Редакция журнала “Иностранная литература”
поздравляет с Новым 2021 годом
всех читателей, авторов, переводчиков,
а также те организации, которые в минувшем, 2020, году
оказали нам поддержку.
Нам помогали:
Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям,
Австрийский культурный форум в Москве,
Агентство Asterisc Agents,
архив и католическая церковь города Тусон, штат Аризона,
издательство Ивана Лимбаха,
издательство Еditions des Еquateurs,
издательство Feltrinelli,
издательство Limbus Verlag,
издательство Literaturverlag Droschl,
издательство Residenz Verlag,
издательство Surkamp,
Институт Рамона Льюля,
фонд S. Corinna Bille в Лозанне,
фонд The Institute for the Translation of Hebrew Literature,
Швейцарский совет по культуре PRO HELVETIA,
Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG,
Fondo de Cultura Econоmica,
Instytut Literatury,
Сильвиана Дюпюи [Швейцария],
Жан-Филипп Жаккар [Швейцария],
Жан-Батист Жил [Швейцария],
Кристин Ле Келлек Коттье [Швейцария],
Деже Мати [Венгрия],
Йонатан Пагис [Израиль],
Берлинда Парра [США],
Петер Шиклош [Венгрия]

и зарубежные авторы,
предоставившие нам права
на безвозмездную публикацию своих произведений
на страницах журнала в 2020 году:
Анна Адамович [Польша],
Юлия Бережко-Каминская [Украина],
Золтан Бёсёрмени [Венгрия],
Дженсен Бич [США],
Ана Бландиана [Румыния],

Не стало Алексея Михеева,
нашего Леши. Многим, выразившим соболезнования в социальных сетях, показалось,
что кончина стала внезапной.
Но на самом деле Леша скончался вовсе не внезапно. Его
догнало полученное много лет
назад тяжелое ранение. Алексей Михеев заработал обширный инфаркт, пытаясь отстоять помещение редакции журнала “Иностранная литература”.
Все эти годы Леша боролся. Не со смертью, а за жизнь.
И огромная заслуга в том, что он выжил и жил рядом с нами еще 14 лет, принадлежит, конечно, его семье, друзьям и
прекрасным врачам.
В день прощания не раз и не два прозвучало, что Леша
прожил пусть и не длинную, но счастливую, а главное,
свою жизнь. И что это была за жизнь! Роман можно написать! Вот Михеев штудирует модную экономическую кибернетику в МГУ. Буквально через страницу он уже в
НИИ культуры Минкульта РСФСР, а затем в Институте
языкознания РАН. Там в аспирантуре под руководством
знаменитой Ревекки Фрумкиной он пишет диссертацию
по психолингвистике. В наступившие для всех новые времена какое-то время преподает в РГГУ. Под псевдонимом
пишет джазовые обзоры. А потом в его жизни появляется
“Эхо Москвы” и персональная программа “Лит-парад”.
Именно там Михеев знакомится с Ксенией Старосельской, что снова круто меняет его жизнь. Пришедшая в
журнал “Иностранная литература” весной 1994-го, уже летом она рекомендует в отдел критики и публицистики
Алексея Михеева. 13 лет они проработали вместе, а дружили до самой смерти Ксении Яковлевны. Их общей любовью была польская культура. Одно из переведенных стихотворений Виславы Шимборской Леша посвятил ее
памяти. Вот лишь начало: “Не вспоминать бы перед смертью/Всю жизнь,/А вещи все/Забытые найти”.
В 2015-м Михеев стал дипломантом международного
конкурса переводов поэзии Виславы Шимборской.

С 1995-го по 2002-й Алексей Михеев возглавлял отдел
критики и публицистики журнала “Иностранная литература” и был ее ответственным секретарем. На некоторое время ушел в издательство “Росмэн”, но в 2005-м коллектив
журнала призвал его вновь, избрав своим главным редактором. После перенесенного инфаркта Михеев перестал
быть главным редактором, но связь с журналом “Иностранная литература” сохранил чуть ли не до последних дней своей жизни, регулярно публикуя в нем обзоры литературы
non-fiction.
Едва восстановившись после инфаркта, Михеев развил
бурную деятельность. Он был активнейшим членом Литературной академии, а затем вошел в экспертный совет премии “Большая книга”. Там он достаточно эмоционально
боролся за тех прозаиков, чей стиль и метод были ему наиболее близки. Так, во многом благодаря Алексею Михееву
в финал дважды выходили произведения Дмитрия Данилова, а книга Алексея Сальникова “Петровы в гриппе и вокруг него” получила свою громкую славу, да и просто вышла в свет.
С 2009-го Алексей Михеев возглавлял портал “Словари
ХХI века”, а в 2018-м выпустил и свой собственный “Словарь Россия Russia. Для туристов и не только”.
Его перу принадлежат и две книги прозы: “А. и Б. сидели
на трубе: Перевод с советского” и “Чтение по буквам. Романальбом”.
А еще Леша Михеев любил кино, разную хорошую музыку
и саму жизнь. Он умел удивлять и удивляться, радоваться,
смеяться. Был ненасытен, по-молодому любопытен. Запомним его таким!
Юлия Рахаева

[12]
2020
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

NB
Юбилей
Переперевод
Документальная проза
Антиутопия
Статьи, эссе
Ничего смешного
БиблиофИЛ
Наша анкета
Библиография

Авторы номера

5 Дженни Эрпенбек Пристанище. Роман.
Перевод с немецкого Дарьи Андреевой
102 Хуан Хосе Мильяс Рассказы. Перевод с
испанского Марии Красовицкой
108 Софи Тредуэлл Земля обетованная. Пьеса в
трех действиях. Перевод с английского и
вступление Галины Лапиной
194 Джезуальдо Буфалино Рассказы. Перевод с
итальянского и вступление Ирины Боченковой
214 Данте Алигьери Божественная комедия.
Часть первая “Ад”. Песнь первая. Перевод
с итальянского и вступление Романа Дубровкина
223 Анджей Хцюк Воспоминания о Бруно Шульце.
Перевод с польского Владимира Окуня
239 Матей Вишнек КОВИД, или Когда человек
превращается в мутанта. Эссе. Перевод с
румынского Анастасии Старостиной
242 Михаил Горелик Кто может понять
Агнона?
253 Антуан Жакку Стихи. Перевод с французского
Нины Кулиш
258 Среди книг с Александром Ливергантом
263
267 Содержание журнала “Иностранная
литература” за 2020 год
280 Алфавитный указатель авторов журнала
“Иностранная литература” за 2020 год
283

© “Иностранная литература”, 2020

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Дженни Эрпенбек
[ 5 ]
ИЛ 12/2020

Пристанище
Роман
Перевод с немецкого Дарьи Андреевой

Посвящается Дорис Каплан
Когда день длинен, а мир стар,
люди могут занимать одно и то
же место — многие подряд.

Георг Бюхнер Воццек
Лес юности моей беспечной!
Дашь ли вкусить мне ты вновь
1
покоя?

Фридрих Гёльдерлин
Когда кончается дом, приходит
смерть.

Арабская пословица

Copyright © 2007 by Albrecht Knaus Verlag, a division of Verlagsgruppe
Random House GmbH, Munich, Germany
All rights reserved
© Дарья Андреева. Перевод, 2020
1. Перевод В. Микушевича. (Здесь и далее — прим. перев.)

Пролог
[ 6 ]
ИЛ 12/2020

П

РИМЕРНО двадцать четыре тысячи лет назад на
скальный массив, который сейчас пологим холмом возвышается над домом, надвинулся лед. Под его чудовищным натиском ломались и крошились промерзшие стволы дубов,
ольх и сосен, трещали, дробились, смалывались скалы, а львы, гепарды и саблезубые кошки бежали на юг. Через массив лед так и
не переполз. Все постепенно затихло, и лед начал свою работу,
погрузив всю округу в сон. В этом сне, длившемся не одну тысячу
лет, его гигантское холодное тулово растягивалось и смещалось
лишь на сантиметры, потихоньку обтачивая под собою скалы.
В более теплые годы, десятилетия и столетия на поверхности
ледника натаивало немного воды, которая просачивалась под
его огромное, тяжелое тело там, где песок легко вымывался из-подо льда. Сам под собой растекаясь водой, лед отступал, потому
что возвышенность мешала ему двигаться дальше, и потихоньку
сползал вниз. В более холодные годы лед оставался недвижим, возлежа на скалах непомерной тяжестью. Там, где он в теплые годы, подтаивая, прорывал ущелья, туда в холодные годы, десятилетия и столетия он опять вдавливался всей своей мощью,
закупоривая промоины вновь.
Когда приблизительно восемнадцать тысяч лет назад стали
таять сперва языки ледника, а потом, по мере того как земля
прогревалась, все скопом его южные отроги, от него остались
лишь небольшие залежи в глубинах ущелий: островки льда, осиротевший лед, мертвый лед — так их станут называть позже.
Отрезанный от тела, которому когда-то принадлежал, запертый в ущельях, этот лед стал таять гораздо позже, тысяч
за тринадцать лет до начала христианского летоисчисления он
снова превратился в воду, просочился в землю, паром поднялся в
воздух и снова пролился дождем — и с тех пор принялся кружить
между небом и землей в виде жидкости. Там, где он не мог проникнуть глубже, так как почва была уже перенасыщена влагой, он
скопился над голубой глиной, поднялся, зеркалом прорезав темную землю, и вновь явил себя в ущелье — теперь как ясное озеро. Песок, который вода, еще будучи льдом, сама накрошила со скал,
стал с разных сторон осыпаться в озеро и упокоиваться на его
дне — так кое-где выросли целые подводные горы, — а в других местах вода по-прежнему стояла на исконной глубине. Долгое время
озерное зеркало лежало меж бранденбургскими холмами, отражая небо, его гладь поблескивала меж вновь выросших дубов, ольх
и сосен, а потом, когда появились люди, эти самые люди даже дали ему имя: Бранденбургское море. Но однажды Бранденбургское
море снова исчезнет: ведь оно, как и любое озеро, не вечно, а его

ущелье, как и любая полость, образовалось лишь для того, чтобы
когда-нибудь его вновь засыпало доверху. В Сахаре ведь тоже когда-то была вода. Лишь в современную геологическую эпоху там
начался процесс, который в науке называют дезертификацией,
а в миру — опустыниванием.

[ 7 ]
ИЛ 12/2020

Садовник
Откуда он взялся, никто в деревне не знал. Возможно, жил
здесь всегда. Весной местные крестьяне без него как без рук:
он подстригает плодовые деревья, прививает смородину прорастающим, а когда начинается второе движение сока —
спящим глазком, делает копулировку — простую или седлом, в
зависимости от толщины черенков, — готовит вар из канифоли, воска и скипидара и перевязывает разрезы бумагой или
лыком; все в деревне знают, что привитые им деревья при
дальнейшем росте дают самую равномерную крону. Летом
его зовут подрезать ветки и ставить скирды. Без его советов
не обойтись, когда нужно осушить темную почву у самого озера: он как никто умеет плести косы из зеленых еловых лап и
запихивать их на нужную глубину в скважины, пробуренные
для отвода воды. Он помогает жителям деревни чинить плуги
и бороны, а зимой вместе с ними рубит лес и распиливает
стволы. У самого у него земли нет — ни пахотной, ни лесной, — он живет один в заброшенной охотничьей избушке на
опушке леса. Живет уже целую вечность, все в деревне его
знают и тем не менее и стар, и млад зовут его просто Садовник — словно другого имени у него и нет.

Когда девушка выходит замуж, она не должна сама шить подвенечное платье. Этим вообще нельзя заниматься в доме невесты. Платье должно шить на стороне и при этом ни в коем
случае не ломать иголок. Ткань, идущую на платье, нельзя
рвать — только резать. Если при раскрое допущена ошибка,
этот кусок ткани больше нельзя использовать — нужно докупить еще один отрез. Свадебные туфли не должен дарить жених — невеста покупает их сама, и обязательно на те гроши,
которые долгое время копила. Свадьбу не назначают на самое
жаркое время года — с конца июля по конец августа, — и на апрель с его переменчивой погодой, недели оглашения перед
свадьбой не должны приходиться на Страстную неделю пе-

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Староста и четыре его дочери

[ 8 ]
ИЛ 12/2020

ред Пасхой, а саму свадьбу должно играть в полнолуние или
хотя бы на растущую луну; лучший месяц для свадеб — май. За
несколько недель до назначенного дня делают оглашение и
вывешивают его в ящичке на всеобщее обозрение. Подружки
невесты плетут цветочные гирлянды и обвивают ими ящичек. Если девушку в деревне любят, гирлянд бывает три, а то
и больше. За неделю до свадьбы начинают забивать скот и
стряпать, но сама невеста ни в коем случае не должна видеть,
как в печи полыхает огонь. Вечером накануне свадьбы со
всей деревни сходятся дети и поднимают у ворот страшный
грохот: они швыряют оземь посуду (но только не стеклянную), так что та разлетается на осколки, а мать невесты угощает их пирогами. В Польтерабенд1 взрослые приносят подарки, читают стихи и тоже получают свою порцию
угощения. Огоньки в Польтерабенд не должны мигать — это
приносит несчастье. Осколки у ворот невеста сметает на следующее утро и сбрасывает в яму, которую выкопал жених. После чего подружки наряжают невесту, надевают на нее миртовый венок и фату. Когда брачующиеся выходят из дома, две
девушки подносят им цветочные гирлянды, опускают их наземь, и брачующиеся должны через них переступить. Теперь
можно ехать в церковь. На уздечки лошадей привязаны две
ленты: красная, знак любви, и зеленая, знак надежды. Такие
же ленты повязывают на кнутах. Бричка брачующихся украшена гирляндой из самшита, иногда из можжевельника. Она
едет самой последней, за бричками всех гостей, а те не должны ни останавливаться, ни оборачиваться. Свадебному поезду по возможности лучше не проезжать мимо кладбища. Жених и невеста по дороге не должны глазеть по сторонам. Если
в это время пойдет дождь — ничего страшного, а вот если
снег — быть беде. Сколько снежинок — столько слезинок. Перед алтарем невеста не должна уронить носовой платок, иначе замужем ей придется много плакать. По пути домой бричка новобрачных возглавляет поезд, она должна ехать быстро,
иначе в браке все пойдет ни шатко ни валко. Когда новобрачные входят в дом, они должны переступить через железо —
например, через топор или подкову. На свадебном пиру новобрачные сидят в углу, который так и называется — уголок новобрачных, и не должны его покидать. Стулья новобрачных
увиты плющом. После угощения кто-нибудь из парней залезает под стол и стягивает с невесты туфельку, которая выставляется на торги — ее в конце концов должен выкупить жених.

1. От нем. poltern — грохотать и Abend — вечер.

[ 9 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Выручка идет стряпухам. В двенадцать часов ночи с песнями
рвут фату, и каждому гостю в память о празднике достается
по лоскутку. После празднества новобрачные удаляются к себе. Близкие друзья уже положили на печку котомку с хлебом,
солью и кое-какими деньжатами, чтобы в доме не было ни голода, ни нужды. Эта котомка должна лежать там целый год, и
никто не смеет к ней притрагиваться. Два слова, которые
важнее всего на любой свадьбе, — это должно и нельзя,
должно и нельзя, должно и нельзя. Первое, что молодая жена
должна сделать по дому, — принести воды.
У старосты четыре дочери: Грета, Хедвига, Эмма и Клара.
Когда по воскресеньям он проезжает с ними в коляске по деревне, кони щеголяют в белых чулках. Отец старосты тоже
был староста, и отец отца был староста, и отец отца отца тоже был староста, и так аж до тысяча шестьсот пятидесятого
года. Сам король назначил отца отца отца отца старосты старостой, и именно поэтому староста надевает на коней белые
чулки, когда по воскресеньям проезжает по деревне на коляске с четырьмя своими дочерьми. Грета, Хедвига, Эмма и Клара сидят в коляске, которой правит их отец, лошади идут легкой рысью, и если земля сырая, то они не успевают доехать
даже до лавки мясника, как белые чулки на конях уже замызганы грязью. Каждое воскресенье после церковной службы
отец везет четырех дочерей по главной улице, мимо лавки
мясника и школы, мимо кирпичного завода, а за кирпичным
заводом сворачивает с главной улицы налево, на дорогу, идущую вдоль озера, и едет по берегу на север, до делянки на полпути к вершине Пастушьей горы, которую все в деревне называют Кларин лес, потому что это ее наследная доля. Там отец
разворачивает коляску, и, пока он ее разворачивает, девушки,
если на дворе лето, быстренько спрыгивают, чтобы нарвать у
дороги малины. Развернув коляску, Вуррах, как зовут в деревне отца четырех дочерей, щелкает кнутом, как в будни, когда
мчится в пустой коляске по деревне, чтобы согнать на работу
мужиков и девок. И как только отец, Вуррах, щелкает кнутом,
все четыре сестры вспрыгивают на свои места. Теперь они
едут обратно — мимо кирпичного завода, школы и лавки мясника, на другой конец деревни, к ферме Клоттхоф, которую
отец унаследовал от своего отца, а его отец — от своего, а
тот — от своего, и так далее, — к ферме Клоттхоф, которую году в тысяча шестьсот пятидесятом король вместе с несколькими полями пожаловал предку Вурраха как ленное поместье.
Если девица хочет узнать, скоро ли выйдет замуж, она
должна в новогоднюю ночь постучать в курятник. Если первой отзовется курица, то ждать нечего, а если петух — жела-

[ 10 ]
ИЛ 12/2020

ние сбудется. В новогоднюю ночь можно даже вызвать суженого. Если девушка хочет выйти за лодочника, пусть сядет на
тачку — и ей явится желанный. Чтобы сочетаться браком с каменщиком, девушка усаживается на чурбан. Нужно взять лохань и мастерок — скоро и суженый покажется. Если она хочет заполучить фермера, в руки надо взять косу и лопату.
Мать девушки на выданье старается залучить в дом холостых
парней. Для этого нужно не сметать в горнице паутину. Сорвешь паутину — отвадишь женихов.
Мать четырех девочек умерла, произведя на свет Клару.
Сына у старосты нет. В деревне есть бедняки и бобыли, двое
батраков и много землепашцев, но староста только один.
Грета замуж не выходит, потому что старшему сыну крестьянина Зандке, с которым она обручена, единственному из
шести сыновей Зандке, которого выучили обращаться с землей, так как ему предстояло унаследовать отцовское хозяйство, перед самой свадьбой, к его полному изумлению и изумлению его родителя, помещик в праве на наследование отказал.
В итоге свадьба не состоялась, а жених Греты после того, как
в сентябре его свояк вступил во владение фермой, поднимается на пароход в Бремерхафене и за двести восемьдесят марок плывет через Антверпен, Саутгемптон, Гибралтарский
пролив, Геную, Порт-Саид, Суэцкий канал, Красное море,
Аден, Коломбо и Аделаиду в Мельбурн, что в Австралии, где
и сходит на сушу 16 ноября 1892 года после шести недель плавания с восемью марками и золотыми часами в кармане, которые за двадцать марок тут же закладывает. Об этом он пишет
из Мельбурна своей невесте, и больше Грета не получает от
него ни весточки — граничащие с имением Вурраха поля
Зандке потеряны для старосты навсегда.
Хедвига заводит интрижку с работником, который летом
молотит в Клоттхофе зерно. Когда отец узнает об этом от соседа, он посреди дня вламывается в ригу, вырывает у работника цеп из рук и со словами: Топором хвачу! Зарублю! — гонит его со двора, бежит за ним до самой опушки, и по всей
деревне разносится его голос, громкий и охрипший от постоянных приказов и потому напоминающий голос пьяного: Топором хвачу! Зарублю! Вернувшись к себе на двор, он на несколько дней запирает Хедвигу в коптильне на чердаке, где та
теряет ребенка, который к этому времени представляет собой всего-навсего маленький кровавый комочек.
Эмма, третья по старшинству дочь старосты, наверняка и
сама стала бы старостой, родись она мужчиной. Она во всем
помогает отцу, в его отсутствие собирает с жителей деревни
подати, нанимает мужиков и девок, надзирает за рубкой дров,

[ 11 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

пашнями и скотом. О том, чтобы выдать Эмму замуж, даже речи не идет — ни в семье, ни в деревне.
Кларе же, младшей дочери старосты, причитается в наследство лесной участок на Пастушьей горе: внизу он граничит с озером, наверху — с поросшим малиной лугом, который
тоже относится к имению, справа — с угодьями старика Варнака и, наконец, слева — с лугом бедняка, который уже много
лет в ссоре с Клариным отцом, так как Вуррах предъявляет
права на этот луг и заявляет, что бедняк владеет им незаконно. В данных обстоятельствах отец не питает ни малейшей
надежды слить этот лесной островок с другими землями посредством брака.
Когда к ее берегу причаливает рыбак, Клара не знает, что
и сказать. Парень тоже ничего не говорит — кидает ей веревку, она ловит и обвязывает вокруг ольхи. Сегодня она оказалась в своем леске по чистой случайности. С тех пор как с
Хедвигой вышла такая незадача, отец перестал катать дочерей на коляске по воскресеньям. Сегодня Клара пришла сюда
пешком, одна; наверху, на лугу, пособирала малину, а потом
между принадлежащими ей кустами и деревьями — между всеми этими дубами, ольхами и соснами — спустилась по склону,
чтобы полюбоваться сверканием воды. Из Клоттхофа даже
зимой, когда на деревьях нет листвы, озера не видно.
Незнакомый рыбак протягивает ей руку, она помогает
ему вылезти из качающейся лодки и тут же разжимает пальцы. Только когда он опять протягивает ей руку, она понимает, что он хочет, чтобы она вела его за собой. Если подняться до середины склона, где земля не такая черная, а трава
посуше, там авось найдется местечко для них с рыбаком, у которого настолько мокрые волосы, что вода капает на плечи
и сбегает по рукам до самых его пальцев, сплетающихся с ее.
Только теперь, разыскивая местечко, где можно притулиться, она замечает, сколько в этом леске народу — всюду, где открывается красивый вид и можно передохнуть, уже кто-нибудь сидит или лежит: одни спят в теньке, другие
полдничают, третьи, привалившись к дереву, курят и пускают колечки дыма. Она никогда не обращала внимания на
всех этих людей — наверное, оттого, что они ведут себя так
тихо. В солнечном пятне под раскидистым дубом растет
именно такая трава, какую она ищет — сухая, высокая, пучок
к пучку, — и, когда она опускается на колени и тянет за собой
рыбака, окружающие наконец начинают пошевеливаться,
убирают хлеб, яблоки и вареные яйца обратно в корзины,
складывают покрывала и спокойно встают, а те, что сидели
под деревьями, бросают сигареты на землю и топчут окурки.

[ 12 ]
ИЛ 12/2020

Один за другим они взбираются по склону и исчезают, не
сказав ни слова Кларе и ее рыбаку, даже не поздоровавшись
с ними. Рыбак кладет голову ей на колени, ей, младшей и до
сих пор незамужней дочери старосты, и она подолом вытирает его мокрые волосы. За дубом, ровно у них за спиной,
молча поднимаются двое последних отдыхающих, которых
она даже не заметила, и тоже уходят.
Красным рождается, зеленым живет, белым умирает.
На чудного зверька посмотри: кости снаружи, а мясо внутри.
Лежит в погребе мужичок, на нем юбок целый пучок.
Что-то ходит по полу: не семенит, не топает.
Кинешь на крышу белое — упадет обратно желтое.
Белый конь в саду стоял, хвост до неба задирал.
Чай королева пила, косуля по озеру плыла: одна проплыла, вторая проплыла, третья проплыла. Как зовут королеву?
Я, бедный солдат, на посту стою. Ног нет, а иду, рук нет, а
бью, и правду всем говорю.
Дырка на дырке, а не выбраться, как ни тыркай.
Сначала сестры замечают, что по утрам Клара порой здоровается особенно вежливо и осведомляется об их самочувствии, словно они чужие или давно не виделись. А иной раз воротит нос, когда сестры желают ей доброго утра. Потом и
сестры, и люди в деревне обращают внимание, что Клара стала частенько уносить бадью с объедками для свиней со двора,
вместо того чтобы выплеснуть ее в свинарнике. С бадьей в руке она идет через всю деревню, мимо лавки мясника и школы,
а у кирпичного завода сворачивает налево, на дорогу вдоль
озера. Старик Варнак, чьи угодья граничат с Клариным лесом
справа, докладывает Вурраху, что Клара выплескивает бадью
где-то у себя в зарослях, а потом садится в траву, привалившись спиной к дубу и задрав ноги на перевернутую бадью, и
говорит сама с собой или молчит. Когда отец запрещает ей
уходить со двора, она принимается прятаться в самом Клоттхофе. Хоронится за кустами и деревьями, за досками, прислоненными к стене, залезает в бочки и сундуки. Сестры и работники то и дело натыкаются на Клару — и на дворе, и на
огороде. Часто слышно, как она ревет и ругается в своем убежище, но стоит ее оттуда вытащить, вновь делается тихой и
приветливой. Однажды Грета лезет в чулан за метлой и, открыв дверь, обнаруживает в тесненькой каморке Клару — та
стоит и спокойно улыбается, словно давно дожидалась в темноте сестру. В другой раз во время обеда она запускает руку в
плошку и на глазах у всей семьи принимается размазывать горячую похлебку вокруг рта, словно нарочно промахиваясь, и
при этом довольно улыбается. На мгновение за столом ста-

[ 13 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

росты повисает тишина. И вот уже мужики и девки избегают
наниматься к могущественному Вурраху, опасаясь сталкиваться с девицей, которая выброшена из мира благопристойности. Сестры убирают острые ножи в запирающиеся ящики,
работники кладут топоры на прясло у ворот, докуда женщина
без приступки не дотянется, а в комнате у Клары отец откручивает все оконные ручки и внутреннюю дверную — теперь
по вечерам он сам запирает дверь снаружи. По ночам Клара,
младшая дочь старосты, иногда переворачивает горшок и начинает по нему дубасить.
Вот ключ от сада тут, / Где три девицы ждут. / Одну зовут
Бинка. / Другую — Бибельдебинка. Третью — Зигзетзаг Нобель де / Бобель де Бибель де Бинка. / И вот Бинка камень
хватает / и Бибельдебинку по ноге ударяет, / а Зиг, Зет, Заг
/ Нобель де Бобель де Бибель де Бинка / горько рыдает.
И все идет как прежде — только Грета, и Хедвига, и Эмма,
и Клара становятся все старше, а их отец — старее. И все идет
как прежде — только в Кларином лесу обламывается ветка
старого дуба, падает в траву и гниет. Все в деревне давно привыкли, что Чокнутая Старостёнка, как прозвали местные жители Клару, иногда ковыляет по улице в двух разных ботинках, а то и вовсе в одних чулках, идет к лавке мясника, к
школе, к кирпичному заводу, но дальше не делает ни шагу, и
когда ее спрашивают: куда ты? — она отвечает: не знаю.
Прошлую перчатку / Потеряла я своей осенью. / Три дня
нашла, пока ее искала. / Шла я мимо сада, / там стоял мужчина. / За мужчиной сидели три стола. / Тут снял он мой день
и сказал: / Доброй шляпы, господа! / И они как смеяли начаться, / что у них аж лопы поживотились.
Одну треть Клариного леса старый Вуррах продает торговцу кофе и чаем из Франкфурта-на-Одере, вторую — хозяину фабрики полотенец из Губена, который в договор куплипродажи вписывает сына, оформляя таким образом его
наследную долю, и, наконец, третью, на которой стоит большой дуб, Вуррах продает берлинскому архитектору, который
заприметил этот поросший деревьями и кустарниками склон
с парохода и загорелся желанием построить на нем загородный дом для себя и своей будущей жены. Староста обсуждает
столько-то и столько-то квадратных метров сперва с торговцем кофе и чаем, потом с фабрикантом и, наконец, с архитектором, впервые в жизни меряет землю не в гуфах и гектарах,
впервые в жизни говорит об участках. Несколько сотен лет
Кларин лес звался вырубкой, каждые тридцать лет там валили все деревья, кроме большого дуба, а потом сажали новые,
но теперь некоторым деревьям суждено остаться на своих

[ 14 ]
ИЛ 12/2020

местах навсегда, невеста архитектора говорит: чтобы давали
тень. Пока отец торгуется за третью треть, Клара, которую
все зовут Чокнутой Старостёнкой, ковыляет, как всегда, по
деревне, одна нога в ботинке, другая в чулке, ковыляет мимо
лавки мясника, мимо школы, мимо кирпичного завода — и поворачивает обратно. С наступлением сумерек выпадает первый снег. Старый Вуррах подписывает договор купли-продажи на третий участок на Пастушьей горе от имени своей
недееспособной дочери, а за архитектора расписывается его
молодая невеста — новая владелица.
На следующий день Эмма обнаруживает Кларины следы
на свежевыпавшем снегу у озера, там, где все обычно купаются. Следы ведут прямиком в серую воду — то подошва, то чулок, то подошва, то чулок, то подошва. Вскоре у кирпичного
завода находят и Кларин труп — он запутался в корнях старой
сосны, свисающих в воду. Священник сперва отказывается
хоронить самоубийцу по христианскому обычаю, но староста, который, несмотря на преклонный возраст, стал тем временем ортсбауернфюрером1, добивается своего.
В доме, где умер человек, сразу останавливают часы. Зеркало занавешивают, чтобы не видеть двух покойников. На
чердаке открывают окошки, а если окошек нет, то вынимают
одну черепицу, чтобы душа могла улететь. Покойника обмывают и обряжают. Мужчину — в черный сюртук, женщину — в
черное платье. Затем надевают на покойника обувь. Девицу
хоронят в подвенечном наряде: в белом платье, миртовом
венке и фате. Покойника укладывают на солому. Лицо ему укрывают платком, который пропитан крепкой настойкой или
уксусом. Труп посыпают крапивой, чтобы не посинел раньше
времени. По обе стороны от мертвого мужчины кладут по топору. Женщине же топор кладут на тело, топорищем к ногам.
Когда покойника переносят в гроб, топоры убирают. Сосуд с
водой, которой обмывали труп, закапывают под дождевой
бочкой. Солому, на которой лежал мертвец, и его старую одежду тоже закапывают или сжигают. О смерти сообщают животным в стойлах и деревьям в саду, так и говорят: Ваш хозяин умер. Прежде чем вынести гроб за порог, его три раза
ставят обратно на пол. А как только выносят, тут же закрывают окна и двери, чтобы преградить душе обратный путь. Пол
поливают водой и подметают комнату. Стулья, на которых
стоял гроб, переворачивают и кладут на пол. Чтобы покойник не вернулся, вслед удаляющейся похоронной процессии

1. Глава сельской общины в нацистской Германии.

выплескивают воду из миски — точно так же, как после ухода
врача или скупщика туш.

[ 15 ]

Когда на берегу озера начинают строить первые особняки,
некоторые с тростниковой крышей, садовник, как только
озеро замерзает, помогает рубить камыш для кровли. В этом
деле он тоже демонстрирует невероятную ловкость: заиндевевшие стебли трещат у него в руках, как стекло, он захватывает и наклоняет их так умело, что кровельщики с трудом верят, что раньше он рубкой камыша никогда не занимался. Он
работает без устали: срезав пучок стеблей, с силой ударяет им
по левому колену, короткие прутья и ошметки травы разлетаются в стороны, и откладывает он уже чистый сноп.
Говорит садовник мало, а деревенские новости вообще не
обсуждает — все равно, утонул ли кто-нибудь в озере, или бедняк тайком передвинул межевой камень, или Шмелинг в двенадцатом раунде отправил в нокаут американского боксера
Луиса. Подумать только — наш Шмелинг, кричит кровельщик
со своего складного стула садовнику, который подносит ему
сноп за снопом, наш Шмелинг против “черного бомбардира”1, это было что-то, да неужто у тебя радио нет? Садовник
качает головой. Дом, на крыше которого восседает кровельщик, и есть дом Шмелинга. Тораку я тоже крышу делал, сообщил кровельщик садовнику еще в самом начале их совместной работы, вероятно, рассчитывая поразить славящегося
молчаливостью напарника и вызвать его на разговор, но садовник, по всей видимости, понятия не имеет, кто такой Торак, — во всяком случае, в ответ он тогда лишь кивнул и промолчал.
Из-за этой молчаливости многие в деревне относятся к садовнику настороженно — мол, и сам он холодный, и взгляд у
него какой-то рыбий, — и считают, что за его высоким лбом
копошится безумие. Другие возражают: хотя с людьми он
объясняется лишь самыми необходимыми фразами, но в саду

1. Прозвице знаменитого чернокожего американского боксера Джо Луиса
(1914—1981). За свою карьеру Луис провел несколько десятков боев и лишь
считанные разы терпел поражение. Одним из таких поражений закончилась
встреча с немцем Максом Шмелингом 19 июня 1936 г.; победа Шмелинга
стала сенсацией. В 1938 г. состоялся матчреванш, и Луис в первом же раунде отправил Шмелинга в нокаут.

ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Садовник

[ 16 ]
ИЛ 12/2020

или в поле, когда он разрыхляет землю, копает, полет или
подрезает и поливает деревья, садовник постоянно шевелит
губами — они-де ясно это видели; мол, просто он охотнее беседует с растительностью. В свою избушку он никого не пускает, дети, которые заглядывают в окно, когда его нет дома,
видят лишь стол, стул, кровать и кое-какую одежку на крючке.
Таким образом, дом молчит, как и его владелец, и, как любое
молчание, это может означать что угодно: то ли тут скрыта
какая-то тайна, то ли внутри попросту пусто.
Когда тростниковая крыша на доме, который берлинский
архитектор строит на земле Клары Вуррах для себя и своей
жены, почти готова и кровельщик с садовником делают перерыв, перед тем как уложить в нее последние снопы, к ним
присоединяется будущий хозяин и спрашивает, не знают ли
они в округе человека, который поможет превратить лес в
сад. Само собой, кровельщик тут же советует сидящего рядом
садовника, который сам молчит, но коротким кивком изъявляет согласие.
Садоустроитель — кузен самого хозяина дома: он живет в
курортном местечке по соседству и каждый день приходит
обсудить планы с заказчиком и садовником и проинспектировать ход работ. На верхнем плоском участке между домом и
озером решено выкорчевать сосновый бор и насыпать грунт,
чтобы сделать газон. Левую, меньшую часть луга, раскинувшуюся перед самым домом, предполагается обсадить хвоей и
черной бузиной, которую от террасы будет отделять только
клумба с розами.
Большая часть луга, справа от тропки, ведущей к воде, со
стороны запущенного соседского участка будет огорожена деревянным забором, со стороны склона — большим дубом и
хвойным кустарником, со стороны дома — розами “форсайт”,
сиренью и рододендроном, и, наконец, со стороны песчаной
дороги — кустами, которые будут посажены прямо на каменной ограде.
Новые деревья, которых будет немного, должны гармонично вписываться в картину природных уступов — поэтому
по кромке левой лужайки посадят боярышник, а по кромке
правой — сакуру, грецкий орех и голубую ель, которые обеспечат плавный переход, с одной стороны, к кустарникам, а с
другой — к большим деревьям по краям участка, которые останутся нетронутыми.
Склон, спускающийся к озеру, решено в дополнение к соснам, молодым дубкам и лещине, которые растут на нем от
природы, густо засадить кустарником и таким образом укрепить.

[ 17 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Дорожку к озеру выкладывают природным камнем — восемь раз по восемь ступенек.
Поскольку у самой воды берег порос ольхой и там вечная
сырость и тень, садоустроитель, заручившись согласием хозяина, велит садовнику деревья проредить, а почву осушить.
Чтобы осмысленно использовать это не слишком-то уютное
местечко, хозяин задумывает построить у воды мастерскую и
дровяной сарай по собственному проекту. А там уж будет видно, где делать пирс.
Обе верхние лужайки благодаря растительному окаймлению станут похожи на сцены, говорит садоустроитель своему кузену, хозяину дома, в то время как садовник высыпает
тачку компоста на будущую розовую клумбу перед террасой.
Хозяин говорит: В сущности, все это нужно лишь для услаждения взора. А еще для разнообразия, добавляет садоустроитель: свет и тень, лужайки и заросли, вид сверху и вид снизу.
Садовник краешком лопаты разравнивает землю на клумбе.
Вертикаль и горизонталь должны находиться в здоровом
равновесии, говорит хозяин. Именно, соглашается садоустроитель, вон как по задумке самой природы склон уступами спускается к воде — лучше не придумаешь. Садовник увозит пустую тачку. Двое мужчин стоят на террасе и смотрят
вниз, на озеро, которое сверкает и переливается между красноватыми стволами сосен. Садовник привозит новую тачку
земли и ее тоже вываливает на клумбу. Обуздать дикую природу и столкнуть ее с культурой — это и есть искусство, говорит хозяин дома. Точно, кивает кузен. Садовник разравнивает землю на клумбе краешком лопаты. Служить красоте, где
бы она нам ни встретилась, говорит хозяин. Точно. Садовник проезжает с пустой тачкой мимо мужчин, в молчании
стоящих на террасе.
И вот садовник валит сосны, распиливает их и складывает дрова в сарае, он корчует корни и щедрой рукой сыплет на
бранденбургский песок плодородный грунт, он мостит дорожку между малой и большой лужайками, а потом и спуск к
озеру, восемь раз по восемь ступенек, колотый песчаник, все
естественного происхождения, он сажает траву, сажает розы, сажает кусты по краям малой и большой лужаек, сажает
кустарник на склоне, высаживает боярышник, грецкий орех,
сакуру и голубую ель, копая, он под тонким слоем перегноя
натыкается на ортштейн, который приходится пробивать заступом, потому что водоносный песок находится ниже, а под
песком, как и всюду в округе, просвечивает голубая глина. В
былые времена озеро заливало и этот холм, который народ
прозвал Пастушьей горой, и сама Пастушья гора тысячи лет

[ 18 ]
ИЛ 12/2020

назад была не что иное, как отмель, подобно Огуречной горе, которая и поныне лежит под водой, подобно Кеперлингу, и Хоффте, и Бульценбергу, и Голиге, и Горе Миндаха. Песок под ортштейном, на который садовник натыкается,
когда копает лунки, все еще хранит следы волн, на нем увековечены ветра, которые в давние времена носились над водами. Садовник выкапывает лунки под восемьдесят сантиметров глубиной и засыпает туда компост, чтобы кусты, сакура,
боярышник, голубая ель и грецкий орех хорошо росли. Внизу, на берегу, садовник срубает пять ольх, корчует корни,
сплетает в пучки зеленую хвою и засовывает ее в скважины,
чтобы осушить черную почву. Все лето садовник поливает
розы, кусты и молодые деревца дважды в день — один раз рано утром, другой — с наступлением сумерек, — и поливает голую землю на обеих лужайках до тех пор, пока не начнет пробиваться трава.
Осенью садовник подстригает кусты на каменной ограде,
а следующей весной, сразу после цветения, — розы “форсайт”
и сирень. Он выпалывает сорняки на розовой клумбе, подрезает сами розы, разживается у крестьян навозом и удобряет
боярышник, грецкий орех и сакуру, а также розы “форсайт”,
сирень и рододендрон, летом он поливает розы и кустарники
дважды в день — один раз рано утром, другой — с наступлением сумерек, — он устанавливает на каждой лужайке по поливалке, которые дважды в день по полчаса разбрызгивают воду — один раз рано утром, другой — с наступлением сумерек, —
а еще каждые две-три недели стрижет траву. Осенью он длинной пилой спиливает с больших деревьев сухие сучья, выкуривает из нор кротов, сгребает с лужайки палую листву и сжигает ее, в конце осени сливает всю воду из труб и
перекрывает главный вентиль, а зимой к приезду архитектора и его супруги протапливает дом и опять открывает воду.

Архитектор
Горько уже то, что все приходится закапывать. И мейсенский
фарфор, и оловянные кружки, и столовое серебро. Словно
опять война. Он сам не знает, хоронит вещи навсегда или
прячет до своего возвращения. Да и, в сущности, какая разница? Он вообще теперь знает гораздо меньше, чем знал раньше. Его жена перед приходом русских рассовала эту самую посуду, кружки и столовое серебро по ящикам, а потом вышла
на лодке на отмель Голиге, где всегда любила плавать, и утопила ящики в воде. Хоть Голиге и находится посреди озера,

[ 19 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

там настолько мелко, что летом, купаясь, она иногда запутывалась ногами в водорослях и, хохоча, делала вид, будто тонет. В поисках тайников русские додумались разве что поворошить длинными палками траву и клумбы, и, пока они
ворошили, озеро преспокойно смывало пыль с надежно припрятанных сокровищ. У новых жильцов дома будет больше
времени поплавать.
Ему повезло: зима в этом году выдалась такая мягкая, что
землю можно разрыть заступом. Оловянные кружки он закапывает меж корней большого дуба, мейсенский фарфор —
под хвойным кустарником, а серебро — в клумбе с розами у самого дома. Покойтесь с миром. Он знает, что через два часа с
почерневшими от земли ногтями будет сидеть в электричке,
идущей в Западный Берлин. Засыпая ямы землей, архитектор
задается вопросом, прорастут ли из кружек кружки, из тарелок и чашек — тарелки и чашки, а из вилок, ножей и ложек —
вилки, ножи и ложки, — взойдут и распустятся среди роз. Он
раздумывает, не закопать ли под конец и заступ — эту последнюю могилу придется засыпать голыми руками. Он и вправду
больше не знает того, что когда-то хорошо знал: что считать
сокровищем, а что нет. Когда он вернется — если вообще вернется, — какая находка сделает его счастливее: мейсенский
фарфор или этот заступ за 2 марки 50 пфеннигов, чей деревянный черенок стал совсем гладким за двадцать лет, что им
пользуется садовник? Впрочем, деревянный черенок все равно сожрут черви. Поэтому заступ он земле не предает, а относит обратно в сарай с инструментами у самой воды, где заступ
стоит вот уже двадцать лет среди граблей, скребков, мотыг и
лопат. Запирает сарай — на ключе болтается золотая блесна,
на которую он раньше ловил рыбу, — поднимается по плоским каменным ступеням на холм, вешает ключ на ключницу
в зале, моет руки в ванной (через два часа с почерневшими от
земли ногтями он будет сидеть в электричке, идущей в Западный Берлин), в последний раз дергает за рычажок у окна и закрывает ставни изнутри с помощью потайного механизма,
который в молодости сам изобрел, чтобы развлечь жену.
Еще раз он поднимается по лестнице, вторая, седьмая и
предпоследняя ступеньки скрипят, проходит мимо комнаты
жены, из которой пахнет, как прежде, перечной мятой и камфарой, и через сумрачную гардеробную попадает в свою мастерскую, там сделано маленькое окошко, полукруглое, оно
выглядывает из вечной тени камышовой крыши, словно глаз,
недавно он видел в этом окошке куницу. Куница смотрела
сквозь глаз внутрь, а он из глаза наружу; и зверь, и человек застыли на секунду, затем зверь порскнул прочь. Матовые стек-

[ 20 ]
ИЛ 12/2020

лышки, которые он вделал в дверь мастерской — два раза по
три пластинки, — в последний раз тихонько звенят, приветствуя его, он открывает дверь и переступает порог, замирает
перед кульманом и смотрит вниз, на озеро, на столе до сих
пор лежат эскизы для первого его здания в центре Берлина,
самый важный заказ в его карьере архитектора, заказ, который теперь стал причиной его крушения. Где-то в перекрытиях кровли шуршат куницы. Куницы остаются здесь.
Он спускается обратно по лестнице, в обратном порядке
скрипят вторая, пятнадцатая и предпоследняя ступеньки, в
конце перил он сам когда-то вырезал виноградные гроздья и
листья. Все запереть. В кармане брюк позвякивает ключ, которым можно открыть и закрыть любые двери в доме, а также пасечный домик и дровяной сарай, “Цейс Икон”, цилиндровый механизм, до сих пор такие умеют делать только
немцы. Все запереть. Пройтись по зале, под ногами светлая
плитка из песчаника, пятьдесят на пятьдесят, латунная ручка
на двери в переднюю, сверху гладкая, чтобы класть ладонь,
по сторонам с желобками, чтобы пристраивать большой палец; он надавливает на нее, и, как всегда, она издает металлический вздох, песчаниковые плитки под ногами в передней
тридцать на тридцать, на двери в чулан порхают птички, порхают уже сто лет, и цветы цветут уже сто лет, и виноград свисает гроздьями, райский сад в двенадцати квадратных картинах, в свое время он вывез эту дверь из старого помещичьего
дома, благодаря ее красоте напрочь забываешь о швабре, метле, ведре и совке, которые за ней спрятаны. Все для услаждения взора, вот к чему он постоянно стремился, все для услаждения взора. Из крана на кухне капает, надо завернуть
покрепче. Через круглые стеклышки виднеются деревья и
песчаная дорога. Цветное стекло даже голые кроны делает зелеными, все для услаждения взора, первый день нового года,
садовник еще спит, никто не гуляет. С Новым годом. Через
два часа он будет сидеть в электричке, идущей в Западный
Берлин.
Все запереть. Запереть, а ключ спрятать. Нельзя допустить, чтобы ему сломали хоть одну косточку. Чтобы выбили
дверь, погнули или распилили решетку, которая защищает
стекло на двери, эта решетка выкрашена в красный и черный, так же как и решетка оформленной им Имперской планерной школы, которую вскоре после войны взяли и взорвали, никто так и не понял почему. Все запереть.
До сих пор по работе он имел дело с тремя измерениями —
высотой, шириной и глубиной, он хотел бы и дальше строить
ввысь, вширь и вглубь, но его настигло четвертое измере-

[ 21 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ние — время, и именно оно гонит его из родной раковины. На
выходных мы никого не арестовываем, сказал чиновник, но
еще раз его не отпустят, а он не имеет права погибнуть, нужно убираться, подальше отсюда, прочь, за тридевять земель,
к черту на кулички, куда ворон костей не заносил: через два
часа он будет сидеть в электричке, которая увезет его в Западный Берлин. Пять лет по меньшей мере, сказал чиновник, за
тонну болтов, которые он на собственные деньги закупил на
Западе для стройки на Востоке — за тонну латунных болтов
для самой важной постройки в его жизни: на Фридрихштрассе, в Митте. Постройки для государства, которое теперь гонит его прочь. Да, он стал знать гораздо меньше, чем знал
раньше.
Проектировать родину — вот его профессия. Четыре стены вокруг куска воздуха — и этот кусок воздуха надо вырвать
каменной клешней из всего, что растет и трепещет, посадив
под вечный арест. Родина. Дом — это третья кожа, после плоти и одежды. Родные пенаты. Дом кроится в соответствии с
нуждами хозяина. Еда, готовка, сон, мытье, испражнения, дети, гости, машина, сад. Все это — или вот это, а это нет — надо пересчитать в древесину, камень, стекло, камыш и железо.
Дать жизни повороты, шагам — пол под ногами, глазам — вид,
тишине — двери. Здесь — его дом. Для их с женой посиделок
нарисовал он когда-то два стула с кожаными подушками, для
их любования закатом — террасу с видом на озеро, их с женой
общая страсть принимать гостей запечатлена в виде длинного стола в зале, их зимней зябкости обязана своим появлением печь с голландскими изразцами, их отдыху после катания
на коньках — скамья перед печью, наконец, его чертежные экзерсисы за кульманом превратились в мастерскую. А теперь
он должен радоваться, что спасает хотя бы голую жизнь,
снять с себя третью кожу и, сверкая внутренностями, пробираться на спасительный Запад.
Когда находишься за линией фронта, никогда не теряй из
виду путь к отступлению. Это и в первую войну легче было сказать, чем сделать. Они сбрасывали бомбы на Париж, а потом
их дирижабль подбили, он стал постепенно терять высоту и в
конце концов рухнул на крышу хлева в бельгийской деревушке, так что гондола оказалась погребена под гигантской обмякшей оболочкой. Выбравшись из-под материи, они с товарищами увидели кур, выклевывающих что-то из песка, и
кошку, спящую на солнышке, и только когда крестьяне не стали в них стрелять, а принесли лестницу, выяснилось, что деревушку уже заняли немецкие войска. Так по чистой случайности они не погибли, а спустились по бельгийской лестнице

[ 22 ]
ИЛ 12/2020

обратно в жизнь. С дирижабля мир представал как план местности, но где проходит фронт, с высоты было не разобрать.
Немецкие тыловые позиции — под таким названием осталась
в их памяти деревня, которой они были обязаны жизнью, а
для бельгийских крестьян она звалась родиной, и фронт, возможно, проходил ровнехонько между усов спящей кошки.
Больше он так рисковать ни за что не станет, твердо решил он
тогда. Он обходит дом слева и шагает мимо рододендрона, у
его ног решетки, которыми он во время второй войны заварил все подвальные окна. “ПВО Маннесманн”1, написано на
решетках — до сих пор, хотя уже наступил мир. Во вторую войну он был уже слишком стар, чтобы сражаться, но свои тыловые позиции расширял как мог. Атакуй всегда из-под солнца,
гласило первое правило воздушного боя.
Утром солнечные лучи касались сосны, росшей перед домом, — значит, весь день будет хорошая погода, — терраса пока еще лежала в тени, и масло на столе, накрытом к завтраку,
не таяло. Весь день солнце освещало обе лужайки слева и справа от дорожки, ведущей вниз, к воде, сестры его жены лежали
или сидели с детьми на траве: играли, спали, читали; спуск к
озеру солнце усеивало пятнами, падая сквозь кроны дуба, сосен и лещины на мощеную лестницу, восемь раз по восемь ступенек, колотый песчаник, все естественного происхождения,
а внизу, у озера, оно лишь местами пробивалось сквозь ольху
к черной прибрежной земле, которая до сих пор хранила влагу. Чем ближе к сверкающему зеркалу озера, тем шумливее листва, тем гуще тени, затемнение, “ПВО Маннесманн” — но все
это лишь для того, чтобы ослепить отдыхающего, когда он
шагнет на пирс; и когда он двинется к концу пирса между солнцем и водой, не будет на досках ни единой тени, кроме его собственной. Здесь солнце окатывало человека целиком, его и
озеро, а озеро тут же возвращало свет, и тот, кто уселся или
улегся на краю пирса, наблюдал за этой игрой, походя выковыривая щепку, которой занозил руку, усаживаясь или укладываясь, вдыхал запах пропитки, которой покрашено дерево,
слушал, как плещется лодка в лодочном домике, цепь, которая
ее удерживала, тихонько поскрипывала, смотрел на парящих
в прозрачной воде рыб, на ползущих раков, ощущал теплые
доски под ногами, под бедрами, под животом, вдыхал запах
собственной кожи, лежал или сидел и, поскольку солнце све-

1. Решетками с такой надписью (производившимися на сталелитейном
заводе “Маннесманн” в Дюссельдорфе) во время Второй мировой войны
закрывали вентиляционные шахты и запасные выходы бомбоубежищ.

[ 23 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

тило невыносимо ярко, зажмуривал глаза. И даже в крови за
закрытыми веками видел пылающий шар.
Если бы здешняя земля, дом и озеро не были его родиной,
его бы ничего не держало в восточной зоне. Но теперь родина превратилась для него в ловушку. В конце войны в Берлине он пять ночей торговался и пьянствовал с русскими, чтобы они не увозили станки из его столярного цеха в Берлине,
с социалистическим приветом спас и свое архитектурное бюро, и цех от первой волны национализации, письмо с отказом
от Шпеера при красных даже обеспечило ему заказ на Фридрихштрассе, но теперь, через шесть лет после войны, коммунисты все же за него взялись, теперь до них внезапно дошло,
в глубоко уже мирное время, “ПВО Маннесманн”, не спускай
глаз с противника. Как дети животному, чье бытие для них
непостижимо, они теперь отрывают игрушке голову, а потом
будут удивляться, почему зверюшка перестала трепыхаться.
Всю свою жизнь он работал для того, чтобы преобразовывать деньги во что-то реальное, купил сперва половину участка и построил на ней дом, потом вторую половину с пирсом и
купальней, все его тяжким трудом заработанные деньги здесь
проросли, буквально укоренились дубами, ольхами и соснами, вкладывать деньги, так это называлось раньше, в неспокойные времена надо вкладывать деньги в надежные ценности, он давно это усвоил, но, увы, теперь все, что он усвоил,
как-то разошлось с реальностью, в том сказочном хаосе, который русские оставили немцам, впору было только пожалеть
тех, кому принадлежал клочок земли, а не ковер-самолет.
Тот, кто строит, приклеивает свою жизнь к земле. Давать
жительствованию тело — вот его профессия. Создавать нутро.
Внедряться все глубже и глубже туда, где пока ничего нет. Снаружи цветные стеклышки в окнах гостиной, мимо которых он
сейчас проходит, кажутся тусклыми и внимания не привлекают, свет оживает, только когда находишься по ту сторону окна — только тогда он действительно опознается как свет,
именно тогда, когда используется по назначению. Вот и Дюрер видел через такие цветные стеклышки свет мира, но не
сам мир, сидел внутри и творил свой собственный мир. Если
жене Дюрера хотелось узнать, кто гуляет по нюрнбергскому
рынку, ей приходилось открывать маленькую форточку и выглядывать на площадь. Чем толще стены, чем меньше окошки,
тем меньше из дома уходит тепла. Камень, камыш, штукатурка — все материалы местного происхождения. В разжелобке
крыши, где фронтонный скат переходит в боковой, маленькое слуховое окошко. Дом должен был выглядеть так, будто
вырос здесь, подобно живому существу. Он собственными ру-

[ 24 ]
ИЛ 12/2020

ками помогал складывать печную трубу. С рабочими и крестьянами он всегда находил общий язык. Но не с этим государством, в котором один чиновник не знает, что творит другой.
Летом перед отъездом он еще сходил поплавать. А теперь,
в январе, похоже, приплыл — да только не по воде. Над этой
убогой шуткой не посмеялась бы даже его жена, а уж ее рассмешить нетрудно. Он понятия не имеет, когда отпоплавается здесь в последний раз. И есть ли вообще в немецком такая
форма глагола, с помощью которой можно провернуть этот
фокус — прошлое наречь будущим. Может быть, где-то в начале сентября. Последний раз тогда еще был не последний, потому что он об этом не знал. Последним он стал только со вчерашнего дня. Словно время, как ни сжимай его в руке, может
крутиться, брыкаться и уворачиваться от того, кто пытается
его спрямить. Внизу, в купальне, наверняка до сих пор висит
его зеленое полотенце. Теперь, наверное, им будет вытираться кто-нибудь другой. Когда эта купальня досталась ему от евреев, там тоже висели их полотенца. Прежде чем жена успела
их постирать, он сходил искупаться и обтерся одним из чужих полотенец. Чужие полотенца. Евреи, владельцы полотенечной фабрики. Махровая ткань. Первый сорт. А как хотелось. Его первое заявление на вступление в Имперскую
палату культуры было отклонено из-за того, что на вопрос об
арийском происхождении в анкете он написал и да, и нет.
Атакуя врага, заходи сзади. Махровая ткань. Один расположенный к нему чиновник, знакомый еще со школьной скамьи, объяснил, что расовую принадлежность прадедов в этой
анкете указывать вовсе не требуется, и разрешил ему подать
заявление повторно — на этот раз он ответил на арийский вопрос просто да, расписал родословные свою и жены до поколения дедушек и бабушек, и его приняли. Да и нет. Щели между брусьями, из которых построена купальня, были забиты
паклей. Так, времянка. И все же половину рыночной стоимости он евреям заплатил. Немалую, между прочим, сумму. Второпях другого покупателя не нашлось. С паклей-то. Мать матери его отца. Да и нет. Купив участок, он тем самым
обеспечил евреев деньгами, позволившими им отсюда убраться. Куда-то в Африку. Или в Шанхай. Добро или зло. Купив участок, он тем самым заплатил за то, чтобы нет убралось
из его анкеты. В Африку или в Шанхай — все равно. Прочь,
прочь это нет, прочь и еще раз прочь. Да и нет. Атаковать надо из-под солнца. Из-под солнца врубаться в самое солнце, пока все не сгорит, а потом потушить Бранденбургским морем.
Да и нет. Хочется верить, что пустыни в Африке и девственные леса в Китае достаточно большие, чтобы его нет там за-

гнулось от голода и жажды, чтобы его сожрали дикие звери.
Вы арийского происхождения? Да. Но тогда почему теперь
он должен бежать? Барон Мюнхгаузен сам себя за косичку вытянул из болота. Но ведь болото не было его родиной. Архитектор теперь знает гораздо меньше, чем знал раньше. Некогда он вытерся полотенцем евреев и повесил его назад на
крючок. Белое махровое полотенце. Первый сорт. А потом
сделался членом Имперской палаты культуры. А потом получил разрешение построить у пирса навес для лодок. Его собственное махровое полотенце, висящее сейчас внизу, зеленого цвета.
Он запирает ворота дубликатом ключа, который на всякий случай прихватил с собой. “Цейс Икон”. Немецкая работа. Ручка на воротах, когда он в несусветную рань сюда явился, была еще влажная от росы. Через калитку архитектор
покидает палисадник и выходит на песчаную дорогу. Если
отойти и обернуться, то снова увидишь фасад, словно и не
был внутри, увидишь ровно то же самое, что встречало тебя,
когда ты только пришел. Он сует ключ в карман и направляется к машине. Садовник, поди, еще спит. Сегодня он, наверное, будет пилить голубую ель, которая упала позавчера. Но
тот, кому принадлежат и эта голубая ель, и земля между вывороченными корнями, будет уже в Западном Берлине.

[ 25 ]
ИЛ 12/2020

Весной он вскапывает между домом и дорогой клумбу, которую по желанию хозяина засеивает маками, пионами и желтыми лесными цветами, а в середине сажает куст бругмансии.
Огораживает клумбу попросту: втыкает по периметру несколько веточек самшита, которые пускают корни и разрастаются. Летом он устанавливает на каждой лужайке по поливалке, которые дважды в день по полчаса разбрызгивают
воду — один раз рано утром, другой — с наступлением сумерек, — в то время как сам он поливает клумбу, розы и кусты.
Он срезает засохшие цветы, подстригает самшит. Осенью он
в первый раз собирает урожай грецких орехов, когда выламываешь орехи из их мягких скорлупок, руки делаются совершенно коричневые, осенью он собирает сухие дубовые и сосновые ветки, которые поломались от сильного ветра и
попадали на землю, распиливает их, колет на поленья, а поленья складывает в дровяном сарае.
В 1936 году колорадский жук перебрался через Рейн и стал
двигаться все дальше и дальше на восток, в 1937-м он добрался

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Садовник

[ 26 ]
ИЛ 12/2020

до Эльбы, а теперь, в 1938-м, напал на окрестности Берлина. Садовник терпеливо обирает жуков с листьев бругмансии, которая, будучи единственным паслёновым в саду, особенно страдает от этой чумы. Он давит яйца вредителей и даже окапывает
куст в поисках куколок, чтобы и их тоже уничтожить. Песчаная
дорога этим летом черна от жуков. Если поначалу на листьях
бругмансии с великолепными красными цветами лишь кое-где
появляются дырочки и надкусы по краям, то к концу лета от целого куста остается только скелет: прожилки листьев да главные ветви; цветы же давно опали. По указанию хозяина садовник выкорчевывает останки бругмансии, а на ее место сажает
кипарис — теперь он будет служить центром клумбы.

Хозяин фабрики полотенец
Гермина и Артур, его родители.
Сам он, Людвиг, их первенец.
Его сестра Элизабет, ее муж Эрнст.
Их дочь, его племянница — Дорис.
Потом — его жена Анна.
И, наконец, дети: Эллиот и малышка Элизабет, названная
в честь его сестры.
Эллиот бросает малышке мячик. Мячик катится по траве
и исчезает в клумбе с розами. Элизабет лезть за ним не хочет,
она знает, розы колючие, поэтому за мячиком бежит ее брат,
лезет в цветы, распихивая их локтями, и ногой наподдает по
мячу, так что тот вылетает обратно на газон. Алость роз смешивается с еще более насыщенной алостью бугенвиллии, растущей у стены дома, — ее цветы образуют свод над окном гостиной.
С утра они на “Адлере” отправляются по побережью на
восток. “Адлер”, говорит Артур, старик, немецкая работа. Да,
говорит он сам, Людвиг. Их и сюда возят? — спрашивает отец.
Да, отвечает Людвиг, видишь, нам же привезли. Рядом сидит
его мать, Гермина, на заднем сиденье — Артур, отец и Анна.
Артур и Гермина, родители Людвига, приехали в гости.
Через две недели им возвращаться домой. В знак уважения к свекру и свекрови Анна надела белый костюм. Пиджак
и юбка (“Пеек и Клоппенбург”), купленные перед самым отъездом за границу, начало 1936 года, 43 марки 70 пфеннигов.
Они дома. На соседском участке кипит работа, там геодезисты, несколько рабочих и хозяин, архитектор из Берлина.
Стоит в бриджах и машет соседям рукой. Иди сюда, я тебя подсажу, говорит дядя Людвиг своей племяннице Дорис. При-

1. Я больше не хочу (англ.).

[ 27 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

мерно на высоте его плеч на сосне древесный выступ — туда
он и сажает ребенка. Ну, что видно, спрашивает он. Колокольню, отвечает Дорис, и указывает на озеро.
Ах, восклицает старик, что за вид! Райский, вторит ему
Гермина, мать. Артур и Гермина, родители Людвига, приехали в гости. Семейство просит случайного туриста их сфотографировать: жена Людвига, Анна, садится на капот “Адлера”,
мать, Гермина, опирается на оградку, за которой начинается
крутой склон, убегающий к морю. Его отец Артур и он сам
встают позади женщин. Горная гряда по ту стороны бухты служит им четверым фоном. После обеда они поедут вниз, к лагуне, на пляж, может даже, искупаются, воды Индийского океана теплые и ласковые, в отличие от западного побережья, где
буйствует океан Атлантический. Через две недели Артуру и
Гермине, родителям Людвига, возвращаться домой.
I don’t want anymore1, заявляет малышка Элизабет и убегает в дом. Эллиот подбирает мячик, пару раз ударяет им о землю, а потом тоже уходит внутрь. Лето в разгаре, и дом так
прогрелся, что гнутся свечи на рождественской елке.
Представь себе, говорит старик, он стоит, закатав штаны,
в теплой воде лагуны, моя гоночная яхта весной опрокинулась, да у самого берега. Твой отец полез в воду, помогал ее переворачивать, добавляет Гермина, мать. Закатанные штаны в
Бранденбургском море. Закатанные штаны в Индийском океане. Деревенский мальчишка, который привел яхту с верфи,
был бел как мел, рассказывает мать. Его же, поди, накрыло
лодкой. Перепугался, конечно. Артур и Гермина, родители
Людвига, приехали в гости. Через две недели им возвращаться домой.
Они дома. Когда идет дождь, тут пахнет лесом и песком.
Все такое маленькое и мягкое — весь этот озерный пейзаж, —
такое обозримое. И листва, и песок совсем близко, кажется,
только руку протяни — и вот они. И озеро лишь слегка лижет
берег, лижет руку, если сунуть ее в воду, словно молодой пес,
и вода такая мягкая и гладкая.
Людвиг назвал малышку Элизабет в честь собственной сестры. Словно его сестра так глубоко ушла в землю, что вышла
с другой стороны, проскользнула сквозь земной шар и в том
же году родилась у его жены на другом конце света. А как же
Дорис, дочь Элизабет, его сестры?
Жесть заступа, взвизгнув о гравий, вонзается в землю.
Слева, на соседском участке, зияет котлован. Хайль.

[ 28 ]
ИЛ 12/2020

Эллиот, одним прыжком перемахнув через ступеньки, соскакивает прямиком на газон и вразвалочку направляется к
фиговому дереву — нарвать себе свежих фиг. Анна кричит из
распахнутого окна гостиной: Сорви и Элизабет несколько
штучек! Эллиот отзывается: All right. Именно для детей, для
Эллиота и малышки Элизабет, посадил он в дальнем уголке
сада фиговое дерево и ананас.
Why does lametta hang on the tree, спрашивает малышка
Элизабет. It is supposed to look as if дерево в заснеженном лесу, отвечает он, Людвиг, ее отец. What is заснеженный лес,
спрашивает малышка Элизабет. Deep forest, отвечает он, in
which the ground and all branches покрыты толстым слоем
снега, а с веток свисают сосульки1.
Давай все-таки посмотрим, как пойдет дальше, говорит
он, Людвиг, своему отцу. Но иву, как хочешь, посадим сегодня, говорит его отец, Артур, и протягивает ему лопату, я обещал Дорис. С соседского участка доносится стук мастерков по
кирпичу. Хайль. Там и сам хозяин кладет кирпич, говорит
отец, не белоручничает. Людвиг копает ямку для ивы. Земля
черная и сырая — вода-то совсем близко.
Землю на розовой клумбе садовник обновляет каждую весну. Ворошит и просеивает компост. Розы Людвиг обрезает
сам. “Селеста” и “Нью Дон” — здесь они растут лучше, чем где
бы то ни было еще в мире, ведь здесь не бывает морозов. Какие прекрасные розы, восклицает его мать, Гермина. Артур и
Гермина, родители Людвига, приехали в гости. Через полторы недели им возвращаться домой. Кстати, обрезать надо
всегда на наружные почки! — говорит его мать, Гермина.
Знаю, откликается он, Людвиг, и подливает всем чаю. Чайный сервиз (фирма “Розенталь”), куплен в 1932 году, 37 марок
80 пфеннигов.
Сосед, торговец кофе и чаем, тоже уже закладывает фундамент, говорит Артур, его отец. Людвиг выкапывает ямку для
ивы. Тот же самый архитектор, добавляет мать, твой сосед
слева. Сам складывает печную трубу, я своими глазами видел,
говорит Артур, отец Людвига, вполне приличный человек.
Анна пока что хочет только пирс и купальню, говорит Людвиг, а там посмотрим. На участке справа перекликаются рабочие. Пожалуй, хватит, говорит Людвиг и втыкает лопату в
землю рядом с ямкой. Его отец смотрит на тихо плещущееся
Бранденбургское море. Они дома. Все это достанется тебе в

1. Почему фиги висят на дереве… Кажется, будто… Что такое… Густой
лес… в котором земля и все ветки… (англ.)

[ 29 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

наследство, говорит ему отец. Знаю, отвечает он, Людвиг,
единственный сын своего отца.
Эвкалипты шумят громче любых других деревьев, шум которых когда-либо слышал Людвиг, шумят громче буков, лип и
берез, шумят громче сосен, дубов и ольх. Людвиг любит этот
шум и поэтому всегда, когда представляется возможность, отдыхает с Анной и детьми в тени этих шелудивых великанов,
просто чтобы послушать, как ветер путается в миллиардах серебристых листочков.
Артур, отец Людвига и Элизабет, дедушка Дорис, поднимает с земли стройное деревце, ставит его в ямку, подзывает
Дорис и говорит ей: Подержи! Дорис балансирует на краю
ямки, держась обеими руками за тонкий ствол. Они дома.
Женщины подходят ближе, у Анны в руках ботиночки Дорис,
Элизабет говорит Людвигу: Красиво у вас здесь будет! Да-да,
отзывается Людвиг.
Среди высоких облезлых стволов скачут обезьяны, самые
сильные из них первыми получают свою долю добычи. Если
их кормишь, они решают, что человек слабее, и безжалостно
атакуют его, как только еда у человека заканчивается или он
подает ее недостаточно быстро. Тут нужно замереть и, потихоньку пятясь, отступить. В машину, командует Людвиг Эллиоту и Элизабет. Анна добавляет: И окна не открывайте.
Артур говорит ему, Людвигу, своему сыну: Теперь дай-ка
мне, — он сам берется за лопату и забрасывает ямку землей, присыпая ею корни. Людвиг обнимает Анну, свою будущую жену,
они глядят на бескрайнюю сверкающую гладь озера. Они дома.
Почему все так любят смотреть на воду, спрашивает Дорис. Не
знаю, отвечает Анна. Дорис говорит: Наверно, потому, что над
озером всегда много пустого неба и люди предпочитают смотреть в пустоту. Можешь отпускать, говорит Артур Дорис.
Эвкалипты высасывают воду из глубин почвы, лишая жидкости другую растительность. После любого лесного пожара
именно их семена первыми дают всходы и таким образом вытесняют всех конкурентов. Регулярно сбрасывая сухие ветки,
эвкалипт экономит воду и увеличивает риск пожаров, которые хоть и губительны для отдельно взятого дерева, но полезны для распространения вида в целом. К тому же древесина
эвкалиптов насыщена смолой, благодаря чему их стволы загораются легче, чем другие деревья. Между стволами свежевыросших лесов все голо, и земля красная от огня. Листья эвкалипта шумят гораздо громче, чем листья других деревьев,
шум которых когда-либо слышал Людвиг.
Когда ива вырастет и будет щекотать своими космами
рыб, ты, приезжая в гости к двоюродным братьям или сест-

[ 30 ]
ИЛ 12/2020

рам, будешь вспоминать, как помогала ее сажать, говорит бабушка Гермина малышке Дорис. К двоюродным братьям или
сестрам? — переспрашивает Дорис. Посмотрим, говорит Артур и улыбается будущей невестке, Анне. А Гермина добавляет: Они пока еще в капусте. И их можно съесть? — спрашивает Дорис. Что за глупости, говорит Людвиг, ее дядя, и велит:
Давай-ка, помоги мне. Они вдвоем утаптывают землю вокруг
ивы. Двумя большими ботинками, купленными в 1932 году, за
35 марок, и двумя маленькими босыми ножками. Они дома.
Эллиот и малышка Элизабет бегают вокруг крутящейся
поливалки: то ловко уворачиваются от струи, то нарочно под
нее суются. Эллиот срывает лист с фигового дерева и машет
им, так что брызги летят на Элизабет. Элизабет тоже отрывает лист и прикрывает им лицо, заслоняясь от старшего брата.
Дорис подбирает с земли желуди и кидает их в озеро.
Смотри, рыбки, говорит она и показывает дяде Людвигу расходящиеся по воде круги. Петри хайль — слава Петру. У соседа-архитектора завтра справляют новоселье.
Людвиг кричит: Во что это вы там играете? Малышка Элизабет шепчет, заслоняясь фиговым листом: В изгнание в рай.
Гермина и Артур, его родители.
Он сам, Людвиг, их первенец.
Его сестра Элизабет, ее муж Эрнст.
Их дочь, его племянница — Дорис.
Потом — его жена Анна.
И, наконец, дети: Эллиот и малышка Элизабет, названная
в честь его сестры.
Дорис, говорит дедушка Артур, пойдем принесем воды и
польем деревце, чтобы оно хорошо принялось.
Людвиг знает, что из-за обилия валяющихся на земле сухих веток в эвкалиптовом лесу небезопасно располагаться на
отдых. Но ему так хочется послушать шум листвы. Дома он
любил играть на фортепиано. Дома он был хозяином полотенечной фабрики, как и его отец. Здесь он открыл автомастерскую и теперь специализируется на сцеплениях и тормозах.
Здесь чиновник засовывает карандаш в курчавую шевелюру
его садовника. Карандаш держится. Тогда садовник получает
печать С в паспорт, и отныне ему запрещен вход в общественные парки. С тех пор как он, Людвиг, здесь, он ни разу ни
прикасался к фортепиано. Малышка Элизабет играет свои
песенки, она занимается с преподавателем и очень быстро
учится, словно еще до рождения ухитрилась прихватить из
дома то, что ничего не весит: музыку.
Как, еще раз, называются эти горы на дне озера, спрашивает Дорис у дедушки. Какие такие горы, спрашивает, в свою оче-

1. …только если ты меня понесешь, хорошо (англ.).

[ 31 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

редь, Артур. Людвиг поясняет, что садовник с левого участка
однажды рассказывал Дорис: Огуречная гора и Черный Рог,
Кеперлинг, Хоффте, Голиге и Бульценберг. И Гора Миндаха.
Голиге, повторяет девочка и хихикает. Элизабет говорит, мне
бы такую память, как у брата! На соседнем участке стучат плотники, стропила почти готовы. Хайль. Тростниковую крышу хотят делать, говорит Артур, отец. Может, это и стоящее дело,
говорит он, для вашей купальни пойдет. Поглядим, отвечает
Людвиг.
Вместе с плотником он и отец осматривают место, где планируется построить купальню. Решено поставить ее метрах в
десяти от воды и не параллельно берегу, а чуть-чуть под углом,
чтобы она была развернута к озеру, будто к сцене. На участке
торговца кофе и чаем, справа за забором, уже высятся кирпичные стены будущего первого этажа, зияют квадратные проемы
окон и один проем до самой земли — выход на еще не построенную террасу; через эти проемы, в зависимости от того, где
встать, можно заглянуть с одной стороны в дом, а с другой —
увидеть деревья и озеро. Людвиг складывает чертеж. А внутри
хотя бы двухъярусную кровать и умывальник, говорит отец. Да
не будем мы тут ночевать, отец, возражает Людвиг. Артур говорит: Но ведь это много места не займет.
Сложенным чертежом Людвиг прихлопывает мошку, севшую на руку отца. Стук слева затихает, справа мастерки еще
скребут по голому кирпичу. Рабочий день подходит к концу.
Все это достанется тебе в наследство, говорит старик. Да, отвечает он, Людвиг, знаю, и засовывает чертеж купальни (5,5
метров в длину, 3,8 в ширину, материал стен — дерево, материал кровли — тростник), засовывает чертеж вместе с мошкой в папку; мошке, распластанной между бумагами, суждено
провести на немецкой полке годы и века, может, даже в конце концов окаменеть — кто знает.
Восемь металлических опор, на них — деревянные щиты,
каждый из десяти досок, длиной как раз от опоры до опоры,
двенадцатиметровый пирс, черный от укрепляющей древесину пропитки. Прежде чем ступить на пирс, Анна берет малышку Дорис на руки — боится, как бы девочка не свалилась в
воду. Дорис обвивает Анну ножками. Хайль. Элизабет говорит: Поставь ее, она не упадет.
Пойдем, я уложу тебя спать, да, еще светло, но летом подругому и не бывает, а Эллиот, он все-таки старше, но я не хочу, да пойдем же, but only if you carry me, all right1, малышка

[ 32 ]
ИЛ 12/2020

Элизабет обвивает Анну ножками, Анна несет девочку, крепко
прижав к себе, то ли ту, то ли эту. Может быть, он только потому и решил жениться на Анне, что ему понравилось, как она
тогда выпятила живот, чтобы уравновесить тяжесть девочки.
Когда здесь зима, дома лето, и наоборот. На картах, которыми родители Людвига, Артур и Гермина, играли в скат,
всегда было полкороля над линией и полкороля под ней. Вот
так, можно сказать, отражается и он, Людвиг, который был,
как отец, хозяином полотенечной фабрики, а теперь живет
на экваторе и в другом полушарии предстает автомонтером.
Эвкалипты шумят над фонтанчиком у ворот, и, если так рассуждать, это озерная вода просачивается сквозь центр Земли
и превращается в море, не зря же говорят — круговорот воды
в природе. Даже Элизабет похожа на Элизабет.
Дорис говорит: Солнце уже садится. Вот станешь старенькой бабушкой, говорит ее дедушка Артур, будешь так же сидеть тут на берегу и смотреть, как солнце сползает за озеро.
Они дома. Почему? — спрашивает девочка. Потому что все
стараются смотреть на солнце как можно дольше, отвечает
Гермина, мать Людвига, бабушка Дорис.
Иногда, если повезет, вокруг горы Столовой1 можно увидеть скатерть. Эдакую дымку, которая на рассвете окрашивается в нежно-розовый цвет. Столовое серебро он оставил, вместо него взял елочные украшения. Двенадцать алюминиевых
прищепок для свечей, елочные шарики, звездочки из соломы,
дождик и стеклянную верхушку. Все куплено в 1928 году, 14 марок 70 пфеннигов. What are2 сосульки? — спрашивает у него малышка Элизабет. Однажды зимним днем, который они провели на озере, Анна, впоследствии ставшая его женой, научила
его племянницу Дорис кататься на коньках. Что такое снег? —
спрашивает у него малышка Элизабет.
Гермина и Артур, его родители.
Сам он, Людвиг, их первенец.
Его сестра Элизабет, ее муж Эрнст.
Их дочь, его племянница — Дорис.
Потом — его жена Анна.
И, наконец, дети: Эллиот и малышка Элизабет, названная
в честь его сестры.
В марте тридцать шестого, в конце зимы, он, Людвиг, со
своей будущей женой Анной поехал вдогонку за зимой, через
Гибралтарский пролив, оставляя справа — побережье Евро-

1. Гора неподалеку от Кейптауна, один из символов города.
2. Что такое… (англ.)

[ 33 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

пы, а слева — побережье Африки. Меж всего и вся из зимы в
зиму. Здесь зимой не бывает снега, только дождь, много дождя, но он все равно не замерзает, как замерзал когда-то дома.
В 1937 году его родители приехали к ним в гости на две недели, мать говорит, красиво тут у вас, и возвращается назад.
Отец говорит, жаль твоего наследства, и возвращается назад
вместе с матерью. Малышка Элизабет еще не родилась, Эллиот тоже, они еще в капусте. Его родители приезжали сюда в
гости. Артур и Гермина из Губена приезжали в гости к своему
сыну Людвигу, который эмигрировал в Кейптаун, а теперь
возвращаются назад в Губен, домой, из лета в лето, через Гибралтарский пролив, оставляя справа побережье Африки, а
слева — побережье Европы. Он и его жена Анна еще какое-то
время стоят на причале. Он молчит, и жена его тоже молчит.
Когда в 1939 году Артур и Гермина все же берутся хлопотать об отъезде, они продают участок Людвига с пирсом и купальней за половину рыночной стоимости соседу-архитектору. Архитектор платит в налоговую с выгоды, полученной от
сделки, компенсационный сбор от приобретения еврейского
имущества в размере шести процентов.
Вырученные деньги, с помощью которых родители, Артур
и Гермина, поддавшись настояниям Людвига, рассчитывают
оплатить дорогу, приходится положить на сберегательный
счет, пока не будут готовы паспорта. Примерно в это же время им запрещают доступ в общественные парки. Эллиот учится преодолевать три ступеньки крыльца, не держась за руку
матери. Людвиг вместе с садовником, у которого такая курчавая шевелюра, что в ней застревает карандаш, сажают фиговое дерево и первую из трех ананасовых пальм.
Когда Голландия вступает в войну, родители Людвига получают паспорта, но перевести деньги в судоходную компанию уже невозможно. Людвиг знает, что располагаться на отдых под эвкалиптовым деревом небезопасно. Но ему
нравится шум листвы. Даже когда садовник качает головой,
карандаш не падает. Эллиот произносит первое слово: Mum.
Анна снова беременна.
Через два месяца после того, как в Кульмхофе под Лицманнштадтом Артура и Гермину затолкали в газваген, после
того, как у задыхающегося Артура глаза вылезли из орбит, а
Гермина в смертельной агонии испражнилась на ноги женщине, которую ни разу раньше не видела, все находившееся в
Германии имущество, принадлежавшее им и их эмигрировавшему сыну Людвигу, оказывается конфисковано, все банковские счета ликвидированы, а предметы домашнего обихода
пущены с молотка. Все, чем владели Артур и Гермина, в том

[ 34 ]
ИЛ 12/2020

числе и выручка от продажи участка на берегу озера со следующими постройками: 1 купальня, 1 пирс, — переходит к
Германскому рейху в лице рейхсминистра финансов.
Город-мать называют этот город, moederstadt, mother
city1. Незадолго до Рождества Эрнст, зять Людвига, отец Дорис, заболевает сыпным тифом на принудительных работах
по строительству шоссе и через несколько дней умирает. В
пасхальный понедельник Элизабет и Дорис тоже отправляются в путь. Ехать тут недалеко, пишет Элизабет ему, Людвигу, своему брату, из поезда. 1 нож канцелярский, эбеновое дерево с оловянным набалдашником, купленный в 1927 году, 2
марки 30 пфеннигов. Ответ Людвига уходит из Кейптауна в
Варшаву, идет шесть недель туда, шесть недель обратно и возвращается невскрытым. Через три месяца на свет появляется
Элизабет. В городе-матери, в самом прекрасном уголке мира.

Садовник
Расширив свои угодья, хозяин дома поручает садовнику снести забор и повалить сосны, растущие в верхней части бывшего соседского участка. Садовник пилит стволы, колет их на
поленья, а поленья складывает в дровяном сарае. Затем выкорчевывает кусты и поздней осенью начинает выкапывать
лунки для плодовых деревьев. Пять яблонь, три вишни и три
груши — согласно указаниям хозяина. Копая, он под тонким
слоем перегноя натыкается на ортштейн, через который приходится пробиваться, по волнообразным узорам на водоносном песке, который лежит еще ниже, видно, как за тысячи
лет до того рябила на ветру озерная гладь, а под песком наконец-то обнаруживается, как и всюду в округе, голубая глина.
Садовник выкапывает лунки под восемьдесят сантиметров
глубиной и засыпает туда компост, чтобы плодовые деревья
лучше росли. От подземной дренажной системы, которую он
сам проложил на исходном участке, он отводит несколько
труб, чтобы дополнительно орошать саженцы. Засыпав лунки грунтом, садовник сеет между молодыми деревцами траву.
Еще до первых заморозков сквозь голую землю начинают
пробиваться зеленые стрелочки.

1. Прозвище Кейптауна; калька со слова “метрополия” (от др.греч. μήτηρ —
“мать” и πόλις — “город”), на звание каковой Кейптаун претендовал в
Южной Африке.

Жена архитектора
[ 35 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

А этот знаешь? Ну так слушай.
Она сама должна еще разок посмеяться, и смеется, хотя
рассказывала этот анекдот уже много раз, и другие смеются
тоже, она любит посмеяться, в детстве на нее часто нападала
хохотучая — так говорил ее отец, хохотучая, словно от смеха с
ней приключался настоящий припадок, и тело тряслось, как в
судорогах. Старшие сестры, которым всюду приходилось
брать с собой ее, младшенькую, тоже смеялись, когда она закатывала глаза и корчила рожи, или когда им удавалось впарить
ей чихательный порошок под видом лечебной соли для носа
или стручки чили под видом паприки. Она чихала, отфыркивалась и плевалась, а они хохотали. Она мечтала стать танцовщицей на канате или укротительницей, но никому в этом не
признавалась, даже отцу, Великому Моголу, который на самом
деле был великий посол, всю жизнь ей хотелось только смеяться да путешествовать, пока сестры будут расти, жиреть и
рожать детей. А она вечно будет на гастролях. Великий Могол, который на самом деле был великий посол, когда она подросла и совсем было собралась ходить по канату и укрощать
львов, уговорил ее выучиться на стенографистку. Стенография, говорил Могол укротительнице, стоит шести иностранных языков. Стенография и машинопись всюду пригодятся,
говорил Великий Могол. И вот теперь она сидит с мужем и
друзьями на террасе, вокруг большой кастрюли, в которой
плавают раки, которых она после обеда сама выловила в озере и варила до красноты, держит в руках ножницы и, как всегда, смеется. Так она сидела здесь и до войны, с мужем и соседями, или с друзьями, и во время войны тоже — до поздней
ночи, любуясь с террасы озером, — так сидит и сейчас. Ее бы
воля, сидела бы так вечно.
До знакомства с мужем, у которого она, закончив курсы,
стала работать стенографисткой, она бы никогда не поверила, что замужество — это весьма захватывающее приключение. Ее муж еще состоял в ту пору в браке с первой женой —
был, как говорится, несвободен. Жена и ребенок. Впервые в
жизни плач стал овладевать ее телом чаще, чем смех, — и так
из вечера в вечер. Прошло три четверти года, прежде чем
шеф впервые ее поцеловал, еще пол, прежде чем они начали
шутить насчет совместной жизни, и еще много месяцев, прежде чем во время одной из поездок по окрестностям Берлина
он, лежа рядом с ней в траве, на берегу этого большого сияющего озера, внезапно сказал: А было бы неплохо тут поселиться, правда? Только в тот день танцовщица на канате по-

[ 36 ]
ИЛ 12/2020

няла, что человек, у которого есть все на свете, в том числе
жена и ребенок, должен сперва перестать сидеть на месте, потом подняться, потом пойти, и только сильно потом наконец
разогнаться и прыгнуть — если это вообще когда-нибудь у него получится, — и что такой человек, когда прыгает, хочет
приземлиться не в никуда, а куда-нибудь. Только в тот день,
когда он сказал: А было бы неплохо тут поселиться, правда? —
а она лежала на спине и смотрела, как клонятся сосны на фоне голубого неба — только с того дня ей стало ясно, что он
причалит к ней, только если она будет дожидаться его на
этом конкретном клочке земли неподалеку от Берлина. И тогда молодая стенографистка, которая мечтала всю жизнь провести на гастролях, ответила к своему собственному изумлению: Да.
Прошло еще полгода, прежде чем он составил и дал ей
подписать договор купли-продажи, чтобы при предстоящем
разводе половина участка не отошла его тогда еще жене и их
общему сыну. Все это вместе тянулось столько, сколько она
ожидала, а потом еще столько, сколько она могла вытерпеть,
и наконец еще какое-то время, когда терпение уже иссякло. К
моменту подписания договора купли-продажи на участок возле озера она так измоталась, что при слове “деляночка” — так
ее будущий муж называл этот участок — поневоле вспоминала
давнюю берлинскую зиму, когда она, еще ребенком, тайком
ото всех спрыгнула на замерзшую Шпрее, а кусок льда, на который она приземлилась, откололся и понесся по течению.
Она скользила и чуть не падала, ноги в промокших ботинках
коченели, она пыталась хвататься за протянутые руки, лестницы и палки, и все это, а особенно страх, что ее унесет из
Берлина и никто ей не поможет, так ее измотали, что она,
мокрая насквозь, заснула на руках у человека, который отнес
ее домой к родителям.
После подписания договора купли-продажи архитектор и
вправду развелся, а вскоре женился на ней и начал возводить
дом. Смешливость к ней вернулась, и муж, словно желая, чтобы ее смех стал частью их нового дома навсегда, исполнял каждую ее прихоть: на балконной ограде в ее комнате распорядился выковать железную птичку, шкаф спрятал за двойной
дверью, открывавшейся с помощью потайного механизма,
рядом с ее кроватью сделал нишу в стене для телефона, а для
постельных принадлежностей предусмотрел три откидные
дверки в деревянной обшивке стен, обтянутые розовым шелком; в окнах заблестели разноцветные стекла, из двух стульев
у обеденного стола один украсился его, а другой — ее инициалами, а ставни на первом этаже открывались и закрывались

[ 37 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

изнутри с помощью рычажка: когда кто-нибудь шел мимо,
они развлекались, пугая прохожего беззвучным, призрачным
шевелением черных створок. Словно демон-прислужник, наколдовал он ей этот дом, и она смеялась. Что детская в этом
доме не нужна, для обоих само собой разумелось.
Она по-прежнему работала в берлинской конторе мужа,
но по выходным они всегда отправлялись за город, а поскольку ее муж взялся проектировать дом сначала одному, потом
другому соседу, которые тоже хотели строиться на озере, и
должен был надзирать за ходом работ, они все больше и больше времени проводили на деляночке, как муж по-прежнему
называл этот кусок земли, и круг их друзей рос. За поеданием
раков то он, то она принимались рассказывать истории, и, по
мере того как они набивали руку, все бойчее один как бы случайно перебивал другого, так что гости покатывались со смеху — лучше всего им удавались остроты. А мы вам еще не рассказывали? Как он ей, а она его, а он на это, а она, а он ей, и
как она удивилась и прямо-таки подумала, что, а он в конце
концов, да-да, правда-правда, щебечет она и, чтобы заполнить паузу, которая сейчас повиснет, молча качает головой.
Вступает ее муж, она перебивает, он дополняет, но вообще-то
она должна сказать, что, и он с ней соглашается. Незадолго
до кульминации она не выдерживает и начинает смеяться, наконец наступает развязка, кругом хохот, хохот, хохот, еще
пива, еще бокал вина, да, конечно, а мне не надо, спасибо,
разве что водички. Так архитектор и его жена проводят вечера с гостями.
Жена архитектора, которая после замужества стала понимать, что настоящие приключения состоят в том, чтобы пробовать неизведанное, с ее врожденной страстью к движению
окунается в оседлый образ жизни, и при этом выясняется,
что участок, не в последнюю очередь из-за своего прибрежного положения, подходит для этого как нельзя лучше. Обе ее
сестры, которые уже успели стать матерями, смотрят с пирса
ей вслед, когда она гребет кролем наперерез пароходу и заплывает так далеко, что ее шапочка для купания превращается в точку размером с булавочную головку, в то время как сами сестры остаются у берега и плещутся на мелководье с
детьми; они с удовольствием поедают раков, но визжат, когда
младшая сестра хватает трепыхающихся зверюг за шкирку и
без тени отвращения швыряет в сеть; когда качели, на которых качаются племянницы и племянники, запутываются в
ветвях большого дуба, именно она проворно карабкается по
стволу, руками и ногами цепляясь за бороздки на коре, седлает ветку, ползет вперед и влегкую распутывает узел. Старшие

[ 38 ]
ИЛ 12/2020

сестры и их дети дрыхнут, пока экономка не ударит в гонг,
сзывая домочадцев к завтраку, а она до завтрака гуляет по
меньшей мере час, и в прохладные утра, когда она выходит с
участка, ручка на воротах еще влажная от росы, она идет наверх, в лес, а домой возвращается полями, с высоты любуясь
озером. Каждое лето сестры с отпрысками на несколько недель приезжают на деляночку, купаются, едят и обмениваются рецептами, смотрят, как бездетные хозяева заливаются
смехом, а сами в полуденный час млеют в теньке, считается,
что они отдыхают, но временами, несмотря на все усилия,
выглядят как женщины, которые не отдыхают, а дожидаются
чего-то, и ожидание это дается им нелегко.
Так проходят годы — и все сливаются в один. Она уже не
может сказать, произошло нашествие майских жуков в тридцать седьмом или годом позже, только до сего дня ей вспоминается шорох, раздававшийся, когда они с племянницей
катались на велосипедах и переезжали жуков, из-за которых
песчаная дорога превращалась в темную шевелящуюся поверхность; как щелкало под шинами — вот это она до сих пор
помнит. Все лета слились в одно. Она бы не смогла точно сказать, в тридцать восьмом или в тридцать девятом, а может, даже и в сороковом начали они пользоваться пирсом опустевшего соседского участка, и когда муж пристроил к пирсу
лодочный домик. Наверное, лодочный домик появился, когда соседский участок уже перешел в их владение, но когда
это случилось? Лето за летом они плавали, загорали и собирали малину на опушке напротив дома, осень за осенью слушали, как садовник сгребает листву в саду, вдыхали гарь, идущую от отсыревших куч, зиму за зимой катались по льду на
буере, а потом красными от холода пальцами снимали парус
и мчались в дом: греть руки у печки, пока не заболят, — Пасху
за Пасхой прятали среди первоцветов крепкие яйца для племянников и племянниц. Все слилось в одно. Сегодня может
быть сегодня, но с равным успехом и вчера или двадцать лет
назад, и ее смех может быть сегодняшним, вчерашним или
смехом двадцатилетней давности, время, кажется, в полном
ее распоряжении, как и сам дом, в котором она может зайти
в эту комнату, а может в ту. А этот знаешь? Всю жизнь она
смеялась, а между тем ее светлые волосы незаметно превратились в седые. То ли сегодня, то ли вчера, то ли двадцать лет
назад сидит она с друзьями вокруг большой кастрюли, где
плавают раки, которых после обеда она твердой рукой ловила за шкирку, а потом варила до красноты. Съесть такого рака — целая наука. Сперва этой твари надо отвернуть голову и
высосать сок, потом оторвать клешни и тонкой иглой вытя-

1. Высказывание, приписываемое писателю Отто Бирбауму.
2. Wir heiЊen euch hoffen — известная строчка из стихотворения Гёте
“Символ”.

[ 39 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

нуть мясо. Лучшее мясо у рака в хвосте — так называемая шейка. Но прежде чем до него доберешься, придется вытащить
кишки.
Юмор — это когда смеются вопреки1, говорит она в какойто летний вечер в какой-то год из последних двадцати, высасывая мякоть из клешней; только что их приятель, режиссер,
рассказывал, как трудно гримировать арийских актеров под
семитов, чтобы те исполняли роли докучливых еврейских
спекулянтов и их приспешников. Делаем пробные кадры — и
все равно видно, что все как на подбор чистокровные, говорит режиссер и вздыхает, муж говорит: Надейтесь, велим
вам2, — а она говорит: Юмор — это когда смеются вопреки.
Юмор — это когда смеются вопреки, говорит она в какой-то
другой летний вечер в какой-то другой год из последних двадцати и разламывает панцирь рака, а ее муж рассказывает
друзьям, что ему придется поехать на Запад и на собственные
средства закупить болты для молодой республики, потому
что от него настоятельно требуют выполнить план и непременно завершить к третьей годовщине здание, которое он
сейчас строит. Во всей восточной зоне болтов не сыскать, в
это трудно поверить, говорит он, а она говорит: Юмор — это
когда смеются вопреки. Каким-то летним вечером в какой-то
год из последних двадцати муж рассказывает кому-то из гостей, что в конце войны русские приспособили сад под выгон
для лошадей, и все тут было истоптано, и он даже видел, как
плакал садовник, и, пока он все это произносит, его жена не
произносит ни слова, она вытирает руки салфеткой, и друг,
который может судить лишь о том, что произнесено вслух, говорит в ответ на услышанное: Юмор — это когда смеются вопреки, и с этими словами выуживает из кастрюли очередного
рака. Не будь той ночи — той ночи в шкафу, который ее муж
спроектировал лично для нее, — она бы, может, и до сих пор
верила, что муж, подсунув ей для подписи договор купли-продажи, купил ей тогда кусок вечности и в этой вечности дыр
нет.
Она и по сей день, когда заходит разговор о войне, первым делом думает о войне, которую ее собственное тело развернуло против нее именно тогда, когда первые бомбы стали
падать на Германию. Несмотря на то, что съестного становилось все меньше, ее тело, вопреки всякой логике, стало, на-

[ 40 ]
ИЛ 12/2020

оборот, ни с того ни с сего жиреть, в то время как другие, прежде толстые, например, ее сестры, ото всех треволнений, а
потом и от голода сперва похудели, потом отощали, а потом
и вовсе усохли. Шестая армия капитулировала под Сталинградом, а ее по утрам стал одолевать жар, пот блестел над
верхней губой, словно усики из крошечных капель, этот пот
раздражал ее, но еще больше раздражало его утирать; русские
устремились на Польшу, а у нее по много раз в день стала кружиться голова, так что приходилось хвататься за углы столов
и дверные ручки, чтобы не рухнуть; наконец, союзники высадились в Нормандии, а в ее тело вернулся плач, овладел им и
отказывался уходить, словно давно забытый кредитор, желающий взыскать с нее долг, о котором она и знать не знала.
Она всегда выглядела как мальчишка, а теперь каждое утро
стояла перед зеркалом, вцепившись в край раковины, чтобы
не упасть, потела, утирала слезы и старалась не смотреть на
молочное круглое лицо, с которым у нее не было связано никаких воспоминаний, — гораздо роднее ей казались разноцветные стеклышки в окошках справа и слева от зеркала, которые ее муж когда-то вставил просто потому, что ей так
захотелось.
В ту пору ей приходилось так худо, что она попросила
приехать одну из племянниц, чтобы та помогала ей по хозяйству, пока муж в Берлине ликвидировал свое бюро, паковал
чертежи и ломал голову, куда бы спрятать бумаги, чтобы им
не страшен был огонь. Хорошо, что телефон стоял в нише у
самого изголовья ее кровати, ведь она теперь почти не вставала. Прижимая трубку к уху и слушая рассказы мужа о том,
кого засыпало при бомбежке, где какой дом разрушен и какая
теснота в подвале, она видела пестрые крылышки птички,
выкованной на балконной решетке, а за птичкой — голые ветви деревьев, а сквозь ветви — сверкающее Бранденбургское
море. Только после битвы при Зееловских высотах она отправила племянницу к родственникам на Запад, чтобы уберечь ее от встречи с ордами славян, а сама устроилась за двойной дверью шкафа, перетащив туда последние припасы и
кое-какую воду. А потом пришел русский.
Ей не хочется вспоминать то слово, слово, которым он ее
назвал, немыслимое слово, которым он навечно пробурил
дыру в ее вечности. Ее к тому времени уже бесплодное тело
всей мощью привлекло к себе его, знавшего слово, которое
лишило ее сил, и на время схваток задушило ее смех, который
так долго стоял у этого слова на пути; той ночью в потайном
шкафу, который муж сделал специально для нее, потому что
она, когда еще была принцессой цирка, так захотела, — той

[ 41 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ночью она наконец перешла на сторону врага. Только после
того, как пала столица рейха, мужу удалось к ней выбраться;
он нашел вытоптанный сад и плачущего над разорением садовника. Жена разделила с ним полбуханки хлеба, которую
оставил ей русский.
А этот знаешь? Музыкант уехал на гастроли. Жену оставил
на сносях, и она, разродившись, хочет сообщить ему об этом.
Кодовое слово — лимон. Так вот, сидит музыкант на сцене и
играет. Из-за кулис высовывается артист труппы и шепчет:
лимон, лимон да еще лимон — три деточки, две с веточкой!
Есть вещи, которые неизменно вызывают смех. Этот анекдот
всегда имеет успех, все всегда смеются: смеется архитектор,
смеется его жена, которая сама анекдот и рассказывает, и гости тоже смеются. Музыкант, гастроли, лимоны, деточки с веточками. Лет пятнадцать назад актер Лидтке, женатый на
опереточной диве и живший в конце песчаной дороги, тоже
решил позубоскалить и, показывая руками пышную грудь,
процитировал из “Веселой вдовы”: Лимоны — ах — миллионы! Музыкант, гастроли, лимоны, деточки с веточками, это
все и в войну шло на ура, когда сосед, торговец кофе и чаем,
рассказывал им, что дочь мясника недавно произвела на свет
близнецов, хотя ее муж уже больше года не приезжал в отпуск
с Восточного фронта. Музыкант, гастроли, лимоны, деточки
с веточками, и сегодня жена архитектора говорит директору
завода покрышек, другу мужа, после того как смех стихает: Я
всегда считала это безобразием — как Гитлер мог требовать
от нас, женщин, чтобы мы рожали детей для государства? Мы
же не машины! А ее муж говорит: Жена у меня в чем-то настоящая сопротивленка! Директор завода смеется, смеется
сам архитектор, и его жена смеется тоже.
И вот уже лет шесть сквозь дыру, которую русский в конце
войны пробурил в ее вечности, постоянно утекает время.
Лишь потому, что время нынче такое тяжелое, надо всем довлеет некая историческая инерция, лишь потому, что время
нынче такое тяжелое и даже убежать быстро не получается,
жена архитектора и шесть лет спустя по-прежнему сидит у себя на террасе, сидит перед кастрюлей, полной красных от варки раков, подает, смеясь громче всех, друзьям испытанные
остроты и поглядывает на озеро, ставшее тем временем народным достоянием. Время утекает, когда жена архитектора
рука об руку с мужем провожает друзей до ворот и машет им во
тьму, утекает, когда супруги возвращаются назад, ставят усыпанные раковыми панцирями тарелки одну на другую и относят на кухню, утекает, когда она говорит ему, что устала, а он
отвечает, что, пожалуй, выкурит еще сигаретку на террасе,

[ 42 ]
ИЛ 12/2020

утекает, когда она поднимается по лестнице, раздевается у себя в комнате, накидывает шелковый халат и идет в ванную,
разноцветные стеклышки в окошках справа и слева от зеркала
чернее, чем всякое другое стекло ночью, утекает, когда она садится на край кровати, натирает ноги камфарным маслом, а
грудь — мазью с перечной мятой, утекает, когда она кричит
доброй ночи мужу, который внизу, на террасе, выкуривает
еще одну, самую последнюю сигаретку, утекает и утекает, когда она вешает шелковый халат кремового цвета на крючок в
узкое отделение шкафа, кап-кап, когда она ложится в постель
и засыпает. Кап-кап. Скоро она будет жить в двухкомнатной
квартире в Западном Берлине, а потом — в доме престарелых
неподалеку от вокзала Цоо. После бегства на Запад и до самого конца жизни она всегда будет носить при себе, в сумочке,
все, что необходимо человеку в трудные времена: канцелярские скрепки, резинки, марки, листочки и карандаши. И в завещании участок у озера и на веки вечные пропахший камфарой и перечной мятой дом, который с чисто правовой точки
зрения по-прежнему принадлежит ей, хоть и находится в стране, в которую она не может въехать, не рискуя попасть под
арест, она завещает племянницам и женам племянников. Мужчин среди наследников нет.

Садовник
Весной на приобретенном участке, под самыми плодовыми
деревьями, по чертежам хозяина сооружается обращенный
на юг пасечный домик на двенадцать роев: и чтобы деревья
лучше плодоносили, и чтобы производить собственный мед.
Рядом с мастерской для изготовления и ремонта ульев есть
помещение для откачки меда, и, поскольку садовник, который
отлично разбирается в пчеловодстве, теперь все время, что
не занят работой в саду, посвящает пчелам, скоро он ставит
там койку, а потом с разрешения хозяина и вовсе переселяется туда окончательно.
Пригнанные из Польши рабочие рассказывают в деревне,
что колорадский жук давно перебрался через Одер и теперь
хозяйничает у них на родине. Летом садовник дважды в день
поливает цветочную клумбу и кипарис со стороны дома, обращенной к песчаной дороге, а также розы у террасы со стороны озера и кусты “форсайтов”, сирень и рододендрон по краям большой лужайки: один раз рано утром, другой — с
наступлением сумерек. Он привыкает курить сигары, чтобы
пчелы держались от него подальше, когда он сидит и отдыха-

ет на пороге пасеки. Осенью он сгребает листву, опавшую с
большого дуба, и сжигает ее, срезает сухие ветки сосен, распиливает их, колет и складывает поленья в дровяной сарай.

[ 43 ]

Теперь уже никто не знает, что она еще существует. Вокруг нее
все черно, а сердцевина этой черной каморки — она сама. Нет
даже узенькой щелочки, через которую падал бы свет, и это
должно спасти ей жизнь, но в итоге она уже ничего кругом не
различает, кроме темноты. Ей бы хотелось получить какое-нибудь доказательство, что она существует, но доказательств нет.
Она Дорис дочь Эрнста и Элизабет двенадцать лет родилась в
Губене. Кому теперь, в темноте, принадлежат эти слова? Пока
она сидит на маленьком ящичке, упираясь коленками в противоположную стену, и скашивает ноги то вправо, то влево, чтобы они не затекали, — проходит время. Наверное, проходит —
и все больше и больше отдаляет ее от девочки, которой она, кажется, когда-то была: Дорис дочь Эрнста и Элизабет двенадцати лет родилась в Губене. Нет больше никого, кто мог бы ей
сказать: это бесхозные слова, которые лишь по случайности
попали к ней в каморку, к ней в голову, или они действительно
принадлежат ей. Время вторглось между ней и ее родителями,
между ней и всеми остальными людьми, время оторвало ее ото
всех и заперло в этой темной каморке. В темноте, которая ее
окружает и сердцевина которой — она сама, — цветными остаются лишь ее воспоминания — цветные воспоминания в забытой светом голове, воспоминания кого-то, кем она когда-то была. Наверное, была. Кем же она была? Чья голова была ее
головой? Кому эти воспоминания принадлежат теперь? Бежит
ли черное время дальше и дальше, даже если сидеть и ничего
не делать, бежит ли время дальше и дальше, унося с собой окаменевшее дитя?
Огуречная гора и Черный Рог, Кеперлинг, Хоффте, Голиге и Бульценберг. И Гора Миндаха. Давным-давно, когда дядя
подсадил ее на сосновой сук, ей показалось, что с высоты она
и впрямь различает в озере все эти подводные горы, которые
в свое время перечислил ей садовник — а она помнила до сих
пор. На самом высоком холме стояла колокольня затонувшего города, ее шпиль вздымался вверх, едва не пронзая волны
флюгером-петушком. А внизу, на дне, где вода совершенно
спокойна, на улицах и площадях города, она, прищурившись,
даже могла разглядеть людей, они сновали туда-сюда, сидели
или стояли у стен, сквозь сверкающую поверхность озера она

ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Девочка

[ 44 ]
ИЛ 12/2020

видела немую суету утонувших вместе с городом жителей, которым не нужно было дышать и которые совершенно естественно двигались в воде, ходили, сидели и стояли в вечной
жизни точно так же, как прежде на земле. Она сидела на сосне, держась за ее шершавый ствол, и смотрела, как рыбы
плывут в затонувшем небе над городом. Когда дядя снял ее с
сука, у нее все руки были липкие от смолы; дядя зачерпнул
песку и стер смолу c ее ладоней.
Девочка сидит в своей черной каморке и время от времени пытается выпрямиться, но тут же ударяется головой о потолок своего убежища, девочка широко раскрывает глаза, но
не видит даже стен, и тьма так велика, что девочка не может
даже разобрать, где она заканчивается, — а в ее голове мелькают воспоминания о днях, когда все ее зрение было до краев
наполнено цветом. Облака, небо и листья — листья дубов, листья ивы, свисающие, будто пряди волос, — черная земля между пальцами ног, сухие сосновые иголки и трава, сосновые
шишки, шершавая кора, облака, небо и листья, песок, земля,
вода и доски пирса, облака, небо и блестящая вода, в которой
отражается солнце, тенистая вода под пирсом, которую видно сквозь щели, когда ложишься животом на теплые доски,
чтобы просохнуть после купания. Дядя уже уехал, а дедушка
еще два лета брал ее с собой ходить под парусом. Наверняка
дедушкина яхта до сих пор стоит на деревенском причале. Четыре года на приколе. И вот девочка, не знающая, день на
дворе или ночь, хватается за руку, которую протягивает ей дедушка, прыгает с пирса в лодку, смотрит, как дедушка распутывает узел, который удерживает лодку у пирса, и бросает конец в лодку.
Все окна дома на улице Новолипье, где девочка прячется,
по-прежнему широко распахнуты, еще несколько дней назад
в комнатах было полно людей, хотевших дышать, но теперь
царит абсолютная тишина. Люди из комнат исчезли, и внизу,
на улице, тоже никто не ходит, никто не тащит тележку, никто не разговаривает, не кричит и не плачет, даже ветра не
слыхать — не хлопнет ни окном, ни дверью. Девочка сидит в
своей черной каморке и поворачивает коленки то направо,
то налево, а за пределами каморки, в квартире, полная тишина, и за пределами квартиры, на улице, тоже полная тишина,
и за пределами улицы, на всех окрестных улицах, тоже полная тишина, — но девочка слышит все, что когда-то звучало:
шелест листвы, шум волн, гудок парохода, плеск, с которым
весла входили в воду, стук стройки по соседству, треск паруса.
От до-мажор через соль-мажор, ре-мажор, ля-мажор, ми-мажор, си-мажор до самого фа-диез мажор — все дальше и даль-

[ 45 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ше, диез за диезом. А от фа-диез обратно к до — лишь маленький шаг. От игры на одних черных клавишах до игры на одних белых это самый короткий путь, но когда вновь добираешься до легчайшего до-мажор, все вокруг кишит крестами
диезов. Так объяснял ей дядя Людвиг перед тем как уехать в
Южную Африку, и именно так Дорис теперь, в полной тишине и пустоте, возвращается к воспоминаниям о времени, в котором все еще было как надо.
Ей остался всего-навсего один маленький переход. Либо
она умрет от голода в своем убежище, либо ее найдут и отправят куда подальше. Никто из людей, знавших, кто она, уже не
знает, что она все еще существует. А стало быть, и переход
этот ничтожен. Шаг за шагом она добралась досюда, почти до
конца, а значит, у пути должно быть и начало, и в этом начале
она, наверное, была так же близка к жизни, как теперь к смерти. Наверняка начало очень походило на жизнь, болталось
где-то посередь всего, и еще непонятно было, что это первая
часть пути, о котором она только теперь узнала, куда он ведет.
Когда ива вырастет и будет щекотать своими космами рыб,
ты, приезжая в гости к двоюродным братьям или сестрам, будешь вспоминать, как помогала ее сажать. Была ли тогда
жизнь еще цела и невредима? Думая о дяде Людвиге, она всегда видит его с лопатой на берегу озера. Думая о его невесте
Анне, она вспоминает, как та говорила: Ну-ка, стань полегче! — прежде чем поднять ее на руки. Словно девочка могла одной силой мысли уменьшить собственный вес. Когда дедушка
запер купальню, бросив прощальный взгляд на полотенца собственного производства, а ключ оставил в замке для следующего владельца, она подумала о его яхте, которая это лето
впервые так и простоит на мели. Осенью родители отправили
ее к тете в Берлин, потому что одноклассницы дразнили ее изза еврейского происхождения. Целых два года каждое воскресенье после службы в церкви на Гогенцоллернплац она садилась у окошка на тетиной кухне и писала письмо родителям, а
с понедельника по субботу не писала: экономила на конвертах
и почтовых сборах. На последний общий ужин с дедушкой и
бабушкой, которых увезли в лагерь с Леветцовштрассе, что в
берлинском районе Моабит, тетя приготовила фаршированные перцы. На Новый год подруга подарила ей ванночку с ватой и чечевицей. Если вату держать сырой, из чечевицы должен был вырасти маленький лес. Когда в январе собирали
шерстяные вещи, она заколебалась, отдавать ли вместе с шапками и большим шарфом еще и маленький шарфик, который
можно повязать как тюрбан, чтобы хоть уши не мерзли, — но
вдруг увидят? Отъезд в Бразилию все откладывался и отклады-

[ 46 ]
ИЛ 12/2020

вался, и она в двенадцать градусов ходила в школу в полуботинках вместо сапог, на всякий случай, чтобы закалиться к
Польше, ведь там наверняка холоднее, чем в Берлине. Последнее письмо отца девочке пришлось — так написала ей мать —
сжечь, чтобы не заразиться. Закон, который разрешил бы девочке купить билет на поезд, чтобы съездить на похороны отца, тогда еще не издали. Озеро, где располагался участок, который некогда принадлежал ее дяде и на котором она после
дядиного отъезда провела еще два лета с дедушкой и бабушкой, находилось как раз на полпути от Берлина до Губена. Была ли она, Дорис дочь Эрнста и Элизабет двенадцать лет родилась в Губене, в этой точке уже на полпути от жизни — или
больше, или меньше?
Ей хочется писать, но выходить из каморки нельзя — так
сказала мама, уходя на работу. Мама больше не придет, потому что из жильцов квартиры никого не осталось — равно как
и из всех жильцов дома на улице Новолипье, и из всех жителей квартала, к которому относится этот дом. Квартал, наверное, оцеплен, уж полная царит тишина. Но пока она соблюдает мамин запрет, ее зовут Дорис и она еще существует: Дорис
дочь Эрнста и Элизабет двенадцать лет родилась в Губене.
Поэтому она встает, стукнувшись головой о потолок своего
убежища, и старается пописать так, чтобы не намочить доску,
на которой сидит.
Щенна, Паньска и Тварда. Крохмальна, Хлодна, Гжибовска. Огродова, Лежно и Новолипье, где прячется девочка, а
потом Кармелицка, Генща, Заменгофа и Мила. Когда умираешь в двенадцать лет, значит ли это, что и старишься быстрее? Всего кругом становилось меньше, все больше вещей
приходилось бросать, или их попросту отбирали, словно у
людей не хватило бы силенок тащить все то, что относится к
жизни, словно кто-то хотел облегчить их ношу и таким образом принудительно их состарить. Два шерстяных одеяла, никакого тебе пуха, запас пищи на пять дней, наручные часы, сумочка, ни единого документа. Так мама вошла в гетто, держа
ее за руку, и та часть города, в которую они вошли, сама по себе тоже уже от многого была облегчена. Деревьев там не было, не говоря уж о каком-нибудь парке, не было ни реки, ни
машин, ни трамваев, да и улиц было так мало, что “Отче наш”
прочесть не успеешь, пока все их названия перечислишь. То,
что осталось от мира, даже ребенок смог бы обойти пешком.
И этот остаток мира тем сильнее сжимался, чем ближе подступал конец. Сперва опустошили и ликвидировали малое
гетто, теперь пришла очередь южной части большого, а скоро, очевидно, дойдет и до всей остальной территории. Не ху-

[ 47 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

лигань, говорил ей отец, когда она проезжалась по паркету
через всю комнату, и вот она опять хулиганит, только хулиганство теперь вот какое: не явиться вместо другой девочки,
не подставить голову на перекличке, притвориться мертвой,
вместо того чтобы добровольно явиться на смерть, попытаться выжить без еды и воды. Никогда в жизни она так не хулиганила, как в этой крохотной каморке, в которой она не говорит, не поет, не встает, а только сидит, упираясь коленками в
стену. Она, Дорис дочь Эрнста и Элизабет двенадцать лет родилась в Губене, отъявленная хулиганка, слепая и глухая старуха, которая едва в состоянии пошевелить руками и ногами.
В Бразилии, говорил отец, тебе понадобится шляпа от
солнца. А в Бразилии тоже есть озера? Ну конечно. А в Бразилии тоже есть деревья? Вдвое выше, чем здесь. А как же наше
пианино? Оно уже не влезет, ответил отец, запирая контейнер, куда уже убрано и ее маленькое бюро, и куча чемоданов с
бельем и одеждой, и ее кровать с матрасами, и все ее книги. Наверняка этот контейнер до сих пор стоит во дворе губенской
экспедиционной фирмы, стоит так давно, что, очутись девочка сейчас в Бразилии, и кровать ей оказалась бы коротка, и сорочки, и чулки, и юбки, и блузки малы на несколько размеров.
Упаковав все свое добро в контейнер для перевозки в Бразилию, они съехали с губенской квартиры, после чего девочку
отослали в Берлин, а адрес ее родителей, на который она по
воскресеньям отправляла письма, то и дело стал меняться с одних задрипанных губенских задворок на еще более задрипанные. Но пока оставалась надежда на отъезд, ни для нее, ни для
родителей не имело большого значения, что, сложив вещи в
Бразилию, они выбили почву из-под ног у собственной памяти.
Когда отца отправили на принудительные работы по строительству шоссе, мощный холодильник, купленный специально
для тропиков, так и остался в контейнере во дворе экспедиционной фирмы. Только после смерти отца стало ясно, что, упаковав свою губенскую жизнь во тьму, они на самом деле начали
упаковывать самих себя, и это стало для них началом конца.
Единственное место, которое по сию пору осталось самим
собой и нынешний вид которого девочка смогла бы описать
даже отсюда, из своей темной каморки, — это участок дяди
Людвига. Может быть, именно поэтому ей яснее, чем все прочее, вспоминаются те выходные и два лета, которые она там
провела. На участке дяди Людвига она по-прежнему может
расхаживать среди деревьев и прятаться в кустах, может любоваться озером и знать, что озеро по-прежнему на своем месте. И до тех пор, пока она хоть что-то про этот мир знает наверняка, она еще не на чужбине.

[ 48 ]
ИЛ 12/2020

На самом деле еще несколько недель назад, в тот самый
день в июне, когда мама ушла на Генщу, чтобы продать на толкучке наручные часы, а сама она на улице Кармелицка обнаружила на развальчике книгу, которую мама ей запрещала читать, — роман под названием “Святой Гюнтер, или
Бездомный”, — в тот самый день, когда она, стоя на Кармелицке, едва не сносимая толпой, листала книгу, читала и радовалась, что у продавца не хватает сил запретить ей читать,
не заплатив, — в этот самый день все их губенское хозяйство
в порядке, обратном тому, в котором ее отец и мать два года
назад упаковали его в контейнер для перевозки в Бразилию,
было извлечено из контейнера герром Карлом Пфлюгером в
присутствии комиссара полиции Паушеля и отправлено на
аукцион. В тот самый день, когда она стояла на улице Кармелицка и читала, потому что у нее не было денег купить книгу,
а еще потому, что, пока читаешь, в голову не лезут мысли ни
о фаршированных перцах, ни о блинах с яблочным пюре, ни
даже о простом куске хлеба с маслом и солью, — именно в
этот июньский день, через два месяца после их прибытия в
Варшаву, без ее ведома в Губене ее детская кроватка, лот номер 48, была продана фрау Варничек с Нойштадтерштрассе,
17, ее кружка для какао, лот номер 119, — герру Шульцу с Альтен-Постштрассе, 42, что неподалеку от дома, где жила она сама, а отцовская гармошка, лот номер 133, за 36 марок герру
Моосманну с Зальцмарктштрассе, 6. Вечером того дня, когда
она перед самым комендантским часом вернулась в их квартиру, вечером одного из самых длинных дней 1942 года, когда легкий летний ветерок сдувал газеты, которыми были
прикрыты тела умерших, и разносил запах разложения, этим
светлым вечером, когда она, по приобретенной здесь привычке, шла домой змейкой, чтобы не спотыкаться о трупы,
вечером этого дня, когда, как и любым другим вечером, по
подъездам ревели осиротевшие дети, вечером понедельника,
когда мама накормила ее картошкой, выменянной на часы,
скорее всего — последней картошкой в ее жизни, — этим вечером все простыни Эрнста, Элизабет и Дорис, попарно проданные на торгах по цене от 8 марок 40 пфеннигов до 8 марок
70 пфеннигов, лоты со 177-го по 185-й, уже лежали, разглаженные, в шкафах у семейств Виттгер, Шульц, Мюллер, Зайлер, Лангманн и Брюль, Клемкер, Фрёлих и Вульф.
Так же темно, как здесь, было, наверное, под лодкой, опрокинувшейся неподалеку от берега, когда деревенский мальчишка пытался подойти на ней к пирсу. Прежде чем он вернулся в деревню, девочка сводила его к кустам малины,
росшим наверху, у песчаной дороги. Впоследствии мальчиш-

[ 49 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ка показал ей за это, как плавать. У самого берега, где было так
мелко, что ноги то и дело задевали дно, она впервые поймала
ощущение, что вода ее держит. Еще в то лето соседка показала ей, как ловить раков. Но были ли вообще эти раки, озеро,
лодка, кусты малины? Существует ли этот мальчишка, раз она
его не видит? Есть ли вообще в мире хоть кто-то, кроме нее?
Она стала задаваться вопросом, который раньше не приходил
ей в голову: если никто уже не знает, что она существует, если
ее уже и не существует вовсе, то что остается от мира?
Ей невдомек, что пол в старом доме, где она прячется, не
совсем ровный, и поскольку в темноте ничего не видно, она
и не видит, что из-под двери ее убежища на покинутой кухне
покинутой квартиры на покинутой улице Новолипье в Варшаве вьется ручеек. К тому времени, когда сюда добирается
отряд по изъятию ценностей под командованием немецкого
солдата, ручеек на полу кухни успевает образовать целое
озерцо.
В последний раз идет она по Заменгофа на север, солнце в
спину. Рядом с ней идут другие, незнакомые; теперь уж все
счастливые случайности испустили дух, теперь все наконецто обретут вечный приют. На пустых улицах, которые пересекает процессия, лежат разбитые столы и кровати тех, кто
уже прошел этот путь до них — по булыжнику в тени домов.
Поскольку гетто никогда и не было особо большим, девочка
точно знает, что оставляет позади. Перечислить названия
улиц — не дольше, чем прочесть “Отче наш”.
Говорят, что однажды Шмелинг, взвалив на плечи бревно, прошел весь путь от коттеджа на расположенном неподалеку курорте до деревенского пляжа. Так он качал мышцы
рук, уверял ее деревенский мальчишка. Она сказала, что не
верит, а мальчишка ответил, что зря: он-де сам видел Шмелинга с бревном. На пляже тот бросил бревно на землю, словно бумажное, потянулся, потом прыгнул в воду и уплыл так далеко, что уже и голова стала не видна. Кто-то из деревенских
крикнул: ребята, наш Шмелинг тонет! Мальчишка поверил и
стал упрашивать крикуна поплыть за боксером и спасти его.
Но оказалось, что тот попросту пошутил.
Из ста двадцати человек в вагоне за два часа пути задыхаются в среднем тридцать. Будучи сиротой, она, как и старики,
которые уже не могут ходить, и несколько человек, которые
за время пути потеряли рассудок, подлежит немедленной ликвидации; сразу после прибытия ее отгоняют в сторону, мимо кучи одежды высотой с гору, Голиге, думает она и вспоминает собственную улыбку, которой улыбнулась, услыхав от
садовника чудное название. Две минуты висит над ней бело-

[ 50 ]
ИЛ 12/2020

ватое небо в легких облачках, как на озере перед дождем, две
минуты она вдыхает запах сосен, который ей так хорошо знаком, — только вот самих сосен из-за высокой ограды не видно.
Неужели она и впрямь очутилась дома? Две минуты она ощущает под подошвами песок, а в нем жесткие камешки и кремешки, не то из гранита, не то из кварца, — а потом на веки
вечные разувается и встает на доску под расстрел.
Нет ничего прекраснее, чем нырять с открытыми глазами. И подплывать к сияющим ногам мамы и папы, которые,
накупавшись, шлепают по мелководью к берегу. Нет ничего
прекраснее, чем щекотать их и слышать через глухую подушку воды, как они вопят, чтобы порадовать дочку.
Три года девочка училась игре на фортепиано, но теперь,
когда ее мертвое тело съезжает в яму, слово “фортепиано” у
нее отбирают — отбирают и переворот назад на перекладине,
который у нее получался лучше, чем у одноклассниц, отбирают и все движения, которые совершает пловец, отбирают и
ловлю раков, и умение вязать морские узлы; все это возвращается в область непознанного, а затем, под самый конец, исчезает и само имя девочки, которым ее никто никогда больше
не назовет: Дорис.

Садовник
Зимой садовник отвозит запасенные в прежние годы поленья
на тачке к дому и растапливает печку для хозяйки и ее племянницы.
Он обрезает яблони и груши. Весной он помогает хозяйке перетащить на берег ящики, в которые она запихнула все
ценное, что хочет спасти от русских. Она хочет выйти на
лодке на озеро и утопить ящики на отмели Голиге — он приносит весла и уключины. Когда приходят русские, они размещают в саду двести лошадей: голов семьдесят на маленькой
лужайке перед домом и еще голов сто тридцать на большой,
справа от дорожки, ведущей к озеру. Лошади роют копытами
только что оттаявшую землю, которая за один день превращается в болото, лошади пожирают все, что хоть как-то может сойти за корм: едва распустившиеся листочки и цветочки “форсайтов”, молодые побеги хвойных кустарников,
почки лещины и сирени. Русские конфискуют весь запас меда. К этому времени колорадский жук, двигаясь навстречу
красноармейцам, уже добирается до Советского Союза и
принимается разорять картофельные поля, которые уцелели под немцами.

Красноармеец
[ 51 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Ночью привели еще двенадцать лошадей. Теперь в саду более
двухсот голов: фыркают, роют копытами землю. Молодой
красноармеец идет, как по конюшне, крыша которой — безлунное небо. Звериный запах лучше всяких стен и ворот огораживает сад по ночам. Чернеют деревья, чернеют кусты, чернеет истоптанная копытами трава, чернеют туловища
животных, которые парню так хорошо знакомы, что дорогу к
дому он смог бы найти и вслепую, переходя от лошади к лошади. Парень отдал приказ еще раз прошерстить округу в поисках спрятанной скотины. В доме воняет испражнениями его
бойцов. Чем богаче дома, в которых они становятся на постой, тем больший они разводят срач, словно исправляют таким образом какой-то непорядок. Подзадоривая друг друга,
его бойцы засрали сверкающий мощеный пол, обоссали расписную дверь и наблевали за печкой. Поэтому сам он устроился наверху, в маленькой комнатке с балконом. Он писает с балкона и срет в сад, но только потому, что предпочитает такие
дела делать в одиночестве. Именно в последнее время, когда
они углубились в немецкие земли, солдатская злоба достигла
такого градуса, при котором война ведется собственным нутром. Чем больше немецких домов они видели, тем болезненнее вставал перед ними вопрос: почему немцы не могли остаться там, где им всего, ну то есть абсолютно всего хватало.
Молодой красноармеец держался в сторонке от многих затей своих старших товарищей — но только не от боев. Поэтому, хотя на коже у него еще лоснится детский пушок, он уже
майор. Он пошел на фронт добровольцем в пятнадцать лет,
после того, как его мать, отца и сестер убили немцы. Младшую сестренку, всего-то четырех лет от роду, он нашел первой, когда вернулся домой с выгона. Она плавала в колодце
лицом кверху. Еще только этой ночью она лежала с ним в одной кровати и дышала. С тех пор он всегда был на переднем
краю, и в какой-то момент изгнание превратилось в завоевание, а защита родины — в свирепствование на чужбине, куда
он при иных обстоятельствах никогда бы в жизни не попал.
Словно пучок травы, вырванный с корнем и с размаху заброшенный в воздух, его несла вперед сила, находившаяся вне
его, вне его еще детского тела, и это она заставляла его маршировать, и драться, и захватывать — только бы гнать немцев
все дальше и дальше по карте, выгнать из их собственной
страны, прогнать через Швейцарию, или Францию, или Австрию, или Италию, спихнуть в Средиземное море или Атлантику, а потом загнать на самую глубину, далеко-далеко, ту-

[ 52 ]
ИЛ 12/2020

да, где и движение врага, и его собственное движение поглотит одно и то же безмолвие. Его маленькая сестренка, наверное, выбежала из дома, тут-то немцы ее и поймали. Отца,
мать и старшую сестру сожгли в доме заживо. Руки, груди и
глаза его матери сгорели вместе с домом.
Вокруг кровати, на которой он спит, стена на полвысоты
обита розовым шелком. Шелк маскирует откидные дверцы,
отпирающиеся квадратным ключом, а за дверцами обнаружилось постельное белье, на котором он вот уже несколько дней
спит. Белье пахнет перечной мятой и камфарой, равно как и
кремовый халат, который он нашел в узком шкафчике напротив кровати. Этот узкий шкафчик, с деревянными колонками
справа и слева, скрывается за дверью с латунной ручкой, изнутри на двери висит зеркало в человеческий рост. Заняв комнату, красноармеец открыл дверь посмотреть, что за ней, увидел висящий халат и, сам не зная зачем, потрогал его руками и
понюхал ткань — перечная мята и камфара, — а зеркало тем
временем молча отражало его — от ежика русских волос до истончившихся подошв сапог, в которых он дошел сюда от самой своей родины. Все это — в немецком зеркале; парень закрыл дверь. С тех пор по вечерам, оставаясь в комнате один,
он подходит к шкафчику, открывает его, сам не зная зачем, зарывается лицом в кремовую ткань, не обращая ни малейшего
внимания на отражение в зеркале, а потом закрывает дверь и
ложится в постель. Этой ночью он тоже трогает гладкую блестящую ткань, подносит ее к лицу, трет между пальцами, трет
шершавую изнанку о шершавую изнанку, втягивает запах перечной мяты и камфары, а потом закрывает шкаф и ложится
в постель; вокруг него — обитые розовым шелком стены, балконная дверь распахнута во тьму, а внизу, в саду, тихонько
ржут лошади, фыркают и роют копытами землю — в огромной
затхлой конюшне, простирающейся до самых звезд.
А потом раздается еще один звук — шорох, как от куниц, у
которых на чердаке гнезда, одну он вчера изловил, шкурка теперь висит на решетке балкончика; только теперь шорох раздается за стеной, в которую встроен шкаф. Молодой красноармеец мигом вскакивает, даже не успев подумать, что в стене
не может быть никаких куниц — если там, конечно, все как положено. Он открывает дверь, и шорох за стеной, на которой
висит халат, тут же стихает. Только теперь он делает шаг назад и осматривает шкаф сверху донизу, осматривает деревянные колонки по бокам; только теперь он обращает внимание,
что они не совсем доходят до пола, остается несколько миллиметров зазора, и в этом зазоре он, опустившись на колени,
видит краешки крошечных колесиков, почти целиком спря-

[ 53 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

танных в колонки. Только теперь он замечает на мягком
пробковом полу перед встроенным шкафом вытертый полукруг — а ведь дверь с зеркалом открывается очень легко. И когда он все это понимает и осознает, в оставшиеся доли секунды он также понимает и осознает, что по ту сторону стены
дышит кто-то, кто знает все его помыслы и ждет, когда эта
долгая, очень долгая секунда закончится.
Он хватает револьвер, тихонько открывает дверь с зеркалом и резко дергает за металлическую ручку, но при этом не
поворачивает ее, как делал до этого всегда. Как и следовало
ожидать, одна из деревянных колонок отделяется от стены, а
вслед за ней и шкафчик с тихим скрипом поддается могучему
рывку — словно парень раскрывает толстую страницу деревянной книги. Он заглядывает в доселе скрытый от глаз вместительный шкаф, видит жакеты, платья, пальто, сорочки и
блузки, плотно притиснутые друг к другу на вешалке, а на полке над ними — свитера, шарфы и шляпы. Справа от входа вешалка и полка теряются в темноте. Оттуда доносится шорох,
но разглядеть молодой красноармеец ничего не может. Только очень живой запах мочи и кала ударяет ему в нос, и под
платьями он замечает горшок, полный нечистот. Одни срут
от страха, другие, потому что не могут выбраться из убежища,
а третьи от злобы, думает он, — и все это вместе зовется войной. Любили же немцы все прятать, думает он в этот миг, обнаружив потайной шкаф, — даже постельное белье убирали в
стену, а батареи — за деревянные решетки. И ведь не потому,
что опасались, как бы война не хлынула на них обратно, —
прятали от своих собственных глаз. А теперь все это выволакивается наружу: платья, украшения, велосипеды, лошади и
женщины. Теперь все на это смотрят, и им самим поневоле
тоже приходится смотреть. Все выволакивается на свет и пускается в ход; кто выжил, тот больше не моется, а кого засыпало обломками, тот гниет и тоже начинает вонять.
С револьвером наизготовку красноармеец протискивается между платьями во тьму, пока не натыкается на тело, которое принимается молча отбиваться, когда он пытается его
схватить. До войны красноармеец был еще ребенком, а во
время войны его не интересовало, для чего нужны женщины,
но тут, убрав револьвер, чтобы обеими руками вцепиться в
то, что брыкается в его хватке, он так старается ухватить и
удержать и, ухватывая и удерживая, оказывается так близко,
что, не успев даже сообразить, что делает, касается в темноте
мягких грудей женщины, которая по-прежнему сопротивляется и этим сопротивлением притягивает его к себе; он ощущает ее волосы на своем лице, и наконец, когда он загоняет

[ 54 ]
ИЛ 12/2020

ее в самый дальний угол и она кусает его за руку, а он выворачивает ей руки за спину, до него доносится запах камфары и
перечной мяты, этот запах болезни, который источают постели, запах зрелости и мирной жизни.
Тут он успокаивается и начинает спокойно целовать губы,
которых не видит; еще ни разу никого в губы не целовавший,
он целует эти, скорее всего, немецкие губы, пухлые и немного дряблые, но он этого оценить не может, так как еще никогда никого в губы не целовал; отпустив руки женщины, он гладит ее по голове, она уже не сопротивляется, но он слышит,
как она начинает плакать, он гладит ее по голове, словно желая утешить, а что делать дальше, не знает, хотя ему уже не
раз доводилось видеть, что его бойцы делали в подобных случаях. Мама, лепечет он, сам не зная, что говорит, кругом так
темно, что даже собственных слов не видно, и тут она отталкивает его, он спотыкается, падает, она наступает на него, он
снова пытается ее поймать, обхватывает ее колени, и она замирает, а потом медленно приподнимает платье, он прижимается лбом к ее лону, под платьем у нее, похоже, ничего нет,
и он вдыхает запах жизни, несущийся из курчавых волос. Она
произносит одно-два слова, но и ее слов в темном убежище не
разглядеть. Может быть, вся суть войны — в размытии фронтов, потому что теперь, когда она запихивает его голову промеж собственных ног — может быть, лишь потому запихивает
его голову промеж собственных ног, что знает, что у солдата
есть оружие и разумнее не сопротивляться, — она перехватывает инициативу; может быть, в том и есть суть войны, что
сначала один из страха перед другим берет инициативу в
свои руки, а потом наоборот, и так далее. И теперь, когда молоденький солдатик, может быть, из одного только страха перед женщиной проводит языком меж курчавых волос и ощущает привкус железа на языке, на лицо ему начинает литься —
сперва чуть-чуть, потом в полную силу — горячий поток, женщина писает ему на лицо, так же, как его бойцы писали на расписную дверь внизу, в холле, а значит, она все-таки ведет войну, а может, это любовь, солдат в точности не знает, ведь
одно так похоже на другое; теперь, когда пришла его очередь
брать инициативу в свои руки, он по-прежнему стоит на коленях, по его и так мокрому лицу текут слезы, и у его слез такая
же температура, как у омывающей его реки, которая смешивается со слезами в недрах немецкого шкафа. Вместо того
чтобы перехватить инициативу, он стоит на коленях у ног
женщины и всхлипывает теперь уже в голос — но, может
быть, именно его слабость обезоруживает женщину куда эффективнее, чем сила. Потому что она наконец-то поднимает

[ 55 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

его, утирает ему лицо одной из одежек, среди которых они
стоят, и что-то тихо говорит. Кажется, еще немного — и она
вытолкнет его из шкафа, слегка шлепнув по попе, словно
мать, провожающая сыночка в школу.
Там, где был его дом, подобного не бывало. Словно бы
детство закончилось вместе с родиной. Там, где была его родина, девушки шли в школу с двумя косичками или бараночками, на которых красовались большие банты, и треугольной
косынкой на плечах. Они шли, так подняв головы, как здесь,
в Германии, не ходила ни одна женщина из тех, кого ему довелось видеть, — словно не имели ничего, что пригибало бы
их к земле. Летними вечерами, подняв головы таким манером, они прогуливались до опушки, взявшись под руки по
двое или по трое, болтали и смеялись, когда видели сидящих
под липой парней, смеялись и проходили мимо, и летали ласточки, а парни сидели и стояли под липой, и иногда — очень
редко — им удавалось завязать разговор с возвращающимися
домой девушками, и лишь один-единственный раз одна из девушек согласилась сесть на скамейку под липой; все парни мигом вскочили, неуклюжие, с пушком на щеках, и толкали и пихали друг друга все те пять минут, что девушка сидела на
скамейке и шутила с ними. Женщин, которые открыто предлагают себя на улицах и в домах, как здесь, в Германии, у себя
на родине он никогда не видел, равно как и похабных картинок или газетенок. Два-три города назад в немецком фотоателье с разбитыми витринами и разрушенными стенами, пока
бойцы искали, чем поживиться, его взгляд упал на сломанную
фотографию, валявшуюся на полу: на ней одна голая женщина грозила другой голой женщине хлыстом. Эта фотография
была так же далека от мозаик, украшавших горком райцентра
у него на родине, как Россия от Германии. На мозаиках были
изображены женщины, несущие снопы, юные студентки, держащие в руках колбы с реагентами, и матери, усадившие на
бедра детей. Увидеть, как девушка перед купанием расплетает косу, и полюбоваться, как разлетаются по плечам волосы, — дома этого хватало, чтобы влюбиться, в то время как
женщины с хлыстом неразрывно связались в его сознании с
разбомбленным, разоренным фотоателье, словно они стояли
на грудах растоптанных, разорванных, растрепанных вещей
и лупили друг друга хлыстом, чтобы в последней лютой радости все вокруг сжечь и самим сгореть заодно. Его бойцы прихватили и этот, и другие подобного рода фотоснимки и теперь носили их при себе в гимнастерках, лицом к лицу с
карточками жен и детей. В школе он затвердил, что в Советском Союзе посеяны семена счастливого будущего для всего

[ 56 ]
ИЛ 12/2020

человечества. Но теперь, в этом путешествии по Германии,
которое суть была война, советских людей догоняло грязное
прошлое, доселе им неведомое и утаскивавшее их обратно в
чуждый мир. Впрочем, если учесть, что Польши с начала войны практически не стало, все же существовала граница, где
Россия и Германия сталкивались.
Женщина снова вцепляется в тишину, вцепляется в него,
в самую середку, не витай в облаках, вечно твердила ему мать,
сквозь штаны берется за его член и прижимает парня к полу,
она гораздо сильнее него, она набрасывается на него сверху,
укрыться здесь негде, она хочет его покрыть, эта кобыла, умелыми движениями она рвет с него штаны и припадает к нему,
скачет на нем, хватает его за горло и душит, шепча проклятия, а он уже не сопротивляется, вонзает, раз она этого хочет, свой шип ей в плоть, она зажимает ему рот и плюет ему в
лицо, трется об него, он долбится в ответ, она рвет на себе
блузку, шлепает его грудями по лицу, и он слышит собственный стон, слышит, как говорит нет по-русски, а она говорит
да, тогда он долбит эту кобылу до мыла, победа сношается с
поражением, а поражение — с победой, и пот, и соки между
народами так и брызжут, так и брызжут, пока не выбрызнется вся жизнь, последний крик — один и тот же на всех языках.
Теперь смерть наконец-то повержена, равно как молодость и
старость, все, что было, и все, что будет, можно спокойно забыть, больше вообще ничего нет, ничего, ничего, лишь утомленное дыхание изо рта в рот да остаток чего-то, обвисший,
как летние платья над головами красноармейца и этой женщины, которую и не разглядишь в темноте. В последнее лето,
когда то ли она, то ли какая-то другая женщина носила эти
платья, был еще мир.
На самом деле он всего-то открыл шкаф.
А теперь закрывает его.
По саду снуют его бойцы, они только что вернулись из
рейда. Он слышит, как они перекликаются и переговариваются среди лошадей, потом перекликивание и переговаривание перемещается в дом, они зовут его снизу, он отвечает:
Иду. Спускается по лестнице, видит своих бойцов, развалившихся на скамье, на длинном столе на промасленной бумаге
лежит селедка, тут же хлеб, и кто-то как раз ставит рядом бутылку водки. Лошадей больше нет, сообщают они, зато в лесу обнаружилось несколько комплектов немецкой формы —
спрятали кое-как, забросали листвой. Они говорят: Самих-то
немцев давно и след простыл. Один из бойцов как раз примеряет немецкую шинель. Неплохо, говорит он, пойдет. На полу лежит его советская шинель, вконец истрепанная. Я тоже

[ 57 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

примерю, говорит другой и начинает раздеваться. Я сегодня
посплю внизу, говорит молодой майор. Одному-то жутковато? — осведомляется пожилой боец, хохочет и кричит: Дайте-ка ему подушку со скамьи, двое других снимают подушку с
маленьких латунных крючочков, на которых она держится,
и улюлюкают, когда обнажается спинка, обитая кожей. Да
это ж мои новые сапоги! — восклицает один из двух бойцов и
достает нож. Погоди-ка, говорит молодой майор, сапоги
пойдут мне. Он отодвигает стол, бросает подушку тому, который стоит в немецкой шинели, у другого берет нож, тот говорит: Вечно маленьких обижают! — и ухмыляется, потому
что он гораздо крупнее и крепче майора, и это всякому видно, и окружающие тоже ухмыляются, когда майор становится коленями на скамью, чтобы удобнее было резать. Осталось еще две подушки, он снимает обе и бросает другим,
квадрат за квадратом срезает кожу, двенадцать лихих разрезов, он режет решительно, но без жадности, словно проводит операцию, необходимую для спасения раненого. Двое
бойцов тем временем затевают ссору из-за последней немецкой шинели. Кто-то рыгает. Другой укладывается спать на лежанку у печи и говорит: Почти как дома. На улице уже светает, но сквозь разноцветные круглые стеклышки утренний
свет кажется зеленоватым. Два часа на сон, потом снаряжаем лошадей и в полдень выдвигаемся, говорит майор. Квадратики кожи он складывает стопочкой, скатывает вместе и,
укладываясь на подушки спать, сует себе под голову, будто кожаный валик.
Утром, пока остальные выводят лошадей из сада на песчаную дорогу, он берет полбуханки хлеба и идет в комнату наверху. Снимает кунью шкурку с перил балкона, закидывает ее
на плечо, подходит к шкафу, крепко берется за одну из фальшивых колонок и открывает шкаф. Даже не заглянув внутрь,
он бросает горбушку во тьму, закрывает шкаф и покидает
комнату. Со шкуркой, свисающей с плеча, словно кусок пушнины, и с кожаным валиком в кармане шинели он похож на
охотника. Дома, в его деревне, один такой был, он так привык к лесной жизни, что выходил к людям, только чтобы продать или обменять свою добычу на оружие и патроны. Со зверями, которые рано или поздно становились его жертвами,
он чувствовал себя уютнее, чем с людьми. Иногда он подолгу
не наведывался в деревню, а потом вдруг появлялся, и никто
никогда толком не знал, жив он еще или нет. Деревни больше
нет, но охотник, может статься, до сих пор бродит по лесам.
Или окончательно одичал и в конце концов околел, сделавшись своей собственной добычей.

Садовник
[ 58 ]
ИЛ 12/2020

После ухода русских садовник подстригает кусты в надежде,
что они еще раз зацветут. Вскопав землю на большой и маленькой лужайках, он сажает там картошку — по кусту через
каждые сорок сантиметров. Картошке нужно много воды. По
просьбе хозяйки садовник приносит из мастерской весла и
уключины, помогает ей поднять с отмели Голиге утопленные
ящики и перенести их обратно в дом. Он качает мед. По вечерам он сидит на пороге пасеки и курит сигару, а с наступлением ночи укладывается спать на свою койку возле медогонки.
Когда картошка вырастает до пятнадцати-двадцати сантиметров, садовник ее окучивает. Он снова покрывает пропиткой
пирс и заменяет прогнившие доски. Он подстригает иву на
берегу — ее ветви свисают уже так низко, что загораживают
вход на пирс. Он ставит в ульи новые вощины. Он выпалывает сорняки между розами и на клумбе перед домом. Он поливает кусты, картошку и цветы дважды в день — один раз рано
утром, другой — с наступлением сумерек. Когда листья картошки начинают отмирать, приходит пора собирать урожай;
клубни он складывает в холодном темном подвале. Осенью
он сгребает листву, сжигает ее, укрывает розы и клумбу перед
домом хвоей, чтобы защитить цветы от мороза, а в конце осени сливает всю воду из труб и перекрывает главный вентиль;
он закрывает все ставни, даже в купальне у воды. Он приносит из подвала электрический нагреватель-змеевик и устанавливает его у себя в помещении для откачки меда. Зимой он
подстригает яблони и груши. К приезду архитектора с супругой он протапливает дом и снова открывает воду.
Весной садовник по просьбе хозяина ставит забор, чтобы
защитить от незваных гостей клумбу с кипарисом и подъезд к
гаражу, а главное — большие ворота. Он подстригает кусты,
на картофельных грядках вновь высеивает траву, помогает
откачать с участка сточные воды, он выпалывает сорняки, поливает голую землю на большой и маленькой лужайках до тех
пор, пока не пробивается травка, он собирает вишню, собирает яблоки и груши, складывает их в подвале под домом,
сгребает листву, сжигает ее, отпиливает сухие ветки, складывает дрова, приносит из подвала нагреватель-змеевик и ставит у себя в помещении для откачки меда, а зимой расставляет на чердаке дома ловушки для куниц. К приезду
архитектора с супругой садовник протапливает дом. Он подстригает яблони и груши. Весной он убирает хвою с клумб,
подстригает кусты, выпалывает сорняки, меняет рамки с вощиной, летом два раза в день включает поливалку и подреза-

[ 59 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ет вишни. Осенью он колет дрова и выкуривает кротов, а к зиме сливает всю воду из труб.
Несколько лет спустя перед самым Новым годом ломается
голубая ель, еще чуть-чуть — и задела бы тростниковую кровлю дома. Она падает поперек дорожки, разделяющей большую и маленькую лужайки и ведущей к воде, и под ее весом
ломаются несколько розовых кустов на клумбе возле террасы. Садовник распиливает ствол, колет его на поленья, а поленья складывает в дровяном сарае. Весной, собравшись высадить на месте погибших роз новые, он натыкается в клумбе
на ящик со столовым серебром. Поскольку дом теперь опечатан, он уносит ящик к себе и ставит его как есть в пасечном
домике на полку, в один ряд с банками меда.
Община еще на год продлевает право садовника проживать в пасечном домике и доверяет ему ключи от мастерской
и дровяного сарая. Всю весну, лето, осень и зиму садовник работает в бесхозном саду так же, как раньше: удобряет, поливает, подстригает, меняет рамки с вощиной, качает мед, укутывает стволы материей, чтобы олени, перепрыгивающие
через забор, не ели кору; садовник полет, копает, сгребает,
сжигает, пилит, колет, выкуривает и укрывает хвоей. Все, что
нужно ему для жизни, он выменивает у крестьян на овощи,
дрова и мед. Год и три месяца спустя появляются новые хозяева, получившие участок от общины по договору найма, —
супружеская пара писателей из Берлина. Садовник показывает им сад, мастерскую, дровяной сарай, пирс и купальню, а
также пасеку на двенадцать пчелиных семей и производственные помещения и отдает им ключи.
Новый хозяин обговаривает с садовником некоторые изменения, касающиеся сада. Так, посреди маленькой лужайки
надо посадить уксусное дерево, а посреди большой — клен.
Садовник выкапывает лунки. Под тонким слоем перегноя он
натыкается на ортштейн, который приходится пробивать заступом, потому что водоносный песок находится ниже, а под
песком, как и всюду в округе, обнаруживается голубая глина.
Садовник выкапывает лунки под восемьдесят сантиметров
глубиной и засыпает туда компост, чтобы уксусное дерево и
клен хорошо росли.
По распоряжению хозяина садовник заливает полый
ствол грецкого ореха бетоном, чтобы дерево крепче стояло.
Он удобряет цветы, кусты и новопосаженные деревья, стрижет траву на лужайках, меняет рамки с вощиной в ульях, качает мед, он собирает вишню, летом два раза в день поливает
клумбу с розами, клумбу перед домом и кусты, тогда как большую и малую лужайки, а также плодовые деревья орошает по-

[ 60 ]
ИЛ 12/2020

ливалка, которую он включает на полчаса, чтобы хорошенько промочить почву. Он подстригает вишни, собирает яблоки и груши. Две трети полученного меда и фруктов он по указанию хозяйки сдает предприятию государственной
торговли ПОК — “Плодоовощкартофель”.
Вместе с новым хозяином он вымащивает площадку перед
мастерской каменными плитами, чтобы удобнее было производить всяческие малярные и ремонтные работы. Зимой там
хранится лодка, а также железные опоры и деревянные щиты
пирса. Навес для лодок рядом с пирсом, стойки которого изрядно подгнили, садовник по приказанию хозяев ломает. В
срочном порядке он залатывает тростниковую кровлю дома и
купальни. Осенью он распиливает ветки, которые сильный
ветер наломал с большого дуба и некоторых сосен, колет их
на поленья, а поленья складывает в дровяном сарае, в конце
осени он достает из подвала нагреватель-змеевик и переносит его к себе в помещение для откачки меда, в начале зимы
он наконец-то сливает всю воду из труб и перекрывает главный вентиль.
Следующей весной по указанию хозяев заново красятся
все окна большого дома, купальни и пасечного домика, садовник опять забивает прорехи между брусьями купальни паклей
и обновляет пропитку. Иногда, когда он сидит на ступенях пасеки и курит сигару, чтобы отогнать пчел, к нему подсаживается сын писательской пары, который приезжает только на
каникулах, да и то на пару дней, а все остальное время живет
в интернате, и расспрашивает о жизни пчел.

Писательница
Я в-о-з-в-р-а-щ-а-ю-с-ь д-о-м-о-й — эту фразу она вчера напечатала на машинке последней. Она вынимает лист бумаги, откладывает его в сторону, в пока еще тонкую стопочку уже написанных страниц ее новой книги, достает из ящика лист
тисненой бумаги с водяными знаками и начинает письмо к генералу — о притязаниях нового соседа на доступ к озеру, о купальне, которая расположена аккурат в вышеозначенной
точке берега, все это государственная собственность, которую она по договору найма занимает вот уже двадцать лет,
она называет генерала детским прозвищем и на ты, и, пока
она пишет, гнев проходит и сменяется усталостью. Она недоумевает, что вообще происходит, с какой стати местный чиновник толкует ей о каких-то людях наверху. Привычка к недомолвкам, которую некоторые товарищи перенесли в

[ 61 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

новообретенную мирную жизнь прямиком из подполья, теперь вырастает в нечто, что для нее самой остается тайной за
семью печатями.
Сидя за письменным столом, она видит, как поблескивает
озеро меж красноватых сосновых стволов. Внизу, на кухне,
кухарка звенит посудой, садовник сидит на пороге своей комнаты и курит сигару, на большой лужайке ее внучка и соседский мальчик брызжутся друг в друга водой, невестка спускается к пирсу, чтобы позагорать, гостья возлежит на шезлонге
под боярышником, сын стрижет газон, а внизу, перед мастерской, муж красит складные табуретки, с которых красная
краска уже облупилась, в зеленый цвет. Окно распахнуто, пахнет озером и солнцем, пахнет сигарным дымом, а еще жарким, аромат которого поднимается из кухни, пахнет скошенной травой, а когда ветер меняется и дует снизу вверх, — даже
свежей зеленой краской. Стук пишущей машинки сливается с
криками кукушки, так что каждая буква слышна на обеих лужайках, и внизу, у мастерской, и даже на пирсе, когда ветер
дует сверху вниз.
Врач из берлинской правительственной больницы, за которого она в прошлом году успешно ходатайствовала перед
здешней общиной, прося предоставить ему на правах найма
фруктовый сад и пасеку, тут же, вопреки их договоренности,
велел спилить плодовые деревья, а пасеку снести. С фантасмагорической скоростью, почти что за одну ночь, незнакомые рабочие из Берлина выстроили для него на месте пасеки
огромный дом, который ему даже разрешили, как это называлось, выкупить в собственность, — вопреки всему, о чем шла
речь прежде. Когда она обратилась с жалобой по этому поводу в общину, ей заявили, что так решено наверху, кроме того,
поступило распоряжение предоставить ему доступ к озеру,
урезав площадь занимаемого ею участка, и нужно как можно
скорее разобраться с забором, который теперь должен начинаться у самой воды. Этот молодой врач, которого еще и на
свете не было, когда она после долгих лет изгнания вернулась
в Германию, но который уже успел сделаться личным доктором какого-то бонзы, не постеснялся натравить на нее невидимую армию, генералов которой она качала на руках еще во
времена эмиграции.
Она кладет письмо в конверт, надписывает адрес и запечатывает, а потом берет ранее отложенный в сторону лист бумаги и заправляет его в машинку, чтобы продолжить с того
места, где остановилась вчера. Я в-о-з-в-р-а-щ-а-ю-с-ь д-о-м-о-й.
Клавиши машинки так истерты, что буквы едва можно различить. Эту самую машинку она когда-то увезла из Берлина в

[ 62 ]
ИЛ 12/2020

Прагу, из Праги — в Москву, из Москвы — в Уфу, что в Башкирии, а когда кончилась война — ее сын к тому времени уже вовсю болтал по-русски, — обратно в Москву и, наконец, в Берлин. Эту самую машинку она несла в руках по бесчисленным
улицам бесчисленных городов, везла на коленях в переполненных поездах, цеплялась за ручку ее футляра, когда стояла
на аэродроме или вокзале в очередном чужом краю и понятия не имела, куда дальше, в одиночестве, без мужа, который
терялся в бесконечной круговерти или ехал куда-то по другому поручению, сев на другой поезд. Эта машинка была ее стеной там, где уголок одеяла на полу становился ее жилищем,
на этой машинке она печатала все те слова, которые должны
были снова обратить немецких варваров в людей, а родину —
в родину.
Хочу домой, только домой, писал в дневнике немецкий чиновник, посаженный бургомистром маленького городишки в
так называемом Вартегау1 после того, как коллега сообщил
ему, что, пока он был в отпуске, всех евреев с округи согнали
в церковь, продержали там три дня, а потом в газвагене вывезли в лес. Трупы тех, кто умер за три дня в церкви, бросали
в газваген вместе с живыми, мертвых детей швыряли на головы их еще живым родителям. Хочу домой, только домой, записал бургомистр после этого в дневнике. Дневник впоследствии оказался среди материалов, которые ей предоставили
для выступлений по радио, когда она работала на Урале. Тогда поражение немцев вырисовывалось уже отчетливо, и с каждой победой, одержанной Красной армией, она, ее муж и их
родившийся в Советском Союзе сын становились все ближе
и ближе к возвращению в Германию.
Когда у нее в руках оказался дневник этого самого бургомистра, она с отвращением восприняла тот факт, что немецкий чиновник, как следовало из дальнейших его записей, все
же остался на своем посту, в своем кабинете, руководил городком и дальше, пока не пришла Красная армия и ему не
пришлось бежать на Запад. И все-таки она никак не могла забыть эту его фразу — хочу домой, только домой, кричал он,
словно ребенок, который все готов отдать, лишь бы не видеть того, что видит; но и в этот миг, прижимая ладони к лицу, даже этот исполнительный чиновник отчетливо понимал,
что “дома” — это уже не Бавария, не побережье Северного мо-

1. Административнотерриториальная единица, созданная властями
Третьего рейха в 1939 г. на аннексированной территории Западной
Польши.

[ 63 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ря, не Берлин, что “дома” превратилось в оставшееся позади
время, а Германия — в нечто бесплотное, в потерянный дух,
не ведающий и даже не представляющий себе всех этих ужасов. Д-о-м-о-й. Погоди, уже скоро. Побарахтавшись в отчаянии, немецкий чиновник не стал проситься в отставку. Однако те, кто покинул родину, не успев превратиться в чудовищ,
узнали о доме столько всего такого, что ударились в бесприютье не только на годы эмиграции, но, как ей стало казаться
со временем, — навсегда, вне зависимости от того, возвратились они или нет. Хочу домой, только домой — она тоже тогда
часто это думала и с Урала обстреливала родину словесным
огнем своей машинки. Впрочем, родиной для нее давно уже
должна была стать не страна, а все человечество — и тоска по
дому навсегда осталась отравлена сомнением.
Сегодня утром они с мужем долго гуляли — поднялись до
самого леса, до скамейки, на которой их сын много лет назад
карманным ножичком вырезал инициалы родителей. Четыре буквы давным-давно посерели. На эту скамейку они всегда
садятся передохнуть, прежде чем пускаться в обратный путь.
Они сидят и смотрят, их взгляды скользят по плавно сбегающему к озеру склону, они видят, как ветер колышет ниву, за
ней видят бескрайнюю гладь озера, словно из свинца, но издали не видят, как тот же самый ветер колышет воду, и дом
между вершиной холма и озером не видят тоже — если смотреть отсюда, его заслоняет Пастушья гора. Они переводят
взгляд на землю, вблизь, себе под ноги, где вчерашний дождь
проложил в песке маленькие бороздки, рассматривают камешки и кремешки, не то из гранита, не то из кварца, а потом
встают, она берет мужа под руку, и они направляются вниз по
склону, обратно к дому, где он сегодня собирается красить в
зеленый цвет складные табуретки, с которых облупилась
красная краска, а она — сидеть наверху, в кабинете, за столом,
и записывать воспоминания о пролетевшей жизни.
Этого врача еще и на свете не было, когда она вернулась в
Германию. Он сопровождал правительственные делегации в
Японию, в Египет, на Кубу. Я в-о-з-в-р-а-щ-а-ю-с-ь д-о-м-о-й. Внизу, на кухне, звенит посудой кухарка, садовник сидит на пороге своей комнаты, на лужайке внучка и соседский мальчишка
брызжутся друг в друга водой, невестка загорает на пирсе,
гостья лежит на шезлонге, сын стрижет газон, муж красит зеленой краской складные табуретки. Она записывает не все
воспоминания подряд. Она не пишет, например, что сказала
нет, когда после нападения Гитлера на Советский Союз немецкая соратница по партии, у которой только что арестовали мужа, пришла к ней с маленьким ребенком и попросила

[ 64 ]
ИЛ 12/2020

приютить. Сказала нет, потому что у самой уже истек вид на
жительство и она выходила из своей московской квартиры и
возвращалась назад, только когда никто не видел. Она не пишет, что черновик ее выступления о буднях немецкого бургомистра отредактировали советские товарищи. Вычеркнули
эпизод с евреями. Немецких солдат это за живое не заденет,
сказали ей, факт, безусловно, прискорбный, но в данном случае лишний. Она, эмигрировавшая не из-за матери-еврейки, а
как коммунистка, без возражений вычеркнула этот фрагмент.
Она не пишет, что впоследствии, когда начали исчезать некоторые товарищи-евреи, стала красить свои медно-рыжие волосы, за которые ее еще в детстве дразнили жидовкой. Она
не пишет, что советские товарищи приказали им с мужем
сесть на поезд до Новосибирска. И что они спрятались вместо того, чтобы сесть на этот поезд. Один их друг, немецкий
художник, подчинился партийному распоряжению, сел на такой поезд и загнулся от голода на строительстве плотины в
Казахстане. Где-то вдали кричит кукушка, а ее пальцы неподвижно лежат на клавишах пишущей машинки.
Поэт, который их тогда спрятал, в одном из своих стихотворений описывал дорогу домой как переправу на берег
смерти. Они тогда научились молчанию, и это молчание после всех лишений стало величайшим даром их мечте, которая
была так велика, что каждый из товарищей, плутая по ней, оставался в полном одиночестве.
Поэт, который их тогда спрятал, теперь живет с женой в
коттедже на другой стороне озера, сегодня после обеда они,
наверное, пристанут к пирсу на моторной лодке из темно
сверкающего дерева, друг бросит ее мужу конец, муж поймает и привяжет к пристани, а внучка будет следить за дедушкиными движениями, стараясь хорошенько запомнить восьмерку, которой он закручивает веревку вокруг колышка.
Я в-о-з-в-р-а-щ-а-ю-с-ь д-о-м-о-й. Актер, построивший себе
бунгало в паре участков отсюда, недавно поехал на гастроли
на Запад и там остался, и намерен в скором времени забрать
жену и маленького сына. Бунгало опечатано. Он хотел в ванную голубую плитку. Но голубой плитки в этой части Германии нет. Когда возникает новый человек, он может вырасти
только из старого. Ку-ку. Ку-ку. Новый мир должен пожрать
старый, старый защищается, новое и старое сосуществуют в
одном теле. Где много требуют, там многое и ускользает.
Вернувшись в Германию, они с мужем долго не могли заставить себя подавать руку незнакомым людям. Прямо-таки
физическую тошноту вызывали у нее те, кто в свое время остался по доброй воле. Ее муж после возвращения долго не ре-

[ 65 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

шался навестить даже мать и сестер, живших на западе Германии. В итоге они съездили в западногерманский город одинединственный раз лишь ради того, чтобы показать сына бабушке, и ни она, ни ее муж при встрече не подали никому из
родни руки. И было заметно, что это нежелание взаимно. Перед самым бегством в Прагу они оставили у сестер мужа картину и кое-какую мебель. И вот теперь мать и сестры мужа сидели за тем самым столом, на тех самых стульях, и та самая
картина висела на стене. И они с мужем тоже сидели на тех
же самых стульях, словно пришли в гости к самим себе. Двое
коммунистов не смогли найти слов, чтобы потребовать назад
свое имущество у немцев, с которыми они когда-то состояли
в родстве. Впоследствии, когда сын дорос до самостоятельных путешествий и захотел навестить бабушку, он еще дважды с их разрешения ездил к ней один.
Гонг созывает к обеду. Через гардеробную и коридор она
идет в ванную, моет руки, подушечки пальцев после смены
ленты все в черных пятнах, она смотрит в зеркало, поправляет волосы, закрывает правую створку маленького окошка, открытого для проветривания, — и мозаика из разноцветных
квадратиков снова обретает целостность. Прежде чем спуститься к столу, она по пути заворачивает в комнату с птичкой,
взять из встроенного шкафа жакет, потому что в доме даже в
разгар лета всегда прохладнее, чем ожидаешь. Комната с
птичкой получила свое название благодаря маленькой железной птахе, выкованной на перилах балкона. На каникулах там
живет ее внучка. Внучка внизу во второй раз ударяет в гонг —
то ли от нетерпения, то ли забавы ради.
Через цветное остекление даже в полдень на длинный
стол вместо света падает полутень, за столом сидят ее муж,
сын с женой, внучка, зачастую еще и друзья и коллеги из Берлина, товарищи по партии или, как сегодня, гостья, а также
кухарка и, наконец, садовник. За супом муж говорит о том,
сын — о сем, невестка вставляет замечания, гостья молчит, садовник молчит, кухарка подает второе, сама она тоже высказывается, невестка переспрашивает, сын говорит: этого нельзя исключать, муж откликается: вот-вот. Она говорит: это
довольно-таки любопытно, и: возьмите еще картошки, а гостья отказывается: нет-нет, спасибо, садовник молчит, внучка
качает головой, сын говорит: дай-ка сюда, невестка: было
очень вкусно, она: да, и вправду, садовник говорит: спасибо,
кухарка: суп немножко пересолен, сын говорит: вовсе нет, кухарка ставит грязные тарелки одну на другую и осторожно
уносит их на кухню, а возвращается с маленькими пиалами на
подносе, подает компот, все орудуют ложками, воцаряется

[ 66 ]
ИЛ 12/2020

тишина, дверную ручку поворачивают снаружи, она издает
металлический вздох, это пришел соседский мальчишка, зовет внучку играть, он становится у печи и ждет, пока хозяева
закончат трапезу, гостья подносит пиалу с компотом к губам
и хлебает сок, невестка говорит девочке: сначала помоги все
убрать, муж говорит: ну я пошел, она кивает кухарке. Все встают и расходятся.
Я в-о-з-в-р-а-щ-а-ю-с-ь д-о-м-о-й. Нет, не в Германию они с мужем вернулись, они только хотели вернуть себе в душу эту
страну — и лишь по случайности так совпало, что страна оказалась та самая, на языке которой они говорят. Они хотели
выстроить из немецких руин хоть какую-то опору, которая не
будет шататься под ногами. Хотя тела их состарились, но надежда на избавление человечества от жадности и зависти еще
долго оставалась молода; смертны ошибки смертных, но создания их бессмертны. А теперь это именно тот молодой врач,
у которого они с мужем раз в год обследуют свои состарившиеся тела, служит государству, рассчитывая стать преемником его основателей. Опять невидимая армия, перессорившись внутри самой себя, беззвучно сшибается невидимыми
копьями и щитами. Вероятно, мальчишки, которые знают
врага только по рассказам стариков, но никогда не встречались с ним лицом к лицу, и впрямь скоро перебегут на его сторону, да и то лишь для того, чтобы после долгой осады наконец-то опять перейти в атаку.
Неужели на ее состарившихся устах состарились и слова —
а она этого не заметила? После ужина внизу, в холле, расставляют садовую мебель, чтобы они все вместе могли посмотреть вечерние новости: и она, и ее муж, и сын, и невестка, и
девочка, и гостья, и очередные друзья, которые остановились в купальне, а иногда и кухарка. В семичасовых новостях
вещают об уборке урожая, показывают комбайны и элеваторы, крестьяне стоят в пыли среди жнивья и толкуют о выполнении плана. Чуждые слова, которые не сами выросли у них
во рту, изрекают крестьяне в пыль полей, где главные фигуры вообще-то они сами. После возвращения в Германию она
посвятила всю свою энергию попыткам претворить собственные воспоминания в воспоминания других людей, переправить свою жизнь в другую на бумаге, словно на пароме. С
помощью букв она выносила на поверхность то, что казалось
ей достойным увековечения, а остальное, причинявшее боль,
заталкивала в небытие. А теперь сама уже не знала, не совершила ли ошибку, затеяв этот отбор, — ведь мир, всю жизнь
стоявший у нее перед внутренним взором, должен быть целостным, а не уполовиненным.

Да, гласит полученный через несколько дней ответ от
правления общины, она тоже, если хочет, может выкупить в
собственность дом, но, увы, не землю, на которой он стоит; а
купальню, если она пожелает, за госсчет переместят на верхнюю лужайку, чтобы и врачу доступ к озеру обеспечить, и ее
ублажить. Она вынимает из машинки лист бумаги, на котором одни слова есть, а других — нет, откладывает этот лист в
тонкую стопку исписанных страниц своей новой книги, достает из ящика лист тисненой бумаги, разглаживает его и отвечает правлению: да, она тоже желает выкупить дом в собственность, и, само собой, согласна, чтобы купальню
перенесли наверх. С социалистическим приветом.

[ 67 ]
ИЛ 12/2020

После того как грецкий орех залили бетоном, он по-прежнему
стоит прямо, только в последние три года не плодоносит. По
приказу хозяев садовник его срубает. Распиливает ствол, колет
его на поленья, а поленья складывает в дровяном сарае. Собирая вишню, садовник падает с садовой лестницы и ломает ногу.
Два месяца он лежит, пока не срастутся кости, а потом заново
учится ходить. К счастью, в это лето хозяйский сын впервые
проводит на участке у озера все каникулы целиком, интернат
он окончил и снова живет с родителями — он стал большой и
сильный и может сам стричь траву. Только грибок, одолевший
этим летом все плодовые деревья, из-за болезни садовника долго никто не замечает, и когда тот начинает вставать, то обнаруживает, что все яблони и груши засохли на корню.
После падения с лестницы садовник больше не в состоянии выполнять тяжелые работы. Теперь он лишь медленно
ковыляет по участку, потихоньку собирает опавшие ветки,
срезает с кустов и цветов засохшие бутоны, поливает цветы и
кусты дважды в день — один раз рано утром, другой — с наступлением сумерек, — в начале зимы сливает всю воду из труб и
перекрывает главный вентиль. И закрывает ставни — и в
большом доме, и в купальне внизу, у озера.
Теперь хозяин с сыном сами выполняют ежегодные работы по монтажу и демонтажу пирса. В придачу к печке в доме
устанавливают обогреватель с ночным накоплением тепла,
так что в прохладные весенние и осенние дни наколотых в
прежние годы дров с лихвой хватает для растопки. Яблони и
груши в ближайшие годы так и не выздоравливают от грибковой заразы. На вишни нападают паутинные клещи. Ко всему
прочему при расширении мусорной ямы выясняется, что вся

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Садовник

[ 68 ]
ИЛ 12/2020

система орошения плодовых деревьев давно проржавела, а
труб в нынешние времена в частной торговле не сыскать.
Речь впервые заходит о том, что, может быть, площадь участка стоит урезать.
В деревне судачат, что хозяйский сын после танцев и других увеселений иногда водит девушек в купальню и остается
там с ними на ночь и что в такие ночи садовник, сидя на скамейке под козырьком купальни, охраняет их покой, чтобы хозяйка не узнала, что там творится. От садовника люди узнают, что, когда сын наконец обручается с девушкой из
Берлина и та впервые приезжает в гости, его мать селит невесту аккурат в купальне, чтобы не дать повода для всяческих
кривотолков. Над этим потешается вся деревня.
После свадьбы у молодого хозяина и его жены рождается
девочка, и едва ей исполняется шесть недель, как родители
начинают вывозить ее по выходным в сад и, когда на улице
достаточно тепло, ставят коляску со спящим младенцем под
боярышником, что растет на краю маленькой лужайки. Садовник расхаживает по участку с тлеющим или уже погасшим
окурком сигары во рту, подбирает опавшие ветки, а когда становится жарче, по два раза в день включает поливалку, которая орошает клумбу и обе лужайки — один раз утром, другой —
ранним вечером.
Весной и летом молодая жена подстригает кусты, потому
что садовник уже не в состоянии орудовать здоровенными садовыми ножницами. Фруктовые деревья, которые давно уже
не плодоносят, по приказу хозяев в конце концов спиливает
и колет на поленья местный крестьянин, а поленья складывает в дровяном сарае. Садовник теперь часами сидит на пороге пасеки с одним и тем же остывшим окурком сигары во рту.
Последние пчелы, оставшиеся от когда-то больших двенадцати семей, после корчевки фруктовых деревьев еще некоторое время вьются вокруг ульев, а потом разлетаются кто куда — искать в окрестных лесах новое пристанище. Иногда к
садовнику подсаживаются девочка и ее приятель из деревни,
и садовник показывает им сороконожек и мокриц, живущих в
старых поленьях, и учит, как из полой ветки черной бузины
сделать духовушку, а из листка сирени — свистульку.

Гостья
Главное, что здесь она снова может плавать. И пускай, в первый раз оказавшись за столом, она не догадывается, что фарфоровые тарелочки предназначены для того, чтобы класть

[ 69 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

на них приборы во время перемены блюд. Не менее неудачно
заканчивается ее попытка разрезать поданную на завтрак булочку ножом и вилкой — опять, как и накануне за обедом, она
допускает оплошность. Но хозяйка на обе промашки лишь
спокойно улыбается и прохладной рукой касается ее предплечья. Хлеб, говорит она, так ценен, что можно есть его и руками. Там, откуда гостья родом, ей никогда не приходилось задумываться, насколько ценен хлеб и можно ли его поэтому
есть руками или нет. Там она сама его выращивала и делала
руками все от и до — и сеяла, и жала, и пекла, и ела. Здесь же
только и остается, что взять в руки готовый хлеб — эдакая кожа на инородной начинке, как в рождественском гусе. Здесь,
в этом саду, в отличие от того сада, который принадлежал ей,
нечего сеять и нечего жать. Здесь высятся сосны и дубы, в их
тени медленно растут кусты, садовник поливает лужайку, цветы все многолетние, и укроп для картошки девочка приносит
от соседки, живущей в начале песчаной дороги. Здесь, в этом
саду, у всех только одна цель — побыть в саду. Наверное, она
в правильный момент жизни попала в правильное место, так
как и у нее в жизни теперь лишь одна цель — жить дальше. В
дальних краях, слыхала она, старух вроде нее сажали на дерево и оставляли погибать голодной смертью — а в нынешние
времена им даже дают денег, чтобы они не загнулись, когда
уже не могут работать. Никогда она не привыкнет к этим
деньгам, которыми ее каждый месяц оделяют за ничегонеделание. В этом саду ей ничего больше не остается, кроме как
сидеть — посреди дня сидеть сложа руки и следить за полетом
жаворонков. Хватит баклуши бить, — это она, сидя в саду,
слышит свой собственный неслышный голос, — хватит баклуши бить, — кричала она из окна кухни своей дочери, когда та
зацеплялась языком с дочерью соседей, вместо того чтобы
мыть посуду, чистить рыбу или сгонять птицу. Дочь всегда являлась по первому зову, а теперь ее собственные руки без дела покоятся на коленях, и, сидя в саду, она слышит, как играет на аккордеоне ее муж, как молчат ее родители, как болтают
внуки, и неслышно отвечает, утешает, беззвучно поет или
просто молчит. Главное, что, когда наступит вечер, она снова
пойдет плавать — в прохладном, зеленовато мерцающем озере, почти таком же, как дома.
Чужаком лучше быть на чужбине. Когда она пешком с тремя внуками вернулась в родную деревню из города, куда незадолго до того бежала — тридцать километров пешком не в ту
сторону, — ей пришлось в собственном доме наняться в работницы к полякам, которые за это время успели там обосноваться. Чтобы дочь могла ее найти, когда все-таки вернется с

[ 70 ]
ИЛ 12/2020

принудительных работ. Внучок хотел было раскопать свой
игрушечный трактор, который несколько недель назад, перед самым бегством, зарыл в углу двора, но она ему запретила. Дочь так и не вернулась — только свадебное фото, которое
та всегда носила с собой, окольными путями попало в руки
матери, все замусоленное, измятое, с пометками кириллицей
на обороте. По пути в церковь, проходя через сад, дочь зацепилась фатой за куст смородины, и пришлось ей выходить замуж в рваной фате. Для фотографии она так уложила фату,
чтобы дырки не было видно. Домой дочь не вернулась. Тогда
мать, которая теперь осталась только бабкой, во второй раз
пустилась в путь с тремя внуками. Чужаком лучше быть на
чужбине, а не в собственном доме.
Одуванчики тут такие же, как дома, да и жаворонки тоже.
Теперь, сделавшись старухой, она доросла до этой фразы,
которую еще сорок лет назад любил повторять ее муж. Одуванчики в их деревне, говорил он, такие же, как одуванчики
у него дома, на Украине, откуда он когда-то пришел, да и жаворонки тоже. И в Баварии, откуда его прадед с прабабкой
перебрались в Россию и куда он изначально направлялся, не
зная о далеком отечестве ничего, кроме названия, наверняка есть такие же одуванчики, такие же жаворонки. Несомненно, прадед с прабабкой ее мужа тоже когда-то произносили эту фразу — еще лет на семьдесят-восемьдесят раньше.
Интересно, думает она, это слова приходят к людям или наоборот, а может, слова попросту ждут, когда ими кто-нибудь
воспользуется, — и тут же думает: неужели ей больше нечем
заняться, кроме как думать о таких вещах, вот вздор-то, и
снова вспоминает, что заняться-то ей больше нечем; она
смотрит на пуфик, на котором лежат ее окривевшие ноги,
он обтянут таким же бордовым дерматином, как и кресло, в
котором она сидит. Наверное, думает она, все слова рано
или поздно встречаются с людьми и произносятся то одним,
то другим, то там, то здесь — подобно тому, как во время бегства все принадлежит всем, ведь ход вещей и людей в пересчете на жизнь по сути своей такой же, как при бегстве. В
мирное время людей, словно длинный ряд домино, подталкивала нищета, а в военное — фронт; один спал в кровати
другого, пользовался его посудой, подъедал припасы, которые бросил предшественник. В комнатах становилось тем
теснее, чем больше падало бомб. И вот наконец она очутилась здесь, в этом саду, и, когда гонг сзывает к обеду, ей кажется, что этот гонг, может быть, звал ее еще тогда, когда
она навеки повернулась спиной к собственному дому и пустилась в путь с тремя внуками, периной и кастрюлей в си-

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ний горошек. Когда находишь пристанище, бегство продолжается или нет? А когда бежишь откуда-то, можно ли вообще найти пристанище?
Ее муж умер еще до всего этого. Когда она оглядывается на
[ 71 ]
несчастный случай с клеверотеркой, ей кажется, что его ИЛ 12/2020
смерть еще тогда зашла с черного хода — только никто ее не
узнал. То же самое с дочкиной порвавшейся фатой — предстоящее тогда тоже вошло через черный ход, но поскольку в
те времена все еще только предстояло, она этого не поняла; и
только теперь, когда она состарилась, но до сих пор живет,
чтобы жить, все оказывается рядом одновременно. Теперь,
когда она состарилась, ей кажется, что она влюбилась в мужа
за его ранение, а музыка, которую он играл, когда пришел к
ним деревню, имела какое-то отношение к его ранней смерти; что ее дочь еще тогда, когда она была ею беременна, держала мать за руку, сидя вместе с ней в печи, куда ее заперли
из-за любви к чужеземцу, к отцу ребенка, которого она уже носила в себе. И если так посмотреть, то очевидно, что он и
пришел-то в деревню только ради нее, хотя тогда еще и знать
ее не знал. Когда оглядываешься назад, время спутывается и
уплощается. События развиваются по порядку, когда живешь, чтобы достать занозу из ножки ребенка, чтобы вовремя
вынуть из печи жаркое или пошить из мешка для картошки
платье, — но когда ты в бегах, ноша с каждым шагом становится меньше, а позади бросаешь все больше, и однажды попросту останавливаешься и садишься сложа руки, и остается
только жизнь ради жизни, а все остальное погребено в разных могилах у разных дорог, в стране, которая велика как
воздух, и там наверняка есть такие же одуванчики и такие же
жаворонки.
Вот еще, нашла жениха! — возмутилась мать и на несколько дней заперла ее в печи. Когда выяснилось, что она беременна, мать выпустила ее из печи и сказала только: А ведь ты
могла бы выйти за почтальона, за лесника, за рыбинспектора.
Ради заработка ее муж стал чинить местным крестьянам приборы и станки, в том числе и клеверотерки. Музыку он теперь исполнял только для собственного удовольствия, да еще
для нее — для своей жены. Но после того, как клеверотеркой
ему отрезало четыре пальца на левой руке, он не мог больше
играть ни на скрипке, ни на аккордеоне. Вместе с пальцами
клеверотерка отсекла и музыку. Эта музыка, которую он играл до несчастного случая, была родом с Украины, откуда
пришел и он сам. После ранения рука у него всегда была
очень холодная, она даже сшила ему варежку на меху, которую он носил много лет с сентября по май. Положив руку в ва-

[ 72 ]
ИЛ 12/2020

режке на колени, ее муж в свои последние годы часто сиживал, как нынче она, хотя был еще молод. Когда он умер — ему
только-только перевалило за сорок, — она так и не смогла меховую варежку выбросить. Но во время бегства ее все-таки
пришлось оставить.
Здесь она может плавать так же, как дома, и плавается ей
по-прежнему легко, не то что ходится, — на это ее кости уже
не годятся. Вечером, перед сном, когда она распускает узел
седых волос, они все еще влажные. В молодости летом она исплавала и изныряла вдоль и поперек все мазурские озера, удила в них рыбу, а зимой каталась на коньках — лезвия прикручивались к подошвам высоких сапожек на шнуровке. Она
щупала озера руками, мылась в них, пила из них, ела выловленную в них рыбу и царапала их лед, она месила озера, как
впоследствии ее дочь, любившая печь, сдобное тесто, которое та проминала раз по четыреста, прежде чем поставить в
печь. До сих пор голени у нее сине-лиловые от высоких ботинок, которые для катания на коньках всегда приходилось
зашнуровывать накрепко, сине-лиловые и блестящие, как
камни, от многочасовой зашнурованности, от многочасового
мчания по замерзшим озерам, которые издавали глухие стоны, когда девчонки кромсали их лезвиями. Теперь окривевшие ноги с сине-лиловыми голенями лежат на красном дерматине пуфика, служащего им подставкой, и это по-прежнему ее
ноги. Как здешнее озеро выглядит зимой, она не знает, хозяйка именует дом дачей. Зимой только садовник остается в своей комнате, а в остальном дом пустует, его консервируют, закрывают ставни и отопление подкручивают до минимума.
Жильцы уезжают в город. Ее муж ловил рыбу и зимой, он одним из первых выходил на лед, когда тот был еще хрупкий, —
маленькая черная фигурка, сидевшая в сумерках без движения. Зимой они топили дом дровами, на растопку шла сосновая щепа, но как только огонь хорошенько разгорался, тут же
переходили на бук и дуб — чем крепче древесина, тем дольше
она горит. Когда насос на дворе замерзал, они носили воду с
озера, из проруби, которую ее муж пробивал во льду неподалеку от берега. Наверное, пуфик для ног изобрели именно тогда, когда люди стали разборчивы к временам года. Именно
теперь, когда ей остался лишь маленький кусочек жизни — да
и тот предстоит прожить в гостях.
Младшая внучка, которая все детство страдала косоглазием и в первый класс пошла бритой наголо из-за чесотки, та самая неуклюжая младшенькая, которая, сиганув через ручей,
упала в воду и пришла домой вся в зелени, эта самая младшенькая вышла замуж за хозяйского сына и теперь, стуча де-

[ 73 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ревянными сандалиями, с полотенцем на плече спускается по
каменным ступеням к озеру, напевает себе под нос и машет ей
рукой, прежде чем скрыться за большим хвойным кустом.
Иногда она подсаживается к бабке немножко поболтать и заодно красит красным лаком ногти на ногах. Когда у нее, у бабки, во время еды съезжает челюсть, она больше стесняется
внучки, чем хозяйки. Там, где она у стариков училась стареть,
никаких искусственных челюстей не было. Там, когда человек старел, у него просто западал рот. Но теперь, когда она
живет в гостях, даже лицо можно законсервировать.
Жить в гостях не так-то просто. У них в деревне принято
было трижды отказаться от подарка, прежде чем его принять, а приняв, следовало принести подарок взамен, от которого тоже трижды отказывались, прежде чем принять, — и
так далее. Цветок в горшке за землянику, бутылка собственного вина за шмат свежезабитой свиньи, яблоки за груши. До
сих пор ее подруга, единственная из их деревни, кто после
войны тоже перебрался в Берлин, приносит ей на Новый год
горшочек с клевером, в который воткнут крошечный проволочный трубочист, а у нее наготове припасен точно такой же
горшочек с клевером и воткнутым в землю трубочистом. В
полночь они обмениваются горшочками, и в новогоднее утро
подруга уносит подаренный горшок домой в той же самой
сумке, в котором принесла свой. С тех пор, как внучка вышла
замуж, она возит бабку к свекрови на дачу, и эта самая свекровь примерно того же возраста, какого была бы сейчас ее
дочь, навеки оставшаяся на принудительных работах. И когда она, бабка, спрашивает у внучки, что привезти хозяевам в
подарок, внучка каждый раз говорит: ну что ты, ты же член
семьи. Но сама она вовсе не уверена, что она член этой семьи,
в которой ее хоть и принимают дружелюбно вот уже пятое лето, но по-прежнему обращаются на вы. Внучкина свекровь советует ей мазь от ревматизма, расспрашивает о берлинской
квартире, предлагает, чтобы ее портниха перешила для гостьи то или иное платье,  но никогда не обращается на ты. И
вот уже пятое лето свекровь говорит ей: возьмите еще картошки, положить вам еще овощей, а может, кусочек мяса, и
она никогда не знает, как будет вежливее — сразу сказать да
или даже самой брать еду из кастрюлек и тарелок, словно она
и вправду дома, или трижды отказаться, прежде чем принять
предложение, как она сделала бы за чужим столом. Гостье не
приходит в голову, что это она, на правах старшей, должна
предложить перейти на ты.
По большому счету, даже проще на чужбине быть чужой, потому что чужебытие давно ей знакомо — с обеих сторон от боль-

[ 74 ]
ИЛ 12/2020

ших ворот, которые отгораживали их двор от верхней улицы.
Сколько ее семья владела участком, эти большие деревянные
ворота всегда были на запоре, кроме случаев, когда надо было
вывезти молоко или принести сено. Когда же у нее появились
причины наняться в собственный дом работницей, она постучала в те же самые ворота снаружи и спросила у поляков, которые тем временем обосновались в ее доме, не найдется ли у них
работы. Оказаться дома — это уже было наполовину отчуждение, хотя тогда, когда она еще находилась дома, ей это было невдомек, скажем так, глава первая; а вот покинуть дом — это уже
другая половина, глава вторая, отчуждение, увиденное со стороны; части эти были равновеликие и вполне сопоставимые.
Все это вместе — закрыть ворота и остаться по ту или эту сторону от них — все это вместе ей знакомо. Германия начала войну
и проиграла, потеряв саму себя, а если бы начала и выиграла,
проиграли бы другие и тоже бы себя потеряли. Она научилась
терять, глава первая — иметь, а глава вторая — терять, она так
долго теряла, что искусство потери освоила в совершенстве. А
ведь когда какой-то навык приобретаешь, может статься, какойто другой исчезает. Когда внучка однажды спросила ее, не жалеет ли она об утраченном — о доме, о коровах, обо всем хозяйстве, — она толком и вопроса-то не поняла. Детей она спасла —
больше и говорить не о чем.
Ей вспоминается незнакомый человек, который однажды,
год или два спустя после смерти ее мужа, но еще до начала войны, постучал в ворота. Она открыла и осведомилась, что ему
нужно. А он сказал, что ищет брата-музыканта, он-де слышал,
что брат осел в этой деревне и женился. Немецкий, на котором он говорил, был такой же старомодный и немного странный, как немецкий ее покойного мужа. Нет, сказала она тогда,
здесь никаких музыкантов нет. Может, хотя бы попить вынесете, попросил он тогда. И она, так и не пустив его дальше ворот, принесла стакан молока, дождалась, пока он попьет, забрала стакан, пожелала хорошего дня и закрыла ворота.
Главное, что здесь она снова может плавать.
Там, откуда гостья родом, ей никогда не приходилось задумываться, насколько ценен хлеб и можно ли его поэтому есть
руками или нет.
В дальних краях, слыхала она, старух вроде нее сажали на
дерево и оставляли погибать голодной смертью.
Главное, что, когда наступит вечер, она снова пойдет плавать — в прохладном, зеленовато мерцающем озере.
Внучок хотел выкопать свой игрушечный трактор.
По пути в церковь, проходя через сад, дочь зацепилась фатой за куст смородины.

Одуванчики здесь такие же, как дома, и жаворонки тоже.
Вот вздор-то.
Когда выяснилось, что она беременна, мать выпустила ее
из печи.
После ранения рука у него всегда была очень холодная.
Вечером, перед сном, когда она распускает узел седых волос, они все еще влажные.
Чем крепче древесина, тем дольше она горит.
Там, когда человек старел, у него просто западал рот. Яблоки за груши.
Ударяет гонг, созывая всех к столу. Загоравшая на пирсе
внучка поднимается на холм и тихонько напевает себе под
нос, как делала всю жизнь с самого детства. Значит, при бегстве кое-что все же удается прихватить с собой — то, что ничего не весит: музыку.

[ 75 ]
ИЛ 12/2020

Осенью старые хозяева предлагают садовнику переселиться
в комнату для гостей: она расположена на первом этаже, оборудована раковиной и имеет отдельный вход, а благодаря новой печи ее легко протопить даже в зимние холода. Садовник
соглашается. Говорят, что пасека и бывший фруктовый сад
теперь достанутся по договору найма берлинскому врачу. Расчищая полки в пасечном домике, молодой хозяин находит
среди банок меда ящик со столовым серебром. Он вскрывает
ящик, относит его в большой дом и кладет серебро к столовым приборам. Нагреватель-змеевик, который с прошлой зимы так и остался в помещении для откачки меда, он уносит
обратно в подвал. На том же самом месте, где раньше когдато уже стоял забор, берлинский врач собирается возвести забор снова — уже этой осенью, как только получит все документы на правую часть участка. Это не только его право, но и
обязанность, так как каждый наниматель ответственен за ту
часть ограды, которая находится с левой стороны участка, если смотреть в сторону воды. Садовник показывает работнику
из деревни, который приходит ставить забор, старые межевые камни, которые еще можно найти кое-где в зарослях.
В деревне ходят слухи, что с тех пор, как снесли пасеку, садовник не стрижет ногти на ногах. И что они у него загибаются под стопу и торчат из-под пятки. И хотя он прячет их в ботинках и носках, но по тому, как он прихрамывает, ясно
видно: что-то тут не так. В деревне ходят слухи, будто он подговорил маленькую хозяйскую дочку нарвать травы и швы-

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Садовник

[ 76 ]
ИЛ 12/2020

рять пучки с висящей на корнях землей в свежеоштукатуренный дом берлинского врача. На стенах до сих пор видны пятна от комьев земли. В деревне ходят слухи, что рабочие из
Берлина, которые приехали перемещать купальню на холм,
были все при костюмах и галстуках, и только поверх костюмов для маскировки надели темные ветровки, — так якобы
рассказывает садовник. В деревне ходят слухи, что именно
новый наниматель бывшего еврейского участка, этот самый
берлинский врач, виноват в том, что его пожилой сосед, подхвативший всего-то насморк, умер в больнице. Якобы он намеренно делал пациенту слишком много уколов, потому что
ему мало было узенькой полоски земли у озера, ему тоже хотелось пирс, садовник тому свидетель. А еще, по словам садовника, недавно этот самый берлинский врач после гулянки
в деревенском трактире “У кривой елки” прокрался с девицей из Франкфурта-на-Одере по своему участку к воде, перелез через ограду и обманул свою спутницу именно на том пирсе, на пользование которым община так и не дала ему
разрешения. Все это садовник якобы видел своими глазами.
После смерти старого хозяина молодой хозяин сдает супружеской паре из райцентра, которые держат в деревенской
гавани парусную яхту, мастерскую под жилье на выходные.
Взамен они обязуются регулярно стричь траву на большой и
маленькой лужайках. Дочери молодого хозяина и ее приятелю, живущему по соседству, разрешается подержать воронку,
когда садовник заливает съемщикам бензин в газонокосилку.

Съемщики
Это уж ты сама решай, сказал он. И она ответила да. А после
этого да тут же опустила плечи и разрыдалась — он даже не успел понять, что происходит. Его жена, которая не плакала даже тогда, когда впервые пришла к нему на свидание в тюрьму.
Он тогда сказал: Я бы тебя забрал. А она ответила: Я знаю. И
больше ничего. Ни слезинки не проронила. Вскоре после того как его выпустили, он без лишней помпы на ней женился.
Теперь, тридцать лет спустя, он всего-навсего сказал в разговоре: Это уж ты сама решай. И она ответила что-то такое, что
вроде бы походило на да, хотя прозвучало это да не очень ясно, а потом вдруг задрожала, и он, подумав, что ей холодно,
приобнял ее. Вечерами они часто сидели рядом на больших
садовых качелях, при свете фонаря, сидели до поздней ночи,
разговаривали или молчали, дружно глядя в темноту, на тихо
плещущееся во мраке озеро. Услышав ее всхлипы и изумив-

[ 77 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

шись, он отдернул руку и посмотрел на жену, как еще ни разу
не смотрел за все тридцать лет брака. А потом встал и пошел
на пирс, не раздвинув, как обычно делал, ветви старой ивы,
занавешивавшие вход. И вот теперь он стоит там и смотрит в
ночь, и слушает, как за спиной, на берегу, по-прежнему всхлипывает его жена. Плачет на плачелях, думает он — и поневоле
улыбается. И улыбка так растягивает уголки его губ, что он
уже не может стянуть их обратно. И вот он стоит на самом
краю пирса, куда он, когда жена внезапно разрыдалась, прошагал так решительно, словно направлялся в столовую или
на кассу магазина, не заботясь даже о том, что ветви старой
ивы хлещут его по лицу, — вот он стоит и улыбается во тьму.
Кто б знал. Сегодня днем был легкий ветерок, и они ходили
на яхте. Она держала шкоты, он ставил парус и время от времени немного подруливал.
Ходить под парусом — это прекрасно. Из любви к воде они
с женой много лет ездили в палаточный лагерь неподалеку от
гавани, пока не представилась возможность обустроиться
здесь. Им разрешили перестроить мастерскую у воды в летний домик, не трогая, впрочем, кое-какие полезные приспособления: верстак с тисками, подставку для удочек и маленькую раковину. Они очень даже уютно устроились среди
гвоздей, веревок и зубил, отверток и резиновых сапог: телевизор, стол, кровать — все у них имелось, и яхта была на глазах, покачивалась между двумя буйками у пирса. Ходить под
парусом — это прекрасно. После падения Берлинской стены,
когда хозяйка уехала работать за границу и ни ей, ни ее отцу
не стало до участка никакого дела, его жена украсила маленькую лужаечку между сараем и водой камушками, у забора насадила спаржи, а на нижние ветки деревьев справа и слева от
качелей повесила корзинки с цветами, как некогда в палаточном лагере. Весной они спускали яхту на воду и ходили на ней
почти при любой погоде. Разнообразия ради иногда они плавали и на байдарке, висевшей на задней стене сарая. Хозяйка
разрешала. Но все-таки самое замечательное — когда тебя гонит по воде ветер. Ходить под парусом — это прекрасно.
Когда он идет на яхте, ему кажется, что вокруг царит покой. Даже когда ветер раздувает паруса и рвет шкоты — даже
тогда. Тут и шума собственной крови не услышишь, если
только не зажать рукой ухо, думает он — и зажимает ухо рукой. На яхте они с женой перекидываются только необходимыми репликами. Ходить под парусом — это своего рода
служба. Что за служба — он понятия не имеет и не смог бы сказать, кто требует молчания, которое они с женой, не сговариваясь, хранят на борту. Когда он идет на яхте, ему кажется,

[ 78 ]
ИЛ 12/2020

что у воды нет ни конца, ни края. Даже если берег ни на миг
не исчезает из виду. Даже если они плавают кругами или курсируют от одного берега до другого, а потом обратно, снова
туда и снова обратно. Наверное, ощущение бескрайности создается благодаря движению, думает он — но и об этом они с
женой никогда не говорят. Позвонить сестре или нет? —
спросила у него жена, а он ответил: Это уж ты сама решай.
Кто б знал. Теперь у его ног плещется черная вода, а жена
всхлипывает за спиной. Может быть, всхлипы — это просто
нутряной плеск воды, которая теперь, когда она плачет, бежит у нее из глаз и из носа, думает он и опять поневоле улыбается. Когда он пытался переплыть реку, вода была такая же
черная и так же тихо плескалась. Далеко он, впрочем, в темноте не уплыл. Как и сегодня. Сегодня он, улыбаясь, стоит на
краю пирса и опять настигнут, опять его вяжут по рукам и ногам, безо всяких веревок, тогда — криками с берега, угрозами,
проклятьями, а нынче — звуками, тогда — плывущего безо всякой лодки, а нынче — стоящего на краю пирса. Его жена, которая не плакала даже тогда, когда впервые пришла к нему на
свидание в тюрьму, теперь плачет.
Тогда он знал, что должен повернуть назад. Его друг не повернул. В этой реке, в которой плавать было запрещено, вода
текла, как и во всех иных реках, и в иных реках они с другом
часто плавали для удовольствия, ныряли до самого дна или
просто ложились на воду и дрейфовали по течению. Во время
того ночного заплыва его удивило, что хотя в этой реке плавать строго-настрого запрещено, но все в ней так же, как и в
других реках. Сегодня он тоже знает, что в конце концов придется повернуть — назад, под свет фонаря, к жене, плачущей
на садовых качелях. Когда он — ему еще и шестнадцати не было — учился водить мотоцикл, он тренировался с друзьями неподалеку, на холме, в лесу, на недостроенном шоссе — на одной из тех ведущих из ниоткуда в никуда бетонных трасс,
которые здесь, если знать места, можно найти повсюду. Песчаная грунтовка внезапно превращается в шоссе и так же внезапно — обратно в грунтовку, или упирается в лес, как в стену.
Когда он впервые выпросил мотоцикл у старшего товарища,
чтобы прокатиться по лесному автобану, он знал, как жать на
газ, а вот о тормозе спросить забыл. И когда шоссе вдруг уперлось в лес, как в стену, он на полной скорости влетел в чащу и,
паруся широкими зеркалами, которые установил на руль друг,
принялся петлять среди дубов и сосен, понятия не имея, как
эту машину остановить. Черт, думал он, и крутил и вертел
руль, ища выхода из леса больше задницей, чем глазами. Ему
не пришло в голову отпустить педаль газа. Иногда ведь быва-

[ 79 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ет, что у шутки оказывается жесткое ядрышко, что она вдруг
прихватывает зубами, которые оскалила в улыбке, вцепляется
и не отпускает. Черт. Жена по-прежнему плачет. Черт, думает
он, но по-прежнему стоит к ней спиной. Он не знает, может ли
одно-единственное слово само по себе быть мыслью, но в любом случае это одно-единственное слово и есть все, что он думает, думает больше задницей, чем головой. А если все-таки
может, то эта мысль начинается так же внезапно, как лес, в который он тогда с рокотом вкатился, и так же внезапно обрывается. Когда петляешь меж густо растущих дубов и сосен, кажется, что это никогда не кончится, и лесная тень не
освежает, а жжет изнутри. Черт. Когда после бесконечного
петляния шоссе так же внезапно, как оборвалось, вновь почувствовалось под колесами, он впервые в жизни вознес благодарность Гитлеру. И даже зеркала остались целы.
Искусством поворачивать назад он, стало быть, владеет, а
может, это оно владеет им — кто б знал. Плывешь туда или обратно, руками и ногами все равно гребешь одинаково. Его
друг, с которым они той ночью напились и, словно в шутку,
прыгнули в реку, назад не повернул. То ли он не слышал криков за спиной, то ли принял их за часть шутки, а может быть,
попросту не захотел поворачивать. Руками и ногами все равно гребешь одинаково. Ни на этот, ни на другой берег друг
так и не выбрался. Плавая на яхте, они с женой иногда тренируют перевороты. Нужно накренить лодку, крутануться вместе с ней и вынырнуть обратно. При этом следует держаться
за мачту, чтобы, когда лодка выныривает, тебя не смыло за
борт. Ходить под парусом — это прекрасно. Кто б знал.
Что у нее, оказывается, есть сестра, жена сама узнала всего неделю назад. Неделю назад зазвонил телефон. Школьная
подруга, с которой жена не виделась и не общалась не то тридцать, не то сорок лет. Какой сюрприз, да как живешь, да как
ты меня, да откуда номер, встреча одноклассников, да нет,
что ты, и этот, и тот, и та, и как бишь его звали, ну который
безвременно, ах, и этот уже тоже, да, грустно все это, ну как,
сколько детей, работа, муж, яхта, дача, а адрес дашь, да и вообще, как оно все. Как сестра. Какая такая сестра. А отчим
твой жив. Какой такой отчим. Так ты до сих пор не знаешь,
восклицает эта самая подруга, все это по телефону, он ведь не
отец тебе, что, говорит жена и, прижимая трубку к уху, смотрит на воду, где у пирса между двумя буйками покачивается
яхта, ох, мне очень жаль, произносит голос ее подруги в трубке, но муж всего этого не слышит. Муж слышит только, как
жена, послушав, сперва говорит: какая такая сестра, а спустя
пару секунд после другой короткой паузы говорит: какой та-

[ 80 ]
ИЛ 12/2020

кой отчим. А в самом конце просто: что? — то ли говорит, то
ли спрашивает она. Телефонный кабель он сам еще в гэдээрэшные времена протянул от дома до мастерской. Отец хозяйки им тогда разрешил поставить еще один аппарат на старую линию. Сами они в то время вот уже тринадцать лет
дожидались, когда телефон проведут в их квартиру в райцентре. Если телефон где-то поставить, то рано или поздно он
обязательно зазвонит.
Детство у меня было как в сказке, всегда говорила жена людям и улыбалась. А потом рассказывала об отце, который учил
ее удить рыбу, сажать спаржу и управляться с граблями. Отец
называл ее дочуркой. Когда она рассказывала о своем детстве,
у тех, кто ее слушал, делался такой вид, будто они жалеют, что
у них такого же сказочного детства не было. О мачехе она никогда не упоминала. Когда отец был дома, мачеха не смела ее
бить. Своей родной матери она не помнила, а отец о ней не
рассказывал. А теперь, с опозданием на целую жизнь, она узнаёт по телефону, что и отец ей не родной и что кроме нее в соседней деревне была еще другая девочка, ее сестра, которой
она не помнит. Их обеих — и ее саму, и эту другую девочку, —
малышками привезли во время войны беженцы из Исполиновых гор и раздали по разным деревням в разные семьи, рассказала подруга. По ее словам, все в деревне это знали. Кроме
нее. Ох, мне очень жаль, говорит подруга.
Нужно ли с опозданием на целую жизнь искать собственную сестру, а если и впрямь удастся выяснить, где она живет,
стоит ли звонить, звать ее в гости или ехать к ней? Стоит ли
писать ей — или лучше оставить все, как было, даже если отныне так, как было, ничего не будет? Любая пожилая женщина, проплывающая мимо на лодке, может оказаться ее сестрой. Или та чокнутая, что на курорте по соседству всюду
ходит с пустой магазинной тележкой, бормоча проклятья себе под нос. Или вон та, что сидит в кафе перед куском торта.
Или бодрая тетка на седьмом десятке, которая ищет по объявлению некурящего мужчину, или какая-нибудь сушеная вобла
из Берлина. А может, ее сестры давно уже нет в живых, может, она давно уже в земле. Что же теперь — весь мир ей близкая родня, или, наоборот, все, что было в нем родного, внезапно стало чужим и омертвело? В детстве она всегда
спрашивала совета у отца, когда не могла прийти к согласию
с самой собой. И впоследствии, после смерти отца, если она
не знала, что делать, то представляла себе, что бы он посоветовал ей в той или иной ситуации. Но если отец ей вовсе не
отец, кто же поможет ей советом? Вот она спросила у мужа, а
он ответил всего-то: это уж ты сама решай. Теперь, с опозда-

[ 81 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

нием на целую жизнь, она вдруг осталась совершенно одна.
Куда идти, где искать место, где она по правде родилась? Неужели в самые Исполиновы горы?
Мысли о своем положении стали приходить им в голову за
неделю до того, как они прыгнули в черную реку, из которой
он вскоре вылез весь мокрый и продрогший, а его друг нет.
Им предстояли экзамены, которые ни ему, ни его другу не суждено было сдать, — это было яснее ясного. По ряду причин,
время, отведенное на подготовку, они потратили на совершенно другие вещи. Его друг занимался организацией студенческого карнавала, подыскивал подходящее помещение и писал бесконечные письма, пока наконец музей естествознания
не согласился предоставить несколько залов. Когда музей закрылся для посетителей, в дворцового вида здание повалили
студенты, разодетые чертями и свиньями, школьницами,
римлянами и русалками, быстренько сообразили на витринах с экспонатами кое-какие закуски, а потом ночь напролет
плясали между скелетами динозавров и чучелами горилл; некоторые пытались прикладываться к спирту, в котором плавали экспонаты, разбавив его водой, другие забирались в огромные диорамы и среди лис и лосей изображали живые
картины сна или любви. Друг настолько погрузился в организацию этого невероятного празднества, на котором заключались браки и зачинались дети, что ему некогда было думать о
статике и строительной физике. Сам же он за несколько недель до того во время одного из своих рейдов по берлинским
развалинам наткнулся на сооруженный еще в прошлом столетии склеп, под сводами которого полностью сохранились
мертвецы эпохи бидермейер, в нарядах и головных уборах. В
своих гробах они переждали всю войну и множество других,
более поздних смертей, и хотя сморщились, но по-прежнему
походили на самих себя — от ногтей на ногах до цилиндров.
Он тогда спросил у своей нынешней жены, а в ту пору невесты, нет ли у нее желания поставить одного из этих мертвецов
в прихожей, вроде как немого швейцара. Но невеста приняла
его рассказ за выдумку, а предложение насчет немого швейцара — за шутку, да к тому же плохую, и поэтому даже не посмеялась. В этом склепе он провел много часов, естественно, нимало не задумываясь о физических причинах того, почему,
например, это подземелье за столько лет не обрушилось.
Надо бежать на Запад, сказал его друг однажды вечером —
до экзамена оставалась неделя. Там мы еще раз пройдем тот
же самый курс. Студентов с Востока на Западе обычно определяли в институт на год младше, а им ровно этого года и не
хватило — из-за карнавала и мертвецов. Начать все заново, го-

[ 82 ]
ИЛ 12/2020

ворил его друг. Здесь им рассчитывать не на что, так как здесь
их личные дела, а значит, и время вспять не повернешь. И
они стали думать, где проще всего осуществить побег. В зеленой границе ни он, ни его друг ничего не смыслили, воздушного шара у них не было, поэтому они выбрали Эльбу. Еще
так холодно, сказал тогда друг, пограничникам и в голову не
придет, что кто-то решится прыгнуть в реку. Сначала мы напьемся, чтобы не чувствовать холода, а потом переплывем на
другой берег. Так сказал его друг, саксонец. Ни он, ни его друг
ни словом не упомянули о своих девушках. Хотя сегодня ему
это кажется невероятным, он тогда напрочь позабыл о своей
невесте. Неделю спустя, прихватив трубный ключ и три бутылки вина, они с велосипедами сели в поезд, ехали полтора
часа, а потом на велосипедах добрались от маленькой железнодорожной станции до лугов долины Эльбы. Там в темноте
они напились и накануне экзамена по статике и строительной физике, как и договорились, прыгнули в реку, чтобы отплыть на год назад.
Вновь он увидел свою невесту — нынешнюю жену — только в зале суда. Ее туда вызвали в качестве свидетельницы и
спрашивали, знала ли она о его намерении сбежать. И она честно ответила нет. По сравнению с этим допросом все билеты по строительной физике вдруг показались ему детской игрой, и он понял, что, пытаясь увильнуть от экзамена,
прямиком на него приплыл. Руками и ногами-то все равно
гребешь одинаково. Позже он попросил невесту передать ему
в тюрьму учебник по строительной физике, проштудировал
его и даже взялся вести занятия по этому предмету среди сокамерников. Строителей в то время в тюрьмах сидело немало, так как при возведении Стены рабочие нет-нет да пытались улизнуть на другую сторону от собственного
сооружения. Выйдя из тюрьмы, он явился к своему бывшему
преподавателю, попросил разрешения выдержать экзамен
экстерном и сдал его играючи — но в институте так и не восстановился.
Кажется, жена наконец-то успокоилась: звенят бокалы, а
значит, она встала и собирает посуду. Обернувшись, он видит
через занавесь ивовых веток, как она исчезает в сарае с подносом в руках. Его взгляд цепляется за пластмассовые кашпо
с цветами, которые она развесила на деревьях, кашпо подсвечены фонарем и в своей искусственности еще более чужды
ночи, чем сам свет. Сарай, в котором они с женой обустроились среди инструментов, тонет во тьме. Договоренности с
хозяйкой нынче все зыбкие, с тех пор как наследники бывшего владельца заявили свои притязания на участок, так что со-

глашение о субаренде, как и сама их дачка, временное — хозяйка прямо так и говорит. Они условились, что, если суд
примет решение в пользу наследников, им с женой придется
отсюда выметаться. Но когда это произойдет, никто не знает.
Съемщики — это звучит немножко как сорняки, сказала жена
после разговора с хозяйкой, и с тех пор слово “сорняки” както увязалось в его голове с счастьем, которое он испытывает,
когда идет под парусом. Это счастье прорастает из беспорядка, как бесконечность прорастает из вполне конечного озера,
к которому он теперь поворачивается спиной. Поселяясь на
выходные в сарае для инструментов, они с женой привязывают яхту к пирсу, который им не принадлежит, и все равно, честно говоря, совершенно счастливы на этой деляночке, на
которую их пускают с таким количеством оговорок.
Если бы побег ему тогда удался, он бы, наверное, на Западе доучился. Во всяком случае, когда склеп был вскрыт, покойники перезахоронены, а церковь восстановлена, его рисунки с мертвецами тут же купил музей городской истории.
Но на Востоке, когда он вышел из тюрьмы, его, само собой,
отправили перековываться на производство, на мебельную
фабрику. Впрочем, это был переходный этап, временная мера. Уже через полгода он мог возобновить учебу, но по собственной воле решил остаться на фабрике простым рабочим.
Временное растянулось на всю его жизнь — до сего дня, до самой пенсии. Когда об этом заходила речь, он всегда говорил,
что попросту понял: практическая работа ему милее учебы.
Кто б знал. Чувствуя, как под ногами ходят ходуном доски
пирса, он думает: вот было бы здорово, если бы они с женой
умерли раньше, чем окончательно решится вопрос о праве
собственности на участок. Тогда те, кто будут толкать речи на
поминках, смогут сказать, что они до последнего занимались
излюбленным делом: ходили под парусом.

[ 83 ]
ИЛ 12/2020

В деревне поговаривают, будто бы дочку из большого дома стали видеть по ночам на пароходной пристани: сидит-де с какими-то парнями, пьет и курит. Ни ее родители, ни бабушка не
подозревают, что она часто, особенно при полной луне, выходит из своей комнаты на маленький балкончик, перелезает через решетку и спускается по оконной раме на подставленные
руки садовника — а потом тем же путем забирается обратно.
Съемщики рады, что садовник спокойно сидит на пороге
с давно остывшим окурком сигары во рту, когда они принима-

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Садовник

[ 84 ]
ИЛ 12/2020

ются пилить большой хвойной куст. У них своя цель — им
нужно по возможности по прямой протянуть телефонный кабель из дома в мастерскую, чтобы хватило провода, который
они с трудом раздобыли. Куст в последнее время все равно
пожелтел и утратил вид, да и ствол у него давно уже полый.
Корчуя пень с могучими корнями, они натыкаются на ящик с
фарфором. Ничего себе, что у нас тут растет, говорит хозяин
дома, когда они показывают ему ящик. Чудо природы, говорит он. Садовник кивает. Хозяин берет ящик и уносит к себе
в машину.

Друг детства
Иногда он залезает на стремянку и расправляет пленку, которой сам же прошлой осенью и покрыл тростниковую крышу
купальни. Наверное, по ночам он бы так же расправлял одеяло на своей подруге, если бы она, как когда-то обещала, стала
его женой и возлегла с ним на супружеское ложе. Со стороны
озера крыша начала подгнивать. Большого смысла в том, что
он делает, нет, не исключено, что под пленкой крыша только
быстрее сгниет, но оставить ее на растерзание всем ветрам
он тоже не может. Так она хотя бы еще сколько-то продержится и будет выглядеть, как крыша.
Если бы отец не послал его тогда со стройки быстренько
сбегать домой за пивом, он не проходил бы мимо в тот момент, когда она со своим отцом на склоне напротив дома собирала малину. Ее отец помахал ему рукой и тоже предложил малины, и он ответил да. Так и пошла его жизнь — с тех пор, как
он в первый раз собирал с ней вместе малину, до сегодняшнего дня, когда он лезет на стремянку, чтобы расправить пленку
на крыше купальни. Иногда он задается вопросом: если бы в
тот день их отцы не постарались бы, словно сговорившись,
познакомить их, стала бы его жизнь его жизнью? Впрочем, наверное, и в ином случае жизнь заполнилась какими-нибудь если бы да кабы и точно так же стала бы его жизнью. В то время,
когда ему было пять, а ей четыре, то ли их отцами, то ли неведомо кем раз и навсегда были предопределены те движения,
которыми он сейчас, уже на шестом десятке, расправляет истрепанную ветром пленку, стоя на стремянке.
А слабо еще немного проползти по этой ветке, айда на качели, а ты знаешь, что початки камышей можно курить, а давай построим из плитки дом в воде, а я нашел гильзу, а я тоже, айда на качели, а если положить доску на шину, получится
плот, для духовушки нужна полая веточка бузины, так гово-

[ 85 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

рит садовник, а пошли в одичавший сад Лидтке, там растут
ничьи яблони, айда на качели, давай, лезь, я держу, как долго
ты можешь продержаться под водой, у моего корабля руль из
жести, спальня будет вот от этой подушки до потолка, айда на
качели, а ты можешь ехать без рук, слышал, малыш Даниэль
залез на подоконник и оттуда пописал, вот черт, руль упал в
воду, поцелуй меня.
Там, меж корней большого дуба, который хорошо виден
ему со стремянки, они некогда закопали ящичек, в который
сложили свои сокровища — алюминиевые пфенниги со свадьбы его сестры, — и при этом нашли оловянные кружки, которые кто-то другой зарыл в землю в этом же самом месте. Теперь, стоя на стремянке, он не смотрит на корни дуба, но
ящичек наверняка по-прежнему там, в земле, а даже если и
сгнил, то пфенниги-то всяко остались. Ты, кстати, знаешь,
что малыш Даниэль уже умер? Давно умер, еще когда его отец
пытался застрелить его мать. Помнишь, как он нырял с нами
в камышах, где плавали щуки, и какие холодные были эти щуки, когда тыкались нам в ноги своими рыбьими мордами?
Вскоре после того как открыли границы, он поехал нырять
на Карибы и там утонул. Вот так. Словно с открытием границ
у него лишь появилось больше возможностей умереть. Это путешествие стало его если бы да кабы. Теперь он навсегда останется малышом. После той ночи, когда больной раком отец
Даниэля, лежавший при смерти, выстрелил в мать Даниэля,
она тоже слегла. Вот так. Словно смерть в этой семье пожирает все вокруг себя. А газеты ты видел? На передовицах три
дня печатали бунгало, из окна которого малыш Даниэль тогда
помочился. Окно нынче черное и пустое, как и все бунгало
после бойни. Говорят, из-за бунгало ссора и произошла. Отец
Даниэля выстрелил в мать Даниэля прямо с постели. Они поспорили о наследстве, причитающемся младшему единокровному брату Даниэля. Который живет на Западе. Вот так. С открытием границ, выходит, и у родителей Даниэля появилось
больше возможностей умереть.
Чтобы укрыть крышу пленкой, он прошлой осенью впервые за много лет пришел на участок своей подруги, где не был
с тех пор, как помогал ей прибираться в доме и паковать вещи. Перелез через низенькую каменную оградку и сквозь заросли продрался на ее участок, потому что ворота, через которые он всегда входил в детстве, были заперты. Вечерами
они часто сидели на каменных столбах с двух сторон от ворот
и показывали языки прохожим. Теперь, вспоминая те выходные, когда она прибралась в доме и уехала, или свою вылазку
в Берлин, когда ему было тринадцать, или — это уж совсем

[ 86 ]
ИЛ 12/2020

давно было — вечер в дровяном сарае, когда он и она увидели
нечто такое, чего лучше бы не видеть, он находит странной
одну и ту же вещь: что бы ни происходило, за каждым днем
приходит новый день, — а он до сих пор не разобрался, что
это за бесконечная вереница. Может, вечная жизнь наступает
еще при жизни человека, но поскольку выглядит не так, как
человек надеется, не потусторонней реальностью, а совсем
как прежняя, никто попросту не понимает, что это она и есть.
Дом тоже стоит на своем месте, но он не смог бы объяснить,
что именно там стоит. Да и сам он все еще существует. И она,
наверное, тоже — где-то на белом свете.
У нас в саду есть крыжовник, смородина и яблони, но крыжовник и смородина в этом году уже сошли, сказал он тогда,
и отец разрешил ей после обеда посмотреть его сад. А у нас
одни розы, сказала она, стоя у него в саду, и надкусила неспелое яблоко. Тогда и началось то, что задним числом он будет
именовать своим детством; оно начиналось каждый год на каникулах с ее приездом и заканчивалось с ее отъездом. В тот
день, когда его сестра вышла на дорогу в свадебном платье,
направляясь в церковь на венчание, и на нее вытряхнули целый горшок пфеннигов — на счастье, а они с подружкой потом выискивали в песке легонькие монетки, алюминиевые
денежки, которые почти ничего не весили, — в тот день, когда свадебная процессия уже удалилась, а они сидели и разгребали руками светлый песок, речь у них впервые зашла о
свадьбе.
Орехи можно колоть булыжником, да они же еще белые
внутри, айда на качели, я могу передним колесом объехать лужу слева, а задним — справа, давай придумаем свой тайный
язык, вместо “целоваться” будем говорить “чирикать”, давай,
айда на качели, когда удишь рыбу, разговаривать нельзя, покрепче сожми листок сирени между ладонями, тогда он будет
хорошо свистеть, так говорит садовник, айда на качели, давай похороним крота вот здесь, под деревом, сердечки с пастушьей сумки можно есть, давай спрячемся под кустом, ну
чмокни меня, ах, как хочется почирикать, мне тоже.
Его родители уходили из дома в шесть утра, а подружка
завтракала в восемь, и в полдевятого ему разрешалось прийти. В прохладные утра, когда он брался за ручку ворот, висящих на каменных столбах, она была покрыта росой. На ходу
он стучал в зеленоватые окошки кухни, чтобы кухарка отперла дверь, входил в дом и оказывался в гостиной, где за длинным столом сидела его подружка с родными и друзьями родных; он стоял, привалившись к холодной печи, и ждал, пока
они доедят. После этого они шли играть к ней или к нему в

[ 87 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

сад, купались с ее или его пирса, прятались в потайном шкафу в детской, под пальто и платьями, или у него дома, где целыми днями работал телевизор, смотрели, как черно-белые
ковбои галопом скачут по черно-белым просторам, а потом
черно-бело падают и умирают.
Где-то когда-то он читал, что эмбрион в лоне матери проходит все стадии эволюции — сперва напоминает рыбу и амфибию, потом обрастает шерстью, некоторое время имеет позвоночник свиньи и только после всех этих метаморфоз
рождается человеком. Может быть, думается ему иногда, после рождения начинается еще одна такая же праэпоха — теперь это спрессованная человеческая история, именующаяся
детством, и все снова должны какое-то время побыть охотниками и собирателями, освоить основы, прежде чем развиться
в разные виды взрослых. Из рыб и амфибий в ходе эволюции
получилось целое многообразие существ: одни вышли на сушу
и в конце концов стали обезьянами и кошками, другие выбрали водную стихию и сделались дельфинами или китами. Если
так оно и есть, то он познакомился со своей подружкой в каменном веке и рос с ней бок о бок до позднего Средневековья, — а это как-никак два с половиной миллиона лет.
Наверное, думает он, оглядываясь назад, такая вместе
прожитая праэпоха создает неразрывную связь, но ничего не
гарантирует в будущем. Глаза, которыми они увидели в дровяном сарае то, чего лучше бы не видеть, по-прежнему занимают свои места в их головах, пусть даже сами головы находятся в совершенно разных точках пространства. Они все еще
видят то, что видели тогда. В дровяном сарае он и она соорудили себе тайное убежище — на самом верху, на поленьях, в
метре пространства от дровяных штабелей до потолка. Поленьями они разграничили комнаты, выстлали их остатками
ковра, прибив гвоздями клочья ткани к дереву, а в качестве
лампы подвесили карманный фонарик — так, ползая под потолком, они обустроили целое жилище. Со стремянки ему
видна крыша сарая, которая теперь вся покрыта листьями и
сломанными ветками. В гости приехала моя двоюродная сестра, Николь, она всегда купается голая и разрешает мне себя голую целовать. Рене, племянник директора завода покрышек,
был немного постарше и приезжал сюда с родителями на лето, и, едва приехав, тут же забирался к ним в сарай, сидел под
потолком, пригнув голову, и предлагал то одно, то другое. В
гости приехала моя двоюродная сестра, Николь, она всегда купается голая и разрешает мне себя голую целовать, ей, как вам, всего двенадцать, но она со мной переспит. В любом кабеле всегда
три провода: синий, красный и желтый. По синему и красно-

[ 88 ]
ИЛ 12/2020

му бежит ток, а желтый, хотя ни к чему не подключен, тоже
нужен — его называют заземлением. В гости приехала моя
двоюродная сестра, Николь, она всегда купается голая и разрешает мне себя голую целовать, ей, как вам, всего двенадцать, но
она со мной переспит. Если спрячетесь здесь, на поленьях, можете на это посмотреть — хотите?
К этому времени они давно уже знали, как кровь бежит из
резаной раны, они сами себе однажды порезали руки карманным ножичком и заключили кровное родство; еще они знали,
что при испражнении колбаска сперва медленно выползает
из дырочки, а потом раз — и отваливается, внизу у воды сперва он, потом она садились на корточки, а она, а потом он
смотрели. И поскольку смотреть всегда означало только
смотреть, то есть не трогать, не обонять, не пробовать на
вкус и даже не слушать, ведь когда слушаешь, можно положить руку на ткань, которой затянут радиодинамик, и все равно почувствовать вибрацию, — поскольку раньше они только
смотрели, а в самом по себе смотрении нет ни кусочка вещественности, кладовые за глазами еще казались им бескрайними, и, наверное, именно поэтому они тут же ответили да на
предложение соседского мальчишки.
Конечно, они могли выбить полено, которым отгородили
спальню своего убежища, когда Рене спросил у своей двоюродной сестры Николь, знает ли она, как делают детей. Конечно, они могли ворваться и потом, когда Рене объяснял
своей двоюродной сестре Николь то, чего она пока еще не
знала, — ворваться и перевести все в шутку.
Но когда Рене, который был немного постарше, спросил у
Николь, не хочет ли она попробовать то, что он ей только
что объяснил, а она ответила нет, и продолжала твердить
нет, когда Рене схватил ее и раздвинул ей ноги собственным
туловищем, и оба они были еще голые после купания, — когда
Николь, которой было всего двенадцать и которая была слабее Рене, в этом году поступившего в техникум, заплакала, а
он зажал ей рот и начал рывками двигаться на ней, — и он, и
она по-прежнему смотрели сквозь маленькую щелку между поленьями, через которую все-все было видно. Сперва врываться было слишком рано, а потом вдруг стало слишком поздно,
и грань между слишком рано и слишком поздно оказалась такой тонкой, что ее и нейтральной полосой язык бы не повернулся назвать. За стеной из поленьев, где Рене замуровал зрителей, было темно и тесно, и если бы они сделали хотя бы
одно движение — все бы рухнуло.
Они смотрели. Смотрели так долго и много, что все кладовые за глазами заполнились тем, чего лучше было бы не ви-

1. Праздник посвящения во взрослую жизнь, в котором участвуют подростки, достигшие четырнадцати лет.

[ 89 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

деть. Он совершенно не помнил, как они с подругой вылезли
из своего укрытия, спустились вниз по разновысоким штабелям дров и выбрались на волю. Если судить по тому, что осталось в памяти, то очень похоже, что они так оттуда и не выбрались, а по сей день сидят под крышей сарая, которая
усыпана листьями и сломанными ветками. Что общая жадность и стыд связывают людей крепче, чем общее счастье, он
предпочел бы не знать.
Только одного он тогда не понимал — что его подруга там,
где он жил, всего-то проводила каникулы. Он и по-прежнему
здесь живет, хотя его руки уже начинают превращаться в руки
старика. Только приехав в Берлин, вскоре после Югендвайе1,
в тот один-единственный необычный выходной, когда все стало с точностью до наоборот; он приехал на время, а она была
у себя дома, — только тогда он это понял, но было уже слишком поздно. Солнце моего сердца, писал ей школьный друг, всегда одно и то же обращение: Солнце моего сердца, а потом еще
кучу всего на крошечном листочке, который она хранила в пенале. Она посмеялась над ним, когда он случайно обнаружил
этот листочек и спросил у нее, кому это, кроме него, она позволяет называть себя солнцем своего сердца. Это же просто
шутка, честно, всего лишь шутка, уверяла она, но поскольку он
не поддавался и не начинал смеяться, она обиделась и впервые высказала ему то, что для нее, по всей видимости, тогда
уже само собой разумелось, а для него по сию пору нет, — что
в Берлине, у себя дома, она может делать все, что хочет.
После этого, когда опять наступили каникулы, он больше
не смог топтаться у длинного стола, пока она завтракала с
семьей, в собственных глазах он вдруг сделался каким-то подавальщиком, подающим самого себя, на подносе, целую тушку, с петрушкой во рту и между пальцев ног, фаршированного печеными яблоками. Не изволите ли меня скушать? После
этого амфибия, которой он до поры являлся, выбрала жизнь
на суше, а амфибия, которой была она — в воде, или наоборот, — во всяком случае, в позднем Средневековье они размежевались, и однажды она, ничего не потрудившись объяснить, появилась у него на пороге с приятелем, которому
представила его как друга детства. Он, друг детства, стоял в
дверях собственного дома, с затычкой из салфетки в носу, так
как незадолго до того, как она постучала в дверь, у него носом
вдруг пошла кровь и он остановил ее как сумел. Она постуча-

[ 90 ]
ИЛ 12/2020

ла так же, как они уговорились стучать в детстве. Он распахнул дверь и увидел на пороге свою подругу со спутником. Добрый день, пожалуйста, проходите. Берлинский кавалер задержал взгляд на окровавленной затычке, торчавшей у друга
детства его возлюбленной из носа. Ладно, не будем тебе мешать. Впоследствии она стучалась к нему все реже и реже, когда прогуливалась мимо с очередным другом, которого вытащила за город, но исправно здоровалась, когда видела, что в
мастерской, которую он построил рядом с домом, из-под машины торчат его ноги. Когда за одного из этих друзей она наконец вышла замуж, с годами стало самым обыденным делом,
что зимой он помогает ее мужу вытащить на сушу и перевернуть лодку, а также повесить байдарку на заднюю стену дровяного сарая, весной вместе со съемщиками восстанавливает
пирс, а иногда, когда ни у нее, ни у ее мужа нет времени выбраться за город, подстригает изгородь, сгребает листву и выполняет все те работы, для которых садовник стал уже слишком стар. Она ему за это приплачивала — гораздо щедрее, чем
принято в округе.
Возьми коробку с книгами, да, сейчас, у меня еще левая
рука свободна, вот, держи ботинки, хорошо, кофемолка
пусть остается, ну ее, все равно уже ржавая, платья и пальто
из шкафа я выложила на кровать, им ни в одном чемодане
места нет, придется повесить обратно, ладно, постельное белье захватил, да, квадратный ключ оставь в замке встроенного шкафа, может, еще кому понадобится, пусть делают что
хотят, в подвал ты заглянул, надо выключить ток, воду, нет,
лучше не надо, вдруг садовник появится, а еще ставни в купальне надо закрыть, сейчас схожу, а вот байдарку оставь, я
сказала съемщикам, что могут взять ее себе, если хотят. Полотенца, да на что они мне, раздай, если тебе не нужны, помоги впихнуть лампу, все, похоже, больше ничего не влезет,
ты прав.
Когда она съезжала, дом по-прежнему принадлежал ей и
ее отцу, продать его они не могли, пока суд не вынесет решения. Дом принадлежал ей и ее отцу, и телефон по-прежнему
работал. Ток и вода, правда, были отключены с тех пор, как
инвестор, обещавший ее отцу провернуть аферу с участком,
остановил ремонт и бросил дом на произвол судьбы, — но если бы она вернулась, то смогла бы вновь все наладить в несколько мановений. Много позже инвестор позвонил и попросил перекопать дорогу перед домом и перерубить
электрический кабель, а также перебить трубы, чтобы ему не
выставили счет, если кому-нибудь взбредет в голову поселиться в пустующем доме. Нетронутым остался лишь телефонный

кабель — ведь его съемщики дотянули до мастерской еще с
разрешения ее отца.
В последние годы он за мзду не раз делал нечто подобное
на участках вокруг озера. Раньше халтурой называлась всякая
левая работенка, несогласованные пристройки, а теперь под
халтурой подразумевается в основном консервация или снос.
Не так давно единокровный брат Даниэля тоже попросил его
перекопать песчаную дорогу перед бунгало, перерубить электрокабель и перебить трубы. Когда сгорел дом Шмелинга, он
помогал разбирать руины, участок после пожара резко упал в
цене, но для него все равно был дороговат, да и бессмысленно в его возрасте покупать участок без дома, а наследников у
него нет. В ближайший ветреный день пленку снова сорвет,
потому что в солому уже и гвозди вогнать не получается —
приходится кое-как закреплять ее на крыше купальни веревками, вот уж халтура халтурой, думает он и затягивает веревки потуже. Когда и насчет его дома суд вынесет решение, так
как и к нему уже подали иск о возврате законному владельцу,
он подыщет себе маленькую квартирку в райцентре — чтобы
централизованное теплоснабжение, магазины под боком и
не слишком дорого.

[ 91 ]
ИЛ 12/2020

Зимой по выходным, приезжая кататься на коньках, съемщики видят на снегу следы садовника, они тянутся от гостевой
комнаты то в одном, то в другом направлении, через обе
верхние лужайки и через ворота в палисадник — однако, судя
по отпечаткам подошв, каждой дорогой он ходит только
один раз. Изредка им случается встретить его самого, и они
спрашивают, не нужно ли ему чего-нибудь привезти, когда
они приедут в следующий раз: свежего хлеба из деревенской
пекарни, яиц, макарон, овощей или чего выпить. Но садовник всегда лишь говорит спасибо, качает головой и идет своей дорогой, с остывшим окурком сигары во рту. В деревне поговаривают, что съемщики после падения Берлинской стены
загнали кому-то с Запада настоящий мейсенский фарфор. В
деревне поговаривают, что садовник давно уже питается
только снегом.
Когда из Берлина приезжает хозяйка, чтобы выпотрошить дом для инвестора, садовника она не застает. В его комнате по-прежнему стоят стол, стул и кровать, на крючках развешана кое-какая одежка, в углу стоят резиновые сапоги —
только вот самого садовника нет. Съемщики тоже не знают,

Дженни Эрпенбек. Пристанище

Садовник

[ 92 ]
ИЛ 12/2020

куда он запропастился, они-де давно его не видели, в последнее время ему все труднее становилось ходить, особенно
вниз по склону. А вдруг с ним что-то случилось? Нет, говорят
съемщики, это вряд ли. Вместе с хозяйкой и ее другом из деревни они тщательно обыскивают весь участок, а потом и берег. Ясно только одно — садовника в доме нет.
Больше садовника никто не видит, поэтому два месяца
спустя хозяйка и ее отец наконец поддаются на уговоры инвестора, который настаивает, что надо отделить просыревшую
насквозь комнату садовника от дома стеной — иначе, мол, не
справиться с плесенью, которая оттуда расползается по всему
дому.

Незаконная владелица
Исковые требования: освободить и передать законному владельцу участок и дом в обмен на денежную компенсацию.
Встречные исковые требования. Была ли покупка добросовестной, имелось ли вещное право пользования — для суда не
имеет значения. Девять-восемь-пять Гражданского кодекса —
основание для требований истца. Возражений нет. Непосредственное владение. Непосредственное владение означает: кто имеет право распоряжаться имуществом. Статья семнадцатая ГК. Спорный вопрос, может ли быть выплачена
компенсация, так как треть расходов понесена уже в полном
знании требований о возврате недвижимости, а право отказаться выполнять свои обязательства до выполнения обязательств истцом из-за природы исковых требований кредитора может быть исключено. Встречный иск по поводу
неосновательного обогащения может быть подан в размере
разницы между настоящей рыночной стоимостью и стоимостью без вложенных средств. Момент времени, когда были
сделаны вложения. Примирительное разбирательство. Чтобы внести ясность, требуется кадастровая оценка. Регистрация ипотечного долга. С настоящим мировым соглашением.
Прошу дополнить: с исполнением настоящего мирового соглашения. С исполнением настоящего мирового соглашения
все исковые требования относительно спорного имущества.
Прошу дополнить: все исковые требования по данному делу.
C выполнением настоящего мирового соглашения все исковые требования относительно спорного имущества по данному делу. Удовлетворено.
И вот она собирается еще раз войти в дом. Ключом, который еще висит на ее связке, которым можно открыть и за-

[ 93 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

крыть все двери в доме и даже в сарае, истертым ключом
“Цейс Икон”, который она, согласно постановлению суда,
должна была отдать еще два дня назад, — вот этим ключом
она собирается в последний раз отпереть замок, который всегда заедает на половине оборота. Стеклянные вставки в двери тихонько звенят, c железного витья, защищающего стекло, отшелушиваются ломкие струпья красной и черной
краски. Привычным движением приподнять дверь, чтобы
ключ провернулся дальше, а потом распахнуть настежь, чтобы стукнулась о стену, отодвинуть камень, который по-прежнему лежит наготове, и войти внутрь.
Расписная дверь чулана снята с петель, поэтому первое,
что она видит, переступив порог, не райский сад в двенадцати квадратных картинах, как раньше, а старую метлу, щетку,
совок да пару тряпок. Дверь гостиной тоже убрана, поэтому
не нужно нажимать на латунную ручку, чтобы туда попасть, и
поэтому не раздается металлический вздох, когда она входит
в комнату. Все, что на двух стенах, на которые напала плесень, было деревянного, пришлось выдрать и выбросить еще
девять лет назад, поэтому длинной скамьи тоже больше нет.
Прилагавшийся к ней стол и обе двери рабочие тогда перетащили в купальню. Поскольку места в купальне мало, стол пришлось водрузить на попа — так он и стоит по сей день, она видела в щелку между ставнями, когда приехала. Ключ от
купальни висит, как раньше, на ключнице рядом с ключом от
мастерской, и на нем болтается, как раньше, золотая блесна,
а сама ключница, как раньше, висит за углом у печки, только
печки больше нет, так как она стояла у пораженной плесенью
стены. Пока она работала за границей, плесень добралась и
до верхнего этажа, и ее отец целую осень, зиму и весну вел переговоры с дельцом, которому в обмен на экстренный ремонт предложил провернуть аферу с домом, пока еще тот
формально принадлежит им. Они не имели права продавать
его, пока не закончится тяжба, но после того как восточногерманские вклады наполовину обесценились, на содержание дома у них попросту не осталось средств. Истребование
имущества. Спорный участок. Проверка права собственности. Регистрационный номер 654.
Никогда ее отца особо не волновала природа, само слово
“природа” он и раньше выговаривал с презрением, твердил,
что ненавидит стричь газоны, что цветы наводят на него тоску, что купаться ему неинтересно — так, разве что понырять
иногда в камышах, поохотиться с гарпуном на щук. Поэтому
она не удивилась, что после бабушкиной смерти отец тут же
записал ее сособственницей — прочерк, когда над первой и

[ 94 ]
ИЛ 12/2020

под последней строкой проведены горизонтальные линии,
соединенные косой чертой, идущей слева направо сверху
вниз. Не удивилась она и тому, что с тех пор, как живущий на
Западе наследник жены архитектора подал иск о возврате недвижимости, отец ни разу больше сюда не приезжал, равно
как и тому, что он не стал принимать участия в опустошении
дома, когда наконец договорился с инвестором. Друг детства,
помогавший ей разбирать вещи, обнаружил тогда древесный
грибок. Лишь однажды за многие годы, в течение которых
дом был необитаем и они все дожидались официального вердикта, отец сказал ей нечто такое, чего она никогда раньше
не слышала из его уст, а именно: когда он где-нибудь видит такой же пейзаж, как тут — с холмами и озерами, — ему кажется,
будто бы рядом кто-то говорит по-русски, на языке страны, в
которой он появился на свет. Что именно он этим хотел сказать, отец не уточнил. Она только знала, что, когда его забрали из интерната, куда родители сдали его на четыре года,
потому что верили в коллективное воспитание, он уже достаточно подрос, чтобы стричь газоны. Природа.
Дренажная система проросла корнями. Шесть деревьев
надо обрезать. Право пользования постигает та же судьба, что
и договор купли-продажи дома, который признан ничтожным. Сдано. Отменено. Принято. Судебно-исполнительные
органы не располагают методами дознания, позволяющими
установить сумму полагающейся компенсации. Сумму вкупе с
судебными издержками. Имеет прямую и обратную силу.
Инвестор истребил грибок, перекрыл крышу, полностью
выломал старые ванные, намереваясь отделать их заново, замуровал комнату садовника, по которой расползлась сырость, зато проделал проход в гараж, чтобы получилась еще
одна комната, — но потом, когда надежды на соглашение с наследниками и приобретение дома не оправдались, отрубил
ток и бросил дом как есть. С отцом она давно уже не заговаривает об участке. По закону, разд. 111, пор. № 1, участок с обременением, пашня, поле, земельный надел. Спорный участок. Вступило в силу.
Лестница, ведущая на верхний этаж, покрыта пылью, с потолочного свода на ступеньки попадали и раскололись куски
штукатурки, наверху некогда сияющий пробковый пол покрыт
таким же слоем пыли, полностью непригодно для жилья, право обжалования. От ванной осталось только витражное окошечко, ни раковины, ни душа, ни туалета, ни плитки нет, и через доски пола она смотрит в холл, примерно туда, где по
вечерам бабушка сидела перед телевизором в самом удобном
из садовых кресел, следствие ее особого статуса. В комнате с

[ 95 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

птичкой, в которой она ребенком жила на каникулах, открывается, вопреки определению об освобождении спорного участка, тяжелая дверь потайного шкафа, запретное самоуправство,
самая потайная дверь ее детства, колесики которой чертят полукруги в пыли, на штанге висят голые вешалки, которые сама
же она там и оставила, когда пришлось собирать вещи. Из
большого шкафа она теперь может попасть прямиком в гардеробную бабушки с дедушкой, потому что перегородки между
ними больше нет, незаконная перепланировка, вещное последствие определения о переходе права собственности, обжалование подсудности. Шкаф, через который она попадает в
гардеробную, пахнет, как в бабушкины времена — перечной
мятой и камфарой. В бабушкином кабинете потолок разъели
куньи экскременты и моча, письменный стол усеян стеблями
тростниковой крыши, через дыру можно взглянуть наверх, в
темноту. Кое-где на карнизах по-прежнему прицеплены занавески, обрывки ткани косо свисают вниз и складками сворачиваются в пыли. Рамы так перекосились, что не откроешь.
Имеющаяся негерметичность. Угрожаемая негерметичность.
Вспомогательное ходатайство отклонено, так как имеет неисполнимое и потому недопустимое содержание. Протест.
Принцип добросовестности. Только в случае опровержения
основной предпосылки. Бремя доказывания.
Не задумываясь о том, что делает, она смахивает со стола
тростинки, а потом идет вниз — за метлой, совком, щеткой и
тряпкой. В бабушкином кабинете, в гардеробной, в коридоре
и в комнате с птичкой она сперва выметает паутину из углов и
смахивает ее с окон, потом вытирает пыль с реек, на которых
крепилась деревянная обшивка стен, подметает пол, комнату
за комнатой, и сбрасывает в старое ведро, найденное на кухне, пыль, обломки, тростинки и куний кал, на который то и дело натыкается. Подметая лестницу, она ступенька за ступенькой спускается на первый этаж и вытряхивает содержимое
переполненного ведра под кусты. А потом с пустым ведром в
руках направляется вниз, к воде — промеж двух лужаек, мимо
большого дуба. Полгода назад ей пришлось выселить съемщиков, после того как соответствующий кусок берега снова был
отнесен к еврейскому участку, к которому принадлежал изначально. Поэтому плиты пирса по-прежнему сложены перед
мастерской, но поскольку ограду так и не перенесли, она все
равно идет на старое место, туда, где от дорожки, которая
раньше вела к пирсу, сохранился только остов, а там садится
на корточки, чтобы зачерпнуть воды из озера. Одной рукой
она крепко держится за иву, другой возит ведром по дну, а потом возвращается в дом и начинает отмывать верхний этаж.

[ 96 ]
ИЛ 12/2020

Пять раз она спускается к озеру и приносит свежую воду, чтобы всюду навести чистоту, и ей даже удается, хоть и не без труда, открыть в комнате с птичкой балконную дверь, чтобы пол
быстрее сох. В дом начинает литься теплый летний воздух, и
когда она выходит на балкон, все вокруг точно такое же, как
было всегда. На сосну, растущую перед самым домом, падает
солнечный свет, предвещая хорошую погоду.
На нижнем этаже дел еще больше, потому что там снесена печка, проделан проход в гараж и замурована комната садовника. Мыть окна сегодня времени уже нет. Вечером она
закрывает ставни на первом этаже с помощью спрятанного в
стене механизма, запирает дверь изнутри и ложится спать
наверху, в шкафу в комнате с птичкой. Назавтра она моет окна, а послезавтра приносит из купальни двери и вешает их на
место, даже пудовый стол тащит через лужайку и террасу в
дом и водружает его в холле на то самое место, где он всегда
стоял. Стулья с вырезанными инициалами обнаруживаются
в гараже, только вот кожаные подушки на них заплесневели.
Машину она паркует наверху, на обочине шоссе; оттуда спускается по Пастушьей горе вниз, пробирается через заросли,
через кусты малины и, убедившись, что вокруг ни души, перебегает песчаную дорогу. С соседями она не сталкивается,
так как их дома либо уже снесены, либо пустуют, как ее. Одним дождливым днем из комнаты с птичкой она видит друга
своего детства: он идет по большой лужайке вниз, вскоре
возвращается с длинной стремянкой, которая по-прежнему
висит на задней стене мастерской, и прислоняет ее к купальне. Забравшись на стремянку, он расправляет растрепанную
ветром пленку, которой прикрыта сгнившая тростниковая
кровля, и закрепляет ее по углам.
Когда однажды утром впервые приезжает маклерша с клиентом, она, по счастью, еще спит в шкафу, где заодно хранит
кое-какие припасы и пару сменной одежды. Просыпается она,
только когда маклерша берется за латунную ручку двери узкого наружного шкафчика, той, что с зеркалом, открывает ее
для клиента и говорит: а здесь, видите, зеркало. Она слышит,
как клиент проводит рукой по шпону из клена “птичий глаз” и
говорит: жаль, дерево покоробилось. Но можно отреставрировать, говорит маклерша, дергает, очевидно, не без усилия,
балконную дверь, и говорит: а какой отсюда вид. Клиент говорит: сад, конечно, подзарос. Маклерша говорит: этот берег однозначно лучше, закаты-то только на западе бывают, она смеется, клиент нет, и к тому же, говорит маклерша, на том
берегу участки отделены от озера аллеей. То есть прямого доступа к воде там нет? Нет, отвечает маклерша, за редким исклю-

1. Проект перестройки Берлина, который должен был стать “столицей
мира” и получить название “Германия” (“Germania”). Руководство проектом было поручено Альберту Шпееру.

[ 97 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

чением. Она говорит, только посмотрите, какая птичка на перилах. Да-да, откликается клиент. Здесь все сделано с любовью, не унимается маклерша. Клиент молчит. Архитектор, говорит маклерша, входил в группу Альберта Шпеера, проект
“Германия”1. Ах вот как, говорит клиент, любопытно.
Затем маклерша с клиентом перемещаются по коридору в
гардеробную, оттуда разговор тоже прекрасно слышен, ведь
их разделяет всего-навсего тонкая дверь. Маклерша говорит:
таких встроенных шкафов, как здесь, вам нынче уже никто не
смастерит. Это верно, говорит клиент, только чем-то здесь пованивает, то ли кошками, то ли куницами. Что вы, какие куницы, никогда их в доме не видела, уверяет маклерша, смеется и
идет дальше, в кабинет, матовые стеклышки в двери тихонько
позвякивают, клиент, очевидно, следует за ней, так как голоса
стихают, но через некоторое время парочка возвращается,
маклерша смеется — то ли все еще, то ли уже снова, — а правда
этот дом — памятник культуры? Нет-нет, к сожалению, нет, отвечает маклерша, клиент кашляет, они спускаются по лестнице вниз, и только когда воцаряется полная тишина, бывшая
хозяйка выбирается из шкафа и видит из окна комнаты с птичкой, как маклерша с клиентом идут по саду, время от времени
останавливаются, указывают пальцами то на одно, то на другое, к примеру, на дуб, от которого как раз недавно отвалилась
большая ветка, или на крышу купальни, потом опять неспешно двигаются с места и продолжают разговор на ходу, кивают
и качают головами, пока опять где-нибудь не остановятся, чтобы подробнее обсудить очередную мелочь.
После первого визита маклерши с клиентом на кухонном окне появляется мятое, никакими погодами не убиваемое полотнище, на котором написано: продается. И номер телефона —
белым по темно-синему. Иногда, когда дует ветер, полотнище
так бьется на своих стропах, что даже в доме слышно. Со временем один из шнуров, которыми крепится объявление, развязывается, и незаконная владелица, спускаясь с Пастушьей горы,
смотрит, как полотнище время от времени загибается, хлещет
само себя по бело-расписному лицу — и снова обвисает.
Дом уже настолько пуст, что вес не тянул бы его к земле,
если бы она велела ему подняться в воздух и улететь. Тогда
свет, падающий сквозь разноцветные стекла, улетел бы вместе с домом, а заодно и сияние пола, наконец-то снова натер-

[ 98 ]
ИЛ 12/2020

того мастикой, и скрип лестницы на второй, пятнадцатой и
предпоследней ступеньках; ей вспоминается, как еще при бабушке перемещали на холм купальню и они с другом детства
увязались за рабочими. Купальню медленно катили на роликах меж ольх, дубов и сосен — вместе с тростниковой кровлей, окнами и ставнями, вместе с козырьком и двумя деревянными колонками, — а когда она заняла новое место наверху,
вид на озеро, который теперь открывался с крылечка под козырьком, стал едва ли не краше. Только вот куда теперь лететь? Она понятия не имела.
Пока лето неторопливо тянется к концу, из комнаты с
птичкой она еще много раз видит в саду маклершу то с одним,
то с другим клиентом: кто-то поддевает мыском одну из каменных плит, из которых сделана лестница, желая проверить, не шатается ли ступенька, кто-то требует показать выгребную яму, кто-то трясет забор на границе с соседским
участком, столбы которого давно прогнили, трясет до тех
пор, пока не накреняются два столба, которые только за счет
самой сетки и держались. Поскольку дом и участок стоят недешево, она слышит еще много разговоров, еще много раз открывается дверь узкого шкафчика, еще много раз звучат слова о том, что на этой стороне лучше, об Альберте Шпеере,
кошках и куницах. Смех. А правда, что дом — памятник культуры? Нет-нет. Смех и покашливание. Поскольку не одна
только маклерша занимается продажей дома и всегда может
статься, что один из наследников, живущих кто в Австрии,
кто в Швейцарии, кто в западной части Германии, приедет
самолично убедиться, что все в порядке, или пришлет рабочих, или предложит посмотреть дом кому-нибудь из знакомых, маклерша не удивляется, когда находит все не совсем в
том виде, в каком оно было при предыдущем ее визите.
Чего ты хочешь, всегда говорил ее муж, когда она, незаконная владелица, обсуждала с ним участок: ты там свое пожила. У нее никак не получалось объяснить ему: как только
стало вырисовываться, что ей не суждено в этом доме состариться, прошлое у нее за спиной стало бурно разрастаться и
ее прекрасное детство с большим опозданием переросло ее,
давно взрослую, и предстало как прекрасная тюрьма, которую навсегда придется запереть. Словно веревками, время
привязало место там, где оно было, привязало землю к себе,
а ее — к этой земле, накрепко и навсегда связало ее и друга
детства, которого она не видела уже больше девяти лет и, наверное, никогда больше не увидит.
Она слышит, как на песчаной дороге хлопают дверцы машины новых владельцев, затем — дверца маклершиной маши-

[ 99 ]
ИЛ 12/2020

Дженни Эрпенбек. Пристанище

ны, и наконец — дверца архитектора. Маклерша приехала
только для того, чтобы снять погодостойкую растяжку, которую сама же когда-то повесила на кухонном окне. На этот раз
маклерше не нужно водить по дому клиентов, которые теперь
зовутся новыми владельцами, не нужно больше произносить
фразы, за которые она, после того как столько раз их произнесла в течение ближайших десяти дней, наконец-то получит
причитающуюся ей комиссию в размере шести процентов от
суммы сделки, включая НДС. Новые владельцы и их архитектор в дом тоже не заходят — они разгуливают по большой лужайке и оттуда показывают сперва на озеро, потом на купальню и, наконец, на место, где стоит дом.
Никогда в доме не царило такого умиротворения, как в тот
день, когда она в последний раз смахивает пыль, подметает,
моет и натирает полы, когда она в последний раз открывает
все окна, которые еще открываются, чтобы впустить в дом свежий воздух, а потом в последний раз эти окна закрывает, и
дневной свет в последний раз превращается в зеленоватые,
местами темно-синие, красноватые или рыжие отсветы, — как
в тот день, когда она задергивает выстиранные в озерной воде
и повешенные на место занавески, закрывает дверь с матовыми стеклышками, ведущую в кабинет, как всегда делала бабушка, когда писала, а потом, продолжая отступать, закрывает и
дверь в гардеробную. Еще когда бабушка лежала при смерти,
она выбрала самую красивую ее ночную рубашку, которую выстирала и выгладила, чтобы потом, когда придет время, дать ее
умершей с собой в дорогу. Сотрудник ритуальной конторы обещал обрядить бабушку именно в эту красивую рубашку и сделать фото покойницы в гробу. Перед кремацией ритуальщик
наверняка исправно нарядил покойницу в расшитую кружевом
рубашку, наверняка сделал фото и наверняка сберег его в каком-нибудь ящике у себя в конторе. Во сне она в последнее время очень часто видит торжественно обряженную покойницу,
почему-то с лицом индианки. Наверное, это как-то связано с
тем, что было написано в одной из газет, которыми она протирала окна: подметать у ацтеков считалось священнодействием.
И вот она закрывает дверь в комнату с птичкой, закрывает
дверь в ванную, где давно нет пола, и спускается по лестнице,
которая скрипит на второй, пятнадцатой и предпоследней ступеньках, закрывает черные ставни с помощью спрятанного в
стене рычажка, закрывает, продолжая отступать, дверь гостиной, ручка которой издает металлический вздох, закрывает
дверь на кухню, убирает на место ведро, метлу, тряпку, щетку,
совок и веник и закрывает дверь кладовки, ту самую, которая,
как она верила в детстве, ведет в райский сад, наконец она вы-

[100]
ИЛ 12/2020

ходит на улицу и закрывает входную дверь, хотя не знает, как
это возможно, ведь все, что она закрывает, лежит глубоко внутри, а та часть мира, в которую она отступает, далеко снаружи.
Она закрывает входную дверь и обходит дом справа, мимо огромного рододендрона, “ПВО Маннесманн” значится на решетках, которыми забраны окна подвала, она открывает ворота и закрывает их за собой, через калитку покидает палисадник
и сует в карман потертый ключ, хотя он скоро ни на что уже будет не годен, разве что воздух отпирать. Остаток выплатить на
руки. Сфера действия права не распространяется. Дело B3.
Мы ходатайствуем о вынесении решения.

Эпилог
При сносе этого дома — как и при любом другом сносе, который
производится в этой земле в соответствии с действующим законодательством, — есть два существенных момента. Во-первых,
демонтажная компания обязана перед сносом здания удалить
все элементы из дерева (окна, двери, встроенные шкафы, стеновые панели, лестницы) и из металла (отопительные приборы,
трубы, решетки), а также ковролин, если таковой имеется, и
раздельно, то бишь в зависимости от типа отходов, все это утилизировать, чтобы потом, во время сноса, как можно меньше загрязнять окружающую среду вредными выбросами. Только стекло при демонтаже оконных створок выбивают прямо на месте
и оставляют в доме, чтобы утилизировать вместе со всем остальным строительным мусором, так как и строительный мусор, и стекло — минерального происхождения.
Другой важный момент — производить снос следует по возможности без лишних сотрясений, чтобы минимизировать пылевое и шумовое загрязнение окружающей среды, а также не допустить образования трещин в соседних зданиях.
Таким образом, первым делом надо вынуть из здания всю начинку; в доме подобного размера эту работу обычно выполняют
человек пять, и занимает она у них от трех до пяти дней; после
чего все готово ко второй фазе — собственно сносу.
Снос дома осуществляется бригадой из трех человек: в нее входят
бригадир, который управляет экскаватором, и двое его помощников,
которые руками выламывают перекосившиеся детали помельче, дерево и металл и сортируют все это по контейнерам; также в задачу этих двоих входит прибивать пыль водяной завесой. Бригада работает примерно полторы недели. Их главное орудие — так
называемый гидравлический экскаватор: машина массой от 20 до
25 тонн c 9-метровой стрелой, которая приводится в движение по-

средством гидравлического цилиндра. Снос начинается с того, что
экскаватор ломает стропила с помощью сортировочного грейфера,
чьи челюсти замкнуты не до конца: благодаря этому он захватывает балки по одной и тут же сгружает их в контейнер для дерева, а
более мелкие обломки сыплются сквозь сито.
Затем методично сверху вниз разрушается кирпичная кладка — либо тем же сортировочным грейфером, либо ковшом, смотря по обстоятельствам, — и сгружается в соответствующий контейнер. Ковш — открытая насадка, которая в основном идет в
ход при погрузке мелкого мусора или при сносе фундамента, но может, к примеру, использоваться и для того, чтобы расшатать и
опрокинуть стену, которая устояла при сносе.
Дом имеет длину примерно 14 метров, ширину примерно 8, а
его высота — один этаж с мансардой плюс подвал (это еще примерно 8 метров); таким образом, объем застройки составляет
приблизительно 900 кубометров, и если умножить на 0,25, то получится 225 кубометров плотной объемной массы. Чтобы подсчитать, сколько для вывоза мусора понадобится машин, нужно тем
не менее учитывать рыхлость объемной массы, в связи с чем применяется коэффициент 1,3. Следовательно, для этого дома разрыхленная масса составляет приблизительно 290 кубов. Исходя
из того, что одна машина берет от 17 до 18 кубометров строительного мусора, понадобится примерно 17 ездок седельного тягача, чтобы вывезти весь мусор на одну из многочисленных свалок,
разбросанных в окрестностях Берлина. Плотность воды равна 1,
дерева — 0,25, у кирпичного боя она 2,2. Таковы, следовательно, коэффициенты для расчета тоннажа. Вес выводится исходя из
плотной массы. Вес купальни (длина 5,5 м, ширина 3,8 м), у которой и наружные стены, и все внутренние сооружения из дерева, а
подвала нет, едва дотягивает до 4 тонн, тогда как вес дома составляет около 500 тонн.
В течение двух недель на участке работают сначала пятеро,
потом трое человек. Перерыв на завтрак — с 9.00 до 9.30, на
обед — с 12 до 13 часов. Во время перерывов рабочие едят и пьют,
сидя на траве, а некоторые, привалившись к деревьям, курят и
смотрят на озеро. Когда снос завершен и только котлован напоминает, где именно дом стоял, участок сразу начинает казаться гораздо меньше. Прежде чем на том же месте построят новый дом, ландшафт на короткое время снова становится
тождествен самому себе.

[101]
ИЛ 12/2020

Хуан Хосе Мильяс
[102]
ИЛ 12/2020

Рассказы
Перевод с испанского Марии Красовицкой

Та же фраза
моей мамы была русская матрешка, которую папа привез ей из Парижа. Мои братья и сестры просто балдели, когда, открывая ее, видели внутри точно такую же
куколку. Это казалось им верхом ненормальности. Я был наивнее и полагал, что человеческие существа устроены по тому же принципу. Ну, например, в моем учителе математики
сидит другой учитель математики, поменьше, а в нем еще, и
еще, и еще... Один мой одноклассник хромал. Его звали Антонио, и иногда он падал с лестницы. Я всегда надеялся, что он
разобьется, и из него выскочит целая армия маленьких антонио и заковыляет по школе во все стороны. Потом, на уроках
биологии, мне объяснили, что мы сделаны по-другому, но я
все равно всегда представлял, что меня наполняют хуанчики,
которые уменьшаются в размере по мере приближения к самой глубине моего существа.
Потом я вырос, стал изучать теорию литературы и, пытаясь осознать разницу между формой и содержанием, часто
вспоминал русскую матрешку. И я понял, что нет лучшего со-

У

© Editorial Seix Barral, S. A., 2008, 2009
© Мария Красовицкая. Перевод, 2020

держания, чем сама форма. Правда, мне так и не удалось воплотить эту идею в литературе. Хотя я знаю (в теории, по
крайней мере), что в сущности есть лишь форма, я все равно
отношусь к миру так, словно это разные вещи. Поэтому каж[103]
дый раз, завидев на полке в магазине русскую матрешку, я от- ИЛ 12/2020
крываю ее, открываю до самого конца в надежде найти внутри что-то другое, кроме самой матрешки. Но никогда не
нахожу. Возможно, в этом ее секрет. Никто не может равнодушно пройти мимо этих кукол, хотя совершенно бессмысленно ждать, что обнаружишь что-то новое, когда будешь их
открывать.
Мамина матрешка стояла в ее спальне на туалетном столике. Иногда я прятался под кроватью и смотрел, как мама открывает и закрывает этот советский артефакт, прибывший
из Парижа. Казалось, она ищет в матрешке то, чего не находит в себе самой. И всегда с жестом разочарования она бросала это занятие и принималась завивать ресницы. Но мне кажется, это было некое деятельное разочарование. Бергсон
говорил, что юмор — это обманутое ожидание. Философская
система, скрытая в русских матрешках, вызывает похожее
чувство. Начинаешь подозревать, что жизнь — если она вообще чем-то является — это последовательность одного и того
же внутри того же самого. В детстве, видя недоумение братьев, сестер и мамы, я это понял, но перестал понимать, когда
вырос. А все потому, что так и не смог написать фразу, внутри которой была бы все та же фраза, и та же фраза, и та же
фраза...

Большие женщины

Хуан Хосе Мильяс. Большие женщины

М

ОЕЙ матери нравились истории про мужичков размером с мизинец. Каждый год, с началом зимы, она
доставала из шкафа теплые куртки и говорила нам:
— Хорошенько проверьте карманы: как бы не оказалось
там мужичков, а то еще покалечите их, когда засунете руки.
Если мы заходили в темную комнату, она просила нас внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на них. А по
утрам, прежде чем обуться, мы должны были удостовериться,
что никто из них не забрался в ботинок. Однажды мне подарили кота, но мама не позволила его оставить. Не то чтобы
она не любила кошек, просто это могло быть опасно для мужичков. Я ни разу ни одного не видел, но был ими одержим.
За завтраком я оставлял на перекладине под столом пару печений, а к ужину они исчезали. Наверное, их убирала мать.

[104]
ИЛ 12/2020

Возможно, ела их сама, чтобы подкормить мужичков, которые жили в ее голове.
В литературе есть целое направление, посвященное мужичкам. Эти существа примечательны лишь тем, что умещаются в человеческой ладони. Я без конца о них фантазировал, а виной тому, вероятно, была одержимость моей матери
и чтение “Гулливера”. Я был замкнутым ребенком, и вымышленные мужички восполняли мне отсутствие живого общения. Порой, открывая ящик, я надеялся заметить кого-нибудь
из них за катушкой ниток. А в ванной, прежде чем вытащить
затычку, проверял, не плавают ли мужички в воде.
Мне кажется, они не обладали никакими определенными
чертами характера: не были ни добрыми, ни злыми, ни сумасшедшими, ни нормальными, ни глупыми, ни умными. Нам
известны личностные качества фей и ведьм, но мужички моей матери были лишены какого-либо морального статуса. Это
были просто мужички. Теперь, во взрослом возрасте, меня
это удивляет, а в детстве казалось нормальным. Если ты уже
мужичок, большего тебе и не надо. Это мужчины должны
быть инженерами, журналистами или адвокатами.
Я не раз задумывался, почему у этих существ нет женщин.
Ведь мама говорила только о мужичках и никогда — о женщинках. Я представлял, что мужички носят фетровые шляпы
и галстуки, много курят и неплохо зарабатывают. Однажды я
спросил у мамы, почему у них нет жен такого же размера. Она
пожала плечами, словно не знала ответа. Но потом не выдержала и гордо сказала:
— Просто они влюблены в больших женщин.

Касторка и мистика

М

ОЯ мать очень внимательно относилась к состоянию
наших языков. По утрам она выстраивала нас в ряд,
и мы по очереди их демонстрировали. А затем она
решала, кому надлежит выпить касторки, а кому нет. Касторка была омерзительна. Но мой брат Антонио, казалось, ее
обожал. Он вообще был странным. Иногда он втихаря принимал и мою порцию, а также сестры Эльвиры.
— Как ты можешь это любить? — спрашивал я.
— Я и не люблю. Просто стараюсь привыкать к вещам, которые мне не нравятся.
Спустя годы я с удивлением обнаружил, что метод восприятия реальности, которым пользовался мой брат, в учебниках
называется аскетизмом. Аскеты ищут хорошее через плохое.

Если угодно, умерщвляют плоть, дабы достичь благоденствия.
Мой брат был аскетом, хотя даже слова такого не знал. Иногда
он сам мазал язык чернилами, чтобы ему назначили двойную
дозу снадобья. Он уверял, что чувствует себя спокойнее, если
[105]
начинает день с незаслуженного наказания. А еще он предве- ИЛ 12/2020
щал, что в будущем нас ждет много незаслуженных обид, которые так или иначе придется проглотить — и ведь был прав. Что
касается меня, то я чистил язык намыленным уголком полотенца. Я не был склонен страдать. Или придерживался скорее
мистических взглядов, то есть считал, что хорошее достается
задаром. Ну или делал это просто так, без причины.
С тех пор я завел обычай по утрам разглядывать свой язык
в зеркало. Не такая уж и редкая это привычка, в кино часто так
делают. Но я не уверен, что причины у всех одинаковые. Возможно, по языку, как по линиям на ладони, можно прочитать
будущее. Ну или, по крайней мере, недавнее прошлое. В самом
деле, после кошмаров я просыпаюсь с сухим языком. И тогда я
иду на кухню и принимаю не одну, а две чайные ложки касторки — одну за себя, одну за Антонио, который умер прошлой весной. И мне уже не так мерзко. Мне даже немного нравится.
Пусть я и не смог полностью привыкнуть к вещам, которых не
люблю, но я выработал к ним определенную терпимость. С
возрастом я понял, что мистика — это химера, и с тех пор постепенно превращаюсь в аскета. Каждый день я придумываю
небольшое наказание для собственного языка. И делаю это не
для Бога, не для дьявола, не для борьбы с голодом в мире — а ради прошлого, которому храню какую-то болезненную преданность.

К

ОГДА моя мать слушала радио, то обязательно либо с
ним соглашалась, либо спорила. Все, что она слышала,
было поводом противостоять реальности, или же
одобрять ее. Третьего не существовало. Поэтому у нас дома
никогда не звучала классическая музыка — ведь очень сложно
быть за или против того, о чем говорит классическая музыка.
Зато жанр болеро выводил маму из себя, и она поносила героев на чем свет стоит за то, что те влюбляются в кого не надо.
Именно это произошло с ней самой, ведь она влюбилась в
моего папу, которого то обожала, то ненавидела. Папа никогда не понимал, за что его любят, а за что ненавидят. Но опыт
показывал, что любое слово может быть обращено против него, а потому говорил папа день ото дня все меньше. Послед-

Хуан Хосе Мильяс. Лишь бы поспорить

Лишь бы поспорить

[106]
ИЛ 12/2020

ние годы он провел в полном молчании, но даже это не мешало маме на него накидываться:
— Давай-давай, молчи! Я все равно прекрасно знаю, о чем
ты думаешь, и уж поверь мне, все это чушь собачья!
Впрочем, иногда она пользовалась папиным молчанием
для подтверждения собственных слов.
— Все понятно, молчание — знак согласия, а значит, ты не
против, что это лето мы проведем в горах.
Когда у нас появился телевизор, она установила с ним те
же отношения, что и с радио. Только к словесным аргументам теперь прибавились визуальные.
— Вы только гляньте, ну что за идиот! Это он для прикрытия умные вещи говорит, но меня-то не проведешь! Глаза —
зеркало души.
Мой отец выучился смотреть телевизор настолько беспристрастно, что просто волосы дыбом вставали. Создавалось ощущение, что он глядит на что-то другое, незримое для
остальных смертных.
— Ты вообще видишь то же, что и я? — спрашивала его моя
мать.
Но он не отвечал. И так никогда и не ответил. Я обедал у
них раз в неделю и поражался невозмутимости своего родителя. Она вызывала у меня восхищение. Безразличие отца дошло до того, что он бросил курить. Отказался от сигарет, которые в последние годы оставались для него единственным
реальным предметом, и за которые он держался с каким-то
отчаянием. Мама, всю жизнь распекавшая его за курение, теперь негодовала, что он не курит. Более того, он сама, хотя
всегда ненавидела табак, подсела на “Мальборо” и дымила
прямо папе в лицо — испытывала на прочность. Я думаю, папе было уже просто лень курить, лень разговаривать, лень
вставать с дивана. Подчас мне казалось, что ему и умирать
лень. Однако в том, что касается смерти, биология берет всю
работу на себя. И однажды, после обеда, папа вдруг забился в
агонии, причем совершенно бесшумно. Моя мать спросила,
не плохо ли ему, а он в ответ скончался.
— Меня не обманешь, — сказала мама. — Я отлично знаю,
что ты умер.

Прелести такси

М

ОЯ мать очень любила комиксы и болезни. Лежа в
постели (а это случалось весьма часто) она весь день
читала комиксы. Но заслышав шаги отца, прятала их

под простыню и засовывала в рот градусник. Я никогда не понимал, зачем она так упорно изображает из себя несчастную,
неудачливую и больную. Однако благодаря этой ее привычке
все комиксы того времени находились в моем распоряжении.
[107]
В киоске рядом с нашим домом можно было обменять прочи- ИЛ 12/2020
танные комиксы на более старые. Проделав это четыре или
пять раз, ты становился обладателем отдельных страничек с
пятнами кофе. И тогда надо было приобрести новые комиксы, которые затем повторяли путь своих предшественников.
В этом суть энтропии: истории устаревают. Все истории устаревают.
Когда мать не лежала в постели, она любила ездить в супермаркет в центре города. Меня она всегда брала с собой.
Мы ездили на такси, потому что она была без ума от такси. Но
всякий раз она подмигивала мне и просила сказать отцу, что
мы ездили на автобусе. И даже тогда она определенно не была счастлива, потому что всю дорогу в ужасном волнении следила, как скачет цифра на таксометре. Я помню, что число
увеличивалось каждые пять секунд. Теперь я часто езжу на
такси. Наверное, я делаю это скорее чтобы доставить удовольствие призраку матери, чем самому себе: дело в том, что
каждый раз, когда я еду на метро или в автобусе, со мной обязательно случается что-нибудь, достойное рассказа.
Однажды в супермаркете мы встретили какую-то даму,
очень хорошо одетую и в шляпке. Они с моей матерью радостно поздоровались, и я понял, что они бывшие одноклассницы. Было ясно, что эта мамина подруга куда более состоятельная, чем мы. А еще было ясно, что обе соревновались, кому в
жизни больше повезло.
Тут мое внимание отвлек женский манекен, которого продавец раздевал при всем честном народе. Я отошел от матери
и ее подруги, привлеченный этим порнографическим зрелищем. И тогда, думая, наверное, что я не слышу, мама сказала,
что я — сын ее домработницы.
— А я голову даю на отсечение, что он твой, — сказала подруга.
— А вот и нет, — ответила мать слегка раздраженно.
Мы вернулись домой на такси, беспокойно наблюдая за
скачками таксометра. Мать смотрела на меня виновато. Дома
она дала мне денег, чтобы я сходил за новыми комиксами, а
потом обняла и произнесла свое обычное: “Скажешь папе,
что мы ездили в центр на автобусе?”.

NB
[108]

Софи Тредуэлл

ИЛ 12/2020

Земля обетованная
Пьеса в трех действиях
Перевод с английского и вступление Галины Лапиной

“Земля обетованная” — пьеса о Советской России американской писательницы Софи Тредуэлл, результат ее поездки в Москву в 1933 году. Она приехала на премьеру спектакля, поставленного Таировым по ее знаменитой
пьесе “Машиналь”, и была гостьей “театрального декадника” — фестиваля, организованного Интуристом, чтобы продемонстрировать достижения
советского театра. Сохранился дневник Тредуэлл, который при всей его лаконичности дает представление о том, что она видела в Москве, что ее ин1
тересовало, позволяет узнать круг ее общения . Tредуэлл посмотрела с десяток пьес, среди которых “Страх” Афиногенова (он пародируется в “Земле
обетованной”). Вместе с другими гостями фестиваля встречалась со Станиславским. Большое впечатление произвел на нее вечер, проведенный в доме Булгаковых. Она узнала достаточно, чтобы судить о состоянии советско-

© Галина Лапина. Перевод, вступление, 2020
Переводчик Галина Васильевна Лапина и редакция журнала "Иностранная
литература" сердечно благодарят работников архива Университета штата
Аризона, приславших копию пьесы, и католическую церковь города Тусон, штат Аризона, и лично Берлинду Парра (Berlinda Parra) за предоставленное разрешение на перевод и публикацию пьесы.
1. Подробнее о пребывании Софи Тредуэлл в Москве см.: Галина Лапина.
Земля обетованная: американка о коммуналке. — Новый Мир, 2019, № 9. —
С. 134—156.

Действующие лица
(по мере их появления):
Милютина — пожилая дама
Маша — молодая женщина из крестьянской семьи
Таня — дочь Маши
Василий — рабочий
Николай — старый крестьянин

[109]
ИЛ 12/2020

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

го театра, о цензуре (один из ее героев, драматург, будет мучительно стараться угодить цензору). Она гуляла по городу, ездила в переполненном
трамвае, сидела на лавочке в Александровском саду, ходила в ЗАГС и даже
посетила клинику абортов (этими же маршрутами пройдут ее героини).
Она смогла разговорить своих переводчиц, от которых узнавала детали быта, столь важные для ее будущей пьесы. Ей удалось побывать в terra incognita — в коммунальной квартире, куда иностранных туристов не допускали. Именно московская коммуналка стала местом действия ее пьесы,
макетом или моделью современного советского общества. Тредуэлл, начинавшая свою карьеру как журналистка, легко сошлась с иностранными
журналистами, аккредитованными в Москве (что, несомненно, помогло ей
выстроить характер одного из персонажей пьесы — американца Бейтса).
Из разговоров с ними она узнала то, о чем не могла прочесть даже в западных газетах, — о голоде, свирепствовавшем на Северном Кавказе (откуда
возвращается одна из героинь пьесы, чтобы рассказать страшную и тщательно замалчиваемую правду). От журналистов, некоторые из которых
были уже московскими старожилами, от переводчиц, признававшихся, что
обязаны на нее доносить, от других своих собеседников Тредуэлл знала и
о зловещей роли ГПУ (самый важный жилец квартиры и центральный герой
пьесы — чекист, своего рода персонификация советского режима).
Иностранка, которая провела в Москве меньше двух месяцев, Тредуэлл
смогла увидеть, понять и почувствовать, как живут советские люди, и создать произведение по-настоящему уникальное, языком театра рассказывающее правду о СССР тридцатых годов. Подобной пьесы не знает ни русская, ни мировая драматургия. Излишне говорить, почему она не могла
быть поставлена в СССР. Но и в Америке в “красные тридцатые” театры отвергли ее по цензурным соображениям — любую критику Советской России, страны “обетованной”, порозовевшая американская интеллигенция не
принимала. Хотя литературные агенты и режиссеры, читавшие пьесу, назвали ее лучшим произведением Тредуэлл, “Земля обетованная” до сих пор
так и не была поставлена или опубликована.

[110]
ИЛ 12/2020

Витя — сын Сухотиной
Сухотин — драматург
Пелагея — жена Василия
Параша — жена Николая
Ксения — живет под именем Надя (так ее все называют)
Маклакова
Князь Вязенский
Маклаков — старый большевик
Сухотина — балерина
Антон Волков
Борис — порученец Волкова
Бейтс — американский журналист
Два чекиста
Деревенская девушка

Действие I: кухня в московской коммуналке.
Действие II: комната в той же квартире. Несколько месяцев
спустя.
Действие III: та же комната на следующий день.

NB

Действие первое
Кухня в московской квартире, которая до революции принадлежала состоятельному семейству. Квартира расположена на
первом этаже. Кроме кухни в ней восемь комнат, ванная, туалет. Кухня средних размеров: низкий потолок, одно окно, три
двери (одна выходит во двор, другая — в коридор, третья ведет в комнату). В углу большая печь, на разномастных кухонных столах примусы. Возле каждого из столов один или два
стула. Кухонный шкаф с дверцами, раковина с одним краном.
Повсюду видавшая виды кухонная утварь, остатки еды, на веревке — застиранное белье. Беспорядок и теснота.
На кухне пять человек: две женщины, двое мужчин и девочка
лет четырнадцати.
Милютиной около шестидесяти лет. Одета бедно, но аккуратно. Производит впечатление кроткой, доброй, по-детски
беззащитной женщины. Она сидит у стола и что-то штопает.
На примусе в большой кастрюле греется вода.
Маша — сильная, энергичная женщина лет тридцати. Так выглядят лучшие из русских крестьянок. Она гладит. Время от
времени ставит старый утюг на горящий примус.
У окна, выходящего во двор, читает книгу ее дочь Таня, довольно хорошенькая четырнадцатилетняя девочка.
Возле печки в углу скрючился Николай, старый крестьянин.
Одет в ужасное тряпье. На ногах — онучи до колен. Перед ним
стакан чая.

У одного из столов — Василий, рабочий лет тридцати пяти — сорока. На нем очень старые, в заплатах, брюки, рубаха.
На голове кепка с большим козырьком, надвинутая на глаза. В
углу рта — папироса. Его примус не зажжен. Перед ним на столе бутылка и стакан. Василий играет на гармошке и время от
времени сплевывает на пол.
За окном во дворе нахального вида мальчишка лет десяти. Это
Витя. Он катает железное колесо по разбитым булыжникам.

[111]
ИЛ 12/2020

Таня (откладывает книгу). Не могу больше. Невозможно читать. Товарищ Василий, ну сколько можно? Целый день
играете!
Василий (продолжает играть на гармошке). Выходной сегодня или не выходной?
Таня (мальчишке во дворе). Витька, а Витька! Перестань, пожалуйста!
Витя (появляется у двери с колесом в руках). Ты чего?
Таня. Я читаю.
Витя начинает катать колесо по полу.

Где ты взял эту штуку?
Витя (продолжает катать). Там старая телега на улице.
Таня. Смотри у меня — это же саботаж.
Витя (недовольно). Скажешь тоже! Саботаж — это...
Таня. Я знаю, что такое саботаж.
Витя. Ленин сказал...
Таня. Не спорь... я хочу читать.
Витя снова принимается катать колесо.

Маша. Тебе что мать сказала? Сиди в комнате и занимайся.
Витя. Там ее муж. И пишет, и пишет... Противно!

Сухотин (у двери). Жена еще не приходила?
Витя смотрит на него с презрением.

Маша. Три раза уже спрашивали за час. Сколько можно?
Василий. Отдохнуть не дает в день отдыха.
Сухотин. Ведь дневной спектакль к этому времени должен
бы закончиться.
Витя. А мамаша танцует только в первом действии. (Катит
по полу колесо, уходит.)

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Появляется Сухотин. Ему лет тридцать пять. На нем старые
брюки, блуза, стоптанные башмаки. Худой, на вид сентиментальный.

[112]
ИЛ 12/2020

Сухотин. Она еще час назад должна была вернуться. (Уходит.)
Маша (с ненавистью). Как только он может писать, если он
все время думает об этой женщине?
Таня. Наверное, балерины очень обольстительные.
Маша (раздраженно). Обольстительные, скажешь тоже! Балерины танцуют — вот и все. Это их работа. (Указывает
на Милютину.) Вот гражданка Милютина работает в
конторе, я работаю в музее...
В дверях появляется Пелагея, жена Василия. Невысокая
плотная сорокалетняя женщина. На ней старая блузка, длинная шерстяная юбка, на голове платок. Под мышкой буханка
черного хлеба.
Она на секунду останавливается, оглядывает кухню, затем быстро подходит к столу, возле которого сидит Василий, и бросает на стол хлеб.

Маша (указывая на Пелагею). А Пелагея работает на заводе!
Обольстительные женщины! Женщины сегодня трудящиеся... женщины...
Пелагея (отставляет бутылку в сторону). Так-то ты проводишь день!
Василий дотягивается до бутылки, молча наливает водку в стакан.

Лучше ничего не придумал? Бездельник ты, оболтус никчемный! Ты...
Василий. Дай ты мне отдохнуть. Выходной сегодня или не
выходной? (Играет.)
Пелагея. Может, для кого и день отдыха, но не для меня.
Наш завод работает — выходной не выходной.
Василий. Это потому, что вы дураки.
Пелагея. Зато в конце месяца нам вручили знамя ударников.
Василий (с усмешкой). А тебе что с того?
Пелагея. Твой завод получил знамя позора.
Василий. А нам-то что с того?
Милютина (сухо). Вы получили день отдыха.
Пелагея. Да, он отдыхал. А я семь часов работала. А потом
еще три часа в очереди простояла. Три часа в очереди,
чтобы хлеб ему купить! Три часа, пока он... (Уходит).
Василий играет другую песню.

NB

Таня. У нее было три мужа. Значит, она обольстительная.
Входит Витя.

Витя. Четыре. Если ты о моей мамаше, то четыре. (Бойко,
как по писаному.) Четыре мужа, один сын и не знаю
сколько абортов. (Начинает катать колесо по полу.)
Маша. Шшш...
Витя с грохотом катает колесо.

[113]
ИЛ 12/2020

Милютина. Витя!
Витя останавливается и смотрит на нее.

Гражданка Маклакова очень больна, ты же знаешь.
Витя (смотрит на нее, секунду колеблется, потом поворачивается к Тане). Что ты читаешь?
Таня. Книжку. “Анна Каренина” называется.
Витя. Хорошая?
Таня. Отвратительная.
Милютина. Разве Толстой не запрещен?
Таня. Уже нет.
Витя. Так-так.
Таня. Мне учительница дала почитать.
Маша. Товарищ Надя много всяких книжек Танюше дает.
Таня. Она говорит, мне полезно знать, как люди раньше жили.
Витя. Будет доложено куда положено. Книга-то о чем?
Таня. О том, как одна женщина ушла от мужа к другому и как
она страдала и...
Витя. Из-за того, что ушла к другому?
Таня. В конце концов она бросилась под поезд.
Дети смеются.

(Обращаясь к Милютиной.) Правда, что раньше такие
люди были?
Милютина улыбается, кивает.

Такие глупые? Почему...

Сухотин (у двери). Жена еще не пришла? (Проходит к своему
столу, ставит чайник на примус.) Кто-нибудь знает, который час?
Все отрицательно крутят головами: “нет”.

Николай (подходит к двери, ведущей во двор, выглядывает).
Солнышко не греет Божью землю. Считай, шесть часов
уже есть. (Возвращается на свое место у печи.)

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Появляется Сухотин.

[114]
ИЛ 12/2020

Маша (раздраженно). Божью землю! Земля не Божья. Земля
наша. Сколько раз тебе говорила? (Обращаясь к Сухотину, с отчаянием в голосе.) Сама водила его по всему музею.
Все ему показала. (Николаю.) Говорила я тебе, что Бог
ничего не создавал? Ни землю, ни солнце, ни звезды, ни
дождь — ничего. Все это наука. Показала я тебе это или
нет? Помнишь, я тебе еще картинки показывала?
Николай испуганно кивает.

Тогда почему ты говоришь “земля Божья”?
Сухотин (примирительно). Ничего с этим не поделаешь.
Землю Бог сотворил, и людей он сотворил тоже. Великая земля, великий Бог, великий русский народ — это
Россия. Их с этого не сдвинуть.
Маша (с жаром). Я их с этого сдвину!
В двери, выходящей во двор, показалась Параша, старая крестьянка, жена Николая. Она оглядывается немного виновато.
Направляется к двери, которая ведет в комнату.

(Неожиданно обращается к Параше). И где ты была?
Параша пытается проскользнуть в свою комнату.

Стой!
Параша останавливается.

Я по глазам вижу, что ты снова ходила в церковь.

NB

Старуха качает головой.

Не ври! (Обращаясь к соседям, с горечью.) Каждый раз одно и то же: в выходной она тайком уходит из дома и отправляется в церковь. (Взволнованно.) Дуреха и есть!
Она настолько глупа, что не знает даже, что теперь выходной — не воскресенье. У нас “непрерывка”, правительство отменило воскресенье, и мы считаем дни от одного до шести. А она... (Указывает на старуху и
продолжает.) Господи! Иногда у меня просто руки опускаются. С утра до вечера я работаю в антирелигиозном
музее. Целыми днями борюсь с религией и что же... Полюбуйтесь... (Неожиданно.) Церкви нужно снести!
Сухотин (смеется). Разве они это уже не сделали?
Маша. Все! Все до единой! Пока хотя бы одна стоит... (Обращается к старухе.) Показывала я тебе все эти поповские
фокусы? Видела ты кости и тряпки, которые попы назы-

вали святыми мощами? Говорила я тебе, что Христос —
никакой не Бог, а обычный человек?
Николай (кивает в возбуждении). Не Бог! Никакой он не Бог!
Маша (одобрительно смотрит на старика). Правильно, ты
это понял, понял. Христос не был Богом.
Николай (горячо). Не был, не был! Ленин — вот кто Бог!
Маша (Сухотину с горечью). Что тут скажешь?!
Николай (продолжает в экстазе). Ленин — самый святой человек на земле, ангел во плоти. Слова его праведны и тело его нетленно. Он лежит на алтаре, и все могут его
увидеть. А Христово тело нельзя увидеть.
Маша. Параша, ты-то поумней его будешь.
Параша. Тело Христово вознеслось на небеса.
Маша (в отчаянии). Иногда у меня руки опускаются.
Сухотин. Оставьте вы их в покое.
Маша. Нет не оставлю. (Параше). Параша! Ты...
Василий. Не дадут отдохнуть в выходной. Пусть старуха ходит в церковь, если хочет. Что ты так переживаешь?

[115]
ИЛ 12/2020

Маша (Василию). Очень переживаю! (Сухотину.) Когда я думаю о своих, о родителях... Отец мог бы разбогатеть,
был бы самым богатым в деревне, если бы не попы. Он
умный был и работящий, во всем разбирался, кроме религии. У нас хозяйство было — дом хороший, лошадь,
корова, свинья, а попы нас грабили, держали за темных.
Поганая она, эта церковь. Вот хотя бы этот мерзкий поп
Распутин и царица.
Милютина (встает). Не надо!
Маша (поворачивается к ней). Что не надо?
Милютина. Не надо говорить о... (колеблется) ней так. Просто...
Маша. Отчего же? Что в ней такого? Просто женщина, просто...
Милютина (перебивает). Я знаю.
Маша (враждебно). Тогда почему я не имею права говорить о
ней, как мне хочется?
Милютина. Наверное, имеете. (Колеблется.) Она была своего рода... символом.
Маша. Символом чего?
Милютина (немного растерянно). Достоинства... человеческого... женского... достоинства.
Маша. Достоинства. Скажете тоже! С этим грязным попом!
Приходите в музей. Я вам такие картинки покажу, я...
Милютина (прерывает ее и направляется к двери). Я знаю!
Знаю!

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Параша уходит.

[116]
ИЛ 12/2020

Маша. Разве он не грязный?
Милютина. Грязный.
Маша. Темный?
Милютина (подошла к двери, обернулась). Да, и жестокий, и
коварный.
Маша (быстро). Ну так что?
Милютина (колеблется, потом тихим голосом). От безысходности люди часто ищут спасения там, где их ждет гибель. (Быстро оглядывает кухню и уходит.)
Маша. Со стариками невозможно разговаривать. Они...
Василий. А ты и не разговаривай. Дай им умереть спокойно. Дайте им всем умереть.
Сухотин (Маше). Он прав. Пока все старики не умрут, новая жизнь не начнется. Россия — страна будущего. (С энтузиазмом.) Вот вы, Маша. Не унывайте — вы делаете
важное дело. Подумайте о молодежи. Подумайте о молодых членах Союза воинствующих безбожников. Их восемь миллионов!
Таня. Нас уже девять миллионов.
Сухотин. Видите, как растут их ряды. Девять миллионов
молодых безбожников! Девять миллионов юношей и девушек, которые...
Таня. У нас больше юношей, чем девушек. Девушек на всех
не хватает. (Быстро умолкает, словно сказала лишнее.)
Маша. Что значит “не хватает”?
Таня (смутилась; обращается к Вите, который снова принялся катать колесо). Витя, перестань. Я хочу читать! (Пытается читать.)
Витя (с ухмылкой). Смех, да и только! Твоя глупая книжка —
живот надорвешь.
Таня. Почему?
Витя (указывая на дверь, в которую вышла Милютина). Потому что она про нее.
Таня. Как про нее? Книга про нее?
Витя. Да нет. Просто она тоже ушла от мужа к другому. (Сухотину.) Правда же?
Сухотин молча наливает себе чай.

Таня. Откуда ты знаешь?
Витя. Я слышал, как мамаша ему говорила. Видела у нее кольцо?
Таня утвердительно кивает.

NB

То-то и оно.
Сухотин собирается уйти. У него в руках чашка чая и тарелка.

(Увидев тарелку). Что это?
Сухотин (на ходу). Чай. (Выходит.)
Витя (возбужденно). А что еще? Что в тарелке? (Бежит за Сухотиным.)
Таня. Мама, это правда, что Витька сказал?

[117]
ИЛ 12/2020

Маша утвердительно кивает.

И она страдала?
Маша (кивает). Все ее презирали.
Таня. Правда? Это ужасно.
Маша. Ты не представляешь, что это было за время.
Таня. Хорошо, что я тогда не жила.
Маша. Да! Только подумай, если бы ты тогда родилась, ты
была бы незаконнорожденной.
Таня (смотрит на мать с любопытством). Я и так незаконнорожденная.
Маша (резко). Неправда! Как ты можешь так говорить? Даже
слова этого больше нет!
Таня. Отца ведь у меня нет? Мне все равно, как это называется. (Неожиданно вскакивает, подбегает к матери, кидается к ней с рыданием.)
Маша (удивленно). Что с тобой? Почему ты плачешь?
Таня. Просто я тебя очень люблю, мамочка. Ты у меня хорошая.
Входит Ксения, молодая привлекательная женщина лет тридцати. Изящная, стройная, сильная, — она гармоничная личность, которая, кажется, черпает силу в самой этой гармонии.
Одета бедно, но не без изящества. Останавливается в дверях.

Таня не отвечает, прижимается к Ксении.

Маша (смущенно). Посмотрите только, как она себя ведет!
Отцовская кровь!
Ксения. Кажется, вы говорили, что он был прекрасным молодым человеком, студентом...
Маша. Из дворян! Вот она слезы-то и распускает!
Ксения. Просто она очень чувствительная девочка. Я всегда сюда приходила, чтобы...

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Ксения (ласково). Таня, милая, что случилось?
Таня (увидела ее, подбежала к ней, прижалась). Товарищ Надя...
Маша. Мы как раз о вас говорили. Таня читает книгу, которую вы ей дали.
Ксения. В чем дело, Таня?

[118]
ИЛ 12/2020

Таня. Давно не приходили!
Ксения (продолжает). Поговорить с вами о ней. Она самая
талантливая ученица в классе, и я...
Маша (польщенная). Садитесь, давайте поговорим!
Ксения (улыбается). Не сегодня. Я пришла не из-за Тани.
(Через силу.) Я пришла узнать о товарище Волкове... он...
Маша (удивленно). Волков? Он еще не вернулся!
Ксения (с облегчением). Когда вы его ждете?
Маша. С ним никогда не поймешь. Он обычно уезжает, возвращается, снова уезжает. Иногда его очень долго нет.
Ксения (с надеждой). Думаете, он не скоро вернется?
Маша. Прошлый раз его всю зиму не было.

NB

Входит Сухотин с бумагами в руках.

Сухотин (проходит к своему столу, бормочет себе под нос). Раз
сынок моей жены занимает почти всю комнату, я... (Садится, пишет.)
Ксения (хотя ей по-прежнему не по себе, довольным тоном Маше). Товарищ Волков сказал мне перед отъездом, что я
могу в его отсутствие пожить в его комнате.
Маша (удивленно). В его комнате?
Ксения (быстро). Только до его приезда! (Пауза.) Я бы хотела вселиться сейчас... сегодня.
Маша. Но Волков всегда опечатывает комнату.
Ксения. Опечатывает?
Маша. Ну да. Однажды, когда он уехал, к нему вселилась целая семья и жили там, пока он не вернулся. Ему пришлось вызывать милицию, чтобы их выселить. С тех
пор он всегда опечатывает комнату.
Ксения. Как опечатывает?
Маша. Так. Печатью ГПУ.
Ксения. Товарищ Волков в ГПУ работает?
Маша. Нет, конечно! Он бы тогда не здесь жил, а в новом доме для чекистов, так ведь?
Ксения. А печать у него откуда?
Маша. Он такой важный человек в партии, что может все
достать.
Ксения (секунду колеблется). Где его комната?
Маша. Там (указывает на дверь, выходящую в коридор), первая
дверь.
Ксения (подходит к двери, оборачивается, колеблется, потом обращается к Маше). Скажите, что делает товарищ Волков?
Маша. Делает?
Ксения. Да. Какая у него работа?

Маша. Мы не знаем точно.
Ксения. Куда он все время уезжает?
Маша. Туда, где нужна сильная рука. Прошлый раз — на север, в Сибирь — в лагерь для политических.
Ксения. Зачем?
Маша. Откуда нам знать.

[119]
ИЛ 12/2020

Ксения выходит.

Сухотин (взволнованно). Комната Волкова! И вы поверили
ей? Вы верите, что сам Волков...
Маша (в недоумении). Он с ней всегда заговаривал, когда она
приходила к Тане. Домой провожал.
Сухотин. Но Волков! Почему... он! Вы же знаете Волкова!
Почему...
Маша (сухо). Она может спать на кровати Бориса. Борис редко тут ночует.
Возвращается Ксения.

Ксения (в замешательстве). Да, комната опечатана. Печать
ГПУ. (Направляется к выходу.)
Маша. Не уходите!
Ксения. Никак не могу!
Таня. Я с вами.
Ксения. Нет, Танечка, не сегодня. (Уходит.)
Таня. С ней что-то стряслось. Что-то...
За сценой женский крик.

Маша. Это Маклакова. Беги к ней, Таня, быстрее!

Сухотин. Что это с ней?
Маша. Она очень страдает последнее время.
Сухотин. Страдает! И это когда Маклаков получил работу!
С иностранцем.
Маша. Я знаю.
Сухотин. Будет зарабатывать пятьдесят или шестьдесят
долларов в месяц!
Маша. Долларов?
Сухотин. Разумеется, долларов! Да еще комиссия, которую
он берет с продажи иностранцам разных вещиц.
Маша. Шшш...
Сухотин (завистливо). Везет же тем, кто с иностранцами
работает.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Таня убегает.

[120]
ИЛ 12/2020

Маша. Пока на них не донесут в ГПУ.
Сухотин (злорадно). Наверное, Маклакова заставят доносить на своего американца, как думаешь?
Маша. Еще бы! Иначе кто бы ему позволил с ним работать?
Сухотин (с завистью). И за это ему еще приплатят, и в “форде” разрешат ездить. Куда больше? А они все равно недовольны. Ох уж мне эти интеллигентики, вечно критикуют, вечно в оппозиции, всегда...
Маша. Она очень тяжело больна.
Входит Таня.

Что там случилось? Она...
Таня. Ничего. Просто испугалась крысы, которая в ее комнату забежала.
Маша (Василию). Василий, пойди к ней, убей крысу.
Василий. Сама и убивай.
Сухотин. Крысы никому не мешают.
Николай. Крыса — не к добру.
Входят Маклакова и Милютина. Маклаковой около сорока лет. Она тяжело больна. На ней очень старый английский
мужской халат.

Маша (Маклаковой). Вы встали?
Сухотин собирает свои бумаги и уходит.

Боль не затихла?
Маклакова качает головой.

Может, от теплого пройдет. (Оборачивает утюг тряпкой.) Приложите, где болит.
Маклакова. Не беспокойтесь.
Маша. Я уже все погладила. (Протягивает утюг Маклаковой,
надевает платок, берет корзину и выходит во двор.)

NB

За ней выходит Таня.

Маклакова. Когда-то у меня была настоящая грелка... я ее из
Англии привезла. Два года назад прохудилась.
Милютина (заваривает чай). Англия! Английские парки!
Мне всегда Англия нравилась больше Франции. А вам?
Зачем же вы вернулись?
Маклакова. Долг... Всю жизнь мы готовили революцию...
арест... тюрьма... ссылка, и, когда она наконец произошла, мы не могли не вернуться.

Василий плюет на пол. Маклакова смотрит на него с осуждением.

Милютина. Товарищ Василий, на последнем заседании домового комитета было принято решение запретить плевать на пол на кухне.
Василий. Не дадут человеку отдохнуть в выходной день.
(Берет гармошку и выходит во двор.)

[121]
ИЛ 12/2020

Маклакова хочет что-то сказать, потом смотрит на Николая.

Милютина. Он спит.
Маклакова (шепотом). Есть шанс... очень большой шанс...
что сегодня я получу разрешение!
Милютина. Разрешение выехать за границу?
Маклакова (кивает). Американский журналист взялся нам
помочь! У него теперь муж работает. И...
Входит Пелагея. Видит во дворе мужа.

Пелагея. Ни до чего ему дела нет. Знамя позора получили —
и хоть бы что. Только и может, что сидеть дома да водку
пить целый день. Работаешь, работаешь, а он... (Наливает в стакан водку и залпом выпивает.)
Входит князь Вязенский. Высокий старик, одетый так,
как традиционно одеваются извозчики. В руках короткий
кнут и несколько небольших свертков. Подходит к столу
Милютиной, осторожно, словно сокровище, кладет на стол
пакет.

Милютина. Масло!

Белый хлеб! Ах, мой добрый друг!
Пелагея (бормочет). У некоторых белый хлеб и масло, а некоторые...
Милютина (живо). Вы что, письмо сегодня получили?
Князь Вязенский кивает, достает из внутреннего кармана конверт.
Пока они говорят, Николай встает и кланяется князю Вязенскому. Тот достает из шкафа кусок черного хлеба и протягивает ему. Старик с жадностью его берет, хотя видно, что он не
вполне удовлетворен. Снова кланяется. Князь Вязенский отрезает еще один кусок и дает Николаю, который уходит с
хлебом к себе в комнату.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Князь Вязенский кладет второй пакет.

[122]
ИЛ 12/2020

Князь Вязенский. Она пишет, что больше месяца не получала от меня писем. А я пишу ей каждую неделю.
Милютина (успокаивает). Вы же знаете, как сейчас работает почта.
Князь Вязенский. Думаете, они не пропускают мои письма?
Милютина. Уверена.
Князь Вязенский. Но ведь я...
Милютина. Они по почерку могут определить, что пишет
образованный человек. Этого достаточно, чтобы вызвать подозрение.
Князь Вязенский. Но я ничего не скрываю. Они знают,
что я князь, что у меня в Америке дочь, которая каждый
месяц присылает мне тридцать долларов. Я трачу их в
Торгсине.
Милютина (улыбаясь). И покупаете для друзей масло.
Князь Вязенский. Так почему же они не пропускают мои
письма?
Милютина (пожимает плечами, указывает на кастрюлю с
горячей водой на примусе). Примите ванну, мой друг. У
вас усталый вид.
Пелагея. Некоторые у нас уж такие деликатные, что каждый день моются. (Снова пьет водку. Уходит.)
Князь Вязенский. Я всегда немного устаю в выходной
день. Мы сегодня сделали две ездки. Отвезли двух красноармейцев на другой конец города и одну проститутку
в “Метрополь”.
Милютина. А мы, мой друг, не сделали ни одной! (Смеются.)
Князь Вязенский (протягивает ей письмо). Прочтите, если хотите. Ничего нового. Она по-прежнему работает
там же, на заводе. (Берет кастрюлю с горячей водой и направляется к двери.) Хотя нет, она пишет о каком-то молодом человеке, с которым недавно познакомилась. Вам
с вашей романтической душой это будет интересно.
(Уходит.)
Милютина (осматривает конверт). Письмо было вскрыто.
Маклакова кивает.

Милютина. Я часто думаю, почему они его не арестовывают?!
Маклакова. Может, им доставляет удовольствие видеть
князя в сточной канаве.
Милютина. Князь Вязенский — извозчик!
NB

Витя входит на кухню, пересекает ее и выходит во двор.

[123]
ИЛ 12/2020

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Маклакова. Мне нравится, как он всегда говорит “мы” про
себя и лошадь.
Милютина. Эта лошадь для него самое дорогое существо, я
уверена. Единственное, что осталось от прошлой жизни.
Маклакова. Не понимаю, зачем он живет.
Милютина (кивает в сторону письма). Ради дочери, чтобы
у нее был смысл жизни. Работа у нее скучная, изматывающая. Если бы не нужно было поддерживать отца...
(Замолкает.) Нет-нет, если бы не дочь, он бы, конечно,
не стал жить.
Маклакова (смотрит на нее, колеблется). А вы? Простите,
но я часто о вас думаю. У вас ведь никого нет.
Милютина (перебивает, поспешно). Никого из живых.
Маклакова (тихо). Чем вы тогда живете?
Милютина. Наверное, воспоминаниями. Когда вы любили
по-настоящему, когда вас любили (легкий взмах руки), кажется, что бремя жизни не такое тяжкое. Когда долго
живешь жизнью другого человека... (Медлит в нерешительности и продолжает, слегка смущаясь.) Впрочем, вы
понимаете. У вас есть Маклаков.
Маклакова (качает головой). Мы на самом деле никогда не
жили друг для друга. Мы жили для революции. Ей, а не
друг другу отдавали себя, и, когда мы в ней разочаровались, распался и наш союз. Мы теперь словно чужие и
переживаем это по-разному. Я его не узнаю больше.
Ведь он был умным, добрым, щедрым. Я знала, что он
способен на большие дела... а теперь он совершает мелкие подлости.
Милютина. Он приспосабливается, вы — нет.
Маклакова. Вы попросили его продать кружева кому-нибудь из иностранцев, он это сделал и взял с вас комиссию! Я в себя не могла прийти от стыда, когда об этом
узнала.
Милютина. Меня это устроило. Он запросил двадцать процентов, а комиссионные магазины берут тридцать пять.
Маклакова. Я знаю, но брать деньги у хорошей знакомой!
Милютина. Ему жить как-то нужно. Вам обоим на что-то надо жить.
Маклакова. Неужели мы... никто из нас больше не способен
на доброту, хоть как-то...
Милютина (перебивает). Нет, мы не способны. Больше не
способны. (Молчит.) Но вы же близкие люди. У вас общие мысли, общие взгляды.
Маклакова. Разве такое еще бывает? Если бывает, я это забыла. Я знаю только одно — боль. (Молчит.) Как вы ду-

[124]
ИЛ 12/2020

маете, что будет после смерти? Какоето продолжение
жизни?
Милютина. Конечно! Я чувствую, что (колеблется) он со
мной каждую минуту.
Маклакова качает головой: “нет”.

Возможно, это самообман, но мне так легче. (Неожиданно с жаром.) Нет-нет, это не самообман. Мертвые не умирают.
Маклакова. Разве что в памяти.
Милютина. И только?
Маклакова кивает.

Исчезновение?
Маклакова кивает.

Полное?
Маклакова кивает.

И никакой надежды?
Маклакова. Это и есть моя надежда.
С улицы входит Маклаков. Ему лет сорок пять. Черная бородка, немного напоминает Мефистофеля. На нем старый, но
еще не совсем истрепанный синий саржевый костюм, в руке
трость. При виде него Маклакова приподнимается со стула,
потом снова садится.

NB

Маклаков (подходит к жене). Ты встала?
Маклакова (не отвечает, смотрит на него). Какие новости?
Маклаков (целует ей руку). Ты получишь разрешение. Они
обещали! Бейтс сейчас в Наркомате иностранных дел.
Он зайдет прямо оттуда. Будет с минуты на минуту — я
шел пешком, а он приедет на машине.
Маклакова (встает). Пойду оденусь, приведу себя в порядок.
Маклаков. Не стоит! Ты не...
Маклакова. После всего, что он сделал для меня! Я должна
его поблагодарить.
Маклаков. Тебе нельзя переутомляться.
Маклакова (встает; кажется, это совсем другой человек). Я
не устала. Мне лучше.
Маклаков помогает ей дойти до двери.

(Прежде, чем выйти, говорит робко.) Ты торопился меня
порадовать. Спасибо тебе. (Выходит.)
Маклаков (Милютиной полушепотом). Я ему сказал, что у
вас для него что-нибудь найдется. Он ищет подарок жене на день рождения, его интересуют украшения.
Милютина. Но у меня больше ничего не осталось, вы же
знаете.
Маклаков. Жена просит кольцо.
Милютина. Ах вот оно что.
Маклаков (настойчиво). Для иностранца он платит очень
хорошо.
Милютина (быстро). Нет-нет, я не могу.
Маклаков. Воля ваша.
Милютина. Во всяком случае, мне его не снять. За прошлую зиму пальцы так опухли, что...

[125]
ИЛ 12/2020

Маклаков делает знак, чтобы она замолчала, и выходит. Милютина поворачивается к входной двери: входит Сухотина.
Это молодая, привлекательная женщина лет тридцати, одетая
в видавшее виды атласное платье. На голове кокетливая самодельная шляпка. Лицо сильно накрашено. Замечает, что Милютина намазывает хлеб маслом.

Сухотина (подходит). Масло? Откуда?
Милютина (не обращает внимания на намек). Муж вас ждет
не дождется. Каждые пять минут выходил, спрашивал.
Сухотина. Ах, как же тяжело быть женщиной! Если вас не
любят, вы ничто. Если любят — это мука, а когда вы не
только женщина, но еще и художник...

Витя. Здорово, мам!
Сухотина. Да еще и мать!
Витя. Я видел, как ты по улице шла.
Сухотина. Я тебе что говорила, сиди в комнате и занимайся!
Витя. Сухотин меня вытурил.
Сухотина. У нас такие же права на жилплощадь, как у него.
Витя (показывает на хлеб с маслом). Можно мне кусочек?
Сухотина. Нет.
Витя. Почему?
Сухотина. Это чужое. Если бы тебя угостили...
Витя. Вот скажу Сухотину, что ты шла по улице под ручку с
каким-то типом, он тебя до угла довел.
Сухотина. Тише ты!
Входит Сухотин.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Из другой двери выходит Витя.

[126]

NB

ИЛ 12/2020

Сухотин. Ну наконец-то! Почему так поздно?
Витя (указывая на хлеб с маслом). Ну хоть кусочек!
Сухотин. Почему так...
Сухотина. Ты зачем его выгнал из комнаты?
Сухотин. Почему так поздно?
Сухотина. У него тоже дела, как и у тебя, и...
Сухотин (в ярости). Как у меня?!
Сухотина. Да.
Сухотин (в возбуждении). Я пишу пьесу государственной
важности... она должна помочь окончательно ликвидировать старую буржуазную идеологию любви и ревности... пьесу, где будет динамо-машина, мотоцикл и дизельный мотор! А моя жена говорит мне, что какой-то
мальчишка...
Сухотина. Разве Ленин не говорил, что...
Сухотин (перебивает). Ты почему так поздно пришла? Отвечай, почему? (Трясет ее за плечи.)
Сухотина (с гордостью). Я танцевала вместо Петровой.
Сухотин (отпускает ее). Вместо самой Петровой?
Сухотина. Да, Петровой. Она снова заболела, дублерша тоже. Меня вызвали на замену.
Сухотин. Тебе дали партию Петровой! Дай я тебя поцелую!
(Целует жену.)
Витя. Хочу хлеба с маслом!
Сухотина. Шшш! Это чужое.
Витя. Если не дашь, я все расскажу!
Сухотин (отталкивает жену в сторону). Что расскажешь?
Витя. Что она шла по улице с мужчиной. Он ее до самого угла довел.
Сухотин (бледнеет от ревности). Вот оно что! Пришла на
час позже! Больше, чем на час!
Сухотина (с достоинством). Меня провожал сам Петров, балетмейстер-постановщик!
Сухотин. И муж больной Петровой.
Сухотина. Да, и если бы она не была его женой, ее бы даже
в кордебалет не взяли, а так — она звезда, а я... я...
Сухотин. А ты всего лишь жена драматурга...
Сухотина. И он пишет пьесу про динамо-машину...
Сухотин. И создает великое произведение, которое поможет уничтожить такой пережиток капитализма, как ревность...
Сухотина. О мотоциклах...
Сухотин. Великое произведение, на которое рассчитывает
партия в деле борьбы за полную и окончательную победу над...

Со двора входит Ксения. Сухотины смотрят на нее и направляются к двери в коридор. По пути Сухотина хватает за руку
сына, муж идет за ними.

Ты мне солгала!
Сухотина. Нет.
Сухотин. Да!
Витя. Мам, я есть хочу!
Сухотина. Замолчи!
Витя (хнычет). Ленин сказал...

[127]
ИЛ 12/2020

Все трое уходят.

Ксения. Что сказал Ленин?
Милютина. Надя! Как я рада вас видеть, всегда рада. Вас
так долго не было... Почему? Вы ведь рядом живете?
Ксения. Жила!
Милютина (взволнованно). Что? Что случилось?
Ксения. Пришли чекисты. Комнату отобрали.
Милютина (в смятении). Неужели опять началось?
Ксения. Сказали: “Советскому Союзу нужны трактора”. Забрали всю мебель, все, что у меня было, и комнату конфисковали! (Молчит.)
Милютина от волнения не может проронить ни слова.

Вы не знаете, это очень опасно, сорвать печать ГПУ?
Милютина. Даже думать об этом не смейте! Если они опечатали комнату... как...

(Взглянув на нее, более тихим голосом Ксении.) У вас, наверное, была хорошая мебель.
Ксения. Да, неплохая.
Пелагея (берет веник, начинает остервенело подметать, поднимая пыль). У некоторых, видите ли, мебель хорошая,
а другие...
Милютина (Ксении). Простите, но откуда она у вас?
Ксения (посмотрев на Пелагею). Она... она досталась мне от
хозяйки. Когда ее расстреляли, мне разрешили занять
одну комнату вместе с мебелью в ее доме. Никому не было до этой комнаты дела, и вот сегодня...
Пелагея метет пыль в сторону Ксении.

Милютина. Товарищ Пелагея! Пожалуйста! (Ксении.) Так
они все забрали?

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Входит Пелагея.

[128]
ИЛ 12/2020

Ксения. Все как есть. Сказали, комната нужна для семьи из
трех человек.
Милютина. Нужна какому-нибудь товарищу. (Пелагее.) Товарищ Пелагея, умоляю вас! (Ксении.) Партийцу, наверное...
Ксения. Думаю, да.

NB

Пока Милютина отвернулась, Пелагея берет пригоршню пыли и посыпает ею бутерброд с маслом. Выходит.

Милютина. Наверное, донесли, что у вас хорошие вещи.
Может, кто-нибудь из соседей вас не любит или... завидует вам?
Ксения. Не знаю. Не думаю. Я со всеми в хороших отношениях. Кажется, они опять принялись искать ценности.
Ходят по домам, рыщут.
Милютина (с тревогой). К нам еще не приходили.
Ксения. Я всё могла вынести... всё. Я из тех, кто надеется,
верит. Я всё могла вынести, всё это безумие, произвол —
пока у меня было убежище, место, куда можно заползти,
которое я называла своим домом; у меня была своя комната, и я могла закрыть дверь... (Не в силах договорить.)
Милютина (успокаивает). Я понимаю! Это ужасно.
Ксения. Если бы можно было уехать! Бежать отсюда!
Милютина. Вам могут дать разрешение, если у вас есть
деньги... с вашим пролетарским происхождением...
Ксения. У меня не... пролетарское происхождение.
Милютина. Как?
Ксения. Я сказала, что я из рабочих, чтобы можно было...
жить, учительствовать и... Мой отец был либералом. И я
разделяла с ним все мечты о... (Смеется.) Когда я думаю,
с каким жаром я начала работать в школе... я надеялась
принести людям свет знаний! Хотела...
Милютина. А как же ваши документы... ваши...
Ксения. Не мои — прислуги.
Милютина. Шшш.
Ксения (не обращая внимания). Мы стояли с белыми в Курске, когда город взяли красные. На моих глазах моего
мужа и горничную расстреляли. У меня остались ее документы, поэтому...
Милютина. Тише, тише. Осторожнее.
Ксения. Мне что, даже вам нельзя доверять?
Милютина. Мне, конечно же, можно. А близкие у вас есть?
Ксения. Никого. Я ведь даже не жила в России. Мама умерла, когда я была еще ребенком. Мы с отцом ездили с мес-

та на место по всей Европе: Баден-Баден, Англия, Французская Ривьера. Когда отец умер, я вышла замуж... и
муж привез меня сюда... домой... (Машет рукой.)
Милютина. А друзья?
Ксения. У меня никогда не было много друзей. У бродяг друзей не бывает. Те немногие, что были... исчезли... погибли... потерялись...
Милютина (шепотом). Тише.
Ксения. Мне все равно. Хоть в петлю лезь... (Неожиданно.)
Муж был офицером лейб-гвардии полка, а отец...
Милютина. Да тише же!

[129]
ИЛ 12/2020

В дверях появляется Маклаков.

Маклаков. А, товарищ Надежда! (Подходит к другой двери,
открывает ее, кричит). Параша, жена зовет!
Появляется Параша.

За что я тебе плачу? Чтобы ты целый день сидела у себя
в комнате?
Параша (уходя). Сегодня воскресенье. (Выходит).
Маклаков (Ксении). Давно мы не имели удовольствия вас
видеть.
Милютина (в тревоге). Простите, мне надо кое-что сделать... (Маклакову.) Они снова ходят... опять обыски...
Маклаков (смеется). Il faut prendre les petits prеcautions, eh?1
Милютина (от двери Ксении). Я скоро вернусь.
Маклаков (смеется). Cachez tout vos2.
Милютина уходит.

Ксения пожимает плечами.

Выглядите хорошо — впрочем, вы всегда хорошо выглядите.
Ксения не отвечает.

1. Нужно принять коекакие меры предосторожности, а? (фр.) (Здесь и далее –
прим. перев.)
2. Спрячьте все ваше (фр.).

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Ксения. Я знаю французский.
Маклаков (с легким поклоном). Благодарю. Люди редко признаются в подобных мелочах... всегда интересно услышать то, что не предназначено для твоих ушей. (Смеется. После паузы.) Как вы поживаете?

[130]
ИЛ 12/2020

Как работа? Как школа?
Ксения. Gegen die Dummheit kbmpfen die Gntter vergebens.
Маклаков (смеется). Против глупости бессильны даже боги. Шиллера цитируете?
Из комнаты выходит старик Николай. Садится у печи.

Вы сегодня слишком открыто говорите.
Ксения. Сегодня у меня такое настроение. Окончательно
расстаюсь с иллюзиями.
Маклаков. Все равно будьте осторожнее.
Ксения. Сегодня я должна говорить, сделать что-нибудь —
или я сойду с ума!
Маклаков. Вам нужно научиться смеяться.
Ксения. Смеяться?
Маклаков. Да-да, смеяться. (Смеется.)
Ксения (вдруг берет в руки утюг — делает вид, что собирается
его унести, смеется). У меня сегодня отобрали комнату.
Маклаков (смеется). Я ожидал, что за разочарованием в миропорядке обнаружится личная проблема.
Ксения (у двери). Разве разочарования в миропорядке недостаточно? (Уходит.)
Маклаков (смеется. Произносит английскую поговорку). The
shoe only pinches on the foot. Чужая беда — смех, своя беда — грех. (Набивает старую английскую трубку.)
Входят Маша и Таня. У Маши в корзинке — какая-то увядшая
зелень. Таня садится у окна с книгой.

Маша (бормочет). Всё читает! (Подходит к раковине, бросает
зелень в кастрюлю, моет.)
Николай встает со своего места у печи, подходит к Маше, стоит рядом и жадно смотрит. Она ставит кастрюлю на примус, не
обращая внимания на старика. Он уходит в свою комнату и возвращается с куском хлеба, который дал ему князь. Бросает хлеб
в свою кастрюлю. Все это время Василий играет на гармошке.

(Продолжая готовить.) Товарищ Василий, не надоело?
Целый день играешь!
Василий играет.

Я с ума сойду!

NB

Василий продолжает играть.

(Маклакову.) Он играет специально, чтобы нам череп
сверлить.

Василий (со двора). Я играю, чтобы отдохнуть. (Играет
громче.)
Входит Антон Волков, энергичный сорокалетний мужчина. Сильная личность. Волевой, смелый, выносливый, целеустремленный и в то же время фанатичный и жестокий. Он
родом из Грузии, перенял у горцев быстроту движений, молчаливость. На нем черкеска, старая и сильно поношенная, но
тем не менее франтоватая. В руках пухлый портфель.

[131]
ИЛ 12/2020

Маша (подходит к нему, жмет руку). Товарищ Волков! С приездом! Когда вы вернулись?
Волков. Только что. (Василию.) Затихни!
Василий, поиграв еще несколько секунд, с неохотой затихает.

(Садится. Маше.) Налей-ка мне чаю.
Маша (с радостью). Вы, наверное, устали.
Волков кивает, берет в руки портфель, открывает его.

А Борис-то где?
Волков кивком указывает на входную дверь.
Входит Борис, порученец Волкова. На нем сильно потрепанный костюм, кепка, надвинутая набок, во рту неизменная папироса. Он несет потертый чемодан и еще один портфель.

Волков (Борису, который шатается под тяжестью чемодана). Что так долго?
Борис. С трудом вылез из машины с этим.
Маша ставит перед Волковым тарелку с черным хлебом. Борис подходит ближе. Волков с презрением протягивает кусок
Борису точно так же, как раньше князь Вязенский — Николаю.

Борис достает из кармана старый ключ и выходит, на ходу жует.
Волков ест хлеб, проглядывая бумаги, которые он достал из
портфеля.

Маша (счастлива и взволнована). Хорошо съездили?
Волков. Очень.
Маша. Следующий раз возьмите меня с собой.
Волков бросает на нее холодный взгляд.

Я хочу посмотреть лагерь для политических в Сибири... Умные люди знают, кого посылать с инспекцией... кто-кто, а

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Волков (резко). Иди, открой дверь!

вы справитесь с этими бездельниками. Им вас не провести.
(Смеется.) Вы ведь тоже когда-то были на их месте?

[132]
ИЛ 12/2020

Волков улыбается.

Сколько раз вас в Сибирь отправляли, товарищ Волков?
Волков. Раньше или сейчас?
Маша. Раньше. Раньше, при царе.
Волков. Пять раз.
Маша. Надо же, пять раз! (Смеется.) Ну и охрана при царе
была! Разве кому-нибудь из политических сейчас удалось бы пять раз бежать?
Волков. Нет, конечно!
Маша (осторожно). Вы ведь на Кавказе были, товарищ Волков?
Волков. Да.
Маша. И где же?
Волков. На севере, в районе Ставрополя и города...
Маша. Моздок?
Волков. Да, Моздок и...
Маша. Да я же родом из тех мест. Отец с матерью и сейчас
там живут.
Волков. Район полностью очищен от враждебных элементов.
Маша. Очищен?
Волков. Да, там был центр сопротивления коллективизации.
Входит Борис.

(Заметив выражение его лица.) В чем дело?
Борис. Печать сорвана.
Волков. Что?
Борис. Печать на двери. Сорвали.
Волков (идет в комнату, возвращается). Кто посмел? Чьих
рук дело?
Василий выходит во двор.

Кто посмел сорвать печать ГПУ, кто...
Ксения (появляясь в дверях). Я.
Долгая пауза.

Волков (смотрит на нее). Ах, это ты, товарищ Надежда.
(Пауза. Борису.) Все в порядке.

NB

Борис собрался уйти.

Занеси это в комнату. (Кивком указывает на чемодан.)

Борис берет его и уходит. Волков и Ксения продолжают
смотреть друг на друга.

(Наконец нерешительно.) Я не знал, что это ты. (Громко,
чтобы все слышали.) Перед отъездом я разрешил тебе пожить в моей комнате, но ты отказалась, поэтому...

[133]
ИЛ 12/2020

Маша выходит.

Ксения (не спуская с него глаз). На вас черкеска, товарищ
Волков.
Волков (резко). Я только что вернулся с Кавказа.
Ксения. Да, но черкеска! Офицеры такие носили! (Очень
тихо.) Как странно, что вы сегодня в черкеске! Именно
сегодня!
Волков. Что же тут странного? Это мой дом и моя черкеска.
Ксения. Да-да, конечно. Но именно сегодня. (Все еще смотрит на Волкова.)

Волков. Ты перебралась ко мне?
Ксения (быстро). Нет.
Волков. Но ты же сорвала печать! Ты...
Ксения. Да.
Волков. И что же?
Ксения (торопливо). Я ошиблась. Простите. (Направляется
к двери.)
Волков. Ты уходишь?
Ксения. Да.
Волков. Зачем же приходила?
Ксения. Хотела пожить в вашей комнате, пока вас нет, но...
Волков. Но?
Ксения. Пока вас нет.
Волков (кивает ей). Я вернулся, но приглашение остается в
силе.
Ксения. Вы хотите сказать... (Колеблется.) Я могла бы пожить с вами в одной комнате?
Волков (кивает). Почему бы нет?
Ксения (колеблясь). Неудобно.
Волков (резко). Неудобно! Забудь это слово! У нас в СССР
его больше нет. (Молчит.) Тебя что, выселили?
Ксения. Да.
Волков. Тебе негде жить?
Ксения. Да.
Волков. И что же... (Нетерпеливо.) Что тебе мешает переехать?

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Маклаков берет трубку и книгу и выходит во двор.

[134]
ИЛ 12/2020

Ксения (так же нетерпеливо). Вы знаете, что мне мешает.
Волков. То, что я мужчина, а ты...
Ксения. Конечно.
Волков (пожимает плечами). Это, по-твоему, и есть “неудобно”?
Ксения. Конечно.
Волков. Неудобно! Мы сегодня реалисты. (Быстро, резко.) В
комнате есть кровать, чтобы спать, воздух, чтобы дышать, печь, чтобы согреться зимой. Ты...
Ксения (перебивает). Это так, но... (В растерянности.) Но я
не могу! Просто не могу! Это невозможно!
Волков (резко). Воля твоя.
Ксения собирается уйти.

Куда ты пойдешь?
Ксения. Не знаю.
Волков. Есть у тебя друзья, которые...
Ксения. Никого... с лишней кроватью.
Волков (медленно). У меня две кровати.
Ксения (холодно). Это роскошь.
Волков. Нет, не роскошь. Вторая кровать не роскошь.
Ксения смотрит на него, поворачивается и направляется к двери.

Откуда у тебя эти буржуазные предрассудки? Ну ладно!
Мы отгородим кровать, повесим занавеску...
Ксения. Почему вы настаиваете?
Волков. Сама знаешь! Потому что... потому, что... ты меня
привлекаешь больше других женщин! Ты сильная. Ты
стойкая — морально и физически стойкая! Не шваль —
нет! Я хочу, чтобы ты была рядом... бесстрашие и решимость — вот, что ты мне даешь.
Ксения. Мне кажется, этого у вас и без меня хватает.
Волков. Не всегда! Невозможно находиться в самой гуще событий и при этом никогда не терять... присутствия духа.
Ты возвращаешь мне решимость... когда я вижу тебя, я думаю, вот каким может стать человек из народа, если дать
ему образование. Вот какой может стать любая советская
женщина, простая трудящаяся женщина. Ты, бывшая служанка, и такая тонкая, такая благородная... такая...
Ксения улыбается и смотрит на него почти с нежностью.

NB

Я хочу... Хочу, чтоб ты была рядом.
Ксения продолжает улыбаться, качает головой, собирается
уйти.

Постой.
Ксения оборачивается.

Я предлагал тебе стать моей женой. Это было до отъезда, и ты отказалась. Больше я не предлагаю. Хотя нет,
предлагаю. Снова тебя прошу.
Ксения. А я задаю вам все тот же вопрос. Вы любите меня?
Волков. Люблю?! Что такое любовь? Это буржуазный предрассудок, только и всего. Я же сказал, ты меня привлекаешь! Разве этого мало?

[135]
ИЛ 12/2020

Ксения качает головой.

(Неожиданно горячо.) Что со мной не так? Почему я тебя
совсем не привлекаю — почему?
Ксения. Вы привлекаете меня... и очень.
Волков (радостно). Правда, привлекаю?
Ксения. Правда.
Волков. И что же?
Ксения (мягко). Но это не значит, что я хочу стать вашей
женой.
Волков. Отчего же?
Ксения (внезапно меняет тон, недовольная собственной слабостью). Нет! Это невозможно, совершенно невозможно!
Волков смотрит на нее и быстро выходит.
Ксения смотрит ему вслед, колеблется, собирается выйти.
В дверях ее останавливает вошедший со двора Маклаков.

Маклаков (смеясь, Ксении). А комната-то большая. (Пауза,
смотрит на нее.) Лучшая в квартире. (Пауза.) Места хватит на двоих. (Пауза.) И телефон есть.

(Подходит к ней; непринужденно.) Мне кажется, он должен привлекать такую женщину, как вы.
Ксения. Да, привлекать и отталкивать одновременно.
Маклаков (набивая трубку). Насколько я знаю, он один из
самых влиятельных людей в Москве, а поднимется еще
выше. Его... Его дружба может много вам дать и, главное, от многого избавить.
Ксения (тихо). И это тоже меня отталкивает.
Маклаков (раздраженно). “Отталкивает”, “привлекает” —
что за слова произносит наша милая учительница! (Неожиданно резко.) Вы что, в школе не учите детей таким

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Ксения хочет прекратить разговор.

[136]
ИЛ 12/2020

словам, как “нужда”, “бездомный”, “голодный”, “безнадежный”, “голодать”... (Прерывает свою речь.) Конечно,
нет! Вы ведь совершенно слепы к тому миру, в котором
живете.
Ксения (быстро). Это не так. Но...
Маклаков (перебивает). Почему же не так?
Ксения. Потому, что я страдаю от того, что вижу вокруг,
страдаю каждую минуту. (Пауза.) Я чувствую себя, как
человек, который стоит на берегу во время страшного
наводнения. Повсюду хаос и разорение, а я ничего не
могу поделать, только...
Маклаков (перебивает). Сегодня вы сами тонете и не хотите этого замечать! Вы на краю гибели! Спасайтесь же!
Хватайтесь за что угодно, только чтобы не утонуть и...
Что вы собираетесь делать?
Ксения. Не знаю.
Маклаков. Пойдете на улицу? Будете спать в подъезде? Или
побежите к друзьям... и думаете, что они вас приютят?
Друзья! Попросите кусок хлеба? Попроситесь на ночлег?
И где эти друзья?! (Серьезно.) Есть человек, который может вам все дать и хочет это сделать. Вам не нужно просить милостыни. Не нужно унижаться. Он хочет вас! Он...
Из коридора входит Волков. За ним — Борис. Направляются к выходу.

Ксения. Товарищ Волков...
Волков (резко оборачивается). Что?
Ксения. Я перееду. Спасибо.
Волков (кивает). Борис поможет тебе перенести вещи.
Ксения. Сейчас? Сегодня?
Волков. Тебя еще где-нибудь ждут?
Ксения. Нет.
Волков. Тогда в чем дело?
Ксения (немного смущенно). Да-да, конечно. Спасибо.
Волков (Борису). Иди с ней. (Ксении.) У тебя много вещей?
Ксения. Кое-какая одежда и немного посуды. Все остальное
забрали.
Волков (Борису). Помоги принести.

NB

Борис направляется к выходу, за ним — Ксения.

Ксения (поворачивается, колеблется, в смущении). Я не хотела навязываться. Думала пожить в вашей комнате, пока
вы не вернетесь. Пока не найду что-нибудь.
Волков (резко). Вот ты и нашла.

Ксения (смотрит на него с благодарностью). Вы очень добры. (Уходит.)
Маклаков (тихо, но так, чтобы она услышала). B la guerre,
comme ` la guerre1.
Волков (в приподнятом настроении; Маклакову). Не только
вы, интеллигенты, можете на разных языках говорить.
Она трудящаяся женщина, а знает четыре языка. А вы
сколько?
Маклаков (смеется). Только три.
Волков (доволен). А простая крестьянка — четыре.
Маклаков. Как это ей удалось?
Волков. Так же, как и вам. Выучилась. Она была служанкой
у молодой и очень образованной дворянки. Они вместе
воспитывались: ровесницы, одинаковое образование,
одинаковые результаты. Все, что нужно нашему народу, — образование.
Маклаков (улыбается). Аристократическое образование,
буржуазная мораль — вряд ли это то, что нужно в мире
пролетариата.
Волков. С корнем вырвем! А образование! И машины! Они
могут... (С улицы звук автомобильного гудка. Поворачивается. Прислушивается.)

[137]
ИЛ 12/2020

Маклаков идет к двери.

Ленин правильно сказал, что когда в каждой деревне будет электричество, трактор, то каждый...
Из коридора входит аккуратно одетая Маклакова.

Маклакова (с болезненным возбуждением). Бейтс... это, наверное, он. Это же его машина?
Маклаков (поворачивается к ней). Да. Сядь, пожалуйста. Не
волнуйся.

Сухотин (в дверях, с энтузиазмом). Это “форд”? Новый?
Маклаков (подойдя к жене). Да.
Сухотин (кричит). Наташа! (Подбегает к двери.) “Форд”! Говорят, там даже есть электрическая зажигалка для папирос. Наташа!
Входит Сухотина. Быстро направляется к выходу.

1. На войне как на войне (фр.).

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Входит Сухотин.

Сухотина. Витя!

[138]
ИЛ 12/2020

Сухотин, за ним Сухотина, выходят. Едва не сталкиваются с Бейтсом.
Входит Бейтс, американский журналист. Ему лет тридцать
пять-сорок.

Бейтс (в дверях). Hello.
Витя пробегает мимо Бейтса, едва не сбив его с ног.

Здравствуйте.
Витя. Таня!
Таня откладывает книгу, бежит за Витей.

Маклаков. Проходите, мистер Бейтс. Знакомьтесь, это моя
жена.
Бейтс. Приятно познакомиться.
Неловкая пауза.

Маклакова (Бейтсу, с трудом преодолевая волнение). Ну что,
мистер Бейтс?
Бейтс. Простите, мадам Маклакова. Мне не удалось ничего
сделать.

NB

Маклакова неподвижна. Пауза.

Маклаков. Что они сказали?
Бейтс (с облегчением). Они сказали, что не могут предоставить ей разрешение покинуть страну в настоящее время.
Маклаков. После всех обещаний! Приказов! Они объяснили причину?
Бейтс. Нет. Сказали, может, позже дадут.
Маклаков. Когда?
Бейтс. Через год-два.
Маклакова. Один-два года!
Бейтс (Маклаковой). Мне очень жаль, что так получилось. Я
был почти уверен, что смогу вам помочь. Власти последнее время относятся к нам очень хорошо после того, как
Америка признала СССР... но...
Волков (Маклакову). Это и есть тот самый американский
репортер?
Маклаков. Да.
Волков. Ничтожество.
Маклаков (с улыбкой). Товарищ Бейтс — товарищ Волков.
(Бейтсу.) Он может быть полезен.

Бейтс (пожимает руку Волкову). Рад познакомиться, tovaritch.
Маклаков (Волкову, с иронией). Это его любимое слово.
Волков (презрительно). Tovaritch.
Бейтс (Маклакову). А где маленькая вещь, о которой вы мне
говорили?
Маклаков. Какая вещь?
Бейтс. Вы же знаете. Кольцо.
Маклаков. Ах да, у Милютиной. Совсем забыл. (Подходит к
двери в коридор.) Вторая дверь налево по коридору.
Бейтс (направляется к двери). Хорошо. Вот список продуктов, которые жена хочет заказать из Гамбурга.

[139]
ИЛ 12/2020

Маклаков берет список.

Волков смотрит на него холодно, молчит.

Все мои попытки ни к чему не привели. Не могли бы вы
посодействовать?
Волков. Я не занимаюсь разрешениями на выезд.
Маклаков. У вас высокий авторитет в партии. Вы...
Волков. Это не дело партии... Есть специальные учреждения, куда следует обращаться по этому вопросу.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Можете прочитать? (Начинает сам читать.) Дюжина
банок спаржи, дюжина...
Маклаков. Я разберусь.
Бейтс. Чертовы консервы! Господи! Когда же, наконец, будут свежие овощи?! Вы обратили внимание, эти негодяи
подняли цены, как только доллар подорожал. (Выходит
в коридор.)
Маклаков (читает список). Дюжина банок спаржи, дюжина
банок абрикосов, дюжина...
Волков. Спаржа! Абрикосы! Как ему удается это все доставать?
Маклаков (с горечью). Он же иностранец! У него есть возможность ввозить все это из свободного города Гамбурга. Иностранцы — один из самых привилегированных
классов. Вы что, не знали?
Волков (резко). В нашей стране нет привилегированных
классов. (Собирается уйти.)
Маклаков (внезапно останавливает его; говорит серьезно, с
уважением, формально). Товарищ Волков, вы знаете, что
вот уже почти два года я пытаюсь получить разрешение
для моей жены на выезд за границу.

[140]
ИЛ 12/2020

Маклаков (прерывает в волнении). Оставьте эту софистику!
Жена больна и...
Волков. У нас есть врачи.
Маклаков. Но нет лекарств. Жене нужна серьезная операция.
Волков. У нас есть хирурги.
Маклаков. Нет анестезии, нет необходимых инструментов,
больницы в запустении, оборудование старое, вышедшее из строя... нет...
Волков. Наш пролетариат лечится там. (Зло.) Чем ваша жена лучше? Интеллигентка? В России больше нет классов. Все равны.
Маклаков (сдерживаясь). Если вы не хотите посодействовать с выездом жены за границу, нельзя ли устроить ее в
Кремлевскую больницу? Там хорошие врачи и хорошие
условия.
Волков (перебивает). Кремлевская больница для тех, кто
живет в Кремле. Для членов правительства.
Маклаков (с горечью). Не только они пользуются привилегиями. Высокие партийные, чекистские начальники,
красные командиры.
Волков (холодно). Ваша жена принадлежит к какой-нибудь
из этих категорий?

NB

Маклаков отрицательно качает головой.

Тогда какое право она имеет на Кремлевскую больницу?
Маклаков. Только то, что она русская женщина, умирающая в страшных муках.
Волков. У нас восемьдесят миллионов русских женщин, и
все они умирают рано или поздно. В одну больницу всех
не положишь.
Маклаков. А вы еще говорите, что у нас нет классов, нет
привилегий! Вы говорите...
Волков. Если бы они были, то ваша жена — последняя, кто
мог бы на них рассчитывать.
Маклаков. Почему же?
Волков. Она принадлежит к классу, враждебному нашему
государству, — к интеллигенции, а если у нас и есть привилегии, то только для пролетариата.
Маклаков. Тогда почему вы не отпустите ее? Зачем она вам?
Лишний рот в тяжелые времена...
Волков (злобно). Именно потому, что мы переживаем тяжелые времена. Мы не можем позволить таким, как ваша
жена, оказаться за рубежом.

Маклаков. Таким, как моя жена! Моя жена делала все, чтобы
приблизить революцию. Не меньше, чем такие, как вы...
больше, чем другие. Арест... тюрьма... в 1905 году она...
Волков (холодно). Не в интересах государства, чтобы иностранцы именно сейчас получили нелицеприятное
представление о нашем положении — картину, нарисованную с неверных классовых позиций. Может, через
несколько лет...
Маклаков. Через несколько лет! Через несколько месяцев
будет слишком поздно!

[141]
ИЛ 12/2020

Входят Сухотин, Сухотина, Витя, Таня. Все они в приподнятом настроении.

Сухотин. Специальное устройство, чтобы зажигать папиросы! И пепельница!
Сухотина. Зеркальце!
Витя. Два запасных колеса — целых два!
Таня. Шофер нам все показал!
Входит Пелагея. Она уже сильно пьяна. Пересекает сцену,
бормочет.

Пелагея. Мы передовики. Нам знамя ударников вручили...
(Василию во двор.) Иди домой, бездельник... ты...
Василий продолжает играть.
В дверях появляются двое мужчин. Это чекисты, агенты ГПУ.

Первый чекист. Всем жильцам квартиры срочно собраться здесь!

Витя (в возбуждении). Чека! Я сейчас сбегаю, всех соберу!
(Выбегает в коридор, кричит.) Милютина! Вязенский!
Товарищ Милютина! Маша! (Выглядывает во двор.) Василий!
Первый чекист. Всем сюда!
Милютина заглядывает в кухню, увидев чекистов, отступает.

Сюда-сюда, мамаша.
Входит Милютина. За ней князь Вязенский, Маша, полуодетая, на плечах платок. Молча ждут.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Немая сцена. Первый чекист направляется к двери в коридор.
Второй стоит у входа.

Второй чекист. Все здесь? (Достает бумагу, смотрит, оглядывает собравшихся.) Золото имеется?

[142]
ИЛ 12/2020

Все качают головами. Маклаков посмеивается.

Серебро?
Все снова качают головами. Витя смотрит на руки Милютиной.

Украшения?
Первый чекист (Милютиной). Что это у тебя на пальце,
мамаша?
Милютина. Это колечко, не ценное.
Первый чекист. А по-моему, так ценное. Как имя, фамилия?
Милютина. Александра Милютина.
Второй чекист (смотрит в бумагу). Так-так. Отец — купец
Шотокин. Вдова...
Милютина. Да.
Второй чекист (указывает рукой). Пройдемте.
Милютина (испуганно). За что?
Первый чекист (второму). Опечатай ее комнату. Где твоя
комната, мамаша?
Витя. Я вам покажу.
Милютина. Не надо опечатывать, пожалуйста. У меня
гость и...
Первый чекист (с ухмылкой). Гость? Не стыдно, мамаша?
В твоем-то возрасте?
Витя (у двери, выходящей в коридор; указывает). Вторая дверь.
Второй чекист выходит.

Первый чекист (обращается к собравшимся). Меховые изделия, предметы искусства, старинная мебель, иконы...
Витя (указывает на Парашу). У нее икона!
Параша в ужасе трясет головой.

Первый чекист. Которая ее комната?
Витя (указывает). В углу висит, полотенцем закрыта.
Первый чекист. Неси, мать.
Параша выходит.

NB

Витя. Я видел, как она молилась.
Сухотин отвешивает ему подзатыльник.

Первый чекист. Полегче, товарищ, а то мы и вас заберем.
Советский закон детей бить запрещает.
Сухотин (тихо). Доносчик!
Первый чекист. Малец правильно поступил. Наша молодежь должна быть бдительной. Мы во вражеском окружении...

[143]
ИЛ 12/2020

Приходит плачущая Параша с иконой в руках.

Милютина. Не плачь, Параша. Не будем плакать.
Первый чекист (забирает икону). Имя?
Параша. Параша.
Первый чекист (смотрит в бумаги). Отец — крестьянин
Емельянов?
Параша кивает.

Первый чекист (отпускает собравшихся на кухне). Свободны! (Направляется к выходу.) Идем, мамаша.
Обе женщины идут за ним.

Не ты, мать. (Милютиной.) Ты.
Милютина (идет). Не плачь, Параша. Мы не будем плакать.
(У двери поворачивается. Князю Вязенскому.) Ах да! Хлеб
и масло. Вы голодны. (Подходит к своему столу. Берет в
руки тарелку с хлебом, видит пыль сверху.) Кто-то насыпал на масло... оно все... (Рыдает.)
Первый чекист. Идемте, мамаша.
Князь Вязенский (в волнении). Друг мой! Дорогой друг!
Входит Второй чекист.

Чекисты и Милютина выходят. Волков быстро удаляется в свою комнату. Маша уходит. Остальные пребывают в подавленном состоянии, молча подходят к своим столам. Входит Бейтс, болезненно-бледный.

Маклаков. Что с вами, мистер Бейтс? Вы не заболели?
Бейтс (проходит на кухню). Боже! Я пошел в эту вашу... уборную... и прямо на меня выскочила огромная серая крыса. Боже всемогущий!
Все молчат.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Второй чекист (направляется к выходу). В комнате никого.
Первый чекист. Ты ее опечатал?
Второй чекист. Опечатал.

Я ее, кажется, прикончил.
Все молчат.

[144]
ИЛ 12/2020

(Пытается взять себя в руки.) Где эта дама с кольцом?
Маклаков. Ее нет.
Бейтс. Как нет? Она вернется?
Маклаков пожимает плечами.

Впрочем, она отказалась продать мне кольцо. Сказала,
что ей не снять его с пальца. (Направляется к выходу.)
Ничего, что я ее убил? Что-то меня шатает! Боже! Как
выскочит на меня прямо из ведра! Боже! (Кланяется
Волкову.) Tovaritch. (Подходит к выходу, оборачивается.)
Как по-русски chain?
Маклаков (удивленно). Chain? Цепь.
Бейтс. Советую вам повесить объявление в уборной: дергай
за цепь, спускай воду. Может, прочтут и...
Выходит. Маклаков идет за ним.

Маклакова (протягивает руку, останавливая его; шепотом).
Револьвер у тебя?
Маклаков (испуганно). Тише!
Маклакова. Я так и думала. В столе его давно нет.
Маклаков. Но... ты... зачем он тебе... (Поворачивается, чтобы уйти.)
Маклакова (останавливает его жестом). Дай мне его, прошу
тебя.
Маклаков смотрит на нее.

Никто не заметит. Он завернут в платок, как всегда?
Маклаков кивает, не сводя с нее глаз.

Пожалуйста, дай... Мне ненадолго...

NB

Маклаков смотрит на нее в нерешительности. Достает из
внутреннего кармана пиджака и протягивает ей сверток.

Спасибо тебе. (Улыбается, встает и уходит в комнату.)
Маклаков (делает несколько шагов за ней, зовет). Вера! (Неожиданно останавливается, замирает на секунду, резко
поворачивается и выходит.)
Витя. Он ей револьвер дал.
Таня. Да ну!

Сухотин. Не говори ерунду.
Таня. Ужас!
Сухотин. Тише вы. Нет у них револьвера. Это слишком
опасно!
Витя. Я слышал, как она у него просила револьвер, и он дал.
Наверное, она хочет застрелиться.
Таня. Идите же к ней, кто-нибудь!
Сухотина. Не бойтесь, она это не сделает!
Таня. Ужас, ужас!
Сухотина. Нет, не сделает. Может, и хочет, но не решится!
Сухотин (мрачно). Сделать это труднее, чем кажется.
Таня (в волнении). Почему никто не идет к ней?
Пелагея. Маклаков — вот кто должен пойти.
Николай. А он ушел.
Сухотин. Он признает ее право распоряжаться собственной жизнью. (После паузы.) Но есть ли у нее такое право? Жить — да, но лишать себя жизни... есть ли у нее на
это право?
Витя. Ленин говорит, личная свобода — это буржуазный
предрассудок.
Сухотин. Да! Но он имеет в виду, что...
Таня. Что же вы ждете! Пойдите к ней!

[145]
ИЛ 12/2020

Василий наливает себе водки.

Николай. Бог дает жизнь, и Бог ее забирает.
Таня (кричит). Идите же к ней, скорее!
Все остаются на своих местах.

Ну, идите же! (Направляется к двери.)

Маша. Таня.
Таня (взволнованно). Мама, куда ты собралась?
Маша. В нашу станицу. К родным.
Таня. Прямо сейчас?
Маша. Да, сейчас. (Торопливо складывает в мешок продукты:
муку и прочее.) Хочу успеть на прямой поезд. Если достану билет!
Таня. Почему, мама? Почему ты едешь?
Маша (со слезами на глазах). Потому что из нашей станицы
всех выселили неизвестно куда. Может, в Сибирь. Может... Я должна найти отца. Он старый и...

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Появляется Маша. Она аккуратно одета. В руках — узелки и
мешки. Быстро подходит к своему столу.

[146]
ИЛ 12/2020

Таня (испуганно). Не бросай меня, мама. Не бросай. Возьми
меня с собой.
Маша. Нет! Ты должна остаться. Ты будешь вместо меня.
Сбережешь комнату. Будешь за меня работать.
Таня. В музее? Мама, я не смогу!
Маша. Почему?
Таня. Я не знаю, что говорить.
Маша (показывает ей листы бумаги, кладет их на стол).
Здесь все написано. Тебе остается только выучить. Я же
выучила, а ты читаешь лучше меня.
Таня. Да, но...
Маша (перебивает). Когда соберется небольшая группа, ты
их проведешь по музею. Сначала остановишься перед
картинкой Бога и скажешь вот это. (Указывает в бумаги.)
Потом подведешь их к иконе и скажешь вот это. (Снова
указывает.) Нужно выучить то, что здесь написано. Только и всего!
Таня. Но, мама, я не могу!
Маша (нетерпеливо). Ты должна!
Таня. Но я боюсь!
Маша (нетерпеливо). Ты ведь знаешь, что Бога нет, так?
Таня. Так.
Маша. Тогда чего же ты боишься? (Берет свои узелки и направляется к выходу.)
Таня (громко). Мама, не бросай меня!
Маша (поворачиваясь к ней). Ты не маленькая. Большая девочка. Женщина. Я вернусь. Посмотрю, что там и как, и
сразу назад.
Таня. Сразу назад?
Маша. Да, сразу назад. (Уходит.)

NB

Таня берет бумаги, оставленные матерью, и начинает читать.
Волков быстрой походкой идет к входной двери. На пороге появляется Ксения, за ней — Борис. Они несут вещи Ксении.

Волков (радостно). Я из окна видел, что ты идешь. (Берет у
нее вещи и направляется к комнате.)
Ксения (идет за ним; останавливается на пороге; волнуясь).
Товарищ Волков!
Волков (поворачивается к ней, ждет). Что?
Ксения. Вы хотели, чтобы я стала вашей женой.
Волков. Да.
Ксения. Вы не передумали?
Волков. Нет.
Ксения. Я согласна.

Василий играет веселую мелодию.

Волков (бросает узлы, берет ее за руки, ликуя). Отлично! (Смеется.) Что решило дело? Неужели черкеска?
Ксения (тихо). Возможно.
Волков (весело). Ах так черкеска! (Начинает танцевать вокруг нее что-то вроде лезгинки.)

[147]
ИЛ 12/2020

Остальные смеются и хлопают.

Ксения (неожиданно отходит в сторону). Не могу.
Сухотина быстро встает в центр круга на место Ксении. Пьяноватая Пелагея, Сухотина, Волков, Николай, Витя берутся за
руки. Ревнивый Сухотин уводит жену. Ее место занимает Таня. Они танцуют. Быстрее и быстрее. Волков, Пелагея, Николай, Витя и Таня.
Неожиданно из комнаты доносится высокий и звонкий голос
Маклаковой.

Маклакова (голос за сценой). Маклаков! Маклаков!
Входит Маклаков.

Маклаков. Что?
Маклакова (голос за сценой). Как по-русски chain?
Звук выстрела за сценой.
Все замирают.

Таня (рыдает в истерике). Ой-ой-ой!
Ксения (обнимая Таню). Шшш... (Быстро идет к комнате
Маклаковой.)

Действие второе
Комната в той же квартире. Это бывшая столовая, первая комната по коридору от кухни, и ее окна также выходят во двор.
На задней стене, отделяющей комнату от коридора, большой
застекленный проем, состоящий из трех декоративных секций. До высоты двух метров стекло цветное, а выше — прозрачное (чтобы пропускать свет в коридор). Центральная секция представляет собой стеклянную двойную дверь. Справа в
комнате богато украшенный буфет и дверь к соседям. Слева —

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Все стоят неподвижно.

[148]
ИЛ 12/2020

окно во двор и красивая, высокая изразцовая печь. Комната
служит одновременно гостиной, кабинетом, спальней, столовой и умывальней для двоих, поэтому она загромождена самыми разнообразными вещами. Здесь две железные кровати,
гардероб, письменный стол, кожаное кресло, умывальник,
бюро, обеденный стол, книги, бумаги, посуда, одежда, примус
и прочее. Чувствуется попытка — потерпевшая неудачу — навести уют. В общем левая часть комнаты (там, где окно и печь)
служит кабинетом и гостиной; центр — столовой, а правая
часть — спальней.
За письменным столом сидит Волков. Одет по-домашнему. Перед ним папка с бумагами. Он что-то пишет, делает пометки.
Стук в дверь.

Волков. Войдите.
Входит Таня, бледная и взволнованная. Стоит в дверях.

Таня (не ожидавшая найти Волкова дома). Ой... (Поворачивается, чтобы уйти.)
Волков. Что тебе, Таня?
Таня. Я к Наде.
Волков. Еще не пришла.
Таня (колеблется, потом с тревогой). Скоро она придет?
Волков. Не раньше, чем через два часа. Зачем она тебе?
Таня (качает головой, собирается уйти, потом почти в отчаянии). Я ее теперь совсем не вижу. С тех пор, как она перешла на новую работу. Я никогда...
Волков. У тебя теперь тоже новая работа, с тех пор как мать
уехала.
Таня смотрит с опаской, быстро поворачивается и уходит.

(Провожает ее взглядом, что-то записывает, поднимает телефонную трубку, говорит). Один, семь, девять, шесть,
три. (Громче.) Один, семь, девять, шесть, три. (Еще громче,
сердито.) Вы что, не слышите? Один, семь, девять, шесть,
три! Але! Это Волков. Борис там? Только что ушел?

NB

Входит Ксения. На ней жакет, в руках дамская сумочка, тетрадь и небольшой бумажный пакет. В течение почти всего
действия она постоянно что-то делает. Все ее движения уверенные и ловкие, но за что бы она ни взялась, либо не исправно, либо не поддается ей. Дверцы не закрываются, ящики стола не открываются и т. д. Внешне она весела и любезна.
Внутренне напряжена и за вежливостью прячет некую отчужденность, которая озадачивает и раздражает Волкова.

(Вешает трубку; довольный.) Ты сегодня пораньше?

Ксения. Да. (Подходит к столу, кладет пакет, снимает шляпку и жакет.)
Волков (глядя на нее). Ты плохо выглядишь. Не заболела ли?
(С беспокойством.) Поэтому домой ушла?
Ксения. Нет, американец закончил работу раньше, только
и всего. Пришел журналист Бейтс, и они...
Волков (прерывает). И они сели пить виски.
Ксения. Водку.
Волков (с иронией). Водку! Я смотрю, мы растем в их глазах!
Ксения (сухо). Он очень тщательно изучает обстановку в
стране. (Садится, снимает туфли.)
Волков (заботливо). Ты пешком шла?
Ксения. Конечно.
Волков (сердито). Я думал, что у этих важных иностранцев
есть автомобили.
Ксения. У него “линкольн”.
Волков. Почему тогда он тебя не довез? Он должен был...
Ксения (встает). Он мне ничего не должен.
Волков. Ты плохо выглядишь, Надя.
Ксения (быстро). Это пустяки. Пустяки! Сейчас вымоюсь,
переоденусь, и все будет хорошо! (Берет ширму, стоявшую у стены, и начинает отгораживать ею умывальник.)
Волков (угрюмо глядя на ширму). Когда ты избавишься от
буржуазных предрассудков?

[149]
ИЛ 12/2020

Ты слишком долго жила с этой своей барынькой! Ее, наверное, и голой-то никто никогда не видел?
Ксения. Видели.
Волков. Кто?
Ксения. Я.
Волков. А муж?
Ксения. И муж тоже. (Берет туфли, убирает их.)
Волков (смотрит на туфли). Нельзя тебе так много ходить,
Надя. До работы далеко, а тротуар весь разбит...
Ксения. Я люблю ходить.
Волков. Я знаю, но... Если бы я мог достать тебе хорошие
туфли! (Раздраженно.) Отчего мы не производим нормальную обувь? Следующий раз садись на трамвай.
Ксения качает головой, улыбается ему.

(Пытается шутить.) Я знаю, что они битком набиты,
но, если удастся войти, остается одна задача — выйти.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Ксения продолжает возиться с ширмой.

[150]
ИЛ 12/2020

Ксения (улыбаясь). Буржуазный предрассудок — терпеть не
могу давки.
Волков (все еще старается сохранить шутливый тон). А локтями работать не попробовала? (Показывает.)
Ксения. У меня еще один предрассудок — не выношу вшей!
(Чистит щеткой и убирает жакет и шляпку в шкаф, который забит одеждой, ее и Волкова.)
Волков. Советую тебе помалкивать о подобных вещах.
Ксения. Это все знают.
Волков. Мы об этом не говорим.
Ксения. Но ничто не мешает думать об этом.
Волков принимается за чтение бумаг. Пауза.

Неужели ты никогда об этом не думаешь, Антон?
Волков не отвечает.

NB

Неужели ты ничего не видишь? Каждый день, когда ты
идешь по городу — по этим трущобам, которые мы называем нашим городом... неужели не видишь?
Волков. Что я должен увидеть?
Ксения. Разбитые окна, двери, висящие на ржавых петлях,
пустые шахты лифтов, пыль, грязь...
Волков. Дай нам время! Мы наведем порядок, мы все исправим, мы...
Ксения. Кто эти мы? Иностранные специалисты? Иностранцы, привезенные специально... или...
Волков. Мы! Наш народ!
Ксения. Народ, который не может починить кран, вставить
стекло, навесить дверь?
Волков. Образование! Машины!
Ксения. Образование — это не все, Антон. Есть еще серость, апатия, глупость, лень! Машины! Им дают тракторы, радио, аэропланы, и что они с ними делают?
Волков. Они их берут.
Ксения. Да, берут. Как будто плоды с дерева снимают.
Волков. И правильно делают. Каждому ходоку-крестьянину
Ленин говорил: “Все для народа”.
Ксения. Но так ли это, Антон? Так? Только подумай, что
значит в наше время цивилизованная жизнь. Чудеса
изобретения и строительства. Это не случилось в одночасье. Это не выросло само по себе. Дело рук человеческих, это создано благодаря знаниям, умению, усилиям
людей незаурядных, благородных. И только чтобы это

сохранить, Антон, — не улучшить, а только сохранить —
требуется самый...
Волков (услышав слово “благородный”, бросает на нее злой
взгляд, протягивает руку к телефону и говорит в трубку, не
обращая внимания на Ксению). Четыре, шесть, три,
один, три... четыре, шесть, три, один, три!

[151]
ИЛ 12/2020

Ксения смотрит на него, понимает, что продолжать бесполезно, и уходит за ширму.

Быстрой деловитой походкой входит Борис. Увидев Ксению, останавливается.

Борис. Ой, товарищ Надя. Уже дома? Так рано?
Ксения кивает ему и идет к ширме.

(Борис смотрит на нее оценивающе.) Шикарно выглядишь! Где такое дают? (Провожает ее взглядом.)
Волков (недовольно, Ксении). Почему бы тебе не пойти мыться в ванную?

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Занято? (Кладет трубку, смотрит на ширму. Безразличным тоном.) Давно твой американец в Москве?
Ксения. Не знаю, но должен скоро уехать.
Волков. Откуда ты знаешь? Он тебе что-нибудь подарил на
прощанье, как у них принято?
Ксения. Нет еще. Но он спросил, не хочу ли я пару рубашек
для моего друга.
Волков (недовольно). Для друга! Он что, не знает, что ты замужем? (Презрительно.) О чем эти господа изволили сегодня говорить?
Ксения. Боюсь, ничего интересного для тебя. Только о своих женах.
Волков (пишет). Да, это не очень интересная тема.
Ксения (выходит из-за ширмы. На ней красивый шелковый
пеньюар. Смотрит на Волкова). Жена Бейтса ждет ребенка.
Волков (с презрением). Надо же!
Ксения. Она будет рожать в Англии.
Волков. В Англии! Что, в России детей не рожают? Моя
мать двенадцать родила на соломе! После того, как в поле целый день за плугом ходила! Англия! (Пауза. Почувствовав на себе ее взгляд, он поднимает глаза, видит ее перед собой.) Надя! Какая же ты красивая! Красивая!
Надя... (Встает, подходит к ней.)

[152]
ИЛ 12/2020

Ксения (спокойно). Пойду попробую. (Берет старую мочалку, полотенце, кусок мыла и уходит.)
Борис (смеется). Я видел объявление, которое ты повесила:
“Пожалуйста, не плюйте в ванну”. (Смотрит ей вслед.)
Волков (властно). Докладывай!
Борис (пришел в себя, быстро обернулся, достал из кармана и
положил на стол какую-то бумагу.) На Кубань.
Волков. На Кубань? Ну уж нет!
Борис (удивленно). Нет?
Волков. Не поеду! Я сыт по горло всем этим. Когда мы вернулись с Кавказа, я сказал ему, что с меня довольно. На
Кубани положение и того хуже.
Борис. Он говорит, что ты якобы единственный, кто...
Волков. Вот лицемер! Он отправляет меня подальше, чтобы избавиться от меня. Он знает, что ему грозит. (Постукивает пальцем по папке с бумагами.) Вот чего он боится. Вот что... Значит, Кубань. Нет, нет и нет!
Борис. Так ты не поедешь?
Волков. Конечно, нет! Неужели ты думаешь, что я клюну на
его удочку? Ну нет! (Ходит по комнате в озлоблении).
Борис (тихо). Он так и знал, что ты не поедешь.
Волков останавливается, смотрит на него.

Сказал, ты ни за что не уедешь из Москвы на всю зиму.
Волков (постукивает пальцем по папке). Неужели он знает,
что у меня на него кое-что есть? Знает...
Борис (смеется). Он знает, что у тебя есть жена.
Волков в ярости. Смотрит на Бориса.

Не только я заметил, как ты изменился в последнее время.
Волков. Изменился? Что ты хочешь этим сказать?

NB

Борис пожимает плечами, закуривает. Волков подходит к окну, смотрит во двор.

Борис. Так я скажу ему, что ты не едешь?
Волков (оборачиваясь). Я еду.
Борис (радостно). Когда мы выезжаем? Немедленно?
Волков (раздраженно). Не мы — я. Ты остаешься.
Борис (с обидой). Почему?
Волков. У тебя здесь будет кое-какая работа.
Борис. Какая?
Волков. Надя.
Борис. Ты хочешь, чтобы я присматривал за твоей женой,
пока ты...

Волков (с трудом сдерживаясь). Моя жена работает у одного
американца.
Борис машет рукой, не скрывая раздражения.

От этого американца может зависеть не только, получим ли мы американские товары на миллионы долларов, но и получим ли мы американские доллары, которыми мы заплатим за американские товары.
Борис (искренне). Как думаешь, зачем это им?

[153]
ИЛ 12/2020

Волков пожимает плечами.

Ты мне раньше ничего о нем не говорил.
Волков. Раньше тебя это не касалось.
Борис. Если товарищ Надежда ведет это дело, что ты хочешь от меня...
Волков. Товарищ Надя не подозревает, как важна для нас ее
работа с иностранцами. Она считает себя переводчицей, только и всего.
Борис (смеется). Переводчицей, только и всего?
Волков. У товарища Нади свой взгляд на жизнь, который
делает ее во многих отношениях чрезвычайно наивной.
Борис (холодно). Похоже, что так.
Волков (быстро). Невольный агент часто самый ценный.
Он прозрачный, и ты его насквозь видишь. Сознательный агент сам отбирает материал и предлагает ту картину, которую он видит, или хочет, чтобы ты увидел.
Борис. Как же тогда она пишет отчеты, если...
Волков (перебивает). Она не пишет отчеты. Она высказывает... замечания. Обычные неосознанные наблюдения,
которые...

(Смотрит на нее.) Уже помылась?
Ксения. Нет. Вода не шла. (Кладет мочалку и полотенце.) Простите, но придется здесь помыться. Вы не возражаете?
Борис (развязно). Конечно, не возражаю. Шикарный халатик! Ты прямо...
Волков (недовольно, Борису). Ступай на кухню.
Борис неохотно уходит. Ксения подходит к ширме.

(Сердито.) Говорил я тебе, не надевай это.
Ксения оборачивается и смотрит на него с удивлением.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Входит Ксения.

[154]
ИЛ 12/2020

В какое положение ты меня ставишь? Моя жена и надевает на себя такое! Это вызывает зависть, подозрение.
Ксения. Подозрение?
Волков. Подозрение, что мы живем лучше других. Моя жена не должна так одеваться.
Ксения (смеется). Моя жена не должна... Ты говоришь, как
какой-нибудь буржуй-лавочник. (Пауза.) Этот пеньюар
подарила мне жена одного французского художника...
Если я прицеплю на него бумажку с надписью “подарок”, тогда можно будет его надевать?
Волков. Подаркам завидуют еще больше, чем...
Ксения (волнуясь). Боже, Антон! Почему всегда надо жить
по принципу чем хуже, тем лучше? Бояться принять ванну, хорошо одеться, съесть апельсин... (Ее голос срывается, на глазах — слезы.)
Волков. Апельсин!
Ксения (пытаясь взять себя в руки). Американец угостил меня на днях.
Волков (подходит к ней. Кажется, он доволен этим внезапным проявлением слабости). Ты плачешь из-за апельсина? Моя Надя плачет из-за апельсина?
Ксения (быстро). Это ерунда. Ерунда. (С отчаянием.) Он меня не угощал. Я сама взяла апельсин, когда он не видел.
Я взяла его...
Волков (очень доволен). Хорошо! Отлично! Бери! Надо
брать! (Пытается ее обнять.) Моя Наденька учится. Моя
Наденька...
Ксения отстраняет его, быстро заходит за ширму.

(Смотрит на ширму, секунду колеблется.) Надя!
Ксения. Что?
Волков. Мне нужно с тобой поговорить.
Ксения. О чем?
Пауза.

О чем поговорить?
Волков (раздраженно). Выйди же наконец из-за этой чертовой ширмы! Я не могу так говорить. Чертова ширма!

NB

Ксения выходит. Смотрят друг на друга.

(Слегка сконфуженно.) Я сегодня уезжаю, Надя.
Ксения (безразлично). Уезжаешь?
Волков. Тебе это... не интересно?

Ксения. Интересно, конечно.
Волков. Что-то не похоже.
Ксения идет к ширме.

Ты даже не спрашиваешь, куда я еду или...
Ксения. Меня ведь это не касается, так?
Волков. Могла бы спросить, надолго ли я еду. Это-то тебя
касается? (Пауза.) Меня не будет всю зиму.
Ксения (быстро). Правда? Всю зиму?
Волков (мрачно). Всю зиму.
Ксения. Всю зиму!
Волков. Судя по твоему голосу, ты довольна. (Пауза.) Ты и
вправду довольна?
Ксения. У нас тут ужасно тесно, а зимой...
Волков. Ты хочешь, чтобы я уехал, потому что тебе здесь
тесно?
Ксения. Зимой ведь больше сидишь дома... естественно,
что... Мы ведь в СССР реалисты и...

[155]
ИЛ 12/2020

Стук в дверь.

Волков. Ты хочешь, чтобы я уехал! Этого ты хочешь!
Ксения подходит к двери, открывает ее, видит взволнованную Таню.

Ксения. Таня! Что случилось? Входи, Танечка. Что стряслось? (Вводит Таню в комнату, делает Волкову знак, чтобы он ушел.)

(Пытается ее успокоить). Танечка, скажи, что случилось?
Таня. Где же мама, я больше не могу без нее!
Ксения. Конечно, тебе тяжело, но...
Таня. Я поеду ее искать.
Ксения. Куда же ты поедешь, Танечка? Ты не знаешь, где
она, как ее найти.
Таня. Она поехала в свою станицу.
Ксения. Да, но она наверняка уже не там.
Таня. Я могу спросить в станице, где она.
Ксения. Она могла не доехать, она б тебе написала, если...
Таня. Может быть, она и написала. Просто письмо не дошло.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Волков смотрит на нее с досадой и раздражением, берет фуражку и выходит. Таня с рыданием прижимается к Ксении.

[156]
ИЛ 12/2020

Ксения. С тех пор как она уехала, от нее ни слова? Ни единого слова?
Таня. Нет, поэтому я должна ее найти.
Ксения. Танечка, милая, не надо. Где ты будешь ее искать?
Таня. Везде. Я должна ехать, даже если ее не найду. Все равно поеду и буду искать. Даже если не найду.
Ксения. Но, Танечка, Советский Союз такой большой и
столько людей в нем ищут друг друга и не могут найти.
Родители ищут детей, дети ищут своих...
Таня. Я больше не ребенок. Больше не... (Смотрит на Ксению, снова рыдает.)
Ксения. Танечка, что с тобой?
Таня. Ничего, просто не могу больше без мамы.
Ксения. Нет, что-то случилось. Тебя кто-то обидел? Скажи,
Таня. Я тебя очень люблю. Представь на минуту, что я
твоя мама.

NB

Таня качает головой. Ксения смотрит на нее. Девочка снова
начинает плакать.

(После паузы.) Таня, говори, что случилось?
Таня. Ничего.
Ксения. Таня!
Таня. Ничего.
Ксения (после паузы). Ты не беременна?
Таня. Не знаю. Не думаю. (Неожиданно громко.) Только этого не хватало!
Ксения. Танечка, не надо плакать. (Пауза.) Я спросила тебя
только потому, что я сама жду ребенка.
Таня (с огорчением). Правда?
Ксения. Правда. (Пауза.) Тебя это удивляет?
Таня (качает головой). Нет.
Ксения. Но тебе это... (колеблется) неприятно?
Таня (кивает). Да.
Ксения. Отчего же?
Таня (плачет). Все это ужасно! Ужасно!
Ксения. Доверься мне, девочка. Я хочу тебе помочь. (Обнимает ее.) Если ты отдалась мужчине, это не важно. Ты сама знаешь. Вас ведь этому учили. Тут ничего не поделаешь. Почему же ты...
Таня. Не в этом дело. Не только в этом.
Ксения. А в чем же тогда?
Таня (рыдает). У нас в союзе иногда они... они... смеются над
тобой... если ты... (Плачет.)
Ксения. В каком союзе?

Таня. В нашем. В Союзе безбожников. Воинствующих безбожников. Парней у нас намного больше, чем девочек...
и поэтому...
Ксения (успокаивая ее). Танечка, дорогая, не плачь.
Таня. Лучше бы мне умереть.
Ксения. Успокойся, Танечка. Все будет хорошо. Это все пустяки. Не плачь.
Таня. Я все потеряла.
Ксения. Нет же, Таня, нет.
Таня (продолжает). Мама и...
Ксения. Маму ты не потеряла.
Таня. Если бы я смогла ее искать, даже если я ее не найду, я
бы...

[157]
ИЛ 12/2020

Входит Волков. Таня испуганно смотрит.

Ксения (видит выражение его лица и подводит Таню к двери). Я через минуту зайду к тебе, Танечка.

Волков (глядя на Ксению). Это правда — то, что ты ей только что сказала? Ты беременна?
Ксения (смотрит на него). Да. (С неприязнью.) Ты что, подслушивал?
Волков (показывает на окно). Почему ты мне не сказала?
Ксения. Я подумала, что тебе безразлично. (Направляется к
двери.)
Волков (зло). Безразлично? Почему...
Ксения (у двери, обернувшись). Антон, где Маша?
Волков (раздраженно). Откуда я знаю? (Думая о своем.) Ты
считаешь, что я...
Ксения. Она поехала в свою станицу, верно?
Волков (резко). Да, кажется.
Ксения. Как ты думаешь, Тане можно туда поехать ее искать?
Волков. Она ее никогда не найдет.
Ксения. Но она хотя бы сможет ее искать?
Волков. Какой в этом смысл?
Ксения. Она в полном отчаянии. В таком отчаянии, на которое способны только дети. Если она поедет, ей станет
легче. Она будет искать мать, у нее появится надежда.
(Неожиданно.) Так, наверное, и с Богом. Когда мы его
ищем, это дает нам...
Волков (поворачивается к окну; мрачно). Бога нет.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Таня выходит.

[158]

NB

ИЛ 12/2020

Ксения. Возможно, его и нет, но испуганной душе легче, если она его ищет, и...
Волков (мрачно). Души не существует.
Ксения. Да, этому мы учим наших детей — Бога нет, души
нет, любви нет! Наука! Природа! Животное! Не стремитесь вверх, говорим мы. Там нет ничего. Ниже, ниже,
еще ниже! До самого...
Волков. До самого начала! До основания! Именно!
Ксения. Именно до основания!
Волков. Как ты все время цепляешься за устаревшие идеи!
Ксения. Вот ты все время меня упрекаешь в том, что я цепляюсь за старые идеи; раз я воспитывалась иначе, я иначе чувствую! Но посмотри на Таню — продукт нового
воспитания и образования, четырнадцатилетняя девочка, ровесница новой жизни, чье происхождение политически безупречно, девочка, которая даже не слышала
буржуазного слова “стыд”! Она ведет себя так, как ее
учат, как полагается, и от этого испытывает страшное
отвращение к самой себе! Как ты это объяснишь?
Волков (холодно). У нее недостаточно сильные, нездоровые
инстинкты. Есть в ней какая-то слабость. Это из-за гнилой аристократической крови.
Ксения (в отчаянии). Иногда, Антон, когда я тебя слышу,
мне кажется, что говорит не живой человек, но какойто говорящий автомат, у которого весь механизм не в
порядке. (Открывает дверь.)
Волков. Ты куда?
Ксения. К Тане.
Волков. Ты никуда не пойдешь.
Ксения. Я нужна ей, Антон... она...
Волков. Ты нужна мне.
Ксения (закрывает дверь; медленно Волкову). Я тебе нужна?
Волков. Я должен понять, что с нами происходит. (Громче.)
Я через час уезжаю, а ты... Когда ты его ждешь?
Ксения. Кого его?
Волков. Нашего сына.
Ксения (слабо улыбнувшись). Сына?
Волков. У нас будет сын! (Нетерпеливо.) Так когда?
Ксения (колеблется). Зимой.
Волков (радостно). Так вот почему ты завела разговор о нашей комнате! Жаловалась на тесноту! Поэтому довольна, что я уезжаю? Чтобы для него было больше места,
да? (Продолжает в возбуждении.) У тебя будет столько
места, сколько нужно, моя Наденька. Я об этом позабо-

чусь. Я получу для тебя еще одну комнату. Я сделаю так,
что у тебя будет отдельная квартира. Я...

Князь Вязенский. Pardon, я подумал, не у вас ли мадам
Милютина.
Ксения. Нет, она не заходила.
Князь Вязенский. Вы ее сегодня видели?
Ксения. Нет, не видела... Да вы входите.
Князь Вязенский. Простите, не успел переодеться. Я очень
за нее беспокоюсь — кажется, она не ночевала дома.
Ксения (удивленно). Неужели?
Князь Вязенский. Наверное, всю ночь простояла в очереди за паспортом.
Ксения (встревожена). Вот как...
Князь Вязенский. Сегодня последний день выдают паспорта, и она, как я знаю, боялась потерять место в очереди.
Ксения. А что, есть основания ей отказать?
Князь Вязенский. Оснований нет, но вероятность есть
всегда. Помните, история с кольцом, арест...
Ксения (князю). А вы свой получили?
Князь Вязенский. Получил.
Ксения. У них больше оснований отказать вам, чем ей!
Князь Вязенский (смеется). Им нравится видеть меня в
моем нынешнем положении.
Ксения. Как вам живется? Давно вас не видела.
Князь Вязенский (улыбается). Мы трудимся.
Ксения. Дочь здорова?
Князь Вязенский. Да. Несколько дней назад получил от
нее письмо. Пишет, что собирается замуж.
Ксения. Хорошая новость!
Князь Вязенский. За американца. Правда, денег у него
нет. (Пожимает плечами, улыбается.) Но зато у нее будет муж. Кажется, он ей нравится. Она сможет уйти с завода.
Ксения (преодолев некоторое замешательство). Почему бы
вам не поехать в Америку?
Князь Вязенский. Мне?
Ксения. Ну да, вам. Вам же выдали внутренний паспорт и,
скорее всего, дадут...
Князь Вязенский (качает головой). Я не могу покинуть Россию. Когда я был молод, я уехал за границу, но не прижил-

[159]
ИЛ 12/2020

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Стук в дверь. Ксения идет ее открывать. Волков нетерпеливо
машет рукой и отворачивается. На пороге князь Вязенский.

[160]

NB

ИЛ 12/2020

ся там, вернулся. Что-то есть в нашей родине такое... Эти
просторы... (Смеется.) К тому же я не могу сейчас бросить
бедное животное. Мой Россинант стареет и...
Ксения. Как он?
Князь Вязенский. Пока справляется. (Уходит.)
Ксения. Бедный старик.
Волков. Что ты за него беспокоишься? Ты же знаешь, я его
ненавижу, кровопийцу...
Ксения (обеспокоенно). Что значит эта паспортизация,
Антон?
Волков (резко). Каждый человек в Москве должен иметь паспорт, только и всего.
Ксения. А как быть, если его не выдадут?
Волков. Следует уехать из Москвы.
Ксения. Куда?
Волков. Все равно куда. За сто первый километр.
Ксения (смеется). Какой милый план решить проблему перенаселения Москвы, избавившись от всех и каждого,
кто не угоден властям!
Волков. Избавиться! Кто собирается от них избавляться? В
паспортах нет ничего нового. При царе были паспорта.
У тебя был паспорт. Поэтому тебе и выдали новый.
Ксения. Мне выдали паспорт?
Волков. Конечно. Я распорядился, чтобы Борис отнес твой
старый паспорт и получил новый.
Ксения. Вот что значит протекция! (Неожиданно.) Не мог
бы Борис взять паспорт и для Милютиной?
Волков. Борис?
Ксения. Ну да, он же для меня получил!
Волков (заинтересовавшись этой идеей). Хм...
Ксения (настойчиво). Страшно подумать, что старая женщина вынуждена стоять в очереди целый день и всю
ночь, только чтобы получить паспорт!
Волков. Тысячи русских женщин стоят в очередях целый
день и всю ночь только для того, чтобы купить хлеб!
Ксения. От этого не легче! Попроси Бориса, пусть он...
Волков (открывает дверь, зовет). Борис! (Подходит к столу,
пишет.)
Ксения. Спасибо, Антон!
Волков (пишет). Не надо меня благодарить!
Ксения. Странный ты человек, Антон. Когда я тебя благодарю за что-нибудь, ты злишься. Ты и вправду ненавидишь
вежливость. Тебя она оскорбляет.
Борис появляется в дверях, подходит к столу.

Волков (протягивает ему бумагу). Исполнить немедленно!
Борис (читает). Я могу позвонить.
Волков (резко). Не отсюда!
Борис уходит.

[161]
ИЛ 12/2020

Ксения. Ты ведь на самом деле добрый, Антон, только
очень не любишь это показывать. По-моему, ты считаешь, что доброта — это слабость. Поэтому ты делаешь
вид, что...
Волков (нетерпеливо). Так когда ты ждешь ребенка? Когда
точно?
Ксения. Я же сказала, зимой, в конце зимы.
Волков. Я к этому времени вернусь.
Ксения отходит в сторону.

Как ты себя чувствуешь? Все в порядке?
Ксения. Нормально. Почему ты спрашиваешь?
Волков. Все должно быть в порядке!
Ксения оборачивается и смотрит на него.

Мне было бы больно потерять ребенка — ох как больно!

Его нельзя потерять! Он должен жить! Он должен родиться и жить — родиться, чтобы пожать плоды моего
труда. Ради него я посеял семена новой жизни. Он моя
надежда. На нынешнее поколение надежды нет. Оно
уходит корнями в прошлое. Но следующее...
Ксения (в сторону). Если не сегодня, то когда?
Волков (продолжает, не обращая на нее внимания). Хочешь
рожать в Кремлевской больнице?
Ксения (с удивлением). В Кремлевке?
Волков (настойчиво). Так хочешь?
Ксения (холодно). Хочу ли я? Другие рожают на соломе. Почему мне...
Волков (восторженно). Этот ребенок должен родиться и
жить! Это ребенок будущего! Он будет аристократом будущего! Мы с тобой пролетариат настоящего, лучшие
его представители, а наш сын...
Стук в дверь. Ксения, помедлив, открывает.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Ксения не спускает с него глаз.

(Сердито.) Могу я побыть наедине с женой? В конце концов, эта наша комната или не наша?

[162]

На пороге Сухотина. Она держит за руку Витю, в свободной руке — сумка.

ИЛ 12/2020

Ксения (недовольно). Не могли бы вы зайти чуть позже? Я
сейчас...
Сухотина. Я пришла попрощаться.
Витя. Мы идем разводиться.
Ксения (удивленно). Разводиться?
Сухотина и Витя входят в комнату.

Витя (с энтузиазмом). Мы прямо сейчас в ЗАГС идем.
Ксения (Сухотиной). Это правда?
Сухотина (решительно). С Сухотиным все кончено. Он эгоист, он меня не понимает. В конце концов, я художник и
должна иметь...
Во дворе за окном появляется Сухотин.

Сухотин. Наташа!
Сухотина (увидев его). Я ухожу.
Сухотин (из окна). Наташа! Послушай!
Сухотина. Нет! И еще раз нет! Ухожу!
Сухотин. Ты только послушай! Только...
Сухотина. Я тебя целый день слушала.
Сухотин. Ты не понимаешь... Пойми...
Сухотина. Это ты не понимаешь, а не я! Пошли, Витя.
Сухотин (умоляет). Наташенька...

NB

Сухотина направляется к двери.

(Ксении.) Что делать?! Товарищ Надя, поговорите с ней!
Скажите же ей, что она не может меня оставить.
Волков (резко). Именно это она сейчас делает.
Сухотин. Но почему? В чем причина? Ее объяснение — это
полный абсурд! Товарищ Надя, хоть вы скажите ей, что
из-за этого мужа не бросают.
Ксения. Из-за чего — этого?
Сухотин. Из-за того, что я отказываюсь вносить изменения
в мою пьесу! Она уходит от меня потому, что...
Сухотина (у двери). Цензор не пропускает его пьесу, если
он не внесет изменения. В конце концов, я тоже художник, и я знаю, что...

[163]
ИЛ 12/2020

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Сухотин (сердито). И я художник, и я знаю.
Волков. Что требует цензор? О чем пьеса?
Сухотин (вдохновляется). Героиня пьесы — работник науки,
партийка, и она...
Сухотина. Она жена другого работника науки.
Ксения (сдерживая улыбку). Тоже пар...
Сухотин (живо). Подождите! Я сейчас. (Исчезает из окна).
Сухотина. Они вдвоем ставят эксперимент государственной важности. Он должен доказать, что любовь — так называемая любовь — это просто механическое явление...
электро-механическое явление... что-то вроде притяжения противоположных зарядов в электричестве... мужской заряд и женский заряд, которые...
Волков. Так-так. И как они это доказывают?
Сухотин (появляется в двери, оттесняет Сухотину). Они
изобретают гигантскую динамо-машину, которая...
Сухотина (оттесняя его). Эксперимент уже подходит к концу, но тут работница науки узнает, что ее муж все это
время обманывал ее.
Ксения (улыбается). С другим ученым?
Сухотин (выступает вперед). Если бы! Постель тут ни при
чем! Не забывайте, моя героиня — отличная партийкаученая. Здесь обман посерьезнее. Муж уверял ее, что он
пролетарского происхождения, хотя на самом деле был
из интеллигенции — сын профессора.
Сухотина (выступая вперед). И вот она узнает об измене...
Это очень сильная сцена. Занавес опускается, а она кричит: “Обманщик! Обманщик!” Ах, как бы великолепно я
ее сыграла, если бы была артисткой!
Сухотин (Сухотиной). Если бы да кабы!
Ксения (улыбаясь). И что делает обманутая женщина?
Сухотин (продолжает). Разумеется, разводится. И немедленно.
Сухотина. Но Сухотин позволяет ей оставить ребенка. А
цензор говорит, что, как хорошая партийка, она должна
немедленно сделать аборт.
Ксения (в замешательстве). Почему?
Сухотина (нетерпеливо). Пятно на социальном происхождении! Профессор.
Сухотин. Если она сделает аборт, у меня пропадает второй
акт. Второй акт — это конфликт жены, оказавшейся всего лишь посредственным ученым, мужа-гения и запятнанного ребенка.
Ксения (в недоумении). А разве она не развелась с мужем?
Сухотина. Она снова вышла замуж.

[164]

NB

ИЛ 12/2020

Сухотин. В интересах эксперимента. Чтобы продолжить
эксперимент.
Сухотина. Она вышла замуж за грузинского крестьянина на
мотоцикле.
Сухотин. Который приехал в лабораторию учиться.
Сухотина. Он не умеет ни читать, ни писать.
Сухотин. Она его учит, и через год он успешно решает проблему.
Сухотина. Цензор говорит, что год — это слишком большой срок. Плохой пример для зрителей.
Сухотин (Волкову). Что скажете? Год — это правда слишком
долго? Дело в том, что...
Волков (прерывает). Ленин сказал, что промедление смерти подобно.
Сухотин (поражен). Правда? Так и сказал?
Волков. Так и сказал.
Сухотин (решительно). Раз так, пусть будет полгода. Я перепишу.
Волков. И это вся пьеса?
Сухотин (смущенно). Есть еще сюжетная линия, связанная с
первым мужем. Он запил и застрелился.
Сухотина. Цензор это не пропускает.
Сухотин. Говорит, зрители подумают, что он застрелился
из-за того, что от него жена ушла.
Сухотина. Это буржуазная идеология.
Сухотин. Ну да, буржуазная. Но пьеса-то моя не буржуазная.
Он не понимает, в чем тут суть. Бывший муж застрелился не из-за того, что потерял жену, — это было бы слишком банально! Он застрелился из-за пятна.
Ксения (улыбается). Профессор?
Сухотин. Ну да. Профессор. (Пауза. Волкову.) Что вы скажете, товарищ Волков?
Волков. Цензор совершенно прав. Пьеса в настоящем виде
некоммунистическая. Западная идеология. Разложение.
Легковесность. Правый уклон.
Сухотин (удрученно). Ну ладно. Пускай не стреляется. (Про
себя.) Тогда у меня не будет третьего акта.
Сухотина. А как быть с абортом? Говорю тебе не как художник, а как женщина, что она должна...
Сухотин (раздраженно). Не все женщины так легко идут на
это, как ты.
Сухотина (ядовито). А почему я делаю их? Почему я вынуждена их делать?
Витя. Почему мама вынуждена их делать?
Сухотина. Дай мне пройти.

Витя. Дай нам пройти.
Сухотина и Витя направляются к двери.

Сухотин. Не уходи, Наташа! Подожди! Я все исправлю, напишу так, как ты говоришь. Как ты хочешь. Аборт так
аборт.
Сухотина. Слишком поздно.
Витя. Слишком поздно.
Сухотин. Наташа, я...
Сухотина (качает головой). Я немедленно иду в ЗАГС.
Сухотин. Наташа, послушай! Разводись, если хочешь, но не
бросай меня! Умоляю тебя, Наташа!
Сухотина (трагическим тоном). Слишком поздно!
Сухотин. Но я...
Витя. Мама выходит замуж за Петрова.
Сухотин. Нет, Наташа! Это невозможно!
Сухотина. Почему же невозможно?
Сухотин. Потому что у Петрова есть жена!
Сухотина (кратко). Разводится.
Витя. Дай нам пройти.
Сухотина. Дай нам пройти.

[165]
ИЛ 12/2020

Сухотин. Наташа! (Всхлипывает.) Что теперь со мной будет? А мое творчество? Я не могу работать без нее! Что
теперь будет с моим великим произведением? Правительство рассчитывает на мою пьесу как на мощнейшую
пропаганду против всех старых буржуазных заблуждений — любви, ревности, обладания...
Ксения. Простите, товарищ Сухотин, но как вы можете так
вести себя в жизни, когда в своей пьесе вы проповедуете...
Сухотин (удрученно). Да, я проповедую новое, но я вырос в
старом мире. Вот что мне мешает. Мои чувства — пережиток прошлого, а творю я ради будущего. Наша молодежь растет в новом мире, рождаются новые дети, эти
новые существа, которые... (Быстро, резкo.) Одно хорошо — наконец-то я избавился от этого малолетнего вредителя! Сопляка!
Возвращается Сухотина. Подталкивает упирающегося
Витю.

Сухотина. Я решила оставить Витю у тебя.
Сухотин (решительно). Только не это!

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Сухотина и Витя уходят.

[166]
ИЛ 12/2020

Сухотина. Всего на одну ночь!
Сухотин. Нет.
Сухотина (примирительно). Только на одну.
Сухотин. Нет.
Сухотина (твердо). Он имеет право на мою жилплощадь.
Сухотин. Если ты разводишься со мной, ты это право теряешь.
Сухотина (Волкову). Это так? Я правда теряю жилплощадь?
Волков (резко). Есть вероятность, что вы оба ее потеряете...
Сухотин (горячо). Что ты на это скажешь?
Сухотина (самодовольно). У Петрова целых две комнаты.
Сухотин. Две!
Сухотина. Он человек деликатный. Если цензор просит
внести изменения в балет, он никогда...
Сухотин (сердито). Это потому, что он подхалим, подлец и...
Сухотина (уходя). У него две комнаты. (Подталкивает Витю дальше в комнату и уходит).
Сухотин (ей вслед). Он трус! Педераст! (Берет Витю за руку
и идет за ней.) Забирай своего сыночка. Он твой, а не
мой. Забирай его! (Выходит.)
Волков. Вот дурак! Наша новая интеллигенция почти такая
же безмозглая, как старая. Надо бы о нем сообщить. У
него контрреволюционные установки. Он опасен для
государства. Он...
Ксения. Глупости, Антон. Он просто любит ее.
Волков. Любит! Ты называешь это любовью? Что эти люди
знают о любви? (Берет телефонную трубку.) Я устрою тебя в Кремлевскую больницу. Нельзя потерять нашего
сына по вине какой-нибудь глупой неряхи-акушерки. Я
устрою...
Ксения внимательно на него смотрит. Стук в дверь. Она быстро поворачивается и идет ее открывать. Входит Маклаков. С
ним полнотелая деревенская женщина. Она широко улыбается.

Маклаков (формально, Ксении). Товарищ Надя, познакомьтесь — моя жена.
Ксения (с трудом скрывая удивление). Ваша жена?
Маклаков. Мы только что из ЗАГСа.
Ксения (смущенно). Поздравляю вас. Будьте счастливы. (Колеблется.) Может, зайдете?

NB

Маклаков в нерешительности смотрит на Волкова.

Волков. Входите, входите. Я ухожу. (Берет фуражку. Очень
дружелюбно.) Поздравляю! Вы очень правильно посту-

пили. Поздравляю...У нас тоже хорошая новость.... Надя
ждет ребенка.
Ксения (пытается его остановить). Я не хотела об этом...
Волков (уходя). Да вы присаживайтесь. (Уходит.)
Жена Маклакова смущенно хихикает.

[167]
ИЛ 12/2020

Маклаков (жене). Иди пока в нашу комнату. Я скоро.

(Садится, кладет руку на рукоять трости. После паузы
поднимает глаза на Ксению.) Не смейтесь.
Ксения. Я не смеюсь.
Маклаков. Тогда не молчите! Скажите что-нибудь!
Ксения. Мне нечего сказать. Что я могу сказать?
Маклаков. Она кухарка у Бейтса. Я теперь смогу постоянно
там питаться. (Не без гордости.) Она неплохо готовит...
если, конечно, не ленится. Знаем мы этих крестьян.
(Продолжает.) Она спала на кушетке у него в гостиной,
а сейчас, когда миссис Бейтс... я решил привести ее сюда. У меня образовались излишки жилплощади после того, как... Я боялся, что у меня отнимут комнату после того, как... Хорошо, что у нее не осталось родственников.
Не надо будет никого привечать по нашему русскому
обычаю.
Ксения. Вас можно поздравить.
Маклаков. Она из поволжских немцев. Вся ее родня в 1929
году уехала в Германию. (Смеется.) Она четыре года жила на хлебе из соломы. Железный желудок. Это первое
условие для нашей новой знати. (Смотрит на Ксению.)
Вам не смешно?
Ксения. Не смешно.
Маклаков (неожиданно). Нужно опуститься на дно! Погрузиться с головой... иначе...
Ксения. Да-да, понимаю! Я тоже так думала. Я всегда стояла
в стороне, а потом... потом вдруг поняла, что должна закрыть глаза и прыгнуть, погрузиться, как вы говорите...
или умереть. Погрузиться, так, чтобы...
Маклаков. Это правда... что Волков сказал?
Ксения. Правда.
Маклаков. В наши дни рожать — смелый поступок. (Обдумывая ее ситуацию, про себя.) Ну, конечно, с таким мужем,
как Волков... Он и врача найдет хорошего, и...
Ксения (нервно смеется). Он сказал, что устроит меня в
Кремлевку!

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Жена выходит.

[168]
ИЛ 12/2020

Маклаков (после паузы). Он вам и жилье получше устроит,
потом...
Ксения. Кажется, мы получим еще одну комнату здесь.
Маклаков. Интересно!.. И кого же выселят?
Ксения (быстро). Никого не выселят! (Пауза.) Я не уверена,
но Сухотины разводятся... возможно... (Прислушивается.) Что это? Как будто что-то упало! Слышали?
Маклаков (продолжает сидеть). Первое правило жизни в
Советском Союзе — ничего не слышать и не видеть.
Ксения (открывает дверь; испуганно). Это Милютина! Она
потеряла сознание или...
Маклаков (быстро идет, поднимает с пола Милютину, вводит в комнату, сажает на стул). Обморок!
Ксения (подносит стакан воды). Она стояла в очереди за...
Милютина (приходит в себя). Простите. В глазах потемнело. Не смогла дойти до двери. Не хотела вас беспокоить.
Ксения. Какое беспокойство! Вам лучше?
Милютина. Да, все в порядке. Это от усталости. Я так долго стояла в очереди. Кажется, два дня, а может, три — за
паспортом.
Ксения. Получили?
Милютина. Нет. (Пауза.) Отказ.
Ксения. Отказали! На каком основании?
Милютина. Не знаю. Наверное, из-за кольца... и... (Пытается встать.)
Ксения. Куда же вы? Посидите.
Милютина. Нет... мне надо побыть одной. (Встает, держась за спинку стула.)
Ксения (тихо Маклакову). Сходите за князем Вязенским. Ее
нельзя оставлять одну.
Маклаков выходит из комнаты.

Милютина. Говорят, за сто первый километр от Москвы.
Но куда? Как добраться? Мне некуда идти, у меня ничего нет, денег нет. Я не могу купить билет на поезд, и я не
смогу пройти пешком сто километров. Что же делать?
Ксения. Успокойтесь, все уладится. Что-нибудь можно сделать, уверяю вас. Может, уже делается. Поверьте... Я позабочусь, чтобы...

NB

Входит князь Вязенский, за ним — Маклаков.

Князь Вязенский (подходит к Милютиной). Что случилось, дорогой друг, что с вами?

Милютина опирается на его плечо, делает шаг. Если бы он ее
не поддержал, упала бы.

Ксения (подходит к двери, которая ведет в смежную комнату, отпирает ее). Проходите здесь, не через коридор,
так ближе.

[169]
ИЛ 12/2020

Старики проходят в комнату Милютиной.

(Князю Вязенскому.) Не оставляйте ее одну.
Князь Вязенский. Я посижу с ней. (Милютиной.) Если,
конечно, вы не возражаете. Предупреждаю, я не успел
переодеться. Дурной запах...
Милютина. Ах да, горячая вода! Я не согрела для вас воду.
Князь Вязенский. А я так волновался за вас, что...
Милютина и князь Вязенский уходят.

Ксения. Антон позаботится, чтобы...
Маклаков смеется.

Почему вы смеетесь? Он многое может.
Маклаков. Вот поэтому я и смеюсь.
Ксения (с достоинством). Я знаю, он не станет пользоваться своим положением ради того, кто хоть в чем-то повинен, но здесь случай другой: ее высылают без всяких на
то оснований.
Маклаков смеется.

Он уже послал Бориса!

Пожалуйста, не смейтесь так, товарищ Маклаков!
Маклаков. Не отнимайте у меня право смеяться. Это все,
что у меня осталось.
Ксения (холодно). Я вас не понимаю.
Маклаков. Вы говорите, Антон обещал вам вторую комнату?
Ксения (смотрит на него. После паузы). Вы хотите сказать,
что... Вы думаете...
Входит Волков.

Маклаков (встает). Я уже давно не думаю. Я смеюсь. (Кивает Волкову. Смеется, выходит.)

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Маклаков продолжает смеяться.

[170]

NB

ИЛ 12/2020

Волков (довольный, взволнованный, важный, проходит в комнату). Все устроил! Обо всем договорился по телефону!
Тебя возьмут в Кремлевку! Сам доктор Бертенсон будет
принимать...
Ксения. Антон, это ты устроил, чтобы Милютина не получила паспорт?
Волков (смотрит на нее). Да, я.
Ксения. Как?
Волков (холодно). Я распорядился.
Ксения (в отчаянии). Антон!
Волков. Нам сейчас нужна эта комната, так ведь?
Ксения. Но не выбрасывать же ее на улицу! Высылать за...
Волков (зло). Отчего же не высылать? Это необходимая мера. Она старая. Она должна дать дорогу новому, молодому. Нужно очистить лес от сухостоя, чтобы молодая поросль могла...
Ксения (в сердцах). Сухостой! Она не сухостой! Она человек! Ранимый, страдающий человек.
Волков. Весь ее класс — сухостой.
Ксения. Как ты мог опуститься до такой мелкой подлости?
Волков. Нет ничего мелкого, когда это служит...
Ксения. Но Антон! Это же слабая, старая женщина! Выбрасывать ее на улицу — все равно что обрекать на смерть!
Волков. И пусть умирает. Пусть сгниет. Она и все ей подобные. Чем скорее они все перемрут, тем лучше. Довольно
они пили нашу кровь. Угнетатели. Кровопийцы. Чтоб
они сгинули. Я ненавижу их всех. Ленин говорил, что мы
должны ненавидеть, должны! Я ненавижу! Я ненавижу!
Ксения. Замолчи! Пожалуйста! (После паузы.) Антон, почему ты отдаешь такие распоряжения?
Волков. А почему бы и нет?
Ксения. У тебя есть право диктовать такие приказы?
Волков. Что за вопрос?! А почему нет?
Ксения. Подобные приказы отдает только ГПУ, ведь правда?
Волков. Не говори ерунды! Партийное руководство может...
Ксения. Выселять людей? (Неожиданно.) Антон, это ты
приказал выселить меня из моей комнаты?
Волков (холодно). Да, я.
Ксения (потрясенная). Как ты мог? Как ты мог пойти на такое?
Волков (смеется). Я хотел тебя.
Ксения. Хотел меня! Хотел меня!.. И ты думаешь, что ты меня получил? Думаешь, получил?
Волков (смеется). У тебя ведь будет от меня ребенок!

Ксения (в отчаянии; чувствует себя обманутой, попавшей в
ловушку). Я вырву его из себя! Вырву его!
Волков смеется.

Да, вырву! Не желаю сына-варвара. Сына от жестокого
мужика.
Волков (мрачно). Мужика!
Ксения (продолжает в истерике). Я думала, ты сильный!
Сильный! Ты — сильный! А ты просто жестокий! Слепой и жестокий! Не могу больше так! Я не вынесу этого!
Я так хотела ребенка... и ты был... Я всегда хотела ребенка... и когда мой муж погиб... и годы шли... пустые, пустые годы! Думала, буду учить... учить чужих детей и тогда, но... А потом ты... ты так... я думала... Нет! Я не
вынесу этого! Я больше не могу...
Волков (после паузы, медленно). У тебя был муж?

[171]
ИЛ 12/2020

Ксения кивает.

Кто?
Ксения. Александр Терской. Князь Александр Терской.
Волков. Князь!
Ксения кивает.

Ксения кивает.

Что с ней стало?
Ксения (тем же тоном). Расстреляна... вместе с моим мужем... Они бежали от красных. Их расстреляли у меня
на глазах...
Волков. После того, как ты украла у нее документы!
Ксения. Нет. Я только потом поняла, что документы остались у меня. Я потеряла сознание, а когда открыла глаза,

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

(Смеется.) Так ты была служанкой княгини Терской!
Ксения. Я была княгиней Терской.
Волков (взволнованно). Надя! Что ты говоришь! Прекрати!
Успокойся! Ты сошла с ума! Ты... (Медленно.) Ты Надежда Чурина, дочь крестьянина Ивана Чурина из...
Ксения. Я Ксения, дочь князя Волкорского, жена...
Волков (с тревогой). Что ты хочешь этим сказать, Надя?
Ксения. Правду.
Волков (смотрит на нее, понимает, что она не лжет). Откуда у тебя документы Надежды...
Ксения (отрешенно). Она была моей служанкой.
Волков. Ты взяла ее документы?

[172]
ИЛ 12/2020

вокруг были незнакомые люди, крестьяне. Они называли меня Надей, Надеждой.
Волков. Надежда. Тебе понравилось это имя?
Ксения. Да. Оно звучало, как обещание новой жизни, новой и лучшей жизни. Я осталась Надеждой.
Волков. Трудящейся крестьянкой!
Ксения. Да, это было моим пропуском в новый рай на земле.
Волков. И ты только сейчас мне об этом рассказываешь.
Почему не раньше? Ты говоришь мне о...
Ксения (перебивает). Случай сделал меня Надей. Мне казалось, что я и в самом деле стала ею. Мы все, Антон, становимся такими, какими нас видят другие.
Волков. Но когда мы поженились!
Ксения. Я хотела признаться тебе, но так и не собралась. Я
словно проснулась ненадолго и снова уснула. Только сегодня окончательно стряхнула с себя сон.
Волков. И что же тебя разбудило?
Ксения. Наверное, ребенок, потому что я с каждым днем
ощущала, что начинаю просыпаться. (Откровенно.) Я
хотела, чтобы у нас с тобой была настоящая семья, Антон. Хотела, чтобы ты чувствовал: мы с тобой — единое
целое. И любые различия — классовые или...
Волков. Софистика, фантазии, обман — вот о чем ты толкуешь. (Смеется.) А вышла ты за меня для того, чтобы получить жилплощадь.
Ксения. Неправда!
Волков смотрит на нее почти с надеждой.

(Колеблется, потом продолжает.) Чтобы родить ребенка.
Волков. Хорошо еще, что ты обошлась без слова “любовь”.
Ксения. Антон... я... я хотела любви.

NB

Волков смеется.

Ты всегда меня привлекал, и я...
Волков (с усмешкой). Ты отказывала мне до тех пор, пока не
появилась необходимость...
Ксения. Это так, но потом я приняла необходимость за
судьбу.
Волков. Тебе будет интересно узнать, что ты погубила —
окончательно погубила — дело моей жизни.
Ксения. Не говори глупости, Антон!
Волков. Я должен был стать наркомом... возглавить ГПУ.
Ксения. Антон!
Волков. Если бы не твое предательство, я бы...

Ксения. Антон!
Волков. Ты меня предала! Через несколько месяцев — несколько недель! Эта папка... (После паузы.) В этой папке
собраны компрометирующие сведения на всех, кому захотелось бы меня остановить. У меня одного чистая
биография — была совершенно чистой, пока ты ее не запятнала... пока ты...
Ксения. Ты сошел с ума! Из-за моего происхождения...
Волков. Происхождения! Ты понимаешь, в каком мире мы
живем? Если узнают, что я женат на аристократке, на
княгине...
Ксения. Ты можешь доказать, что не знал этого!
Волков. Я, глава ГПУ, и не знал! Ты что хочешь, чтобы я
стал посмешищем, чтобы меня из Москвы выставили с
позором? Говорю тебе, ты отняла у меня то, ради чего я
всю жизнь работал... отняла власть!... Такую власть, которая...
Ксения. Власть! Террор! Массовый террор! Вся Россия
пропахла тюрьмой... Если я тебе помешала, я не жалею
об этом... Я...
Волков (собирается уходить). Ты мне не помешала.
Ксения. Ты же только что сказал...
Волков. Я этого не допущу. (Смеется, идет к двери.)
Ксения. Что ты собираешься делать?
Волков (в дверях). Я разведусь с тобой. (Выходит.)

[173]
ИЛ 12/2020

Ксения смотрит ему вслед, обхватывает руками горло, потом
вдруг хватает себя за живот, как будто хочет вырвать из своего
тела ребенка.

Та же комната, что и в предыдущем действии. Раннее утро.
Волков сидит за письменным столом, курит, смотрит в никуда. Слышит шаги в коридоре. Встает, быстро подходит к двери, выглядывает. Поднимает с пола записку, читает. Удручен.
Кладет записку на стол. Подходит к окну. Смотрит во двор.
Входит Борис.

Волков (быстро оборачивается). Ну что?
Борис. Ничего.
Волков. Никаких следов — нигде?
Борис. Никаких.
Волков. Где ты был?

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Действие третье

[174]
ИЛ 12/2020

Борис. В больницах, в милиции...
Волков (быстро). Фамилию называл?
Борис. Придумал другую, как ты сказал. Но по описанию...
Волков. Хорошо.
Борис. Ты думаешь, правильно начинать поиски... так скоро? В конце концов, ну не пришла домой ночевать...
Нужно ли из-за этого волноваться?
Волков. Из-за Нади нужно. Что-то с ней случилось, или она...
Борис. Первый раз вижу, чтобы ты так волновался.
Волков. В ее положении... Она могла упасть или...
Борис. Может, она осталась ночевать у подруги или...
Волков. У нее ни подруг, ни друзей — а если бы и были, то
места у них нет. В любом случае она бы позвонила! Она
бы... (Телефонный звонок; быстро берет трубку.) Да. Да.
Гостиница “Националь”? Да. Кто попросил? А, американец. Да. Нет она не будет с ним работать сегодня. Товарищ Надежда не придет... не... Да. (Бросает трубку.)
Борис. Он сегодня всю ночь где-то бродил — “изучал обстановку” вместе с этим американским репортером. Я видел, как они входили в гостиницу.
Волков. А ты что там делал?
Борис. Я подумал, что она придет на работу, если она просто...
Волков машет рукой.

Я оставил записку, чтобы она немедленно с тобой связалась. Написал, что ты сегодня уезжаешь и...
Волков. Глупость сделал.
Борис. Я подумал, что...
Волков. Думать — не твоя забота. Дело делай!
Борис. Так ты едешь?
Волков. Нет.

NB

Борис смотрит на него.

Пока не...
Борис. Будешь ждать, пока она не найдется?
Волков. Да.
Борис. А если ждать придется несколько месяцев или даже
лет?! А, может, она вообще не найдется! Ты же знаешь
Москву...
Волков. Это не твое дело.
Борис. Но ты должен поехать... все от этого зависит... ты и
так уже задержался... это может быть понято как... Ты
знаешь, что на кону! Ты что, собираешься дать слабину
сейчас, когда...

Волков. Я? Слабину?!
Появляется Ксения. Останавливается в дверях. Волков замечает ee, но несмотря на захлестнувшие его чувства не двигается с места. Она входит в комнату.

[175]
ИЛ 12/2020

(Борису.) Можешь идти.
Борис (уходя). Подождать на кухне?
Волков. Нет. Иди.

Ксения. Антон! Возьми меня за руки!
Волков (быстро подходит, берет ее за руки, подводит к креслу).
Сядь, ты устала.
Ксения (снова протягивает ему руки). Не отпускай, держи
меня за руки.
Волков (после паузы, когда она пришла в себя). Где ты была?
Ксения (поколебавшись). В больнице.
Волков (взволнованно). В больнице... Ты что...
Ксения. В абортарии.
Волков (после паузы, мрачно). И?
Ксения (плачет). Я не смогла.
Волков (более мягко). И ты там оставалась на ночь?
Ксения (кивает). Я пришла поздно. Слишком большая очередь. Нужно было ждать...
Волков (после паузы). Почему ты не сказала, куда идешь... не
оставила записки или...
Ксения. Мне тогда казалось, что тебя это не волнует.
Волков. А сейчас, думаешь, волнует?
Ксения. Да.
Волков. Мы тебя с пяти утра искали по всей Москве.
Ксения. Ты беспокоился обо мне?
Волков. Конечно!
Ксения. Как же я рада, Антон. (Плачет.)
Волков. Не плачь!
Ксения. Я плачу от облегчения... от радости! Этой ночью,
Антон, я испытала глубочайшее отчаяние... лежала
там... на железной койке... под тонким грязным серым
одеялом... ряд за рядом... женщины, девушки, девочки...
Они все лежали очень тихо, свернувшись под одеялами.
Словно я была в комнате с мертвецами. Смерть там была, Антон... смерть и изничтожение... Как только стало
светать, я встала и ушла.
Волков. Ты не пришла домой.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Борис уходит. Ксения и Волков стоят, глядя друг на друга.
Ксения подходит к нему.

[176]

NB

ИЛ 12/2020

Ксения. Нет... Домой, Антон? Ты сказал, домой? Я думала, у
меня нет дома.
Волков. Куда же ты пошла?
Ксения. В старый сад под стенами Кремля. Он запущенный,
кругом набросаны камни, но сквозь них пробивается
трава. Выглянуло солнце. Я почувствовала, что день растет во мне. И мне вдруг захотелось тебя увидеть и так
жалко тебя стало.
Волков. Жалко... меня? Почему же?
Ксения. Твоя жизнь... твоя...
Волков. Ты ничего не знаешь о моей жизни.
Ксения. Я знаю, какая она трудная. Какая бесплодная.
Волков. Бесплодная, говоришь? Когда у человека есть великая цель в жизни... великая идея... великая страсть... великая правда... и ты называешь такую жизнь бесплодной?
Ксения (мягко). Всегда думать об одном и том же, чувствовать одно и то же, знать одну и ту же... правду... это значит, Антон, многого себя лишать.
Волков. Я не хочу жалости! Не хочу, чтобы меня жалели, и
сам не хочу никого жалеть!
Ксения. Антон, без жалости ни один человек не мог бы прожить... ни одного дня. Неужели ты этого не чувствуешь?
Волков. Я закаляю себя, как закаляют сталь, чтобы не чувствовать.
Ксения. Но неужели ты никогда никого не жалел... несмотря на... сталь?
Волков. Жалел.
Ксения. Когда?
Волков. Сегодня, когда увидел тебя на пороге.
Ксения. И пожалел?
Волков (нетерпеливо). Думаю, пожалел. Что такое жалость?
Что-то сжало сердце так, будто оно вот-вот разорвется.
Ксения. Да, это жалость. Ты меня пожалел?
Волков (нетерпеливо). Тебя! Себя!
Ксения. И все живое. (Быстро, после паузы.) Антон, теперь,
когда мы нашли... нежность... мы можем начать жизнь
заново... настоящую жизнь... теплую! Счастье! Ты материалист, не знаешь, что счастье мы несем в себе. Мы
муж и жена... у нас будет ребенок... Давай, Антон, жалеть
друг друга, защищать друг друга... любить друг друга.
Волков (после паузы). Я должен с тобой развестись.
Ксения. Развестись?
Волков. Я должен!
Ксения. Так ты еще не был в ЗАГСе?
Волков. Нет пока.

Ксения. Почему... если ты должен?
Волков. Это слабость... слабость... но...
Ксения. Ты называешь это слабостью?
Волков. Ленин всегда совершал то, в чем была необходимость без всяких отлагательств, неотложные, практические действия.
Ксения. И никогда не сожалел об этом?
Волков. Никогда.
Ксения. Никогда не пересматривал своего решения?
Волков. Нет, потому что у него была только одна цель...
Ксения. Я знаю, построить пролетарское государство.
Волков. И я один из его строителей. От моей силы много
зависит. Мне нельзя быть слабым. (Почти с мольбой.)
Как ты не понимаешь? Между нами все останется попрежнему. Мы будем... Ты должна работать... У меня работа. Мы будем...
Ксения. А наш ребенок?
Волков. Ты родишь ребенка! Конечно, родишь! У тебя будет ребенок!
Ксения. Где мы с ним будем жить?
Волков. Здесь, в этой комнате. Вместе со мной. Ничего не
изменится. Это просто мера защиты на случай, если
твое происхождение станет известно...
Ксения (смеется). Мое происхождение! Мой позор! Ах, Антон!
Волков. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы никто не узнал, а узнают — я не позволю сделать из меня посмешище.

[177]
ИЛ 12/2020

Почему ты смеешься?
Ксения (слабый жест). Что мне остается?
Волков (мрачно). По крайней мере, ты меня не учишь своей
буржуазной морали.
Ксения (отстраненно). Я не буржуйка, Антон. Я была аристократкой.
Волков. Петр Первый своих лакеев делал аристократами.
Ксения. Не титул сделал моего отца аристократом, благородным человеком. Он был благородным. Честным... великодушным... терпимым!
Волков. Ленин говорил, что терпимость — это трусость.
Ксения (не слушает его). И культурным... остроумным...
Волков. Остроумным! Что он делал? Где работал?
Ксения. Он учился... путешествовал... переводил Пушкина на...
Волков. Жил за счет чужого труда.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Ксения смеется.

[178]

NB

ИЛ 12/2020

Ксения. Антон... тебе никогда не приходило в голову, что с
семнадцати лет ты сам жил за чужой счет? Все вы, профессиональные революционеры, не зарабатывали себе
на жизнь... так же, как попы...
Волков (зло). У нас была цель, ради которой мы работали!
Мы...
Ксения. И у моего отца была цель.
Волков. Какая?
Ксения. Сделать жизнь богаче. (Улыбается.) Как и у тебя.
Волков. Нет! Не как у меня! Я не остроумный, не культурный,
не терпимый! Нет! И никогда не стал бы таким — не хватило бы наглости! И трусости не хватило бы! Он мог окопаться в старом мире, вырыть себе уютную нору, тогда как
вокруг него страдали и голодали миллионы! А он мог оградить себя от смрада — от горького зловония нищеты —
своим остроумием, своим великодушием и своей терпимостью! Тeрпимость! (Показывает шрам на плече.) Я, потвоему, должен был такое терпеть? Я говорил тебе, что
это от ожога... Да, от ожога, когда один из благородных
ожег меня кнутом! Он считал, что это остроумно.... Моя
жизнь, ты говоришь. А что ты знаешь о моей жизни? Что
ты вообще знаешь о жизни... о том, как здесь жили люди?
Называешь меня профессиональным революционером...
и говоришь, что я жил за чужой счет! Жил!.. Жил! Казематы... кандалы... каменный мешок! Голод... холод... побои...
кровь... вши... раны... тиф, холера. Пережить все это, чтобы теперь дрогнуть от твоих слов? Это слабость!
Ксения. Слабость, Антон? Я тебя не узнаю!
Волков. Да, слабость! Ты хочешь, чтобы я стал слабым, так
ведь? А если нет, то почему ты говоришь со мной? Все
говоришь и говоришь! Твои слова, как удары кнута, изо
дня в день. Ну что ж, я привык к этому, я выдержу. Меня
не сломить! Жалость? Ты говоришь, жалеть надо? Хорошо. Что я, по-твоему, должен сделать? Растаять, превратиться в море слез? Расцеловать всех подряд? Полюбить
каждую муху в супе? Жалость! Без жалости, говоришь, и
дня не прожить? А я тебе скажу, без террора нам здесь и
сейчас не прожить и дня! Террор и еще раз террор! Ты,
может быть, и умнее меня — больше повидала, больше
слышала, больше прочитала, — но я знаю больше тебя,
потому что я больше страдал. И тебе не сделать меня слабым. Не было еще в мире такой великой мечты, замысла
такого масштаба, как наш! Мы должны победить! Впереди
новый мир... и не только новый мир... новый человек! Нет
людей, ты говоришь, и ты права. Только куски плоти... са-

модовольные куски плоти... тела... человеческий материал... нужно их растоптать, превратить в крошево! Что, если нам приходится всех и всё разрушить до основанья —
весь мир! Сжечь вселенную... снести...
Ксения. Но, Антон, для чего все это, для чего убивать, топтать? Для чего, если ничто не меняется?
Волков (пораженный). Как мне больно от твоих слов! Как
ты умеешь стегать!.. Мы не думаем о сегодняшнем дне!
И даже о завтрашнем! Мы думаем на века вперед... на...

[179]
ИЛ 12/2020

Бейтс (в дверях). Здравствуйте. (Кивает Волкову.) Здравствуйте. (Ксении.) Вы не могли бы мне помочь? С переводом?
Ксения. С удовольствием.
Бейтс (входит). Я думал найти здесь Маклакова. Он вчера
женился. Мы дали его жене выходной.
Ксения. Их нет дома?
Бейтс. Она-то дома, а он куда-то ушел.
Ксения. Садитесь, пожалуйста.
Бейтс. Спасибо. (Садится.) Кажется, товарищ Волков сегодня уезжает, так?
Ксения. Откуда вы знаете?
Бейтс. Я встретил его секретаря у гостиницы “Националь”
сегодня рано утром... после бессонной ночи. Насколько
я мог понять, он сказал, что ваш муж уезжает из Москвы
сегодня.
Ксения. Не сегодня... По-моему, не сегодня.
Бейтс. А когда?
Ксения. Это еще не решено... ничего еще не решено... может... он вообще не поедет.
Бейтс (указывает на чемодан). Но...
Волков. Что он говорит?
Ксения. Спрашивает... уезжаешь ли ты.
Волков. Что ты ему сказала?
Ксения. Что еще ничего не решено... может, ты не поедешь... сейчас.
Волков. Скажи ему, я еду... да, еду. (Направляется к двери.)
Ксения (Бейтсу). Вы правы. Он уезжает.
Бейтс. Куда?
Ксения. Куда-то в провинцию. Я точно не знаю.
Бейтс. Спросите, не возьмет ли он меня с собой?
Ксения. Куда?
Бейтс. Все равно куда... спросите.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Стук в дверь. Ксения открывает. Входит Бейтс.

[180]
ИЛ 12/2020

Ксения. Зачем? Он спросит — зачем.
Бейтс. Он знает, зачем. Он знает, почему ни мне, ни другим
журналистам не разрешают выезжать из Москвы.
Ксения. Почему же?
Бейтс. Именно это я и хочу выяснить. Если бы ваш муж разрешил мне его сопровождать... Спросите его, хорошо?
Ксения. Боюсь, это бесполезно и только его разозлит.
Бейтс. Я знаю, что просьба разрешить отъезд из Москвы действует на подобных ему, как красная тряпка на быка...
Ксения. Тогда почему вы думаете, что он даст разрешение?
Бейтс. Я не думаю, я просто решил попробовать. Так спросите.
Ксения. Бесполезно...
Бейтс. Тогда спросите его, правда ли, что в стране голод.
Ксения (Волкову). Мистер Бейтс интересуется, правда ли у
нас в стране голод.
Волков (прищуривается, после паузы). Спроси его, видел ли
он голод!
Ксения (Бейтсу). А вы видели?
Бейтс. Нет.
Волков улыбается.

Я видел тысячи людей, страдающих от недоедания, которым нечего есть, кроме черного хлеба с чаем, и то не
всегда. Но голода, настоящего голода — нет.
Волков понимает английское слово “no”и снова улыбается.

NB

Спросите его, почему тогда журналистам запрещают выезжать за пределы Москвы.
Ксения (Волкову). Почему журналистам запрещено покидать Москву?
Волков (холодно). Понятия не имею.
Ксения (Бейтсу). Он ничего об этом не знает.
Бейтс. Так я и думал. Всегда один и тот же ответ. Спросите
его...
Волков. Простите... Мне нужно идти.
Ксения. Сейчас! Ты уже уезжаешь?
Волков. Я вернусь за чемоданом... и возьму что-нибудь из
еды в дорогу. Не говори ему это... ничего не говори. Постарайся от него избавиться... (У двери, кивает Бейтсу.)
Скажи ему, у меня неотложное дело... (Кивает, идет, оборачивается и указывает на письменный стол.) Забыл,

там тебе записка от Тани... она оставила ее ночью под
дверью.
Ксения. Что она пишет?
Волков. Что уезжает искать мать. (Уходит.)
Ксения (берет записку). Он попросил меня извиниться перед вами — неотложное дело.
Бейтс. Понятно. (Встает.) А вам известно что-нибудь о голоде?
Ксения. Нет.
Бейтс. Ничего не слышали?
Ксения. Так, слухи ходят.
Бейтс. И вы им не верите?
Ксения. Нет.
Бейтс. Почему же?

[181]
ИЛ 12/2020

Голод в России ведь не в первый раз...
Ксения. Да, это так. Никто не отрицает, что в прошлом...
Бейтс. Не так давно, в двадцать третьем.
Ксения. И мы признали это! Мы попросили помощи! Америка тогда прислала нам продовольствие, спасла сотни
тысяч жизней. Мы не скрывали голод тогда... Зачем нам
скрывать его сейчас?
Бейтс. Что тут непонятного? Тогда вы могли объяснить голод войнами — мировой и вашей гражданской, а сейчас?
После стольких лет большевистского правления — признать, что вместо “великой свободы” вы получили голод, причем голод массовый! Увы! И случился голод в
самый тяжелый момент — когда все разваливается и в
стране, и в мире, и только последняя отчаянная попытка объединиться может изменить всю картину — дать
кредиты, продовольствие, одежду, новую жизнь!
Ксения (холодно). Так вы верите слухам о голоде?
Бейтс. Я знаю, что он есть.
Ксения. Почему же вы не пишете об этом?
Бейтс. Я же вам говорю почему! Я не могу писать о том, чего не видел своими глазами! А мне не дают это увидеть!
Я их не виню — сейчас такое время, когда весь мир отчаянно пытается найти выход, и само существование большевистского государства — лучшая за него агитация...
они, конечно, не собираются...
Входит Маша. Ее с трудом можно узнать. Одета в ужасные
лохмотья. На ногах онучи. За спиной котомки, перевязанные
грязной веревкой.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Ксения молчит.

[182]
ИЛ 12/2020

Ксения. Маша... откуда ты?
Маша (в оцепенении). Издалека.
Ксения. Когда приехала?
Маша. Только что.
Ксения. Где же ты пропадала столько месяцев?! И что с тобой случилось... рассказывай...
Маша. Я была далеко, своих искала.
Ксения. Нашла?
Маша качает головой: нет.

(Бейтсу.) Она уехала несколько месяцев назад, чтобы...
Бейтс. Куда? Где она была?
Ксения. Она, кажется, и сама не знает.
Бейтс. Спросите ее еще раз.
Ксения (Маше). Маша, скажи... где ты была?
Маша. Далеко.
Ксения. Ты ездила в свою станицу?
Маша безучастно кивает.

И ты не нашла родных?
Маша качает головой: нет.

Никого?
Маша качает головой: нет.

Совсем-совсем никого?
Маша качает головой: нет. Ксения смотрит на Бейтса.

Бейтс. Она голодна.
Ксения (Маше). Ты что-нибудь ела?
Маша кивает.

Бейтс. Что?
Ксения (Маше). Что ты ела?
Маша не отвечает.

Мясо?
Маша качает головой: нет.

NB

Хлеб?
Маша кивает.

(Бейтсу.) Она хлеб ела.
Бейтс. Какой хлеб?
Ксения (Маше). Какой хлеб ты ела?
Маша показывает на котомку, лежащую возле нее на полу.
Бейтс быстро развязывает ее, достает оттуда серо-черную горбушку, протягивает ее Ксении.

[183]
ИЛ 12/2020

(Смотрит на горбушку, не решаясь взять ее.) Что это?
Бейтс. Она говорит — хлеб.
Ксения. Из чего он?
Бейтс. Насколько я знаю, его пекут из соломы, смешанной с
землей.
Ксения достает из ящика со съестными припасами хлеб, заваривает чай.

Вы что, никогда раньше не видели такого хлеба?
Ксения. Нет, а вы?
Бейтс. А я видел.
Ксения. Где же?
Бейтс. Один журналист из Ассошиэйтед Пресс показывал.
Его домработница родом с Кубани. Она все убивалась,
что ее родные там голодают, тогда он достал ей билет на
поезд... первого класса, обратный... дал ей еды и отправил на Кубань. Она и привезла такой хлеб, когда вернулась через несколько недель, а еще рассказала, как люди
там выкапывают разложившиеся трупы давно павших
лошадей.
Ксения угощает Машу хлебом, наливает чай.

Маша молчит.

Ты села в поезд, доехала до своей станицы... что дальше
было? Расскажи, пожалуйста.
Маша (безразличным тоном). Да, села в поезд. Но на моей
станции он не остановился... проехал (замолкает) до самого города.
Ксения. И что потом?
Маша. Я вышла там и хотела было ехать в обратную сторону,
но народу было столько, что в вагон не войти. Три дня

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Маша. Как тут моя Таня?
Бейтс. Попросите ее рассказать все, что она знает.
Ксения (Маше). Расскажи нам теперь, где ты была, что видела.

[184]

NB

ИЛ 12/2020

прождала на вокзале, а потом узнала, что на моей станции поезда теперь вовсе не останавливаются, вот я и пошла пешком. Идти далеко было.
Ксения. А крестьяне не предложили тебя подвезти на телеге?
Маша. Нет больше крестьян с телегами. Вообще нет больше
крестьян — голодуха. Они лежат возле своих домов.
Страшные, распухшие. Да и хорошо, что я одна шла —
никто не знал, что у меня в мешке еда. Долго шла.
Ксения. Ну а когда ты наконец дошла до станицы, что ты
увидела?
Маша. Ничего. Никого. В моей станице и во всех соседних
станицах ни души. Дома стоят пустые.
Ксения. А где же люди?
Маша. Увезли их.
Ксения. Куда?! Куда?!
Маша. На север.
Ксения (смотрит на нее). Как?
Маша. На поездах. Поезда останавливались, только чтобы
их загрузить, и дальше шли без остановки. Больше вообще не останавливаются. (Снова впадает в апатию.)
Ксения (Бейтсу). Ее родную станицу ликвидировали. Вы
знаете, что это значит?
Бейтс. Разумеется, знаю — я ведь давно в России. Спросите,
ее родных расстреляли или выслали?
Ксения. Выслали.
Бейтс. Сибирь?
Ксения. Сибирь.
Бейтс. Порасспросите ее.
Ксения (Маше). А дальше что?
Маша. Я пошла назад.
Ксения. Куда?
Маша. В город, чтобы сесть на поезд. Хотела поехать на север... думала, вдруг найду отца. Мне пришлось ждать на
вокзале три недели. Все поезда были полнехоньки, в вагон не войти. Я заболела дизентерией, совсем обессилела и пробиться сквозь толпу не могла. Полежала на полу, пока силы не вернулись... а потом снова попыталась
втиснуться в вагон — три раза не получалось, а потом,
наконец, получилось...
Ксения. И долго ты ехала?
Маша. Два дня. Меня высадили, потому что у меня не было
денег, чтобы дальше ехать... я и пошла, но там такие
просторы — конца края нет, и никто не мог мне сказать,
куда идти. Я испугалась: вот умру здесь, и никто не узнает. Стала думать не только об отце, но о Тане... и повер-

[185]
ИЛ 12/2020

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

нула назад. Пришла вот. Как она?
Ксения. Ты что, всю дорогу шла?
Маша. Всю дорогу. Далеко.
Ксения. А что ты ела?
Маша (вялым жестом указывает на котомку). Как Таня?
Ксения. Все... в порядке. Почему ты ей не писала?
Маша. Я написала, когда добралась до города и...
Ксения. Она письма не получила.
Маша. Как она? Здорова?
Ксения (колеблется). Здорова. (Неожиданно поворачивается
к Бейтсу, указывая на Машу.) Это вы хотели узнать?
Бейтс. Я все это уже знаю... Все журналисты знают.
Маша. Знают?
Бейтс. Разумеется. Я же рассказывал вам о...
Ксения. Тогда почему же вы ничего не делаете?
Бейтс. Что я должен делать?
Ксения. Рассказать об этом... писать!
Бейтс. Нет смысла. Цензор все равно не пропустит.
Ксения. Уезжайте и напечатайте правду там!
Бейтс. Меня потом никогда не впустят обратно!
Ксения. Вы же сказали, что вам нужны доказательства.
Бейтс. Этого мало. Рассказа полуграмотной крестьянки недостаточно.
Ксения. Но вы слышали то же самое и от других...
Бейтс. Да, но все одно и то же! Если бы я смог сам попасть
туда, увидеть все своими глазами... собрать материал для
блестящей статьи... тогда бы я рискнул. А так, я напишу,
что знаю... потеряю здесь работу... а статья не будет этого стоить.
Ксения. И это вы называете рискнуть?
Бейтс. Да, сейчас это так. Моя газета меня послала в Москву... и я должен здесь оставаться до тех пор, пока меня
не отзовут. Пока я здесь, я обязан играть по их правилам. В конце концов, мир по горло сыт трагедиями.
Ксения (холодно). Почему тогда вы не оставляете попыток
получить разрешение?
Бейтс. Я же вам объяснил. И когда-нибудь я его получу. И потом мне нравится дразнить этих начальничков, когда
есть такая возможность. (Замечает, что она смотрит на
него с презрением.) Вы спрашиваете, почему я ничего не
делаю. А почему вы сами не делаете ничего? Это не моя
страна — это моя работа. Странные вы здесь люди, вот
что! Все посольства завалены письмами, в которых вы
умоляете иностранцев сделать что-нибудь! А почему они
должны что-то делать, когда вы сами просто...

[186]
ИЛ 12/2020

Ксения. Что мы можем? Мы так...
Бейтс. Я не пишу об этом еще и потому, что никто в мире не
поверит! Тринадцать лет, скажут там... тринадцать лет
русские с этим мирятся... с голодом... с террором...
Ксения. Тринадцать лет! Триста лет!.. Всегда так было...
Стук в дверь. Ксения открывает.
Входят Милютина и князь Вязенский. Одеты для дороги, в руках — узлы.
Милютина при виде Бейтса делает шаг назад, как будто хочет
уйти.

Бейтс. Я пошел. Спасибо... (Узнает Милютину.) Добрый
день, мадам.
Милютина. Добрый день.
Бейтс. Давно вас не видел... не передумали насчет... кольца?

NB

Милютина улыбается, качает головой.

Если передумаете, дайте знать.
Милютина (мрачно улыбаясь). Спасибо вам.
Бейтс (направляется к выходу, возвращается, берет хлеб, привезенный Машей). Я заберу это... не возражаете?
Ксения (холодно). Зачем вам?
Бейтс. Хочу показать. Спасибо. (Берет хлеб и уходит.)
Милютина. Мы пришли попрощаться, Надя. (Узнает Машу.) Маша! Когда вы вернулись?
Маша. Только что.
Милютина (неестественно веселым тоном). Вы приехали, а
мы уезжаем.
Ксения. Куда?
Милютина (тем же тоном). За сто первый километр от Москвы.
Князь Вязенский. Мы направляемся на юг.
Ксения (князю). Я думала, вы получили паспорт.
Милютина. Он получил, но...
Князь Вязенский (таким же тоном, что и Милютина). Я
упросил мадам Милютину позволить мне ее сопровождать. Я давно искал повода покинуть этот город.
Ксения. Как вы едете?
Князь Вязенский. У нас лошадь и дрожки!
Ксения. Но не можете же вы...
Князь Вязенский (серьезно). Я пришел просить вас об одной любезности, Надя. Вы единственная, к кому я мог
обратиться, ибо, чтобы исполнить мою просьбу, нужно
ее понять.
Ксения. Какая просьба?

Князь Вязенский. Я прошу вас написать моей дочери...
вот ее адрес... можете прочитать?
Ксения. Miss Anna Viasensky, 34 West 86th Street, New York
City.
Князь Вязенский. Правильно.
Ксения. Что написать?
Князь Вязенский. Напишите ей, пожалуйста... что я...
умер.
Ксения. Нет, я не могу... она будет...
Князь Вязенский. Вы окажете ей любезность... большую
любезность... и ей, и мне. Она, как вы знаете, все эти годы посылала мне деньги. Я позволял ей... потому что думал, что так ее одинокая жизнь на чужбине обретает какой-то смысл... что забота об отце согревает ее, но
теперь все изменилось. Она начинает новую жизнь. Она
должна быть свободна от бремени. (Поколебавшись, продолжает.) И я тоже... освобождаюсь от... некоего бремени. Думаю, вы понимаете, не правда ли?
Ксения. Да, но...
Князь Вязенский. Я знал, что вы поймете. Необходимо
только позаботиться об одном... Она не должна узнать,
что... она ничего не должна узнать. Я хочу избавить ее
от... волнений.
Ксения. Но...

[187]
ИЛ 12/2020

Маклаков. Я слышал, Бейтс у вас.
Ксения. Он ушел.
Маклаков. Зачем приходил? Что сказал?
Ксения. Хотел поговорить с Антоном... Я переводила.
Маклаков. Благодарю.
Князь Вязенский (Маклакову). Мы как раз собирались к
вам заглянуть. Хотели попрощаться.
Маклаков. Куда это вы собрались?
Князь Вязенский. Уезжаем из Москвы... на просторы нашей России.
Маклаков. Куда-куда? Почему?
Князь Вязенский. Дышать чистым сосновым воздухом.
Вдыхать аромат земли! Поверьте, только в нашей матушке России можно найти Бога!
Маклаков (сухо). Вам придется далеко идти.
Князь Вязенский. Мы готовы. (Поколебавшись, веселым
тоном Милютиной.) Так что же, дорогой друг, в путь?
Ксения. Не уходите... не надо.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Стук в дверь. Ксения идет открывать. Входит Маклаков.

Милютина. Мы рады, что уезжаем отсюда.
Князь Вязенский (весело). Ну, с Богом!
Ксения (обращаясь к Маклакову). Маклаков, скажите же!

[188]

Маклаков пожимает плечами и разводит руки.

ИЛ 12/2020

Князь Вязенский (в дверях). Мы надеемся на старину Росинанта.
Ксения. Маша, не молчи!
Маша безучастно смотрит. Молчит.

Милютина и книзь Вязенский. Прощайте, прощайте...
Ксения. Постойте! (В отчаянии смотрит на Маклакова.)
Милютина и князь Вязенский уходят.

Ксения. Отчего вы их не остановили?
Маклаков. Им уже все равно.
Ксения. Маша, почему ты ничего не сказала?
Маша. А вы?
Ксения (возмущенно). Ты лучше меня знаешь, что можно
было сказать! Ты голодала! Ты... Почему ты ничего не
сказала?
Маша. Что я могла сказать? Кто я такая? Они бы меня все
равно не послушали.
Ксения (смягчаясь). И то верно — никто не станет тебя слушать.
Пауза.

Маша. Можно я пойду? После еды очень спать хочется. Давно мне так спать не хотелось...
Ксения. Конечно, иди. Поспи.
Маша (направляясь к двери). Пока Танюша не придет. (Выходит.)
Маклаков. Боже! Как она ужасно выглядит! Где она пропадала?
Ксения жестом показывает, что не хочет с ним об этом говорить.

(Меняет тему.) Вот Таня будет рада...

NB

Ксения протягивает ему записку.

(Читает и возвращает ее.) Кто сказал, что судьба не злая!
Какие подлые шутки она с нами играет! И с какой гнус-

ной улыбочкой! (После паузы.) Что Бейтс, рассердился,
что не застал меня так рано?
Ксения. Удивился.
Маклаков. Я ушел рано утром... хотел подышать воздухом.
Вы не заметили, что сегодня особенно душно?
Ксения. Не заметила.
Маклаков. Очень душно. (После паузы.) Бейтс никогда на
моей памяти не вставал до полудня.
Ксения. Он не спал всю ночь.
Маклаков. Что ему было нужно?
Ксения. Надеялся получить контрамарку на представление.

[189]
ИЛ 12/2020

Маклаков смотрит на нее вопросительно.

Хотел, чтобы Антон взял его с собой на ликвидацию, в
деревню. Тогда он смог бы...
Маклаков. Боже мой! Я надеюсь, Волков не подумал, что
это я Бейтсу сказал! Я и не знал, что...
Ксения (холодно). Не бойтесь. (После паузы.) Вам известно о
страшном голоде?
Маклаков. Разумеется.
Ксения. Тогда почему вы не пытаетесь сделать что-нибудь...
Почему думаете только о...

Сухотин. Товарищ Волков дома?
Ксения. Нет. Ушел.
Сухотина. Мы только хотели ему сказать, что все возвращаемся в свою комнату.
Ксения. Вот оно что.
Сухотин. Он сказал, что нас могут лишить этой жилплощади, если...
Сухотина. Мы прямо сейчас идем снова регистрировать
брак.
Витя. Регистрировать развод и брак.
Сухотина. Помолчи!
Маклаков (с иронией). Вы-таки вышли замуж за месье Петрова?
Сухотина (с отвращением). Месье! (С вызовом.) Да, вышла!
Маклаков. И что же?
Сухотина. Ничего. Я, может, и художник, но прежде всего
я женщина.
Витя. И двух комнат у него нет. Только одна... и...
Сухотина. Помолчи!

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Стук в дверь. Ксения открывает. Входят Сухотин, Сухотина и Витя.

[190]
ИЛ 12/2020

Витя. И он не бросил Петрову — это она его бросила. Ушла к
фининспектору.
Сухотина. Помолчи, наконец!
Витя. А Петрова выгоняют из балета теперь после того,
как...
Сухотина. Заткнись!
Витя. И...
Сухотин. Ты слышал, что тебе мать сказала?
Витя. Ну, слышал, но я не обязан ее слушаться... я...
Сухотин хватает его и трясет.

Не трогайте меня... вы не имеете права... Я...
Сухотин трясет его сильнее.

Ленин сказал, что...
Сухотин трясет его еще сильнее.

(C плачем выбегает из комнаты.) Ленин сказал, что...
Сухотин (направляется к выходу, увлекает за собой Сухотину;
Ксении). Так вы скажете Волкову?
Ксения. Скажу.
Сухотина. Сразу скажите... мы не хотим потерять жилплощадь... и...
Ксения. Скажу, не беспокойтесь.
Сухотины выходят.

NB

Маклаков (медленно шагает по комнате). Вы спрашивали
меня, почему я ничего не делаю, чтобы облегчить людские страдания. Так?
Ксения. Так.
Маклаков (показывает в сторону двери). Вот вам мой ответ — ради кого нужно что-то делать? Ради таких, как
эти? (Смеется.) Или, может, ради человечества?
Ксения. Они просто... глупые. Только и всего!
Маклаков. Только и всего!
Ксения. В конце концов, есть и похуже.
Маклаков. Тут вы правы. Они, я думаю, это только верхний
слой — не такие глупые, жестокие и вонючие, как...
Ксения (перебивает). Да, люди глупы! Жестоки! Они дурно
пахнут! Но это жизнь делает их такими. В душе они добрые, терпеливые, смелые...

Маклаков (перебивает). Вы и правда так думаете? (Пауза.)
Тогда почему вы ничего не делаете?
Ксения. Я?
Маклаков. Ну да, вы.
Ксения. Что я могу сделать?
Маклаков (неожиданно). Кто виноват в том, что случилось
с этой старой женщиной, и с Машей, и... и с моей женой? (Дрогнувшим голосом.) Моя жена... моя бедная жена! (Достает из кармана револьвер.) Я взял его с собой утром, хотел застрелиться. (Смеется.) Вы найдете ему
лучшее применение. Женщины острее переживают отчаяние, чем мужчины.
Ксения. Я? Я не хочу умирать... сейчас не хочу...

[191]
ИЛ 12/2020

Входит Волков.

Маклаков (улыбается, идет к выходу). Я не о вас (кивает Волкову, выходит).
Ксения быстро накрывает револьвер платком.
Волков, не глядя на нее, словно с трудом заставляя себя ее не
замечать, подходит к письменному столу, быстро проглядывает какие-то бумаги, одну из них кладет в портфель.

Ксения. Антон?

Антон, Маша вернулась.
Волков. Да?
Ксения. Из своей станицы.
Волков. Да?
Ксения. Которую ты в прошлый раз... ликвидировал!
Волков. Да? (Отворачивается за каким-то делом.)
Ксения. Антон, больше не делай этого! Не надо!
Волков. Чего я не должен делать?
Ксения. Разорять деревни, отбирать землю, выселять людей в...
Волков. Не надо со мной сейчас говорить, прошу тебя!
Ксения. Но Антон... я...
Волков (почти в отчаянии). Замолчи, пожалуйста!
Ксения. Но я должна, Антон!.. Выслушай меня... Ты...
Волков. У меня сейчас нет времени. (Берет чемодан.)
Ксения. Антон, остановись, подожди... еще минуту. Послушай, Антон... ты обрекаешь людей на голод... на голодную смерть! Ты опустошаешь целые деревни.

Софи Тредуэлл. Земля обетованная

Волков смотрит на нее, отводит глаза, продолжает перебирать бумаги.

[192]
ИЛ 12/2020

Волков (про себя). Нужно расчистить землю прежде, чем
строить.
Ксения. Но это же люди, Антон, люди! Маша рассказывает,
какой ужас там творится... Люди...
Волков. Ты думаешь, мы пережили войну, революцию, гражданскую войну, чтобы сейчас сдаться... из-за упрямства
каких-то несознательных крестьян...
Ксения. Люди умирают от голода, Антон! Три четверти
страны охвачены голодом!
Волков. Ленин сказал: “Совершенно неважно, если три четверти человечества будут уничтожены, важно лишь то,
чтобы оставшаяся четверть была коммунистами”.
Ксения (в отчаянии). “Я Господь, Бог твой... да не будет у тебя других богов перед лицем Моим!” (Видит, что он направляется к выходу.) Антон! (Держит в руке револьвер.)
Волков (поворачивается, видит револьвер, потом смотрит на
него). Отлично! Стреляй! Убей меня!
Ксения бросает револьвер, рыдает в отчаянии.

(Быстро подходит к ней, поднимает револьвер, с любопытством его осматривает, потом переводит взгляд на Ксению.) Ты хотела меня убить, Надя?
Ксения не в силах ничего сказать.

Ты так меня ненавидишь?
Ксения молчит.

Вот видишь, у тебя тоже хватает смелости убить... того,
кого ты ненавидишь.
Ксения (тихо). Я люблю тебя, Антон.
Волков. В таком случае это еще большая смелость.
Ксения. Не смелость — слабость. Отчаяние. Видишь, что делает террор... жестокость... если я... которая так тебя
любит...
Волков. Ты права — совершенно права, но в то же время
слаба. (Подносит револьвер к груди).
Ксения (умоляет). Не надо, Антон... Не пугай меня.
Волков (кладет револьвер). Ты не догадываешься, что ты меня уже убила?

NB

Ксения смотрит на него.

Да-да, убила... убила мою веру. Убила веру — зародила во
мне сомнение... сомнение в том, во что я твердо верил.

Все для меня было ясно. Теперь все спуталось. Во что ты
меня превратила? В мерзкую бабу.
Ксения. Я хочу только, чтобы ты в этом не участвовал...
Волков. Ты что, не понимаешь... я должен продолжать...
или все бросить! А я не могу бросить и жить с этим!
Ксения. Почему?
Волков. Без веры... без воли! Сидеть, как старая проститутка... заползти в конуру и блох вычесывать?... Ты убила
меня, Надя. Я конченый человек.
Ксения. Слова не убивают.
Волков. Тут не только слова. Тут что-то еще. Я знал — пуля
убивает... и голод, но я не знал, что... Когда ты вошла сегодня утром... вот когда я умер. Кровь в моих жилах превратилась в молоко... и я умер. И когда я увидел, как ты
стоишь... и держишь револьвер... такая сильная... и такая слабая... тогда я снова умер. (После паузы.) Из-за тебя, Надя... я никогда больше не буду таким, как раньше!
Думай — решай — действуй! Вот каким я был! Я захромал, выбился из строя... еще одна машина, ржавеющая в
канаве! Ты говорила, у нас в СССР таких много. На что
я теперь годен? Кому я такой нужен? (Вдруг подносит револьвер к груди.)
Ксения. Ты мне нужен, Антон... и нашему сыну! Ты нужен
сыну!
Волков на нее смотрит.

Чтобы сделать для него этот мир... лучше. (Она подходит к нему, забирает револьвер.) Не так... иначе. (Обнимает его.) Не так...

Занавес

[193]
ИЛ 12/2020

Юбилей
[194]

Джезуальдо Буфалино

ИЛ 12/2020

Рассказы
Перевод с итальянского и вступление Ирины Боченковой

Скромный учитель из Комизо
Джезуальдо Буфалино родился на Сицилии в городке Комизо 15 ноября
1920 года. Мать Мария Элиза была домохозяйкой, а отец, Бьяджо Буфалино, хоть и был простой кузнец, получил образование и собрал небольшую
библиотеку. Джезуальдо с детства полюбил книги, особенно — словари и
поэтические антологии. Мальчика определяют в классический лицей, сначала он учится в Рагузе, затем возвращается в Комизо, где к тому времени
появляется школа с углубленным изучением древнегреческого языка, латыни и античной философии. В 1939 году Джезуальдо одерживает победу
в конкурсе эссе на тему речи Цицерона в защиту поэта Авла Лициния Архия, проводимом Национальным институтом римских исследований. Победителей конкурса принимает Бенито Муссолини в римском Палаццо Венеция, с балкона которого дуче часто выступал перед итальянским народом.
В эти годы Буфалино открывает для себя европейскую литературу, запоем читает французских и русских классиков, увлекается Бодлером и, не
имея французского издания, пробует выполнить обратный перевод “Цве-

© Bompiani, 1986
© Ирина Боченкова. Перевод, вступление, 2020

[195]
ИЛ 12/2020

Джезуальдо Буфалино. Рассказы

тов зла” с итальянского языка на французский. Под влиянием прочитанного начинает писать стихи.
В 1940 году поступает на филологический факультет университета Катании, но через два года вынужден прервать учебу из-за призыва в армию.
Сначала его направляют на курсы подготовки офицеров в Кампобассо, затем в небольшой городок Фано в регионе Марке, где он близко сходится с
Анджело Романо, миланским писателем и интеллектуалом, убежденным католиком. Сентябрь 1943 года, когда союзные войска высаживаются на Сицилии, застает Буфалино на севере Италии, в регионе Фриули. Пользуясь
моментом всеобщей растерянности, он дезертирует из армии и чудом избегает немецких облав, скрываясь у друзей в Реджо-Эмилии. Осенью 1944
года Буфалино заболевает чахоткой и попадает в больницу городка Скандьяно близ Реджо-Эмилии, где в его распоряжении оказывается большая
библиотека. После окончания войны он возвращается на Сицилию и продолжает лечение в палермском санатории. В этот период, по настоянию
Анджело Романо, Буфалино сотрудничает с ломбардскими журналами “Человек” и “Демократия”, публикуя свои стихи и прозу.
Пребывание в больнице и в санатории оказывается для него серьезным испытанием. Этот биографический опыт, как полагают исследователи,
позже лег в основу дебютного романа Буфалино “Рассказ прокаженного”.
Меж тем Джезуальдо продолжает изучать филологию в университете
Палермо. В марте 1947 года, закончив лечение и получив диплом, молодой
филолог возвращается в родной Комизо и уже никогда не покидает его надолго.
Ученики педагогического училища в соседнем городке Виттория, где
Буфалино проработает вплоть до выхода на пенсию, не знают и даже не
подозревают, что их любимый преподаватель итальянского языка и литературы пишет стихи и прозу. Буфалино и сам не считает себя писателем. В
1950 году он делает первые наброски романа, который будет писать и переписывать долгие годы. Переводит “для души” Бодлера и Поль-Жана Туле, много читает, увлекается кинематографом, слушает джаз.
В 1976 году Буфалино занимается составлением сборника “Живой Комизо”, публикация которого задумана местным краеведческим обществом,
и пишет к нему предисловие. В том же году он случайно находит в загородной усадьбе друга коллекцию уникальных старых фотографий, сделанных
на рубеже XIX—XX веков местными жителями Джоакино Яконо и Франческо Мели. На основе этой коллекции Буфалино организует в Комизо выставку и пишет предисловие к небольшому каталогу. Выставка привлекает
внимание супругов Селлерио, владельцев издательства в Палермо, — что
неудивительно, поскольку Энцо Селлерио — профессиональный фотограф
и занимается изданием книг по искусству и фотографии. Так, в 1978 году
“Селлерио” публикует объемный альбом под названием “Прошлое Комизо.
Образы дворянской и крестьянской жизни”, предисловие к которому также
пишет Буфалино. Текст вызывает живой интерес у Эльвиры Селлерио и Леонардо Шаши, которые, разглядев в авторе незаурядный талант, призыва-

[196]

Юбилей

ИЛ 12/2020

ют его писать и публиковаться. Но только в 1981 году, вняв совету друзей,
Буфалино решается достать из ящика стола свой первый роман — “Рассказ прокаженного”, который в том же году увидел свет и был неожиданно
тепло принят как читателями, так и критиками. Успех шестидесятилетнего
писателя закреплен победой в престижном литературном конкурсе “Премия Кампьелло”.
Следующие пятнадцать лет Буфалино посвящает активной литературной деятельности, сотрудничает с различными периодическими изданиями
(“Коррьере делла Сера”, “Ла Стампа”, “Джорнале ди Сичилия” и др.), публикует свои тексты в крупных и мелких издательствах. За поздним литературным дебютом последовали сборники поэзии “Музей теней” (1982) и
“Горький мед” (1982), “Словарь литературных персонажей от ‘Дон Кихота’
до ‘Безымянного’” (1982), роман “Слепой Арго, или Сны памяти” (1984),
сборник рассказов “Одержимый и прочие выдумки” (1986), сборники афоризмов “Сомнительные мысли на каждый день ушедшего года” (1987) и
“Свет и траур” (1988), эссе “Осенние распродажи” (1990), романы “Греческие календы. Воспоминания о придуманной жизни” (1992), “Жалкий вояка” (1993), сборник эссе “Cто Сицилий” (1993), литературные переводы
французских авторов. И это лишь часть творческого наследия писателя.
В 1988 году роман “Ночная ложь” Буфалино получил самую значимую
в Италии литературную премию “Стрега”.
Последней опубликованной работой стал роман “Томмазо и слепой
фотограф”. 14 июня 1996 года Джезуальдо Буфалино попал в автомобильную аварию на дороге между Комизо и Витторией. Он скончался в больнице в возрасте семидесяти пяти лет. Незавершенным остался роман под названием “Шах и мат (последняя партия Капабланки)” — о жизни
кубинского шахматиста.
Джезуальдо Буфалино довольно поздно женился на своей ученице
Джованне Леджио, детей у них не было. Библиотека и архив писателя составили основу “Фонда Джезуальдо Буфалино”, созданного в 1999 году по
инициативе вдовы и при поддержке городских властей Комизо.
Классическое образование и увлечение античностью в целом не могли
не повлиять на творчество Буфалино, для его произведений тема памяти,
прошлого становится определяющей, а стиль писателя отличается изысканным, богатым, порой нарочито архаичным языком. Постмодернистская
игра со словами и смыслами, скрытое цитирование, переосмысление традиционной структуры романа — все это также характерно для творчества
Буфалино, анализ которого еще предстоит выполнить русским исследователям итальянской литературы XX века. Скромный сицилийский учитель,
несомненно, является одним из ярких представителей литературного процесса минувшего века.

Возвращение Эвридики

О

Не разочарование, просто тихое, смиренное сожаление. По
большому счету, она не верила, что сможет выбраться. Этот
путь — дорога в один конец, колодец с железными стенами —
сразу показался ей безвозвратным. Такова смерть, ни больше
ни меньше. Устремившись сюда в тот самый миг, когда, застыв от ужаса, она ощутила в себе смертельное жало, она поняла, что пути назад нет, что она рождается снова, но теперь
во тьме, и это навсегда. И тогда она стала цепляться за непрочные крючки памяти, пыталась ухватиться за свое имя,
повисшее на самом краю сознания, и повторяла: Эвридика,
Эвридика, падая все ниже и ниже в стремительном водовороте. Эвридика, Эвридика, как последний спасительный обол
вдобавок к той мелкой монете, которую его рука вложила ей
в рот в момент погребения.

Джезуальдо Буфалино. Возвращение Эвридики

НА устала. Приходилось ждать, и она села у реки на
[
]
холме так, чтобы видеть опору, к которой лодочник ИЛ197
12/2020
привяжет трос. Воздух желтовато-серого цвета, похожий на взвесь серных паров или облако вулканического пепла, клубился у берега рыхлыми грязными комьями. Было холодно, почти ничего не видно, и даже река как будто замерла,
свернулась ленивой змеей, застыла, как густая смола. Внезапный взмах крыльев, черная молния сверкнула над поверхностью воды и исчезла. Воды реки тотчас сомкнулись, проглотив птицу. Интересно, как оказалась пернатая здесь, внизу, —
может, залетела, следуя за шагами и музыкой поэта?
“Поэт”... Так называла она мужа в моменты близости, когда хотела его позлить или приголубить, просыпаясь рядом
и видя, как он, широко размахивая в воздухе рукой, напевает
себе под нос новую мелодию. “Сочиняешь музыку?” Он не
удостаивал ее ответом, слишком занятый собой. Но как покойно и хорошо было оттого, что он важничал, что отрастил
длинные локоны и вечно накручивал их на калам — тростниковое перо, которым писал, и при этом не умел даже яйца
сварить... Стоило ему тронуть струны и негромко запеть чтонибудь новенькое из своего репертуара, все вокруг становились безмятежно, непростительно счастливыми...
“Поэт”... Особенно теперь. Она прошептала это слово с
легкой досадой. Беспечный поэт, милый повеса... Обернуться вот так, после всех наставлений, в пятидесяти метрах от
света... Она посмотрела на свои усталые ноги. Только может
ли уставать невесомая материя, из которой сотканы тени?

[198]

Ты умерла, любовь моя, а я дышу?
Ты навсегда ушла,
А как же я?

Юбилей

ИЛ 12/2020

Так напевал он, аккомпанируя себе на кифаре, и эта монодия тревожила ее. Ей хотелось крикнуть ему спасибо, снова
посмотреть на него полным любви взглядом, но теперь она
была лишь холодным мрамором, неподвижной статуей, лежащей на погребальном костре с жертвенным ягненком у ног. И
как бы ни пыталась она приказать своим векам, своим синим
губам, не могла приоткрыть их даже на миг.
О новой жизни, что о ней скажешь? И о новых конечностях, что достались ей? Легкие, зыбкие, маневренные, как паруса...
Могло быть лучше, могло быть и хуже. Все идет как идет.
Сыграть в кости, перекинуться в карты, поболтать с Персефоной за ткацким станком; они делились женскими секретами, прогуливаясь под ручку по аллеям царства, пока Аид спал,
надев на голову колпак из козлиной шкуры... Хотя бы в эти
полгода удавалось развеять скуку казарменной жизни. А что
завтра? А потом?
Она посмотрела на воду. Волны набегали одна за другой
(рябь, похожая на рыбью чешую), ударялись о берег. Темная,
стоячая вода, оживляемая взмахом весел. Она прислушалась:
доносились далекие, мерные всплески, должно быть он устал, перевозчик, работая веслами — вверх-вниз...
Тысячи и тысячи душ между тем собрались в ожидании.
Если встать в очередь, все равно придется долго ждать свой
черед. “Может, тех, кто возвращается, пропустят без очереди?” — с улыбкой спросила она себя, хотя куда торопиться,
она и так дома. Тысячи и тысячи ожидающих душ дрожали от
холода, галдели в каком-то голодном нетерпении. Где-то меж
ними мерцал огонь, надо же, как-то они развели его без кремниевых камней и сосновых шишек. И грелись вокруг — речная сырость вредна для нагих тел.
Она опять улыбнулась. Можно подумать, мертвым грозит
ревматизм. Право, и ей хотелось погреть ладони над огнем,
смешать свой голос — стенание — с воем остальных. Но она
не решилась, не подошла к ним, осталась размышлять в одиночестве. Ей было не по себе, неприятно ныло где-то под ребром, и она знала, что это не сожаление об утраченной возможности, несостоявшемся воскрешении, — это нечто иное,
странная, непонятная досада, которая упорно давит изнутри:
так давит нерожденный ребенок, сгнивший в лоне, без име-

Она любила его. Хотя скоро засомневалась в ответном его
чувстве. Слишком часто он взбирался на горные хребты Родопы в компании девиц, носивших на запястье красную ленту, или спускался к морю, похваляясь своей свитой из зачаро-

Джезуальдо Буфалино. Возвращение Эвридики

ни, без судьбы. И она не знала, как назвать это — предчувствие, догадка, стыд...
Она вспоминала свою историю, ей хотелось понять.
Если подумать, она влюбилась в него не сразу и против во[199]
ли. Ей не нравилось, что другие женщины бегают за ним вот ИЛ 12/2020
так, заодно с животными, с диким зверьем. Должно быть, он
был волшебником, этот юноша, соблазнитель уха, хитрый дудочник-крысолов. Вечно с музыкальным инструментом на
шее, дерзкий взгляд, обманные речи. Однажды лунной ночью
она рассеянно, по своей привычке, бродила по лесу, не зная,
куда заведут ее ноги, смело ступающие по траве, где притаились змеи, как вдруг в лесной чаще, в самой ее глуши, тонкая
нить музыки опутала Эвридику, становясь все крепче, все
прочнее, пока не превратилась в невидимую веревку, и эта веревка, тягучая, как мед — теплый, вязкий — напрягалась, дрожала, обвивала все тело, и она поддалась ей, теряя сознание,
как будто умирая. Очнулась лишь тогда, когда его толстые губы, его сильная плоть медленно освободили ее.
Выходит, она любила его. Свадьба была пышной: бесконечные перемены блюд, реки вина. Одно лишь смутно тревожило: факел, которым усиленно размахивал Гименей, не загорался, а испускал шлейф черного дыма.
Затем настали божественные дни и ночи. Он умел говорить слова любви, как никто другой, нашептывал их ей
сквозь волосы в две розовые раковины чуть слышно, словно
сокровенную тайну, и они росли внутри нее, многократно
усиливаясь, как раскаты грома. Фракия, где они жили, — край
облаков и цветов, там ни полей, ни холмов, ни лугов, только
облака, бегущие над его головой, да зажатые в ладонях лепестки вырванных из земли в момент сладострастия цветов.
Она лежала с ним под огромным куполом неба, на ложе из листьев и ветра, пытаясь сквозь мокрые ресницы рассмотреть
силуэты качающихся деревьев, прислушиваясь к далекому шуму прибоя, реву оленя в перелеске. Она открывала глаза, вытирала слезы тыльной стороной ладони. Он снова осторожно закрывал их пальцами и пел. Вот и вечер, золотые сумерки
опустились на сады, из-за гор выкатилась луна, дрожит, озябшая, в зеленых пальцах араукарии... Эвридика, Эвридика! И
она клала голову ему на грудь, слушала течение жизненных
токов и биение сердца дикого зверя или бога.

[200]

Юбилей

ИЛ 12/2020

ванных соловьев, и сам околдованный рожденной им кантиленой. Он никогда не говорил, куда отправляется, его не заботило, что она остается без припасов, без его любви и защиты, доступная домогательствам соседского пастуха. Если бы
он соблаговолил хотя бы обидеться, устроить сцену ревности. Какое там! Всего-то спел песнь ревнивой любви и через
минуту думать об этом забыл. Как тут не разочароваться, не
махнуть на все рукой. Так и вышло: в последнее время она перестала следить за собой, выходила непричесанная, не накрашенная, кожа ее загрубела от страданий, от ветра. Однако
она и впредь отвечала Аристею1 отказом, правда, не так дерзко, как прежде, а гораздо мягче, принимая от него время от
времени то ячменную лепешку, то скромный букетик полевых цветов. Но неизменно убегала, завидев его раскрасневшиеся от вина или от вожделения щеки. А потом умерла, когда вот так бежала от него и случайно наступила быстрыми
ступнями на окаянную ленту в траве.
Проклятая трава... Мысли Эвридики возвращаются к Персефоне. Прелестная девушка, только несчастная. И тоже попала в беду, возжелав прогуляться по лугу. Подруга, увы, сезонная, но такая прекрасная после каникул! Возвращается
всегда загорелая, в руках — охапки цветов, ветки оливы, гиацинты, амаранты, гвоздика... Вплетает их в косы, на час или
на два, а когда начинают увядать, ставит в горшки, и — подумать только — набирает воду из Стикса, выбрасывая в мусор
лишь тогда, когда запах гнили становится невыносимым.
Бедняжка! Любимая, однако, и мужем, и матерью. Может
позволить себе многое — путешествовать, чередовать асфодели с нарциссами, супружеские зерна граната с жаркими земными апельсинами, быть одновременно и холодом, и пламенем, слепой глазницей и сияющим зрачком, женщиной и
триединой богиней!..
Какой-то шум отвлек Эвридику. Вдруг появилась лодка,
она спешила по гребням волн, ведомая твердым упорством
опаздывающего лодочника. И души на берегу оживились, закричали, потянули руки, кто-то, подавая знаки, размахивал
зажатой в кулаке горящей головешкой. Эвридика вскочила на
ноги, чтобы лучше видеть. Зрелище было, можно сказать, адское. Нос, рассекающий свинцовые волны, и эти отсветы
пламени в туманной мгле, под которыми колыхалась, росла

1. Вергилий рассказывает, что Аристей, прельстившись, преследовал Эвридику, и она, убегая, была укушена ядовитой змеей, отчего умерла.
(Здесь и далее — прим. перев.)

Она открыла глаза. Вода холодила щиколотки. Лодка теперь
покачивалась на середине реки. Она видела перед собой
сгорбленную спину старика кормчего, густо покрытую щетиной седых волос. Через дыру в обшивке в лодку просачивалась вода, и старик наклонился, чтобы вычерпать ее и завощить брешь. Какая старая посудина! Сколько прорех на
парусе, заштопанных неумелой иглой. “Я шила куда лучше, —
подумала она. — Я была хорошей женой. Любила его, поэта.
Впрочем, и он любил меня. Иначе не плакал бы так, не рисковал бы собой в пропастях и ущельях среди печальных манов1
и сонма снов. Не переходил бы вброд реки, не взбирался бы
на кручи, усмиряя чудовищ и мойр, без доспехов, в простой
льняной хламиде, с повязанной на запястье красной лентой.
Не сыграл бы столько сладостных мелодий у трона невидимого Аида...”
Боль под ребром снова дала о себе знать, но уже не пугала
Эвридику — она догадалась, что это. Это забвение причиняло
ей боль, забвение какой-то детали недавних событий, чего-то
мимолетного, что она увидела, или почувствовала, или вдруг
поняла и что Лета ненадолго унесла прочь. Как будто что-то
открылось, да только позабылось до поры до времени. Конечно, она вспомнит забытую подробность, как только глоток Леты станет совершенно безвредным, растворится в лабиринте
ее вен. Так положено, хотя ей хотелось бы обрести забвение
сразу и навсегда, чтобы ясность ума не чередовалась с оцепенением, этим помутнением сознания, как у сомнамбулы, когда
встаешь с ложа и вдруг оказываешься на краю бездны...
Эвридика подумала о муже, об их последней встрече. Подумала с гордостью. Ведь поэт пришел за ней, распахнул все
двери как завоеватель, заставил всех склониться перед его пением. Даже Менипп, этот остряк, этот насмешник, перестал
ухмыляться, обхватил руками лысую голову и плакал среди

1. Маны — в римской мифологии блаженные души умерших предков, почитавшиеся божествами.

Джезуальдо Буфалино. Возвращение Эвридики

толпа. Все тянулись к судну, запрыгивали в него. Лодка тотчас
же переполнилась пассажирами, тесно прижатыми друг к
другу, с поднятыми руками, чтобы их больше вместилось. Те,
кому не повезло, пытались взобраться на борт, цепляясь за
[201]
корабельные тросы. Несчастные падали в воду, c трудом вы- ИЛ 12/2020
бирались из топкого ила. Одно лишь место оставалось незанятым, запретным — на деревянном помосте рядом со стариком кормчим. “Эвридика, Эвридика!” — позвал кормчий.

[202]
ИЛ 12/2020

мешков с бобами и фасолью. Тантал перестал искать ртом ускользающее пропитание, Сизиф — катить на гору тяжелый
камень... И остановилось воздушное колесо Иксиона, замерло, как бесполезный свинцовый круг. Герой, могущественный повелитель явился. Цербер свернулся у его ног, лизал
тремя языками усталые сандалии... И Аид со своей тучи ответил ему согласием.
Она вспоминала, что было дальше: подъем наверх следом
за ним по каменистой тропе, поросшей колючим кустарником. Она прихрамывала на все еще опухшую от змеиного яда
ногу. Счастье видеть хотя бы его спину, распаленное запретом счастье, оттого что вот-вот сможет обнять его...
Что за эринии, какая смертоносная пчела ужалила его рассудок, почему, почему он так безотчетно обернулся?
“Прощай!” — прокричала она ему вслед. “Прощай!” — чувствуя, как золотой жезл Гермеса, подгоняя, легонько тычет в
спину. Увлекаемая во мрак, она видела, как он идет к дневному свету, исчезает в белой пыли... Но удивительно, в этот трагический миг быстрые пальцы коснулись лиры, самозабвенно пробежали по струнам... Ветер донес до нее пылкий голос:
“Как мне жить без тебя, Эвридика?”, и в его пении не было
импровизации, казалось, все было отрепетировано и выверено перед зеркалом, подготовлено для публики, для аплодисментов, ярких софитов...
Лодка поплыла дальше, причал уже виднелся в рыхлых
грязных хлопьях густого тумана. Души притихли, прильнули
друг к другу, как летучие мыши в пещере. Были слышны лишь
мерные, торжественные всплески весел. Эвридика вдруг почувствовала, что боль под ребром прошла, и тогда она поняла, мучительно и победно: Орфей обернулся нарочно.

Пристанище ковчега, или Разочарование

Юбилей

Ч

ЕРЕЗ щель в обшивке свет над поверхностью воды казался тусклым, вязким, как густая каша, которую можно зачерпнуть, однако рассыпался, дробился даже от
прикосновения взглядом. Свет... но что за свет? Не солнечный и не лунный, а какие-то маслянистые, оливкового цвета
испарения, зыбкое марево, повисшее вокруг судна. Хотелось
разбить его веслом, проткнуть гарпуном: было что-то враждебное в этих облаках, парящих над водой, в зыбкой дрожи
которых то появлялись, то исчезали темные бревна, раздутые от воды тела, черные клочья туч меж горных хребтов,
зловещие миражи.

Хоть и нелегко вести ковчег по бушующим водам, судно сделано на совесть, и Ной втайне гордился им. Столь же проворное, сколь и прочное, проконопаченное снаружи и внутри,
длиною триста локтей, шириною пятьдесят, высотою тридцать... Гонимое бурей, оно источало аромат смолы такой
острый, что заставлял сильнее биться сердце. Когда сумрачно чернело небо, когда завывал штормовой ветер, когда конец, казалось, близок, Ною было достаточно растянуться на
досках, так что лишь тонкая стенка отделяла его тело от пучины, достаточно было вдохнуть полной грудью запах древесины, запах холмов и леса, запах настоящей жизни, столь привычной и непорочной, как сердце его наполнялось радостью.
Ковчег был его домом, он парил над темной водой, легкий,
отважный, непотопляемый, как перышко.
Но для него, капитана, скорее, не перо птицы, а вершина
плавучей горы, многоэтажная крепость с крышей из крестовых балок, с накрепко запечатанными смолой вратами. Ковчег! Ной почти полюбил его за это время. Освоился, сделал
веревочную лестницу, по которой перебирался с одного этажа на другой, всегда бодрый, невзирая на возраст — бессчетное количество лет, — всегда в движении, то вверх, то вниз:
тут наблюдал в щель за волной, как ревела она и яростно плескала, мутная, враждебная, а там, наверху, привязывал себя к
мачте и с этой верхотуры вглядывался вдаль, стараясь отыскать на горизонте хоть какой-то знак пощады. Ничего не мог
разглядеть он, покуда хватало глаз, лишь грозно нависшие
свинцовые клочья, глухие стены, которые ненадолго расступались перед сосновой скорлупкой, а потом снова подхватывали и бросали ее, играючи, тогда как он стоял начеку в сво-

Джезуальдо Буфалино. Пристанище ковчега, или Разочарование

Ной устал день и ночь напрягать глаза, вперив взгляд в узкую щель, прирастая к ней веками; устал смотреть на привычную картину страшного катаклизма. Редко покидал он свой
наблюдательный пункт, не отвлекал его гомон людей и зве[203]
рей за спиной...
ИЛ 12/2020
Он с самого начала не хотел мешаться с этой оравой, даже
с самыми близкими, плотью и кровью своей, тем паче с натурами посторонними. Пусть едят, спят, совокупляются они в
свое удовольствие, там, внизу, в чреве ковчега... Его место на
вахте, в “вороньем гнезде”, рядом с ним только кружка с питьем да миска, которую каждое утро с пайкой еды молча приносит ему жена. Там он и спит, и ведет наблюдение, железным
гвоздем процарапывая на бревне зарубку, отмечая все дни потопа, о котором возвестил ему Голос. Сейчас, в конце этой
ночи, зарубок оказалось сто пятьдесят.

[204]

Юбилей

ИЛ 12/2020

ей клетушке, втайне радуясь обитанию в гневливых волнах,
как когда-то давно в озере материнской утробы.
Сейчас меж человеком и этой плотью воды, этой тварью
беспредельной, уже сто пятьдесят дней шел неизбежный поединок. Мир наступит ли завтра? Он не знал ответа, но иногда скорее от досады, а не с тем чтобы задобрить врага, брал
тайком из припасов кусочек лепешки и бросал его в ненасытную пасть1, с наслаждением глядя, как кружит он в водовороте, прежде чем исчезнуть в пучине навсегда...
Ной прислушался: шум голосов был слышен где-то там,
вдалеке. Сыновья, как обычно, играют в кости, а жены, как
обычно, болеют за них. Остальной экипаж отдыхал, всякий
скот, чистый и нечистый — каждая пара в своем крохотном
загоне, — погруженный в вялую праздность суккубов. Тем лучше. Он и сам мог справиться с тем немногим, что ему приходилось делать, как справлялся все это время, отмечая дни и
ночи без звезд, полагаясь на смену бдения и сна, ритм, которому, к счастью, тело еще подчинялось.
Ценность бытия, залог жизни в этой преданности тела святой передышке на отдых... И не без снов: сны о безмолвных
вершинах, музыка тишины2. Сны о земле, о звездах, о смене
времен года, какими их мог бы упомнить мертвый. О той земле, какой она была когда-то, с колосьями, и гроздьями, и легким ветерком, и проворными ручьями, вдруг замиравшими
под палящим солнцем. Сны — как лучины, как огни светлячков в темноте, горящие в одной лишь земной памяти, на дрейфующей щепке посреди океана; в одной только памяти, пульсирующей на пустынном шаре, летящем через пространство
вечного безмолвия, откуда впервые Голос достиг его ушей...
Ной искал в небе точку, о которой знал только он, но лишь
тьма пещерная была над его головой, расселина плачущего
глаза, откуда лился потоп кромешный, слезный паводок без
берегов, без края. Это Он, Яхве, собственной персоной, плакал так своим единственным треснувшим глазом, и Его плачем были тучи и ночь, пучина и смерть. Когда же они успокоятся, наконец, эта боль и эта стихия? Не заговорит ли Голос с
ним снова? Тот самый, неслышимый другими, которому Ной

1. Отсылка к эпизоду из “Энеиды” (VI, 420), в котором Сивилла бросает
Церберу лепешку, чтобы усыпить его и тем самым освободить проход для
Энея.
2. Отсылка к известному стихотворению Гёте “Ночная песнь странника”.
Фраза из итальянского перевода этого стихотворения La prima notte di quiete
(Первая ночь покоя) стала названием художественного фильма, вышедшего в 1972 г. В фильме герой объясняет, что ночь покоя — это сон без снов,
то есть смерть.

Шел сто пятьдесят первый день. Ной проснулся рано. Дождь
заметно стих, небо было еще черным, но не таким грозным,
как прежде. И океан как будто линял, менял окраску с каждым
порывом ветра, и порывы эти были широкими и сильными,
мощные вздохи, дыхание Бога. Старику казалось, что в шуме
ветра слышны слова, но разобрать их было невозможно, однако высунув наружу руки, он почувствовал, что ладони почти сухие, и провел сухими ладонями по лицу.
Детей звать не хотел, ничего не сказал жене, а прилег и
задумался, ибо мысли эти тревожили его давно, и не понимал
он, ликование в них или ужас, в неразборчивых мыслях, с которыми он и уснул. Очнувшись ото сна, поднялся на крышу
ковчега и заметил, что, пока отдыхал он недолго, выросли
вдруг небольшие холмы, вновь поднялись, измокшие, из вод
всемирного потопа. Вот две гряды встают, намечая пролив,
вот разветвляется дельта, а там разливается бухта. Сам ковчег,
просмоленный, черный, снует, словно лебедь, от берега к берегу, радостно крыльями плеская.

Джезуальдо Буфалино. Пристанище ковчега, или Разочарование

внимал однажды утром, и в этом голосе уловил обещание, согласие, любовь... спасение, воскресение, жизнь...
В сто пятидесятый раз забросил он лот, хоть и понимал
всю тщетность попыток измерить бездну. Обычно ждал ред[205]
ких моментов затишья, когда ливень и громовые раскаты сме- ИЛ 12/2020
нялись редкими каплями, моросящим свинцовым докучливым дождем... Тогда, если волею судьбы ковчег носило где-то
рядом со скрытым под толщей воды горным хребтом, вершины которого угадывались сквозь волны и каменистый барьер
которого в первое время служил укрытием над поясом лагун, — одним словом, если была надежда, что плавучий якорь
может нащупать дно в этой пучине, Ной бросал свой крюк, не
боясь повредить киль о затопленные утесы. Вот и сейчас собрался было он, и заскрипели доски у него под ногами, из-под
распоротой на стыке заклепки заструился, просочившись, позмеиному растекся по палубе темный язык моря. Всполошился старик, но и обрадовался. Ведь эта беда означала, что
твердь земная рядом, что верешок суши коснулся своих детей,
пусть даже ранив их...
Первая встреча с землей с того самого дня, когда, закрывшись в ковчеге, провожал он взглядом вершины тонущего города, почерневшие от молний пики, раскаленное ковкой железо, остужаемое в воде. Втайне ликуя, сорвал с себя Ной
одежды, сделал из них кляп, чтобы заткнуть пробоину, законопатил брешь умелыми руками. Затем поднялся наверх и
трижды прокричал стихии свое имя.

[206]

Юбилей

ИЛ 12/2020

Как обмякает палатка, как повисает в безветрии парус, так
крыша из туч надломилась, сложилась, разорванная стрелами
света, и огромная семицветная арка выгнулась в небе вдруг. И
пунцовое солнце, круглое, невозможно счастливое, засияло
над землей, заискрилось, будто отраженное от медного огромного щита. Свистом подозвал Ной голубку, на плечо ему
села она, и шепотом дал ей наказ он.
И однажды утром решил Ной покинуть ковчег. Голубка возвращалась и улетала, снова возвращалась, и снова улетала.
Он больше не ждал, что она вернется, и сердце его ликовало.
Он вышел, держа в руке оливковую ветвь, босой ногой осторожно ступил на желтую грязь в том месте, где приткнулся
ковчег.
Первые шаги сделал, как пьяный. Однако храбро шел, утопая в грязи по колено, поднимался на хребет, зная, что оттуда
увидит всё. Шаг за шагом поднялся на вершину и со скалистой
террасы залюбовался, наконец, жадно вбирая глазами девственную землю. Он увидел ее и полюбил, заляпанную ржавой
грязью и плесенью, прокопченную вулканами, пегую от бесчисленных луж, но такую праздничную, сияющую молодостью
и весельем!
Спускаясь вниз, Ной задержался у большого камня, в треугольной ложбине которого скопилась вода. Отражение в водной глади его не разочаровало: иссушенное солью и ветром
лицо, изборожденное бессчетными страхами. Достойное прожитых лет лицо, но вместе с тем наивное, удивленное, как эта
земля, и также светящееся потаенной улыбкой. Радостью был
переполох у ковчега, где семейства столпились четвероногих,
пернатых и пресмыкающихся, убегающие, улетающие, уползающие прочь в норы, берлоги, гнезда. И своих сыновей, Сима, Хама и Иафета увидел он, уходящих каждый своей дорогой. Только жена его молча стояла рядом, и он погладил ее по
голове.
— Смотри, — сказал он ей и обвел рукою землю, архипелаги, заливы, хрусталь воздуха, извивы долин и рек, пленяющие дали. Сладковатый гнилостный запах все еще витал вокруг, но в мутной грязи всходили уже неведомые семена,
алмазные капли висели на кронах, корни тянулись к ним, свежие глазки живых тварей поблескивали в траве.
Ной запрокинул к небу лицо в ожидании. Небо было отчаянно синее и пустое, насмешливая радуга тускнела на нем.
Вдруг голубка появилась в вышине, его голубка, казалось, била заполошно крыльями, ослепленная солнцем. Ной не сразу
заметил ястреба, услышал лишь трепет крыльев, пронзитель-

ный крик, и белая тень птицы камнем упала к ногам его, забрызгав их кровью из разорванного горла.
Как же так? Ной озадаченно прислушался и посмотрел вокруг. Удивленно и недоверчиво смотрел на спасенную землю.
[207]
И услышал гневные голоса детей своих, и увидел зажатый в ИЛ 12/2020
кулаке камень, паука, плетущего меж травинок сеть, и попавшую в нее муху. Выл волк, преследуя ягненка, змея обвивалась
вокруг ноги... Как же так? — спросил Ной взглядом у жены, и
жена ответила ему взглядом. Слеза скатилась по щеке старика, затерялась в щетине на подбородке. Он отер щеку тыльной стороной ладони и, сгорбившись, зашагал прочь.
— Как же так? — не давал покоя вопрос.

Одержимый
давно подозревал, хоть и не осмеливался никому рассказать об этом. Но теперь мне совершенно очевидно:
я, Винченцо Ла Груа, больше не человек, я — ангел, возможно, серафим.
Как это произошло, не представляю совершенно. Однако
доказательства моей изменившейся природы настолько очевидны, что только слепой их не увидит. Одному Богу известно, как я был привязан к бренной плоти (потные руки, тяжелое дыхание...), которая до сего времени оберегала меня.
Человеческое состояние — со всеми его горестями, степями
желтой тоски — вообще-то является благом, что дает каждому из нас подтверждаемую паспортом мирную личность, и
хотя оставляет нам в бессрочное владение чуть больше кубометра занимаемой нами земли, в то же время дарит радость
от сопричастности к миллионам и миллионам прочих индивидов...
Просыпаюсь я утром и, открыв глаза, ощущаю братские
узы, родство со всеми, кто, как и я, просыпается; кто обладает, как и я, физиономией, запахом, памятью. И все-таки, если
подойти к окну и крикнуть: “Винченцо, Винченцо Ла Груа!”,
никто там, внизу, не поднимет головы, никто не узнает мой
голос; звуки имени, которое я произношу, принадлежат только мне, смиренному, одинокому, исключительному, неповторимому богу.
Однако теперь моя убежденность изрядно пошатнулась:
во мне поселилась некая сущность, и теперь я толком не
знаю, кто такой “я”.
Начнем по порядку. Первый инцидент произошел в ванной полгода назад. Я стоял под душем и, посинев от холода,

Джезуальдо Буфалино. Одержимый

Я

[208]

Юбилей

ИЛ 12/2020

стучал зубами. Не знаю как, а только горячая вода кончилась,
и тысячи холодных струй безжалостно впились в мое тело. Я
принялся крутить краны неловкими пальцами, рискуя поскользнуться на пластмассовом коврике. Вдруг коврик ушел
из-под ног, какая-то легкость наполнила все мое тело, и я
плавно взлетел к потолку. Меня охватили страх и стыд: голый
и синюшный, я возносил к круглому окну, через которое в
ванную проникал свет, черный неказистый куст лобка, опасаясь, что жена адвоката на балконе дома напротив будет негодовать, волнуясь за своих девочек.
К счастью, это продолжалось минуту-две, не больше. Очнулся я на полу и, удрученный, недоумевал, действительно ли
я чудесным образом воспарил или просто поскользнулся, как
бывает при воскресном омовении...
А спустя несколько недель начались кровотечения.
Cначала едва заметные красные капли: я увидел на рукавах
пятна, когда переодевал майку. Но как-то ночью, возвращаясь
на трамвае после премьеры в Опере (в свободное время я
подрабатываю клакером, в нашей семье всегда были или зрители, или музыканты, или певцы), я почувствовал под лопатками, справа и слева, странную теплоту и мокроту, как будто
из спины забили два фонтанчика теплой водицы. Тогда я вышел на первой остановке, расстегнул под фонарем рубашку и
обеими руками попытался нащупать эти источники, потом
посмотрел на свои руки — они были красные, как у начинающего мясника. Дома, крутясь перед зеркалом, я смог разглядеть в тех местах, где болело, две свежие ранки с запекшейся
кровью, как бывает, наверное, при ампутации. Промелькнула
мысль, смешно, конечно, но вдруг когда-то давно, еще в колыбели, мне обрубили крылья, и сейчас они пошли в рост, ведь
меняются же у детей молочные зубы. А, может, эти болячки,
эти открытые раны были благовестниками своего рода рождения: не исключено, что из волос, покрывающих их, вскоре
выросло бы прекрасное густое оперение...
Поразмыслив, я, когда раздевался перед сном, попенял
Амалии на вчерашние страстные поцелуи и показал ей следы
на спине. Она огрызнулась, прикрикнула на меня, пришлось
согласиться, что это не стигматы и не любовные отметины. С
тех пор странные знаки не прекращались: кто-то, казалось,
хотел что-то мне объяснить. Эфес от шпаги, например, который я нашел на чердаке в бауле с театральным реквизитом:
мой дядя Этторе, избравший стезю актера, бросил там его в
1949 году после своего провала в партии Манрико в Парме.
Конечно, это всего лишь потрепанная рукоятка бутафорского оружия, но такая необычная, такая блестящая, ее сияние

Теперь я неустанно размышляю о разном, не позволяю сбить
себя с толку первым впечатлениям. Человек я, как вы уже поняли, простой, практичный, витать в метафизических эмпиреях не склонный. Но если мне целую неделю снится сон дивный пред зарею1, бескрайнее черное ледяное пространство,
где внезапно вспыхивает ослепительная молния; если во сне
я слышу нарастающий торжественный гул по обеим сторонам матраца, как будто огромный лес шумит; если мне кажется, что этот шум поднимает меня все выше и выше, на такую
головокружительную высоту, где я во всевидящем оке Божием как капля в неугасимом потоке; если, говоря обыденно, я
иду на террасу загорать — ведь сейчас июнь — и замечаю, что
мои босые ноги оставляют на полу дымящиеcя раскаленные

1. Аллюзия на первую строку из сонета итальянского поэта Джованни
Баттисты Феличе Дзаппи (1667—1719) “Sognai sul far dell’Alba”, в котором
герой превращается в щенка.

Джезуальдо Буфалино. Одержимый

разгоняло тьму; извлеченная из вороха тряпья, она представлялась ценным трофеем, усыпанной рубинами короной варварского короля. А однажды Библия с иллюстрациями Доре,
которая лежала на комоде и которую я, вообще-то, давно не
[209]
брал в руки, оказалась раскрытой прямо на странице с исто- ИЛ 12/2020
рией о Товии и его таинственном спутнике.
Я забеспокоился. Душевное равновесие пошатнулось, и
мне никак не удавалось совладать с колебаниями. Однажды
утром я заметил, что волосы у меня начали выпадать пучками, будто срезанные решительным серпом; потом они вырастали снова, но тонкие, мягкие, волнистые, и такие белые, каких у меня сроду не бывало. “Волосы ангела”, сказала Амалия,
как сорт сицилийских спагетти, и, кстати, погладила меня по
голове. Нежности, впрочем, напрасные. Женщины сделались мне безразличны, хоть в это и трудно поверить. Как ни
странно, я начал ощущать себя объектом вожделения ближнего: не только дам и девиц, которые подмигивали мне и, невзначай прикасаясь, шептали: “О златовласый!”, но и господ
с богатой волосяной порослью, они досаждали мне в лифтах
и вокзальных туалетах. Один упертый даже упал на колени,
целовал мне руки, умолял. Пришлось силой поднять его, и,
утешая, потрепать по щеке.
Это доставляло мне определенное удовольствие, но были
и другие странные знамения. Иногда мне становилось страшно, как в тот раз, когда я увидел на полу у мойки груду белых
перьев, а рядом — прислоненный к стене топор.

[210]

Юбилей

ИЛ 12/2020

следы, точно из стоп сочится расплавленный свинец... что,
позвольте, я должен думать, о чем говорить?
Я стал осторожно наводить справки, пошел в библиотеку
за документальным подтверждением. Псевдо-Дионисий1 пишет (я даже копию сделал): “Богословие <...> изображает не
только огненные колеса, но и огненных животных, и мужей,
как огонь блистающих, и груды огненного угля вокруг самих
небесных сущностей полагает, и реки, с нестерпимым шумом
пылающие огнем, <...> и сами высочайшие серафимы суть сожигатели, оно раскрывает в самом их имени и наделяет их
свойством и действием огня...”2
Что вы на это скажете? Я, если коснусь пальцем плеча Амалии, обжигаю ее, если меряю температуру, расплавляю градусник...
Амалия мне не верит, у нее на все свой взгляд. Она мне так
говорит: “Ты склонен преувеличивать, всюду тебе чудеса мерещатся. И вообще, ты немного помешался, если честно. Подумаешь, поскользнулся в ванной, появилась на спине какаято сыпь, увидел перья ощипанного гуся под ногами, а шуму-то
сколько! Сходил бы лучше к доктору, а? Вот увидишь, весь
этот жар в твоем теле — симптомы обычной гипертонии...”
Я злюсь, бью ее газетой, сетую на черствость. Ей хоть бы
что: “Если ты действительно ангел, назови номера лотереи”, — подначивает она. И тогда я капитулирую, смеясь.
Правда, время от времени мне хочется c ней поквитаться, и
тогда я беру ее помаду и пишу на зеркале какую-нибудь непристойность, или появляюсь ночью у ее изголовья, во всем белом, чтобы пробасить ей в самое ухо ужасный “Dies irae”3.
Дурачество. Однако помогает мне отогнать тяжелые мысли и сомнения. Я — ангел, и с этим не поспоришь. Но ангел,
который рождается или перерождается? Я переживаю превращение или вторжение? Некто вселился в мои члены или
пробуждается в них древнее и забытое таинство?
Когда я думаю об этом бессонной ночью рядом с храпящей Амалией, или, к обоюдному стыду, размышляю вслух за

1. ПсевдоДионисий Ареопагит — неизвестный автор сборника богословских
сочинений на греческом языке, получившего название “Ареопагитики” и
приписывавшегося жившему в I в. н. э. ученику апостола Павла Дионисию
Ареопагиту; первым в христианском богословии создал подробную классификацию ангелов.
2. Из сочинения ПсевдоДионисия Ареопагита “О небесной иерархии”.
Перевод М. Г. Ермаковой.
3. “Dies irae” (лат., букв. “день гнева”) — средневековое католическое песнопение, выражает идею Страшного суда.

Позавчера все разрешилось, окончательно.
Я ждал, что это случится, но не так скоро. Дело в том, что
с некоторых пор в мою речь вторглось нечто новое и ужасное.
Обычно я выбираю слова поприличнее, стараюсь говорить

1. “Изгоняющий дьявола” (“Экзорцист”) — классический фильм ужасов 1973 г.

Джезуальдо Буфалино. Одержимый

обедом, накатывает такая тоска, сжимая мне грудь, что немедленно приходится отвлечься сигаретой или рюмкой ликера.
Настолько очевидно мое расстройство, что жена, хоть виду
не подает, а сожалеет и мне сочувствует; мысль о том, что я
[211]
одержим, больше не смущает ее, скорее тешит. Правда, с тех ИЛ 12/2020
пор как Амалия пересмотрела по телевизору “Экзорциста”1,
она подозревает, что в меня вселилась другая сущность, куда
более важная. Я даже пару раз замечал: под предлогом помочь мне обрезать ногти, она внимательно рассматривала
мои ступни, заподозрив, видимо, что они превращаются в копыта. Также всякий раз, когда она принюхивается и спрашивает, не жег ли я спички, понятно, что она чувствует — или делает вид, что чувствует, — запах серы. Я почти не сомневаюсь,
ведь не зря она два вечера кряду приглашала на ужин священника...
Однако я продолжаю верить, что вселившийся в меня
имеет природу добродетельную. Хоть и задаюсь вопросом,
почему, собственно, я? Я человек маленький, таких почестей
не заслужил, мое тело — жалкая лачуга, мои чувства и разум
мой уж не светят прежним светом... Не понимаю. Разве что
этот захватчик — существо любознательное, стремится понять наши обычаи, как будто проходит выучку в захудалой
мастерской. Так наследных принцев отправляют набираться
ума, плавать на старом фрегате или нести службу в гарнизоне
на дальней заставе. Или, быть может, это ангел-проказник,
сбежавший из школы, как некоторые дети здесь, на земле, —
сядут без билета в первый проходящий поезд, а через месяц
их за руку приводит домой важный карабинер.
Конечно, я чувствую себя так, будто меня взломали, вторглись в меня, будто я вынужден оспаривать у некоей враждебной силы жалкий остаток самого себя... А если Амалия все-таки права, проклятая! Если внутри меня вдруг поселился сам
Сатана, шалопутный и такой беспощадный, что выбрал меня
для своих развлечений, решил позабавиться жалким уделом
бедняка!..
Одно знаю точно: я страдаю.

[212]
ИЛ 12/2020

культурно, руками зря не размахивать; так вот, сначала изредка, потом все чаще, а потом каждый час или даже полчаса у меня случался приступ копролалии, вдруг изо рта вылетали гадости или, хуже того, грязные ругательства. И если я находился
в компании, то, как человек, которому вдруг приспичило пустить ветры, я находил предлог и бежал в туалет, чтобы выплюнуть ее, внезапную непристойность, в клетчатый платок, прижатый к губам. Посему все реже и все затруднительнее
становились мои связи с миром, все чаще предпочитал я одиночество. Но все-таки было место, где я чувствовал себя в относительной безопасности от самого себя: театр. Поскольку я
могу приходить туда в любое время, во избежание недоразумений я выбирал себе местечко за портьерой, полагая, что в любом случае смогу сдержаться, не подать виду, если вдруг случится со мной приступ.
На сей раз все пошло иначе. Я украдкой пробрался в зал, где
репетировали одну из тех вещичек, что так нравятся мне, — малоизвестную ораторию, которую Джакомо Кариссими1 посвятил страстям многострадального Иова. Две причины побудили
меня к этому: я хотел еще раз с нежной грустью полюбоваться
на Гертруду, швейцарское контральто, мою пламенную юношескую любовь (ах эти контральто! грубоватые, суровые, яркие
мессалины!); и, поскольку в одной части там поет ангел, узнать,
не принес ли он мне, как коллега коллеге, вестей от начальства.
Латынь я знаю неплохо, триоли и квинтоли тоже. Так вот, я с
умилением наслаждался словами и музыкой и даже, признаюсь,
смахнул с ресниц непрошеную слезу. Но когда после “Audi,
Job!” я услышал, как третий или четвертый раз нежная мелодия
повторяет свое благочестивое, неустрашимое “Sit nomen
Domini benedictum”2, на меня напал вдруг такой смех, такой
приступ ярости, что не удержался во мне поток бесовских ругательств, перекрыл и голоса певцов, и оркестр, и заставил их
всех замолчать.
Меня прогнали, вытолкали взашей, и поделом. Потом
пришлось вызывать санитаров.

Юбилей

Здесь и сейчас мне хорошо, Амалия приносит газеты, смену
белья, домашнюю еду. Вообще-то казенное питание неплохое, но у меня свои вкусы и менять их я не собираюсь. В ос-

1. Джакомо Кариссими (1605—1647) — итальянский священник, композитор, певец, органист. Создал классические образцы духовных кантат и ораторий на сюжеты Священного Писания с текстами на латинском языке.
2. “Слушай, Иов!”… “И благословенно имя Господне” (лат.).

тальном все замечательно, медсестры немолодые, но милые;
приятны на вкус успокоительные порошки, которые я развожу в воде; на подоконнике цветы в бутылке...
Я оживаю. Не говорю больше вслух плохие слова, думаю
[213]
их про себя. О постороннем во мне не забываю ни на минуту, ИЛ 12/2020
но рассуждаю об этом благоразумно. И вот что пришло мне в
голову: должно быть, он — жертва аборта, существо несчастное, отверженное, всеми силами цепляется за жизнь и пьет
мои соки, ворует мои воспоминания с одной только целью:
не умереть. Надо привыкнуть, научиться жить с ним. По-дружески и по-вражески. Сдерживая или выпуская его, как придется. Приручая его. Буду расти вместе с ним, он станет
мною, а я — им, обменяемся достоинствами и недостатками.
Я так и вижу: его рукой веду я калек и слепцов сквозь затор машин на дороге; зажав лилию в кулаке, несу от двери к двери
благую весть о материнстве; приложив палец к губам, скорблю у постели умирающего; на рассвете огненным мечом побеждаю змея.

Переперевод
[214]

Данте Алигьери

ИЛ 12/2020

Божественная комедия
Часть первая “Ад ”
Песнь первая
Перевод с итальянского и вступление Романа Дубровкина

Прочитать Данте
Цель поэзии — поэзия...

А. С. Пушкин

Ни одно произведение мировой поэтической классики не переводилось в России с той же интенсивностью, с какой переводилась “Божественная комедия”. Переводы эти — полные и
фрагментарные, прозой и стихами, эквилинеарные и вольные, профессиональные и любительские — не избавляют, однако, и сегодня от ощущения неудовлетворенности. Несогласие становится особенно острым при сличении переводов с
оригиналом, с этим памятником “вечно живого и вечно молодого искусства” (В. Брюсов). Как вернуть русской версии Данте ее поэтическую самоценность? Как освободить бессмерт-

© Роман Дубровкин. Перевод, вступление, 2020

[215]
ИЛ 12/2020

Данте Алигьери. Божественная комедия. Часть первая “Ад”. Песнь первая

ную поэму от историко-философского балласта, отвлекающего
читателя от проникновения в тонкую “материю стиха” (Е. Эткинд)?
Мысль о неотложности такого труда укрепилась во мне в
последние годы под влиянием, с одной стороны, целой серии
публикаций, посвященных рецепции Данте в России, а с другой, под напором возрождающейся дискуссии о правомочности буквализма (в самом узком понимании термина), подкрепленной настойчивым применением в филологической
литературе псевдо-математического метода, якобы незаменимого при подсчете точности и вольности переводов.
Это “повторение пройденного” подтолкнуло меня снова
взяться за собственный перевод “Ада”, начатый спонтанно
много лет назад и по разным обстоятельствам отложенный в
сторону.
Неоднократно указывалось, что творение Данте безальтернативно ассоциируется в сегодняшней России с классическим переводом М. Лозинского, и никакие публикации других переводов невозможны без полемики с этой работой.
“Перевод Лозинского, — отмечал М. Гаспаров, — изумителен,
он разом отстранил и заслонил все прошлые переводы. Он
прочен и точен; он еще долго будет перепечатываться как образцовый”.
Ученый, правда, оговаривается, что, несмотря на сказанное, “нельзя допускать, чтобы в читательском сознании <этот
перевод> намертво срастался с подлинником и подменял
его”. В противовес переводу Лозинского Гаспаров предлагал
рассмотреть версию В. Маранцмана, попутно упоминая выполненное силлабическим стихом переложение А. Илюшина
и ритмизованный подстрочник известного прозаика Б. Зайцева, сделанный еще в Первую мировую войну.
Со времени публикации статьи Гаспарова прошло пятнадцать лет, но не похоже, чтобы названные варианты “Комедии” прижились.
Я не стану, как это принято, хвалить мимоходом перевод
Лозинского, объявляя его безусловным шедевром переводческого мастерства. Не стану я впадать и в другую крайность,
присоединяясь к позиции И. Кашкина, убежденного в том,
что Лозинский смирился “перед суровой торжественностью
‘Божественной комедии’” и “в угоду велелепию <...> сам смирил и осерьезнил живой, народный, новый для своего времени итальянский язык Данте, запечатав его для простого
смертного семью печатями своей учености”.
Тем не менее не поддаваясь обаянию имени выдающегося
мастера, каковым, безусловно, является Михаил Леонидович

[216]

Переперевод

ИЛ 12/2020

Лозинский, я осмелился противопоставить его труду свое
прочтение великого творения Данте, вкладывая в слово “прочтение” его первоначальный смысл.
К переводу поэмы Лозинский подготовился академически
тщательно и впоследствии написал шестнадцать авторских
листов примечаний. Собранные им материалы представляют
собой “десятки папок, содержащих разнообразные изыскания, рефераты, конспекты, наблюдения, списки, чертежи,
выписки, фотокопии и проч.” (Е. Эткинд). Подобная добросовестность не может не вызвать уважения, особенно если
учесть, что речь идет о переводе “средневековой энциклопедии” научных, политических, философских, моральных и богословских знаний. Аналогичным образом поступил и предшественник Лозинского, его учитель В. Брюсов, писавший о
своих первых шагах к переложению “Комедии”: “Над Данте
уже работаю. Впрочем, больше читаю о Данте, чем перевожу
его стихи. И чем глубже вхожу в круг Данте, тем безмернее кажется мне этот мир... Но, с другой стороны, изучение и утрудняет (курсив мой — Р. Д.) перевод: мне становится жаль пожертвовать каждым словом, каждым намеком Данте...”
Сознательный буквалист Брюсов ставил перед собой задачу переводить поэму “стих в стих” и (как не раз было замечено) добивался внешней схожести своего перевода с итальянским оригиналом, пренебрегая музыкальностью. По своей
верности букве перевод Лозинского, безусловно, отстает от
брюсовского. Тем важнее ответ на вопрос, насколько и он
“утруднил” свой текст?
Читателя, знакомого с поэмой исключительно по переводам, несомненно, удивит, что простота изложения является
отличительной чертой дантовского стиля, его “фирменным
знаком”. “‘Комедия’ и простота! — восклицал первый редактор перевода Лозинского А. Дживелегов. — Это сочетание
звучит как некий парадокс. А между тем ничто не определяет
полнее реалистических <ее> приемов”. И далее: “размещение
слов в стихе, чрезвычайно уплотненном, нужно было по возможности приблизить к простейшим требованиям синтаксиса, символам и аллегориям, по возможности искать простейшие словесные выражения, понятнее излагать богословские
тонкости, неизбежные по плану поэмы”.
Исследователи не раз высказывали мнение, что язык “Комедии” уникален по своей сжатости и лаконичности, за которыми стоят свойственные Данте “конкретность мышления”
и “редкостное чувство действительности” (С. Мокульский).
Авторская речь зачастую представляет собой недвусмысленное описание действий и констатацию фактов. Голос рассказ-

[217]
ИЛ 12/2020

Данте Алигьери. Божественная комедия. Часть первая “Ад”. Песнь первая

чика спокоен и выдержан. В большинстве эпизодов лишенное украшений повествование (“крупицы личного разговорного стиля” — О. Мандельштам) создает впечатление отточенной прозы, повторенной столетия спустя в
“стихотворениях в прозе” французских символистов, наследников Данте. При этом “Комедия” не написана на “просвещенном народном языке” (volgare illustre), на котором поэт
рекомендовал в молодости создавать художественные, религиозные и философские произведения. Ей, напротив, свойственно противопоставление торжественности каждодневному языку Флоренции, усиленному многочисленными
вкраплениями латинизмов, неологизмов, провинциализмов,
технических терминов, а порой и уличного жаргона. Отвергая высокий язык трагедии, доступный лишь немногим, Данте избрал для своей “Комедии” язык “‘простонародный, смиренный’, vulgaris, humilis, <который> так прост, что и
простейшим людям понятен” (Д. Мережковский).
Такой прием смешения стилей (“очень сложная амальгама”, как сказал В. Брюсов) наиболее выпукло проступает в
сценах “плебейской ориентации” (Л. Пинский), что не отменяет сказанного о негромком голосе повествователя. Признаки внешней выразительности, стилистические “вспышки”
или “взрывы” возникают в ровном течении текста только
там, где поэту необходимо максимально заострить характеристику, придать сцене трагичность или комичность.
Лозинский “понял высокую риторику автора ‘Комедии’”, — восхищался единомышленник переводчика, крупный критик И. Голенищев-Кутузов, — он “не упрощает синтаксиса Данте, не боится сложности его построений, и в той
степени, в какой возможно, передает ее в структуре другого
языка”.
Утверждение это выглядит по меньшей мере странно, когда речь идет о произведении, отрицающем риторику как таковую, о поэме, для которой свойственна прямолинейная
синтаксическая структура, не нуждающаяся в упрощении. Общеизвестно, что новаторство Данте как раз в том и состоит,
что он написал свой шедевр не на традиционной латыни, а на
народном языке, на тосканском диалекте, который лег в основу национального языка всей Италии. Это был, по его убеждению, “хлеб, которым насытятся тысячи” (“Пир”, 1), он
писал для обыденного читателя и хотел быть понятным для
самой широкой аудитории. Именно поэтому он пользовался
в “Комедии” непритязательным, низким слогом, “на котором
(по его собственным словам) говорят между собой даже женщины”.

[218]

Переперевод

ИЛ 12/2020

По лексическому наполнению и отдельным грамматическим формам язык “Комедии”, естественно, отличается от современного, но он несопоставимо понятней нынешнему
итальянскому читателю, чем плохо воспринимаемый англичанами английский язык младшего современника Данте Чосера или жившего почти три века спустя Шекспира. “Фактически во всех странах за последние семьсот лет, — отмечал
один из крупнейших исследователей творчества Данте Энрико Малато, — поменялись не только лексика и фразеология,
но и вся культура языка. И только итальянский язык за прошедшие столетия никак не изменился. Эта уникальная историческая особенность позволяет нам сегодня воспринимать
‘Божественную комедию’ как произведение близкое и современное”.
Передача экспрессивной простоты стала камнем преткновения для всех переводчиков прошлого, причем не только
русских, но и западноевропейских. Внятное повествование
итальянского подлинника повсеместно подменялось (“компенсировалось”) торжественной патетичностью, усиленной
за счет “спецэффектов”, передающих, по замыслу переводчиков, колорит отдаленной по времени эпохи.
Е. Эткинд находил, что язык перевода Лозинского отличается “темнотой некоторых строк, а также тем, что на лексике
перевода лежит легкий налет архаичности, который в ряде
песен подменяет стилистическую атмосферу Данте иной, более торжественной, иногда даже выспренной”. Сказано довольно мягко, скорее дипломатично.
Сам Данте подчеркивал, что в его поэме имеется “несколько смыслов”: “первый называется буквальным, второй — аллегорическим или моральным”. На какой из слоев ориентироваться переводчику? Закладывать ли в переводимые строки
иносказательный смысл или оставить сказанное в подлиннике нерасшифрованным?
В предисловии к парижскому изданию своего “Ада” Б. Зайцев, солидарный с целым рядом итальянских исследователей, высказал наблюдение, что “по силе и первозданности
выражения” словесную ткань “Комедии” можно “равнять
лишь с Библией”. Это сравнение, по моему мнению, очень
четко подсказывает путь к решению задачи. В “Определении”
Священного Синода от 1858 года новому русскому переводу
Евангелия предписывается строгое условие, “чтобы перевод
совершенно точно выражал подлинник, впрочем, соответственно свойству языка русского и удобовразумительно для читающего”.
Я не сумел бы сформулировать лучше.

Пройдя наполовину путь земной,
К холмистому я вышел бездорожью,
Угрюмый лес вздымался предо мной.
О нем любое слово будет ложью,
Одно скажу: ничто так не мертво,
И сердце до сих пор объято дрожью,

[219]
ИЛ 12/2020

И я не рассказал бы ничего,
Но обретя в пути нелегком благо,
Не утаю скитанья моего.
Как очутился я на дне оврага,
Не ведаю — я был в каком-то сне,
Когда меня покинула отвага.
Я ночью заблудился в глубине
Нехоженого лога — пустошь эта
Зловещей показалась мне вдвойне.

Стал затихать невольный трепет мой,
И замерли сердечные приливы,
Терзавшие меня безвидной тьмой.
Так задыхающийся, но счастливый
Пловец взбирается на скользкий брег,
Оглядываясь вниз на вал бурливый.
Я осознал, что гибели избег,
И к пройденному обернулся логу:
Живые не бывали здесь вовек.
Я отдохнул и начал понемногу,
За шагом шаг, всходить по крутизне,
На склон опорную поставив ногу.
Как вдруг дорогу преградила мне
Стремительная рысь прыжком проворным,
Вся в пятнах на боках и на спине.
Карабкаться мешая к высям горным,
Рычала бестия, и я не раз
Вернуться думал по уступам черным.

Данте Алигьери. Божественная комедия. Часть первая “Ад”. Песнь первая

На небо посмотрел я, где планета,
Нам указующая путь прямой,
На плечи гор лила потоки света.

Вставало солнце, лунный лик погас,
Заря венок созвездий золотила,
Прекрасный, как в первоначальный час,

[220]
ИЛ 12/2020

Когда в движенье звезды и светила
Любовь Божественная привела.
Надежду утро года возвратило.
Я верил, что не причинит мне зла
Великолепный зверь с пятнистой шкурой,
Как вдруг от рева дрогнула скала.
Стоял я в страхе с головой понурой:
За рысью лев возник на гребне скал,
Пространство сотрясая гривой бурой.
К вершине он меня не подпускал,
За львом волчица шла — живые мощи,
Знаком был смертному ее оскал.
По виду похотливой твари тощей,
По ярости, блеснувшей из-под век,
Прочел я, что подъем не станет проще.
Заплакал я, как плачет человек,
Когда приходит страшная минута,
И все, что он скопил за целый век,
Идет вдруг прахом! — Оборвался круто
Склон подо мной. Казалось, я погиб.
Умолкло солнце, тварь завыла люто.
Тут некто у подножья скальных глыб
Возник во мраке к моему смятенью,
От долгого молчанья он охрип.
По мерзкому шагал он запустенью,
И возопил я: “Сжалься надо мной,
Будь смертным ты или бесплотной тенью!”

Переперевод

“Я человеком был, но в мир иной
Переселился. Ломбардинец родом,
Я в Риме жил, — ответил дух ночной, —
При Юлии и после год за годом
При добром Августе, когда жрецы
Кумиров завещали чтить народам.

Поэт, воспел я шрамы и рубцы
Энея, к нам приплывшего из Трои,
Где полыхали храмы и дворцы.
О, если б ты покинул дно сырое
Ущелья и в нагорный сад проник,
Ты счастье в певческом обрел бы строе”.

[221]
ИЛ 12/2020

“Так ты Вергилий, ты живой родник, —
Изрек я робко, — ты разлив широкий,
Питающий страницы наших книг.
Из всех земных певцов твои уроки
Усвоил я, и не было ни дня,
Чтоб не твердил я сладостные строки.
Мой труд благословеньем осеня,
Учитель, ты оставил мне в наследство
Изящный слог, прославивший меня.
Найди же к моему спасенью средство,
Взгляни, волчица выгнулась дугой,
Звериного я трепещу соседства”.

Не даст пройти тебе к желанным пикам
Волчица — задерет среди камней,
Ни плачем не пронять ее, ни криком.
Съестное распаляет голод в ней,
Прожорливого не набить ей брюха,
Она от съеденного голодней!
К любому зверю рада, потаскуха,
На случку бегать ночью — вновь и вновь,
И лишь у Пса борзого хватит духа
Ей в горло впиться. Псу не прекословь!
Ему не злато станет пищей милой,
А добродетель, мудрость и любовь.
Италия его спасется силой.
Недаром пали Эвриал, и Нис,
И вождь рутулов с девственной Камиллой.

Данте Алигьери. Божественная комедия. Часть первая “Ад”. Песнь первая

При виде слез моих мудрец благой
Сказал: “Не мешкай в этом месте диком,
К вершинам света путь ведет другой.

Волчицу будет гнать по склону вниз
Палач назад в могилу, в ад свирепый,
Откуда выход для нее прогрыз

[222]
ИЛ 12/2020

Червь зависти, открыв наружу склепы.
Мой сын, вожатым буду я тебе,
Мы через вечные пройдем вертепы.
Ты крики душ на пыточном столбе
Услышишь — вопли грешников, зовущих
Вторую смерть в отчаянной мольбе.
Среди застенков разглядишь гнетущих
Тех, кто гореть в огне предвечном рад,
Прельстясь наградой в заповедных кущах.
Другая тень тебя в священный град
Введет — она моей достойней тени,
С тобой расстанусь я у крепких врат.
Запретны для мятежника ступени
К Тому, пред чьим лицом мы предстоим,
Верховных я не чтил установлений.
Он Царь всему — над городом Своим
Воссел Он властелином самовластным,
Стократ блаженны избранные Им”.
Вскричал я: “В этом сумраке ужасном,
Боюсь, не доживу я до утра,
Пойдем же к обиталищам злосчастным
И через них к обителям Добра.
Во имя Бога, что тебе неведом,
Пророк, веди меня к вратам Петра!”
За тенью молча зашагал я следом.

Документальная проза

Анджей Хцюк
Воспоминания о Бруно Шульце
Перевод с польского Владимира Окуня

<...>
Когда мальчишкой я поступил в гимназию им. короля Владислава Ягелло в Дрогобыче, кто-то из второгодников постарше сообщил мне:
— Он немного тронутый, но мужик что надо... Свой парень...
Этим тронутым, но мужиком что надо и был учитель Бруно Шульц. В классе рисования он объяснял сорока мальчикам, как художник видит мир, мебель и линии, как он держит
карандаш.
Низкорослый, с горящими черными глазами, всегда с немного отсутствующим видом, с постоянно растрепанной шевелюрой, тоже черной и беспокойной, с вечно вылезающими из
рукавов манжетами сорочки, чаще всего в сером костюме, нервный в каждом движении и спокойный в каждом слове — это учитель Бруно Шульц. Походка слегка косолапая, шаги короткие,
нервные. Частенько случалось, что значительную часть урока
он “прохаживался”, совершенно не осознавая, что за мольбертами сидит четыре десятка сорванцов. Но обычно задумчивость учителя передавалась и нам. Пока он ходил, не отрывая
взгляда от грязного, заляпанного мастикой паркета, никто не
осмеливался ему мешать, хотя уроки рисования и ручного труда всегда были самыми шумными, там легче всего отлынивали
от заданий, и вкуснее всего были бутерброды, купленные у жены надзирателя пани Либер, которая держала лавочку внизу, в
уголке у дверей, ведущих на школьный двор.
Кстати, Шульц часто покупал у “тети Либеровой” сладости, затем одаривая ими тех чертенят, чьи карикатуры на него, рисовавшиеся украдкой на доске, казались ему удачными.
Несмотря на свою невероятную неврастеничность, учитель
Шульц никогда не обижался на шутки учеников и часто смеял-

© Владимир Окунь. Перевод, 2020

[223]
ИЛ 12/2020

[224]

Документальная проза

ИЛ 12/2020

ся над ними — вообще смех и улыбка на его лице были какимито сдержанными и анемичными, будто сквозь мысли о другом.
Вскоре мне довелось понять, на чем основывалось мнение
второгодника об учителе, что тот “немного тронутый, но
свой парень”. Было это, кажется, в начале учебного года, когда маляры еще не закончили ремонт второго крыла здания
гимназии, поскольку каникулы в том году выдались дождливыми. Учитель стоял за кафедрой и разъяснял что-то насчет
перспективы нам, загорелым и заряженным каникулярной
радостью соплякам. Вдруг он оборвал фразу, и взгляд его устремился через окно к противоположному крылу, где на лесах,
на высоте третьего этажа рабочий красил стены нашей школы в кремовый цвет. Парень с кем-то разговаривал, было видно, как он открывает рот и жестикулирует, довольно рискованно шатаясь на досках лесов. Мы последовали за взглядом
Шульца, не совсем понимая, что мешает учителю продолжить лекцию. Что там кто-то ходит по лесам — нас это еще может заинтересовать, но учителя?
Конрад Блох, известный грубиян, начал уже “шикать” — но
вскоре умолк. Бруно Шульц как зачарованный смотрел на рабочего, нервно стряхивая мел с пальцев правой руки. В его глазах был почти безумный страх. Ситуация становилась невыносимой, ведь как тут нам, желторотым юнцам, было высидеть в
неподвижности до конца урока? Однако в выражении лица
учителя было нечто такое, что заставляло нас сидеть тихо. Время от времени Шульц левой рукой утирал вспотевший вдруг
неизвестно отчего лоб, не отрывая взгляда от движений маляра. У Шульца дрожали руки, глубоко посаженные глаза горели.
Только позже мне стала понятна его болезненная впечатлительность. Он боялся за рабочего, что тот может упасть. Своим
взглядом он как будто умолял его быть осторожным. Эти двадцать минут, остававшиеся до конца урока, были для Шульца
непереносимыми. Когда наконец в недрах коридора прозвучал
звонок, он звенел словно не так радостно, как обычно. Его звук
был каким-то фальшивым. Шульц невидящим взглядом устало
посмотрел на класс, хотел что-то сказать, но лишь сделал рукой
что-то вроде извиняющегося жеста и тяжело уселся за кафедру.
А мы, сорок подвижных, как ртуть, мальчишек, вышли из класса рисования на цыпочках.
***

Интересно, что в обычном разговоре Бруно Шульц был не
слишком красноречив. Часто запинался, либо не совсем правильно говорил по-польски. Было видно, что думает он о чемто другом, а не об античных гипсовых моделях или струган-

ках (ибо такое название для рубанков предлагалось в школьной программе). Однако иногда происходило какое-то волшебство. Этот маленький учитель, который каждому уступал
дорогу, над которым нередко подшучивали другие преподаватели, рассказывал нам, бывалым уже, можно сказать, четвероклассникам, удивительные сказки. Тогда он вырастал, будто гипнотизируя весь класс.
Сегодня, думая об этом, я жалею, что никто эти чудесные
шульцевы сказки не записывал. Сказки прелестные и единственные в своем роде. Шульц говорил тогда на изысканном
польском языке, с живостью, которой никто никогда не подозревал в этом меланхолике, иллюстрируя свой рассказ несколькими штрихами мелом на доске. Мы все любили эти сказки и
даже не ощущали, как пролетало с ними время. В таком случае
звонок всегда раздражал, и искра переживания, охватившая
всех, уходила в землю по громоотводу школьной действительности. У этих сказок, в которых карандаш, невзрачный рубанок или кафельная печь имели свои истории и жили понятно
для нас и так по-человечески, фоном была обычно грустная
улыбка больной девочки, тоскующей по солнцу.

[225]
ИЛ 12/2020

Одной из самых главных и располагающих черт Шульца была скромность. Самая настоящая, а не прикрытие каких-то
амбиций и высокомерия. Доброта и улыбка. Помню, однажды на перемене, после какой-то сказки, он говорил о Христе,
что хотел бы когда-нибудь написать о Нем книгу, именно о
Нем.
Увидев наши вежливо-удивленные взгляды — еврей о Христе, — он только улыбнулся. Наконец в какой-то день в классе
прогремело: “Шульц выкрестился”. Кто-то спросил потом у
директорского сына, будет ли Шульц водить учеников на
предпасхальные занятия в костел? Оказалось, что да, будет.
Мы напряженно и с усмешками ждали этого события. Наконец оно свершилось. Мы шли парами по улице Мицкевича, а
Шульц плелся рядом. Возле почты свернули — и ничего.
Шульц водил задумчивым взглядом по крышам и деревьям,
наблюдал за полетом галок, даже не чувствуя нашего напряжения. Костел был всё ближе, мы все замолчали и уставились — идиоты — на Шульца. Как он себя поведет? Какое разочарование: он вел себя обыкновенно. Подойдя к дверям
костела, снял шляпу, пригладил волосы, потом встал на одно
колено, а затем, к нашему удивлению, нормально молился.
Мы были очень смущены этим, и все, кажется, занимались тогда немного лучше, чем обычно — как-то он нас пристыдил.

Анджей Хцюк. Воспоминания о Бруно Шульце

***

[226]
ИЛ 12/2020

Как же обстояло дело с этим непонятно почему широко
обсуждаемым в некоторых кругах католицизмом Шульца? В
сущности, это не имеет значения, ведь на оставленном им
творческом наследии это никак не отразилось. Возможно, в
пропавших рукописях мы нашли бы что-нибудь, что бросило
бы какой-то дополнительный свет; до тех пор, однако, любые
домыслы на эту тему бессмысленны. Следует все же сказать,
что переход Шульца в католичество случился не “в корыстных целях” (ведь в нашей гимназии было еще несколько преподавателей-евреев, и никто им не досаждал); на него не оказывалось никакого давления, тем более что он становился все
известнее. Не произошло это и под влиянием родителей жены, так как воинствующими католиками они не были, и еврей
в семье нисколько им не мешал. Причины для этого, как можно заключить, были внутренние.
***

— Вы слышали, моя дорогая? Он мазохист...
— Что вы говорите? Ма-зо-хист?
Такие разговоры вели в мещанском Дрогобыче богобоязненные сплетницы из прихода Святого Викентия де Поля —
таким тоном, как в анекдоте, где одна мамаша говорит другой:
“А знаете, у моего Яся каноэ!” — А та в ответ: “О Боже, и где же
он подцепил эту гадость?”... Потом, как водится, с красными
пятнами на щеках листают энциклопедию. “Ма-зо-хист. Вы
знаете? Он женится на католичке. Бедняжка, вот бедняжка...”
Чтобы не слишком удивляться, нужно знать атмосферу искреннего в своей наивности и ограниченного в своей глупости Дрогобыча, который, несмотря на тридцать пять тысяч
жителей, не смог породить лучшего поэта, чем Мариан Крокер, тоже наш учитель, историк и специалист по морским парадам; именно его перу принадлежит незабываемое стихотворение в честь армии, возвращавшейся с учений (цитирую
начало):
Привет вам, рыцарские дружины,
Которые место в истории себе заслужили...
Документальная проза

1

Тогда я, еще мальчишка, увлекался фрашками и к этому
двустишию выдавил из себя другое продолжение:

1. Фрашка — короткое стихотворение юмористического или сатирического характера сродни эпиграмме. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, —
прим. перев.)

Подскажите, профессор, в котором месте
Стишок ваш на гвоздик не стыдно повесить?

1. Директор Канёвский умер в таежной ссылке, проф. Мсцивуевский вернулся из России, снова преподавал, умер два года тому назад. (Прим. автора.)
2. Массимо Бонтемпелли (1878—1960) — итальянский писатель, журналист,
эссеист и композитор, один из основателей итальянского магического реализма.

Анджей Хцюк. Воспоминания о Бруно Шульце

Эту первую фрашку я показал Шульцу. Тот от души рас[227]
смеялся. С этого момента он стал обращать на меня внима- ИЛ 12/2020
ние. Я немного понравился ему, вначале мы разговаривали
о книгах, со временем даже возникла какая-то близость, особенно после того, как я получил аттестат зрелости. Но не будем предвосхищать событий: пока мы еще в Дрогобыче, на
который как гром с ясного неба обрушилась новость о книге Шульца. “Кто-кто? Этот невзрачный Шульц? И как? ‘Коричные лавки’? Дорогая моя, а он не того?” (И пальцем у
виска...)
Учителя стали обходить Шульца стороной. В трудной ситуации оказался самый добродушный на свете, наш любимый
полонист Мсцислав Мсцивуевский — ведь он, все еще мысливший эстетическими и литературными критериями “Ангелли” и “Пана Тадеуша”, не мог признаться, что ему это не
очень понятно. Ни похвалить, ни обругать. Этот маленький
тихий Шульц, с которым никто всерьез не считался, “этот, со
своими жалкими рисунками и ручным трудом” — стал выше
ростом. Было известно, что он — талант, но его не понимали.
Грозное покашливание директора Канёвского1 становилось
не столь грозным при виде Шульца. Однажды Шульца поставили на замену — прочитать несколько лекций по пропедевтике философии и психологии; после лекции восторженные
ученики вынесли его на руках.
Когда через какое-то время Шульц выпустил свою “Санаторию под клепсидрой”, он, несмотря на то что “написал книгу”, стал блекнуть; все в Дрогобыче единодушно рассудили,
что это “ненормально”, что он “ку-ку”, что “Боже мой, попольски, а ничего не понятно”... Нужно было — и это характерно для нашей польской ситуации, — чтобы к нам из Италии приехал Массимо Бонтемпелли2, который заявил, что
отправился в Польшу ради встречи с Шульцем и Гомбровичем; понадобилось мнение иностранца, чтобы Шульца, наконец, начали ценить и уважать в родном городе.

***

[228]
ИЛ 12/2020

Однажды в нашем бродяжьем журнале (название — “Бродяга”, подзаголовок — “выходит, когда захочет”) я написал вторую фрашку, отчаянно наивную, но что тут поделаешь? Это
было воображаемое интервью с Бруно Шульцем, который
жаловался на неприсуждение ему “Премии молодых”, а также
на непопулярность в городе и обещал написать несколько новых, “более доступных” романов под следующими названиями: “Корица в клепсидре”, “Лавка с клепсидрами”, “Коричная
санатория” и “Клепсидра с корицей”. Все это было очень нескладно, с примитивными рифмами, но Шульцу понравилось, ну и мне тоже. После этой фрашки он угостил меня шоколадом в кондитерской Жигулевского, которого мы
называли Королем-Дубиной.
***

Документальная проза

Через какое-то время я встретил Шульца на улице, и после короткого разговора он предложил мне сходить на лекцию Зегадловича1. В то время Зегадлович разъезжал в качестве
“эмиссара” Народного фронта2 и витийствовал где только
можно. Говорил Зегадлович красиво. Чувствовалось, что он
владеет залом. Если бы, встряхнув своей серебряной гривой,
он воскликнул: “Идем на управу! Долой санацию3!”, дело, несомненно, дошло бы до беспорядков. Разгоряченная речью
толпа набросилась бы на сержанта Тарковского и двух полицейских, по долгу службы присутствовавших в зале “Сокола”4, и двинулась бы на управу. Но Эмиль Зегадлович, как любой хороший оратор, вначале разжег толпу до белого
каления, а потом аккуратно остужал ее. Я редко слышал столь
хорошие и четкие речи.
После лекции я, вслед за Шульцем, пошел на сцену, чтобы
взять интервью для “Бродяги”. Зегадлович, довольный собой, сидел за столиком, вытянув ноги и попивая воду из гра-

1. Эмиль Зегадлович (1888—1941) — польский поэт, прозаик, драматург,
переводчик, один из крупнейших представителей польского экспрессионизма.
2. Народным фронтом в ряде стран Европы в 30е гг. ХХ в. назывались коалиции политических партий левого толка, создававшиеся при поддержке
Коминтерна.
3. Санацией называли режим правления Юзефа Пилсудского, пришедшего
к власти в 1926 г. под лозунгом “моральной санации” общественной жизни
в Польше.
4. “Сокол” — спортивное общество, созданное в XIX в. в славянских странах, пропагандировало идеи национализма и панславизма.

1. Вех — псевдоним Стефана Вехецкого (1896—1979), польского прозаика,
сатирика и публициста, использовавшего в своих фельетонах варшавский
уличный жаргон.
2. “Радуга” (польск. “Tkcza”) — журнал, выходивший в 1927—1939 гг. в Познани, в котором публиковались произведения известных польских писателей, поэтов и художников.
3. Произведения Э. Зегадловича, относящиеся к разным периодам его
творчества.

[229]
ИЛ 12/2020

Анджей Хцюк. Воспоминания о Бруно Шульце

фина. Я, находясь под впечатлением от присутствия двух таких знаменитостей и вдобавок представленный Шульцем как
“юный адепт писательского искусства”, в своем неразборчивом лепете не мог от страха найти соответствующей формы,
чтобы обратиться к Зегадловичу. “Скажите, пожалуйста” —
казалось мне плохим, “Пан Зегадлович” — еще хуже, как у Веха1. Наконец из какой-то омертвевшей от волнения мозговой
клетки выскочило подходящее: “Маэстро”. Тем более подходящее, что эмиссар был изрядно тщеславен. Итак, после нескольких фраз о том о сем я задал (о наивность тех лет!) самый неудачный вопрос, на который можно было решиться в
разговоре с Зегадловичем:
— А мог бы маэстро объяснить, как случилось, что от ультракатолического поэта из “Радуги”2 и от своих “Бескидских
гуляк” вы дошли до “Призраков”, “Моторов”3 и Народного
фронта?..
Общее изумление. Больше всех изумлен и сконфужен был
я. Слегка смущенный Бруно Шульц неловко улыбался, но
внимательно наблюдал за писателем. Тот игриво усмехнулся,
как он это умел, и, немного подумав, ответил, глядя на свои
туфли:
— Действительно, интересный вопрос... Сразу в корень...
Что же мне вам сказать? Вы молоды и когда-нибудь сами многое поймете. Позвольте мне, — говорил он, похлопывая меня
по плечу, — через несколько лет ответить вам на этот неудобный вопрос... Ведь мы же, наверное, встретимся? А?
Шульц усмехнулся, а Зегадлович потянулся, зевая. Надевая плащ, он говорил еще, что “Призраки” задуманы хорошо,
и у него была одна мысль, которая “в деле”, возможно, получилась не так, как хотелось. Я точно помню эти слова: “Ну
что ж? Я хотел, чтобы для таких, как вы, или помоложе, уроки гигиены в школе заменили бы те знания, которые вы получаете по углам или в уборных... А то, что из-за “Призраков”
спорят? Это хорошо. Плохо было бы, если бы они не вызвали
отклика, если бы мимо них прошли равнодушно...”

***

[230]

Документальная проза

ИЛ 12/2020

Если спросить кого-нибудь о Шульце, вам, наверное, ответят,
что Шульц писал о Дрогобыче, об очаровании этой провинции, где тянутся мертвые, пустые часы, об улицах и площадях
городка, о его старомодных лавках, о свалках, заросших сорняками. Однако Дрогобыч Шульца, как и всё у него, был не
тем Дрогобычем, который знали и видели обычные дрогобычане. Следов настоящего Дрогобыча, видимого для других, в
его творчестве мало, удивительно мало, если учесть, что
Шульц провел в нем всю свою жизнь. Не считая, конечно,
отъездов в отпуск, два года он провел в Вене в Академии
изящных искусств, несколько раз бывал во Львове, у Сандауэра1 в Самборе, может быть, два раза ненадолго ездил в Варшаву — и это всё. Еще он однажды выбрался в Париж, там собирались переводить его книгу. Напуганный большим
городом, он сразу же вернулся оттуда, через два или три дня.
Этот скромнейший, какого только можно себе представить,
человек мог бы сказать, почти как Саша Гитри2: “Я вернулся,
потому что меня там никто не знает”.
Шульц родился в Дрогобыче в 1892 году. Он погиб от пули гестаповца в октябре 1942 года в дрогобычском гетто.
Это случилось во время погрома. Приказ об акции пришел в
отсутствие начальника гестапо; этому немцу нравился
Шульц, он ценил его и, возможно, спас бы: Шульц делал ему
деревянные стеновые панели, писал для него картины, а тот
подкармливал и оберегал Шульца. Но Вернер, заместитель
Брандта, терпеть не мог Шульца. Он не любил его за ту симпатию, которую к нему испытывал Брандт; у него тоже был
какой-то свой “подопечный”, а Брандт застрелил его, будучи
пьяным. Так что, когда в отсутствие Брандта из Львова пришла телефонограмма о начале погрома, Вернер очень обрадовался, что первым евреем, который ему попался, оказался
именно Шульц, выполнявший какую-то работу для Брандта.
Он заорал: “Теперь уж тебя ничто не защитит, начальник уехал! А приказ пришел!” И застрелил Шульца. Потом он якобы произнес фразу, которую запомнили немногие выжившие в то время: “Ты убил моего еврея, я убил твоего”.

1. Артур Сандауэр (1913—1989) — польский литературный критик, эссеист,
переводчик.
2. Саша Гитри (Александр Жорж Пьер Гитри, 1885—1957) — французский
писатель, драматург, актер, режиссер и продюсер.

***

1. Здесь и далее цитаты из “Коричных лавок” Б. Шульца в переводе А. Эппеля.

[231]
ИЛ 12/2020

Анджей Хцюк. Воспоминания о Бруно Шульце

Как-то — будучи уже в универе — я заглянул к Шульцу, в его
комнату перед классом рисования, где было просто не повернуться от гипсовых фигур, моделей и альбомов. Рассказывая
в “Коричных лавках” об учителе Арендте, он так описывал
подобный зал: “весь печальный бесплодный Олимп, долгие
годы прозябающий в музее слепков”1, полном “античных Данаид, Танталидов и скорбящих Ниобид”. Шульц рассматривал какие-то старые литографии, было заметно, что он хандрит. Вот что он сказал:
— Действительность, реальная жизнь, все, что есть в этой
жизни, так мало, так хрупко, что нет смысла суетиться из-за
ее проблем и забот. Ну что? — говорил он. — Еще одна тысяча
злотых, еще одна почесть, еще одна покоренная женщина?
Ну и что? Всё это, вокруг чего упорно возится, предусмотрительно хлопочет большинство людей, не имеет — если смотреть на это с правильной перспективы — большого значения;
это жизнь муравьев и тараканов, обреченных на смерть и скорое небытие. Наслаждения и прелести реальной жизни для
настоящего художника значат немного, во всяком случае, они
не стоят того, чтобы гоняться за ними. Это отнимает время,
а времени у творца всегда меньше, чем идей. Страх перед
смертью, этот важнейший фактор в жизни человека, страх
перед эфемерностью, который каждый по-своему пытается в
себе заглушить, можно преодолеть только творчеством.
Лишь это что-то значит. То, что остается от нас на путях забвения. Искусство, однако, должно быть нужным, свободным.
Да, в каком-то смысле нужным.
— Вы полагаете, — спросил я, — что многие вас поймут?
Он скривился и ответил:
— Может, один на триста читателей, но это уже хорошо.
Искусство и творчество — это крик, брошенный в ночь в надежде, что кто-то примет этот крик на той же длине волны.
Можно плюнуть на нормальную жизнь и творить вопреки ей,
однако нельзя творить без такой надежды. Да, думаю, я прав.
Обычная, внешняя жизнь иногда врывается в эту нашу интимную сферу, тогда требуется уступка, компромисс, возникают
конфликты или перерывы. Жизнь отбирает меня у литературы, а литература у жизни, какие-то постоянные качели, круговорот: гонишься за видением, отключаешься от этого видения
и возвращаешься к повседневности, и снова всплываешь со

[232]
ИЛ 12/2020

дна этой повседневности на поверхность, где опять можно
дышать.
Беседуя, мы вышли из гимназии. Наступал вечер. Мы молча шли пустыми коридорами, потом Шульц говорил о какихто рисунках: я что-то должен был устроить для него во Львове, в типографии на улице Русской. Мы остановились у
гимназии, в парке перед рекламным щитом магазина “Танни
и Туни”. Выложенный цементными плитами бульвар вел оттуда, от объятых сумерками рябин и калин улицы Сенкевича,
через парк к аллее на улице Мицкевича, мимо школы Святой
Ядвиги, где в прошлом — по вечерам — проходили занятия
женской гимназии, не имевшей тогда своего помещения (моя
сестра ходила туда вместе со старшей Пехович1). Вероятно,
тогда стояла ранняя осень, набухшие ягоды рябины, которые
в Дрогобыче почему-то называли “эци-пеци”, блестели среди
уже постепенно засыхавших листьев, терявших свою яркую
зелень. Потом я проводил Шульца до его дома на улице Беднарской. Было уже поздно, так что в тот раз я не зашел к нему. Прощаясь, Шульц рассмеялся:
— Ну да, крик, брошенный в темноту, да только нужно,
чтобы было о чем кричать, иначе это истерика...

Документальная проза

***

Шульц был мизантропом, людей он боялся, в обществе чувствовал себя неуютно. К жизни он относился отрицательно.
Жизнь, говорил он, это нарыв, попущение Божье, с которым
ничего нельзя поделать; нужно это вынести. Нужно жить, потому что живешь; чтобы убежать от несовершенного мира и
людей, надо создать себе собственный воображаемый мир,
заняться делами, которые того заслуживают. Жизнь — это вопрос воображения, действительность достойна презрения,
отхода от нее. В собственном мире, по крайней мере, все понятно, там все собственное, правильное, значительное, ибо
зависит от воли творца.
Поскольку нужно жить и нужно также на что-то жить, а у
этого человека как будто не было потребностей, он работал,
содержа на учительское жалованье себя, сестру и кузину. Они
опекали его, и, возможно, отсюда его почти детская неприспособленность к жизни, его изнеженность. Брат был нефтяником, состоятельным и оборотистым, что становилось источником семейных конфликтов и бесконечных дискуссий.

1. Дочь дрогобычского бургомистра Михала Пеховича.

***

Он придерживался левых взглядов, его подозревали в симпатиях к коммунизму. Каким-то образом ему удавалось примирить самые разные идеи. Коммунизм, считал он, наилучшим
образом решает социальные проблемы, по крайней мере,
предлагает наиболее честные способы решения. Но вся философская база и практика никуда не годятся. Только социа-

1. Харцеры — польская национальная скаутская организация, с перерывами
действующая с 1909 г. по настоящее время.

Анджей Хцюк. Воспоминания о Бруно Шульце

После смерти их отца Якуба брат со временем стал главой семьи. А дискуссии заканчивались так: Бруно уходил в свою
комнату и выходил оттуда утром, когда уже пора было идти в
гимназию. В каникулы и праздники он целыми днями не вы[233]
ходил из своей комнаты, еду ему ставили под дверь, как ему ИЛ 12/2020
хотелось. Подобно любому неврастенику, он вдруг мог впасть
в радужное настроение, быть остроумным и разговорчивым,
чтобы через минуту вновь замкнуться. Достаточно было перейти из тени на свет, почувствовать проникающий в открытое окно запах — и он уже становился другим.
Шульц был страстным киноманом. Он жил неподалеку
от кинотеатра “Штука” и очень часто посещал его. Кинематографу он пророчил большое будущее. Мы не раз попадались ему на недозволенных для школьников фильмах, но он
не только никогда не доносил об этом директору или классному руководителю, а еще и расспрашивал о впечатлениях.
Он терпеть не мог баранины, и об этой его идиосинкразии
было известно. Однажды знакомые пригласили его на гуляш
из телятины, он с аппетитом ел, разговаривал, а когда через
час узнал, что это была баранина, у него тут же началась рвота. Он также увлекался филателией, но, наверное, скорее
как график, — может быть, этим он заменял себе путешествия в далекие страны. Как-то раз я встретил Шульца в парке
после хоккейного матча. Тогда наш харцерский1 клуб “Чувай” проиграл “Юнаку” 1:5, и именно я, расстроившись после первого, несправедливо засчитанного “Юнаку” гола, затем постыдно пропустил еще четыре шайбы. Шульц потом
очень мне сочувствовал, но над моим позором посмеялся:
“Научитесь отделять важное от неважного”. “Ну, хорошо, а
вы-то что делали на этом матче?” — “Я? Но я ведь очень люблю хоккей, для художника это прекрасный способ изучать
движение”.

[234]
ИЛ 12/2020

лизм может спасти человечество в том числе и в смысле сохранения мира, но где есть настоящий социализм? Трагедия
коммунизма в том, что за этот труднейший в истории человечества эксперимент взялся самый отсталый и покорный народ. Покорность толпы приводит к тому, что вожаки звереют, их окрыляет эта пассивность.
***

Произведение искусства должно говорить само за себя. Каждый сам решает, что ему это произведение дало. Критики затуманивают проблему, пишут, чаще всего, заумную чушь, разбирают и выискивают обычно такие вещи, о которых и сам
автор не сказал бы, что именно он имел в виду; иногда усматривают такое, что автору и в голову не приходило. При таком
подходе творчество было бы полностью делом случая, а это
уж слишком.

Документальная проза

***

Как-то раз я был у него. Он показывал мне репродукции Выспяньского1 с детскими головками. У него самого стоял на
мольберте начатый рисунок ребенка. Через некоторое время, щурясь и наклоняя голову, чтобы лучше разглядеть недочеты, он заговорил:
— Самая прекрасная и самая интимная вещь в человеке —
это его воспоминания о молодости, о детстве. Да, скорее, о
детстве. Люди без детства, к которому можно вернуться в воспоминаниях, это дальтоники. Как это странно, — тихо говорил
он, по-прежнему прищурившись, — что слои воспоминаний
так раскладываются перед нашим глазами, как рулон ткани (он
сказал “материи”, как всякий дрогобычанин), словно цветок в
кино, где в ускоренном темпе показывают, как распускается бутон, словно пейзаж, к которому мы быстро приближаемся на
поезде или автомобиле в погожий день. Память — это все же
стихия; порой ее проклинаешь, порой благословляешь.
Этот очерк я пишу через двадцать лет после дрогобычских времен. Понимаю — и в этом вовсе не было бы ничего
странного, — что посторонние могут отнестись к этим воспоминаниям скептически. За столько лет, и таких кошмарных,
так много всего обрушилось на мою голову, и вот за 20000 километров от Дрогобыча я бережно выгребаю фрагменты па-

1. Станислав Выспяньский (1869—1907) — выдающийся польский поэт, драматург, живописец.

мяти из-под завалов других событий и из забвения. Все это
могло многое исказить в воспоминаниях, но эти годы могли
придать воспоминаниям и более глубокий смысл, сыграть ту
мелодию в самой верной тональности и в нужной акустике.
Должен признаться, я уже давно очень интенсивно занимаюсь воспоминаниями о Шульце, давно чувствую потребность
в этих словах. Для меня важна достоверность, а не мое представление о нем; склоняясь над теми событиями и годами, я
хочу сберечь в памяти след Шульца.

[235]
ИЛ 12/2020

И еще одно воспоминание.
Через несколько недель после прихода в Дрогобыч русских, осенью 1939 года, я случайно встретился с Шульцем в
книжном магазине Юниора Ляховича, на Рыночной площади. У меня было к Юниору какое-то дело, он был занят, так
что я разглядывал книги на полках, и тут вошел Шульц. Он
как-то посерел, погрустнел, стал еще ниже ростом.
— Ну, и что у вас слышно? — начал он.
Я не ответил, просто смотрел на его странное лицо. Затянув меня в угол магазина, он прошептал:
— Какая дикость! Что за времена мы переживаем! Разразился Апокалипсис... Чем вы теперь занимаетесь, на что живете?
— Торгую водкой. Привожу ее из Львова, у меня там связи,
могу добыть продукцию сгоревших заводов Бачевского и Мышинского.
Такого рода торговля была запрещена. Он взглянул на меня и спросил о братьях. Напомнил, как ужасно давно, в другую эпоху, случился тот хоккейный матч, когда мы, трое
братьев, играли в защите.
— Тадеуш, дирижер, здесь, Владек, летчик, видимо, погиб
(что впоследствии не подтвердилось), Антек в Венгрии, шурин эвакуировался, его как прокурора непременно бы повесили...
— Вас не донимают?
— Пока нет, но думаю, что придется бежать. В худшем случае на лыжах... (Как позже и произошло).
— Но ведь граница перекрыта, — фыркнул он.
— Что же делать, нужно попытаться!..
В это время в магазин зашел учитель Кравчишин. Математик, украинец, лысый, как облитая воском головка сыра. Он
терпеть меня не мог, потому что 1) я был харцером, 2) у меня
вьющиеся волосы, 3) я писал о нем ехидные стишки, 4) ко мне
хорошо относился директор, 5) я был исключительным болва-

Анджей Хцюк. Воспоминания о Бруно Шульце

***

[236]

Документальная проза

ИЛ 12/2020

ном, если подразумевать его предмет. На выпускном экзамене
косинус у меня остался без угла. Его неприязнь ко мне была известна до такой степени, что на устный экзамен по математике ко мне пришли все свободные от занятий учителя, включая
Шульца. Впрочем, тогда у меня как-то все получилось, это было единственным чудом в моей жизни. И вот вошел Кравчишин, как всегда, с высокомерным видом и прямой спиной
(корсет работы протезиста Полячека из Самбора). Шульц отвернулся — он не любил его — и стал перелистывать книги.
— Ну что, пан Хцюк? — бубнил математик. — Закончилось
время Мосцицких, Беков и Рыдзов1, а? Конец Польше, не так
ли?
(А ведь таким был, подлец, лояльным, проправительственным и такие возвышенные государственнические лекции
читал у нас в классе как раз по случаю именин этих самых
Мосцицких и Рыдзов.)
— Ну да, закончилось, — говорю, — потому что у этих Мосцицких и Рыдзов были на службе разные перебежчики, которые еще не так давно читали прогосударственные лекции для
молодежи.
Он немного смешался, огляделся вокруг, не слышит ли
кто. Тогда он и заметил Шульца.
— Мое почтение, пан учитель, — наклонил он шляпу, берясь за нее, по своему обыкновению, сзади. — Ну и что же вы
теперь поделываете, пан Хцюк, на что же вы живете? — высокомерно допытывался он.
— Даю уроки математики, — отрезал я.
Кравчишин вскоре вышел. “Сволочь, — проворчал вслед
ему Шульц. — Хорошо вы ему ответили”2.
Мы вышли через магазин на Рыночную площадь. Ратуша
была увешана красными флагами и плакатами, фонари и
столбы на клумбах тоже; на фронтоне висел огромный портрет Сталина, метров пятнадцать в высоту. Приближались
знаменитые выборы, на которых в подтверждение того, что
они тайные, нельзя было даже заглянуть в конверт, за кого голосуешь; близилась годовщина Октябрьской революции.
— Ко мне обратились, — говорил Шульц, — чтобы я написал этот портрет. Никак нельзя было отказаться. Писал в актовом зале гимназии, на полу. Те, что поменьше, Ворошилова и

1. Игнаций Мосцицкий (1867—1946), Юзеф Бек (1894—1944), Эдвард
РыдзСмиглы (1886—1941) — польские государственные деятели 30х гг. ХХ в.
2. Учителя Мирослава Кравчишина два года спустя убили немцы. (Прим.
автора.)

1. Талес — молитвенное облачение в иудаизме.
2. Здание школы в Дрогобыче, которое называли так изза красного кирпича.

[237]
ИЛ 12/2020

Анджей Хцюк. Воспоминания о Бруно Шульце

Молотова, писал кто-то другой. Видели во Львове тридцатиметровые фотографии этих господ? На здании оперного театра? Как они проявляют с таким гигантским увеличением?
Гуляя по городу, мы дошли до книгопроката Сегаля на улице Пилсудского, теперь Сталина. Когда она еще скромно называлась Стрыйской, то послужила Шульцу образцом для описания улицы Крокодилов в “Коричных лавках”. Напротив, на
Крытом рынке, где постоянно ютились беженцы, бушевала какая-то ссора: торговки скандалили с военными. Сегаль в уголке
продавал пожилому еврею талесы1. Через секунду в магазин вошел энкавэдэшник. Увидев в руках еврея бело-черную ткань,
он спросил:
— Это что?
— Шарфы, — ответил перепуганный Сегаль, ведь торговля
предметами культа была запрещена.
— Шарфы? Давай шесть штук...
Энкавэдэшник примерил, приказчик Сегаля даже подал
ему зеркало через перегородку, так как зеркал в книжном магазине нет; довольный кацап расхаживал по залу. Наконец он
взял упаковку, уплатил запрошенную цену и ушел. Сегаль, глядя на нас, улыбнулся:
— Ой, мне-таки повезло, — пробормотал он. — Они выкупают всё, пан Шульц, даже липучки для мух, хоть зима уж на носу. Ваш отец был серьезный купец, он имел счастье не дожить
до таких времен и таких клиентов...
Я в тот раз взял у Сегаля “Ревность и медицину” Хороманского, а Шульц выбрал “Соль земли” Виттлина. У него был,
кажется, экземпляр с посвящением, но книга пропала. Теперь ему хотелось почитать именно “Соль земли”, чтобы забыть о том, что творится вокруг.
Мы вышли, пора было прощаться. Но Шульц спросил, иду
ли я домой, и если да, то он немного проводит меня, потому
что сам идет на улицу Грюнвальдскую. В парке, возле “Красной школы”2, он ненадолго остановился, помолчал и наконец
произнес:
— Мне еще трудно прийти в себя после этого ошеломляющего сентября, так быстро все это произошло, так ужасно, галопом, прокатилась по нам история. Немцы дошли до Дрогобыча за две недели, теперь — русские, похоже, это конец
Европы. Первым большевики расстреляли в Дрогобыче ком-

[238]

Документальная проза

ИЛ 12/2020

муниста Мышко, украинца. Я недавно видел С., он вернулся из
Березы1. Не хочет ничего рассказывать о Березе, даже сейчас.
Месяц он пробыл в России как пленный, кто-то похлопотал, и
его освободили, он ведь старый партиец. О России этот в прошлом ярый коммунист тоже ничего не хочет рассказывать. Говорит: “Я слишком многое повидал”. Впал в апатию.
Я спросил Шульца, что он думает о войне. Он задумался.
— Нужно верить, — он пожал плечами, — хотя сегодня нелегко сохранить надежду.
Мы попрощались так, будто нам не суждено было больше
увидеться.
Увиделись мы через несколько дней, кажется, в годовщину революции, во всяком случае, тогда проходила какая-то демонстрация. Мы столкнулись в толпе, наблюдавшей за этим
шествием. По улицам, под предводительством орущих политруков, двигались молчаливые коллективы “Польмина”, “Нафты”, “Галиции”, “Стебника” и других фабрик и нефтеперегонных заводов. Портрет Сталина на ратуше был уже испачкан,
его мочил дождь и загаживали галки.
— Впервые мне не жалко смотреть, как гибнет моя картина, — улыбнулся Шульц.
В какой-то момент он заметил шепотом:
— Да ведь они уже шли здесь! Я знаю эту рыжую, она уже
один раз проходила.
И действительно, чтобы создать впечатление энтузиазма
и массовости, демонстрацию выводили на Малую рыночную
площадь, оттуда она поворачивала возле кинотеатра “Ванда”
и вновь шла перед фронтоном ратуши.
— Пойдемте, — проворчал он. — Все это китч. Дешевка.
В его лице в этот момент было что-то от обманутого в ожиданиях ангела или разочарованной собачки. Он был маленьким, некрасивым, потерянным. Бросил взгляд на затянутое
тучами небо — моросящий дождик усиливался. Своим характерным движением он пожал плечами, по его лицу пробежал
нервный тик, потом лицо снова изменилось: ребенок, уставший ребенок.
— Ну, до свидания, — пробормотал он, — я лучше домой...
Я смотрел ему вслед, он пробивался сквозь толпу. Снял с
головы шляпу, кому-то поклонился и наконец исчез.

1. БерезаКартузская — концентрационный лагерь, созданный властями
Польши в 1934 г. в одноименном городе для интернирования противников
правящего режима.

Антиутопия

Матей Вишнек
КОВИД, или Когда человек
превращается в мутанта
Эссе
Перевод с румынского Анастасии Старостиной

Всемирная организация здравоохранения выступила с итоговым заявлением в 2040 году: человек превратился в мутанта.
Эпидемия коронавируса, разразившаяся в 2020 году, была
только первой фазой необратимой мутации, затронувшей генетический код человека. Целых двадцать лет человечество
отказывалось принимать ту истину, что в дальнейшем человеческим существам придется избегать любого физического
контакта друг с другом, чтобы выжить. Но ни одна вакцина и
ни одна терапия не повлияли на эволюцию человеческого генома, и в 2040 году стало очевидно: долгому периоду истории
человечества, построенному на близости, тактильных отношениях и на проявлениях нежности, пришел конец.
Отрапортовав о превращении человека в существо, для
которого контакт с ему подобными может быть фатальным,
ВОЗ самораспустилась. Прекратили свою деятельность, за
ненадобностью, и другие структуры, придуманные человеком
с целью так или иначе упорядочить совместную жизнь.
Организация Объединенных Наций собралась на последнее заседание в марте 2041 года. В стиле, напоминающем эпоху, известную в истории человечества под названием коммунистической, руководители ООН выступили с самокритикой:
“Мы признаем, что оказались неспособны обуздать эксцессы
общества потребления, которые превратили нас всех в мутантов, мы принимаем на себя ответственность за это и уходим
навсегда”.
С того же года перестали присуждаться Нобелевская премия по химии, физике, медицине, литературе и Нобелевская

© Dilema veche, 2020
© Анастасия Старостина. Перевод, 2020
Эссе публикуется с любезного разрешения автора.

[239]
ИЛ 12/2020

[240]

Антиутопия

ИЛ 12/2020

премия мира. Ради чего чествовать таланты, если ни один из
них не способен предотвратить превращение человека в античеловека?
Термин античеловек был предложен философом Мишелем Онфре в 2059 году (когда ему исполнилось сто лет и вышла в свет его тысячная книга) для обозначения новой экзистенциальной ипостаси бывших, так сказать, существ,
наделенных разумом. С его точки зрения, когда человек не
может притронуться к человеку, он превращается в свою противоположность, особенно если любое физическое соприкосновение, включая взгляд, способно спровоцировать мгновенную смерть. К преимуществам термина античеловек,
объяснял знаменитый деклинолог, относится, через само отрицание, содержащееся в нем, увековечение памяти о том,
кем были жители Земли до эпидемии.
Мутанты постковидных десятилетий еще вспоминали с
ностальгией, как в 2021 и 2022 годах была надежда победить
вирус с помощью ношения защитных масок и с помощью интенсивной личной гигиены и мытья рук. Да, да, рассказывали
старики, в те времена еще можно было смотреть друг на друга, и каждый одевался по своему усмотрению... Да, да, вздыхали восьмидесятилетние и девяностолетние, в 2020 году мы
еще могли поесть в ресторане, и без маски...
Санитарный одноразовый комбинезон ввели как обязательную форму одежды в середине ХХI века, прямым следствием чего стало полное исчезновение моды, а также швейной
и обувной промышленности. Индустрия туризма все же держится в новых условиях, хотя доступ в большие музеи резко
ограничен. Чтобы ребенок, рожденный, например, в 2042 году, мог в зрелом возрасте посетить Венецию, родители резервировали для него пропуск, когда он был еще зародышем...
Никто не мог больше путешествовать по земному шару просто так, во имя неких культурных целей — чтобы полюбоваться пирамидой Хеопса или Великой китайской стеной... В
Лувр пускали не больше тысячи человек в день, и вокруг великих монументов и исторических реликвий планеты человеческое присутствие дозировалось научным образом, этим занимался особый мировой министр по передвижению.
Япония стала первой страной, которая, дабы не усиливать
фрустрацию у новых поколений античеловеков, решила стереть все следы того периода, когда тактильная близость была
возможна. Поведенческий радикализм японцев развязал полемику в масштабах планеты. Разве имели право античеловеки, вышедшие все же из ствола человеческого рода, забыть
два с половиной миллиона лет своего существования? Япон-

цы считали, что да, только забвение может открыть пути к
созданию новых рефлексов выживания. Свою теорию они
формулировали просто, в нескольких словах: “Если мы будем
вечно помнить, что могли когда-то прикасаться друг к другу,
мы никогда уже не сумеем построить цивилизацию без тактильной близости”. Примеру Японии скоро последовали другие островные страны (Новая Зеландия, Австралия, Куба, Великобритания, Исландия), а потом и вся планета.
Мутанты гуманоидного типа, рожденные после 2050 года,
даже не поднимали проблему близости между людьми. К тому
же многие слова выпали из словаря. Все фильмы, все изображения людей, держащихся за руки, целующихся, ласкающих
друг друга, были решительно аннулированы, выброшены в
мусорный бак истории. Зачатие с медицинской помощью стало рутинной процедурой для размножения античеловеков.
Индустрии развлечения перешли на режим онлайн. Общение через прозрачный экран тоже вошло в норму.
Парадоксальным образом упразднение тактильных отношений между существами, наделенными (все же) разумом,
привело к рождению новой формы гуманизма. В условиях
стремительного демографического упадка войны потеряли
свой смысл. Люди перестали убивать друг друга, насилие исчезло из политической жизни, количество правонарушений
упало до нуля. По мере того как уменьшалось число мутантов
на планете, постепенно исчезало то, что раньше было актами
мачизма, расизма, ксенофобии, гомофобии... Вопреки неоправданному чувству грусти, прокравшемуся в души мутантов,
они утешали себя так: “Вот нам и удалось, в конце концов,
спасти то, чего не удавалось человеку. Другими словами, мы
стали добрее”.
Поскольку этой трансформации недоставало все же элемента духовности, мутанты стали идолизировать COVID19,
находившийся у истоков нового мира. Новая религия, распространившаяся по всему земному шару, получила название
ковидизм.

[241]
ИЛ 12/2020

Статьи, эссе
[242]
ИЛ 12/2020

Михаил Горелик
Кто может понять Агнона?
Стерн начинает с зачатия.
Набоков так вообще со смерти: “Смерть и рождение”.
Дан Лаор — с исхода субботы и мотоциклистов:
Через несколько минут после четырех часов пополудни —
время исхода субботы — мотоциклисты стокгольмской полиции
выехали в путь, сопровождая лимузин, направлявшийся от
“Гранд-отеля” к Концертному залу. На переднем сиденье помещался одетый в парадную форму водитель в фуражке с козырь1
ком на голове , справа от него сидел посол Израиля в Швеции
Яаков Шимони. Сзади располагались двое: писатель Шмуэль Йосеф Агнон и его супруга Эстер. Примерно получасом позже
должна была начаться церемония вручения Нобелевской премии, на которую Агнон отправился в самый последний момент,
так как ему было нужно дождаться исхода субботы, совершить
обряд ѓавдалы и зажечь третью свечу Хануки. Все это оставляло
ему лишь считанные минуты, чтобы проделать путь от отеля до
Концертного зала, где в присутствии короля Швеции проводится церемония вручения премии. Учитывая это, Нобелевский
фонд и предоставил Агнону лимузин, а стокгольмская полиция
выделила двух мотоциклистов, которые должны были обеспечить беспрепятственный проезд и предотвратить возможную задержку лимузина в транспортных пробках. Из-за нехватки времени Агнон даже не успевал побриться в отеле, так что загодя
запасся электробритвой на батарейках, чтобы побриться во вре2
мя поездки .

“Через несколько минут после четырех часов пополудни” — хорошее начало для детектива или плутовского рома-

© Михаил Горелик, 2020
1. Не вменю переводчику “с козырьком на голове” — у меня у самого такое
случается.
2. Дан Лаор. Шмуэль Йосеф Агнон. Перевод с иврита Сергея Гойзмана. —
М.: Мосты культуры, 2020. — С. 368

Различные документы свидетельствуют о том, что писатель
родился 18 ава 5647 года (8 августа 1887 г.), что противоречит
версии, которую сам Агнон распространял на протяжении многих лет и согласно которой он родился 9 ава 5648 года (8 августа
1888 г.). Если бы писатель удосужился проверить названные даты, то смог бы убедиться в их несовпадении, ибо 9 ава 5648 года
соответствует 17 июля 1888 г. Вместе с тем именно версия Агнона была — и в его собственных глазах, и в глазах всего его окружения — единственно верной во всех отношениях. Наедине с собой, как и в своих произведениях, Агнон был склонен придавать
символическое значение тому факту, что он родился будто бы 9
ава — в день разрушения Иерусалимского храма и в день, когда,
согласно традиции, родится Мессия. Эти даты — и еврейскую, и
григорианскую — писатель не раз упоминал в своих речах и в немногочисленных оставленных им автобиографических очерках. Когда Агнон добился определенной известности и его дни
рождения уже отмечались широкой общественностью — в основном это были круглые даты раз в десятилетие, — выбранная
Агноном дата стала определяющей, при этом старые записи, о
существовании которых никто не подозревал, не играли никакой роли.

Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман.
Тьмы низких истин — “различные документы”. Агнон вписал
свою жизнь в сакральную историософскую матрицу, привел
случайные факты в соответствие с мистической календарной
концепцией. Ну, малость ошибся. Кто об этом знает? Разве
что Дан Лаор. С датой прибытия в Страну Израиля, символический акт, произошла та же метаморфоза — встроил в ту же

[243]
ИЛ 12/2020

Михаил Горелик. Кто может понять Агнона?

на. Правда, это только пролог. Дан Лаор открывает картину
жизни Агнона звездным часом. А далее шаг за шагом — вся
жизнь бреющегося в машине героя, начиная уже рутинно — с
рождения. И завершает, как положено, эпилогом: посмертной литературной судьбой — удачи преследовали Агнона и
после смерти.
Шмуэль Йосеф Агнон (8 августа 1887, Бучач, Галиция, Австро-Венгрия — 17 февраля 1970, Иерусалим, Израиль) — лауреат Нобелевской премии по литературе 1966 года “За глубоко оригинальное искусство повествования, навеянное
еврейскими народными мотивами”. Единственный (пока)
лауреат Нобелевской премии по литературе, писавший на
иврите.
Указанная дата рождения требует обсуждения — вот Дан
Лаор её и обсуждает:

[244]
ИЛ 12/2020

матрицу, останавливаться на этом не буду: отсылаю к Дану
Лаору. И с датой смерти произошло бы то же самое, но покойный не смог ею распорядиться.
Жизненная и литературная судьба Агнона сложилась исключительно удачно. Особенно с учетом того, что он жил в
самую кровавую эпоху истории человечества, в эпоху катастрофы европейского еврейства. Агнон не испытал ужасов
Первой мировой войны, которые в полной мере обрушились
на город его детства, поскольку еще до войны перебрался сначала в Палестину, а затем в Германию, где прожил двенадцать
лет, главным образом в Берлине. Ему удалось избежать призыва в армию, хотя и не столь эффектным способом, как Феликсу Крулю, правда, здоровье себе подорвал.
Вот забавная история берлинских времен, много говорящая об Агноне. Упоминаемая библиотека — Еврейская библиотека Берлина.
Открывшееся Агнону в Берлине собрание книг оказалось
неизмеримо богаче всего, с чем он сталкивался прежде, и писатель всей душой отдался его изучению. Известен анекдот Гершома Шолема о его первой встрече с Агноном, состоявшейся в
этой библиотеке во время войны: Шолем увидел Агнона, склонившегося над книжным каталогом, и спросил его, что именно
он ищет, на что писатель ответил, что ищет книгу, которую бы
еще не читал.

Статьи, эссе

Гершом Шолем был большой острослов, запросто мог и
присочинить, недаром Дан Лаор называет его рассказ анекдотом, но все-таки это анекдот именно что об Агноне.
Пожар в берлинской квартире, уничтоживший не только
все имущество, но и рукописи, Агнон воспринял как знак свыше и вернулся в Палестину задолго до прихода Гитлера к власти. В 29-м во время арабских беспорядков дом Агнона на тогдашней окраине Иерусалима был разорен погромщиками,
рукописи, естественно, пострадали. Что рукописи, сколько
людей погибло, несколько еврейских общин было уничтожено. Во время Войны за независимость в дом Агнона попал
снаряд. В обоих случаях он загодя покинул дом. Бучач, в котором Агнон родился, стал во время немецкой оккупации
1
judenfrei . Таковым и остался.

1. Свободный от евреев (нем. букв.). Понятие, употреблявшееся нацистами
Третьего рейха и означавшее области или города, еврейское население
которых было уничтожено или вывезено в лагеря смерти.

[245]
ИЛ 12/2020

Михаил Горелик. Кто может понять Агнона?

Агнона любили, ценили и, что важно, хорошо платили: он
(почти) никогда не нуждался, в отличие от, скажем, Достоевского, и ему никогда не приходилось судорожно вписываться
в суженные временные рамки. Издатели (почти) никогда не
диктовали ему — он сам им диктовал.
За исключением самых первых, по существу детских, литературных опытов, Агнон шел от успеха к успеху, от восхищения к
восхищению, в конце жизни стал живым классиком, визитной
карточкой израильской литературы, национальным символом.
Нобелевская премия, получение которой предвидел за десятки
лет, свидетельствовала не только о национальном, но и о всемирном признании, причем не только его, а всей литературы на
иврите. К этому времени он был переведен на многие языки.
Литературно Агнон чрезвычайно выразителен, стилистически узнаваем. Диапазон от малых, даже минималистских, форм
до эпопеи. И разнообразен: реалистическое повествование,
тонкий психологизм отношений между мужчиной и женщиной,
магический реализм, сказка, притча, литература абсурда, готическая литература, эротический триллер, плутовской роман.
Текст, не сводящийся к фабуле и прочитывающийся на разных
уровнях. Приверженность литературе талмудического круга и в
то же время европейской литературе, в том числе и модерна.
Повторю нобелевскую формулу: “За глубоко оригинальное искусство повествования, навеянное еврейскими народными мотивами”. “Глубоко оригинальное искусство повествования” —
это да, это так. Что касается прочего, то оно навеяно не только
“народными мотивами” (хасидский фолклор), но и в неменьшей
степени упомянутой талмудической и постталмудической словесностью.
Агнон внес вклад в становление иврита как языка современной литературы. Первые опыты новой литературы на иврите
датируются концом XVIII века, но иврит не был тогда языком
разговорным, соответственно, литература им не подпитывалась. Итамар Бен-Ави — первый человек, для которого после
двухтысячелетнего перерыва иврит стал родным языком, всего лишь на пять лет старше Агнона. Итамар Бен-Ави — сын
Элиэзера Бен-Йехуды, которого называют “отцом современного иврита”. Современный иврит и Итамар Бен-Ави — братья.
Новый иврит формировался на глазах и на устах поколения Агнона. В том числе усилиями самого Агнона. Для него
родным языком — языком, на котором говорили его родители
и вообще все в его детстве и юности, был идиш. Галицийские
герои написанных на иврите сочинений Агнона говорят не на
том языке, на котором говорили их прототипы. Это своего рода перевод, но не на язык готовых литературных форм, како-

[246]
ИЛ 12/2020

вым является современный иврит, а на язык литературно становящийся, вырабатывающий формы и вежество.
Стоит упомянуть, Дан Лаор упоминает, что в молодости
Агнон писал и на идише, причем, по мнению компетентных
ценителей, даже лучше, чем на иврите, но он выбрал иврит.
Дан Лаор — профессор, завкафедрой еврейской литературы Тель-Авивского университета, автор многих работ, посвященных Агнону. Книга, которую я вам представляю, была издана в русском переводе в 2020 году — как раз к полувековому
юбилею со дня смерти Агнона. Первая биография Агнона на
русском языке. Профессорская, основательная, неторопливая, объективная, привлекающая разнообразные источники.
Общее введение в жизнь и творчество. В контексте места,
времени и культурного бэкграунда. Вот что пишет о своей
книге Дан Лаор:
Я стремился осветить образ Агнона и его внутренний мир
как писателя, сочетая рассмотрение его жизни и творчества и
разбирая ключевые его произведения в биографическом и историческом контексте, а также отмечая важнейшие вехи в истории принятия творчества писателя публикой и его истолкования. Все это, конечно, описывается вкратце и в самом сжатом
виде, что призвано сделать книгу удобной и доступной для читателя, желающего составить себе самое общее представление об
Агноне.

Статьи, эссе

“В самом сжатом виде”, “удобней и доступней для читателя” — около четырехсот страниц (“вкратце”). Между тем Дан
Лаор — автор еще одной, написанной ранее, монографии об
Агноне, более чем в два раза объемней и существенно сложней1, то есть в книге, которую я вам представляю, он предпринимает попытку упростить содержание, сделать его более доступным и расширить таким образом читательскую аудиторию.
Однако же и эта как бы популярная версия предполагает большую заинтересованность и высокую культурную планку.

1. Дан Лаор. Хаей Агнон. — Иерусалим—ТельАвив.: Шокен, 1998. — С. 744
(Иврит). Перевести можно как “Жизнь Агнона”. На иврите название (в
духе Агнона) апеллирует к Библии — “Хаей Сара”, в Синодальном переводе
“И жила Сарра” (Быт 23:1), — придает уже на уровне названия библейскую
эпичность. Шокен — главное издательство Агнона при его жизни — продолжает с ним и посмертную связь. Иврит — консонантный язык (без отображения на письме гласных), как бы специально создан для экономии
бумаги. На русском объем книги был бы, наверное, под тысячу страниц.

1. Да и то сказать, Моше Даян – герой поколения времен очаковских, поколения времен покоренья Крыма о нем уже и не ведают.

[247]
ИЛ 12/2020

Михаил Горелик. Кто может понять Агнона?

Переведенная на русский книга представляет для нового
читателя Дана Лаора специфические трудности: дело в еврейском контексте — социальном, историческом, культурном, религиозно-бытовом. Еврейская материя известна в мире русской культуры очень выборочно и слабо, в существенной мере
неизвестна совсем.
Я обращаюсь к случайному произвольному читателю, которому попал в руки этот мой текст. Можете вы назвать десяток
имен, имеющих отношение к еврейской литературе ХХ века?
А десяток имен властителей дум и политических деятелей?
Дочь протагониста романа “Шира” — ревизионистка. Дан Лаор о ее политических взглядах упоминает мимоходом, полагая,
что читатель включит это упоминание в готовый контекст, но
у усредненного русского читателя этот контекст отсутствует.
Что знает средний интеллигентный русский читатель о
“еврейском”? Талмуд-хасиды, скрипач-на-крыше, черта-оседлости, погромы, Троцкий, Бабель-Шагал-Эренбург, антисемитизм-антисемитизм-антисемитизм, холокост-холокостхолоколст, тум-балалайка, Моше Даян (сука одноглазая)1,
Иерусалим-город-трех-религий. Я, конечно, утрирую, впрочем, может, и нет. На иврите и слово такое: “холокост” — отсутствует, то есть существует, конечно, но как внешнее, акцентированно иностранное: на иврите соответствующее
слово с принципиально иным содержанием. Ах да, еще Амос
Оз и Меир Шалев. Црую Шалев и Яакова Шабтая (называю
авторов, переводившихся на русский язык), отменные писатели джойсовской школы — нет, не знает.
По страницам книги рассыпаны сотни имен, большей частью совершенно не известные специально не вовлеченному
читателю. Ну и культурные, и исторические реалии — тоже, в
значительной мере, непрозрачные.
Агнон, хотя его многократно переводили на русский, куда
менее известен в России, чем Амос Оз и Меир Шалев. Одна
из причин — глубочайшая укорененность его текста в трехтысячелетней еврейской словесности, остающейся для стороннего читателя в существенной степени непроницаемой и требующей для понимания фундаментального комментария.
Конечно, это относится и к Амосу Озу, и к Меиру Шалеву, и к
писавшим на идише Зингеру и Шолом-Алейхему. Но к Агнону
в несравненно большей степени, в качественно большей сте-

[248]

Статьи, эссе

ИЛ 12/2020

пени. А комментарии — что комментарии, дело культурное,
хорошее, но можно ведь и анекдот объяснять.
Конечно, кое-что Дан Лаор объясняет, да что там кое-что,
многое, многое объясняет (одна из задач его книги), но обращается-то он к людям той культуры, в которой задержавшая
Агнона в гостинице ѓавдала объяснений не требует.
Вот, например, название романа “Гость остановился на
ночлег”1, — как это водится в классической еврейской словесности, незакавыченная цитата. На иврите (в кириллической транслитерации) роман называется “Ореах ната лалун”.
Эти слова апеллируют к библейскому: “Надежда Израиля,
Спаситель его во время скорби! Для чего Ты — как чужой в
этой земле, как прохожий, который зашел переночевать?”
(Иер 14:8), “Прохожий, который зашел переночевать” Синодального перевода — это и есть как раз “ореах ната лалун”.
Дан Лаор об этом пишет, не предполагая такого знания у
“своих” читателей. Между тем, в отличие от него, Агнон рассчитывает на читателя, не нуждающегося в пояснениях, благодаря культурной укорененности естественным образом
опознающего внешний текст и, соответственно, связанный
с ним контекст.
В силу вынесенной в заглавие интертекстуальности образ
гостя двоится: это и повествующий человек, и (как у Иеремии)
Бог, посетивший всего лишь на одну ночь землю, обреченную
ужасному и неотвратимому бедствию. Бог посетил. О, как красноречив Иеремия в описании бедствия! Как ужасен! Ночь в еврейской символике — символ изгнания. Текст Иеремии как бы
включается в текст Агнона, создает мрачный эпический бэкграунд обреченного города уже на уровне названия.
Этот пример характерен: неявные ссылки на классические еврейские тексты щедро разбросаны по повествованию
Агнона, имплицитно в нем содержатся, создавая мощный
контекст, сообщая смысловую и эстетическую многомерность, которая остается вне поля зрения “нормального” западного, в том числе и русского, читателя.
Означает ли сказанное, что Агнон для внешнего читателя
совершенно герметичен? Нет, конечно, иначе не видать бы
ему Нобелевской премии. Читатель может не отслеживать
аллюзий, не видеть скрытых цитат и культурного контекста,
на который ориентирован автор, ну, не знает он, что назва1. Считая неудовлетворительной работу предшественников, Сергей
Гойзман заново переводит названия произведений Агнона, переведенных
и опубликованных в России. Таблица соответствий прилагается в конце
книги.

Михаил Горелик. Кто может понять Агнона?

ние романа “Гость остановился на ночлег” апеллирует к Иеремии, и все равно будет захвачен и впечатлен. Но такое восприятие обедняет понимание и не дает возможности насладиться прочитанным в полной мере. Так что хорошо все-таки
[249]
заглядывать в ориентированный на человека русской культу- ИЛ 12/2020
ры комментарий. И сознавать, что, увы, он всегда будет недостаточен.
Надо сказать, что еврейские мужчины поколения Агнона, у
которых за плечами был, как правило, хедер, а то и ешива, естественным образом ориентировались на пронизывающую рассказ интертекстуальность. Даже те, которые идеологически
противопоставляли себя этой культуре, таковых было довольно, все равно она сидела у них в голове, в печени, в почках и позволяла не только понимать соответствующие аллюзии, но и
наслаждаться ими. И женщины (в меньшей степени) понимали, хоть в хедерах и не обучались, но как минимум в детстве и
юности, а некоторые так и всю жизнь, жили в атмосфере классической еврейской словесности.
У меня есть приятель, любитель Агнона и мой постоянный
критик, сокрушает все, что я ни напишу, я вообще-то приберег его для коды, но не могу и по ходу дела не процитировать:
“Отец закончил хедер, но кроме начала ‘Шма’ ничего не знал.
По-моему, Агнон как всякий крупный писатель ни на какого
многознающего читателя не рассчитывал, никто в полной мере интертекстуальности его не отслеживает, но и без этого человек со вкусом понимает, что это великая литература”.
Отвечу. Если бы его образованный в хедере папа жил не в
столице сталинской конституции, а среди читателей Агнона,
возможно, знания первоначальных детских дней были бы востребованы и он был бы в состоянии не только начать “Шма”,
но и закончить.
Нынешний иврит понемногу утрачивает связь с классическими текстами, с книжностью, сохранявшей его на протяжении веков. Сегодня понимание связанной с ними интертекстуальности остается достоянием религиозной и академической
среды и ориентированных на классические тексты писателей. “Нормальный” израильтянин от этих связей в существенной мере освободился. Поэтому ему надо объяснять то, что не
требовалось объяснять его дедушке.
Что уж говорить о русском читателе.
И тут в дело вступает переводчик книги Сергей Гойзман.
Он создает в сносках гигантскую комментирующую среду, это
существенная часть книги, есть страницы, где сноски занимают более половины пространства, притом что у сносок более
мелкий кегль. Дает краткую энциклопедическую справку на

каждого упомянутого персонажа, повторюсь, их сотни. Вот,
например, упомянутый острослов Гершом Шолем.

[250]

Статьи, эссе

ИЛ 12/2020

Гершом (Герхардт) Шолем (1897, Берлин — 1982, Иерусалим) — философ, специалист по еврейской мистике. Окончил
Мюнхенский университет по специальности семитские языки. В
Израиле с 1923 г. Хранитель отдела иудаики в Национальной и
университетской библиотеке в Иерусалиме, профессор Еврейского университета, президент Национальной академии наук
Израиля в 1968—1974 гг. Дружил с Агноном семьями и был почитателем его творчества.

Со своей стороны добавлю: Гершом Шолем — автор одного из немногих академических сочинений о каббале (не только о каббале), переведенных на русский язык. Фундаментальный труд — “Основные течения в еврейской мистике”. По-моему, ничего подобного на русском нет. Если ошибаюсь, пусть
специалисты поправят.
Сноска Сергея Гойзмана — стандартный интернетный
текст, правда, с одним важным, ориентированным на книгу
Дана Лаора, дополнением: “Дружил с Агноном семьями и был
почитателем его творчества”. Но читатель книги естественным образом найдет это и в тексте Дана Лаора.
По тому же лекалу выполнены и прочие справки о персонах, обильно населяющих книгу Дана Лаора. Сергея Гойзмана интересуют не только персоналии. Он предпринимает романтическую и героическую попытку объяснить “всё”, всю
культуру, начиная с самых простых вещей и кончая достаточно сложными концептами. С персональными ссылками все
очевидно: они комментируются без изъятья, а с религиозными, культурными, историческими реалиями — отнюдь. Все
прокомментировать невозможно. Но если не всё, нужны
критерии.
Вот, например, из рассказа Дана Лаора о получении Агноном Нобелевской премии. Прежде чем выйти из гостиницы,
Агнону “было нужно дождаться исхода субботы, совершить
обряд ѓавдалы и зажечь третью свечу Хануки”. Сергей Гойзман поясняет: ѓавдала — “обряд отделения субботы от будней”. Третью свечу и почему она зажигается после ѓавдалы не
объясняет, почему ѓавдала задержала Агнона в гостинице, почему он побриться не успел, тоже не объясняет: полагает, что
это уж читатель книги наверняка знает? Или считает, что, пожалуй, и одной ѓавдалы довольно?
Дает справку, что такое “митнагдим”, и что такое “моэль”,
и что такое “миньян”. Не подозревает у читателей и таких

знаний. Интересно, у меня всё на “м”, но это случайность. Вот
“филактерии” объясняет. Мне кажется, “филактерии” — устар., давненько я этого слова не встречал, почему бы не написать “тфилин”, или, на идишский манер, “тфилн”. Надо полагать, у Сергея Гойзмана были соображения.
Сказанное — менее всего критика, я просто ставлю вопрос. Критерий нужен, потому что наряду с самыми простыми вещами Сергей Гойзман поясняет достаточно сложные,
которые представляют интерес для человека, наверняка
знающего, что такое ѓавдала и прочее. Как если бы “мама мыла раму” и “Школа для дураков” в одном флаконе. Как бы забывает про существование интернета.
Посмертная литературная судьба Агнона завидна. Народный писатель, наше израильское всё.

[251]
ИЛ 12/2020

Да что там в школе! Его прославленный портрет был одно
время одним из самых популярных израильских изображений, редчайший случай совпадения эстетических вкусов и
сердечного политического консенсуса: любим левыми и правыми, религиозными и не, евреями и арабами, шейхами и поселенцами, профессорами и лавочниками, шабаком и хамасом, Бней-Браком и Эйлатом — всеми.
Не то чтобы все они великого человека читали, вообразить
это затруднительно, — быть может (лестная надежда!), укажет
будущий невежда на мой прославленный портрет и молвит: тото был поэт! — просто изображение Агнона до недавнего времени украшало пятьдесят шекелей. Уберите Ленина с денег.
Почему в прошедшем времени? Да потому, что сменил его теперь на банкноте Шауль Черниховский (не путать с генералом, при чем тут генерал? генерал был Черняховский). Он
“Слово о полку Игореве” на иврит переложил, “Эпос о Гильгамеше” переложил и много чего другого не менее интересного.
Сергей Гойзман, естественно, дает обширную сноску. Я против, я за Агнона. Но кто меня спрашивал? Да и отставка была

Михаил Горелик. Кто может понять Агнона?

Агнона также изучают в школах и изучают хорошо. Произведения Агнона время от времени включаются в хрестоматии для
начальных школ и младших классов средних школ, но основное
внимание его творчеству уделяется в старших классах средних
школ: уже многие годы романы и рассказы Агнона входят в обязательную программу подготовки к сдаче экзамена по литературе
на аттестат зрелости. Практически Агнон является единственным прозаиком ХХ века, изучение произведений которого составляет обязательную часть школьной программы. Агнон занимает значительное место в учебных программах высшей школы.

[252]
ИЛ 12/2020

не персональным гонением — Агнон пал жертвой концепции:
в новой серии только поэты.
Кстати, Дан Лаор про ротацию портретов ничего не знает: книга его вышла на иврите до ротации. А Сергей Гойзман
отвлекся и не прокомментировал, так что в мире книги Агнон продолжает свое пребывание на банкноте, а читая справку о Черниховском, мы не узнаем о посмертном его триумфе:
портрете, украшающем ныне пятьдесят шекелей.
Про шекели я, по правде сказать, запамятовал, хотя не
раз, не раз пускал в оборот гравюру с задумавшимся Агноном — Дан Лаор напомнил.
На сем книгу Дана Лаора я с признательностью закрываю
и, идя вослед Гершому Шолему, — приятно оказаться в одной
с ним компании, он об этом, естественно, не подозревает, —
завершу анекдотом.
К моему уже упомянутому мимоходом московскому приятелю приехал в гости внук. Молодой человек родился в Израиле, окончил школу, отслужил в армии, студент Техниона.
Приятель, каких только людей нет у нашего царя, вполне себе ивритоязычный человек, любитель израильской литературы, сказал: мне тут одно место у Агнона неясно, темное место, давай, разъясняй. Внук рассмеялся: дедушка, это же
Агнон, кто может понять Агнона?
Что за вопрос?!
Дан Лаор может.
И Сергей Гойзман.

Ничего смешного

Антуан Жакку
Стихи
Перевод с французского Нины Кулиш

Диджей на пенсии
Это диджей на пенсии
Ему только тридцать с хвостиком
Но у него шум в ушах.
Да, вы правильно расслышали
Пенсионер в тридцать с хвостиком
И у него шум
В ушах.
Он заставлял танцевать Нью-Йорк
Он заставлял танцевать Париж
Он заставлял танцевать Осло, Москву и Ибицу
Вот он выходит из магазина
Пакеты с едой оттягивают ему руки.
А в голове тоненький звон
Который хочется размазать ладонью по стене
Как комара
Летней ночью
В домике на пляже.
Шахтеры загубили легкие
Пекари подцепили экзему
У пловчих из Восточной Европы
Выросли усы, затем образовались опухоли
А у него, диджея на пенсии,
В голове не умолкает музыка
В ушах еще крутится пластинка
Хотя девушки уже ушли
Свет погас
А выпивка кончилась.

© Antoine Jaccoud
© Нина Кулиш. Перевод, 2020
Перевод публикуется с любезного разрешения автора.

[253]
ИЛ 12/2020

[254]
ИЛ 12/2020

Диджей на пенсии.
Таких, как он, наверно, тысячи
Они думали что перед уходом всё выключили
В “Рокси”, в “Парадизо”, в “Будде”
Но кое-что осталось включенным у них в голове.
Им бы создать свой профсоюз
Ассоциацию
Интернационал.
Они бы устраивали общие собрания
Конгрессы
Симпозиумы
Автобусные экскурсии
Осматривали бы замки
Вместе проходили бы курс лечения тишиной.

Ничего смешного

При встрече хлопали бы друг друга по плечу
Радуясь случаю побыть вместе
Целовались
Вспоминали доброе старое время
Берлин, Ибицу, Санкт-Петербург, Лос-Анджелес
Одни говорили бы слишком громко
Другие уже изъяснялись бы на языке жестов
Каждый носил бы в ухе крошечный аппаратик
телесного цвета
Кое-кто получил бы его в дар от фирмы-производителя
Но, думаю, не все.
Они встречались бы с другими молодыми
пенсионерами
Фигуристами
Певцами из хора мальчиков
Порнозвездами
Астронавтами
“Мисс Франция”
“Мисс Вселенная”
“Мисс Мокрая Футболка”
Им было бы весело
При условии
Что все говорили бы очень громко
Разумеется.
Чтобы ни одному диджею не послышалось
Коза вместо гроза
Обед вместо привет

Или значок вместо пучок.
А однажды все вместе
Они завернули бы пообедать
В какую-нибудь закусочную у озера
И в надлежащий момент
После кофе
После десерта
Под ручку
Слегка пьяные
Слегка раскрасневшиеся
Пошли бы прогуляться
Чтобы легче переварить обед
Размяться
И отлить.

[255]
ИЛ 12/2020

Ну, девушки
Ответил бы он
Для них я был вроде музыкального автомата
Знаете
Они смотрели сквозь меня и воспринимали только
музыку
Все, кроме разве что японок
Да, по японкам я иногда тоскую
Вспоминаю, как они томно покачивались в танце
в клубах Осаки.
А вот пенные вечеринки — это был ужас
Настоящий кошмар
Сколько их погибло там
Снесенных волной

Антуан Жакку. Стихи

Я смотрю, как диджей-пенсионер идет из магазина
Подойти бы к нему
И спросить
Как вам живется на пенсии, нормально?
А он ответил бы мне
Так спокойно, спокойно
Знаете, теперь дело пойдет быстро
В любом случае через сорок лет я попаду в дом
престарелых
Теперь дело пойдет быстро
Надо только пустить все на самотек
Просто катиться по наклонной плоскости.
А девушки, пенные вечеринки, музыка —
Как же вы без всего этого?
Спросил бы я.

Накрытых облаком пены с запахом клубники?

[256]
ИЛ 12/2020

Но если вы спросите меня о музыке
То она все еще вот здесь
Сказал бы мне молодой пенсионер диджей
И приложил бы палец к виску
С насмешливым и одновременно печальным видом.

Ничего смешного

Затем он пригласил бы меня разделить с ним обед
Скромный такой обед диджея на пенсии
Тарелка макарошек
Два ломтя ветчины
И бокал вина
И это все, что было бы нужно диджею на пенсии
А вы помните стейки на косточке
Суши, спринг-роллы?
Спросил бы я его
Все эти деликатесы, которые так приятно
разнообразили ваше меню
В Москве, Париже, на Ибице?
А он с полным ртом макарошек
И каплей вина, стекающей по подбородку
Ответил бы мне
Знаете, память у меня уже не та, что раньше
Из-за этого шума в голове...
И тогда я умолк бы
И остались бы только два наших жующих рта
и тишина
Которая доставляла бы ему наслаждение
Как нам доставляют наслаждение
Все вещи
Которые мы ненавидим в первую половину жизни
И обожаем во вторую:
Беговые лыжи, собаки, рассветы, травяной чай...
И под конец, за чашкой кофе
Он сказал бы мне
Этот диджей на пенсии
Знаете
Месье
В определенном возрасте
Хочется покоя
Хочется побыть одному
В смысле, немного соснуть
После обеда
Прилечь ненадолго

На чуть-чуть
Подложив под затылок подушку
Прикрыв живот одеялом
Надев теплые носки...
Тогда я попрощался бы с диджеем
И оставил бы его отдыхать.

Новый мир
всклокоченные бараны, пыхтящие под грузом
нестриженого руна
коровы, изнемогающие от тяжести набухшего, но
отныне бесполезного
вымени
ожиревшие бесхозные цыплята, печально бредущие
вдоль дорог
косули, олени и серны, пережившие инфаркт
или всего лишь борющиеся с онкологией
невменяемые свиньи, пораженные болезнью
Альцгеймера
индейки и кролики, страдающие катарактой
лошади в памперсах
форели и щуки, мучимые нервным тиком,
умирающие от старости на дне озер и рек...
Свершилось:
власть захватили веганы.

[257]
ИЛ 12/2020

БиблиофИЛ
[258]

Среди книг

ИЛ 12/2020

с Александром Ливергантом

Порт рет в ин терь е ре эпо хи, или
Опыт кол лек тив ной био гра фии

Джулиан Барнс. Портрет
мужчины в красном / Перевод с английского Елены Петровой. — М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2020. — 352 с.
“К какому жанру следует отнести ‘Портрет мужчины в красном’ — историческому, биографическому или философскому?” — задается риторическим вопросом лондонская
“Индепендент”. И сама же на
свой вопрос отвечает: “Ко
всем трем одновременно”.
Если бы только к трем. А
еще — к жанру искусствоведческого исследования. Коль скоро побудительным мотивом
книги послужил малоизвестный портрет Джона Сингера
Сарджента “Доктор Поцци у
себя дома” (1881), да и многие
другие портреты художников
конца позапрошлого века, — в
книге (к слову, прекрасно изданной и переведенной) присутствует целая портретная галерея картин Гюстава Моро,
Одилона Редона, Уистлера,
Энгра, Больдини, Сарджента, — Барнс увлеченно, пространно, со знанием дела рассуждает о портретной живописи: “Искусство может увеко-

вечить натурщика, но может и
трансформировать, а то и стереть его черты, даже вопреки
желанию сторон”. Что, заметим в скобках, и произошло с
портретами доктора Поцци и
Луи-Франсуа Бертена (Энгр):
на обоих портретах обращают
на себя внимание не лица, а
руки, куда более выразительные, чем лица. Рассуждает он
и о парадоксах восприятия
портретного искусства: “...тех,
кто упорно смотрит на нас с
холста, мы склонны видеть
сквозь призму современности
и наделять современными
эмоциями”.
Кстати о парадоксах. “Портрет мужчины в красном” — это
еще и компендиум всевозможных афоризмов, и самого
Барнса, и героев его книги, в
том числе и такого мастера парадоксальных
умозаключений, как Оскар Уайльд. Уайльду, подробностям его биографии, отводится в “Портрете”
немало страниц. Припомнив
слова Уайльда о том, что парадокс “создается для пикантности... а также, чтобы указать на
умственное превосходство автора”, Барнс тем самым косвенно указывает и на свое превосходство над читателем, на

то, что, с точки зрения афористики, “Портрет” не уступает
другому,
классическому —
“Портрету Дориана Грея”.
Чтобы читатель этой рецензии убедился, что уступает,
приведем лишь два из множества разбросанных по книге
изречений Барнса: “Прошлое — это игрушка и безделица настоящего, неспособная, к
счастью, потребовать око за
око”. Или: “Настоящее — это
всегда невротическое состояние, которое ставит себя выше прошлого, но не может
унять тревожный зуд: а вдруг
все было не так?”
Отнести “Портрет мужчины в красном” можно и к жанру литературного эссе. Каких
только рассуждений, толкований и определений, касающихся литературы, нет в книге. Барнс дает определение
романа “с ключом”: “Роман с
ключом притягателен для писателя: потешить себя злобствованием, подмигнуть, намекая на тайну, которая ни для
кого уже не тайна, тщеславно
поделиться с другими собственной осведомленностью”.
Творческого процесса: “Творческий процесс... впитывает,
подобно губке, многое и протекает довольно-таки беспорядочно... Ни один, даже самый
рассудочный писатель не сможет толком объяснить, за счет
чего и что именно делает и как
это у него получается”. Таких
первостепенных
понятий
“прекрасной эпохи”, как дендизм, эстетство, чистое искусство.
“Ко всем дневникам, — предупреждает Барнс, — нужно
подходить с осторожностью,
уяснив себе для начала лежа-

щие в их основе предубеждения и мотивации, какие только доступны пониманию...”
Мысль, прямо скажем, не
слишком оригинальная, но
призыв “подходить с осторожностью”, не делать преждевременных выводов, особенно когда речь идет о произведении
постмодерна,
заслуживает
внимания. У Барнса, автора
“Портрета мужчины в красном”, история и биография —
это скорее прием, способ подачи материала, чем собственно
жанр.
Вместе с тем исторический
фон — Франция fin de sifcle —
изучен и выписан Барнсом с
исключительной
дотошностью и подчеркнутой хронологической точностью. Барнс
одновременно и высмеивает
эпоху — в коллекции одного из
протагонистов книги, графа
Робера де Монтескью, одного
из самых экстравагантных содомитов Парижа, прототипа
прустовского барона де Шарлюса, имеются такие “редкие
экспонаты”, как пуля, убившая
Пушкина, бальная туфелька
Терезы Гвиччиоли, окурок сигареты, которой затягивалась
Жорж Санд, высохшая слеза
Ламартина, — и смакует ее наиболее драматические события: убийство в Лионе анархистом-итальянцем президента
Франции Сади Карно, пожар
на Благотворительной ярмарке в Париже весной 1897 года,
отчасти напоминающий нашу
Ходынку, дело Дрейфуса, разделившее всю Францию на
дрейфусаров и антидрейфусаров, громкое убийство редактора “Фигаро” Гастона Кальметта.

[259]
ИЛ 12/2020

[260]

БиблиофИЛ

ИЛ 12/2020

Отчетливая ирония и в то
же время пристальный, я бы
даже сказал, нездоровый интерес вызывают у автора самые
разные явления и представления времени “прекрасной эпохи”, которые Мопассан назвал
однажды “менталитетом Больших Бульваров”. Такие явления, как снобизм, эстетство,
дендизм сторонников чистого
искусства; как охватившая всю
страну бурная полемика о запрещении ношения огнестрельного оружия — в книге
Барнса его пускают в ход, и не
раз; как невиданный прогресс
в медицине, свидетельством
чему служит карьера героя книги доктора Поцци (Барнс столь
же увлеченно и авторитетно,
как о портретной живописи
или дендизме, рассуждает о гинекологических операциях,
ампутациях, перевязочных материалах и методике венесекции); как салономания: в
“Портрете” идет речь о знаменитых литературных “салонах
на чердаке” Эдмона де Гонкура, салонах массового гипноза,
магнетизма и сомнамбулизма и
музыкальных салонах княгини де Полиньяк, где бывала
“вся королевская рать” европейского искусства рубежа веков: Стравинский, Прокофьев,
Пруст, Валери, Дягилев, Бакст.
Не обходит Барнс стороной,
упивается описанием таких общественных язв, как безоглядная политическая коррупция и
повсеместное распутство, извращенные наслаждения и
страсть к дуэлям по любому, самому смехотворному поводу.
Как роман-биография “Портрет мужчины в красном” тоже
выбивается из жанра. Начать с
того, что это не роман-биогра-

фия, а романбиографии. Сэмюэль-Жан Поцци, “доктор
Бог”, блестящий хирург-гинеколог, эстет, коллекционер,
хронический эротоман, прогрессивный, как сказали бы теперь, общественный деятель,
атеист-дарвинист и, следовательно, пристрелянная мишень шовинистов и католиков, — далеко не единственный в книге “портрет на фоне
эпохи”. Это на картине Сарджента он изображен в одиночестве — в книге же Барнса
Поцци лишь один из многих
любопытных персонажей своего времени, причем не самый
заметный, и уж точно не самый колоритный; многим в
этой многокрасочной портретной галерее он определенно уступает.
Кого только в этой галерее
не встретишь! Это и люди искусства первой величины:
Флобер, Генри Джеймс, Бодлер, Пруст, Мопассан, Оскар
Уайльд, Дега, Сара Бернар.
Про них Барнс знает и рассказывает многое из того, чего,
быть может, не знают — не хотят знать — даже самые преданные их почитатели. Пруст,
узнаём из книги, лишь в последний момент избежал дуэли с Жаном Лорреном, самым высокооплачиваемым парижским журналистом, великим сплетником и литературным хулиганом. “Божественная” Сара Бернар, оказывается, возила с собой на гастроли
шимпанзе по имени Дарвин и
безуспешно лечилась от фригидности. Уайльд, о чем также
наслышаны далеко не все, испытывал перед смертью чудовищные муки, которые Барнс
находит нужным бестрепетно,

с натуралистическим смаком
описать, не опуская самые отвратительные физиологические подробности.
Не менее нелицеприятно
выглядят у Барнса и фигуры
“второй” и “третьей” величины. “Профессор красоты”, как
называл графа Робера де Монтескью тот же Пруст, отличался всеми болезнями века. Не
только неутомимым сексуальным аппетитом (“Я желал бы
устлать дорогу твоих милых усталых шагов ковром роз без
шипов”, — писал ему его юный
любовник), но завидным чревоугодием (пальмерское печенье, суп из бычьих хвостов, херес амотильядо) и пагубной
страстью с “вещизму”. Себе он
приобрел в Лондоне черепаху
с золоченым панцирем, своему другу и эскулапу профессору Поцци подарил сафьяновый саквояж с золотой короной в благодарность за восстановление “энергии увядшего
листка”.
Жорж Карл Гюисманс, автор романа “Наоборот”, этой
библии декаданса и эстетства,
“отравляющей книги”, как выразился на суде Уайльд, создает истинного героя века. Такого же, как и он, развратника,
аристократа и эстета Флоренса дез Эссента (прототип —
все тот же Монтескью), который отмечает “черным” (то
есть траурным) ужином потерю “чувственного аппетита”.
Уже упоминавшийся Жан
Лоррен “баловался” эфиром,
увлекался мальчиками, сатанизмом и черной магией и
был большим охотником до дуэлей, чуть было не вызвал на
поединок Мопассана и лишь
по чистой случайности не

стрелялся с Верленом, которого публично опорочил.
Главный редактор желтой
“Либр пароль” Эдуард Дрюмон
прослыл ярым дейфусаром и
шовинистом и разродился двухтомником “Иудейская Франция”, французским аналогом
“Протоколов сионских мудрецов”.
Барон Жак д’АдельсвердФерзен был осужден за то, что
сегодня называется коротким
словом “педофил”, а в конце
позапрошлого века именовалось более витиевато — “склонение несовершеннолетних к
распутству”: вместе с графом
Альбертом Хамелином он заманивал учеников престижных парижских школ в свою
холостяцкую квартиру, где
дважды в неделю устраивались
квазисатанинские оргии. Как
сказали бы древние: “О времена, о нравы”.
Таким видится Париж конца позапрошлого века из Лондона первой половины века
двадцать первого; французская столица, впрочем, виделась из столицы английской и
в восемнадцатом столетии
примерно так же, вспомним
хотя бы “Путешествие по
Франции и Италии” Тобайяса
Джорджа Смоллетта. Нет, слово “видится” не годится. Барнс
ведь верен факту, хронологии,
не забывает — ради пущей достоверности — предпослать событиям даты, через слово ссылается на источники. Цитирует выдержки из дневников,
писем, прилежно, обстоятельно воспроизводит “затертые”
(его слово) чужие истории. И
все же можно ли считать
“Портрет” документальной
прозой, иными словами, мож-

[261]
ИЛ 12/2020

[262]
ИЛ 12/2020

но ли автору верить на слово.
Едва ли: постмодернист ведь
выдает вымышленное за реальное, чужим, заимствованным словом пользуется, как
своим.
“Портрет мужчины в красном” — очередное, наглядное
и, надо признать, мастерски
исполненное свидетельство того, что в книгах, далеких, казалось бы, от вымысла, вымысла
бывает подчас больше, чем в
книгах, придуманных от начала до конца. Да, авторская фантазия спит или сведена до минимума, но ведь есть еще композиция, работа с чужим текстом, подбор и расположение
тех или иных фактов и обстоятельств, авторский комментарий. Факты почерпнуты из надежного источника, но ведь
трактовать их можно по-разному. “В произведениях, далеких
от вымысла, — словно бы проговаривается Барнс, — приходится включать истории надуманные, неправдоподобные,
дидактические — по той простой причине, что они имели
место в действительности”.
Или все-таки не имели? В
самом ли деле у Поцци в шкафу стояли склянки с аппендиксами лучших парижских актрис, его пациенток и, по со-

вместительству, любовниц?
Или это домыслы биографа
Поцци Клода Вандерпоотена? — этим биографическим
сочинением тридцатилетней
давности Барнс, по его собственным словам, воспользовался. В самом ли деле Саре Бернар пришлось ампутировать
ногу из-за того, что она неудачно спрыгнула с крепостной
стены в финале “Тоски”? В самом ли деле налоговый инспектор Морис Машю застрелил пожилого, купавшегося в
лучах славы Поцци за неисцеление от импотенции? За неудачную или, того хуже, ненужную операцию на мошонке? Любое повествование, даже самое фактографичное, самое документально выверенное, точного ответа — Барнс в
этом убежден, и с ним нельзя
не согласиться — на все вопросы не даст. “Нам не дано знать,
остается только строить догадки” — эту мысль в “Портрете мужчины в красном” Барнс
повторяет неоднократно, навязывает ее читателю.
И тем самым снимает все
вопросы: какую книгу — художественную или документальную — он написал, к какому
жанру ее отнести. Всю правду
мы не узнаем в любом случае.

Наша анкета

Дорогие читатели!
Благодарим вас за поддержку в это трудное время — “время
освоения новой реальности”, благодарим за письма и отклики, за то, что попрежнему воспринимаете журнал как “окно в
мир”, а ктото даже как “праздник, который всегда с тобой”.
Время и в самом деле стремительно меняется, меняются
наши представления о мире, меняемся мы сами, но редакция
журнала остается верной принципу — “лучшие книги в лучших переводах” и не отступает от установившейся традиции — раз в два года мы спрашиваем вас, что из опубликованного на страницах “ИЛ” за этот период запомнилось вам,
может быть, даже стало открытием, которым вам захотелось
поделиться с друзьями, близкими, а что откровенно не понравилось.
Без обратной связи мы не мыслим себя.

Как обычно, спрашиваем вас:
1. С какого года вы читаете “ИЛ”?
_____________________________________________________
_____________________________________________________
2. Считаете ли вы, что за последние годы журнал стал: лучше,
хуже...
(Подчеркните нужное или, по возможности, дайте свое определение. Прокомментируйте ваше мнение.)
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
3. Предполагаете ли вы выписывать наш журнал и впредь?
_____________________________________________________
_____________________________________________________

[263]
ИЛ 12/2020

[264]
ИЛ 12/2020

4. Какие публикации двух последних лет (2018—2020), в
том числе и малых форм — новеллы, стихи, эссе, — вы считаете наиболее удачными?
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
5. Назовите наши наименее удачные публикации.
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
6. Как вы относитесь к нашим “Литературным гидам”, к
нашим тематическим номерам и номерам, посвященным той
или иной национальной литературе?
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
7. И немного о себе: возраст, пол, образование, профессия и все, что сочтете важным и интересным.
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________

Наша анкета

А сейчас — вслед за анкетой — новое редакционное задание.
В латиноамериканской литературе, совершенно специфическом явлении мировой словесности, переплелось и взаимодействует множество традиций, и сочетание их в каждом регионе свое, как и свое видение реального и фантастического.
Латиноамериканский континент — родина “магического реализма”, хотя самобытность культуры отнюдь не сводится к
новому типу художественного мышления. Большое значение,
безусловно, имело для этой литературы и творчество европейских писателей — как классические произведения, так и
авангардные тексты. Да, у авторов Латинской Америки есть

нечто объединяющее, но разнообразие талантов велико, и
каждый из авторов привносит свою интонацию в это многонациональное многоголосье.
В следующем году один из номеров журнала будет посвящен аргентинской литературе, другой — чилийской.
Итак, ЕГЭ по латиноамериканской литературе:
1. Кто из латиноамериканских писателей взял себе литературное имя в честь европейского писателя?
_____________________________________________________
2. Назовите европейского писателя, автора романа о двух латиноамериканских художниках.
_____________________________________________________
3. Кто из латиноамериканских писателей назвал свой роман в
честь одной из европейских столиц?
_____________________________________________________
4. Кто был крестным отцом Хулио Кортасара как писателя?
_____________________________________________________
5. Что такое “мексиканская болезнь”, кто дал ей это определение, и стоит ли ее лечить?
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
6. Кто из латиноамериканских писателей называл себя Нобелевским лауреатом будущего года, но так и не был удостоен
этой премии?
_____________________________________________________
_____________________________________________________
7. Кто из латиноамериканских писателей работал переводчиком в ЮНЕСКО?
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________
8. Онорио Бустос Домек. Какие книги вышли под именем этого “сочинителя”? И кто придумал этого автора?
_____________________________________________________
_____________________________________________________
_____________________________________________________

[265]
ИЛ 12/2020

[266]

9. Кто из латиноамериканцев ввел танго, этот уникальный
феномен аргентинской культуры, как самостоятельную тему
в литературу?
_____________________________________________________

ИЛ 12/2020

10. В какой стране был создан Институт по сохранению и поддержке болеро?
_____________________________________________________
11. Кто из авторов “ИЛ”, воздавая почести Борхесу, Кортасару, Рульфо, попробовал вступить с ними в диалог, поработать
в их стиле?
_____________________________________________________
_____________________________________________________
12. Ни одно из произведений латиноамериканских авторов
не вынашивалось так долго, как этот роман. Назовите роман
и его создателя.
_____________________________________________________
_____________________________________________________
13. Назовите переводчика стихов чилийского поэта Габриэлы Мистраль, кавалер ордена Габриэлы Мистраль.
_____________________________________________________

Победители — те, кто успешно сдадут ЕГЭ по латиноамериканской литературе, — получают в награду подписку на журнал “Иностранная литература” на 2022 год. Ведь на 2021-й вы
уже подписались?
Ваши ответы на анкету и экзаменационные вопросы мы
ждем до 1 марта 2021 года по адресу редакции:
125315, Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24.
Электронная почта тоже работает.
Оставайтесь с нами. И счастливого Нового года!

Библиография

Содержание журнала
Иностранная литература
за

2020 год [1—12]

Специальные номера
Петер Хандке: “Я все-таки никак не пойму
Каринтию” [1]
Литературные столицы мира: Париж.
Составитель Екатерина Дмитриева [3]
В Англии всё наоборот [7]
Край книг и роз. Современная каталонская
литература [10]
Швейцария: вчера и сегодня [11]

Романы, повести,
рассказы, пьесы
Артигау Марк
Бехер Ульрих
Дэвис Лидия
Картер Анджела
Кун Арпад
Левински Шарль
Мильяс Хуан Хосе
Мозес Итамар
Моралес Марио
Роберто
Пагис Дан
Рансмайр Кристоф
Солдадо Марта Ф.

Алба. Драма. Перевод с каталанского Ольги Николаевой
[10]
Роман. Повесть. Перевод с немецкого Марка Белорусца
[6]
Конец истории. Роман. Перевод с английского Е. Суриц
[2]
Мудрые детки. Роман. Перевод с английского Натальи
Смелковой [7, 8]
Счастливый север. Фрагменты романа. Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева [8]
Три рассказа из романа “Кастелау”. Перевод с немецкого и вступление Михаила Рудницкого [9]
Рассказы. Перевод с испанского Марии Красовицкой
[12]
Соискатели и — Бах. Пьеса. Перевод с английского
Татьяны Тульчинской [5]
Обрахе. Роман. Перевод с испанского Марии
Непомнящей [4]
Отец. Прозаические миниатюры. Перевод с иврита и
вступление Никиты Быстрова [9]
Кокс, или Бег времени. Роман. Перевод с немецкого
Нины Федоровой [1]
Секрет счастья жареной курицы. Повесть. Перевод с
каталанского Александры Гребенниковой [10]

[267]
ИЛ 6/2018

Твардох Щепан

[268]
ИЛ 6/2018

Уильямс Эмлин
Швайгер Бригитте
Эрпенбек Дженни

Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет.
Перевод с польского Сергея Морейно [5, 6]
Кукуша. Пьеса. Перевод с английского Сергея Гогина [7]
Фюрер, прикажи! Монолог для одной актрисы. Перевод
с немецкого Екатерины Нарустранг [1]
Пристанище. Роман. Перевод с немецкого Дарьи
Андреевой [12]

Американский рассказ сегодня
Битти Энн
Бич Дженсен
Вулф Тобиас
Линн Дейвид
Теру Пол
Эверетт Персиваль
Эпстайн Лесли

Вермонт. Перевод с английского Анастасии Измайловой
[8]
Утонувшая девушка. Перевод с английского Анны
Лысиковой [8]
В начале пути. Перевод с английского Виталия Тулаева
[8]
Развилка. Перевод с английского Виталия Тулаева [8]
Фурии. Перевод с английского Светланы Силаковой [8]
По следам Билли Белое Перо. Перевод с английского
Виталия Тулаева [8]
Язык птиц. Перевод с английского Павла Зайкова [8]

Винтаж
Корман Эвери

Крамер против Крамера. Пьеса. Перевод с английского Олега Дормана [6]

В малом жанре
Андради ди Мариу
Арима Лесли Ннека
Бардера Дамия
Исигуро Кадзуо
Кулом Тереза
Кэртэреску Мирча

Библиография

Ловэ Жан-Марк
Лу Дуна
Олид Бел
Пунти Жорди
Сересо Наталия

Рождественская индейка. Перевод с португальского
Варвары Махортовой [4]
Кто встретит тебя дома. Перевод с английского
Ирины Лейченко [4]
Мини-рассказы. Перевод с каталанского Елизаветы
Бухгольцевой [10]
Странно и временами печально. Перевод с английского Анастасии Елагиной [4]
Барышня Клок. Перевод с каталанского Анны
Уржумцевой [10]
Мендебил. Перевод с румынского Анастасии Старостиной
[4]
Вечная принцесса. Перевод с французского Тимофея
Петухова [11]
Ильяс. Перевод с французского Елены Морозовой [11]
Три рассказа. Перевод с каталанского Нины АвровойРаабен [10]
Почка. Перевод с каталанского Светланы Алыповой [10]
Три рассказа. Перевод с каталанского Нины АвровойРаабен [10]

Сольсона Маргарит
Элизенда
Терцаги Маттео
Холер Франц
Штамм Петер
Эверетт Персиваль

Весла. Перевод с каталанского Екатерины Гадаевой [10]
Рассказы. Перевод с итальянского Анны Ямпольской
[11]
Отвоеванный город. Перевод с немецкого Марии
Зоркой [11]
Sweet dreams. Перевод с немецкого Марии Зоркой [11]
Угроза. Перевод с английского Виталия Тулаева [4]

[269]
ИЛ 6/2018

Дьяволы и отшельники
Прибытие Наполеона в Париж под водительством
Асмодея, иначе именуемого Хромой бес. Перевод с
французского Ирины Стаф [3]

Из будущей книги
Мунсо Имма

Человек слова. Фрагменты романа. Перевод с каталанского Ольги Мургиной, Марины Кетлеровой. Вступление
Марины Абрамовой [10]

Из классики ХХ века
Бликсен Карен
Дилан Томас
Оутс Джойс Кэрол
Пас Октавио
Шессе Жак

Узел. Новелла. Перевод с французского Ирины
Дмоховской [11]
Третий рассказ кардинала. Рассказ. Перевод с датского и вступление Натальи Кларк [4]
Два очерка. Перевод и вступление Ольги Волгиной [7]
Наваждение. Рассказ. Перевод с английского Миры
Хараз [9]
Орел или солнце? Фрагменты книги. Перевод с испанского и вступление Анастасии Гладощук [6]
День расследования Артура Блоха. Новелла. Перевод
с французского Ирины Дмоховской [11]

Литературное наследие
Твен Марк

Поездка с воспитателем. Рассказ. Перевод
с английского Виктора Голышева [5]

Литературный гид.
Австрия в миниатюрах
Фиан Антонио
Хандке Петер
Хелль Бодо

Составление, перевод и вступление Наталии
Васильевой
Драмолетты. Перевод с немецкого [1]
Фрагменты книги “Наговоренное из ночи за год”.
Перевод с немецкого [1]
нет, мы не сдадимся, мы опять начнем сначала.
Перевод с немецкого [1]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2020 год

Бий Коринна

Херманн Вольфганг

[270]

Три новеллы из сборника “Забытые напевы”. Перевод
с немецкого [1]

Литературный гид.
Карло Эмилио Гадда

ИЛ 6/2018

Гадда
Гадда
Гадда
Гадда

Карло
Карло
Карло
Карло

Эмилио
Эмилио
Эмилио
Эмилио

Перевод с итальянского Геннадия Федорова
Бар. Рассказ [9]
Из “Первой книги басен” [9]
Почтительный поклон. Рассказ [9]
Сорока-воровка. Рассказ [9]

Ничего смешного
Бенни Стефано
Кольер Джон
Кристоф Агота

Брат банкомат. Трагикомическая история. Перевод с
итальянского Валерия Николаева [5]
Три рассказа. Перевод с английского Даши Сиротинской
[7]
Неверный номер. Новелла. Перевод с французского
Ирины Волевич. Вступление Анастасии Гладощук [11]

Париж ночной
Супо Филипп

Последние ночи Парижа. Роман. Перевод с французского Екатерины Дмитриевой [3, 4]

Парижский вымысел
Моран Поль
Перек Жорж

Невинная дева в Париже. Перевод с французского
Натальи Мавлевич [3]
Попытка исчерпания одного парижского места.
Перевод с французского Валерия Кислова [3]

Переперевод
Кафка Франц

Под стражей. Начало романа Процесс. Перевод с
немецкого и вступление Михаила Рудницкого [1]

Сказка — ложь

Библиография

Валор Энрик

Дон Жуан де ла Когзина. Черт-курильщик. Две валенсийские сказки. Перевод с каталанского Нины АвровойРаабен [10]

Современная швейцарская
драматургия
Вобманн Фанни

Звезда рок-н-ролла. Перевод с французского и вступление Елены Морозовой [11]

Линдер Лукас

Человек в ванне, или Как стать героем. Назидательная
пьеса. Перевод с немецкого Ильи Бекина [11]

Современный шведский рассказ
Велиндер Анна
Мохсени Давид
Стиг Улине

Составление, перевод и вступление Елены Даль
Цикорий. Изумруд. Перевод со шведского [2]
Захлебнись среди волн, утони... Перевод со шведского [2]
Птицы в Реймсе. Перевод со шведского [2]

[271]
ИЛ 6/2018

Чисто английское преступление
Волпи Нокс
Эдмунд Джордж
Гринграсс Джесси

Рассказы. Перевод с английского Михаила Матвеева [7]
История исчезновения бескрылых гагарок, рассказанная очевидцем. Перевод с английского Михаила Грачева
[7]

Юбилей
Буфалино
Джезуальдо

Рассказы. Перевод с итальянского и вступление
Ирины Боченковой

]
Тредуэлл Софи
Супо Филипп

Кольцо Маяковского. Рассказ. Перевод с японского
Марии Прохоровой [2]
Земля обетованная. Пьеса. Перевод с английского и
вступление Галины Лапиной
Последние ночи Парижа. Роман. Перевод с французского Екатерины Дмитриевой, Анастасии Гладощук [3, 4]

Стихи
Адамович Анна
Бережко-Каминская
Юлия
Бёсёрмени Золтан
Бландиана Ана
Боннетт Пьедад
Мурсия Абель

Стихи из книг “Нутро” и “Animalia”. Перевод
с польского и вступление Владимира Окуня [9]
Стихи из книги “Шепотом и во весь голос”. Перевод
с украинского Аллы Мелентьевой [5]
“На крестовине слов Вселенная распята”. Стихи.
Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева [2]
Вариации на заданную тему. Стихи. Перевод с румынского и вступление Анастасии Старостиной [6]
Стихи. Перевод с испанского и вступление Анны
Земляной [8]
Не расстанешься — не встретишься. Стихи. Перевод с
испанского и вступление Ксении Дмитриевой и
Александра Казачкова [5]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2020 год

Тавада Ёко

Рогхеман Виллем
Сандерсон Стюарт

[272]
ИЛ 6/2018

Стихи. Перевод с нидерландского и вступление
Анастасии Андреевой [4]
Стихотворения. Переводы с английского Григория
Кружкова и Марины Бородицкой. Вступление Григория
Кружкова [7]

Вглубь стихотворения
Скалова Марина
Шекспир Уильям

Короткое дыхание. Вступление и перевод с французского и немецкого Святослава Городецкого [11]
Ромео и Джульетта. Сонет-диалог (из акта I, сцены 5).
Переводы с английского. Составление и вступление
Андрея Корчевского [6]

Из классики ХХ века
Гуиральдес Рикардо

Стихи из книги “Стеклянный колокольчик”. Перевод
с испанского и вступление Павла Алешина [5]

Из польской поэзии
Милош Чеслав
Феткевич-Пашек
Изабелла
Шубер Януш

Стихотворения из сборника “Хроники”. Перевод с
польского Никиты Кузнецова [6]
Стихи из книги “Июль в Беларуси”. Перевод
с польского и вступление Владимира Окуня [6]
“Ничему не удивляюсь...” Переводы с польского Никиты
Кузнецова, Анастасии Векшиной [6]

Из современной поэзии
Дакс Карлес
Прат Ориоль
Распаль Жуана

Стихи. Перевод с каталанского Павла Лукьянова и
Маргариды Понсати-Мурла [10]
Три стихотворения. Перевод с каталанского Ксении
Дьяконовой [10]
Стихи разных лет. Перевод с каталанского Марины
Киеня-Мякинен [10]

Из современной швейцарской
поэзии
Годель Ваэ
Джецци Массимо
Несси Альберто

Библиография

Перье Анн
Пустерла Фабио
Урвайдер Рафаэль

Стихи. Перевод с французского Анастасии Гладощук
[11]
Стихи. Перевод с итальянского Анны Ямпольской [11]
Стихи из книги “Безмятежная суббота”. Перевод с
итальянского Евгения Солоновича [11]
Стихи. Перевод с французского Анастасии Гладощук
[11]
Стихи. Перевод с итальянского Евгения Солоновича
[11]
Стихи. Перевод с немецкого и вступление Елены
Раджешвари [11]

Литературное наследие
Кэрролл Льюис

Марк Аузиас
Сант-Жорди
де Жорди

Из ранних и поздних стихов. Переводы Григория
Кружкова и Марины Бородицкой. Вступление Григория
Кружкова [7]
Стихи. Перевод с каталанского Алины Звонаревой [10]
“Живу и умираю день за днем...” Стихи. Перевод
с каталанского Алины Звонаревой [10]

[273]
ИЛ 6/2018

Литературный гид.
Австрия в миниатюрах
Хельбих Ильзе

Составление, перевод и вступление
Наталии Васильевой
Стихи из книги “Мимоходом”. Перевод с немецкого [1]

Литературный гид. 1941—1945
Пазолини Пьер
Паоло

“Мокрый сверчок поет во Фриули...”. Стихотворение
из дневника 1945—1947 гг. Перевод с итальянского
Марии Уминской [5]

Ничего смешного
Жакку Антуан
Фалуди Дёрдь

Стихи. Перевод с французского Нины Кулиш [12]
Выучи этот стих. Перевод с венгерского и вступление
Юрия Гусева [8]

Париж исчезающий
Исчезнувший Париж. Идиллия. Перевод
с французского Михаила Яснова [3]
Мадам де ***. По поводу ее бюста, выполненного
в мраморе и напоминающего бюст Авроры. Перевод
с французского Михаила Яснова [3]

Париж сквозь века
Арагон Луи
Бодлер Шарль
Виньи де Альфред

Нет мне Парижа без Эльзы... Фрагмент поэмы.
Перевод с французского Михаила Яснова [3]
Наброски эпилога к “Цветам зла” 1861 года. Перевод
с французского Михаила Яснова [3]
Париж. Воспарение. Поэма. Перевод с французского
Михаила Яснова [3]

Переперевод
Браунинг Роберт

Данте Алигьери
Силезиус Ангелус

Чайльд Роланд дошел до Темной Башни. Поэма.
Перевод с английского Анны Чикуриной. Вступление
Ольги Варшавер [7]
Божественная комедия. Часть первая “Ад”. Песнь первая. Перевод и вступление Романа Дубровкина [12]
Из “Херувинского странника”. Перевод с немецкого и
вступление Никона Ковалева [9]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2020 год

Бенуа Офман
Франсуа
Пирон Алексис

NB
“Счастливый конец — лишь начало пути...”
Стихотворения израильских поэтов. Перевод с иврита и
вступление Александра Бараша [5]

[274]
ИЛ 6/2018

Документалистика
Документальная проза
Фальковский Илья
Хцюк Анджей
Чавес Ногалес
Мануэль

Восхождение. Отрывок из книги Жемчужная река [6]
Воспоминания о Бруно Шульце. Перевод с польского
Владимира Окуня [12]
Хуан Бельмонте, матадор. Послесловие Хосефины
Карабьяс. Перевод с испанского Ольги Кулагиной [9]

Литературный гид.
Австрия в миниатюрах
Вайнцеттль Франц

Составление, перевод и вступление
Наталии Васильевой
Диван-диван. Перевод с немецкого [1]

Литературный гид. 1941—1945
Дебенедетти
Джакомо
Колдуэлл Эрскин

Фене Микша

16 октября 1943. Очерк. Перевод с итальянского
Асель Гильман [5]
Москва под огнем. Военный дневник 1941 года.
Фрагменты книги. Перевод с английского Таисии Кравчук
под редакцией Ольги Пановой. Вступление Ольги
Пановой. Примечания Таисии Кравчук, Ольги Пановой [5]
Страна, которой больше нет. Отрывки из дневника
1944—1945 гг. Перевод с венгерского и вступление
Оксаны Якименко [5]

Этикет
Уортон Эдит

Взгляд в прошлое. Фрагменты книги. Перевод с английского Анны Лысиковой [3]

Публицистика
В малом жанре
Библиография

Аверкина Светлана

Пять вариаций [11]

Возвращаюсь к напечатанному
Балла Ольга

Техники многожизния: метафизический кинематограф Миленко Ерговича [5]

Дьяволы и отшельники
Жуи де Этьенн

Париж в разные часы дня. Из книги Пустынник из
квартала Шоссе д’Антен. Перевод с французского Гаянэ
Арнульд-Исаакян [3]
Хромой бесенок, или Шуточный путеводитель по
Парижу для иностранцев, составленный г-ном *** в
1823 году. Перевод с французского Ирины Волевич [3]

[275]
ИЛ 6/2018

Зрительный зал
Городецкий
Святослав

Штраус и тишина [1]

Из будущей книги
Слепухин Сергей

Цветы Халдеи [4]

Из классики ХХ века
Анастасия Гладощук Неврозы благоденствия [11]

Картины Парижа
Нерваль де Жерар
Руссо Джеймс

Фарг Леон-Поль

Парижские заметки. Перевод с французского Гаянэ
Арнульд-Исаакян [3]
Монмартрский холм. Из цикла Прогулки и воспоминания. Перевод с французского Елены Баевской [3]
Заставы и генгеты. Из книги Новая картина Парижа в
XIX веке. Перевод с французского и вступление Веры
Мильчиной [3]
Монпарнас 1910—1935. Перевод с французского
Марины Козловой [3]

Каталония сегодня
Три Мэттью

Неизбежный конфликт. Фрагменты книги. Перевод с
каталанского Марины Кетлеровой [10]

Литературный гид.
Австрия в миниатюрах
Составление, перевод и вступление
Наталии Васильевой
Австрийцы об австрийцах. Перевод с немецкого [1]
Брандштеттер Алойс Вена по понятиям линчан. Перевод с немецкого [1]
Васильева Наталия Вступление [1]
Грубер Райнхард П. Просто есть! Поваренная книга на тяжелые времена.
Перевод с немецкого [1]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2020 год

Марсель Пьер

Литературный гид.
Карло Эмилио Гадда
[276]
ИЛ 6/2018

Перевод с итальянского Геннадия Федорова
Гадда Карло Эмилио Как я работаю. Эссе [9]
Гадда отвечает на вопросы Моравиа. Интервью [9]
Писатель, несоразмерный времени. Вступление Ксении
Жолудевой [9]

НотрДам
Гец Адриан
Тессон Сильвен

Святая дева человечества. Фрагменты книги. Перевод с
французского Екатерины Дмитриевой [3]
По ком звонит колокол. Из книги Парижская
Богоматерь, о Царица скорби. Перевод с французского и
вступление Ирины Дмоховской [3]

Париж исчезающий
Деснос Робер
Реда Жак

Тайна Авраама-иудея. Перевод с французского и вступление Анастасии Гладощук [3]
Неприметная поступь еретика. Из книги Руины
Парижа. Перевод Екатерины Каневской [3]

Париж ночной
Бретонн де ла Ретиф Парижские ночи, или Ночной наблюдатель. Перевод
с французского Юлии Маричик-Сьюли [3]

Париж подземный
Беньямин Вальтер

Кине Эдгар

Античный Париж, катакомбы, разрушения, гибель
Парижа. Из подготовительных материалов к
Passagenwerk. Перевод с немецкого и французского
Екатерины Дмитриевой [3]
Пантеон. Перевод с французского Ирины Дмоховской [3]

Париж сквозь века
Кабрера Инфанте
Гильермо
Караччиоли
Луи-Антуан
Кено Рэмон

Прочитанный Париж. Перевод с испанского и
французского Татьяны Ильинской [3]
Париж — метрополия вселенной. Перевод
с французского Екатерины Дмитриевой [3]
Знаете ли вы Париж? Перевод и вступление Анастасии
Гладощук [3]

Писатель путешествует
“Я забыл свою жизнь ради ЖИЗНИ...” Фрагменты
книг. Перевод с французского и вступление Анастасии
Гладощук [11]
Парульскис Сигитас Сладкая смерть. Из “Зальцбургских элегий”. Перевод с
литовского Татьяны Корнеевой-Мацейнене [6]

Библиография

Бувье Николя

Антверпен. Из книги Бороздить моря и океаны.
Перевод с французского и вступление Анастасии
Гладощук [11]
Строкина Анастасия “Преодолевать время” [1]
Томас Жорди Нене Фута. Перевод с каталанского Натальи Бетевой [10]
Сандрар Блез

[277]
ИЛ 6/2018

Письма из-за рубежа
Газизова Лилия
Дубровская Ирина
Ямпольская Анна

Мои турецкие университеты [8]
Родина Казимира [9]
“Ты не заговоришь на моем языке...” [6]

Прогулки по Барселоне
Терос Щавье

Воскресенья в Барселоне. Фрагменты книги. Перевод с
каталанского Нины Авровой-Раабен [10]

Путешествия дилетанта
Кузнецов Александр Килиманджаро. Огненная земля. Нордкап [9]

Современная швейцарская
драматургия
Харламов Лев

Прячась в ванну, или Синхронное чтение [11]

Современный шведский рассказ
Составление, перевод и вступление Елены Даль
Даль Елена

Три судьбы, три голоса [2]

Аврова-Раабен
Апдайк Джон
Горелик Михаил
Горелик Михаил
Дмитриева
Екатерина
Ли Харпер
Россье Ив
Цветков Алексей
Штенсруд Эва

Край книг и роз [10]
Эссе и рецензии. Перевод с английского Татьяны
Головко. Вступление Александра Ливерганта [2]
Другие прогулки по Нарнии [7]
Кто может понять Агнона? [12]
“Франция — это циклоп, единственный глаз
которого — Париж” [3]
Любовь... другими словами. Эссе. Перевод с английского и вступление Юлии Четвериковой [6]
Вступление к номеру. Перевод с французского
Анастасии Гладощук [11]
Муравьиный космос [4]
Вступление к номеру. Перевод с немецкого Святослава
Городецкого [11]

Трибуна переводчика
Гайденко Анна

“Не мыслить себя вне любимого дела”: неизвестный
архив Норы Галь [4]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2020 год

Статьи, эссе

Утопия или антиутопия
Гюго Виктор

[278]

Дюверье Шарль

Париж. Предисловие к Путеводителю. Перевод с
французского Ирины Волевич [3]
Новый город, или Париж сенсимонистов. Перевод с
французского Александры Васильковой [3]

ИЛ 6/2018

Фланирующий Париж
Жанен Жюль
Жуи Этьенн де
Сталь П.-Ж.
Фарж Арлетт

Фланер. Из книги Зима в Париже. Перевод
с французского Галины Шумиловой [3]
Прохожие. Из книги Пустынник из Гвианы. Перевод
с французского и вступление Веры Мильчиной [3]
Прохожие в Париже. Что такое прохожий. Перевод
с французского и вступление Веры Мильчиной [3]
Жизнь парижской улицы в XVIII веке. Перевод
с французского Елены Морозовой [3]

Чувствовать себя парижанином
Говар Клод,
Ален Корбен
Карр Альфонс

Маньи Оливье
Мерсье
Луи-Себастьян

Чувствовать себя парижанином. Перевод
с французского Ирины Дмоховской [3]
По каким признакам можно узнать парижанина?
О равенстве в Париже. Перевод с французского и
вступление Веры Мильчиной [3]
Нарисуй мне парижанина. Перевод с французского
Ирины Дмоховской [3]
Картины Парижа. Очерки из книги. Перевод
с французского Елены Морозовой [3]

Швецария—Россия
Матт Петер фон
Райнерт Надин

Счастье как инфекция. Эссе из книги Семь поцелуев.
Перевод с немецкого Михаила Рудницкого [11]
...а в итоге все дело в человеке. Заметки. Перевод с
немецкого Марии Шеврекуко [11]

Швейцарцы о швейцарцах
Шессе Жак

Мы из Берна. Очерк из книги Портрет водуазцев.
Перевод с французского Ирины Волевич. Вступление
Анастасии Гладощук [11]

Шекспир
Шайтанов
Игорь

Как комментировать двуязычное издание? [2]

Библиография

Этикет
Бальзак де Оноре

Новая теория завтрака. Перевод с французского и
вступление Веры Мильчиной [3]

]
Анастасьев Николай На черном кресте [9]

Гладощук Анастасия Кто вы, Филипп Супо? [4]
Супо Филипп Из книги “Утраченные профили”. Перевод с французского Анастасии Гладощук [4]

Post mortem
Померанцев
Дмитрий

Четыре ноги, один хвост и девять жизней [8]

БиблиофИЛ
Информация к размышлению. Non-fiction
с Алексеем Михеевым [4, 8, 9]
Книги вразнос. Что у нас переводят. И как. Экспрессрецензии Даши Сиротинской [2, 5, 9]
Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой [4, 8]
Среди книг с Александром Ливергантом [4, 7, 12]
Среди книг с Алиной Поповой [4]
Среди книг с Игорем Ефимовым [6]
Среди книг с Михаилом Ясновым [8]
Среди книг с Натальей Луньковой [9]

Библиография
Австрийская литература на страницах “ИЛ” [1]
Английская литература на страницах “ИЛ” [7]
Швейцарская литература на страницах “ИЛ” [11]

Наша анкета [12]
Авторы номера [1, 2, 4—12]
Переводчики номера [3]

[279]
ИЛ 6/2018

Алфавитный указатель авторов
журнала Иностранная литература
[280]

за

Библиография

ИЛ 6/2018

2020 год [1—12]

Абрамова М. [10]

Бретонн де ла Р. [3]

Аверкина С. [11]

Бувье Н. [11]

Аврова-Раабен Н. [10]

Буфалино Д. [12]

Адамович А. [9]

Быстров Н. [9]

Адамович А. [9]

Вайнцеттль Ф. [1]

Алешин П. [5]

Валор Э. [10]

Амихай Й. [5]

Варшавер О. [7]

Анастасьев Н. [9]

Васильева Н. [1]

Андради ди М. [4]

Вассерман Н. [5]

Андреева А. [4]

Велиндер А. [2]

Апдайк. Дж. [2]

Виньи де А. [3]

Арагон Л. [3]

Вишнек М. [12]

Артигау М. [10]

Вобманн Ф. [11]

Балла О. [5]

Волпи Нокс Э. Д. [7]

Бальзак О. [3]

Вулф Т. [8]

Бараш А. [5]

Гадда К. Э. [9]

Бардера Д. [10]

Газизова Л. [8]

Бенни С. [5]

Гайденко А. [4]

Бенуа Офман Ф. [3]

Гец А. [3]

Беньямин В. [3]

Гладощук А. [3, 4, 6, 11]

Бережко-Каминская Ю. [5]

Говар К. [3]

Бехер У. [6]

Годель В. [11]

Бёсёрмени З. [2]

Горелик М. [7, 12]

Бий К. [11]

Городецкий С. [1, 11]

Битти Э. [8]

Гринграсс Д. [7]

Бич Д. [8]

Грубер Р. П. [1]

Бландиана А. [6]

Гуиральдес Р. [5]

Бликсен К. [4]

Гусев Ю. [2, 8]

Бодлер Ш. [3]

Гюго В. [3]

Боннетт П. [8]

Дакс К. [10]

Боченкова И. [12]

Даль Е. [2]

Брандштеттер А. [1]

Данте Алигьери [12]

Браунинг Р. [7]

Дебенедетти Д. [5]

Ли Харпер [6]

Джецци М. [11]

Ливергант А. [4, 7, 12]

Дмитриева Е. [3]

Линдер Л. [11]

Дмитриева К. [5]

Линн Д. [8]

Дмоховская И. [3]

Ловэ Ж.-М. [11]

Дубровкин Р. [12]

Лу Д. [11]

Дубровская И. [9]

Лунькова Н. [9]

Дэвис Л. [2]

Маньи О. [3]

Дюверье Ш. [3]

Марк А. [10]

Ефимов И. [6]

Марсель П. [3]

Ефимова М. [4, 8]

Матт фон П. [11]

Жакку А. [12]

Мерсье Л.-С. [3]

Жанен Ж. [3]

Милош Ч. [6]

Жолудева К. [9]

Мильчина В. [3]

Жуи де Э. [3]

Мильяс Х. Х. [12]

Земляная А. [8]

Михеев А. [4, 8, 9]

Исигуро К. [4]

Мозес И. [5]

Кабрера Инфанте Г. [3]

Моралес М. Р. [4]

Казачков А. [5]

Моран П. [3]

Карабьяс Х. [9]

Морозова Е. [11]

Караччиоли Л.-А. [3]

Мохсени Д. [2]

Карр А. [3]

Мунсо И. [10]

Картер А. [7, 8]

Мурсия А. [5]

Кафка Ф. [1]

Нерваль де Ж. [3]

Кено Р. [3]

Несси А. [11]

Кине Э. [3]

Ннека Арима Л. [4]

Кларк Н. [4]

Окунь В. [6, 9]

Ковалев Н. [9]

Олид Б. [10]

Колдуэлл Э. [5]

Оутс Дж. К. [9]

Кольер Д. [7]

Пагис Д. [5, 9]

Корбен А. [3]

Пазолини П. П. [5]

Корман Э. [6]

Панова О. [5]

Корчевский А. [6]

Парульскис С. [6]

Кристоф А. [11]

Пас О. [6]

Кружков Г. [7]

Перек Ж. [3]

Кузнецов А. [9]

Перье А. [11]

Кулом Т. [10]

Пирон А. [3]

Кун А. [8]

Померанцев Д. [8]

Кэрролл Л. [7]

Попова А. [4]

Кэртэреску М. [4]

Прат О. [10]

Лапина Г. [12]

Пунти Ж. [10]

Левински Ш. [9]

Пустерла Ф. [11]

[281]
ИЛ 6/2018

Алфавитный указатель авторов журнала “Иностранная литература” за 2020 год

Деснос Р. [3]

[282]
ИЛ 6/2018

Раджешвари Е. [11]

Три М. [10]

Райнерт Н. [11]

Уильямс Э. [7]

Райх А. [5]

Уортон Э. [3]

Рансмайр К. [1]

Урвайдер Р. [11]

Распаль Ж. [10]

Фалуди Д. [8]

Реда Ж. [3]

Фальковский И. [6]

Рогхеман В. [4]

Фарг Л.-П. [3]

Россье И. [11]

Фарж А. [3]

Рудницкий М. [1, 9]

Фене М. [5]

Руссо Дж. [3]

Феткевич-Пашек И. [6]

Сандерсон С. [7]

Фиан А. [1]

Сандрар Б. [11]

Хандке П. [1]

Сант-Жорди де Ж. [10]

Харламов Л. [11]

Сересо Н. [10]

Хелль Б. [1]

Силезиус А. [9]

Хельбих И. [1]

Сиротинская Д. [2, 5, 9]

Херманн В. [1]

Скалова М. [11]

Холер Ф. [11]

Слепухин С. [4]

Хцюк А. [12]

Солдадо М. Ф. [10]

Цветков А. [4]

Сольсона Маргарит Э. [10]

Чавес Ногалес М. [9]

Сталь П.-Ж. [3]

Четверикова Ю. [6]

Старостина А. [6]

Шайтанов И. [2]

Стиг У. [2]

Швайгер Б. [1]

Строкина А. [1]

Шекспир У. [6]

Супо Ф. [3, 4]

Шессе Ж. [11]

Тавада Ё. [2]

Штамм П. [11]

Твардох Щ. [5, 6]

Штенсруд Э. [11]

Твен М. [5]

Шубер Я. [6]

Терос Щ. [10]

Эверетт П. [4, 8]

Теру П. [8]

Эпстайн Л. [8]

Терцаги М. [11]

Эрпенбек Д. [12]

Тессон С. [3]

Якименко О. [5]

Томас Д. [7]

Ямпольская А. [6]

Томас Ж. [10]

Яснов М. [8]

Тредуэлл С. [12]

Авторы номера
Дженни
Эрпенбек
Jenny Erpenbeck
Немецкая писательница и режиссер. Лауреат
премии Ганса Фаллады
[2014], Европейской
литературной премии
[2015], Узедомской литературной
премии
[2019] и др. Обладатель
ордена за заслуги перед
Федеративной республикой Германия [2017].

Хуан Хосе
Мильяс
Juan Josе Millаs
[р. 1946]. Испанский
писатель. Лауреат премий Sesamo [1974], Надаля [1990], Планета
[2007], Национальной
премии в области прозы [2008] и др.

Софи Анита
Тредуэлл
Sophie Anita
Treadwell
[1885—1970]. Aмериканский
драматург,
прозаик, журналист.

Автор романов История старого ребенка
[Geschichte vom alten Kind, 1999], Словарь
[Wnrterbuch, 2004], Вещи, которые исчезнут
[Dinge, die verschwinden, 2009], Хвали день к вечеру
[Aller Tage Abend, 2012], Иду, идешь, идет [Gehen,
ging, gegangen, 2015], сборника рассказов Безделицы [Tand, 2001], пьес У кошки семь жизней
[Katzen haben sieben Leben, 2000], Зарядка для грешницы [Leibestbungen ftr eine Stnderin, 2003].
Перевод публикуемого романа Пристанище
[Heimsuchung] выполнен по изданию Heimsuchung [Frankfurt am Main: Eichborn
Verlag, 2008].
Автор романов Вот чем было одиночество [La
soledad era esto, 1990], Глупый, мертвый, подлый,
невидимый [Tonto, muerto, bastardo, invisible,1995],
Две женщины в Праге [Dos mujeres en Praga, 2002],
Лаура и Хулио [Laura y Julio, 2006], Мир [El
mundo, 2007], Сумасшедшая женщина [La mujer
loca, 2014], Пусть никто не спит [Que nadie
duerma, 2018] и др. В ИЛ публиковались его рассказы [2011, № 12] и роман У тебя иное имя
[2012, № 1].
Публикуемые рассказы Та же фраза [La misma
frase], Большие женщины [Mujeres grandes], Касторка и мистика [Aceite de ricino y mystica], Лишь
бы поспорить [Ganas de bronca], Прелести такси
[Los placeres del taxi] взяты из сборника Нас именуют предметы [Los objetos nos llaman. Barcelona:
Editorial Seix Barral, S. A., 2008, 2009].
Автор около сорока пьес. Пьесы Гринго [Gringo,
1922], Машиналь [Machinal, 1928], Одинокая долина [Lone Valley 1933], Перья в пыли [Plumes in the
Dust, 1936] и Виды на урожай [Hope for the Harvest,
1941] шли на Бродвее.
Пьеса Машиналь в переводе С. Л. Бертенсона
была опубликована в журнале Театр и драматургия [1933, № 1] с режиссерской экспозицией
А. Я. Таирова и поставлена на сцене Камерного
театра с Алисой Коонен в главной роли. В Театрестудии Р. Н. Симонова шла под названием Эллен Джонс в постановке самого Симонова и А. Габовича [1933].
Публикуемый перевод пьесы Земля Обетованная
выполнен по машинописной копии, хранящейся
в архиве университета штата Аризона [The
Promised Land, 1933. The University of Arizona
Special Collection. Sophie Treadwell Papers.
MS318, Box 18, Folder 3].

[283]
ИЛ 12/2020

Галина
Васильевна
Лапина

[284]
ИЛ 12/2020

Переводчик с английского, историк культуры, кандидат филологических наук. Лауреат
премии журнала Новый
мир [2019].

Джезуальдо
Буфалино
Gesualdo Bufalino
[1920—1996]. Итальянский писатель и поэт,
преподаватель итальянского языка и литературы. Лауреат литературных премий Кампьелло [1981], Стрега
[1988].

Ирина
Дмитриевна
Боченкова
Переводчик с итальянского, кандидат исторических наук.

Роман
Михайлович
Дубровкин
[р. 1953]. Переводчик с
английского, французского, немецкого, итальянского, новогреческого языков, литературовед. Лауреат премии
Мастер [2014].

Анджей Хцюк
Andrzej Chciuk
[1920—1978]. Польский
поэт, прозаик, журналист, преподаватель.

В ее переводе вышли книга Б. Бойда Владимир
Набоков: Русские годы [2001] и мемуары Р. Робинсона Черный о красных [2012]. Автор статей об
американцах в России и СССР, публиковавшихся
в журналах Звезда, Новый мир, Отечественные записки, Антропологический форум. В ИЛ был опубликован ее перевод глав из книги Б. Тейлора Путешествие в Грецию и Россию, а также поездка на
Крит [2006, № 6].
Автор романов Рассказ прокаженного [Diceria
dell’untore, 1981], Ночная ложь [Le menzogne della
notte, 1988], Слепой Арго, или Сны памяти [Argo il
cieco ovvero I sogni della memoria, 1984], Греческие календы. Воспоминания о придуманной жизни [Calende
greche. Ricordi di una vita immaginaria, 1992], Жалкий
вояка [Il Guerrin Meschino, 1993], Томмазо и слепой фотограф [Tommaso e il fotografo cieco, 1996]; поэтических сборников Музей теней [Museo d’ombre, 1982],
Горький мед [L’amaro miele, 1982], сборников афоризмов Сомнительные мысли на каждый день ушедшего
года [Il malpensante. Lunario dell’anno che fu, 1987],
Свет и траур [La luce e il lutto, 1988], сборника эссе
Cто Сицилий [Cento Sicilie, 1993] и др.
Публикуемые рассказы взяты из сборника Одержимый и прочие выдумки [L’uomo invaso e altre
invenzioni. Milano: Bompiani, 1986].
В ее переводе опубликованы романы Ф. Боско,
Д. Биньярди, М. Мадзантини, Р. Савьяно, А. Камиллери, эссе У. Эко и др.
В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы
М. Лодоли [2011, № 2] и С. Бенни [2011, № 8],
главы из книги Л. Донинелли Соборы [2018,
№ 12].
Автор монографии Стефан Малларме и Россия
[1998] и ряда статей, посвященных русскофранцузским литературным связям; составитель антологии Итальянская поэзия в русских переводах
[1992]. Почти полностью перевел поэтическое
наследие С. Малларме [1995 и 2012], издал в своих переводах книгу П. Валери [1992], поэму
Т. Тассо Освобожденный Иерусалим [2020]. Переводил стихи Э. По, Г. Лонгфелло, Р. Киплинга,
У. Б. Йейтса, Р. Фроста, П. Ронсара, В. Гюго,
А. Рембо, Э. Верхарна, Г. Гейне, К. Брентано,
Ф. Петрарки, Микеланджело, К. Кавафиса,
Й. Сефериса, Я. Рицоса и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор нескольких книг прозы и сборников стихов. Его книга воспоминаний о довоенном Дрогобыче Атлантида. Повесть о Великом княжестве Балака [Atlantyda. Opowieёс o Wielkim Ksikstwie
Baѓaku, 1969], а также Эмигрантская повесть
[Emigrancka opowieёс, 1975] удостоены премий

Во время Второй мировой войны участвовал в
движении Сопротивления во Франции, арестован гестапо и бежал
из лагеря. Редактировал подпольные издания. С 1951 г. жил в Австралии.

как лучшие книги года польских писателей за рубежом.
Публикуемые Воспоминания о Бруно Шульце [его
учителе в гимназии] [Wspomnienie o Brunonie
Schulzu] взяты из парижского издания Культура
[Kultura, 1959, 7—8].

Матей Вишнек

Автор пьес Последний Годо [Le dernier Godot, 1996];
Изломы Чорана, или Парижская мансарда с видом
на смерть [Les detours Cioran ou Mansarde ` Paris
avec vue sur la mort, 2008], Слово “прогресс” из уст
матери звучало ужасно фальшиво [Le mot progrfs
dans la bouche de ma mfre sonnait terriblement faux,
2009] и др.
На русском языке вышли пьесы Кони под окном
[2009], Машина “Чехов” [2009], Считай, что
ты — Бог [2009], Замечательное путешествие медведей панда, рассказанное саксофонистом, у которого была подружка во Франкфурте [2010] и др., а
также роман Синдром паники в городе огней
[2012]. В ИЛ печатались его Cценки для театра
из сборника Считай, что ты — Бог [2009, № 4],
новелла Любовные письма китайской принцессе
[2014, № 12], романы Господин К. на воле [2014,
№ 3], Торговец зачинами романов [2017, № 1] и
Превентивный беспорядок [2019, № 12].
Публикумое эссе КОВИД, или Когда человек превращается в мутанта [COVID, sau c{nd omul
devine un mutant] взято из газеты Дилема вече
[Dilema veche, nr. 855, 2020, 27 august — 2 septembrie].

Matei ViŠniec
[р. 1956]. Румынский
драматург, поэт, прозаик, журналист. Пишет
по-французски и по-румынски. Работает на
Международном французском радио. Лауреат
многих премий, в том
числе премий за драматургию Румынской академии [1998], Европейской премии за деятельность в целом Общества театральных
авторов и композиторов Франции [2009],
призер Авиньонского
театрального фестиваля [1996, 2008, 2009].
Награжден национальным орденом Румынии
За верную службу в классе Гранд-офицер [2016].

Михаил
Яковлевич
Горелик
[р. 1946]. Публицист,
критик. Постоянный автор журналов Знамя, Новый мир, Грани, а также
русскоязычных изданий
Израиля,
Германии,
Франции, США.

Антуан Жакку
Antoine Jaccoud
[р.1957]. Швейцарский
драматург, сценарист,
поэт, член творческого
объединения Bern ist
tberall. Лауреат литературной премии города Берна [2011] и премии Готфрида Келлера

В ИЛ опубликована его рецензия на книгу К. Атаровой Лоуренс Стерн. Жизнь и творчество в рубрике Среди книг [2015, № 5] и эссе Другие прогулки по Нарнии [2020, № 7].

Автор сборника новелл Country [2016], пьес Я
муж... [Je suis le mari de... 2000], В ожидании
птичьего гриппа [2006], Прощание с животными
[Adieu aux bgtes, 2017] и др.
Впервые стихи опубликованы в издании Antoine
Jaccoud. Country (еditions d'autre part, 2019).
Перевод стихотворений выполнен по изданию
Country [Genfve: еditions d’autre part,
2019].

[285]
ИЛ 12/2020

[2013], обладатель почетного приза Золотурнского кинофестиваля [2016].

[286]
ИЛ 12/2020

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997] и
Мастер [2008], обладатель почетного диплома
критики зоИЛ [2002].

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “моменты бытия” [2018]. В его
переводе издавались романы Дж. Остин, Дж.
К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чандлера,
Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера,
И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера,
Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса,
Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта,
Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса, путевые
очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Пе ре во дчи ки

Да рья Алек се ев на
Ан д рее ва
Переводчик с английского
и немецкого языков.

Ма рия Кра со виц кая
Переводчик с испанского и
французского языков. Победитель конкурсов литературного перевода Concours
Traduction de l’Institut
Fran»ais [2018] и художественного перевода Littera
Scripta [2020], призер Международного конкурса начинающих переводчиков имени Э. Л. Линецкой [2019].

Автор романа Личная война Павла. В ее переводе изданы
романы Кошмар в Берлине Г. Фаллады, Корона из звезд
К. Майера, Общество с ограниченной ответственностью Н. Боссонг, повести И про тебя там написано
А. Бронски, Я всего лишь ребенок Ю. Рихтер, книги для детей и подростков.
В ИЛ в ее переводе опубликованы фрагменты книги М. Бубер-Нойман От Потсдама до Москвы [2015, № 4], рассказы П. Борана [2015, № 6] и Т. Шульца [2016, № 8], фрагменты дневников В. Клемперера [2017, № 9], критические
статьи [2017, № 6].
В ИЛ публикуется впервые.

Вла ди мир
Бо ри со вич Окунь
[р. 1955]. Переводчик с
английского и польского
языков. Лауреат конкурса
на лучший перевод поэзии
прерафаэлитов, Ч. Милоша
[2011], Т. Ружевича [2013].

Ана ста сия
Ана толь ев на
Ста рос ти на
Переводчик с румынского.
Лауреат премий ИЛ [1985]
и Союза писателей Румынии
[1990], Инолит [2014].

Ни на Фе до ров на
Ку лиш
Переводчик с французского
и итальянского языков. Обладатель Почетного диплома критики зоИЛ [2012].

Переведенные им стихотворения включены в сборники
Поэтический мир прерафаэлитов [А. Теннисон, Д. Г. Россетти, К. Россетти, У. Моррис, А. Ч. Суинберн, Э. Даусон],
Милош по-русски. В его переводах опубликованы рассказы польских писателей Л. Липского, А. Стасюка, А. Титкова, проза Е. Стемповского, Ю. Виттлина. В ИЛ напечатаны
его переводы стихов У. Морриса [2013, № 5], Т. Ружевича
[2014, № 6], Р. Брука [2014, № 8], А. Пивковской, Г. Квятковского [2015, № 6], В. Шимборской [2016, № 8], И. Феткевич-Пашек [2020, № 6], А. Адамович [2020, № 9], микроромана Л. Липского Петрусь [2015, № 10], рассказа
[2018, № 5] и стихов [2019, № 5] А. Аугустыняк.
В ее переводе опубликованы два сборника Аны Бландианы: Стихотворения, рассказы, эссе [1987] и После смерти,
на утро... [2007], том беллетристики М. Элиаде Под тенью лилии [1996], его Мемуары [2008], пьесы и романы
М. Вишнека и др.; под ее редакцией вышел трехтомник
М. Элиаде История веры и религиозных идей [2001—
2003; 2008]. В ИЛ печатались ее переводы рассказов
М. Кэртэреску [2010, № 7, 2020, № 4], Н. Мани [2014, № 7],
рассказов, стихов, эссе и стихов Аны Бландианы [1985,
№ 3; 1990, № 6; 2006, № 6; 2020, № 6], романа М. Элиаде
Девица Кристина [1992, № 3], стихов К. Абэлуцэ [2004,
№ 6], сценок для театра [2009, № 4], романов Господин
К. на воле [2014, № 3], Торговец зачинами романов [2017,
№ 1], Превентивный беспорядок [2019, № 12] М. Вишнека, ею подготовлен литературный гид Мирча Элиаде: Одиссей в лабиринте [1999, № 4].
В ее переводе выходили произведения Г. С. Колетт,
П. Клоделя, А. Роб-Грийе, М. Юрсенар, Г. Башляра,
М. Уэльбека, Ф. Йегги, У. Эко, М. Пастуро и др. авторов. В
ИЛ в ее переводе напечатаны романы Ж.-М. Леклезио
Диего и Фрида [2000, № 9], П. Мишона Рембо сын [2012,
№ 11], эссе М. Уэльбека На пороге растерянности [2002,
№ 3], пьеса П. Бельфона Совещание [2009, № 7] и др.

[287]
ИЛ 12/2020

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины немецкого
художника Эмиля Нольде
[1867—1956]
Фризенхоф, отечество [1931].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.11.20
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 6860.
Тираж 2100 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.

Пьедад Боннетт [Колумбия],
Алойс Брандштеттер [Австрия],
Франц Вайнцеттль [Австрия],
Натан Вассерман [Израиль],
Анна Велиндер [Швеция],
Матей Вишнек [Румыния],
Райнхард П. Грубер [Австрия],
Арпад Кун [Венгрия],
Дейвид Линн [США],
Марио Роберто Моралес [Гватемала],
Давид Мохсени [Швеция],
Виллем Рогхеман [Бельгия],
Стюарт Сандерсон [Англия],
Улине Стиг [Швеция],
Маттео Терцаги [Швейцария],
Жорди Томас [Каталония],
Рафаэль Урвайдер [Швейцария],
Изабелла Феткевич-Пашек [Польша],
Антонио Фиан [Австрия],
Петер Хандке [Австрия],
Бодо Хелль [Австрия],
Ильзе Хельбих [Австрия],
Вольфганг Херманн [Австрия],
Франц Холер [Швейцария],
Лесли Эпстайн [США].

[ 1 ] 2021
СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР:
“ИСКАТЬ, НАЙТИ, ДЕРЗАТЬ...”

НОМЕР ПОСВЯЩЕН АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ