МаДАЕН РиФО

МАДЛЕН РИФО
РЕПОРТАЖ
С «ТОГО СВЕТА»
(АЛЖИРСКИЕ ДЕТИ В ОГНЕ ВОЙНЫ)
Перевод с французского
ИЗДАТЕЛЬСТВО ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва 1961

Madeleine Rif f aud
AVEC LES ENFANTS PERDUS
ET LES SURVIVANTS DE LA LIGNE MORICE
Перевод
Ю. IL Благоѳолиной, H. Б. Зубкова
под редакцией A. M. Mo деля
В ноябре 1960 года французская газета
«Юманите» опубликовала серию очерков
своего специального корреспондента Мадлен
Рифо об алжирских детях в Тунисе.
Очерки Мадлен Рифо, глубоко человеч¬
ные, проникнутые искренним чувством, —
яркое и гневное обвинение против «грязной
войны», которую французские колонизаторы
седьмой год ведут в Алжире.

Я ВОЗВРАЩАЮСЬ С «ТОГО СВЕТА
Я не могу сказать всего. Настало время, ког¬
да журналисты должны выбирать слова, чтобы
сказать о том, что видели, что знают, что проис¬
ходит... когда речь идет об этой войне.
Я возвращаюсь с «того света». «Тот свет» —-
это Туиреф, Эль-Кеф, Сакиет. Или, скажем,
Сук-эль-Арба, Гафса, Сбеитла... «Тот свет» —
это районы Туниса, граничащие с Алжиром,
страной, где идет война.
Я ходила пешком, много ходила. Голые горы,
почти без деревьев и птиц — словно вы очу¬
тились на луне. Галька да песок, над кото¬
рыми проносится сирокко \ несущий запах
смерти...
Пусть цензоры успокоятся. Я совсем не иска¬
ла солдат Национально-освободительной армии
(НОА) и даже не видела ни одного из них.
Впрочем, это и не было моей задачей. Но ал¬
жирцев я, конечно, встречала. Действительно
ли их там сто шестьдесят тысяч, в том числе
не меньше пятидесяти тысяч бездомных детей?
Кто может сосчитать их, если слепой случай
разбросал беглецов на несколько сот километ-
1	Сирокко — знойный ветер, дующий из Сахары.—
Здесь и дальше примечания переводчиков.
3

ров вдоль всей границы, вдоль «линии Мори¬
са»? 2. И если там нет больше птиц, так это по¬
тому, что все птицы, даже самые маленькие,
уже давно съедены.
Я возвращаюсь из страны голода и такой
огромной нужды, что идущие со всех концов
света подарки могут в лучшем случае лишь не
дать умереть с голоду. Однако алжирский ре¬
бенок, сказавший мне: «Твоя пишущая машин¬
ка трещит, как пулемет...», ребенок — ровесник
войны, в голове у которого лишь пулеметы да
ружья, ребенок, голодающий в тунисских горах,
сказал мне и другое: «Здесь хорошо. Здесь,
видишь ли, мы довольны. Здесь спокойно, ви¬
дишь ли». А в нескольких километрах, на ал¬
жирской земле, в это утро, я помню, грохотала
война...
Старший нес горшок для похлебки...
Сироты. «Пропавшие без вести». На грани¬
цах Марокко и Туниса их тысячи... А кто ска¬
жет, сколько их в объятом пламенем Алжире?
Но речь о них впереди. Мы еще спустимся в ад.
Сегодня мы побываем совсем недалеко — у
«привилегированных», в предместьях города
Туниса.
В пяти домах, первый из которых был от¬
крыт два года назад — и ценой каких усилий!—
Всеобщим союзом трудящихся Алжира 3, сегод¬
2	«Л иния Морис а»—линия укреплений и заграж¬
дений на границе Алжира с Тунисом.
3	Всеобщий союз трудящихся Алжира основан в
1956 г. Находится под влиянием Фронта национального
освобождения.
4

ня находится около тысячи алжирских сирот.
Их забросила сюда слепая жестокость войны.
Вот два малыша, которые всегда держатся
за руки... Это случилось, когда французские
войска сносили деревни вблизи Сук-Ахраса,
создавая зоны «выжженной земли», чтобы за¬
труднить связи населения с Национально-осво¬
бодительной армией. Однажды, ранним утром,
после нескончаемой бомбардировки, тунисские
пограничники увидели, как они спустились с
гор, направляясь к границе, за которой конча¬
лась война. («Мы прятались в лесах», — рас¬
сказывали они позже).
Малыши шли по косогору к пограничникам,
держась за руки, босые, в лохмотьях. Старший,
бог знает почему, нес глиняный горшок для по¬
хлебки. Пустой, конечно...
Мальчики-с-пальчики «линии Мориса», без
крова, без отца, без матери, не имеют ничего,
кроме страшных воспоминаний, еще и сейчас
заставляющих их рыдать по ночам. Имя им —
легион. Среди них есть калеки, потерявшие но¬
гу или руку. Многие из них, когда вышли к
границе, были больны туберкулезом или в луч¬
шем случае рахитом. Их стриженые головы изъ¬
едены лишаями. Они разучились улыбаться.
Они долго отказываются от участия в играх. А
спустя какое-то время — вы это понимаете? —
они учатся всему заново, словно никогда до это¬
го им не приходилось играть.
Первые месяцы они прячут под тюфяком
или в карманах часть своей порции хлеба. Они
не верят, что отныне будут есть досыта два
раза в день. Очень долго они не отвечают
своим воспитателям — молчат. Но многие вос¬
5

питатели — сами алжирцы, и поэтому нежность,
возмещая даже полное отсутствие специаль¬
ной подготовки, открывает путь к детскому
сердцу.
«Эти дети — волчата, рожденные войной и
на войне. Некоторые из них слишком серьезны,
как взрослые мужчины. Они были бойцами, и
армия силой отправила их на тунисскую терри¬
торию. Десяти лет они уже хотели бы сражать¬
ся... их стараются ничем не ограничивать, дают
постепенно привыкнуть к новым условиям. Дом,
сад, кровать, книги — все их удивляет, иногда
даже пугает, потому что это непривычно. Им
говорят: ,,Кушайте, спите, рисуйте, что хотите”.
От них ничего не требуют. Хочется, чтобы они
забыли...»
Ослы копытами вверх
Именно акварельные рисунки детей и при¬
вели меня в этот дом в Ла-Марса, близ Туни¬
са, который называется «Ясмина» («Жасмин»).
На рисунках были деревни, пейзажи, но сверху
всегда летали самолеты. Как и все дети мира,
маленькие алжирцы рисуют дома, ослов, поезда.
Но дома развооочены бомбами, ослы лежат ко¬
пытами вверх, поезда слетают с рельсов от пар¬
тизанских мин. На других рисунках видны лю¬
ди, закованные в цепи, и солдаты бьют их кну¬
тами. То, что пытался изобразить шестилетний
Саид, называется «магнето» 4. А девятилетний
4	Так у алжирцев называют пытку электрическим то¬
ком, которой французские войска подвергают алжирских
патриотов.
6

Али нарисовал собаку. Прекрасно! Но вгля¬
дитесь, и вы увидите, что она рвет на куски
человека. Мир этих детей — это апокалипсис,
и жестокие краски этого мира говорят о крови,
о пытках... Какие истории неотступно пресле¬
дуют эти маленькие головки, какие пожары от¬
ражаются в этих глазах?
Думаешь, что ты уже все знаешь о войне.
Но вот ребенок, ровесник этой войны, смотрит
на тебя или рисует у тебя на глазах — и вдруг
понимаешь, что, сколько ни разоблачали, сколь¬
ко ни писали и ни кричали за все шесть лет
войны в Алжире о порожденных ею ужасах, на
самом деле о ней сказаны сущие пустяки... По¬
тому что однажды вечером эти дети начинают
сами говорить откровенно. Они стали так гово¬
рить и со мной.
В «Ясмине» «большие» выпускают газету на
арабском и французском языках. Да, их обу¬
чают французскому языку, потому что, как ска¬
зали мне алжирские воспитатели, «мы видим
разницу между колониалистами и вашим наро¬
дом. И вот вам одно из доказательств...» Я
объяснила, что мы тоже выпускаем газету, что¬
бы говорить людям правду. Десятилетнему ал¬
жирцу это хорошо понятно. И вот один за дру¬
гим собралось несколько ребят, без воспитате¬
лей. То на французском, то на ломаном фран¬
ко-арабском языке, помогая друг другу найти
нужное слово, они говорили много часов под¬
ряд. Из их рассказов можно составить целую
книгу — они умолкли, только когда их позва¬
ли обедать (вареная белая фасоль и хлеб —
вот и все, что они ели, но этого достаточно, что¬
бы не чувствовать голода).
7

«Моя мать. Она умерла...»
«Мой отец в тюрьме у военных. Он был фел¬
лахом. У нас почти не было земли. Работали
у колониста5. Я был пастухом. Я никогда не
ходил в школу до того, как попал сюда. Мой
дуар 6 — его больше нет. Вот почему я здесь.
Все, кто мог бежать, спаслись. Это случилось,
когда строили линию7. Наш сосед был стар,
он не расслышал, что военные приказали ухо¬
дить. Поэтому он сгорел. Моя мать. Она
умерла».
«Я пас коров вместе с сестрой. Когда верну¬
лись вечером, деревни уже не было. Все сгоре¬
ло. Мои родители — не знаю, где они. Был там
мальчик Белькасем, который спрятался. Он ви¬
дел, как „Франция*4 — те, что в красных бе¬
ретах, — заставили всех уйти, руки вверх, вот
так. Мы и еще двенадцать ребят сказали:
„Пойдем в Тунис *. Жили в десяти километрах
от Сук-Ахраса. Запишите название дуара. За¬
пишите мое имя — вдруг узнают родители, ко¬
торые, наверно, у военных в лагере. Шли два
дня и две ночи, прятались. Нашли НОА. Они
дали нам поесть, дали проводника до границы».
«Мой отец был шахтером в Куифе. Работа
его угробила. Мне было девять лет, я снабжал
джунунов 8. Ведь мы, ребята, пробираемся всю¬
ду, много чего знаем. Вот поэтому там есть и
5	Лучшие земли Алжира захвачены французскими ко¬
лонистами, эксплуатирующими коренное население стра¬
ны.
6	Дуар — от арабского «дейр» — селение.
7	Речь идет о «линии Мориса».
8	Солдаты НОА.
8

маленькие, их били, как взрослых. Здесь ребя¬
та зовут меня „сержант”. Мое имя Ахмед Б. X.
Мне сейчас одиннадцать. (У него очень свет¬
лая улыбка, острые зубы, живые глаза. Я чув¬
ствую тепло, идущее от этого доверчивого пар¬
нишки. Ему очень хочется говорить.) Однажды
мать мне сказала: „Навести дядю в Тебессе, в
госпитале”. Я пошел туда. Дядя мне сказал:
„У меня двести кругляшей9. Я умру, мне
они больше не нужны, возьми и иди, поешь что-
нибудь”. Уже вечерело. На улице я встретил
французского кавалериста; он был навеселе и
гнал десять коров, которых солдаты где-то укра¬
ли. Он говорит: „Эй, ты, отгони коров на фран¬
цузский пост”. Я думаю: джунуны голодают в
пустыне. Я не боюсь. Ухожу в горы. Даже
ночью гоню коров. Вижу огонь, джунуны мне
говорят: „Эти коровы для нас?” Я говорю:
„Да”. Они берут меня на руки, целуют, кормят.
Офицер мне говорит: „Ты будешь сержантом!”
Потом я уже не мог вернуться в деревню. Там
дрались. Кроме того, тот кавалерист мог меня
узнать. Офицер мне сказал: „Ты пойдешь в
Тунис, чтобы научиться читать”. Я плакал, хо¬
тел остаться с ними. Они не захотели, джуну¬
ны. И вот я учусь читать. Я не знаю, что стало
с моей матерью».
«Я бежал быстрее собаки»
У другого мальчика отрезана рука.
«Это случилось, когда переходили линию... Я
должен хорошо учиться. Потому что у меня
9	То есть франков.
9

только одна рука. После я смогу стать учите¬
лем».
«Когда я бежал, все горело, всюду стреляли.
Везде лежали мертвые. Я вел осла, который та¬
щил на себе плуг. Родных я потерял. Возможно,
они умерли».
«Вот, смотри, они спустили на меня собаку.
У меня есть следы (он закатывает трусики). Но
я бежал быстрее собаки. Отца они увели в свой
лагерь. Он был сельским стражником, но помо¬
гал нашей армии. Мать ходила искать тело. Ког¬
да я его увидел, всего в дырках, вот так, я упал.
Два дня меня била лихорадка. Мать сказала:
„Уходи, потому что если они вернутся...”»
Тут вошел воспитатель: «Пойдите, поиграй¬
те, — сказал он. — А тебе, Омар, пора зани¬
маться». Он извинился: «Конечно, им легче,
когда они рассказывают, но на сегодня доволь¬
но. Вот ночью, когда они говорят во сне, нам
тяжело. И когда они больны, а это бывает ча¬
сто, и слышишь, как они кричат: „Мама!”
Мама!” К счастью, они нас очень любят. Вооб¬
ще, что бы там с ними не произошло, они гото¬
вы любить. Дети — это необыкновенно... Вы ви¬
дите, как быстро они к вам привыкли. Это по¬
тому, что они раньше видели врачей — австрий¬
цев, голландцев. Они уже не боятся людей, оде¬
тых по-европейски. Они получают посылки из
СССР, из Китая. Из Франции тоже. Они это
знают. Сначала они говорили: „Но как же это,
скажите? Вот французы, которые приходят сю¬
да. Они приносят нам еду и книги. Они плачут,
они нас целуют, они хотят мира с Алжиром.
А вот там, у нас, они делают только зло. По¬
чему?..”»
10

Мои руки еще ощущали прикосновение ма¬
ленького, хрупкого тельца Ахмеда. Перед глаза¬
ми стояли улыбки детей, их открытый, откро¬
венный взгляд. В ушах звучали другие расска¬
зы, которые я не могу — нет, не могу, и вы
понимаете почему, — воспроизвести здесь. И я
не знала, что ответить воспитателю.
Впрочем, он сам вдруг заговорил, счастливый
до слез, держа в руках рисунок: «Это изуми¬
тельно! Бен Аид нарисовал цветы. Это первый
раз. И к тому же левой рукой! Потому что Аид,
если бы вы знали...»
РЕБЕНОК, ПОТЕРЯВШИЙ ИМЯ...
Дон Кихот пыльных дорог, но без клячи и
Санчо, — старый доктор Шулер, австрийский
врач, длинный и худой, как цапля, часто со¬
провождал меня по предместьям Туниса, из од¬
ного дома для алжирских сирот в другой. Он
приехал сюда, чтобы «немного помочь», а затем
остался. Да и как уехать, когда каждый день
он должен вводить детям китайские, американ¬
ские, советские или французские лекарства, пы¬
таясь совладать с множеством порожденных
войной и голодом болезней в домах, где тысячи
детей живут в тесноте, без отопления, без
фруктов и сладостей.
Он хорош, как маленький принц...
«И это еще ничего, — сказал доктор, — вы
увидите нужду беженцев на границе. Но и это
ничто по сравнению с тем, что делается в самом
Алжире...

Этих малышей, оторванных войной от родно¬
го очага, от родителей, сначала нужно лечить
от душевного потрясения. Видите вон того, ко¬
торый играет старыми коробками? Все зовут
его „таира сафра”. Это по-арабски значит
„желтый самолет”. Недалеко отсюда аэродром.
И каждый раз, как пролетал самолет, мальчик
забивался под стол. При словах „желтый само¬
лет” он замирал от страха. Впрочем, этот зна¬
менитый желтый самолет вы увидите на всех
рисунках. Это „пайпер каб” — самолет-развед¬
чик, который летает перед воздушными бомбар¬
дировками.
Однажды воспитателю пришла на ум удач¬
ная мысль. Он сделал „таира сафра” из жел¬
того картона и разорвал его на глазах у маль¬
чика. „Видишь, что я сделала с этим самолетом!
Бойцы очистят от них небо Алжира. Кроме то¬
го, здесь, в Тунисе, нет войны, не нужно боять¬
ся”. Бог знает, почему, но этот простой жест
имел успех: малыш целый день таскал на вере¬
вочке по двору остатки этого самолета. Он уже
играет, но грамота дается ему с трудом...»
Я нашла того, кто накануне нарисовал цветы,
вызвавшие такой восторг воспитателя. Мальчи¬
ку не больше восьми лет. Он хорош, как ма¬
ленький принц из известного рассказа Сент-
Экзюпери.
Когда австрийский врач разбинтовал его, я
увидела маленькую руку, обгоревшую почти до
кости, навсегда скрюченную, как птичья лапка.
Под рубашкой, на животе, виднелся широкий
шрам от раскаленного железа...
Все зовут его Бен Аид. Скорее это имя, ко¬
торое он сам себе дал. Этот мальчик потерял
12

все, даже имя. Тунисские санитары приняли его
на границе из рук алжирцев у высоты «Утиный
нос», около Гардимаху, на севере страны.
«Ты не веришь, что я француженка?»
В этом месте своего рассказа я хотела бы
остановиться и задать вам вопрос. Что бы вы
ни думали о повстанцах, о борьбе алжирского
народа, я уверена, вы не стали бы воевать про¬
тив ребенка. Не так ли? Или моя страна уже
не та, какую мы любим, какой она вошла в
нашу плоть, в наше сердце со своим небом и
своими песнями? Ведь не запретят же газету
за рассказ о том, что сделали эти обезумевшие
на войне животные (самой войне я не буду
здесь давать оценки) с маленьким ребенком, ко¬
торого любой из нас хотел бы согреть в своих
объятиях?
Он смотрит на вас. Его глаза — словно зер¬
кало. Иногда они отражают небо и кажутся пу¬
стыми. В другой раз маленький лоб морщится,
и они задумываются. О чем?.. Бен Аид, куда
ты смотришь? На что ты глядишь сквозь ме¬
ня? Ведь если я тебя целую, ты меня тоже це¬
луешь. Ты никак не можешь понять, кто я.
Ты не хочешь поверить, что я француженка, а
мне и от этого хочется плакать.
—	Как тебя зовут? — спрашиваю я.
—	Не знаю. Я говорю Мустафа Бен Аид.
Но я не знаю.
—	Где ты жил? В каком дуаре?
—	Я жил в Алжире. Я не знаю дуара. Я
был слишком мал, чтобы знать...
—	Как ты попал сюда?
13

—	Однажды мой отец говорил о джунунах.
Потом Франция пришла. Отец стоял на коленях
на коврике для молитвы. Они стреляли, он
умер. Все побежали.
—	А твоя мать?
—	Я не знаю. Я бежал с братом. Он упал,
потому что там были пули. Я... меня схватила
Франция, потому что я бежал не так быстро.
Меня привели: «Где они, повстанцы?» Я ни¬
чего не знал, говорю тебе. Тогда я был ма¬
ленький.
И с того дня... Я видела своими глазами, я
касалась этих шрамов на руке и животе.
Теперь к Аиду понемногу возвращается па¬
мять. Главное место в ней занимает горящая ке¬
росинка, о которой он говорит с ужасом, глядя
на свою искалеченную руку. Керосинка жгла,
жгла... «Где повстанцы, говори же? Куда они
ушли, говори?» Левой рукой Аид нарисовал
мне корабль. Он очень ловко управляет марио¬
нетками. Единственной рукой...
Нужно ли продолжать. А малыши говорят
еще и еще: «Франция, она забрала моего сосе¬
да. Позже видели, как он падал, далеко, с вер¬
толета...» «Франция, она разрушила мой дом,
она увела моего брата». Вот чем стало слово
«Франция» в устах ребенка.
Арагон с болью кричал об этом гораздо рань¬
ше меня 10. Вы видите, что я ничего не выду¬
мываю. Можно ли такое выдумать. Это видел
и писатель Жюль Руа. Арагон читал его рас¬
сказ об алжирских детях, которых опрашивал
в Тунисе один аббат. И у этих детей, как у
10	«Фраис нувель», 15. X. 1959. — Прим. авт.
14

Аида, уже сложилась привычка говорить вме¬
сто «французский пост» или «парашютисты» —
«Франция». Это все. что они знают о нашей стра¬
не. И Арагон, прочитав это, писал: «И вот,
страна моя, какое обличье поидали тебе! Вот
какое пятно на твоем лице. Вот какая грязь на
твоем платье. И те, кто приходит, чтобы уби¬
вать и жечь, носят твое имя и от твоего имени
возвещают о своем появлении. Франция! Как
же эти несчастные могут отделить тебя от со¬
вершаемого под твоим именем преступления?..»
И великий писатель спрашивал: «А ты, несчаст¬
ный, — что ты делаешь для того, чтобы не бы¬
ло стыдно назвать имя твоей родины перед ли¬
цом других народов?»
Идет седьмая зима
Я слушала, как в домах для сирот малень¬
кие алжирцы после урока арабского языка чи¬
тают по-фоанцузски. И если, несмотря на все,
их учат понимать разницу между Францией и
теми военными, которые отметили их на всю
жизнь, то, может быть, не все еще потеряно,
даже через шесть лет? Это еще один довод
для того, чтобы мы стали достойны нас самих.
После ужасной истории маленького Аида ни
к чему было бы произносить речи о том, как
срочно нужно сделать все, чтобы положить
конец этой войне.
Вернемся к домам для сирот. Если они су¬
ществуют, то только благодаря усилиям прави¬
тельств и профсоюзов Алжира и Туниса, да¬
рам ООН, стран Востока, Швейцарии, Ита¬
лии... Триста пятьдесят алжирских сирот
/5

устроены в Ливии. В Марокко, в Кемисете и
Рабате, профсоюзы совместно с левыми францу¬
зами открыли дома для сирот — алжирских
девочек и мальчиков, вырванных из крайней
нужды, неимоверных страданий. Но десятки
тысяч сирот, ставших добычей голода, холода,
бслезней. еще ждут, когда международная по¬
мощь станет столь значительной, чтобы и для
них можно было открыть такие дома.
Много уже сдехано. В Тунисе не удовлетво¬
ряются тем, что дети окружены заботой и
лаской, — им дают общее образование, а стар¬
ших обучают ремеслу в учебных мастерских,
где чешские станки стоят рядом с швейцарски¬
ми и советскими.
Организация Французская народная помощь
уже много раз призывала французов взять
шефство над такими малышами, как Аид, по¬
мочь им деньгами, лекарствами, теплой одеж¬
дой, одеялами, сахаром, молоком. Содержание
одного ребенка (питание, жилище, обучение,
одежда) обходится всего 6,6 динара или око¬
ло 78 новых франков в месяц (2,59 франка в
сутки).
Идет седьмая зима. И в этом году, даже в
Тунисе, детские дома не будут отапливаться
из-за отсутствия средств. За обедом у Аида
только хлеб и бобы. Не хватает учебников. А
ведь у этих рано повзрослевших детей необы¬
чайная жажда знаний. Сначала не было класс¬
ных досок, и они писали мелом на черных и
белых плитках, которыми выложены полы «Яс¬
мины». Затем углем на дверях... Когда их
спрашивают: «Что ты хочешь делать потом?» —
они краснеют, как будто открывают большой
16

секрет: «Я хочу учиться». Такую жажду зна¬
ний у почти неграмотного народа я встречала
только в послевоенном Вьетнаме.
Новое пополнение
Не можем ли мы оказать им помощь и по¬
скорее? Сначала в том, в чем они нуждаются,
чтобы быть сытыми и в тепле. Чтобы жить!
А затем — тетради, книги, карандаши. Фран¬
цузские учебники, даже подержанные. Потому
что есть еще связь между нашими странами, и
если они учатся по-арабски, то они учатся и
по-французски!
Если бы вы были там со мной... Обнимая
Аида, вам, возможно, захотелось бы остаться
там, как остался добрый доктор Шулер. По¬
чему не признаться: мне тоже хотелось остать¬
ся.
Перед моим отъездом с границы прибыла
новая группа сирот. Их разместили, как мог¬
ли. Но для них нет обуви, не хватает одежды.
Их лохмотья пришлось сжечь... А они плака¬
ли, потому что эти лохмотья — поношенное об¬
мундирование бойцов НОА, — они носили там,
и у них не было ничего другого... И все боль¬
ны. И у всех пустой взгляд, как будто их глаза
остались по ту сторону границы...
Если вы сделаете хоть что-нибудь для них,
вы сделаете доброе дело прежде всего для нас
самих. Может быть, благодаря вам маленькие
алжирцы, в чьих головах сейчас лишь пламя и
ужас, когда-нибудь смогут, услышав это слово:
«Франция», почувствовать что-то вроде неж¬
ности.
17

ЗЕРКАЛО ВОЙНЫ
Однажды мы увидели, как по направлению к
нам, к границе мира, двигалось шествие призра¬
ков. Они шли лишь по привычке и еще сами не
понимали, что они все-таки пришли...
Вот алжирская война, как она отражается в
зеркале... Ее зеркало — границы. Например,
границы Туниса. На том склоне гор, называе¬
мом «склоном смерти», заграждения, мертвые
зоны разрушенных деревень; на этом склоне
гор, раскаленных летом, продуваемых снежны¬
ми ветрами зимой, немногие деревья уже давно
срублены. Они пошли на жалкие крыши... Та¬
ково отражение лика войны. Этот лик столь
ужасен, что ни один из побывавших здесь де¬
сятков журналистов всех стран, даже тот, ко¬
го уже ничем не удивишь, не £абыл его.
Шествие призраков — это алжирские кре¬
стьяне, везущие детей и раненых на жестких
спинах ослов. Мы увидели это шествие, может
быть, в тот самый момент, когда депутат Кло-
стерманн воскликнул в Национальном собра¬
нии (речь 13. V. 1959): «Депутаты, такова воен¬
ная действительность... Чтобы население не
могло помогать повстанцам, мы вынуждены про¬
чесывать деревни с самолетов...» Те, кому уда¬
лось пережить такое «прочесывание», то есть
реактивные снаряды, напалм, ливень пулемет¬
ного огня, подобны раковинам, выбрасываемым
время от времени на прибрежный песок разбу¬
шевавшимся морем. Тысячи потерянных су¬
ществ... и у каждого своя история. Одной
такой истории достаточно, чтобы осудить на¬
всегда войну.
18

«Они привыкли есть землю...»
Мне не нужно прикрываться чужим автори¬
тетом, чтобы говорить о той правде, которую
я видела. Но чтобы у читателя не осталось ни¬
каких сомнений в моей искренности, я предо¬
ставлю слово некоторым из тех, кто тоже
совершил путешествие к границе, в край печали
и позора, откуда вернулась и я.
«Санитарное состояние. Кишечные расстрой¬
ства у многих детей; они привыкли есть землю,
чтобы обмануть голод; огромная детская смерт¬
ность» (Жан Рабье, «Бюллетень Швейцар¬
ской ассоциации Международной гражданской
службы», август 1958).
«Самая неприкрытая, самая вопиющая ни¬
щета в современном мире» («Реформ»,
18. III. 1959).
«Я не стал бы молчать, даже если бы видел
все это один, но со мной были еще семнадцать
журналистов — англичан, американцев, италь¬
янцев, немцев, шведов, норвежцев. Они разне¬
сут по всему миру правду об этих бедствующих
людях... Вид объятых страхом женщин, дрожа¬
щих от холода детей, отупевших от горя муж¬
чин — ничто по сравнению с тем, о чем они
рассказывают» («Монд», 3. III. 1958).
«Помощь, предоставленная тунисским и ма¬
рокканским правительствами, Красным Крестом,
недостаточна для того, чтобы избежать серьез¬
ной опасности, угрожающей существованию этих
ни в чем не повинных жертв войны» (резолю¬
ция Международного комитета обществ Крас¬
ного Креста).
«Нужда здесь такая, что помощь подобна
19

ручейкам воды, теряющимся в бесконечной пу¬
стыне нужды, равной которой почти нет в ми¬
ре» («Иллюстрэ», Лозанна, февраль 1959).
«Если бы ваши или мои дети...»
Я могла думать, что с 1957 года, когда был
отмечен наибольший приток беженцев, дела по¬
шли лучше. Действительно, многое сделано пос¬
ле того как в феврале 1958 года президент
Бургиба — поскольку его страна, сама изра¬
ненная долгими годами колониального господ¬
ства, не могла прокормить сто шестьдесят ты¬
сяч бедствующих алжирцев — апеллировал к
совести всего человечества.
Как только я прибыла в Тунис, я стала со¬
бирать объективную документацию. Я была
принята уполномоченным Верховного комисса¬
ра ООН по делам беженцев. Любезный швед
успокаивал меня в своем кабинете: «Самое
трудное уже позади. Открыты или открывают¬
ся постоянные центры распределения продоволь¬
ствия и молока, пункты медицинской помощи.
Дети? Да, я видел, как они умирали — в
1957—1958 годах они умирали сотнями. Те¬
перь — меньше. Правда, практически нет и
рождаемости. А потом, видите ли, эти люди не¬
которым образом ,,привыклии к трудностям.
Если бы ваши или мои дети попали в такие
условия, они бы долго не продержались...»
Швед напомнил мне затем, что французское
правительство сделало взнос в пользу алжир¬
ских беженцев, тех самых алжирских беженцев,
которых французская армия обрекла на изгна¬
ние (если они не очутились за колючей прово-
20

локои лагерей или не сгорели заживо вместе
со своими дуарами). Я проверила. Неужели кто-
то думал, что этими деньгами, этим единствен¬
ным взносом можно «спасти лицо» Франции?
Ведь денег хватило ровно на то, чтобы беженцы
могли прожить около месяца, «питаясь» лишь
горсткой муки, чуть приправленной раститель¬
ным маслом... Ведь правда же, господин упол¬
номоченный, что эти дети «привыкли» есть
землю, чтобы утолить голод?
Я встречала благотворителей — американских
квакеров. Они побывали у границы. «Вы спра¬
шиваете, как они живут? Когда рождается
ребенок, снимают тряпку с другого, чтобы запе¬
ленать новорожденного... Ах, мадам, это невоз¬
можно описать! И я видел это не в 1957 году,
а восемь дней назад».
«Сколько детей похоронено в этих песках
на моих глазах!»
Я добивалась и добилась беседы с председа¬
телем алжирского общества Красного Полуме¬
сяца Бен Ахмедом — седым стариком, который,
если не ошибаюсь, задолго до войны выдвигал¬
ся в депутаты по списку социалистов в округе
Константина. В его словах чувствовалось стрем¬
ление не преувеличивать нужду своего народа.
«Все тунисцы, — сказал он, — включая са¬
мых бедных феллахов, оказали нам большую
помощь. И сейчас еще именно органы здраво¬
охранения тунисского правительства заботят¬
ся о наших больных; правда, все госпитали пе¬
реполнены, но какое там царит самопожертво¬
вание! Впрочем, вы сами увидите...
21

Они живут в пещерах...

Эти сто тысяч франков, которые вы привез¬
ли нашим сиротам от Французской народной
помощи, дороги нам. Передайте спасибо собрав¬
шим их трудящимся, простое спасибо...
Недавно нам удалось открыть пункты по
раздаче молока. Это уже кое-что. Дети прихо¬
дят иногда за много километров, но они, нако¬
нец, могут выпить чашку молока. Мы, понимае¬
те ли, не можем раздавать порошок — у наших
братьев чаще всего нет никакой посуды, чтобы
растворить его... и вода тоже есть далеко не
всюду.
Хуже всего, пожалуй, беженцам на юге. Жи¬
вут там семьи, которые не были кочевниками
и не привыкли жить в пустыне. И кочевники,
не имевшие ничего, кроме стад, отнятых у них
армией... Они живут в пещерах, наиболее счаст¬
ливые в палатках. Но вечерами нельзя разво¬
дить огонь — он привлекает скорпионов.
Сколько детей похоронено в этих песках на
моих глазах!
Видите ли, чего я боюсь больше всего, это
наступающей зимы. Есть семьи, которые в та¬
ких условиях встречают уже третью зиму...
Силы иссякают...
ООН и Красный Крест выдали одеяла, как
полагают, по одному на человека. Наше прави¬
тельство, благодаря помощи таких стран, как
СССР, Китай, арабские государства, также сде¬
лало многое в этом смысле. Но подумайте о
том, что у беженцев, живущих на камнях, эти
одеяла, как бы заботливо их ни берегли, уже
изорвались в клочья. Сейчас практически надо
все начинать сначала. Без вас, без международ¬
ной помощи, мы будем не в состоянии этого сде¬
23

лать. Около ста палаток тоже изодраны ветра¬
ми пустыни.
Кроме того, не хватает мыла. Мы можем вы¬
давать лишь по сто граммов в месяц на челове¬
ка! С другой стороны, у нас страшно недостает
врачей и медицинских сестер. Нужно было бы
иметь антибиотики, витамины, лекарства для
больных бронхитом. Всегда забывают присы¬
лать лекарства для детей, а их в пограничной
полосе еще добрых шестьдесят тысяч... Мы нуж¬
даемся в сахаре, жирах. Мы хотели бы нала¬
дить обучение этих малышей. Они пишут на
картонках, на камнях...
Но все — и мужчины, и женщины — словно
привязаны к границе и думают лишь об одном:
об Алжире. Они не спускают с него глаз. Они
решительно отказываются уходить в глубь
страны, то есть ближе к городам, где было бы
легче оказать им помощь. У них ничего не оста¬
лось, кроме родины, понимаете...
Этой-то любовью к родине они и держатся
в таких условиях, в которых „не выжил бы ни
один зверь”, как писал где-то ваш Сент-Экзю¬
пери».
«Все они патриоты, абсолютно все»
Впрочем, и швед из ООН тоже говорил мне:
«Эти голодающие алжирцы совсем не похожи
на „перемещенных лиц”, которых мне приходи¬
лось встречать в других местах. Им совершен¬
но незнакомы настроения беженцев. Все они
патриоты, абсолютно все».
На следующий день я встретила «летучих»
санитарок, которые передвигаются вдоль этого
Q4

скорбного пунктира — пограничных загражде¬
ний. Вконец измученные, они уже подумывают
об отъезде: «Действительность гораздо хуже
того, что вам говорили. Эту проблему можно
решить, только положив конец войне. Наши
иностранные доузья не представляют себе сте¬
пени нужды. Ни иглы, ни ниток, чтобы почи¬
нить жалкую одежду. Представьте себе, для
многих убежищем все еще служит яма, над ко¬
торой вместо крыши на четырех колышках ра¬
стянута „фута” — женская юбка. Дети — это
маленькие трупы.
Однажды восемьдесят человек убежали из
французского сборного лагеря, расположенного
между позициями. Там им было еще хуже... Они
прорвались сквозь бомбовый заслон. Уцелели
тридцать восемь. Зачем они пошли на такой
риск? Вблизи границы многие умирают. Но
иные и выживают, и никто вас не мучает. Если
умрешь — так только с голоду. Понятно?»
Кровавые цифры
Прежде чем найти машину, чтобы ехать туда,
я обратилась к цифрам. Вот эти кровавые циф¬
ры, они взяты из официальной статистики.
Единственный раз в своих очерках я буду го¬
ворить языком цифр. Изучите их.
31 января 1956 года, в день выборов в зако¬
нодательные органы Фоанции, в алжирской
коммуне Оре было 20—22 тысячи избирателей-
мужчин. В 1960 году, во время выборов в депар¬
таментский совет, когда голосовали и мужчины
и женщины да еще французские солдаты, а вне¬
25

сение в избирательные списки стало обязатель¬
ным, был зарегистрирован всего 28 661 из¬
биратель. А ведь их должно было стать по
меньшей мере 40 тысяч!.. Иными словами, ис¬
чезло не менее 38 процентов населения.
В Тебессе: в январе 1956 года — 20 тысяч
избирателей-мужчин. В 1960 году — 18 940
мужчин, женщин, военных, в том числе алжир¬
цев, заключенных в лагеря для пленных. Более
50 процентов убыли в людях? А я могла бы еще
привести подсчеты по округам, более других
подвергшимся прочесываниям, бомбардиров¬
кам, опустошительным обстрелам: Эль-Милия,
Суммам и др.
Если вы не верите этим кровавым цифрам,
обратитесь к книге Жюля Руа — сына колониста,
профессионального солдата, — «Алжирская вой¬
на», которую я прочла по возвращении во
Францию. Рассказывая об одной кабильской
деревне — Тудже, Жюль Руа пишет: «Откро¬
венно говоря, капитан, разве наша армия не
убила 1200 человек в одной лишь коммуне
Туджа? Разве организация ДОД11 не нахо¬
дится в ведении командования? Разве она не
применяла здесь пытки, как в Индокитае?»
Если подумать над всем этим, если посмот¬
реть на отражение войны: на сухие официаль¬
ные цифры, на суровую правду жизни у гра¬
ницы смерти — поймешь, почему сидящая на
дне ямы в тунисских горах алжирская кресть¬
янка, прижимая к себе ребенка, которому она
не в силах помешать есть землю, говорит:
«Здесь все-таки лучше, чем по ту сторону за¬
11	Специальные отделы тайной полиции.
26

граждения...» Или, добавим, в так называе¬
мых сборных лагерях, о которых даже «Фига¬
ро» писала 22 июня 1959 года, что там можно
увидеть «руки не толще палки, испуганные
взгляды, впалые щеки. . . эти картины неот¬
ступно преследуют вас».
БЛЕДНОЕ НЕБО ГНЕВА
В Тунисе еще совсем хорошая погода. Осо¬
бенно приятны вечерние часы, когда поливают
улицы и над городом царит жасмин — букеты
в корзинках, которые торговцы несут на голо¬
ве. Запах жасмина заполняет тогда весь город,
и ничто не может помешать вам верить в
счастье.
Счастье!.. Какое слово вышло из-под мое¬
го пера! Я вспомнила, как однажды в Сент-
Этьен-дю-Руврэ, в Нормандии, тысячи людей
скандировали: «Мир в Алжире!» — они только
что узнали о смерти молодого солдата Роже
Филиппа, одного из тысяч других французов.
Он мог быть счастлив. Он был женат всего
два месяца, когда война оторвала его от люби¬
мой. Я попала туда вскоре по возвращении из
Туниса. Застывшее лицо жены Роже — ни вы¬
ражения, ни слез, ни слов — напомнило мне
лицо одной женщины из Эль-Кефа. Кто мо¬
жет говорить о счастье, пока мы не сумели по¬
ложить конец этой войне? Для жены Роже
смерть ее мужа после двух месяцев счастья —
словно смерть ее собственного сердца. Разве
это становится менее ужасным оттого, что у
нее есть дом, теплая одежда, работа и еда?
Конечно, нет. Но во всяком случае, если она
27

ждет ребенка, сирота, к счастью, не будет ли¬
шен ни молока, ни колыбели.
У обеих были одинаковые глаза
Как только алжирка, которую я увидела пос¬
ле многих часов ходьбы по бездорожью —
там, по склонам гор на тунисской стороне из¬
вилистой границы, — миновала электрическое
заграждение и добралась до места, куда не до¬
стигали снаряды, она упала в обморок. Ее
семья спасла одного осла — целое богатство.
Сама она дрожала от холода в надетом на
голое тело изношенном, когда-то цветастом
платье. Совсем молодая и еще красивая, как
газель... Эти люди не получили никакой по¬
мощи. Нужны были бы спасательные команды,
чтобы разыскать среди гор этих «спасшихся
с „Медузы"...» 12. Она держала в руках ребен¬
ка, совсем еще малыша, не то мертвого, не то
уснувшего, прижавшегося полуоткрытым роти¬
ком к ее пустой груди.
Мне рассказали, что женщина потеряла му¬
жа. Он умер у нее на глазах в муках — я не
могу сказать, от чего именно. Я не противопо¬
ставляю ни жертвы жертвам, ни жену Роже
жене Белькасема. Но у обеих были одинако¬
вые глаза, у обеих было одинаковое горе. Кро¬
ме того, в глазах алжирки было что-то похо¬
12	2 июля 1816 г. корабль «Медуза» потерпел круше¬
ние в сорока километрах от западного побережья Афри¬
ки. Из ста сорока девяти человек, пытавшихся спастись
на плоту, через двенадцать дней были подобраны пятнад¬
цать оставшихся в живых. Эта катастрофа послужила
темой известной картины Т. Жерико.
28

жее на удивление. Видимо, потому, что из
всего, составлявшего ее жизнь, у нее остался
только этот ребенок. Но у нее нет ничего, абсо¬
лютно ничего, чтобы помешать ему умереть. В ко¬
нечном счете, сколь бы ни была велика лю¬
бовь — она не может насытить. . .
Красные и белые лохмотья
Эль-Кеф, Туиреф и окрестные горы покры¬
ты беженцами, образовавшими безымянные де¬
ревни в пяти километрах от заграждений, за
которыми грохочет война...
Я просила тунисскую службу информа¬
ции указать мне такое место, которое было бы
не из худших, не из таких, где беженцы стра¬
дают несколько меньше. Такое место, чтобы
никто не мог сказать, будто я искала сенса¬
ции — в том или ином смысле.
Тунисский губернатор Эль-Кефа Бешир Бе-
лагха рассказал мне о том, что уже сделано
и чем он справедливо гордится: пункты регу¬
лярной выдачи муки, растительного масла и
один пункт по выдаче горячего супа — на 794
человека в день (а беженцев в этом районе
около десяти тысяч!).
«Сейчас дела идут лучше, чем сначала, —
сказал он мне. — Поверьте, я старый профсоюз¬
ный работник, я твердый человек, я знаком с тю¬
рьмой. Однако каждый раз, когда я посещаю
наших алжирских братьев, я плачу... Мы де¬
лаем все, что можем, даже больше того. Но
война продолжается. Несмотря на загражде¬
ния, все время прибывают новые несчастные.
А ведь наш округ сам по себе небогат. Я дол¬
29

жен признаться, что в области здравоохране¬
ния, и вы напишите об этом, мы не можем
справиться с положением. Например, нет ни¬
чего ни для женщин, рожающих в землянках,
ни для грудных детей. Нам безотлагательно
нужна помощь.
Напишите и о том, что люди, которых вы
увидите, — неграмотные крестьяне. Однако они
очень хорошо понимают разницу между „фран¬
цузами из Франции”, с одной стороны, и коло¬
нистами и „ультра” — с другой. Они говорят,
что „ультра”, причинившие им столько зла, —
это „гнилые плоды”, упавшие с ваших дере¬
вьев на их землю.
Берите автомобиль, поезжайте в горы. Я хо¬
чу, даже из простой гуманности, помочь вам
увидеть все своими глазами. Имею ли я право
рассказывать вам? Я ведь ел сегодня утром,
я спал в кровати этой ночью. Они же... Поез¬
жайте, посмотрите».
Заброшенная шахта, редкие деревья, камни. . .
Глядя издали, вы сказали бы, что по скло¬
нам гор там и сям стоят стога сена. Когда при¬
ближаешься, видишь красные и белые лохмо¬
тья, сохнущие под солнцем на этих стогах.
Это не стога — это жилища людей.
Они выходят. Фотограф-тунисец объясняет,
кто я. Люди, истощенные, в лохмотьях, отве¬
чают на мое приветствие. Все выглядят ста¬
риками, все как будто больны лихорадкой.
Множество детей бегут к нам — и убегают, ис¬
пугавшись вспышки магния. Затем все же воз¬
вращаются, потому что они голодны. Они мол¬
ча глядят на нас в упор. Они надеются, что
мы привезли им чего-нибудь поесть. Некото-
30

рые уже ни на что не надеются и продолжают
лежать в своих хижинах.
Прибыл уполномоченный Красного Полуме¬
сяца. Мы идем. Нужно только смотреть. Я вхо¬
жу наудачу в одну из этих нор, перекрытых
привезенными издалека деревьями. Какая-то
женщина встает и обнимает меня. Она приня¬
ла меня за сестру милосердия. С этого момента
я решаю не терять времени на объяснения, кто
я. Впрочем, какое это имеет значение?
В этой хижине, где живут двенадцать чело¬
век, ни крошки. Я — свидетель этого. Дневная
порция муки уже съедена. Никогда не бывает
ни фруктов, ни овощей, ни кусочка сахару, ни
грамма мяса. На этих скалах невозможно ни
что-нибудь взрастить, ни найти хоть какую-
нибудь работу.
«Независимость — это все,..»
Уполномоченный ООН уверял меня, что у
каждого беженца имеется по одеялу. Я считаю,
что зимой, когда кругом снег и ветер, для боль¬
ных и истощенных людей этого мало. Действи¬
тельность оказалась еще хуже — здесь всего
два изношенных одеяла на двенадцать человек.
Несмотря на это, они удивительно, необычайно
чистые, как, впрочем, и во всех других хижи¬
нах, которые я посетила.
Женщина кладет в мою руку месячный паек
мыла, полученный утром. Ей пришлось пройти
за ним двенадцать километров. Он поместился
в моей ладони. Полкусочка на человека.
Я иду дальше: всюду одно и то же. Вот толь¬
ко что умерла женщина (может быть тиф?).
31

Поскольку мы долго ходим на солнце, а му¬
сульманское гостеприимство по-прежнему без¬
упречно, нам предлагают единственное, что у
них есть: воду в консервной банке. Все пьют
вкруговую.
Маленькая девочка сидит у меня на коленях
и играет моей черной косой: она принимает
меня за алжирскую сестру милосердия. Я не
знаю, блондин вы или шатен, Жюль Руа, но,
пожалуй, я удачливей вас: мои черные волосы
облегчают мне контакт с этими феллахами, еще
не оправившимися от потрясения после бомбар¬
дировок и принимающими меня, не интересу¬
ясь ни моей профессией, ни даже моей нацио¬
нальностью. Я подумала, что некоторые стра¬
дающие подозрительностью французы могут
сказать: «Пропаганда, пропаганда...» На са¬
мом же деле, если здесь, в сердце гор, со мной
разговаривали, то именно потому, что у них и
мысли не было о том, что их рассказы станут
известны во Франции. Напротив, в Туирефе,
где знали, кто я, на мой вопрос: «В чем вы
нуждаетесь?» — гордо отвечали: «Ни в чем», а
некоторые: «В независимости. Это — все».
Действительно, мой вопрос был смешон. Бе¬
женцы нуждаются во всем, и, как уже отметил
Жюль Руа, у них нет на день даже того, что
вы съедаете как закуску перед обедом.
Но вернемся к только-что умершей женщи¬
не. Как ее похоронить? Солидарность между
выжившими такова, что каждый этим утром
оторвал клок от своей одежды, от лохмотьев,
чтобы сделать ей саван. Они подчеркивают:
несмотря ни на что, она будет погребена до¬
стойно.
32

И среди этой безграничной нужды — детские
голоса, скандирующие стихи Корана. Подхо¬
дим. Это «школа». Я тут же вспоминаю вьетнам¬
ских детей, учившихся когда-то по ночам, при
свете маленькой лампочки, потому что днем
нужно было прятаться от напалма. Эти ребя¬
та — с пустым желудком, с красными, облеп¬
ленными мухами глазами — с необычайным
жаром читают вслух, покачиваясь, арабские
буквы, выведенные на дощечках и кусках кар¬
тона. Они сидят на корточках, кружком. На
щеках у каждого гнойные пятна (видимо, ави¬
таминоз?).
Один на тысячи
Уполномоченный Красного Полумесяца смот¬
рит на них и говорит как бы самому себе:
«Они забыли вкус фруктов, вкус мяса. Для
нас, взрослых, это неважно. Мы будем сражать¬
ся столько, сколько понадобится. Но нам боль¬
но смотреть на наших детей. А наша молодежь
не знала молодости...» Он оборачивается ко
мне: «И ваша молодежь не знала молодости», —
говорит он. И, минуту спустя, продолжает:
«Я был там, когда наше правительство второй
раз передавало французских пленных Франции.
Скажите, что думают об этом французские ма¬
тери?.. Что у вас делают, чтобы остановить
это?..»
Мы подошли к медицинскому пункту — па¬
латке с санитаром (врач только навещает этот
пункт время от времени).
Этот пункт — прогресс.
— Сколько беженцев в вашем секторе?
33

—	Несколько тысяч.
—	Вы один?
—	Да, совсем один.
Молодой человек говорит хриплым, жестким
голосом. Он сам выглядит больным. «Бывают
дни, когда через мои руки проходит до семисот
человек. Я делаю перевязку одному, укол
другому. Иногда мне приходится пересчиты¬
вать таблетки аспирина. Бывают дни, когда я
до того устаю, что вечером не могу ни есть,
ни даже курить... К счастью, сейчас у меня
есть новые лекарства — русские, китайские.
Все же их еще не хватает. У меня нет успокаи¬
вающих для нервов, а ведь у многих бывают
нервные припадки, даже приступы безумия.
Это от пыток, от страха. Мне приходится так¬
же ездить по неотложным вызовам, за пятнад¬
цать километров, на осле (когда находится
осел). Тем, кого абсолютно необходимо опери¬
ровать, я выписываю направления в тунисские
госпитали. (Если б у меня был подвижной гос¬
питаль!) А сколько больных в 3Сакисте, в Эль-
Кефе валяются на циновках, на полу в коридо¬
рах?
И что еще нужно — питание. Мои уколы его
не заменяют. К тому же у меня больше нет
витаминов. Иногда я думаю, что сам сойду
с ума».
Пусть не говорят: «Это — судьба!»
Спускалась ночь. Все вокруг напоминало по¬
верхность Луны или последствия катастрофы,
скажем, вид Орлеанвиля после землетрясения
1954 года — такая же борьба голыми руками
34

против смерти, мухи и черви в открытых пере¬
ломах.., а колонисты жаловались тогда, что
их виноградники в больших, уцелевших от бед¬
ствия имениях, могут быть не убраны вовремя,
и урожай пропадет.
На этот раз никто не может сказать, что в
этой огромной трагедии повинны «природа»
или «судьба»! Нет, за нее в ответе вы, продол¬
жающие ее седьмой год от имени Франции и
против воли ее народа. Будьте вы вечно прокля¬
ты — все, независимо от ранга, кто ответствен
за эту войну! Прокляты от имени молодой
жены Роже Филиппа, от имени женщины с
пустой грудью из Эль-Кефа, от имени санитара,
теряющего рассудок от усталости, такого хруп¬
кого на фоне «бледного неба гнева», но геройски
сражающегося — один на много тысяч — про¬
тив смерти и горя.
А рядом с его палаткой — зелено-белое зна¬
мя, сшитое из лоскутков. Оно одно говорит о
надежде, оно одно олицетворяет силу, которая
еще способна вдохнуть жизнь в спасшихся от
войны несчастных.
РАСПЯТЫЙ ФЕЛЛАХ
Что с ней?
Издали ее можно было принять за свернув¬
шегося клубком зверька. Она была одета в
выцветшую ткань, ее длинные черные волосы
мотались слева направо, справа налево...
Вблизи видно, что это женщина. Трудно ска¬
зать, какие звуки вырывались из-за плотно
сжатых зубов — не то песня, не то стон. Ее
ногти царапали землю.
35

«Теперь ей лучше, — пояснил мне старый
алжирец, ее дядя, — ее уже не нужно привя¬
зывать. Она стала такой с тех пор как потеря¬
ла ребенка. Это когда переходили в Тунис, но¬
чью, между боевыми позициями. Во время боя
бежали, понимаешь, все бежали. Некоторые па¬
дали мертвыми. Айша, вот она, несла ребенка,
новорожденного. Другие — не могли бежать.
Они живы, вот, смотри. Горе на ее голову! В
какой-то миг она споткнулась, выронила ребен¬
ка. А всюду бомбы, слышишь. И ночь была.
Мы прибежали сюда, а этого ребенка потеря¬
ли. Пошла искать. Между позициями... И вот
она сошла с ума. Можешь коснуться ее, если
хочешь. Она не злая. Смотри, ее груди полны
молока».
И это правда. Если встреченная мной накану¬
не женщина причитала над своим умирающим
ребенком, потому что ее грудь была пуста, то у
Айши есть молоко, но нет ребенка. Что де¬
лать?..
Бывают репортажи, которые не хочется кон¬
чать, потому что каждый новый шаг ведет вас
немного дальше, и еще ближе узнаешь войну, об
ужасах которой за шесть лет, казалось бы, уже
все сказано и пересказано.
Сколько же умерло?
Мне бы так хотелось рассказать вам о других
картинах, виденных в Тунисе. Как чудесно, на¬
пример, после возвращения с границы увидеть
улыбку здорового ребенка! Благодаря тунисско¬
му правительству я видела их много. Действи¬
тельно, с тех пор как страна стала свободной,
36

на улицах города Туниса нет больше нищих или
беспризорных детей, ночующих в подворотнях,
как это было прежде. Одной из первых задач
молодой республики было собрать их и разме¬
стить в колониях.
Хорошая новость: тунисские дети, подобран¬
ные на улице четыре года назад, только что сда¬
ли переходные экзамены в шестой класс 13. Они
сами управляют своими домами. Они не будут
париями нации. Страна останется их матерью.
Об этих усилиях народа, едва вышедшего из
ночи колониализма, о его стремлении познако¬
мить своих сыновей с понятием «счастье» сто¬
ит когда-нибудь рассказать. Мы вернемся к
этому разговору позже, когда тень идущей в
Алжире войны не будет больше падать на Ту¬
нис. Сейчас же, если над «линией Мориса» не¬
бо голубое, все думают: «Хорошая погода для
военных операций». Если жасмин наполняет
своим запахом улицы, говорят: «Зима скоро
убьет жасмин». Но она убьет не только жас¬
мин.
Сколько же из виденных мною беженцев, ко¬
торые ютятся в ямах и пещерах и остаются
в живых благодаря помощи органов социаль¬
ного обеспечения Алжира и Туниса, благодаря
международной солидарности, — сколько же из
них умерло за время, пока эти строки появи¬
лись в нашей газете.
«Я тоже умру, цо мне наплевать на это»
Осталось написать о худшем. «Бедствия этих
людей — ничто по сравнению с тем, о чем они
13	Выпускной класс школы считается первым.
37

«Я тоже умру, но мне наплевать на это...»

рассказывают», — писала газета «Монд» в
1958 году. Писатель Жюль Руа слышал подоб¬
ные рассказы в тех же горах за несколько не¬
дель до меня. Я нахожу в этом какое-то стран¬
ное утешение. Мы так стремились с самых пер¬
вых дней этой войны вызвать тревогу общест¬
венности рассказами о порожденных ею
мучениях, а нам, увы, все еще не верят!.. Теперь
же, когда столько известных писателей, жур¬
налистов всех направлений, священников, адво¬
катов — короче, французов из самых различ¬
ных слоев — тоже стали кричать об этом, мо¬
жет быть, мне будет немного легче донести до
вас голос алжирского мальчика, который ска¬
зал мне там, в тунисских горах: «Я совсем
один. Меня выгнали на площадь со всеми муж¬
чинами деревни. В последнюю минуту меня
сочли слишком маленьким; мне дали пинок в
зад... Остальные мертвы».
—	А что ты будешь делать теперь?
—	Как только немного подрасту, я пойду в
Национально-освободительную армию. Я тоже
умру, но мне наплевать на это.
Повторяю, обо всем этом часто узнаешь со¬
всем случайно. Эти феллахи из районов Ореса,
Сук-Ахраса или Тебессы упорно принимали
меня из-за моих волос, таких же черных, как
и у их женщин, за свою сестру милосердия.
Они с большой готовностью показывали свои
раны, но не рассказывали, как их получили.
Им казалось совершенно бесполезным говорить
о том, что является для них ужасной повсед¬
невностью все шесть лет войны. Впрочем, они
ведут счет времени по лунным годам и от уста¬
лости путают имена людей и названия местно-
39

стей. Что было важно — это раны, поскольку
они надеялись, что им помогут их вылечить...
Тысячи патриотов-мучеников
Пусть простит меня этот человек... На вид
ему около семидесяти лет, хотя на самом деле
только сорок; он дал мне в руки своих малень¬
ких близнецов Ахмеда и Наджи, покрытых му¬
хами и язвами (один из них сосал пустую
пластмассовую бутылку с соской):
—	Посмотри, почему они больны...
—	Они голодны, брат мой. А ты сам... поче¬
му у тебя такой страдальческий вид?
—	Это ничего. Знаешь, я был месяц в яме.
Они подвешивали меня за ноги. Они устраива¬
ли мне каждый день «гегену»14. Потом они
меня отпустили: думали, что я дам им сведе¬
ния. Вот поэтому я и ушел в Тунис, ночью.
Был у меня клочок земли, но из-за этого я его
бросил. Теперь у меня часто бывают припадки.
Скажи, что можно сделать, чтобы не было при¬
падков?
Пусть простит меня этот человек — у меня не
было ничего, что могло бы ему помочь. Ни ему,
ни всем остальным.
Я не искала этого. Я приехала туда лишь
для того, чтобы выяснить нужды беженцев перед
зимой. Я встретилась, даже в детских домах
(вспомните руку маленького Аида), с пытками.
Но что меня поразило там, в лагере района Туи-
реф, похожем на сотни других лагерей для бе¬
женцев, — это то, что дело шло не об одном, а
14	Испорченное «геенна», ад.
*0

о множестве подобных случаев... Друзья Фран¬
ции, думающие, что вы хорошо представляете
себе все, поскольку вам известны такие имена,
как Оден, Аллег и Джамила 15, — вы ничего
не знаете!
Мы ничего не видели. Там их тысячи Оденов
и Джамил.
О, почему вас не было там, вас, сомневаю¬
щихся! Я в отчаянии, что у меня нет ни более
громкого голоса, ни других слов, чтобы вас убе¬
дить... А все эти люди, не зная кто я, один
за другим показывали мне свои шрамы.
Я имею право говорить об этом
И необходимо отметить: ни одной жалобы.
Рассказывать? Окружившая меня толпа ране¬
ных не стремилась к этому. Настаивая, я бере¬
дила душевные раны. Дети плакали. Какой-то
старик бросился передо мной на колени, залои
жив руки назад, чтобы показать мне, как его
связали и вывели на деревенскую площадь, и
15	Морис Оден, ассистент факультета естественных
наук Алжирского университета, летом 1957 г. после
зверских пыток убит в застенке французскими парашю¬
тистами.
Анри Аллег, с 1950 по 1955 г. редактор газеты
«Альже репюбликен», арестован в 1957 г., подвергнут
бесчеловечным пыткам и до сих пор томится в тюрьме.
Русский перевод его книги «Допрос под пыткой» опуб¬
ликован в 1958 г.
Джамила Бухиред, алжирская патриотка, после ареста
была подвергнута пыткам и издевательствам, а затем
приговорена к смертной казни, замененной французским
правительством под нажимом международной обществен¬
ности пожизненным заключением. Борьба за ее освобож¬
дение усиливается с каждым днем.
41

чтобы объяснить мне, откуда у него эти шра¬
мы. Старик весьма почтенной внешности, с бо¬
родой пророка... У одной женщины, увидевшей
его в этой позе, начался нервный припадок.
Мне хотелось бежать...
Что вы говорите? Пропаганда? Опять? Я это
видела, я касалась этих ран. Я имею право го¬
ворить об этом. И не говорите, что я ничего не
понимаю в этом. Мне повезло больше, чем
семидесяти пяти тысячам расстрелянных членов
моей партии: когда-то я была спасена перед са¬
мой смертью, как тот алжирский мальчик, что
остался в живых один из всей деревни. Около
месяца, проведенного в камерах гестапо и воен¬
ной разведки, дало мне достаточно знаний о
пытках, чтобы я могла узнать их следы. И ес¬
ли бы полицейские стали меня обыскивать в
аэропорту, когда я возвращалась из этого путе¬
шествия, они могли бы увидеть у меня не из¬
гладившиеся за шестнадцать лет такие же руб¬
цы, как и те, что я ощупывала на коже фелла¬
хов... Я подчеркиваю — феллахов, потому что
я не хотела видеть никого, кроме гражданского
населения.
У нас нет ничего общего с заплечных дел
мастерами.
Мы — это те, кто описал одно и то же,
кто думал и действовал, пусть по-разному
и не всегда достигая согласия между собой,
но в любом случае думал и действовал во имя
мира с Алжиром.
Мы — рабочие, молодежь, солдатские матери,
солдаты, писатели, священники или учителя,
офицеры запаса, одни — думающие как комму¬
нисты, другие — говорящие как Жюль Руа:
42

«Выше правосудия я всегда ставил царство бо¬
жие».
У всех нас — а нас тысячи — есть что-то об¬
щее, когда мы боремся против войны: любовь к
людям, любовь к Франции!

ОГЛАВЛЕНИЕ
Я возвращаюсь с «того	света»	3
Ребенок, потерявший	имя	11
Зеркало войны	18
Бледное небо гнева	27
Распятый феллах	35

Мадлен Рифо
РЕПОРТАЖ „С ТОГО СВЕТА"
(алжирские дети в огне войны)
Утверждено к печати
Редакционным советом
востоковедной литературы
при Отделении исторических наук АН СССР
Редактор издательства М. Ю. Френкель
Художник И. М. Русина
Художественный редактор И, Р. Бескин
Технический редактор Э. Ш. Язловская
Корректор Э. Н. Раковская
Сдано в набор 17/11—61 г. Подписано к печати 27/Ш-61 г.
Формат 70x924,5. Печ. л. 1,5. Усл. п. л. 1,75
Уч.-изд. л. 1,46. Тираж 75 000 экз. Зак. 354 Цена 5 коп.
Издательство восточной литературы
Москва, Центр, Армянский пер., 2
Типография Издательства восточной литературы АН СССР
Москва, И—45, Б. Кисельный пер., 4

В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ
ВОСТОЧНОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
ВЫХОДЯТ В СВЕТ:
Анри Лот — В поисках фресок
Тассили, пер. с франц. 12 л.
«
Бэзил Дэвидсон — Новое от¬
крытие древней Африки, пер. с
англ. 17 л.
*
«Взглядом сердца», стихи поэтов Ан¬
голы, островов Зеленого Мыса
и Сан-Томе, пер. с порт. 4 л.

P. С и г э л — Токолоіи (южноафри¬
канская сказка-сатира), пер. с
англ. 3 л.
С. Ежевская — С глазу на глаз
со сфинксом, пер. с польск. 10 л.
А. Дави — По Нилу в каяках, пер.
с франц. 16 л.
МАГАЗИНЫ КНИГОТОРГА
ПРИНИМАЮТ ПРЕДВАРИТЕЛЬ¬
НЫЕ ЗАКАЗЫ НА ЭТИ КНИГИ
КНИГУ МОЖНО ТАКЖЕ ЗАКА¬
ЗАТЬ ПО АДРЕСУ:
МОСКВА, Б. ЧЕРКАССКИЙ ПЕР.,
2/10, «КНИГА-ПОЧТОИ»
АКАДЕМКНИГИ

Цена 5 кой.