Главное Политическое Управление Министерства Обороны СССР

№ 11 (294)

ЗНАЮ Я, ЧТО НЕТ СИЛЬНЕЙ

Я окопы рыл в ПОЛЯХ,
бил врагов из автомата.
Я лежал в госпиталях
и бежал из них когда-то.

Счёт особый я веду
всем краям, где вышло биться,—
у меня не том счету
пять держав
и три столицы.

Чтоб победе дать права,
шёл вперёд я без привала.
И двенадцать раз Москва
в честь мою салютовала.

В невысоком чине я
до сих пор хожу, друзья.
Да важны тут не чины,
а дела и наши цели.
Перед ними ведь равны
все, надевшие шинели!

Знаю я, что нет сильней
армии твоей» Отчизна:
и солдат и Маршал в ней —
рядовые коммунизма!

1 Зак. 801
СТИХИ О ЗОЛОТОЙ ТРУБЕ

На мохнатый курган
полк три раза бросался, неистов,
и три раза назад
отходил человечий прибой.
Трубку вырвал майор
у немого навеки связиста
и послал музыкантов —
резервы последние —
в бой.

Встали в рост музыканты.

К вершине направились вместе.
Марш полка заиграли.

Мужал его пламенный звук.
Первым, руки раскинув,
нелепо упал капельмейстер.

Упустили ребята
хорошую песню из рук.
Но высокий трубач
подбежал к опалённому доту.
Он на самой вершине,
над изумлённым врагом,
медным голосом марша
поднял в наступленье пехоту,
и победа по склонам
солдатским прошла сапогом...
Песня где-то осталась,
как жившая с нами легенда.
В рощах свищут пичуги.
На старых фронтах — тишина.
Но трубу золотую
в прохладном чехле из брезента
за собою в обозе
бывалый везёт старшина.
Брички гружены с верхом.
Ездовый ругается старший:
мол, к чему этот медный,
простреленный пулями хлам.
Только наш старшина
уверяет, что прежние марши
золотая труба
исполняет в чехле
по ночам.
СТАЛИНГРАД

Носился металл в огневом исступленье,
земля была в оспе воронок и ямин...
Мы в землю вгрызались,
мы в час наступленья
на жизнь
сталинградский сдавали экзамен.

Пусть смерть над полками родными висела.
Но каждый солдат, что остался от взвода,
у Волги
сквозь узкую прорезь прицела
вгляделся в Берлин
сорок пятого года.
ПАМЯТНИК

Солдат, вперёд рванувшись, замер,
оставшись в бронзе не века.

Седой, в прожилках синих мрамор
его вознёс
под облака.

Вокруг уже пробились травы,
набухла соками земля.

Степенный грач свой крик картавый
роняет утром на поля.

Когда за дремлющим курганом
просохнет вешняя вода,
с белоголовым мальчуганом
приводит женщина сюда.

И здесь, у изгороди низкой,
она платок в молчанье мнёт
и неумерший образ близкий
в скуластой бронзе узнаёт.
МОИ АРМЕЙСКИЕ ПОГОНЫ

Кто б ты ни был — писарь батальонный
старшина, майор или солдат-
ка твои армейские погоны
люди с уважением глядят.

Вот сияет ткань их золотая,
звёздочки сверкают белизной,
точно две снежинки, что не тают
даже на походе
в летний зной.

Я освобождал людей от муки,
и к моим погонам полевым
Венгрия с мольбой тянула руки,
Польша ясно улыбалась им.

Смять боюсь их в суете вагонной:
ведь не только строгий командир —
на мои армейские погоны
смотрит с уваженьем
целый мир!
ВИД ИЗ ПОЛКОВОГО ШТАБА

Когда посмотришь вдаль из штаба —
до горизонта распростёр
на юг, на север и на запад
свои объятия простор.

Тут было сусликов глазастых
полн'д меж сизых ковылей.
Тут оставался на хозяйстве
веками ветер-суховей.

Когда покинули окопы
для мирных дел фронтовики,
перенимать их грозный опыт
пришли дубки-призывники.

Упорно зеленеют кроны,
и очень радует меня,
что лес, ветрами опалённый,
не сходит с линии огня.
Дубок, не слышавший и пули,
у штаба, серого на вид,
по стойке «смирно» в карауле
который год уже стоит.

Он бережёт в жару, в морозы
здесь плодородие страны.

И две гражданские берёзы
открыто им восхищены.

И значит, видимо, немало,
что ставший на пути песка
лес молодой
берёт начало
от штаба нашего полка.
ВЕСЕННЕЕ УТРО

Дневальные, открыть все окна настежь!
Сегодня батальону не до сна:
не доложив дежурному по части,
пришла в подразделение
весна.

Ещё недавно с холодком встречала
зима все начинания весны.

Но вот капель
берёт своё начало
с проснувшейся каптёрки старшины.

О холоде отвергнув кривотолки,
шумят новорождённые ручьи.
И небо разбивают на осколки,
с размаху в лужу прыгнув,
воробьи.

А утро пахнет талыми снегами,
и гулко слышно в воздухе сыром,
как роты по казарме сапогами
предвосхищают
первомайский гром.

— Равняйсь! —гремит команда
на пригорках,
да так, что слышит вся моя страна.
И на солдат
в зелёных гимнастёрках
равняется
идущая весна!
СОЛОВЕЙ

Дорога тянется направо,
туда, где молод, невысок,
согласно воинским уставам
одет в зелёное лесок.

Хотел уж песню, как бывало,
неотразимо грянуть взвод,
когда пернатый запевала
на пробу взял десяток нот.

И вдруг запел!

И вся природа
заслушалась, как он поёт.
Пилотку сдвинул помкомвзвода:
— Ну, чисто Лемешев, даёт!

Помимо пенья, поучиться
нам есть чему у соловья:
за маскировку певчей птице
сейчас бы «пять»
поставил я!..

А птица волновала душу,
был голос звонок, чист и свеж.
Но взвод концерта не дослушал
и занял огневой рубеж.

Солдат учёбой должен встретить
день, озаряющий края,—
он охраняет мир на свете
и, между прочим,
соловья.
ВСТРЕЧА

— Знаменосцы, вперёд!
Шумным шёлковым пламенем,
в лентах орденских,
вспыхнул наш стяг полковой.

Видишь,
выстроен здесь
при развёрнутом Знамени
наш гвардейский
прославленный полк боевой.

Всё, как будто к параду,
начищено наново.

Каждый замер и блещет,
подобно штыку.

Нет, не маршал к нам едет,
а Домна Ивановна —
мать героя,
служившего в нашем полку.

И
На румынской земле,
от рассвета чуть розовой,
в час кипучего боя
у энских высот
наш герой повторил
вечный подвиг Матросова —
светлым сердцем своим
заглушил пулемёт.

Всё, как будто к параду,
начищено наново.
Раздается команда,
полковник берёт к козырьку.

Рапорт воинский слушайте,
Домна Ивановна,
мать героя,
служившего в нашем полку.

И на зависть громам
небосвода апрельского
Вам навстречу — «ура»
и оркестровый гром...

Разве нужно ещё
доказательство веское,
что герой с нами в тесном
строю полковом?

Перед строем таким
слышишь молодость заново,
расправляются складки
у рта и бровей...

И сквозь слёзы растроганно
Домна Ивановна
смотрит, смотрит и смотрит
на полк сыновей!
НОЧЬЮ В ЛАГЕРЕ

Дорожка, как выстрел, прямая.
Массива соснового клин.
Дневальный со звёздами мая
остался один на один.

Задача его не простая —
за всех отвечая, радей...
Палаток притихшая стая,
как стая седых лебедей.

И дремлют не только палатки —
заснули затворы, штыки,
тугие солдатские скатки,
гремучий народ — котелки.

А дальше, на тёмной опушке,
в объятьях ночной тишины
стоят зачехлённые пушки
и видят военные сны.

Солдаты— к гвардейцу гвардеец.
Эй, ветер, им спать не. мешай!
На армию крепко надеясь,
шумит молодой урожай.

Спит лагерь, по-воински строгий,
в молчанье своём боевом
до первого звука тревоги,
до первой команды:

— Подъём!
СТИХИ О ПЕХОТНОЙ ЛОПАТЕ

К числу друзей советского солдата,
а значит, и к числу
моих друзей
принадлежит пехотная лопата
со всей нехитрой мудростью своей.

Степной гигант — уральский экскаватор
вздымает грунт
стальною пятернёй...

Но я скажу:
пехотная лопата
прямой ему
приходится роднёй.

Пускай ему сегодня нету равных
по мощности и по величине,
я утверждаю:
он великий правнук
лопаты,
находящейся при мне.

Мы б не могли спокойно нынче строить,

рыть котлованы
нынче не могли,
когда бы той
лопатою простою
не перерыли в битвах
полземли.


ЦВЕТЫ

В зазеленевшем буйно парке
от побережья до ворот
горит кумач на каждой арке,
шумит людской водоворот.
Цветов на кдумбах миллионы —
тюльпаны, розы и пионы,
свой взор куда ни кинешь ты —
везде цветы,
цветы,
цветы...

Цветы!

Они нужны влюблённым,
и детворе они нужны,
и генералам,
опалённым
калёным воздухом войны.
Цветы!

Садовник беспокойный
их, поливая, хвалит вслух.
Но есть ещё у них достойный
и неизменно верный друг.
Быть может, нет его добрее,
хоть автомат в его руках.
Смотри: идёт он по аллее
в простых армейских сапогах,
в пилотке выцветшей, в погонах
и в гимнастёрке под ремнём.
Он роет грунт на полигонах
и накрывает цель огнём.
Военных гроз ему не надо,
и он в чужой не метит дом.
Но он бессонный сторож сада—
того, что Родиной зовём.
Ему старик садовник взором
желает доброго пути:
идёт прохожий,
при котором
цветам
спокойнее цвести.
ЛЕЙТЕНАНТ

Получил две звёздочки
на погоны он
вместе с назначением
в дальний гарнизон.

Вышел из училища
он в последний раз,
от него прохожие
не отводят глаз.

— До чего ж молоденький!—
говорит один.

И рукой касается
собственных седин.

Ой, погоны с золотом
и пехотный кант!

Не глядит на девушек
гордый лейтенант.

Из планшета снова он
достаёт приказ...

До отхода поезда
остаётся час.
Знаю, вам когда-нибудь
встретится комбат,
воспитавший Родине
целый полк солдат.

Лейтенанта юного
он увидит вдруг.
— До чего ж молоденький! 
тихо скажет вслух.

Трубку неразлучную
молча вынет он
и припомнит, видимо,
дальний гарнизон.

А пока две звёздочки
на плечах горят.

И о нём с улыбкою
люди говорят.

С добрым чувством гордости
смотрит вслед народ:
в лейтенантском звании
молодость идёт!
НАШ УРОЖАЙ

Гордости законной не скрывая,
стебли ввысь пшеница подняла...
Здесь растут блины и караваи,
пироги для нашего стола.

Что и говорить, наш стол нешаткий
не в обиде на свою длину:
он берёт начало на Камчатке
и проходит через всю страну.

Обо всём беседуя душевно,
аппетит здоровый не тая,
за него садится ежедневно
многомиллионная семья.

Повелось в Союзе: что ни лето,
стол богаче с каждым днём накрыт.
Кой-кому за океаном это,
безусловно,
портит аппетит.

Ну и пусть завидуют и злятся!
На колхозном поле у реки
наряду с блинами
колосятся
щедрые солдатские пайки.
САЛЮТ

Наводчик, стриженый солдат,
ещё с утра волнуется.
Не защищал он Сталинград,
не брал берлинской улицы.

Не сводит воин с неба- глаз,
маховиком орудуя.

Ему сегодня в первый раз
поручено орудие.

Ему, колхознику с Десны,
солдату артиллерии,
служить
глашатаем весны
в родном полку доверили.

Так пусть гремит салют всегда
над сушею и водами,
как голос мира и труда
и дружбы меж народами!
Весёлым праздничным костром
займётся небо майское.

Ты слышишь наш приветный гром,
Республика Китайская?

Пускай гремит салют окрест,
чтобы салюту вторили
Берлин,
Варшава,
Бухарест,
как голосу истории.

Кому же войны не лают
покоя от рождения,
пускай услышат наш салют,
как гром предупреждения.

Идёт весна, себе верна.
Да здравствуют заранее
и пробуждение зерна,
и первые признания!

Наводчик, стриженый солдат,
не зря с утра волнуется.

Народ салюту будет рад,
народ заполнил улицы.

В стальных стволах — заряд ракет.
«Огонь!»

Команда подана...

Прими торжественный букет
из рук солдатских,
Родина!
ПИСАРЬ

Пример для многих писарей,
в солдатском чине воин
штабною должностью своей
был явно недоволен.

На вид тщедушен, конопат,
он рвался в бой кипучий.
Но рапорты читал комбат,
нахмурясь, туча тучей.

Друзей в боях огонь встречал
и грохот крутоверти.

А писарь только отмечал
ранения и смерти.

Но раз фашисты на рожон
полезли перед Тиссой.
Был штаб врагами окружён*
И взял винтовку писарь...

Прошло уже немало лет,
как смолкли звуки боя.
Глядят солдаты на портрет
со звёздочкой Героя.

Ведёт рассказ майор седой
о том« как шли на запад.
А в штабе писарь молодой
сидит и пишет рапорт.
В ДЕНЬ ОКОНЧАНИЯ ВОИНЫ

Ещё стояла тьма немая.
В тумане плакала трава.
Девятый день большого мая
уже вступал в свои права.
Вдруг зуммер снова пискнул слабо.
Два слова сняли сладкий сон.
Связист из полкового штаба
вскочил и бросил телефон.
И всё!

Не звали сигналистов,
никто не подавал команд.
Был грохот радости неистов.
Дробил чечётку лейтенант.
Стреляли танки и пехота.
И, раздирая криком рот,
впервые за четыре года
палил из «вальтера» начпрод.
Над мутной, торопливой Тиссой
и стрекот выстрелов, и гул.
К жаре привыкший повар лысый
зачем-то ворот расстегнул.
Не рокотали стайки «яков»
над запылавшею зарёй.

И кто-то пел.

И кто-то плакал.

И кто-то спал в земле сырой.
Вдруг тишь нахлынула сквозная.
И в полновластной тишине
спел соловей,
ещё не зная,
что он поёт не на войне.
ГРАЖДАНИН ПО ИМЕНИ СЕРГЕЙ

Мой малыш,
ты спишь в коляске детской
с первою улыбкою своей,
новый человек страны Советской,
гражданин по имени Сергей.

На тебя особым нежным взглядом
смотрит мама добрая твоя.

Ты теперь командуешь парадом
в доме, где по званью
старший — я...

И пока ещё определённо
не интересует сорванца,
почему армейские погоны
на плечах сверкают у отца.

Спи, мальчишка!

Не один отец твой
бережёт улыбчивые сны.
Над твоей коляскою и детством
поднялась
вся армия страны.
ГРУСТЬ

Шутка

Ёлкин родом из Сибири,
и солдату — не секрет! —
представляется,
что в мире
края лучшего и нет.
Там в сугробах по» колена
вековечная тайга.
Там — комсорг колхоза Лена,
что солдату дорога.

Ёлкин любит голос вьюги;
крепкоградусный, мороз»
А служить ему
на юге
в Н-ской части довелось.
Парень выглядит героем:
на счету у новичка
благодарность перед строем,,
замечаний
нет пока!

Написал домой: приятна
похвала от старшины...

Велика и необъятна
география страны!
Письма долго шли от мамы,
от товарищей.

Но нет
ни письма, ни телеграммы
от любви его

в ответ.

Пролетают письма-птицы
мимо, мимо...

Ну, и пусть!

— Разрешите обратиться! —
говорит солдату
грусть-.

Дескать, я не помешаю,
при разлуке я важна...
Он сказал:
— Не разрешаю!

Ты мне вовсе не нужна!

Что ж, пускай молчит невеста.
Вот приеду — разберусь.

А в пехоте нету места
для таких вещей,
как грусть.

Для чего печаль пехоте?

Что ей делать при стрелке?..
Для солдата грусть в походе —
ровно камень
в вещмешке!

Должен я постичь науку
грозной точности огня.
Лишь прицелюсь —
ты под руку
вдруг ещё
толкнёшь меня.

Вот из армии отпустят,
возвращусь домой — ну, что ж,
приходи!

Весь век без грусти,
говорят,
не проживёшь!

Грусть на Ёлкина взглянула —
режет парень напрямик! —
неумело козырнула
и исчезла
в тот же миг.
О ПИСЬМАХ

По улицам звонким,
лучами с утра накалённым,
спешат адресатам
конверты вручить почтальоны.

В их кожаных сумках,
всегда разделённых на части,
газеты и письма,
тревоги, надежды и счастье.

И радость шахтёра,
и творческий риск полевода,
и личные чувства
всего трудового народа.

И между тех писем
в конвертах покоятся пёстрых
солдатские письма —
гражданских почётные сёстры.

Приветы знакомым,
скупые солдатские строки...

Я вижу за ними
и скромность, и подвиг высокий.
Товарищи девушки!

Быть адресатом солдата —
не личное дело,
как раньше считалась когда-то.

Как голос народа,
как запах раскрывшихся почек,
солдат принимает
любимой бесхитростный почерк.

Он сердцем солдатским
ответит в письме скуповатом...
Я лично за то,
чтоб вы чаще
писали солдатам!
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Придёт пора, слетят листки с дубов,
о первых встречах вспомнит человек.
Но есть такая первая любовь,
которая не кончится вовек,

Рокочет моря вспененный накат,
колышут рожь раздольные поля...
Нет, ты досталась мне не напрокат,
мой первый крик слыхавшая земля!

Земля, земля в цвету или в дыму!
Ещё беспечным школьником я был,
в любви не открывался никому,
когда тебя без памяти любил.

Ты мне давала хлеб и молоко,
от пуль чужих тобой я был храним.
Сказать «ура», «да здравствует» — легко,
мы слишком часто это говорим.

Но самый лучший, праздничный наряд
не надевают день за днём подряд,
и то, что в сердце надобно беречь,
не заменяют возгласы и речь.
Нет. Родину сильнее любит тот,
кто молча телом закрывает дот
и кто, её приказ почтя за честь,
немногословно отвечает:
— Есть!

Её любить — не сладко говорить,
а в трудный час не подгибать колен.
Её любить — ей сердце подарить
и ничего не требовать взамен!
СОЛДАТ

(Лирическая хроника)

1.	РОДИНА ЗОВЁТ

Вечер будничный в районе.
Отшумело лето.

Заливаются гармони.

И к чему бы это?

На листке на календарном
нет воскресной даты.

Двадцати трёх лет все парни,
кажется, женаты.

В поле — только дух саманный,
паутинок сети
да кудлатые туманы
рано на рассвете.

Журавли под облаками
лето догоняют,
только перья нам на память
лёгкие роняют.

И летят, хоть день ненастный,
над землёй сырою...

В белой хате с крышей красной
нынче пир горою.
Стол — что скатерть-самобранка
льётся в кружки пиво.

Долетает с полустанка
зов локомотива.

Ряд гармонных переборов,
«Тонкая рябина.. л>
Пётр Иванович Егоров
провожает сына.

Невесёлый ib целом случай
для невесты Вали:
комбайнёр уходит лучший —
в армию призвали.

Будет он учиться где-то —
нелегка работа...

Лишь останутся портреты
на Доске почёта.

Сам Андрей гтоёт и пляшет
под напев гармони.

Веселей, стройней и краше
парня нет в районе!

Чуб пшеничный, бесподобный,
чуб, что развевался,
в парикмахерской сегодня
на полу остался.

И Андрея как-то строже
сделала потеря.

Вот отец усы наёжил,
тронул лысый череп.

Он ещё силён и статен,
хоть и ноют кости...

Прошуршал шумок по хате,
и умолкли
гости.
— Я скажу вам честь по чести:
погляжу на сына —
и меня вот в этом месте
не сосёт кручина.

Тут старик двумя руками
тронул три медали,
под которыми мы с вами
сердце угадали.

— Сын! Ты выйдешь,
я ворота
за тобой закрою.
Станут армия и рота
для тебя семьёю.

Береги же честь мундира,
не позорь отца там!

Чтоб добиться,
в мире мира,
нужно быть солдатом...

Так сказал старик Егоров
сыну в час разлуки.

К парню, что уедет скоро,
потянулись руки.

Но пока гостей речистых
пожеланья длились,
две слезы
прозрачных, чистых
на рушник
скатились.

Поморгала мать глазами,
отошла в сторонку,
а за первыми слезами —
две других вдогонку.

— Что ж ты, мать, оно негоже
слёзы лить .рекою...—
проворчал старик построже
и... махнул рукою.
Всем известно — бабье дело,
вечно сырость взгляда...
Матерей не переделать.
Впрочем,
и не надо!

Мать всплакнёт: ну, что же, дети
жизнь её и слава.

У неё
на слёзы эти
есть святое право.

Стала мокрою косынка.
Как поверить датам,
что сынок —
её кровинка —
сделался солдатом?

Вот стоит он у порога,
стриженный «нолёвкой»,
и уже чужой немного
с этою обновкой.

По-отцовски сдвинул брови,
говорит упрямо:

— Не тревожьтесь о здоровье,
бросьте плакать, мама.

Мне пора. В упряжке кони
ожидают, мама.

Вы меня при посторонних
не целуйте, мама...

У Андрея сердце бьётся.
Мир знакомой хате!

Наша юность остаётся
в райвоенкомате.

Будь же в роте молодчиной,
ждёт тебя судьба там
стать из мальчика мужчиной,
из юнца — солдатом.
Чувство новое изведав,
ты шагаешь, бравый,
мимо собственных портретов,
мимо первой славы.

Вале б молвить на прощанье
слово у порога:

как никак, а расставанье...

Да народу много.

Кони в землю — время трогать! —
бьют нетерпеливо.

— Ну, пошли!

Колёсный грохот...

Зов локомотива...

2.	«ПЕСНЮ, ЗАПЕВАЛА!»

Рота, крепким сном согрета,
храп выводит чисто...

Ой ты, музыка рассвета,
песня сигналиста!

За стеною ходит вьюга,
ткёт свои волокна,
белый жгут свивает туго
и стучит им в окна.
Сигналист упорно, нудно
знай выводит трели...

Новичку расстаться трудно
с теплотой постели.

Но сержант Никита Гаев —
командир серьёзный:
приготовлен для лентяев
взор и окрик грозный.

— Марш во двор на физзарядку!
Рассчитаться по порядку!..
Станет Гаев, глянет зорка —
все на месте, вроде.

— Это кто там в гимнастёрке
при такой погоде?

— Но на стёклах — вязь узоров,
холод ломит кости...

— Разговорчики, Егоров!
Гимнастёрку сбросьте!
Для затравки, для размашки
развлечёмся бегом...

А теперь — долой рубашки:
умываться снегом!

Завывает вьюга люто,
тело жжёт вначале...

Дальше — добрая минута:
ложки застучали.

Тут не медли, жми быстрее,
действуй ложкой кратко.

Говорит сосед Андрею —
Фёдор Пятихатко:
— Ты не. жуй еду, как вату,
миску вниз не бухни.
На войне нельзя солдату
отставать от кухни...

Дальше — Гаев за дорогу
допечёт немало:
— Выше руку!

— Твёрже ногу!
— Песню, запевала!
Миномётную двуногу
тащишь до привала.
— Выше руку!

— Твёрже ногу!
— Песню, запевала!
Звон в ушах стоят от стука
ног подразделенья...
Ох, солдатская наука,
первые ученья!

Нет, не тот солдат по прану —
сделаем поправку—
кто, съев, кашу’ и приправу,
требует добавку.
И пускай шинель надета,
пояс туговато.
Ничего не значит это —
нет ещё солдата.

Пусть сентябрь повеет стужей —
годовая дата.

Если парню в тягость служба —
нет ещё солдата.

Но наступит миг когда-то
прочих полновесней.

При рождении солдата
служба станет песней.
И не той, что запевала
в стужу любит греться,
а такою, чтоб звучала
ежечасно в сердце.
А пока — ступай в дорогу,
слушай до привала:
— Выше руку!

— Твёрже ногу!
— Песню, запевала!..

3.	СЕРДЦЕ КОМАНДИРА

Утро.

Холм крутой.
По склону,
где зигзаги хода,
занимает оборону
зимняя погода.
Ожидая в подкрепленье
солнечные краски,
март готовит наступленье
на мороз февральский.

Но февраль, хрипя и воя
вьюгой бледнолицей,
подтверждает, что без боя
он не сдаст позиций!
На снегу, у низкой бровки,
слава комбайнёров,
под сетями маскировки
загрустил Егоров.

Срезан чуб, шинель надета.

Но не знает рота,
что в селе его портреты
на Доске почёта.

По району ходит слава
о его работе.

Значит, он имеет право
на почёт и в роте!

Он пришёл, трудом прославясь,
в ротную орбиту.

Но берёт, как видно, зависть
Гаева Никиту.

То, мол, в поясе слабинка,
складки не оправил...

И знакомая пластинка:
нарушенье правил.

В час субботний гулко ухнет
пляска под гармошку.

Но Андрей скребёт на кухне
скользкую картошку.

Оттолкнёт ведро сердито.
«Не взлюбил меня Никита!
Наградили б, для примера,
званьем офицера!

Мне даёт на это право
трудовая слава...»
Будоражат парня мысли,
не дают покоя.

Тучи рыхлые повисли
низкой пеленою.
Снега дикое крученье,
пламя стужи адской.
Здравствуй, здравствуй, день учений
день страды солдатской!

На снегу сыпучем, белом
сутки трудновато
греть своим промёрзшим телом
тело автомата.
Задубели ноги, руки,
пропадает хватка.

Шепчет, видимо, от скуки
Фёдор Пятихатко:

— Отчего, дружок, не весел?
Улыбнись хоть трошки!

Как-никак, ведь ты профессор
в области картошки...

— Ну, какого ты рожна?
К чёрту не пойдёшь ли?..
— Не за тем мне старшина
выдавал подошвы!

— Пятихатко, слушай, вот что:
придержи-ка враки.

Погляди: подходит почта
на рубеж атаки...

Поглядели — в самом деле:
почтальон безусый.

Щёки круглые вспотели,
лоб оделся в бусы.

Письма дал без разговоров
одному, другому.

— Получи и ты, Егоров,
весточку из дому.

Взял Андрей конверт небесный,
не порвал — отклеил.

По причине неизвестной
сделалось теплее.

«Что, сыночек, нам не пишешь,
телеграмм не шлёшь?

Может, болен, трудно дышишь,
пробирает дрожь?..

Пожалей, Андрейка, маму,
напиши сполна,
как усвоил там программу,
строг ли старшина.
Наша бурая корова
привела телка.
Хлеб имеем. Все здоровы.
Вот и всё пока.

Скоро ль снова будешь дома,
постучишься в дверь?
Валя, та на агронома
учится теперь...»
Под лучами, под громами
мчатся писем пачки...
Ах, смешные наши мамы,
милые чудачки!

Подрастём — ведут в бои нас
полководцы наши.

Материнская наивность —
что на свете краше?

Всякий раз отыщет средство
вставить слово наспех,
чтобы мы, как в пору детства,
не схватили насморк.

Можно лет прожить немало,
преуспеть, заметь-ка.

Но и в чине генерала
ты для мамы—Петька...

Ветер воет между сосен,
жжёт мороз несказанно.
Высоту сто десять, восемь
взять в обход приказано!
Это значит — незаметно
в тыл проникнуть нужно.
Вьюга плещет искрометно
и горит жемчужно.

— Подходящая погода, —
подмигнул Никита.—
Ну-ка, матушка-пехота,
марш за мною скрыто! —
Ловкий, прочный, невысокий
Федя Пятихатко
тронул розовые щёки
и добавил кратко:

— В нос дышать, не вешать носа
не терять дороги.

Нажимайте на колёса,
что зовутся ноги!

Острый снег в глаза влетает,
бьёт позёмкой злою,
словно кто-то подметает
белою метлою.

В непроглядном, хлёстком ливне
думаешь нередко:
это куст или «противник»,
хитрая разведка?

Кружит-вьюжит завируха,
холодно до боли.

У Андрея в горле сухо,
точно летом в поле.

Вдруг Никита стал.

— Осечка.

На пути преграда.

Впереди заметна речка.

Лёд разведать надо.

Скрыться каждому под ветку
от случайных взоров.

Кто готов идти в разведку?

— Я! — сказал Егоров.

Ладный, плотный, чуть суровый,
губы сжав обидно,
рядовой насупил брови —
по-отцовски, видно.

Усмехнулся Гаев скрыто:
знаю, мол, твой норов...
— Хорошо, — сказал Никита,—
Двинулись, Егоров!

Неприметной тропной узкой
мимо снежных свечек
за сержантом по-пластунски
двинулся разведчик.

Залегли вдвоём над кромкой
у куста рябины.

Под бронёй ледовой ломкой —
тёмные глубины.

Голосит метель натужно,
сыплет снег сердито.

— Привязать верёвку нужно, —
прошептал Никита. —

В подготовке и сноровке —
заповедь успеха.
— Обойдёмся без веревки,
лишняя помеха.

Мы солдаты или зайцы?
Не бывать осечке!

И Андрей, расставив пальцы,
съехал прямо к речке.

Крикнул Гаев:
— Стой!

Но поздно.

Снег лишь задымился.

Лёд прогнулся, хрустнул грозно,
резко обломился.

Получись такое дело
дальше, на глубинке,—
можно было б править смело
горькие поминки...

— Эй, держи ремень, служивый!
Вылезай, покуда живы!

Уточнил у водопоя,
где зимуют раки?

Умудрился ты из боя
выбыть до атаки...

Рядового в дрожь кидает.
Зуб на зуб не попадает.
Командирский слышен говор
через вату вроде:

— За тобой скучает повар.

Марш бегом к санроте.
Да постой-ка! Знаменито
я тебя согрею...

И шинель свою Никита
отдаёт Андрею.

— Н-не возьму...

— Бери без споров!

— Я ж в казарму сразу...
— Разговорчики, Егоров!
Подчинись приказу.

Над Андреем пар белеет,
лют мороз-задира.
Не шинель Андрея греет —
сердце командира.

Так согрет неодолимо,
так признанья сладки,
что летит без пользы, мимо
шутка Пятихатки:

— Эй, куда, солдат без войска?
Горделивей позу!

Воевать — так по-геройски:
припишись к обозу!..

4.	СОН СОЛДАТСКИЙ!

Кончен долгий день пехоты.
Спит Андрей в казарме роты.
Здесь солдат переоделся,
чаем внутренне согрелся,
лёг.

Сначала с боку на бок
повертелся, вроде
не в кровати — по ухабам
ехал на подводе,
Злился он, душа болела,
мучил стыд жестокий:
помешал закончить дело
по приказу в сроки.

Храп соседа залихватский
да ночная скука...

Что такое сон солдатский?
Хитрая наука!

Сон законный, сон украдкой,
если ты в мундире,—
самый крепкий,
самый краткий,
самый чуткий в мире.

В даль заснеженных просторов
мысли улетели.

И заснул Андрей Егоров
под мотив метели.

И приснился сон солдату —
сладкая минута.
Он в кремлёвскую палату
входит почему-то.
Тишина.

Не слышно звуков.
Он застыл на месте.
Вдруг навстречу — Маршал Жуков.
В форме, честь по чести.
Крутолоб. Глаза суровы.

Твёрдая походке.
По-отцовски хмурит брови,
фразы строит чётко.
Всё в мундире с галунами
чисто и опрятно.

Три звезды над орденами
светят незакатно.

Словно эхо коридоров
донесло к Андрею:
— Рад, что вы пришли, Егоров.
Разговор имею.

Задушевной простотою
нагоняет краску.
Со стола берёт рукою
тонкую указку.

И подходит к карте твёрдо,
и обводит Маршал
чётко, медленно и гордо
государство наше.

Через плоть висящей карты
возникают рядом
то сады, то снег и нарты,
горы с водопадом...

Это всё как будто в сказке,—
Нивы, реки, горы...

— Что я тут обвёл указкой,
рядовой Егоров?

Парень пятки на паркете
сдвинул по уставу
и, глотнув слюну, ответил:
— Жизнь мою и славу.
Маршал круто повернулся,
Маршал улыбнулся.
— Вы, гляжу, солдат бедовый.
Были первым в поле.

Но не служат славе новой
старые мозоли.

Всё, что я обвёл указкой,—
от былинки хилой
до высокой башни Спасской
с древней русской силой,
то, что мерил — не измерил
глупый вражий норов,—
мне и вам народ доверил,
рядовой Егоров.
Что ни слово — то острей.
Пробирает здорово.

Делать нечего:

Андрей опускает голову.
Вдруг, откуда ни возьмись,
батька появляется,
будто с неба сходит вниз,
к сыну направляется.
— Вы сынка, товарищ Маршал,
проберите круче.

Пробудите стыд дремавший —
будет служба лучше.

Маршал чуть прищурил глаз,
усмехнулся даже.

— Званья разные у нас,
цель — одна и та же.
Суть не в том — солдат ли, Маршал,
высота ли, низ ли_.

Кто не ед солдатской каши —
в пирогах не смыслит!
И повёл он о невесте,
о колхозе речи.

— Что ж, позавтракаем вместе
ради нашей встречи.

Только сесть Андрей' решился,
только повернулся —
сон куда-то испарился,
и солдат проснулся.

Сел Андрей, продумал снова
маршальское слово.
Услыхав побудки трели,
он оделся быстро.

Подняли его с постели
трели сигналиста.

Приказных жестоких правил
вдруг исчезло бремя.

Встал и койку он заправил
наравне со всеми.

Ставши в строй солдатский тесный,
вспомнил сон сначала.

И неслышанная песня
в сердце зазвучала.
Начался полёт высокий
песни в человеке.

В ручейках берут истоки
и большие реки!
Этой песне помогая,
плотно и нешатко
рядом стал Никита Гаев,
Фёдор Пятихатко.

Встали рядом взвод и рота,
армия вся встала —
от солдата и начпрода
и до генерала.

И к Москве, к звезде гранёной,
полетело снова
песни той несочинённой

клятвенное слово.

Слышишь ли признанья эти,
Родина-держава?

Ты одна на целом свете
наша жизнь и слава.
Пусть сзывает стаю волчью
голос бесноватый.

В зной и стужу,
днём и ночью
мы — твои солдаты.
Если что — тебе не нужно
звать нас поимённо:
из чехлов достань и дружно
разверни знамёна!
ИВАН РЯДЧЕНКО

Иван Иванович Рядченко родился в Одессе в 1924 году в
семье моряка.

В дни Великой Отечественной войны, был солдатом, старшим
сержантом, потом — офицером, начальником штаба батальона.
Принимал участие в боях на Степном, Воронежском и 2-м Укра-
инском фронтах. Дважды ранен.

После войны учился в Львовском госуниверситете.

Первая книга стихов вышла в 1949 году во Львове. После
этого на Украине издано ещё пять книг стихов поэта. Стихи его
печатались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Огонёк»,
«Смена», «Советский воин», в газетах «Правда», «Комсомоль-
ская правда», «Красная звезда», в «Литературной газете» и
других.

И. Рядченко — член КПСС, депутат Одесского городского
совета депутатов трудящихся, был делегатом II Всесоюзного
съезда советских писателей.
СОДЕРЖАНИЕ

Знаю я, что нет сильней..................................1

Стихи о золотой трубе....................................2

Сталинград ............................................. 4

Памятник.................................................5

Мои армейские погоны.....................................6

Вид из полкового штаба...................................7

Весеннее утро............................................9

Соловей.................................................10

Встреча.................................................11

Ночью в лагере..........................................13

Стихи о пехотной лопате.................................14

Цветы.................................................  15

Лейтенант...............................................17

Наш урожай..............................................19

Салют...................................................20

Писарь..................................................22

В день окончания войны..................................23

Гражданин по имени Сергей...............................24

Грусть..................................................25

О письмах...............................................27

Первая любовь ..........................................29

Солдат ..................................-..............31

Рисунки и обложка Г. МАКАРОВА.
Редактор В. В. ПАНОВ.

Иван Иванович Рядченко. Высокая должность.

Техн, редактор Ю. Гончаренко. Корректор А. Шабалова.

Адрес редакции: Москва, И-53, Садово-Спасская, 1/2. Тел. К 2-40-73.

Г-20319. Сд. в набор 27.III.56. Подп. к печ.29 .V.56. В печ. л. 55 000 тип. зн.

Бумага ТОХЮЭ’/а^ 1,5 печ. л.—2,05 усл. печ. л. Цена 50 коп. Зак. 801.

1-я типография имени С. К. Тимошенко

Управления Военного Издательства Министерства Обороны Союза ССР

Scan, DJVU: Tiger, 2013