Вера СОКОЛОВСКАЯ


Горький Волго-Вятское книжное издательство 1987
67.99 (2) 116.2 С 59
Рецензент член Союза писателей СССР Г. Г. ВОРОНИН
Общественный редактор В. А. ЯКОВЛЕВ
Художник А. Н. ЕВСТИФЕЕВ
Соколовская В. А.
С 59 Зона высокого напряжения.— Горький: Волго-Вятское книжное изд-во, 1987.— 256 с.
35 коп.
Книга художественно-документальных повестей. Материалом для их создания послужили события из истории борьбы нижегородских-горьковских чекистов с контрреволюцией и бандитизмом в первые годы Советской власти, с фашистской разведкой в период Великой Отечественной войны, происками спецслужб империализма в мирное время.
М140 (03)—87
67.99(2) 116.2
© Волго-Вятское книжное издательство, 1987
ОТ АВТОРА
Начало работы над этой книгой можно отнести ко времени двадцатилетней давности. Листала подшивку старой нижегородской газеты, а в ней — отчет о судебном процессе, о предательском убийстве чекиста из Лукоянова Василия Шведова и сотрудника губернского уголовного розыска Николая Мошкова. Не много рассказали тогда газеты, но судьба этих людей, как говорят, запала в душу. Хотелось узнать о них подробнее, если получится,— все. Так имя погибшего чекиста свело меня с большой семьей Шведовых. В ту пору сестры и братья Василия были уже не молоды, но жизнь свою, прожитую достойно и совестливо, вспоминали охотно и обстоятельно. Встречалась я в Лукоянове с Еленой и Антониной, в Кудеярове — с Марией, в Тольском Майдане — с Полиной, в Горьком жил их брат Александр Дмитриевич. Слушала их рассказы, листала семейные альбомы, читала документы и письма, где буквы стерлись на сгибах. История большой семьи раскрывалась передо мной во всей ее жизненной простоте и сложности. Старший из братьев, Василий, был в этой семье душой и совестью. Первым в семье понял он правду революции, сумел передать ее младшим. Он мечтал быть учителем, но обстановка того времени потребовала иного применения его опыта и знаний. Решением уездного комитета партии он был направлен на работу в чекистские органы. Василию Шведову, исполнявшему тогда обязанности уполномоченного губотдела ОГПУ по Лукояновскому уезду, было поручено подготовить и провести ряд оперативных мероприятий по ликвидации банды Лямаева. Он сделал все, что мог...
Он мечтал растить сына, но ребенок родился уже после его гибели.
Он хотел жить, его предательски расстреляли в упор.
Ему было всего двадцать четыре года, когда он погиб, но какой же долгой оказалась его жизнь! На скромном кладбище г. Лукоянова горьковскими чекистами был поставлен памятник товарищу по борьбе. На его открытие собралось много жителей города, оказалось, что время не стерло в людской памяти те, казалось бы очень давние, события.
Фрагменты повести о Шведовых опубликовала областная газета, отозвались читатели.
«Всколыхнулась память о том неспокойном времени,— писала М. Опеева.— Сколько было тогда в Лукоянове разговоров о работниках губчека и уголовного розыска, которым была поручена поимка бандитов и которые погибли от руки предателя». Из села Пермеево В.-Болдинского района откликнулся П. С. Видяев: «В те годы я был
3
мальчишкой, но дела лямаевских бандитов помню. Как гонялись они за коммунистами, нагоняя страх на мужиков. Словить Лямаева было трудно, у бандитов в округе — свои схороны, да и боялись их. Но тех ребят, которые из-за него полегли, сильно жалели. Ну и ему тоже пришел конец».
Написала Антонина Дмитриевна Шведова: «Вот сколько лет прошло, а помнят люди нашего Васю. За память спасибо. Для нас Вася будто и не помирал, все мы, Шведовы, так и жили, будто Вася рядом и нам на него равняться».
Когда складывалась повесть о Шведовых, все думала: правильно ли поставить точку там, где оборвалась жизнь Василия? Сомнение питалось той мыслью, что Василий был не просто одним из большой семьи, он был тем самым «корнем», от которого пошли побеги сильного семейного дерева.
Несколько лет назад ушла из жизни Елена. В Лукоянове ее знали многие. В самые трудные годы советского и колхозного строительства, в пору военного лихолетья неизменно видели ее на советской и партийной работе. Проводить Елену Дмитриевну в последний путь пришли многие. Исполнили ее волю: похоронили рядом с Василием.
Антонина Дмитриевна, как прежде, живет в Лукоянове на площади Мира, бывшей Красной. Хотя разменяла восьмой десяток, бурному своему темпераменту не изменила. Неожиданно в разговоре пройдется речитативом: «Живу печально, одиноко и жду, придет ли мой конец?..» — а глаза при этом блестят лукаво и озорно. Навещает сестру Полина Дмитриевна, хоть и сильно болят ноги, приходит из Кудеярова Мария, забегают племянники и дети племянников — Шведовы на родню не бедны,-— тогда и балалайка зазвенит в доме, гитара или мандолина. Обернется на дом Шведовых прохожий: в большой семье жизнь не угасает, как огонь в костре, который нужен, чтобы греться возле него, варить пищу, чтобы жить.
Подмосковный городок Люберцы стал местом жительства Натальи Васильевны Шведовой, жены Василия, и его дочери Али, которая родилась спустя три недели после гибели отца.
«Теперь, когда я оглядываюсь на прожитое, я вижу, каким удивительно цельным человеком был Вася. Время, отдаляя нас от событий и связанных с ними людей, будто проясняет их, открывает то, чего мы в свое время могли и не разглядеть. Если бы мы всегда умели в живущем рядом увидеть грядущее...»
Это из письма Натальи Васильевны Шведовой.
У нее есть право судить об этом. Это право дала ей недолгая жизнь рядом с Василием, который властно и навсегда умел передать свою убежденность и деятельную энергию всем, кто оказывался с ним рядом. Разбираю личный архив Натальи Васильевны: карточка делегатки женотдела, графы, указывающие на выполняемую работу, и требовательно-призывные строки: «Делегатка, помни, что ты вошла в
4
передовой отряд рабочего класса. Будь выдержанна, стойка, сознательна. Помни, что Советская власть в своей борьбе и своем строительстве видит в тебе подмогу». Аккуратно подшитые мандаты делегата X уездного и XII губернского съездов профсоюзов... Даты: 1926... 1928... Василия уже не было рядом, но жизнь, к которой он ее звал, уже властвовала над ней, и она сама уже не могла быть иной, прежней.
Из Тольского Майдана писала Полина Дмитриевна:
«Самым трудным был в моей жизни день, когда я прощалась со школой. Тридцать лет учительской работы — это, согласитесь, не шутка. Во время войны я несколько лет была на советской работе. Возглавляла, по следам сестры Елены, Тольско-Майданский сельсовет. В него входило восемь колхозов. Ну, работа какая, можно представить: много эвакуированных, всех нужно трудоустроить, дать квартиры, топливо. У многих погибли мужья, сыновья, нужно поддержать. После войны мы построили новую школу, и я в ней работала».
У Александра Дмитриевича за плечами была длинная жизнь, а привязанность и работа одна — железнодорожный транспорт. В семейных архивах хранятся Почетные грамоты и орден Трудового Красного Знамени.
У Константина Дмитриевича семейных архивов не сохранилось, зато сберег он трудовую книжку, в которой вся его жизнь рабочего-умельца. Всего полтора листочка, но каков трудовой путь: принят на должность чернорабочего, уволен — ввиду перехода на пенсию с должности машиниста-наставника. Между началом и концом записей — тридцать два года. А в графе о поощрениях и наградах не хватает листков: премии за стахановскую работу, наркомовские премии за безаварийность, за вождение тяжеловесных поездов, за рацпредложения...
Пожелтевшие листки семейных архивов как облетевшие листья, но не мертво еще сильное дерево шведовского рода. Корни его живы, и густа еще крона. Живые его соки вытолкнули к свету молодые побеги. Дети и внуки Шведовых живут под Москвой, в Ленинграде, на Волге — в Горьком и Кудеярове. Здоров и крепок шведовский корень.
Это только об одной из повестей. События других также не выдуманы. Жизнь вообще богаче любой фантазии, разнообразнее, неожиданнее, выдумка только обедняет ее.
В здании Управления Комитета государственной безопасности по Горьковской области есть чекистский зал, где собраны документы, фотографии, реликвии 70-летней истории Нижгубчека. В память о тех, кто, выйдя на врага со щитом и мечом, вернулся, как говорили древние, «на щите», у символического вечного огня приспущено полотнище Красного знамени. В этой истории не было передышек.
5
...Иногда встречаю на улице города высокого, спокойного человека. Не выделишь его из прохожих, разве только выправка выдаст в нем профессию военного. Мне известно: Константин Константинович — чекист. В повести «Лоцман меняет курс», где действие происходит в годы Великой Отечественной войны, он выведен под именем Саванина. Известна и судьба того, кто назван в повести Лоцманом.
Идут годы, вступают в жизнь новые поколения советских людей, но еще нередко дают о себе знать зловещие сполохи военного лихолетья. И вновь вступают в незримый бой за честь и достоинство наших граждан сотрудники органов госбезопасности. Так случилось в истории с молодым инженером Вадимом Снегиревым, когда спокойное, размеренное течение его жизни неожиданно было нарушено эхом минувшей войны (повесть «Марка с подделкой»).
Еще о двух повестях, схожих по теме.
...Загораются цехи завода, который производит уникальное медицинское оборудование. Это случилось в одном из районов Горьковской области, действительное название поселка в повести изменено, поскольку этот завод работает и теперь, работают на заводе те же люди. Пожар был для них тяжелым уроком. Возникло дело об умышленном поджоге. Тщательно разобрались в случившемся сотрудники Управления госбезопасности, стараясь установить, что это,— нарушение правил противопожарного надзора или умышленные враждебные действия с целью подрыва экономики государства, чья-то халатность или попытка скрыть следы ранее совершенного преступления.
...На пути мчавшегося пассажирского поезда на рельсах лежит шпала. Только бдительность опытного машиниста помогла предотвратить крушение. Повесть названа «Крушение», хотя его и не случилось. Имело место другое крушение. Крушение честолюбивых мстительных иллюзий, крушение корыстной мелкой душонки. Нерадивости, бесхозяйственности, низкой трудовой дисциплине противостоит воля трудящегося народа, плотью от плоти которого являются органы государственной безопасности и их труженики — чекисты.
Публикация этих повестей в горьковских газетах вызвала читательский интерес. Их перепечатывали заводские многотиражные газеты, их обсуждали на рабочих собраниях, на многих заводах, в строительных организациях.
Гневно, непримиримо говорили люди о беспорядках на производстве, о бездельниках и проходимцах, пьяницах и тунеядцах. Не случайно судебные процессы по таким делам проходят в открытых заседаниях, кроме прокурора, защитников, судей, в них участвуют общественные обвинители. Они выступают от имени и по поручению коллектива в защиту норм нашей жизни. Они представляют рабочих, для которых честь их предприятия так же дорога, как собственная честь.
6
Повесть «На чужом берегу» написана в соавторстве с сотрудником Управления Комитета госбезопасности полковником В. П. Осиповым. Работая над повестью, мы много беседовали с ним, я видела, как тщательно обдумывалась им любая деталь. Больше всего его беспокоило то, чтобы история эта, получившая огласку в печати, не повлияла на судьбу девушки. Он верил в то, что все пережитое будет ей серьезным уроком, был деликатен и в суждениях и в оценках ее поступка. Работа была в разгаре, когда он неожиданно умер. Завершать работу пришлось мне одной, и публикацию ее я считала скромным памятником чекисту.
Повесть напечатала областная молодежная газета. В редакцию пришло немало писем-откликов, в вузах прошли комсомольские собрания, на которых обсуждалась повесть.
«Можно ошибаться в мелочах,— писали в редакцию «Ленинской смены» студенты, от имени которых подписались Г. Кононов, И. Винокуров, М. Ершов,— но когда перед человеком стоит вопрос: «С кем быть? С нами или против нас?» — не может быть иного ответа, кроме: «С тобой, Родина!» Любовь — высокое и великое чувство, но когда тебе предлагают выбор — жить с любимым или Родина, лишь несмышленыш не задумается над тем, любит меня тот, кто так хладнокровно предлагает сопоставить несопоставимое, тот, кто предлагает вместо Родины любовь».
«Иной рассудит так,— говорил на собрании комсомольской группы А. Ермилин,— ну и пусть оставалась бы эта Альбина в Египте. Сколько таких, легко отказавшихся, теперь просятся обратно на Родину. Одной несчастной стало бы больше, винить некого, кроме самой себя. Может, и есть в таком рассуждении доля справедливости, но доля — не больше. Девушка просто запуталась, она интуитивно чувствовала свою ошибку, но решительно поступить не могла. Ей нужно было помочь. И помощь пришла, таковы нормы нашей жизни, та -ковы правила нашей морали, так устроено наше общество, в котором высшая ценность — человек. Так и поступили чекисты».
Работа над повестями о чекистах познакомила меня с людьми трудной и негромкой профессии. Написала это слово — «профессия» и подумала: ведь у каждого из тех, кого довелось мне узнать, уже есть профессия, к которой они готовили себя с молодости: среди них есть учителя и юристы, инженеры, партийные и комсомольские работники. И они могли бы учить детей, строить корабли, создавать станки и автомобили. Но так же, как шесть десятилетий назад время распорядилось судьбой Василия Шведова, так и теперь их призывает долг, и вот уже не одно, а несколько поколений чекистов несут свою повседневную, трудную вахту.
Преемственность. Как много вбирает в себя это понятие! Это и ремесло, которое из глубины времен передается от опытного мастера к новичку, профессия, которую сын, приняв из рук отца, совершенст
7
вует и развивает, но главным все же остается глубокое усвоение идей, которое старшее поколение передает тем, кто идет ему вслед. В этом смысле высокая и мужественная готовность беречь Родину всегда молода и насущна.
Любое дело сильно доверием и поддержкой тех, ради кого оно существует. Рассказывая о чекистах, раскрывая суть этой профессии, журналисты, писатели, кинематографисты помогают преодолеть порой живучее обывательское представление о ней, смыть клеветнические наветы враждебных сил, помогают понять значение деятельности чекистов для нашего прошлого, настоящего и будущего.
И к нашей работе чекисты относятся с пониманием, участием и доверием. С благодарностью за это хочется закончить короткое обращение к читателям.
ПОВЕСТЬ О СТАРШЕМ БРАГЕ
В Нижгуброзыск. Срочно.
13 июня 1924 года.
Сего числа в окрестностях Арзамаса задержан неизвестный, назвавшийся жителем дер. Пралевка Новослободской волости Лукояновского уезда Лямае-вым Григорием Ивановичем. При обыске у названного обнаружен револьвер «Наган» с 5-ю боевыми патронами. Задержанный заявил, что он состоит секретным сотрудником Нижгуброзыска и что ему поручено дело раскрытия шайки фальшивомонетчиков. Сообщая о сем, прошу срочно подтвердить, действительно ли названный Лямаев является секретным сотрудником Нижгуброзыска.
Начальник Арзамасской уездмилиции. Подпись.
Начальнику Арзамасской уездмилиции.
На запрос от 13 июня 1924 года о Лямаеве Григории Ивановиче сообщаем, что означенное лицо в числе секретных сотрудников уголовного розыска не значится и не значилось.
Начальник отдела угрозыска Нижгубмилиции. Подпись.
...Июньский день. Солнце перекатилось за полдень и палит вовсю. Горбатится пыльная улица. Тихо. Безлюдно. Только куры, лениво роясь в пыли, квохчут, найдя поклевку. Во дворе двухэтажного дома, маясь на солнцепеке, прохаживается молоденький милиционер. Гимнастерка пропотела на спине и под мышками, он то и дело вытирает рукавом потное горячее лицо, вертит худой шеей, будто мух отгоняет, сглатывает клейкую сладковатую слюну. Хочется пить, спать, он остервенело глядит на солнце, застывшее над головой, и вполголоса чертыхается. Небось, тому, арестованному, легче: сидит себе в прохладном сумраке предварилки, дремлет, небось, жулябия, и в ус не дует. Нижний этаж дома, где содержатся арестованные,— полуподвал тяжелой ка
ю
менной кладки, массивные окна забраны решетками, выход — во двор. В верхнем этаже — деревянном — размещается уездный отдел милиции. Там тоже прохладно, окна прикрыты трехстворчатыми ставнями. У сотрудников — время обеда. В помещении, кроме дежурного, никого нет, а в караулке полуподвала дрыхнет второй караульный, сменщик. Он будет спать еще целых три часа, пока не придет его время заступать на пост. Целых три часа еще терпеть духоту.
— Эй, земляк...— то ли послышалось, то ли въявь кто-то позвал часового. Повертел головой.
— Землячок, подойди-ка!
Нет, не почудилось, верно, зовут, только кто и откуда?
— Да здесь я, экий ты неповоротливый.
Глянул: арестованный манит из-за решетки. Лицо в сумраке белеет, только веснушки рыжими подпалинами светятся. Остановился часовой у решетки, встал бочком, чтоб не подумал кто, будто беседу ведет с арестованным — не положено, а сам ухо в его сторону навострил: чего надо, говори.
— Прозяб я тут, землячок, кости ломит, хоть волком вой. Дай посижу минут несколько на солнышке. Не бойся, не убегу, ты ж с винтовкой, да ноги у меня занемели.
Милиционер только головой мотнул, что, по всей видимости, должно означать: не положено.
— Прогулка ж мне положена как арестованному, да и что меня караулить, посидим, покурим, я и отогреюсь, а, землячок?
Караульный отошел за угол, чтобы не слышать и не смущать душу. По правде говоря, жаль ему стало мужика, томится в холодной. Тут у купца товарные склады были, хоть и жара на воле стоит, а там зябко. Да и мужик, видать, незлобивый, похоже, вправду земляк, вроде откуда-то памятна личность этого конопатого. Вернулся парень, снова поместился от зарешеченного окна неподалеку.
— Ну, хоть закурить сверни, землячок,— жалостливо попросил арестованный.
Караульный отодвинул засов, нарочно громыхнув, чтобы повнушительнее:
— Выходи,— крикнул в сумрак.
Вышел мужик, на солнышко жмурится.
— Стой тут, никуда не ходи,— приказал часовой. Арестованный присел на корточки, привалился спи
11
ной к притолоке, лицо к солнышку подставил. Милиционер рядом стоит.
— Сам-то откуда будешь? — арестованный глаз не раскрывает, спрашивает одними губами.
— Из Гарей,— отвечает.
— Давно служишь?
— Второй месяц пошел.
— Паек-то дают вам, служивый?
— А тебе что?
— Да вот думаю, не податься ли в милицию.
— Ты?
— А что? Наказание отбуду, повинюсь, исправлюсь, думаешь, не возьмут?
— Не знаю...— сомневается часовой.— Просился к нам один из дезертиров, не взяли.
— Так я ж не дезертир, так, по мелкому торговому делу, с кем не бывает.
— Ну, если так...— и смотрит на арестованного, почти как на брата, может, и вправду, дельный парень; говорили же на политзанятиях, что надо работать над перековкой сознания чуждого элемента, может, такой вот и перекуется со временем.
— Дай закурить. Подымлю да пойду обратно,— вздыхает рыжий арестант.
Грустно так вздыхает, будто сожалеет очень о своей неправильной жизни. Сворачивает милиционер цигарку поплотнее и подлиннее, пускай отведет душу человек, и не замечает, как из-под опущенных век арестант внимательно и цепко прощупывает выход со двора на улицу за его спиной. Рыжий берет самокрутку, глубоко и со смаком затягивается, даже крякает от удовольствия.
— Хороший ты парень, земляк. Добрый. Если у вас в милиции все такие, расшибусь, а пойду к вам служить. Замолвишь словечко?
Парень не ожидал такого вопроса, мнется, мямлит, не знает, можно ли рабоче-крестьянскому милиционеру ходатайствовать за перековавшихся. Об этом ничего не говорили на политзанятиях.
— Чай, мы и не увидимся больше. Мне скоро смена, а тебе, чай, в тюрьму или в суд.
— Ничего...— подбадривает арестованный,— гора с горой не сходится, а хороший человек родную душу отыщет. Да вот я... я тебе на память вещицу одну дам, не столь дорогая, сколько везенье от нее.— И крутит что-то на пальце, кольцо вроде.— Перстенек есть у меня,
12
при обыске утаил. Один дед подарил, сулил удачу, только мне оно ни к чему.
Снял с пальца и протягивает. Парень потянулся взять, чтобы разглядеть перстенек, винтовка мешает, он ее между коленок зажал, перстенек взял, а там забава, не то змеиная голова на женском теле, не то женская головка на змеином туловище. И не понял даже, не уловил, в какой миг этот рыжий вскочил и ударил его под дых снизу, тяжело ударил. Скорчившись от боли, боец в пыль опустился, только воздух ртом хватает, а не может ни вздохнуть, ни крикнуть... Арестант винтовку выхватил, прикладом по голове огрел незадачливого караульного, перешагнул через недвижное тело, винтовку отшвырнул и, прижимаясь к стене, до калитки прошел, выскользнул на улицу и — как не было его!.. .
На улице жарко, сонно, тихо, из караулки слышно всхрапывание. Сменщик свое досыпает, скоро ему заступать.
В Нижгуброзыск. 10 сентября 1924 года.
8 июля 1924 г. нами был задержан и привлечен к уголовной ответственности за ограбление Почин-ковского общества потребителей Лямаев Григорий Иванович, уроженец дер. Пралевка Новослободской волости Лукояновского уезда.
Согласно материалам, полученным из Арзамасской уездмилиции, ему вменялось также незаконное владение оружием, присвоение звания должностного лица и побег из Арзамасского ИТД с применением насилия над стражей (нанесение тяжких телесных повреждений охраннику).
В ожидании суда содержался в Лукояновском исправтруддоме.
9 сентября 1924 года Лямаев из ИТД сбежал совместно с заключенными Шумиловым (воровская кличка Парикмахер) и Плешаковым (оба осуждены за грабеж).
При расследовании выяснено, что указанные лица перед побегом сговорились сорганизоваться в шайку с целью краж, грабежей и разбоев. Намеревались совершить несколько крупных налетов, после чего скрыться в Сибири.
Не исключены нападения на советские и кооперативные организации.
Начальник Лукояновской уездмилиции (подпись).
13
запутанный след
Комнату, где сидят следователи губернского суда, называют камерой. Обстановка немудреная: столы, стулья для следователей и тех, кто приходит сюда по своей и не по своей воле. У столов шкафы, в которых владельцы хранят разного рода справочники и деловые бумаги. В углу — тумбочка. На ней графин с водой и стакан.
В комнате соседствуют трое.
В должности они равны, а потому отношения между ними не отягощены чрезмерным чинопочитанием. Григорий Андреевич Глазов, похоже, старший по возрасту. Из троих только он имел специальное образование. Отец его, старый нижегородский адвокат, был известен по всей Волге от верховьев до Астрахани. Солидный торговый люд искал у него защиты и правовой помощи, мелких мошенников от торговли он знал как собственную прислугу, откровенное жулье старалось на глаза ему не попадаться. За услуги старик Глазов брал деньги немалые, но жизнь вел строгую. Единственному своему сыну Григорию с малых лет внушал мысль, что иной дороги, нежели отцовская, у него нету, и верно, подготовил бы достойного преемника, но незадолго перед революцией неожиданно скончался.
Младший Глазов в отца характером не удался. Годы студенчества в Москве, события революции, а затем гражданская война наложили определенный отпечаток на его умозрения. Окончив университет, без долгих размышлений пошел он на службу в советские органы юстиции, став следователем губернского суда, обязанности по должности исполнял хотя и без особого рвения, но добросовестно и квалифицированно.
Вторым в комнате был Афанасий Иванович Сомов, недавно направленный на эту работу, и, как иногда подшучивал над ним Глазов, привлеченный. Рабочий сормовского завода, добровольцем ушел он на одно из судов Волжской военной флотилии. Тогда многие с завода шли воевать, буксирные пароходы обшивали стальными листами, чтобы понадежнее, ставили пушки, пулеметы — и в бой. Никаких особых заслуг за Афанасием Сомовым не числилось, просто услыхал, что комиссар Маркин набирает команды на флотилию, понравилось название, достойное и грозное: «Волжская, военная» — и пошел. Воевал не хуже других. В одном из боев его
14
контузило, и тяжелая работа клепальщика стала не под силу. Заводская партийная ячейка откомандировала его в губернский суд. Мучаясь с множеством бумаг, которые приходилось писать, он тосковал по тому времени, когда, не очень-то размышляя, можно было с помощью маузера, а то и пулемета разобраться в любом спорном деле.
В биографии третьего следователя Ивана Дмитриевича Ковалева было немало такого, чем он подчеркнуто гордился, давая сослуживцам понять, что его нынешняя должность временная и случайная, что было в его жизни боевое время, когда работал в ЧК, а затем в ГПУ. Слушать собеседника он не любил, нетерпеливо перебивал: «Вот у нас... Однажды мы с одним...»
Афанасию Сомову надоели его похвальбы, откуда-то добыл он сведения о прошлой его деятельности и однажды, когда Ковалев по привычке заносчиво перебил его: «Это что, вот, помнится, ловил я с одним чекистом бандита...», Сомов, кругло окая, уточнил: «Это когда было-то, Иван Дмитриевич, до того, как тебя из ГПУ вымели, или после? » Ковалев сначала в амбицию, но потом, видно, посчитал за благоразумное больше на эту тему не беседовать. В словах Сомова была правда, из органов его уволили, хотя знакомства кое-какие остались, но так, несерьезные, его нынешние сослуживцы это хорошо понимали.
В комнате следователей было сумеречно. С утра зарядил дождь, да и света сквозь давно немытые стекла проникало немного. Глазов уже второй час читал директивный документ. Его надлежало изучить каждому в отдельности, по прочтении расписаться. Сомов с Ковалевым томились в ожидании, пока Глазов закончит чтение. А он не торопился, подолгу сидел над каждой страницей, делал какие-то выписки, и нетерпеливому Афанасию казалось даже, что Григорий Андреевич над этим документом слегка подремывает. Документ был важный — о проявлениях бандитизма в губернии.
Потеряв терпение, Сомов зашел за спину Глазова и заглянул через его плечо.
— Смотри-ка, Иван Дмитриевич,— позвал он Ковалева, ухватив несколько строчек,— снова твои землячки разгулялись. Гугин и какой-то еще Ватенок.
— Лямаев это,— тут же обнаружил осведомленность Ковалев.— Много раз его ловили. Выходит, он похитрее, половчее этих нынешних уполномоченных
15
ГПУ да и милиции. Вот помню, у нас...— начал было Ковалев, но спохватился, поймав насмешливый взгляд Глазова, оторвавшегося от чтения. Обиженно замолчав, Ковалев подошел к окну, принялся преувеличенно пристально разглядывать мокрый двор. И снова не выдержал:
— Этого Гришку Лямаева у нас в деревне за человека не считали. В парнях, бывало, пойдем на гулянку, а он рыжий, гугнявый, с ним и девка-то ни одна знаться не хотела. Ох и лупили его. А вот смотри-ка, какой стал грозный.
— Может, это и не он,— усомнился Сомов.— Вате-нок какой-то.
— Он,— самолюбиво настаивал Ковалев.— Я-то знаю.
И хотя понимал Иван Дмитриевич, что не стоило бы ему, следователю, так уж настаивать на личном знакомстве с каким-то бандитом, но натура была сильнее здравого смысла: любил он продемонстрировать свою причастность к тому, о чем другие могут знать только понаслышке.
— Ватенок, как же не он? Поначалу он начал приторговывать, бывало, скупит яйца, перепродаст, барыш получит. Потом стал заниматься делами покрупнее.
— Ватенок — что означает? — поднял Глазов голову от бумаги.
— Он как-то склад подломал, не один, правда, взяли девяносто или около того пудов ваты и перепродали заезжему торговцу, вот и прикрепилось к нему это — Ватенок да Ватенок, да у этих мазуриков чего не услышишь, чем дурнее прозвище, тем лучше. Который год угомониться не может, дурак рыжий.
— Тут не дуростью пахнет,— сказал Глазов,— политикой. От него Лукояновский уезд стонет и Арзамасский покряхтывает. В Сергаче по соседству другой бандит — Гугин, они с Лямаевым границы не переходят, друг друга не обижают, а при случае содействуют.
— Помощников-пособников у бандитов хватает.— Афанасий ткнул пальцем из-за глазовского плеча в напечатанный документ.— Вот... укрывают, кормят, награбленное помогают прятать.
— Я вот знаю...— начал было Ковалев, но осекся, замолчал, бросил быстрый взгляд в сторону Глазова с Сомовым. Но те будто не слышали его надоевшего «я знаю», уткнулись в бумагу, читают. Ну и ладно. Ко-16
палев отошел от окна, сел за свой стол, вытащил папку с давним надоевшим ему делом, углубился в чтение, стараясь не думать о Ватенке и не встревать без нужды в небезопасный для него самого разговор...
...Хороша избушка у дядьки Терентия! Горница просторная, в ней дух чистого сухого дерева; лавки широкие, печка с вольной лежанкой; сразу за плетнем — сосняк, негромко шумит в ненастье а в вёдро от вершин до самой земли стекает густой,' тягучий хвойный аромат. В избе небогато, но чисто, хотя хозяйки нету, померла, а дочери живут в деревне и на пчельник к отцу заходят сварить чугунок щей да похватать свежего медку. Он не больно и привечает их. Поговаривают, что ходит на пчельник просвирня из соседнего монастыря. Конец неблизкий, ну, да она и ходит не столь часто, придет, денька два-три передохнет и в обратный путь. Но это только говорят, мало ли что скажут, может, и неправда. Если и ходит, что за беда? Терентий Шапы-рев мужик не старый, бороду, правда, отпустил дремучую, зарос по самые глаза, поди разберись, сколько ему лет на самом деле. В Дубровке найдутся люди, которые помнят еще отца его, мельника Шапырева. Мельница в Новой слободе была, а жил мельник в Кондрыкине. Жадный был мельник, крутой, никому послабления никогда не сделает, в долг ни крупинки не даст, без денег к нему и соваться нечего было. Терентий у него единственный сын, в империалистическую призвали его, но вернулся он скоро, видно, отец тряхнул мошной, чтобы сына откупить от окопов. Терентий, женившись, от отца отделился, построился в Дубровке и зажил своим домом. Промышлял по торговой части, говорили, что перепродает лошадей, но это только поначалу. Хотелось ему по отцовскому примеру поставить свою мельницу. А тут революция, все вокруг заходило ходуном, не решился Терентий вкладывать капитал в дело, которое еще неизвестно как обернется. Когда померла жена, он как-то обмяк, затосковал, завел несколько ульев, целыми днями пропадал на пасеке, жил в шалаше и в деревню приходил только по банным дням. А потом и совсем на пчельник перебрался, может, как раз из-за просвирни этой Евдокии. В деревенском доме жили две дочери -погодки, девки в самой поре, у них на глазах отцу вроде неловко миловаться с чужой бабой. Еще при жене со
17
брался он поставить новый дом, купил сруб, а потом раздумал, сруб перевез на пчельник да там и построился. Изба получилась небольшая, но ладная, несколько ульев превратились теперь в изрядную пасеку; ездили к Терентию за медом из Лукоянова, Евдокия в свой монастырь уносила. Так и жил он, никому не мешая, никому в глаза не лез, в гости не набивался да и сам гостей не больно-то приманивал. Кроме Евдокии и дочерей, забегавших помочь по дому, допускал он сюда Петра Ковалева, племянника по жениной родне. Приходил тот помочь дядьке по плотницкому делу, дров напилить или заколоть поросенка. Вот так и жил, и в голову Терентию прийти не могло, что тихая его обитель давно на примете у уполномоченного отдела ОГПУ по Лукоя-новскому уезду.
Два письма Шведов получил в один и тот же день. «Василий, гепеушная сволочь,— было написано в одном,— кончай рыскать. Ватенка тебе не словить, руки коротки, дождешься, весь твой корень вырубим и тебе в уезде не жить. Так и знай, а про записку эту не звони». Подписи под этим посланием, конечно же, не было, округлые буквы с затейливыми хвостами никак не соответствовали ни смыслу, ни развязному тону.
Во втором письме селькор, известный по псевдониму Глаз, сообщал, что житель деревни Дубровка Шапырев Терентий укрывает на пчельнике бандита Григория Ля-маева по кличке Ватенок.
Василий Дмитриевич снял пенсне, прикрыл кончиками пальцев уставшие глаза и задумался. Хрупкие стекла-крылышки, которые он приучился носить со времени учебы в Нижнем, делали его строже и старше. Без пенсне лицо становилось молодым и добрым.
Подперев голову руками, он снова и снова перечитывал записки. Посоветоваться, по сути дела, было не с кем. Уполномоченного уездного отдела недавно освободили по болезни, нового еще не назначили, он работал один и, отвечал в уезде за все..
Ничего нового в этих записках не было, они лишь подтверждали, что обстановка в уезде обострялась. Участились грабежи, запугивания активистов, пожары в деревнях. Бородатый Терентий и раньше казался ему личностью подозрительной, ну а другая записка с угрозами его не пугала. Шведов был родом из Кудеярова, а кудея-
18
ровские всегда слыли мужиками пугаными, да не пугливыми.
Вздохнув, Василий аккуратно подшил оба письма в папку с бумагами, на которой крупными печатными буквами значилось: «Дело», а ниже прописью: «На бандита Лямаева Григория».
РОДОСЛОВНАЯ
Был в Кудеярове шведовский порядок. В ряд стояли пять домов Шведовых. Когда-то давно, после русско-шведской войны, не то швед заехал сюда, не то просто врос в землю залетный солдат и в память о воинских доблестях назвался Шведовым. Шведовых отличали по дедам. Были «Григорьевы» Шведовы — по деду Григорию, «Осиповы» Шведовы — по деду Осипу, «Митрие-вы» Шведовы — по деду Дмитрию. Были еще «Андреевы» Шведовы, но этих называли еще «Живописцевы», и не по деду уже, а по отцу — Дмитрию Андреевичу Шведову, который слыл в Кудеярове искусным живописцем и музыкантом.
Из восьмерых детей у Дмитрия Шведова были три сына и пять дочерей. За старшими Василием и Александром шли Анна, Елена, Мария. Потом снова жена порадовала сыном, и опять одна за другой — Полина и Тоня.
Лихо пришлось бы семье, если бы не владел отец талантом живописца. Откуда он ему в руки дался, трудно сказать. Никто его не обучал и таланту его не способствовал, как-то само по себе, может, оттого, что был Дмитрий Шведов человеком большой душевной мягкости и теплоты.
В тесной избе с низким потолком и крохотными оконцами, хоть и много было детей,— ни сутолоки, ни гомона. У всех свое занятие. Анна и Елена помогают по дому матери. Младшие — Полина и крохотка Тонька — под Костиным присмотром. Косте всего девять лет, но характер у парня самостоятельный. Все время мастерит что-то, а сестер держит при себе на посылках: «Тонька, отнеси! Полька, прибери!»
Старший, Василий, живет своей, непонятной для отца, жизнью. Чуть свободная минута — за книжку. Снабжал Василия книгами Игнат Кислов, рабочий из депо, который объявился в Кудеярове недавно. Игната
19
в селе называли Разный. Он и вправду казался собранным из разных, плохо пригнанных друг к другу частей. Глаза у него были разноцветные — светло-карий и светло-зеленый, и смотрел он ими не прямо, а куда-то в стороны. Плечи тоже — правое выше левого, отчего левая рука казалась длиннее. Росту он был небольшого, а голос неожиданно густой и гулкий.
При всем таком несообразии он слыл мужиком отзывчивым и сметливым.
Лишь кудеяровский поп Онисим с первого появления Игната на селе почувствовал в нем устремленную против бога силу, за что и невзлюбил горячо и открыто. Как-то Игнат пригласил Дмитрия Шведова к себе в избу, завел разговор о Василии.
— Намечается у парня явная склонность к наукам. Я предлагаю отвезти его в Нижний, там в реальном у*чи-лище есть у меня знакомые люди, потолкуем, чтобы приняли Васю. Как вы на это?
— Да я что...— Дмитрий Андреич мял в кулаке негустую бороду.— Учиться — это всегда хорошо, только семья-то у нас, сами знаете... а мужиков-то пока двое, я да Василий.
— Ничего,— убежденно сказал Игнат.— Жизнь, сами видите, меняется день ото дня, а перемены нужно кому-то готовить.
Смысл последнего показался Дмитрию Андреевичу туманным, но переспрашивать он застеснялся и ушел, поблагодарив Игната за заботу о сыне.
Не прошло с того разговора и года, как докатилась в Кудеярово весть о том, что царя и помещиков скинули. Стали ждать перемен.
Вернулся в село Василий Шведов. Отец болел и полного курса в реальном Василию закончить не удалось, но в свидетельстве было написано, что он может работать учителем — просветителем в сельской местности. Хоть и было ему всего семнадцать годов от роду, на сходках слушали его как взрослого, со вниманием, учитель — слово само и звание вызывало у мужиков уважение, к тому же в селе знали: Василий Дмитриевич водит дружбу с Игнатом Кисловым, а уж он-то в революции, точно, был человек не сторонний.
— Ты теперь здесь вроде комиссара,— объяснял Васе Игнат.— Людей учить — это ведь не только открыть им грамоту, счет, письмо, главное — высветлить человеку душу.
20
Вася слушал, серьезно глядел на Игната через стекла пенсне. Честно говоря, по-другому мечталось ему участие в революции. Хотелось, чтобы вокруг клокотали события и требовали от него подвигов, жертв и лишений; он сетовал, что опоздал ко времени, когда революция только готовилась, ему хотелось митинговать и водить в бой отряды, но Игнат утверждал, что революция потребует еще много сил и много работы.
Василий собрал при школе кружок молодежи, именовался он громко — «театром», разучивал пьесы, и отцу Онисиму совсем не стало житья в Кудеярове. Прихожане предпочитали смотреть представления, нежели смиренно выстаивать церковную службу. Он попробовал было урезонить самого исправного своего прихожанина Дмитрия Шведова, но и этот тоже глядел куда-то в сторону, больше помалкивал и гораздо охотнее откликнулся на просьбу Игната Кислова навести порядок в бумагах кудеяровского комбеда.
С Игнатом у священника отношения теперь были окончательно испорчены, а Дмитрия Шведова, человека для церкви нужного, он решил простить. Как прежде, Шведов состоял при церковном хоре регентом, писал церковные картины, а вечерами раскладывал комбе-довские бумаги: протоколы заседаний, списки кудея-ровской бедноты, писал разные заявления и просьбы, справляясь, где нужно, у старшего сына Василия.
Все было бы ничего, только Дмитрий Шведов тихо угасал. Не помогали ему припарки и травы, с каждым днем он худел и слабел. Отец Онисим зачастил к Шведовым, сулил вымолить человеку, нужному богу, избавление от хвори. Батюшку привечала только старая бабка. Старшие сыновья демонстративно уходили из дому, Мария Ивановна брезгливо морщилась, когда в избе появлялся неопрятный поп, сам Дмитрий лежал, безучастный и неподвижный: ему было не до господа бога.
Как-то из Лукоянова Василий привез врача, врач осматривал больного долго, мрачнел и посоветовал везти в больницу в Нижний.
С отцом засобирался Василий. Завернул почерневшего от худобы отца в старый тулуп и хотел уже поднять на руки, чтобы нести в телегу, но отец велел обождать и всем детям подойти к нему поближе.
— Слушай меня, Маша,— сказал он, забрав в сухие ладони руку жены.— Слушай, чего скажу... Если я не вернусь, вся твоя сила в них.— Он кивнул на детей.—
21
Они — наши с тобой листы и корни... За них держись. Вася себе выбрал дорогу, ему теперь дальше нас с тобой видно... И еще вот что наказываю: не неволь их, Маша. В этой жизни они лучше нас разберутся... Не неволь!
Отца не было в живых, когда Василия, к огромной его радости, призвали на службу в Красную Армию. Послали на врангелевский фронт, определили ротным политруком. Письма от него приходили нечасто, но Вася был теперь в семье за главного, и Мария Ивановна каждый раз собирала детей в кружок — слушать, как велит жить старший брат.
Вася описывал, как воюют они за Советскую власть, которая для таких, как они, Шведовы, фундамент всей их будущей жизни. Объяснял, какие теперь у них есть права. Наказывал Александру, чтобы думал об учебе, а младшим — чтобы берегли мать и заботились о ней.
Без отца жить Шведовым стало много труднее. Александр, правда, поступил на работу в депо, но в большой семье, где подрастают детишки, заботы лезут как тараканы на свет. И хотя земли у Шведовых теперь было много, поднять ее многочисленной, но слабосильной командой надежды не было.
Мать выбивалась из сил, чтобы одеть и накормить ребятишек. Нанималась Марья Ивановна, кроме своего, жать соседские загоны. С ней дочери: старшая Анна и Елена с Марией. Девчонкам — одной шестнадцать, другой — четырнадцать, третьей — двенадцать. Какие из них жнеи, горе одно. В глазах от солнца радужки пляшут, лица распухли от едучего пота, ноги до самых коленок изрезаны, исцарапаны, идут девчонки вслед за матерью, стараются не отстать, в шесть рук вяжут снопы.
Дома, поужинав, раскрывали тетрадку, принимались считать заработанное:
— Нюрке — платье кашемировое и фуфайку плюшевую — она старшая, Лельке — платье кашемировое и платок шелковый, Марусе — платье бумазейное и платок сатиновый.
Мать все обещала старшим дочкам одеть их, «как учительниц», а про себя думала, что и младшие обносились, материя лезет под иголкой, а еще ведь к весне-то и семена потребуются, и за сортировку тоже возьмут немалые деньги.
22
Осенью, когда рассчитались с Марией Ивановной соседи, оказалось, что наработали они не так-то и много. Отложили на семена, прикинули, сколько уйдет до урожая, и на продажу осталось всего ничего.
Ночью Елена растолкала спящую рядом Анну:
— Гляди-ка, Нюрк!
Мать молилась. Она стояла на коленях, обратившись лицом к переднему углу, туда, где висели иконы, но не кланялась, не билась лбом об пол, а просто негромко рассказывала, замолкая и вздыхая порой, словно давала молчаливому собеседнику время обдумать ее слова.
— Вася-то все воюет. Пишет, правда, войны осталось немного, из всех один какой-то вранжий барон. Только война, она ведь не глядит, кого убить, кого миловать. Уж как я за него, Митя, боюсь!..
Девчонки переглянулись и только сейчас заметили, что мать обращается вовсе не к надменно-печальному чудотворцу, а к портрету отца. Отец писал его незадолго до болезни, срисовывал свое изображение из зеркального обломка. Портрет получился не очень похожий, если не считать отцовских глаз, молчаливых и ласковых.
— Саша работает. Перевели его из обтирщиков в помощники слесаря. Будто учиться пошлют. Он и Костю обещал пристроить, только лет-то Косте, сам знаешь, нету тринадцати. А уж он-то, он-то прямо во сне видит это депо, железки там всякие. Игнат Кислов обещал похлопотать за него. Я думаю, Митя, пускай идет...
Мать вздохнула, поправила концы белеющего в темноте платка. Помолчала, припоминая, о чем бы еще рассказать мужу.
— В прошлый раз пошли Костя с Лелькой на загон. Хороший загон, у леса, камней только много. Я думала очистить, трава поднялась бы хорошая... Лошадь выпросила у Гвоздовых. Летом-то мы им пособляли, ну, правда, не даром. Так они на этом загоне бились до свету. Просыпаюсь, а их нету. Батюшки, думаю, пропала лошадь, чужая, как откупимся? Бегу к лесу, все передумать успела. Гляжу, загон прибран, а мои-то работники сидят. Лелька ревет-заливается, а Коська вот на-хлыстывает камень прутом. А я: «Где лошадь?» Будто не вижу — пасется тут же, куда денется? Только беда, над чужим они загоном-то пыхтели всю ночь, над чужим... Смешались, а как посветлело, разглядели. Да... И смех и грех с малолетками.
23
Елена фыркает. Теперь ей смешно. Она уже и забыла про это. А мать помнит.
— Вася им пишет про какую-то ячейку... Дескать, всем нужно вступать в ячейку. Думала и мне тоже. Саша говорит: «Нет, говорит, мамаша, это для молодых». Вроде такого общества. Ну, думаю, если там все по-доброму, ладно. Я их, Митя, не неволю. Пускай, как хотят, сами...
Из армии Василий вернулся домой в двадцать третьем. Мать не могла насмотреться на возмужавшего сына, первому подавала ему за обедом миску со щами, а однажды даже назвала его Митей, видно, сильно напоминал он ей мужа. Снова собирались все вместе в кружок, слушали Васины рассказы. На огонек приходили односельчане, тоже слушали, спрашивали:
— Растолкуй, Василий Дмитрич, пишут там...— и начиналось бесконечно, что да как нужно теперь понимать.
В военной форме со звездочкой на фуражке, он казался младшим братьям и сестрам человеком из другого мира, казалось, что в Васином мире люди устроены по-другому, и не нуждаются ни в хлебе, ни в башмаками Слова, которые он говорил, тоже были не всегда понятны: комсомол, ячейка, ликбез, рабфак, губпродком. По всему видно, Василий был в этой жизни своим человеком, и все мог понятно объяснить: комсомол — коммунистический союз молодежи, молодежь должна объединяться в ячейки. В ячейках жить интереснее, а главное — с пользой не только для себя, но и для общего дела.
В большой семье Шведовых привыкли жить сообща, а потому вступили в ячейку охотно и дружно: Александр, Анна, Елена, Мария. Костя тоже просился, да Василий сказал, что по молодости он пока не годится. Костя обиделся, но брат объяснил, что пока он может считаться сочувствующим и принимать участие. Еще в ячейку вошла двоюродная сестра Надя, тоже из Шведовых, и еще трое или четверо из кудеяровской молодежи. Руководителем ячейки избрали Шведова Александра. Все было подняли руки за Васю, но Василий объяснил, что он уже не комсомолец, а большевик, это во-первых, а во-вторых, уездный комитет партии определил место его работы в Лукоянове. Жить он теперь 24
будет там, а в Кудеярово будет наведываться и помогать комсомольцам ячейки.
Так и вышло. Сначала работал Василий в уездном военкомате, а вскоре — новое назначение: в местный орган ОГПУ. Армейский опыт политработы и характер истинно шведовский — до всего дойти своим умом и докопаться до сути — помогли Василию за короткий срок освоить и глубоко изучить обстановку в уезде и вникнуть в суть чекистской работы. В губотделе тоже скоро отметили молодого чекиста. Когда уполномоченный ОГПУ по Лукояновскому уезду серьезно и надолго заболел, на Василия Шведова возложили исполнение его обязанностей.
Кудеяровскую комсу Василий не забывал. Изредка бывая дома, то и дело подбрасывал брату новые идеи. Взялись обучать неграмотных. Группа «компомощи» безвозмездно сортировала зерно беднякам. В школе ставили спектакли. Мария Ивановна почти не видела детей: то кружок, то репетиция, то собрание. Не наговорятся в школе, дома продолжают. Ей тоже нашли работу, заведующая школы без нее ни на шаг:
— Марья Ивановна, Вовка, Сугробиных сын, неделю как в школе не был. Мать говорит, не в чем... Придумать бы чего.
А чего тут придумаешь? Повязывает Мария Ивановна полушалок потуже и — по дворам, с миру по нитке, где шапку, где варежки, где платок. Притащит домой, ушьет, залатает, глядишь, двух-трех одели.
— Мать-то у нас комиссар по ликбезу,— ликовал Александр.— Давай, мать, в ячейку, а?
— Да ну вас...— отмахивалась Мария Ивановна.— Комиссары!.. От ваших собраньев нету покоя. Уеду к Василию в город. Наталье скоро родить, буду с внуком водиться, а вы тут как знаете...
ОСТОРОЖНО: ЛИСТОПАД!
Письма... Аккуратно подшитые в архивную папку. Письма не о войне. Не о революции. Не о бандитах. Эти письма — о любви.
Этим письмам шесть десятилетий. Даже больше...
Время сделало слова о любви хрупкими, как опавшие листья. В их сухом металлическом звоне одно только имя: Наташа... Наташа...
25
Ее звали Наташей. Девушка из маленького деревянного городка, воспитанная в покорности родительской воле и условностям. Она в меру жеманна, по-девичьи замкнута. Еще она напугана силой чувства, которое обрушил на нее решительный парень, затянутый ремнями, в фуражке со звездочкой и в щегольских пенсне. Такие носит старый лукояновский доктор и этот молодой человек, который очень серьезен, редко смеется, но зато умеет внимательно, по-учительски слушать. Он не терпит пустоты в разговорах и недомолвок. В отношениях все должно быть ясно, как ясна его любовь.
Небольшие, в четверть листка, записки с просьбой о свидании. Пространные письма-послания. Крупные круглые буквы. Заглавные требовательно и строго равняют по себе строчку. В конце — твердый росчерк.
Его зовут Вася. Василий Шведов.
«...Простите, может быть, я вам надоскучил, но, вопреки всему изложенному Вами, я бы хотел, чтобы ответ принял то или иное определение».
«...Наташа! Я надеюсь, что Вы извините меня за то, что я не был вчера в нар-театре. Здесь с моей стороны были приняты все меры, но при всем моем желании я этого сделать не мог. Я надеюсь, что Вы оставите самолюбие и будете сегодня в 9 часов 30 минут около нар-театра. Вася Шведов». Видно, работа у него важная и секретная. Случалось, он исчезал на несколько дней и возвращался с серым от усталости лицом.
— Вы, Вася, бандитов ловите? — игриво спросила его однажды Наташина подруга.
Василий взглянул на нее, качнул головой, осуждая за любопытство.
— Я — учитель,— сухо сказал.— А то, что каждый из нас делает для революции кроме,— это долг и высокая честь.
И попросил Наташу эту девицу в их компанию больше не приглашать.
В письмах о его работе нет ничего. В письмах только о любви. О том, какие из-за нее муки. Как несправедливо, когда двое тянутся друг к другу, а соединиться не могут. Как долгие летние ночи находится он на работе и все думает, почему так получается? Он устает от мыслей и тогда пишет длинные-предлинные письма, без помарок, со строгими заглавными буквами, исполненные тревожного смятения. «...Вчера привязался ко мне мотив: «Зачем пою, когда мне не до песен». Я знаю,
26
что возможность разрыва с родителями пугает тебя. Но я готов, если нужно, и на это пойти. Я же люблю Вас...»
Вечные, как жизнь, и живые, как вечность, слова «Я люблю Вас...».
Письма помечены датами: 1923 год — март... 1924-й — февраль... Деревья сбрасывают листву, одеваются новой. А на этих листках доверчиво, упрямо и нежно шелестит все то же имя: Наташа... Наташа...
В середине лета неожиданно высохло дерево — молодой, сильный тополь. Было больно смотреть, как опадали листья и, словно сброшенная одежда, лежали у его подножья. Ветер ворошил их с сухим металлическим звоном, тротуар казался присыпанным желтым пеплом. Рядом с сильными деревьями, сохранившими свежесть красок, умирающий тополь был похож на голого человека, покорного и печального в своей наготе.
Старики говорили разное: одни — к мору, другие — к войне. Сходились на одном: вдруг засохшее дерево к беде. Год был високосный.
В селах Лукояновского уезда участились пожары. Стояла сушь, могло гореть по халатности и недосмотру, но, разбираясь с происшествиями, Шведов обратил внимание, что горели не только крестьянские избы и овины: в Кондрыкине загорелся сельсовет, в Малом Болдине — магазин потребительской кооперации, в Большой Поляне, соседней волости, сгорела школа, еще в одном селе — подворье секретаря партячейки. «Неспроста все это,— думал Василий.— Не всем по нутру Советская власть. Любой ценой хотят повернуть деревню вспять. Любой ценой... Похоже, что делается это для острастки населения и властям в назидание. Есть же села, где с начала лета ни одного пожара и как раз там, где живут либо бандитские дружки, либо родственники. Нет, не так все это просто...»
Размышлениями этими Шведов делился с Рысято-вым, начальником Новослободской волостной милиции. Тот вроде и соглашался, но и сомневался, когда Шведов прямо связывал пожары с действиями лямаевских бандитов. Правда, сомневался он больше так, по лености мысли, и чтобы поменьше двигаться. Очень уж быстрый Шведов, за ним не угонишься.
Селиверст Рысятов, немолодой, грузный, был человек «с боевым прошлым». До революции работал в Павлове на фабрике Кондратова, здесь приохотился к чте
27
нию запрещенной литературы. Сочувствуя революции, он рвался проявить себя в деле, и дело скоро подвернулось. Отобрав у хозяев фабрику, национализировали и кондратовское имение, создали там сельскохозяйственную коммуну. А тут стало известно, что солдаты-дезертиры, коих тогда по селам немало объявилось, стали имение растаскивать. Кому что приглянется, то и волокли в свое хозяйство. Земельный отдел попросил помощи у павловской ЧК, и Рысятову поручили восстановить в имении порядок. Селиверст Иванович к делу подошел обстоятельно, через своих людей выяснил, что грабеж — дело рук братьев Вдовиных, объявивших себя большевиками, а на самом-то деле дезертиров и жуликов. С них решили и начать. На рассвете подъехали к домам, надеясь взять их сонными, но братья были мужики тертые, то ли прознали про операцию, то ли дремали вполглаза, но отряд встретили огнем. Завязалась перестрелка, были раненые, но братьев взяли живыми, доставили в ЧК, а в имении восстановили порядок. С той поры Селиверст Иванович стал работать в ЧК, а потом, когда одолела его неизлечимая болезнь ног, перевелся на работу в волостную милицию. С той поры он меньше двигался, огрузнел и не так скоро, как ранее, реагировал на разного рода нарушения порядка в волости. Однако при случае любил вспомнить свое прошлое и с молодыми работниками держал себя в некоторой степени покровительственно. Вот и в беседе с Василием Шведовым многозначительно изрек:
— Гришку этого, Ватенка, нам изловить будет нелегко. У него дружков немало, все местные, у каждого родни полно, не разберешь, где брат, где сват, а где кумов племянник. Их спрячут, и накормят, и спать положат. Кто из родственных чувств, а кто...
— А кто из ненависти к Советской власти,— закончил его мысль Шведов.
— Есть, наверное, и такие,— Рысятов согласно кивнул и потянулся к небольшому жбану с квасом, стоящему возле стола на табуретке. Налил в кружку Василию.— Выпей, Василий Дмитриевич, ты, гляжу, совсем с лица спал. Чего уж ты так-то?..
— Слишком неопределенно мыслишь, Селиверст Иванович. По-твоему выходит, нам следует сидеть и сложа руки глядеть, как он не только вашу Новослободскую волость, но и уезд, наш и соседний, держит под мушкой.
28	\
— Да я ведь, Василий Дмитриевич, согласен с тобой, только силенок у нас маловато.
— И все же давай-ка, Селиверст Иванович, поработаем.
Шведов пододвинул стул, плотно уселся рядом с Ры-сятовым, раскрыл папку, всем видом показывая, что пустые разговоры надлежит оставить и дело тут серьезное. Рысятов неслышно вздохнул, вытер вспотевший лоб и уставился в листки, исписанные аккуратным почерком Василия.
...В конце мая лесник из Новослободской волости Филиппов наткнулся в лесу на троих молодцов. Они отдыхали у костра, а лесник строго наблюдал, чтобы в лесу костров не разводили. Уже тогда стояла жара, опасались пожаров. Он велел им загасить костер, а мужики в ответ только ухмылялись. Он. им пригрозил властью, тогда и они ему объяснили, что если не уймется, то покажут ему дорогу, куда он может убираться вместе со всей голодраной властью. Ну а поскольку лесник не отставал, то они от слов приступили к делу. Спустили с перепуганного лесника порты и привязали его веревкой к самому ближнему от костра дереву. Лесник сначала только корчился от жара, а когда увидал, что на нем затлела рубаха, заорал дурным голосом, вспомнил про детей и побожился, что выполнит любую волю этих мужиков, только бы отпустили. Его отвязали, дали стакан самогонки, чтобы не стал заикаться с испугу. А когда он отмяк, велели отнести записку на пчельник к Терентию Шапыреву и еще наказали, чтобы молчал как рыба.
— Состава преступления не вижу,— дослушав чтение, сказал Рысятов.— Ну, поозоровали молодые мужики, ну, записку отправили, мало ли что в той записке, может, они у него меду просили.
— Может, и меду,— кивнул Шведов.— Только через два дня после этого случая Терентий привез на пчельник целую подводу провизии, чего он никогда не делал. Было там мясо, картошка, разные соленья из деревенского дома. И не зря запасался, вскоре на пчельник нагрянули гости, гуляли крепко, и был среди них один рыжий мужик, по всему, главарь, его уважительно называли Григорием Ивановичем, а кто-то из гостей, видно выпил лишнего, назвал его Ватенком, так тот ему прямо в лицо плеснул самогонкой и для верности синяк под левым глазом поставил.
29
— Дисциплина,— кивнул Рысятов не то в одобрение, не то в осуждение.
— Слушайте дальше. Этот лесник впоследствии похоже всерьез связался с лямаевскими бандитами. У него еще с войны хранился браунинг, он его сменял у бандитов на мануфактуру, А мануфактура, понятно, краденая, из той партии, что весной везли в потребкооперацию.
— Везли, да не довезли,— подтвердил Рысятов, вспомнив, как тогда, задыхаясь, спешил он к месту ограбления обоза. Спешил да не успел. На месте только пустые телеги стояли. Лошади были выпряжены и уведены бандитами. Перепуганные возницы толком ничего не могли рассказать, казалось, что прибытие милицейских их не обрадовало. Они все глядели недоверчиво, исподлобья, и слова из них было не вытянуть. Рысятов долго с ними бился и тогда, в день ограбления, и потом, когда пытался размотать это дело.
— Так вот, теперь я знаю, в чем дело,— Шведов вытащил из-под бумаг еще один листок.— Это показания некоего Мишанова. Мишанов Иван Васильевич, двадцать два года ему, из крестьян, проживает в селе Ве-рижки. Его арестовали за хулиганство. При обыске нашли обрез, он показал, что обрез получил от Мирона Сидорова. Он же дал охотничье ружье Макарову Михаилу, еще дал им две гранаты.
— Хранение оружия — это статья.— Проникнувшись серьезностью открывшихся обстоятельств, Сели-верст Иванович потянулся закурить.
— Эти Мишанов и Макаров,— продолжал Шведов,— участвовали в ограблении обоза. И, что самое важное, они не просто отняли у кооператоров лошадей и поклажу, но и выдали себя за вас, гражданин милицейский начальник.
— Как это — за меня? — вскинулся Рысятов.— Ты что же думаешь, меня кооператоры в лицо не знают?
— Не за вас лично, а за милицию. Они остановили обоз и сказали, что конфискуют товар по решению вол-исполкома.
— Документ же надо,— снова возразил Рысятов.
— Обрез — вот их документ. Не вам объяснять, что ощущает человек, когда ему в лоб уткнется револьверный ствол. Никто ничего проверять не стал, вооруженные люди, вроде и одеты как милиционеры, ну, что тут скажешь? Жизнь дороже, молча все и отдали... И не
зо
столько велик ущерб, исчисляемый в литрах керосина или штуках мануфактуры, сколько реальна беда от слухов, которые ползут теперь по уезду. Дескать, бандиты, это так, для отвода глаз, а все беззаконие творит сама власть.— И не давая Рысятову растечься словами и мыслями, Шведов построжал и достал еще один документ.
— Ознакомьтесь, товарищ Рысятов, с постановлением губернского совещания по борьбе с бандитизмом. Да будет вам известно, что совещание объединяет представителей губотдела ОГПУ, губсуда, губисполкома, губернской и военной прокуратуры. Обратите внимание на политическую оценку бандитских преступлений. Решено ходатайствовать о применении высшей меры наказания в отношении бандитов.
Рысятов понимал, что ОГПУ пустяками заниматься не будет... Дело заваривается крутое... Были и у него сигналы, что шайка действует под видом милиции, все чаще объектами налетов и грабежей становились государственные учреждения. А чего можно ожидать от вооруженной шайки, начальник милиции представлял себе отчетливо. Были у него свои люди, помогавшие выявлять бандитов, это и активисты, работники сельсоветов, кооперации, комсомольцы, но они-то были вооружены плохо, а лямаевские молодцы, как теперь становилось ясно, оружием были богаты. Недавно Лямаев забрел с тремя дружками в деревню Покровку к крестьянину Коклину. Пьяные были, да видно не допьяна, потребовали у хозяина еще угощения. Тот вроде за вином побежал, а сам — к председателю сельсовета: так и так, дескать, пожаловал ко мне сам Ватенок с дружками. Предсельсовета все правильно смекнул, снабдив односельчанина самогоном, велел поить и кормить, пока милиция не подоспеет. Сколько тут времени прошло, трудно сказать, но Гришка начеку был, только увидел, что к дому идут милиционеры, подпустил их и по всем правилам боевой выучки швырнул гранату. И утек. Нет, чего там говорить, этот Гришка Лямаев крепкий орешек. Он старался уловить детали того, что говорил Шведов:
— ...Ты, Селиверст Иванович, сам охотник, знаешь, как нелегко выследить лесного зверя. Я про рысь где-то читал. Большая такая кошка, неслышно ползет по сучьям над самой твоей головой. А ты хоть и с ружьем, крадешься за ней, а поймать не можешь, она по твоим
31
же следам идет. Вот и пойми, кто кого выслеживает. Так и лесной бандит.
«Книгочей»...— уважительно подумал Рысятов о Шведове.— Говорят, стишки пишет». Но вслух ничего не сказал, только достал откуда-то из глубины ящика измятый листок, подал Шведову.
Губернский розыск сообщал начальнику уездной милиции, что для работы по обезвреживанию и поимке бандита Лямаева и его пособников командируется опытный оперативный сотрудник губернского угрозыска Н. И. Мошков.
— Вот вчера получил из уезда,— сказал Рысятов.— И тебя, чай, не обойдет этот агент.
Следователь Ковалев жил на Провиантской улице на первом этаже двухэтажного деревянного флигеля. Флигель стоял в глубине двора, густо заросшего акацией. Из коридора первого этажа можно было попасть на задний двор к деревянным сараям, они были невысокие, с чуть покатыми крышами и примыкали вплотную к сараям другого двора.
Квартиру верхнего этажа занимал врач-дантист, державший частный кабинет. Врач пользовался известностью, народу к нему ходило много, разного, поэтому Иван Дмитриевич мог не бояться, что его гости попадутся кому-то на глаза.
Петр Ковалев приходился Ивану Дмитриевичу двоюродным братом по отцовской линии. Отец его, напившись пьяным, угорел в бане. Петр был в то время совсем мальцом и, по сути дела, рос в семье Ивана, где было и детей поменьше, и жили посытнее. Иван лет на шесть постарше Петра, общих интересов у них не водилось, к тому же вот уже много лет, как уехал Иван из Лукоянов-ского уезда и в родную свою Дубровку наезжал изредка, больше по праздникам. Чем занимается Петр, Иван Дмитриевич толком не знал, говорили, что по торговой части. Правда, он догадывался, что занятия Петра не столь уж праведны и впору бы заняться им милиции, но встревать не хотелось — родня как-никак. Внешность Петра тоже доверия не внушала: близко поставленные к переносице глаза придавали его лицу плутовское лисье выражение, был он к тому же прыщав, в деревне его не любили за бессмысленное хулиганство. Невесту себе, он сыскать не сумел и от этого тоже злобился.
32
В последние недели зачастил Петр в Нижний. На правах родственника являлся к Ивану на квартиру. Ивану совсем не по душе эти визиты, он и намеками и прямо Петру об этом говорил, а Петр в ответ только щерился да хмыкал, дескать, ясно, мы-де люди темные, деревенские, вам, городским, не ровня... А тут совсем обнаглел — заявился вдвоем. Время было за полночь. Иван Дмитриевич спал, слышит: дверь кто-то трясет. Ясно, Петр, он никогда не стучал, чтобы не поднимать шума, потрясет дверь, будто сигнал подаст: открывай, брат, свои. Открыл, спросонья не видит толком, кто на пороге: «Ты, что ли, Петр?» «Мы»,— отвечает. «С кем ты?» — «Да вот на вокзале земляка встретил, пусти, братка, переночевать, мы, как рассветет, уйдем...» Ну что сделаешь? Выгонять, больше шуму. Впустил... Бросил на пол тюфяк, одеяло, подушку: «Спальных мест, извините, не приготовил». Улеглись, а сон отлетел, крутился Иван Ковалев на койке, да и гости его, слышно, не спят, шепчутся. Вспомнил, как дверь им открывал, темно в коридоре, но, видно, вторым зрением запомнил того, кто с Петром припожаловал. Поднялся, пошел в кухоньку, зачерпнул ковшик воды, в комнату возвращаясь, повернул выключатель. Свет резанул по глазам, с тюфяка, словно пружиной подброшенная, взметнулась рыжая голова. Иван и заметить не успел, откуда в руках ночного гостя очутился наган.
— Ба, Ватенок!..— притворно изумился Иван Дмитриевич.— А я гляжу, знакомая масть, думаю, может, привиделось в темноте.
Лямаев поднялся с тюфяка, он так и лежал одетым. «Волчьи повадки»,— подумал Иван.
— Смотри, смелый какой, не боишься снова загреметь, в Нижнем-то милиция порасторопнее лукоянов-ской или арзамасской.
— Свет погаси, начальничек...— Гришка пришел в себя, обрел привычно наглую свою манеру.— Не тебя же мне бояться, земляк. Что пришел сюда, может, и правда зря. Деваться сегодня некуда, у нас с Петром спозаранку дельце в городе. А что выдашь, нет, этого я не боюсь. Кстати, потолкуем, есть о чем.
— Петра зря за собой таскаешь, Григорий. Не бери на душу грех. Он молодой, мог бы в люди выйти, делом заняться или учиться.
— Я его и выучу, и в люди выведу.— Лямаев растянул губы, будто бы улыбнуться хотел, но в глазах улыб-
2 В. А. Соколовская
33
ки не было, глаза злые, волчьи.— Пока ты, Ваня, при хлебной должности, вы мне обои нужны. И дядька ваш Терентий тоже не сидит сложа руки, а ты, чем разговоры зря разговаривать, лучше расскажи мне про ту бумагу, которую вашим про меня разослали. Мне это интересно.
Ковалев насторожился. Уж не дотянулось ли до Ва-тенка ОГПУ?.. Тревогу скрыл.
— Откуда тебе про бумагу известно?
— Я, Ваня, много чего знаю. Вы, небось, думаете, что Гришка Ватенок только шастает по деревням, самогонку трескает да с бабами балуется. А что в каждой деревне у меня свои люди это вам невдомек. Пока милиционеры из волости до деревни на каком-нибудь одре дотрусят, далеко уйти можно, да и не только уйти, но и дела свои сделать. Вот они где у меня — их активисты и фискалы,— Григорий вытянул вперед крепко сжатый кулак, поросший на косточках пальцев густым рыжим волосом.— Они ведь думают, Гришке главное есть-пить сладко, а все остальное, хоть сгори да обуглись, да? Мелко думают... Вон атамана Антонова тоже бандитом считали, а он тысячи людей поднял, войско какое сколотил.
— И кончился как бешеная собака,— подначил его Ковалев, хотя понимал, к чему Гришка клонит. Не бандитом-гулякой, не грабителем на дорогах хотел он слыть — не давали ему покоя лавры атаманские, видишь, куда замахнулся, с Антоновым себя сравнивает. А впрочем... почему бы и нет? Деревня оправлялась после изнурительно-изматывающей продразверстки, медленно разворачивалась лицом к «потребиловке», которая нет-нет да и мануфактуры в село подбросит, и керосина в лавку, да и кустарям стало выгоднее объединяться в артели. Оживились базары, народ повеселел. Но и богатые мужики не дремали. Пользуясь моментом, снова оттягали лучшие земли, занялись выгодным промыслом, а в помощники себе наладили разное жулье, дезертиров, беглых офицеров, которых немало слонялось по губернии в ожидании смутных перемен. И сколько же их развелось, любителей половить рыбку в мутной воде. Но врет Ватенок, что не думает о наживе, небось, сундучит и прячет где-то награбленное. И покуражиться ему охота, как же: Гришка—вор, Гришка—бандит, спекулянт и мошенник, наводит страх на несколько уездов, имя его у всех на устах. Слаб человек в честолюбии своем, хоть таким манером, а возвышается в собственных глазах...
34
Он и вправду помнил Гришку еще парнем. Приходили пралевские к ним в Дубровку, лезли со своими порядками, взбаламучивали «улицу», добром эти приходы не кончались, раза два Иван, хотя и не парнем уже был, мужиком семейным, встревал в сведение счетов с этими дурнями. Но по молодости чего не бывает, зла на Гришку он не держал. Поглядел на Петра, тот сидел пону-рясь: понимал, что не должен был приводить Ватенка, Иван при должности и вполне может отдать их в руки милиции. Он опасался этого, уговаривал Ватенка, а тот закуражился.
— В наших краях будешь, не побрезгуй, мы тебя хорошо встретим.— Григорий метнул на старшего Ковалева взгляд из-под рыжих бровей, почти сросшихся на переносице, словно проверял, улавливает ли этот судейский обстановку. И Ковалев понял, что Гришка Лямаев не такая мелкая рыбешка, какой он хотел бы его представить.
— С оружием не балуйтесь, вахлаки,— сказал Ковалев, укладываясь на койку.— Зачем вам наганы да браунинги, винтовки да обрезы? Просто грабеж — одна статья, может и за баловство сойти, а вооруженное нападение... знаете, чем пахнет?
— Может, и не знаем да догадываемся,— ощерился Григорий.— Ну да бог спасет. А бог отвернется, чай, поможешь землякам, а, судейский? Слушай-ка меня. Думается мне, нащупали гепеушники наши базы и связников. Братуха твой и дядя у Шведова тоже на крючке. Рассказывал нам один из ваших, правда, под батогами, что передал в ОГПУ списки, там и твоя фамилия значится.
— Руки у Шведова коротки, чтобы, до меня достать,— вскинулся Ковалев.— Молокосос он/
— Верно, из молодых. Его в Лукоянове держат пока за уполномоченного, вот и рвет гужи, чтобы стать полным начальником. Понял? И к тебе я не зря пришел. Хочу сам лично точно знать, чего нам ждать? Выходить из леса с повинной или запрятаться поглубже?
Ковалев молчал, пока Григорий его не окликнул: «Уснул, что ли, гражданин начальник?»
— Эти документы у Шведова надо взять,— глухо проговорил в темноту Ковалев.
— А если он не отдаст? — съехидничал Ватенок. Ковалев будто не слышал его.
— И быстрее, пока они в Нижний не дошли. Тогда
2*
35
можно будет добыть то, что тебе знать интересно. Только сам чтобы ко мне носа не совал. Петр все передаст.
И задышал нарочно ровно, будто заснул. Сон к нему долго не шел, а когда пришел, был тяжелым и смутным. Проснувшись, увидал, что гостей след простыл, дверь была заперта, и окошко аккуратно снаружи притворено. Видно, через сараи ушли.
Два года назад Николая Ивановича Мошкова из уездной милиции перевели на работу в Нижний. Родом он был из Борисова Поля, где и прожил до двадцати лет, пока не забрали его в солдаты. В армии закончил он учебную команду, потом остался на сверхсрочную в должности полкового каптенармуса. В империалистическую дослужился до младшего офицерского чина, что, впрочем, не помешало ему в гражданскую храбро воевать в красноармейских частях. Вернувшись домой по ранению, стал работать в милиции. Ему доходил четвертый десяток, жизненный опыт набежал немалый, к тому же помогала военная выучка и числился он работником грамотным, а потому и переведен был в Нижгубро-зыск, что воспринял как закономерный поворот к лучшему в своей карьере.
Внешне он был мужчиной заметным: роста высокого, плечи развернуты, а в молодости еще красила его пышная смоляная шевелюра и маленькие офицерские усики. Правда, с годами он погрузнел, щеголеватые усы сбрил, да и волосы на голове изрядно поредели.
В Нижгуброзыске слыл Мошков работником удачливым. Вскоре, как перевели его сюда, вышел на шайку воров и мошенников, орудовавших в пароходстве, умело и быстро дело раскрыл. Был громкий процесс, поздравляли, а он отмахивался: «а, гаденыши...» и хитровато прищуривал зеленые глаза. Всех своих подопечных, именуемых в официальных бумагах «преступным элементом», он называл собирательным словом «гаденыши», «г» у него было мягкое и звучало как «хаденыши».
В коридоре губсуда Мошкова выждал Ковалев.
— Здорово, земляк! — Он широко и радушно раскинул руки, будто намеревался обнять высокого плечистого Мошкова.
— Здоров будешь, если не занеможешь...— Мошков остановился, не очень-то понимая, с какой это стати так радуется встрече этот мало знакомый ему следователь;
36
знал, что следователь, вот только фамилию позабыл, хотя уверен, что никакие они с ним не земляки.
— Слыхал, на родину ко мне собираешься,— Ковалев потянул его за рукав, легонько подтолкнул в сторону к высокому сводчатому окну с просторным подоконником.— Я вот о чем хотел... узнал, что направляют тебя в Лукояновский уезд ловить Ватенка. Так это ж и есть моя родина, и Ватенка этого я как свои пять пальцев...
Потемнели у Мошкова глаза, оглянулся, не слышит ли кто разговора.
— Не знаю, о чем вы, товарищ следователь.
— Да брось конспирацию, Мошков. Я ведь тоже облечен доверием и документы читаю. Постановление совещания о борьбе с бандитизмом доведено до всех членов губсуда и прокуратуры, чего ж тут темнить-то.
— Но и звонить на всех перекрестках не следует.— Мошков дернулся, чтобы уйти.
— Да ладно. Я помочь тебе хочу. Я этого Ватенка знаю давно, он из соседней деревни, парень он был дрянцо. Вроде там, на месте, им занимается лукояновский гепеушник Шведов. Только против Гришки Лямаева он слабак, это я тебе говорю. У Гришки там каждый третий — свояк, а Шведов долго не жил в Лукоянове, его там и не знают. Я, может, сам туда приеду, тогда мы с тобой вместе...
— Пойдем вместе, найдем двести,— сощурился Мошков.— Пора мне, пожалуй, а куда ехать и по какому делу, это не нашего ума дело. Куда пошлют, туда и поеду. Так-то товарищ следователь...— Повернулся и пошел своей дорогой. Ковалев постоял, глядя ему вслед, и тоже отправился восвояси.
Сначала он хотел успокоить себя тем, что Мошков не знает, что принято решение направить его в Лукоянов. Но тут же от этой мысли отказался. Недолгая работа в ЧК все же приучила его трезво оценивать обстановку. Там не раз он выслушивал замечания о необходимости относиться к противнику на «вы», не допускать идеализации обстановки. Эти и другие полезные советы он усвоил хорошо и не раз уже впоследствии использовал в своей практике, вычисляя, как поведут себя чекисты. И в сдержанности Мошкова виделась ему скрытая опасность.
Он знал, что Мошков опытный розыскник. И наверняка теперь, не выезжая из Нижнего, он мог собрать
37
кое-что и на него, Ковалева. Ну, к примеру, про брата Петра, который состоит при Лямаеве не то в порученцах, не то в сообщниках. Или про дядьку Терентия — этот его пчельник тоже известное лямаевское местечко. И в Дубровке, и в окрестных деревнях может вылезти немало Ковалевской родни, да и других людей, которые находятся с Ватенком в одной упряжке. И Шведов, хотя и работает в Лукоянове недавно,— опасный противник. Их шведовская порода известная. Как-то разлетелся к нему для установления контакта, а предлог — помочь по хозяйству, дескать, я бывший работник ГПУ, свой же к своему, так он сразу как отрезал: «Советская власть тебе не тещин карман, куда в любое время каждый может залезть». «Да мы ж с тобой...», то да се, дескать, мы эту власть оберегаем. «Вот потому и руки у нас должны быть чистые и совесть тоже без пятнышка». Словом, такую мораль прочитал! Возвращался тогда Ковалев домой и до самой Дубровки злился, что зря он так запросто поперся к богомазову сыну, в душу его и в печенки, и так сразу оборвал возможный контакт.
Сейчас вновь и вновь, анализируя сложившуюся ситуацию, он приходил к однозначному выводу, что Шведов, хотя и молод, но работает истово, что вместе с Мошковым они Лямаева загонят в угол. Мошков, говорили в розыске, хитер, хотя и притворяется простодушным. От этих мыслей растревожилась у Ивана Дмитриевича душа, затяжелела голова, он пожаловался на нездоровье и отправился домой. Хотелось без помех обдумать ситуацию, может, что и придумается...
Так крепко разогрел себя Ковалев разными неспокойными мыслями, что прямо-таки побелел от волнения, когда вечером, часов около девяти, в дверь его квартиры негромко постучали. «Ватенок!» — обожгла догадка, кому же еще? Он погасил свет и осторожно подошел к двери:
— Кто?
— Открой, Иван Дмитриевич, я это.
Голос был вроде знакомый, но не лямаевский. Ковалев откинул крючок и увидел на пороге Мошкова. «Так и есть: следит за квартирой». Мысль следователя не переставала работать в прежнем русле. Однако вслух Ковалев сказал спокойно:
— Ты, Николай Иванович? Проходи, гостем будешь. По правде, не ожидал.
Чтобы унять волнение, ушел за перегородку, где бы
38
ла оборудована маленькая кухня, принялся разогревать чайник, так через перегородку и разговаривали.
— Холостякуешь, Иван Дмитриевич? Мне говорили, ты вроде бы женатый.
— Жена к родным в Чебоксары уехала.
Когда вошел в комнату с горячим чайником в руках, выглядел совсем спокойным. Разлил в стаканы чай, пододвинул блюдечко с колотым сахаром.
— Извини, Николай Иванович, угощение небогатое. Без жены обедаю в столовой, так что...
— Это ты меня извини, Иван Дмитриевич, извини, вроде я тебя давеча днем обидел.
— Да ладно, чего там...— Ковалев сосредоточенно дул в стакан.
— Ты зря так, в коридоре, про служебные дела, которые пока что идут по закрытым документам. У стен тоже бывают уши, да еще какие длинные. Сам знаешь.
Ковалев молчал, прихлебывал из стакана.
— Если ты и вправду знаешь обстановку в Лукоя-новском уезде, давай посоветуемся.
Умел этот Мошков задавать вопросы. Вроде бы так, ни о чем: далеко ли в их уезде от одной деревни до другой; какое у крестьян настроение после введения единого сельхозналога; чем торгуют в кооперации и нет ли перебоев с керосином; как относятся в селах к Лямаеву, боятся или сочувствуют; где Лямаеву сподручнее хранить награбленное; много ли после войны в деревни вернулось мужиков? Здоров Мошков чаи гонять. Четвертый стакан допил, за пятый принялся. Схлебывает чай с блюдечка, по крохотке, по крупиночке отгрызает сахар, вытирает цветным платком лоб и лицо, лоснящиеся от пота. Разговор ведет неспешный, а Ковалев ерзает, места себе не находит, то закурит папиросу, то сомнет ее в блюдце, то к окошку подойдет, ненароком в окно поглядит. Любой поймет, волнуется человек. Кажется Ковалеву, вот-вот задаст вопрос Мошков: правда, что родня твоя с Гришкой Лямаевым связана? Да и к тебе Ватенок захаживает, правда? Что ответишь?..
Иван Дмитриевич лихорадочно соображал.
— Вообще-то я в отпуск туда собирался,— Ковалев и сам не понял, откуда он это взял. Ни в какой отпуск он не собирался, а если и ехать, то в Чебоксары, где родственники жены, такой уговор у них был. Но вот словно толкнул, его кто:
— Если встретимся там, я тебе, Николай Иванович,
39
помогу, от меня не станут таиться. Ты когда сам-то намерен ехать?
— Хотелось бы побыстрее. Здесь у меня тоже дело. Только потянул за кончик, а тут этот Ватенок. Быстрее с ним развязаться и вернуться. Думаю, на той неделе поеду. А ты, если и вправду приедешь, дай знать Рыся-тову, чай, знаешь его.
— Ну-ну...
— И сам там не очень-то отсвечивай, пусть кто-нибудь просто шепнет ему, что Иван Дмитриевич Ковалев велел кланяться. А я буду знать, что ты здесь, и найду способ с тобой увидеться. В деревне тоже поменьше спрашивай, побольше гляди.— Мошков наконец допил свой чай и стакан перевернул кверху дном.— Благодарствуй, Иван Дмитриевич, чайку попил всласть.
— Чаевничаешь вполне как нижегородский водохлеб,— хохотнул Ковалев, довольный, что Мошков наладился уходить.
— Так до встречи, Иван Дмитриевич.
— Бывай, Николай Иванович.
Пожали друг другу руки, и ушел Мошков. Ушел и думать не думал, что встреча его с Ковалевым очень скоро обернется непоправимой бедой.
Дела в кудеяровской комсомольской ячейке шли своим чередом: занимались с малограмотными, ставили спектакли, помогали создавать прокатные пункты инвентаря для бедняцких хозяйств. Словом, делали много полезного, но Косте Шведову казалось: нет во всем этом чего-то, что сразу бы всем показало, какие они комсомольцы! В Еленой, рассудительной и неспешной, Костя пускался в долгие споры.
— Давай разрисуем всех, кто ходит в церковь, и по Кудеярову расклеим!..
— Давай кулацких сынков в старую баню запрем и продержим, чтоб знали...
— Давай...
Однажды не углядела Елена за братом, разразился в селе скандал.
На пасху в церкви шла служба. Отец Онисим задолго готовился к ней, облачался в праздничную ризу и службу вел торжественно.
Народу в церковь набилось полно, службу выстаивали истово, словно отмаливали за весь безбожный год.
40
— «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть попра-а-в!» провозгласил священник, и тут в церкви началось какое-то движение, головы поворачивались к выходу, откуда доносилось не очень стройное, но громкое пение.
— «И сущий во гробе живот дарова-ав!» — возвысил голос священник, стараясь перекрыть шум, но пенье за церковными стенами становилось все громче.
Кое-как дослужив, батюшка повел крестный ход, а навстречу божественному шествию двигалась процессия с красным флагом.
«Смело мы в бой пойдем,— лихо обещали три или четыре десятка молодых голосов.— За власть Советов!» — Костя, выставив древко с красным полотнищем, вел за собой кудеяровскую ячейку в полном составе.
Верующие оторопело молчали.
Смятенный и разгневанный батюшка подал сигнал ударить в церковные колокола. Он надеялся, что пасхальный благовест заглушит нечестивые песнопения и устелет души смутьянов миром и благостью. Два колокола кудеяровской церкви были гордостью отца Онисима. В обычные дни звонарь пользовался малым колоколом, лишь по праздничным вступал в дело большой.
На этот раз пасхальная служба закончилась при непонятной тишине. Народ не расходился, и многие видели, как перепуганный звонарь скатился с колокольни и зашептал что-то на ухо отцу Онисиму.
Батюшка подобрал подол праздничного одеяния и стал карабкаться по узкой лестнице наверх, похожий на большую взъерошенную птицу.
Растерянный звонарь объяснил окружившим его прихожанам, что праздничного звона нынче не будет, поскольку веревки у колокольных языков отрезаны, и знаменитые кудеяровские колокола теперь сами по себе, а языки у них сами по себе...
Прихожане смятенно теснились на церковном дворе и неодобрительно гомонили: такое надругательство над церковным инвентарем, кто знает, вдруг обернется какой-нибудь карой?
Из звонницы вылез отец Онисим. Он ничего не говорил, только со свистом втягивал воздух, и в его горле что-то всхлипывало. Батюшка плакал.
Утром, чуть засветлело, от церкви отъехала телега. Как сообщил дьякон, батюшка направился жаловаться властям.
41
Власть, прибывшая для разбирательства по жалобе кудеяровского попа о «надругательстве над божьим храмом», выглядела молодо. Широкий в плечах, круглолицый парень явился прямо к Елене Шведовой, секретарю ячейки, на дом:
— Алексей, секретарь укома комсомола,— и сильно тряхнул ей руку.
Мать захлопотала, собираясь угостить гостя. Алексей тем временем, внимательно глядя Елене в светлые глаза, расспрашивал о ячейке и о ней самой: как с учебой, сколько еще комсомольцев учится, как обстоит дело со взносами.
Собрали вечером в школе ячейку, и Алексей прочитал доклад о политике внешней и внутренней и о том, какими методами нужно проводить на селе большевистскую линию. В качестве отрицательного примера фигурировал комсомолец Шведов Константин, который своими действиями отпугивал малоподготовленную часть населения, создавал у нее ложные представления о целях и задачах коммунистического союза молодежи.
По предложению приезжего, Шведову Константину от имени ячейки объявили строгое порицание «за левацкие настроения и действия».
Секретарь укома вызвался проводить Елену и до света продержал ее на скамеечке возле дома, беседуя о разных неотложных делах.
Перед уходом из Кудеярова Алексей, как при знакомстве, строго глядя в глаза, сказал, что они еще встретятся. В конце недели Елена получила запийку с вызовом в уком комсомола.
Алексей сидел в отдельном кабинете, строгая обстановка внушила ей робость, да и беседа на этот раз была строго официальной. Алексей сказал, что есть решение рекомендовать Елену Шведову на должность председателя кудеяровского сельского Совета. Елена испугалась и принялась было отговариваться молодостью и неопытностью, да и какая, сказала она, из девки власть?.. Алексей опять строго посмотрел на нее и подчеркнул, что это поручение укома, а молодостью отговариваться нечего, потому что Советская власть тоже молода, опыта Елене помогут набраться товарищи.
Слушая уверенные и твердые речи, Елена сидела выпрямившись, глядя прямо перед собой, не очень-то улавливая суть задач, которые бегло обрисовал ей секретарь укома.
42
...Как-то под вечер Алексей засиделся допоздна над срочной бумагой. За окном топотал негромкий летний дождик, в такт ему забарабанили в окошко. Алексей подошел к окну, вгляделся — за стеклом бледное лицо Елены. Он испугался, увидев ее глаза, блестящие, немигающие...
— Что ты, Лелюшка? — не заметил, как назвал ее по-домашнему.
— Там... трактор... у нас... только пришел, а с ним...— и, уронив голову на невысокий подоконник, председатель сельского Совета залилась слезами.
Алексей поил ее водой, успокаивал, выспрашивал. Оказалось, что три дня назад в Кудеярово пришел наконец долгожданный трактор. Вот-вот сеять, сельсовет возлагал на чудесную машину самые радужные надежды. Трактор чистили и наряжали в кумач, как доброго коня в свадебную'колесницу, тракторист прошел строгий экзамен. И вот среди дня, когда тракторист Ванька Гундоров, комсомолец и надежнейший человек, решил еще раз проверить машину, завел мотор, в брюхе у него загрохотало, засвистело и так рвануло, что парня отбросило метров на пять.
— Как нам жить-то? — рыдала Елена.— В прошлом году сад повырубили, в семенную картошку подсыпали соли, картошка размокла, теперь беда с трактором, как нам новую жизнь строить?
— Как кудеяровский-то колхоз называется, я что-то запамятовал? — спросил вдруг секретарь.
— «Красный боец»,— сглатывая слезы, ответила Елена.
— Вот и бейся за нее, за новую жизнь. Тебе хочется новой жизни, другому — старая хороша. Чья возьмет. Ты красный боец называешься. Не какой-нибудь — красный.
Алексей улыбнулся, видно, своим мыслям, а Елена захлюпала сильнее. «Боец... кручусь с утра до темна... Щи скоро варить разучусь, только и слышишь: председатель да председатель...» Не хочу быть председателем, хочу обы-ы-кно-венной ба-а-бой»,— травила себя Елена и плакала все горше.
— Будет, Леля, будет, хорошая моя,— Алексей осторожно обнял ее за плечи.— Для меня, например, ты и есть самая лучшая баба, то есть женщина. И щи, я знаю, у тебя самые вкусные. Только ведь тебе главное в жизни не щи варить, верно я говорю?
43
Елена поглядела на него мокрыми покрасневшими глазами и кивнула согласно.
— Трактор починим,— деловито заговорил Алексей.— Только знай: трактор — это звенышко, а цепь их этих звенышек вытягивается длинная.— Он помолчал, поглядел на Елену, словно хотел убедиться, что она перестала плакать и готова его слушать.— В уезде, Леля, разгулялись бандиты. И вообще ситуация в деревне тяжелая, ты все это должна хорошо себе представлять. Неурожайные годы, голод в поволжских деревнях, землю обрабатывать некому, мужики не один год сидели в окопах, сначала на империалистической, потом на гражданской. Нужно было кормить города, ввели продразверстку. Скот валился от бескормицы, по селам бродили нищие, а мешочники, спекулянты наживали барыши на каждой буханке хлеба пополам с лебедой. Кулаки попрятали все, что имели, а имели они немало. Чтобы вырвать у них хлеб, в деревню пошли продотряды. Их задача — спасти людей от голода. Но в деревнях их понимали немногие. Кулаки и разные контрики хорошо поработали, сумели внедрить крестьянам в головы мысль, что, дескать, Советы отнимают у крестьян последний хлеб, а взамен не дают ничего: ни товаров в лавки, ни плугов, ни борон.
Алексей, волнуясь, ходил по комнате, говорил горячо, страстно, словно забыл, что перед ним одна Елена Шведова, а не собрание, на котором он говорит речь. Но и Елена одна стоила целого собрания, слушала внимательно, дивясь, сколько же важного знает Алексей, хотя и немногим он ее постарше.
— А Советы в те годы и вправду не Могли ничего дать: фабрики, заводы стояли. Банды плодиться начали и не на пустом месте они появлялись. Где зеленые, там и белых ищи. Мужику главное — освободили бы от разверстки. А контрики тут как тут: дескать, всех, и бедняков, и середняков, да и жен их будут обобществлять в этой проклятой коммунии. Улавливаешь, куда гнут?
Когда на Тамбовщине полыхнула антоновщина, там бандиты в какие только не рядились одежды. Собирали тайные кулацкие сходы, выбирали сельские, волостные и уездные комитеты — это все в подмен Советам на селе, и главное, слухи, слухи, один страшнее другого. Ну, с антоновщиной разделались. Пришло время — продразверстку сняли, продналог дал возможность хозяйствам становиться на ноги, сельское хозяйство окрепло, пошло 44
продовольствие в города, в промышленность — сырье. У крестьянина стали образовываться кое-какие излишки для продажи, веселее стало на рынках.
— Тоже и кооперация,— несмело подала Елена голос.
— Правильно, умница,— подхватил Алексей.— Кооперация устанавливает твердые цены, мешает спекулянтам. Но и спекулянт тоже не дремлет. Появились сначала ловчилы, потом жулики, а теперь уже и бандиты, не без старания врагов наших появились. Мешают работать кооператорам, грабят их на дорогах, разоряют лавки, а чтобы напугать мужика, выдают себя за представителей власти: то милицией представятся, дескать, все по закону, а то и за уездное начальство себя выдадут, словом, ничем не брезгуют. Ну, и прямой разбой, в Больших Арях спалили школу, в Карасилихе — дом учителя, грабят на дорогах, благо оружие есть.
— В деревнях оружия попрятано много,— кивнула Елена,— я знаю. Вот только откуда? Вася говорил, дезертиры навезли...
— Не только дезертиры. Солдаты, которые после гражданской вернулись,— тоже.
— Страшно-то как, Алеша...— Елена смотрела на него широко распахнутыми блестящими от волнения глазами.
— Страшно, но не так, чтобы опускать руки и плакать по каждому поводу,— он строго поглядел на зардевшуюся девушку.— Надо глядеть в оба, не раскисать, что бы ни случилось, не раскисать. Из Нижнего пришла бумага. С бандитами будем бороться всеми возможными мерами. Дано поручение ОГПУ. Ну а мы должны помогать.
— Как помогать?
— Объясню. Выдели ребят понадежнее, пускай глядят, чтобы в селах не болтались чужие. Кого увидят, сразу сообщайте в милицию. Ближе к ночи пусть глядят в оба, время сухое, поджечь амбар или склад — дело пустячное. Видишь, трактор свой не углядели.
— Вася давно дома не был, мама тревожится,— вздохнула Елена.— Не до нас ему, видно...
— На нем — ответственность за бандита Лямаева. Лямаев в нашем уезде — главная зараза. Но мы его выловим, это я тебе точно говорю. А теперь пойдем, я тебя провожу, поздно уже.
Они вышли на крыльцо. Дождик прекратился, толь
45
ко редкие капли, срываясь с крыши, звонко падали в бочку с дождевой водой. Вкусно пахло молодой, свежей зеленью, душистой землей, летним дождем. Рядом с Алексеем Елене было все ясно и совсем не страшно.
ПЕРЕВЕРТЫШ
Начальник губернского отдела ОГПУ Густав Иванович Лейман припозднился в своем кабинете. Утром надлежало представить в губком партии предложения по ликвидации бандитизма в губернии.
Он изучал материалы, поступившие из уездов. Исполняющий обязанности уполномоченного губотдела ОГПУ по Лукояновскому уезду Шведов в своей записке изложил сведения о пособнической базе банды Лямаева. Читая записку, Лейман подходил к развернутой на приставном столике топографической карте, делал на ней пометки красным и синим карандашами.
В 1918 году, демобилизовавшись из армии, Лейман приехал в Нижний, где на заводе «Фельзер» работало немало земляков латышей. Намеревался устроиться преподавателем рисования, поскольку еще до первой мировой войны окончил художественное училище в Риге.
Но партия направила Густава Леймана, имевшего опыт партийной работы в армии, в губернский военный комиссариат... Агитатор, член для поручений, заместитель губвоенкома.
Затем — Казань. Комиссар управления запасных войск Приволжского военного округа, заместитель военкома Татарской республики. И снова — Нижний. Начальник политсектора губернского военного комиссариата... И наконец — партийная работа: ответственный секретарь Лукояновского уездного комитета партии. Вот почему места, о которых сообщал Шведов, были хорошо знакомы Густаву Ивановичу. В то время ему самому пришлось объездить немало сел и деревень уезда. Помнил: Новослободская волость была глухим углом: почти девственные леса, подступавшие опушками к полям, немало озер. Прав Шведов: есть где скрываться бандитам. Не скоро их достанешь! Тем более летом.
Шведов писал: «...Опасаясь оперативно-чекистского удара, Лямаев покинул основную лесную базу и рассре
46
доточил бандитов. В основном они скрываются по населенным пунктам у надежных пособников (шло перечисление населенных пунктов и данных на пособников). Для проведения какой-либо акции (грабеж, убийство, поджоги) они собираются по особым сигналам. Часть этих сигналов мне известна». Далее Шведов сообщал, что Лямаев настойчиво пытается добыть для себя и своих сообщников надежные документы, а также ищет человека, способного подделывать уже добытые личные документы граждан. Это обстоятельство, по мнению Шведова, придает особую опасность банде, но может быть использовано для подключения к работе по ликвидации бандгруппы оперативного работника с тем, чтобы он мог в нее внедриться.
«...Я располагаю,— писал далее Шведов,— достоверными данными о том, что у Лямаева в губернии имеются влиятельные и весьма осведомленные связи. На прошлой неделе он несколько дней провел в Нижнем, где выяснял, стоит ли ему выходить с повинной. Ответ получил отрицательный. По возвращении в уезд много пил, а затем убыл из известных мне мест укрытия. О месте нахождения знают 2—3 человека из особо приближенных ему лиц, повязанных с ним наиболее дерзкими преступлениями...»
Изложенное в записке Шведова не оставляло сомнения в том, что действовать против Лямаева следует решительно, не откладывая операции до зимы, как предлагал кое-кто в отделе. Дескать, зимой, по снегу бандитов выследить проще. «Проще — не значит вернее,— раздумывает Густав Иванович.— Лямаев — узел, за ним клубок. Шведов работает с перспективой».
Придвинув к себе папку с текущими документами и перевернув несколько листов, Лейман задержал внимание на сопроводительном письме, поступившем от губернского прокурора. К нему прилагался рапорт народного следователя губсуда Ковалева.
Текст рапорта гласил:
« Нижгубпрокурору
Народного следователя 2-го участка г. Н. Новгорода И. Ковалева.
12 июля 1925 г.
РАПОРТ
Я сам происхожу из гр-н д. Дубровка Н.-Слободской вол., Лукояновского уезда и по дошедшим до меня све
47
дениям доношу, что в означенном уезде вот уже год, в особенности в настоящее время, участились случаи убийства с целью грабежа. Крестьяне дер. Дубровка, Малиновка, села Кондрыкино, Казакове, Ужово запуганы шайкой бандитов и ожидают приезда из губернии работников, которые могли бы половить бандитов.
Банда состоит из числа 25—30 лиц, во главе ее Ля-маев-Ватенок, некоторые судились неоднократно за кражи, за самогон и другой род преступлений. Они по приговорам судов были высланы за пределы Нижегородской губернии в разные места Сибири.
Волмилиция и уездуголовный розыск действуют несогласованно, даже, по словесным заявлениям граждан, как агенты, так и милиция боятся ездить из одной деревни в другую, в особенности по вечерам.
Я приведу несколько фактов злостных ограблений, поскольку мне известно от граждан, в подтверждение которых укажу на лиц, проживающих в г. Н. Новгороде, которые ездили в отпуск со службы, а именно: в начале января 1925 года одного из милиционеров Н.-Слобод-ской волмилиции, фамилии коего не знаю, бандиты встретив на дороге в лесу, отобрав у него оружие, связали руки и ноги, разожгли костер и бросили его в таковой. Зимой бандиты приехали в Н.-Слободской вол-исполком, дали несколько выстрелов, напугали жителей, заперли учреждение и совершили грабеж кооператива. Также поскольку мне известно, главарь банды Лямаев неоднократно писал записки нарследователю и нарсудьям с целью угроз. Банда вооружена с ног до головы, имеет рысаков, бомбы, всяких систем револьверы и даже ручные пулеметы.
Много и других таких случаев, которые будут установлены при производстве следствия. Население страшно возмущено и, как я уже указывал, ждет властей из центра губернии.
На основании вышеуказанного прошу срочно с принятием надлежащих мер по ликвидации шайки бандитов /Подпись/».
«Ковалев, Ковалев...» — про себя повторил Лейман и потянулся к портфелю с документами, уложенными для доклада в губкоме. Среди тех, кого Шведов в своем сообщении указывал как пособников бандитов, он без труда нашел фамилию Ковалева Петра. Здесь же указывалось, что его двоюродный брат Ковалев И. Д. проживает в Нижнем и работает следователем в губсуде.
48
Все это озадачило Густава Ивановича. Рапорт Ковалева показался ему декларативным, факты, которые тот привел, были известны. К тому же Ковалев, как видно, хорошо знавший обстановку в Лукояновском уезде, ни словом не обмолвился о том, какие, по его мнению, меры могут быть приняты по ликвидации банды, было не ясно также, какую помощь он в этом может оказать. А главное, настораживала связь, хотя всего лишь родственная, между пособником бандита и нарследовате-лем.
Время перевалило за полночь. Лейман пришел к выводу, что без детального изучения всех данных, касающихся Ковалева, никакого конкретного решения сейчас принять нельзя...
Свой рапорт по инстанции Ковалев отправил сразу же, как только узнал, что Мошков выехал в Лукоянов. Ему казалось, что шаг этот в высшей степени тонкий и дальновидный. Рапорт, как ему думалось, создавая о нем мнение непримиримого к бандитам работника, укреплял его позицию, если Ватенок выйдет из леса или будет пойман. В этом случае легче будет отрицать какую-либо связь с бандитом. Думал он и о другом: убрать Лямаева при следующей с ним встрече. И тогда рапорт снимал с него возможное обвинение в связи с бандитом и в том, что он не взял его живым.
Но время шло, ответа на рапорт не было.
К этому времени Иван Дмитриевич окончательно потерял покой. А тут установилась несносная жара, в нарсуде он сидел полусонный, с трудом вникал в документы, едва истекало время, торопливо уходил домой. Дома вздрагивал от каждого стука в дверь и от шагов по коридору. По вечерам не зажигал света, хотя окно во двор не запирал.
Более десяти дней ушло на прояснение обстановки.
На запрос Нижгуботдела ОГПУ из Чебоксар сообщили, что Ковалев занимаемой должности не соответствовал. Зарекомендовал себя безынициативным сотрудником, не обладающим качествами, необходимыми для работников органов ЧК. Недостаточно выдержан и дисциплинирован, по характеру демагог, в поступках не самокритичен, выводы из имеющихся в его работе не
49
достатков и упущений делает лишь под давлением обстоятельств. Имели место нарушения принципов конспирации в работе.
Руководство губернского суда характеризовало Ковалева как не имеющего должной юридической подготовки работника. Самостоятельно провел лишь несколько несложных дел. Неоправданно груб в обращении со свидетелями и при допросах обвиняемых. Испытывает затруднения в разработке и проверке следственных версий.
И. о. уполномоченного губотдела ОГПУ по Лукоя-новскому уезду Шведов вторично подтвердил, что Ковалев находится в родственных отношениях с бандпо-собниками Ковалевым Петром и Шапыревым Терентием.
Лейман принял решение пригласить Ковалева на беседу в губотдел ОГПУ. Имелось в виду, что ее проведет опытный сотрудник. Чекисты допускали, что, находясь в родственных отношениях с бандпособниками и будучи осведомленным об их неблаговидных делах, Ковалев своим рапортом всего лишь пытается застраховать себя от возможных неприятностей. В этом случае этим и можно было бы ограничить беседу. Однако Лейман не исключал того, что Ковалев мог быть искренен в своих намерениях и предложениях. Тогда появлялась возможность решить вопрос об использовании Ковалева в мероприятиях губотдела по ликвидации банды.
Однако встречу с Ковалевым осуществить не удалось. Из губсуда сообщили, что Ковалев оформил отпуск и выехал к родственникам в Чебоксары.
В один из трудных для него дней, вернувшись со службы, Иван Дмитриевич застал в квартире брата. Петр сидел, не зажигая света и, когда Иван вошел, окликнул: «Братка!»— Иван схватился за револьвер, который носил под пиджаком, хорошо, не выстрелил. «Я это, братка...— Петр щурился на свету,— окошко у тебя не заперто, ну я и проник...»
— «Проник»...— передразнил его Иван досадливо.— А если бы я стрельнул? Проникатель какой нашелся... Ты один или...
— Не, я один.
Иван согрел чайник, поставил его на стол, нарезал колбасу, сели пить чай.
50
— Зачем явился?
— Кто такой Мошков, знаешь? — прихлебывая горячий чай, спросил Петр.
Иван резко двинул по столу стаканом, плеснул на клеенку кипятком.
— Уже у вас?
—. Точно. Ватенок хочет точно все знать, кто такой, зачем приехал, много ли знает.
— Я этого Ватенка сам пристрелю, понял? Я у него не служу и сведения добывать ему не обязан. Потом меня же и заложит.
— Заложит,— согласно кивнул Петр.— Он так и сказал, если не добудешь точные сведения, он тебя как пить дать заложит. И выгонят, сказал, его — тебя то есть — из суда так же, как погнали из чека. Откуда-то он все про тебя знает, братка.
— Так и я про него знаю,— шипел Ковалев.— Скажи, что и я про него все знаю. Под вышку пойдет твой Ватенок.
— Может, и пойдет,— снова смиренно сказал Петр,— но ему-то терять нечего, а ты, если с ним загремишь, тебе уж не отмыться, братка.
Теперь будто холодной водой окатили Ивана. Сник. Замолчал. Задумался крепко. Ни слова больше Петру не сказал. Улеглись спать. На рассвете, собравшись уходить, Петр растолкал брата, хотя он и глаз не сомкнул:
— Так что передать Гришке, братка?
— Скажи ему, гаду, что такие сведения достать — это не лабаз подломать. Время надо... И еще скажи, что от Мошкова и Шведова он не уйдет... Если... если сам их вовремя не уберет. Понял?
В тот же день Иван Дмитриевич оформил отпуск и уехал к жене в Чебоксары. Шла последняя неделя июля двадцать пятого года. Через три дня Ковалева можно было увидеть на Ромодановском вокзале Нижнего Новгорода, где он купил билеты до станции Ужовка. Оттуда до Дубровки менее пятнадцати километров.
Мошков явился к Шведову под вечер. Василий обещал жене сходить в Народный дом, в тот вечер никаких дел не намечалось, а тут — гость. Василий Дмитриевич вздохнул тихонько, понимая, что разговор будет долгий. Из губотдела предупредили о приезде Мошкова, намекнули, что с этим розыскником, да еще и при содействии
51
милиции взять Лямаева будет делом несложным. Шведову такая постановка вопроса казалась непродуманной, он так прямо и сказал сотруднику губотдела. Не первый месяц собирает о нем материалы, знает, что представляет из себя Лямаев, знает его базы и кто связан с ним. Это и прежде судимые, и состоящие под следствием, и такие, кто попал в бандитские сети по своей темноте. Кого запугали, кого запутали, иного и вины на три копейки, а вот сумели же сбить с толку, нагоняют туману, водят по лесным заимкам, внушают, что сельсоветчики безбожники, рушат семью и веру. Разговоры по деревням ходили смутные. После очередной бандитской выходки Шведов отправлялся по уезду, бывал в сельских советах, беседовал с представителями власти. Но слухи и разговоры пугали, он это видел. Бандитов боялись, говорили: «Власть-то, оно конечно, наша, советская, только если деревня полыхнет, так тут власть мало чем поможет, у нее, у власти, у самой-то еще дыра на дыре...» Говорили и так, что, дескать, может, и нет никаких бандитов, врут все со страху, ну, какой этот Лямаев бандит, так, свой мужик, правда, беспутный, да, чай, остепенится, как время придет. А потом, может, эти бандиты самые народные защитники и есть, ведь недаром их и кормят в деревнях, и прячут, и помогают уйти, если налетит ненароком милиция. В Дубровке Василий Дмитриевич долго подбирался к бородатому хозяину пчельника, но теперь мог сказать уверенно, что не только по любовному делу бегала к нему просвирня из монастыря. Замечено было, что после ее посещения через два-три дня на пчельнике появлялся Ватенок с дружками. Видно, предупреждала она Терентия об их приезде, проверяла, нет ли на пчельнике подозрительных, нет ли слежки. Дело тем осложнялось, что мало было надежных людей, не на кого Василию опереться. Дубровка, Пралевка, Майдан — чужие, настороженные села, это не Кудеярово, где немало верных деповских парней и комсомольская ячейка, где сестренка его Елена, умница и помощница, набирает силу.
Засиделись они с Мошковым почти до свету. Мошков — оперативник, больше интересуется, кто чей кум или сват, где Лямаев бывает, кто из его дружков по какому делу проходил.
— Ты говорил, у этого бородатого пасечника родня в деревне? — Мошков ухватил из долгого разговора важную ниточку, и Шведову это понравилось.
52
— В Дубровке у него две дочки-невесты, хозяйка не так давно померла.
— Как это он дочек-невест оставляет без присмотру? Не боится, что бандиты как раз и позарятся на это добро? — хохотнул Мошков.
— Они там не одни. У покойной его жены сестры есть, приходятся им тетками, присматривают. Их три сестры, красивые бабы, первые в Дубровке работницы, младшая Стеша как раз была за этим Терентием Шапы-ревым. Младшая, а померла первая. Две другие — старшие, погодки и почти разом к ним посватались два братана Ковалевых: Михаил и Дмитрий. Так что у Терентия там родни хватает.
— Погоди-ка, говоришь, Ковалевы? Как зовут братьев-то?
— Дмитрий и Михаил.
— Сыновья у них есть?
— И у Михаила есть сын, и у Дмитрия тоже. Ивана ты, может, и знаешь, он служит в Нижнем нарследова-телем.
— Вон что...— Мошков даже присвистнул.— Выходит, этот Терентий с пчельника ему дядька?
— Муж его родной тетки, вот он ему кто.
— И брат у него есть?
Есть. Двоюродный. Петр Ковалев, сын Михаила. Мошков опять посвистел.
— Про эту родню он мне ничего не говорил.
— А ты почему его спрашивал?
— Был у нас с ним один разговор... Ты его самого за верного человека держишь, Василий Дмитриевич?
— Затрудняюсь ответить, Николай Иванович. Сам я с ним не работал. Говорили, вроде он служил в ГПУ, но когда это было и было ли, сказать не могу.
— Понимаешь, очень уж он этим Лямаевым интересовался. И помощь свою предлагал.
— Не знаю...— Шведов рассеянно листал папку с «делом» Лямаева.— Может, зря ты ему раскрылся?
— Он и без меня знал больше, чем нужно,— поморщился Мошков.— Ладно, поглядим. Я, Василий Дмитриевич, завтра исчезну, поброжу по деревням. Меня тут никто не знает, послушаю, что говорят, может, с лямаев-ской родней познакомлюсь. Милиция пускай меня прикроет. Если Ковалев здесь объявится, дай знать. У тебя, я полагаю, есть свои люди в селах?
Шведов кивнул, разгладил рукой маленькую карту
53
уезда, они уткнулись в нее снова. За окном молочно голубел рассвет.
Первого августа в Лукоянов приехал секретарь сельсовета из Красилихи и передал Шведову записку, в которой он прочитал: «О закупке овса договорился. Второго оформлю в волости нужные бумаги. Требуется подтверждение уезда. Николай».
Из записки Василий понял, что Мошков располагает нужными данными о Лямаеве и будет ждать его у Рысятова. Тем же вечером с товарным поездом Шведов доехал до Ужовки. Утром второго августа добрался в Новую Слободу. Вскоре подъехал и Мошков.
Одетый в светлый пыльник, с портфелем в руках, Мошков сходил за фуражира-заготовителя или любого другого уполномоченного, каких немало в то время бродило по деревням. Скинув запыленную одежду, он тут же во дворе милиции до пояса облился из ведра холодной водой.
— Значит, так,— начал он, когда Шведов и Рысятов уселись напротив за столом.— Как ты правильно говорил, Василий, самые «горячие» точки: Дубровка, где у Ватенка «база» на пчельнике, Пралевка, где живут его старики, и Яз, тут проживает Марфа Абрамова, у которой он бражничает и ночует. Здесь он бывает чаще всего. С пасечником у него серьезные дела, думаю, где-то там в округе запрятано много награбленного добра и наверняка оружия. Связной у них, ты, Василий Дмитриевич, верно уловил, та самая просвирня, которая наведывается к Терентию под видом свиданий. Кстати, у этой просвирни есть дела посерьезнее, не по Гришкиной части, думаю, замешан кто-то из эсеровских недобитков, но это я тебе потом отдельно поясню.
Сегодня ильин день, завтра тоже в деревнях гулять будут. Не исключено, что Лямаев придет не в одно из этих мест, так в другое. Самое время его взять. Вот только...— он с сомнением поглядел на товарищей,— штыков у нас, граждане хорошие, маловато. Раз-два и обчелся.
— У тебя, Селиверст Иванович, люди в сборе? — спросил Шведов Рысятова.
— Здесь я да Читалов. Остальных разослал по селам. Из Ужова и Кондрыкина можно вызвать в волость, а сам я прикрою Яз. Там у меня есть свои ребята из комсомольцев. В случае чего они помогут. Кстати, Николай Иванович, твой сослуживец прибыл из Нижнего.
54
— Кто это?
— Ковалев.
— Легок на помине,— Шведов поглядел на Мошкова со значением, будто напоминая тот, давешний разговор.
— Легок на поминках...— скаламбурил Мошков.— Сюда, что ли, приехал?
— К своим поехал в Дубровку, но был и в Новой Слободе, передал через дежурного, дескать, скажи Мошкову, агенту из Нижнего, что я тут.
— Ладно. С Ковалевым успеется. Предлагаю сделать так,— подытожил Мошков.— Разделимся. Мы со Шведовым двинем в Дубровку, а Селиверст Иванович — в Яз. Он же вызовет милиционеров из Ужова и Кондры-кина, они будут в резерве. На месте оглядимся. Нужна будет помощь, пошлем нарочного, там недалеко.
На том и сошлись. Когда Рысятов ушел, Шведов снова настойчиво спросил Мошкова:
— Как решим с Ковалевым?
— Давай по обстоятельствам, Василий Дмитриевич. Очень уж он навязывался в помощь. Это мне подозрительно. Ну а если и вправду хочет помочь? Ты как думаешь?
— Может, не будем рисковать, Николай Иванович. Биография у него пестрая, понаблюдать бы за ним как следует.
— Время не терпит, Вася. Вот отловим Ватенка, тогда и наблюдай, сколько твоей душе угодно. Он же понимает, если засветится в чем-то... Ради карьеры своей станет нам помогать, так я полагаю.
— Будь по-твоему,— ответил Шведов.— Немного отдохнем и вечером тронемся. Поглядим в селах вокруг Дубровки, а завтра и туда двинем.
...Дубровка догуливала после ильина дня. Возле домов на бревнах, завалинках или просто на травке сидели женщины и старики. Лузгали семечки, судачили и развлекались как могли. Переваливаясь с ноги на ногу, вдоль деревни ходила «улица». Посередине важничал гармонист. Справа и слева от него девки постарше, парни шли вторым рядом. Орали частушки, соревнуясь, кто громче и визгливее.
Ах подружка, моя дружка, Ты послушай мое горе:
Мой миленок ненаглядный Он матросом ушел в море.
55
Дайте, дайте мне наган С ручкою зеленою, А потом меня найдете В саду застреленную...
Людно в доме у Дмитрия Ковалева. Приехал из города сын Иван с невесткой, привез городские гостинцы и новости. Пришли в гости брат Михаил с женой и сыном Петром, Терентий пожаловал. Дочери его, хотя и тянут уши туда, где гуляет молодежь, но здесь, с гостями тоже интересно. Выпитый самогон, сытная и жирная еда разогревают застолье. Вот уже и затянули хором: «Хаз-Булат удалой, бедна сакля твоя...» Иван Дмитриевич морщится, отвык от такого гулянья, жарко ему, тяжко, выходит на крыльцо освежиться и покурить. Следом, нагнувшись, чтобы не задеть головой о низкую притолоку,— Терентий. Постояли, подымили, слушая как гуляет «улица».
Стели-ка, мать, постелюшку Последнюю неделюшку, А на той неделюшке
Постелют нам шинелюшки...
— Гришка где сейчас, дядя Терентий? — спрашивает Иван.
— Где-то неподалеку. Он хитрый стал. О себе подает редко.
— Ты-то с ним чем повязан? — пытает Иван.— И меня тянешь.
— Пустое это, Ваня,— зло говорит Терентий.— Ты бы лучше там в городе придумал, что делать. В Совет меня два раза уже таскали, велят пчельник сдать, вроде я какой мироед.
— Мироед не мироед, а глаза Советской власти мозолишь, это точно. Если Гришку словят, вас с Петром заметут, это я тебе верно говорю.
— Нас с Петром...— в темноте не видно, но Иван почувствовал, как нехорошо усмехнулся Терентий.— Тебя, голубчика, чай, тоже не обойдут.
— Меня-то за что?
— А по-родственному.
Молчит Ковалев. Сказать ему нечего, перехватило дыхание, голос пропал то ли от злости, то ли от страха. «И этот про то же...» Будто стягивает его петля-удавка.
— Где Ватенок? — выдавил из себя.
56
— Я, чай, не девка, чтоб за ним бегать. Он меня не спрашивает, когда ему приходить.
— Сегодня придет?
— Может и придет. А может, и нет. По всему видно, ищут его. Ходят тут разные, кругом да около, про него выспрашивают.
— Кто был-то?
— Милиционер приходил, потом этот... кудеяров-ский Василий, он теперь в уезде служит.
— Сюда еще одного прислали из Нижнего. Мошков ему фамилия. Опытный розыскник. Этот зацепит.
На крыльцо, обмахиваясь платочком, вышла Татьяна.
— Чего выпялилась? — шумнул на нее Терентий.— Иди в избу.
— Жарко, дядя, в избе, хотела на улицу, да вы тут.
— Погоди, Терентий,— вступился за сестру Иван.— Ты, Татьяна, знаешь чего?..
Он отвел ее в сторону, пошептал на ухо, легонько толкнул в спину: беги.
Девка рада-радехонька, что вырвалась из-за скучного застолья, убежала.
— Чего ты ей наказал? — поинтересовался Терентий.
— Чтобы поглядывала там, предупредила бы, если появится кто чужой,— и продолжил.— Я приглашал к себе Мошкова. Для отвода глаз обещал помочь. Может, клюнет и заявится к нам. Момент больно удобный: деревня гуляет, народу на улице полно... К тому же, если придут затемно или совсем к ночи ближе... Не ждать Ватенка, самим их сделать. Гришку и его дружков и так вся деревня боится. Нам тоже их за бандитов принять пустяк. Так, что-ли, дядя?
— Чего удумал, ведь это же вышка...
— Иди бери карабин на всякий случай,— настойчиво говорит Иван...
Колеблется Терентий.
— Иди, иди,— подталкивает его Иван.
— А ты их в личность знаешь?
— В потемках все кошки серы.
Терентий молчит, думает над словами Ивана.
Меня милый провожал Пень березовый обнял, Думал: в кофте розовой, А это пень березовый...
57
...Гуляет деревня. Двое незаметно прошли задами мимо скирд, залитых лунным светом. Между ометами бродил заплутавшийся теленок и жалобно взмыкивал.
У крайнего дома в тени парень облапил девку.
— Ковалевых дом далеко ли?
Девка стыдливо отворотилась, парень подошел поближе: «Вам которых Ковалевых?» — «Дмитрия».— «По тому порядку второй дом от колодца»,— и снова отвернулся к своей милахе.
Дальше идет Шведов с Мошковым.
* Две молодайки навстречу.
— Терентий Шапырев где живет, красавицы?
— А вы кто сами будете?
Дубровским девкам любопытно: мужики нездешние, у одного в руках портфель, у другого на носу диковинные стеклышки поблескивают, не иначе — начальство.
— Много будете знать, зубы скоро выпадут,— отшутился Мошков.
— Тогда у других спросите.
Отошли девки и заорали:
Бандит молодой, Дали ему плетку, Сопли-нюни распустил, Едет на разведку...
— Слыхал, Николай Иванович, про бандита поют, как про миленка.
Сидят на бревнах старухи.
— Здравствуйте, бабушки,— кланяется Василий.
Старухи молчат, будто не слышат. Одна толкает другую:
— Кому-й-то он здравствует, тебе, что ль? — И снова молчат.
— Да-а,— кряхтит Мошков,— смурной народец.
Навстречу, пригнувшись вперед, будто от ветра, еще одна молодуха.
— Ковалев Дмитрий где живет, красавица? Или Терентий-пасечник, не знаешь?
Остановилась как вкопанная. Даже рот раскрыла от изумления. Потому ойкнула и, прикрывшись платком, будто стыдное что увидала, побежала обратно.
— Пойдем, Василий Дмитриевич, к тому порядку, там светлее.
Шагнул решительно, намереваясь перейти через улицу.
58
— Может, разделимся, ты к Терентию, я — к Ковалевым?
— Нет, к Ковалевым лучше идти мне, у нас с Иваном вроде уговор есть.
Татьяна вбежала в избу, где гуляла родня. Зашептала Ивану на ухо, тот вскочил: «Дядька Терентий, быстрее, похоже, бандиты!» Рванулся из избы, вытаскивая на ходу наган. Терентий за ним.
— За карабином беги! Я задержу!..
Лицо у Ивана бледное, глаза — узкие щелки, собрался в пружину: держитесь, бандиты!
Терентий рысью метнулся в свою избу, неподалеку она, через дом.
Гости толпой на крыльцо.
— Танька, беги к сельсовету, скажи, бандиты в деревне...
И пошел Иван Ковалев навстречу тем, двоим...
Переспевшей дыней висела над городком луна, топила в холодноватом свете притихшие дома и сады. Опершись на перила крылечка, Наталья всматривалась в голубизну августовской ночи и думала о Васе. С тех пор как они поженились, она думала о нем всегда: когда он был рядом, и когда его не было. Чаще всего не было, но она все равно думала, случалось, днем, когда никого не было в комнате, прижималась щекой к подушке, которая, как ей казалось, хранила запах его волос.
Вот и сегодня обещал побыть вечером дома, но только забежал, наскоро перекусил и заторопился на станцию. Сказал, срочно надо быть в Новой Слободе.
Как порыв свежего ветра, врываясь через узкую щель, хлопает форточкой, распахивает настежь раму и начинает хозяйничать в комнате, так ворвался в ее жизнь Василий. Ее поучали:
— Для женщины главное — дом...
— Нынешние-то все голодранцы, какая от них польза...
— Мужа ищи богатого, а свекра тароватого...
Она, может, искала бы и жила, дыша затхлым домашним мирком, если бы не Василий.
— Не муж он для тебя... И семьища на руках, не прокормишь.
59
Мать следила за каждым ее шагом, перехватывала Васины письма, отсылала ее в деревню к родне «на выучку», а она боролась за свою любовь с упорством, которому научил ее Вася; она ничего не боялась: ни предрассудков, ни слухов и однажды сказала как отрезала:
— Хватит, мама! Я теперь сама разберусь...
Подхватила легонький чемодан, отказавшись от наготовленного приданого, ушла к Василию.
Она и раньше знала, что жизнь с ним будет полна беспокойств и тревоги, она и сама боялась этого, но теперь, став его женой, ни разу не вспомнила о своих опасениях. Не потому, что опасностей стало меньше, а потому, что Вася был рядом и такое излучал уверенное спокойствие, что Наташа забывала о своих страхах.
Только однажды ночью она проснулась от его стонов. Вскинулась тревожно:
— Вася, ты что, Васенька?
Лицо его было искажено гримасой как от боли, зубы стиснуты, прядь густых темных волос прилипла к крутому лбу.
— Вася, проснись, я боюсь, Вася!
Он с трудом расцепил веки, мгновение смотрел, не узнавая, и Наташа, впервые за время, что знала Василия, увидела, какие у него могут быть холодные, ненавидящие глаза.
...Мгновение-другое, взгляд его потеплел, он мягко обнял жену и стал виниться, что напугал.
— Всякая чертовщина снилась... Я ничего не говорил со сна, Наташа?
— Не говорил, не говорил... От тебя про твои дела и во сне не услышишь,— заворчала было Наташа.
— Эх, Натаха, ты моя птаха...— вздохнул Василий.— Если бы мне было тебе чего радостное рассказывать,— Он закинул за голову руки.— Я вот думаю иногда, какой из меня будет учитель? В классе себя вижу. Ребятишки... Девчонки... почему-то в классе больше девчонок. Белохвостые такие, ну, знаешь, косы у них с хвостиками. Писклявые... Мальчишки в розовых рубашках. И я им читаю «Бежин луг». Помнишь, там про ребятишек в ночном? Или «Степь» Чехова, я тебе как-то читал, как ходит мужик от костра к костру и рассказывает всем про свою любовь.
— Это ребятишкам-то про любовь? — удивилась Наташа.
60
— А что? Они, знаешь, как все это чувствуют... Вот только сумею ли я объяснить, как надо?
Наташа слушала его, думая, как же не похож Василий на всех, кого она знала. Он был из какой-то другой жизни, неведомой и непонятной. Несколько лет после революции мало что изменили в сонном облике Лукоянова, среднерусского городка, тихого, с деревянными тротуарами, ранними петушиными побудками, строгим семейным укладом, прочно укрытым за глухими заборами. По воскресеньям собирался базар, мужики из деревень привозили товар, неспешно торговали, потом обмывали сделки, случалось, дрались. В Народном доме показывали кино, чаще всего про трагическую любовь, читали лекции про новую жизнь и новую власть.
А для нее новая жизнь была тем, что делал Василий, что читал, о чем говорил. Правда, она плохо представляла себе, что у него за работа, зато Василий, чьи сутки не имели границ, часто думал о ней.
— Учиться тебе надо, Натаха,— не раз говорил Василий, когда подсаживалась она к столу, где раскладывал он свои книги, просила: «Расскажи, Вася, хоть что-нибудь интересное». Но разве мог он ей рассказать, как на днях в Итманове, в старом заброшенном скиту нашли бандитский схорон с награбленным барахлом и оружием, а того, кто стерег все это добро,— его убили в перестрелке — до сих пор опознать не удалось. Не станешь рассказывать и про то, как редкий день не подбрасывают ему записки с угрозами: «Ты, большевик, кровосос, вали, пей, крестьянскую кровь, да помни, и на тебя найдется пуля».
— С Лелькой тебе подружиться надо, Натаха. Лелька из всех Шведовых человек исключительный. Душа у нее светлая, людям открытая, и ум не меньше как в масштабе государственном. Многое она тебе объяснит. Ты почаще ходи в Кудеярово, там молодежь, в школе спектакли ставят, там интересно. И ты ко двору им придешься, я. знаю.
Наталья только вздыхала в ответ: «Недосуг мне, Вася. По дому дела, скоро маленького буду встречать». Отговариваясь, лукавила. Просто знала, что не может быть у нее жизни отдельной от Васиной. Все для нее сошлось в Васе.
Луна перекатилась немного вправо, и тени стали гуще, длиннее. На крыльцо вышла сестра, вынесла Наталье платок:
61
— Оденься, вроде свежо.
Наташа понимала, как тоскует добрый и мягкий ее Василий по дому. Про себя она называла его «негромким», хотя знала, каким он может быть непреклонным и твердым. В Кудеярове, куда они теперь часто ходили, ему почтительно кланялись:
— Доброго здоровья, Василий Дмитриевич.— И смотрели вслед. Его уважали на селе, она это видела. Вот и шел бы опять в учителя.
В ответ на эти рассуждения он отшучивался или молчал. И она сердцем любящей женщины понимала, что не будет ему покоя, пока не утвердится на земле то, ради чего он воевал на гражданской и теперь работает здесь.
Наташа вздрогнула, ей показалось, вдоль забора к калитке кто-то идет. Вроде Васины шаги... Нет...
— Иди спать, Наталья,— снова позвала сестра.
— Мне показалось — Вася... Знаешь, Паш, даже в сердце что-то толкнулось.
— Сын твой пятками бьет, вот и толкнулось. Спать пора.
Катился к полуночи третий день августа 1925 года.
Двое с оглядкой идут — чужие в деревне.
Двое других — навстречу.
Ковалев — смело идет — свой, дубровский. Вот и дядька Терентий подоспел, в руке карабин. «Молодец, дядька, понял задачу... Теперь не уйдут».
Сошлись посредине улицы, замерли настороженно.
— Иван Дмитриевич, вот мы и свиделись...— Мошков на полшага вышел вперед.
— С бандитами не разговариваю!
— Какие бандиты? Чего же ты, я же с тобой...
Гремит выстрел, еще... Ковалев бьет в упор. Тяжело, на бок падает Мошков. Шведов отбегает, зажимая лицо: «Ковалев, в своих стреляешь, в сво...» И захлебнулся криком. Упал, закрывая голову. Дядька Терентий тоже бьет из карабина. Ковалев добивает лежащих.
На выстрелы сбегается враз протрезвевшая деревня.
Ковалев поднимает с земли портфель, отдает Татьяне: «Быстрее в избу, спрячь пока».
Расталкивая толпу, пробирается уполномоченный сельсовета Живков, нерасторопный по колченогости своей мужичок. Склоняется над лежащими: «Батюшки, никак порешили кого?»
62
— Бандитов порешили.— Ковалев нарочито высокомерен.
— Вроде не похожи на бандитов...— Живков поворачивает Мошкова на спину.— Нездешние вроде и одеты по-городскому.
— Без тебя разберутся где надо.— Ковалев оттесняет деревенскую власть.— Лучше распорядись, чтобы нарочного послали в милицию, я напишу записку. А этих надо убрать до утра в погреб какой-нибудь, понял?
Живков стоит не двигаясь, он растерян, испуган, а главное, чувствует неладное. Не похожи эти двое на бандитов, хоть удави его, не похожи.
Нарочный с запиской Ковалева прискакал в волость, но в милиции никого не застал, сторож сказал, что начальник поехал на операцию, куда, не знает. Он совсем было собрался обратно, но тут подъехали мужики к раннему базару, разговорились, и они сказали, что видали начальника милиции еще с каким-то служивым на дороге в Яз. Нарочный отправился туда и добрался только к утру. Рысятов и вправду был там, но пока посыльный стучал в запертый сельсовет, искал Рысято-ва и объяснял ему, что да как, солнце уже высоко поднялось.
Рысятов прочитал записку, в которой сообщалось, что в Дубровке застрелены два неизвестных бандита. Их застрелили при попытке совершить разбойное нападение на следователя Нижгубсуда и его семью. Написано было на бланке нарследователя 2-го участка и подписано: И. Ковалев.
— Ты их видал? — спросил нарочного Рысятов, прочитав записку.
— Кого?
— Бандитов этих?
— Видал, хотя в темноте мало чего разглядишь. Живков, сельсоветчик наш, говорит, что они и на банди-тов-то не похожи. Один в городском пыльнике и с портфелем.
Рысятов лишился голоса. «Эхма,— просипел...— это же люди какие... А вы там сослепу: бандиты, бандиты... Дуроломы чертовы!»
Пока он добирался в Дубровку, времени прошло немало. Ковалев с дядькой Терентием лихорадочно читали и сжигали в печи портфель и имевшиеся бумаги Шведова, личные документы убитых.
С большим трудом Ковалев разбирался в записях,
63
сделанных Шведовым; помог опыт работы в органах. И чем дальше он вникал в суть его заметок, тем глубже проникался тревожным чувством страха. На одном из листов бумаги нашел он переписанной всю Ковалевскую родню, и себя в том числе. Ковалев только диву давался, как складно и точно работал этот молодой уполномоченный ОГПУ. Никуда бы от него не ушли бандиты, следил он за каждым их шагом.
Заметив, как всем телом трясется Терентий, Ковалев процедил сквозь зубы:
— Вот она, информация, которую упустил Ватенок. Сам, подлец, не мог... за него пришлось работать... Гад ползучий...— И, обращаясь к Терентию: — Где он? Сейчас самое время и его прикончить. Тогда дело в шляпе.
— Не знаю, Ваня, не знаю... Сгинул он, больше недели его не видывал.
— Врешь, стерва! Говори правду... Иначе вместе пойдем под вышку.
Терентий угрюмо молчал, он действительно не знал, где сейчас скрывается Лямаев...
Приехал Рысятов, зашел в погреб, где лежали убитые, постоял, горестно опустив голову.
Ковалев твердил свое: бандитов убили. И нечего с ними возиться, закопать за овином, и все дела, он, следователь, где нужно, даст разъяснение. И вообще собаке собачья смерть.
— Ну, мы еще поглядим, кто собака-то,— голосом, охрипшим от волнения, сказал Рысятов, с ненавистью глядя на Ковалева и громко скомандовал: «Сдавай оружие, поедешь со мной в уезд». Ковалев деланно и неуверенно разбушевался: «Ты мне ответишь!..» А тут Живков, сельсоветчик, вместе с милиционером Чита-ловым привел Терентия Шапырева: «Этот тоже стрелял, вот его карабин и гильзы стреляные подобрали».
Елены в Кудеярове не было, училась на месячных курсах председателей сельсоветов. Там, в Арзамасе, получила она тревожную весть: «Приезжай с братом несчастье».
Ругаясь на бестолковую депешу, с трудом добиралась в Лукоянов и намеревалась прямиком идти в Кудеярово, но заметила красные с черной каймой флаги.
— Умер кто? — спросила у мужиков, съехавшихся поутру на базар.
64
— Толкуют, будто застрелили чекистов. Гонялись за бандитами, а бандиты их же и прихлопнули.
Сжалось сердце, бросилась в голову кровь:
— Зовут как, не скажете?..
— Кто их знает... Пойди погляди, в Нартеатре лежат.
Кинулась. Шагнула через порог в зал, затянутый крепом. Тихо в зале. Прохладно. Пахнет хвоей. В изголовье, в ногах, стоят в карауле люди в гимнастерках с петлицами; два красных гроба на высоком, будто трибуна, помосте. В изголовье — портреты. Один незнакомый, другой... Застыла на пороге Елена, слова не может вымолвить, крикнуть не может...
Красная — значит Главная. Немощеная, пыльная площадь была она и в Лукоянове главной, потому что здесь происходили самые главные для новой жизни события. Агитировали за Советскую власть. Уходили на фронт бойцы. Несли караул чоновские отряды.
Народ, заполнивший площадь, теснил передних к возвышению, где лежали убитые. Стояли в строю приехавшие из Нижнего чекисты.
Не шевелясь, не поворачивая головы, смотрела Наташа на светлые Васины брови, тугую ременную портупею, на руки его.
Комсомольцы из кудеяровской ячейки стояли все вместе рядом, потом кто-то один стал говорить, как много полезного сделал Василий Шведов в своем деле, какой он был замечательный организатор, как уважали его в Кудеярове и старые, и молодые, как шли к нему за советом, потому что был он не только большевик, но и учитель.
Наташа смотрела на Васины руки, на красное полотнище, покрывавшее гроб, и думала, что сына она назовет по имени мужа — Васей, иначе как же она будет жить без Васи?
Елена стоит, слова вымолвить, крикнуть не может. — Вася...— губы шевелятся беззвучно.— Вася... Слушала, что говорили о Васе, думала: «Это для всех он такой... «необходимый», «герой», а у нас нету теперь Васи, главного для Шведовых человека. Нету у матери старшего сына, у них нет старшего и любимого брата, у Наташи нету мужа, у ребенка, который родится, не будет отца... Как же теперь без Васи?..»
3 В. А. Соколовская
65
Впереди толпы, поверх нее, на крышке кумачового гроба плыла Васина фуражка со звездочкой. Звездочки этой Елене не видно, но знала, что она там есть, и знала еще, что в Васиной жизни была она самой главной звездой.
— Ладно,— твердила Елена...— Ладно, убийцы! Вася один, зато Шведовых много... Целый корень... Ладно...— и, наклоняясь, вытирала мокрые щеки о рукав форменной тужурки брата Александра, который шел рядом с ней.
Время стояло сухое, жаркое. Деревья рано роняли одежды. Опавшие листья шелестели под ногами, и казалось, вместе со всем городом Васю провожает облетевшее лето.
«Нижегородская коммуна» 9 мая 1926 года.
СУДЕБНАЯ ХРОНИКА
Вчера в Нижегородском губсуде открылось слушанием дело по обвинению Ковалева И. Д., Шапыре-ва Т. 3., Ковалевой Т. Д. в преднамеренном убийстве сотрудника уголовного розыска губернской милиции Мошкова Н. И. и пом. уполномоченного губернского отдела ОГПУ по Лукояновскому уезду Шведова В. Д.
Подсудимые отрицают установленные следствием факты об их связях с главарем банды Лямаевым, а также то, что они действовали по заранее обдуманному плану. Однако их преступные деяния подтверждаются материалами дела. Продолжается допрос свидетелей.
В ту давнюю весеннюю ночь вместе с Еленой пошел Алексей в Кудеярово поглядеть на поврежденный трактор. Еще издали увидели огонь: кто-то развел костер. Подошли поближе — Костя! Перемазанный маслом и копотью, он и еще двое деповских ребят возились с покалеченной машиной. Близилась посевная, и трактор мог крепко выручить.
— Говорил, давай кулачье проучим, чтобы неповадно было вредничать,— вскинулся было Костя, но осекся, увидев рядом с сестрой приезжего секретаря, вспомнил выволочку, полученную от него, засопел, заколотил ключом по болту.
— Что ж,— сказал Алексей,— товарищ Шведов Константин, я думаю, постарается ликвидировать ава
66
рию,— и увел Елену от костра туда, где за переездом светлела полоска зари. Вышли в поле, Алексей осторожно обнял Елену, поглядел на нее, осунувшуюся, побледневшую от тревог, и вдруг сказал:
— Давай распишемся, председатель. Понимаешь, очень ты мне по сердцу, только ухаживать мне за тобой некогда. Сев, колхозы, кулачье недобитое, бандиты, вредители разные... Ну, понимаешь?
...Виделись они мало. Алексей часто уезжал и возвращался глубокой ночью, когда уставшая за день Елена уже спала. День у нее начинался в пять утра. Наскоро перекусив, она садилась к окну или задувала огонь в лампе и, подперев руками тяжелую от сна голову, принималась читать. К восьми шла в Совет. Хозяйство в Совете было теперь большое. В «Красный боец» вошло сто семей, дел хватало: нужно было налаживать сель-хозкурсы, следить за ходом хлебозаготовок, еще Елена придумала специальные курсы для женщин, чтобы вовлечь их в общественную жизнь. От усталости Елена спала неспокойно, бормоча и вскрикивая во сне.
— Заболеет,— жаловалась мать Алексею.— Ты бы ей, как муж, не велел так-то надрываться.
— А без этого она, мамаша, совсем пропадет,— успокаивал ее зять.— Это у нее в крови.
— Полно тебе.— Мать задумалась.— Отец-то у нас вроде спокойный был. Разве от Васи? Да что там... И Коська такой, и Полька с Тонькой. Разве что Нюра поспокойнее.
— Шведовский корень! — задорил ее зять.
Кудеяровская ячейка была самая большая в уезде. Кроме сельских, в нее вошла молодежь из депо. Елена втянула в комсомол младших сестер, Полину и Антонину.
Сестры, схожие как две монетки: остроплечие, высокие, коротко остриженные по тогдашней комсомольской моде, задиристые, бойкие на язык. Они трогательно чтили Елену, но и Константину, как в детстве, подчинялись, охотно откликаясь на лаконичные приказания: «Тонька, сбегай, Полька, принеси!»
На масленицу поставили спектакль. Так всегда было еще при Василии. Потом плясали, играли две гармони, молодежь веселилась от души, и Елена была очень довольна.
В разгар веселья в клубе появилась мать.
— Лена, от Козловых Наташка прибежала, на
67
3*
смерть перепуганная. Говорит, пошла кормить поросенка, глядит, а за хлевом...— она снизила голос до шепота,— сидит какой-то!.. Притаился, то ли прячется, то ли караулит чего...
— Чужой?
— Не наш, нет. Мордатый такой, в фуфайке. Ой, Лена, беды бы не случилось.
— Ладно, мама, вы идите. Я сейчас.
— Он как увидал Наташку-то, да как побежал... В огороды...
— Идите, мама, не бойтесь.
В соседнем Совете, слышала Елена, были пожары. В одну ночь вспыхивали в разных концах села. Жгли дома активистов, амбары с зерном, конюшни. Может, и до них добрались? Она разыскала брата.
— Костя, надо ребят побольше собрать!
— Соберем, раз надо!
— Быстрее, Костя!
Собрались за клубом. Решили расставить посты, по одному на несколько домов. Цепочка по улице села, цепочка — за огородами.
Елена отправилась проверить, все ли на местах. С ней увязался Павел Зубров, из деповских, могучий, с пудовыми кулаками парень. Он молча ходил за ее спиной, шумно, как лошадь, дышал. Елене было смешно, да и веселое праздничное настроение не проходило. Она только жалела, что Алексей был в отъезде, представляла, как станет ему про все это рассказывать.
...Первой загорелась клеть у Афиногенова, колхозного кладовщика.
Николай Сонин, дежуривший неподалеку, увидел, как хлестнула темноту до самой крыши багровая лента, полоснула по стеклам, свернулась было в клубок, потом развернулась и заплясала упругими двуцветными языками, желто-рыжим и красным.
— Пашка-а-а-а! — пронзительно закричал Николай и засвистел, это был условный сигнал парню, который дежурил с той стороны, на огороде. Дозорный Пашка и сам заметил огонь, бросился было на крик, но замер, увидев, как огородом, пригнувшись, прямо на него бежит человек.
— Колька-а-а! — теперь во всю мочь заорал другой дозорный и бросился под ноги бегущему. Тот извернулся, пнул Пашку и снова побежал. На улице поднялся крик, сбегались ребята.
68
Человек, прижавшись спиной к бане, стоял, затравленно озираясь. Его схватили, привели в Совет, хотели допрашивать, но Костя Шведов сказал, что без представителя власти допрос будет не по закону, и побежал за Еленой.
Елена, запрокинув голову, лежала на кровати. Косте почудилось, что вся кровь схлынула с лица сестры на голубую подушку. Мать плакала, обмакивала полотенце в ведро, стоящее рядом с кроватью, вытирала Елене лицо и шептала:
— Что же это, дочка? Как же теперь?
— Не плачьте, мама,— она открыла глаза, и тут только Костя, с трудом оторвал ноги от пола и подошел к сестре.
— Ничего не помню...— Елена с трудом шевелила губами.— Когда закричали, я побежала к огню, Павлика Зуброва послала за подмогой, смотрю, от Шушуновых кто-то выбежал... Темно, кто не видать было... Потом, ровно голова раскололась... Знаешь, как стакан лопается от кипятка.— Она попробовала улыбнуться, но поморщилась от боли, спросила у Кости:
— Поймали?
Костя оживился:
— В Совете сидит, под стражей.
— Идите, мама, сходите туда. Наташку Козлову возьмите... Поглядите там, может, тот самый...
Потом было следствие, выяснили, что кулак Шушунов за деньги и пуд пшена нанял чужого, нездешнего человека. Кормил его с неделю, в сумерках водил по селу, чтобы приглядывался. В суматохе председательша подвернулась, да живуча оказалась. Еще про того человека докопались, что сам он кондрыкинский, прибился к лямаевской банде и дел за ним немало числилось разных: и поджоги, и кражи, и на большой дороге грабежи. Так снова потянулась ниточка к этому Лямаеву, который после событий в Дубровке затаился и затих.
...Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики...
1926 года, мая 8, 10, 11 и 12 дня Нижегородский губернский суд по уголовно-судебному отделению в открытом судебном заседании, происходившем в Н. Новгороде, в составе председателя Дунайского и народных заседателей Буренина и Евдокимова слушал дело по обвинению
69
1.	Ковалева Ивана Дмитриевича, 26 лет, происходящего из гр-н Нижегородской губ. Лукояновского уезда H.-Слободской вол., дер. Дубровка, женатого, быв. нарследователя 2-го района Н. Новгорода;
2.	Шапырева Терентия Захаровича, 40 лет, из кр-н дер. Дубровка, середняка, пчеловода, вдовца, грамотного;
3.	Ковалевой Татьяны Дмитриевны, 19 лет, из кр-н дер. Дубровка, неграмотной...
..	.Суд нашел, что Ковалев И. Д. и Шапырев Т. 3., зная, что в ночь на 4-е августа 1925 года в дер. Дубровка H.-Слободской волости Лукояновского уезда могут прийти ведущие работу по ликвидации банды Лямаева и захвату ее главаря агент губрозыска Мошков Николай Иванович и и. о. уполномоченного губ-отдела ОГПУ по Лукояновскому уезду Шведов Василий Дмитриевич, при которых имеются материалы и документы о связях подсудимых и их родственников с главарем банды, вступили между собой в преступный сговор с целью уничтожения этих должностных лиц и завладения имевшимися у них материалами. В ночь с 3-го на 4-е августа в Дубровку действительно пришли Шведов и Мошков. Они на улице были встречены Ковалевым И. Д. и Шапыревым Т. 3. и, несмотря на то что Мошков и Шведов назвались Ковалеву, поскольку они его и он их знали в лицо, а Ковалев ранее обещал Мошкову свою помощь в поимке главаря банды Лямаева, подсудимые выстрелами почти в упор из имевшихся у них двух револьверов и карабина убили Мошкова и Шведова. Произведя обыск убитых и изъяв у них служебные материалы и документы, свидетельствующие о связи как Ковалева и Шапырева, так и их родственников и др. лиц с бандой и ее главарем, уничтожили эти документы и материалы путем сожжения в растопленной для этого печи, а имевшиеся у Мошкова деньги в сумме 170 рублей поделили между собой, т. е. совершили преступление, предусмотренное ст. 76-й, ч. 1-й Уголовного кодекса РСФСР...
Суд приговорил Ковалева И. Д. и Шапырева Т. 3., как совершивших тяжкое преступление, предусмотренное ст. 76 УК РСФСР, к высшей мере наказания — расстрелу. Однако, принимая во внимание, что Шапырев находился под влиянием Ковалева, что он является крайне несознательным и что преступление 70
он совершил в силу своей темноты, суд нашел возможным высшую меру наказания Шапыреву заменить лишением свободы со строгой изоляцией на 10 лет... Ковалеву Т. Д., которая по заданию брата — Ковалева И. Д. выследила приход в Дубровку Мошкова и Шведова, принимала участие в обыске убитых и уничтожении изъятых у них служебных материалов и документов, суд приговорил к лишению свободы со строгой изоляцией сроком на 2 года...
Подписи председательствующего, членов суда и секретаря.
В результате реализации материалов, добытых Шведовым, через непродолжительное время банда Лямаева была разгромлена, главарь ее — убит. В конце 1926 года были проведены судебные процессы над выловленными бандитами и их пособниками. К ответственности были привлечены около 40 человек. Четверо из них как активные участники бандитских налетов и грабежей были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу, остальные — к различным срокам лишения свободы в зависимости от содеянного ими.
...Время старит людей и одаривает их мудростью, омолаживает города и окольцовывает стволы деревьев, от времени тускнеет серебро и краски бессмертных полотен.
И только перед памятью поколений время бессильно.
...Деревянные половицы крыльца поскрипывают под тяжестью шагов. Вздыхает тяжелая дверь, и под ноги стелется солнечная дорожка.
В комнатах старого дома основательно прижился запах времени.
Это Лукояновский народный музей. Не краеведческий, не исторический, не художественный, а народный. Люди несли в свой музей все, что годами хранила их память.
Хранится под стеклом фуражка со звездочкой и партийный билет чекиста Василия Шведова, которому было двадцать четыре года, когда погиб он от бандитской пули. Здесь же пожелтевший от времени документ — о том, что Шведов В. Д. исключен из списков сотрудников ОГЛУ «по причине гибели при исполнении служебных обязанностей».
71
Люди идут мимо застекленной витрины, останавливаются, читают, идут дальше, прикоснувшись памятью, сердцем своим к делу его жизни.
Теперь известно о нем многое. О родном его селе Ку-деярове, где жили самостоятельные, решительные в своих действиях мужики. О его любви, нежной и требовательной. О большой семье, где был он старшим сыном, первым после отца мужчиной, о том, что был он похож на отца добрым своим сердцем, и не похож ни на кого, потому что первым пошел непроторенной дорогой и повел за собой братьев и сестер, старших и младших...
Елену, когда был суд над поджигателем и кулаком Шушуновым, спросили, кем доводился ей чекист Шведов Василий. Елена вспомнила молчаливую толпу, что заполнила Красную, главную в Лукоянове, площадь, плывшую над толпой Васину фуражку с красной звездочкой, горевшей на ней как алая капля крови.
— Вася... он был... брат мне... И громко, голосом, зазвеневшим от волнения и гордости: — Шведовы мы! А Вася — нам старший брат.
' „ЛОЦМАН“ МЕНЯЕТ КУРС
считайте меня мобилизованным...
...Они шли широким спокойным шагом. Талка — впереди. Они всегда так ходили по лыжне — ему нравилось видеть перед собой крепкую подобранную фигуру жены. Они шли уже давно и перед Костиными глазами, в такт Талкиным шагам, словно обруч катилась широкая полоса на черном свитере. Красное, черное, белое... Талкин свитер, снег...— белое, красное, черное... У Кости стали уставать глаза, он крикнул Талке, чтобы она остановилась на минутку, а она все шла и шла, не оборачиваясь; тогда он прибавил шагу, чтобы догнать ее, но почему-то не мог, она шла все так же ровно, но расстояние не сокращалось.
Вдруг Талка исчезла вместе с лыжней, по которой они шли, и прямо над его головой стал разваливаться тяжелый снежный карниз. Он разваливался медленно, с каким-то резким дребезжащим звуком, перед глазами бешено вращался круг из белых, черных и красных полос, и чем быстрее становилось его вращение, тем резче дребезжание, с которым снежный карниз обрушивался на Константина...
— Костя, да проснись же наконец,— тормошила его Капитолина.— Тебя к телефону.
Костя вскочил, свалил по дороге стульчик с Катькиной одежонкой, выскочил в коридор:
— Слушаю...
— Товарищ лейтенант, это дежурный по управлению... За вами вышла машина, приказано быть готовым, я уж минут семь, как звоню, видно, уснули крепко...
— Я вас понял,— ответил Костя и положил трубку.
Часы в столовой пробили пять, и с последним тягучим ударом под окном шумнул тормозящий автомобиль.
Пока он собирался бесшумно и быстро, Талка привычно запихнула в карман сверток с едой. Он обнял ее и сказал только:
— А мне снилось, будто мы на лыжах катались... И ты была в том же свитере, помнишь?
74
Талка кивнула и как-то очень поспешно отвернулась.
Косте показалось, что она сейчас заплачет, и он шагнул через порог:
— Я позвоню. Не беспокойся, ничего...
В квартире Саваниных было тихо. Мать и Катька привыкли не слышать и ранних ночных вызовов, и поздних Костиных приходов. Они привыкли просыпаться, когда за окном начинался день и Кости не было дома. Катька знала: днем папа, как и полагается каждому папе, работает, а вечером и ночью он приходит домой отдыхать, только они все равно не видятся, потому что вечером и ночью она, как и положено каждому ребенку, спит. Ну а о том, сколько времени он бывает дома, могла бы рассказать одна Талка, как называл Костя свою жену — Капитолину.
Редко она видит его, а когда видит, просто не знает, как и о чем с ним говорить. О делах его, она это знает, говорить нельзя. О домашних заботах... Идет война, и город, окутанный тревожной маскировочной темнотой, хотя и считается тыловым, живет заботами фронта. И Костя тоже...
— Долго собираетесь, лейтенант,— обернулся с переднего сиденья начальник его отдела Нилов.
— Виноват, товарищ полковник, всего час, как лег, голова гудит, дежурный едва дозвонился,— ответил Константин и украдкой взглянул на часы. Было пять минут шестого.
Полковник больше ничего не сказал, все остальные в машине тоже молчали, и лейтенант не счел удобным расспрашивать о причине ночной тревоги.
Он думал, какая же все-таки молодец его Талка. Как она все понимает и бережно помогает ему. Как это нелегко — быть женой чекиста... Впрочем, жена — это вообще нелегкая должность. Первое время он мучился, полагая, что вообще обманул ее: одно дело, когда муж — инженер, другое — его теперешняя работа.
...Окна, плотно закрытые маскировкой, не пропускали утреннего света. До рассвета еще долго, но ей не спалось. Она смотрела в темноту и думала: неужели так будет всю жизнь и хватит ли у нее сил на всю жизнь.
Они встретились три года назад, у входа в консерваторию. Играл скрипач-гастролер, и лишний билетик ловили за целый квартал. Она стояла у входа, ничего не
75
спрашивала, просто стояла и молча ждала, будто заранее знала, что за несколько минут до начала подойдет парень среднего роста, сероглазый и скажет негромко:
— Вам не нужен билет? У меня лишний...
Она кивнет: «Конечно, нужен. Вот деньги, пожалуйста». Он отмахнется: «Потом, идемте, а то опоздаем». Он помог ей раздеться, и они вместе вошли в зал и нашли места, которые были рядом, и весь вечер было так, будто они давно знакомы и всегда ходят вместе слушать музыку. Потом он провожал ее и рассказывал все о себе, и ей показалось, что она все давно о нем знает: Костя Са-ванин, аспирант политехнического, специальность — инженер-судостроитель, увлекался волейболом, классической музыкой, любит быструю езду и поэтому гоняет на мотоцикле. Еще у него полно разных забот — он четыре года был секретарем комитета комсомола, и теперь ребята каждый раз бегут к нему — то одно, то другое...
Она тогда больше молчала. И ему это понравилось. Значит, она умела слушать, а уметь слушать — это ведь тоже достоинство. В ее молчании он чувствовал понимание и интерес к его делам, а значит, хотелось в это верить, и к нему самому. Он все это чувствовал, и девушка все больше и больше ему нравилась. Имя у нее оказалось редкое и по-домашнему милое — Капитолина.
— Меня зовут Капа,— сказала она.
— Нет, лучше Таля... Талинка... Талка...— быстро ответил Костя и тут же подумал: весной пахнет, и капель стучит.— Для меня вы будете Талкой, можно?
— Можно,— улыбнулась она.
...Ехали уже больше часа, проехали Балахну и аккуратный деревянный Правдинск. Полковник глубоко затягивался папиросой и несколько раз поглядел на часы, видимо нервничал. Шофер, служивший в управлении еще с времен ВЧК, ругал дорогу, мокрую непогодь и гололед, но мощный вместительный «паккард» один за одним подминал под себя километры. Сидевшие в нем по-прежнему молчали, и лейтенант вернулся к мыслям о жене и двухлетней Катьке.
...Он не предполагал, что все изменится так неожиданно. Переход от привычного студенческого уклада к аспирантской жизни прошел для него почти незаметно. Остался институт, ребята, друзья по комсомолу и спорту, только преподаватели вместо привычного «Костя» стали называть его Константином Константиновичем — он ведь был теперь аспирантом, почти коллегой.
76
Потом в его жизнь вошла Талка... Спокойное, милое существо, она незаметно уравновешивала кипевшие в нем студенческие страсти. Жизнь рисовалась простой и понятной: он защитит диссертацию, останется преподавать в институте, у нее тоже спокойная конструкторская работа, схожие вкусы, интересы, «К» в квадрате, говорил Костя, равняется «любовь».
...Катька забормотала во сне, и в соседней комнате тут же проснулась Костина мать. Она могла спать при любом шуме, но просыпалась, стоило Катьке перевернуться на другой бок.
— Не беспокойтесь, Ольга Дмитриевна,— сказала Талка.— Это она во сне.
— Ты-то чего не спишь? — спросила мать низким со сна голосом.— Костя дома?
— Нет, уехал.
— О господи,— ддинно вздохнула мать,— ни днем ни ночью...
— У вас есть что курить? — повернулся к Косте сидевший рядом подполковник, заместитель начальника отдела.
— «Норд» хотите?
— Богато живете...
— Жена в спецторге получила. Разрешите и нам закурить, товарищ полковник?
Полковник согласно кивнул, и к пачке потянулись еще две руки.
...Самым трудным ему казалось объяснить все Талке. Он не мог с ней советоваться, как посоветовался бы раньше во всем, что касалось его. Теперь это касалось их обоих, и Катьки, и всей их общей, сегодняшней и будущей жизни, а он вынужден был принимать решение один, и он его принял, и жизнь его круто изменилась, а он ничего не мог ей объяснить. Ни ей, ни ребятам, которые каким-то чудом пронюхали и зашептались, что Саванин подался в чекисты.
После разговора в партийном бюро института его пригласили в Управление госбезопасности. Полковник, который беседовал с ним, был немолод, Костя про себя сочинил ему боевую биографию и сразу же проникся к полковнику уважением.
77
— Кстати,— спросил тогда полковник,— вы знаете, что ваш отец, Константин Михайлович Саванин, тоже был чекистом?
— Он был врачом,— растерялся Костя.
— Военным врачом,— уточнил полковник.— Да к тому же он служил на границе, где и погиб при ликвидации холерной эпидемии, которую нам занесли из-за кордона.
— Да, мать мне рассказывала,— подтвердил Константин.
— Так что считайте себя потомственным чекистом,— без улыбки сказал полковник, и Костя не понял, шутит он или говорит всерьез.— Для работы в органах госбезопасности нужны врачи, инженеры, учителя — люди, с хорошей выдержкой и самодисциплиной, умеющие распознать врага, раскусить его, если придется сойтись с ним в открытую... Вы играете в шахматы? — казалось, без всякой связи с предыдущим спросил он.
- Да...
— Наша работа — это порой сложная партия, где выигрывает тот, кто умеет видеть на несколько ходов вперед, ценить время, маневрировать.— Он помолчал, словно вспоминая о чем-то.— Война только началась, многие наши сотрудники ушли на фронт, добровольно и по мобилизации. Их должны заменить. Так что считайте себя мобилизованным на эту работу партией, товарищ Саванин. Не сомневайтесь, опыт придет, появятся качества, о которых я говорил... вот только... глаза у вас для чекиста очень добрые. Надо бы построже, ну да тут ничего не поделаешь...
Костя вспомнил, как говорила Талка: «Мужчине неприлично носить такие добрые глаза, Костик». Улыбнулся чему-то.
...За стенкой заверещал будильник, сосед тяжело протопал по коридору. Талка, не зажигая света, поняла, скоро семь. Она так и не уснула, то ли ее встревожил Костин внезапный отъезд, то ли взбудоражили воспоминания.
Тогда он только сказал ей, что аспирантуру пока отложил и будет работать в управлении. В каком — не уточнил, но с этого дня жизнь в семье пошла по-другому. Костя мало бывал дома, а когда бывал, ей казалось, не чувствовал себя спокойным, словно ждал: вот-вот по-78
зовут. Его и вправду часто вызывали в любое время суток, он уходил и не говорил, когда вернется. Иногда не приходил совсем, только звонил, однажды позвонил незнакомый голос и предупредил, что Константин Константинович в командировке, вернется через несколько дней и чтобы не беспокоились...
...Проехали еще две деревни, стекла машины затянуло рябой пеленой. Зима никак не могла одолеть осень: весь октябрь стояло тепло, даже деревья кое-где держали зеленые листья. В первой декаде ноября захолодало, но снег схватился с дождем, дождь пересилил, было грязно, скользко и зябко. Люди в машине дремали. Костя тоже задремал, но сразу перед ним появилось Талкино лицо; она смотрела на него чуть сощурившись, и, как у всех близоруких людей, во взгляде ее была беспомощность.
«Может, у людей нашей профессии совсем не должно быть семьи?..» — эта мысль приходила к нему и раньше, а тут вдруг вспыхнула, как стоп-сигнал, как красная полоса на черном Талкином свитере.
— Через полчаса будем на месте,— сказал вдруг полковник.— Коротко об обстановке. Из Чкаловска сообщили о приземлении четверых парашютистов. Вскоре после приземления трое из них явились в райотдел с повинной. Пришли, заметьте, поодиночке. Вам, Алексей Степанович,— он обратился к своему заместителю,— предстоит работа с этими тремя. Четвертый парашютист ушел. Пока ушел. Я с группой сотрудников займусь его розыском. Пока все. Вопросы есть?
Скоро машина остановилась возде двухэтажного каменного дома в Чкаловске.
НАЗОВИТЕ ВАШ ПОЗЫВНОЙ
— Ваши фамилия, имя, отчество?
— Место рождения?
— Где призывались в армию?
— Кто из родных жив, чем занимаются?..
— С каким заданием прибыли? Где проходили подготовку?
— Кто руководил вашим обучением?
— Назовите четвертого в группе. Опишите его.
79
Серые, припухшие от бессонницы лица задержанных. Воспаленные глаза. Допросы начались сразу же по прибытии группы на место. Время дорого: нужно как можно больше узнать, ибо с той самой минуты, как нога вражеского агента коснулась нашей земли, начался отсчет напряженной схватки — кто кого.
Час проходит за часом... Разматывается длинная лента человеческой судьбы: мирная, довоенная жизнь, детство, юность, все как у всех, по крайней мере, как у большинства наших парней: работа, любовь, семья. Их допрашивают каждого по отдельности.
Как это случилось?
По-разному: окружение, внезапный налет, ранение — в итоге плен, когда с тебя снимают ремень и знаки различия, и ты уже не солдат и не человек, у которого есть имя, адрес, родные,— ты становишься просто номером.
В лагерь то и дело приезжали вербовщики. Были среди них философствующие агитаторы, произносившие речи о величии германской расы, всемирном господстве нации; были истеричные господа офицеры из русских, призывавшие вступать в РОА — русскую освободительную армию, которую формировали под командованием бывших царских генералов или ближайших их родственников; были мрачно-угрюмые солдафоны, которые просто шли вдоль строя людей-номеров и зуботычиной определяли: «Ты, ты, ты...» Их вербовали в предатели.
Им предлагали предельно ограниченный выбор: или ты соглашаешься быть предателем, или смерть. Отныне она караулила каждого, кто становился человеком-номером. Разве могло считаться жизнью существование в ограде, когда кажется, весь мир: солнце, небо над головой — все опутано, переплетено ржавой паутиной «колючки»; или в зловонных холодных бараках, когда кажется: ничего не построили люди на земле, кроме бараков; под вышкой с пулеметными рылами, когда кажется: со всех сторон ощетинилась на тебя молчаливо зловещая смерть.
Выбор был ограничен, и некоторые соглашались. Кто-то из трусости — откажешься, вдруг убьют. Кто-то из боязни — не выдержишь лагерного режима, все равно умрешь. Кто-то становился подонком по убеждению, а что мне с ней, с Советской властью?..
Был еще выход, правда, на него не рассчитывали
80
вербовщики: использовать их предложение, чтобы выжить, и не просто выжить — чтобы бороться... Это было самое трудное, самое опасное, но самое честное.
Из разных лагерей эти трое сошлись в разведывательной школе, которая готовила агентов для заброски в советский тыл.
В последнее время деятельность этой разведшколы вызывала у чекистов особый интерес. Агенты, задержанные в разных пунктах страны, как правило, оказывались ее «выпускниками». В расположенной вблизи Варшавы на бывшей даче'Пилсудского школе одновременно обучалось до трехсот пятидесяти человек. Для работы в глубоком тылу отбирали наиболее грамотных, с образованием и «убеждениями». Правда, насколько искренними были эти убеждения, действительно ли так сильно «насолила» Советская власть вчерашним солдатам, сегодняшним пленным, проверять было некогда: срок обучения был короток, от двух до шести месяцев. Приходилось больше полагаться на интуицию, учитывая страх завербованных перед расплатой за предательство. Этот страх инструкторы школы постоянно подогревали у своих подопечных.
— В общем-то, мало что изменилось...— глуховатым низким голосом рассказывал Саванину сидевший перед ним человек.— Так же, как в лагере, колючая проволока вокруг, вместо номера — кличка...
— Ваша кличка?
— Лоцман.
— Продолжайте.
— Правда, лучше стали кормить и прекратились побои, но появилось другое, еще более тягостное: чувство человека, потерявшего родину. Это надо понять, товарищ...— он осекся, замолчал, попросил закурить. Пальцы его дрожали, он не поднимал головы, глубоко и жадно затягивался. Саванин будто не слышал слова «товарищ», которое вырвалось у этого Лоцмана. Будто не слышал...
Они должны были работать попарно. Один — радист с передатчиком, второй — «ходок», задача которого собирать и обрабатывать информацию для передачи.
Их общению в школе тщательно препятствовали. О том, куда будут забрасывать, стало известно перед самым вылетом. В самолете их было четверо и еще инструктор, который пристрелил бы любого при малейшем подозрении.
81
Все было предусмотрено: рация, фальшивые документы, продукты на первое время, деньги про запас, тщательно продуманные биографии. В памяти агентов закреплено все: пароли, позывные, шифр, все было предусмотрено, кроме того, что трое из четверых готовы сразу же, как их нога ступит на землю, явиться с повинной, потому что нет ничего тяжелее камня, который лежит на душе человека, вынужденного стать предателем.
— Незадолго до выброски,— рассказывал Лоцман,— я все-таки решился прощупать своего напарника, как он? Мы сидели рядом, смотрели в окно, я сказал что-то вроде: «Земля-то родная, будто домом запахло...»
— Что же он?
— Туманно ответил, но я понял, что мне он не попутчик.
— Припомните, что именно он сказал?
— Попал,— говорит,— воробей в дерьмо, нечего и чирикать.
Так сказал тот, четвертый, перед прыжком. Нырнул в темноту из люка, и вот — нет его. А трое, не сговариваясь, таясь друг от друга, разными тропами сошлись в одном месте.
Долгие часы допросов. Протоколы подробно фиксируют фамилии, пароли, приметы. Из Центра запрашивают: как можно больше подробностей об этой разведшколе. А еще просят подготовить одного из агентов для связи с разведцентром противника. Чтобы снабдить противника ложной информацией, сбить его с толку, спутать карты, нужен агент-радист, готовый работать под нашу диктовку.
Полковник Нилов еще и еще раз читает протоколы допросов, во время короткого перерыва собирает свою небольшую группу. Вопрос об агенте, который будет работать на нас.
— Я думаю, Лоцман годится, товарищ полковник,— Саванин называет человека, с которым вот уже двое суток, с небольшими перерывами, говорит с глазу на глаз: «Откуда вы? Где жили до войны? Где призывались? Семья? Расскажите о школе, в которой вас обучали...»
И кроме этих вопросов, другой, молчаливо-трудный разговор двух людей, двух мужчин, почти одногодков, из которых один выполняет свой долг перед Родиной, а другой ей изменил.
И все же Саванин называет Лоцмана.
— Через два дня, самое большее, он должен выйти
82
на связь с радиоцентром противника. Подтвердить благополучное приземление, сообщить свои координаты, словом, начать запланированную работу. Вы уверены в нем, лейтенант?
— Мне кажется, он более полно осведомлен о работе школы. Это результат наблюдений, которые не могли быть случайными. Похоже, он хотел прийти не с пустыми руками.
— Убедительно. Что еще?
— На одном из допросов я сказал ему, что явка с повинной достаточно искупает его вину и мы могли бы разрешить сообщить семье о том, что он жив...
— Ну-ну!..— Полковник, шагавший по комнате, даже остановился.— Как он?
— Он отказался, товарищ полковник. Он сказал, что пока не смоет позор предательства, будет считать себя мертвым.
Полковник остался доволен.
— Хорошо,— сказал он.— Будьте готовы к докладу о своем плане работы с Лоцманом. Вы вернетесь с ним в Горький. Начнете готовиться к первому выходу на связь. Еще раз сверьте его сведения о школе с данными, которые имеются в Центре. И еще раз, слышите, Сава-нин, еще и еще раз проверьте свои впечатления о нем.
КАК МЕНЯ СЛЫШИТЕ?
Почему он остановил свой выбор на этом человеке? Почему решил, что именно Лоцман сможет осуществить замысел чекистов? Он был искренне, откровеннее других? Не только. Они много говорили. О разном. Лоцман рассказывал о родном своем Николаеве, городе, что просыпается и засыпает под корабельные гудки. Город знает свои корабли, различает их голоса, потому что живут здесь целые династии корабелов. И у него в роду дед, отец и два брата тоже корабелы, а он стал учителем в Очакове, небольшом приморском городке, где вежливо кланяются незнакомым людям: «Здравствуйте, доброго вам здоровья». Он жил там с Машей и сыном Романом, всего год было сынишке, когда началась война.
Мучительно-трудный рассказ о плене. Выходили из окружения, получили приказ рассредоточиться, выходить небольшими группами. Нарвались на огневой за-
83
слон, он был контужен, очнулся в глубоком окопе, а сверху — фашистские автоматчики. Ни пистолета, ни ножа — ничего, чем можно было бы оборвать страшную перспективу плена.
Иногда Саванину казалось, что Лоцман, забывая о его присутствии, думает вслух, пытаясь осмыслить, где проходит граница между просто животным стремлением жить, жить во что бы то ни стало даже ценой предательства, и чувством человеческого достоинства, которое не дает покоя, мучает хуже, чем голод или побои...
Он был образован, неглуп — Константин это видел. Он был искренен — Константин это чувствовал. Солдатская его жизнь сложилась трагически. Но он пришел из стана врага, однажды уже став предателем,— лейтенант Саванин знал это, и ни на миг не имел права об этом забывать.
Кто мог поручиться, что, выйдя на связь, Лоцман не пошлет в эфир условного сигнала: «Обнаружен, работаю под диктовку».
Во время обучения агентов в школе этот вариант предусматривался. Агента могли задержать и использовать для передачи ложных сведений. Но и в этом случае он мог быть полезен. Агент, преданный хозяину, отстучит в эфир пароль: «Задержан, работаю под диктовку».
На допросе Лоцман назвал этот пароль.
А что, если он сказал неправду?
А если даже он назвал верный пароль, разве не может он передумать?
Да, он кажется искренним, этот человек, но ведь он пришел со стороны врага. И ничто не помешает ему отстучать свой пароль, потому что на ключе будет работать только он один. Почерк Лоцмана, как и каждого своего агента, хорошо знает радист Варшавского разведцентра. На ключе должна быть только его рука и ничья другая.
Сеанс был назначен на шесть утра в последнюю пятницу ноября. Вторник и пятница — эти дни были определены Лоцману в школе.
Выехали вчетвером. Кроме Лоцмана и Саванина, ехали еще двое чекистов. Лоцман сидел, крепко сцепив пальцы рук и опустив голову. Короткие жесткие волосы словно припорошены снегом. «Молодой, а поседел,— думает Константин,— досталось мужику в этой жизни столько, сколько судьба на троих не всегда отпустит...» 84
Лоцман поднимает голову, крепко проводит рукой по лицу, будто хочет стереть какое-то воспоминание. Потом снова втягивает голову в поднятый воротник пальто.
Несколько дней всего, как вывезли их из школы, несколько дней и бесконечные часы раздумий, воспоминаний, лоскутно-пестрые картины из той жизни, которая кажется теперь мучительным сном. Он рвался из лагеря любой ценой, куда угодно, думал: только не здесь, только бы не растерять остатки человеческого достоинства, но там, в школе, стало еще страшнее, еще дальше отодвинулось то, к чему рвалось его сердце, будто сразу оборвались и перестали существовать нити, связывающие его с родиной. Прежде вокруг него были люди, раненые, голодные, но люди, теперь его окружали предатели, вместе они изучали науку предательства. Лоцман представлял себе лицо Готлиба, инструктора по радиоделу. Коренастый брюнет с маленькими, узко сдвинутыми к переносице глазами, он работал левой рукой — правая у него была когда-то перебита и неправильно срослась, так и оставшись согнутой в локте. Он почти никогда не покидал территорию школы, хотя инструкторам это не запрещалось, его редко видели во дворе, он сидел в классе утром, днем и до позднего вечера, изводя курсантов педантизмом своих требований. Он добивался четкой работы на скоростях, доступных профессионалу со стажем. Он был фанатиком радиодела, злые языки болтали, будто от него сбежала молодая жена из-за того, что добрую половину медовых ночей он провел за ключом. Он был радист-коротковолновик, кто-то видел у него редкое собрание открыток-подтверждений. Готлиб умел добиваться своего, он выработал отличный профессиональный почерк у своих учеников. И у Лоцмана тоже.
Через сорок минут произойдет встреча в эфире. Майор Моор, начальник школы, наверняка, будет рядом. Он всегда лично присутствует на сеансах радиосвязи. Он многое делает лично, этот майор Моор. Лично беседует с каждым, кто прибывает в школу, лично знакомится с биографией, лично следит за успехами и настроением курсантов, лично наказывает. А однажды перед строем лично выстрелил в надбровье молоденькому курсанту, который попытался уговорить своего ближайшего соседа по казарме явиться с повинной. Сосед согласился и... рассказал обо всем начальнику школы. В памяти отчетливо всплыло лицо майора, обтянутое
85
плотной, пергаментно-желтоватой кожей, глаза с короткими игольчатыми ресницами, его улыбка, открывающая длинный — от уха до уха — ряд белых зубов. Родом из аристократической семьи, высокий, гибкий, он напоминал породистого тигра и неслышной своей походкой, и «сабельной», от уха до уха, улыбкой и плавными движениями холеных рук, когда он подносил рюмку с коньяком или наотмашь бил по лицу курсантов.
Майор Моор давно служил в абвере, руководил рядом разведшкол, выдвижение его на должность начальника базовой разведшколы рассматривалось как серьезное повышение по службе. Моор высоко ценил доверие адмирала Канариса и лично следил за выполнением строжайшего дисциплинарного режима во вверенной ему школе. Теперь он лично будет присутствовать на первом сеансе связи с Лоцманом и его группой. Если все пройдет благополучно и майор останется доволен, он прикоснется к плечу своего инструктора по радиоделу и скажет: «От лица адмирала я вами доволен, Готлиб». А Готлиб пробурчит что-то в ответ и уткнется в свои таблицы. В конце концов ему наплевать, от чьего лица будет доволен майор, он-то доволен, что ребята не подвели его, радиста Готлиба, и дело свое усвоили накрепко.
Если все пройдет благополучно... О каком благополучии может думать сейчас Лоцман? Там ему обещали довольно большие деньги и свидание с семьей. Здесь ему ничего не обещают, потому что пока нет к этому оснований.
Лоцман поднимает голову и встречает внимательный взгляд чекиста. В той, довоенной, жизни он много читал о них, представлял их людьми бывалыми, в годах, со стальными глазами. А тут против него молодой совсем человек, с кубиками лейтенанта на малиновых петлицах, утомленный от бессонных ночей, с глазами добрыми и спокойными. Этот лейтенант вызвал на поединок майора Моора, аристократа, старого служаку абвера: предстоит дуэль выдержки, осмотрительности и третьим в этой дуэли будет он, бывший солдат, бывший военнопленный под № 5290, бывший агент фашистской разведки по кличке Лоцман.
Двенадцать минут оставалось до начала сеанса. Рацию развернули в бане-развалюхе заброшенного лесничества. Лоцман надел наушники, положил руку на ключ.
86
— Помните текст? — спросил Саванин.
Лоцман не услышал, мешали наушники, плотно прижатые губчатой мягкой резиной, но по шевелению губ понял лейтенанта и кивнул. Константин посмотрел на часы, потом перевел взгляд на радиста. Сильная рука с чуть припухшими пальцами лежала на ключе. Сейчас начнется эта дуэль и от первого выстрела зависит успех дальнейшего. От первого движения руки человека, которому он поверил.
— Начинайте,— кивнул он Лоцману.
Отрывисто, словно дятел по трухлявой доске, застучал под ладонью радиста ключ. «Я — Лоцман, я — Лоцман, определите курс,— стучал радист, а Саванин, напрягаясь, вслушивался: «Определите курс, я — Лоцман, мои координаты... Добрался благополучно. Как меня слышите?» Через несколько минут Лоцман принял сигнал и перевел его чекистам: «Слышу вас хорошо, приступайте к выполнению задания. Выход на связь еженедельно во вторник и пятницу от пятнадцати до пятнадцати тридцати. Будьте осторожны».
Лоцман отстучал: «Вас понял», снял наушники, устало посмотрел в настороженно улыбающиеся глаза Саванина, представил себе торжественную «сабельную» улыбку майора Моора...
ОГЛАШЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ
Анфиса Григорьевна шумно дула в кружку с кипятком, круто настоянном на смородиновом листе, прихлебывала, обжигаясь, и, переводя дух, принималась ворчать на племянницу, которая все делала не как люди. Мать пишет, чтобы присматривала за ней, а попробуй присмотри, когда она, вернувшись с фронта и не подлечившись как следует, опять нацепила противогаз и к тому же ночует в общежитии, будто ей у тетки жестко спится...
Женя смеялась, слушая теткину воркотню, запивала душистым кипятком картофельные оладьи и рассказывала, какие у них в команде МПВО мировые девчата. А что тетка Фиса ворчит, так это она просто со скуки. Конечно, скучно жить одной в пустом доме. «Ты бы хоть квартиранта пустила»,— сказала Женя и вдруг словно понравилась ей эта мысль, затараторила, не давая тетке опомниться:
87
— Правда, теть Фис, давай я тебе приведу квартиранта. Вчера как раз знакомого встретила. Он лежал здесь, в госпитале, теперь вот ищет, где бы устроиться. Хороший такой дяденька, тихий, и тебе будет не страшно, и все какие-никакие, а лишние деньги.
Анфиса Григорьевна сначала было отмахнулась от Женькиной затеи, но племянница настаивала, и тетка про себя подумала, нет ли у нее к этому дяденьке своего интереса. Может, приглянулся человек...
— Женатый? — спросила тетка, прихлебывая кипяток.
— Непьющий такой, тихий,— частила Женя,— и вроде несчастный, может, случилось чего, война ведь... А у тебя ему хорошо будет. Я приведу его, тетя Фиса, ладно?
Анфиса Григорьевна только рукой махнула: не то «уж приводи», не то «ну тебя к лешему».
Получив согласие тетки, Женя засобиралась, и скоро ушла, пообещав привести своего знакомого. Может быть, даже к вечеру того же дня.
Из автомата она позвонила Саванину: «Тетя Фиса совсем заждалась,— сказала она.— Вы не собираетесь к ней сегодня?»
Вечером Лоцман поселился в домике Анфисы Григорьевны. Она встретила жильца с прохладцей, потребовала предъявить ей паспорт и военный билет, потому как военное время требует бдительности. Паспорт у Михаила Ивановича Гурьянова, уроженца города Липецка, четырнадцатого года рождения, русского, оказался в порядке, военный билет, где было написано, что старший сержант Гурьянов уволен из армии в результате тяжелого ранения, тоже не вызвал сомнений. Поджав губы и глядя куда-то в сторону, Анфиса Григорьевна сказала, что цену за комнату жилец пусть назначит сам, потому что на инвалидную пенсию не очень-то разживешься, она понимает, пусть только достанет дров, ему, как фронтовику, наверное, топливо положено. Жилец на все согласился, чем сразу же понравился тете Фисе, но все-таки она недоверчиво смотрела на Женю и особенно настойчиво приглашала ее заходить почаще.
Лейтенант Саванин работал по четырнадцать, шестнадцать часов в сутки. Подготовка информации для 88
Лоцмана отнимала уйму времени, требовала внимания, сосредоточенности, четкости.
Интересы Варшавского разведцентра были весьма обширны. Регулярно выходя на связь, Лоцман получал все новые задания: где размещаются, в Горьком или близ него, аэродромы, в каком направлении идут воинские эшелоны, в каких местах происходит формирование воинских частей. Лоцман был исполнителен. Он аккуратно и точно посылал в эфир радиограммы, тщательно подготовленные чекистами совместно с офицерами генштаба.
При составлении этих сообщений учитывалось все: информация должна содержать значительный для врага интерес, ибо только в этом случае агент приковывал внимание своих хозяев: в то же время нужно было использовать возможность дезинформировать противника, ввести его в заблуждение относительно планов нашего командования.
В конце декабря Лоцман сообщил, что, по его наблюдениям, в пятнадцати километрах к северо-востоку от Горького, на левом берегу Волги расположен военный аэродром. Прежде чем передать эту радиограмму, была подобрана подходящая для аэродрома площадка, построены легкие маскировочные сооружения. Спустя некоторое время служба противовоздушной обороны сообщила, что разведывательные самолеты немцев аккуратно появляются над декоративным военным аэродромом, делая, видимо, съемки. А еще через несколько месяцев, в июне сорок третьего, когда начались налеты фашистской авиации на Горьковский автозавод, не один десяток тонн начиненного смертью металла было сброшено на пустое поле: на картах пилотов под координатами, которые указал Лоцман, было четко обозначено — «военный аэродром».
Но это было позже, а раньше, когда советское командование готовилось к разгрому фашистских дивизий на Волге, стягивая мощные силы к Сталинграду, фашистский радиоцентр получил немало исключительно «ценных» сведений о том, что в направлении к Москве то и дело идут эшелоны с танками, артиллерией, боеприпасами. Эшелоны действительно шли, но не к Москве, а к Сталинграду.
Горьковским чекистам было известно, что центральный аппарат госбезопасности по заданию Генштаба координировал работу таких же «лоцманов» в других
89
районах страны. Так, получая сведения от этих агентов, фашистское командование составляло для себя стратегическую картину перемещения и сосредоточения советских войск. Следуя этим сообщениям, фашистское командование вынуждено было держать большие силы на Западном фронте в то время, как удар готовился под Сталинградом.
После одного из сообщений о месте формирования крупной воинской части в одном из районов Горьковской области из Варшавского радиоцентра было получено сообщение о том, что за доблесть, отвагу и мужество, а также за успешную работу по борьбе с большевизмом Лоцман награжден железным крестом.
— Значит, все идет хорошо...— сказал Саванин в ответ на это сообщение.— Значит, они вам доверяют и ценят, значит, мы работаем не напрасно. Примите мои поздравления.
— С фашистским орденом — поздравления? — горько усмехнулся тот.— Нечего сказать, будет чем гордиться перед внуками — железным крестом за доблесть и мужество в борьбе с большевизмом...
— Вам еще будет о чем рассказать внукам, Иван Максимович,— Саванин впервые назвал Лоцмана его настоящим именем.
Лоцман вздрогнул, как будто его ударили, тяжело опустился на стул, закрыл руками лицо. Лейтенанту Саванину показалось, что он плачет.
— Кстати,— сказал Саванин, делая вид, что он не замечает состояния Лоцмана,— кстати, Иван Максимович, я должен сообщить вам нечто приятное: есть распоряжение расконвоировать вас. Одной из наших сотрудниц уже поручено подобрать вам квартиру.
Так в маленьком домике на окраине появился новый жилец.
КТО кого?
Весной сорок третьего года Центр предложил горьковским чекистам перейти к следующему этапу работы с агентом Варшавского разведцентра. В частности, предлагалось вызвать к Лоцману связника. Спустя почти полтора года можно было получить от него новые сведения, связанные с работой разведшколы, новые пароли, шифры, данные о шпионском снаряжении.
90
Саванин приступил к выполнению этого распоряжения Центра.
В одной из радиограмм Лоцман сообщил, что Охотник попал в автомобильную катастрофу и в тяжелом состоянии находится в больнице. Охотник был напарником Лоцмана, его ходоком и тем самым агентом, который при высадке ушел от своей группы. Он тогда был задержан, его судили и расстреляли как изменника Родины и вражеского агента. Однако Лоцман регулярно подтверждал свою связь с Охотником до тех пор, пока с ним не случилось этой вымышленной автомобильной катастрофы.
Еще через несколько дней в разведцентр ушло сообщение, что Охотник, не приходя в сознание, умер в больнице. Лоцман радировал, что работа его теперь чрезвычайно осложняется, ибо сбор информации потребует много дополнительного времени. К тому же, передавал он, кончаются деньги, сильно износилась одежда и обувь, необходимы средства, иначе придется устраиваться на работу.
Две недели, выходя на связь, Лоцман не получал ответа. Наконец ответили, распорядились, чтобы на работу он не устраивался, но о деньгах промолчали. Через несколько дней распоряжение подтвердили и снова никаких сообщений относительно средств.
— Как у вас с батареями? — спросил однажды Саванин Лоцмана.— При высадке, насколько я знаю, вы имели всего один комплект батарей.
— Предполагалось, что в таком большом городе будет нетрудно пополнить запас питания,— пояснил Лоцман.
— Представьте, почти невозможно,— сказал Саванин.— Для карманного фонарика и то добываем с трудом, а для рации...— он махнул рукой.— Попробуйте спросить в магазинах, вас, штатского, тут же возьмут на заметку. Да и не бывает их в магазинах.— Он внимательно посмотрел на Лоцмана.— Так что, Иван Максимович, к большому огорчению ваших бывших хозяев, связь придется прекратить.
— Как это? — встревоженно переспросил Лоцман.— Как же прекратить, если все так хорошо идет? Неужели нельзя достать батареи? Да я и на этих еще могу работать. Если достать аккумулятор, можно подзарядить, я...— Он, казалось, так искренне огорчился, что Саванин не выдержал и рассмеялся.
91
— Ну, раз вы так расстроились, представляете, как забеспокоится полковник Моор? Без денег агент проживет, а вот он без информации проживет ли? Попробуем на этом сыграть. Сообщите, что батареи на исходе, раздобыть их негде и что если в ближайшее время они не найдут способов передать вам питание, сеансы радиосвязи придется прекратить. Вы меня поняли?
— Понял, товарищ лейтенант,— повеселел Лоцман.
Однако Саванин рассудил, что одного только сообщения будет недостаточно: в электроцепь рации, на которой работал Лоцман, во время передачи стали подключать реостат. Дополнительное сопротивление уменьшало силу тока в цепи, ухудшало слышимость.
«Повторите, повторите,— все чаще стал просить радист Варшавского разведцентра,— плохо вас слышу, не понял, не понял...»
Лоцман слышал отчетливо, ибо на приеме реостат выключался, но и он то и дело просил повторить распоряжение, а однажды из-за «плохой слышимости» даже совсем прекратил сеанс.
Где-то в середине мая Лоцман во время радиосеанса сказал Саванину, что Варшавский радиоцентр сообщил о предстоящем вылете связника с деньгами и питанием для рации.
Анфиса Григорьевна нарадоваться не могла на своего квартиранта. «Самостоятельный,— говорила она соседкам,— только, видно, душа у него горит. Война, ему бы драться, а он не может, здоровье подорвано этой же гадюкой войной». Жил квартирант скромно, на пенсию, положенную по инвалидности, он стал поговаривать насчет устройства на работу. Дескать, поизносился, да и время сейчас дорогое, пенсии не хватает... Анфиса Григорьевна даже держала с Женей совет, не отказаться ли ей от квартирантовой платы, но Женя замахала руками: «Что ты, тетя Фиса, он же мужик, пусть заработает».
Откуда было догадаться Анфисе Григорьевне, что вот уже второй месяц чекисты и Лоцман ждут обещанного связника. День проходил за днем, а связника все не было. В один из сеансов Лоцман сообщил в разведцентр, что ждать больше не может, устраивается на работу, а связь из-за полной посадки батарей прекращает вовсе.
92
После этого он действительно не выходил на связь и стал ходить на работу в мызинское парниковое хозяйство, куда устроился кладовщиком.
Теперь он мало бывал дома, зато к Анфисе Григорьевне перебралась Женя, которая надумала поступать на какие-то курсы и теперь целыми днями сидела дома за книжками.
Прошла еще неделя. Чекисты терпеливо ждали связника, а он не появлялся. Лейтенант Саванин пришел к Нилову.
— Может, Лоцман потерял для них интерес и наши ожидания напрасны? — размышлял Константин.
Полковник покачал головой.
— Хороший агент никогда не теряет интереса для своего хозяина — это одна из азбучных истин разведки. У немцев дела на фронтах сейчас не блестящи, и проверенный агент стоит очень дорого. А ведь Лоцман на хорошем счету: предан, исполнителен, работает по-крупному,— полковник хитровато взглянул на Саванина.— Вы ведь с ним даже железный крест заработали, а?
— Была такая радость,— кивнул Саванин.
— Так что, поверьте моему опыту, связник непременно будет. Доложите, как подготовились к встрече...
В первых числах августа около полуночи из штаба противовоздушной обороны сообщили, что в районе Дальнего Константинова появился фашистский самолет «Хейнкель-111», который произвел выброску парашютиста. Как и было обусловлено, против самолета средств ПВО не применяли, дав возможность после выброски парашютиста удалиться из этого района.
Наступала заключительная часть операции.
Лейтенант Саванин с опергруппой выехали к месту выброски.
Предстояло решать задачу с несколькими неизвестными. Был ли парашютист тем самым связником, который шел к Лоцману? Если да, то его не следовало брать до встречи с Лоцманом. Если же он обнаружит, что за ним охотятся, он может отказаться от связи с Лоцманом. Наверняка такая инструкция ему дана. Ну а если парашютист не связник? Если это другой агент со специальным заданием и ему удастся уйти, запутать следы в большом многолюдном городе?..
В предрассветном августовском сумраке не сразу отыскали место, где в неглубокой яме, вымытой в земле
93
дождями, тщательно прикрытый хвоей и листьями, был спрятан парашют и средней величины чемодан. В чемодане оказался комплект батарей для рации и туго перевязанные пачки советских денег, около ста тысяч.
Сомнений не оставалось: прибыл связник, и Лоцман должен готовиться к встрече гостя.
На другой день Лоцман на работу не вышел. «Спину ломит,— объяснил он хозяйке,— дали больничный, велели лежать и прикладывать горячий песок». «Помогает»,— охотно согласилась старуха, в душе довольная, что положительный квартирант, может, сойдется в интересах с ветреной Женькой. Очень уж ей хотелось, чтобы и племянница обратила внимание на самостоятельного, серьезного мужчину. Временами ей казалось, что зернышко, брошенное ею в сердце племянницы, начинает прорастать. Вдвоем с квартирантом сидели они часами, разговаривали о чем-то значительном и ученом. Один раз тетке даже показалось, что Михаил Иванович, или просто Михаил, как она его теперь называла, вроде заговорил стихами. Еще они вспоминали войну, хотя Михаилу и Жене довелось воевать недолго. Женя была родом из Вологды, и с любопытством слушала, какая у Михаила теплая и певучая родина — Украина.
Так вот сидели, разговаривали, чаевничали целую неделю, и квартирант, почувствовав себя лучше, вышел на работу. Женя снова уткнулась в книжки и на все попытки тетки Фисы завести разговоры про Михаила отмалчивалась или смеялась. Только велела, если кто его будет спрашивать обязательно позвать ее, Женю. «Проверяет, значит, ревнует»,— поставила тетка диагноз и решила, что дело может сладиться.
А лейтенант Саванин, возглавлявший группу захвата, снова сутками не бывал дома. Он и спал у себя в кабинете, на диване, укрывшись шинелью; ждал сигнала о появлении связника. Но день проходил за днем, связника не было, Саванин нервничал, в который уже раз мысленно перебирая всю длинную цепь событий, из которых складывалась операция. Может быть, кто-то спугнул связника и теперь он отсиживается, выжидая? Может быть, с ним что-то случилось, ведь его никто не видел в лицо и не смог бы опознать. Может... Да мало ли чем могла обернуться игра, где рассчитываешь и за себя и за противника, которого никогда не видел. Это
94
ведь теперь он уверен в Лоцмане, знает и понимает этого человека, доверяет ему, вместе с ним порой ищет решения, а ведь было же время, когда сидел перед ним чужой, непонятный человек, враг, с которым он должен был работать, но которого он тогда не мог уважать — за трусость, за малодушие — за все то, чем была так испещрена его жизнь.
Нужно было выжидать, и лейтенант сутками не выходил из управления, читал, думал и даже принимался писать письмо своей Талке. Но ничего из этого не получалось, потому что нервы были натянуты до предела и о чем бы он ни думал, он думал только о Лоцмане и человеке, который должен прийти к нему оттуда, от майора Моора, уверенного в своем агенте. Саванин распорядился, чтобы Лоцман снова вышел на работу, может, связник опасается слежки за домом и попытается встретиться с ним на людях, может...
Сколько таких «может» перебрал лейтенант Саванин, пока однажды, дней через десять после приземления парашютиста...
Женя увидала в окно, что тетя Фиса около дома разговаривает с каким-то военным, что-то ему объясняет, показывая в сторону трамвайной остановки. Женя внимательно присмотрелась к человеку. Среднего роста, блондин, выгоревшая гимнастерка, котомка защитного цвета через плечо. Повернулся и пошел, чуть припадая на левую ногу.
— Тетя Фиса, кто приходил?
— Квартиранта спрашивал, говорит, друг ему с фронта, слышь, на завод приехал машины получать...
— Что же вы в дом его не позвали?
— Звала, говорит, некогда, сам, говорит, поеду к нему. Спрашивал, как проехать.
— А вы что?
— Что-что, объяснила человеку, каким трамваем, найдет, чай, ну спросит кого. •
На столе у лейтенанта Саванина зазвонил телефон.
— Это Женя говорит. Тут Кузьма приходил, приносил от родных посылку...
Это означало, что связник появился.
— Где он сейчас?
— Поехал к дяде Мише повидаться...
Опергруппа выехала тотчас же. Не доезжая до подсобного хозяйства, двое сотрудников вышли из машины и пошли пешком, остальные поехали туда, где связник
95
закопал «посылку от родных», с тем чтобы при появлении там агента можно было взять его с поличным.
Сумеет ли Лоцман как следует встретить связника? Знают ли они друг друга по школе или для связи посылают незнакомых людей? Вряд ли! Майор Моор не упустит возможности лишний раз проверить своих агентов.
У Лоцмана был обеденный перерыв, он вышел в соседнюю рощицу, посмотреть, нет ли грибов. Насквозь прошитая солнечными лучами, рощица вся светилась, позолоченная листва молодых берез словно звенела в тишине теплой осени. Человек наслаждался покоем, тишной и золотистым полуденным светом. Встал на его дороге молодой орешник, подставив солнцу широкие листья-ладошки. Он раздвинул шершавую листву, пригнул лозу, чтобы посмотреть, не спряталась ли где ореховая гроздь, и вдруг прямо перед собой увидел Хромого.
От неожиданности он выпустил ветку, и она хлестнула Хромого по лицу, но тут же Лоцман шагнул вперед, подминая кусты и крепко обнял Хромого.
— Наконец-то! Я уж отчаялся! Давно здесь? Как ты? Пойдем, я сейчас отпрошусь, поедем ко мне...
— Погоди, Лоцман, давай тут посидим. Намаялся я. Десять дней, как прибыл, все боялся...
— Чего? Тут вроде спокойно.
— Спокойно только на кладбище. Из наших ты один еще держишься. Валятся один за другим. Хозяин совсем озверел, желтый стал, злой, даже Готлиба избил.
— Ты скажи главное: все привез, что я просил?
— Привез-то привез, только... Знаешь, никак я не решился за этим грузом съездить. Сразу-то я его не взял, думал, разыщу тебя, съездим вместе, тут ведь надо через КПП, а ну как попросят открыть?
— Дрожишь, как овечий хвост,— сплюнул Лоцман.— Ты что ж, так и не работал с тех пор?
— Нет. Я в школе остался вроде как инструктором. Гюнтеру помогал, помнишь, был у нас такой специалист по фальшивкам.
— В общем сделал карьеру? — глухо спросил Лоцман.
— А что? Ты-то вот тоже...
— Я? Тоже? — У Лоцмана потемнели глаза.— Это в чем же я — тоже?..
— Ладно, Лоцман, поедем за чемоданом. Покажу
96
где, да и выбираться мне нужно. Трудно ходить по этой земле. Потом мне обещали, как вернусь, отпустят к своим, может, даже совсем... Домой все равно охота.
Солнце еще не село, когда они добрались до леса, темневшего неподалеку от Дальнего Константинова.
Место, где был зарыт чемодан, Хромой запомнил хорошо и отыскал его быстро. Он отшвырнул листву и еловые ветки, вытащил парашют и потянул к себе чемодан. В это время сзади кто-то негромко сказал: «Не двигаться! Будем стрелять!»
Ослепительная вспышка — и фотокамера словно припечатала связника к разворошенному тайнику.
САМАЯ ДЛИННАЯ ДОРОГА
Поезд проходил через Горький ночью и к тому же еще запаздывал. В зале ожидания было душно, люди спали на лавках и на полу: женщины с детьми, много солдат, кто после ранения ненадолго в отпуск, а кто и совсем отвоевался. Огромная страна, взбаламученная войной, как штормовая морская волна выбрасывала на вокзалы и пристани всю пену человеческой беды и отчаяния, несчастий и надежд.
— Выйдем на воздух, Иван Максимович,— предложил Саванин.
— Вы бы домой шли, Константин Константинович. Я дождусь один, теперь уж недолго осталось.
— Близкая дорога — самая длинная,— туманно отозвался лейтенант, намекая на то, что когда до желанной цели остается совсем немного, дорога кажется самой трудной, а время особенно долгим.
Они вышли на темную привокзальную площадь, сели на каменные ступени и закурили.
— Мне еще никогда не было так страшно,— вдруг сказал Иван Максимович, и ничего к этому не добавил, но Саванин понял, о чем он думает. Человеку, которому и тридцати еще нет, в третий раз предстояло начать жизнь с начала. Он был учителем, человеком, честным перед собой и перед людьми. Страшная машина войны затянула его под одно из своих гигантских колес; он был человеком-номером, человеком-кличкой, теперь он снова стал человеком и всей своей будущей жизнью ему предстояло защитить это звание. Пока об этом был выдан ему документ, в котором было написано, что он,
4 В. А. Соколовская
97
Иван Максимович, украинец по национальности, родом из города Николаева. И фотография, на которой был изображен он сам, сын заслуженного корабела и внук старого лоцмана деда Павло, который еще когда-то, очень давно, слыл лучшим лоцманом в одесском порту. И был у Ивана Максимовича сын Ромка, который уже однажды потерял отца, а теперь вот снова его нашел, но только совсем в этих событиях не разбирается, потому что для понимания их еще очень мал.
Номер 5290 снова стал гражданином свой страны, агент по кличке Лоцман стал Иваном Максимовичем. В работе лейтенанта Саванина такое тоже случилось впервые, поэтому он понимал Ивана Максимовича без объяснений.
— Я от фамилии своей отвык... Позовут — не откликнусь, пожалуй...
Темное сентябрьское небо чертит падающая звезда. Двое молча сидят на ступеньках ночного вокзала. Кажется, все сказано. Столько месяцев шли рядом. Один — над пропастью, другой — рядом с ним, шли осторожно, рассчитывая на много ходов вперед за себя и за тех, кто был по ту сторону пропасти. Трудно было обоим. Сейчас одному труднее.
— Вы не написали своим, чтобы ждали? — спрашивает Саванин.
— Нет. Мало ли что может случиться... Война...
— С вами теперь ничего не может случиться, слышите, Иван Максимович! — Саванин поднимается, в ночи белеет его лицо, усталое, осунувшееся, но совсем молодое. В голосе его что-то надламывается, он кашляет, глубоко затягивается.— Ничего. Вас ждет семья, сын, вы еще будете воевать, вы еще много хорошего сделаете людям, слышите?
— Точно, товарищ лейтенант. Это точно.
Подходит поезд, и на вокзальном перроне никому нет дела до двух мужчин, которые обнимаются перед отходом поезда. Вокзал есть вокзал.
КРУШЕНИЕ
...Скорый поезд № 11 шел в Москву. На перегоне Камкино—Каменищи Сергачской дистанции пути Горьковской дороги машинист тепловоза Черновский увидел впереди на рельсах какой-то предмет.
Экстренное торможение... Рывок. Сильный удар. Остановка. Крушение предотвращено!
Машинист соскакивает на полотно. На пути оказалась шпала... Откуда она?
Началось следствие...»
(Из сообщения газеты «Гудок», 1964 год).
Белесый луч прожектора высветил в густой темноте ровную строчку рельсов, матово блеснувших на повороте. Больше ничего не было видно, но машинист хорошо знал этот участок: насыпь, сбегающая к небольшой иссеченной тропками луговине, дальше — лес. Сотня-две метров до поворота, за ним — переезд, где встречает поезд дежурный, ночью — с зеленым сигнальным фонариком, днем — с желтым флажком, сигналом того, что путь свободен, и все на этом пути в порядке.
Вот и сейчас тоже: дежурный недалеко, он наверняка даже видит свет прожекторного луча, но не знает, что несколько минут назад здесь, на 500-м километре, едва не произошло несчастье. Чуть ослабь машинист внимание, запоздай выработанный годами рефлекс: «Руку на тормоз! — и всей свой массой, утяжеленной стремительной скоростью, мощный тепловоз, споткнувшись о препятствие, соскользнет с рельсов и увлекая за собой вагоны, обрушится с насыпи... Такое им приходилось видеть... в кино. Но, чтобы такое случилось здесь, на дороге, где вот уже лет двадцать знаком им каждый столб и каждая будка, где по-приятельски кивают они обходчику... чтобы такое случилось в обычном рейсе, когда в вагонах спокойно спят люди, уверенные в нем, машинисте, в его умении и опыте, и он тоже спокоен, потому что тоже уверен в себе...
— Вон куда, под десятый вагон затащило,— сказал, подходя кондуктор.— Крепко измолотило.
100
Машинист курил, огонек папиросы мельтешил в темноте. Было тепло, но его бил озноб, и руки у него дрожали.
— Да...— протянул помощник,— видно, добрый у нас бог.
— Ладно,— перебил его машинист.— До бога далеко, ближе до дежурного в Каменищах. Давай сообщи по радио о происшествии, и тронемся.
Состав мягко взял с места, изогнулся на повороте, набирая скорость, застучали на стыках колеса. У переезда машинисту мигнул зеленый огонек дежурного, что означало: путь свободен и все на этом пути в порядке.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
— Все.— Шофер выключил зажигание и обернулся назад.— Дальше не проедем.
С рассвета шел дождь, колеса надоедливо буксовали по жидкой грязи дорожной колеи, а теперь и эта колея свернула от полотна куда-то влево.
— Дойдем,— сказал Павленко и первым вылез из машины.
До столба с отметкой «500» было недалеко, но идти пришлось по шпалам, это сбивало с ритмичного шага, мешало думать.
— Ушутин, наверное, уже прц!был,— сказал Иванков, имея в виду сотрудника из Арзамасского отдела.
— Им-то ближе,— машинально ответил Павленко, думая о разговоре с полковником, который состоялся у них перед выездом.
— Здесь нужна особо тщательная проверка, Людвиг Михайлович,— говорил Нилов.— Версия с упавшей шпалой проста, хорошо, если она окажется верной...
Он разминал в пальцах папиросу, и следователь отметил, что коробка «Казбека», несмотря на ранний час, уже наполовину пуста.
— Но мы должны быть абсолютно уверены,— повторил он, твердо выговаривая каждое слово.— В противном случае нельзя исключать, что история со шпалой может повториться в другом месте и с другим исходом.— Он глубоко затянулся.— Но это, я думаю, вам понятно. С вами поедет товарищ Иванков. Ушутин со своими работниками подъедет из Арзамаса. Меня держите в курсе постоянно. Теперь кое-какие детали.
101
Он протянул следователю телефонограмму, в которой сообщалось, что перед поездом № 11 через станцию Каменищи проследовал еще один нечетный состав за № 2313 и что в этом составе было три грузовых полувагона со шпалами. Высказывалось предположение, что одна из этих шпал выпала из вагона на рельсы.
К телефонограмме было приложено техническое заключение с описанием того, как «перевернувшись в воздухе, шпала ударилась о другую, лежащую в пути. Отрикошетила от правого рельса и осталась лежать, пока поезд № 11 не ударил ее наметельником, а затем потащил по шпалам под вагонами, о чем свидетельствуют следы креозота на рельсах».
— Оперативно сработано,— хмыкнул следователь,— и вроде складно. И про рикошет и про следы...— Пожал плечами.— Если все так и есть, тут и делать нам нечего.
— Если бы не одна деталь,— Нилов положил рядом чистый листок бумаги с какой-то пометкой в верхнем правом углу.— Сработано, хотя и оперативно, да не очень точно. Дело в том, что между этими двумя поездами был разрыв в один час тридцать три минуты. В это время проследовал еще один, четный поезд.— Он подчеркнул двумя линиями цифру в уголке чистого листа.— Через полчаса после того, товарного, с которого якобы упала шпала. И вот, взгляните, объяснения машиниста с 242-го.
— «Поезд 242,— читал Павленко,— прибыл на разъезд Каменищи в 0.32 и отправился по расписанию в 0.37. Участок Камкино—Каменищи проследовали без проишествий, посторонних предметов на пути не наблюдалось, хотя видимость в ночное время с тепловоза в движении ^приблизительно 250 метров и посторонний предмет можно заметить вполне».
— Не теряйте времени, Людвиг Михайлович,— поднялся полковник.
Капитан Ушутин действительно был уже на месте, рядом стояли рабочие ремонтной бригады, обслуживающие участок. Оперативный работник что-то замерял, на полотне аккуртной охапкой лежала щепа от разбитой шпалы.
— Шпала стандартная, новая, видимо, действительно упала с товарняка,— деловито заговорил Ушутин, здороваясь с Павленко и Иванковым.— Вот бригадир тоже так считает,— он кивнул в сторону приземистого, 102
широкого в кости немолодого мужчины. Услышав, что его назвали, он сделал шаг вперед, будто из строя вышел, и степенно представился:
— Глухов Спиридон Иванович, бригадир.
— Значит, вы, Спиридон Иванович, считаете, что шпала с проходящего поезда? — Павленко обратился к нему и, слушая обстоятельные доводы бригадира, осматривался, цепко схватывая детали незнакомого места.
Недалеко от железнодорожной насыпи — посадки, рядом — дорога, уходящая в лес. За лесом — река Пьяна, красивая рыбная река, летом сюда приезжает отдыхать видимо-невидимо народу.
— Уж не знаю, упала она с товарняка или как по-другому, только шпала эта не наша, нет...— неторопливо разъяснял Глухов.— Наши все вон лежат у сарая, в штабеле, связанные как положено...
«Ее и не дотащить одному,— прикидывал в это время Павленко. Двое, пожалуй, и то едва поднимет*.
— К тому же у нас инструкция,— продолжал бригадир,— согласно ей на полотне запрещено оставлять шпалы, инструмент ремонтный, ну и другое наше хозяйство. Так что вернее всего — с поезда.
— Вон сколько ходит народу вокруг, может, и схулиганили,— проговорил кто-то из рабочих.
— Собаку привести, сразу найдет...
— Было бы чего искать...
— Как сказать, может, поискать и стоило бы...— Павленко обернулся на голос. Говорил высокий сухощавый рабочий с резким рисунком скуластого лица. Глаза его смотрели дерзко, даже с вызовом, будто говорили: «Я-то мог бы кое-что рассказать, да не стану...»
Впрочем, Павленко тут же одернул себя: «Глухое дело, вот и цепляетесь, Людвиг Михайлович, за пустяки: «выражение глаз» и прочую физиономистику!»
— Только собака здесь не возьмет,— уверенно продолжал высокий парень, носком сапога втирая в землю окурок.— Это я точно знаю. Времени прошло много, да и дождь идет с ночи, никакая собака не возьмет, нет...
— Не наша шпала,— еще раз веско подытожил бригадир, будто хотел убедить самого себя.— Нечего тут и искать.
— Ну, поглядим,— уклончиво сказал Павленко.
— Разберемся.
юз
Кто?
Версия о шпале, якобы упавшей с другого состава, отпала сразу. Колея была однопутной, поезда шли один за другим, и упади шпала с 2313-го, на нее непременно наехал бы 242-й, а не 11-й. Значит, шпала попала на рельсы в то короткое время, когда прошел 242-й и должен был пройти 11-й. Ее положили намеренно и расчетливо: на повороте, там, где путь шел по высокой насыпи.
Кто?
Прежде всего его (или их) надо искать среди тех, кто имеет дело с этими шпалами. В ремонтной боигаде не один человек. Ясно, нельзя подозревать каждого, но тот, один, мог затеряться среди них, войти в доверие, спрятаться за их спины в ожидании своего часа. Правда, трудно представить себе, чтобы рабочий-путеец мог пойти на такое.
Кто?
Стоял сенокос, колхозники из окрестных деревень допоздна оставались в лугах. Каждый вечер к берегу Пьяны тянулись рыбаки, местные и приезжие. Горожанам здешние места нравились.
Так кто же?
Глухов, бригадир, подробно рассказывал о своей бригаде. Какие порядки, как организована работа. Показывал шпалы, аккуратно сложенные у сарая его казармы — так называют дома, где живут рабочие-путейцы. Шпалы были перехлестнуты проволокой как положено. Нет, он никого не подозревает; нет, отношения в бригаде нормальные. Из местных? Их тут бывает много, вот третьего дня ночевали двое...
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Густой раскидистый дуб доставал своей верхушкой до самой стрехи, и мохнатые звезды казались игрушками, подвешенными на таинственно темнеющую рождественскую елку. Запах свежего сена кружил голову, хотелось спать, но Павленко с Ушутиным тихо разговаривали. Минувший день, хотя и был долгим, результатов почти не принес, это тревожило, мешая заснуть.
Казарма бригадира стояла на самом бойком месте по дороге на Пьяну. То и дело прохожие просились отдохнуть перед зорькой. Недавно ночевали четверо.
104
Видимо, приезжие. Из разговоров слышал Спиридон Иванович — вроде из Ленинграда. Люди городские, ну, пустил на сеновал. Другой раз двое парней попросились, но жене не понравились, она их прогнала, так наутро грядку луку подергали в огороде. Совсем недавно тоже двое ребят, ну, эти точно, напалковские, из соседней деревни, под вечер уже, стемнело, попросили топор дров нарубить для костра. Потом, видимо, заночевали в старой бане за огородом, только когда ушли, он не видел. И когда это было, тоже не очень помнитк может, три дня назад, может, еще раньше...
Еще высокий парень, тот, что бойко объяснял про собак, говорил, что на 489-м километре живет рабочий Калинин, уволенный из бригады. Будто он был с бригадиром в контрах, и к тому же квартирует у него дальний родственник, глухонемой...
Надо попросить в двух ближайших колхозах списки людей, занятых в эти дни на сенокосе. Посмотреть, когда в последний раз проводились работы по ремонту полотна, словом, дел сверх головы...
Солнце еще не встало, и с реки тянулся молочный туман, когда лестница, ведущая на сеновал, заскрипела под тяжелыми шагами.
— Что, Спиридон Иваныч, пора? — Павленко помотал головой, стряхивая остатки сна.
Бригадир не ответил, шагнул, загребая сапогами сенные вороха, и тяжело опустился рядом, провалился в пахучую податливую траву. Лицо его показалось следователю серым, он подумал, что это рассвет так его высветил, но бригадир поднял глаза, и Павленко изумился выражению отчаяния, какое в них было.
—* Случилось что, Спиридон Иваныч?
Тот кивнул и, крепко сцепив пальцы больших жестких рук, сказал:
— То случилось, что скривил я перед вами душой и совестью. Давеча сказал, будто це знаю, чья шпала и откуда она... Знаю.
Павленко выпрямился.
— Ну?
— Наша эта шпала. Дорожный мастер распорядился шесть штук сменить, ну, мы их и развезли, где было помечено. Пять сменили, шестую не успели, она и осталась на полотне. Аккурат возле того места...
— И все?
— Чего же еще? — Глухов тоскливо смотрел на сле-
105
дователя.— Я и так маялся целый день, изворачивался, ночью уснуть не мог... Стыдно. За оплошность свою стыдно. Нам по инструкции не положено оставлять на полотне шпалы. Почти двадцать лет на дороге, в первый раз нарушил инструкцию — и надо ж такому быть!..
— Многое в жизни бывает в первый раз,— сухо сказал Павленко.— Ну, а кто же ее мог подложить под состав? Ведь, если она лежала рядом с полотном, это было под силу и одному, верно?
— Нелегко, но под силу,— кивнул.— Вот только кто, в ум не возьму. Это же какой гадиной надо быть, чтобы на такое решиться... Ведь это если подумать...— видимо, сбросив с себя тяжесть признания, бригадир непрочь был пофилософствовать о характере злоумышленника.
— Ладно,— прервал его следователь.— Давай, Виталий Алексеевич, прикинем, какие у нас теперь шансы.
Сон слетел с него окончательно. День начинался с неожиданностей и обещал быть трудным.
— Сколько дней шпала лежала на полотне до происшествия? — спросил бригадира Ушутин.
— Дней пять, пожалуй.
— Значит, ее могли приметить и действовать обдуманно. Искать надо в бригаде!
— Погоди,— остановил его Павленко.— Не горячись. Каждое предположение надо сначала обосновать.
— Так ведь ясно: чтобы подложить шпалу на рельсы ночью, нужно точно знать, где она лежит, присмотреть ее днем.
— Логично,— согласился Павленко.— Только ведь любой, кто идет лугом на реку, косит сено или просто проходит поблизости, тоже мог ее заприметить, а это значит, что ни один из вариантов, о которых мы говорили, не отпадает. Давайте так: ты займешься версией с этими двумя парнями, что ночевали у бригадира в бане, а мы с Иванковым... Вы помните этих ребят, Спиридон Иваныч?
— Напалковские они. Один вроде шофером работает, другого не знаю точно. Видел я их раза три и каждый раз вместе. Может, дружки?
Следователь попросил бригадира показать ему место, где должны были менять шпалу. Тот помнил его не очень точно и поехал за двумя рабочими, которые отвозили ее туда пять дней назад. «Отвозили, значит, знали, 106
где она лежит»,— рассуждал Павленко. Они и верно, знали, указали место, и следователь отметил, что трава, где она пролежала пять дней, была примята, тогда как вокруг аккуратно выкошена. Будто кто-то второпях оставил непобритый островок на лице.
Солнце уже почти садилось, когда Павленко окончательно выяснил, где были и чем занимались двое рабочих накануне происшествия. Верно, пять дней назад они отвозили на 500-й километр новую шпалу. Но и только. Больше никаких подозрений. «После этого еще не значит «вследствие этого»,— вспомнил Павленко непреложный закон логики.
С утра он ничего не ел, дело близилось к ночи, и он решил ехать в Сергач, тем более что Нилов в управлении ждал от него сообщений.
— А то у меня и ночуйте,— предложил бригадир.— Сено свежее на сеновале, жена ужин сготовит.
— Спасибо, Спиридон Иваныч, нам еще поработать нужно.
— Какая уж работа на ночь глядя!
— Служба,— сказал Павленко и пошел к машине, где уже ждали его Ушутин с Иванковым.
— Что у тебя, Виталий Алексеевич? — спросил Павленко Ушутина, едва они отъехали.
— Пока трудно сказать. Взял у Глухова списки бригады, проверял наряды, где кто в этот день работал.
— Этого Калинина с глухонемым не смотрел?
— Ездил и к нему. Он на 500-м совсем и не бывает, а в тот вечер вместе с женой и ее братом — он и есть глухонемой, были на сенокосе. Соседи подтверждают. Тут другое просвечивает... Черт, как есть хочется,— сглотнул он слюну и, закурив было, погасил папиросу.— Накурился до тошноты.
— Так что там, ты говоришь?
— Двадцатого на переезде, в километре от места происшествия, дежурил Набукин, тоже из глуховской бригады. Мужик сметливый, но, видно, зашибает сверх меры. В тот день он и еще Пьянков ездили в Сергач, вернулись вечером.
— И что же?
— Ничего, если бы не повод, по которому их вызвали в Сергач. Бригадир подал на них рапорт за пьянку в рабочее время, систематические нарушения дисциплины и просил у месткома санкции на увольнение с работы.
107
— Обоих?
— Нет, одного Набукина. Но второму там тоже сильно влетело, дали им выговор, предупредили серьезно и, главное, лишили премии.
— Думаешь, месть бригадиру?
Машина остановилась возле столовой. В зале было немного народу, но у буфетной стойки толпились: там торговали бочковым пивом.
Они уже принялись за. второе, когда к столику с двумя кружками подошел высокий парень из глуховской бригады.
— Разрешите к вам за компанию? — и хотя за столом их было четверо, он поставил еще один стул и примостился на уголке пятым.— Семь лет без взаимности, ну, да я не опасаюсь,— он доверительно подмигнул и опрокинул сразу полкружки.— Жарко,— откинулся, отдуваясь.
Павленко припоминал все, что успел узнать о нем. Шмелев была его фамилия, он числился в бригаде старшим рабочим и то ли по делам слуйсбы, то ли из интереса к следствию несколько раз наведывался к бригадирской казарме, при случае старался показать свою осведомленность. Сначала он показался следователю молодым, сейчас, при свете неярких грязноватых лампочек, выглядел гораздо старше. В столовой было душно, волосы прилипли ко лбу парня, он цедил теплое пиво и рассуждал.
— Пьянкова не щупали еще? А надо бы... У него с бригадиром есть счеты.
— Видел я его,— сказал Иванков.— Не похож ни на мстителя, ни на злодея. Хлипкий мужичонка.
— Внешность обманчива,— назидательно сказал Шмелев и скривил тонкие губы.— Мы в милиции пригляделись, чем безобиднее на вид, тем тяжелее преступление.
— В милиции служить приходилось? — спросил Павленко.
Тот кивнул: «Приходилось».
— Что же ушел?
— Здоровье не позволяет. Этот у меня... как его... радикулит. А там, знаете, какие порядки: в ночь, в полночь, группа на выезд, без собаки никуда, а я проводник.
— Интересно...— сказал Павленко.— Значит, почти коллеги.
108
— Вот-вот. Я и говорю про Пьянкова. Они с Набуки-ным были в тот день в Сергаче, приехали вечером, и никто их не видал. Возникает вопрос: чем занимался Пьянков?
— А Набукин чем занимался?
- Ну, этот дежурил, это я знаю. К тому же Набукин мужик справедливый. Пьянков, тот может, а Набукин — нет... Он уже принялся за вторую кружку.— Спиридон тоже не прост, как кажется. Все под служаку подыгрывает: «Есть!», «Будет сделано!». В войну был ротным старшиной. А про шпалу-то скрыл, хотел свалить на товарняк. Я тогда твердо решил: «Не сознается, сам все проясню следствию».
Чем-то он был неприятен Павленко: неопрятными, прилипшими ко лбу косицами, развязной манерой, назойливой готовностью помогать. Людвиг Михайлович старался побороть эту неприязнь, она мешала ему быть объективным. Тем более Шмелев мог оказаться полезным.
Закончив обед, Павленко поднялся, за ним остальные. Вышли на воздух. Шмелев не отставал.
— Может, порыбачить сходим? — предложил он.— Я бы все приготовил, к ночи двинемся, а тут возле ухабины рыбка есть!
— Пока карасей проловим, щука уйдет,— сказал Павленко и потянул Ушутина.— Идем, Виталий Алексеевич, через час начальство будет звонить.
ДЕНЬ третий, четвертый... седьмой
Наутро полковник Нилов сам приехал в Сергач. Он был, по обыкновению, сдержан, но Павленко понимал: дело с выяснением виновного подвигается медленно, и у полковника есть основания быть недовольным.
Яснее других вырисовывалась фигура Федора Пьянкова, рабочего ремонтной бригады. Имя его мелькало в показаниях то одного, то другого, сам он путался в объяснениях, а тут еще двое напалковских парней-колхозников рассказали, что вечером, как раз накануне происшествия видели мужчину, переправлявшегося на лодке с левого берега на правый, неподалеку от которого и проходит железное полотно. Какой он из себя, парни точно не запомнили, сказали только, что приметили форменную фуражку железнодорожника.
109
Ушутин, проверявший версию с двумя ночевавшими в бригадирской бане парнями, обращал внимание на этот факт.
Сами парни вызвали у него полное доверие. Он так и сказал Нилову: «Полное доверие». Вениамин Куранов и Александр Лапин, один тракторист, другой — разнорабочий. Были они друзьями и на вопросы отвечали не иначе, как «Мы с Венькой...» и «Мы с Санькой...». Парни действительно собрались рыбачить в тот день, поставили жерлицы у «трех дубов» и тут увидали этого железнодорожника, который переправлялся в лодке на правый берег. Он еще окликнул: «Здорово, рыбаки! Рыбка-то ловится?»
— А мы с Венькой ему сказали: «На уху набрали».
— Дальше что?
— Потом мы пошли к казарме, недалеко тут, попросили у хозяина дров, сварили ухи на костре.
— Лук-то на грядках повыдергали?
— Не-е. Зачем? Мы с Санькой свой носим. Лук, соль, что положено для ухи. Верно, Санька?
Санька кивает: «Верно».
— А ночью-то где вы были?
— Спали в бане. До четырех часов. Потом к реке пошли. Правильно, Венька?
Венька кивает: «Правильно».
— Часов до одиннадцати проспали, потом пошли в деревню. Когда мимо полотна шли, сели покурить, а там трое ходили, чего-то мерили. Так, Санька?
— Ага, один в простой одежде, двое в форменных кителях.
— Какого числа это все было?
— Девятнадцатого вроде, да, Веньк?
— Вроде девятнадцатого...— Не очень уверенно подтверждает Венька.
— Не припомните ли вы, Спиридон Иваныч, каким поездом уехали в Сергач Пьянков и Набукин?
Коротким цепким пальцем бригадир трет переносицу.
— То и дело, что не знаю точно. Я к нему пришел, говорю: «Пьянков, поедешь с Набукиным на местком, билеты на вас выписаны через Каменищи». Он как раз косил траву и говорит: «Не твоя забота, как мне ехать». Иеще сказал вроде: «Ты-то свое дело сделал — и ладно!» Это он, я думаю, про мой рапорт.
110
— Скажите, Пьянков, когда вы поехали в Сергач?
— Девятнадцатого, как бригадир велел.
— Откуда?
— Чего откуда?
— Поехали откуда?
— Так с этого... с Камкина.
— А почему не с Каменищ, откуда вам выписали билет?
— Чего с Каменищ?
— Вы не прикидывайтесь, будто не понимаете. Бригадир выписал вам билет из Каменищ, а вы поехали с Камкина. Почему?
— Почему? — Пьянков медлителен, слова ворочаются у него во рту тяжело, будто горячую картофелину перекидывает.— Тут как получилось... Я вышел из дома, дошел до гатей... соседку еще догнал, она шла свояченицу встречать на разъезд, идем... и тут я вспомнил, что оставил дома фотографии ребят, а мне на них надо было выправлять проездные. Ну, я вернулся... Пока ходил, на Каменищи опоздал, пришлось идти на Камкино.
— Из Сергача вернулись когда?
— Девятнадцатого же вечером. Выехал на молочном поезде и часов в девять приехал.
— Домой как шли?
— Через плотину у мельницы, потом лугами, там еще жена моя сено косила.
— А почему девятнадцатого вечером вас видели переправляющимся на лодке с левого берега?
— Какого девятнадцатого? Нет, я тогда на лодке не ездил, я пешком шел через плотину.
— Темнит что-то этот Пьянков,— говорил поздно вечером Ушутин.— Как ни верти, многое сходится на нем.
— Давайте уточним,— сказал Нилов. Видимо, он тоже устал за эти дни, но был, как всегда, немногословен и, слушая сотрудников, делал одному ему понятные пометки в верхнем углу чистого листа бумаги.
— Значит, так,— заключил он.— Уехал Пьянков в ночь на девятнадцатое с разъезда Камкино, тогда как билет ему был выписан с Каменищ. Вернулся вечером в десятом часу, а около семи, как утверждают Санька и Венька, его видели переплывающим реку на лодке. Затем ой говорит, что шел лугами, где косила сено его жена, и что она его видела.
111
— Кстати, сын его был там же, на сенокосе, но отца не видал,— вставил Ушутин.
— Еще этот бывший милиционер показывает, что вечером двадцатого числа Пьянкова стирала в бане его рабочую одежду,— добавил Иванков.— Парень, надо сказать, глазастый, товарищ полковник. К тому же бригадир не отрицает, что Пьянков мог быть против него раздражен.
— И все-таки...— Нилов покачал головой,— жидковато все это. С ребятами все ясно, Виталий Алексеевич? — обратился он к Ушутину.
— Ребята хорошие, Игорь Георгиевич, тут я не ошибаюсь. И все сходится.
— Кроме одной «мелочи». Вот тут нам в колхозе сделали выписку из книги нарядов — кто и на каких работах был с пятнадцатого по девятнадцатое. И здесь, между прочим, указано, что эти ваши друзья Санька и Венька девятнадцатого целый день работали, а не рыбу ловили, как они утверждают. Вот смотрите: Лапин на уборке клевера, а Куранов — грузчиком на машине. Справка подписана председателем колхоза, и кроме того, им за этот день начислены трудодни. Так что ваши «хорошие ребята», старший лейтенант, бессовестно врут.
— Не может быть! — вскинулся Ушутин.
— Поменьше эмоций, побольше фактов,— сухо сказал Нилов.— Версия не отработана до конца, это ясно. Хорошо, если вы сегодня же попробуете кое-что прояснить.— Он посмотрел на часы. Было начало одиннадцатого.
ДЕНЬ ВОСЬМОЙ
— Восьмые сутки — и ничего. Идут себе поезда, люди куда-то спешат, в лугах пахнет сеном... Вчера кукушка накуковала мне столько, что я сбился со счета.
— Хорошо же,— отозвался Нилов. Вместе с Павленко они сидели в палисаднике возле дома приезжих.
— Хорошо, если без вранья. Тут же я подозреваю явное преувеличение, разве столько протянешь с такой нервотрепкой.
— Нервы надо тренировать, Людвиг. Один мой друг говорил: «Чем крепче нервы, тем ближе цель».
112
— В том-то и дело, что цель в данном случае кажется мне поездом, который развивает скорость по мере того, как мы стараемся его догнать.
— К поезду надо приходить вовремя, а для этого нужно хорошо знать расписание, догонять его тогда не придется.
— А если честно, Игорь Георгиевич,— вдруг сказал Павленко,— почему-то мне кажется, как в том анекдоте, что «едем мы совсем не в ту сторону».
— Тогда давай-ка в дом, посмотрим, что у нас есть, все отбросим и начнем с начала.
Вот уже которую ночь Степана Набукина терзала бессонница. Раньше бывало, едва дождешься, чтобы проводить поезд и подремать у себя в будке час-другой до следующего. А теперь хоть глаза выколи. Горло все разодрал табаком, а в памяти только одно: тот распроклятый день. Сначала в Сергаче, где их с Пьянковым обсуждали за выпивки. Кто-то сказал: «Ты что же, Пьянков, фамилию свою оправдываешь?» Чепуха, конечно, фамилия тут ни при чем. Он вот при своей фамилии не знал, куда деваться от стыда. Мужику за полсотни, а его стыдят как мальчишку: «Как вы, Набукин, оцениваете свое поведение?» Бригадир тоже... подумаешь, какие принципы! Просил у месткома согласия на его, Набукина, увольнение. Будто не понимает, что у железнодорожника тут не только работа, но и дом, и хозяйство. Куда же он двинется? Ну, выпили. Так без вреда же...
И тут полыхает в его памяти тот свет. Степан даже глаза зажмурил. Свет прожектора, который он видел той ночью. И перекошенное злобой лицо этого... из-за которого теперь ни днем ни ночью нет покоя. Он и раньше то и дело приезжал на переезд — соседи же. И тут приехал на велосипеде, вроде за куревом. Ну закурили, поговорили, он все выспрашивал, что да как было на месткоме. Степану сначала и вспоминать не хотелось, как его срамили да как он давился слезами, дескать, простите, не будет больше такого.
Потом вроде распалился. Обидно показалось: бригадир свой, путейский, мог же попросту, а тут сразу: бац, рапорт! Ну не сдержался, обозвал его. А тот подхватился: «Спалить легавого, чтоб помнил!» На душе было муторно, от ночного гостя несло водкой. Степан бы тоже
113
выпить непрочь, но опасался: вдруг бригадиру вздумается проверить дежурство.
— Спалить — это без пользы,— сказал Набукин.— Чай, он не в своем доме живет, в казенном.
— Ну другое, чего можно придумать, чтоб слетел к черту! Я вот сейчас...— и вдруг будто вспомнил о чем-то, поехал за поворот.
Было время идти одиннадцатому. Набукин скоро увидел его свет и, как положено, вышел с фонарем навстречу. Ждал, пока одиннадцатый пройдет, но он почему-то запаздывал, а прожектор все светил, луч сверлил темноту за поворотом. Степан двинулся было навстречу узнать, что там, но тут снова подъехал этот, чумной, и потребовал керосину или воды.
— Погоди,— сказал Степан,— дай провожу состав.
— Дьявол его теперь проводит,— ответил тот и длинно матерно выругался.— Глухарь чертов, попляшет теперь.
Набукин лил ему воду из чайника на рассеченную чем-то ладонь, смыл кровь, а куртка и брюки, вымазанные в креозоте, наспех и в темноте не оттирались даже керосином. Поезду уже надо было пройти мимо Степановой будки, но его не было, только прожектор высвечивал поворот за лесом. Степану вдруг стало беспокойно, и он спросил:
— Ты уж не натворил ли чего?
— Натворил или нет, дело сделано. Ты меня не видал, понял? А не понял, я тебе объясню,— и опять выругался. И уехал на своем велосипеде.
Минут через десять прошел поезд. Набукин поднял ему навстречу зеленый фонарик: все в порядке, путь свободен. А утром узнал: кто-то подложил Шпалу и только чудом не случилось страшной беды. Столько дней ищут виновного, а он знает его, но не может сказать, потому что боится: с этого оголтелого станется, вон он какой — здоровый, мосластый, запалит дом или еще какую сделает пакость. Правда, сказал ему: «Ты что же, или об двух головах?» Тот огрызнулся: «За мою голову не болей. Она у меня хоть и одна, да на плечах. А глухарю я еще сшибу башку-то...» И опять припомнил: «А ты знай помалкивай!»
Он и помалкивает. Кому надо, те ищут. Который день из сил выбиваются. Ему-то что за дело! Не случилось же ничего... Так он уговаривает себя, хотя понимает, что в ту ночь было совершено преступление.
114
Пре-сту-пле-е-ние! Вытягиваясь в длину, каждая буква пухнет, разбухает, грохочет на стыках рельсов, слово становится тяжелым и давит Степану на плечи...
ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ,
десятый... двенадцатый
— Все перепутали, черти! — Ушутин веером разложил на столе бумаги. Справка из колхоза, свидетельства колхозников, с которыми они в тот день работали. Шофер Бысин показывает, что Санька Куранов работал в тот день грузчиком на его машине, возили цемент и кирпич для клуба. Справка метеослужбы о том, что 16-го и 17-го шли дожди, а девятнадцатого осадков не было. А на рыбалку их отпустили с работы только из-за плохой погоды, когда косить было нельзя.
— Значит?..— спросил Павленко.
— Значит, не могли они девятнадцатого видеть Пьянкова на лодке. Они и сами теперь вспомнили, что это было тремя днями раньше. А девятнадцатого весь день работали, потом были в клубе, девчонки подтверждают, что да, были.
— Ну, раз девчонки...— сказал Павленко,— свидетельство надежное. А Набукин что?
— Все то же. Говорит, никого не видел. Дежурил. Видел свет прожектора, правда, дольше обычного, но думал — светит с разъезда. Хмурый какой-то мужик. Глядит в сторону, будто надоели мы ему смертельно.
— Мы и правда тут всем надоели.
— Да, рыбу ловить куда бы приятнее.
— Полковник вчера уехал крепко недовольный...
— Можно понять...— Павленко круговыми движениями потер обе щеки, будто пружину завел, сказал: — Ладно, начнем все сначала. Начнем с того, кто мог знать, где лежит шпала.
— Бригадир Глухов, те двое, что ее туда отвозили...— стали перечислять Иванков с Ушутиным.
— Вы обратили внимание на выкошенную траву около того места, где лежала шпала? Кто ее косил?
— Вроде сам Глухов.
— Вот давайте проверим, кто из рабочих бригады и где косил в этот день.
— На 500-м километре косил я,— рассказывал бригадир,— как раз возле насыпи.
115
— Вы видели в тот день шпалу, Спиридон Иваныч?
— Видал, конечно. Еще сказал Шмелеву, дескать, нужно ее убрать.
— Значит, он тоже видел?
— Видал, конечно, он тоже на этом месте косил...
— Когда?
— Да девятнадцатого же...
— Расскажите, Спиридон Иваныч, подробнее.
— Так чего... Они вчетвером косили. Потом Шмелев приезжает на велосипеде ко мне, говорит, ребята собрались выпить. Давай, бригадир, подкинь деньжонок. У меня были их деньги, за сенокос для подсобного хозяйства. Я говорю: «Ладно. Сейчас съезжу». Взял велосипед, поехал к себе в казарму, тут недалеко, километра полтора. Привез деньги, гляжу, он косит, два раза прошел, как раз до того места, гле лежала эта самая шпала.
— Вы, Шмелев, где работали девятнадцатого?
— Сено косили для подсобного хозяйства.
— Бригадир говорит, что вы приезжали к нему за деньгами?
— Было такое. Выпить соображали, а денег не хватило. Метнули, выпало ехать мне.
— Он сразу дал вам деньги?
— Нет, поехал за ними к себе в казарму.
— А вы в это время?
— Сидел, курил... Вроде прошелся чуть-чуть косой, да коса у него плохая, бросил.
— В каком месте косили?
— У столба на 500-м.
— Рядом со шпалой?
— С какой шпалой?
— Той, что оставили рабочие.
— Нет, шпалы я там никакой не видал.
ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ...
— Виталий Алексеевич, надо собрать все о Шмелеве. Где работал, почему ушел из органов милиции, какие отношения были у него с бригадиром, с Набукиным, с мастером.
— Ясно, Людвиг Михайлович.
116
ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ...
— Людвиг Михайлович, есть что-нибудь новое?
— Кое-что, Игорь Георгиевич. Проверяем версию со Шмелевым.
— Все-таки не упускайте из виду Набукина. Мне кажется, он что-то знает. Работайте, я постараюсь завтра подъехать. Желаю успеха.
ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ...
Степан Набукин выглядит плохо. Борода свалялась, сухо блестят воспаленные глаза. Хриплый голос срывается.
— Я ж все рассказал, как было. Нет, я эту шпалу не видал. Может, и лежала, только я не видал. Из Сергача приехал девятнадцатого вечером. Чего Шмелев? Шмелева видал, мельком. Я только приехал, а он мимо проходил, спрашивает, выйду ли я на дежурство или нет? Я сказал, что выйду.
— И больше в тот вечер его не видали?
— Не видал.
ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ и еще три дня...
— Пестрая жизнь у этого Шмелева, Людвиг Михайлович,— Ушутин раскладывает перед следователем документы: характеристики, справки.— Осужден на год исправительно-принудительных работ. Уволен за пьянку. Понижен в должности. Лишен премии за нарушение трудовой дисциплины. Драка с мастером. Выговор.
ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ
— Степан Гаврилович, вы давно работаете на транспорте?
— Как с войны пришел, с тех пор.
— Стаж солидный. Значит, вы лучше других понимаете, что означают эти два слова: безопасность движения. Помните войну: дорога — главная жизненная магистраль. Техника, живая сила, продовольствие. Как охраняли дороги, помните?
117
Набукин кивает. Он помнит.
Нилов разговаривает с ним с глазу на глаз: неторопливый, негромкий разговор. Полковник внешне спокоен, Набукин нервничает, рассыпает табак, запаливает и снова гасит самокрутку.
— Правда, во время войны и законы военные.— Нилов внимательно смотрит в глаза сидящего перед ним человека.— Теперь мирное время, но, как видите, случается иной раз такое, что чувствуешь себя, как в бою. Вы же солдат, Набукин.
Все ниже опускает голову Степан Набукин.
— Более того, вы — часовой. Вам доверена безопасность движения здесь, на переезде. Благодаря машинисту все окончилось благополучно.
В утомленном, измученном бессонными думами мозгу Степана Набукина со скоростью курьерского поезда проносятся картины той ночи: искаженное злобой, пьяное лицо, долгий слепящий свет фары, острый запах креозота, окровавленная ладонь. Испуганное лицо жены: «Повинись, Степан!» Злое лицо ночного гостя: «Глухарь попляшет теперь, а ты держи язык за зубами!»
«Пре-сту-пле-ние, пре-сту-пле-ние»,— отстукивает кровь в висках.
— Представьте, как на повороте летит с насыпи состав. Вы его ждете как сотни раз за эти двадцать лет, а он на ваших глазах летит под откос. В вагонах — люди. Они спят спокойно, потому что верят машинисту, и дежурному на переезде, и всем, кто одет в железнодорожную форму. Верят и... гибнут. Потому что на этот раз зеленый фонарик их обманул...
Набукин расстегнул ворот рубашки, будто мешал он ему, вздохнул глубоко:
— Я расскажу... Расскажу, что видал.
Третий час Шмелев сидит с бригадиром на шпалах возле его казармы. Курят, изредка перебрасываются словом. Шмелев поглядывает на окна казармы, которые, несмотря на жару, закрыты. Ему любопытно: о чем там разговаривает приезжий со Степаном Набукиным. Долгий разговор. Приезжий, видно, старший по званию, и такой длинный разговор неспроста. Наконец они выходят, начальник зовет следователя и еще одного из своих же оперативников. Потолковали о чем-то и собрались уходить. И тут нервы у Шмелева не выдерживают:
118
— Я не нужен сегодня, товарищи? А то собрался в деревню к родственнику...
— Идите, чего же,— сказал Нилов.— Хотя...
Он помедлил, раздумывая, и отвел Шмелева в сторону:
— Вот какой есть разговор, Виктор...
— Павлович,— с готовностью подсказал Шмелев.
— Такое, Виктор Павлович, дело. Непростое, прямо скажу. Нам стало известно, что сегодня будет новая попытка подложить шпалу под пассажирский состав. Поняли, чем пахнет?
— Ясно, чего тут! — с достоинством кивнул Шмелев.
— Мы хотели попросить и вас, как бывшего работника милиции, помочь нам. Возьмите на себя участок, ну хотя бы набукинский, 498-й... Наши товарищи будут на соседнем.
— А чего же Набукин? — насторожился Шмелев.
— Набукин поедет с нами в Сергач.
— Или есть подозрения? — со значением понизил голос Шмелев.
— Так, кое-что... Значит, договорились? Поможете?
— Какой разговор!
— Тогда с двенадцати ночи до трех утра.
— Будьте спокойны.
«Пойти, что ли, на 498-й?..» — лениво раздумывал Шмелев, растянувшись на свежескошенной душистой копешке. Над головой — облака, словно взбитая помазком мыльная пена. Вечер тихий, с реки тянет свежестью. Хорошо! Теперь хорошо, а эти недели, пока сотрудники УКГВ здесь разбирались, было плохо. Тревожно и боязно. Кто знает, как все могло обернуться. По правде говоря, он и сам толком не знает, для чего все это затеял. Не такой уж вредный мужик бригадир, вполне можно было бы с ним поладить. Теперь наверняка поставят другого, какой еще попадется. О Набуки-не старался не думать, ему-то достанется крепко. А за что достанется-то? Накажут его — за что? Мысль ужалила будто комар, он постарался ее отогнать. Черт, чай, с ним, пусть дураком не будет...
Не отдавал себе отчета Шмелев, как далеко завела его глухая темная злоба. На бригадира — за то, что требовал работу. На Степку Набукина — за то, что старательный был, терзался, если уговорят его на пьянку, за то, что была у Степана биография, а в ней война и медаль «За отвагу». Даже на пассажиров злился,
119
которые мчатся в поездах неведомо куда, ищут чего-то, лезут, шустрят. Ну их всех!..
Шмелев решил на участок не ходить. Пошел в будку, завалился спать.
Когда в начале второго чекисты подошли к будке на 498-м километре, Шмелев безмятежно спал. Он-то был уверен, что никто в эту ночь не подложит шпалу под проходящий состав.
— Проснитесь, Шмелев,— Нилов потряс его за плечо.— Вы проспали крушение.
— Где? — вскочил Шмелев.— Быть этого не может!
— И надеемся, никогда не будет. Собирайтесь, поедете с нами.
«Суд и следствие окончательно сорвали маску с подлеца, который решил «отомстить» бригадиру, не задумываясь о том, какой опасности подвергает он жизнь многих сотен людей.
Бывший старший ремонтный рабочий Сергачской дистанции пути осужден на пять лет с отбыванием в исправительно-трудовой колонии усиленного режима».
(Из сообщения газеты «Гудок», 1964 год)
МАРКА С ПОДДЕЛКОЙ
История эта случилась тогда, когда нынешние здания университета на проспекте Гагарина были еще только в проектах. Сам проспект назывался Арзамасским шоссе, а пять университетских факультетов были разбросаны по разным малоудобным помещениям. Средоточием университетской жизни было главное здание — так его называли. В этом здании учились математики, но ведущим факультетом считался радиофизический, для краткости — радиофак, на котором, по общему мнению всех остальных, учиться было неимоверно трудно. Тогда многое было по-другому: площадки с бюстом физику Боголюбову перед зданием не было, а был довольно-таки запущенный сквер, где по весне цвели сирень и акация, на тенистых лавочках подкарауливали радиофизиков легкомысленные «истфачки». В саду за высокой ажурной решеткой «резались» в волейбол все те же физики — они и в спорте были талантливы. С первым теплом распахивались настежь окна актового зала, где читались лекции сразу нескольким потокам. В субботние дни там сдвигались скамьи и начинался бал. С улицы в раскрытые окна видны были танцующие пары, а оркестр не один раз за вечер заводил незабвенную студенческую, написанную университетским композитором: «Старый актовый зал наш в ослепительном сва-те...» Песня была любима всеми поколениями студентов, но особенно дорога она была пятикурсникам, -тем, кто, как и Вадим Снегирев, собирался оставить старые университетские стены.
У студентов на носу зимняя сессия, в актовом зале читают обзорную лекцию, за окном зима, деревья в университетском сквере прогнулись под тяжестью снежных шапок. Лекция тянется бесконечно, а Вадиму так хочется распечатать конверт, который он вынул утром из почтового ящика. Он опаздывал на первые часы занятий, и не было времени его вскрыть, потом побежал в лабораторию — освободился прибор и времени было в об-122
рез, и теперь... Вадим в какой-то момент отключился, упустил нить рассуждения профессора. Он снова с минуту смотрел за окно, потом достал из полевой сумки, в которой носил тетради, письмо. Вскрыть сейчас... Ребята потянутся: покажи да покажи, а у них с Валеркой уговор: сначала друг другу, а потом уже распоряжаться по усмотрению. Валерка хоть и сидит впереди, видимо, что-то почувствовал, обернулся, спрашивает глазами: «Есть новости?» Вадим показал издали конверт. На них строго воззрился староста, дескать, мешаете, филателисты, сессия на носу. Вадим сосредоточился, уставился на доску, плотно усаженную математическими значками — весь внимание, но тут шлепнулась перед ним записка. «Вадька,— писал Валерий,— если есть «канада», меняюсь не глядя на что хочешь...» Вадим знал, что друг мечтает о канадской марке, где изображен охотник эскимос в каяке на фоне айсберга. Он собирал все, что относилось к морю, истории судоходства и флота. В этой марке не было ничего ценного, просто судно — эскимосский каяк, но она хорошо вписалась бы в коллекцию. Вадим к такому обмену относился скептически. «Не глядя» — это для пацанов, для него время таких обменов давно миновало.
В Горький его семья переехала из большого волжского села. Отец не вернулся с войны, и мать, уставшая от ожидания, решила перебраться к старшей дочери. Жили в одной комнате, тесно, послевоенная жизнь не баловала людей. Для подрастающего мальчишки всех развлечений — кино на выпрошенную у матери мелочь. А вот еще марки. Кто-то принес в класс альбом, захотелось такой же. Кто-то позвал к нотному магазину, где можно было потолкаться среди собирателей марок. Там мальчишки завистливо кучились вокруг тех, кто с серьезным и знающим видом разглядывал марки через лупы, долго примериваясь, прежде чем обменять, купить или продать свое сокровище. Однажды, скопив немного денег, Вадим прибежал к магазину и купил самый дешевый набор, открывший его коллекцию. Он вспоминает об этом и снисходительно улыбается: теперь в его коллекции не одна тысяча марок, есть и редкие. Есть одна марка Зарриныпа, создателя многих марок дореволюционной России. Эту марку у него менял Григорий Нилыч, знаток филателии. Честно говоря, марку было жалко, хотя Вадим и решил ему марку отдать. Григорий Нилыч был обладателем редкостной
123
коллекции, некоторые альбомы он приносил в клуб филателистов, показывал. Вадим представлял ценность такой коллекции, тогда он уже знал, что собирательство марок требует опыта, терпения и умения аналитически мыслить. В клуб его привел Валерка, он тоже занимался марками давно. Общее увлечение сдружило ребят еще в школе, вместе решили поступать и в университет.
Как-то зашла речь о том, чтобы обмениваться марками с зарубежными адресатами. Правда, без знания языка трудно, но можно писать на эсперанто, филателистам этот способ общения доступен. Вездесущий Валерка разузнал, что лаборант Максим из лаборатории по сопромату может в этом помочь. Флегматичный увалень, тот был немногословен, но несколько фраз на эсперанто, которые он проронил небрежно, произвели впечатление. За уроки он просил недорого, друзья недельку покидали мешки на Казанском вокзале и заработали на обучение. Эсперанто был не язык, а способ общения, и математический ум Вадима быстро схватил основу, через четыре-пять уроков он был в состоянии обратиться в филателистический журнал. Это тоже посоветовал Валерка — все-то он знал, его друг. Написать за границу было интересно, тем более что ничего в этом запретного не было. Григорий Нилыч разъяснил, что СССР пока не входит в Международную федерацию филателии, сокращенно — ФИП, но есть болгарский журнал, где печатают адреса и фамилии филателистов из разных стран, желающих вступить в обмен марками. Вадим послал в этот журнал свой адрес. Он написал открытку на эсперанто и получил в ответ две открытки: одну из Уругвая, другую из Индонезии. Что было написано на открытках, Вадим почти не понял, даже всезнающий Максим затруднялся прочитать текст. И Вадим тогда подумал, что этот лаборант просто морочил им голову, чтобы подзаработать, а эсперанто он знает весьма приблизительно. В своем предположении он утвердился, когда спустя полгода неожиданно пришло еще одно письмо. Корреспондент писал, что, видимо, господин Снегирев довольно слабо владеет эсперанто, но зато они смогут продолжать переписываться на русском языке, которым он владеет свободно. Вадим долго вертел это письмо: строчки ровные, аккуратные, заглавные буквы словно рисованные, обороты были вполне русскими, и решил, что имеет дело с каким-либо престарелым эмигрантом. Письмо было подписано инициалами, он
124
недоумевал, как же на него ответить, а потом так и написал: Франкфурт/М. Грюнауштрассе, г-ну М. Л. И вот теперь Вадим получил ответ. В конверт вложены марки, они прощупывались сквозь плотную почтовую бумагу. На конверте стоял полный адрес и имя отправителя: Мишель Лоренц.
— Француз, что ли? — Валерка с любопытством разглядывал письмо.
— Немец,— сказал Вадим.— Видишь, из Франкфурта, знать надо географию.
— Немцы разные бывают,— хмыкнул Валерка.— Франкфурт-на-Майне, как мне помнится, в Западной Германии...
«Дорогой друг!
Простите меня за такое обращение, но словно «господин», право же, я недолюбливаю, мне кажется оно слишком «старорежимным». Рад, что наша переписка налаживается. Посылаю марки Западного Берлина. Не очень представляю, что вас конкретно интересует. Я могу вам выслать и редкие для вас марки, на Западе их приобретение не составляет особой трудности. Естественно, что меня тоже интересуют редкие советские марки. В моей коллекции, к примеру, недостает таких, как «Народное ополчение» и «Будь героем». Обе выпущены в 1941 году. Вообще, у меня довольно ценная коллекция советских военных марок, эта тема мне интересна.
Кстати, думаю, мы с вами могли быть полезны друг другу в пополнении наших библиотек. Я мог бы вам прислать книги и журналы, которые, как я осведомлен, непросто достать у вас. Или вас не столь интересует литература? Я читаю много на разных языках.
Впрочем, я понимаю, что у вас сейчас трудное время, грядут выпускные экзамены, наверное, тогда вы забросите все, включая и переписку, и марки. Жаль, если так будет, мне бы хотелось, чтобы наша связь крепла, поэтому буду рад знать как можно больше о ваших делах и успехах.
С сердечным приветом ваш Мишель Лоренц».
В конверт с ответом Лоренцу Вадим вложил несколько марок и почтовых открыток с видами г. Горького. И вскоре получил ответное письмо.
«Дорогой друг!
Спасибо вам за письмо, открытки и марки. Правда, среди них особенно ценных я не вижу. Думаю, что от
125
сутствие хорошего каталога не дает вам возможности ориентироваться в мире марок. Я бы посоветовал вам приобрести каталог Липсия. Он издается в ГДР, сравнительно недорог и полон. Получив от вас согласие, я смог бы его для вас приобрести. Каталог Михеля, о котором вы упоминаете, я не рекомендую, он дорог и очень энциклопедичен. Ваша коллекция, насколько я могу судить, в таком каталоге не нуждается.
Может быть, вы сможете мне выслать сборник «Тарусские страницы», я слышал, у вас вокруг него была порядочная полемика. Я же, помимо всего, уважаю Паустовского, как тонкого знатока и ценителя природы. Я мог бы вам высылать не только художественные произведения, но и кое-какие русские издания по социологии, общественным и философским вопросам. Но лучше посылать их в адрес какой-нибудь научной библиотеки или научного учреждения, тогда почти гарантирована их получаемость.
Как вы устроились с работой? Желаю вам на новом положении успехов и удовлетворения.
Крепко жму руку. Ваш М. Лоренц».
Дежурный доложил начальнику управления, что с ним просит встречи корреспондент «Комсомольской правды» Евгений Петрович Юрьев. И сейчас он внимательно слушал сидящего перед ним молодого человека.
Генерал видел его на совещаниях, где присутствовали представители прессы, но лично с ним знаком не был. Он слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка задавая короткие уточняющие вопросы.
— Снегирев знает, что вы обратились к нам?
Юрьев кивнул:
— Не только знает, но и сам этого хотел и даже передал письмо.
Беседа и ответы, видимо, удовлетворили генерала.
— Вам, Евгений Петрович, большое спасибо. Я дам поручение товарищу Рыбину, он с вами свяжется.
Генерал поднялся и протянул Юрьеву руку. Молодой человек ему нравился. Рукопожатие сильное, мужское. Развернутые плечи спортсмена. Симпатичный парень и характером, видимо, тверд.
Оставшись один, генерал углубился в изучение содержимого конверта, и по мере того как непрочи-
126
тайных листов становилось меньше, у него крепло убеждение, что вся эта возня вокруг Снегирева не является случайной, особенно после того, как Горький стал закрытым для иностранцев городом.
Подполковник Рыбин записывал суть сказанного начальником управления.
— У меня был корреспондент «Комсомольской правды» по Горьковской области Юрьев,— говорил генерал, расхаживая по кабинету.— Сам он горьковчанин, учился и окончил наш университет, работал в редакции «Волжской вахты», потом его заметили, перевели в центральную ведомственную газету, откуда он перешел в «Комсомольскую правду». Это что касается Юрьева, но речь не о нем. Недавно к нему обратился его бывший однокашник Снегирев. Учились они в университете, правда на разных факультетах, но были знакомы по спорту и другим общественным делам.
Два дня назад Снегирев неожиданно позвонил Юрьеву, чем немало его удивил. Они не были приятелями, просто были знакомы. Зная, что Юрьев работает в центральной газете, Снегирев разыскал его телефон, попросил встречи с ним и рассказал следующее. Года полтора назад он опубликовал в болгарском филателистическом журнале свой адрес и приглашение обмениваться марками. Снегирев давно собирает марки, Юрьев слышал об этом еще в университете. Отозвались трое филателистов, двое вскоре прекратили связь, остался один, некий Мишель Лоренц из Франкфурта-на-Майне. Эта переписка длится почти год. Месяц назад Снегирев получил письмо из Москвы от некоего Щукина. Вот оно.
«Москва, 4-я Черемушкинская улица, дом 8, кв. 15. Щукин Ю. Н.»,— прочитал Рыбин обратный адрес на конверте, который протянул ему генерал. Конверт был плотный. Внутри — еще один. Адрес получателя тот же: «Горький, ул. Студеная, 8, кв. 5. Снегиреву В. С.» Но обратный адрес другой: «ФРГ, Франкфурт-на-Майне, Грюнауштрассе, Лоренц Мишель».
— С содержанием письма вы, Николай Анатольевич, познакомитесь потом. По всей видимости, этот Лоренц какое-то время приучал к себе Снегирева, «готовил почву», а теперь решил приоткрыться и выяснить, нельзя ли использовать его в другом направлении. Прочтите, и вам станет ясно.
127
— Вы сказали, товарищ генерал, что Снегирев закончил радиофизический факультет?
— Именно. Но прежде всего нам следует установить личность Лоренца.
— А что со Снегиревым? — спросил Рыбин.
— С ним надо бы встретиться и обстоятельно побеседовать.
— Может, не сразу, а после выяснения личности Лоренца?
— Нет, как можно раньше. Нужно сделать так, чтобы Снегирев не прерывал с ним контакты, тем более теперь, после получения письма в двойном конверте. И до Лоренца с его помощью мы доберемся быстрее. По свидетельству Юрьева парень он вроде порядочный.
— Не проще ли было Снегиреву самому обратиться к нам?
— Нет, Николай Анатольевич, не проще. Вы знаете, человеку не так просто решиться и перешагнуть порог в наше учреждение. Есть психологический барьер. Не исключено, что он чувствует свою вину — дал иностранцу повод прибегнуть к такому странному способу переписки. Но Снегирев, если согласится помочь нам, не должен ни в малейшей степени почувствовать себя виноватым. Кстати, этот Юрьев молодец, проявил похвальную находчивость в ситуации с двойным конвертом.
Рыбин вопросительно посмотрел на генерала.
— Когда Снегирев принес письмо ему, он позвонил в Москву и попросил коллег по газете выяснить, проживает ли по указанному адресу Ю. С. Щукин.
— И получил ответ — «не проживает»,— отметил Рыбин.
— Это ясно. Неясно только, кто отправил этот конверт из Москвы? Вероятней всего, кто-нибудь из интуристов — гостей столицы. За умеренную плату или, как говорят, услуга за услугу. Но не в этом теперь суть. Главное установить Лоренца, и тогда многое прояснится. Назовем его — «марочник».
— Вас понял, товарищ генерал. Могу быть свободен?
«...Это письмо вам отправит едущий в ваши края знакомый,— читал Рыбин лежащее перед ним очередное послание Лоренца.— Как вы понимаете, обычным путем такие вещи посылать не положено...» 128
«Грамотный...» — усмехнулся подполковник, продолжая чтение.
«Несколько уточнений обо мне самом. Я — один из тех соотечественников, которые предпочли уйти из-под гнета однопартийной диктатуры. По роду занятий я научный работник, но особое внимание уделяю деятельности, позволяющей полнее служить своему народу»...
Далее Лоренц излагал, как он лично и ему подобные «соотечественники» за рубежом служат «своему народу».
«Мы действуем в рядах НТС. Что вы знаете об этой организации? Несколько расскажу о ней...»
Подполковник оторвался от чтения, закурил, подошел к окну. Пока он еще мистер X, этот Мишель Лоренц. Кто он? Конечно, это функционер НТС, вербовщик, задача которого выискивать тех, кого можно вовлечь в НТСовские сети.
Итак, НТС... Да, революция вынесла за кордон России волну белоэмигрантов разных мастей. Среди них было немало несчастных, отчаявшихся людей, потерявших себя, свое достоинство. Страдая от собственных заблуждений, они прожигали жизнь в кабаках, в пьяном угаре надрывали душу романсами «с горчинкой»: «...уж нету отечества, нету уж веры, и кровью отмечен наш путь...» Но были и другие, озлобленные, вставшие на путь предательства и организации диверсий против молодой Советской Республики. Под эгидой зарубежных разведслужб возник Российский общевоинский союз, целью которого была реставрация российской монархии. При РОВСе образовался Национальный союз русской молодежи. Менялись вывески: Национальный союз нового поколения, Национально-трудовой союз нового поколения, Народно-трудовой союз, но оставалась прежней суть: оголтелая злобность, ненависть ко всему, что связано с советским строем. Да и хозяева были разные. В тридцатые годы НТС был связан с разведками многих европейских государств. Пытались главари НТС установить контакты и с японской разведкой. Однако та не испытывала необходимости сотрудничать с этой организацией. После захвата Маньчжурии японцы приняли на свое содержание кадры имевшихся там белоэмигрантских организаций. Наиболее активными среди них были: Российский фашистский союз (РФС), располагавший своими филиалами в ряде государств Европы,
129
в США и некоторых южноамериканских странах, а также Бюро по делам российских эмигрантов (БРЭМ), Братство русской правды и др.
После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз для НТС наступил «звездный час». Эта организация по сути дела стала филиалом различных фашистских разведывательных и контрразведывательных органов. НТСовцы участвовали в карательных акциях против партизан, возглавляли группы гестаповских провокаторов, вели обучение агентуры для заброски в тыл Советской Армии, были они представлены и в так называемом «власовском комитете».
После разгрома гитлеровской Германии НТС вначале использовался английской разведкой, но затем появились более благоприятные возможности. НТС был взят на баланс ЦРУ. Долларовые подачки помогли наладить выпуск журналов «Посев», «Грани» и других антисоветских изданий.
Размышления об НТС невольно напомнили Рыбину страницы семейной хроники. Отца своего он никогда не видел, в доме хранилось несколько фотографий, которые мало что могли рассказать о нем. Сорокалетний мужчина в хорошо сшитом костюме, внешность его казалась Николаю нездешней. Мальчишкой он считал, что отец погиб на фронте, так в военные годы считали все, у кого не было отцов, в этом была мальчишеская гордость и фамильная честь. Повзрослев, он узнал, что отец Анатолий Сергеевич Рыбин был чекистом, погиб в Югославии весной 1941 года, когда эту страну оккупировали фашисты. Собственно биография отца и повлияла на решение сына. Отслужив действительную в пограничных частях, Николай подал рапорт и остался на службе в органах госбезопасности. Уже потом, позже, он узнал многое об отце. Анатолий Сергеевич жил в Югославии, работал среди белоэмигрантов, главным образом среди молодежи в организации «Национальнотрудовой союз нового поколения». Он искал тех, кто еще не успел или не хотел стать «рыцарем плаща и кинжала», старался вернуть им чувство Родины, пробудить уважение к советскому строю. Он выявлял также засылаемых в СССР эмиссаров.
И вот через много лет уже его сыну в поединке с неведомым Лоренцем приходится защищать свою Родину, ограждая честь и достоинство молодого советского инженера.
130
«Центр НТС,— читал Рыбин послание Лоренца,— находится за рубежом, вне ударов власти. В СССР невозможна организация ни больших типографий, ни радиостанций, все это может быть создано лишь в действительно свободных странах. Зарубежный кадр НТС разбросан по многим странам, включает большое количество людей и рассматривает себя как подсобную техническую базу, способствующую развитию революционного процесса на родине...»
Рыбин усмехнулся... Цену набивает Лоренц. Расчет на молодость, отсутствие опыта и информированности. Какое там большое количество людей... О каких многих странах может идти речь. Вчерашние агенты гестапо и абвера, предатели и каратели, ныне состоящие на содержании разведок, они давно уже пускают пыль в глаза своим хозяевам, заявляя о наличии у них реальных возможностей вести подрывную работу непосредственно на территории СССР. О Снегиреве наверняка уже доложили как об активном участнике подполья и получили положенные тридцать сребреников.
В конверт была вложена отпечатанная на тончайшей папиросной бумаге размером со спичечную коробку брошюрка — программа НТС и расписание вещания зарубежных радиостанций на СССР с указанием диапазонов волн, на которых они работают.
«..Было бы интересно,— писал Лоренц,— если бы вы попробовали поискать в эфире передачи «Свободной России» и сообщить о слышимости. Сделать это лучше иносказательно, например, так: «Симфонию Чайковского мне довелось услышать в хорошей передаче» или наоборот: «Не пришлось послушать симфонию Чайковского».
Хочется верить, что все это вам будет интересно. Молодежь вообще сейчас очень интересуется вопросами борьбы, это касается многих стран, и СССР не является исключением.
Пожалуйста, подтвердите получение этого письма, для чего напишите только, что «марки с сюжетами о телевидении меня также интересуют». С дружеским приветом — ваш Лоренц».
— Ну и наглец...— изумился Рыбин, дочитав до «дружеского привета». Прямо стриптиз какой-то...
В тот же день Снегирев Вадим Андреевич, сотрудник конструкторского бюро одного из заводов, был приглашен Рыбиным на беседу.
5*
131
В Центр послан запрос о Лоренце. Его личность могла быть там известна.
Встрече с Юрьевым Вадим искренне обрадовался. В университете Юрьев был личностью приметной. Он играл в волейбольной команде филологического, они не раз сходились на площадке. Веселый, остроумный парень привлекал всеобщее внимание. Не раз слышал Вадим его выступления на комсомольских конференциях. Женя умел владеть залом, говорил живо и убедительно, вносил дельные предложения и с трибуны уходил под одобрительные аплодисменты. Печататься Юрьев начал еще в студенческие годы, и потому никто не удивился, когда его фамилия стала появляться на страницах областной молодежной газеты, а затем и в «Комсомолке».
Вадим решил, что именно с ним стоит посоветоваться насчет этого письма, которое не давало ему покоя.
При оформлении на работу в КБ Вадима ознакомили с инструкцией о ведении документации, об ответственности, а у него к тому времени уже было несколько писем от Лоренца, полученные от него марки, открытки, книги. Хотя в письмах не было ничего предосудительного, Вадим тревожился: наверное, следовало тогда сказать об этой переписке. Он сомневался,думал и снова сомневался... А теперь пришло это письмо с неприкрытыми предложениями начать сотрудничать с НТС. Несколько дней Вадим ходил сам не свой. Перечитывал письма, полученные от Лоренца раньше. Старался отыскать, что могло бы насторожить его, навести на мысль, что его адресат из Франкфурта не просто коллекционер, не просто любитель и почитатель русской литературы. Искал и не мог найти ничего такого... Неизменно вежлив. Справляется о его делах. Желает успехов. Дает полезные советы. Но ведь что-то он проглядел. Чего-то не понял, раз господин Мишель Лоренц и позволил себе так решительно сбросить маску: «Уверен, что вам все это будет интересно... Напишите, что марками о телевидении вы тоже интересуетесь...».
Сначала Вадим хотел отнести это письмо сотруднику отдела кадров на заводе, тому, что год назад оформлял его на работу. Но ведь тут же возникнет вопрос: давно ли тянется эта переписка? И опять он не решился, боялся, что могут отстранить от темы, в которую он влез по уши, увлечен, не хочет ее потерять. Можно было бы 132
переговорить с Валеркой, но в последнее время они встречались редко. Тот женился, работал на другом заводе, жил на другом конце города, да и что он посоветует? Посоветовал однажды с письмом в болгарский журнал, вот теперь и приходится расхлебывать. Тут он вспомнил Женьку Юрьева. Всего-то несколько раз встретились на улице, а вот надо, же, такой повеяло от него уверенностью, что Вадим решил: ему и надо все рассказать, он посоветует. Нашел телефон, позвонил...
Разговор при встрече был долгий. Юрьев с журналистской дотошностью вникал в рассказ Вадима. И пожурил его за неосмотрительную связь с зарубежным корреспондентом, и посочувствовал ему. А в заключение сказал, что в сложившейся ситуации лучше всего разберутся органы государственной безопасности и что он может помочь в этом Снегиреву. Вадим ухватился за это предложение. Участие журналиста в его судьбе сняло у него часть внутреннего напряжения. Он почувствовал себя не одиноким в том, не совсем приятном для него положении, а что будет дальше... Женька, очевидно, сумеет лучше, чем он, решить вопрос со злополучным письмом.
— Меня зовут Николай Анатольевич,— представился Вадиму Рыбин.— Я уже в курсе того, что с вами произошло. Поэтому начнем беседу с уточнения деталей.
Рыбин выбрал из стопы бумаг, лежащих на столе, почтовый конверт. Вадим узнал его. Это было письмо от Лоренца, которое он тогда передал Юрьеву.
— Вы ответили ему на это письмо?
— Стану отвечать на такую пакость...— Вадим даже передернул плечами.
— Следует ответить,— спокойно сказал Рыбин.
— Но... ясно ведь, что это за птица. Мы с Юрьевым говорили, надо рассказать про этого «коллекционера» в газете, пусть все знают, и другим таким филателистам будет неповадно, я так думаю.
— В общем, думаете вы правильно. И то, что Лоренц, как вы сказали, «птица», тоже, пожалуй, верно. Вот только какой породы эта птица, предстоит еще выяснить. И в этом помочь нам должны вы, Вадим Андреевич. Мы бы хотели, чтобы вы продолжали переписку с Лоренцем, но с нашим участием. Как, примете нас в соавторы?
133
— Я, конечно...— Вадим не знал, как себя вести и что говорить. Он ожидал чего угодно: строгого разговора, выводов, связанных с его работой на предприятии, а ему предлагают продолжать переписку, так он понял?
— Поняли правильно. Напишите ему и про музыку Чайковского, и к маркам интерес поддерживайте. Кстати, вы можете ему послать что-либо действительно ценное?
— Есть у меня одна марка, из военных. По нынешним временам редкая...— Вадим запнулся.— Ее, кстати, и просил у меня Лоренц, только...
— Что, жалко было отдавать?
— Жалко. Не из-за денег, она рублей десять—двенадцать идет по каталогу, но вот отдать такому прохвосту...— И заговорил неожиданно горячо: — Знаете, Николай Анатольевич, эта марка была выпущена в 41-м году, в самом начале войны, где-нибудь в августе. И называется «Будь героем». Она простая, репродукция с плаката Корецкого, вы, может, видели. Там изображена мать, которая провожает сына на фронт. Все марки сорок первого года вообще простые, неяркие, сейчас идут куда красочнее марки, но ведь какой этот год был, понимаете?
— Понимаю. Тебе в сорок первом сколько было? — спросил он Вадима, неожиданно обратившись к нему на «ты».
— Годок миновал... Но зато теперь мне двадцать четыре и я кое-что помню... В нашем поколении, можно сказать, заложен генетический код войны. Я не воевал, зато воевал мой отец. Ребенком я пережил четыре военных года, помню, когда подрос, как убивалась мать, не дождавшись отца, многое помню из послевоенных лет. Так что... военные марки для меня имеют особую ценность. Но, если нужно, я пошлю.
Рыбин кивнул и подумал, как недалеки в своих расчетах эти господа, как плохо знают они нашу молодежь, а вслух сказал:
— Сам-то ты где добыл эти марки?
— Купил по случаю.
— Может, покажешь как-нибудь коллекцию?
— Чего же не показать, если интересуетесь...
На том и расстались.
Из управления КГБ Вадим вышел как бы обновленным. Все встало на свои места. И личность Лоренца 134
стала вырисовываться отчетливее... А главное... Он был понят, ему не отказали в доверии. В памяти номер телефона Рыбина и просьба: коротко изложить в виде заявления в органы госбезопасности, как установилась и развивалась переписка с Лоренцем и на чем она застопорилась. Надо было также передать подполковнику все ранее полученные письма от Лоренца.
«Дорогой друг! Спасибо за ваше письмо и за марки. Особенно порадовала меня редкая военная марка, в моей коллекции ее явно недоставало. Правда, сейчас я редко берусь за марки, один-два вечера в месяц, много других дел, они отнимают все мое время. Но зато когда я сажусь за коллекцию, то уж на весь вечер. За работой обычно негромко включаю радио, под музыку уютнее и легче работается. Вы не написали мне о своих музыкальных вкусах, а мне это интересно. Кстати, имею к вам еще одну просьбу. Один мой знакомый хотел бы получить от профессора зоологии Гузанова копии нескольких его снимков, сделанных еще до войны в Крыму. На снимках изображены зубры. Мне известно, что Гузанов работал в университете в Горьком. Может, вам удастся его разыскать или узнать, где он теперь живет. Буду вам благодарен за эту справку. Кончая это письмо, крепко жму вашу руку и шлю привет. Ваш Лоренц».
«...Я уже писал вам, господин Лоренц, что работаю в технической области, музыка не моя область, а по радио музыку мне удается слушать редко, так как у меня нет приемника. Однако концерты Чайковского мне приходилось слушать и раньше, правда, исполнялись они не так, как мы привыкли их слушать. Там много такого, что с трудом осознается и воспринимается. Согласитесь, что музыкальные вкусы не у всех одинаковые, они разные даже среди моих знакомых. Так же много противоречий я нахожу в присланной мне брошюрке о Чайковском. Многое остается для меня неясным. Серия марок о телевидении, кстати, мне не известна, если сможете, пришлите. Постараюсь достать для вас книгу Данина. Что же касается вашей просьбы, то профессор Гузанов в Горьковском университете давно не работает, кажется, он уехал в Москву и там умер. Это все, что мне удалось узнать. С приветом — Вадим Снегирев».
135
— Пришел ответ на запрос из Центра. Лоренц там не известен, но адрес Франкфурта-на-Майне используется для связей НТС с иностранными корреспондентами. Собственно, именно такого ответа следовало и ожидать. Какие данные у вас, Николай Анатольевич?
Рыбин пришел к генералу с докладом, но сам не был удовлетворен тем, что удалось подготовить за это время. Пожалуй, самым важным оказался неожиданный вопрос Лоренца о профессоре Гузанове. Откуда ему известна фамилия одного из старейших профессоров Горьковского университета? Еще до войны заведовал он одной из кафедр биолого-почвенного факультета, считался одним из крупнейших специалистов по Крыму, исходил вдоль и поперек тропы крымского заповедника. Рыбин поднял его труды, но нигде не встретил фамилии Лоренца. Не исключено, что интерес «одного знакомого» к профессору Гузанову мог быть интересом самого Лоренца.
— Попробуйте идти не от Лоренца к Гузанову, а от Гузанова к Лоренцу,— сказал генерал, выслушав его доклад.— Если Гузанов ездил с экспедициями в Крым, то, вероятно, остались его ученики, сотрудники, которые бывали с ним.
— Какие-то у нашего «марочника» широкие интересы: то филателия, то крымские зубры... Интеллектуальная личность.
Генерал, видимо, не склонен был поддерживать беседу в шутливом тоне и быстро отпустил Рыбина.
Вот уже третий вечер подряд сумерки застают подполковника Рыбина в читальном зале областной библиотеки. Хотя и листал он книги профессора Гузанова, имея определенную цель, все же мысли и наблюдения ученого, влюбленного в Крым, по-настоящему увлекли его. Он подолгу разглядывал снимки, кое-что выписывал в свою записную книжку. Тридцать лет отдал ученый изучению сравнительно небольшой части нашей земли, полной экзотики и романтики. Еще до революции, студентом, погрузился он в удивительный мир Причерноморья, вдоль и поперек исходил Керченский и Тар-ханкутский полуострова, знал каждую тропу в горах и долинах Чатырдага, Бабугана. Рыбин бывал в Крыму. Один раз — с матерью, она повезла его по совету врачей «на море» лечить частые и затяжные ангины. От той
136
поездки в памяти у него остался раскаленный солнечный шар, от которого он норовил спрятаться в море, напряженный мамин крик: «Ко-о-ля, счасжеизводыяко-муговорю...» и собственное плаксивое: «Ма-а-а-а, хочу купаться...» В другой раз он ездил в Крым с женой, это был их медовый месяц. Три пары новоиспеченных женатиков взяли палатки и махнули в Крым дикарями. Строили разные планы: бродить по горам, изучать быт оседлых крымских народностей, а кончилось все тем, что, раскинув лагерь на тенистой поляне, под которой внизу — только спуститься по невидимой в зарослях тропинке — плескалось море, никуда отсюда не сдвинулись. Так великолепно было море, так свежи летние ночи, так полна была друг другом душа, что не хотелось нарушать эту гармонию. Были у них походы лишь в соседнее селение, где разживались молодым вином, сыром и зеленью.
Рыбин тогда так и не узнал Крыма, но понимал, что можно и полюбить его, и посвятить ему жизнь, даже такую долгую, какой она была у путешественника и ученого Гузанова. «В отпуск можно поехать в Крым...— отрываясь от книг, начинал вдруг мечтать Рыбин.— А что тут несбыточного? Из Симферополя по Севастопольскому шоссе до Меловой гряды и деревни Саблы, которую нужно оставить слева...— он записывал в книжечку этот маршрут,— слева... и километра через четыре — начинается заповедный лес, сначала мелкорослый, еще километров шесть до сторожки смотрителя...» Рыбин вздыхал и закрывал блокнот. В отпуск из области он не выезжал, а жил в палатке на озере, считая это тоже неплохим отдыхом, здоровым, мужским.
Но довольно отвлекаться... Зубры, вот что его сейчас интересует больше всего. Зачем Лоренцу нужны снимки зубров?..
«В период гражданской войны заповедника фактически не существовало. Были выбиты не только зубры, но и большинство оленей и муфлонов...— читал Рыбин.— Возрождение заповедника началось лишь после установления Советской власти в Крыму, после ликвидации разрухи, вызванной интервенцией и гражданской войной, то есть в 1922 и 1923 годах, когда заповедник попал в ведение Главнауки Наркомпроса РСФСР.
...Закипела научная и организационная работа. Несколько лет директором заповедника состоял известный партизан времен гражданской войны А. В. Мокроу
137
сов. Окрестные браконьеры, хорошо понимавшие, что с этим человеком, в прошлом матросом, шутки плохи, приутихли».
А вот и снимок Мокроусова: человек крепкого телосложения сидит возле поваленных деревьев в густом лесу. Светлый костюм, легкая парусиновая фуражка — директор заповедника первых советских лет. Это при нем «одним из важных мероприятий была акклиматизация в лесах заповедника западносибирской белки-телеутки, быстро расселившейся по всей горно-лесной части Крыма... Велась также работа по зубробизонам...»
— Вот они, родимые, наконец-то!
И еще одна важная строчка:
«...Эти мероприятия были проведены уже перед самым вражеским нашествием, которое было для Крымского заповедника настоящей катастрофой!..»
Ясно, что снимки зубров Гузанов мог сделать перед самой войной. А что же дальше?
Рыбин поднялся, оставив раскрытую книгу, вышел из зала. Вроде взял он след... Или кажется? От волнения хотелось курить. Затянувшись раз-другой, он вернулся на место.
«...Когда в апреле 1944 года Крым был очищен от фашистской скверны,— читал Рыбин у Гузанова,— ученый совет при управлении заповедников вызвал меня в Крым, чтобы обследовать состояние заповедника и наметить пути к его восстановлению. Вместе со мной в комиссию по обследованию входил мой ученик аспирант ГГУ В. В. Тонков...»
Рыбин внимательно просмотрел книгу до конца, попросил библиотекаря оставить все выписанное на его фамилию и ушел из библиотеки.
Теплый летний вечер неслышно вошел в город. Затихали дневные шумы, меньше стало автомашин, только троллейбусы, негромко шурша, везли куда-то редких пассажиров. Как всегда, когда хотелось неспешно подумать, потянуло к Волге. Рыбин прошел переулком мимо старого здания музея, вышел на набережную, по которой в обе стороны переливались пестрые потоки отдыхающей публики.
Выбрав скамейку, на которой одиноко сидел пожилой человек, Рыбин присел с краю и замер, глядя на реку. Вдоль берега медленно шлепал двухпалубный колесник. Разминулись два парохода, обменявшись короткими гудками. Подполковник старался отвлечься от
138
своих мыслей, но вновь и вновь возвращался к тому, что его волновало.
...Как же все-таки удивительно переплетаются человеческие судьбы. Как жизненные линии на ладони, неведомо какими силами прочерченные. Неизвестный господин из чужой страны зачем-то тревожит память старого заслуженного ученого, пытается разворошить его жизнь с помощью хорошего парня Снегирева, знакомого ему только по письмам... Зачем? Развязать эти узлы надо ему. Будь другой на его месте, так же сидел бы ломая голову, пытаясь найти связи, причинные и следственные. Просыпался ночами от тех мыслей, вопросов, сваленный с ног усталостью постоянного напряжения и этой же усталостью разбуженный среди ночи. В их профессии не было ничего, что давало бы право на исключительность, возможность выбрать дело полегче или просто по вкусу. Работа «по душе», о которой так много стали в последнее время говорить, это, наверное, какая-то другая работа. У них работу не выбирают и вдохновения не дожидаются. У них действуют думая и думают действуя. И он почти вслух скомандовал себе: «Подъем», и быстрым ровным шагом зашагал в сторону своего дома.
Биологический факультет ютился в узком переулке за известным в городе кинотеатром «Палас». Рыбин поднялся на второй этаж, попетлял в полутемных тупичках и наконец отыскал в конце одного из них дверь с надписью, сделанной от руки: «Каф. поз-ных. Доц. В. В. Тонков». Вплотную к двери был притиснут громоздкий шкаф, забитый папками, пыль плотно припорошила их, и Рыбин почему-то подумал, что папки складывались здесь непрочитанными. Хозяин кабинета оказался моложавым, чрезвычайно подвижным человеком с внимательными глазами.
— Как же, как же! — воскликнул он, едва подполковник объяснил суть интересующего его вопроса.— Эту поездку в Крым с покойным Гузановым я помню, будто это было вчера... У профессора было чему поучиться, а я был его аспирантом и хотел учиться, просто жаждал, знаете ли... Мне бы теперь хотя бы парочку таких аспирантов.
— Не сохранились ли у вас какие-то документы той поездки? — спросил Рыбин, опасаясь, что приветливый
139
доцент пустится в воспоминания и уведет разговор в сторону.
— Документы?..— Тонков извиняющимся жестом развел руками.— Почти двадцать лет прошло, знаете ли... К тому же отчет писал Гузанов, я только готовил данные. И, насколько мне известно, он отправил его в Москву. Может быть, копия и сохранилась, но ведь профессор и сам вскоре уехал из Горького и наверняка увез свои архивы. А знал он Крым удивительно! В заповеднике ориентировался как в собственной квартире, по любой тропе мог пройти с завязанными глазами, знал все кордоны, лесные домики, мне казалось, он не только людей, но каждую птицу, каждого оленя может узнать издалека. Правда, птиц и зверья мы тогда увидели мало. Картина, скажу вам, предстала перед нами тягостная, хотя сотрудники заповедника и в годы оккупации пытались сохранить, сберечь уникальную флору и фауну. Профессор тяжело переживал гибель многих, с кем он работал когда-то, был дружен, ну и конечно был удручен опустошительным видом самого заповедника. Мы попали туда весной, в горах еще лежал снег, туманно, промозгло, тропинки сырые, скользкие, а профессор никак не хотел переждать непогоду и потащил нас на поляну Барла-Кош, хотел посмотреть, что стало с кордоном, где жил знаменитый на весь заповедник егерь Седун. Колоритнейшая, скажу вам, была фигура, он приехал в Крымский заповедник из Белоруссии, там, знаете, в Беловежской пуще, издавна занимаются зубрами. В Крыму тоже стали разводить этот редкий вид, и более тонкого знатока, чем Седун, не было. На этой поляне он жил с семьей, с женой и дочерью.
— Жил или живет и теперь? — быстро спросил Рыбин.
— Жил... увы. Сам-то Седун погиб незадолго до войны от рук браконьеров. Этих бандитов там водилось предостаточно. Старик был бесстрашным человеком, и эти выродки его выследили. А жена и дочь погибли уже в оккупацию. Дочь молоденькая, совсем девчушка, ее немцы расстреляли за связь с партизанами, а мать, когда осталась одна, ушла в деревню, неподалеку была деревня Саблы, там тогда сгрудились все, кто боялся оставаться в заповеднике. Несколько семей поселились в школе, и кто-то донес, что там скрываются партизаны. Школу спалили, и людей вместе со школой... Заживо. Это я вам все рассказываю так, поверхностно. Сколько
140
тогда обрушилось на нас, как теперь говорят, информации, была она горестной, тягостной, да и двадцать лет прошло, память, знаете, не так свежа...
— Нет ли у вас фотографий тех лет, может быть, остались от профессора Гузанова? — спросил Рыбин.
— О, сколько угодно! — Тонков окинул взглядом безбрежные свои шкафы и ловко извлек две толстые папки. Фотографии были любительские, многие выцвели от времени. Рыбин всматривался в незнакомые лица, уголки заповедной природы и, слушая доброжелательного доцента, думал, что ниточка оборвалась, не развязав ни одного узла.
— Вот он, Седун...— похоже, эту фотографию Рыбин видел в одной из книг Гузанова.— А это Седун с зубрами на той поляне возле дома...— Перевернув фотографию, Рыбин увидел дату: 1938 год.
Гузанов фотографировал... Зубры животные редкие, и порода тоже редкая. Профессор не был специалистом по зубрам, но работу по их акклиматизации вел одно время. После его отъезда еще долго приходили письма от тех, кто интересовался его работой, записями, снимками.
— И кто же интересовался? — спросил, ни на что уже не надеясь, Рыбин.
— Писали из заповедника, его тогда усиленно восстанавливали. Одно письмо даже пришло из Парижа, но это уже после смерти профессора.
— Не вспомните подробнее об этом парижском письме, от кого оно было, о чем?
Тонков помедлил с ответом, вспоминая.
— Писал какой-то русский ученый, он тоже работал с зубрами, кажется, просил выслать снимки. Фамилию я не помню, хотя... хотя, если мне не изменяет память, как раз с ним профессор работал еще до войны в заповеднике. Даже...— Он вдруг вскочил и торопливо зашагал по диагонали загроможденного кабинета.— Да, да... Я должен вспомнить!.. Профессор был поражен, когда ему рассказывали об этом человеке. Он говорил, что обманулся в нем. Когда-то он вроде работал в Казани, а потом переехал в Крым, а когда пришли немцы... Но я боюсь вам что-либо говорить, я не помню ни его фамилии, ни как его зовут, и потом у нас тогда была совсем другая задача.
— А письмо не сохранилось у вас? — снова уцепился Рыбин за тонкую нить надежды.
141
— Извините...— виновато развел руками Тонков.
— Извините меня вы,— сказал на прощание Рыбин.— Отнял у вас столько времени.
На следующий день утром, не успел подполковник войти в свой отдел, ему позвонили из приемной.
— Николай Анатольевич,— доложил дежурный,— вас разыскивает доцент университета Василий Васильевич Тонков. Говорит, по неотложному делу. Оставил свой телефон, запишите?
— Я знаю.— Рыбин тут же набрал номер телефона. Тонков, словно ожидал звонка, сразу снял трубку: «Николай Анатольевич,— говорил он, волнуясь,— я разыскал его фамилию. У нас сохранился давний отчет по заповеднику...— Рыбин представил, как, глотая тучи пыли, Тонков роется в груде папок, выбрасывая их из шкафов на пол.— Его фамилия Башкиров. Иван Сергеевич Башкиров...
Из КГБ СССР.
На Ваш запрос сообщаем, что Башкиров Иван Сергеевич, он же Бакхизов, он же Сергеев, 1900 года рождения, уроженец Казани, бывший научный сотрудник Крымского государственного заповедника, известен как активный участник НТС.
Находясь в Алуштинском партизанском отряде Крымской области, в октябре 1941 года перешел на сторону гитлеровцев, выдал расположение партизанского отряда, его базы и явки в Алуште, использовался немцами в качестве проводника при проведении карательных экспедиций против партизан.
В период оккупации работал старшим лесничим, а затем — заведующим Крымским заповедником. Одновременно являлся резидентом немецкой службы безопасности — СД. В конце 1943 года при содействии оккупационных властей выехал в Германию.
В 1947 году являлся доверенным лицом председателя исполнительного бюро при НТС. Проводил вербовочную работу в лагере перемещенных лиц на территории Западной Германии. Некоторое время проживал в Марокко, затем являлся сотрудником Берлинского комитета НТС, а также центра НТС во Франкфурте-на-Майне.
В 1956 году в Институт зоологии АН СССР (Ле
142
нинград) поступила книга «Степной воробей Марокко», автором которой является Башкиров Н. С. В бандероль была вложена антисоветская листовка НТС.
Некоторое время спустя, в Гамбурге, во время стоянки в порту дизель-электрохода «Обь», возвращавшегося из антарктической экспедиции, Башкиров пытался обрабатывать некоторых членов экспедиции в антисоветском духе.
Рыбину показалось, что начальник управления остался доволен его докладом о находке Тонкова.
— Уже кое-что...— он словно бы раздумывал вслух.— Можно полагать, что профессором Гузановым интересуется некий Башкиров, о котором мы теперь кое-что знаем, и неизвестный нам филателист из Западной Германии. Но профессора нет в живых, эта ниточка пока никуда не ведет и легко может оборваться; кстати, что новенького пишет господин Лоренц?
— Я подготовил для вас справку, товарищ генерал. Так, обычная энтээсовская стряпня. Но вот что интересно. Появился еще один филателист. Снегирев получил письмо на этот раз из Лондона от господина Вагнера. Думаю, что это дело рук Лоренца, но вот зачем ему понадобилось вовлекать в эту игру кого-то третьего?
Генерал пробежал текст письма:
«...От одного моего друга из Германии мне стало известно, что вы интересуетесь собирательством марок, а также вам интересно все, что составляет сферу интересов современного интеллигентного человека: музыка, литература, политика. Поскольку мне это тоже все интересно, я думаю, нам следует продолжать переписку. Я даже думаю, что у вас есть знакомые, которые тоже интересуются этими проблемами, и они захотят со мной переписываться. В этом случае дайте им мой адрес. Есть много тем для разговоров, и я напишу вам подробно, как только получу от вас согласие на переписку. А пока посылаю вам обзор московского литературного сборника «Феникс»...»
— Ну, эта задачка для старшей группы детсада. Считается, что Лоренц свое дело сделал. Наверняка, он уже доложил в «верха», что Снегирев в Горьком ждет не дождется указаний. Не исключено, что он и гонорар уже считает за его вербовку. Теперь ему нужно уйти в сторону, вот он и подставляет вместо себя какого-то
143
Вагнера. Чтобы связь не оборвалась, давайте-ка посоветуем Снегиреву сделать такой ход...
«Дорогой друг, господин Лоренц!
Меня несколько удивило письмо, которое я получил на днях от незнакомого мне господина Вагнера из Лондона. Я охотно буду продолжать переписку, но только с вами, а посвящать в нее людей, которых я недостаточно знаю, мне бы решительно не хотелось.
Этикетки прошу мне больше не присылать. Они меня не очень интересуют, а вот из марок — будет хорошо, если удастся приобрести для меня блок Олимпийских игр в Токио. Он недавно вышел, но достать его у нас очень трудно.
Спасибо за поздравления по поводу рождения сына. Мы переехали на время жить к родителям жены, у них удобнее. Наша квартира мала и менее благоустроенная. Надеюсь, что и свою я получу со временем, хотя придется ждать, в лаборатории, где я работаю, существует очередность.
Посылаю вам несколько марок. Письма пока направляйте до востребования на Главпочтамт. Шлю наилучшие пожелания. Снегирев».
Из КГБ Татарской АССР.
На ваш запрос о Башкирове сообщаем: Башкиров Иван Сергеевич, 1900 года рождения, уроженец г. Казани, окончил в 1927 году Казанский государственный университет, до 1935 года заведовал Казанским зоосадом, затем биостанцией при нем. В 1936 году выехал с семьей в Майкоп, где работал научным сотрудником Кавказского заповедника. В 1937 —1941 годах проживал в Крыму, работал научным сотрудником Крымского заповедника. Из ранее полученного сообщения от УКГБ УССР по Крымской области Башкиров — изменник Родины. В период оккупации Крыма сотрудничал с немецкими властями, со службой безопасности — СД. Работал при оккупационном режиме ст. научным сотрудником, затем директором госзаповедника. Использовался оккупантами в качестве проводника в карательных экспедициях против советских партизан. Составил для оккупационных властей докладную «Об организации Крымского особого охотничьего хозяйства».
144
«Дорогой друг!
Дошло ли до вас предыдущее письмо, где я писал вам о журнале «Феникс»? Хотелось бы знать ваше мнение, а если покажете его хорошим знакомым, то и их отзывы. Мог бы рассказать вам много интересного, но это в том случае, если вы в свою очередь, решитесь на более откровенную переписку. Это вполне возможно, если вы внимательно отнесетесь к тому способу, который я предлагаю в прилагаемом к этому письму. А знать бы хотелось много, например, о том, каковы настроения молодежи и студенчества. Когда вы впервые услышали об НТС и радиостанции «Свободная Россия», какова ее слышимость и многие ли ее слушают? Мне важно знать о любых проявлениях интереса народа к НТС».
Письмо было длинное, на четырех страницах Лоренц «посвящал» своего друга Снегирева в леденящие кровь «ужасы» забастовок, демонстраций, арестов, массовых расстрелов, диверсий, якобы состоявшихся, а также сорванных силами чекистов. В конверт было вложено расписание передач радиостанции «Свободная Россия» и чистый бланк московской гостиницы «Ленинградская».
«...На отдельном листе — технические советы по поводу нашей дальнейшей переписки.
Бланк гостиницы «Ленинградская» — это подлинный бланк, но препарирован нами, так что им можно будет пользоваться как обычной копиркой, с той лишь разницей, что на бумагу переносится невидимый текст. Эту «копирку» вы можете у себя безопасно хранить, ведь такую бумагу может получить каждый, кто останавливается в этой гостинице. Пользоваться ею нужно следующим образом...»
Рыбин отметил, что Вадим Снегирев очень взволнован. Это новое письмо, снова отправленное в двойном конверте из Москвы с улицы, которой и в природе-то не существовало, не оставляло никаких сомнений в намерениях его «партнера» по филателии. Если прежде Лоренц представлялся просто не согласным, просто человеком иных взглядов, то теперь сомнений в его намерениях не оставалось: он хотел видеть, да, пожалуй, и считал уже его, Снегирева, своим агентом.
«...В этом тайном тексте,— инструктировал он молодого человека далее,— не следует писать никаких личных данных, тогда даже цензуре не удастся установить
145
автора, даже если она смогла бы прочесть текст. После того как текст написан, копирку следует спрятать в надежное место, лучше между другими бумагами».
Рыбину показалось даже, что Вадим осунулся.
— Вы здоровы, Вадим Андреевич?
Снегирев опустил голову.
— За кого меня этот гад принимает? — столько горечи было в этом вопросе, что Рыбин понял: на душе у Вадима скверно.
«...Как видите, это не слишком сложно и дает полную гарантию вашей безопасности и возможности откровенного общения. Дабы еще больше повысить безопасность, прошу вас письма со скрытым текстом не посылать от своего имени.. Ставьте на конверте имя любого отправителя. С этой целью я прошу вас писать не на мой адрес. Даю адрес моего друга в Англии, мне их перешлют. Еще лучше, если вам тоже представится возможность послать письмо из другого города. Мои письма следует прогладить утюгом, пока бумага не станет желтеть, тогда будет виден скрытый текст. Этот способ очень прост и удобен».
— Он ведь и не сомневается, что я буду отвечать на его вопросы, буду вербовать для него других, буду мараться в этом дерьме! Я напишу этому гаду, что у меня отец не вернулся с войны, и пусть он не надеется, что я предам его память. Но почему он так уверен, можете вы мне ответить, Николай Анатольевич? Неужели люди легко идут на такие связи, и они привыкли к легкой добыче?
Снегирев потянулся к графину с водой, но от волнения уронил стакан, расплескал воду и вконец разволновался. Рыбин видел, что ему в самом деле трудно взять себя в руки.
— Успокойтесь, Вадим Андреевич. Все это действительно мерзко, но вы должны себе представлять, что эти господа идут ва-банк. Он ведь на сдельной работе, это требует от него результатов. А потом, подумайте сами: связь с ним вы не прерывали, в определенной степени поддерживали ее, правда, с некоторых пор это была как бы игра в поддавки, но... знаете, как говорят: каждый видит то, что он больше всего хочет увидеть. Вот и ваш «марочник»... У них ведь тоже есть, с позволения сказать, позиция, с которой они взирают на нас с вами. Им кажется, что нашего человека, не избалованного павлиньими перьями западной жизни, легко поймать на
146
любую приманку. Кстати, он прислал вам эту олимпийскую марку? Интересно на нее взглянуть.
Вадим вынул записную книжку и показал Рыбину невзрачную светло-зеленую марку с изображением спортсмена.
— Всего-то? — разочарованно хмыкнул Рыбин.— Я думал, что-то особенное, а на эту, увидев ее на конверте, не обратил бы внимания.
— Потому, что не увлекаетесь,— успокаиваясь, сказал Снегирев.— А любители за нее многое отдадут. Этот блок шел в красном и зеленом цвете. Красные — расхожие, зеленых наши выпустили немного, почти весь тираж скупили американцы, их филателистическая фирма. Цена на них сразу подскочила. Ей и теперь по каталогу цена под сотню рублей, лет десять пройдет, она станет еще дороже.
Рыбин удивленно покачал головой.
— Ну, я бы мог рассказать вам столько интересного про олимпийские марки,— Вадим сел на любимого конька и, казалось, забыл, что привело его в кабинет.— Филателия знает и забавные истории, и даже детективы про фальшивые марки. Работали и в одиночку, и целыми синдикатами. Одна из таких подпольных фирм, кажется в Италии, не только выпускала фальшивые марки, но еще и смазывала их клеем, который вызывал отравление у тех, кто языком смачивал клей на марке. Долго не могли установить причину этих отравлений, потом все же нашли. Большой был скандал. Известны случаи, когда марки использовались для передачи шпионских сведений. В годы первой мировой войны, например, бывали случаи, когда под марку наклеивали тексты с информацией.
— А вам не попадались фальшивые марки? — слушая Вадима с улыбкой, спросил Рыбин.
Тот пожал плечами.
— Не могу ответить точно. Наверное, есть подделки и у меня, я не такой уж большой специалист. Но вот эта «олимпийка»...— он с затаенной радостью провел пальцем по зеленой марке,— эта подлинная...
— Зато я в этом не уверен.— Видя, что нервное возбуждение у Снегирева погасло, Рыбин стал суше.— Вы удивляетесь, что кто-то клюет на приманки подобных лоренцев. Одного поманят тряпками, другого валютой, третьего... редкими марками. Хорошо, что вы далеки от него и, как говорится, надежно прикрыты. А то, пожа
147
луй, пришлось бы вам в одиночку отвечать на эти тщательно сформулированные вопросы.
«...Я повторю еще раз вопросы, на которые мне хотелось бы получить ответы.
Когда и при каких обстоятельствах вы впервые услышали об НТС?
Как слышны у вас передачи станции «Свободная Россия», на каких волнах?
Знаете ли вы людей, которые тоже слушают наши программы, каково их мнение?
Известны ли вам акции народного сопротивления властям, когда, где, что происходило? Как реагирует на это молодежь?
Подтвердите получение этого письма новым способом.
До свидания. М-р Картер, Бирмингем, Дадсвелл, 14».
— География ваших связей расширяется, а, Вадим Андреевич?
— И Вагнер, и Картер — это все тот же Лоренц.
— Вы в этом уверены?
— Вы же видите, все вопросы крутятся вокруг одного и того же. Я когда ему написал, что не хочу ни с кем, кроме него, переписываться, он сразу ответил, только под именем Картера, дескать, не бойся, мальчик, ничего тебе не грозит. Да и почерки Вагнера и Картера схожи с почерками Лоренца,— Снегирев брезгливо отодвинул письмо.
— Товарищ генерал, есть заключение специалистов. Они изучали почерки Лоренца, Вагнера и Картера, стилистику изложения и подтверждают, что все они исполнены одним человеком. Кстати, он не очень заботится о конспирации, хотя пользуется и машинкой, но есть строчки, написанные от руки и в этих письмах, так что экспертиза не сомневается. Между прочим, и Снегирев тоже уверен в том, что под именами Вагнера и Картера проглядывает все тот же Лоренц.
— Да я и не сомневаюсь. В конце концов, знаете пословицу: писал писачка, а имя ему — собачка. Картер или Вагнер — главное для нас не это. Я полагаю, вам следует съездить на несколько дней в Крым. Одно дело — запрашивать и получать ответы, другое — покопаться в архивах самому. Тем более что в ответе из КГБ Татарии есть очень интересная строчка, обратили внима
148
ние? Да, да... именно эта...— генерал сделал вид, что не заметил некоторую заминку своего подчиненного.— «Составил для оккупационных властей докладную «Об организации Крымского особого охотничьего хозяйства». Можно запросить копию, но вернее будет поглядеть на подлинник документа. Время ведь многое тайное делает явным. Годы идут, открываются новые страницы и, к сожалению, не только героические.
Заговорили о деталях поездки, обсудили сроки, и Рыбин уже шел к двери, когда генерал вдруг сказал:
— И знаете что, Николай Анатольевич... Предложите-ка поехать с вами журналисту из «Комсомольской правды».
— Юрьеву? — удивился Рыбин.— Но...
— Ничего, ничего,— отвечая на невысказанный вопрос, сказал генерал.— У вас там будет своя работа, с документами, в архивах, а он пусть поищет людей, бывших партизан. Ему это будет и полезно, и интересно. Конечно, если эта поездка не нарушит его планов. Захватите с собой образцы почерков писем всех марочников. Могут пригодиться в Крыму.
Все оказалось гораздо проще, чем Рыбин мог ожидать. В архиве Управления КГБ по Крымской области, словно дожидаясь своего часа, хранилась рукописная докладная «Об организации Крымского особого охотничьего хозяйства» с четкой подписью: директор Крымского госзаповедника И. Башкиров. В описи, которая сопровождает каждую хранящуюся в архиве папку, значилось, что докладная была изъята из документов, брошенных немцами при отступлении из Крыма. На ней стояла дата: май 1942 года.
Читая эту бумагу, Рыбин, видавший за свою жизнь разные обличья предательства, в который раз подивился, как цинично может перекрашиваться человек.
Прочитанное в книгах Гузанова было еще свежо в памяти чекиста. Он помнил целые страницы, описывающие этот заповедный уголок родной земли так явственно, будто сам бродил по его тропам, сам слышал грозное рявканье горных козлов, видел, как на повороте дороги, тревожно прядая стоячими ушками, мелькает грациозная косуля на тонких ножках. Он видел рассвет в заповедном лесу, вместе с проблесками зари слышал призывный крик зарянки, различал голоса других пев-
149
цов, включавшихся в мелодию утра. Он все пытался «вписать» в эту красоту предательское обличье Башкирова, пытался понять, что двигало им, когда он разрабатывал подробную инструкцию для оккупантов, инструкцию, как лучше грабить родную землю. Он очень старался и учел в инструкции все: сколько можно получить от вырубки соснового и букового леса, он даже предлагал создать трест по эксплуатации лесов Крыма. Наверное, по его плану были сплошь вырублены целые кварталы, соснового леса на ведшей к Красным Камням старой Романовской дороге. Он подсчитывал, во что оценивается ценность редких животных заповедника, планировал создание туристской зоны, прикидывал, какие барыши смогут получить его новые хозяева. Наверняка Башкиров рассчитывал урвать куш и для себя. Не с пустыми же руками собирался он предстать за границей. Неважно кем и когда были добыты научные данные, он присваивал их, беззастенчиво грабил тех, кто работал с ним в заповеднике до войны. Для него все это теперь не имело значения. Потеряв честь гражданина, стоило ли сокрушаться о чести ученого? Он откопал спрятанное перед оккупацией имущество и научное оборудование и сдал его немцам. Он ничего не жалел, ничего не берег. На широкой поляне Барла-Кош, где паслись редкие зубры, теперь было пожарище. Это он указал немцам партизанскую стоянку, и фашисты пустили на нее низовой пожар, уничтожив при этом 2000 гектаров заповедного леса. Он выдал партизанскую стоянку и на Черной горе, и, чтобы уничтожить ее, немцы из тяжелых гаубиц били навесным огнем по горе, сметая буковые деревья. Он предал эту землю и теперь- ничего на ней не жалел.
Тяжело было это читать, но главная находка была в другом. При первом же беглом взгляде на инструкцию, написанную рукой Башкирова, Рыбин увидел, что Башкиров и Лоренц — одно и то же лицо. Правда, двадцать прошедших лет не могли не сказаться на почерке, но манера по-старомодному вырисовывать заглавные буквы осталась. Рыбин попросил местных криминалистов сделать срочную экспертизу, сличив почерк на документе, написанном Башкировым, и письмах Мишеля Лоренца. В выводах он почти не сомневался и в тот же день связался по телефону с управлением.
— Можете возвращаться,— распорядился генерал. С Юрьевым Рыбин виделся редко. Журналист пропадал в заповеднике, и только однажды поздним вече-150
ром они встретились и сумели побеседовать основательно.
— Разыскал ветерана,— рассказывал Юрьев Рыбину.— Помогли ребята из местной газеты. Завтра он поедет со мной в деревню Партизаны — так теперь зовется деревня Саблы. Обещал многое рассказать, может, удастся отыскать кого-то, кто жил там во время оккупации.
— Как фамилия ветерана, не скажешь?
Юрьев открыл записную книжку:
— Павлов Борис Алексеевич.
Эту фамилию Рыбин встречал в протоколах свидетельских показаний. Павлов до войны работал начальником областного отдела лесного хозяйства. В войну партизанил. Это хорошо, что журналист вместе с участником тех событий побывает на месте, услышит рассказы, как говорится, из первых уст. Крымские чекисты взялись сделать фотокопии показаний свидетелей и тех, кто был разоблачен за предательство. Рыбин привезет их с собой, чтобы не оставалось сомнений, какой фрукт этот марочник из Франкфурта.
Из протокола допроса от 30.05.1944 г. свидетеля Иванова С. Е., 1895 года рождения, русского, члена ВКП/б/ с 1917 г., директора винсовхоза, прожив, в гор. Алушта.
В Крымском заповеднике базировались партизанские лагеря 1-го, 2-го и 3-го районов. Они располагались в горно-лесистой местности по мелким базам. В глубоких ущельях под навесом скал партизаны прятали типографию, выпускали листовки. Среди партизан было немало бывших работников заповедника: егерей, наблюдателей, служащих кордонов, лесничих. Они хорошо знали местность, были прекрасными разведчиками. Немцам приходилось трудно, повсюду в заповеднике были расставлены указатели «Опасно! Кругом партизаны!».
Положение партизан тоже было не из легких. Немцы прочесывали леса, обстреливали партизанские лагеря с самолетов, особенно тяжело было осенью и зимой, когда опадала листва, и партизанские стоянки становились открытыми для врага. К тому же сре
151
ди работников заповедника нашлись предатели. Они выводили карателей на партизанские базы, выдавали склады продовольствия и оружия.
Возглавлял штаб партизанского движения в Крыму А. В. Мокроусов. Я командовал одним из отрядов. В моем отряде был Иван Сергеевич Башкиров, который до оккупации работал старшим научным сотрудником Крымского заповедника.
24 ноября 1941 года по моему приказу Башкиров и еще один партизан по фамилии Шелковников должны были доставить секретный пакет Мокроусову. Содержание пакета им было известно на случай, если пакет придется уничтожить. В донесении были указаны места базирования отряда, адреса явочных партизанских квартир в Алуште, расположение продовольственных баз. В отряд вернулся один Шелковников. Он рассказал, что в дороге они натолкнулись на засаду румын. Башкиров стал уговаривать Шелков-никова сдаться, бросил винтовку и поднял руки. Шелковников скатился с дороги под откос в лес и ушел. Донесение было у Башкирова. По всей вероятности, он отдал его фашистам. Вскоре в Алуште начались провалы и аресты на тех явочных квартирах, о которых шла речь в донесении.
В отряде было известно, что Башкиров проживает в Алуште. Его приговорили заочно к смертной казни, но не успели привести приговор в исполнение. Видимо, боясь расправы, он перевелся в Бахчисарай.
Из протокола допроса от 31.3.1947 г. свидетеля Тур-шу С. В., нач. отдела охоты Управления по делам охотничьего хоз-ва, прожив, в гор. Симферополе.
Во время оккупации Башкиров появился в Симферополе, работал при управлении лесами, числился директором Крымского заповедника. Я несколько раз беседовал с Башкировым. Он рассказывал, что был в партизанском отряде, затем попал в плен к румынам. Румыны сдали его в Алушту в СД, где он, по его словам, просидел несколько дней, затем был выпущен и назначен директором Алуштинского лесхоза. Однако он просил о переводе его из Алушты, так как ему стало известно, что партизаны приговорили его к
152
смерти за предательство. Хозяева перевели его в Бахчисарай на должность директора заповедника. Башкиров разъезжал по Алуштинскому и Бахчисарайскому районам, якобы для выполнения своих служебных функций...
В октябре 1943 года Башкиров и еще два работника лесхоза, из которых я знаю только Четыркина, оформили пропуска на выезд из Крыма. О дальнейшей его судьбе мне ничего неизвестно.
Из протокола допроса от 29.1.1947 года свидетеля Четыркина И. В., 1902 г. рожд., мастера лесозаготовок Симферопольского гор-топа, прожив, в г. Симферополе.
Башкирова я знаю по работе в Крымском заповеднике. В декабре 1942 года он прибыл в Бахчисарай.
Он мне рассказывал, что в Алуште находился под надзором гестапо, потом его забрал к себе, как специалиста, старший лесничий по Крыму Кайзерлинг... Башкиров часто ездил по заповеднику с немцами, говорил, что с научной целью, как консультант.
В конце 1943 года, примерно в декабре, Кайзер-лингер сказал, что есть указание властей выехать в Германию Башкирову, мне и лесничему Третьякову.
2 января 1944 года нас отправили через Бахчисарай в Евпаторию, а оттуда пароходом — до Одессы. В Одессе нас поместили в лагерь, откуда Башкиров исчез на 2-й или 3-й день. Больше я его не встречал.
Заключение экспертов подтвердило, что рукопись «Об организации Крымского особого охотничьего хозяйства», письма Лоренца, Вагнера и Картера исполнены одной и той же рукой и принадлежат одному и тому же лицу, а именно Башкирову И. С.
В тот же день Рыбин вылетел в Горький, оставив Юрьеву записку в гостинице: «Женя, я свои дела завершил, время дорого, возвращаюсь домой».
Юрьев вернулся через несколько дней и сразу же попросил генерала о встрече. Тот назначил ему время и вызвал к себе Рыбина.
153
— Работу по выяснению личности «марочника» из Франкфурта мы можем считать завершенной... Правда, личность — слово возвышенное, здесь скорее подойдет другое — личина. Так вот, Евгений Петрович, личина у господина Лоренца неприглядная. Предательская личина. Не говоря уже о руках, которые у него оказались по локти в крови своих же сограждан.
— По этому вопросу я и пришел к вам, товарищ генерал... Я хотел рассказать вам и показать... собственно, показать мне нечего, я разговаривал с людьми не официально, я журналист, и то, что они мне рассказали, не может быть документом...
— Документов у нас более чем достаточно,— вставил Рыбин.
— А у меня не документы, но свидетельства тех, кто видел и помнит эти события. Я был в Саблах. Поселок теперь называется Партизаны в память о патриотах, которые вели мужественную борьбу в горах. В центре села стоит памятник партизанам. Многие погибли в боях, но многие пали от предательства Башкирова. Его там знают. Тут у меня фамилии: Василий Константинович Ле-гуш, Давид Ефимович Красников, Иван Петрович Кост-риченко, записаны их адреса, имена родственников. Саблы не простое селение. Здесь селились солдаты, вернувшиеся после того, как в 20-х годах белых вышибли из Крыма. Мужики воинственные, не пугливые. Вначале, когда заповедник, по сути дела, был бесхозным, они чувствовали себя в заповедном лесу как на собственном дворе: браконьерили, выбивали ценных животных. Потом, когда наладился порядок, многие стали наблюдателями, служили честно, весьма уважительно относились к директору заповедника Мокроусову. Его знали как храброго человека, браконьеры его опасались, стало ясно, что заповедник отныне в надежных руках и Советская власть грабить его не даст. За несколько лет до войны в заповеднике было сделано много полезного. Когда пришли немцы, сабловские мужчины первыми ушли в леса, где Мокроусов собирал свой отряд. Правда, некоторые из них нет-нет да и проберутся в деревню проведать своих или разжиться съестным. С продовольствием у партизан было туго. Иногда им сбрасывали посылки с продуктами на парашютах, с самолетов У-2, но этого все равно не хватало. К тому же партизан не раз постигали неудачи: проваливались конспиративные явки, прочесывая тот или иной квадрат, каратели с удиви
154
тельным знанием дела натыкались на запрятанные склады с продовольствием, было ясно, что работала предательская рука.
Генерал и Рыбин не прерывали Юрьева.
— Однажды провалилась крупная карательная операция немцев. Они поднялись в горы по сохранившейся автомобильной дороге. Направлялись в сторону партизанского лагеря в урочище Суат. Когда до лагеря оставалось несколько километров, машины остановились, наткнувшись на огромный завал. Дорога оказалась взорванной. Немцы были не готовы к такому обороту и, посовещавшись, повернули назад. Но теперь и обратная дорога тоже была взорвана. Каратели оказались в ловушке. Ноги тогда унесли немногие, но в отместку гитлеровцы решили спалить деревню Саблы. Приехали утром. Оцепили деревню. Заходили в хаты и всех, кто был там, прошивали автоматными очередями. Детей, стариков, женщин... Колхозного бухгалтера Гончаренко привязали к кровати, облили бензином и сожгли заживо. Там погибло больше семидесяти человек. Их уничтожили «в назидание партизанам». Вместе с карателями приезжал Башкиров, человек в деревне известный. Работая в заповеднике, он часто бывал в Саблах, со многими был знаком лично. Еще в этой деревне жил некий Пономаренко, его там тоже вспомнили, говорили, что он был вроде немецкого старосты. Башкирова не раз видели у него...
— Тоже записной негодяй, этот Пономаренко,— сказал Рыбин и, порывшись в своих бумагах, протянул Юрьеву фотокопию документа.
Из протокола допроса от 10.11.1943 года обвиняемого Пономаренко К. Д., урож. д. Саблы Симферопольского района Крымской области.
В РККА призван 16.08.1941 года, санинструктор 451-го санбата. В октябре 1941 года дезертировал. Являлся агентом гестапо. Дал об этом подписку и стал вести активную борьбу против партизан. По всем вопросам я консультировался через резидента гестапо Башкирова Ивана Сергеевича...
— В ноябре 1943 года по приговору партизанского суда был расстрелян. А Башкирову удалось уйти, и
155
дальнейшая судьба его мало чем отличается от пути перевертышей такого рода.
— Кстати, эти предатели и немцам не очень-то были нужны. Они откидывали их НТС, а там подбирали всякого рода отребье, им все годилось,— добавил генерал.— Для разных целей — и ближних, и дальних. Для начала этот ученый годился на то, чтобы все поставить с ног на голову: оккупантов представить освободителями, а партизан — бандитами и террористами. Кстати, такая версия о партизанах стала муссироваться в западных источниках вскоре после войны. С легкой руки таких предателей, как Башкиров и его присные, она просочилась в мемуаристику, в литературу, в кинематограф, и не только в Германии, но и в других странах. Каратели сжигали Хатынь, Лидице, Орадур, Саблы, стирали с земли селения и их жителей, а пропаганда представляла эту расправу с мирным населением как борьбу с бандитами и террористами. Так обеляли фашизм, а заодно компрометировали коммунистов и патриотов. Для этой цели нужны были свидетели и участники. «Ученый» Башкиров был для них находкой. Ну, а когда коготок увязнет, всей птичке, как известно, приходит конец. Так что эта пташка из Марокко далеко летала, да низко села.
Все трое помолчали. Юрьев листал свой блокнот.
— Там, в Крыму,— сказал он,— мне показали одно интересное растение, ботаники называют его «неопалимой купиной». Оно может привлечь своим запахом, но если приложить его к коже, оно обжигает до волдырей. Этот Башкиров... сколько лет жил среди наших людей, если бы не война, кто знает, может, и не открылось бы его истинное лицо. Когда прижала его жизнь покрепче, так и пошли волдыри...
— Сравнение интересное, хотя я нахожу его излишне красивым,— сказал генерал и, сделав паузу, закончил: — Для такого мерзавца, как этот Башкиров.
— Я бы хотел обо всем написать. Это возможно?
— Даже необходимо,— твердо сказал генерал.— Будет польза для нашей молодежи, пусть знают, как можно попасть в сети враждебных служб через такие, казалось бы, невинные каналы, как филателия.
— Еще я хотел вас спросить, товарищ генерал, если бы Снегирев не принес тогда это письмо, не рассказал о своей переписке, как далеко могло бы все это завести самого Вадима?..
156
Начальник управления рассмеялся:
— Вопрос, как говорят студенты, на «засыпку», — и продолжил: — Если представить эксперимент, как говорят ученые, в чистом виде...— генерал строго поглядел Юрьеву в глаза, словно пытаясь прочесть в них, понимает ли журналист всю серьезность вопроса,— то тут схема отработанная: сначала бесконтактная связь — письма, тайнопись, разные обходные пути, потом с ним бы вышли на личные контакты, может, не здесь, где-нибудь в другом городе, в дороге или на отдыхе, затем — провокация, потом — торг, ему назначат цену, за которую он станет работать. Размышлять бы ему не дали, он и опомниться бы не успел, как у него оказались бы хозяева. Путь предательства довольно скоротечен. Это чисто академический подход. Я повторяю, этого парня и всех других, ему подобных, мы отдавать противнику не собираемся. Вот так просто!!
— Об этом я тоже напишу.
— Напишите,— кивнул генерал.— Но должен вас предупредить, Евгений Петрович. В стороне от внимания этих господ вам остаться не удастся. Они постараются вывалять в перьях прежде всего вас. Сразу же объявят вас агентом КГБ. Быть может, сочинят вам яркую биографию. Вас это не смущает?
— В моей биографии нет ничего, чего бы я мог стыдиться. Что же касается работы у вас...— он озорно поглядел на генерала,— я бы считал за честь.
Статья в «Комсомолке» называлась «Оборотень». Сначала Юрьев намеревался изменить фамилию Снегирева, но когда прочитал ему готовую статью, Вадим спросил: «Ты для чего изменил, бережешь мою репутацию?» — «В какой-то степени»,— ответил ему журналист.— «Я не барышня и за репутацию свою не боюсь. Лопухнулся с этим филателистом, надо быть мужиком и отвечать за свои глупости хотя бы тем, что не стыдишься глядеть людям в глаза. Может, кто-то захочет узнать подробности от первого лица, так я готов, пожалуйста, чтобы другим неповадно было».— «Молодец, уважаю»,— пожал ему руку Юрьев и переправил вымышленную фамилию на настоящую.
Вскоре после публикации в «Комсомольской правде» по Управлению КГБ по Горьковской области был издан приказ о поощрении Снегирева В. А. «За достойную со-
157
ветского гражданина сознательность и высокую политическую бдительность, позволившую органам госбезопасности установить и разоблачить провокационную деятельность государственного преступника Башкирова», ему объявлялась благодарность с вручением ценного подарка.
На этом можно было и закончить эту историю, но через несколько месяцев генералу позвонили из Москвы:
— Проклюнулся ваш «крестник» Лоренц. Изо всех сил пытается отмыться. Послали вам энтээсовский листок, с исповедью Башкирова. Почитайте на досуге.
— Работают господа ну совершенно без всякой фантазии,— сказал генерал Рыбину, показывая ему «Посев», где под напыщенными заголовками НТС старался выгородить своего агента.
— Мы как в воду глядели,— он отчеркнул синим карандашом несколько абзацев в статье «Разговор о чекистах», подписанной И. Башкировым.— Все, что творили в Крыму каратели, он приписывает чекистам, действовавшим «под крышей» партизан.
В заметке «От редакции» давалась «объективная» справка на Башкирова: 1942—1943 гг.— директор Крымского заповедника; 1945 —1947 гг.— в лагерях для перемещенных лиц (школьная, издательская и др. культурно-воспитательная работа — значилось в скобках).
— Это у них так называется деятельность по вербовке платных агентов,— заметил Нилов.— Дальше: 1947 —1951 гг.— научный сотрудник института защиты растений в Марокко; 1952—1953 гг.— зам. председателя Берлинского комитета помощи беженцам; с 1954 г.— работа в институте изучения СССР при НТС...
— Ученый — он всегда ученый,— хмыкнул Рыбин и, перевернув страницу, прочитал: «Революционный штаб НТС считает необходимым заявить...»
— Это уже про Юрьева, который, как мы и предсказывали, по их утверждению, не кто иной, как сотрудник КГБ.
Рыбин внимательно ознакомился с «заявлением» и рассмеялся.
— Вы что так развеселились? — удивился генерал.
— Черного кобеля не отмоешь добела,— сказал он, продолжая смеяться, и показал генералу на мелко на-158
бранную строчку в верхнем правом углу листка: «Слушай НТС на волнах...» и дальше шло расписание с указанием диапазона волн.
Вадим Снегирев вряд ли мог предположить, что его участие в операции по разоблачению изменника Родины предателя Башкирова может быть каким-либо образом оценено, и потому, когда ему объявили благодарность и в торжественной обстановке сотрудники Управления КГБ вручили подарок, он испытал большое волнение. Если говорить честно, сам он строго судил себя.
Вадим пытался понять, почему именно на него, молодого инженера, пал выбор агента НТС, неужели он в самом начале переписки мог дать повод для далеко идущих выводов о возможности использовать его в антисоветских целях. И как бы ни были горьки для него эти размышления, втайне он сознавал, что выбор спецслужб Запада был не случаен, что, начиная доверительную переписку с зарубежным корреспондентом, он поступил опрометчиво. Но с другой стороны — и этот поворот мыслей доставлял Вадиму некоторое удовлетворение,— он ведь постарался честно и до конца выполнить свой долг гражданина, и ему не в чем было себя упрекнуть. В конце концов, если бы Башкиров вышел не на него, а на кого-то другого, неизвестно еще, как скоро бы открылось истинное лицо «филателиста» из Франкфурта.
Впрочем, он тут же устыдился этой мысли. Так рассуждать — значит бросить тень подозрения на какую-то часть советской молодежи. Нет, в любом случае финал был бы тот же. Ведь как бы не кликушествовали господа из НТС, что их идеи находят у советской молодежи отклик и понимание, что установки эмигрантских изданий реализуются в конкретные дела,— повернуть вспять колесо истории еще никому не удавалось. Не удастся и им.
А вскоре Вадим Снегирев прочитал в «Правде» отчет о процессе над английским учителем Д. Бруком, задержанным на нашей таможне с солидным багажом антисоветского товара. В своих показаниях англичанин признался, что должен был выполнить поручение НТС и
159
передать молодому советскому врачу Константинову инструкции, некоторые технические приспособления и литературу.
Процесс проходил в Москве в открытом судебном заседании, и Вадим пожалел, что незнаком с этим парнем, московским врачом Константиновым. Он бы мог ему рассказать, чьи лапы тянутся к нам. Не исключено, что и за Бруком стоял тот же Лоренц или другой «коллекционер» из Франкфурта, Мюнхена, Бирмингема.
Только коротки у них руки, да и есть кому ударить по этим рукам.


Сразу же за золотым бабьим летом задождило. С реки потянуло холодной туманной сыростью, в атмосфере что-то бушевало, перестраиваясь с лета на осень, и Николаева по утрам мучили головные боли. Он глотал таблетки, запивая их горячим, до черноты заваренным чаем; к полудню боль отступала, облака не казались угрюмыми, возвращалась бодрость и ровное рабочее настроение.
В одно такое далеко не прекрасное утро, подходя к двери своего кабинета, подполковник услышал, как отрывисто звонит аппарат прямой связи с начальником управления. Девяти еще не было, и Николаев понял, что предстоит день «с сюрпризом».
К начальнику управления он вошел, когда генерал говорил по телефону. Трубку тот по обыкновению держал в левой руке, а правой размашистым почерком делал заметки на чистых листах бумаги. Разговор затягивался, и Николаев поймал себя на том, что смотрит на записи и пытается угадать смысл услышанного. От этого ему стало не по себе, и он перевел взгляд на стоявшие в углу кабинета бронзовые часы старинной работы.
Положив телефонную трубку, генерал внимательно просмотрел сделанные записи, аккуратно сложил листки и достал из ящика стола пачку сигарет. В управлении знали, что генерал бросил курить и затягивался сигаретой только при сильном волнении.
— Предстоит срочная работа, Александр Петрович! Из Москвы сообщили, что из поселка советских специалистов на строительстве промышленного комплекса в Египте исчезла переводчица Альбина Андреевна Фирсова, наша землячка, студентка четвертого курса института иностранных языков. Она была там на годичной практике. Вместе с другими сотрудниками выехала на служебном автобусе в город, чтобы сделать кое-какие покупки, но обратно в поселок не возвратилась. Вчера
Повесть «На чужом берегу» написана в соавторстве с В. П. Осиповым.
162
Фирсова обратилась в полицию с заявлением, что продолжать работу на строительстве не намерена. Кроме того, как следует из заявления, она отказывается от советского гражданства в связи с решением остаться за границей на постоянное жительство. Администрация строительства не может дать сколько-нибудь вразумительных разъяснений по поводу случившегося.
Генерал поднялся, прошелся по кабинету.
— Как вы понимаете, Александр Петрович, это ЧП. До сих пор подобных случаев среди лиц, выезжавших в загранкомандировки из нашей области, не было. Надо детально расследовать обстоятельства дела. А если потребуется, принять меры.
— Далековато...— Николаев попробовал пошутить, но замолчал, увидев, как у генерала поползла кверху левая бровь, что было признаком неудовольствия.
— А если девушка попала в беду? А если имела место провокация? А если ее вынудили написать заявление в полицию? — Генерал ставил вопросы в ритм шагам, словно старался впечатать каждый в сознание сидевшего перед ним Николаева.
— Разумеется, не исключено и то, что Фирсова сознательно пошла на все это.— Он подошел к окну, замолчал, глядя на мокрые озябшие ветки.— Не исключено... Но мы должны быть в этом уверены. Должны располагать фактами. Времени мало, поэтому другие дела пока отложите. Прошу держать меня в курсе.
К концу дня Николаев располагал необходимыми данными об Альбине Фирсовой.
В институте о девушке отзываются хорошо. Была примерной студенткой, глубоко и с интересом занималась языками. Много читала, отличалась пытливым умом. Правда, однокурсникам она казалась замкнутой, но общественные поручения Фирсова, по мнению секретаря комитета комсомола, выполняла весьма добросовестно. Кроме родителей она никому из-за границы не писала.
Отец Фирсовой Андрей Алексеевич, по специальности инженер, длительное время служил в Советской Армии, теперь работает ведущим инженером в строительном тресте, мать Лидия Васильевна тоже инженер, работает в проектном институте. Семья хорошая. Вторая дочь Юля — школьница.
— Предположительно можно считать,— сказал он, заключая в тот день доклад,— что Альбина Фирсова
163
действительно попала в сложную ситуацию, возможно, подвергалась обработке. Человек она молодой, жизненного опыта мало, бывает, не хватает сил противостоять обстоятельствам.
— Обстоятельства создаются людьми,— заметил начальник управления.— Вы не встречались с ее родителями?
— Сегодня не успел, встречусь завтра. Девушка очень привязана к родителям, особенно к матери.
— Вы не думали, как организовать Фирсовым возможность встретиться с дочерью? — спросил генерал.
— Думал, хотя этот вариант может возникнуть только в том случае, если мы будем уверены, что обработка имела место.
— Не только,— возразил генерал.— Даже если она самостоятельно приняла решение, встреча с матерью может оказаться весьма полезной. Продумайте этот вариант.
Николаев пригласил Фирсовых к себе.
Лидия Васильевна оказалась миловидной женщиной, моложавой, со вкусом одетой. Андрей Алексеевич пройзводил впечатление строгого и педантичного человека. Несмотря на штатский костюм, в нем чувствовалась военная выправка. Болезненный цвет лица и одышка, после того как он поднялся на третий этаж, говорили, что со здоровьем у него неблагополучно.
Александр Петрович дал Фирсову отдышаться.
— Вам не кажется странным вызов в органы государственной безопасности?
Лидия Васильевна заговорила первая, не дав мужу ответить.
Николаев понял, что именно ей принадлежит главенствующая роль в семье.
— Ну конечно, мы шли сюда и думали о причине вызова. Признаться, даже волновались.
Она улыбнулась, но улыбка была натянутой и тревожной.
— Цель вызова не ясна,— лаконично сказал Фирсов,— думаю, чем быстрее приступим к делу, тем будет лучше.
— Вы давно получали известия от вашей дочери Альбины?
— Получили письмо в начале месяца. С ней что-ни
164
будь случилось? — Лидия Васильевна перестала улыбаться и побледнела.
— Что с Альбиной? — глухо спросил Фирсов.
— Успокойтесь,— сказал Николаев.— Она жива и здорова. И все-таки нашей встрече вы обязаны ей. Я должен задать вам несколько вопросов.
Фирсов молча кивнул, а жена его, подавшись к столу Николаева, смотрела на него вопросительно и с тревогой.
— Она ничего не сообщала о своих намерениях, об изменениях в своей судьбе? Не было ли в ее письмах чего-то такого, что могло вас волновать или показаться необычным?
— Абсолютно ничего! — быстро ответила Лидия Васильевна.— В последнем письме, я на него еще не успела ответить, Альбина пишет, что тоскует, скучает по дому, ждет конца командировки.
— Что же все-таки случилось? — настойчиво повторил Фирсов.
— Нам стало известно, что Альбина ушла со стройки и написала заявление об отказе от советского гражданства, так как намерена остаться на постоянное жительство за границей.
— Не может быть! Этого не может быть! — почти в один голос возразили супруги Фирсовы.— Альбина этого не могла сделать!
Андрей Алексеевич стал бледнеть и вытащил из кармана трубочку с нитроглицерином.
— Вам плохо? Может быть, воды? — Николаев вышел из-за стола.
— Ничего! Сейчас все пройдет.
Лидия Васильевна вынула платок и осторожно про-макнула глаза, потом достала из сумки вчетверо сложенный лист бумаги, развернула его.
— Это последнее письмо Альбины. Прочтите, пожалуйста,— протянула она письмо Николаеву.
«...Я вам завидую всеми завистями, которые только существуют на свете,— читал Николаев.— Я так скучаю по нашим местам, хочу подышать воздухом с запахом сосны, вдохнуть полной грудью аромат цветущего луга, в конце концов, просто потоптаться на маленьком клочке земли, только бы она была наша, советская...»
— Тут какое-то недоразумение,— хрипло проговорил Андрей Алексеевич.
Николаев молчал, думал: «Трудно представить, что
165
бы человек, только еще начинающий жизнь, мог так лицемерить. Похоже, она и вправду попала в беду...» — так он думал, а вслух сказал:
— К сожалению, все, что я вам сообщил, соответствует действительности.
Мать плакала. Отец сидел молча и тяжело дышал, он как-то сразу ссутулился, будто навалилась на него непомерная тяжесть.
— Что же с ней случилось? Что ее заставило решиться на такой поступок? — говорила сквозь слезы Лидия Васильевна.
— Это мы и должны установить,— ответил Николаев.— Всякое могло случиться. Шантаж, угрозы, человек она молодой...
Андрей Алексеевич откашлялся и твердо сказал:
— Наша дочь, безусловно, советский человек, но у нее, как и у каждого, есть свои слабости и недостатки. Она гордая, самолюбивая девушка, самолюбие не всегда хороший советчик. Я уверен: Аля попала в беду... Ей нужно помочь, я прошу вас об этом как отец, как...— Волнение мешало ему говорить.
Наступила пауза. Николаев видел, что Фирсовы встревожены искренне.
— Если бы мы могли с ней увидеться,— снова заговорил отец,— я уверен, нам удалось бы ее поправить. Она всегда прислушивалась к нашему мнению. Скажите, нельзя ли нам поехать туда, это возможно?
— Нет, нет, тебе с твоим здоровьем в такую жару ехать нельзя. Лучше, если поеду я...— Лидия Васильевна задумалась.— Только как это сделать?
— Буквально через несколько дней в Египет выезжает туристская группа, можно поехать в ее составе,— предложил Александр Петрович.
— Да, да. Мы готовы на любые расходы,— сразу же согласилась Лидия Васильевна.
— Так и сделаем. Договоритесь об отпуске. С оформлением, видимо, не будет задержки,— сказал Николаев.
Они условились созвониться на следующий день, как только Фирсова оформит отпуск, и распрощались.
— Жаль, что не может поехать отец,— посетовал генерал на вечернем докладе.— Форсируйте подготовку к поездке и тщательно проинструктируйте Лидию Васильевну. Полагаю, что ее встреча с дочерью может многое прояснить.
166
На следующий день Николаев пришел на работу рано, и едва успел сесть за стол, как дежурный доложил, что Лидия Васильевна Фирсова ожидает его в приемной и настаивает на немедленной встрече.
Александр Петрович спустился на первый этаж и, увидев Фирсову, в первый момент ее не узнал. Следы слез и бессонной ночи состарили женщину.
— Не знаю, что делать, Александр Петрович! Верно, что беда не приходит одна...
— Что-нибудь случилось?
— Ночью у мужа случился тяжелый сердечный приступ, его отвезли в больницу, по предварительному диагнозу — инфаркт.
«Неужели результат вчерашней беседы?» — подумал Николаев, почувствовав себя в некоторой степени виноватым.
— Неприятная история. Мне казалось, что вчера Андрей Алексеевич понервничал, но потом успокоился...
— Все было нормально,— перебила Лидия Васильевна.— Это я во всем виновата,— она отрешенно махнула рукой.— Я скрыла от него и вам не сказала вчера, что в середине июня получила письмо. Альбина писала, что полюбила одного местного специалиста, он женат, у него двое детей. Естественно, я встревожилась и тотчас же написала ей, пытаясь убедить ее справиться со своим чувством.
— Все это очень важно,— покачал головой Николаев.— Напрасно вы об этом умолчали.
Фирсова продолжала торопливо:
— Дело в том, что в сентябре Альбина написала, что этот человек куда-то уехал, и все ее сложности позади. Я успокоилась, подумала, с кем не случалось в молодости, и решила мужу об этом не говорить. Эти письма Альбины я порвала,— Фирсова покачала головой, как бы осуждая свой поступок.— Вчера, когда мы вернулись от вас, я все рассказала мужу. Он страшно разволновался, произошел крупный разговор, и вот чем все это кончилось.
— Да, нехорошо получилось, Лидия Васильевна,— сказал Николаев.— Быть может, в этой «любви» и спрятан ключ к дальнейшим поступкам вашей дочери.
— Я все прекрасно понимаю,— всхлипывала Фирсова.
— Вы действительно уничтожили эти письма? — Она кивнула.— Постарайтесь вспомнить, что сообщала
167
дочь об этом человеке? Его имя? Писала, чем он занимается?
— Имени и фамилии она не сообщала. Кажется, он инженер, культурный и образованный человек. Других подробностей не было. Возможно, я не помню.— Она сидела, опустив голову.— Не знаю, что мне теперь делать, Александр Петрович? Надо ехать, спасать Альбину, ведь я же мать. Но как бросить в таком состоянии мужа? Знаете, ведь всякое бывает...
Николаев задумался.
— Видимо, от поездки следует отказаться,— сказал он после долгой паузы.— Подготовьте Альбине письмо. И вот еще что... У вас в доме есть магнитофон? Ей будет приятно услышать ваш голос. Только не браните ее. Выговоры, выволочки — не лучший способ поправить осложнившуюся ситуацию.
— Она все это получит? — с надеждой спросила Фирсова.
— Будем стараться.
— Вот оно что! — Генерал забарабанил пальцами по столу.— Влюбленное сердце можно понять. Но зачем же столь торопливо отказываться от гражданства?
— Тем более что замуж она не выходила, об этом стало бы известно родителям,— продолжил его мысль Николаев.
— Для того чтобы выйти замуж за иностранца, незачем совершать побег и отказываться от советского гражданства. У нас же на брак с иностранцем нет запрета. Все это можно сделать открыто и достойно. Возможно, кому-то нужна шумиха именно вокруг отказа советской гражданки от Родины, а может быть, и не только это. Все здесь похоже на работу спецслужб. Вероятно, придется послать туда кого-то из наших сотрудников. Вы не думали над этим?
Николаев кивнул. Он работал с генералом много лет и не раз испытывал радостное удовлетворение от того, как хорошо они понимали друг друга. Генерал умел одобрить правильно найденное решение, тактично поправить, охотно советовался, когда решение еще не созрело, был тверд, требуя исполнения.
— Не только думал, но и кое-что предпринял. Связался с главком, ведущим строительство. От них регулярно ездят туда специалисты-консультанты. Коман-168
дировки бывают длительные и краткосрочные. Можно использовать возможность такой поездки.
— Кому вы предлагаете поручить эту миссию?
— Я бы предложил послать капитана Ростовцева,— сказал Николаев.— Он молод, энергичен, находчив. По специальности инженер-строитель.
— Согласен. Давайте сейчас и решим.
Когда Ростовцев явился и отрапортовал по форме, начальник управления поинтересовался:
— У вас сейчас неотложные дела есть?
— Все наши дела — неотложные, товарищ генерал. Есть два дела, взятые вами на контроль,— ответил Ростовцев.
— Как дома?
— Нормально. Жена работает, дети здоровы.
— Значит, серьезных препятствий к срочному выезду в командировку у вас нет?
— Кое-что придется на время отложить, но если дело неотложное... Разрешите узнать, куда ехать?
— Генерал улыбнулся:
— Неподалеку. Всего лишь в Египет. Полюбуетесь древней культурой, сокровища Тутанхамона посмотрите, гробницы фараонов... Что там еще в туристском маршруте?
— Должно быть еще что-то, кроме гробниц...— капитан Ростовцев поддержал шутливый тон генерала.
— А еще вот что...
Он коротко изложил суть дела и сказал в заключение:
— Мы полагаем, что дело не обошлось без усилий спецслужб. Девушку вовлекли в какую-то авантюру, возможно запугали, запутали. Наша задача: помочь ей, пока не поздно, возвратиться на Родину. Дело это не простое, чем быстрее вы распутаете эту историю, тем меньше будет шансов у противника реализовать свой замысел и меньше моральных потерь для Фирсовой. И вот еще что: только на себя не рассчитывайте. Одному трудно. Опирайтесь на наших специалистов на строительстве. Введите товарищей в курс дела. В трудную минуту они вам помогут. Готовьтесь к отъезду. Желаю успеха.
— Альбина, в десять двадцать, как всегда?
Аля кивнула, вышла из автобуса, пошла по неширо
169
кой улице, уходящей вверх к небольшой площади с фонтаном и оттуда — к городскому центру.
Марина еще что-то крикнула ей вслед, но Аля не обернулась, сделала вид, что не слышала, почувствовала, как кровь отлила, кожу на лице будто стянуло. Обернись она — девчонки заметят неладное, станут спрашивать, она не выдержит, разрыдается, и тогда сорвется задуманное.
На площади она постояла несколько минут у фонтана. Из горла диковинной рыбы выливалась струя, с негромким журчанием падала в горло другой рыбы, поменьше. На струю попал солнечный луч, струя забавлялась с ним, раскалывалась на сотни золотистых бликов.
Мерное журчание воды успокаивало. Аля посмотрела на дно, увидела в прозрачной воде свое отражение, поправила прическу и не спеша направилась к центру. До встречи с Аделем оставалось полчаса, ей хотелось выглядеть уверенной и спокойной. Однажды он сказал: «Русские женщины во все времена были мужественными, я читал Тургенева и Алексея Толстого».
В общежитии они тоже говорили об этом с Мариной и Людой. Правда, Люда больше молчала, а с Мариной они заспорили.
Марина вообще была спорщица, в институте, на комсомольских собраниях, она часто затевала споры, спорила весело и азартно. Собрание выходило из скучных рамок регламента, становилось шумно, и тогда никто не спешил уходить. По дороге домой Аля ворчала: «Опять всех завела. Не сидится тебе спокойно, видала, как морщилась Лепетуция?»
Лепетуцией студенты прозвали куратора курса Люцию Аркадьевну — молоденькую жеманную преподавательницу, без меры украшавшую себя яркими безвкусными побрякушками.
— Интересней же,— смеялась Марина.— В споре человек раскрывается, становится самим собой.
«Может, и я раскрылась тогда в споре?» Альбина не могла отделаться от мысли о девочках. Может, в эти минуты они говорят о ней или что-то почувствовали и решили пойти за ней следом... Аля даже остановилась на мгновение, встревоженная этой мыслью. Подошла к витрине, уставилась на золотые украшения. Постояла, стараясь успокоить сердце, бьющееся частыми глухими толчками.
170
Марина тогда тоже говорила, что русская женщина во все времена была готова принести себя в жертву во имя идеи, ради нее шла на подвиг и с высоко поднятой головой принимала смерть. Аля возражала, что для женщины за идеей всегда стояла любовь.
Марина сердилась, приводила в пример тургеневскую Елену из «Рудина», вспомнила даже Марию Скло-довскую-Кюри, и Альбина сказала: «Это потому, что ты никогда по-настоящему не любила». И вдруг подала голос молчавшая до сих пор Людмила: «Может, ты сама влюбилась, Альбина?»
Она растерялась, не нашлась что ответить, кроме: «Ну уж это никого не касается», и вышла из комнаты.
Воспоминания снова растревожили Альбину, и к отелю «Хилтон» она подошла далеко не в том состоянии, в каком хотелось бы показаться Аделю. Стояла на ступеньках чужого отеля растерянная, готовая заплакать девчонка. За ее спиной размеренно, тяжело очерчивали круги массивные в медных переплетах двери, с тихим шуршанием подъезжали автомобили. Женщин было немного, а мужчины, входившие и выходившие, неизменно задерживали на ней взгляд. Але было не по себе от этих взглядов, хотелось выглядеть взрослой и независимой, но короткая по моде мини-юбка и волосы, прихваченные ленточкой в «хвостик», делали ее совсем юной.
«Хоть бы курить научилась...» — с сожалением подумала она и в тот же миг увидела Аделя.
Он шел наискось через улицу своей пружинистой походкой, ловко лавируя в потоке машин, шел как будто не торопясь, но в том, как он шел, были решимость и мужественность, которые всегда так нравились Альбине.
Еще минуту назад она чувствовала себя несчастной и одинокой. Стоило появиться Аделю, и все, что пугало ее: тяжелые двери отеля, цепкие взгляды мужчин, низкие длинные автомобили, похожие на застывших перед прыжком хищников — все исчезло, остался только Адель, ради которого она готовилась совершить свой подвиг во имя любви.
Включив зажигание, Адель мягко провел рукой по щеке девушки.
— Как я измучился, дорогая... Боялся, что ты не придешь.
171
— Мне пришлось тебя ждать, Адель.
— Знаю. Я был здесь, в машине. Я боялся...
Он нажал на педаль, дал задний ход и стал осторожно выводить автомобиль со стоянки. Маневр требовал внимания, и Адель не закончил фразу... Аля тоже умолкла, догадалась: он боялся, не следит ли за ней кто-нибудь.
— Где твои вещи? — спросил Адель, когда машина понеслась вдоль набережной.
— С чемоданом я не смогла бы сесть в автобус, начались расспросы, зачем да куда. Портфель — все мои вещи. Одно платье, кое-какая мелочь и твои письма, как ты просил.
— Ничего,— сказал он, подумав,— вещи мы заберем через несколько дней. Ты молодец, что привезла письма. Зайдем в это кафе.— Он остановил машину, и Аля увидела знакомую вывеску.
...Недели через три после приезда Багаев пригласил ее посидеть в ночном кабаре, сказал: «Для налаживания дружеских контактов». Он поехал с женой Ингой Сергеевной, высокой, эффектной блондинкой, еще с ними был Валентин Николаевич Анисимов, инженер-строитель. Аля сначала очень смущалась. Инга Сергеевна, видимо, не раз бывала в ночном кабаре и чувствовала себя прекрасно. Багаев явно рисовался перед женой, обращался к Альбине снисходительно-покровительственно. «Деточка,— говорил он,— вам следует усвоить азы вашей профессии. Первое: удивляясь, не удивляться; второе: видя, не видеть, слыша, не слышать; третье: воздерживаться от собственного мнения.
— Странный кодекс,— не удержался Анисимов.— Он для всех ваших сотрудников, Василий Михайлович, или только для переводчиков?
— Переводчик — это тень,— развивал Багаев свою мысль дальше.— Задача переводчика донести мою мысль как можно точнее, а не выражать свои, несовершенные.
Анисимов пожал плечами и больше ничего не сказал. Аля опустила глаза, боясь, что не сдержится, наговорит Багаеву резкостей. Но тут заиграл оркестр, и на эстраду выскочила длинноногая смело декольтированная девица, взяла микрофон на длинном шнуре и, раскачиваясь, запела низким прокуренным голосом. Народу прибавлялось, музыка играла непрерывно, но не шумно, вкрадчиво. Аля с интересом разглядывала зал,
172
прислушивалась к отрывочным разговорам — все было непривычно, интересно. Светильники радужно меняли цвета, в их отблеске лица сидящих за столиками становились то мертвенно-серыми, то фантастически-зе-леноватыми, то зловеще-багровыми. От духоты и спиртного лица лоснились, черные, жгучие глаза мужчин масляно блестели.
Певица сошла с возвышения в зал, заскользила между столиками, длинный шнур от микрофона пополз за ней гибкой змеей, и сама она была похожа на точеную змейку; чуть покачиваясь в такт музыке, она вилась среди табачного дыма, светового круженья устремленных на нее ждущих глаз. Какой-то плотный коротышка властно дернул ее за руку, притягивая к себе, она едва устояла, но к ней потянулась другая рука, потянула к себе, усадила на колено, зашарила по гибкому телу.
Альбине стало стыдно и жалко женщину: «Как она позволяет...» — сказала будто шепотом, но Багаев услышал: «Она на работе, и за все заплачено». И тут Аля спиной почувствовала чей-то взгляд, будто кто-то горячо задышал ей в затылок. Рядом с их столиком стоял громадный человек и смотрел на-нее в упор остановившимся стеклянным взглядом: «Красотка потанцует со мной?» — и тоже протянул руку. Альбина откинулась на стуле, стараясь отодвинуться как можно дальше. Глазами полными ужаса смотрела на Багаева, словно умоляла выручить ее. И он вдруг разом сбросил маску насмешливой снисходительности жестко ответил: «Эта дама со мной. Она не танцует». И когда пьяный отошел, сказал: «Что ж, хватит на первый раз?» Аля кивнула: «И на второй, и на третий тоже хватит...» Багаев засмеялся: «Тогда поехали, похоже, антикрасивин подействовал». По дороге, успокоившись, Аля спросила у Инги Сергеевны: «Антикрасивин — это что?» — «Средство против красивой жизни. Багаев считает, что его следует давать новичкам сразу же и в больших количествах. Не вкусно?» Аля пожала плечами и ничего не ответила.
— Понравился вам вчерашний вечер? — спросил Анисимов на следующий день. Их столы стояли в комнате напротив друг друга. Валентин Николаевич работал здесь последний месяц, его командировка заканчивалась, о чем Аля искренне сожалела. Ей нравился этот немногословный, спокойный человек. Он редко прибегал к помощи переводчиков, с представителями фир
173
мы предпочитал объясняться сам, в свободное время погружался в самоучитель английского языка.
Аля предложила ему помочь в языке, но Анисимов отказался: «Если бы вы приехали два года тому назад... Теперь уже не стоит начинать, скоро домой».
— Вечер мне понравился,— ответила ему Альбина.— Только вот...— запнулась, не зная, стоит ли продолжать.
— Багаев и его философия? — помог ей Анисимов. Аля кивнула.
— Не придавайте этому особого значения. Возможно, он хочет оградить вас от самостоятельных, а потому и рискованных действий.— Он поднял глаза и внимательно посмотрел на Альбину.
...Да, это было то же кафе. Вон и столик в углу, за которым они сидели тогда, времени прошло немного, каких-нибудь пять месяцев, а как изменилась ее жизнь.
— Здесь я была...
— С кем?
Реакция Аделя была столь мгновенной, что Альбине стало весело. Она улыбнулась.
— Ты была здесь с мужчиной?
— Ну и что из этого, Адель? Это мои товарищи по работе, разве в этом есть что-нибудь неприличное?
Адель взял ее руки в свои:
— Моя любовь должна быть только в моем сердце. Я не смогу делить ее ни с сослуживцами, ни с друзьями. Как золото тускнеет от прикосновения пальцев, так и любовь не выдерживает чужих взглядов...
Але нравилось, как он говорит о любви. Ей никто еще не говорил о любви, да, наверное, и не сумел бы сказать так красиво.
Девушки из института дружили с ребятами из политехнического, устраивали совместные вечера, и когда бывало, ее провожали домой, разговоры вертелись вокруг осенней поездки «на картошку», предстоящей сессии или мелких происшествий в общежитии. Был, правда, один, долговязый в очках, который на вечере по случаю женского праздника танцевал только с ней, а когда прощались у дома, сказал:
— Ты ничего чувиха, давай, старушка, побродим вместе, может, сварится каша?
«Варить кашу» с долговязым Альбине не захотелось. Марина, узнав об этом «объяснении», от души хохотала: «Чудачка ты, Алька, они теперь все такие».
174
Если бы услыхала Марина, какие слова говорит ей Адель... У нее есть подаренная книга с надписью: «Самой дорогой из тех, кого я звал дорогими...» Впрочем, ироничная Маринка и тут нашлась бы: «Сколько же у него дорогих?» А для нее важно не это, а то, что она «самая дорогая». В этом она уверена, не могут же лгать бархатные глаза, когда он смотрит на нее, в них стоят слезы: «Я готов плакать от счастья. Я готов кричать от страха при мысли, что могу тебя потерять...»
Глубоко посаженные глаза под густыми, сросшимися у переносицы бровями, высокие залысины, седина у висков. Нос со смелым вырезом ноздрей, небольшие усики над утолщенной верхней губой.
Голову Адель держал чуть откинутой назад, что придавало его лицу выражение надменное и холодное. Альбина часто наблюдала, как он распоряжается на стройке, разговаривает с рабочими, мастерами или переводчиками. Правда, с советскими специалистами да и с руководством своей фирмы он говорил иначе, больше слушал, почтительно склонив голову. И конечно же, с ней, с Альбиной, был всегда мягок, голос его звучал как тихая музыка в ночном кабаре, а глаза так и манили в густую бархатную глубину.
— Что теперь будет, Адель?
Он не ответил, видно, задумался о своем. Аля не решилась повторить вопрос — Аделю нелегко: она приняла решение только за себя, он должен решать за них обоих. Он не свободен, у него жена и дети, правда, их закон разрешает иметь двух и даже трех жен, при условии, если мужчина в состоянии содержать несколько семей. Но для нее материальная сторона не главное, она не мыслит себя без работы, просто она не согласна быть второй женой при другой законной семье. Этот порядок казался ей диким, она сразу сказала об этом Аделю, он обещал развестись с женой.
— Нам пора ехать, дорогая!
Садилось солнце, длинные вечерние тени скользили по улицам. Белый, словно вылепленный из сахарных кубиков, город террасами спускался к реке. Вода в реке была желтая. По мосту грохотал поезд. Солнце, нещадно палившее днем, разогревало воду в реке и бетонные парапеты набережной так, что даже вечер не приносил желанной прохлады.
175
Альбина вспомнила свой город и свою реку. Волга несла воды широко, вольно, желтые песчаные плесы и зеленые луга Заволжья расцвечивали однообразную речную гладь, она не умела быть ни одинаковой, ни скучной, древняя и вечно молодая река ее детства и юности. Жили Фирсовы на Нижней набережной в трехэтажном доме старой, дореволюционной постройки. Высокие окна смотрели на Волгу, и утром, когда солнце вставало из-за далекой Стрелки, в окнах вспыхивали десятки маленьких солнц. Аля привыкла к суетливому гомону набережной, куда выходили причалы — речные ворота города, ей нравилось слушать перекличку пароходных гудков, она тосковала по ним, когда гудки отменили, чтобы не беспокоить горожан.
Так уж получилось, что школа, в которой десять лет проучилась Альбина, тоже стояла на площади недалеко от Волги. Студенты же считали набережную своей — здесь зубрили во время сессии, сюда сбегали с лекций, здесь выясняли отношения, не задумываясь о том, что и эти привольные речные дали, и эта набережная на крутом берегу оставят в сердце у каждого памятную зарубку о чистой и светлой поре юности, которая будет всегда вставать в памяти и в тягостные, и в счастливые мгновения жизни.
— Куда мы едем, Адель?
Эта часть города была ей незнакома. Белые улицы с особняками, спрятавшимися за причудливыми решетками, зелень ухоженных газонов, пестрота рекламных огней остались позади. Потянулись скучные приземистые кварталы с маленькими лавчонками в нижних этажах. Многие торговцы располагались прямо на тротуарах, на жаровнях шипело мясо, пахло пряностями, от непривычных ароматов кружилась голова.
— Мы едем в хороший дом к моему другу,— сказал Адель.— Он надежный друг, и дом его тоже надежный. Там наша любовь будет в безопасности. Для нас это сейчас самое главное.
Дом показался Альбине нежилым. Он смотрел на улицу темными окнами, и дверь была заперта, но у Аделя оказался свой ключ. Он открыл дверь, ведущую в дом с улицы, и они оказались на площадке, похожей на небольшую прихожую. Отсюда наверх шла лестница, темная и, как показалось Альбине, давно немытая. Лестни
176
ца была крутая, по ней они поднялись на третий этаж. Адель позвонил. Дверь распахнулась тотчас же, будто их ждали.
С человеком, стоящим на пороге, Адель заговорил по-своему. Альбина плохо понимала арабский язык, уловила только слова «автобус» и «фирма». Спохватившись, Адель перешел на английский: «Дорогая, это Рифат Хусейн, мой друг. Можешь ему доверять».
Рифат выглядел старше Аделя. Невысокий, располневший, с круглой лысеющей головой. Але понравились его глаза — внимательные, чуть насмешливые, в густых темных ресницах. Ресницы росли даже в уголках глаз, наверное, они мешали, и Рифат часто-часто моргал. Он поцеловал девушке руку, взял ее портфель и жестом пригласил пройти. Он вел их по длинному коридору, заставленному какими-то коробками. Они очутились в большой комнате с высоким потолком, похожей на зал. Мебели в комнате было мало: несколько стульев с высокими спинками, низкий диван, на полу — большой вытертый ковер.
В комнату выходило несколько дверей, на одну из них Рифат показал Альбине: «Ваша комната. Наверное, вы захотите отдохнуть с дороги». Хотя дорога была недолгой, девушка чувствовала себя смертельно уставшей, видимо, сказалось волнение этого дня, ожидание Аделя, мысли, не оставляющие ни на минуту: «Автобус уже уехал. Без меня... Конечно, ждали, волновались. Маринка с Людмилой просили: «Еще чуть-чуть подождем. Она на переговорной, ждет разговора, могла задержаться». Потом они уехали. И в дороге говорят обо мне. Или не говорят, но думают».
— Ты устала и побледнела, дорогая,— Адель смотрел на нее внимательно и нежно.— Ложись, спи спокойно. Я тоже должен уехать. Днем все обсудим, а пока положись на Рифата — он надежный друг.
Окно в комнате, отведенной Альбине, было закрыто жалюзи, и сквозь них пробивались с улицы узкие полоски света. Это светили фары проезжавших машин. Полосы то вытягивались, то сжимались, плясали на стене. Было душно, пахло пылью, табаком и еще чем-то нежилым. Аля вдавливала голову в жесткую тяжелую подушку, пытаясь уйти от пляшущих на стене полос света; от нахлынувшей тревоги и страха за неизвестное будущее ей хотелось плакать. Она тихонько заплакала и уснула.
177
...Сначала лодка покачивалась недалеко от заросшего камышами берега. Вода была прозрачная, податливая. Аля опустила ладонь в воду озера — будто тонкий шелк заструился между пальцами. Ощущение было приятным, а тут еще рядом в лодке появился Адель: «Тебе не холодно, дорогая?» — и набросил на ее плечи такой же струящийся шелк теплого серебристого цвета. Они улыбались друг другу молча, но вдруг лодку завертело и невидимое течение погнало ее к отверстию огромной трубы, которая с шумом засасывала воду из озера. Лодка неслась к трубе, а Аделя уже не было в ней, и шелка на ее плечах тоже не было... Со страшной скоростью лодку втянуло в горловину трубы, стало совсем темно, но вдруг лодка скатилась по низвергающемуся из трубы потоку — так зимой скатываются с ледяной горки сани. Поток низвергался в море, и в месте его падения огромным белым облаком клубилась пена. Аля поняла, что пена накроет ее с головой.
Видимо, она закричала и проснулась. В квартире было все так же тихо, хотя по солнечному свету, который пробивался сквозь жалюзи, она поняла, что наступило утро.
При дневном свете она разглядела комнату, в которой спала. Сначала ей показалось, что это кладовка, столько здесь было рухляди, покрытой пылью. Как и в большой комнате, здесь стояли коробки, в углу, как попало, свалены книги. Постель ее оказалась неширокой тахтой, покрытой старым большим ковром. Ковер начинался на стене, покрывал тахту и спускался на пол. Ковер тоже был пыльный и усыпан пеплом от сигарет.
Видимо, в квартире никого не было. В поисках ванны Альбина заглянула еще в несколько помещений, в кухню и подивилась царившему вокруг беспорядку. Было похоже, что здесь давно никто не жил, а если и жили, то собирались уехать и махнули рукой на беспорядок, как это часто случается перед отъездом.
На кухне Аля разыскала кусок зачерствевшей лепешки, открыла банку сока. Не прошло и получаса, как хлопнула дверь, пришел Рифат.
— Извините, у меня были дела. Вы не скучали?
По-английски он говорил хуже, чем Адель, к тому же Альбина чувствовала себя неловко, одно дело Адель, другое — этот чужой человек. Неизвестно, как представил ему Адель их отношения. Однако Рифат пришел ей на помощь:
178
— Адель посвятил меня в ваши планы. Я должен сказать, что восхищен вашей решимостью. Представляю, чего стоило вам обмануть бдительность администрации.— Он сделал паузу, словно ожидая ответа. Альбина молчала.
— Я смотрел утренние газеты,— продолжал Рифат,— искал сообщения о вас, но пока все спокойно.
— Какие газеты? — заволновалась Альбина.— Все это касается нас с Аделем, только нас двоих. При чем тут газеты?
— Но ведь администрации строительства ничего не известно об истинных мотивах вашего отъезда, да ведь они и не знают, где вы. Можно предположить, что с вами произошел несчастный случай, вас будут искать, и в этом отношении поиск через газеты — наиболее приемлемый способ.
— Где Адель? — спросила Альбина. Она решила прекратить этот странный разговор.
— Адель приедет после полудня. До тех пор, я полагаю, вам следовало бы набросать хотя бы вчерне заявление в полицию.
— Куда? — ужаснулась Альбина.— При чем тут полиция?
— Наивная девушка! — усмехнулся Рифат.— Насколько мне известно, вы намерены стать женой Аделя. А для этого нужно заявить, что вы останетесь в нашей стране, указать мотивы, удостоверить заявление своей подписью. Вы напрасно страшитесь этой процедуры; формальности существуют в любой стране. Разве нет?
Вероятно, он был прав, но Альбина не хотела обсуждать свои дела ни с кем, даже с другом Аделя. До сих пор все, что происходило с ней, в ее сердце, касалось только ее. И еще Аделя. Она и не думала, что должна будет открыться кому-то третьему, вмешивать других людей, да еще полицейских.
Только когда приехал Адель, она успокоилась. Он был по обыкновению внимателен:
— Как отдохнула, дорогая? Рифат сказал тебе о поездке в полицию? Что делать, дорогая! Формальности не обойдешь. А Рифат — наш друг. К тому же он опытный человек: прогрессивный журналист, он даже в тюрьме сидел за свои убеждения. Есть у него друзья в Москве и в Ташкенте, я ему верю, и ты верь, дорогая!
«Так вот почему так много в квартире старых, пожелтевших газет. Журналист, страдающий за свои
179
убеждения, а какой скромный — ничего не сказал»,— успокаиваясь, думала Альбина о Рифате.
Полицейский участок, куда они приехали с Аделем и Рифатом, удивил Альбину неофициальностью обстановки. Почти пустая светлая комната, несколько телефонов, в углу ваза с цветами. За маленьким столиком — полицейский, видимо офицер, к нему обращались почтительно. Встретили их приветливо.
— Госпожа хочет сделать заявление,— сказал по-английски Адель, а затем они заговорили на своем языке.
Альбина так волновалась, что не понимала ни слова.
— Он спрашивает, хорошо ли ты обдумала свое решение? — перевел Адель.
«Как в церкви»,— подумала Аля и кивнула. Полицейский протянул ей перо и бумагу.
Альбине казалось, что все это происходит с кем-то другим. Вспомнила: в министерстве перед отъездом с ней беседовал молодой человек, симпатичный, сероглазый, с шапкой легких светлых волос. «Похож на Вана Клиберна»,— вдруг подумала Аля. Он говорил о правилах поведения советского специалиста за границей, говорил о бдительности, об ухищрениях разведки... «При чем тут разведка?» —снова мелькнула мысль и неожиданно напыщенно завершилась: «Любовь не знает границ».
Адель между тем диктовал:
— «Я, нижеподписавшаяся, Фирсова Альбина Андреевна, русская, заявляю, что по собственной воле намерена остаться в данной стране, чтобы выйти замуж за Аделя эн-Нагара. Я принимаю ислам...»
Аля положила перо:
— Помилуй, Адель, какой ислам? Я же неверующая.
Адель заволновался:
— Пойми, дорогая...
Полицейский, склонив голову, с интересом прислушивался.
— Нет, этого я написать не могу.
— Простая формальность,— поспешил на помощь Рифат.— Собственно, вас никто не может заставить соблюдать религиозные обычаи. Вера — дело сугубо личное, но по нашему закону Аделю не позволят жениться на иноверке.
Адель молчал и только грустно смотрел на Альби
180
ну. «Видишь, сколько препятствий должна преодолеть любовь»,— прочитала она в этом взгляде, вздохнула и написала: «Я принимаю ислам и делаю все это не по политическим, а только по личным мотивам».
Она поставила подпись и протянула написанное полицейскому. Он улыбнулся и, не читая, положил заявление в стол. Опять улыбнулся, спросил: «Угодно ли госпоже чаю?» Аля поблагодарила, тогда полицейский поклонился, Адель и Рифат тоже принялись раскланиваться, словно эта встреча доставила всем невесть какое удовольствие.
Каждое утро Альбина просыпалась с мыслью, что сегодня наступят перемены. В зале на полу стояли тяжелые большие часы. В футляре из гладкого черного дерева, украшенные бронзовыми фигурами, они отбивали время каждые полчаса. Отбив положенное число ударов, они не замолкали и рассыпались нежным длинным звоном, казалось, это время стекает с маятника прозрачными каплями: бам-бмлень-млень-лень-н-н... Время утекало, а перемены пока не наступали, неизвестность и тревога томили Альбину. Иногда она включала магнитофон, слушала музыку, пыталась навести порядок в квартире, но Рифат как-то сказал:
— В этом доме хозяйничала моя мать, она умерла недавно, и пусть все останется так, как было при ней.
Адель приезжал днем и оставался до вечера, потом отправлялся домой к семье. Он не предлагал поехать в город, не старался как-то развлечь Альбину, но настойчиво твердил: «Не подходи к окнам, не выходи из дома».
Альбина возмутилась однажды:
— Адель, я чувствую себя в заключении, когда все это кончится?
Адель сказал, что ждет ответа из полицейского управления, к тому же жена не отдает письма, которые Аля писала ему.
...Собственно, с писем началась вся эта история. Она увидела Аделя вскоре после прихода на строительство. Из местных специалистов он лучше других говорил по-английски, с ним было легко объясняться. Несколько раз он даже выручил Алю, когда она запнулась в переводе технических терминов. Адель вел объект, который находился в ведении Багаева, и почти ежедневно появ
181
лялся в оффисе. Багаев вызывал Альбину, они работали в кабинете или вместе шли на площадку. Альбине нравилось, как ведет себя Адель, он казался ей знающим и уверенным инженером, был деловит, рабочие охотно выполняли его указания.
К русской переводчице он относился по-рыцарски, беседуя, часто спрашивал: «Вам понятно, госпожа? Я не слишком быстро говорю?»
Появляясь в оффисе, неизменно вежливо приветствовал всех сидящих в комнате, почтительно склонялся перед Альбиной.
Как-то, выйдя от Багаева, он попросил разрешения воспользоваться телефоном. Анисимов, старший в комнате, показал ему на аппарат, который стоял на столе у Альбины. Адель позвонил и ушел, но с того дня стал пользоваться телефоном постоянно. Альбина часто оставалась в комнате одна, инженеры уходили на площадку. Адель присаживался к столу рядом с ней, куда-то звонил, иногда подолгу разговаривал. Альбина занималась своими делами, а когда срочных дел не было, просто читала.
— Госпожа много читает,— заметил однажды Адель. И они разговорились.
Да, он знает несколько языков, его работа требует этого, к тому же языки даются ему легко. Он испытывает удовольствие, объясняясь по-французски с французами и по-итальянски с итальянцами. «Теперь представилась возможность кое-что постичь в русском языке, не так ли, госпожа? О да, русский — необычный язык, к счастью, он располагает небольшой библиотекой русских авторов: Чехов, Толстой, Достоевский. Быть может, госпожа что-то посоветует ему или, еще лучше, даст почитать книги на русском языке?»
Он охотно рассказывал о себе: родом из небольшого селения, где отец держал лавку; два брата, один в Америке, другой — в Англии. Отец желал для него карьеры духовной, а сам он хотел стать уличным музыкантом. Да, да, почему госпожа улыбается, в душе он человек искусства, вдохновения и порыва...
Беседы становились все оживленнее и продолжительнее. Теперь, появляясь в оффисе, Адель прежде всего подходил к Альбине, и на столе перед ней оказывалась то красивая открытка, то свежая, только что срезанная роза. Аля аккуратно ставила цветочек в вазочку, а открытку пристраивала на столе под стеклом.
182
Аля замечала, на эти проявления внимания Анисимов смотрит неодобрительно, правда, вслух Валентин Николаевич не говорил ничего, только однажды зашел разговор. Она пожаловалась на языковой барьер, который трудно преодолеть даже ей, владеющей языком. Здешние специалисты знают английский в пределах узкотехнической терминологии, по-настоящему интересно только с инженером Аделем эн-Нагаром. «С ним можно поговорить об искусстве, поэзии. Он много ездил, интересно рассказывает...»
— Позволь дать тебе совет, девочка,— вдруг сказал молчаливый Анисимов.— Держись-ка ты от этого инженера подальше.
Альбина вспыхнула:
— Вот уж от вас я не ожидала такого!
— Я скоро уеду,— Анисимов словно не заметил ее резкости.— Девчат ты сторонишься, все одна и одна. С нашим начальством очень-то не пооткровенничаешь, а одиночество — плохой помощник и ненадежный советчик в таких делах.
— Не понимаю, какие «такие» дела вы имеете в виду, Валентин Николаевич? Как вам не стыдно даже думать о чем-то таком. Разве запрещается совершенствоваться в языке?
— Ну-ну, совершенствуйся,— неожиданно миролюбиво сказал Анисимов.— Совершенствуйся, у тебя своя голова на плечах. Только советую помнить: кое-кто из здешних специалистов имеет еще и другие специальности. По-совместительству, так сказать...
Больше к этой теме они не возвращались, но когда Адель попросил Альбину дать ему несколько уроков русского языка, она сухо сказала, что ему следует обратиться к Багаеву. Адель удивился, больше об уроках не вспоминал, но беседы с Альбиной не прекратил.
В дни, когда Адель на стройку не приезжал, Аля скучала. Она то и дело подходила к окну, смотрела, не появилась ли на площадке знакомая желтая машина, возвращаясь с площадки, прислушивалась, не донесется ли из соседней комнаты мягкий певучий голос. Пришло на память, как однажды в оффисе к ней подошел парень из служащих фирмы: «Не могла бы госпожа уделить мне несколько минут?» Сказал, что хочет спросить совета. Говорил почти шепотом, глядя ей прямо в глаза.
— Мой друг полюбил русскую девушку. Он не знает, как поступить, боится признаться.Если она откажет,
183
ему будет очень больно... Русская девушка — загадка для наших чувств.
Аля пожала плечами, ответила, что в таких делах трудно советовать, лучше, если он прямо скажет девушке о своих чувствах и услышит ответ. Сам, без чьей-либо помощи.
Очередная открытка с пышным цветком сопровождалась стихами:
Твой облик для меня, как утренний свет, дорогая!
Чарующей красотой взор твой согрет, дорогая!
Эту открытку Альбина положила отдельно, в ящик, который запирался на ключ.
Однажды, по обыкновению присев рядом с ее столом, Адель сказал:
— Я хотел бы с вами посоветоваться. Мне предлагают работу в Нигерии, там отделение нашей фирмы. На днях я должен дать ответ, но не могу этого сделать, не услышав вашего слова.
— Не понимаю, какого слова, Адель?
— Я не могу принять решение самостоятельно, наши отношения...
Альбина покраснела, опустила голову и почти прошептала:
— О чем вы, Адель? Мы только друзья...
Он перегнулся через стол, лицо его было близкоблизко. В темных глазах мольба и отчаяние.
— Нет-нет, дорогая, больше, много больше... Я чувствую, как пылает мое сердце. Я чувствую рядом огонь другого сердца. Если я ошибаюсь, я уеду, если я прав, я останусь, любящие сердца не должны жить в разлуке...
Альбина поднялась, отошла к окну, прижала ладони к лицу. В комнату кто-то вошел. Адель сделал вид, что говорит по телефону, потом ее вызвал Багаев, и Аля ушла, встревоженная и растерянная. Еще через несколько дней, разбирая почту, она обнаружила конверт, адресованный ей лично. На конверте не было почтовых штемпелей, видимо, его просто подложили в общую пачку корреспонденции. Раскрыв конверт, она увидела фотографию Аделя. Прочла на обороте: «Любимая, помни меня, когда мы будем далеко друг от друга. Помни, что сердце сгорает огнем любви к тебе».
«Значит, он решил уехать»,— думала Альбина той же ночью, лежа в темноте с открытыми глазами. Сон не
184
приходил, его отгоняли мысли о доме, о Маринке с Людмилой, даже не подозревающих о том, что с ней происходит. Она включила ночник, вытащила из книги фотографию, снова прочитала: «Любимая, помни меня...» — откинулась на подушку: «Любимая...» Ей уже двадцать два. Институтские подружки, как ей казалось, давно освоились в этом загадочном и манящем мире сложных отношений и чувств. А ей только однажды сказал тот долговязый очкарик; «Ты ничего чувиха...» Она казалась себе некрасивой и скучной. Девчонки крутили модные челки, искусно подрисовывали глаза, гонялись за какой-то импортной косметикой, а она завязывала волосы «хвостиком» и упорно отказывалась мазать ресницы. Но вот вошел в ее жизнь человек, который говорит ей «любимая» и ставит свою жизнь в зависимость от ее «да» или «нет». Это ведь не студент из соседнего института, а взрослый серьезный человек, он видел мир и знает жизнь. Горели щеки, подушка становилась горячей, Аля переворачивала ее прохладной стороной. Он решил уехать, и это хорошо. Она все равно несчастна, их любви не бывать. У него семья, она не позволит обездолить семью. Хорошо, что он уезжает... У нее останется его фотография: «Любимая, помни меня, когда мы будем далеко друг от друга...»
Однако Адель эн-Нагар не уехал. Через два дня после того, как к Альбине попала его фотография, он снова появился в оффисе и, улучив момент, когда они остались в комнате вдвоем, положил перед ней письмо.
— Нет, нет, Адель...
— Мы не должны навлекать на себя подозрения,— зашептал он.— Любящие не могут долго скрывать своих чувств. Их выдают взгляды, жесты, улыбки. А мы ведь любим друг друга, дорогая. Нужно называть вещи своими именами... Когда я рядом с тобой, мне хочется только смотреть на тебя, а мы должны говорить, нам многое нужно решить. Завтра я жду ответа на свое письмо.
Она ответила не сразу. Он же приносил письма каждый день. Объяснения становились все более пылкими, он сравнивал ее со звездой, которую нашел среди мириад других, он называл ее цветком лотоса, который расцвел в пустыне его души. Он писал, что родился заново, встреча с ней, любовь к ней сделала его богатым и сильным. Ошеломленная потоком признаний, в смятении чувств Аля написала матери о том, что встретила человека, которого полюбила.
185
А потом она ответила на письмо Аделя. В нетерпении он надорвал конверт тут же при ней. Аля попросила: «Нет, нет, Адель, не здесь, прошу вас». Почти ежедневно обменивались они письмами.
Адель писал, что им надо встретиться в городе, поговорить о дальнейшем.
В город обычно ездили в конце недели в служебном автобусе. Ходили в кино, гуляли по набережной, заглядывали в маленькие лавчонки. Центр города был застроен богатыми, по-европейски чопорными особняками, здесь было немноголюдно, аккуратно подстриженные газоны навевали скуку, зато в бедных кварталах было много любопытного. Уличные торговцы прямо на мостовой раскладывали свой пестрый товар, гортанными голосами предлагали экзотические безделушки, щербет, пахло пряностями и ароматным кофе, застыв, словно изваяния, сидели заклинатели змей, и оборванные мальчишки тягуче выпрашивали у иностранцев пиастры.
Вечером после десяти часов все вместе уезжали обратно. Как-то среди недели в город собрался Лебедев, начальник соседнего отдела — у него работала Марина. От нее Альбина узнала об этой поездке. Она попросила у Багаева разрешения съездить в город, сказала, что нужно срочно позвонить домой.
Багаев отпустил ее, и Альбина предупредила Аделя.
В кафе она побоялась идти, он увез ее в машине к реке и, подъехав почти к самой воде, выключил фары. Из приемника тихо лилась музыка. Адель привлек к себе девушку: «Дорогая... Что с тобой, дорогая? Ты плачешь? Разве я обидел тебя?»
— Адель, почему ты не уехал? Я не могу отвечать на твою любовь, она принесет нам несчастье.
— Любовь не может быть несчастьем, дорогая... Я решил: буду просить у жены развод, она поймет, и дети у меня тоже добрые. Мы уедем отсюда на юг или на запад, как ты захочешь...
— Адель, через полгода я должна вернуться на Родину.
— Родина там, где живет любимый. Мое сердце будет твоей родиной, дорогая...
— А родители, Адель? Я написала маме...
Он досадливо поморщился.
— С этим ты поторопилась. Знаешь, я могу приехать в Москву. К вам ездят туристы? Мы сможем встретиться
186
и все решить так, как хочешь этого ты и твои родители. Твои родители живут в Москве?
— Нет, Адель, на Волге.
— В Москве совсем нет родных?
— Есть.
— Я смогу тебя отыскать через них. Ты помнишь их адреса?
— Да, но зачем...
— Пойми, дорогая, я все время боюсь тебя потерять. Если я уеду, мы можем больше не встретиться. Мир огромен. Взгляни на небо, сколько на нем звезд. И только две крошечные звезды — это ты и я... Как легко затеряться...
Горячий шепот Аделя сливался с ритмом мелодии, льющейся из приемника. Девушка успокоилась, будущее уже не казалось ей столь безнадежным. Она уедет домой, закончит институт, а он заработает деньги там, куда посылает его фирма, приедет в Москву туристом. Она тоже приедет в Москву с мамой и папой, познакомит их с Аделем. Он им должен понравиться. Ну а если не понравится? Папа, наверное, будет против, а маму она уговорит, с мамой проще...
Музыка умолкла. Щелкнула клавиша.
— Я увезу с собой твои письма. И еще я хочу запомнить твой голос.
Адель протягивал ей крошечный микрофон.
— Скажи мне что-нибудь на прощанье.
Глядя прямо перед собой на тихую чужую реку, Альбина молчала. Теперь она думала о том, что Адель уедет, и жизнь ее здесь станет совсем неинтересной. Потянутся недели, где понедельник похож на пятницу. Разладилась дружба с Маринкой, наверное, она тоже заметила ее отношения с Аделем, но Альбина ничего ей не рассказывала, и подруга, наверное, обиделась. Не налаживается контакт с Багаевым. «Переводчик — моя тень»,— он напоминал об этом чаще, чем требовалось, и гораздо чаще, чем могло выдержать самолюбие Альбины. Обязанности переводчицы она считала примитивными, языковое общение было неинтересным и, казалось, бесполезным для ее будущего. Развлечений тоже особых не было, девчонки зубрили по вечерам арабский, и только Адель был светлым пятном в ее жизни. Теперь он уедет...
«Как там ты без меня, любимый?» — негромко произнесла Альбина и вдруг захлебнулась от хлынувших
187
слез.— Помнишь ли ты меня, думаешь ли обо мне так же, как я?..»
С легким шорохом крутилась кассета, но о микрофоне Альбина не думала. Занятия языком в лингафонном кабинете приучили ее к записи на пленку.
«...Хорошо ли ты устроился, Адель? Поможет ли новая работа исполнению твоих желаний?»
Она помолчала, сдерживаясь, чтобы не зарыдать громко, сказала:
«Адель, я прочитаю тебе стихи по-русски. Ты говорил, что полюбил не только меня, но и язык моей Родины. Слушай: «Я хочу быть твоею милой, я хочу быть твоею силой, свежим ветром, душистым хлебом, над тобою летящим небом...»
Она замолчала и, спрятав лицо в ладони, плакала и не могла остановиться.
Адель выключил запись.
— Поговорили со своими? — спросил ее на обратном пути Лебедев и внимательно посмотрел на девушку.— Вы чем-то расстроены? Что-нибудь дома?
Вопрос застал Альбину врасплох.
— Да... то есть не очень... отец заболел, мама расстроена, ну вот...
— Соскучились, наверное? — посочувствовал Лебедев.— Наверное, никогда не уезжали надолго из дома...
Аля и не заметила, как принялась рассказывать ему о семье, о том, какой строгий, но справедливый у нее отец, сестренка Юлька больше дружит с отцом, а вот она — мамина, с мамой у нее больше сердечных контактов.
— Это понятно,— кивнул Лебедев, и Альбина с сожалением подумала о том, что Багаев, а не Лебедев, внимательный и, наверное, чуткий человек, был ее начальником.
Несколько дней после встречи в городе Альбина видела Аделя мельком. Он приезжал на площадку, но в оффис не заходил, она хотела было спросить у Багаева, правда ли, что инженер Адель эн-Нагар уезжает, но не решилась. А тут еще случай, встревоживший ее не на шутку.
188
В оффисе был уборщик Рахман, молодой молчаливый парень. Он приходил утром до прихода служащих, потом появлялся днем, приносил чай или менял в графинах воду, которая к полудню согревалась на солнце и становилась невкусной. Аля попросила покупать ей свежие газеты, и он исправно исполнял ее поручение. В тот день с утра Альбина ушла с Багаевым на площадку, потом ему потребовался какой-то документ и Альбина вернулась за ним в оффис. В комнате никого не было, только Рахман, стоя спиной, рылся в ее столе. Альбина успела заметить, что ящики стола выдвинуты, видимо, он что-то искал и не находил.
Пораженная, она остановилась в дверях. Заслышав шорох, Рахман обернулся, ловко задвинул все ящики разом, попятился к выходу, несвязно бормоча извинения.
Альбина бросилась к столу, подняла бумагу в одном из ящиков, где лежал ключ от того единственного ящика, который она запирала. Ключ был на месте, письма Аделя, его открытки и фотографии, хранившиеся под замком, тоже оказались на месте. Она успокоилась, и никому ничего не сказала.
Еще через два дня Адель передал ей письмо, в котором писал, что жена нашла ее письма к нему. Она сильно возбуждена и намерена обратиться к советской администрации стройки.
«Ты понимаешь, чем это грозит,— писал Адель.— Тебя немедленно отправят домой, и нас насильственно разлучат. Мы должны разрубить этот узел. В пятницу в шесть часов я буду ждать тебя в городе у отеля «Хилтон». Возьми с собой вещи, чтобы больше не возвращаться. Да поможет тебе аллах и моя любовь».
«Что-то аллах не спешит нам помочь»,— грустно думала Аля, проводя томительно долгие часы в квартире Рифата. Неуютное, заброшенное жилище, полки с запыленными книгами, тарелки и чашки с отбитыми краями, усыпанные пеплом ковры наводили уныние. Рифат уезжал с утра, около полудня возвращался, привозил еду, два-три часа проводил дома, подолгу говорил по телефону, читал газеты, снова уезжал. Потом появлялся Адель. Альбина ждала его, надеясь, может, есть новости, может, кончится ее заточение. Адель отмалчивался: «Нужно подождать».
189
Развалившись в кресле, он отдыхал, слушал музыку, листал газеты. Как-то сказал:
— Послушай, дорогая, что тут написано: «Русская переводчица Фирсова, работавшая на строительстве комбината, разорвала контракт с администрацией и решила остаться в Египте. Причиной ее решения, как она рассказала корреспонденту нашей газеты, явилось намерение стать женой инженера Аделя эн-Нагара». Оказывается, в мое отсутствие ты даешь интервью, дорогая? — Адель смотрел на нее с улыбкой.
— Это ложь! Я никому ничего не говорила. Дай газету!
Он отвел ее руку.
— Я пошутил. Там ничего не написано. Но может быть написано со дня на день.
— Но кому до нас дело?!— Нервы не выдержали, и голос ее дрожал.
Адель отложил газету.
— Давай поговорим серьезно. Зачем нам ждать, пока какой-нибудь писака напишет обо всем в газету. Да еще извратит при этом факты. Почему бы тебе самой не написать статью? Все, как есть. О нашей любви, о том, что у тебя был единственный выход — остаться здесь.
— Ты убежден, что единственный? — спросила Альбина, и такое отчаяние прозвучало в ее голосе, что Адель насторожился и через мгновение обрушил на нее поток пылкого красноречия:
— Убежден ли я? А какой был выход? Разве ты чувствовала себя свободной в выборе решений? Мы вынуждены были скрывать наши чувства, разве твои письма не доказательства этому?
— Не посоветуешь ли ты отнести и письма в газету? — Теперь Альбина не скрывала раздражения.
— Человек, свободный в выражении своих чувств, ничего не боится,— резонерствовал Адель.— И, напротив, недостаток личной свободы, который вы испытываете в своей стране...
— Оставь в покое мою страну,— Альбина почти кричала,— здесь, понимаешь, здесь, в твоей стране, я испытываю недостаток в личной свободе. Здесь меня держат в запертой квартире, под ключом при спущенных жалюзи. Об этом, если хочешь, я могу написать в вашу газету...
Адель подошел к ней и мягко обнял за плечи.
190
— Успокойся, дорогая. Не следует так волноваться. Придет Рифат, мы посоветуемся, как быть. Думаю, он мог бы помочь тебе написать статью в газету.
— Ты опять о газете, Адель!
— Видишь ли, дело серьезнее, чем ты думаешь. Советская администрация строительства потребовала объяснения от нашей администрации. Они утверждают, что я совершил похищение и если мы не представим им доказательства того, что ты поступила добровольно, исключительно из чувства любви, мне придется уйти со службы. Твоя статья в газете все бы объяснила. Но если ты столь решительно отказываешься, остается одно. Твои письма.
Альбина с ужасом смотрела на него:
— Неужели ты способен показать мои письма?
— Видишь ли, дорогая, это крайность, но...
— Но ты говорил, что мы уедем.
— Да, если ты станешь моей женой... Но ты требуешь, чтобы я получил развод, а я не могу на это пойти. Дети женщины, которую оставил муж, по нашим обычаям теряют положение в обществе, они станут изгоями. У тебя доброе сердце, я думаю, ты не захочешь обездолить детей.
Хлопнула дверь. Это приехал Рифат. Сообщил, что русские специалисты на строительстве объявили фирме бойкот, требуя либо вернуть переводчицу, либо представить доказательства ее добровольного решения.
— Если вы отказываетесь использовать для объяснений печать, видимо, вам придется встретиться с администрацией,— Рифат говорил сухо. Альбина не слышала в его голосе ноток обычной доброжелательности.— Причем, конечно же, в присутствии официальных лиц. Вы ведь не ребенок, Альбина, и должны понимать, что каждый поступок, какими бы возвышенными мотивами он ни был продиктован, требует разъяснений. Из-за вашего упрямства может жестоко поплатиться Адель...
Это уже было похоже на выговор, а выговоров Альбина не терпела. Пусть не думает этот Рифат, что может вмешиваться в ее дела... Да еще в таком тоне... Альбина самолюбиво пожала плечом и, не дослушав, ушла в свою комнату.
Адель с Рифатом еще говорили о чем-то, потом Адель постучался и сказал, что завтра он заедет за ней днем. Придется поехать в полицейский участок.
191
И снова ушел. Ночью Альбина не сомкнула глаз. Впервые она отчетливо представила, в какую безвыходную ситуацию попала. Она привыкла быть человеком свободным, самостоятельным в решениях и в выборе поступков; была уверена: никому нет дела до ее намерений, тем более никто не должен касаться того, что считается сугубо личным. Она и сама не заметила, как оказалась в полной зависимости от воли, намерений и поступков другого человека. Правда, этим человеком был Адель, но что она знала о нем, кроме уверений в любви? Она верила ему, потому что хотела верить, потому что он один понимал ее замкнутое и одинокое сердце. Как он писал: «Пусть поможет тебе аллах и моя любовь». Аллах был для нее абстракцией, хоть и написала она о намерении принять ислам. А любовь, что ж, может, любовь и помогает кому-нибудь, только не ей. Неужели он решится показать ее письма? Аля вспомнила, как тогда, на берегу, она читала в микрофон: «Я хочу быть твоею милой, я хочу быть твоею силой...» Собственно, стоит только предъявить ее заявление, оставленное в полиции, как все станет ясно. Она писала его, думая только о том, чтобы решился ее вопрос с Аделем, чтобы им разрешили соединить свою жизнь и только теперь отчетливо, будто неонова^ реклама, вспыхнула перед ней строчка, которую она сама написала: «Заявляю, что по собственной воле решила...» Господи, да была ли у нее эта воля?
И снова был полицейский участок и улыбчивый полицейский, который все пытался угостить их чаем, но Альбине было не до угощений. Она сидела на краешке стула, а за спиной у нее стоял Адель, и она просто-таки ощущала, как он реагирует на каждое ее слово. Впрочем, слов-то она почти не говорила, только «да», «нет» или просто молча кивала. Для встречи с ней приехал работник строительства Сергеев, Альбина знала его плохо, видела несколько раз, и то, что незнакомый человек задавал ей вопросы, на которые она и сама не могла дать точный ответ, теперь удручало ее и делало еще более замкнутой. «Вы все хорошо продумали?» — спросил ее Сергеев. Спросил по-русски, и переводчик тут же перевел его вопрос на английский. Альбина ответила: «Да» — и добавила, что все написала в своем заявлении. Она боялась расплакаться, боялась, что сле
192
зы ее будут истолкованы Сергеевым неправильно. Ей казалось, что любовь, о которой так много и возвышенно говорил Адель, проходит еще одно трудное испытание, и она намеревалась во что бы то ни стало это испытание выдержать. Ведь если она не выдержит, может пострадать Адель — так объяснил ей Рифат.
— Представляете, какие последствия может иметь для вас это решение? — снова спросил Сергеев.
Она пожала плечами.
— Какие последствия? Мы любим друг друга...
— Вы уверены в своем чувстве?
Тут вмешался Адель и почти силой поднял Альбину со стула:
— Вы могли убедиться, что госпожу Фирсову никто не похищал. Она приняла решение добровольно и сегодня подтвердила его. Стоит ли тратить время на второстепенные детали. И довольно! Этот разговор не доставляет госпоже Фирсовой удовольствия, да и меня ждут дела.
Он увел ее, и она ушла, не простившись и не обернувшись на человека, который внимательно смотрел ей вслед.
Теперь, когда встреча была позади, Альбине казалось, что все образуется, пойдет на лад. Ведь Аделю теперь ничего не грозит, она подтвердила добровольность своего решения. Альбина повеселела, включила музыку и, устроившись в кресле, принялась за чтение английского детектива, который нашла в квартире среди разбросанных книг.
Адель приехал с Рифатом, передал Альбине продукты к ужину и ушел в кабинет, где они о чем-то оживленно говорили по-арабски. В дверь позвонили, и Рифат провел в кабинет Шакера. Он бывал у Рифата и прежде, Альбина видела, как они с Рифатом играли в шахматы. Почему-то ей казалось, что Шакер военный, он все время вытягивался перед Рифатом, словно хотел отдать ему честь, а Рифат легонько касался его плеча, как бы напоминая о его праве «быть на равных». Но Шакер, видимо чем-то обязанный Рифату, не мог принять дружеского тона и даже за партией в шахматы чувствовал себя напряженно. Сейчас они говорили в кабинете втроем, а потом Шакер ушел, хотя Альбина думала, что его пригласят к ужину. Ужинали втроем, Адель завел разговор о том, что Альбине нужно сделать покупки, нужно приобрести гардероб: скоро они смогут
193
выходить, бывать в кабаре, в домах у его друзей. Альбина сказала, что нужно забрать ее вещи из поселка, на первое время там есть все необходимое. Адель поморщился, покачал головой:
— Красивый камень смотрится в дорогой оправе,— сказал он по обыкновению напыщенно,— мне хочется, чтобы у тебя были дорогие вещи... Ах эти деньги! Если бы у меня были деньги! — Он порывисто поднялся, сжал руками виски и зашагал по комнате. Рифат молча курил, и Альбине было неловко, что этот разговор Адель завел в его присутствии.
— Мне ничего не нужно,— тихо проговорила Альбина, но Адель будто не слышал ее и продолжал расхаживать по комнате, картинно заламывая руки.
— Если бы у меня были деньги... Много денег. Я бы снял виллу, нанял прислугу, украсил тебя драгоценностями. А мне приходится считать каждый миллим! Каждый миллим! — воскликнул он драматически.
— Не расстраивайся, Адель,— сказала Альбина.— Не в деньгах счастье — так говорят на моей родине. Вот уладятся наши дела, я тоже смогу пойти работать. Ты не был в полиции? Нет для нас новостей?
— Был...— Адель как-то странно посмотрел на Рифата, потом на Альбину.— Новостей пока нет, но...— Альбина встревоженно подняла голову. Рифат невозмутимо курил, сидя в кресле. Адель присел рядом с ней на диван.— С тобой хотят встретиться люди, которые могли бы нам помочь. Возможно, у них найдется для тебя работа. Ты ведь печатаешь на машинке? — Аля кивнула.
— Эти люди из полиции?
— Видишь ли, дорогая, их интересы несколько шире... Возможно, тебе придется ответить на кое-какие вопросы, но это формальность...
— Кто эти люди, Адель?
— Ну... Это люди, которые... исследуют широкий круг вопросов, они более интеллигентны, чем полиция... У вас это называется, кажется, разведкой...
— А у вас как называется?
— Я точно не знаю, но это и не имеет значения для тебя.
— Когда придет всему этому конец? — Альбина обращалась не столько к Аделю, сколько к Рифату.— Сначала полиция, потом газеты, теперь,— ее голос стал
194
язвительнее,— какие-то... влиятельные исследователи широкого круга вопросов... Не слишком ли много для двух просто любящих друг друга людей? Не слишком ли? Я устала от всего этого, Адель. Ты говорил, что полиция должна засвидетельствовать мое добровольное решение, я пошла на это, чтобы не подвергать неприятностям тебя. Но при чем тут кто-то еще? И что бы ты мне ни говорил, встречаться с этими людьми я не буду!
— Ты становишься упрямой и несговорчивой, как все женщины,— раздраженно сказал Адель.
— От этой встречи просто так не откажешься,— подал голос Рифат,— им многое известно о вас. Эта встреча может оказаться решающей.
Он посмотрел на нее не мигая, и взгляд его был тяжелым и недружелюбным. В темных зрачках таилась угроза, и Альбине впервые за эти дни стало по-настоящему страшно.
Руководство советских специалистов на строительстве было предупреждено о приезде Ростовцева.
Навстречу Виктору из-за стола поднялся высокий худощавый мужчина. Ослепительно белая рубашка подчеркивала густой загар. Ростовцев определил, что Сергееву, вероятно, не больше сорока, и только годы работы на Востоке под палящим солнцем явно прибавляли ему лет. Они уселись в кресла у низкого столика. Сергеев придвинул поднос с бутылками минеральной воды.
— Ваша миссия мне в общих чертах известна,— сказал он.— Вы привезли для Фирсовой письмо и постараетесь убедить ее в совершенной ошибке, верно?
— Да,— Ростовцев кивнул.— У меня с собой, кроме письма матери, еще и магнитофонная запись — голос матери.
— Я встречался с Фирсовой несколько дней назад в полицейском участке. Она приехала туда в сопровождении Аделя эн-Нагара. Там она подтвердила свои намерения остаться в Египте, чтобы стать его женой. Как видите, формальности все соблюдены. Но есть и другая сторона дела. У меня сложилось твердое убеждение, что девушка подавлена и воля ее парализована. Она твердит, будто заученный урок: «Мы любим друг Друга, это наше личное дело». Письмо из дома подоспе
7*
195
ло весьма ко времени — о доме, о родителях, она, мне кажется, просто забыла.
— Что представляет собой этот инженер? — спросил Ростовцев.
— Адель эн-Нагар? Как-то я был свидетелем его беседы с генеральным директором объекта, и мне показалось, что к нему относятся как к человеку, постороннему в деле. На строительстве он появляется ежедневно. Вернее, появлялся до того, как произошла эта история с Фирсовой. Зарабатывает немного, но содержит двух жен, от одной у него двое детей. Недавно сменил машину на более дорогую, последней марки. Несомненно, он работает на тех, кто пытается размыть наши отношения с Египтом. Пресловутый садатовский «инфи-тах» уже сейчас привел страну к огромному наплыву американских капиталов. Прибывающие из США дельцы устанавливают тесные контакты с коррумпированными элементами из государственного аппарата. Они разъезжают в роскошных «мерседесах» и живут в виллах с бассейнами. Простые египтяне называют их «жирными котами».
Сергеев выпил немного воды и придвинул бутылку Ростовцеву.
— Пейте, пока не нагрелась. Они ведь понимают,— продолжал он,— что Фирсова по своему положёнию не может располагать никакими серьезными данными. Это, как говорится, «мелкая рыбешка». Но с ее помощью можно создать определенный пропагандистский фон... Я считаю, что девушку еще можно спасти, нужно только пробить оболочку, в которую заключил ее «страстный» возлюбленный.
— Я уверен в одном,— заметил Ростовцев,— что мне следует встретиться с ней. И хорошо бы встретиться один на один, без Аделя.
— Не думаю, что это удастся. Адель поселил ее на квартире Рифата Хусейна, журналиста, сотрудника одной из правых газет. Очевидно, это служебная квартира. Нам удалось узнать номер телефона. Попробуйте этим воспользоваться, лучше всего днем, когда Адель на службе. В крайнем случае, если Адель станет препятствовать вашей встрече с Фирсовой, придется обратиться к генеральному директору: история с Фирсовой ему явно неприятна. Каким временем вы располагаете?
— Время командировки не лимитировано. Но я по
196
лагаю, что чем быстрее мы решим главный вопрос, тем лучше.
— Верно,— согласился Сергеев.— Наш интерес к Фирсовой может обеспокоить Аделя, кто знает, что у них на уме. Давайте не будем терять времени. Наметим такой план на ближайшие два-три часа: я попытаюсь выяснить, где находится Адель, а вы попробуйте позвонить по этому телефону. Ясно одно — письмо должно попасть к Фирсовой лично, в ее собственные руки.
— Даже если Адель узнает об этом,— уточнил Ростовцев.
— Пусть узнает,— согласился Сергеев.
— Я говорю с Альбиной Андреевной Фирсовой?
В голосе было что-то знакомое, но ведь ей никто, решительно никто не мог звонить по этому телефону.
— Н-нет...— она хотела положить трубку, но тут же торопливо сказала: — Да-да, я Фирсова, кто это говорит?
— Вы меня не знаете, но я ваш земляк.— Конечно же ей было знакомо это родное волжское «о».— Меня зовут Виктор Ростовцев. Я здесь проездом, если можно, я буду называть вас просто Алей, как называет вас мама.
— Мама?..— Альбина сжала трубку горячей ладонью.— Вы видели маму?
— Не только видел, но и привез для вас письмо и небольшую посылку. Нужно договориться о встрече. Вы не смогли бы сегодня в пять быть в кафе «Лотос» — это недалеко от гостиницы «Хилтон»?
— Хорошо, я приеду... Нет, нет, подождите...— Мысли ее метались: она ведь ни разу не выходила из квартиры все эти дни и не знает, как отсюда добраться к отелю «Хилтон», к тому же Адель...
— Я... я не знаю... Наверное, я не смогу сегодня.
— К сожалению, у меня очень мало времени,— голос в трубке спокойный и доброжелательный.— Я ведь не сразу нашел вас, узнавал в администрации стройки, ну а там, вы понимаете, обстановка в отношении вас сложная.
— Я понимаю,— тихо сказала Альбина, и в эту минуту в комнату вошел Адель. Он подскочил к ней и вырвал трубку, закричал: «Кто это говорит??!» Он спросил на своем языке, потом перешел на английский.
197
Ему не ответили, тогда он обернулся к Альбине — и она испугалась его перекошенного гневом лица:
— С кем ты говорила? С кем, я тебя спрашиваю?
— Не кричи, Адель. Этот человек приехал с моей Родины. Он привез мне письмо от мамы. Месяц я не имею вестей из дома. Я должна с ним повидаться сегодня же.
— Пусть он оставит письмо в полиции, скажи ему, ну скажи! — Адель вернул трубку.
— Полицию вмешивать нет надобности,— твердо ответил Альбине Виктор.— Я буду ждать вас в кафе, как условились. На всякий случай мой телефон в отеле 127-49, Ростовцев Виктор Андреевич, запомнили, Аля?
— Что он сказал? — Адель снова нетерпеливо вырвал у Альбины трубку. Раздались гудки.— Мы вместе поедем в полицию, одну я тебя не отпущу.
— Поедем вместе, Адель,— сказала Альбина,— только в кафе, а не в полицию. Письмо от мамы я не хочу получать через полицию.
Адель молчал всю дорогу, и Альбина была этому рада. Она думала о матери: «Получила ли она то письмо, где говорилось об Аделе? Что, если не получила? За этот месяц столько всего случилось, и сейчас так нужен мамин совет...»
Недалеко от кафе Адель остановил машину:
— Я прошу, дорогая, возьми себя в руки, и ни одной слезинки! Ни одной слезинки!
Он смотрел на Альбину тревожно ц умоляюще. Ей стало жаль его, она смятенно подумала, что, наверное, напрасно согласилась встретиться с кем-то незнакомым. А тут еще «Лотос» оказался тем самым кафе, где она бывала один раз с Багаевым, другой — с Аделем. Словно картины в бинокле, отдаляющем изображение, видела она тот первый вечер, когда испытала непривычное возбуждение вперемешку со страхом; и еще один вечер, когда шептал ей слова о любви человек, столь неожиданно вторгшийся в ее жизнь. Ей вдруг показалось, что «Лотос» играет в ее судьбе фатальную роль. Словно та страшная труба, в которую во сне втянуло ее лодку. Но тогда она вовремя проснулась. Может, и сейчас это сон?
— Не ходи, дорогая,— Адель внимательно смотрел на нее, и в глазах его Альбина не ощутила привычной
198
нежности. Он смотрел холодно и даже жестко.— Я так боюсь потерять тебя...— Он постарался придать голосу мягкость.— Нас могут ждать в этом кафе большие неприятности.— Альбина молчала, все еще не решаясь выйти из машины. Слова Аделя до Альбины не доходили, а звуки голоса, интонации чужого языка заглушались другими, родными, с круглым волжским «о».
— Хуже не будет,— вздохнула Альбина и, открыв дверцу автомобиля, пошла к «Лотосу». Адель двинулся вслед.
В кафе было пусто — час вечерних посетителей еще не настал. За столиком недалеко от входа сидели двое мужчин, в одном из них Альбина узнала Сергеева.
— Здравствуйте, Альбина Андреевна,— встал ей навстречу Сергеев.— Разрешите представить вашего земляка.
Ростовцев отрекомендовался. Он говорил по-русски, словно не замечая Аделя. Альбина молчала. Подбежал официант, и Сергеев попросил принести кофе.
Адель взглянул на часы и по-английски сказал: — У нас мало времени. Мы спешим. Вы сказали, что должны передать что-то Альбине. Мы ждем.
— Мы тоже не хотим терять времени,— Сергеев улыбнулся и повернулся к Фирсовой, отрешенно сидевшей на стуле.— Виктор Андреевич привез письмо от ваших родителей. Он видел их перед отъездом.
Ростовцев вынул из портфеля пакет и положил на стол. Рука Альбины непроизвольно легла на него.
Аля не могла поднять головы, ей казалось, Сергеев и этот Ростовцев ждут от нее объяснений.
— Здесь письмо и кассета. Лидия Васильевна подумала, что вам будет приятно услышать ее голос. У вас есть магнитофон? — Аля кивнула.— Ну, тогда все. Если захотите что-нибудь передать, позвоните в отель.
— И не забудьте — времени мало, товарищ Ростовцев уезжает через день.— Сергеев протянул ей руку.— Всего вам наилучшего.
Они уже ушли из кафе, а она все еще сидела за столиком, и не было у нее сил подняться; перед ней лежал сверток, и не было сил протянуть за ним руку; рядом стоял Адель, о чем-то нетерпеливо спрашивал, но не было желания слушать его и отвечать.
По дороге домой он много говорил. Он говорил, что никто не имеет права игнорировать ее добровольное заявление, он горячо выкрикивал слова «провокация»
199
и «шантаж», потом он произнес слово «любовь», и тут Альбина повернула к нему голову.
— Оставь, Адель. Я устала от этих слов. Любовь — это когда люди нужны друг другу. Просто так нужны, ради самих себя, а не ради...— она запнулась и закончила: — Не ради осуществления каких-то планов. Я не знаю твоей жизни и твоих планов, просто чувствую: стоит твоим планам осуществиться, я стану лишней, ненужной. Тебе и всем остальным тоже...
Адель заглушил мотор. Они поднялись в квартиру Рифата. Не обращая внимания на Аделя, словно его не было рядом, Альбина поставила кассету и услышала голос матери.
«— Девочка моя, представляю, как тебе сейчас трудно. Последние дни я не находила себе места, чувствовала, что-то наладно с моей Аленкой... Сердце материнское — вещун. Встревожило твое письмо, ночами не спала, думала, как бы не наделала глупостей. Думала, если встретила дочка того, кто предназначен судьбой, как тут подскажешь, ведь не рядом, не дома...»
Аля слушала, вцепившись в ручки кресла, словно боялась упасть. Слова плохо доходили до ее сознания, только голос, родной мамин голос, рвал ее сердце на части. Адель стоял поодаль, прислонившись к стене, курил, внимательно смотрел на Альбину.
«...Как же трудно человеку без дома. Он ведь не поедет в нашу страну, значит, ты останешься на чужбине. Сможешь ли жить без дома, без нас, без всего, что ты так любишь и к чему привыкла? Сумеет ли твой избранник понять, какую великую жертву ты собираешься ему принести?
Я не говорю о себе, об отце, о Юльке. Мы тревожились, когда ты уезжала, но это была естественная тревога, связанная с долгой разлукой. Ты ведь никогда не уезжала одна и надолго. Но мы не могли и подумать, что потеряем дочь так же, как она теряет Родину.
Доченька, родная, прошу тебя, хорошенько подумай...» — Слова оборвали рыдания, запись кончилась, только пленка тихонько шуршала. Окаменев, сидела Альбина. Адель выключил магнитофон, осторожно погладил ее по щеке: «Это ведь может быть провокация, дорогая...»
Аля отбросила его руку, подняла голову. Рядом с ней стоял худощавый, жилистый человек. Голова его
200
с большими залысинами была слишком крупной для узких, опущенных плеч. Глаза смотрели настороженно, и весь он будто приготовился к прыжку, защищая свою добычу. «Добыча, конечно, она его добыча. Небогатая, правда, но годная для его целей. Каких?» Этого она не знала, но каждый день, проведенный в пустой неряшливой квартире, открывал перед нею всю нелепость ее поступка. Адель был занят своими делами, Рифат тоже, никто не интересовался ни ею, ни ее переживаниями. Она никому не была нужна... Никому!.. Кроме мамы...»
Она нажала клавишу магнитофона: «Девочка моя, представляю, как тебе сейчас трудно...»
В письме, которое было в пакете, мать писала, что собиралась вылететь к ней в составе туристской группы, но не смогла: узнав о случившемся, тяжело заболел отец.
...Как часто, решая дела, казалось бы, сугубо личные, мы забываем о наших множественных связях со всем, что нас окружает; разрушаем эти связи частично, а то и полностью, и, оставшись в одиночестве, горько об этом сожалеем.
Снова была ночь без сна. Метались по комнате длинные полосы света. Альбина сидела, не раздеваясь, на неуютном своем ложе, в который раз слушала голос матери, перечитывала горькое ее письмо. Как наивно она полагала, что только ее и Аделя касается их чувство. Теперь вот возникла цепная реакция беды: лишилась покоя мама, заболел отец, могут пострадать дети Аделя, те, кто отправил ее в эту командировку, вероятно, будут иметь неприятности, и Багаев с Сергеевым — тоже... Ей казалось — она любит Аделя, но какую цену должна она заплатить! От нее требуют, чтобы она отказалась от Родины и приняла чужую веру. Она поддалась уговорам Аделя и его друга, поверила, что это просто формальности, но разве могут быть для человека формальностью Родина, убеждения, истина?
Она разрушила свои связи с теми, кто ее окружал: подруги, Анисимов, даже Багаев, обратись она к нему, наверное, помог бы советом. Теперь она осталась одна, в тупике, и нету из этого тупика выхода. Неужели ее обманули?
...Бомм-бмлень-млень-н-н. Время стекало по капле, и с каждой каплей переполнялась чаша ее отчаяния.
201
Крутилась кассета магнитофона: «Девочка моя, представляю, как тебе сейчас трудно...» И вдруг Альбина подумала: со дня ее ухода прошло двенадцать дней. Кто-то успел поставить в известность мать, кто-то подумал об этой записи, позаботился, чтобы передать кассету... Как легко, под диктовку написала она о добровольном отречении от Родины, а вот ее в беде не оставили. Кто-то протягивает ей руку, эта рука поддерживает маму... Мысль показалась простой и естественной: не в полицию нужно было ей обращаться, а к тому же Сергееву. Он помог бы найти выход. Адель напрасно пугал ее. Все еще можно устроить — в ней пробудилась надежда.
Утром приехал Адель.
— Адель, нужно поехать в нашу администрацию... Она не договорила, Адель грубо рванул ее за руку: — Собирайся, мы сейчас же уедем отсюда, подальше от твоих соотечественников. Здесь от них не будет покоя. Теперь это письмо, оно без сомнения, фальсифицировано...
— Замолчи, Адель,— почти закричала Альбина.— Как ты можешь? Мамин почерк, мамин голос — я знаю его уже двадцать лет! Ты послушай, как она плачет...
Подбежав к магнитофону, Аля нажала клавишу... Адель слушал, в уголках его губ таилась улыбка, ироническая и недобрая.
— Отец тяжело заболел. Мама в отчаянии...— Альбине казалось, что она как бабочка, накрытая прозрачным сачком: все видит, но вырваться не может, сколько бы ни билась, как бы ни трепетала. Адель будто не слышал ее.
— Завтра я увезу тебя. По крайней мере, на время, пока здесь этот... твой земляк. А до завтра потерпи.— Он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке. Альбина мотнула головой, будто ее ударило током. Она боялась даже прикосновения этого человека, отказываясь верить его словам.
Адель ушел. Альбина снова осталась одна, и мысли ее метались. Теперь ей было страшно, она представила: уедет Виктор Ростовцев, оборвется последняя ниточка, связывающая ее с Родиной, с родителями, со всеми, кого она считала просто подругами или приятелями, но кто всегда был для нее — теперь она начинала это все сознавать — куда роднее Аделя и тех, кому она доверилась столь опрометчиво.
202
— Подождем еще час и попытаемся позвонить снова,— сказал Ростовцев Сергееву.— Если интуиция меня не подводит, она должна на что-то решиться. Вчера мы оставили ее в кафе явно в подавленном состоянии.
— Но оставили же,— возразил Сергеев.— Неизвестно, что успел ей напеть этот прохвост. Заморочил девчонке голову, ей-то наверняка представляется, что она приносит жертву во имя любви. На этот жертвенный алтарь попали и родители, и многое другое, о чем она в свои годы могла бы иметь более четкое представление.
— Ну, обо всем этом ей еще можно будет объяснить, как только нам удастся выиграть следующий ход.— Ростовцев посмотрел на часы и решительно сказал: — Больше ждать не будем. Звоню!
Он набрал номер телефона. Трубку долго не снимали, потом послышалось робкое: «Вас слушают».
— Здравствуйте, Альбина. Я решил позвонить с утра, так как у меня наметились изменения в программе. Вы ничего не хотите мне передать?
— Я все это время думала...— каждое слово давалось Альбине с трудом.
— Надо принимать решение сейчас,— мягко сказал Ростовцев.
Альбина молчала, ему показалось, что она всхлипнула.
— Мы посоветовались с товарищем Сергеевым, есть возможность сегодня вечером отправить вас домой. Решайтесь, Альбина. Другой возможности может не быть.
Теперь Альбина всхлипнула громко.
— Если вы решительно не хотите ехать, приготовьте письмо. Не могу же я явиться к вашим и не привезти письма...
— Да,— вдруг сказала Альбина,— если вы заедете за мной через полчаса, я смогу с вами поехать.
— Адрес?
— Гелиополис, 6.
— Ждите, я буду.
Ростовцев положил трубку.
До улицы Гелиополис добрались быстро. Едва машина остановилась у дома под номером шесть, дверь, ведущая с улицы в дом, отворилась, вышла Альбина. В первое мгновение Ростовцев ее не узнал. Бледное, осунувшееся лицо. Припухшие веки. Даже ступала она неуверенно, будто тротуар был стеклянным.
203
Она кивнула Виктору и юркнула в машину, словно спешила спрятаться. «Боится»,— подумал Виктор и сел на заднее сиденье рядом.
— Едемте в представительство. Туда привезли ваши вещи. Заберете их.
Альбина не поднимала глаз.
— Скажите, вы презираете меня? — она подняла голову, и в глазах ее Виктор прочитал отчаяние. Ему стало жаль девушку.
— Знаете, Альбина, в жизни случается всякое,— ответил Виктор.— Говорят, «любовь слепа». Человек теряет голову, ломает свою жизнь. Потом наступает прозрение, но поздно — жизнь искалечена. Аля, поймите, в жизни следует слушать не только сердце, но и разум. Очень дорогую цену запросил ваш жених за то, что он называет любовью.
— Адель любит меня...
— Возможно, но ведь он, вероятно, и двух других своих жен тоже любит. Не слишком ли любвеобильное у него сердце?
— У Аделя только одна жена,— воскликнула Альбина.
— Значит, он скрыл от вас наличие еще одной. А вы, следовательно, стали бы третьей. Вам это по душе?
— Он мне лгал?
— Ну, если не лгал, то и правды не говорил. Это ведь невыгодная для него правда. И вообще мне кажется, что любовь для него служила прикрытием в более серьезной игре...
Машина остановилась у здания представительства на стройке. Виктор открыл дверцу, подал Альбине руку, и она пошла с ним туда, откуда так необдуманно и нелепо уехала две недели назад.
Ростовцев подъехал к отелю «Хилтон» поздно вечером. Самолет, с которым он отправил Фирсову, вылетел по расписанию, да и все в общем сложилось удачно, но сейчас Виктор вдруг ощутил усталость, которая навалилась на него будто бы внезапно. На самом деле он понимал: это результат двух суток нервного напряжения.
Виктор принял душ, но чувствовал, что слишком возбужден, чтобы уснуть.
Позвонил портье и по-английски сказал:
204
— Господин Ростовцев, к вам пришли и просят спуститься в холл.
— Скажите, что я отдыхаю,— ответил Виктор и положил трубку.
Не прошло и нескольких минут, как дверь распахнулась, и в комнату ворвались трое молодых мужчин. В одном из них Ростовцев узнал Аделя. И Адель, видно, хорошо запомнил его.
— Это все вы, вы, вы! — захлебываясь от ярости, громко говорил Адель. В голосе его появились визгливые ноты.— Где она? Куда вы ее спрятали?
Он тяжело дышал, глаза его налились кровью, мокрые волосы слиплись.
— Куда вы дели мою жену, я спрашиваю? — вновь закричал он и сделал шаг по направлению к Ростовцеву.
— Я ничего не стану вам объяснять, господин Адель эн-Нагар. Покиньте мой номер,— по-английски сказал Виктор.
— Отдайте мою жену! — вновь заорал Адель.
— Господин Адель эн-Нагар! — шагнул к двери Ростовцев, приглашая Аделя и его спутников выйти,— будет лучше, если вы сейчас же покинете номер. Время позднее, да и устраивать скандал не в ваших интересах. В противном случае, я буду вынужден вызвать советского представителя и полицию.
Спокойный и уверенный тон Ростовцева, видимо, отрезвил непрошенных гостей.
— Я еще не сказал последнего слова,— прохрипел Адель и первым вышел из номера.
— Вчера Альбина Фирсова вернулась домой. Мать встретила ее в Москве. Я предупредил Лидию Васильевну, чтобы она не травмировала дочь упреками. Ей следует прийти в себя и самой осмыслить случившееся. Вотг пожалуй, и все,— закончил свой доклад Николаев.
— Все? — похоже, генерал остался чем-то недоволен.— А Ростовцев? Что известно о нем? Может, ему следовало улететь с Фирсовой тем же самолетом?
Николаев покачал головой.
— Если события будут иметь какое-то продолжение, нам важно иметь информацию из первых рук. Поэтому мы и предусмотрели эту его короткую задержку.
205
На пару дней, не более... Он имеет инструкции в случае осложнений покинуть гостиницу и перейти к строителям, возвращаться только самолетом Аэрофлота... А ^принципе грубые действия против Ростовцева сейчас вряд ли выгодны для противника... Партия проиграна... Поезд ушел... Кстати, мать Фирсовой очень просила поблагодарить товарища, который доставил письмо Альбине и помог убедить ее вернуться. Она говорит, что он был очень внимателен и даже проводил Альбину на самолет.
— Будем ждать...— Николаев заметил, что генерал подавил вздох.— Когда вы намерены встретиться с Альбиной?
— Хочу подождать несколько дней. Пригласить ее в управление не сложно, но, мне кажется, она должна явиться без вызова. Важно, как она сама относится к тому, что случилось...
— Логично,— согласился начальник управления.— Урок она получила хороший, а вот оценки за политическую бдительность, моральную закалку, увы, оказались весьма посредственными.
— Если судить по отзывам и характеристикам института, она привыкла только к хорошим и отличным оценкам,— сказал Николаев.
— Вот и беда, что эти характеристики часто составляются без учета всех нюансов внутренней жизни человека, во внимание принимается только внешнее соответствие поведения общепринятым положениям и правилам. «Учится хорошо», «не нарушает», «не привлекался», «не замечен» — и пожалуйста, считается, что человек готов к выполнению ответственного поручения? А готов ли он действительно? Устоит ли перед соблазном? Окажется ли на высоте в сложной ситуации? Тут ведь что получилось? Мне кажется, Фирсову подвел ее характер. Вот вам говорили, что она самолюбива и замкнута. А эти черты — благодатная почва для шантажа. Может, она считала, что ее недостаточно ценят, а тут кто-то в льстивых выражениях превозносит ее достоинства. Если бы она была в более тесных контактах с другими переводчиками, с подругами, если бы она поделилась тем, что с ней происходит, ее могли бы остановить, предостеречь, а она замкнулась, отгородилась от людей — и вот результаты. Да и с родителей вины нельзя снимать. Любовь, конечно, святое дело, но, наверное, не следует даже ради любви при
206
носить в жертву такие святые понятия, как Родина и отчий дом... И это не внушишь молодому человеку только на лекциях или политзанятиях, это прививается воспитанием с детства. Родители смотрят: ребенок здоров, неплохо учится — все в порядке. А в нем, оказывается, свило гнездо нездоровье душевное. Слабость, хлипкость, или — есть теперь такое модное словечко — инфантильность. А попросту говоря — отсутствие твердых принципов.
Альбина Фирсова позвонила Николаеву через три дня после возвращения. Он назначил ей время и приготовился к долгому и нелегкому разговору.
...Строгое платье шло к ее спортивной фигуре. Тонкая золотая цепочка оттеняла загорелую кожу на шее. Открытое, с выдающимися слегка скулами лицо, несмотря на загар, было бледным. По припухшим векам было видно, что она много плакала. Альбина нервничала, ее тонкие дрожащие пальцы теребили замок сумки, лежащей у нее на коленях.
Молчание затягивалось.
— Я слушаю вас, Альбина Андреевна,— негромко сказал Николаев.
Фирсова подняла глаза:
— Я пришла поблагодарить вас, Александр Петрович, за все, что вы для меня сделали...— Губы ее сжались, плечи вздрогнули.
— Вы попали в беду, и мы были обязаны помочь вам, Альбина Андреевна.
Николаев налил в стакан воды и поставил его перед Фирсовой.
— Вы успокойтесь, а то разговора у нас не получится.— Он хотел сказать еще что-то утешительное, но нужных слов не находил.
— Да, да...— Альбина сжала руками виски.— Я сейчас успокоюсь. Мне трудно начать...— Она вздохнула, отпила немного воды.— Я много говорила с мамой обо всем, что со мной случилось. Я взвесила и сопоставила многочисленные факты и детали, на которые раньше просто не обращала внимания, и поняла, из какой страшной ловушки вы помогли мне вырваться. Я не хочу искать какие-то оправдания своим поступкам, винить в случившемся кого-то, кроме себя...
Она говорила негромко, часто останавливалась,
207
видно было: этот разговор дается ей с трудом; часто поднимая глаза на Николаева, девушка словно пыталась найти подтверждение своим словам.
Она говорила о том, каким вниманием окружил ее инженер Адель эн-Нагар и как она поверила ему. Поверила возникшему у нее чувству, ведь это было ее первое чувство. «Разве не мерзко использовать лучшие человеческие чувства для подлой авантюры?» — она вопросительно смотрела на Николаева. «Для их целей все средства хороши»,— ответил он.
— Теперь-то я понимаю, зачем ему были нужны мои письма и почему они попали к его жене, а может, и не попали вовсе, а просто он придумал это, чтобы вынудить меня принять решение... И зачем он так настойчиво выспрашивал у меня адреса моих родственников?.. И эта ужасная квартира, где я сидела взаперти, как в заключении... Вы, наверное, возмущены всем, что случилось... Извините, мне очень трудно говорить. Я постаралась написать обо всем.
Альбина достала из сумки аккуратно исписанные листы и передала их Николаеву.
Александр Петрович прочитал:
«Теперь, когда все страшное уже позади, когда я снова на Родине, когда я с замиранием сердца снова держу в руках советский паспорт, когда я пришла в себя после всего случившегося, я трезво оцениваю все, что произошло со мной. Для меня это было горьким и тяжелым уроком. Я поняла, сколько у нашей страны еще есть врагов и какие возможности они изыскивают, чтобы нанести ей вред. Я хочу, чтобы этот документ был моей исповедью, исповедью человека, едва не потерявшего все самое дорогое, что у него было,— Родину, родных, но вовремя сумевшего, с помощью наших советских людей, понять и осознать глубину этой страшной потери.
И пусть то, что случилось со мной, больше никогда и ни с кем не повторится...»
ДЕЛО ОБ УМЫШЛЕННОМ
ПОДЖОГЕ
Назначение свое в Приокск Кочергин воспринял без энтузиазма. Правда, в разговоре с ним начальник управления сказал: «Вы уже перестали числиться в молодых, Игорь Николаевич, пора на самостоятельную работу». И посмотрел при этом внимательно и вопрошающе, словно ждал ответа на свои молчаливые вопросы: «Понимает ли Кочергин смысл нового назначения? Что по этому поводу думает? Чувствует ли себя уверенно, достаточно подготовленным?» Но поскольку эти вопросы не были заданы вслух, Игорь позволил себе на них не отвечать, да и по правде говоря, не очень знал, что ответить. Назначение есть назначение, от него не отказываются. Уверенность, как ему казалось, граничила с самоуверенностью, а в их профессии самоуверенность не поощрялась. Ну, а что до эмоций, то он считал себя вправе эмоций не выражать, тем более что если покопаться в глубоком-глубоком тайничке души, назначение его даже царапнуло: из областного управления — в дальний район, куда как «радужные» перспективы!.. К тому же он представил себе настроение жены, ее иронию: дескать, дослужился. Но все это он смог разложить по полочкам позже, а в кабинете у генерала принял известие спокойно, поблагодарил за доверие, поднялся: «Служба есть служба». Так любил говорить начальник его отдела полковник Озеров, служивший в органах госбезопасности еще с послевоенных лет. Человек спокойный, доброжелательный, но твердый, Озеров приложил немало стараний, чтобы привить эти черты Игорю, тогда еще молодому сотруднику управления.
Он и Наде собирался так же сказать, тщательно репетируя подчеркнуто независимую интонацию. Плохо же он ее знал! Она обвела взглядом только что отремонтированную квартиру, ладошкой погладила новенькие обои — очень нравились — и чуть вздохнула: «Служба есть служба. Когда ехать?»
В управление госбезопасности Кочергин пришел вскоре после окончания университета. За плечами у
210
него были пять студенческих лет, комсомольская работа, которая, как был убежден Озеров, способствует лепке человеческого характера, конечно, если у человека вообще имеется в наличии характер. Игорю здорово повезло, что первым его наставником был Озеров, и когда он неожиданно, прямо в рабочем кабинете, умер от инфаркта, Игорь тяжело и долго переживал эту потерю. Сейчас он пытался представить, как воспринял бы его наставник новое назначение своего подопечного, и подумал, что тот был бы доволен. А потому эмоций своих Кочергин никому старался не показывать.
Первые недели на новом месте пролетели быстро. Он принимал дела горотдела, много ходил и ездил по городу и району. Он и прежде бывал в Приокске, но каждый раз недолго, наездами, подгоняли дела, времени на знакомство с городом не хватало, а потому казалось, что никаких особых достопримечательностей тут нет, так, обычный райцентр. Теперь он с удивлением открывал для себя, как интересен и необычен этот городок. Было в нем немало поистине древней старины со следами старорусского уклада, быта, архитектуры. Любопытной оказалась история металлургического производства, одного из старейших в России. Приокск строился, дома-новостройки раздвигали улицы, живописны были окрестности с густыми лесами, природными озерами, окскими разливами. Словом, Кочергин и сам не заметил, как стал привыкать к новому месту и, приезжая в областное управление, говорил: «У нас в Приокске». Вот только служба казалась ему чересчур размеренной — какие уж тут события, в тихой провинции.
В тот год осень выдалась ранняя, мокрая. В начале октября наступили холода, облетела листва, освещением городские улицы не блистали и в сумерках становились пустынными, неуютными. Кочергин не любил осень, необъяснимое беспокойство вселялось в его душу, в такие дни он особенно старательно занимался спортом, по утрам дольше обычного стоял под холодным душем, чтобы согнать неясную смутную тревогу.
...Рабочий день заканчивался, Кочергин возвращался с заседания бюро горкома партии, он уже подошел к двери горотдела, как вдруг увидел далекое, но сильное зарево. Горело где-то в стороне пригородного поселка Заборское. Кочергин в два прыжка одолел невысокую деревянную лестницу, ведущую к его ка
211
бинету и, открывая ключом дверь, услышал, как трезвонит на столе телефон. Тут же вслед за ним вошел сотрудник: «Товарищ майор, разрешите...» Кочергин остановил его жестом, снял трубку и выслушал сообщение, что в Заборском горит завод медицинского оборудования, что пожар сильный и туда уже выехали пожарные команды — городская и с металлургического, поехали милицейские машины. «Машина ждет»,— продолжил сотрудник прерванный звонком доклад.
Евгений Буйнов стоял, прислонившись к стене и задумчиво дымил. Попов, его напарник, стоял тут же, переминаясь в нетерпении.
— Не мельтеши,— процедил Буйнов.— Топчешься тут...
— Мне быстрей надо, а Валька, как назло, запропастилась.
— Придет, никуда не денется. Ей все равно склад опечатывать. А ты чё, опять соображаешь? — Буйнов посмотрел на Попова с интересом.— Премию, что ль, выдали?
— С премии не разгуляешься,— уклонился Попов от ответа.— Вон идет...
Кладовщица отомкнула замок, показала, куда сгрузить свежевыкрашенные столы. Местечко удобное, сразу около двери, и Попов обрадованно засуетился, хотелось поскорее закончить с разгрузкой. Буйнов не спеша, как в замедленной киносъемке, отлепился от стены, щелчком двух пальцев отбросил недокуренную сигарету, она отлетела куда-то в груду бумаги, стружек, опилок. Кладовщица закричала, и он нехотя затоптал окурок. Партия операционных столов была небольшая, разгрузились быстро. Попов, схватив тележку, почти побежал, видно, и вправду торопился. Буйнов постоял еще немного около склада, потом, видно, приняв решение, пошел к проходной, минуя цех. Было около пяти, до конца смены оставалось всего ничего, не стоило и возвращаться.
— Чего Любу не дожидаешься? — спросила его вахтерша. Здесь, на заводе, знали друг друга, как знают люди, которые долго работают вместе и живут рядом, у которых работа становится продолжением их жизни, а жизнь переплетена с работой. Жена Буйнова работала в кладовой лакокрасочного цеха, обычно, отработав,
212
он шел за ней, чтобы вместе идти домой. Но сегодня решил за женой не идти, где-то в сознании туманилась обида: Генка Попов, пацан еще, а гляди-ка, завел важные дела, спешит, будто начальник, а сами, поди, в эти минуты в закутке доканчивают бутылку. Обида за Генку отрикошетила в жену, Буйнов решил: пора и ему стать самостоятельным человеком. И вышел за проходную. Только далеко он не ушел. Навстречу мчалась пожарная машина, на полном ходу она проскочила в заводские ворота. С заводского двора доносились крики, Буйнов повернулся и побежал назад к заводу.
В заводоуправлении шло совещание. Его проводил главный инженер завода Тюрин, замещавший заболевшего директора. Начальники цехов только что отчитались о положении дел. Тюрин видел, что дела идут не лучшим образом, и старался понять причины.
— Есть причины главные, есть второстепенные, а в итоге — план под угрозой срыва.— Тюрин говорил негромко, и в кабинете было тихо. Григорий Иванович недавно перешел на завод медоборудования, и поразился творившейся на производстве неразберихе. Завод медицинского оборудования был в своем роде уникальным предприятием. Он выпускал продукцию около девяноста наименований, оборудование для больниц, поликлиник, медицинских кабинетов. Только одних медицинских кроватей здесь собирали почти семнадцать видов, делали операционные столы, кресла для зуботехнических работ, различные стерилизаторы, бачки, словом, другого такого завода в стране нет. Он был создан в годы второй советской пятилетки, и если первые объемы продукции не превышали ста тысяч рублей, то теперь они выросли почти до девяти миллионов. По сути дела, вокруг завода и вырос поселок, а в нем — без малого шесть тысяч жителей, работали на заводе семьями, сюда даже приводили подрастающих детей. Для того чтобы готовить кадры, открыли в поселке техническое училище, где обучали нужным для завода специальностям токарей, фрезеровщиков, сварщиков, гальванщиков, штамповщиков. Завод финансировал жилищное строительство, оборудовал спортзал, футбольное поле, словом, именно завод был центром жизни этого поселка.
Тем не менее многое не нравилось главному инже
213
неру. Здесь мало кто хотел повысить квалификацию, мастера нередко закрывали наряды, вступая с рабочими в отношения простейшего обмена: ты мне работу, я тебе — на бутылку. Однажды в обеденный перерыв Тюрин и сам увидел, как рабочие выпивали на заднем дворе. Он пытался говорить об этом с директором, но Андреев отмахнулся: «Ведь не шумели...» Теперь, когда директор отсутствовал и оставил на него завод, Тюрин попытался навести порядок. Вот только с чего начать? Начнешь с дисциплины, удастся ли вытянуть план? Он собрал начальников цехов, мастеров, советовался, но был недоволен собой. Ему не удавалось говорить спокойно, в глазах многих видел непонимание, не мог найти нужного тона. Он был пока что чужим на заводе, чувствовал: сразу ему не поломать того, что складывалось здесь годами.
— За невыполнение плана будем наказывать,— говорил он.— И за появление на работе в нетрезвом виде. И за распитие спиртного в рабочие часы.— Среди собравшихся прошелестел говорок. Видимо, меры представлялись крутыми. Тюрин собрался пояснить сказанное, но в это время дверь распахнулась, и кто-то придушенно крикнул: «Пожар!»
В комнате стало шумно, бросились к окнам и, увидев языки огня, побежали на улицу.
— Галь, отпусти меня на полчасика?
— Куда? Только ведь на смену заступила.
— Домой мне надо...
— Ой, тетя Маруся, не кончится это добром. Ну чего ты, чего обижаешься, правду говорю.
— Правда твоя со стороны, Галя.
— Как бы не со стороны, все на виду. Снова Василий?
Мария не ответила, молча продолжала работать. Галина, хоть и мастер, моложе ее, в дочки годилась, да и была-то она дочерью давней ее товарки. Выросла, выучилась, стала в руководстве. Замужняя, ей ли понять женщину, которая и мужа потеряла, и двух сыновей одна растила, чего уж тут душу открывать.
— Иди, тетя Маруся, если надо. Я подменю.
— Я быстро, Галь. До дому и тут же обратно.
Они жили рядом, сразу напротив завода стоял их дом, только обогнуть пруд и чуть в горку подняться,
214
тут на взгорке и дом. Плохонький, правда, построен давно, в пору бараков, но привыкли, прижились, и на завод близко. Да и в квартире теперь стало просторно. Юра, старший, как женился, ушел к жене, они остались с Василием вдвоем, жить бы да жить, да нет ей покоя от младшего, совсем сбивается парень с пути. На работе больше месяца нигде не удерживается, получку сначала отдаст, потом клянчит: «Мам, дай пятерку, дай трояк...» Дружки тоже один другого дурнее. Вот и сегодня с утра: дай денег... Мелких не было, взял десятку, правда, потом пятерку принес, но уж и нетрезвый был. Она ушла на работу встревоженная, не шел из головы Василий. Когда женился, думала: образумится парень. Хоть и не по душе пришлась эта Люська — в поселке говорили, погуливает,— но какая же мать не хочет своему, кровному-то, добра? Надеялась, женская рука поддержит его. С матерью не больно считается, а тут все же жена. Только нынешние-то, они не больно терпеливые, нет у них вкуса, чтобы семью ладить. Раз Васька пьяный заявился, два, дружки эти, Люська фырк-фырк и обратно к родителям. Была жена и нет жены. А ему, этому мужу недопеченному, хоть бы хны. И не побежал за ней, не просил, не уговаривал, чтобы вернулась,— будто так и надо. И снова матери маяться... А что сделаешь? Сын ведь, жалко... Случается, участковый встретит: «Когда сына образумишь, Мария Игнатьевна? Не кончится ведь добром». «А что, чай, мой-то не хуже других, вон Чикинев-то и в вытрезвителе и в тюрьме побывал, а мой-то хоть и шалопутный, да добрый, никого не обидел». Участковый только головой покачает: «Материнская душка-кривушка. Он ведь тебя, мать свою, прежде всего обижает». Ясно, обижает, чего уж лукавить, да еще перед людьми срамит. Сегодня, к примеру, только заступила на смену, звонит из проходной: «Мать, выйди-ка на минутку». Побежала, а он навстречу идет. Как уж мимо вахтерши прошел?.. Ну да вокруг завода в заборе дырьев полно, не то что человек, грузовик пройдет без пропуска. Идет навстречу, светло еще, люди кругом, а он нетрезвый, она издали увидала. Подошел, снова та же песня: «Дай денег!» — «Утром же брал».— «Так я же отдал».— «Брал десятку, отдал пятерку».— «Ну и что... Дай, мне надо».— «Куда тебе надо, и так уж выпивши». Думала, дело у него какое, а какое там может быть дело у шалопута. И пошла от него. Он за ней в цех, на масте
215
ра налетел, на Галю Веселову. Ну, она и давай его прорабатывать. А ему хоть бы что, уткнулся глазами в пол, набычился, молчит. Ей самой уж стало невмоготу, она ему эту пятерку сует, а Галина встала между ними, деньги у Василия вырвала: «Иди отсюда, паразит». И опять в ней материнская кровь ходуном заходила: «Чего ты его паразитишь... Своего вырасти сначала, потом костери как хочешь». Галина рассердилась, кинула эту пятерку, она ее подняла и Василию сует: «Возьми, сынок, я как раз хлеба не успела купить да картошки», вроде как сама ему деньги дает на хозяйство. Он деньги взял и ушел, а у нее душа неспокойная осталась, ясно ведь, снова пойдет выпивать, один или с кем из дружков, пока ее нету, как бы дома чего не натворили...
Дома Василия не было, и соседи его не видали. Успокоившись немного, Мария Игнатьевна пошла обратно, и тут увидала, что к заводу мчится пожарная машина. Она сначала было не разглядела, что это пожарная, но за заводской оградой, окрасив полнеба, поднялось зарево. Она заспешила, задохнулась, а к тарному цеху уже со всех сторон бежали люди гасить. Кто-то отстранил ее: «Не мешайся, тетка...» Она так и осталась стоять на аллейке, стараясь успокоить дыхание, а оно никак не успокаивалось, потому что в какое-то мгновение словно пламенем опалило ее: когда сражалась она с Василием на заводском дворе из-за тех денег, он прошипел со злостью, даже слюна запузырилась около губ: «Говорю, дай лучше, а то завод спалю»,— и заругался по-нехорошему.
Тарный цех полыхал факелом. Деревянные ящики, доски горели с потрескиванием, выбрасывая в темное небо снопы радужных искр. Заводская пожарная машина оказалась почему-то неисправной, и Тюрин бросился к телефону вызывать пожарных из города. Вокруг столпились рабочие, тушили подручными средствами, растаскивали доски. Женщины утешали кладовщицу. Заливаясь слезами, она в который раз твердила, что только отошла от склада, приняв продукцию, заперла и теперь не поймет, откуда там взяться огню. С этим же объяснением подступила она к Тюрину, а он отмахивался: «После, после...» Хотя огонь затихал понемногу, надо было обезопасить склад готовой продукции, он при
216
мыкал к тарному участку. Там хранились универсальные сборочные приспособления, их надо было вытащить во что бы то ни стало, но проникнуть на склад никак не удавалось, помещение тарного, через которое имелся туда единственно возможный доступ, было полно дыма. Подоспели две пожарные машины из города. Володя Седов, комсорг завода, собрал парней-комсомольцев: Сашу Бубнова, Олега Воробьева, Олега Афонина, подоспели заводские дружинники, они оцепили место пожара от любопытных, быстро и расторопно помогали пожарным.
Так прошло около двух часов, пожар стал утихать, по сути дела, огня уже не было, только тлели едким дымом головни, да остро пахло свежей краской, спекшейся на металлических частях готовой продукции. Правда, эту оплавленную, спутанную груду металлического хлама теперь назвать продукцией было нельзя. Да и тарного цеха уже не было и склада тоже. Тюрин велел комсомольцам дежурить около пожарища, а сам отправился в заводоуправление. Надо было прикинуть, как побыстрее восстановить сгоревший участок, посоветоваться с людьми.
В приемной навстречу ему поднялся Кочергин. Тюрин был знаком с начальником городского отдела госбезопасности, встречались в горкоме партии, в исполкоме. «Будет разговор...» — подумал Тюрин, пропуская Кочергина в кабинет. В кабинете стоял легкий запах дыма, так пахнет кострище и одежда людей, сидевших возле костра. Тюрин устало присел за стол, пригласил всех занимать места. «Думаю,— сказал он негромко,— случившееся — наглядная иллюстрация к нашему недавнему разговору». Он подошел к окну, остановился молча, глядя на темный заводской двор, освещенный неяркими фонарями. Треугольник света косо чертила ноябрьская изморось. Дымилось пепелище на месте склада. Пожар взбудоражил людей, говорили негромко, но чувствовалось: огорчены, встревожены, да и напуганы тоже. Тюрин повернулся было, чтобы сесть на свое место, как вдруг комната осветилась ярко-оранжевой вспышкой. Словно кто-то огромного роста чиркнул такой же огромной спичкой, решив закурить. Из трубы сборочного цеха выбивалось пламя.
— Окрасочный горит,— выдохнул кто-то и снова, толпясь в дверях, люди бросились туда, где полыхал огонь.
217
Тюрин сорвал трубку. «Обесточить завод, немедленно»,— распорядился на подстанцию энергетикам. Завод погрузился в темноту, погасли фонари на территории, только два огромных факела, рвавшиеся из труб лакокрасочного участка, освещали все вокруг. Огонь в окрасочных камерах грозил большой бедой, это понимали все: даже если камеры не загружены, в них непременно есть остатки краски, быстро и легко воспламеняющиеся... Неподалеку склад краски... перекинется искра — может взорваться, да и тушить загоревшуюся краску трудно.
Выбили окна, направили внутрь сильную струю пены. К заводу подъехали несколько пожарных частей из Приокска, с левобережья, милиция оцепила место пожара, в толпе стоял взволнованный гул. Люди старались понять: что это? Отчего загорелось? Может, ветер разнес по двору искры? Кто-то неосторожно бросил окурок?.. И вдруг новый всплеск взволнованных голосов, в толпе громко ахнули, закричала какая-то женщина. В окне третьего этажа нового корпуса, там, где помещался участок сборки, засветилось сначала одно окно, потом другое. Электричества на заводе не было, казалось, кто-то переходит из одного помещения в другое с зажженной свечой или лампой. Но свет был неровный, он то тускнел, то вспыхивал, освещая окна. Люди смотрели сначала молча, не понимая, потом двое рабочих побежали к зданию. Наверх вела узкая металлическая лестница. «Эй, кто там?» — крикнул один. Второй затопал вверх по лестнице, но поднявшись до второго этажа, остановился. Помещение наполнялось дымом...
В то ноябрьское утро в домах поселка огни горели допоздна, люди, взбудораженные происшедшим, не ложились, обсуждали событие. До утра не снимали оцепление охраны с заводской территории, боялись, не вспыхнет ли где новый очаг. К семи часам первая смена привычно потянулась к заводу, но завод, по сути дела, встал. Пока еще не установили размеры убытков, но было ясно, что они немалые.
— Задача не из простых, майор. Действовать надо без промедления. Что намерены делать сегодня? — Вместе со следователем капитаном Клочковым генерал
218
Нилов приехал под утро, осмотрел территорию завода, говорил с Тюриным, кладовщицей, главным энергетиком. Теперь они сидели в кабинете Кочергина.
— К вечеру будет закончен осмотр места происшествия. О чем поведают первые протоколы, пока сказать трудно, но смахивает на поджог,— в ответе Кочергина начальнику управления послышался вопрос.
— И похоже, что действовали не в одиночку,— кивнул Клочков.— Несколько очагов загорания, в разных местах, с небольшими перерывами.
— Завод, как я понял, охраняется плохо, мог забрести кто-то со стороны. Но не исключайте и самовозгорания: плохая проводка, скопление эмульсионных паров, словом, причин может быть много, и работы здесь предостаточно.
— И убытки не на одну сотню тысяч,— вставил Кочергин.
— Тем тщательнее следует отработать все версии. Опросите кладовщицу, поработайте вокруг грузчиков, сдававших изделия на склад перед пожаром. Дмитрий Владимирович,— генерал обратился к Клочкову,— вы останетесь здесь, работайте с Кочергиным вместе, две головы, говорят, лучше.
Мария Игнатьевна отпросилась домой сразу же, как погасили пожар на складе. Работать в этот день она все равно не могла, разболелось сердце. Сначала переволновалась, когда с Василием ругалась из-за денег, потом с Галиной, мастером, поговорили, тоже не радостный разговор, потом этот пожар. Когда загорелось, так и полыхнула в памяти Васькина фраза: «Не дашь денег, спалю завод!..» Дурак, язык-то без костей, мелет что на ум взбредет... А тут возьми и загорись. Надо же такое совпадение! В толпе слышала: рабочие, которые в тот день завозили на склад столы, бросили окурок, а он и попади на стружки. Кладовщица ревела в голос, всем объясняла, что заперла склад и дыма никакого не видала. По-тушить-то потушили, да склад-то сгорел почти весь. Неприятность какая... Щемило сердце, и, не зажигая света, она разделась, легла, но сон не шел, все думала про своего меньшого. Маленький был ласковый, добрый. Светленький такой, волосы льняные, все бегал за ней хвостиком, тянул: «Ма, я с тобой...» А ей все недосуг, бывало, убежит на завод, оставит ребятам поесть и до
219
вечера они сами себе и няньки и мамки. Юра вроде поспокойнее был, а Вася то подерется, то с ребятами наозорничает. Потом ей жалуются: «Твой-то Васька...» То Васька окно расколотил, то девчонок соседских напугал, то щенку хвост подпалил, то с пруда придет по уши мокрый. Учиться стал, тоже пригляду не было, кое-как напишет в тетрадке — и готово, выучил! Учительница в школу стала вызывать: «Мальчик плохо читает, хуже всех в классе, все бегло, а он почти по складам». Она и поколотит его, и дома запрет, чтобы уроки делал, а толку все одно чуть. Так и тянул все десять лет. Ей говорили: «Пускай Василий в ПТУ идет, все с профессией будет». А ему самому вроде и ни к чему была никакая профессия, в школе-то тянет время и ладно, а тут работать ведь надо.
Так думала она бесконечную, невеселую свою думу, стараясь унять боль в сердце и хоть ненадолго задремать.
Хлопнула дверь, подумала: Василий, но протопали шаги в коридоре, заговорили у соседей, стенки тонкие, все слыхать, да и говорили громко. Сосед тоже работал на заводе, у них в доме все почти через завод прошли, кто прежде работал, кто и сейчас продолжал, кто детей на завод определил. Так всегда бывает в небольших рабочих поселках, выросших вокруг предприятия. Своя жизнь и жизнь детей, радости, беды, награды, возвышения, наказания, взлеты и падения судьбы — все связано с заводом или фабрикой, которые и кормят людей и дают им жизнь, материальную и духовную. Сквозь стенку доносились обрывки разговоров, она прислушалась.
— Камеру-то водой не погасишь, там нитрокраска, а он говорит: «Давай, тащи рукав». Ну, мне-то что, я и потащил...
— Найдут, как же!
— Ясно, запалили, да не один работал...
— Ворота запрут, так сквозь забор кто хочешь пройдет.
— У Тюрина этих недружелюбов сколько хочешь.
— Я ему говорю: иди с глаз, а он куражится.
— Дурной он, когда пьяный.
— Он и трезвый-то не умнее.
Она лежала теперь с открытыми глазами, глядя на стенку комнаты, которая почему-то отливала багровым. Сначала просто глядела, не понимая, потом ей стало
220
страшно, этот непривычный отсвет, наполнявший комнату чем-то тревожным и жутким, страшил ее.
Мария Игнатьевна поднялась, подошла к окну, зябко кутаясь в старый, вытертый пуховый платок, и остановилась, ослепленная. Над заводом все еще полыхал огонь. Теперь уже не там, где начался пожар, не над крышей тарного, там огонь погасили, когда она еще была на заводе, теперь пламя вырывалось над сборочным, а там, она знала, камеры окраски, и потому так полыхает. Она выбежала в коридор, постучала к соседям. «Так ведь потушили огонь-то, я уходила, вроде кончилось...» — «Кончилось, да снова началось».— Сосед принялся рассказывать ей, как снова вспыхнул огонь, теперь уже в другом месте, она слушала, а в висок тревожно, больно толкалась мысль: «Васька где?.. Пьяный, поди, болтается на пожаре».
— Василия твоего видал...
— Где? — вскинулась Мария.
— Я шланг потащил, так он мне помогать взялся. — Выпивши?
— Да не трезвый. Воли ты ему много даешь, Маруся...
— Что я с ним сделаю, он, гляди, выше меня.
— Выше, ниже, не в том дело. Строгости у тебя нет.
— Другие-то не лучше,— Мария оставила за собой последнее слово, ушла в комнату. Вроде стихает огонь... От заводских ворот расходились люди. И стена теперь уже не такая багровая, не такая страшная. Надо же, какая беда приключилась!..
Снова хлопнула дверь, она метнулась в сени: по лестнице поднимался Юрий.
— Василий где, Юр?
— Я ему не нянька,— буркнул в ответ.
— Ты не видал его?
— Видал, он ко мне в подсобку пришел.
— Пьяный?
— А когда он трезвый-то бывает? Давала бы ему денег побольше...
— Ему не дашь, сам возьмет.
— Вот и я об этом же: разбаловался парень.
— И у тебя я виноватая. Ты старший, укоротил бы его.
— Его кулаком надо укорачивать, иначе не поймет.
— А потом-то он куда пошел?
— Почем я знаю...
221
И Юрий, видно, расстроен.
— Пойду, мать. Завтра мне в первую. Увидимся.
Ушел. Время к одиннадцати, ей бы тоже пора на покой, завтра и ей в первую, рано вставать. Да будет ли еще смена-то после такой беды?
Видно, ненадолго все же забылась тревожным, неглубоким сном, но проснулась сразу, когда в проеме двери встал Василий. Света он не зажигал, но по тому, как тяжело сопел, натыкался то на стул, то на комод, поняла: пьяный.
— Где был-то, Вася?
— Где все — на заводе.
— Беда-то какая...
— Какая еще беда?..— язык ворочается тяжело, но говорит внятно.
— Пожар вот...
— Пожар... Пожар... Разве это пожар!.. Я тебе говорил... Говорил: сожгу, вот и сжег... Только это не пожар, это так... Я еще не так могу...
' — Чего ты мелешь, дурак! — мать села на постели.— Чего несешь? Сожгу, сожгу... Не шутки ведь.
— Это тебе шутки, а нам не шутки...— бормотал, погружаясь в сон, Василий.
Испуганная, она встала, принялась его тормошить.
— Вася, сынок... ты чего говоришь-то?
Василий вырвался, пьяно мычал, потом сел, мотая встрепанной головой:
— Чего пристала-то? Пошутил я.— И снова завалился.
Мать зажгла свет, схватила его одежду. Куртка сухая, брюки в грязи, мокрые. От одежды пахло дымом, но ведь он вертелся возле огня. Она положила брюки на батарею, чтобы подсохли к утру, легла и как провалилась в тяжелый, беспокойный сон.
Илья Степанович Андреев, директор завода, болел давно, врачи говорили, что сердце требует серьезного отношения, а он все еще не решался расстаться с заводом, потому что начинался этот завод при нем. Из тех, кто давно работал, многих директор знал в лицо, знал, кто чей внук или сын, кто собирался жениться или кто «закладывает» лишнего. Начальники цехов и разных заводских служб тоже были свои, выросшие на заводе, почти все здешние, начинали в цехах, с рабочих долж
222
ностей, поднимались до руководителей. Завод был в его жизни главным и единственным делом. Может, и не все удавалось в последнее время. Все чаще заводились разговоры о необходимости модернизации заводского производства, поговаривали, что нельзя работать по-кустарному, намекали, что пора бы обновить и руководство, поставить во главе завода человека и помоложе, и порешительнее. Эти разговоры, возникавшие то на производственных совещаниях, то на профсоюзных собраниях, раздражали директора, хотя со многим из того, что говорилось, в глубине души он соглашался. Но тяжелым грузом тянуло нездоровье, да и, чего греха таить, опыт был немалый, а знаний порой не хватало. В свое время с высшим образованием не получилось, может, и вправду он поотстал?..
Приходу на завод Тюрина Илья Степанович обрадовался. Молодой инженер не был щедр на посулы, о планах своих не любил распространяться, но в работу входил основательно; уже через несколько месяцев появились на заводе новшества, оживилось строительство нового цеха, оперативки стали проходить интереснее. Вот только люди... По-прежнему с разными вопросами люди шли к директору, даже когда он болел, норовили прийти домой: то отпуск подписать, то отгулы, то сверхурочные, то на мастера с жалобой, дескать, несправедливо закрыл наряд. Андреев улаживал конфликты, подписывал бумажки, увольнительные и отпуска, но однажды Тюрин резко сказал ему:
— Илья Степанович, если вы и дальше будете решать вопросы за моей спиной, я буду вынужден обратиться в партком.
Разговор был у них тогда долгий. Андреев доказывал, что людей надо беречь, вникать в их обстоятельства, на заводе и так высокая текучесть. Тюрин же стоял на своем, не желая смягчать требования.
— Это хорошо,— говорил он,— когда завод становится для рабочих вторым домом, но в любом доме должен быть порядок, у каждого должны быть обязанности, а текучесть именно тем и объясняется, что нету порядка. Нарушаются графики производства, отсюда неритмичность, приходится прибегать к сверхурочным. Кстати, известно ли вам,— Тюрин совсем уж недружелюбно посмотрел директору прямо в глаза,— известно ли вам, директору, что начальники цехов в трудные минуты расплачиваются с рабочими спиртом?
223
Андреев молчал.
— Может быть, и это делается с вашего ведома? Это уж было слишком.
— Я таких приказов не подписывал,— глухо ответил Андреев.— И вообще, не кажется ли вам, что вы не столь много сделали для этого завода, чтобы говорить со мной в таком тоне? — Он поднялся, подошел к окну, всем своим видом показывая, что разговор окончен.
— Если я был в чем-то бестактен — извините.— Тюрин тоже поднялся.— Но поймите, Илья Степанович, я привык отвечать за то дело, которому призван служить. А сейчас я этого сделать не могу, потому что чувствую себя как бы... связанным по рукам и ногам.
— Это я понимаю...— усмехнулся директор.
С того дня отношения между директором и главным инженером, хотя и оставались деловыми и внешне спокойными, стали напряженными. Когда директора в очередной раз свалил сердечный приступ, он распорядился, чтобы все вопросы без него решал Тюрин. Единолично. И еще сказал, что никого и ни по каким вопросам у себя дома видеть не желает. «Ни по каким»,— сказал он секретарше, позвонив утром на завод. Он проболел долго, почти месяц, а в конце этого месяца на заводе случился пожар.
Андреев приехал на завод, когда склад готовой продукции уже погасили. Народ не расходился, обсуждали, что да как. Вскоре вспыхнул участок в лакокрасочном, а потом еще была вспышка, и тут уже никто с завода не уходил. Приехали пожарные, милиция, народу толпилось много, и нужного, и лишнего. К утру приехали работники госбезопасности из области, и Андреев чувствовал себя неловко: вроде он — директор, ему и положено здесь за все отвечать, а он только и говорит, что последние недели на заводе не был, болел. И тогда все вопросы обращали к Тюрину, он на них отвечал, и по его ответам, слушая их как бы со стороны, Андреев убеждался, что должного порядка и вправду не было на заводе: и охрана состояла из «тети Маши», которая пускала и выпускала людей не по пропускам, как положено, а по «узнаванию личности», как она сама выразилась. Нередко на территории бродили чужие, проникавшие через многочисленные лазы в заборе, не считалось за грех выпить в перерыв, закусив принесенной из дома снедью. При такой вольнице далеко
224
ли до беды? Бросили неосторожно окурок, оставили включенной окрасочную камеру...
— Три очага, расположенные достаточно далеко друг от друга... С промежутками времени... Нет, на самовозгорание это все не похоже,— с сомнением покачал головой Кочергин.— Скорее умысел и довольно дерзкий. И злоумышленник на заводе не чужой, знает, куда войти и где выйти.
Андреев пожал плечами:
— Не представляю себе рабочего, который мог бы поднять руку на свой завод, его кормивший...
— Во-первых, это не обязательно рабочий. Во-вторых, не обязательно свой. Но не будем гадать, я попрошу всех, кто был на пожаре, всех, кто имеет отношение к заводским службам, припомнить какие-то детали, полезные для оценки события. Может, есть предположения, кому мог быть выгоден пожар, может, кого-то он прикрывал, такое ведь тоже бывает, верно, товарищи? Завтра мы получим результаты экспертизы. Изучается версия самовозгорания от неисправной проводки, от небрежного обращения с воспламеняющимися материалами. Одновременно станем отрабатывать другие версии. А сегодня, наверное, будем расходиться. Впрочем...— он посмотрел на часы,— сегодня кончилось, уже давно наступило завтра.
Из протокола осмотра места загорания тарного участка и склада готовой продукции
...В помещении склада готовой продукции, в несгоревшей части на участке хранения рулонов упаковочных материалов обнаружен частично обгоревший рулон черной бумаги, пропитанный маслянистой жидкостью. На земляном полу имеются несколько наложенных друг на друга объемных следов обуви. Из них наиболее характерно выделяется след, обращенный носком в сторону рулона. Все следы покрыты мелкими частицами пепла от сгоревшей бумаги.
Из протокола осмотра места происшествия...
...В помещении лакокрасочного участка сборочного цеха находятся два нераспечатанных рулона
225
белой оберточной бумаги. На одном из них в верхней части по окружности имеется след отрыва бумаги длиной 1,25 метра. Клочок скомканной подобной бумаги обнаружен возле проема второй сушильной камеры...
Из протокола осмотра...
...На третьем этаже большого корпуса сборочного цеха на полу у капитальной каменной стены обнаружены две обуглившиеся пуговицы. В центре очага обугливания лежит пепел от сгоревшей скомканной бумаги, рядом с пеплом находится цоколь от электрической лампочки со следами нагара. На стене, над очагом обугливания, на расстоянии 2,5 метра от пола, на металлическом кронштейне висит электропатрон без лампочки и плафона, заключенный в металлическую сетку. Стекла от лампочки на полу в районе очага обугливания не обнаружено.
Одна за другой отпадали версии возникновения пожара из-за короткого замыкания, самовозгорания лаков. Одновременное загорание в местах, расположенных в десятках метров друг от друга, ясно указывало на то, что на заводе действовали вольные или невольные поджигатели. Кто они?..
Начальнику по госбезопасности от лица, пожелавшего остаться неизвестным.
ЗАЯВЛЕНИЕ
Сим полагаю небесполезным обратить Ваше внимание на будущую перспективу строительства нового корпуса завода медоборудования на пустыре за озером. Полагаю обратить Ваше внимание на то, что земли, отведенные для новостройки, по всем планам землеустройства числились продуктивными, весьма пригодными для засевания и выращивания богатых урожаев овощей и злаков. Решение принято с попустительства нового руководства завода, кое не умея наладить ритмичное и рентабельное современное производство, намеревается прикрыть свою бесхозяйственность суетной деятельность по возведению нового предприятия.
226
— Что скажете, Игорь Николаевич? — Нилов внимательно следил за выражением лица Кочергина, читавшего письмо.— Похоже, что сочинение принадлежит кому-то из старожилов Приокска.
— Знакомая рука...— Майор разгладил листок.— В горотделе у нас целое собрание таких сочинений. И автор известен, его установить было нетрудно. Земли, о которых идет речь, бывшие поповские земли, они принадлежали местной церкви. На Заборском заводе работал технологом Владычин, сын прежнего попа. Он и печется о землях, не пойму только почему анонимно.
— Вы подробнее можете обрисовать этого Влады-чина?
— В поселке он заметен. Почти круглый год щеголяет в морском кителе и фуражке с «крабом».
— Служил на флоте?
— Призывался, но был вчистую списан по плоскостопию. Так что человек он внешне заметный, прихрамывает, да еще вот эта форма, которая ему не положена. Но все это можно отнести к чудачествам. Держится замкнуто. Кстати, он дружен с директором завода, пожалуй, это единственный человек, которого он допускает к своей персоне, они и рыбачат вместе, и на охоту ездят...
— Директор отсутствовал во время пожара,— будто отвечая своим мыслям, проговорил генерал и забарабанил пальцами по столу.
— Вы полагаете...— начал было Кочергин.
— Ничего я не полагаю. На завод приходит новый главный инженер. Многие порядки на заводе ему не нравились: разболтанная дисциплина, плохая охрана. Он полон планов, разворачивает строительство нового цеха на пустующих землях, надеясь, что там ему удастся наладить все по-другому. Директору такая энергия не совсем по душе, но вида он не показывает, да и не должен показывать, а вот неудовольствие как-нибудь косвенно может выразить. Дескать, приходят тут разные, со стороны, они бы повкалывали, когда завод только-только на ноги становился, а теперь легко лезть с новыми порядками на все готовенькое... что-то в таком духе. Ну и попало это брюзжание на благодатную почву. Так может быть?
— Думаю, может,— согласился Кочергин.
— Может. А теперь выбросьте, майор, все это из головы и внимательно посмотрите, с кем Владычин,
227
кроме директора, общался, чего хотел, чего искал. Нет ли еще поповских отпрысков на заводе. Послание это покажите Андрееву, спросите, что он думает об этом сочинении и о его авторе. Но главное вот что...— Достал сигарету, помял ее, понюхал и спрятал в ящик стола. Словно устыдившись минутной слабости, он посмотрел на Кочергина особенно строго: — Не допускайте промедления. Дело должно продвигаться вперед не только каждый день, но и каждый час. Сотни рабочих знают, что расследованием, кроме милиции, занимаются органы госбезопасности, многие готовы вам помочь, и эту готовность следует использовать. Даже если в этом поджоге — теперь я определяю эту версию для вас, майор, как основную и безальтернативную,— даже если в этом поджоге не было действий, направленных во вред государству, не было враждебного умысла, мы должны разыскать исполнителя этой акции. И еще: мы обязаны предотвратить возможность использовать этот случай против нас. Представляете, как завопили бы «радиоголоса», окажись в их руках информация о таком пожаре. Распишут так, что и нашей с вами фантазии не хватит. Среда-то какая благодатная... Дескать, рабочие сами и подожгли завод в знак... протеста против чего-то или недовольства администрацией... Найдут «очевидцев», «участников», сфабрикуют любую фальшивку — такую поднимут вакханалию, хоть святых выноси. Им же надо своим рабочим внушить, что и на социалистических предприятиях тоже не все спокойно, и у нас рабочие протестуют, бастуют, заводы поджигают. Так что, Игорь Николаевич, возьмите себе на заметку: экспертизы, исследования, анализы — это дело специалистов, следователей, вы — оперативный работник. Разглядывать пепел под микроскопом — дело нужное, но и пошире следует смотреть на события и поглубже. Я все ясно вам изложил?
— Так точно, ясно,— ответил Кочергин, понимая, что получил от своего генерала предметный урок по чекистской практике.
. В университете Игорю Кочергину пророчили будущее в науке. Когда в судьбе его произошел столь неожиданный и крутой поворот, друзья то и дело спрашивали: «Не жалко, старик? Потраченных в университете лет не жалко? Способностей нереализованных не жалко? Сколько надежд с тобой связывали, а ты...» Игорь отшучивался, а сам все чаще задумывался: как же он
228
сам должен относиться к судьбе, предложившей ему столь неожиданную задачу? Сначала ему казалось, что предложение работать в органах госбезопасности он принял временно: пока молод, почему не попробовать? Но очень скоро оказалось, что на этой работе временным человеком быть нельзя. Она требует полной, отдачи и полного напряжения сил, способностей, воли. Еще он с удивлением обнаружил, что каждое дело, которое он вел сам или принимал участие, всегда было похоже на уравнение или задачу со многими неизвестными. Может, и не требовалась здесь высшая математика, применение строгих и точных законов физики, механики, но всегда необходимо было умение мыслить четко, логично, точно, отрабатывая все ходы, варианты, или, как их здесь называли, версии. Умение мыслить абстрактными категориями тоже помогало. На первых порах следовало отойти от конкретных фактов, представить себе ситуацию в целом, и уже потом детально, в мелочах рассматривать каждую версию. Вот и теперь...
Это могла быть месть. Какому-то конкретному лицу, скорее всего кому-то из руководства, ведь за материальные ценности на заводе отвечают прежде всего директор, главный инженер, начальники цехов. Нельзя было исключить и враждебную деятельность. Завод по своему профилю был уникальный, вывод его из строя мог создать серьезные перебои с изготовлением продукции, необходимой для больниц, поликлиник, профилакториев, госпиталей. Всех мастей советологи из кожи вон лезут, стараясь скомпрометировать советскую систему медицинского обслуживания: «Хотя и бесплатно, но плохо, а на Западе за деньги, но хорошо». К тому же часть продукции завода идет на экспорт, нарушение договорных обязательств означает штрафные санкции в валюте. В начале года на заводе работали наладчики-иностранцы, и в поселке бродил слух, что пожар устроили диверсанты. Кочергин был уверен, что наладчики-иностранцы не могут иметь к этому непосредственного отношения. Пожар произошел через несколько месяцев после их отъезда, но ведь кто-то пустил этот слух, не исключено, что кому-то он нужен. А тут еще анонимные письма. И здесь все следовало тщательно проверить.
Следователь областного управления Клочков производил впечатление человека медлительного. Ходил
229
он неторопливо, говорил, тщательно подбирая слово к слову, интонацией выделяя придаточные предложения, словно опасался, что мысль его могут понять не совсем точно. Допросы вел спокойно, то и дело возвращаясь к одним и тем же деталям, а потом так же обстоятельно записывал показания ровными округленными буквами. Быстрому, спортивному Кочергину постоянно хотелось поторопить следователя. Беседуя с Клочковым, он то и дело говорил, что промедление недопустимо, в поселке необходимо рассеять тревожное оцепенение, вызванное небывалым происшествием. Нужно как можно скорее ответить на вопрос — кто же поднял руку на общее достояние — завод, который давал людям работу, сознание своего достоинства, ощущение надежности в завтрашнем дне. Его не оставляло гнетущее чувство личной вины в отсутствии результатов. Он часто приезжал на завод и видел, как удручены люди. Как и предвидел начальник управления, в поселке и в городе клубились слухи, многие были нелепы, однажды возле табачного киоска он услышал разговор двух пареньков-рабочих: «Там чекисты работают, говорят, уже нашли». Игорь почувствовал, что покраснел, как школьник, не выучивший урок. Он пытался расстегнуть верхнюю пуговицу шинели, но пальцы никак не могли ухватить ее. И только тогда дошло: он же не в форме, а в гражданском демисезонном пальто. И вообще это говорят не о нем... Что же касается его, то из управления ежедневно звонил генерал, в горкоме партии хотя и говорили с ним доброжелательно и помогали во всем, в недавней беседе с первым секретарем послышались Кочергину нотки досады и нетерпения.
Сотрудники горотдела все эти дни работали без выходных. Кочергин заметил, что никто не уходит домой, пока он сам не зайдет в кабинет и не скажет, чтобы шли отдыхать.
Его напряжение передалось жене. Надя, он видел это, прислушивалась к его телефонным разговорам. Он понимал, что слухи, которыми жил город, не миновали и ее. В доме не принято было разговаривать о его службе, и он только однажды позволил себе сказать: «Ты не переживай так, Надюша. Мы работаем, и скоро все образуется». Надя благодарно улыбнулась ему: спасибо, что понял.
Они работали, но картина происшедшего по-прежнему оставалась смутной.
230
«В день пожара и последующие пять дней с завода медицинского оборудования никто не увольнялся». (Из ответа отдела кадров на запрос следователя.)
— Вышел я тут, Дмитрий Владимирович, на кое-какие любопытные факты,— Кочергин кладет перед следователем тоненькую папку с несколькими сколотыми вместе листочками. Кладет и в нетерпении наблюдает, как Клочков не торопясь надевает очки, аккуратно раскрывает папку, проверяет, хорошо ли скреплены листки, достает сигарету, ищет среди бумаг зажигалку.
— Представьте, Дмитрий Владимирович, такую ситуацию: летний день, жарко. Поселковый магазинчик, маленький такой, с одной продавщицей, которая знает всех своих покупателей в лицо и вкусы каждого знает, и потребности, и возможности. И все ее знают и всем она просто Зоя, Зоечка, в зависимости от настроения и потребностей. И вот приходит к этой Зое парень совсем уже перед закрытием магазина и просит в долг бутылку. Сначала просит, а потом уже требует, поскольку Зоя не в настроении и парень у нее кредитом не пользуется. Словом, она ему наотрез отказывает, из магазина выставляет и дверь за ним запирает наглухо. Он скандалит, барабанит в окошко и грозит: «Не дашь бутылку...— ну, соответственно с прибавлением разных эпитетов,— ...сожгу твою лавку». Она от него отмахивалась, а зря, потому что вскоре почудился ей запах дыма, она — на крыльцо, вроде все в порядке, а дымком тянет, потом кто-то мимо идет: «Зоя, у тебя с черного хода горит». Она метнулась на черный ход, туда, где подсобка, где товары лежат, глядит, а там тряпье всякое, бумага, щепки, и огонь, уже такой крепенький, подбирается к самым ступенькам, к самому порожку. Ну, она заругалась, огонь загасила, никуда не пожаловалась, потому что повадки своих постоянных покупателей ей хорошо известны: сегодня пьян, завтра проспится.
— А этот «мститель» из ее постоянных?
— Более того, бывший ее одноклассник, вместе в школе учились. Фамилия его Стряпов, именуется Василием Александровичем. Вот и объяснение вышеозначенной продавщицы. Но это еще не все, Дмитрий Владимирович, есть у этой живописной истории продолжение. Другое место действия, другие действующие лица. Берег Оки, у берега будка перевозчика, есть у них
231
тут такая служба: надо переехать на другой берег, пошуми перевозчика, подаст транспорт. Правит эту службу инвалид дядя Толя. Личность тоже довольно неустойчивая, потому как много разного народа, у кого есть мелочь — платят, нет — в долг едут, потом при случае расплачиваются кто деньгами, кто стакан нальет. В тот раз дядя Толя оказался несговорчив, то ли поздно было, то ли погода плохая, не хотел перевозить двух парней. Один отступился быстро, а другой стал задираться, полез в драку, лодочник его отшвырнул, ну, он давай грозиться. Через день повез людей, только отошли от берега, кто-то из пассажиров кричит: «Будка горит!» Ага! Будка от угла занялась, а на берегу стоит уже известный нам Василий Стряпов и ухмыляется. Дядя Толя лодку к берегу завернул, огонь затоптали, песком закидали, Стряпова обругали, а тот, хитрый, ради примирения пришел не пустой, а с бутылкой. Примирение состоялось, и снова перевозчик никуда не заявил и не пожаловался. И совсем уже свежий факт: примерно месяц назад Стряпов хулиганил возле ворот завода, пришел к проходной пьяный, требовал, чтобы его пустили к матери, она работает полировщицей, вахтер его не пускал. Как раз вышел Тюрин и начальник ремонтного участка, велели вызвать милицию, потому что в руках у этого Стряпова был нож. Приехали из милиции, увезли, продержали до утра и отпустили. И еще одна деталь: этот Стряпов тоже работал на заводе и перед самыми праздниками уволился. Я смотрел его трудовую книжку — пестрая картина, надо сказать. Улавливаете, какая вяжется цепочка? Вот только...— Кочергин видит, что следователь явно заинтересован.
— Что вас смущает, Игорь?
— Думаю, не мелковат ли этот Стряпов для такого пожара, Дмитрий Владимирович? Одно дело, одноклассницу припугнуть и комок бумаги зайалить или с дружком на спор покуражиться над инвалидом перевозчиком, а другое — завод поджечь с убытком чуть ли не в полмиллиона.
— Ну, убытки он не считал, а логика определенная в его поведении есть. Чуть не по его — запалю! Без всякой мысли о последствиях. Орудием мести может быть все: нож, огонь — что угодно, лишь бы все было так, как он пожелал. Желания, как видите, примитивны и однообразны: давай бутылку, не дашь — поплатишься! Но это его желание и с ним следует считаться,<
232
он в этом убежден. Во всяком случае, все это очень важно. В милиции должны быть на него данные.
— Я их уже получил. В милиции его знают хорошо, возятся с ним, но больше по части наказания за содеянное, нежели по предупреждению. Впрочем, Стряпов в поселке не один, есть у него дружки, такие же бездельники, «работнички»... на бутылку.
— Семья есть у этого Стряпова?
— Женат, но с женой не живет. Прописан у матери. У старшего брата своя семья.
— Давайте, Игорь Николаевич, с матерью и побеседуем. Пока ее пригласят, я посмотрю еще раз эти бумаги, не возражаете? Кстати, версию о причастности к поджогу Буйнова, полагаю, можно считать отработанной. Пожарники его оштрафуют за курение в неположенном месте, на складе, ну, а идти на поджог поводов у него не было никаких. Вот тут пришло заключение пожарно-технической комиссии: эпицентр пожара оказался далеко от места, где разгружались Буйнов с Поповым. А на этого Стряпова давайте поглядим повнимательнее.
Лицо у женщины доброе, мягкое, и вся она, рыхловатая, грузная, так и светится добром. Кочергину всегда хотелось, чтобы была у него бабушка, но ему не повезло, так уж получилось, что в семье рос он без бабушки. А она такой вот ему и представлялась: уютной, с небольшими руками, в темном платье. Хорошо бы еще платочек белый, уголком. Но кто же из женщин, даже в поселке, теперь носит платочек, да и вообще эта Стряпова еще и не старая совсем, хотя и есть у нее внук — все-таки он угадал, она чья-то бабушка! Но речь-то идет вовсе не о внучонке Валечке, а о сыне ее Василии. И вообще, майор, совсем не о том вам следует думать, посерьезнее, майор, построже...
— В показаниях рабочих завода, служащих заводоуправления, вахтера говорится, что вашего сына видели во время пожара в разных местах. Что он делал на территории завода, как вы думаете, Мария Игнатьевна?
— Не могу сказать, я сама-то пожар увидала из окна квартиры. Меня мастер на полчаса отпустила, я побежала, а тут пожар.
— Вы зачем домой отпрашивались?
233
— Да тут... Вроде дела у меня не было, только вот за сына тревожилась. Он с утра нехороший был.
— Нехороший — это пьяный, что ли?
— Ну. Он с вечера пришел, я спала, но по всему видно, пьяный, потому что утром стал просить денег.
Женщина обреченно глядит в сторону.
— Много денег?
— У меня мелких не было, я ему десятку дала, потом он обратно принес пятерку, а потом... Потом я ему их опять отдала.
— Он не работает, а вы ему деньги даете...
— Не дашь, дак...— снова молчит женщина, губы дрожат, руки беспокойно шарят по платью, то ли ищет платок, то ли не знает, куда их девать от тревожного беспокойства...
— Мария Игнатьевна, сами-то вы его видали на заводе?
— Когда пожар был, не видала.
— А до пожара видали?
— Видала. Он пришел ко мне на завод...
— Да, вот тут вахтерша сказала, что Василий Стряпов пришел к проходной после начала смены и попросил вызвать мать. Вы к нему вышли?
— Нет, он сам пришел, он часто приходил, его ведь тут все знают, работал же на заводе.
— Он пьяный был?
— Да как сказать... Выпивши.
— И вы снова дали ему денег?
— Я сначала не давала, говорю: «Нет у меня», а он говорит: «Я тебе утром пятерку отдал...» А тут мастер встряла, стала его стыдить. Он говорит: «Не твое дело», и пошел. Я думала, он отступится, а он, видно, пошатался по заводу и опять идет. Я тут из цехй вышла, стала с ним разговаривать, гляжу, вроде он не больно пьяный.
— Он мог поджечь завод?
— Да бог с вами, товарищ начальник. Он же мальчишка совсем. Ну, сболтнет там чего, или с ребятами подерутся, да ведь парни же.
— Вот тут у нас записаны показания двух свидетелей, как Василий Стряпов, ваш сын, один раз пытался поджечь магазин, а другой раз — будку перевозчика.
— Я про это не знаю. Он тихий парень, только, когда выпьет, делается дурной, а так тихий.
234
— Вы мать, Мария Игнатьевна, для вас он самый тихий и самый послушный.
— Да он и маленький был тихий. Беленький такой, все бегал за мной, ну прямо козленочек: ма да ма.
— Козлята, когда вырастают, бодливые становятся, Мария Игнатьевна.
— Дак ведь...
— Вот есть милицейский протокол задержания Стряпова за хулиганство у проходной завода. Он и ножом угрожал.
— Мало ли чего он скажет, когда пьяный, он и мне-то...
— Что вам?
Молчит мать. Глядит с испугом: не сказать бы чего, что может повредить сыну. Ведь пока разберутся, пока что, а ему отвечать за дурость да за болтливость. Мало ли чего он сказал, одно дело сболтнуть, а другое делать. Это ведь не шутка — завод поджечь, разве хватит его на такое? Он как сказал то, она сразу и поняла: пьяный, себя не понимает. Потому и всполошилась, отпросилась у мастера, домой побежала поглядеть, как он там. Домой, а не завод караулить, ей и в голову не могло прийти, что можно сказать такое, а потом сделать.
...Она вышла за ним из цеха, когда Галина, мастер, стала его стыдить. Вроде как его стыдит, а она чувствует: в ее огород камешек. Обидно ей: Галька на ее глазах выросла, с Нюрой, ее матерью, были они подругами. Сразу после войны, когда жизнь стала налаживаться понемногу, Нюра откуда-то приехала с малолеткой на руках, а вскоре и у Марии умер муж, и она осталась с двумя ребятишками. Юре лет шесть-семь, а Вася еще не ходил. Женщины как могли помогали друг дружке. Правда, в последние годы и встречаться стали реже, да и отошла как-то от нее Нюра, Галинка замуж вышла, внучек появился, заботы, жизнь вроде поблагополучнее, а благополучная жизнь не сводит — разводит людей. Теперь Галинка техникум окончила, поставили ее мастером, вроде и своя, а кажется Марии Игнатьевне, что нос задирает. И Нюра туда же, как встретилась: «Ты что, Маруся, Ваську-то не построжишь, чай, свихнется парень. Галя говорит, дня не проходит, чтобы не видали его пьяным».— «А ты слушай больше. Чай, не хуже других, погляди-ка, кто не пьет, твой-то зять тоже, небось, не квас пьет».— «Пьет, да ума не пропивает, работает, и от людей не стыдно». Так вот погово
235
рили, чей лучше, да кто сколько выпивает. Разошлись как чужие. Ну, а когда Василий явился в цех за этими деньгами, совсем получилось нехорошо. Она ему деньги дает, а Галина у него вырвала: «Иди отсюда, оставь мать в покое, тебе ее самому пора кормить, а ты только и знаешь рублики клянчить». Кричит, Васька заругался, скандал, неудобно, ну, она, мать, и пошла за ним, а он разозлился и говорит: «Не отдашь деньги — завод запалю...» Она отмахнулась, как от шмеля надоедливого: «Дурак совсем», пошла, потом подумала и окликнула его: «На вот, выпей пива, купи домой картошки и хлеба», вроде на хозяйство дала ему эти деньги. Понимала, что пропьет, но уж как-то все плохо получилось в этот день. Отдала деньги, а мыслями была неспокойна: куда пошел да чего делает. Тогда и отпросилась у Галины сбегать домой. А тут как раз и заполыхало. Только Василий тут ни при чем, и про те его глупые слова, что спалит завод, нечего и говорить, никому про это знать не надо. Все равно лучше, чем она, мать, Ваську никто не знает. Это в нем молодость бродит, повзрослеет, бросит дурить, будет не хуже Юрия.
— Так что же он вам тогда сказал, Мария Игнатьевна?
— Какие у пьяного речи, городил всякое, грозился.
— Вам грозился?
— Мне? Нет, он со мной грубостей не позволял. Он вообще-то парень тихий.
— Но вы же не знали про его хулиганства, про то, что он пытался поджечь магазин и будку у переправы.
— Про это я не знаю, он не говорил, да' и никто не говорил, может, это и не он, он только болтать любил, чуть что: «Сожгу да сожгу...»
Сказала и спохватилась: «Ох, зря это я...»
— Он и на заводе тогда грозил, что сожжет? Что вы молчите, Мария Игнатьевна? Сказал?
— Сказал.
Из трудовой книжки Василия Стряпова
7.02.1973 г.
17.07.1973 г.
6.08.1973 г.
Принят в листопрокатный цех горьковского завода «Метиз» нагревальщиком. Уволен по собственному желанию. Принят в Удмуртское СМУ треста «Зауралспецстрой» слесарем-сантехником.
236
15.01.1974 г. Уволен по ст. 31 КЗОТ.
25.01.1974 г. Принят нагревальщиком на горьковский завод «Метиз».
5.04.1974 г. Уволен по собственному желанию.
13.05.1974 г. Принят в строительный участок завода медицинского оборудования слесарем-трубопроводчиком.
6.07.1974 г. Уволен по собственному желанию.
1.08.1974 г. Принят штабелыциком древесины Сургутского ЛПХ.
16.01.1976 г. Уволен по собственному желанию.
1.03.1976 г. Принят слесарем на ЗМО.
29.06.1976 г. Уволен по собственному желанию.
15.09.1976 г. Принят слесарем-сантехником на ЗМО.
19.11.1976 г. Переведен грузчиком 3-го разряда сборочного цеха.
21.10.1977 г. Уволен по собственному желанию...
Характеристика на гр. Стря-пова В. А., выданная За-борским поселковым Советом
Стряпов В. А. родился и жил с небольшими перерывами в пос. Заборское. За последние годы нередко бывал в нетрезвом состоянии. В пьяном виде агрессивен, участвовал в драках. Родная мать боялась ночевать в доме, когда он находился в нетрезвом виде. Неоднократно вызывался для бесед в поселковый Совет, но выводов никаких не сделал.
Медицинское заключение на Стряпова В. А.
Психических расстройств нет. Страдает хроническим алкоголизмом II степени.
— Милиция взяла Стряпова под стражу за дебош возле проходной, который он учинил накануне праздника. Там и свидетели есть, и он сам не отказывается. Пусть отдохнет, пока у нас появится ясность. Как вы считаете? — рродолжил Клочков.
— Прямых доказательств пока еще нет,— рассуждал Кочергин.— Хотя психологически, как личность, Стряпов, мне кажется, способен на поджог.
— Вы полагаете, коллега, что психически здоровый парень может быть психологически подготовлен к под
237
жогам заводов? — Клочков смотрел озорно и иронично.
Кочергин уловил иронию, но счел нужным промолчать. Конечно, он еще не столь опытен в расследовании подобных дел. Конечно, ему хотелось бы побыстрее его закончить. Это очень приятно, когда чувствуешь, что дело закончено вовремя, быстро, когда в нем все к месту и к любому вопросу ты готов, и решение это не просто правильное, а как в уравнении с неизвестными — красивое. Похоже, что Стряпов и есть то неизвестное, которое надлежало в этой задачке найти. Следователь заметил, однако: «Может быть, вы и правы. Я с таким выводом мог бы и согласиться, но это пока наши предположения, а нам нужно отыскивать доказательства, подтверждающие эту версию. Предположения, наши умозаключения к делу не подошьешь. Так-то, коллега.
Кочергин немного задумался.
— Стряпов... И все-таки взгляните на это.— Он вытащил из папки небольшой, в тетрадную страничку листок.— Еще задача, которую придется решать.
Начальнику по госбезопасности.
ЗАЯВЛЕНИЕ.
В ваших поисках преступника, который спалил завод, настоятельно советую обратить внимание на личность гражданина Орлова Г., который состоял на должности начальника цеха окраски. В этом производстве используются дефицитные и дорогие материалы, которые после пожара учесть не представляется возможным. Путь проверенный, чтобы скрыть свои преступления.
Остаюсь неизвестным.
— Личность этого «неизвестного» мы установили. Это рука Владычина, что он и не отрицает.
— И факты какие-то представил?
— Фактов у него нет, так, «взгляд в нечто», все больше философия о пользе свежего воздуха и вреде наступления цивилизации. Не стоит ли за его письмами намерение отвлечь нас от своей персоны или от кого-то, с кем он имеет дело по линии, нам пока неизвестной.
— Интересно.— Клочков устроился поудобнее, приготовился слушать.
238
— Земли, на которых теперь располагается завод и поселок, прежде принадлежали приходу, где отец Владычина был царь, бог и воинский начальник. Может быть, здесь какая-то закавыка?
— Вряд ли. Здесь что-то другое. Ведь Владычин выучился при Советской власти, детей вырастил, сам лет двадцать проработал на заводе, не мог же он всерьез предположить, что если бывшие поповские земли будут пустовать, то они вернутся к нему в качестве недвижимого имущества. Давайте лучше посмотрим с другой стороны: Владычин наивно и неуклюже пытается помочь следствию. О Стряпове он не знает, но готов видеть злоумышленника в любом, кто нерадив или нечист на руку. Интуитивно он прав. Придется проверить и Орлова. Но версию «Стряпов» надо доводить до конца. Ведь можно предположить, что это сделал одуревший от водки бездельник. Попадись он тогда же на пожаре, представляешь, что сделали бы с ним рабочие? К сожалению, наша гуманность порой оказывается благодатной почвой для существования такого рода тунеядствующих типов, а они, как показывает жизнь, взрывоопасны. Там, где надо бы «власть употребить», мы нередко уподобляемся повару из крыловской басни: уговариваем, стыдим, грозим наказать, а «Васька слушает да ест». Мы исходим из того, что в каждом человеке — в каждом, заметьте,— от природы заложено разумное начало, побуждающее его к чистой трудовой жизни. Но — увы! Жизнь сложнее, а на доброй, казалось бы, здоровой почве нет-нет да и взойдут такие вот ядовитые «цветочки». Они пусты и бездуховны, не знают, куда себя деть, чем заняться, полагаю, что и объяснить свой поступок, будь то хулиганство с ножом, поджог будки или магазина, он не сумеет. Посмотрите на этот его, так называемый «послужной список». Парень имеет в руках рабочую специальность, и не одну, но работать не хочет, привычки к работе у него нет, ему тошно всюду, где нужно делать какое-то дело, вот он и мечется, то в леспромхоз, то на Урал, то снова возвращается. Но народ метко подметил: от себя не уйдешь. Впрочем, такие стряповы от себя и не бегают. Духовные метания им «не по карману». Зашибить бы на бутылку. В том, что мы имеем дело с поджогом, сомневаться не приходится, и то, что именно Стряпов с его художествами оказывается в поле зрения следствия, далеко не случайно. Согласны со мной?
239
— Я согласен, Дмитрий Владимирович. Версию «Стряпов» будем отрабатывать как можно оперативнее. Привлечем к этому и милицию. А письмо насчет Орлова я проверю.
— Вот и хорошо,— с улыбкой заключил разговор Клочков.
Из протокола допроса Стряпова В. А., 1952 года рождения
...13 ноября я встал, как всегда, в полседьмого утра, мать разбудила меня на работу, я сказал, что на работу не пойду, а пойду к двоюродному брату Соколову, он работал прежде в милиции, и я хотел узнать, чего мне будет за драку возле проходной завода, которая была 3 ноября. Сначала я пошел за своим другом Валерой Чикиневым по кличке Варяг. Он нигде не работает, мы с ним сначала просто так сидели, пили чай, потом немного почитали, какую книгу, я сейчас не помню. Потом пошли к Соколову, но дома его не застали, пошли в магазин, купили бутылку водки и пили ее во дворе столовой. Уборщица принесла нам закуску, мы отдали ей за это пустую бутылку и еще немного нйлили. После того как мы выпили эту бутылку, пошли еще в столовую, выпили пива. Домой я пришел в шесть пятнадцать, мать уже ушла на работу. Я стал читать .книгу и читал до тех пор, пока не увидал, что по шоссе едут к заводу пожарные машины. Вышел, поглядел, горит склад. Подошел Толик Горский, я говорю: «Пошли туда», мы перелезли через забор на заводской двор, где был пожар. Я стал помогать пожарникам, вымок весь и пошел к матери в гальванический цех. Взял у матери пять рублей денег, пошел в ту же столовую, пил там пиво, потом еще купил четверку «Старорусской». Пошел домой и увидал, что горит лакокрасочный цех. Снова пошел на завод, увидал своего брата Юрия, спросил, не хочет ли он со мной выпить. Мы распили водку в энергоцехе, потом кто-то еще принес водку, мы еще выпили и запили пивом. Цех еще горел, но я уже был пьяный, мне сказали, чтобы я шел домой, мать была дома, и я лег спать. Больше ничего добавить не могу.
Протокол с моих слов записан верно.
Стряпов.
240
...Сидит перед следователем парень, роста невысокого, хлипкий, мускулов не нарастил, рубашка, куртка свободны на нем; говорят, драчливый, но дерется не от силы, а дурея от водки, не думая, что и ему могут накостылять. Закуривает — руки дрожат. Может, трусит, но скорее от пьянки, судя по «биографии», живет под вечным хмельком. Молодой, нет тридцати, а лицо серое, кожа дряблая, глаза тусклые, глядит не прямо, а куда-то в сторону. А так мог бы хорошо глядеться парнишка: складный, волосы вьются, светлоглазый.
— Ты ведь женат, Василий?
- Ну...
— Почему с семьей не живешь?
— А я чего... Это она.
Разговора не получается. Парень отделывается междометиями, похоже, что и слов-то у него в обороте десяток-другой, не более того.
— Ты десятилетку кончал?
- Ну.
— Вот я тебе зачитаю протокол про то, как ты пытался поджечь магазин. Было такое?
— А чего она!
— Кто она?
— Зойка, продавщица. Мы с ней в школе учились, а ей бутылку жалко, я просил в долг до утра, а ей жалко.
— А перевозчик тебе чего пожалел, что ты сразу за спички?
— Какой перевозчик? A-а, Толька, так ему и надо, гад такой.
— Сегодня ты магазин с досады поджигаешь, завтра будку подпаливаешь, а потом и до завода недалеко. А, Стряпов?
— Чего до завода? Завод — это не я. Я дома был.
— Может, был, а может, и не был. Мать говорит, что не было тебя дома. Как ушел, так и не было, а, Стряпов?.. Чего молчишь?
Голова у Василия тяжелая, даже веки трудно поднять, на свет глядеть больно. Отстал бы скорее этот дотошный мужик. Пристал, где да зачем... Больше всего на свете Стряпову хочется выпить. Хоть стакан пива, хоть полстакана «чернил», все равно. Выпьет, может, вспомнит, где он был в тот день, может, вспомнит... Если, конечно, захочет. Надоели-то все как... Скукота, ну просто хоть плачь. Во всем скукота. И дома, и на работе... И зачем только он женился? Люська говорила,
241
что пошла за него на спор. Дура совсем. Варяг остерегал, чтобы не расписывался, а ему-то что, захотел и расписался. Она и давай сразу: «Не пей, не ходи, с работы чтобы домой». А дома со скуки свихнешься. То Люська эта жужжит, то мать пилит. Все им не так, все я какой-то не такой, ну и пусть найдут себе какого хотят. Подумаешь, пятерку пожалела, какое богатство — пятерка! Если бы сейчас эту пятерку, а хотя и была бы, где же возьмешь бутылку-то?..
— Ну так как же, Стряпов?
— Чего?
— Вспомни-ка, как было в тот день.
— Поставь бутылку, начальник, расскажу...
— Ты, Стряпов, видно, не в себе. Отдыхай до завтра.
А чего там вспоминать? Скучно было в тот день. Осень. Утро темное, в пол седьмого темно, как зимой. Холодно, дождик или снег, не поймешь. Мать по привычке будит на работу, а он уже неделю как уволился. Надо сходить за трудовой книжкой и поглядеть, может, какой расчет набежал. Хорошо бы, тогда можно с Варягом отметиться. Вспомнил: Варяг ему проспорил бутылку, говорил, сегодня получит деньги, кто-то ему отдаст. Рано совсем, а мать уже бубнит: «Вставал бы, на работу устраиваться станешь или снова с Валеркой, с балбесом своим, будешь слоняться?» Ух и надоела... Совсем ни к чему идти куда-то, в милиции сказали, будут судить за тот случай у проходной. Гад все-таки этот главный инженер. Сам на заводе недавно, ему бы помалкивать, а он все нос сует куда не надо: «Почему не работаете? Где водку взяли? Зачем в рабочее время?» На его, что ли, деньги пьем? Мастер просил сделать работу, говорил, нету денег, чтобы платить сверхурочные, ну и поставил бутылку спирта, четвертинку на двоих. Всего-то...
Опять мать теребит, вот неймется. Придумать чего, чтобы отвязалась... Скажу, пойду к Константину, узнаю, чего там они мне грозят. Он в милиции работает, знает...
Поднялся, когда рассвело. Матери во вторую, вот он и подался из дома, чтобы не отвечать на вопросы. Подумал, в кино бы сходить, только лень, одному скучно. Да и денег нету. У матери попросить... Мать развела волынку, но денег дала, соврал, что Варягу обещали привезти из деревни недорогой свинины, она поверила,
242
дала десятку, велела не тратить. А чего не тратить, глядеть на них, что ли?
Сначала и вправду собрались с Варягом в кино, даже билеты купили, прихватили бутылку, на его. Васькины, деньги, конечно, Варяг ему свой спор не откупил, гад все-таки этот Варяг, только и норовит на дармовое угощение... Ну, да все вдвоем веселее...
Варяг звал в столовую распить эту бутылку, а ему не хотелось, еще на Люську нарвешься, ну ее. На улице плохо, холодно, ветер. Вышла тетя Катя, уборщица, знает его, начала тоже стыдить: «Чего расселись, люди работают, а они пьянь-распьянь...» Скучно все это. Валерка говорит: «Теть Кать, мы тебе бутылку отдадим и стакан нальем, притащи закусить». Она и замолчала, пошла, потом принесла котлеты, под них и выпили. Потом совсем стало холодно. Варяг говорит: «Пошли в столовую погреемся и пива выпьем». Сидели там долго, Валерка все рассказывал, как он по вербовке на лесосплаве работал, тоже вербовщик заливал: «Заработки, заработки», а заработки это еще когда, а сначала все нормы, кубы, да еще бригадир попался какой-то чумной, покоя не давал с соревнованием. Будто их бригада соревнуется с другой, а они работают на один наряд, и если я плохо работаю, так кто-то другой за меня должен перерабатывать. И везде так: одна скукота, сначала сулят райские яблоки, а потом и на картошку не хватает. Так вот они сидели и рассуждали, там и Люська была, он ее видал, только не подошла, будто он ей и не муж. И черт, чай, с ней, подумаешь, королева бензоколонки... Потом они вспомнили, что вроде бы в кино собирались, но куда-то задевались билеты, и было почти темно. И они опять поспорили, Варяг сказал, что уже ночь, а он знал, что не ночь, а просто стемнело, и ему стало обидно, что Варяг чуть что — спорит, а проспоренное никогда не отдает. От обиды он сунул Варягу по шее и пошел домой, а тут как раз мать на работу собирается. Говорит: «Мясо принес?» — а он и забыл, что взял десятку на мясо. Ну, она заругалась и отняла у него пятерку, которая еще оставалась. Он тоже заругался и ушел, зло разобрало, думал, попался бы Варяг, он бы с него свой долг потребовал, потому что выпить очень хотелось. Потом он вспомнил, что собирался сходить к двоюродному брату, сел на автобус, доехал, а его дома нет. Он опять сел на автобус и поехал на завод. Вахтерша не пускает, говорит, раз ты выпивши,
243
нечего мать беспокоить. А тут какая-то машина поехала, она пошла ворота открывать, он и прошел. Подумаешь, делов-то! У матери в гальваническом цеху к нему привязалась мастер Галька и снова давай его прорабатывать. Как нанялись сегодня, вот жужжат... Он хотел взять у матери денег, она не дает. Ну, тут он и сказал: «Дай лучше по-хорошему, а то завод спалю». Она сначала разозлилась, а потом испугалась, догнала его по дороге к воротам, говорит: «Васька, на вот тебе деньги, купи картошки и хлеба...» Деньги-то взял, а все равно уже зло разобрало. Подумал: «Вот скука какая, делать нечего, даже в кино не сходил, и пиво в столовке было теплое и кислое, ну их всех! Будто я хуже всех... Я еще всем могу показать...»
Он шел мимо тароупаковочного цеха и от злости пнул ногой окно, через которое с улицы на пилораму подавали доски. Окно, неплотно прикрытое, отскочило, и он легко соскользнул внутрь. Пилорама с тароупаковочным участком через стенку, дверь оказалась открыта, и он прошел в тароупаковочный цех. Груды ящиков, доски, рулоны бумаги. Оторвал длинную, в несколько метров бумажную ленту, скомкал ее поплотнее, засунул в деревянный ящик. Чиркнул спичкой... Поглядел, как веселый жаркий язычок заплясал в ящике, будто зверек заметался. Зверек, зверек, так тебе и надо. Ему нравилось, когда кто-то метался, а еще лучше пищал от боли и страха... Он постоял, глядя на огонь, и пошел вон. Вылез через окно. Стало уже совсем темно, на главной аллее засветили фонари. Вахтерши в проходной не было, он вышел и пошел прямо в магазин. Купил четвертинку и снова повернул на завод, и тут услышал крики: «Пожар! Пожар!» К заводу бежали люди, и он тоже побежал и вместе со всеми пробежал на территорию к тароупаковочному цеху, который горел уже по-настоящему. Сначала даже не вспомнился тот маленький зверек, которого он запустил в ящик, просто ему стало сразу весело. Кругом много народу, все спешили, суетились, тащили пожарный шланг, прибежало начальство и с ними этот главный инженер. Он распоряжался, кому куда бежать и что делать, и Василий, забыв про свою на него обиду, тоже бежал и тащил шланг, и помогал тушить. В толпе он увидел Юрку, брата, он тоже чего-то суетился, а ему хотелось сказать брату, что он устроил такое веселье, и вообще ему хотелось сделать ему что-то хорошее, наверное, от веселости
244
в душе. Он вспомнил, что в кармане у него есть четвертинка и поманил Юрку: «Выпить хочешь?» Что он, дурак, что ли, отказываться? Пошли к нему в цех, а там мужики заругались: «Вот охламоны, на заводе пожар, а им лишь бы выпить...» Ох и обидно же стало!.. Выпили четвертинку. Юрка на пожар пошел, а он собрался домой, идет, а огонь уже погасили, и опять темно и скучно как-то. А тут — лакокрасочный, дверь открыта, никого нет, на полу много бумаги, он снова кусок запалил и бросил в камеру. Полыхнуло сразу, да так сильно, что он испугался и выбежал в темноту. В камере много остаточных лаков и краски, тяга хорошая, огненный факел затрепетал над цехом, и снова началась суматоха и кутерьма, и снова стало ему весело. Лакокрасочный горел здорово, подъехали три пожарные машины. Он решил пойти домой, но пошел почему-то в обратную сторону, к новому корпусу сборочного цеха и поднялся на третий этаж. Все двери были раскрыты, никто не работал, наверное, тушили пожар. «Правильно, правильно,— подумал он,— конечно, пожар нужно тушить». В сборочный он не пошел, потому что внизу услышал голоса, ему показалось, что кто-то поднимается по лестнице. Он подобрал с пола кусок бумаги, пропитанной каким-то маслом, зажег его и сунул в первый попавшийся одежный ящик. Потом стал спускаться по лестнице. Вышел на аллею и пошел домой. Кругом было много огня; здание лакокрасочного оцепили, но ему уже было неинтересно, захотелось спать, даже свет не стал зажигать. Мать чего-то говорила, спрашивала его о чем-то, только он ничего уже не помнит, потому что очень устал и сразу уснул.
Теперь он все помнил, как было, и это испугало его. Когда говорили: «Пожар! Завод подожгли...» — слухи разговоры, предположения в поселке вскипали, как пузыри на лужах в дождливый день, он слушал все это отстраненно, мозг, постоянно затуманенный спиртным, не воспринимал события в их реальности. Он тоже думал, что «кто-то поджег», и этот «кто-то» никак не совмещался в его сознании с ним самим. Он только смутно вспоминал свое состояние, когда ему было весело, наконец-то ему было весело, он ощущал азарт, и это было приятное чувство, какое-то очень забытое, как бывало,
245
когда он мальчишкой болел за футбол. Теперь он уже давно ни за кого не болел, даже не знал, какие играют команды и за кого стоит болеть. Он жил в нереальном мире, где все, что его окружало, было скучно и этой постоянной скукой раздражало его. Он слушал следователя, отвечал на его вопросы. Следователь спрашивал про мать, про брата, про жену Людмилу, которую он и не помнил почти и не мог даже ответить, зачем он женился, и вопросы были скучные, и разговор был скучный, следователь вспоминал, будто бы он хотел поджечь Зойкин магазин и будку Тольки-перевозчика, может, и хотел, только точно не может сказать и не знает, зачем он все это делал. А потом он вдруг его спросил про завод, мог ли он, Васька Стряпов, поджечь завод. И тут ему стало страшно, потому что сознание, которое все еще мутилось, оттого что несколько дней не пил, вдруг стало проясняться, и он вспомнил, как это все было. Почти все вспомнил и испугался.
Он не испугался, когда за ним пришли из милиции и увели его. Он ждал, что его заберут, участковый сказал, что за проходную будут судить. Ему было в общем-то все равно, где сидеть, дома или с Варягом за бутылкой, или шататься по улице, все было скучно, а тут хоть какая-то перемена. Но теперь он все вспомнил и стал понимать, что поджог завода — это не просто хулиганство, а преступление, за которое даже могут дать ему «вышку». И он ничего не сказал следователю, ни в чем не признался, да и не было у этого следователя никаких доказательств, его и не обвиняли ни в чем, просто он спросил: «А завод ты бы мог поджечь, Стряпов?»
После пожара на заводе Илья Петрович Андреев совсем расхворался, врачи определили ему строгий домашний режим, и потому Кочергин отправился к нему домой. Директор жил неподалеку от завода в просторном родительском доме. Большая некогда семья истаяла: родители умерли, братья и сестры разъехались, дети подросли. Сын Андреева служил в армии, дочка вышла замуж и уехала в Горький. Андреев с женой слыли домоседами, лишь изредка директор выезжал на озера порыбачить и не столько потому, что был уж очень заядлый рыбак, сколько из-за больного сердца: врачи рекомендовали побольше бывать на све
246
жем воздухе и поменьше волноваться. События последних месяцев все больше склоняли его к мысли об уходе на пенсию, только решиться на это он никак не мог. Вся его жизнь была связана с Приокском, до которого прежде от дома ходили пешком.
Сам он, как и отец его, начинал на металлургическом и был по натуре своей заводской человек, который превыше всего ценит мастеровитость. Как и положено уважающему себя человеку, был Илья Степанович немногословен, несуетлив, вот только крепко сидело в нем то, что шло, по всей видимости, от далеких предков его — кустарей, привыкших и спину гнуть в одиночку, и в одиночку за себя отвечать. После войны, когда людей повсюду не хватало, выдвинули его заведующим небольшой мастерской, а потом директором завода, по сути дела и не завода вовсе, а тоже мастерских. Это потом к старым мастерским пристраивались новые цеха и производства, где понемногу осваивали то один, то другой вид изделия, поначалу небольшими партиями, потом заказы становились все крупнее. Расширялась в стране служба здравоохранения, строились новые больницы, амбулатории в селах, поликлиники, продукция завода становилась все разнообразнее и сложнее. Илья Степанович чувствовал, что с каждым годом ему все труднее поспевать за новым, но корнями своими он уходил глубоко в жизнь поселка, людей, завода, и вот так сразу вырвать все из своей жизни он не мог.
Назначение на завод нового главного инженера Андреев встретил со сложным чувством. С одной стороны, он понимал, что приток свежих сил заводу необходим, с другой — ревниво полагал Тюрина чужаком, а потому и меры, которые он предлагал принять к прогульщикам, пьяницам и лентяям, показались ему преждевременными и слишком крутыми. Они много спорили по этому поводу. Андреев чувствовал, что Тюрин во многом прав, но, как мать жалеет своего непутевого ребенка, все надеясь, что вот он повзрослеет, исправится, так и он все ждал, может, наладится дисциплина, станет меньше прогулов, не будет рывков, штурмовых авралов, словом, наступит чудесный понедельник и начнется новая жизнь. Как-то дошло до него, что главный инженер сказал в горкоме партии: не могу-де работать со связанными руками. Андреев обиделся, несколько дней избегал встреч, а потом заболел и даже был рад этому,
247
думал: давай-давай, хозяйничай, поглядим, как пойдут у тебя дела. Он не того хотел, чтобы дела пошли без него плохо, просто был уверен, что сложившийся порядок, по которому вот уже много лет работает и живет завод, сразу не перестроишь, не переиначишь.
В комнатах было натоплено, а Илья Степанович, зябко кутаясь в меховую безрукавку, шаркал по полу коротко обрезанными чесанками. Так и застал его Кочергин. Они уже разговаривали в тот день, когда случился пожар, потом еще раз встречались, майор интересовался Владычиным, спрашивал о других людях. Андреев понимал, что органы госбезопасности не могут стоять в стороне от такого чрезвычайного события, но то, что в поле зрения следствия то и дело попадали люди, за которых директор мог поручиться, было ему неприятно. Вот и теперь спрашивает он насчет Григория Сидоровича Орлова, которого недавно он, директор, приказом назначил на должность начальника цеха окраски. Он-то тут при чем?
— Может, и ни при чем, но проверить мы должны,— говорит Кочергин.— Должны, чтобы пресечь все разговоры, которые, вы это понимаете, Илья Степанович, иногда приносят вред не меньше, чем само преступление.
— Орлов на нашем заводе начинал с простого рабочего, несколько профессий получил. Совсем молодым был, отсюда его на военную службу взяли, вернулся коммунистом. Работает честно, его даже выпивши на работе никто никогда не видал. У него и брат на заводе работает, сын учится в нашем профтехучилище, ну скажите, Игорь Николаевич, можем мы подозрение иметь на такого человека?
— Согласен. Не можем. Но вот нашлись люди, которые прямо говорят, что у Орлова был в этом пожаре интерес.
— Злые люди! Я даже и не представлял, что у нас есть такие злые люди.— Андреев стукнул досадливо по спинке стула, поморщился. Эмоции были ему не свойственны, но тут уж, видно, и его проняло.
— И не только злые. Есть и трусливые люди, и равнодушные люди есть, смею вас заверить, Илья Степанович. Вот мы опрашивали многих. Не пятерых, не десятерых, гораздо больше. Мы должны установить истину, должны найти свидетелей, не может быть, чтобы никто не увидел, не заметил ничего подозрительного. Ведь
248
пожар случился в рабочие часы. А люди боятся оказаться замешанными, боятся, что кто-то, кого они могут «подвести», станет им мстить. Кроме честной рабочей солидарности ведь бывает еще и круговая порука на недобрые, темные дела. Вам этот почерк знаком?
Андреев взял из рук Кочергина листок: «...В вашем поиске преступника, который спалил завод, настоятельно советую обратить внимание на личность гражданина Орлова Г., который состоял...» Дочитав, Андреев брезгливо положил бумажку на стол и даже руки отряхнул, будто прикоснулся к чему-то нечистому, липкому.
— Опять этот Владычин... Вот неуемный.
— Вы уверены, что это Владычин?
— Что же я, его руки не знаю, что ли? В прошлый раз, когда вы мне приносили его письмо в областной комитет партии по поводу отвода земель под постройку завода, я его пригласил... да чего там мне его приглашать, мы с ним, бывает, рыбалим вместе. Говорю: Пар-фен Арсентьевич, опять за старое? Мы его на заседание завкома однажды вызывали по этому поводу. Председатель завкома анекдот рассказал, как один такой же любитель свои писания начинал словами: «В дирекцию от слесаря Иванова Петра Егоровича. Анонимка». Смеялись тогда, но и серьезный разговор тоже был, говорили ему: недоволен чем-то, непорядок где-то видишь, приди, скажи, не хочешь сам идти, нравится больше в письменном виде — пожалуйста, но не занимайся такой ерундой, не отнимай у людей время. Он тогда повинился, говорит: «Бес попутал», это у него такое присловье. Но, видно, крепко въелось это в него, никак не уймется, теперь ему уже на завод писать не резон, так он вон куда примостился. Ну, писатель...
— С Орловым у него были какие-то отношения?
— Орлов при нем начал работать в цехе. Владычин еще был технологом. Специалист он, скажу по правде, средней руки. Многое делалось при нем по старинке, а Орлов мужик смелый.— На минуту Андреев замолчал, словно мысль его обо что-то споткнулась. По сути дела, ведь и у них с Тюриным по этой же линии вызревал конфликт: ему все казалось, что по старинке надежнее, а Тюрин все двери и окна распахивал настежь.
— Так что там Орлов, вы говорите?
— Орлов? А, да ничего, просто были у них стычки по разным производственным делам. Игорь Никола
249
евич, разве это основание, чтобы устроить на заводе пожар?
— Вам известен такой рабочий по фамилии Стряпов? Василий Стряпов?
— Марии Стряповой из гальванического младший, да? Неустойчивый парень, мы его несколько раз увольняли за прогулы, мать приходила, просила за него, чтобы не по статье, а по собственному желанию.
— И этим «собственным желанием» вы покрывали его, верно?
Андреев трудно молчит.
— Да ведь... мать жалели. Парень растет без отца. Уволишь по статье, куда его возьмут, поселок-то маленький. Вроде он и не злостный, просто неустойчивый.
— Неустойчивый... это вы точно сказали, Илья Степанович. Ну, а завод он мог бы поджечь, как вы полагаете?
— Стряпов? Завод? Не знаю..— Андреев тревожно поглядел на Кочергина.— Не знаю... Как-то это... Хлипкий какой-то паренек, а тут ведь...
— Вы хотите сказать, что для такого поступка, для такого шага нужен сильный характер?
— Ну, как минимум. Но главное, нужны основания, причины.
— А если без всяких оснований и без всяких причин, просто так, от скуки, с досады...
— Что-то я вас не понимаю, Игорь Николаевич.
— Согласен, нормальный человек не может этого понять, потому что это вопреки здравому смыслу. Но альтернатива такая: либо это сделано по злому умыслу, чьему-то враждебному наущению, либо это действие чисто хулиганское. Третьего не дано, ибо эксперты в один голос утверждают, что неосторожность, недосмотр в данном случае исключены. Вы исключаете также и чью-то злую волю. Значит, прав следователь. Он подозревает Стряпова. Вот я вас и спрашиваю, мог он это сделать?
— Не знаю, право, Игорь Николаевич, я не могу вам ответить...
— Еще раз, Стряпов, повторите свои показания в той части, когда после выпивки с вашим другом Чики-невым вы остались один. Куда вы пошли? Что делали?
— Ну... я это...
250
— Вспоминайте, вспоминайте...
— Я вроде говорил... только не помню теперь, вы мне подскажите.
— Вспоминайте без подсказки. После того как вы пили во дворе столовой сначала водку, потом пиво, куда вы пошли?
— Домой вроде. Ага, домой. Я книжку читал.
— И пожар увидел из дома?
— Ага.
— Вот я вам прочитаю показания вашей матери. Слушайте внимательно: «Я пошла домой, чтобы посмотреть, где Василий и чем он занимается. Беспокоилась, потому что с утра он ушел, взял деньги. Потом опять приходил за деньгами на завод. Я пошла домой около пяти часов, дома его не было. Когда шла обратно, то цех уже горел».
А вы говорите, что были дома. Так где же вы были, припомните, Стряпов.
Василий молчит, глядит куда-то в сторону, глядит и не видит, есть такой «невидящий» взгляд. То ли думает о чем, то ли ни о чем не думает.
— Вот еще одно место из этих же показаний вашей матери. «Домой он вернулся часов в одиннадцать, я уже легла. Он был пьяный, сказал, что помогал тушить пожар. Я поглядела потом, одежда у него была сухая». Помогали тушить то, что сами и подожгли... так получается, Стряпов?
— Вроде так.— Поднял на следователя глаза, смотрит, будто не понимает, что вырвалось у него признание.
— Ладно, Стряпов, кончайте волынку. Рассказывайте, как все было.
— Значит, в тот день мать меня разбудила рано, семи еще не было...
— Теперь будем проверять все сначала.— Клочков захлопнул еще одну толстую папку многотомного «Дела об умышленном поджоге».
К делу приложены фотографии. Проверяются показания Стряпова. Следственная группа идет по следам преступления, а преступник показывает, как все это было. На белом снежном фоне четко видна фигура невысокого парня. Он в телогрейке, зимней шапке, показывает на окно справа от двери: «Вот в это окно влез...» И подпись под фотографией: «Стряпов». Это он
251
удостоверяет: да, все было, как он говорит и показывает.
«...Вот здесь я скомкал бумагу, поджег ее и бросил в камеру, а через это окно вылез из цеха...»
Не такая уж плохая память оказалась у Стряпова. А может, просветлела, отдохнув от каждодневной пьянки. Следователь с удивлением замечал, как от допроса к допросу становился Василий Стряпов понятливее и даже разумнее. Однажды даже сказал будто бы с сожалением: «Давно бы надо меня посадить, я хоть книжки здесь стал читать». Следователь только головой покачал: «Дорого же обошлось государству твое образование, Стряпов...»
В зале заводского Дома культуры стоит настороженная тишина. Судья оглашает обвинительное заключение. Люди, заполнившие зал до отказа, слышат: «Пожаром на заводе медицинского оборудования уничтожено: готовой продукции на сумму 197 835 рублей, здание тароупаковочного участка и склада готовой продукции на сумму 4606 рублей... В итоге же заводу нанесен ущерб на общую сумму 344 866 рублей».
Последняя цифра вызвала у присутствующих тяжелый вздох — тихий шелест пошел по залу. Многие повернули головы: смотрят на тщедушного стриженного под «нулевку» парня, что сидит отгороженный от зала. Многие знают его: вырос в поселке, сколько их, таких вот пацанов, растет на глазах. Сначала играют возле домов, бегают на пруд, гоняют мяч, потом начинается ученье, глядишь, подрос мальчишка, уже где-то стоит вечерком с девчонкой. Потом в армию проводили, не заметили, как и вырос. И вот уже взрослый, идет на завод, работник, кормилец. Не без того, чтобы соседки не жаловались: «Твой-то вон, окошко разбил...» «Уйми постреленка, а то сама надеру уши». Не без материнских слез, то закурил рано, то нагрубил, то из школы таскает двойки, на то она и жизнь со своими колючками, разве гладко-то ее проживешь?
Но вот такое... такого даже представить себе никто не мог. Это ведь не в огороде огурцы потаскать, он руку поднял на завод, который принадлежал всем им и в отдельности каждому.
— Слово предоставляется общественному обвинителю мастеру участка завода медоборудования Галине Ивановне Лебедевой.
252
Мария Стряпова глядит, как идет По проходу к сцене Галинка, соседская девчонка, которую сколько раз она и на руках таскала, и молоком поила. Идет, как чужая. Они здесь сейчас все чужие ее Васе, все, кроме нее, она ему мать, сердце-то материнское все равно болит. Галка, ей что, она смелая, когда не ее дитя судят. А слушать ее станут, вон как шеи-то тянут. Все кругом свои, заводские: Сергуня Орехов, Саша Буйнов, Олег Воробьев — эти-то видные ребята, комсомольцы. Женька Буйнов, Попов Генка тоже возмущаются, разные реплики бросают вслух. И ведь сами-то мимо рта не пронесут, а вот случилось такое с Василием — как отбросило всех от него.
Идет к сцене Галька. Соседки ее Нюры дочка. Мастер Галина Ивановна Лебедева. Общественный обвинитель.
— Не робей, Галя! От всех скажи...— напутствуют ее из рядов.
4	— Товарищи! — голос у общественного обвинителя
срывается. Первые слова говорит тихо, из зала кричат: «Громче, не слышно».— Товарищи, сегодня здесь вынесут приговор человеку, который осмелился поднять руку на наш с вами завод. Вот, кажется, не велик завод, не то что автомобильный или сормовский, они-то известны на всю страну. Но ведь и к нашему тянутся ниточки отовсюду. Как бы обходились без нашей продукции тысячи, да что там тысячи — десятки тысяч врачей, вся наша медицина? Вы извините,— обернулась к судьям,— я, может, не то говорю?
— Продолжайте,— кивнул ей судья,— вы правильно говорите.
— У каждого из нас свои связи с заводом, у кого прочнее, у кого так, тонкая ниточка. Но вот нашелся человек, который не только свои нити с заводом обрубил, но и нас всех выставил на позор: ведь рабочий человек без своего станка или верстака, как солдат без ружья.— Она сделала паузу, словно передохнула.— Василий Стряпов рос среди нас. Может быть, мы тоже виноваты, что не сумели воспитать у него настоящей гордости за свой завод? Я думаю, виноваты. Вот здесь говорили о семье и о школе, но там человек только еще растет, формируется, здесь же ему доверяют производство, а вот доверия-то, оказывается, он и не заслуживает. Слово «рабочий» в нашей стране звучит гордо, но можем ли мы считать Стряпова рабочим человеком? Его же повсюду окружали люди, которые работают и без ра
253
боты не мыслят своей жизни, у Стряпова же была одна цель: заработать на бутылку и эту бутылку выпить. Каждое утро люди идут на работу, а Стряпов с дружками соображают «на троих», а потом жалуются на скуку. Мы живем в такое время, когда скучающий от безделья человек такая же нелепость, как неграмотный человек. Наверное, мальчишкой в школе, Стряпов хотел быть героем, но вот посмотрите, чем обернулось его «геройство» для нас всех: огромными убытками государству, разрушенными цехами, испорченным оборудованием. Нам здесь показывали киноролик, где Стряпов рассказывает следствию о своих художествах. Он даже как будто гордится тем, что за ним следит киноаппарат — когда бы еще Стряпова сняли на кинопленку!.. Здесь он в центре внимания, но как дорого обошелся нам всем этот «геройский» поступок! Суд вынесет приговор. Стряпов будет наказан, но и мы должны сказать свое слово. Он не имеет права называться рабочим, мы лишаем его этого гордого звания...
В зале захлопали, кто-то крикнул: «Правильно!» Мария Игнатьевна закрылась ладонями. Кровь прилила к лицу, по щекам текли слезы, и она не могла их унять.
— Стряповщина — это безделье, тунеядство, страсть к тому, чтобы жить за счет других, за счет общества, за счет чужого труда.
Стряпов еще молод, он прожил одну треть своей жизни, прожил ее не лучшим образом, пусть он над этим задумается. Мы верим, что суд по справедливости накажет Стряпова.
И еще хочу сказать об одном. Может, не всем мои слова понравятся, ну да здесь не театр и я не артистка.
Пора бы нам всем миром встать против пьянства. Против пьяных завтраков и обедов, против расплаты бутылкой за все. Против согласности нашей общей: «Все пьют, и я не хуже других...»
Будь моя воля, издала бы указ от имени государства, чтобы перекрыть дорогу пьяницам и всем, кто способствует им. Тогда, быть может, не судили бы у Марии Стряповой сегодня сына и не сидел бы перед нами Василий Стряпов, преступник.
Повернулась к судьям:
— Если что не так сказала, вы уж меня извините...
И пошла на свое место. Сначала в зале было тихо, потом захлопали. Редкие сначала хлопки становились горячее, дружнее.
254
Мария Стряпова сама не заметила, как тоже захлопала. Потом спохватилась: «Что же это я? Она против Васьки...» А тут будто кто-то тихонечко шепнул ей: «Не против Васьки, нет. За Ваську она, за Ваську!..»
Пока говорила Галина Лебедева, голова Стряпова опускалась все ниже. На допросах у следователя было легче... А здесь он боялся поднять голову, боялся встретиться глазами с людьми. Хоть бы скорее все это кончилось, хоть бы скорее увели, заперли, отгородили от всех... В зале сидит мать, и брат, и Варяг... они-то понимают его. А чего, собственно, его понимать, если он сам себя не понимает? Скорей бы все кончилось...
— Суд удаляется на совещание.
Вот уже несколько лет отбывает Стряпов наказание в колонии усиленного режима. В решении суда есть пункт о взыскании со Стряпова части ущерба, который он причинил заводу. Однажды Василий попробовал подсчитать, сколько ему потребуется лет, чтобы выплатить государству долг. Получалось очень много.
Завод давно отстроился после пожара, вошел в ритм и выпускает продукции не на один миллион рублей. Про Стряпова на заводе почти забыли, иногда только кто-нибудь скажет: «Это было в тот год, когда случился пожар».
СОДЕРЖАНИЕ
ОТ АВТОРА
ПОВЕСТЬ О СТАРШЕМ БРАТЕ — 9
ЛОЦМАН МЕНЯЕТ КУРС — 73
КРУШЕНИЕ — 99
МАРКА С ПОДДЕЛКОЙ —121
НА ЧУЖОМ БЕРЕГУ — 161
ДЕЛО ОБ УМЫШЛЕННОМ ПОДЖОГЕ — 209
Вера Александровна Соколовская
ЗОНА
ВЫСОКОГО
НАПРЯЖЕНИЯ
Редактор В. А. БАЗУНОВ
Худож. редактор В. 3. ВЕШАПУРИ
Техн, редактор М. И. СОКОЛОВА
Корректор Н. Ю. МАХ АЛОВА
ИБ № 1617
Сдано в набор 04.02.87. Подписано к печати 03.06.87. МЦ 03146. Формат 84Х108'/з2. Бумага книжно-журнальная офсетная. Гарнитура «Школьная». Печать офсетная. Усл.-печ. л. 13,44. Уч.-изд. л. 13,73. Усл. кр.-отт. 13,76. Тираж 10 000 экз. Заказ № 4388. Цена 35 коп.
Волго-Вятское книжное издательство, 603019, г. Горький, Кремль, 4-й корпус.
Типография издательства «Горьковская правда», 603006, г. Горький, ГСП-123, ул. Фигнер, 32.