ЯрикамЬе

16
М0Л0Т0ВГИЗ * 1952

JTp икамЬе
№ 16
СОДЕРЖАНИЕ

Стр.
А. Спешило в. В лесах Прикамья, повесть..................................................... 3
Е. Трутнева. Кара-Кумы, стихи
..........................................
.46
В. Попов. Идут поезда по Уралу, стихи.......................................................... 49
А. Терентьев. Младший лейтенант, повесть................................................. 51
А. Б ы л и н и н. Ленин, стихи................................................................................. 115
Л. Молчанова. Детство Лены Емельяновой, повесть
.
.120
С. Уралов. Плавка, рассказ............................................................................... 176
Л. Россихина. Нижняя Курья, стихи.......................................................... *84
М. Яровая. Августа, рассказ
.
;...........................................................185
Творчество литературных кружков. Рассказ А. Башковой, стихи И. Кали­
нина, А. Шубина, Г. Семенова................................................................................ 193
По родному краю
И.
А.
А.
С.

Андриевский. Анна Власовна, очерк....................................................... 199
Пак. Для великих строек, путевые очерки................................................. 205
Васева. Первооткрыватель краснокамской нефти, очерк
243
Николаев. Заповедные берега, очерк....................................................... 253

♦ * *
С. Гинц, Б. Назаровский. Аркадий Гайдар в Перми
К л. Рождественская. Алексей Петрович Бондин
Новые книги.............................................................................

МОЛиТОВГИЗ — 1952

.

.

260
284
291

А. Спешилов

В лесах Прикамья
Повесть
Глава первая

Иван Иванович Пайнов, начальник Калиновского производ­
ственного участка Гаревского мехлесопункта, вертел ручку теле­
фона и кричал на всю контору:
— Коммутатор! Коммутатор! Гари!.. Кто там включился? Де­
вушка! Кабинет начальника лесопункта? А! Товарищ Ахазов? Пай­
нов побеспокоил. К нам новый техрук лесопункта прилетел. Инже­
нер Микитенко. В столовой обедает. А с ним техник — помощником
мастера назначили. Какая-то Тотьмянина. Что делать? Меня не
предупредили... Василий Ильич тоже выехал? Давно? До рассвета
еще? На лошади?
Пайнов повесил трубку и клетчатым платком вытер лицо.
— Колька! Эй, кто там? Позовите Николая.
Вбежал мальчик лет пятнадцати.
— Беги скорей на верхний склад. Скажи механику: если у него
через пять минут не будет работать лебедка, голову оторву.
Мальчик бросился к двери.
В новой конторе производственного участка стены обиты дран­
кой для штукатурки. Посредине большая пышущая жаром чугун­
ная печь. Около нее письменный стол бухгалтера, в левом углу не­
большой столик начальника участка с письменным прибором и
телефоном.
Бухгалтер, лысый пожилой человек, с усмешкой глядел на Паинова, пока тот говорил по телефону, а потом рассмеялся.
— Ты не хихикай, — обиженно сказал Пайнов. — Прилетел но­
вый техрук лесопункта. Не в Гарях высадился, а у нас на участке.
Это неспроста. Хоть свою-то бухгалтерию в порядок приведи!
— Мы с вами, Иван Иванович, всякое повидали. И на этот раз
пронесет.
— Лебедку не можем пустить,’вручную грузим! Что это за произ­
водственный участок! — Пайнов торопливо вышел из конторы, бро­
сив на ходу:
— Пойду в столовую угощать гостей, а ты пока командуй.
1*
з

Когда затихли его шаги, бухгалтер, помедлив, подошел к те­
лефону.
— Дайте квартиру... Ты, Маруся? Вот что, Маруся. Возьми
графинчик. Знаешь, что на клюкве настояно. Быстренько, Маруся,
неси в столовую, заведующему отдай. Там новые инженеры обе­
дают. Надо угостить их с морозу. Делай, делай...
Потирая руки, он снова сел за стол. Открылась дверь. Бухгал­
тера обдало клубами холодного воздуха. В контору вошел началь­
ник лесопункта Климов.
— Здравствуйте!
Бухгалтер оживился:
— Не поморозились, Василий Ильич? Морозец сегодня под со­
рок« Как доехали? Мы с вечера снегочист гоняли. Вдруг, думаем,
поедет Василий Ильич.
Климов молча снял покрытый куржевиной тулуп, расстегнул
шубу.
— Давно прилетели? — коротко спросил он бухгалтера.
— Только что. В столовой обедают. Иван Иванович тоже там.
Скоро должны прийти.
— Как вывозка на вашем участке?
— Сведения еще не поступили, Василий Ильич.
— Без бумажек должны знать.
Начальник лесопункта огляделся по сторонам, спросил:
— Почему не штукатурите стены?
— Василий Ильич! — ответил бухгалтер. — Хозяйством Иван
Иванович распоряжается.
— Отберу у вас деньги на ремонт, а материалы на другой уча­
сток передам, тогда сидите до будущего года в сарае.
Бухгалтер пожал плечами и принялся крутить ручку арифмо­
метра.
Климов сел у печи, протянул к ней озябшие ноги и закурил.
— Что они так долго не идут?
Бухгалтер подошел к телефону.
— Столовая? Я по распоряжению товарища Василия Ильича...
Так, так. Вышли из столовой? — взглянув в окно, бухгалтер об­
радованно сказал: — Идут, идут, Василий Ильич.
Вошли трое—Пайнов, за ним высокий молодой человек и* де­
вушка.
— А вот и они, Василий Ильич.
— Вижу, что они... — Начальник лесопункта шагнул навстречу
прибывшим.
— Микитенко... Прошу извинить, что я пролетел Гари, — ска­
зал инженер, пожимая Климову руку. — Мне хотелось проводить
сюда в Калиновку Галину Степановну.
— Ну, и правильно сделали! Вам все равно придется знако­
миться с участками. У нас работа*в лесу, а не в конторе...
Климов с удовольствием рассматривал крепкую, ладную фи­
гуру молодого инженера и открытое, веселое лицо девушки.
4

В дверях показался татарин огромного роста, с топором в пра­
вой руке.
— Тебе что, Галиев?—спросил Климов.
— Работать надо. Грузить надо. Вагонов нет.
— Как нет? Товарищ Пайнов!
— Все еще не подали порожняк, Василий Ильич, — ответил
Пайнов. — Железная дорога подводит. Авария за аварией, Васи­
лий Ильич.
Климов нахмурился и подошел к телефону.
— Диспетчера! Климов говорит... Докладывайте, почему в Калиновке нет порожняка? Авария? Так... Давайте дорожного . ма­
стера... Дорожный мастер! Как аварию ликвидируете? Рабочих нет?
Ерунда! Возьмите всех из депо. Грузчиков. Поняли?..
Климов бросил трубку.
— Вы, товарищ Пайнов, совсем уснули. Почему не принимаете
мер? Почему мне не доложили? За срыв плана будете отвечать вы,
а не дорожный мастер.
/
Побагровевший Пайнов, длинный, худой, стоял перед началь­
ником, опустив руки. Начальник лесопункта отвернулся от него, про­
говорил, обращаясь к Галиеву:
— Скоро будет порожняк, товарищ Галиев. Готовьтесь к по­
грузке.
• — Якши, товарищ начальник. Ты приехал — вагоны будут. Ра­
бота будет — большой процент.
Микитенко, видя, как распоряжается начальник лесопункта,
подумал: ^Жесткий человек, с ним, вероятно, нелегко будет ра-'
ботать»...
— Инициативы у вас нет, товарищ начальник участка. Не могу
же я вас подменять по каждому пустяку!
Отчитав Паинова, Климов предложил молодым специалистам
пройти до верхнего склада. С ними стал было собираться и
Пайнов.
— Сходим одни. А вы отправляйтесь на ликвидацию аварии, —
приказал Климов.
Закутавшись потеплее, втроем вышли на улицу.
Георгий Алексеевич Микитенко, недавно окончивший в Москве
лесотехнический институт, впервые попал на Урал, да еще в такое
время года, как северная зима.
Шагая по узкой тропинке вслед за Климовым, он любовался
мощью и красотой разлапистых деревьев, покрытых сверкающим
снегом и пушистой куржевиной.
— Это резонансовые ели, — обернувшись к спутникам, прого­
ворил Климов. — Такого богатства нигде ни в одной стране не
найдешь.
В морозном мареве справа и слева солнца горели разноцветные
радуги.
— Что же это такое? — удивился Микцтенко. — Радуги зимой!
— Это солнце в рукавицах. Значит, к морозу.
5

Дошли до первого уса — железнодорожной ветки. Климов,
разглядывая рельсы, проворчал:
— На ниточке держатся. Не могут снегом подбить.
Из глубины леса потянуло дымком. Путники подошли к верх­
нему складу. На путях стоял занесенный снегом вагон. Около него
у костра сидели грузчики и пекли картошку»
— Почему не работаете? — спросил Климов.
— Лебедка испортилась.
Из вагончика передвижной электростанции вышел механик.
Стал объяснять:
— Всю ночь маялись. Не можем лебедку пустить. Морозы!
Смазка замерзает. Лебедка— не трактор. Ее не будешь на костре
разогревать.
Подошли грузчики и мастера, все направились к лебедке. Мощ­
ная трехбарабанная машина ТЛ-3 сиротливо куталась в пелену
снега. Под сугробом был скрыт и стальной трос.
Микитенко, по колено увязая в снегу, пробрался к лебедке.
— Вы поосторожней, — предупредил механик. — Лебедка под
током.
х
Не отвечая на предупреждение, инженер включил мотор. Бара­
бан сделал пол-оборота и остановился. Мотор надрывно загудел.
Откуда-то с визгом вылетела гайка.
У Микитенко от внезапно нахлынувшей злобы задрожали губы.
Остановив машину, он глухо проговорил:
— Контакты перепутаны. Лебедка в снегу. Механизм расшатан.
Кто вы такой?
— Механик. А вы кто? Вмешиваетесь не в свое дело.
— Я технический руководитель Гаревского лесопункта.
— Извиняюсь... — пробурчал механик.
Столпившиеся кругом рабочие с любопытством наблюдали, что
будет дальше.
Инженер откинул крышку камеры, где помещены контакты.
— Механик! Ступайте на станцию и выключите ток. И дайте
мне знать. Я сделаю перецепку.
Исправив лебедку, Микитенко встал и отряхнулся от снега.
— Все в порядке.
Лебедчица включила ток. На вагон-платформу поползло первое
сосновое бревно...
С верхнего склада все вышли на лесосеку. На волоке работал
трелевочный трактор. Он с грохотом и лязгом тянул за собой четыре
сосны.
— Почему так мало? — прокричал Климов. — В три раза
меньше нормы!
Тракторист остановил машину.
— Трелевать нечего!
— Как нечего?
— Сами увидите.
Вскоре послышался людской говор
4

6

Среди поваленных деревьев пылал большой костер. Вокруг неге
сидели лесорубы, поодаль стоял трелевочный трактор.
— Что за дом отдыха? — спросил начальник лесопункта.
— На верхнем-то складе завал, — бойко ответил паренек-мото­
рист в ватном костюме. Он сидел на бревне и палкой ворошил в
костре угли. Рядом лежала электропила. От нее тянулся кабель.
— То лебедка не работает, — продолжал объяснять моторист, —
то на железной дороге авария, то для тракторов нет газочурки, а
нам делать нечего... Когда еще подадут вагоны да грузчики спра­
вятся с погрузкой.
— Вы им помогайте грузить, и заторов не будет, — сказал
Климов.
— Какая нам от этого польза? У нас своя бригада. Мы валь­
щики. У грузчиков тоже своя бригада. У нас план, у них план.
А вы вот попробуйте тракториста или чокеровщика заставить рабо­
тать на другой работе, на нашей, например. Будут весь день на
своем тракторе гайки вертеть, а на другую работу не пойдут, по­
тому что интереса мало...
Обратно из леса шли молча. Только Климов иногда оборачи­
вался в сторону спутников, очищая свои усы от сосулек, ворчал:
— Я покажу им, как гайки навертывать... Лесорубы!
Когда вышли на опушку леса, услышали в тайге звонкий сви­
сток паровоза. Пришлось свернуть в сторону, в снег. Мимо про­
мчался долгожданный поезд с порожняком.
У конторы их встретил начальник участка.
— Спасибо, Василий Ильич.
— За что это? — удивился Климов.
— Порожняк пришел.
Климов, не глядя на Паинова, шагнул через порог конторы. Ски­
нув тулуп, он спрцсил инженера:
— Что скажете об участке?
Микитенко немного помедлил. Что тут скажешь? На участке
полный беспорядок.
— Вы говорите прямо.
— Хорошо, — согласился Микитенко. — Мне показалось, что се­
годня мы были не на производстве, а на своеобразной выставке
машин. Впрочем, даже на выставке машины обычно демонстрируют
в работе, а на участке трехбарабанные лебедки снегом занесло,
из трех кранов работает один. Ни в лесосеке, ни на верхнем складе
мы не видели в работе электрических пил. Тракторы тоже стоят.
Вы, товарищ Пайнов, для них хотя бы навес устроили. Трелевочный
трактор очень ценная машина, надо беречь ее.
Микитенко не любил много говорить. Но сейчас не мог удер­
жаться, чтобы полностью не высказать того, что у него накипело на
душе во время обхода участка.
— Мы слышали разговоры о недостатке березовой чурки для
тракторов. В лесу без дров. Да ведь это анекдот! На участке ме­
ханизмы и наполовину не используются. Я не знаю, как это назвать...
7

— Может быть, головотяпством? — подсказал Климов.
— Вам лучше знать. Вероятно, у вас на всех участках такое
положение.
— Спасибо. А что скажете вы, Галина Степановна?
Девушка бросила взгляд на инженера, словно ища у него под­
держки.
— В техникуме нас учили, как работать по графику. У вас на
Калиновском участке работают без графика. Каждая бригада
только о своем плане заботится...
— Правильно,—подтвердил Климов.—Видите, в чем дело. Я всю
жизнь проработал в лесу. Наш коми-край лесной. Мы, коми-пер­
мяки, с детства лесорубы. Я всего нагляделся. Совсем недавно лес
валили двуручной пилой, вывозили на лошадях. Потом появились
лучковые пилы. На смену лошадке пришел автомобиль, трактор.
Если бы три-четыре года назад мне сказали про трелевочные ле­
бедки, про железную дорогу в лесу, о диковинной машине — треле­
вочном тракторе, я не поверил бы, счел бы такие разговоры фанта­
зией. А теперь?!.. Но, знаете, с каждой переменой техники надо и
труд перестраивать, людей переучивать. Нам нужны специалисты, а
их-то пока у нас и.нехватает. Вы, товарищи, в нашем лесопункте,
как говорится, первая ласточка...
Короток зимний день. Еще не было шести часов вечера, а уже
за дальним лесом закатилось солнце.
Закончив все дела, Климов и молодой техрук, оставив Тотьмянину на участке, выехали в Гари.
Лошадь бойко бежала по накатанной дороге. Из-под копыт летели
комья снега. Над дальними лесами сверкнула звездочка, другая.
На темной синеве неба ярко отпечаталась Большая Медведица, а
потом высыпало столько звезд, что в вышине стало от них тесно.
От деревьев через дорогу легли причудливые синие тени. Прямо
перед носом лошади метнулся заяц и пошел наутек вперед по до­
роге. Кучер гикнул, взмахнул вожжами, и началась отчаянная гонка.
Неожиданно хитрый заяц исчез, словно провалился сквозь землю.
— Стой! — крикнул Климов.
Кучер остановил коня.
— Вылезайте. Пробежимся немного, иначе замерзнем. — Кли­
мов ловко выпрыгнул в снег. За ним вылез и Микитенко.
Они гуськом побежали за подводой. Вскоре обоим стало тепло,
одеревеневшие ноги ожили.
Первым сдал грузный Климов.
— Остановись! Вася, стой!
Через несколько часов езды, насквозь продрогшие, они въехали
в поселок Гари. Когда осторожно перебирались через железнодо­
рожное полотно, заметили в тупике два паровоза без паров.
По приезде на лесопункт Климов, не раздеваясь, подошел к те­
лефону и вызвал начальника депо. Явился хорошо одетый человек
лет шестидесяти, с пышными седыми усами.
8

— Борис Викентьевич, — спросил Климов,—почему сто две­
надцатый и пятьдесят восьмой в тупике?
— Я докладывал вам, Василий Ильич, неоднократно. Нет сухих
дров. Пары поднять невозможно.
— Как нет дров? Берите березовые дрова. Они хорошо горят,
даже сырые.
— Если березовые дрова, я с вами согласен, Василий Ильич.
Против березовых дров ничего не имею.
— Что значит не имею? Почему сами не догадались взять бере­
зовых дров? Почему с Калиновки сухих не привезете?
— А на чем? Паровозы-то стоят. Мороз, Василий Ильич, сами
знаете какой, пары поднять сырыми дровами невозможно.
— Это сказка про белого бычка, Борис Викентьевич. Когда же
все-таки пойдут паровозы?
— Как прикажете.
— В пять часов утра! И оба паровоза.
— Хорошо. К пяти оба паровоза будут на парах.
Начальник депо не торопясь вышел из кабинета.
— Тоже инженер! Что мне с ними делать? Привыкли работать
вразвалку. Пайнов шляпа, этот — сами видите. Надо, Георгий
Алексеевич, замену подыскивать.
— Странно. Газочурки нет, сухих дров нет...
' — Ничего нет странного: не заготовили летом.
:— Почему же не заготовили? Вы сами почему не позаботились?
Вы же начальник лесопункта! Давайте говорить откровенно. Вот
вы других обвиняете в отсутствии инициативы. А сами? Вопрос о
топливе меня очень интересует как технического руководителя лесо­
пункта, товарищ начальник...
Климов добродушно улыбнулся.
— Вижу, мы с вами сработаемся, Георгий Алексеевич. Сам-то
я тоже здесь недавно. Всего только вторую неделю в Гарях.
— Простите, Василий Ильич! А я подумал...
После отъезда начальников Пайнов набросился на бухгалтера:
— Опять подвел меня, старый чорт, своей клюквой. Хитришь,
а мне на шею... Только подали жареную лосятину, заявляется по­
вар, чтоб ему лопнуть, с твоей настойкой. Вам, говорит, служебную
или командировочную? Инженер не понимает, что это такоё, а по­
вар с невинным видом объясняет: «Командировочная — полтораста,
а служебная —двести». Пришлось мне самому вмешаться. После
дорожки, говорю, с морозца. Инженер как взглянет на меня! А по­
вар как слепой. Сует на стол проклятый графин.
Галя Тотьмянина, сидевшая неподалеку от бухгалтера, рассмея­
лась.
— Вы не смейтесь, девушка!
— Разве не смешно? Спрашиваем: чья настойка? А повар от­
вечает: «Нашего главбуха»...
Зазвонил телефон, Пайнов снял трубку.
9

— Слушаю! Сейчас выезжаю.
— Куда это, Иван Иванович, на ночь глядя? — спросил бух­
галтер.
— В Гари! Ведь только что были здесь, а сейчас к себе вызы­
вают. Это неспроста.
— Осерчал, — проговорил бухгалтер по уходе Паинова. — На
сердитых воду возят. Если бы не я, конечно бы Иван Иванович не
мог работать на участке. Вот случай с вами, примерно. Приехали
вы к нам, а квартирку-то вам никто и не приготовил. Иван Иванович
не побеспокоился. Куда вы сейчас, скажем, ночевать пойдете?
Клюквенная настойка это ерунда. Надо прежде всего о человеке
позаботиться. Нехватает у него соображения. А мое дело малень­
кое. Закрою картотеку и уйду домой спать. И больше меня ничего
не касается. Но я не такой человек. Сегодня устрою вас на приез­
жей квартире, а завтра комнату найдем... Нет! Без меня Ивану Ива­
новичу никак не обойтись.
У Гали слипались глаза. Сквозь дремоту она слушала ворчли­
вый голос старика. Она очень устала в этот день.
— А может быть, я здесь, на диванчике...
— Нет! — возразил бухгалтер. — А вдруг узнает Василий Ильич!
Опять нам будет накладка. Да и не полагается в конторе.
На улице Галю ослепил электрический свет. Ей казалось, что
мощные лампионы не только освещают таежный поселок лесору­
бов, но и посылают вокруг себя тепловые волны. И она на ходу от­
кинул а воротник шубы.
Вокруг поселка стояла сплошная стена столетних сосен, которые
сплелись своими кронами. Домики лесорубов словно находились в
глубоком ярко освещенном котловане за гигантской крепостной
стеной. Вокруг было тихо и торжественно.
На северной стороне неба вдруг вспыхнуло разноцветное за­
рево. Нежнозеленые, желтые, красные столбы захватили полнеба.
Северное сияние и вид залитого электрическим светом лесного по­
селка так захватили Галю, что она забыла обо всем на свете: и за­
чем она здесь, и куда идет. Она готова была всю ночь стоять
здесь, не сходя с места.
Ночную тишину внезапно разрезал свисток паровоза, ему от­
кликнулось эхо.
Утром, чуть свет, Галя Тотьмянина пришла на верхний склад.
Один за другим подходили рабочие и в ожидании рассвета при­
саживались к кострам.
«Скольку ценной древесины пропадает»,—думала Галя, глядя,
как рабочие бросают в костры толстые комли и вершины деревьев.
— Разве нельзя сжигать одни прутья, а эти отходы разделы­
вать на дрова? — спросила она мастера погрузки.
— Можно. Да вот беда какая: для перевозки бревен на нижний
склад транспорта нехватает. А с дровами совсем будет затор. .
ю

— А если разделку делать в Гарях, отправлять туда целые
хлысты?
— Не слыхал я что-то про такое дело.
Первый трелевочный трактор поплыл по волоку в лес. Запела
первая электропила. Упало первое спиленное дерево.
Только-только началась работа, а один из тракторов уже привез
первый воз деревьев. Чокеровщик отцепил их, и трактор, не оста­
навливаясь, пошел за следующим возом.
Галя заметила, что многие тракторы не успели сделать и по
одному рейсу, а этот доставил на площадку уже пять больших
возов.
Весело звенели топоры обрубщиков сучьев. С визгом вгрызались
в смолистую древесину острые зубья электрических пил. Рабочие
накатывали готовые бревна на вагонетки и подвозили их к железно­
дорожным платформам.
Бригада сезонников-грувчиков ’Галиева работала вручную. По
березовым лежням они закатывали бревна на платформу. С брев­
нами средних размеров справлялись двое рабочих. Но с деревьями
в полметра толщиной возилась вся бригада. На площадке вырос це­
лый бунт нового леса, получился затор, хотя грузчики трудились
четко и дружно. Они давно уже сбросили полушубки, работали в
одних ватниках без рукавиц. Другие грузчики рядом с бригадой
Галиева вели погрузку при помощи крана. Галя знала, что один
такой кран может заменить несколько бригад рабочих. Но, подойдя
поближе, она увидела на погрузочной площадке только суточный
запас бревен.
— Давай, Маруся! — крикнул крановщице один из рабочих.
Стрела крана медленно поднялась кверху, остановилась. Через
минуту она сделала небольшое движение по кругу и снова остано­
вилась.
— Давай! Давай! — кричали крановщице.
Стрела медленно накренилась над бунтом бревен. Через се­
кунду опустился крюк. Рабочие не торопясь зацепили бревно.
— Поднимай! Уснула, что ли?
Затрещала лебедка, крюк стал медленно подниматься, бревно
отделилось от земли. Поднялась стрела. Бревно беспомощно бол­
талось в воздухе. Рабочие 'поддерживали его баграми.
— Еще выше поднимай! Поворачивай!
Наконец, дерево оказалось над вагонеткой. Опять раздался
крик:
— Опускай! Правей немного!
Стрела пошла влево.
— Что делаешь? Не видишь, что ли! Правей! Правей!
Галя посмотрела на часы. Погрузка одного бревна заняла
больше пяти минут. Он спросила старшего рабочего:
— Откуда у вас такая крановщица? И почему вы ею: коман­
дуете?
— Кто ее знает!* Недавно Пайнов назначил. Видели: не знает,
'
11

г^е правая, где левая сторона! Нас бригада Галиева обскакала, а
ведь вручную грузят.
— А из вас кто-нибудь может работать на кране?
— Гриша может. Григорий!
Подошел паренек лет восемнадцати, коренастый, рыжий. На
круглом его лице весело блестели узкие глаза.
— Могу на кране, — сразу заговорил он. — Я ремесленное
окончил. Нас несколько человек сюда приехало.
— Маруська, слезай! — крикнул кто-то из оабочих.
Крановщица спустилась с крана и, сконфуженная, подошла к
Гале.
— А мне куда?
— Пошлем на другую работу. Вы разве никогда не работали
на кране?
— Пятый день сегодня. Никто не объяснил, а грузчики только
ругаются. Я просилась в счетоводы, а меня поставили на кран...
Когда новый крановщик сел на свое место, ему по привычке
закричали:
— Давай! Давай!
А он в ответ:
— Командую я!
Он плавно подвел стрелку крана к бревнам, опустил крюк и ве­
село крикнул:
— Цепляй! Уснули, что ли?
Рабочие со смехом зацепили бревно. Крановщик поднял его и
опустил точно на средину платформы. Не успели рабочие опом­
ниться, как снова с крана раздалась команда:
— Что вы долго ковыряетесь? Давай, давай! Пошевеливайся!
Рядом работала лебедка. Мощная машина втягивала на плат­
формы не по одному дереву, а сразу по нескольку штук. Лебедку
обслуживало трое рабочих, но грузили они в два раза быстрее,
чем грузчики Галиева и пятеро рабочих на кране.
Одна за другой отводились на стрелку погруженные платформы,
где маневровый мотовоз уже формировал очередной состав.
Вечером Галя зашла в контору.
Пайнов, уехавший ночью в Гари, задержался. В конторе ^за его
столом важно сидел бухгалтер и читал газету. Перед ним стояла
чумазая девушка в спецовке и просила:
— Дайте нашу окружную газету. Успеете прочитать, а мне не­
когда. Ведь коми-язык вы не знаете.
— Не дам. Эти газеты предназначены для контбры. Ваши газеты
в красном уголке. Галине Степановне можно, а вам нельзя... Не же­
лаете ли газетку почитать, Галина Степановна?
— Спасибо. Я уже читала, — быстро проговорила Галя.
Ее заинтересовала девушка в спецовке.
— Значит, вы коми-пермячка? — спросила она.
- Да.
— Я тоже... Меня зовут Галя Тотьмйнина.
12

।

— А меня Наташа Мизяева. Я помощником механика работаю
на электростанции. Почему я раньше вас не встречала?
— Я вчера только приехала.
— Пойдемте, Галя, к нам, — предложила Наташа. — Недалеко
отсюда. Дома поговорим подробно.
— Неудобно как-то, — стала отказываться Галя. — Лучшё пой­
дем в красный уголок.
— Красного уголка нету. Это только одна вывеска.
— А о каком красном уголке говорил бухгалтер?
— Ехидничает. Сейчас там мучной склад.
— О чем это вы рассуждаете? — спросил бухгалтер. <
— О погоде, — ответила Наташа. — Пойдем, Галя!
По дороге девушки разговорились. У них оказалось много об­
щего. Обе комсомолки, учились в одном городе — Галя в лесном
техникуме, Наташа на курсах в тресте. Обе начали работать с боль­
шим желанием.
— Только подумать,— восторженно говорила Наташа,— сколько
техники появилось в лесу за последний год! Скоро лесное производ­
ство станет у нас самым передовым. Мы самые счастливые, что
в такое время сюда попали. Я так люблю лес, что ни за что и ни­
куда отсюда не уеду. Честное сло^о! Разве учиться только-, а потом
опять сюда приеду. Обязательно.
Подошли к небольшому домику. Дверь им открыла ста­
рушка.
— А я го.стью привела, — сообщила Наташа матери и, обра­
щаясь к Гале, стала рассказывать:
— Мы всей семьей в прошлом году в Калиновку переехали.
Папу убили на войне, мама старенькая. Все равно в колхозе не
работница. Брат мой тоже техник. Он водитель трелевочного
трактора.
— Не техник, а инженер-механик, — послышался шутливый
голос.
В кухню вошел коренастый паренек со скуластым лицом. На
голове курчавились черные густые волосы.
— Это мой брат, Ваня.
— Видел вас сегодня на верхнем складе.
— Нечего здесь разговаривать, — прервала брата Наташа. —
Идите в комнату. А мне умыться надо. Видите, я какая...
— Чума, — пошутил Ваня.
— Почему чума?
— Потому что чумазая.
Галя следом за Ваней вошлд в столовую.
— Садитесь, Галя, — пригласил он. — Пока Наташа моется,
мама чай вскипятит.
В комнате было чисто прибрано, столы покрыты белоснежными
скатертями, на полу расстелены ковровые дорожки. В углу стоял,
прикрытый клеенкой, новенький мотоцикл, на этажерке с кни­
гами — большой радиоприемник.
13

— Нравится вам у нас, Галя? — спросил Мизяев.
— Очень! А участок совсем не нравится.
— Почему это?
— В прошлом году я здесь же в леспромхозе была на практике,
только на другом участке. Там и машин было совсем мало, а лучше
было, чем у вас... В Калиновке машины не все используются, а ко­
торые в работе, за теми ухода нет. Ржавеют, выходят из строя. Да
рабочие с механизмами-то обращаться не умеют...
Приглядевшись более внимательно к Мизяеву, Галя вспомнила,
что где-то видела его сегодня.
— А вы не на том тракторе, который утром первым начал тре­
левку?
— На том самом.
— Как же ухитряетесь еще до прихода вальщиков на лесосеку
хлысты трелевать?
— Мы с вечера заготовляем. Утром, пока другие раскачиваются,
мы уже другую половину задания выполняем.
— Почему остальные так не делают?
— Потому что кто в лес, кто по дрова...
Явилась Наташа в чистом платье, с гладко причесанными во­
лосами.
— Вот и я! Едва содой отмылась.
— Видно, что отмылась, — смеясь, проговорил Ваня. — А на
щеке пятно.
— Где? Неправда!
— Поглядись в зеркало.
Наташа подошла к зеркалу.
— Неправда! Ни единого пятнышка. Если бы тебя на мою ра­
боту, вечно ходил бы, как трубочист... О чем разговор?
— Все о том же. О поточном графике.
«Что же он говорит неправду, — подумала Галя. — О графике
пока и разговору не было».
— Мы с Ваней да еще тут некоторые ребята-комсомольцы
решили внести предложение перевести весь Калиновский участок
на поточно-комплексный график. Вот Иван спит — и во сне поток
видит. С девушками танцует и рассказывает им о графике. Попа­
дись мне такой кавалер, я ему...— сказала Наташа.
— Поневоле тут с ума сойдешь, — серьезно заявил Ваня. —
Прежде работали лучковой пилой, а сейчас механизмы. Людей-то
надо готовить, работу совсем по-новому организовать. На заводах
есть большой опыт комплексной работы. Стоит только применить
этот опыт на нашем производстве, тогда будет совсем другое дело.
Подождите минутку. — Ваня открыл шкаф и положил на стол пе­
ред Галей объемистую папку.
— Что это?
— Предложение о комплексной работе на Калиновском участке.
— Я тоже об этом думала! — воскликнула Галя. — Очень инте­
ресно...
14

Галя осталась ночевать у Мизяевых. Ей долго не спалось. Она
радовалась, что на участке есть такие хорошие ребята, как Наташа
и Ваня Мизяевы. Есть, наверное, и другие хорошие товарищи. Обя­
зательно есть.
Глава вторая

— Инициативу надо оставить за Калиновскими комсомоль­
цами, — сказал Микитенко.
— А ваш проект?
— Оба проекта объединить не трудно. У ребят очень много та­
ких практических предложений, которых у меня нет. Они хорошо
поработали. Надо съездить в Калиновку и кое-что уточнить на
месте.
— Что ж, я согласен, — сказал Климов.
Дверь широко распахнулась. В кабинет быстрыми шагами вошел
Ахазов, черный, круглолицый, с раскосыми глазами и крупным
несколько приплюснутым носом. Из-под шапки-ушанки выбива­
лась прядь седеющих волос.
Ахазов приехал в леспромхоз после демобилизации из армии.
Его назначили помощником начальника лесопункта по кадрам,
коммунисты избрали секретарем парторганизации.
— У меня сидит одна работница. Ребенок у нее захворал воспа­
лением легких. Надо в Пойму везти, а лошади в разгоне. Разре­
шите, товарищ начальник, взять Вулкана.
— Обожди, Андрей Емельянович, — остановил его Климов. —
У нас дело серьезное.
— Ай-яй, что говоришь! Ребенок болен. В больницу надо. Самое
серьезное дело.
Ахазов подошел к телефону и от имени начальника приказал
немедленно запрягать Вулкана и подъехать к конторе, чтобы везти
работницу с ее больным сыном в Пойму.
Потом он с широкой улыбкой сел против Климова и спросил:
— А какие у вас серьезные дела?
Ахазов прищурил один глаз и с хитрецой поглядел на началь­
ников, потом на пцпку бумаг, лежащую на столе.
— А я знаю этот проект. Видел в комсомоле. Что задумали?
— Как можно скорее уточнить проект и обсудить его на произ­
водственном совещании, — ответил Микитенко.
— Неправильно. Пусть сперва коммунисты обсудят на партий­
ном собрании, а потом уже производственное совещание соберем.
На другой день райо утром в диспетчерскую УЖД — узкоколей­
ной железной .дороги—вошел Микитенко. У чугунной печки грелись
паровозники. У аппарата сразу в две телефонные трубки громко
говорила диспетчер, девушка в теплой ватной одежде:
— Калиновка! Калиновка! Мотовоз вышел с уса? Через двад­
цать три минуты пускаю двести двенадцатый с порожняком... Что?
Не слышу!
15

В диспетчерской, сильно хлопнув дверью, появился Ахазов.
— Здорово, товарищи! Вы уже здесь, товарищ техрук? Диспет­
чер! С рельсов не соскочим?
— Что вы, Андрей Емельянович! С порожняком-то. На сто две­
надцатом помощником знаете кто? Борис Смирнов.
Подошел поезд. Девушка отошла от телефонных аппаратов и
поспешила к поезду. Диспетчер на УЖД — это не только диспет­
чер, но и начальник станции и дежурный по станции.
Пробираясь по снегу мимо паровоза, Ахазов поздоровался с
пареньком, выглядывавшим из паровозной будки:
— Здравствуй! Что передать калиновским комсомольцам?
— Пайнов у них отобрал красный уголок, Андрей Емельянович.
Говорил, что временно, а сам уже неделю туда никого не пускает.
Помогите ребятам.
— А ты сам, комсомольский секретарь, чего смотришь?
— Начал я воевать, да помощь мне нужна: Пайнов крепкий.
Раздался пронзительный свисток паровоза. Ахазов заспешил к
вагону.
Микитенко стоял на тормозной площадке в середине состава.
Его спутник стал забираться на площадку уже на ходу поезда.
— Когда-нибудь отрежет вам ноги, товарищ Ахазов, — провор­
чал Микитенко, подавая ему руку.
— Ничего не будет. Наши в поле не робеют и на печке не
дрожат.
Поезд быстро набирал скорость. Через минуту он мчался, как
курьерский.
Лихачество! — возмущенно говорил Микитенко. — Надо бу­
дет предупредить.
— Ничего, — успокоил его Ахазов. — С порожняком можно,
а с возом нельзя.
На открытых платформах прыгали выдернутые после разгрузки
березовые стойки. Одна из них, на соседней платформе, подкаты­
валась все ближе и ближе к борту. Еще толчок — и она упадет под
колесо.
Ахазов, рискуя сорваться и упасть между вагонами, перепрыг­
нул на эту платформу и сильным пинком сбросил стойку в
снег. Потом, как ни в чем не бывало, стал закреплять остальные
стойки.
До Калиновки доехали благополучно. Ахазов, а за ним и Мики­
тенко пробрались к голове поезда.
— Оборин!
Из паровозной будки высунулся машинист.
— Когда ездишь с порожняком, обращай внимание на стойки,—
сказал ему Ахазов.
— Для чего? Это не моя обязанность. Да и вообще мой конь
впереди. Жив останусь в случае чего. А порожняк мне не жалко.
— На порожняке и люди ездят.
— А не езди. Вас я, например, не просил садиться. Сами сели...
16

— Пойдемте, товарищ Микитенко. Я давно предлагаю на двести
двенадцатый поставить машинистом Бориса Смирнова. Железнодо­
рожную школу окончил, два года на паровозе. Не хуже Оборина
знает машину.
На крылечке конторы производственного участка их встретил
Пайнов.
— Здравствуйте, товарищ Пайнов! — поздоровался Ахазов. —
Через час буду проводить беседу в красном уголке. Чтобы поря­
док был.
Пайнов замялся:
— Товарищ Ахазов... у нас... у меня...
— Ошибся мало-мало. Через полчаса буду проводить беседу
в красном уголке. Поняли? Идите, выполняйте.
— Товарищ помначальника...
— Не слушаю! Выполняйте что приказано, а то сейчас пойду
в красный уголок..
Когда Ахазов с Георгием Алексеевичем после завтрака пришли
в красный уголок, в нем уже была наведена чистота. Пол вымыт,
на стол постлана красная скатерть, в порядке разложены газеты
и журналы. Пайнов доставал из шкафа коробку с шахматами.
— Сами заведуете красным уголком? — с усмешкой спросил
Ахазов.
— Нет, заведующий на работе, в лесу. Вы мне приказали по­
рядок навести. Кажись, все на месте.
Ахазов потянул носом воздух.
— А почему затхлой мукой пахнет? Товарищ Пайнов! Если еще
раз превратите красный уголок в склад, будете отвечать перед пар­
тийной организацией.
— Что делать, Андрей Емельянович, если помещений нехватает.
— В конторе, у себя на квартире, где угодно делайте склад, но
не в красном уголке. Айда в лес!
По пути Ахазов заглянул в магазин. В эти рабочие часы в ма­
газине было пусто. Только две женщины спорили с продавцом:
— Сами извольте варить перловую крупу, если вам делать
нечего. Нам надо другую крупу...
— Кроме перловки другой крупы нет, что ли? — спросил Аха­
зов у продавца.
— Не доставили, — ответил продавец. — Не все равно, какая
крупа...
— Нет, не все равно, — объяснила одна из покупательниц. —
Перловую крупу долго варить. А мы все на работе. Когда варить-то?
В Гарях на складе есть рис, овсяная крупа, манная. Почему не
вывозите?
— А не на чем.
— Как не на чем? — возмутился Ахазов. — По железной до­
роге можно. Надо пошевеливать мозгами, товарищ продавец... Теп­
лые рукавицы есть в продаже?
17

— Ничего у них нету, — в голос заговорили покупательницы.—
Лайковые перчатки продают. Пусть сами их носят...
Микитенко попросил продавца:
— Дайте пачку «Беломорканала».
— У нас только «Северная Пальмира».
— Хорошо.
Но когда он раскупорил коробку, его опахнуло запахом гнили.
Дорогие папиросы позеленели от плесени. Он с возмущением бросил
папиросы на прилавок и потребовал махорки.
— У нас только нюхательная. Курительной не зав'езли.
— Как же вы вообще торгуете? — удивился Микитенко. —
План выполняете?
— Из кулька в рогожку.
— Слышите, Пайнов? — проговорил Ахазов, обернувшись к на­
чальнику участка. — Заботы у вас о лесорубах совсем нет.
— Я не при чем, Андрей Емельянович. ОРС орудует.
— А вы контролируйте. Ведь вы начальник участка.
—> Что им! — снова зашумели женщины. — Они на рысаках
в Гари и в Пойму гоняют. Все, что надо, привозят оттуда. Им-то
что! А нам деньги некуда употребить. Заработок хороший, а купить
нечего. Мне самовар нужен, электрическая плитка, радиоприемник,
трюмо, а у них в лавочке подковами торгуют...
Женщина показала на большой ящик в углу, действительно на­
полненный подковами.
.Когда все трое вышли из магазина, Ахазов вновь заговорил*
— Повторяю, не заботитесь вы о лесорубах, Пайнов. Отвечать
придется... Оборудовали сушилку в общежитии?
— Кажется, оборудовали.
— Только кажется? А когда было приказано? Пойдем, про­
верим.
В общежитии оказалось темно и сыро. Под потолками было
протянуто бесчисленное множество веревок, как паутина. На них
развешаны для просушки портянки и ватники.
— Да-а! Значит, вся мокрая одежда до утра сушится здесь.
В такой духоте отдыхают у вас, Пайнов, сезонники.
— Не успеваю за всем уследить, Андрей Емельянович. Моя
основная задача выполнить план.
— У вас, товарищ Пайнов, и с планом тоже не блестяще, —
сказал Микитенко.
— Значит, я плохой руководитель...
— Ладно, — сказал Ахазов. — Потом поговорим. Пошли дальше.
Георгий Алексеевич шел впереди, далеко оставив за собой
товарищей. Ему казалось, что вот-вот из-за поворота покажется
знакомая фигурка девушки. Но на дороге никого не было. Возле
верхнего склада Георгий Алексеевич увидел Галю. Она также за­
метила его и пошла навстречу.
-г— Здравствуйте! Как редко бываете у нас. А я соскучилась.
Спохватившись, стала серьезной: ,
.; '
18

— Нельзя дальше работать так, как мы работаем. У нас меха­
низмы простаивают, а лес грузим вручную...
Ахазов и Пайнов вышли из леса, что-то горячо доказывая друг
другу и размахивая руками.
— То никого нет, то все сразу, — пошутила Галя. — Здрав­
ствуйте, Андрей Емельянович!
— Хорош мастер, а лебедочка плохая, не работает лебедка.
Зачем такой простой?
— Вы уже заметили? Вагоны есть, нет хлыстов. Один Мизяев
трелюет, остальные тракторы на заправке.
— На ходу заправлять машину надо. Где у них газочурка?
— На железной дороге, — вмешался Пайнов.
— Неправильно! Газочурка должна быть на месте работы..
— Не додумались, Андрей Емельянович.
— Я, что ли, за вас буду думать, товарищ Пайнов?
По волоку вышли на место валки. Одно за другим плавно валит
лись спиленные деревья. К большой сосне подошли трое рабочих.
Загудела электрическая пила. Ахазов стал считать:
— Один, два, три, четыре, пять...
Дерево пошатнулось и легло в снег. Вальщики подошли к Дру­
гому дереву.
— Один, два, три, четыре, пять...
? /
Через пять секунд упало и это дерево.
4
’
— Ай-яй! — восторгался
Ахазов. — Бывало, пилипгь-пилишь
вручную, шапку сбросишь, рукавицы долой, в одной рубахе ра­
ботаешь. А елка, как дуб. Пилу зажимает, опилки горят. Час пи­
лишь, два часа пилишь...
— Преувеличиваете, Андрей Емельянович, — посомневался Микитенко.
— Целый час валили елку, ей-богу. А нынче — раз, два, три и
готово. Поточно-комплексную линию организуем, тогда, как по
конвейеру, пойдет древесина. На верхний склад, на нижний склад,,
по Каме, по Волге. Потоком на великие стройки пойдет, одной лен­
той. Тогда нам товарищ Сталин спасибо скажет. А пока — не за что.
Работать не умеем, план не выполняем.

После смены Микитенко пригласил руководителей участка и ав­
торов проекта в красный уголок.
«Похудел как Георгий Алексеевич»,—думала Галяу украдкой
поглядывая на инженера.
И действительно, на его лице резко выдавались скулы. Русые
волосы, зачесанные назад, оттеняли высокий лоб с двумя морщин­
ками выше переносья. Из-под густых бровей сверкали провалив­
шиеся глаза.
Гале вдруг захотелось подойти к нему и сказать что-нибудь
ласковое, доброе. Но, поймав себя на этой мысли, она смутилась.
■В ожидании деловых разговоров Пайнов с Галиевым. сели з^
шахматы.
2*

19

— За то, что ты, товарищ Пайнов, две недели красный уголок
закрытым держал, получишь мат.
Пайнов быстро проиграл партию.
— Правильно! — сказал Ахазов. — Это тебе наказание за
плохую работу.
— Андрей Емельянович! Годы уходят, энергии прежней не
стало. Ведь я вас лет на десять старше. Видно, умирать пора.
— Правильно! — подтвердил Ахазов.
Все расхохотались. Ахазов сначала не понял, над чем смеются
товарищи, а потом сам заулыбался.
— Ладно. Давайте делом заниматься, — предложил он. — Уже
все в сборе.
Микитенко стал рассказывать о проекте перевода участка на
поточно-комплексную линию.
Давно уже уснули жители рабочего поселка. Электростанция
перед рассветом прекратила подачу тока, и Пайнов зажег кероси­
новую лампу. При ее тусклом свете продолжалось обсуждение
проекта.
. На восточной стороне неба пробивалась белесая полоска. Над
поселком плыла туманная изморозь. Немного потеплело, но преры­
вистый ветерок пронизывал до костей. Микитенко быстро шагал
среди шумно разговаривающих девушек и парней,
Георгий с Наташей зашли к Гале, чтобы поужинать за одним
столом.
По£ле ужина, поблагодарив девчат, Микитенко стал прощаться.
— Вы это куда, Георгий Алексеевич?
—- Пойду в контору. Там отдохну немного. Скоро утро.
— Никуда не пойдете. Не пустим. Никуда не пустим... Разде­
вайтесь и ложитесь на диван. Вот вам одеяло, подушка. А мы с
Наташей вместе на кровати.
Он долго не мог уснуть. После хлопотливого дня мучила бес­
сонница. Не спали и девушки. Они шептались о чем-то и смеялись...
Микитенко проснулся, когда в комнате было уже светло. На
столе увидел записку: «Ушли на работу. На плите завтрак. Ключ
на полочке. Закроете — отдайте дежурной. Галя».
На улице бушевала тяжелая снежная пурга. Не притронувшись
к завтраку, Микитенко вышел.
В густом белом мареве за три шага не было видно ничего.
Дорога исчезла. Пришлось шагать по целине.
С Микитенко поравнялся механик с электростанции, весь залеп­
ленный снегом.
Механик шагал, тяжело, переступая в снегу огромными ва­
ленками.
— Почему вы не на работе? — спросил Микитенко.
— Видите, какая падера. Так перемело волок, что даже трак­
тора буксуют,
С трудом преодолевая напор ветра, они дошли до конторы.
В сенях отряхнулись от снега, вошли в помещение.
20

Механик с большим трудом открыл тяжелую, придавленную
снегом дверь.
— Здравствуйте, товарищи начальники! Пока сидите тут у
печки, всю вашу контору до макушки снегом занесет. Через трубу
вылезать придется.
— У нас простой, а тебе, вижу, весело, — сказал Пайнов.
— Плакать, что ли? Перейдем на поточную систему — все
наверстаем.
Пайнов подошел к барометру и щелкнул пальцем по стеклу.
Черная стрелка упрямо показывала «бурю».
— Опять пропадет день. Что напишем в сводке? Ноль про­
центов?
— Почему ноль? — удивился бухгалтер. — Мы за вчерашний
день сэкономили семьдесят фестметров. — Бухгалтер отложил на
счетах несколько костяшек. — Плюс тридцать берем с потолка;
Будет сто фестметров. Авансируемся за счет завтрашнего дня. Сто
фестметров да авансом восемьдесят будет сто восемьдесят, что
равняется пятидесяти процентам выполнения плана на данное числд.
Самая простая арифметика!
Пайнов, испуганно оглянувшись на девушек, сидящих в углу
конторы, зашипел на бухгалтера:
— Тише ты, леший.
Механик рассказывал девушкам что-то смешное.
Пайнов хмуро сказал:
— Ты, механик, домой иди балаганить. А здесь контора. Дол­
жен понимать.
Старик не вспылил, как с ним обычно бывало. Он только встал,
развел надвое свою рыжую бороду.
— А я не уйду, — невозмутимо заявил он. — Видите, бух­
галтер на вас уставился. Ждет не дождется, когда вы вытурите
меня из конторы да и поможете ему составить сводку сверхплановой
работы за сегодняшний день. Поняли? А может быть, повторить?
Пайнов часто замигал. Он хотел возразить, но отвел взгляд от
колючих глаз механика и медленно вышел. Механик усмехнулся:
— Убежал. Меня хотел выгнать, а сам убежал.
Бухгалтер с насупленным видом сидел над бумагами.*Не глядя
на механика, сказал:
— Пожилой вы человек, Иван Сергеевич, а не понимаете, что
мы просто шутили с Паиновым. Просто шутили. Кто поверит, что
участок работал в пургу? Вы шутили с молодыми людьми, а по­
чему нам не пошутить?
Пайнов возвратился весь в снегу.
— Погода улучшается.
Он подошел к барометру и снова пощелкал по стеклу. Стрелка
дрогнула и совсем опустилась, что вызвало общий смех.
— Как же так? Погода улучшается, а барометр...
— Заврался ваш барометр, — проговорил механик и, сняв
•текло, потрогал стрелку. Она свободно болталась на оси.
21

Ветер затих. Солнечные лучи, прорвав облака, брызнули на
заснеженный поселок. По железнодорожному пути прошел снего­
чист, поднимая огромные усы пушистого снега. На улицах пока­
зался народ. Начался запоздалый трудовой день калиновских
лесорубов.

Открытое партийное собрание в Гаревском лесопункте было
назначено на выходной день. Из Калиновки поехали на лошадях
большой компанией. По поселку пронеслись вихрем. А за поселком
дорога исчезла. Прошедшая пурга сравняла ее с высокими сугро­
бами. Из первой подводы вылез Галиев и побрел впереди, прощу­
пывая череп дороги палкой. Когда он останавливался, передняя
лошадь тыкалась ему мордой в шею и обдавала теплом, как будто
говоря:
— Эй, ты! Пошевеливайся!
Горная дорога была значительно лучше. Кони побежали быстрой
рысью. Седокам пришлось кутаться в воротники тулупов.
Ехали весь день. Под вечер спустились на камскую старицу, по
берегам которой раскинулся нижний склад Гаревского лесопункта.
Климов в окно увидел подъехавшие подводы и без шапки, в
одном кителе вышел встречать гостей.
— Приехали? Не заморозили девушек? Может быть, сначала
повести вас в столовую?
В столовой, в ожидании обеда, уселись кружком у чугунной
печки. .Наташа чуть не в самую топку засунула ноги в валенках,
а Галя сняла варежки и положила их на раскаленную плиту. За­
пахло тлеющей овчиной.
После обеда гуськом направились в контору.
Ахазов, как только дошел до своего стола, сразу же подсел
к телефону:
— Депо! Коммутатор, с депо соедини... Смирнова надо. Живодва! Здравствуйте! Не забыли, что сегодня в восемь часов откры­
тое партийное собрание?
Ахазов не успокоился, пока не переговорил со всеми участками.
— Напрасно беспокоитесь, — сказал Микитенко.—Давно все
знают о собрании.
— Как не беспокоиться. Кто отвечать будет? Я буду отвечать.
Всегда надо беспокоиться. Наше дело такое. Пайнов не беспо­
коился, так сейчас его Климов исповедует.
Раздался телефонный звонок.
— Я у телефона. Ну, я — значит Ахазов. В школе дров нет?
А где вы раньше были, о чем думали? — Ахазов запахнул шубу,
надел шапку. — Я сейчас, товарищи...
— Ай-яй! Уже половина восьмого, — сказал Ахазов, вернув­
шись. — Пойдемте, товарищи, к Василию Ильичу.
Пайнов с красным лицом сидел у стола в кабинете Климова и
нервно постукивал пальцем по настольному стеклу. Климов, за­
ложив руки за спину, шагал по кабинету. г
22

Ровно в восемь часов открыли собрание. Председательствовал
Галиев. Он предоставил слово Тотьмяниной. Галя подошла к столу
и окинула взглядом собравшихся. Все знакомые лица. С первого
ряда приветливо улыбается Ахазов, рядом Климов. У него в руках
блокнот. Вон Наташа и Ваня Мизяевы. Галя поймала теплый
взгляд Георгия Алексеевича, слегка улыбнулась и начала доклад.
— Старые способы работы на лесозаготовках устарели, това­
рищи. При такой высокой технике, что сейчас мы имеем, по-старому
работать нельзя. Поточно-комплексная линия — это только начало,
и это начало должны положить мы... Для того, чтобы лучше орга­
низовать работу поточно-комплексных бригад и сократить до пре­
дела отходы ценной древесины, надо разделку хлыстов перенести
на нижний склад, полностью заменить ручную погрузку ца верхнем
складе механизированной. У нас для этого имеются лебедки,
электро- и парокраны... На нижнем складе построим разделочно­
сортировочную эстакаду. И там будем разделывать хлысты на сорти­
менты... Все работы от валки до погрузки хлыстов на верхнем складе
будут производиться машинами, по графику. Рабочие, обслуживаю­
щие механизмы, составят единую поточно-комплексную бригаду...
Коммунисты внимательно слушали молодую докладчицу. Под
конец Галя заявила:
— Один наш Калиновский участок при комплексно-поточной
работе будет давать не полтораста-двести, а семьсот-восемьсот
фестметров древесины в день, а при круглосуточной работе —
половину того, что дает сейчас весь Пойменский леспромхоз!
После доклада поднялось больше десятка рук. Всем хотелось
немедленно высказаться. Председатель дал слово содокладчику,
инженеру Микитенко.:
— Комсомольский проект организации поточно-комплексной
линии обоснован теоретически и подкреплен практикой. Ввести его
в жизнь не представляет никаких технических трудностей. Главное
затруднение — это старые взгляды и привычки. Но можно с уве­
ренностью сказать, что мы сумеем преодолеть и это препятствие.
Объяснив, как практически мыслится переход на новую систему
работы, Микитенко сел за стол.
Стали задавать вопросы.
— Что будет делать бригада грузчиков?
— Перебросим на строительство эстакады, а затем на жил­
строительство. Работа найдется.
.— Как будет с заработной платой? — спросил Пайнов.
— Остаются разряды, индивидуальная сдельщина и прогрес­
сивка. Но работа бригады в целом будет оцениваться по объему
отгруженной древесйны. Неизбежны случаи, особенно в первые дни,
когда кое-кому придется иногда поработать и не по своей специаль­
ности. Бригада будет обязана бросать силы на отстающие места.
— А если я, к примеру, тракторист?
— В случае необходимости можно сесть и на электрокран, взять
в руки электропилу.
23

— Значит — совмещение профессий?
— На заводах давно применяют совмещение профессий, а по­
чему у нас нельзя?
Пайнов снова спросил:
— Не совсем понимаю, почему лучше разделывать хлысты на
нижнем, а не на верхнем складе?
— На верхнем складе комли, толстые вершины, большие сучья
обычно сжигаются на кострах, так как отдельно вывозить отходы
на нижний склад стоит дороже самих отходов. Эстакада будет
принимать хлысты со всех участков. Отходы пойдут на дрова, на
газочурку... Погрузку и выгрузку хлыстами легче механизировать...
— Товарищ Микитенко, — остановил председатель инженера.—
Это уже было в докладе. Собрание ни при чем, если Пайнов не по­
нимает того, что всем понятно.
— Тогда разрешите выступить в прениях.
— Есть вопросы? Нет. Говори, товарищ Пайнов.
— Не подумайте, товарищи, что я против. Я не против предло­
жения. Я только считаю, что рано задумали такое дело. Боюсь, что
у рабочих снизится заработок, в особенности у сезонников. Сейчас
сезонные рабочие на погрузке зарабатывают до трех тысяч рублей
в месяц, на эстакаде они будут получать меньше. Что будут делать
женщины-сезонницы? На валку их ставить нельзя: профсоюз не
разрешает. Улицы, что ли, будут подметать в поселке? Пока пере­
страиваете, всю работу, сезон пройдет. Ведь на перестройку время
надо. Выполнение плана снизим. А может быть, ничего и не полу*
чится из вашего проекта. Я так предлагаю: проведем сезон постарому...
— Как дедушка с бабушкой жили, — заметил Ахазов.
— Хотя бы и так. Раныпе'дедушка с бабушкой двуручной пилой
лес валили, а планы выполняли не хуже нас. Я говорю, прове­
дем сезон так, как есть, а по-новому будем работать в следующем
сезоне, с самого начала...
— Разрешите мне, — поднял руку тракторист Ваня Мизяев. —
Мне, комсомольцу, стыдно за старого, опытного работника — то­
варища Паинова. Зарплата, говорит, снизится. Неправда! Механи­
зация улучшает нашу жизнь. За что агитируете, товарищ
Пайнов? За старинку! Вот вы за что агитируете... О сезонниках
товарищ Галиев скажет... Нашелся какой, понимаешь, защитник
рабочего класса...
После Мизяева стал говорить Галиев:
— Председателю неудобно выступать в начале, но здесь задели
сезонников. Я как старший от нашего колхоза, потому разрешите
ответить товарищу Паинову. О нас подумал начальник. Почему
раньше не подумал? Как живем? Тесно живем! Сушилки нет, баня
сгорела — не строит. Надо крепкий чай грузинский, а не ячменный.
Надо валенки, сапогш Нету! Мы не за большим рублем приехали
24

из колхоза. Приехали помогать вам, помогать государству, лес ру­
бить. Ты должен, товарищ Пайнов, знать нашу политику. У нас
машина служит рабочему человеку. Только надо ее правильно за­
ставить служить. Об этом и сказали нам докладчики. Все понимают,
а товарищ Пайнов не понимает.
После партийного собрания, которое одобрило комсомольский
проект, молодежь собралась у Микитенко. Все были рады и разыгра­
лись, как малые дети. Галя подошла к печке и открыла заслонку.
— Это, ребята, у Георгия Алексеевича кухня. Печь холодная,
в ней ничего нет, угощения не предвидится... А дальше что? Сто­
ловая. А в столовой на столе одна пепельница.
Она взглянула за занавеску в маленькую комнату.
— Здесь, товарищи, кабинет и спальня.
Гости гурьбой ходили за Галей, осматривая уютную квартирку.
А сам хозяин чувствовал себя неловко. Наконец, взмолился:
— Включите хоть радио.
— Не надо радио, — заявила Наташа. — Я есть хочу. Давайте
устроим складчину, если хозяин такой скупой.
— Что же делать, если я запасов не держу. В столовой, что ли,
взять чего-нибудь?..
— Столовая уже закрыта.
— Можно с другого крыльца, — смеясь, сказала Галя. — На­
чальников всегда так пускают. Может быть, у них есть и клюквен­
ная настойка...
Микитенко вспомнил, как его пытались угостить клюквенной
настойкой, и рассмеялся. Галя сказала:
— Время идет. Ваня, Наташа! Бегом в столовую. Ложки, вилки,
поварешки у вас есть?
— Только один стакан.
— Что я говорила? Бегом в столовую!.. И воды даже в гра­
фине нет.
Галя вышла в кухню, отыскала ведро и, набросив на плечи
шубку, направилась к выходу.
— Куда, Галя?
— За водой!
— Сам схожу!
Вскоре вернулись из столоИЪй Наташа и Ваня.
Девушки принялись раскладывать на столе тарелки, ложки,
вилки. Ваня водрузил посреди стола бутылку красного вина.
— Это для маленьких девочек... А это для нас, — и он вытащил
из кармана брюк бутылку с коньяком.
— Зачем это все?
— Сегодня разрешается, товарищ хозяин, — сказала Галя и
начала командовать за столом.
— Хотя я и не хозяйка этого дома, но мне поручено пригласить
дорогих гостей к столу.
Галя разлила вино. \
26

— Первый тост за хозяином.
— Выпьем, товарищи, за нашу молодую дружбу, за творчество,
за наш прекрасный лес, за наших хороших девушек...
— Полагается и за хозяина, — сказала Галя.
Микитенко выпил полрюмки коньяку и закашлялся.
Все рассмеялись. Они были молоды и жизнерадостны. Наташа
с Галей, круглолицые, черноволосые, в коротенькие платьицах, по­
ходили на девочек-школьниц. У Гали по плечам рассыпались
кудряшки.
Старше всех был Борис Смирнов. Он старался держать себя
солидно. Пришел в новом костюме, в белой рубашке с ярким гал­
стуком. Девушки сразу же подняли его на смех:
— Не идет тебе, Борька, белый воротничок!
’ — Почему не идет?
— Ты встань и покажись всем.
Наташа взяла его под локоть и подняла со стула:
— Глядите, какой красавец!
У Смирнова на лице глубоко в кожу пятнами въелась паровоз­
ная копоть.
— Погляди на себя в зеркало. Ты сегодня не умывался.
— Я тебе задам! Сама поглядись! Вся в веснушках.
Когда на востоке забрезжила заря, калиновцы распростились
с хозяином и отправились к конторе, где их уже ждали запряжен­
ные лошади.

Ахазов и Тотьмянина сидели в кабинете Климова, когда явился
Микитенко. Начальник кивком головы поздоровался с техруком и
продолжал прерванный разговор:
— Так вот, сегодня я подписываю приказ об увольнении. Пайнов
руководить участком не может.
— Правильно, — подтвердил Ахазов. — Придется перевести его
на другую работу.
— На какую работу? Сучья обрубать, что ли?
— Зачем, Василий Ильич, сучья обрубать. Его надо поставить
на. строительство эстакады. Он строитель по специальности. И
раньше дома строил в Гарях, в Лунье. Выдвинули начальником
участка рано немного. Видишь, не справился. Пусть на эстакаде
поработает, а потом увидим. Может быть, мастером на эстакаде
останется.
— Как по-вашему, товарищ Микитенко?
— Яс Андреем Емельяновичем согласен.
— Хорошо! Но Калиновский участок нельзя оставить без руко­
водства. Пора на руководящую работу выдвигать молодежь. На­
чальником Калиновского участка назначаю техника Галину Степа­
новну Тотьмянину.
Галя взглянула на Георгия Алексеевича, как бы ища у него
защиты. Но тот сказал неожиданно для нее:
26

— Галина Степановна показала с.ебя на работе с лучшей сто­
роны. К тому же она соавтор комсомольского проекта. Вот и будет
сама внедрять его в производство.
‘— Я не знаю... Справлюсь ли?..
— Одной — нет, не справиться. Пайнов один работал — не спра­
вился. У тебя будут хорошие помощники. Весь комсомол. Партий­
ная организация будет помогать. Мы все будем помогать. Больше
ничего говорить не надо,— Ахазов подошел к Гале и пожал ей руку.
— Значит, договорились? — спросил Климов.
— Договорились, Василий Ильич, — ответил за Галю Ахазов.
— Хорошо. Принимайте участок. Теребите нас, требуйте, чтобы
мы как можно скорее построили эстакаду. Желаю успеха.
Климов встал, давая понять, что деловой разговор окончен.
Глава третья

Дни и ночи трудились сезонники Галиева на постройке разде­
лочно-сортировочной эстакады. Пайнов, работавший мастером на
строительстве, даже.домой не ходил, спал в сторожке.
Наконец, эстакада — высокий, длинный помост — в основном
была готова. По ту и другую сторону железнодорожники проложили
рельсы.
В нескольких местах над эстакадой накренились огромные бре­
венчатые стрелы с чугунными блоками, в конце ее была установлена
мощная трелевочная лебедка, на запасном пути — голубой вагон­
чик электрической станции.
Пуск эстакады задерживали небольшие недоделки: настил, мон­
таж конвейера. А без эстакады нельзя налаживать хлыстовую вы­
возку и переходить на поточно-комплексную работу.
За все это время Микитенко ни разу не встречался с Галей.
Из-за занятости на эстакаде он не мог бывать в Калиновке. А надо
было бы помочь неопытной девушке в ее новой ответственной
работе.
В Калиновку часто ездил Климов. Каждый раз после его поездки
на участок Георгий Алексеевич очень интересовался, как идут там
дела, как командует Тотьмянина, как организуется поточно-ком­
плексная бригада, как относятся рабочие к новому начальнику.
Однажды Климов спросил:
— Что вы так особенно интересуетесь именно этим участком?
У нас ведь не одна Калиновка.
— Там первый опыт проводим. Вот и беспокоюсь.
— Беспокоитесь? По-моему, больше о юном начальнике, чем
о производстве.
Микитенко вспыхнул и сухо проговорил:
— Одно другому не мешает.
Климов, посмеиваясь, протянул ему лист бумаги:
— Читайте!
_ Работники Калиновского участка требовали от строителей эста­
кады в трехдневный срок пустить ее в эксплуатацию. И со, своей
27

стороны обязывались отгрузить не меньше тысячи кубометров дре
весины.
— Вот как. действует начальник участка Тотьмянина. А вы
беспокоитесь.
Климов вызвал Ахазова.
— Знаю, знаю! Все известно.
— Что знаешь?
— Требование лесорубов Калиновского участка.
— Что предлагаешь?
— Социалистический счет принять, конечно. Устроить вос­
кресник.
— Штурмовщина, Андрей Емельянович.
— Не штурмовщина, а коммунистический субботник...
Ахазов подошел к телефону.
— Мне общежитие. Да! Галиева. Товарищ Галиев! Айда в кон­
тору. — Он еще что-то весело сказал по-татарски и повесил трубку.
Вскоре явился Галиев.
— Здорово, Рафиат. Завтра будет воскресник на эстакаде. Как
твои рабочие? Пойдут на воскресник?
— Как не пойдут. Если надо, всегда будут работать.
— В восемь часов утра собираемся на эстакаде. Пойдем, Ра­
фиат. Поможешь организовать.
Еще не взошло солнце, а Ахазов уже был на эстакаде. Зарабо­
тала электрическая станция. На воскресник вышли все коммунисты
и комсомольцы. Привел свою артель Галиев. Явились работники
конторк, механики, машинисты, электрики. Почти весь поселок был
на эстакаде.
Паровозик подтащил состав с пиломатериалом. Из будки выгля­
нул помощник машиниста Борис Смирнов.
— Молодец! Во-время подал. А где Оборин?
— Заболел скоропостижно.
— Ладно! Без него обойдемся... Пайнов, командуй! — предло­
жил Ахазов подошедшему Паинову. — Плотник Ахазов явился в
ваше распоряжение...
До обеда настил был закончен. Механики, электрики, рабочие
депо к вечеру установили моторы, монтировали цепной конвейерлесотаску. Вечером опробовали механизмы. На утро назначили
пуск эстакады.
В полночь в депо позвонил машинист Оборин и попросил к те­
лефону Бориса Смирнова.
— Я слушаю.
— Товарищ Смирнов, спасибо, что выручил. Заменил меня...
Температура была тридцать девять, сейчас нормальная. Когда по­
ставишь паровоз, можешь быть свободным на сутки. Я завтра
выхожу. Спасибо. И тебе желаю здоровья.
Получив неожиданное разрешение, Смирнов забежал на
квартиру, быстро умылся, переоделся и, несмотря на ночь, от28

правился домой за пятнадцать километров от Гаревского по­
селка.
Утром с верхнего склада настойчиво требовали под погрузку
порожняк. Тотьмянина сообщила, что около четырнадцатого уса
скопилось двести фестметров древесины. Хлыстами завалены все
площадки. Порожняка мало. Срывается работа поточной бригады.
Весело насвистывая, ничего не подозревающий Борис Смирнов
вечером подходил к поселку. Девушки из депо, попавшие навстречу,
не ответили на его приветствие. Одна зло проговорила:
— Тебе, Смирнов, не стыдно подводить комсомольскую орга­
низацию?
— Как подводить? — удивился Борис.
— Разговаривать противно!..
Девушки быстро прошли. Смирнов, предчувствуя неладное»
поспешил в депо.
— Здравствуйте!
Никто не поздоровался с ним. Рабочий с железным болтом в
руке сказал:
— Всех подвел. Стукнуть бы тебя по башке этой штукой, да
рук марать не хочется,
В конторе Смирнова встретили так же сухо.
— Явился дезертир, — сказал Ахазов.
— Ничего не понимаю, Андрей Емельянович. Все ругаются.
— Будто бы ничего не понимаешь? Зачем сбежал с паровоза?
Оборин отказался ехать без помощника. Из-за тебя сегодня чуть не
сорвали вывозку древесины.
— Почему из-за меня?
—• А где шлялся?
— Ходил домой в колхоз.
— Самовольно?
— Меня машинист отпустил.
— А теперь я ничего не понимаю. Оборин поднял шум, что ты
сбежал с паровоза. Садись, рассказывай.
Вскоре по вызову пришел машинист. Он явился прямо с паро­
воза, чумазый, в замасленной одежде.
— Вот ты где, — сказал Оборин, увидев своего помощника. —
Подвел меня, молодой человек, крепко подвел.
— Я не подводил, — возразил Смирнов. — Вы сами сказали
мне, чтобы я сходил в деревню.
— Я тебя весь день не видел. Как же мог разрешить? Я был бо­
лен. Тридцать девять градусов температура. Только сегодня утром
немного полегчало.
— Вы по телефону со мной говорили.
— Болел я, и с постели не вставал, и ни с кем не говорил.
— Я ведь ваш голос знаю.
— Ты не лги на меня, мальчишка. Как я мог говорить, если
29

ходить не мог, болел. Мне, Андрей Емельянович, больше таких
помощников не надо.
За самовольную отлучку Бориса Смирнова сняли с паровоза.
Он места себе не находил. Все, казалось ему, пошло прахом.
И четырехгодичная, учеба, и практика на паровозе, и заслужен­
ная
слава
стахановца
и,
самое главное, честь комсо­
мольца.
Поступок Смирнова готовились обсудить на комсомольском
собрании. Ожидали приезда секретаря райкома комсомола.
На предстоящее комсомольское собрание Смирнов возлагал все
надежды: разберутся ребята в его поступке и восстановят его преж­
ний авторитет. Он мог бы просто уйти в свой колхоз, мог посту­
пить на работу в МТС. Но с таким пятном, которое—думал он —
незаслуженно наложили на него, Смирнов не мог оставить лес.
Из окна общежития он часто видел мчащиеся поезда и чуть не
плакал от тоски и обиды.
Без его участия вступила в строй разделочно-сортировочная
эстакада. На витрине передовиков появились новые имена.
Наконец, приехал секретарь райкома комсомола. Долгождан­
ное комсомольское собрание назначили на вечер в зале клуба.
Примчались на паровозе калиновские комсомольцы.
— Как дела, Галина Степановна? — спросил Климов, встретив
Тотьмянину.
— Хорошо, Василий Ильич. Нажмите вы, пожалуйста, на же­
лезнодорожников. Пусть выпускают скорее из ремонта весь порож­
ний. Мы можем отгружать леса в два раза больше, дайте нам
только вагоны.
— Сегодня сколько погрузили?
— Около семисот фестметров.
— Пойдем в буфет, — позвали подруги Галю. — У них яблоки.
— Не может быть! Я думала, что яблоки только у нас, в Калиновке.
— Яблоки в Калиновке?
— У нас в магазине теперь все есть. Даже книжный отдел
открыли, Василий Ильич.
Комсомольцев пригласили на собрание. Борис Смирнов расска­
зал, как машинист Оборин отпустил его на сутки в деревню и как.
потом отказался от своих слов.
— Почему никого не предупредил об отпуске?
— Моя вина, что никого не предупредил.
— Что дальше думаешь делать?
— Работать на лесозаготовках. Пойду на любую работу. Даю
слово комсомольца искупить свою вину.
Некоторые ребята потребовали исключения Смирнова из ком­
сомола, другие предлагали объявить выговор.
Выступил секретарь райкома.
— Товарип|и! В чем виноват Смирнов — секретарь вашей орга­
низации? Накануне пуска эстакады, никому не* сказавшись^
30

ушел домой. Накануне пуска! Этим он чуть не сорвал пуск эста­
кады в назначенное время. Нам неизвестно, действительно он
получил разрешение от Оборина или нет. Положим, он дал тебе,.
Смирнов, отпуск на день. Ты должен был бы отказаться. Ведь от
вашего паровоза зависела своевременная вывозка хлыстов, чтобы
дать работу эстакаде. Вот почему машинистом тебе пока не быть.
Но я против того, чтобы исключать Смирнова из комсомола. Он
стахановец лесопункта, у него нет ни одного взыскания. Я предла­
гаю объявить ему выговор...
После комсомольского собрания к Смирнову подошла Галя.
— Пойдем, Боря, работать ко мне на участок? Хочешь помощ­
ником механика на погрузку? У нас несколько лебедок, два крана.
Или к товарищу Жукову на электростанцию. Можно в гараж. У нас
работа для тебя найдется. Всякая работа. Я уверена, что скора
ты опять будешь на паровозе. Хорошо, Боря? Когда-нибудь меня
на паровозе прокатишь, а то все езжу на тормозных площадках.
Идет?
^Борис крепко пожал руку девушки, и впервые за все эти тя­
желые дни у него на глаза навернулись слезы.
Через несколько дней после комсомольского собрания Галю
Тотьмянину вызвали в Гари.
У поселка готовился к отправке паровоз 212 с возом хлыстов.
Галя, вместе с девушкой-кондуктором, взобралась на тормозную
площадку и устроилась на комле сосны. Заскрежетали буфера.
Поезд тронулся.
Около железнодорожного полотна на снежном бугре стоял Смир­
нов, наблюдая отправление поезда.
— Скучает Боря, — проговорила девушка. — Каждый раз вот
так провожает.
Впереди показался уклон. Девушка-кондуктор, не дожидаясь
сигнала, стала вертеть ручку тормоза.
— Он обязательно должен давать свисток перед уклоном. Вот
услышишь — засвистит после времени.
Действительно, сигнал «тормозить» был дан на средине уклона.
Галя заметила, как на одной тележке отогнуло в сторону стойку.
— Развалился воз. Неужели машинист не видит?
— Ничего не будет. Опасно, если поезд встречный. Но у нас
пока одна колея. И на стрелках ни одного поезда до Гарей не
встретится.
Когда проезжали один из усов, девушки залюбовались работой
крана.
— Поднимает хлысты, как спички. Всего двое рабочих да кра­
новщица, а заменяют двадцать человек.
— А здесь летом, — рассказывала девушка-кондуктор, показы­
вая на мелкий осинник, — сколько клюквы, сколько клюквы! А гри­
бов, а брусники!
31

Стали подъезжать к Гарям.
Оборин решил, должно быть, «с шиком» подъехать к конечной
станции. Он вовсю разогнал тяжелый поезд. Промчались мимо до­
мика диспетчерской. Промелькнуло здание депо. Впереди показался
серый вагончик, поставленный совсем рядом с главной линией.
«Вдруг стойка заденет за него», — со страхом подумала Галя.
Девушка-кондуктор выкинула красный флажок и схватилась за
ручку тормоза. Но было уже поздно. Раздался треск. Паровоз со­
скочил с рельсов. С грохотом посыпались бревна. Платформа, на
которой ехали девушки, свалилась в канаву. Галя только успела
заметить, что к поезду бегут рабочие. От резкой боли она потеряла
сознание и очнулась в Гарях, на фельдшерском пункте.
Около нее хлопотала фельдшерица. Потом Галя снова впала
в забытье и вторично очнулась уже на пути в районное село. Она
лежала на санях под брезентовой крышей. Лязгая гусеницами,
грохотал где-то трактор. Выла пурга.
Из Поймы, несмотря на нелетную погоду, Галю на санитарном
самолете отправили в город. Ее сопровождал Ахазов.
Микитенко ничего \Об этом не знал. Он после обеда пришел
в контору и случайно заглянул в кабинет Климова.
Начальник лесопункта сидел за столом и с озабоченным видом
читал какую-то бумагу.
— Что случилось, Василий Ильич?
— Акт... Читайте.
«Около депо, на запасном пути, на расстоянии одного метра от
линии стоял снегочист... начальник Калиновского участка Тотьмянина.л»
Не дочитав акт, Микитенко спросил:
— Где она?
— В город отправили. На операцию.

Проводив Галю до города, Ахазов ночью возвратился домой.
В конторе никого не было, кроме сонной сторожихи.
— Вас какой-то старик раз пять спрашивал, — сообщила сто­
рожиха. — Недавно был, еще хотел понаведаться.
Ахазов посидел в конторе с полчаса и хотел уже уйти, как в
дверь кто-то постучал.
В комнату вошел машинист Оборин. В первую минуту Ахазов
не узнал старика. Нездоровый румянец проступал на его впалых
щеках, обросших колючей щетиной. Около глаз лежали синие
круги.
4
— Зачем пожаловал?
Оборин мял в руках шапку и молчал.
— Тебя спрашиваю. Ходите по ночам, спать не даете людям.
— Я сам себе спать не даю, Андрей Емельянович. Большую
я ошибку допустил...
Машинист присел на краешек стула:
_
32

— Обманул Смирнова, всех обманул. Ведь я отпустил его тогда
с паровоза, а сказал, что не отпускал... Гордыня меня заела, Андрей
Емельянович. Завидно стало старому чорту, что парень лучше меня
знает паровозное дело. Меня тычками раньше учили, я практик,
недоучка, а Смирнов грамотный, в железнодорожном училище
прошел науки, больше меня знает, и взяла меня зависть. Не мог
я согласиться, что пермяцкий паренек может сменить меня на паро­
возе, а мне отставка... Ну, и пошел на такое дело.
— Значит, подвел парня?
— Всех подвел. Производство подвел. Я все начистую говорю,
Андрей Емельянович. Простите меня. У Смирнова не получилось
бы аварии. Девушек покалечило.
Старик вдруг расплакался. Озадаченный Ахазов не знал, что
и делать.
— Простите, милые дочери, — со слезами на глазах говорил
старик: — Не хотел я этого. Слецой сАл. Гордыня заела...
— Иди, Оборин, спать. Сейчас работает комиссия. Она все
выяснит, от чего авария произошла.
Забрезжило утро. В конторе захлоцали двери. Пришел. Мики­
тенко. Сегодня ему и Ахазову предстояло ехать в Калиновку.
По пути к диспетчерской они завернули на эстакаду, где суетился
Пайнов. Несмотря на мороз, он был в одной стежонке и керзовых
сапогах.
— Что ты в сапогах щеголяешь?
— Легче. Целый день бегаю по эстакаде — пот прошибает.
— Ну, ну! Как дела?
— Сегодня уже второй состав разгрузили и отсортировали.
План выполним на сто восемьдесят процентов.
— Не хвастай, Пайна!
— Не хвастаю! У меня такой народ, что можно горы своротить.
— На участке тоже неплохой народ был, а ты работал
плохо.
— Андрей Емельянович! Зачем старое вспоминать.
— Правильно! Давай, действуй. Пойдемте, Георгий Алексеевич.
. На магистрали у домика диспетчерской стоял состав порож­
няка. В голове состава — вымытый, вычищенный, как игрушка,
светлозеленый паровоз. На груди котла было написано: «Ком­
сомольский». Из будки показалось веселое лицо машиниста
Смирнова.
— Садитесь на паровоз, Андрей Емельянович.
— Мы на тормозе. Тебе мешать не будем.
Пассажиры взобрались на площадку. Раздался свисток, по
окрестным лесам отозвалось многоголосое эхо.
Выпуская огромные клубы дыма, помчался маленький паровоз
с хвостом порожняка чуть не на полкилометра.
На лесной полянке около стога сена стояла пара лосей. Они
спокойно проводили поезд и ринулись в чащобу. «Поезд и лоси! —
3

Прикамье № 16.

33

думал Микитенко.— Только здесь и можно увидеть такое чудо!»
Когда поезд подходил к Калиновке, Георгий невольно вспомнил
Галю. Вот домик, где она жила, и контора, где ома работала...
Поезд замедлил ход и остановился.
Микитенко давно не бывал в конторе. Перемены сразу броси­
лись в глаза. Канцелярские столы покрыты дермантином, на окнах
цветы, ковровые дорожки разостланы на полу. Стены чисто выбе­
лены. Вместо неуклюжей чугунной печки сложена кирпичная печь
с подтопком.
За столом бухгалтера сидела девушка. Микитенко показалось,
что он уже где-то видел ее.
— Мне кажется, что мы с вами знакомы.
— Помните, я к вам приходила жаловаться на Галину Степа­
новну?
— Вы — Маруся?
— Она самая.
♦
Георгий Алексеевич припомнил, как однажды во время его
приезда в Калиновку эта Маруся жаловалась, что Тотьмянина
сняла ее с крана...
— Как вам нравится здесь?
— Я ведь окончила бухгалтерские курсы в Пойме. Галина Сте­
пановна сразу поняла, что я не за свое дело взялась. Ну, и сряла
с крана. После того я в магазине немного работала, а потом
перевели сюда. Нравится.
— А старый бухгалтер где?
— В столовой талончики, подсчитывает, — ответил Ахазов. —
Я, пожалуй, и из столовой его сниму. Вы здесь останетесь, товарищ
Микитенко?
— Подожду дорожного мастера. Скоро должен подъехать на
мотовозе.
— Ему надо здоровую взбучку дать, Георгий Алексеевич. Же­
лезная дорога ой как подводит поточную бригаду! Не умеют они
дорогу в порядке содержать.
— Я за тем, собственно, и приехал сюда.
Мотовоз вскоре прибыл. Явился дорожный мастер, человек са­
женного роста, с лицом, изъеденным оспой.
Микитенко сразу же спросил:
~— Меня интересует, почему вы не содержите в порядке желез­
ную дорогу?
<
— Не успели поздороваться и уже выговор. Какой же еще по­
рядок, Георгий Алексеевич? Шпалы на месте, рельсы на месте.
— А почему по двенадцатому усу ездить нельзя?
— Знаете, товарищ инженер, двенадцатый ус на снежном
основании.
— Что вы мне голову морочите. У нас все усы на снежном
основании.
— Это так, пожалуй. Все на снегу...
34

— Хорошо. На месте разберемся. Поехали!..
Мотовоз по прямому пути шел плавно, без тряски. Но на пер­
вой же кривой легкую машину стало бросать из стороны в сторону.
Микитенко велел водителю остановиться.
Когда спустились на шпалы, инженер нагнулся к рельсам и
почти не напрягаясь, без инструмента, вытянул из шпалы костыль.
— Проверьте ширину колеи! — приказал он мастеру.
Колея оказалась шире, чем полагалось.
— Сегодня же исправить, шпалы переложить, — приказал Ми­
китенко. — Проверьте колею на всем протяжении пути.
— Товарищ начальник! Никак невозможно.
— Слышали, что я вам приказал?
На следующем километре мотовоз свернул на ус.
— Не пойти ли нам пешком, Георгий Алексеевич, — взмолился
дорожный мастер.
— Сидите!
Водитель осторожно повел машину по качающимся рельсам.
А когда по приказу Микитенко он дал скорость, начались рывки и
качка. Дорожный мастер сидел, крепко вцепившись в поручни.
— Вот на такой дорожке и растрясает поезда с хлыстами, и
расползаются они шире габарита. В последней аварии вы тоже
виноваты, дорожный мастер, — крикнул ему Микитенко.
На половине пути моторист наотрез отказался ехать дальше.
Пришлось остановиться. Микитенко указал мастеру на круглую
шпалу, которая буквально висела в воздухе.
— Подбить снегом! Немедленно! Весь ус подбить.
— А Где я рабочих возьму?
— Это меня не касается.
Трое суток Микитенко провел на железнодорожных путях. В пол­
ночь пришел в контору. Только задремал, как услышал громкий
стук в дверь.
— В чем дело?
— Товарищ Микитенко! Телефонограмма- из леспромхоза.
Микитенко взял телефонную трубку.
— Племен-лес... Племен-лес... Принимайте телефонограмму.
Сосновка!? Слушайте Гари... Гари... Семьдесят три. Илты! Рай!
Не слышишь, что ли? Говорит Пойма... Пойма... Алло! Все слу­
шаете? Калиновка? Почему не отвечаете? Берите карандаш и за­
писывайте. Приказ номер сто десять и так далее, как полагается.
Слушайте текст. Читаю. Гари! Опять пропали. А ты не спи... Чи­
таю. С десятого января по Пойменскому леспромхозу объявить
ударный декадник. Записали? Продолжаю. Пойма говорит. Я
говорю. Записывай. Повторяю. С десятого января по Пойменскому
леспромхозу объявляется' ударный декадник... Не все ли равно
объявить или объявляется. Дальше... Вывозку древесйны к концу
декадника увеличить... Слушай каждый лесопункт. Гаревскому
лесопункту на семьдесят процентов сверх плана... Семьдесят! Семен,
Елена, Михаил, мягкий знак, Дмитрий... Семьдесят процентов...
з»
35

«Как раз во-время обратил я внимание на дорогу», — с удовлет­
ворением подумал Микитенко.
Утром он созвал мастеров, коммунистов и комсомольцев.
Первым явился дородный мастер. Сняв шапку, он подошел
к столу:
— Разрешите доложить, товарищ начальник. Ваш приказ вы­
полнен. На усах шпалы подбиты. Колея проверена. Все исправно...
Помолчав, добавил:
— Как же вы напугали меня в прошлый раз. Думаю, откуда
такая гроза?
— Сами разве не видите своих прорех?
— Свежий глаз видит лучше. Разрешите сказать в порядке
критики. Редко вы, начальники, бываете на местах. Чаще надо
бывать в лесу, Георгий Алексеевич.
— Вы правы. Спасибо за совет.
После летучего совещания с мастерами Микитенко занялся со­
ставлением ударного графика работы производственного участка.
Выходило так, что и при обычных темпах, без напряжения,
участок вполне сможет справиться с увеличенным планом. Семь тре­
левочных тракторов полностью обеспечат верхний склад хлыстами.
Но... здесь кончался поток. Дальше все зависело от железной до­
роги. Если своевременно и в достаточном количестве железнодорож­
ники не будут подавать вагоны, с погрузкой произойдет заминка,
а следовательно участок не будет выполнять план.
Раздумывая над этим, Микитенко решил довести поточную
линию до нижнего склада, включив в поточно-комплексные
бригады “железнодорожников и рабочих разделочно-сортировочной
эстакады.
Закончив график, Микитенко отложил его в сторону, взял чистый
лист бумаги и стал заполнять цифрами и расчетами нового родив­
шегося у него в голове проекта.
Глава четвертая

Микитенко писал Гале: «У меня новая идея. Работаю над
проектом организации поточно-комплексной линии от лесосеки до
нижнего склада. Должен сознаться, Галя, что так я увлекся
изобретательством, что забываю служебные обязанности. Пишите
чаще, Галя. Скоро лц будем встречать вас? Ваши письма помогают
мне в работе и прогбняют тоску, которая иногда одолевает меня.
Стараюсь как можно меньше быть дома. Сердечный привет от то­
варищей. Георгий».
«Родной Георгий Алексеевич! Спасибо вам и всем товарищам,
что не забываете меня. Только подумать, — в такое время лежать
в больнице. Обидно мне это, дорогие товарищи. Совсем здорова, а
домой не отпускают. Я почти месяц ходила на костылях, а сейчас
с палочкой бегаю... Попросила у сестрички бумаги и сейчас сйжу за
работой. Меня очень заинтересовал новый проект. Может быть, и
36

я чем-нибудь помогу; у меня свободного времени все двадцать че­
тыре часа. Почему ничего не пишете о себе, Георгий? Здесь очень
скучно! Но скоро уже на выписку. Скоро, скоро опять буду с вами,
в родном краю, на любимой работе. Крепко всех целую и обнимаю.
Ваша Галя».
Георгий Алексеевич перечитывал письма Гали. Чтобы уви­
деть ее, он готов был пешком идти в город. Он похудел и стал
нервным.
Когда Галя была здесь, здоровая и жизнерадостная, он даже
и не подозревал, что она ему так дорога. А теперь вдруг, как-то
совсем внезапно, ощутил, что ему недостает рядом с собой этой
девушки.
Ахазов понимал состояние молодого инженера и однажды зата­
щил его к себе на квартиру.
Сели ужинать.
— Видите, какая у меня семья! Самый малый шести лет, а
старший — студент.
>
Смуглый, черноволосый мальчик лет шестнадцати вставил:
— Далеко до студентов, папа. Пока ученик девятого класса.
Микитенко спросил:
— В какой же школе? В Гарях только семилетка.
— В Пятиборах.
— Это же десять километров отсюда.
— Говорю ему, — вступилась в разговор мать, — чтобы не ходил
домой из Пятибор. Не слушает. Каждый вечер домой приходит. Час
туда да час обратно. Времени-то сколько, а когда уроки учить?
— Неправда, мама. Я на лыжах, по прямой дороге...
— Как вороны летают? — пошутил отец.
— Как мастер спорта, — ответил сын. — По моей лыжне не
«будет и шести километров.
— Все они у меня такие. Когда поехал на север, весь хвост за
мной.
— Что же хорошего, Андрей, жить на два дома? Семья всегда
должна быть вместе. А если отдельно, — какая же семья... Доста­
точно в войну пожили в разлуке.
— А требуешь, мама, чтобы я в Пятиборах жил, — сказал сын.
— Это временно, Гриша.
Ребята, поужинав, убежали в свою комнату, хозяйка занялась
•кухонными делами. Ахазов спросил гостя:
— Что пишет Галя?
Георгий Алексеевич молча достал из кармана недавно полу­
ченное письмо.
«Через неделю меня выпишут из больницы. А я боюсь этого
дня. Сама не знаю, почему. В голове обидные мысли, а поделиться
не с кем. Увидят меня товарищи и испугаются. Вы не узнаете меня,
Георгий, такая я стала искалеченная и хромая. От души пишу.
Кому я нужна такая... Какая я дурочка! Пошлю сейчас это
37

письмо, а сама реветь буду. Знаю, что зареву... Понимаю, что не
права. Но что же я с собой поделаю...»
— Ай-яй-яй! Какая хорошая девка была и так испортилась.
Кому, пишет, нужна? Комсомолу нужна, всем нужна. Когда писано
письмо?
— Шесть дней тому назад.
— Айда на рацию! Надо вызвать самолет. За Галиной ехать.
Без нее не возвращаться!

А в этот час в городской больнице к Гале зашла с градусником
дежурная медсестра. Больная лежала ничком на кровати, уткнув­
шись лицом в подушку.
Сестра переждала, когда у девушки схлынут горючие слезы,
и успокаивающе проговорила:
— Цу, вот. Теперь легче. Или что случилось?
— Ничего, сестричка. Взгрустнулось о товарищах.
' — Скоро поедете домой. К чему же грустить?.. Видите, и тем­
пература поднялась. Тридцать семь и восемь... Спокойной ночи,
девочка. Больше не шалить! — сестра погрозила Гале пальцем и,
встряхивая градусник, вышла из палаты.
После завтрака Гале крикнули из коридора:
— Больная Тотьмянина! К вам пришли.
«Кто же это может быть? А вдруг кто-нибудь из Гарей?» Запах­
нув халат, Галя взяла свою палочку и вышла из палаты.
Чуть не на весь квартал растянулось огромное здание город­
ской больницы. Во всю длину светлый просторный коридор. На ду­
бовых Тумбочках разная зелень. Стены выкрашены белой масляной
краской. Такая чистота, что даже в лучах солнца, падающих на
стены через широкие окна, не видно пыли.
В конце коридора Кто-то стоял в белом халате и разговаривал
с дежурным врачом. У Гали стремительно забилось сердце, она
приостановилась. Навстречу шел Микитенко.
— Здравствуй, Галя!
Сама не зная, как это произошло, Галя бросилась к нему на шею.
Уселись на диван под большим фикусом. Долго молчали.
— Вот я и приехал...
Снова помолчали, приглядываясь друг к другу. Потом Галя рас­
смеялась и забросала его вопросами. Созналась, что вчера пла­
кала — было грустно, а сегодня весело.
— Я думал, что ты... Ведь сама о себе писала разные ужасы.
— С тоски и не такое напишешь. Я, смотри, даже без палочки
могу ходить. Подержи-ка ее. — Галя прошлась по коридору туда и
обратно.
— Доктор говорит, что научусь бегом бегать. Приедем домой,
буду на лыжах тренироваться.
Георгий Алексеевич вдруг спохватился:
— Я тебе платье купил.
— Хорошее?
38

— А я почем знаю. — И рассмешил девушку до слез.
Из Поймы ехали на леспромхозовском рысаке.
Попрежнему под крепким ледяным покровом спала красавица
Кама. Дорогу тут и там пересекали звериные следы. Даже следам
этим радовалась Галя. Изредка попадались обсаженные пихтарни­
ком обледенелые проруби. В прибрежных кустах резвились сороки.
Пока Галя была в*больнице, правый горный берег реки заметно
изменился. За несколько километров от Поймы позади деревянных
строений дымились заводские трубы. Издалека неслись паровозные
свистки. Это был поселок строителей ремонтного завода.
За поворотом реки в сосновом лесу показался другой поселок.
На крутом берегу красовалось большое двухэтажное здание с
башенками, ажурными карнизами, балкончиками. Оно ещё не было
достроено, на крыше работали кровельщики. Перед зданием на
темнокрасном постаменте стояла скульптура — моторист электро­
пилы. С правой и левой стороны протянулось несколько сверкающих
стеклами павильонов. Вглубь леса уходил ряд домиков с зелено­
красными черепичными крышами.
— Мы не по той дороге едем, Георгий. Я в первый раз вижу та­
кое чудо.
— Это будущий дом отдыха лесорубов. Весной будет сдан
в эксплуатацию. А что в этом особенного? То ли еще будет! Ой,
у тебя нос замерз!
— Я серьезно, а ты...
— Я тоже серьезно...
Перемены были и в Гарях. На окраине появилась болыйая по­
стройка. Из двух высоких труб с клекотом вылетали клубки серого
дыма.
— Лесопильный завод на четыре рамы. Для строительства по­
селка потребуется много пиломатериала. Дома будут брусковые,
вот и построили лесопилку. Видишь, уже работает.
— Какой поселок? Скоро весна. Сезонники уедут. Кто же будет
жить в новом поселке?
— Кадровые рабочие.
— Как я отстала; оказывается. Пожалуй, и своего Калинов­
ского участка не узнаю.

& квартире Микитенко было холодно. Даже вода в ведре на кухне
покрылась ледяной коркой. Но хозяева не чувствовали холода.
Соседка принесла дрова и затопила обе печи. Хотела было
начать мыть пол, но Галя сказала:
— Не надо, тетенька моя хорошая. Я сама вымою.
В разгар уборки явился Ахазов.
Едва переступив порог, он услышал грозный окрик:
— Стойте на месте! Вытрите ноги. Терпеть не могу, когда при­
ходят не во-время. — Сердитая поломойка бросила под ноги Ахазова тряпку. Затем, сполоснув руки, обняла его.
— Здравствуйте, товарищ Галя! Зачем слезы?'
39

— От радости, Андрей Емельянович. Опять дома.. Раздевай­
тесь, проходите туда. Я скоро...
Осторожно ступая по сырому полу, Ахазов прошел в смежную
комнату. На диване, поджав ноги, смирно сидел Микитенко.
— Ай-яй! Что такое?
— Ты что молчишь, Георгий? Хорошо. Сама скажу. Мы, Андрей
Емельянович, зарегистрировались... в Пойме»
Врач, когда выписывал Галю из больницы, предупредил Мики­
тенко, что работать в лесу ей пока нельзя, по крайней мере, в те­
чение года.
Георгий Алексеевич со дня на день откладывал объяснение с
Галей. «Она больше жизни любит свою работу, — думал он. — Как
же ее от леса оторвать? И молчать тоже нельзя».
Все разрешилось неожиданно. Галю вызвал к себе Ахазов. Он
сидел в своей комнате за столом и перелистывал какие-то бумаги,
когда явилась Галя. Не торопясь, он запрятал их в ящик и спро­
сил: преподавала ли она когда-нибудь.
— Приходилось. Осенью на курсах техминимума.
— Вы знаете, как у нас с кадрами. Тот стал начальник, другой
стал начальник. Был моторист, стал начальник. Вот курсы мото­
ристов открываем, а преподавателей мало.
— Вот вы о чем! Но мне по совместительству будет трудно.
— А если не по совместительству?
— Не понимаю. Ведь я скоро поеду в Калиновку, Андрей
Емельянович!
— А если мы вас туда не пошлем?
— А если я не согласна?
Ахазов ответил деланно-официальным тоном:
;— Вас рекомендует на курсы партийная организация. Поду­
майте: только поженились и жить врозь. А курсы будут в Гарях и
Георгий Алексеевич в Гарях...
— Если поэтому переводите меня с Калиновки, так я с вашим
.предложением никогда не соглашусь.
\
Ахазов замахал рунами:
— Нет, нет! Кроме вас, Галина Степановна, назначить на курсы
■некого. Разве только самого техрука. Но и так у него работы по
горло. Над новым проектом трудится. Это тоже понимать надо...
От Ахазова Галя зашла к начальнику лесопункта.
— Что вы со мной делаете, Василий Ильич? Кому пришла в го­
лову такая мысль относительно курсов? Мне совсем не хочется
уходить с прямого производства.
1
— С Калиновского участка, хотите сказать? Но и там, знаете,
нехватает квалифицированных рабочих. И там есть случаи, когда
заболевшего моториста заменить некем. В будущем сезоне и план
заготовок будет больше, и машин больше. Что будет, если мы не
подготовим кадры? Кто будет управлять машинами? Ведь машина
40

без человека — куча металла, не больше... Подготовка кадров,
Галина Степановна, — ответственное, почетное, партийное дело.
Отдыхайте и выходите на работу.

По приходе домой Галя томительно долго ждала Георгия.
Несколько раз ставила чайник на электрическую плитку. Ругала
себя за то, что не так отговаривалась от новой работы, как надо.
«Говорить надо было, что не справлюсь», — думала она.
Снова закипел чайник. Галя кинулась, чтобы выключить плитку.
От резкой боли в ноге помутилось в глазах. Медленно опустилась
на коврик рядом со столом.
В это время пришел Георгий. Он бережно поднял Галю и уса­
дил на диван.
— Что с тобой?
— Ничего. Пустяки. Сними чайник.
— Что случилось все-таки?
— Забылась, побежала неосторожно. Неужели я 'такая инва­
лидка? Пожалуй, трудно мне будет на участке...
— Будем вместе работать над проектом нового большого по­
тока. Послушай, Галя!
...В стеклянной будке диспетчерской Калиновского участка де­
журит девушка-диспетчер. Перед ней микрофон и экран телевизора.
Справа черный щит с множеством белых кнопок, слева, на матовом
стекле, план железнодорожной магистрали...
На приборах сверкают лучи восходящего солнца. На полу
играют разноцветные зайчики.
' Точно в шесть цоль-ноль на щите вспыхнула красная лампочка.
Диспетчер нажимает на одну из кнопок. По циферблату большого
секундомера движется стрелка. Одна минута, две, три. Когда
стрелка отсчитала четыре минуты тридцать семь секунд, мело­
дично зазвенел звонок. Это значит, что лесной комбайн подтянул
на верхнюю площадку десять фестметров хлыстов.
На экране обозначились силуэты механического сучкоруба и мощ­
ной погрузочной машины. Вот пучок деревьев отделяется от пло­
щадки. Стрелка крана делает поворот и плавно опускает свой груз
на тележки...
Через тридцать минут к погруженному составу подходит электро­
воз. Диспетчер говорит в микрофон:
— Даю отправление.
На матовом стекле по синей черте железной дороги поползла
красная линия.
Через каждые пять минут девушка спокойно сообщает:
— Поезд семьдесят пять на десятом километре... прошел
стрелку... подходит к сто десятому квадрату...
Вот красная линия доползла до последней отметки — «Разде­
лочно-сортировочная эстакада» и исчезла.
Загорелась зеленая лампочка. Рейс закончен. На плане появ­
ляется снова красная черта — следующий состав с древесиной
отправляется на нижний склад.
41

Всю длину экрана заполняет эстакада. Несколько разгрузочно­
сортировочных агрегатов в течение двадцати минут разгружают
древесину. Включены разделочные механизмы. И плывут по кон­
вейеру на нижний склад рассортированные бревна.
В будке диспетчера раздается трехкратный мелодичный гудок.
Это значит, что автоматический приемщик отсчитал первую партию
принятой древесины. На приборе отпечаталась цифра «810»...
— Как в сказке! — промолвила Галя, выслушав рассказ
Георгия.
— Ничего сказочного нет. Разве только стеклянная будка дис­
петчера, телевизор и некоторые мелочи.
— Все это очень интересно, но пока в будущем.
— В недалеком будущем, Галя. Чтобы время не застало нас
врасплох, надо готовить кадры. Срочно! Немедленно!
— А я, глупая, от курсов отказывалась, — виновато прогово­
рила Галя.
Глава пятая

Проект нового потока — от лесосеки до нижнего склада — был
закончен в марте. Хотя до конца сезона оставались считанные дни,
Климов решил провести опыт в этом же году, скомплектовав первую
поточно-комплексную бригаду. Вызвали мастеров, пригласили пред­
ставителей из леспромхоза.
Ахазов предложил на совещании:
— Считаю, что руководить бригадой должны комсомольцы. На по­
грузку предлагаю поставить помощником мастера Наташу Мизяеву.
Она помощником механика на электростанции, — возразили
Ахазову.
— Значит, механизмы знает, электричество знает. Все знает.
Климов прервал Андрея Емельяновича:
— Ты без комментариев.
— Ладно. Помощником мастера на трелевке не найти лучше
Ивана Мизяева.
'•
Кто-то из мастеров возразил:
— Он на трелевочном тракторе До пяти тысяч в месяц зара­
батывает. Какой ему интерес?
— Интерес в новом деле — комсомольский интерес, партийный
интерес, — ответил Ахазов. — Если будет хорошо руководить, и зара­
батывать будет хорошо. А замену ему найдем. У Галины Степа­
новны есть на курсах подходящие ребята. На железной дороге бу­
дет помощником мастера Борис Смирнов. На эстакаде оставим Паинова. Хорошо работает товарищ, а смену себе не подготовил...
— Кого же ты старшим мастером предлагаешь? — спросил
Климов.
— Правильно! Хоть убей, не могу придумать.
— А техническим руководителем?
— К будущему сезону подберем, а нынче придется временно по­
работать инженеру Микитенко.
— Хочешь от меня отобрать?
42

— По совместительству, Василий Ильич. У нас инженеров пока
нет. Я говорил с Георгием Алексеевичем. Он согласен.
— Как вы на это смотрите, товарищ Микитенко? — спросил
Климов.
— Не имею права отказываться.
— На должность старшего мастера кого назначить — ума не
приложу. Помогите, товарищи.
— Василий Ильич! Отпустите на эту работу товарища Ахазова, — вдруг предложил Микитенко.
— Меня? Правильно! Нет, неправильно.
Посыпались шутливые замечания:
— Да ведь он не комсомолец!..
— Попался, Андрей Емельянович?...
— Довольно кадрами распоряжаться, сам в кадрах походи!..
Народ шумел, а Климов сидел в задумчивости, облокотившись
о стол. Потом встряхнул головой и встал.
— Я обдумаю совет Георгия Алексеевича.

Старший мастер первой бригады поточной линии. Ахазов всю ночь
носился на мотовозе в Калиновку и обратно. Велел к утру подтянуть
на верхний склад весь порожняк, проверил, есть ли топливо для
паровозов, завезена ли газочурка для трелевочных тракторов.
На рассвете в Калиновку приехали Климов и управляющий
трестом. Началась работа первой смены вновь сформированной
бригады.
В середине дня Микитенко доложили, что на второй секции полу­
чился затор. Рабочие не справлялись с отгрузкой.
Микитенко приказал привлечь дополнительно рабочих, испра­
вил график. С очередным поездом сам поехал на нижний склад,
чтобы на месте выяснить, в чем же его ошибка.
Несмотря на мелкие неполадки, бригада в смену вывезла, от­
сортировала на эстакаде и сдала государству больше тысячи фестметров древесины, в три раза больше того, что давал Калиновский
участок при обычной работе.
В перерыв между сменами Климов созвал летучее производ­
ственное совещание. Георгий Алексеевич пришел на него расстро­
енным. Кажется, все было продумано, предусмотрено, а на деле —
здесь затор, там прорыв. Он ожидал крепкого разноса, в особен­
ности со стороны управляющего трестом.
Докладывал Ахазов.
— Перевыполнили план! На какой шайтан поточную бригаду,
если план не перевыполнять? Плохо подготовился Пайнов. Не
разъяснил людям, как работать на конвейере. Древесина разных
сортов. Если ты разгружаешь с эстакады резонансовую ель, не зе­
вай, следи за своим сортом. А у тебя, видел я, стоит рабочий и счи­
тает в небе воробьев, а бревно-то и проплывает мимо по лесотаске.
На руках, что ли, его тащить обратно или весь конвейер останав­
ливать?
43

Ахазов подробно доложил и о других недостатках первой смены,
а за ним выступил Микитенко.
— Во всех неполадках в большой степени виноват я как тех­
нический руководитель. Составляя график, не предусмотрел всего,
что может нарушить ритмичность... У нас было много времени на
подготовку, а я не использовал это время по-настоящему. С работ­
никами бригады необходимо было провести специальный техмини­
мум, а я не сделал этого...
Управляющий трестом одобрительно глядел на молодого инже­
нера и загибал пальцы на левой руке, говоря вслух: «Первый грех,
второй, третий, четвертый»...
— Товарищ Микитенко! Похвально, что вы раскаиваетесь в
своих семи смертных грехах, но вы несколько не правы. Опыт по­
казал, что новая система блестяще себя оправдала. Блестяще! Не­
достатки были, и это вполне естественно. Практика вносит свои кор­
рективы в любой теоретический проект. Надо тщательно, не торо­
пясь, проанализировать первый опыт внедрения в производство
вашего проекта и внести исправления. Кое-что уже исправлено
на ходу. Усилили механическое оснащение на верхнем складе.
Увеличили количество рабочих на эстакаде. Может быть, этого и
не надо было делать. Может быть, во избежание пробок на эстакаде,
надо сделать большим разрыв между проходящими составами
с древесиной или так, как предлагает товарищ Ахазов. Я говорю при­
мерно. А на днях ждите гостей, товарищи. К вам приедут ученики
из других леспромхозов. Ваш опыт должен быть передан другим...

Прилетели скворцы. На утренних зорьках в тайге слышались
весенние песни токующих косачей. На речках выступила наледь.
На холмах появились проталины. Настало время бездорожья. По
двенадцатому усу на магистраль осторожно при помощи мото­
воза вытянули последний в сезоне состав с лесом.
Зимний сезон лесозаготовок окончился. В конце апреля вскры­
лись реки. Начался лесосплав.
Георгий и Галя, получив отпуск, готовились лететь на юг.
Галя перекладывала десятки раз вещи в чемодане. Георгий
Алексеевич посмеивался над нею:
— Зачем тебе пальто?
— Вдруг холодно будет.
— На южном-то Кавказе?
В один из веселых весенних дней за курортниками из города
прилетел самолет. Шли на посадочную площадку большой компа­
нией: Над лесом звенели жаворонки. Стояли в полном цвету пыш­
ные черемухи. Около гаража, блестя на солнце, выстроились в ряд,
в ожидании ремонта, трелевочные тракторы.
Подошли к самолету, распластавшему свои крылья на зеленой
поляне. Стали прощаться.
— Отдыхайте, товарищи, набирайтесь сил!
44

Самолет оторвался от земли.
Под крылом проплыла Калиновка, знакомые лесосеки, желез*
ная дорога. Скоро позади остался большой речной рейд. Ниже на
чистой глади реки не было ни одного бревнышка. Начался судо­
ходный фарватер. Мощный буксир тянул за собой целый городок.
На двух металлических баржах стояли какие-то невиданные огром­
ные машины, выкрашенные светлоголубой краской. Это были лес­
ные комбайны. Третья большая деревянная баржа до отказа нагру­
жена скотом и хозяйственным инвентарем. На открытой палубе
четвертой баржи — сотни пассажиров. Первая партия переселенцев!
Все шире и шире становится .красавица Кама. Реже леса. По
горному берегу почти без перерыва тянутся прямые линии улиц за­
водских поселков и городов.
Под крылом самолета устье горной реки. Ниже, по обоим
берегам Камы, высятся огромные ажурные вышки электро­
передач и подвесной'дороги. Плавно опускаются и поднимаются
ввысь стрелы шагающих экскаваторов. Около правого берега в
стальной броне большой котлован до середины реки. По дну котло­
вана сплошной вереницей идут самосвалы с грунтом, работают
мощные насосные станции. На берегу гигантские башни бетонного
завода, дальше поселок строителей.
Вдали показался большой город. По Каме быстро, сам собою,
без парохода, двигался огромный плот. В его голове, вместо паро­
хода, шла небольшая, с низкими бортами, металлическая баржа.
Из миниатюрной трубы голубого вагончика на барже вылетали мел­
кие клубки дыма.
Пассажиры прильнули к окошку.
«Это понтон, — сообразила Галя, — а на нем лесная электро­
станция». В хвосте плота не было обычных кустарных приспособле­
ний для подъема лотов и якорей. Древнюю «карусель» заменяла
электролебедка. Бурлили воду гребные винты. Вдоль всего плота
тянулся черный электрический кабель.
Хотя был день и светило солнце, на мачте плота горела яркая
электрическая лампочка.

Е. Трутнева

Кара-Кумы
В пустыне безводной,
Вдали от реки
Взвивались, вставали
Смерчами пески.
И только верблюды
В песках Кара-Кума,
Звеня бубенцами,
Шагали угрюмо.

Немало под тяжестью
Черных барханов
Лежит занесенных
Песком караванов!
Ни клен,
Ни даже
В песках
Корнями

ни осина,
дубок
укрепиться
не мог;

Ни яблоньке белой,
Привычной к походу,
В пески кара-кумские
Не было ходу;
Ни белой березке
С зеленой косой,
Ни травке-муравке,
Умытой росой;
И даже в начале
Веселого мая
Здесь туча не смела
Пройти грозовая.
46

Пески становились
Сильнее и злей,
Летели все дальше
В просторы полей.
Дышала пустыня,
И сохла пшеница,
И лист обрывался,
И пряталась птица.
Но кто по пустыне,
По черным барханам
Так смело проходит
Стальным караваном?

В кустах саксаула
Таится варан:
Впервые он видит
Такой караван;

Тушканчики в страхе
Бегут без оглядки...
Машины проходят
В спокойном порядке.

Напрасно пустыня
Песками пугала,
И жаждой, и зноем,
И воем шакала.
Жестокого неба
Безоблачна ширь,
Но смел и настойчив
Народ-богатырь.
И в дружбе горячей,
В порыве едином
В пустыню уралец
Пришел с осетином,.

Пришли украинец,
Москвич и узбек
Прокладывать русла
Каналов и рек,

С угрюмой и грозной
Пустыней бороться.
Здесь водный поток
По пескам разольется,
47

Маслины поднимутся,
Встанут стеной;
Здесь пальмы с ветрами
Зашепчутся в зной;

И сочные ягоды
В зелени сада
Созреют на гибкой
Лозе винограда;
И туча рассыплет
Ликующий гром,
И тополь на солнце
Блеснет серебром;
И песенки птиц
Зазвенят на просторе
Над хлопковым полем
В весеннем уборе.

Все стало сбываться
И сбудется скоро:
В безмолвной пустыне
Поднимется город.
С
С
И
И

Дворцом пионеров,
театром и школой,
с парком тенистым,
с песней веселой!

&

в. ПОПОВ

Идут поезда по Уралу
С ДОБРЫМ УТРОМ

Мчится поезд. Солнце красит скалы.
Посветлела просека сквозная.
Старый машинист сказал Уралу:
«С добрым утром, сторона родная!
С добрым утром, земляки-уральцы,
С новыми прекрасными делами!
Вам за труд привычный приниматься
Сильными, умелыми руками.

Я доставил людям Сталинграда
Стройный лес, что вы зимой срубили;
Я отвез металл, что вы на радость
И на славу Родине сварили;
Вам за сталь и лес привет горячий
Я везу со стройки коммунизма.
Пусть всегда сопутствует удача
Вам, друзья мои, в тфуде и в жизни!»

Солнце поднялось над перевалом,
Горы, лес сияньем заливая.
И как песня мчится над Уралом:
«С добрым утром, сторона родная!»
Я СПОКОЕН

Рельсы мчатся под колеса
С тихим звоном.
Вьюга бродит по откосам,
Горным склонам.
4

Прякамье М 16.

49

Путь мой графиком заложен
И размечен —
Про меня забыть не может
Друг-диспетчер.

Мчатся-мчатся, мимо-мимо
Лес и горы,
Льют свой свет неутомимо
Светофоры.
Безопасный путь укажут
Знаки эти, —
Раз связист, мой друг, на страже,
Сердцем светел.

Я за путь стальной спокоен:
Днем и ночью
На посту стоит, как воин,
Друг обходчик.
Нет, меня не испугают
Снег и вьюга:
Я в поездке ощущаю
Локоть друга!..
ЧЕРЕЗ УРАЛ

Над горами летит гулким эхом гудок,
По стальной колее поезд мчит на Восток.
Едет в отпуск к родным машинист-паренек,
Смотрит зорко в окно: путь Уралом пролег.
А навстречу березки-подружки бегут.
У ручья медвежата резвятся в логу.
К полотну подивиться на сказочный день
Гордой поступью вышел красавец-олень.
Города пролетают, как птицы.
Урал
Плавит в домнах своих первосортный металл,
Рубит лес, варит соль, создает трактора,
Уголь искристый он выдает на-гора,
Добывает руду, что ни шахта, то клад,
Засевает поля, — урожаем богат.
Машинист, оглянись, все увидеть спеши!
Жизнь прекрасна у нас, люди так хороши!
Посмотри: здесь сплетаются сказка и быль —
И полюбишь Урал так, как я полюбил!
50

А. Терентьев-

Младший лейтенант
Повесть

1
С наступлением весны пришло ожидание перемен. Вечерами и*
на утренних зорьках пролетали косяки гусей и уток. Далекое журав­
линое курлыканье вызывало у солдат задумчивые улыбки*. Тяжело
весной думать о разрушении и смерти. Задушевными беседами ста­
рались солдаты заглушить тоску по дому, по семьям. Мариец Гри­
горьев смастерил скворечник. В нем поселилась воробьиная чета.
Проснувшись, солдаты первым делом спрашивали у дневального:
тут ли гости? Но воробьи лететь никуда не собирались, а, подкарм­
ливаемые солдатскими харчами, неутомимо чирикали возле домикас
В конце мая полк получил новую материальную часть. В под­
разделениях шли регулярные занятия. За два месяца младший лей­
тенант Марков успел со своими однополчанами основательно по­
вторить устройство стрелкового оружия. Частенько солдаты возились
в артпарке с орудиями. Разведчики сновали по окрестно­
стям, привыкая пользоваться топографической картой. Карта и
раньше была не в диковинку Илье Маркову. Но сейчас, когда он
сам ставил задачи и проводил вводные беседы, многое оказалось
новым и гораздо более сложным.
Да и не только карта. На каждом шагу молодой офицер сталки­
вался с неожиданностями. Сформулировать, отдать приказ и заста­
вить его выполнить казалось ему нередко труднее, чем сделать
самому то, что нужно.
Сравнивая себя с опытными командирами, Марков видел, что
ему еще многого недостает. Порой надо бы в разговоре с солдатом
сохранить на лице серьезное выражение, а губы сами собой расплы­
ваются в неуместную улыбку. Марков злился, но не мог перебороть
себя. Общительный по натуре, он, однако, не умел быстро схо­
диться с людьми, не любил многолюдных компаний. Среди незнако­
мых замыкался и сам жалел, что не может отдаться общему
веселью или беседе. Стеснительность, рождаемая сомнениями в пра­
вильности своих действий, и, как следствие этого, боязнь показаться
4*

51

гмешным связывали Маркова на каждом шагу. Он нуждался в со­
ветах. Однако на поправки со стороны самолюбиво вспыхивал.
Кому из молодых командиров не знакомы муки поисков соб­
ственного стиля командования? К одному и тому же результату
каждый офицер приходит по-своему. Марков еще не знал, как ему
стать на равную ногу с другими офицерами. Кого из них взять за
образец? Чей метод командования лучше? Как избавиться от
ненужной стеснительности и приобрести командирские навыки?
Не знал Марков и того, как держаться с теми, с кем дружил до
военного училища и кто теперь находился в его подчинении.
Саша Сивачев и радист Борис Удодов, друзья Маркова по преж­
ним солдатским походам, заметив его неровность в обращении с
ними, не сговариваясь, повели себя до щепетильности официально.
Это и радовало и обижало молодого командира. Сдержанней вел
себя и старый его друг мариец Григорьев. В течение всей первой
зимы они вместе воевали, находясь в лыжном батальоне. Григорьев
вынес однажды замерзавшего Илью Маркова из тыла противника.
Сейчас Григорьев держался в отдалении от Маркова, и, стоя в
строю, приземистый и плечистый, он молча, с отечески-покровительственной и в то же время застенчивой улыбкбй глядел на своего
командира. Марков знал, что Григорьев гордился им, малейший не.лестный отзыв кого-либо о своем друге принимал как личное ос­
корбление.
Первое время Марков многое заимствовал у своего помощника
Казаева, под началом которого он служил когда-то. Теперь стар­
ший сержант Казаев был его ближайшим помощником. Казаев на­
ходился в полку с первых дней войны. Его знали все. Он нигде не
чувствовал себя лишним. Его авторитету мог позавидовать любой
командир взвода. Он умело разрешал все проблемы. А проблем
встречалось немало. Взгляд его чистых спокойных глаз, не меняю­
щихся ни в гневе, ни в радости, обезоруживал, отнимал охоту
возражать.
Как-то вечером Маркова вызвал к себе замполит полка майор
Ашихмин.
Майор, расстегнув китель, пил чай. Перед ним стоял прислонен­
ный к сахарнице раскрытый томик Гете. Поставив блюдце, Ашихмин
протянул Маркову крепкую, с короткими пальцами руку.
— Читал, Марков, «Фауста»?
— Первую часть, товарищ майор. Вторую не успел.
— Великое произведение. Что стоишь? Присаживайся и нали­
вай.
/
— Спасибо, товарищ майор. Уже поужинал.
— Чего там спасибо, садись и пей! Не люблю, когда ломаются.
Это грузинский заварен. А ты какой предпочитаешь?
— Я не разбираюсь: путаю морковный с цейлонским.
— Наливай и будь как дома. Нехватит самовара, попросим еще
поставить. Обожаю чаек. В Бухаре к нему привык.
52

Ашихмин обтер расшитым рушником лоб и залысины. Обмах­
нул открытую, поросшую курчавыми волосами, широкую грудь.
— Надумаешь, Марков, жениться, выбирай подругу из чаевниц.
Вечерком сядешь этак с ней за самовар, а детишки на колени лезут...
— Сразу уж и детишки, товарищ майор...
*
— Обязательно. Без детей нет семьи. Знаешь, зачем я тебя
вызвал?
— Думаю, что не чай пить.
— Тогда присаживайся на диван и поговорим. Ждал моего
вызова?
— Сначала ждал, товарищ майор, а потом перестал.
Ашихмин снял китель и остался в просторной украинской со­
рочке.
— Я нарочно не хотел тебе подсказывать, пока ты сам за сущ­
ность дела не уцепишься. Но я наблюдал за тобой, Марков. Настало
время сделать кое-какие выводы. Был ты, я знаю, неплохим лыжни­
ком, стрелком, был неплохим артиллеристом-разведчиком. Посмот­
рим, каким ты будешь командиром. Полк наш тебе знаком, легче
войти в новую роль. И ты как будто понемногу осваиваешься. Но
тебе, Марков, нехватает еще выдержки. Срываешься частенько.
Личное настроение иногда переносишь на служебные взаимоотно­
шения. А этого делать нельзя. Получил выговор от начальника или
случилась другая неприятность — не подавай и вида. Начнешь сры­
вать зло или нервничать —поставишь себя в невыгодное положение.И
требовательности у тебя маловато. Забываешь, Марков, про ме­
лочи. Спустишь в малом — дашь повод для расхлябанности в боль­
шом. Когда не уверен, что доведешь свое требование до конца,
лучше вообще не начинай дело. А уж коли приказал — заставь вы­
полнить. Помнишь, как я провожал тебя в училище и говорил:
упорство и упорство. Никому не верь, что новое и незнакомое можно
взять с налету. Так не бывает.
Ашихмин замолк,-снова вытер пот с лица.
— Командир полка о тебе, кажется, неплохого мнения. Тебе
придется работать возле него. Будешь у Наповалова и адъютантом
и помощником начальника разведки. Где потребуется свой надеж­
ный глаз и сообразительная голова, туда он тебя и пошлет. И вот
надо оправдать доверие командира полка. Чувствуешь, как я тебя
расхвалил? А сейчас буду опять ругать. У тебя есть одно громадное
упущение. Как принято говорить среди политработников, ты ото­
рвался от масс... Сиди, сиди. Знаю твои возражения... Ты быстро
сжился с солдатами, Марков, но у них ты не учишься. Во взводе
два члена партии: Казаев и Удодов. Вместо того, чтобы опереться
на коммунистов, ты ими пренебрегаешь. Ты, видно, посчитал, что
если коммунистов только двое, так они ничем не могут быть для
тебя полезными? А ребята какие! Выдержанные, обстрелянные,
уважаемые.
— Товарищ майор!
— Возьми твоего дружка Григорьева. Он хотя и рядовой и
53

беспартийный, а понаблюдай, как солдаты прислушиваются к каж­
дому его слову. Попробуй разгадать причину его влияния. Он до вой­
ны гремел на всю Марийскую область. Он же первостатейный ком­
байнер. Перед войной «Ленина» получил. А это о многом говорит.
— Орден Лрнина?!
— Вот ты и не знал. Да и я сам случайно раскрыл. Недавно
получил он «Красную Звезду», ее носит, а тот орден — нет. Спра­
шиваю: почему? Не хочу, дескать, подумают, что я его на фронте
васлужил. Плохо, видно, ты любишь своего друга, спасшего тебе
жизнь, если он не открылся тебе первому.
— Это я-то? Да я ему, чорту косоглазому... — начал Марков
« разом смолк. — Извините, товарищ майор. Забылся.
Хозяйка внесла кипящий самовар. Ашихмин налил два стакана
<аю и, пряча усмешку, завел разговор о другом.
II

.1

, Солнце с каждым днем припекало все сильнее. Солдатам при­
шлось перебраться в подсохнувший лес. Занятия продолжались с
прежней систематичностью, но солдаты явно тяготились повторением
одного и того же. Они с нетерпением ждали выезда на фронт.
Марков попросил у командира полка Наповалова разрешения
провести ночные занятия с разведчиками подальше от расположе­
ния полка.
Ознакомившись с маршрутом, Наповалов спросил:
— Но почему одни разведчики? Возьми радиостанцию, а дру­
гую пару радистов оставь здесь. Пятнадцать километров для наших
радиостанций — расстояние приличное, попытайтесь организовать
двухстороннюю связь. Захвати с собой инструмент, выройте укры­
тия. Словом, сделай все как полагается.
В путь тронулись с наступлением ночи. Одну группу вел Ка­
таев. Выбор дороги был предоставлен Григорьеву с Ивониным. Пол­
часа спустя с другой группой вышел Илья Марков. Проводником
был Сивачев. Группы имели разные маршруты с общим конечным
пунктом, спрятавшимся где-то среди лесов и озер.
Изредка сверяясь с компасом, Сивачев уверенно вел напрямик.
Хруст ломаемых сучьев нарушал безмолвие леса. Частый сосняк с
примесью ельника чередовался с порослями крупного, не знавшего
топора, осинника и густыми зарослями папоротника.
Так шли довольно долго. Вдруг стало светлей и свежей. Близко
вода...
Реденький парок курится над озером, заросшим жесткой осокой
и ряской. Низкие берега сползают в зеленоватую, с кофейным от­
тенком, воду. Пахнет гнилью. Щупая длинным ольховым шестом
пружинящую торфяную корку, Марков долго'всматривался в леси­
стые берега. Группы Казаева пока не видно.
— Еще не пришли. Выберемся из болота и обождем.
54

С трудом отыскав на берегу сухое место, Солдаты рассаживав
ются. Сивачев, массируя через сапог икры, сокрушенно вздыхает:
— Ноженьки, мои ноженьки! Сколько верст прошли, сколько
обуток изорвали, а все вам в покое не сидится.
Илья, потирая искусанную комарами шею, говорит:
— Гарные здесь леса. На нашу согру похожи. Но кедров не
видать.
В озере что-то вдруг звучно всплескивается. На крупной зыби
качаются перламутровые лилии.
— Рыбища! Да здоровенная! — встрепенувшись, вскрикивает
Сивачев. — Вот где раздолье для рыбалки! Смотрите вон туда, еще
сплавилась... а вон еще. Эх, мережу бы сейчас да ботик!
Марков, сам эбядлый рыболов, загорается:
— Мережей тут не возьмешь, напрасно только распугаешь.
Густо заросло. На живца надо, мигом клюнет... А я, признаться,
щук не люблю. У нас дома лещи здорово берут. Уж и лещище!
Клюнет такой, и не вытянешь. Сам лесу порвешь или он подсекет...
Встанешь спозаранку и к зорьке бежишь в лодку. Разбросаешь при­
манку, когда жор начнется. Смотришь, поплавок тюк-тюк... Тихо­
нечко удилище в руки. Поплавок снова тюк-тюк... и н/мыг на дно,
под лапушник. И начнет водить, начнет куролесить. Он тянет — ты
опускаешь, он ослабляет — ты осторожненько к лодке подводишь.
Как из воды высунется большелобый, перья красные, так тебя
всего и затрясет. Умаешься до седьмого поту, страхов натерпишься,
но уж и вытащишь: боров!
Сивачев, несколько раз порывавшийся вставить в речь млад­
шего лейтенанта словечко и от нетерпения облизывающийся, нако­
нец, не выдерживает:
— А мы с братишкой, знаете, какого сазана зачалили?
Он осматривается по сторонам и, не найдя подходящей мерки,
на которой мог бы уложиться его сазан, энергично рубит ребром
ладони по ноге у самого паха:
— Во! Не меньше. Упали на него и лежали с полчаса. Бьется.
Устали до смерти. Я за жабры держусь, а братишка за хвост уце­
пился. А сазан как развернется да р-р-раз ему по сопатке! Тот
ревет, а от хвоста не отступается. После между собой чуть не
передрались: кому по улице рыбину нести? Так и несли —я за
жабры, а он за хвост.
Марков, тая усмешку в глазах, сдержанно замечает:
— Такого мне не приходилось...
Удодов невинным голосом спрашивает:
— На сколько фунтов вытянул?
Пока Сивачев старается найти соответствие между размером и
весом, Марков, почесывая бровь и деланно зевая, замечает:
— Надо полагать, фунт с восьмушкой или с четвертью.
— Не верите, товарищ младший лейтенант?
На лице Сивачева проступает румянец. В его возгласе столько
горечи, что все, устыдясь, верят, что Сивачев действительно выловил
55

такую большую рыбину и действительно братишка ревел, но
держался за скользкий сазаний хвост.
— Ты не обижайся, Сивачев, — примирительно говорит Мар­
ков. — В наших озерах крупной рыбы не водится, а у вас есть, вот
мы сначала и не поверили.
\
Невдалеке послышался хруст сучьев и голос Ивонина, ругающего
чортово болото. Марков вполголоса приказывает своим залечь в
кусты.
Вскоре на берег выходят разведчики второй группы, мокрые с
ног до головы. Впереди всех — Казаев, за ним Ивонин и Григорьев.
Старший сержант внимательно оглядывается, нюхая воздух.
— Мы первые, кажется...
Ивонин, отмахиваясь пилоткой от комаров, ворчит:
— И кому нужна такая учеба? Идти чорт знает через какие
дебри! Да еще землю рыть, как будто мы лопаты никогда в руках
не держали.
Казаев обрывает его:
— Довольно! Наслушался я тебя за дорогу. Хорошо, что Гри­
горьев не согласился с тобой, а то бы сейчас еще по лесу бродили.
Паршиво ориентируешься. И выполняй то, что командиры прика­
зывают. Рыть так рыть. Закрывать так закрывать. И без разгово­
ров. Больно умный стал.
Марков выходит из кустов:
4
— Никак это наши разведчики. А я полагал — здесь сходка.
— Вот они! — обрадованно кричит Ивонин и хочет броситься
к командиру, но Казаев останавливает его:
—* Не лезь вперед батьки в пекло.
Обождав, пока разведчики поправят одежду, он подходит к
Маркову и докладывает о прибытии.
— Ох, и забрались мы, — смеется Казаев спустя минуту, вытя­
гиваясь на траве. — Чуть в болоте не утонули.
Сивачев похлопывает Григорьева по спине:
— Чья, Митрич, взяла, а?
У Григорьева добродушно шевелятся кончики усов. Он, усме­
хаясь, произносит какое-то слово по-марийски. Затем весело похло­
пывает Сивачева по колену.
Он доволен и этим лесом, и этим чудесным утром. Довольны и
другие разведчики.
III

Кончался четвертый месяц, как полк стал на отдых. Почти у всех
солдат наладилась переписка с семьями. Наповалов под личную от­
ветственность разрешал отпуска жившим в ближайших областях.
На поездку давалось не больше пяти суток. Маркову то и дело
предъявляли справки, заверенные несколькими печатями и за­
тейливыми подписями. Содержание бумажек сводилось к одному:
предъявителю сего документа необходимо как можно быстрее
56

побывать дома, иначе он не застанет в живых папу с мамой или вер­
ную на веки вечные супругу, или крошку Олечку.
Марков брал справку и, прочитав, спрашивал:
— Очень съездить хочется?
— Товарищ гвардии младший лейтенант, да если бы...
— Верю, верю. Давайте рапорт.
Рапорт всегда оказывался наготове. Марков писал обычное:
«Не возражаю. Ходатайствую».
И в штаб рапорт относил сам.
— Опять? — недовольно спрашивал начальник штаба капитан
Кошкин.
— Опять, товарищ гвардии капитан.
— Неси сам к подполковнику.
Наповалов просматривал поданные бумажки и одну из них под­
писывал. Затем не то спрашивал, не то отвечал сам себе:
— Оформлено правильно. Комар носу не подточит. Но пока
кто-нибудь не вернется из отпуска, следующего не отпускаю.
Сегодня он щедр: подписал сразу два рапорта.
— Марков, скажи своим: пусть предупредят родителей, чтобы те
болели по очереди.
У окна стоит Ашихмин и, набивая трубку, смеется.
— Ав самом деле, Николай Иванович, — говорит ему Напова­
лов, — надо упорядочить. Всех сразу не отпустишь.
— Опоздали мы с вами, Анатолий Семенович. Очередь у солдат
давным-давно установлена. Есть, Марков?
— Есть, товарищ гвардии майор.
Наповалов отодвигается вместе со стулом от стола, закидывает
ногу на ногу и, щурясь, смотрит на Маркова; это значит, что офи­
циальная часть разговора кончена.
— Смотри, командир взвода, лениться им не давай. Кое-где
можно и нужно дать поблажку, а где обуздать так, чтобы и головы
не смел повернуть. Это тебе мой совет и, если хочешь, мое требо­
вание. Соблюдай его. На дворе июнь, пора серенад. Я старик, да и
то в этакую пору на девчат поглядываю, а таким, как Ивонин да
Сивачев и бог велит.
Наповалову недавно исполнилось тридцать, но он любит назы­
вать себя стариком. Он словно создан для военной службы: у него
сильный характер, завидное здоровье и энергичная сухощавая фи­
гура. Лицо не резкое, а какое-то твердое. При автомобильной ката­
строфе Наповалов обгорел; кроме бурого пятнышка на левой сто­
роне подбородка огонь не оставил никаких видимых следов, но
волосы на голове стали редеть, и с тех пор Наповалов бреется
наголо.
Командиры неохотно идут в его полк. Он выгоняет без надежды
на амнистию после второго предупреждения. Зато тот, кто привык
к его стилю командования, ни за что не променяет полк Наповалова на любой другой
57

— Еще к тебе вопрос, младший лейтенант. Научил развед*
чиков работать на рации? Как — нет? А я что приказывал? Если
сам не можешь, посылай их к начальнику связи. На фронте с теле­
фонистами тебе редко придется соприкасаться,, а вот без радистов
шагу не ступить. Почему приказание не выполняется?
Наповалов говорит спокойно, но Маркову кажется, что голос
подполковника гремит.
— Неделю неотлучки в город, младший лейтенант. С завтраш­
него дня по четыре часа занятий с разведчиками по радиосвязи.
К концу месяца доложить о выполнении приказания. Ступай.
Марков уходит, Ашихмин после паузы спрашивает:
— Анатолий Семенович, что вы больше всего цените в коман­
дире?
— Я считаю самым ценным в командире чувство ответствен­
ности, а затем — умение и смелость.
— А не наоборот?
— Нет. Командиру, особенно среднего и младшего состава, не
так часто приходится действовать самостоятельно. Я не знаю, как в
авиации... Приказ он выполняет почти всегда под контролем, пря­
мым или косвенным. Но вариантов реализации приказа много. Тутто чувство ответственности и необходимо. Возьмите, к примеру,
двух командиров батарей. Один как будто и башковитее и энергич­
нее, а приказ выполняет настолько, чтобы только к нему не при­
дрались. Формальное оправдание есть, и ладно. Сделал, как мог, и
точка. Но сделал и забыл. А другой — нет. Он выполнил, как сумел,
пусть даже хуже первого командира, но он приказа не забыл,
помнит о нем и, пока позволяет время и обстановка, будет доде­
лывать, расширять, отшлифовывать. В итоге окажется, что при­
каз он выполнил эффективнее. Если даже времени на доделку
нет, он всесторонне подготовлен к любым непредвиденностям, ибо
постоянно держится начеку. Случайностей для него будет меньше.
Чувство самоответственности — не боязнь ответственности, я под­
черкиваю, а именно чувство самоответственности, — заставляет
командира быть и умным, и храбрым, и предусмотрительным. Та-^
кова моя точка зрения.
Помолчав, Наповалов заключает:
— Вот таким офицером мне хочется сделать Маркова.

IV
Дневное тепло еще не успело смениться ночной прохладой.
В небе ровно гудят самолеты. На шоссе фыркают автобусы.
Марков лежит на траве около леса, бездумно следя за борто­
выми огнями воздушных кораблей. Они удаляются, теряясь среди
звезд. Отвлечешься на секунду — и не поймешь, что это: фонарь?
звезда?
Давно Маркова не посещало такое светлое, отрадное настрое­
ние. Хотелось лежать и лежать, следить за самолетами, дышать
запахом хвои.
58

Картины прошлого неторопливо выплывают из мрака, светлеют
и, не задерживаясь, проходят мимо, как эти бортовые огни. Про­
плывет и потухнет во тьме чей-то образ, прозвучит полузабытый
голос, и вот уже нет ничего. А вдали загорается новый светлячок.
Поравнявшись, вспыхивает, отодвигается и гаснет.
Школа и родной дом. До боли отчетливо, одна за другой, вы­
плывают и исчезают картины уроков, споров, шалостей с товари­
щами; и сквозь все это проходит девушка с чуть-чуть гордым взгля­
дом темносерых глаз, легкая и непоседливая.
Вновь ошущает Марков голову матери на своей груди и ее
слезы, падающие ему на руку. Слышит голос отца после его из­
лишне бодрого покашливания: «На войну идешь, Илюха. Смотри
у меня, чтоб там было все как следует»...
И, как из окна быстро идущего поезда, видит Марков беспре­
станно меняющиеся дорогие места, где пролетело босоногое дет­
ство. Широкая река с лодками и заводями для рыбалки, спокойная
гладь сдавленного лесистыми берегами озера, окутанные дым­
кой хвойные леса. И вдруг — палатки, посыпанные светлым
песком дорожки, медная трель пионерского горна, костер
в лесу...
Илья ощущает себя неотделимым от всего этого, чувствует
себя частицей, маленькой, но частицей того большого, что зовется
Родиной.
Марков лежит долго. Земля начинает дышать утренним холод­
ком. Сквозь пелену струящегося над полем пара угадываются лучи
солнца.
Не заходя на квартиру, Марков обходит из конца в конец все
расположение полка.
Шагая мимо штаба, заглядывает в палатку дежурного. За ско­
лоченным из досок столом сидит помощник комбата из 3-го диви­
зиона, ширококостый, широколицый казах.
— Ты что не спишь? — зевнув, спрашивает дежурный.
— Вчера выспался.
— Где-то прогулял? А меня на сон потянуло. Не знаю, чем его
разогнать. Сгоняем в шахматы?
— Неохота.
Дежурный поднимается:
— Пойду на часовых погляжу, пока и впрямь не заснул.
— Идем вместе.
— Толково караулят, — замечает Марков, когда они, обойдя все
дивизионы, останавливаются у палатки своего взвода.
— Еще бы! Мало разве нас Наповалов за караул пробирает.
Вчера на развод вместе с Кошкиным пришел. Дал жизни! Мы с
караульным начальником едва не умерли... Как думаешь, Марков,
скоро нас отсюда попросят?
— Не знаю. Наверно, скоро.
— Не люблю перерывов. Воевать так воевать до конца, а пере­
рыв— так насовсем. Скорей бы, ждать надоело!
59

Дежурный кидает взгляд на часы. Время будить горниста.
После физкультурной зарядки старший сержант Казаев, выбрав
момент, когда они остались наедине, говорит Маркову:
— Отдохнули ребята. А на Сталинградском здорово утомились.
— Отдохнули. Хорошие у нас во взводе ребята подобрались.
Справимся мы с ними?
— Не сомневайтесь, товарищ лейтенант.
— Ты меня не зови лейтенантом, а то глядя на тебя и осталь­
ные так делают.
— Да удобнее, товарищ лейтенант. Каждый раз полностью
выговаривать: «товарищ гвардии младший лейтенант» — язык вы­
вихнешь. Вы не беспокойтесь, мы знаем, когда как надо величать.
— Ты и солдат так учишь?
— Их научишь. Вколачивал, вколачивал, да и отступился... Чтонибудь слышно все-таки?
— Пока ничего, но держать нас тут вечно не будут. Никаких
отлучек без моего разрешения.
До обеда Марков пробыл с политсоставом. Он уже освоился и
больше не смущается, когда приходится рассказывать и объяснять
командирам старше его по возрасту и званию правила артиллерий­
ской стрельбы и топографической привязки теодолитом. С упразд­
нением института комиссаров некоторых комиссаров батарей отчис­
лили из полка, некоторых перевели на строевые должности. Не
получившие специального военного образования спешно доучива­
лись. Для занятий с одной из групп назначен преподавателем Илья
Марков. Он успел провести около десяти занятий, но сегодня
дело явно не клеится. Развалившись под тенистым кустом, уче­
ники с превеликими муками взирают на свет божий. Жарко,
душно.
Кое-как повторили предыдущий урок по пристрелке на рикошетах. Принялись за топографию.
Совсем неожиданно раздается громкий голос Наповалова:
— Разомлели, герои?
Марков вскакивает и подает команду. Офицеры вытягиваются,
растерянно моргая сонными глазами.
— Докладывайте, младший лейтенант, чем занимаетесь?
— Топографией... — наконец, произносит Марков.
— Да, — иронически говорит Наповалов, — хорош преподава­
тель, а ученики осо-о-обенно хороши. Продолжайте заниматься,
Марков, а чтобы вам сны больше не снились, начальник штаба по
этому поводу напишет приказ.
Офицеры смотрят вслед командиру полка, пока его сухоща­
вая фигура с высоко поднятой головой не исчезает за деревьями.
Марков чешет затылок:
— Суток по пять отхватили.
Ученики уныло подтверждают:
— Как минимум. Поработали над собой...
60

Вторая половина субботнего дня отведена для чистки матери­
альной части. Рации чистить не требуется, и радисты таскают пе­
сок на линейку. Сивачев с Ивониным, нахмуренные, с видом по
горло занятых людей, возятся возле расставленной стереотрубы.
Марков забирает с собой сержантов и направляется в авто­
парк. Несколько шоферов лежат в тени кузова, а Миша Бата­
швили сидит, сдвинув пилотку набекрень, и мечтательно расска­
зывает:
— Иду я по Тбилиси. Чистота. Порядок. Асфальт — как стек­
лышко. Гастроном — направо. Ресторан — налево. Объявление —
шашлык. Швейцаром — кавказский человек. Один ус — во! Второй
ус — во!
Завидев командира, шоферы встают, здороваются.
— Ну как, Баташвили, твоя машина? Все в порядке?
— Товарищ командир взвода, где брать порядок?
Пользуясь случаем, Баташвили с удовольствием начинает пере­
числять все явные и тайные пороки своего «газика».
До ремонта транспортные машины стояли с ободранными
кузовами, пустыми глазницами фар и пробитыми кабинами.
Всякий, взглянув на ветеранов фронтовых дорог, говорил с ува­
жением:
— Экспонаты. Верно послужили. Лечить Надо.
А при виде «газика» Баташвили каждый изумленно при­
свистывал:
— И чем он только держится? Давно бы пора в музей.
На авторемонтном заводе на «газик» не захотели и смотреть.
— Чего ты ко мне пристал, как банный лист? — разозлился ме­
ханик, когда Баташвили смиренно попросил обратить внимание на
«чудо техники». Механик вобрал в себя до отказа воздух, но раз­
думал и ласково спросил: — Короче. Чего ты от меня хочешь?
— Ремонту, — с прежним смирением ответствовал Миша.
— Брось ты из меня душу тянуть. Спишем ее, другую
дадим.
— Другую не надо. Ремонт надо. Не машина — зверь.
Механик в конце концов сдался. Машину взяли на ремонт.
Больше недели пыхтел Баташвили вместе с ремонтниками около
своего «газика».
И вот полуторка стоит в парке. Ее не отличишь от других. С
аккуратным, даже форсистым кузовом, застекленная, зашпакле­
ванная, закрашенная. А Миша Баташвили стоит перед Марковым
и перечисляет дефекты этой машины.
— Так что же, выбросить ее нужно, что ли?—спрашивает
Марков.
— Зачем выбросить, товарищ командир взвода? Не надо вы­
брасывать.
— Не командир взвода, а гвардии младший лейтенант!
Сколько раз повторять?
61

— Виноват, товарищ гвардии младший лейтенант... Я на ней
по Берлину поеду.
В палатках все прибрано, вычищено. Марков осматривает
обмундирование бойцов, заставляет заново начистить обувь.
Он собирается вести взвод в кино, когда кто-то кричит: «Поч­
тальон!».
Словно ветер пронесся по расположению полка. Впереди всех
шариком покатился через пни и рытвины коротконогий Баташвили, забыв о тбилисском асфальте. Одна обмотка у него, как на
грех, развязалась. Миша попытался ее завязать, но, взглянув на
спины убегающих товарищей, стукнул по ноге кулаком и, захватив
болтающийся конец обмотки в руки, кинулся наверстывать упу­
щенное.
Марков с завистью смотрит вслед солдатам. Рядовому хорошо.
Лейтенанту нельзя: командир взвода или батареи — и вдруг
вприпрыжку за письмом!..
Илья получил письмо из дому. Писала младшая сестренка.
После приветов и поклонов, занявших страницу с четвертью, со­
общала заводские и домашние новости:
«Пиши чаще, мы очень за тебя боимся. За нас не беспокойся:
проживем как-нибудь. От тебя месяца два не получали писем.
Очень волновались. Ты так, Илюша, не делай. Извещай сразу,,
если что случилось. Отец снова поступил на работу. Мы его не от­
пускали (что он заработает!), да он рассердился и обозвал нас
бестолочами. Поступил снова в депо. Мама часто ходит молиться
за тебя в церковь. Отец ругается, а она ходит».
Илья, зажмурившись, пытается представить необычную кар­
тину: мать в церкви.
«... Надя учится на медсестру. Мама ей не велела, но она не
послушалась. Заходил к нам Гурьев Николай. Воевал опять там,
где в 40-м году. Был на могиле нашего Геннадия. Мы снова попла­
кали о нем. Не дожил до этой войны. Береги себя, Илюша, ты
один брат остался. Не попадай на финский фронт, он несчастли­
вый для нашей семьи. Папа говорит, кто нынешнюю войну пере­
живет, тот долго не умрет. Пиши, Илюша, как можно чаще, по
нескольку строчек, но пиши. Обнимаем и целуем тебя. Папа, мама,
Надя и я желаем тебе долгого здоровья». Рукой отца добавлено:
«Пусть всегда будет с тобой наше родительское благословение».
Чтение кончено, но взгляд продолжает скользить по письму.
Таким далеким и милым повеяло от него. Солдаты, стараясь не
мешать другим, тихо, задумчиво переговариваются. Не любящий
долго раздумывать Сивачев уже строчит ответ.
Сержанту Казаеву почтальон вручил целую кипу голубых и бе­
лых конвертов и просто бесхитростных треугольников. Он их покане распечатывает, а разложив на траве, ходит вокруг писем, покру­
чивая усики. Немного погодя берет одно письмо, медленно читает
обратный адрес, оглядывает его со всех сторон, прочно ли заклеено,,
смотрит на свет, снова кладет и опять отходит.
62

— Да перестань, сержант, выматывать душу, — умоляюще
говорит Удодов. Он не получил ни одного письма.
— Постой, я тебе дам почитать.— Казаев ревниво оглядывает
свои сокровища, долго выбирая, какое дать радисту. Выбрав,
долго мнет конверт, прислушиваясь к его хрусту, и, истощив тер­
пение Удодова, говорит:
— Держи. От бабки. Сам епц не читал. Вековечная бабка!
Семьдесят лет, а зубы до единого целые.
— От бабки?
— От племянницы, дурень. Бери, да осторожнее! Стой, возьми
ножичек! — Казаев хватает за рукав радиста, приготовившегося
сраспластнуть» конверт.
В этот вечер Марков не пошел в кино. Утром встал сумрачный,
вялый. Сосед по квартире, командир батареи Степан Устенко, загля­
дывая в лицо товарища, сказал:
— Брось думать о ней. К другому готовься.
— К фронту, что ли?
— К нему, конечно. Признаться, я и сам не представляю, как
это к нему готовиться. Ожидаю многое, на веселое не надеюсь.
Июль начался, а тихо. Вообще живем мы в страшно интересное
время. Обидно, если конца не увидим. Рассказали бы мне, что про­
изойдет и как произойдет до дня нашей победы, помирать легче
бы стало. А то вспомнишь: сорок первый, Москва, Сталинград... а
дальше?
— Ты разве никогда не задумывался о будущем?
— Частенько. В пророки я не мечу, но уверен: отступление
кончилось.
— Ясно. Кончать будем мы, но когда, как? Вот в чем загвоздка.
Будет еще много боев, дойдем до границы, а затем...
У Степана Устенко блеснули глаза.
— А там, Илья, — чур не сглазить!—и Германия.
— А потом победа, Степа!
Смеясь, Марков хлопнул по плечу Устенко.
— Что ни говори, а дожить до мирных дней очень охота!
— Не мешало бы, Степа. О чем-то Сталин подумывает? Вы­
ступил бы по радио.
— Праздник еще не скоро.
— Да без праздника бы. Специально для нас. Послушаешь
его — ив голове светлее...
V

На заре горнист протрубил тревогу. Илья Марков застал свой
взвод в сборе. Казаев, как всегда подобранный и спокойный, доло­
жил о готовности и вернулся на правый фланг. Прекрасные, чи­
стые глаза его с обычной задумчивостью остановились на коман­
дире взвода.
— Дождались? — улыбкой спросил Марков.
— Все может быть, — улыбкой же ответил Казаев.
63

Марков оглядывает свой взвод. Саша Сивачев успел надеть
маскировочный костюм. Он уже воюет. Кинжал с наборной из цвет­
ного целлулоида рукояткой болтается на поясе. Руки на автомате.
Озорные глаза его откровенно говорят: «Дело за тобой, Илья. По­
смотрим, что ты за лейтенант. Раньше я знал тебя как будто бы
неплохим парнем».
Борис Удодов стоит также готовый в путь хоть сейчас, точно
вопрос идет о субботней прогулке в баню. Его худые ноги болта­
ются в широких голенищах сапог.
Преданно и ободряюще улыбается Григорьев. Он, как и Удо­
дов, тоже как будто никуда не собирается. Жесткие усы тщательно
приглажены. Выутюженная гимнастерка с ободочком подворот­
ничка туго охватывает его бугристый от вздувшихся мускулов
торс. И дальше до самого левофлангового Миши Баташвили
серьезные, задорные, любопытные солдатские лица.
— Вольно! Все по местам! Грузить имущество. В десять нольноль выступаем!
Началась обычная в таких случаях спешка. Расчеты прицеп­
ляли орудия к тягачам. Выводили батареи на дорогу. Суетились
командиры взводов, группами стояли офицеры, наблюдая за погрузкой. Спрашивали друг друга:
— Куда едем?
— На войну, говорят. Подробности не докладывали.
Полк выстроился. Стали подивизионно, в одну линию.
Капитан Кошкин, колобком прокатившись вдоль фронта, оста­
новился против средины и рявкнул:
— Равня-а-а-айсь!!
Набрав воздуха, скомандовал и того громче:
— Смир-р-р-но!!!
И, окидывая грозными очами шеренги, пошел, чеканя шаг, на­
встречу командиру полка.
Отрапортовав, уступил дорогу Наповалову. От штаба шел
знаменосец с ассистентами.
— Под знамя! Смирно!!
Последнее слово команды подхватил оркестр. Окаменевшие
шеренги плавным многоголовым поворотом встречали и провожали
бархатное полотнище.
Гвардейское знамя! Портрет Ильича на багряном фоне. Орден
боевого Красного Знамени рядом с древком. Зовущие к беззавет­
ному героизму слова: «За нашу Советскую Родину!» Много раз
каждый видел знамя,-своей части, и, однако, сейчас под величавые
раскаты Гимна каждый, ощущая локтем товарища, вновь испы­
тывал суровую торжественность слитых воедино сотен человече­
ских воль. Грозами миновавших и будущих сражений веяло от
знамени. Чтобы ощутить это дуновение, надо стоять в строю среди
боевых друзей и вместе с ними трепетать от торжественных при­
зывных звуков Гимна.
64

Родина зовет!
Миллионы умирали за эти простые слова, завещая грядущим
поколениям верность земле отцов.
Родина зовет!
Отбрасывается и забывается все, не имеющее непосредствен­
ного отношения к защите Отчизны. В жуткую минуту боя хлопок
развернувшегося по ветру знамени проносится властной командой
над задымленным полем:
— Вперед!
— Вперед, воин! То не стяг, а твоя честь, благословение твоей
Советской Родины.
Знаменосец, достигнув фланга, заходит левым плечом и встает
на уровне первой шеренги. Оркестр смолкает. Наповалов подает
команду «вольно». Начинаются выступления. Первым говорит майор
Ашихмин. За ним боец из второго дивизиона.
Третьим выступает Илья Марков. Он неч собирался этого де­
лать. Но перед построением Ашихмин сказал ему:
— Ты должен выступить, Марков, на митинге.
— А что говорить?
— Что думаешь, то и скажи. Наметь основное сейчас.
Первые фразы Марков произнес сильно волнуясь. Дальше по­
шло лучше.
— Сейчас не сорок первый и не сорок второй год. Лозунг «Вы­
стоять» — осуществлен. Призыв «Вперед, на запад» — за нами.
Мы и его претворим в жизнь. Сталинград тому порукой. Отступ­
ления нам больше не простят, оно закончилось на Волге. Большин­
ство здесь стоящих — участники боев, тем большая ответствен­
ность ложится на полк и особенно на нас, молодежь. Пусть никто
не упрекнет нас, что мы оказались недостойными нашей социали­
стической Родины. На гвардейском знамени полка написано: «За
нашу Советскую Родину!» Мы, комсомольцы, идем в бой за нашу
молодую Советскую Отчизну!
Прямо с построения разошлись по машинам.
Полк остановился в запущенном парке, раскинувшемся на
невысоком холме. Тесные аллеи развесистых лип лучами расхо­
дились от усадьбы, стоявшей посредине парка. По его окраине
проходил один из глубинных поясов обороны. Нескончаемые тран­
шеи были тщательно замаскированы.
На скатах приткнулись прочные блиндажи. Один такой блин­
даж облюбовал взвод Маркова. Хотя на дворе июль, но солдаты
установили железную печку: что за землянка без печи!
На дворе еще ранний час, а радист Удодов уже предлагает:
— Всхрапнем?
Радист может работать круглые сутки без отдыха, но если
есть возможность поспать, то засыпает немедленно. Вместо кро­
вати он приспосабливает любой предмет: кузов автомашины, углуб­
ление между бревнами, крышу землянки, орудийный лафет, а то
просто спит на корточках, прислонясь к стене.
5

Прикамье V 16.

65

Сивачев раздвигает сидящих у железной печурки, протягивает
к жару руки, точно ему холодно, и спрашивает Удодова:
— И куда в тебя лезет: ночь спит, день дремлет. Позавчера на
занятиях у стереотрубы уснул...
— Не бреши, Саша....
— Пусть меня лейтенант на губу посадит, если вру. Истинная
правда. Сидит он. у рации, а потом и говорит: «Дай, Саша, по­
смотрю». Я и дал. Сперва он все расспрашивал, а подпослед за­
молчал. Гляжу — а Боря мой за окуляры держится и стоя спит.
— Мели, мели, — добродушно отзывается Удодов. — Сам хо­
рош. Забыл, как во сне головой однажды в печку полез? Напрасно
вытащили такого пустобреха.
Разговоры не затихают долго. Припоминаются разные забав­
ные истории и анекдоты. Сержант Казаев, наконец, не выдержи­
вает:
— Молчок! Кто пикнет — на три часа часовым у землянки.
Кто первый?
Обменять одно единственное словечко на сто восемьдесят ми­
нут караула желающих не находится.
Лежат тихо. Заглушая смех, подолгу кашляют. Саша Сивачев,
х оставшись без места, безуспешно тычется между лежащими. Про­
бует стащить за ноги Удодова, но тот крепко держится за соседей.
— Ты скоро утихомиришься? — спрашивает Казаев.
— Да лечь негде, товарищ помкомвзвода.
— Места нет? На улице места много.
При упоминании улицы Сиваев торопливо заверяет:
—> Нашел, товарищ сержант. Вот оно.
И ложится на чьи-то бока. Судорожный кашель и приглушен­
ный смех проносится по землянке. Сивачев проваливается между
Удодовым и Ивониным. Удодова затолкали чуть не в печь, а его
длинные ноги протянуты до самой двери.
Угли в печи тускнеют. Мигает язычок коптилки. Шумит парк.
Доносятся шаги часовых.
Тишина. Покой...
Спите, воины! Вам завтра быть в одном бою, творить единый
подвиг.

VI
Утром орудийный ураган, заревевший впереди, взметнул полк
на ноги.
Началось последнее, небывалое по мощи и концентрации на­
ступление немецко-фашистской армии.
Предупрежденный ставкой, Рокоссовский опередил врага и об­
рушил мощь всей артиллерии на изготовившиеся к броску полки
противника.
Штаб полка расположился в вытянувшемся на целый кило­
метр селе. Впереди, над районами огневых позиций нашей артил­
66

лерии поднимается и мрачнеет облако рассеянной пыли и гарте
Волнами прокатывается гул разрывов. На бреющем полете выры­
ваются «илы» и, проревев над селом, исчезают.
На большой высоте плывут бомбовозы. Ниже, сквозь 'нагретый?
затуманенный воздух, мелькают пикировщики. Небо в частых рос­
сыпях белых хлопьев: это трудятся зенитчики.
Притихшие солдаты безмолвно смотрят в сторону громыхаю^
щего фронта.
— Я вас надолго не задержу, — собрав замполитов дивизио­
нов и парторгов, говорит майор Ашихмин. — Наступление нача­
лось. Партия требует от коммунистов достойного примера. Собе­
рите летучие партсобрания. Доведите до сведения каждого бойца:
стоять будем по-сталинградски — насмерть.
В деревне из полкового начальства остался только капитан
Кошкин. Командир полка Наповалов вместе с начальником раз­
ведки Ткачевым уехал в штаб армии. Майор Ашихмин находится с;
огневиками.
♦
Илья Марков разыскал капитана Кошкина в просторной хатр
на краю села. Посредине стоял стол, закрытый свесившейся до
пола картой. Бумажный мусор, разбитые, цветочные горшки, ведро
без дна и дужки преграждали вход в дальнюю половину комнаты.
Кошкин сидел за столом и писал. Кивком ответив на доклад Мар­
кова, он сказал, указывая на карту:
— Подходите и разбирайтесь.
1
Через средний лист карты пролегли красная и синяя линии.
Местагли они сходились вплотную. Красная — наш передний край.
Синяя — передний край противника.
Марков перенес на свою карту три овала — районы будущих
огневых позиций и маленький треугольник — наблюдательный
пункт стрелковой дивизии, которой придавался полк. Кончив, он
вопросительно посмотрел на Кошкина. На карте обозначений
больше не было. Марков понял лишь, что огневые позиции диви­
зионов будут около юго-западной опушки, а передний край про­
ходит на ближней гряде высот.
Кошкин оторвался от бумаг:
— Наносите обстановку.
Под карандашом Маркова появились наблюдательные пункты
дивизионов, полка, начальника артиллерии, дивизии, номера не­
мецких частей. Назвав последние координаты, Кошкин без паузы
спросил:
— Кончили? Можете приступить к выполнению. Установите
личный контакт с начальником артиллерии дивизии. Оборудуйте
наблюдательный пункт для командира полка. Срок выполнения к
четырем ноль-ноль. Действуйте.
Командный пункт дивизии Марков нашел быстро. Он был
совсем рядом. В генеральском блиндаже сидели только телефо­
нисты.
5*

67

— Узнайте, ребята, как найти начарта, — попросил Илья.
— Нельзя, линия занята. Генерал разговаривает.
— Как перестанет...
— И тогда нельзя. Все будут приходить да клянчить.
— Для вас стараемся, вас поддерживаем. Начальник разведки,
-наверно, там?
— С генералом...
— Попробуй, вызови его, он должен знать.
1На наблюдательном пункте не знали местонахождения началь­
ника артиллерии. Он по рации сообщил свои координаты и замол­
чал. Координаты совпадали с теми, которые указал капитан
Кошкин.
Марков выбрался из блиндажа и с двумя разведчиками пошел
искать начальника артиллерии.
Длинный июльский день угас. Небо затянулось тучами. Падали
редкие капли дождя. Скоро стало совсем темно. Разведчики с тру­
дом пробирались по балке. Стоящие по ее обрывам деревья еще
больше усиливали темноту. По широкому дну оврага катился к
переднему краю шумный людской поток. Тарахтели повозки. При­
ткнувшись к обрыву, разворачивались кухни, разливая запозда­
лый обед. Наезжая повозками на людей, горланили ездовые, пере­
кликались заблудившиеся, разыскивали какого-то майора и ба­
тальонную кухню.
Безуспешно проплутав всю ночь по бесконечным оврагам,
Маркое вернулся на командный пункт.
Начальника артиллерии Илья отыскал только в пятом часу
утра. Он с радистами сидел в котловане, вырытом под блиндаж,
<но еще не перекрытом. По углам блиндажа висели телефоны.
Кроме начальника артиллерии, в котловане был командир полка
дальнобойных пушек. Наблюдатели разместились рядом с блин­
дажом, на высоком дереве. Оказывается, связисты первого диви­
зиона только что убежали за кабелем.
Марков кинулся к развилке, где его ждал Сивачев. На полпути
встретил командира полка. Наповалов, Придерживая за козырек
фуражку, почти бежал. Радисты следом за ним несли рацию.
— Связь есть? — резко спросил он Маркова.
С начартом — нет, не успели.
Наповалов яростно сдернул с головы фуражку и со скрипом
провел ладонью по глянцевому черепу.
— Веди!
Марков повернул в обратный путь. Он едва различал дорогу, на­
талкиваясь то и дело на кусты и спотыкаясь. Некстати начавшийся
минометный обстрел заставил всех залечь. Всякий обстрел кажется
длинным, но сейчас Марков переждать его не мог. В перерыв между
двумя залпами он бросился вперед, через поражаемую зону. Над
головой взвизгнули осколки. Тугой воздух ударил в спину. Выскочив
из-под обстрела, Марков в изнеможении опустился на разбитую
бричку.
68

Около блиндажа начарта лежали связисты первого дивизиона.
Они только что установили связь. Наповалов, повеселев, козырнул
солдатам и спустился к начальнику артиллерии.
Разведчики Маркова устроились на холме, поросшем редень­
ким лесом. Сивачев первый взобрался на вершину и, повесив на
сук автомат, крикнул, чтобы остальные лезли к нему.
Удодов шумел у рации. Настраиваться мешала немецкая стан­
ция. Немец вел передачу цифровым кодом.
— Эй, фриц! — кричал Удодов. — Убирайся с дорожки. Цвай,
цвац...
— Хватит тебе, — сказал Марков.—Его не перекукуешь. Пере­
ходи на запасную.
Удодов напоследок все-таки прокричал:
;
— Фриц капут!
Ему было обидно: столько наговорил немцу, а тот и в ус не
дует, все так же равномерно и резко диктует цифры. Взявшись за
регулятор настройки, Удодов скороговоркой бросил:
— Фриц, пляши! Сейчас «Катюша» заиграет.
Неприятельский радист споткнулся, секунду ^молчал и вдруг
разразился руганью:
— Русс швайн... Иван капут... Турак русс...
— Забрало! — засмеялся Удодов. — Швайн... Не любишь «Ка­
теньку». Погоди, она тебе последнюю щетину опалит.
Марков с усилием стягивал с ног сапоги. Блаженно морщась,
шевелил пальцами, сдавленными тесной обувью. Франтоватые
«джимми», подарок Казаева, имели самый жалкий вид. Одно голе­
нище распоролось об острый пенек. Левый каблук отлетел. По­
дошвы еле держатся. Кожа, некогда туго обтягивавшая икры,
размокла и обвисла.
— А Казаев наказывал до Германии беречь... Сберег.
Из окна донесся голос Наповалова:
— Марков, сюда!
Натянув влажные сапоги, Марков спустился в блиндаж.
— Карта есть? Достань. Пятидесятка, а крупнее нет? Ладно,
обойдемся этой. Следи. Пойдешь с разведчиками и рацией вот
сюда. Можешь стать на опушке, можешь позади пехоты. В перед­
ние траншеи не лазь: ничего не увидишь. Вчера стрелков потес­
нили, сегодня пока молчат. Есть предположение: противник по­
пробует ударить между рощами. Будешь наблюдать и доклады­
вать. Придет из штаба армии начальник разведки, может быть,
пошлю его к тебе. Сам пока буду здесь, а возможно, переберусь к
пехотному хозяину^ Рация откажет — присылай с донесением.
Постарайся как следует сориентироваться. Команды дивизионов
будут от тебя недалеко. Они тоже еще устраиваются. На всякий
случай нанесу тебе первую полосу обороны и вторую. Посылаю
тебя туда, так сказать, для профилактики. Вздумают немцы на­
ступать через лес, тогда твой пункт нам пригодится как нельзя
больше. Там, куда идешь, — пехота не сменилась. Дерется
69

вчерашняя дивизия. Развернется полк полностью — будешь опять
находиться со мной. Вопросы есть? Нет? Тогда забирай своих орлов
я бегом.
Вдогонку предупредил:
— Сдуру повсюду не лезь, осматривайся.
Выбравшись из балки, Марков с разведчиками и радистом по­
шли напрямик. Лесной бурелом громоздится на пути. Купами и
сиротливыми одиночками возвышаются деревья, устоявшие под
железными бурями. Ходы сообщений от передовых траншей тя­
нутся вплоть до опушки. Окопы извиваются среди черной, истер­
занной земли. Воронки, воронки, воронки... Глубокие провалы
выкопаны фугасными бомбами, а помельче — работа тяжелых
снарядов. Между ними одна к одной еще более мелкие трещины,
борозды, оспины...
В окопах тихо. Солдаты спят в уцелевших кое-где перекрытых
Щелях и блиндажах. Некоторые лежат, подтянув колени к под­
бородку, в нишах, вырытых в ближней к противнику стене. На­
чало должно быть с минуты на минуту, но командиры не
тревожат спящих. Не к чему. Солдаты двое суток не смыкали
глаз.
Дежурные пулеметчики сидят на коробках с лентами и, обжи­
гаясь цигарками, чутко прислушиваются. За подъем никто не бес­
покоится. Начнется — разбудит и покойника. Наблюдатели беспо­
койно поглядывают в сторону врага. Каждый писк зуммера
Настораживает командиров, и они торопливо протягивают руку к
телефону.
Аппараты беспрерывно передают распоряжения, требования,
сводки. Весь фронт работает на передний край, вот для этих со­
гнувшихся в окопах, спящих солдат.
Пехотинцы показывают Маркову нужный блиндаж. Нагнув­
шись, он шагает под перекрытие.
— Доброе утро!
— Здоровехонек бывай, — отзывается командир в маскха­
лате.
Он дремлет на вырытой скамеечке около стереотрубы. У его
ног спит боец. В углу, с телефонными наушниками на голове,
клюет носом второй. Он приоткрывает ввалившиеся глаза, подби­
рает ноги, давая офицеру пройти, и сиплым, усталым голосом на­
чинает проверять линию.
— Квартира не сдается? — спрашивает Марков.
— На готовый каравай охотников много.
— Да не успели, ночью приехали. Разворачиваемся еще только.
Командир смягчается:
— Нету, младший лейтенант. Найти подходящее место тебе
трудновато будет.
— А у пехоты?
— Там не советую. Связи не будет и вслепую просидишь. Ка­
кая система? С закрытых стреляете?
'
70

— Ага...
— Тогда и не топчи напрасно последний каблук. Выбирай гдето в стороне. Мне самому сидеть здесь неохота, да наши на пря­
мой наводке. Игрушечки наши видал?
— У опушки, сетками накрыты?
— Они самые.
— Здорово били вчера?
— Куда к аллаху! Ни неба, ни земли. Один расчет, четырех
зажег. Последнего с двадцати метров. Подкалиберным навылет..,.
Не веришь?
— Да нет, я ничего не говорю.
Командир начинает рассказывать дальше, но в средине фразы,
зевнув, предлагает?
— Иди, младшой, ищи дыру да зарывайся.
Наблюдательный пункт Марков устроил в лесу, под корнями
толстенного дуба, упавшего на своих соседей. Тотчас связался с
Наповаловым, передал свои координаты. Командир полка запро­
сил сектор обзора. В это время над лесом, прошелестев, разор­
вался пристрелочный бризантный снаряд. Через секунду в стороне
поплыло второе дегтярное облачко, третье... Торопясь, Марков
передал Наповалову все, что видел.
•Ивонин сидел на суку, свесив ноги по одну сторону, и смотрел
в бинокль. Вытягивая шею, спрашивал Сивачева:
— Шрапнель?
Сивачев, ножом вырезывая зарубки для ног, авторитетно по­
яснял ему:
— Воздушные репера... Направление провешивают. Погоди
тютельку, начнет втыкать.
Действительно, ждать долго не пришлось. Со стороны неприя­
теля донесся раскатистый гул. Разведчики спрыгнули в укрытие,
успев расслышать ответный залп своей артиллерии. Грязно-желтые
вулканы взметнулись над передним краем.
В громе, родившемся вдруг, разрывы вставали из земли почти
беззвучно. Стена над траншеями густела, поднималась ввысь, ши­
рилась и текла к лесу, клубясь горячими вихрями и вспыхивая
снопами огня.
Второй день Курской битвы начался.
Под ногами и над головой все качалось и кружилось. С боль­
шой высоты «юнкерсы» били по лесу. Поднятая земля, не успев
осесть, взлетала снова. Полоса разрывов дошла до конца леса и
оборвалась. Немцы, сменив прицел, повторно обрушились на
пехоту.
Между огневыми налетами начинались нудные методические
обстрелы. В дымной мгле плыл красный, без лучей, солнечный
диск. Марков прислушивался к тому, что происходит справа.
Шквал перенесся туда. Участился рев «Катюш». Только вздыбится
косматый фонтан, как мгновенно рядом с ним встает еще и еще...
В те места, где противник угрожал сильнее, неслись из резерва
71

истребительные противотанковые полки. Сбросив брезентовые
чехлы, новые установки «эр-эсов» разворачивались для залпов. Из
засад готовились к прыжку танки.
Марков запросил у Наповалова разрешения сменить пункт: не
видно соседа. Ему ответил Ткачев, начальник разведки:
— Сиди, Марков. Смотри повнимательней и почаще доклады­
вай. Обстановка такая, что можешь пригодиться и там.
К вечеру снаряд сшиб два соседних дерева, удерживавшие дуб.
Лишившись опоры, дуб упал, чуть не придавив разведчиков. На
исходе дня начальник разведки передал:
— Идти на глаза брата один. Он рядом с большим хозяином.
Это значило: идти на наблюдательный пункт первого диви­
зиона.
Солнце опустилось. Над полем битвы еще не рассеялась густая
гарь. На нем не осталось ни клочка зелени. Линии окопов либо
сглажены, либо прерваны зияющими кратерами воронок. Ближняя
роща словно перепахана. Из-под земляных глыб высовываются
расщепленные концы стволов. Торчат голые, без листьев ветви,
искромсанные осколками. Дымятся сгоревшие танки. Больше всего
их на нейтральной полосе, У подоШвы высоты стоит закопченная
«тридцать-четверка». Экипаж, видимо, сумел вывести горящую
машину из боя, но спасти не смог. Поблизости — еще два танка,
грузные, прямоугольные, с необычайно длинными орудиями.
«Тигры»,—догадался Марков. Проследив за направлением стволов,
увидел противотанковую пушку, без станины, с одним колесом,
наклонившуюся на сломанную ось. Зрачок ее дула ехидно щурился
на укрощенное зверье и, кажется, спрашивал: «Что, скушали?».
И всюду: на засохших комьях глины, на трупах, на стрелянных
гильзах, на поблекшей траве—гарь и копоть боя. Впереди мертво:
людей не видать, стрельбы не слышно.
На наблюдательном пункте Марков застал всех в напряженном
ожидании. Наповалов сидел в блиндаже и расспрашивал началь­
ника разведки:
— У «первого» как?
— Все готово, только что передали, товарищ гвардии подпол­
ковник.
— Хорошо уложились. У «второго» и «третьего» тоже готово.
Скоро начнется.
Из тылов принесли воду. Сивачев перехватил термос по дороге.
На ходу отхлебнув, прокричал:
— Кому выпить?! Подходи...
Жажда мучила всех. Сивачев поставил термос и, зачерпнув
воду крышкой от котелка, подал Наповалову. Подполковник
ловко, почти не делая глотков, разом опрокинул все. Поморщился,
пожевал губами, сплюнул:
— Голая солярка.
— Чище нет. Но вы не беспокойтесь, товарищ гвардии
72

подполковник, с нее расстройства желудка не получится, — успо­
коительно произнес Сивачев.
Термос опустел. Вторые порции были выпиты так же жадно,
как и первые. И бензин не помешал. Шутка ли: целый день без
питья.
Ивонин вдруг выскочил из блиндажа.
— Что, Гриша?
— Мутит. Наизнанку выворачивает.
За день Ивонин осунулся. Его скуластое лицо в полосах пото­
вых подтеков. Не такой он представлял войну.
Саша Сивачев, протягивая ему котелок с кашей, предложил:
— Подрубаем, Гриша, чтобы дома не журились?
— Не могу.
— Пройдет, это с непривычки.
Сивачев обладал счастливым свойством быстро забывать бое­
вые передряги и жить настоящим. Из прошедшего помнил одно
хорошее, а над будущим не мудрил. Котелок- воды, .пахнущей
бензином, и котелок макаронного супу — «ложкой не провернешь»—
вернули ему обычную бодрость. Пилотка набок, талия «в рюмочку»,
блестят сапоги, победно курчавится соломенный чуб.
Немецкая артиллерия, оставив в покое пехоту, по которой
опять было начала бить, вступила в дуэль с нашей.
Солдатам в окопах можно немного передохнуть. Курильщики
достают свои кисеты. Смакуя затягиваются, кашляют. Вытаски­
вают забытые завтраки.
На горизонте поднимается гриб, его шляпа вспучивается до
размера облака.
— С самолета тяпнули.
— Из орудия.
— Не достанет из пушки. Километров пятнадцать отсюда.
— Не каркай... Ковырнет и за двадцать.
— Да где? Где?
— Протри суконкой... Заприметил два желтых, разрыва? Бери
левей и дальше.
— Точно, вижу. Подходяще...
На нашей стороне к старым пожарам добавляются еще. Вблизи
раздается сильный взрыв. Звук тонет в канонаде, но земля вздра­
гивает. Косяк «юнкерсов» под шумок крадется по облакам. На
них сбоку наваливаются наши истребители. Появляются «мессеры».
Затевается драка. Начали шесть на шесть, а сейчас кружится не
меньше четырех десятков. Откуда и берутся... Падает один... тре­
тий... пятый... В полукилометре садится пылающий «як». Видно,
как летчик стремительно отбегает от машины. Хорошо, что дотя­
нул до своих. Флагманский самолет противника вдруг исчезает —
ни дыму, ни обломков: взорвался на собственных бомбах. Следую­
щий за ним самолет на мгновение останавливается и падает плаш­
мя. У него отваливается крыло, вдогонку летят черные лоскутья.
Фюзеляж перевертывается вниз винтом и врезается в землю.
73

Зенитки захлебываются. Крылатые тени, стуча авиапушками, про­
носятся над окопами.
С наступлением темноты артиллерийская дуэль ожесточается.
Командиры-артиллеристы на разные лады требуют одного: усилить
темп!
,
Командир полка стоит в траншее на катушке из-под кабеля.
Опершись локтями на бровку окопа, он, не оглядываясь, кидает
отрывистые приказания стоящему рядом начальнику разведки
Ткачеву, перед которым в нише—радиостанция и телефон. Марков
с разведчиками, стоя поодаль от Наповалова, пытается засечь в
море огня вспышки батарей противника. Но в стеклах прибора
сплошное зарево. Григорьев в нескольких шагах от Маркова внима­
тельно наблюдает за своим сектором. Изредка он подходит к сте­
реотрубе и показывает Маркову цифры отсчета. Дальнозоркий
Сивачев спорит с сержантом Казаевым. У них большие расхожде­
ния в определении расстояний.
Внезапно несколько новых немецких батарей начинают беглым
огнем обстреливать высоту. Марков и Сивачев поспешно присе­
дают на дно траншеи. Григорьев неторопливо вывинчивает стерео­
трубку из стойки и только после этого прячется. Наповалов невоз­
мутим. Он лишь прочнее натянул фуражку и стал отмечать по
компасу направление батарей, обстреливающих высоту. Началь­
ник разведки стоит, низко нагнув голову. Его так и тянет шмыг­
нуть в блиндаж, но командир полка бросает ему через плечо новую
команду.
Майкову не по себе. Он знает, что сейчас, когда стволы орудий
повернуты прямо на высоту, лучше всего производить засечку, но
он никак не может оторвать своего тела от утоптанного дна тран­
шеи. Сивачев, наконец, не выдерживает. Яростно ругаясь, он
встает в одно время с Марковым. Следом поднимаются Казаев и
Григорьев.
Из второго передали: противником засечено местонахождение
дивизиона. Большие потери. Командир полка четко и резко про­
диктовал Ткачеву:
— Огня не прекращать. Поставить к орудиям всех, кто есть.
Вызови командира третьего. Прикажи его дивизиону начать ра­
боту по цели «333». Да побыстрей.
Под номером 333 числилась немецкая артиллерийская часть,
нащупавшая дивизион.
С наступлением темноты беспрерывные вспышки слились в
ослепительное колыхающееся сияние. На переднем крае движение.
Из окопов взлетают ракеты. Немцы или действительно готовятся
к атаке, или, боясь нашей, пускаются на хитрость. Командиры
настораживаются.
Рассылаются связные, берутся в руки -телефонные трубки.
Канонада давит на барабанные перепонки. Люди начинают то­
миться, жмутся в кучки. Их убежище — бугорок—сиротливо маячит
74

в огневом кругу. Бугорок не единственный, но таково впечатление.

Люди льнут к земле. От нее одной веет успокоением.
Наповалов подзывает Маркова. Стараясь перекрыть гул, он
кричит:
— Наблюдай, Марков, с разведчиками внимательней. Сейчас
будет залп «эр-эсов».
Взглянув на светящийся циферблат часов, он жестом спраши­
вает Ткачева: «На твоих который час?». Начальник разведки, вы­
тянув свои часы за цепочку из кармана брюк, склоняется над кро­
хотной лампочкой, освещающей панель управления рации, и тоже
жестом отвечает:
— Без минуты...
— Твои отстают, — кричит Наповалов и показывает назад.
В тылах взметываются слепящие струи. Исчезают... И вдруг
каскады огня справа, слева, прямо. Пошли...
С минуту слышится свистящий шелест. Поток реактивных мин,
достигнув зенита траектории, устремляется вниз. Вспыхивает
огонь. Обвалом прокатываются разрывы. Обрываются. И все сти­
хает. Уши постепенно освобождаются от звона. Темное небо гудит
ровным рокотом моторов, уверенно, на басовых нотах. Идут где-то
невидимые бомбовозы.
В наших тылах что-то шумит. Вспыхивают и моментально
Гаснут автомобильные фары. На высотке толкотня. Бегают, при­
гибаясь, связисты, идут старшины с термосами. Саперы таскают
бревна на блиндажи. Вокруг копошатся, негромко разговаривают,
позвякивают лопатами.
Наповалов попрежнему стоит на наблюдательнЬм пункте.
Радисты в две рации вызывают второй дивизион, но тот безмолв­
ствует. На линии порыв. Линейные надсмотрщики убежали давно
и как сквозь землю провалились. Наповалов приказывает Маркову
идти с Казаевым во второй дивизион. Казаев знает дорогу: днем
ходил.
— А вас Ашихмин спрашивал, — говорит Казаев Маркову,
спускаясь с косогора.
— Зачем?
— Не знаю, просто спросил по телефону — где. Я хотел вас
вызвать, он не велел. Беспокоится он, видно, о вас.
У оврага, где укрылся виллис подполковника разведки, Марков
сталкивается с командиром батареи Устенко.
— Где Наповалов? — отрывисто спрашивает Устенко.
— На НП. Что у вас стряслось?
— Поворачивай оглобли.
Не сбавляя на подъеме широкого шага, Устенко отрывисто го­
ворит:
— Неудачно начали. Пощипали дивизион... Хозяина убило...
— Когда? Недавно ведь переговаривались...
— Недавно и убило. Наблюдательный накрыло одновременно
с огневой.
75

Устенко останавливается и, переводя дыхание, отирает пилот­
кой лоб:
— Я без командира взвода остался. От второго расчета пшик по­
лучился. Прямое попадание. Тяжелым. Яма сажени в две глубиной.
Заслышав разговор офицеров, Наповалов. подает голос из своего
блиндажа:
— Где командир дивизиона?
— Убили...
— Тело?
— Я приказал доставить на огневую вместе с начальником
разведки дивизиона.
— Ас тем что?
— Обоих одним снарядом.
— Кто там остался дежурить?
— Сняли дежурство и послать некого. Один разведчик уцелел.
— Ткачев!
— Я вас слушаю.
— Кого думаешь послать? Командир первого дивизиона уйдет
отсюда левее, второго я возьму подручным. Комбат будет со мной,
а ты пойдешь к начарту.
— Надо подумать, товарищ гвардии подполковник. Надо когонибудь из командиров батарей или начальников разведок... Из
первого нельзя, третий тоже в стороне, а из второго некого...
Командир полка минуту думает и решительно говорит:
— Маркова.
— Он мне здесь нужен, товарищ подполковник.
— Вместо него останется Казаев.
— Но мне нужен офицер, товарищ подполковник.
— Посылай Маркова. Справишься, Марков, если корректиро­
вать придется?
— Постараюсь, товарищ гвардии подполковник.
— А точнее?
— Справлюсь, товарищ гвардии подполковник.
— Всегда отвечай сразу: да или нет. Пойдешь без радиостан­
ции. Она здесь нужна. Обойдешься телефоном. Основное — связь
и еще раз связь. Нитка порвется, сигнализируй ракетами. Я за то­
бой с горки буду присматривать. Ткачев, ты помоги ему разо­
браться. Дойдешь с ним до места, а мы с комбатом тем временем
съездим на огневую.

VII

Утром, едва развиднелось, Марков уже сидел в окопах у пехоты.
В девять часов немцы произвели безуспешную разведку боем.
Солнце подошло к полдню. Жарко, душно. Надоедливо льнут мухи.
Смердят неубранные трупы. Сивачев дует в микрофон, трясет
трубку:
— Снова порыв, товарищ младший лейтенант.
— Ивонин, на линию!
76

Разведчик хватает запасный моток кабеля и, не оглядываясь,
убегает. Незадолго до того по линии ушел телефонист, потом Гри­
горьев, и оба не вернулись. Противник как начал после разведки
бить, так и не перестает: не очень густо, но и не очень редко.
— Долбит и долбит, с ума спятил, — ворчит Сивачев. — Лез
<5ы, что ли, быстрей, да и дело с концом.
Возвратился Ивонин. Мешком упал на дно траншеи. Через
щеку ссадина. Сивачев, сняв с него автомат, сует в руки флягу.
— Насмерть,—говорит Ивонин, судорожными толчками кадыка
загоняя воду.
— Григорьев? — глухо спрашивает Марков.
Зубы Ивонина стучат о флягу.
— Не знаю. Я дошел только до первого порыва. Телефонист
там и лежит. Документы я взял.
Вблизи раздается разрыв. В лицо Ивонина летит песок. Он
проворно прикрывает горлышко фляги.
Снова гремит огневой налет, скачками отодвигается дальше.
Марков высовывается из ниши и быстро приседает.
— Садись, Саша, закуривай, да твоя очередь на линию, —
говорит он Сивачеву. — Проверь насквозь. Григорьева ищи как
следует.
— Ничего с Митричем не случится, — убежденно замечает
Сивачев. — Не такой мужик, чтобы его подшибло.
В траншее засуетились. Замелькали солдатские ботинки. Марков
встает. Прислушивается. Упершись о бровку руками, привскакивает
над окопом.
— Танки!
Танки выползли из балки. Подтолкнув Сивачева, Марков вы­
скакивает в главный ход сообщения. Зачем он это сделал, он и сам
не знает.
Вблизи расчет устанавливает на площадку пулемет. В узкой
траншее станок за что-то зацепился, и солдаты, чертыхаясь, силят­
ся протолкнуть упрямую машину. Наконец, это им удается. Пуле­
метчик припадает к щиту, и яростная дробь пулемета отрезвляет
Маркова. Куда он бежит? Внезапным взрывом его бросает на
землю, но он тотчас вскакивает. А секунду спустя он сам бро­
сается наземь, когда ближняя громада с повернутой вбок пушкой,
задрав нос над бруствером, тяжело наваливается на окоп. Отпо­
лированные гусеницы, обвалив песчаные края, переносят танк на
ту сторону. Первая волна танков проходит. А впереди, пока еще Не­
видимый из-за сгустившегося чада, двинулся второй эшелон. Уже
видны характерные шлемы немецких пехотинцев. Несколько
мгновений — и они смогут сделать гранатный бросок. .
Свыше суток Илья Марков был больше зрителем боя, чем его
участником. Решающий перелом, снова сделавший Илью солдатом,
наступил в тот миг, когда его окутал чад бензинового перегара из
выхлопных труб танка. Больше суток понадобилось Маркову,
77

чтобы снова врасти телом и душой в клокочущее побоище и изба­
виться от ощущения бессилия, когда ни упорство твое, ни умение
не в состоянии, кажется, повлиять на происходящее.
Нужно уметь найти свое место в бою. Пока солдат не уверовал,
что его рубеж, который он защищает, самый главный, он не солдат
и не боевая единица. Но теперь Марков готов был к любому испы­
танию. Необходимость выполнить приказ, хотя сейчас он совсем
даже и не думал об этом, приковала Маркова к исковерканным,
но как-то сразу вдруг ставшим значительными и важными
окопам.
Он как будто сейчас только увидел, что он не один: вон Сивачев,
вон Ивонин, вон там какой-то боец без пилотки, дальше видны
мокрые острые лопатки, спины, загорелые шеи...
Усиливая накал, залп «эр-эсов» ложится дальше, по балке.
Неприятельская пехота залегла, а затем откатилась.
Защитниками окопов овладевает неистовая жажда действий:
стрелять, бросать гранаты, кричать, плевать вдогонку посрамлен­
ному врагу. Рядом с Марковым стреляет Сивачев, дрожит в лихо­
радке автомат Ивонина.
Вскоре по всем участкам дивизии началась атака. Полки отби­
вались. С неожиданной быстротой немцы перестроили боевые
порядки и после лютой огневой обработки и воздушной штурмовки
ударили на полк, в одном из батальонов которого находился Мар­
ков с разведчиками. На максимальных скоростях, с десантниками
на броне немецкие танки миновали окопы полка. Взяли вправо,,
но истребители заставили их свернуть на проторенную дорогу, и
танки втянулись в лощину, где соединились со своим головным
отрядом. Спрыгнув на ходу с танков, десантники обрушились на
окопы правофлангового батальона. Но бойцы не дали неприятель­
ской пехоте распространиться по траншее. Немцев зажали с
флангов.
Теперь защитники сдерживают свежие немецкие цепи, атакую­
щие с фронта.
Марков прихватывает пилоткой свой накалившийся автомат.
— Не горячись. Бери ниже! — кричит он Сивачеву.
— Справа нехорошо! — отвечает Сивачев, меняя диск.
Головной немецкий отряд получает подкрепление. Расширяя
клин, он делает крутой поворот, стремясь выйти в ближние тылы
дивизии. Наши полки оказываются в полуокружении. Подоспевшая
танковая бригада с ходу ввязывается в сражение, приостанавли­
вает противника. Третья по счету атака пехоты тоже отбита.
За Марковым прибегает посыльный от командира батальона.
Захватив с собой Сивачева и Ивонина, Марков пробирается по
окопу, на каждом шагу натыкаясь на убитых. В боковые «апендиксы» сползают тяжело раненные, а те из них, которые еще могут
ходить и владеют руками, предпочитают находиться рядом со»
здоровыми.
78

Ивонин судорожно икает. Лицо его покрылось испариной,
челюсть трясется.
У входа в блиндаж с сорванным перекрытием приткнулись
двое. Один сидит, откинув раненую голову с опаленными ресни­
цами и бровями. Другой лежит на спине. Его лицо бесстрастно.
Лишь крупные редкие слезы скатываются по землистым щекам.
Толстый валик бинтов на груди пропитан кровью.
Марков облизывает пересохшие губы. Не оборачиваясь, протя­
гивает руку к Сивачеву:
— Дай флягу!
— Тебе?
Обозлившись, Марков бросает:
— Чорту полосатому.
— Да товарищ младший лейтенант... — начинает Сивачев, но,,
заглянув через плечо Маркова, поспешно отстегивает флягу:
— Грише глоток пусть оставит.
Командир батальона встретил Маркова вопросом:
— Артиллерист? Связи, конечно, нет?
— Тянуть некуда.
— Я и сам знаю, что некуда. Телефон молчит, а рацию вместе
с радистом накрыли.
— А вы с кем, капитан, имеете связь?
— С кем тут будешь разговоры разводить: сам большой, сам
маленький. До темноты надо стоять. Так, младший лейтенант, изапомни. За тылом у тебя наблюдают?
— Изредка, капитан, посматриваем. Да ничего не различить.
Дым и копоть. Бьют туда здорово.
— Слышишь? — Командир батальона сверкнул белками, показы­
вая в сторону правого фланга.
Там дробь выстрелов слилась в сплошной треск. Разгоряченнодыша, капитан порывисто притянул к себе Маркова:
— Хоть ты и не мой, но я тебя попрошу. В пятой роте из офи­
церов никого нет. Там пока за ротного мой ординарец. Гаврилойзвать. Пойдешь туда, а я в обратную...
К капитану подбежал солдат с разорванным от плеча до ман­
жета левым рукавом. Запястье схвачено телефонным проводом,.
На щеках брызги грязи, неведомо откуда взявшейся в такой зной.
Разлепив черные, потрескавшиеся губы, связной проговорил:
— Немцы заняли командный пункт шестой роты.
— Ну!
Не зная, как принять резкое «ну», связной растерянно замолчал.
— Командир роты где, спрашиваю?
— Убит.
— Эх, мать твою! Солдат, давай гранаты!
Отстранив с дороги Маркова, капитан лихорадочно начал рас­
совывать по карманам «лимонки». За изгибом шлепнулась мина.
Капитан, крутя головой, выплюнул грязь.
— Я в шестую. А ты давай тут заворачивай, — крикнул ои>
Маркову и убежал.
79

Марков осмотрелся. Разведчики сидели на корточках и выжи­
дательно смотрели на него. Еще не зная, что он будет делать,
Илья, бросив на ходу Сивачеву с Ивониным: «Не отставайте», ки­
нулся на левый фланг. У первого же встречного наблюдателя
спросил:
— Тебя кто сюда поставил?
Наблюдатель, оторвав подворотничок, протирал им ствол
своего автомата:
— Да никто не ставил. С ребятами по очереди смотрим.
— Зачем подворотнички рвешь?
— Жисть такая.
— Доходишь, старина? — спросил Сивачев насмешливо.
— Проваливай отсель...
— А старшины не боишься?
• Наблюдатель, щурясь, проговорил:
— Аминь, старшина...
Марков недовольно перебил:
— Перестаньте смеяться. Найдите где угодно любого коман­
дира и тащите сюда.
— А если ефрейтор попадет? — мрачно, без улыбки спросил
Ивонин.
Сивачев в тон ему сказал:
— На какого, смотря, ефрейтора нарвешься.
— Довольно болтать, тащите и ефрейтора, да только поживей.
— На ловца и зверь бежит, товарищ лейтенант.
Сивачев схватил за рукав пробегающего мимо ефрейтора. Иво­
нин вДепился ему в пояс.
— Ты кто такой?
— Сгиньте, чего вцепились?
Подошел Илья:
— Кто пятой ротой командует?
— Я, наверно. Капитан меня сюда послал.
— Ты и есть Гаврила?
— Он самый.
— А людей много?
— Человек двадцать пять-тридцать. Да из них половина ране­
ных. Но стрелять могут.
— Интересная арифметика: двадцать пять или тридцать, а
точней?
— Разве сосчитаешь, — с обидой сказал ефрейтор. — Да и ка­
кой из меня командир.
— Приказания, однако, отдаешь?
— Кое-какие, конечно, приходится.
— Значит, и командуешь.
— Да, так вроде выходит, — согласился ординарец. — Раненых
бы убрать, а куда? Так и так надо до ночи держаться.
— Не до ночи, а пока прикажут.
Ординарец мрачно усмехнулся:
80

— Кто из нас к той поре уцелеет! Неужели, товарищ младший
лейтенант, нам не успеют помочь?
— У тебя медаль «За Сталинград»... Где там был?
— У Родимцева, в тринадцатой гвардейской. Понимаю, к чему
вы спросили. Только этим и утешаемся. Тяжело, товарищ младший
лейтенант. Уж так давит, так давит...
Ординарец повел Маркова и разведчиков в перекрытую темную
щель, где лежали раненые. Наверху гремело. Предохраняясь от
сыплющейся земли, разведчики подняли воротники, глубже нахло­
бучили пилотки. Тесно. Марков чувствует, как дрожат ноги ближ­
него раненого.
— Куда танки подевались? Ни один не вернулся.
Марков спрашивал только потому, что сидеть молча ему больше
невмоготу.
— Их в балку загнали, — громче, чем это нужно, крикнул орди­
нарец.
— Ты видел? — еще громче закричал Сивачев, догадываясь, о
чем идет речь.
— Я — нет. Тут один есть!
— Кто?
— Связи... — начал Гаврила, но голос его сорвался. Невольно
расхохотавшись, все смотрели на ординарца, ожидая пока он про­
кашляется.
— Связист! — закричал ординарец. — Связист, вылазь!
Никто не откликнулся.
Вместо связиста из угла выбирался кто-то другой. Он полз на
четвереньках, осторожно ставя конечности между ранеными. Гряз­
ный, в рваном френче, в ботинках с полугетрами. Волчьи полу­
безумные глаза маньяка, не моргая, уставились на Маркова.
— Пленный, — сообщил Гаврила.
— Как он сюда попал?
— Да утром на нейтральной остался, а приполз недавно. Что с
ним делать? Выдумал в такой день сдаваться!
— А он меня напугал, — признался Марков. — Ну-с, тотальник.
что изволите молвить?
— Ми тотальни... ми тотальни, — обрадованно подхватил плен­
ный, продолжая сверлить Маркова зеленоватыми глазами. — Герр
офицер, ми плен... война капут... Война плехо, мир карош...
Ординарец выругался:
— Миру тотальник захотел! Мы и без тебя знаем, что мир —
хорош, война — плохо.
Пленный ткнул себя в грудь, выкрикивая по-немецки, что его
надо быстрей увести в тыл.
— Успеешь, не к спеху. Хочешь, мы тебя эсэсовцам отдадим?
При упоминании об эсэсовцах пленный зажмурился и трясу­
щимися руками начал шарить в карманах. Вытащил замусоленную
листовку-пропуск для перехода в плен. Его прическа «а 1а Гитлер»
6

Прикамье №16.

81

была влажна от пота. Вместе с листовкой он вытряхнул пачку си­
гарет. Хотел их подобрать, но Сивачев щелкнул его по руке.
— Ты смотри: я с утра курево потерял, а он сигареты в кармане
носит! И молчит! Да ты знаешь, кто я? Я есть обер над обером!
Встать!
Пленный вскочил, ударившись о перекрытие головой. Сивачев,
хохоча, потянул солдата за френч:
— Приземляйся, тотальник!
Не сгибая позвоночника, немец сел.
Сивачев вставил сигарету в мундштук.
— Зажигалка есть? Не разумеешь? Фаер сигаретен. Нет? Ка­
кой же ты солдат без зажигалки?
Марков с Гаврилой вылезли из щели, направляясь к командиру
соседней роты. Но началась новая атака.
Немцы, видимо, твердо решили расширить клин, очистить кори­
дор, втиснуть туда побольше пехоты и сделать следующий скачок.
Огонь бушует на левом фланге полка. Окрестные высоты — в зло­
вещих многотонных клубах подброшенной земли: немецкие само­
леты сглаживают все подозрительные бугорки. С холодной злобой
Марков глядит на идущие в атаку бронированные коробки. Глаза
его сузились, уголки губ отвердели. Он снимает пилотку, кладет ее
в карман, приглаживает волосы. Затем, до боли стиснув челюсти,
достает из кобуры пистолет и сует его за поясной ремень. Рассте­
гивает на кобуре кармашек с запасным магазином. Немного погодя
подзывает ординарца и приказывает ему быть с пулеметчиками.
В *атаку идет около двадцати машин, как прежде, со щитом
из «тигров». Уступом движутся средние танки. Стремясь сохранить
выигрышную позицию, немцы спешат опрокинуть артиллерийский
барьер.
В бой вступает гитлеровская гвардия — эсэсовцы. Обычно пе­
хота идет за танками, на этот раз немцы делают наоборот. Первой
поднимается пехота. Но подвыпившие эсэсовцы, не пробежав и
половины, принуждены залечь. Подбадривая себя трескотней авто­
матов, они все же метр за метром сокращают расстояние до окопов.
Вскоре атака переходит в ожесточенный огневой бой. Сбоку, от
Маркова выползает один танк, второй... Взрыв... Блеснув, левая
гусеница танка ударяет по земле разорванными концами и чешуй­
чатой змеей* тащится по земле. Машину резко повертывает. Обва­
лив край, она сползает боком в окоп. Правая гусеница бешено вра­
щается вхолостую. Судорожными рывками уползает второй танк.
Едва не плача, Сивачев шарит возле себя.
— Гришка... Гришка! Дай поллитровку... Уйдет. Уйдет, гад пол­
зучий!
Маркова трясет от злобы и обиды. Ни он, ни его бойцы не запас­
лись ни бутылками, ни противотанковыми гранатами, привыкнув
с беспечностью артиллеристов брать все это у пехоты. Марков
склоняется над трупом, лежащим у его ног. Из кармана шаровар
82

убитого сыплется махорка, на ремне болтается брезентовая сумка
с противотанковой гранатой. Вырвав чеку, Марков широко разма­
хивается и швыряет. Граната разрывается с недолетом. Вгорячах,
с руганью, Марков разряжает о броню танка свой пистолет. В эту
минуту кто-то, опершись на его плечо, смаху выбрасывается наверх.
Это солдат-пехотинец. Он ползет вдогонку за недобитой машиной,
но вдруг на полпути распластывается, из безжизненных пальцев
выкатывается бутылка. Мимо Маркова, взметнувшись, выпрыги­
вает из окопа Ивонин с красным, распаренным лицом. Подхватив
бутылку, он швыряет ее натренированным броском.
— Падай, Гриша, — стонет Сивачев, не замечая, что сам напо­
ловину высунулся из окопа и в нетерпении подался навстречу
товарищу.
Ивонин одним гигантским прыжком достигает окопа, дикая
удача спасает его от ливня пуль. Он прерывисто дышит и рукавом
стирает со лба пот.
Немецкая пехота вновь ползет на сближение. Защитники пере­
шагнули ту черту боя, за которой они перестают что-либо заме­
чать, кроме врага. Все не касающееся боя забыто и отброшено.
Словно оборвалась всякая связь с прошлым и будущим. Убьют?
Пусть убьют! Но сам прежде убью врага: одного... сотого... милли­
онного. К чортовой прабабушке всех тех, которые в поисках поживы
шакалами рыскают по моей родной земле! В ушах звенит. Не взду­
май, враг, сейчас сдаваться в плен.
Не отрываясь от автомата, Марков бросает взгляд на Ивонина.
Тот поднимает руку с ракетницей. Дугой прорезав угарную муть,
ракета сгорает над нейтральной полосой.
Отдувая свесившиеся над глазами волосы, Марков изредка
оглядывается на тылы, где молчат батареи.
— Эх, огневики, огневики...
Сивачев притащил откуда-то ящик с гранатами. Не сразу
попадая капсулами в гнезда, он бормочет сквозь стиснутые
зубы:
— Хватит, рыжие, на всех найдем...
Кто-то потянул Маркова за полу гимнастерки. Оглянулся — у его
ног Удодов отстегивал лямки рации. Неподалеку Григорьев. Заго­
родив собой траншею, он навинчивал штырек антенны. Монголь­
ские его глаза смотрели на Маркова тревожно и застенчиво. Илья
едва не бросил автомат, чтобы расцеловать грязное и потное лицо
своего друга:
— Дьявол косоглазый... Сам приполз и рацию притащил...
Вопли немцев усилились. Все, кроме Удодова, стреляли. Марков
нагнулся к радисту:
— Готово?
— Есть.
— К брустверу...
Марков^выхватил из рук радиста трубку и закричал:
— Говорит Марков... Говорит Марков. Немцы в пол сотне мет­
••

83

ров... Немцы в полсотне метров. Ставьте заградительный. Немед­
ленно заградительный.
— Спокойнее, Марков, — раздался в трубке голос Наповалова. — Спокойно. Команда уже отдана... Команда уже
отдана.
При заградительном огне, вынесенном всего за полсотни мет­
ров, опасность поразить своих была немногим меньше, чем если
бить прямо по траншеям. Но иного выхода не было.
Копая землю, снаряды с визгом и грохотом сыпались впереди
окопов.
Поднявшись, эсэсовцы бросились в последнюю атаку. Но
только некоторые успели добежать до траншей. Костлявый солдат
с засученными рукавами френча спрыгнул, зажмурившись, на Сивачева.
— Ошалел! — заорал Сивачев. — Не видишь, куда бухаешься!
Быстро расправились и с остальными. Только атлет-фельдфебель,
перескочив через голову наскочившего Удодова, двинулся медведем
по траншее. На него набросились несколько человек. Ивонин, ока­
завшись внизу, хрипел, протягивая руки:
— Давите его...
Оттолкнув Григорьева, Марков наискось режущим ударом по
челюсти заставил фельдфебеля разжать пальцы.
— Связать! — крикнул Марков, нанося второй удар.
Не пригибаясь, солдаты торжествующе заулюлюкали вслед по­
следним улепетывающим эсэсовцам. Сивачев тыкал Ивонина в
грудь и рыдающе выкрикивал:
— Видал, Гриша? Голенькими хотели взять... Ухватили от се­
ледки ушки. Сыпь, братва, подсыпай, славяне!
Ивонин кричал что-то свое, такое же невразумительное и без­
алаберное.
Потом, развалясь в расширении траншеи, будто не на переднем
крае, а в тылу, жадно курили, перекидывались хриплыми бессвяз­
ными восклицаниями. Марков пересчитал оставшихся людей.
Послал связных в смежные роты, к капитану. Приказал остав­
шуюся воду снести к пулеметам.
Фельдфебель очнулся и, связанный обмотками, лежал на спине.
Рядом с ним на корточках сидел Ивонин, растирая покрытую крас­
ными пятнами шею. Фельдфебель зябко поводил плечами под его
взглядами. Марков подозвал Гаврилу и отдал пленного под его
ответственность:
— Сохрани живым.
— Правильно, товарищ лейтенант. Нехай он нам построит, что
сломал.
Ординарец сорвал с френча эсэсовца нашивку из скрещиваю­
щихся костей.
— Ты есть просто немец. Эс-эс нет. Понял? Запоминай хорошо.
Гут запоминай. Ты нет фашист. Нет эс-эс. А то тебе рёбята живо
секир-башка устроят — и не укараулишь;
84

Ивонин перестал растирать шею. Недружелюбно поглядев на
эсэсовца, сплюнул и отвернулся.
Понемногу все успокаиваются. Сивачев извлекает из карманов
убитого немца ворох бумажек, фотокарточек, какие-то пустые фла­
кончики, коробки и таблетки, две колоды игральных карт, пачку
порнографических открыток. В потайном кармашке френча лежат
часы.
— Пить охота, — говорит Марков, облизывая пересохшие
губы. — Пошарь, Сивачрв.
Сивачев уходит. Немного погодя возвращается с ржавым ведер­
ком и двумя флягами. В флягах водка. На донышке ведра немного
желтой воды. Сверху плавают какие-то жучки. Выпив свою пор­
цию, Ивонин спрашивает:
— Где ты, Саша, такой отравы раздобыл? Я, кажется, голо­
вастика проглотил. Хотел зубами придавить, а он шмыг — ив
кишках.
— Подумаешь! Твой животик крокодила переварит, лишь бы
влез. А за нарзаном завтра пришлете. Сегодня не приготовили.
— Дай из фляги на сверхсытку накапаю.
Сивачев вопросительно смотрит на командира взвода.
— Можно одну, — разрешает Марков.
— Не забыть бы опохмелиться, — говорит Ивонин, пьет, и, ото­
рвавшись от фляги, шумно тянет носом.
По траншее бежит раскрасневшийся старший лейтенант, за ним
автоматчик, бойцы.
<
— Развалились! — говорит старший лейтенант, натыкаясь на
сидящих.
— А вы куда изволите спешить? — спрашивает Илья.
— Генерал послал к вам на подмогу. Где командир батальона?
Командира батальона встречают, пройдя шагов двадцать.
— Откуда? — спрашивает он старшего лейтенанта.
— От командира дивизии, в ваше распоряжение.
— Командир полка?
— Ранило. Команду принял его заместитель. Меняет НП, пере­
ходит поближе к вам.
— Давно пора.
— Там понимают, что пора, да знаете, какой крюк приходится
делать? Вы с трех с половиной сторон окружены.
— Вон как! С трех да еще и с половиной. А на той стороне
много от полка осталось?
3
— Роты полторы, товарищ капитан.
— Ты, я вижу, любитель половин. Наверно, и с собой тоже
половину отделения привел.
— Семьдесят два человека. Три взвода — и до единого сберег.
— Вот молодчина! Дай расцелую. Сейчас мы заживем.
— Атаковать будем?
— Обязательно будем, но сначала надо разобраться. Из связи
что принес?
85

— Рацию генерал одолжил и кабель должны тоже скоро дать.
Капитан потирает руки:
— Замечательно! И еще, старший лейтенант: поручи командиру
взвода организовать выноску раненых.
— Куда? Тут и здоровому без всякой ноши трудно выбраться.
— Куда? — вскипает капитан. — Вы какой дорогой сюда шли?
Вот той и выносите. Как вы извернетесь, меня абсолютно не инте­
ресует. А раненых немедленно из окопов удалить. Выдели взвод­
ному человека четыре, не больше, а остальных не трогай. Раненых
передавать эстафетой: с рук на руки. Выполняйте, старший лейте­
нант. — И повернувшись к Маркову, спрашивает: — А ты где
устроился?
— Кочую. Есть один закоулок. Показать?
— Пойдем. Я с утра бездомный. Блиндаж с потрохами вывер­
нуло. Ушел в роту, возвращаюсь — одна дыра.
Капитан досадливо морщится и вдруг вспоминает: л
— А где мой ординарец?
— Жив Гаврила. С пулеметчиками возится. Придет скоро. А
вот и моя крепость.
Капитан, оглядев ячейку, причмокивает:
— Важнецкий редут. Ну-ка, солдаты, беритесь за лопаты. Углу­
бить до полного профиля. Мы пока здесь посидим.
Капитан садится, с хрустом вытянув ревматические ноги.
— Как тебя звать, артиллерист?
— Илья Марков.
— И меня Илья. А фамилия
Скворцов. Выходит, мы с тобой
тезки. Уморился я, младший лейтенант. Как мышь мокрый.
Достав из полевой сумки полотенце, он через расстегнутый ворот
вытирает грудь и подмышки.
— Не сдрейфил?
Маркой скупыми односложными фразами докладывает о роте
и своих действиях.
Капитан сокрушенно говорит:
— За три дня я потерял чуть не весь батальон. Остались кош­
кины слезы. Крепко жмет.
— За то, что еще держимся, надо благодарить левого соседа,
капитан. Он танки на себя оттянул, а нас они как-то краем задели.
Капитан вспыхивает:
— Краем? А кто у меня шестую роту съел? Тоже край!
I В траншее кто-то разыскивает командира батальона. Капитан
окликает:
— Кто там? Иди сюда... Ты что — заблудился, Гаврил?
В ячейку ныряет ординарец, за ним солдат-связной от соседа.
Связной протягивает записку. Бегло прочтя, капитан приглу­
шенно спрашивает:
— Ты видел своего командира батальона?
— Его раньше унесли, товарищ капитан. Как только убило
и унесли.
8;

Написав что-то на той же записке, капитан отдает ее связному.
Попрежнему глухим голосом говорит:
— Иди к себе.
— Сосед этот — ваш друг? — спрашивает Марков.
— Сослуживец. Повздорили мы с ним вчера. А сегодня помог
он мне, а не я ему. Его убило, а я жив...
Капитан сопит и после минутного молчания меняет раз­
говор:
— Не ваши на виду разворачивались? Ну, не важно чьи. А сра­
ботали гарно. Пехоту нельзя отдавать танкам на растерзание.
Столько навалится — бутылками не откидаешься.
По глазам капитана видно, что он старается избавиться от тя­
желой навязчивой мысли и не может. Крепко сжатыми кулаками он
трет лоб и виски. Не глядя на Маркова, говорит уставное поло­
жение:
— Современная оборона прежде всего должна быть противо­
танковой обороной.
Маркову кажется, что у капитана блеснула слеза, но тот с силой
проводит кулаком по обоим глазам, прикусывает губу:
— Удивительная голова у него.
У кого?
— У Сталина.
— Ты словно первый день в армии, — говорит Скворцов. —
Изменения в Уставе кто приказал сделать? Сталин... Не понимаю,
как он повсюду успевает, сколько часов в сутки работает? Ты ви­
дел его? И я нет. Жив буду — обязательно в Москву на Октябрь
или Май приеду..’. Гаврила!
— Я вас слушаю, товарищ капитан.
— Нашел сержанта, про которого я тебе утром говорил?
— Нашел. В тыл его отправили7. Без руки парень останется. Я
его фамилию и адрес записал. Вот, читайте на прикладе.
Капитан отодвигает ложу:
— Читай сам. По-каковски тут намалевано?
— По-русски, товарищ капитан.
— Читай, коль по-русски. Помнишь, что писал? Собственные
закорючки не разберешь.
— Да спешил я, товарищ капитан.
— Полюбуйся, артиллерист, каков у меня ординарец. Писать
может, а читать не разумеет.
— Уже разобрал^ товарищ капитан.
— Ну, читай, Гаврила-мученик. Так, так... Смотри, я себе запи­
сал, запиши и ты снова. Если со мной что случится, доложишь о
сержанте командиру полка. Дай, я на твоем письме приписку сде­
лаю, а то забудут парня, а он мемориальную доску заслужил.
Легко сказать — вчера этот сержант полсотни фрицев из станкача
скосил. Читай: «Ходатайствую о предоставлении к правительствен­
ной награде». Ясно? Сховай подальше.
87

Ординарец засовывает бумажку в карман и закалывает его
булавкой.
В окоп заглядывает Удодов.
7
— К командиру дивизии генерал-танкист пришел, — сообщает
он Маркову.
— Танкист? Слышите, капитан? Пойдем, Удодов, к рации, как
бы тут представление не началось похлеще давешнего.
— Наши танки пришли, — подтверждает Григорьев.—Две
бригады. Солдаты говорят.
— Раз солдаты, приходится верить, — говорит, усмехнувшись,
Марков. — Свяжемся с хозяином.
Рация неподалеку. Удодов долго возится около нее и вдруг ис­
пуганно вскрикивает:
. — Питание садится!
Спустя секунду облегченно вздыхает:
— В порядке. Встряхнули малость аккумулятор. Сейчас нала­
дим. Не мешай, Саша, отодвинься.
Сивачев, забывшись, выпрямляется в полный рост и сразу про­
ворно приседает. Потом ощупывает голову, осматривает ладони и
исподлобья глядит на пилотку, валяющуюся в пыли. Медленно
поднимает ее. В гребешке пилотки светится дырка.
— Народ пошел в последнее время, — растерянно произносит
Сивачев.
— Покажи, — говорит Ивонин, протягивая руку. — Счастливый
ты, Саша...
. Ивонин вывинчивает шомпол из валяющейся рядом разбитой
винтовки. Надевает на шомпол пилотку и осторожно высовывает
над бруствером. Цвенькает пуля.
— Толково всадил. Рядом с первой. На, Саша, сбереги, пока­
жешь своей нареченной: знай, мол, наших, били да не пробили.
Сивачев сердито вырывает пилотку, нахлобучивает ее до самых
глаз и, предупреждая новую шутку, говорит:
— Товарищ младший лейтенант, тут недалеко танк стоит. Гусе­
ницу ему сбили, а экипаж удрал. Я ночью к нему сползаю.
— Я тебе сползаю... а впрочем, постой. В нем, наверно, рация
есть. Вместе сползаем.
Копаясь в передатчике, Удодов спрашивает:
— А вы видели, как рации в танках монтируются? Тогда и пол­
зать не к чему. До них и днем не скоро доколупаешься...
Сивачев перебивает:
— Что они там — автогеном приварены? Я лом найду, откроем.
Ему очень хочется побывать в танке. Раздаривать трофеи, добы­
тые собственноручно, — его слабость.
Начальник разведки вызывает Маркова к рации. Голос Ткачева
едва слышим. Он что-то спрашивает. Марков ничего не понял.
Один вопрос долетает более отчетливо: как Марков видит окопы,
занятые немцами.
88

— Рядом сижу. Окурками перебрасываемся.
Ткачев осторожно осведомляется, может ли Марков произвести
пристрелку по ним и не зацепить своих.
— Не зацеплю. Да и мне самому жить не надоело. Только при­
стреливать по-орудийно.
Предупредив капитана Скворцова, Марков пододвигается ближе
к объекту пристрелки.
— Готово!—докладывает он капитану через четверть часа.
Устанавливается неприятная зудящая тишина. Над немецкими
окопами вспыхивает ракета. В ответ загорается белая звездочка.
Подождав, когда секундная стрелка на часах поравняется с циф­
рой «60», капитан скомандовал:
— Огонь!
Артиллеристы присели под загудевшими над головой осколками.
Прошла минута... две... две с половиной... Три!
— Перенести огонь! — сдублировали радисты.
Шумно дыша, солдаты выпрыгнули из траншеи. Среди наступив­
шей тишины в тылах вдруг раздалось громыхание. Громоподобное
эхо потрясло окрестности.
— Слышите?! — радостно выкрикнул Сивачев. — Мы думали:
вся вселенная на нас держится, а полюбуйтесь! Нас прикрывают.
Сколько полков бьет, а?
Артподготовка на несколько минут опередила приготовившихся
к очередной атаке немцев.
Танковые бригады из-за западной и восточной кромок леса двумя
растекающимися потоками устремились на противника. Клещи наце­
лились в бока немецкой группировки.
Над окопами огонь продолжал бушевать с прежней силой. Мар­
ков и Сивачев подлезли под застрявший в траншее сожженный танк
и наблюдали за танковым сражением. Вот средние самоходки нем­
цев и наши «тридцать-четверки» идут на сближение. Шестидюймо­
вые установки расползаются по складкам местности. Им не прихо­
дится гадать: пробьет снаряд вражескую броню или не пробьет.
Пробьет. Лишь бы попасть... Танки маневрируют, наскакивают,
обмениваются молниями выстрелов, стараясь ударить по бортам,
по мотору. Прыжками кидаются вперед. Башни бешено повора­
чиваются с борта на борт. Секундная остановка, скрежет гусе­
ниц— и грузная громада, придержанная рукой водителя, при­
седает и мчится в обратную сторону. Поворот «все вдруг» — и
змейки нет: железная шеренга устремляется вперед. Огонь с разных
сторон обрушивается на обреченную жертву.
Щит из «тигров», развернув веером стволы, пятился последним.
«Тридцать-четверки» в обход добираются до тонкокожих средних
немецких танков. Танковый клубок докатывается до ничейной по­
лосы. Завязывается последняя жаркая перепалка накоротке...
В безветренном воздухе неподвижно стоят дымы. Это горят
танки. Поля и высоты, недавно полные грохота и движения, зами­
рают. Изредка один из дымов, мгновенно распухнув, вдруг начинает
89

плеваться смоляными сгустками. Раскатывается грохот — и громада
танка исчезает.
— Очистили или нет окопы? — спрашивает Сивачев. — Наверно,
очистили. Тихо стало.
— Удодов, — зовет Марков, — будь на рации. Я к командиру
батальона. Узнаю положение.
Радист не отзывается. Он лежит на животе и порывисто ды­
шит. Осколок ударил ему около ключицы и глубоко застрял
внутри.
— Удодов...—тихо говорит Марков, склонившись над раненым.
— Жжет, моченьки нет...
Григорьев хочет перевязать раненого, но бинта нехватает.
— Сивачев, чего смотришь, отдай наши.
— Нету. Отдал я тут одному — свой и ваш.
— Вот ты, боже мой! На тогда полотенце, подбинтуй.
Раненого бережно усаживают на земляной уступ.
— Удодов, шагать можешь?
— Попробую... как-нибудь...
— Держись, встаем. Помогай, Сивачев.
Радист бессильно наваливается на плечо Маркова:
— Голова кругом идет... Упаду.
— Григорьев, поможешь ему добраться. Вылечивайся, Удодов,
да не забывай нас. Пиши.
— Рацию встряхнуло... посадите... меня, я покажу.
— Ничего, не беспокойся, Удодов. Сделаем.
— Нет... дайте. Я покажу. Придерживайте регулятор.
Рука Удодова бессильно падает.
— Веди, Григорьев.
— Нет... сделайте... при мне... Я буду беспокоиться...
Марков несколько раз включает и выключает рацию:
— Видел, Боря? Все в порядке. Счастливо тебе вылечиться.
Удодов облегченно шепчет:
— Вам счастливо... товарищ... лейтенант.
— Григорьев, возьми пленного фельдфебеля и тотальника с со­
бой. Их заставь нести.
С минуту Марков смотрит вслед уходящим. Потом говорит Ивонину:
— А ты иди прямо от телефона по линии. Дойдешь до наблюда­
тельного пункта и оставайся там.
— Я не связист, товарищ младший лейтенант. Оттуда ведь по­
шлют.
Вздрагивая уголками губ, Марков сдержанно бросает:
— Видел Удодова? А ты? Марш по линии!
Ивонин уходит. Марков направляется к капитану.
Скворцов сидит в очищенном от немцев окопе.
— Выбили, товарищ капитан?
— Как видишь. Чтоб им пусто было! Вытряхнули, как милень­
ких. Жалко некоторые удрали с танками. Но не будем алчными,
90

главное сделано. Арийских бегунов мы еще за фалды схватим. У тебя
как? Связь держишь?
— Имею с самим командиром полка. В любую минуту могу вы­
звать огонь всех дивизионов. Радиста пришлось отправить. Заце­
пило. Сколько гибнет, капитан!
— Да, много народу гибнет. Росли, росли и выросли ребята...
Знаешь, тезка, я злой, я еще хоть сто лет готов воевать... Мы их
отучим наших людей убивать. Когда на земле переведутся жир­
ные сволочи, выдумывающие войну?.. Не траншея — братская
могила. Но еще терпимо, младшой: не баш на баш. Наши только в
траншеях, а они кругом валяются. Таскать им да не перетаскать.
— Полезут они еще сегодня, товарищ капитан? Мне кажется, —
нет.
— Вероятно, не полезут. Будет с них. Можешь ложиться спать.
Сейчас каждого фрица в шнапсе искупай — и то силком из окопов
не вытащишь.
— Прикажут — пойдут.
— Допустим, но что толку? Отползут от своих окопов на две са­
жени и растянутся в первой воронке. Попить бы, Гаврила?
— Нету, товарищ капитан. К пулеметчикам ходил, тоже пусто
Разной дрянью пулеметы охлаждают.
— А у тебя, младшой?
— С утра постимся.
— Тогда будем держать уразу. Командир полка обещал скоро
подбросить кое-чего и водички попутно прихватить.
Остаток дня проходит спокойно. Лежа на спине, солдаты наблю­
дают из окопа за воздушными боями. В поднебесьи тесно от завы­
вающих моторов. В потемневшем воздушном океане то и дело разго­
раются схватки. Сбитые самолеты, рассекая воздух, с последним
воплем несутся вниз. Взрыв... Рванулось ввысь дымное облако.
И все. Оставляя шлейф чада, куцехвостые, с рваными крыльями,
ковыляя, спешат убраться восвояси. «Безлошадники» болтаются под
шелковыми куполами между небом и землей.
Танк, стоящий вблизи немецких траншей, вызывает у Маркова
подозрение: в нем кто-то есть. Марков разыскал бойца с противо­
танковым ружьем, и тот, переходя с места на место, пятым выстре­
лом зажег машину.
Капитан Скворцов разослал всех своих связных с приказаниями.
Ординарец Гаврила и Сивачев. еще раз обшаривают окопы и, не
найдя воды, сидят и лениво «растравливают» один другого:
— Хорошо, Гаврила, сейчас головой да в родничок...
— Водой не напьешься. Квасок — вот це да! Кисленький, из по­
гребка, аромат волнами...
Сивачев, сонно щурясь, возражает:
— Откуда у кваска аромат? Сплошная кислятина. Др войны у
нас лимонад в киосках продавали, прямо со льда. Пробку тронешь,
а она — шшик и в потолок! Хлебнешь — зубы ломит, в нос шибает.
— Посылали меня в летную школу — не захотел, остолоп, —
вздыхает Гаврила. — Летал бы на прохладе и чихал на вас с вы­
91

соты... Моя бы воля — больше всех орденов давал бы пехоте, а по­
том летчикам и танкистам.
— А артиллеристов забыл?
— Лодыри. Им остатки.
Дрема слетает с Сивачева. Он даже привскакивает:
— Нам-то? Это мы-то? Да тебя в суп-пюре гороховом мало уто­
пить! Кто пищит все время: огонька, огонька?.. Ваша сошка... Кто
вас от танков, от самолетов спасает? Мы! Проламываем стенку—•
мы! Когда драпаете, кто прикрывает? Опять мы! Понятно?
Гаврила только мотает головой:
— Не свисти, Саша.
Смеркается. Марков идет на наблюдательный пункт полка. Вме­
сте с ним Сивачев. Около блиндажа на Маркова налетает сержант
Казаев:
— Илья?
— Я. Ну, как у вас тут?
— Да ничего.
— Удодова отправили в госпиталь?
— Отправили. А где Сивачев?
— Здесь я, помкомвзвод, — отзывается Сивачев, бренча котел­
ком. — Не вода у вас, а лимонад. Оторваться не могу. Уф...
Казаев вполголоса рассказывает Маркову:
— Здесь целая кутерьма заварилась. Я до сих пор не опомнюсь.
Танки к высоте подошли. Думали, сюда полезут. Автоматчики до
наблюдательных колодцев добежали. Одного Наповалов в своем
блиндаже из пистолета застрелил. Вам Григорьев рассказывал? Все
кругом изрыли, рассветает — и место не узнаешь. У нас двоих убило:
Когана и Лоева. Лоскутову голень размозжило, а по-легкому редко
кого не царапнуло. Григорьев опять меня удивил. Мы все бегаем, а
он как в тире: бац да бац. Сам Наповалов потом ему руку пожал.
К вам должен был я с Удодовым идти, а он напросился. Замечатель­
ный мужик. Говорит в час по ложке, а уж за дело возьмется — смот­
реть на него радостно.
Из блиндажа доносится голос Наповалова. Командир полка зо­
вет Маркова. Илья спускается в блиндаж.
— Я вас слушаю, товарищ гвардии подполковник.
— Неохота тебя посылать, Марков. Да причина есть. Блиндаж
надо перекрыть. Видишь, какой каземат: пальцем проткнешь.
Дранки на крыше — и те гнилые. Немного отдохни, а потом поужи­
наем да пораскинем умом.
Всем нравится Илье Маркову командир полка. Одного не любит
в Наповалове: его пристрастия к прочным блиндажам. Марков сам
не против четырех-пяти накатов, но при условии, если строит, кто-то
другой. Канительное дело, особенно когда под руками нет лесу.
Но приказ есть приказ. Марков отдает команду:
— Пошукайте, Казаев, проявите находчивость.
К удивлению всех Казаев возвращается довольно скоро:
— Нащли, товарищ младший лейтенант.
92

— Что нашли?
— Блиндаж отыскали. Связисты в нем спят, но сообразить
можно. Блиндаж мировой. Бревнами перекрыт. Верхний накат даже
землей не присыпан.
Казаев ведет Маркова и разведчиков в сторону от балки. Дей­
ствительно, скоро натыкаются на блиндаж. Спускаются при свете
фонарика. На ворохе соломы спят двое. У ног катушки с кабелем,
спутанные вместе. От блеснувшего света ближний связист просы­
пается. Пытаясь сесть, дергает катушки и будит товарища. Сивачев
выходит вперед.
— Где-то я вас, хлопцы, видал, — издалека начинает он раз­
говор.
Один из связистов, угрюмо косясь на пришедших, хмуро бурчит:
— Вряд ли видали.
— Не видали, так не видали. Закуривайте гвардейского, да бу­
дем толковать о деле.
Связисты настораживаются:
— О каком таком деле?
— Да мало ли... Что ты задом наперед ходишь, — Сивачев лас­
ково снимает с ближнего связиста пилотку и повертывает ее звез­
дочкой вперед. Затем проводит лучом фонарика по потолку, по углам,
по затухающему костру, в котором леж^т обгоревшие обломки досок.
— Зазвонистый вы блиндаж облюбовали. А двери жечь все-таки
не следует...
Связисты подтягивают к себе катушки и опасливо посматривают
на рослого Казаева, загородившего проход. Сивачев придвигает им
табак.
— Не по вам эта хоромина, — вкрадчиво продолжает он.—Мо­
жет, мы сейчас с вами поделим ее?
Связисты разом вскидывают на Сивачева глаза. Пряча лицо от
света, один неуверенно произносит:
— Не знаю. А вообще-то можно и... того.
Другой поддерживает:
— Конечно, поделим. Хватит вам и нам.
Сивачев обрадованно повертывается к Маркову:
— Я говорил: ребята сознательные. Вы оставайтесь тут, а нам
пару накатиков удружите.
Связисты вдруг замыкаются. Сивачев по-свойски подмигивает:
— Да вы не стесняйтесь, говорите, чего вам взамен надо.
— По двести грамм, — запрашивает ближний.
— И закусить, — добавляет его товарищ.
Спустя минут пять Сивачев, раскатывая бревна, хвастает:
— А здорово я подъехал. Дипломатия. Учитесь у Саши Сива­
чева.
Из блиндажа в обнимку выходят связисты.
---- Вы куда, хлопцы? — окликает их Сивачев.
— К себе пошли. Благодарствуем, артиллеристы. Дали нам за­
морить червячка.
..........
93

— А блиндаж?
— А зачем он нам? Он не наш.
Сивачев роняет бревно.
— А чей же?
— А кто его знает. Вас испугались сначала. Думали, хозяева
вернулись.
Сивачев с остервенением плюет им вдогонку. И пока не смол­
кает вокруг него хохот, сердито молчит.
После устройства наката Казаев отводит Маркова в сторону.
Сержант долго мнется, не зная, как начать разговор. Откашли­
вается и с незнакомой интонацией официально и даже немного
торжественно говорит:
— Товарищ гвардии младший лейтенант, я вновь вынужден об­
ратить ваше внимание на Ивонина. Каким путем он сегодня танк
зажег, я не знаю. Но как только он вернулся — даже со мной раз­
говаривать как следует не стал. Сразу зазнался. Пришлось ему
указать на свое место. А танк-то, говорят, был уже подбитый. Вы
ему и раньше давали потачку, а сейчас он совсем возгордился.
Марков резко обрывает Казаева:
— Позвольте, старший сержант, кто вам разрешил читать но­
тацию командиру взвода?
Переждав вспышку, Катаев сухо отвечает:
— Я вам докладываю как ваш помощник. Но я не только сер­
жант, я коммунист. Если вы меня не так поймете, я вынужден буду
доложить майору Ашихмину.
—* Кляузничать? Спасибо, товарищ гвардии старший сержант!
Марков возвращается на высоту. Он понимает, что поступил
глупо. И это его больше всего злит.
VIII
Соединения еще отбивали немецкие атаки, а командование уже
видело: наступательная сила врага иссякает. Наши полководцы
ждали момента: как только противник перестанет рваться вперед,
тотчас, без всякой передышки нанести внезапный удар по скучен­
ным вражеским дивизиям. Ночами свежая пехота занимала око­
пы задних поясов нашей обороны. Подбрасывались новые артил­
лерийские части. Бодро урчали колонны новеньких танков. Вблизи
переднего края появились офицеры в фуражках с голубыми околы­
шами. Разъезжая на открытых машинах, они что-то высматривали
и прикидывали на планшетах.
В одной из контратак пехота выбила немцев из окопов. Коман­
дир дивизий приказал вырвавшимся подразделениям закрепиться и
не отходить.
Последнее время Наповалов держал Маркова при себе, но сего­
дня он вновь послал его к капитану Скворцову, батальон которого
вырвался вперед.
94

Капитан Скворцов недоумевал, по какой такой необъяснимой
причине немцы не пытаются выбить его батальон из окопов, а
лишь фланговым огнем обстреливают подступы.
Ночью Марков послал сержанта Казаева разыскать запропа­
стившихся где-то вместе с кабелем телефонистов. На старый пункт,
оставленный взводом еще днем, телефонисты пока не пришли. Там
сидел один Григорьев. Казаев указал ему направление, куда тянуть
кабель, а сам вернулся обратно.
Марков был у командира батальона, когда внезапно раздался
хлопок разрыва, а немного погодя отчаянный крик:
— Помоги-и-те... Помогите-е-е...
Крик шел со стороны болота, где были поставлены мины.
— Кто-то подорвался,—проговорил капитан, прислушиваясь.—
Вправо взял, а там мина от мины на вершок.
Через секунду крик повторился, и совершенно отчетливо доле­
тело:
— Помогите... Казаев!..
Из полутьмы выступила фигура Сивачева.
— Телефонист подорвался, Гуркин как будто. Голос походит.
Слышите...
Немцы пустили несколько трассирующих очередей. Крики обо­
рвались. Казаев решительно направился к выходу.
— Куда?
— Туда, товарищ лейтенант. Меня зовут.
Марков, помедлив, сказал:
— Ладно, иди. Поосторожней, Казаев.
— И я с ним, — сказал Ивонин.
— Наблюдай и не умничай! — прикрикнул Марков.
Теперь уже не крики, а стоны доносились со стороны болота.
— Напрасно разрешил, младший лейтенант. Подорвется. Слы­
шишь? Не самой середине стонет. Как еще раньше не наскочил...
Марков сухо прервал капитана:
— Ребят мы не бросаем. Не знаю, как у вас заведено.
— С какого ты времени воюешь? — холодно спросил капитан.
— С первых дней.
— Даже? Тогда тебе и объяснять нечего. Ночью туда даже са­
перов посылать бессмысленно.
Чувствуя, как его трясет, Марков закурил. На поле снова
ярко вспыхнул и снова раздался хлопок. Марков рванулся к
выходу.
— Не выдумывай, пропадешь.
Грубо отстранив капитана, Марков броском выкинулся из окопа.
Он полз, еле различая помятую траву и бороздку в песке —
след, оставленный Казаевым. Позади, шагах в десяти от него дви­
гался Сивачев, сдерживая дыхание.
— Кому приказано остаться? — обернулся Марков.
— Яс тобой. Один не вытащишь.
— Вытащу. Марш в траншею.
95

Задыхаясь от напряжения, Марков опустил разгоряченную го­
лову в траву. Капельки росы скатились за воротник.
Дальше Марков полз медленно. Он осторожно выбрасывал впе­
ред руки, захватывал горстями траву и, упираясь носками, подтя­
гивал свое тело. Так метр за метром. Внезапно вместо податливого
грунта носок уперся и скользнул по чему-то металлическому. Илья
оцепенел, уткнувшись лицом в землю. Между намертво сведен­
ных пальцев стекал сок раздавленных стеблей. Нога застыла в
воздухе.
Расчетливое самообладание снова возвратилось к Илье. Он ос­
торожно передвинулся чуть в сторону. Положил ногу на ногу.
Ощупал землю вокруг себя. Слева что-то твердое. Распутав’примя­
тую траву, слегка коснулся металла. Мина. Противотанковая. От­
дернув руку, Марков медленно-медленно перевернулся на спину.
Устало на секунду закрыл глаза. Он знал, что под тяжестью чело­
века противотанковая мина вряд ли взорвется. Но несомненно
здесь поставлены и противопехотные мины.
Падая с крыла на крыло, совсем близко пронеслась какая-то
ночная птица. Илья ощутил Даже волну воздуха. Повернувшись
снова на живот, он пополз дальше.
Сержант еще дышал, когда Илья приник ухом к его телу. Про­
тивопехотная мина искромсала Казаеву грудь, выбила глаза. В
полумраке было видно, как темный ручеек, не переставая, стекал
по подбородку.
Взвалив Казаева на спину, Марков пополз обратно, стараясь
не отхвдить от прежнего следа.
Казаев изредка шевелился и стонал.
Из траншеи к ним протянулись руки. Осторожно сняли Казаева
со спины командира и опустили на дно окопа. Марков взял руку
раненого, нащупал пульс. Ничего не понимая в медицине, он тем
не менее видел: Казаев умирает. Пальцы Казаева судорожно
вздрагивали. Марков наклонился к самым губам.
— Солнце?.. — спрашивал Казаев чуть слышно.
Он силился что-то еще сказать, но не мог.
— Ты не говори. Тебе трудно.
В булькающем хрипе Марков уловил отрывочные слова. Сер­
жант просил похоронить его при солнце. Марков громко повторял
каждое его слово, чтобы он удостоверился, что его правильно по­
нимают, но при слове «похороните» умолк.
Сжав лицо ладонями, он опустился на приступок окопа. Сивачев долго не решался его окликнуть. Но ветерок донес с поля новый
стон, и Сивачев, по-мальчишески всхлипнув, тронул Маркова за
плечо:
— Мы пойдем.
Марков разжал ладони.
— Куда?
— За телефонистом. Слышите, стонет. Мы с той стороны по­
пробуем.
96

— Нельзя, Саша. Пойми. Подождем рассвета. Я попрошу са­
перов.
(
В разговор вступил Ивонин:
— Мы расспросим Григорьева и вдвоем с Сивачевым' спол­
заем.
Марков вскочил:
\
— Слушай, ты! Я сказал: идти не разрешаю.
\
Казаева хоронили на рассвете. Около могилы стояли Ашихмин,
несколько офицеров из дивизионов и человек двадцать сержан­
тов и солдат. Сивачев заглянул в яму и заплакал. Четверо сержан­
тов подняли завернутое в плащпалатку тело.
Марков шагнул к Ашихмину:
— Товарищ гвардии майор, Иван Александрович просил похо­
ронить его при солнце. Разве вам не передавали?
У майора сошлись брови. Долго смотрел на комья земли. Попра­
вил планшетку. Забывшись, потянулся к раскрытому кем-то портси­
гару, но с пол пути отдернул руку. Глаза Ашихмина остановились
на офицерах:
— Кто не может ждать,^идите по своим местам. Я пока побуду
здесь.
В полдень Маркова вызвал к себе командир полка.
Наповалов сидел в машине, собираясь ехать, когда явился
младший лейтенант.
— Почему не докладываете? Произошло чрезвычайное проис­
шествие, а я узнаю последним.
— Я докладывал майору Ашихмину. Вас не нашел, а по теле­
фону не захотел.
— Доложи толком, как произошло. Знаешь, что этим происше­
ствием заинтересовался оперуполномоченный?
Выслушав Маркова, командир полка снял фуражку, погладил
бритый череп. Помедлив, вылез из машины.
— Ты считаешь себя правым или нет?
Воротничок сразу стал тесен Илье. После короткого замеша­
тельства Марков сказал тихо:
— Не знаю, товарищ гвардии подполковник. Честное слово,
не знаю.
Наповалов сделал несколько шагов вперед и обратно. Испы­
тующе глядя на Маркова, вдруг спросил:
— Скажи, тяжело быть командиром?
— Кому как, а мне иногда тяжело, товарищ подполковник.
Наповалов проговорил медленно:
— Нам нужно с наименьшей кровью добыть победу. Мы можем
жертвовать одной жизнью, чтобы спасти несколько. Мы обязаны
беречь людей. Таков наш закон войны. Казаева сам вытащил?
— Сам.
— Жалко мужика.
Наповалов направился к машине.
— Подбирай себе, Марков, нового помощника. В пополнении
7

Прикамье № 16.

97

есть один, как будто подходящий. Познакомишься, скажешь мне. А
для облегчения души побывай у Ашихмина. Поговори с ним.
Разговор с Ашихминым произошел на другой день, но на ходу.
Видя, что майор куда-то спешит, Марков не сказал, что он шел к
нему. На вопрос: «Куда путь держишь?» ответил:
— Надо разведчика подобрать. Вместо Казаева.
Ашихмин внимательно взглянул на младшего лейтенанта.
— Скучаешь о Казаеве?
— Виноват я перед ним, товарищ майор.
И Марков вдруг неожиданно для себя рассказал майору все,
что его тяготило эти дни.
— А как Ивонин ведет сейчас себя?
— Да попрежнему, товарищ майор. Особых грехов за ним как
будто не заметно. Сейчас он исполнительный и за чужие спины не
прячется. Даже наоборот: старается лишний раз попасть на глаза.
А когда предоставлен сам себе, тогда он не тот. Я уверен, напри­
мер, что два раза, когда я посылал его вместо связиста исправить
линию, он просидел где-то в укромном местечке. Его даже Гри­
горьев недолюбливает. А с Сивачевым они несколько раз чуть не
подрались. Но вы знаете Сивачева. У него в'голове не умещается,
как это так: вместе жить, вместе воевать и вдруг думать о товарище
плохо. Немного остынет и опять: Гриша, Гриша...
Ашихмин сорвал травинку, покусал ее, бросил:
— Пришли его завтра ко мне за газетами. Познакомлюсь по­
ближе. А ты его меньше уговаривай. Он не дитя, должен понимать,
что находится в действующей армии. И сам не поддавайся сла­
бости. Еще многих друзей нам придется хоронить. Держи себя в
руках.
— Нелепо он умер, товарищ майор.
Ашихмин на минуту задумался.
— Не совсем так, Марков. А позвали бы тебя, разве ты не по­
шел бы? Вот видишь, и идти нельзя и не идти нельзя. И такое бы­
вает... Он выполнил свой долг. Случившегося не исправить, но
впредь подобные случаи надо предупреждать. Виновных здесь
трудно найти, но и по голове гладить нас тоже не за что.
Среди присланного пополнения Марков не смог подобрать ни­
кого на место Казаева. Ребята как будто ничего, но очень еще
молодые, неопытные. Был, правда, один постарше, но Маркову не
понравился. Работал он «в гражданке» ответственным работником.
За что он отвечал, чем руководил, Марков так и не понял. Одно
лишь узнал, что человеку тридцать два года, и за это время пере­
брал он чуть не тридцать две должности и все «насквозь ответ­
ственные».
— Лучше я буду без помкомвзвода, чем всякого ставить на
место Казаева, — сказал Марков начальнику разведки.
Тот усмехнулся:
— Так, значит, не хочешь брать?
— Не хочу.
98

— Я встречал таких. Все-то они знают, все-то они могут и в,
конечном счете ни к чорту не сяособны. Да плюс ко всему искренне
считают себя незаменимыми работниками.
Командир полка, узнав в чем дело, спросил Маркова:
— Да ты сам много ли работал? Можешь ли его судить?
— В гражданке мне работать не пришлось, товарищ гвардии
подполковник. Я отца вспомнил. Он мне часто повторял: учись,
парень, хоть всю жизнь, но в работе имей всегда свою пристань. Не
болтайся по ветру. Кто не любит усидчиво работать да за разное
хватается и не доводит до конца — всегда за язык прячется. От та­
кой работы одна видимость. А его язык мне, товарищ подполков­
ник, очень не понравился.
— Ну что ж, не буду проверять твоего решения. Хочешь рабо­
тать за двоих — работай пока. А со временем подыщем подходя­
щего человека.
IX

На непривычно затихшую землю опускается ночь. С прохлад­
ным ветерком, с бездонным звездным небом.
Солдаты наслаждаются покоем. Булькает наливаемый в котелки
чай. Мерцают искорки папирос. В речушке, текущей позади тран­
шей по дну глубокого лога, кто-то обмывает водой посолоневшую
кожу, болтает босыми ногами в хрустальной прохладе. Группа бой­
цов разлеглась на склоне пригорка. Холодок травинок приятно
щекочет щеки.
Разведчики Маркова, лежа за бугром, между траншеями, сле­
дят за действиями легких ночных бомбардировщиков.
— Красота, — говорит Сивачев, — фейерверк что надо!
Красные, зеленые, белые искорки пунктирными струйками не­
сутся от земли. Скрещиваются, пересекаются, разбрызгиваются
веером. Сетку мелких искр пронизывают огоньки покрупней. Они
взлетают высоко-высоко и там вспыхивают звездочками. Лучи
скрытых прожекторов могучими колоннами подпирают небесный
свод или же рубят темноту во всех направлениях. Но вот один
схватывает в небе серебристую букашку. Самолет плывет в вер­
шине светового конуса, осыпаемый дождем светляков. Пометав­
шись, он непостижимым маневром вывертывается из тисков про­
жекторов. Конус разваливается. Лучи беспорядочно щупают небо.
Трассы выстрелов прорезают темноту, пытаясь нашарить самолет.
Зенитки смолкают. И вдруг в вышине вспыхивает ярчайший
клубок. Все вокруг обливается серебром. Нестерпимый свист про­
резает затишье. Нарастая, он переходит в визг и обрывается сухим
грохотом взрывов. Невидимый самолет урчит над самыми тран­
шеями. Слепящий клубок тихо опускается. Световой круг на земле
■суживается, тускнеет. Догорая, клубок вспыхивает с новой силой,
дробится и, судорожно мигнув, гаснет.
А в стороне загорается новый. Низкой тенью проплывает
7»
99

самолет, делает круг, второй. Ивонин хочет уйти, но Сивачев ловит
его за ноги:
•
— Лежи, Гриша. Что тебя так напугало?
Немного погодя Сивачев спрашивает Маркова:
— Товарищ лейтенант, какие это у американцев «летающие
крепости»? Мне один рассказывал, что на таких самолетах по
девятнадцать пулеметов стоит да пушки в придачу. Стреляют сами
собой, по звуку мотора.
Ивонин смеется:
— Ты, Саша, ляпнешь так ляпнешь. А я слыхал, там по
две мортиры стоят. Солдаты с дула заряжают. Через полчаса —
выстрел. А летчики в это время из рогаток галькой отстрели­
ваются.
— Рад посмеяться над бедным Сашей. Спроси у товарища лей­
тенанта.
— Многовато ты наговорил, — с сомнением произносит Мар­
ков. — Насчет стрельбы без стрелка вещь вполне возможная, а как
у них там, не знаю.
— Чорт с ними, с «летающими крепостями», наши боевее, — за­
являет Сивачев.
— Кукурузник, например? — пытает Ивонин.
— И «кукурузник» — блоха задористая, — добродушно под­
тверждает Сивачев.—«Яки» и «илы»—вот те совсем сорви-голова.
— Ты английские или американские видел?
— «Бонги»... да «харрикейны». Правильно я назвал, товарищ
младший лейтенант? .
— Похоже, Сивачев.
— Наши летчики не хвалят эти машиньн Меня интересует: если
союзнички так сильны, как хвалятся, то чего им стоит открыть
второй фронт? Поджилки, наверно, трясутся. Как ты считаешь,
Гриша?
— Вы потише там, — раздается из полутьмы чей-то голос. —
Расшумелись, как на базаре.
— Пристраивайся к нам, — предлагает Сивачев. — Сегодня
праздник, не воюем.
— Какой праздник?
Сивачев наугад говорит первое пришедшее в голову:
_— Николин день.
— Он позднее бывает.
— Крещенье.
— Э-э-э, крещенские морозы, — говорит невидимый собесед­
ник, поняв шутку. — Не проведешь.
— Что я — богомольная старушка церковные праздники знать?
Возьмем да устроим не Николин, а Сашин день. Какая разница?
Гриша, переложи голову, ребра отдавил, — просит Сивачев и мечта­
тельно добавляет: — Почему я не дома? Самая пора забраться бы
с зазнобушкой в чудесный уголок. Вот уж кончится война...
Сивачев вздыхает.
100

X
Полуденное солнце жгло спины атакующих цепей. Войска рва­
лись навстречу Брянскому фронту, идущему со стороны Орловского
выступа. Шли медленно. В некоторые дни продвижение наших войск
вперед измерялось одной-двумя сотнями метров. Но это были те
сотни метров, которые противник отдавал под градом сильнейших
ударов. В его обороне как будто и не произошло заметных измене­
ний, но она уже была подорвана. Малозаметные трещины пронизы­
вали ее на всю глубину.
Удар. Удар. Удар. Вражеская оборона съеживается, твер­
деет, старается спружинить и отбросить подступающее к ее горлу
лезвие.
Удар. Еще удар... И следующим взмахом клин нашего наступле­
ния вгоняется глубоко в сердцевину обороны противника. Немцы
огрызаются с сатанинским упорством. Ураганы артиллерийского
огня гремят от потемок до потемок.
Полк Наповалова помог пехоте овладеть большой деревней, рас­
тянувшейся вдоль фронта.
Хорошо, когда результаты боя видны воочию. На карте страны
эту деревушку и с микроскопом не сыщешь, а в газетной сводке на­
звание ее лишь промелькнет среди сотен других. Но здесь весь полк
рад: еще одна. Во время тяжелых боев все помыслы солдата, когда
он испытывает предельное напряжение, невольно сосредоточиваются
на тех местах, по которым он проходит.
Продвигается сосед и продвигаешься ты — все распрекрасно.
Продвигаешься ты, а у соседа что-то застопорило — дело похуже, но
терпимо. А если соседи идут вперед, а ты толчешься на одном
месте — дело дрянь.
Наблюдательный пункт полка Марков оборудовал рядом с пер­
вым дивизионом, в пяти минутах ходьбы от командира батареи
Устенко.
На НП почти непрерывно дежурит Наповалов. Он хочет знать
обстановку в самых подробных деталях. Информация, получаемая
в дивизии, его как артиллериста не устраивает. Ткачев в это время
ходит по батальонам, надоедая командирам рот. Маркова Напова­
лов посылает на подозрительные участки.
Но сейчас Марков и Ткачев сидят вместе в блиндаже наблюда­
тельного пункта. Сегодня пехота не продвинулась ни на шаг. Про­
тивник только что отбил очередную атаку. Артиллеристы состав­
ляют план ведения огня по-иному, чем утром. Марков, забившись в
угол, обновляет скопившуюся документацию. Война войной, а схемы
и журналы нужно подавать аккуратно. Педантичный начальник
штаба, конечно, не требует сведений в часы боя, но в спокойное
время гоняет за каждую не так написанную букву.
Немцы неподалеку. Изредка промелькнет голова в стальном
шлеме или солдат прыжком перемахнет из окопа в окоп. Подкарау­
лив, Ивонин стреляет. Но выстрелы запаздывают. Он левша и стре­
ляет с левого плеча.
101

— Гриша, бери на фигуру вперед, — шутливо советует ему Сива­
чев. — Как выглянет, ушами не хлопай...
— Иди, Саша, отсюда подобру-поздорову. Иди, золотце.
Но Сивачев не унимается:
— Видел я снайпера, на тебя похожего. Залетел к нам с гастро­
лями. Всяко стрелял. И с левого глаза, и с правого, и через плечо, и
назад себя: в зеркало метился. Даже промеж ног стрелял. Накло­
нится, просунет мелкокалиберку... Бац — и вдребезги! Советую и
тебе так попытать.
— Завидуешь? — вдруг вспыхнув, говорит Ивонин. — У самого
не получается, так над другими хихикаешь. С сорок первого на
фронте, а что от тебя толку? Я полмесяца воюю, да танк сжег. За
что на тебе медаль висит?
Сивачев с минуту стоит неподвижно. Впервые в жизни он не
знает, что ответить.
— Ты со Мной не был, когда я медаль зарабатывал. Сашка Сива­
чев, может быть, и трепло, но никогда трусом не был и не будет.
Он круто повертывается, чтобы уйти и натыкается на Маркова.
— Обожди, Сивачев. Ивонин, подойдите ко мне.
Ивонин нехотя оставляет винтовку. Через расстегнутый ворот
гимнастерки голубеет майка. Офицерский ремень туго охватывает
тонкую талию. С напускным безразличием он смотрит на младшего
лейтенанта.
— Этот ремень опять на вас? И воротничок расстегнут.
Ивонин хочет что-то сказать, но Марков гневно обрывает его:
— «Молчите. Я слыхал вашу перепалку с Сивачевым. Не ожидал.
Объяснять не буду, сами понимаете. Извинитесь перед Сивачевым.
— Он сам первый начал.
— И ты, Сивачев, извинись.
— Не буду, Илья.
— Оставь Илью в покое, его тут нет. Долго я на вас буду любо­
ваться? Я приказываю. Живо!
Насупившись, разведчики нехотя пожимают друг другу руки.
— Ну вот, а сейчас садитесь. Доставайте табак. Дай мне, Иво­
нин, на закурку.
Ивонин с растерянным видом подает портсигар. На щеках его
горят багровые пятна.
- — Да не так. Сам открой и скажи: пожалуйста, товарищ гвар­
дии младший лейтенант, отведайте моей кременчугской. А ты, Сива­
чев, дай Ивонину своего.
— Пускай берет.
Завернув «козью ножку», Сивачев тянется прикурить к Маркову.
— Разрешите; товарищ младший лейтенант?
— Прикури у Ивонина. А теперь слушайте. Чтобы это было
в первый и последний раз. Оскорбить боевого товарища — под­
лость, не имеющая равных. Сивачев, давно ли ты перевязывал
Ивонина? А ты, Ивонин, разве бросишь в беде Сивачева? Так ка­
102

кого дьявола вы взъерошились? Миритесь снова. И по-настоя­
щему. Ну?
Не глядя ни на кого, Ивонин протягивает руку Сивачеву.
— Вот так, — с удовлетворением говорит Марков, когда руки
встречаются, и оставляет разведчиков одних.
Сегодня Маркову нужно быть у своего соседа — командира бата­
реи Устенко.
— Ты иди туда, Марков, побыстрее, — говорит Ткачев. — Нанеси
на карту огни дивизиона, а то они снаряды переводят и отчета ни­
кому не дают. Наповалов доберется — забегают они с документа­
цией. Он вот-вот должен нагрянуть.
— Я сперва отсюда позвоню.
Марков берет трубку.
— Подключите двести первый да пошевеливайтесь, пока связь
есть. А то у вас вечно порывы да замыкания.
— Кто говорит? — раздраженно спрашивает телефонист.
— Из самого большого хозяйства.
Телефонист моментально соединяет Маркова с батареей Устенко.
— Двести первый? Почему не докладываете обстановку? Нитка
рвется, на линии шум. Вы чем там занимаетесь, спрашиваю? Воюете
или ворон считаете? Докладывайте, я слушаю.
— Не дури, Марков, — ворчит Ткачев. — Они, наверно, и так
без задних ног.
В трубке еле слышно шелестит. Это Устенко пробирает телефо­
ниста:
— Сколько раз говорю: всегда спрашивай, кто вызывает. —- От­
кашлянув, он громко спрашивает: — Кто говорит?
— Гвардии Марков...
— Тьфу, чтоб тебе...
Марков хохочет.
— Как у тебя там? Как, спрашиваю, живешь? Что видишь? Как,
как? Говори ясней.
Устенко докладывает обстановку. В заключение говорит:
— Вечерком заходи.
— А чем угостишь? Я сейчас явлюсь.
— Сметанкой.
— Сметанкой! Ну, тогда вопросов больше нет. Жди.
— Ты не жадничай там, — говорит Ткачев вслед уходящему
Маркову. — Оставь и на мою долю.
Илья застает командира батареи в колодце для наблюдений. Не
отрываясь от окуляров, Устенко подает команду. Корректирует
огонь по какой-то цели. Увидев товарища, он отодвигается от амбра­
зуры и вполоборота протягивает ему руку.
— Ух, вспотел. Видишь, Илья, вон тот бугорок, прямо?
— На самом гребне?
— Да. Или дзот или НП. Вероятно, НП. Моя цель. Остальные
пристрелял( а последнюю — ну ни в какую. Голова распухла.
юз

Не разгадаю свою ошибку. Первую цель поразил вторым, на другие
расходовал не больше пяти. Дашь выстрел, понаблюдаешь, изме­
нишь прицел — и сразу вилка. А над этой бьюсь, бьюсь и хоть бы что.
— Покажи на карте. Которая высота?
— Эта.
— Слушай, Степан, да здесь большое смещение! Боковые откло­
нения ты принимаешь как отклонения по дальности.
Устенко бросает на карту целлулоидный круг, прикидывает им и
радостно восклицает:
— Верно! Большое смещение. С поворотами да доворотами
шарик за шарик начал заходить. Из головы вон, что есть дру­
гие виды стрельбы. Испорчу выстрела три, поставлю прежние
установки да опять тем же макаром начинаю. Давай перекурим и
попробуем.
— Ты здорово, Степан, похудел.
— И ты жиром, я гляжу, не оплыл. Как головешки ходим.
Иногда за целый день маковой росинки не проглотишь. Но сегодня
потише. Может, и поправйтся дело. Главное выполнили: наступле­
ние отбили. А смотри, как лектор все верно предугадал. Разыграли,
как по нотам.
— Но он еще о наступлении говорил. А хватит сил?
— Напрасно не скажут, да и сам видишь, что происходит.
Устенко в раздумьи пощипывает небритый подбородок.
— Чего только, Илья, человек не выносит. Воевал я на Украине,
под Ржевом, в Сталинграде. Думал: труднее не бывает, а пришлось
испытать и похуже. И представь себе, последние дни я совсем спо­
коен. Или вымотался вконец, или настолько ожесточился, глядя на
смерти других, что собой перестал дорожить.
Беседу прерывает телефонист:
— Товарищ старший лейтенант, с огневой позиции спрашивают,
что им делать.
Устенко склоняется над картой.
— Передавай. По блиндажу! Гранатой! Взрыватель фугасный!
Помогай, Илья. Надо спешить, пока тихо. С утра пехота два раза
ходила, да без танков разве много сделаешь? Куда их от нас за­
брали, интересно знать? Передавай: заряд второй! Илья, сними бус­
соль.
— Ноль-пятьдесят, — сообщает Марков.
— Почти на север. Лезем на запад, стреляем на север — поне­
воле закружишься. Уровень... Прицел... Наблюдай, Илья, да не вы­
совывайся очень. Тут снайпер пощелкивает.
— Вправо. Перелет...
— Вижу. Опять на старом месте.
— Доверни и будет порядок.
Телефонист, повторяя команду, переданную с огневой, сообщает:
— Выстрел!
Разрыв расплескивается почти у самого бугорка.
— Пожалуйста, — с удовлетворением заявляет Илья.
104

Устенко, чтобы не отпугнуть удачу, отзывается осторожно:
— Проверим.
Еще выстрел, еще. На восьмом снаряде пристрелка была закон­
чена. Устенко подошел к телефону:
— Стой! Цель тридцать пять! Записать! Командир первого
взвода пришел? Нет еще? Помкомвзвода, одной трети людей раз­
реши отдохнуть, остальных заставь рыть. Зарывайтесь глубже. Что?
Приду, проверю.
Устенко бросает трубку.
— Дело сделано. Закусим?
— Сметанки?
— Убавь прыти. С ужином ее принесут. Шофера сметанку из-^а
Курска везли. А сейчас — супок...
г
— Где мне Наповалова пристроить? — спрашивает Илья. — Он
сюда хочет перебраться.
— Зачем ему сюда понадобилось?
— Не знаю. Слыхал, что сам хочет управлять огнем.
— Могу свой колодец ему отдать.
— Накатов у тебя сверху много?
Устенко смеется:
— Два из вичек. Не понижаю, зачем делать пять накатов? Мина
и два не прошибет, а снарядом подковырнет под угол — самого же
бревнами и придавит. Как ты с ним живешь?
— Нормально. Я у Наповалова до училища был. Неплохой му­
жик и не трус. Правда, накаты любит. Что ты с ним сделаешь!
— А частенько от него перепадает?
— Яс ним, Степан, бываю редко. Кому как, а для меня лучшего
командира не надо.
/
Устенко искренне изумлен:
— А мне не везет. Как разговор, так и пропесочивают Степана
Поликарповича.
— За дело, видно.
Устенко неопределенно гмыкает и, наконец, соглашается:
— Пожалуй, и правда. Ну, а с Ашихминым как? Самому мне за
эти дни почти не приходилось с ним близко сталкиваться.
— Как тебе сказать, Степан, я ведь его подопечный. Тебе с ним
только по-официальному приходится беседовать, а мне так наоборот.
Начнем со службы, а кончим совсем будто посторонним. Но на голо­
вомойку от него я не набиваюсь. Возьмем Наповалова. Вытянешься
перед ним, моргаешь да отвечаешь: сделано, не сделано, да, нет.
Наповалов иногда больше страху нагонит, а мне, однако, его неудо­
вольствие переносить легче. А с Ашихминым разговариваешь и чув­
ствуешь себя, как голенький под микроскопом. Все он видит и знает.
Лучше бы он ругался. Чуть не до реву доймет. Честное слово! Я сам,
наверно, никогда не смогу быть политработником. Бывает, толкуешь
иному, растолковываешь — и как на ветер. Плюнешь, да на горло и
наступишь. Выдержки нехватает.
105

— Был я, Илья, младшим политруком, знаю. Мудреное дело. На
совести нельзя иметь и единого пятнышка.
Зевнув, Устецко предлагает:
— Соснем, Илья? Эх, лечь бы и суток двое не вставать. Хорошо?
— Я не возражаю, если и трое.
Устенко, зевнув, привалился к стенке окопа и моментально
засыпает.
XI

Погода испортилась. Солнце не выглядывает целыми днями. Не­
крупный, но частый дождь моросит с нудной надоедливостью. Чер­
нозем разбух, потяжелел, превратился в черную липкую замазку.
Колеса вязнут в нем до самых осей. Наезженные полевые дороги
размякли, жадно засасывают транспорт.
Застрявшие машины загородили выезд в среднюю лощину с ре­
чушкой посередине и сожженной деревней на берегу. Часть ма­
шин благополучно миновала речушку, но застряла на подъеме.
Остальные сидят по ту сторону. Какой-то лихой шофер, надев на
колеса цепи, сумел выкарабкаться из разбитой в кисель дороги и
лезет на травяной косогор.
Машина ревет, буксует. Случайные зрители дают советы:
— Жми, корешок! Жми!
— Левей бери, там грунт твердый.
— Скорость не переключа-а-ай!
Когда «зис», тяжело урча мотором, пополз вперед, голоса сли­
ваются
— Давай, давай, давай...
— Пролез-таки...
— На такой машине не мудрено. Не мотор — зверь.
Штаб полка стоит в широкой балке. Марков спит в будке ма­
шины связи. По разрешению Наповалова он пришел сюда вечером с
Сивачевым. Впервые за последние три недели они спят без сапог.
Не вставая, распахивают ногой дверку будки. Дождевая пыль
охлаждает голые ступни. Марков надевает гимнастерку, но, разду­
мав, стаскивает обратно. Выскользнув из кармана, падает на пол
фотокарточка.
— Твоя, товарищ младший лейтенант?
- Наедине они, старые сослуживцы, называют друг друга на «ты».
— Чужая. Положи обратно.
Сивачев выходит за водой. Вернувшись, застает своего коман­
дира в прежней позе: Илья сидит, привалившись к фанерной стенке
будки. Гимнастерка не стянута с лежащих на коленях рук.
— Задумался? — спрашивает Сивачев.
Встрепенувшись, Илья стаскивает рубашку и кладет на ящик.
— Немного накатило.
— Бывает. Мне тоже полгода не пишет. Обиделась. Писал — не
отвечает. Как к ней теперь подступиться, не знаю.
— А кто такая?
106

— Помнишь, писали всей землянкой. Я тебе читал его.
— И после того письма ты еще пишешь? А я думал, ты
шутил.
— Я-то шучу, да ведь иногда шутка только для виду, а внутри
совсем другое...
Лицо Сивачева медленно покрывается румянцем. Сначала румя­
нец доходит до ямочек на щеках. Разливаясь, захватывает чистый
лоб. Спускается на округлый подбородок.
— Что тебе, Саша, посоветовать — не придумаю. А сам я,
Саша, не только не получил писем, даже рядом с ней не сидел. Из­
редка только переговаривался. Это еще в школе...
— И за что же ты ее... ну, не можешь забыть...
— А откуда я знаю, за что. И сам не рад. Эх, Саша, дипломат...
Давай напишем твоей письмо, а?
Не дождавшись ответа, говорит нарочито будничным тоном:
— Полей, пожалуйста, я умоюсь.
Из-под будки вылезает Миша Баташвили.
— Как спалось, товарищ лейтенант?
— Замечательно. Ты где такой матрац достал себе? На нем
впору маршалу спать.
Миша настораживается:
— Заберете?
— А ты как думаешь?
Баташвили огорченно щелкает языком, с сожалением поглядырая на угол высунувшегося матраца. Потом говорит:
— Вы до трофеев не охотник, товарищ младший лейтенант, да и
для вас мне не жалко.
— Ты мне, Баташвили, зубы не заговаривай. Так и быть, пока не
конфискую. Смотри, матрац не вздумай загнать. Я с тебя спрошу.
И прячь подальше. Договорились?
— Так точно, товарищ лейтенант. Обязательно спрячу. С соба­
кой не найдут.
День прошел в хлопотах. Марков написал несколько боевых
характеристик солдатам для вступления в комсомол. Составил акты
на списание потерянного в боях имущества. В конце дня Наповалов
вручил взводу медали «За оборону Сталинграда».
Вечером провели комсомольское собрание. В конце собрания
пришел Ашихмин.
— Коль заглянул к вам, придется немного сказать. Вопрос о бе­
режном содержании оружия и средств связи очень своевременный и
исключительно важный. Я одно у вас хочу спросить: где, вы видели
столько советской техники, сколько в нынешних боях? Й вот, ува­
жаемые комсомольцы, нам ее шлют не для того, чтобы она по нашей
вине ржавела и ломалась. Образцово содержать оружие — ваш
воинский долг и дело комсомольской чести. Все оно, до последнего
винтика, омыто потом наших близких, которые трудятся не покладая
рук на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Этот пистолет, —
Ашихмин дотронулся до кобуры, — может быть, собрал ваш
107

братишка, Сивачев. А он, верно, по суткам не выходит из цеха и дав­
ненько досыта хлеба не ел. Советское оружие завоевало бессмерт­
ную славу. Автомат, стрелявший в Сталинграде, — реликвия,
винтовка, на которой кровь товарища, — святыня. Помните и
гордитесь.
Ашихмин прервал речь, чтобы прикурить. Несколькими энергич­
ными затяжками разжег табак в трубке. Весело спросил секретаря
собрания:
— А не плохо, Сивачев, дойти со сталинградским автоматом, ну,
допустим, до Берлина?
Сивачев быстро выпрямился, вытер о шаровары пальцы, зама­
ранные чернилами.
— Смотрел я с пригорка, товарищ гвардии майор* не видать
Берлина.
Ашихмин шумно затянулся, помолчал...
— А вот я вижу, Сивачев. И каждый солдат должен ви­
деть. Тогда непременно войдем победителями в Берлин. Знаешь,
кто мне так сказал? Солдат. В Сталинграде. В самое тяжелое
время.
После собрания майор подозвал Маркова.
— Григорьев у тебя хочет вступить в партию. Помоги ему разо­
браться в уставе. — И, помолчав, добавил: — Да и тебе не мешает
подумать...
— Что вы, товарищ майор! Какой из меня партиец? Комсомолец-то я и то слабенький. Часто ругают.
— Видишь ли, Марков, стать настоящим коммунистом — вели­
кое дело. Если ты захочешь расти как человек, как патриот, как
офицер, то обязательно будешь нуждаться в партии и сам будешь
нужен для нее.
— Понимаю я, товарищ майор, но все-таки немножко боязно.
— А ты как считал? Сегодня надумал, завтра вступил? У тебя
время есть. И уже сейчас постепенно начинай готовить себя к этому
шагу.

XII

Марков опять сидит в знакомом пехотном батальоне у капитана
Скворцова.
Артиллерия неумолчно гремит. Жаркие вулканы извергаются на
немецкие траншеи. Артиллеристы вот уже час бьют по глубоким
барсучьим,норам пулеметных гнезд.
Потянув воздух раздувшимися ноздрями, капитан отрубает:
— Пошли! Вперед!
Роты выплеснулись из окопов. Ура слилось с треском автоматов.
Пехота вела огонь на ходу. Много ли времени требуется пробежать
две сотни метров... Немецкие пулеметы и автоматы ожили, когда
роты прошли половину пути. Будто споткнувшись о невидимый
барьер, солдаты с размаху опрокидывались или, сделав по инерции
108

несколько шагов, падали, роняя оружие. Капитан Скворцов сдернул
пилотку, зачем-то выхватил пистолет, заскрипел зубами:
— Не подавили!
«Максимы» и «ДШК» в бессильной ярости пытались нащупать
через головы отползающих скрытые от фронтального огня немец­
кие пулеметы. Судя по звуку, те били из дзотов, приткнувшихся к
обратному скату высотки напротив соседнего батальона.
Без сил, кулями падали в окопы пехотинцы, успевшие уползти от
немецкого огня. Те, кто упал средь поля, руками разгребали зеМлю.
Спасая положение, минометчики дали по вражескому расположению
беглый шквал огня. Капитан, в исступлении подняв кулаки, закри­
чал на Маркова:
— Чтобы вы околели со своими гаубицами! Попасть не можете!
Брехать только горазды!
— Видишь, бьем. Попробуй сам попасть вслепую. Смотри, в ка­
ких они дырах сидят.
— Хлопцы мои гибнут, — простонал капитан. — Всех сволочь
перебьет. Раненых добивает... Эх... Да ты смотри!
Солдаты, бегая по окопам, потрясали оружием. Отталкивая но­
гой какой-то ящик, Марков крикнул:
— К чортовой матери. Командуй атаку, комбат! Людей не удер­
жишь.
Капитан Скворцов повернул к нему искаженное злобой лицо. Era
льняные волосы растрепались. Оцарапанный пулей правый висок
кровоточил. Подскочив к Илье, он до боли стиснул его руку.
— В атаку! — и с отчаянной бесшабашностью выскочил на­
верх. — Полундра, братишки!
Люди, надсаживаясь в крике, ринулись из окопов. Бежали, па­
дали, опять бежали. Вот и цель. Солдаты мигом растеклись по око­
пам. Грудью, кулаками, тычком лопаты, дробящим ударом при­
клада— врага под ноги! Поодиночке кидались на несколько чело­
век и группой на одного. Вытаскивали спрятавшихся. Решетили оче­
редями. До пулеметов пока не добрались. Растеряв пилотки, сидели
под безвредным подсвистом пуль и ругались, сверкая глазами. По­
долами рубах стирали пот с лица и снова ругались.
Скворцов со свежим багровым рубцом на виске бегал по тран­
шее, отдавая команду.
Ночью три орудия батареи Устенко выдвинулись к переднему
краю и заняли позицию на фланге для стрельбы прямой наводкой.
Сам Устенко, сидя в окопе с, Марковым, уточнял в это время место­
нахождение целей. Среди ночи .немцы просочились в разрывы, обра­
зовавшиеся на стыках.
Группа автоматчиков бросилась на батарею Устенко. В туман­
ном рассвете немцы приблизились к ней вплотную, • укрываясь
за щитами. Батарейцы последними снарядами сдерживали против­
ника.
Устенко кинулся к своим, но, выскочив из окопа, пал с пробитой
ногой.
109

— Илья, — морщась, через силу проговорил он, — сомнут ребят.
Командир с ними неопытный. Растеряется.
Марков лихорадочно соображал, что делать.
— Сивачев, свяжись с Наповаловым. Я с Григорьевым — на ба­
тарею.
Сумасшедшими перебежками Марков и Григорьев достигли ста­
рых окопов. На фланге немцы уже устанавливали несколько пуле­
метов и зажимали передовой батальон в огневые клещи. Коман­
дир, за которого беспокоился Устенко, погиб. Расчеты сгрудились
у среднего орудия. Увидев Маркова, солдаты скучились еще
больше.
— Разойдись по местам!—закричал Марков. — Григорьев,
помогай навести порядок!
Марков силой растолкал солдат. Кого-то стукнул пистолетом,
кого-то встряхнул за воротник. Солдаты быстро догадались, чего
хочет от них командир. То тут, то там они начали делать перебежки.
Достигнув дальнего орудия, Марков с десятком бойцов поднялся в
контратаку. Но, пробежав десяток метров, солдаты вынуждены
были залечь. Однако и немецкая цепь немного раздвинулась, кольцо
превратилось в подкову. Людей осталось совсем мало, но подчинен­
ные единой воле они опять стали боевым коллективом.
Командир батареи Устенко в это время стоял на одной ноге, на­
валившись на стенку окопа. Его бледное лицо сводила судорога
боли. В бинокль ему был виден каждый шаг Маркова.
— Смотрите! — донесся до него крик Сивачева. — Куда его не­
сет? Црчему вниз не съезжает?! Назад, судак слепошарый!
Устенко направил бинокль в тыл батареи. «Виллис», неизвестно
откуда вылетевший на хребет высоты, не скрываясь, выписывал ка­
кие-то диковинные вензеля. В ту же минуту на гребне мелькнули
еще две стремительно летевшие автомашины-трехоски и сбежали,
вниз к батарее. И сразу «виллис», круто повернув, скатился за ним
следом. Сивачев радостно ругался:
— Чтоб вас холера забрала! Облапошили фрицев. Отвлекли.
Ну, и народ пошел последнее время! На ходу подметки рвет.
В «виллисе» сидел майор Ашихмин с шофером.
Когда батарейцы радировали о случившемся, он был на огневой
дивизиона. Недолго раздумывая, майор посадил в машину солдат,
бросил в кузов десятка два ящиков со снарядами и понесся к
батарее. Не зная точно обстановку, он правильно представил
ее себе и, не видя другого выхода, решился на этот рискован­
ный шаг.
У орудий остались одни наводчики. Остальные вместе с подкреп­
лением бросились в контратаку. Немцы ослабили нажим на ба­
тальон, и тот немедленно нанес удар по флангу. Немецкие автомат­
чики рассеялись.
Добежав до старых окопов, Марков заметил Ашихмина.
Майор бежал, делая огромные скачки. Марков помог ему спуститься
в окоп.
ПО

Ашихмин долго не мог выговорить ни слова, стоял бледный, при­
жав руку к судорожно вздымавшейся груди.
— Вы ранены? Куда?
— Сердце, — наконец, произнес Ашихмин, — бастует...
— Как так получилось, товарищ майор? — спросил Марков,
когда Ашихмин отдышался.
— Еще и спрашивает! Возомнили себя победителями и про осто­
рожность забыли. Фланги без наблюдения оставили. Учить дураков
надо.
Заметив Григорьева, Ашихмин уже добродушно проговорил:
— Счастлив ты, Григорьев. Из немецких лап выскользнул. Здо­
рово перепугался, а?
Григорьев застенчиво улыбнулся:
— Не успел я перепугаться, товарищ гвардии майор.
Все дружно засмеялись. Только сейчас они начали понимать,
какая большая опасность грозила им.
Ашихмин встал. Ладонями почистил одежду. Затянул туже по­
ясной ремень.
— Видишь, Григорьев, как вредно для начальства ходить в
атаку. Раз сбегал — и на одну дырку ремня похудел.
Хватаясь за стенки траншеи, приковылял Устенко. Про него в
первые минуты совсем забыли. Майор жестом велел солдатам
отойти. Марков помог раненому сесть.
— Товарищ гвардии майор...
— Говори, Устенко.
— Обстоятельства сложились так, что я вышел из игры. —
Устенко пёредохнул, потер влажный от пота лоб. — Если бы не
Марков, вы бы опоздали спасти батарею...
• — Еще что, Устенко?
— Все, товарищ майор.
— А очки твои где?
— Разбились....
Ашихмин молча продул свою трубку, сунул ее в карман.
— Хорошо, Устенко. Я все подробно доложу командиру.

В эту ночь противник, не будучи в силах сдержать победные
лавины наших дивизий, начал отвод войск с Орловского плац­
дарма. Неотразимые стрелы надвигались на врага с юга и севера.
Сражение подкатывалось к стенам многострадального города. На
севере, не жалея сил и средств, гитлеровское командование тщетно
пыталось приостановить идущие напролом соединения Брянского
фронта. Подвижные отряды сшибали обреченные заслоны. Пози­
ционное затяжное сражение сменилось каскадом боев на опера­
тивном просторе, где всякий выигрыш в быстроте заранее предоп­
ределяет исход боя.
Марков весь день ездил на машине вдоль полосы наступления
дивизии. Полки шли походными колоннами, спиной к полуденному
111

солнцу, готовые в любой момент развернуться для встречного боя.
Но головная разведка доносила: путь свободен. «Виллис» остано­
вился у невысокого, но крутого кургана. За ним чистое поле, даль­
ше каемка леса. Марков велел ожидать его внизу, а сам залез на
вершину.
Труп немецкого солдата валялся рядом с конем. Марков стоял,
оглядывая горизонт. Разрыва он не сльцпад. Тяжелая волна сбила
его с ног. Марков безотчетно оттолкнулся руками от земли, хотел
вскочить. Но от пронзившей все тело боли подломились руки и ноги.
Снаряд, сразивший Маркова, был первым в огневом налете.
Минуты через две разрывы начали плясать по всей высоте. Зная,
что здесь нет укрытий, немцы били осколочными гранатами.
Песок и слезы залепили глаза Маркову. Он пытался ползти, но
не мог оторвать ноги от выжженной щетины травы. Осколок сна­
ряда чиркнул по темени, пропорол щеку.
В полковую санчасть Маркова принесли ночью. Врач, сделав
перевязку и наложив шины, направил Маркова в санбат. Машину
вел Миша Баташвили. Сопровождали Сивачев и Григорьев.
Остаток ночи они колесили по бездорожью. Пересекали поля,
как назло давно перепаханные и оплетенные бурьяном. Натыка­
лись на овраги, огибали рощи. Пробовали ехать по дороге, но разве
угадаешь, которая из них та самая. Дорог успели наделать великое
множество. Войска пришли в движение и ломились напрямик.
Пройдет день, два — и идущие позади дорожные подразделения
натычут указок, наставят регулировщиц и тогда захочешь поплу­
тать, д^а негде будет. А сегодня наступающие лавины двигались по
целине.
При свете фар Сивачев и Баташвили колдовали над картой.
Санбат где-то совсем близко, а найди, попробуй.
Как ни прикидывали они, а все получалось не так: и дубрава не
тем боком повернулась, и луна не оттуда светит. Вместо горки —
впадина, оврагу следует влево, а он вправо согнулся. Спрашивали
встречных. «В этой стороне, наверное», — отвечали те и неопреде­
ленно кивали головой. Узнав, что везут раненого, чистосердечно
признавались: «Не в курсе дела, хлопцы». к
Сивачев спрятал бесполезную карту, поскреб подмышками.
Сплюнул сквозь зубы и растер подошвой невидимый плевок.
— Какой дурак тебя, Миша, в шофера произвел? Куда везешь—
сам не ведаешь.
Григорьев бережно переложил голову Ильи с руки на набитый
травой мешок.
— Плохо товарищу лейтенанту. Надо скорей ехать.
— Ну, давай поехали куда-нибудь. Видишь Большую Медведи­
цу— и держи ее с левого борта. Трогай! — приказал Сивачев.
— Поехали, — сказал Баташвили уныло. — Куда-нибудь при­
едем.
Он взял прямо на восток, по-солдатски рассудив, что в той сто­
роне они часом раньше или часом позже, но на что-нибудь подхо112

дящее наткнутся. Раненый время от времени вскрикивал от толч­
ков, стонал, на минуту приходил в сознание и вновь погружался
в беспамятство. Кровь растекалась по брезенту носилок, увлаж­
няя спину.
Утром разведчики наткнулись на санбат. Сивачев и Григорьев
понесли носилки в палатку с вывеской «Операционная». Сестра с
утомленными красными глазами загородила вход:
— Куда? Дойдет очередь...
— Зачем очередь? На тот свет очередь? — заорал Баташвили.
От усталости и трех бессонных ночей он едва держался на
ногах.
На шум вышел врач.
— Почему не слушаете сестру?
— Быстрей его надо, товарищ военврач. Он и так чуть теплень­
кий, — сказал Сивачев.
Врач приподнял покрывало.
— На стол!
Марков пришел в сознание уже на койке. Открыл глаза. Возле
постели стояли Григорьев и Сивачев.
— Мы думали ты спишь, обратно собрались, — сказал Сива­
чев. — Зашли проститься. Миша во дворе водой сам себя отливает.
Освежится — сюда заглянет.
Сивачев тоже еле держался на ногах. Желая сделать что-то
приятное для друга, он изо всех сил старался казаться веселым.
Солдатское чутье подсказывало ему, что ни жалеть, ни ободрять
раненого товарища сейчас не надо. Тот сам знает: дни боев на­
всегда сроднили их.
— От наших ребят тебе привет, товарищ гвардии лейтенант...
Майор Ашихмин почему-то велел звать тебя лейтенантом. Видно,
приказ есть. Вот он тебе письмо написал. Оно в сумке, в доку­
ментах. Книжки и пистолет я сохраню. Но ты обязательно
возвращайся. Наповалов с Ткачевым тоже наказывали возвра­
щаться.
Сивачев не знал, о чем еще говорить. Он нагнулся и погладил
руку Маркова.
В палату заглянула сестра:
— Вам кто разрешил входить без халатов? Заразу разносите.
— Не греми, синеглазая. Какую это такую заразу? Простимся и
уйдем.
Минутное напряжение утомило Илью. Он закрыл глаза. По не­
заметному знаку товарища Сивачев как бы невзначай загородил
блюстительницу порядка, и Григорьев живо сунул под подушку по­
левую сумку, куда были упрятаны четушка водки и килограммовый
кусок шпига.
Выпрямившись, Григорьев с немой просьбой поглядел на Сивачева. Тот моментально понял:
— Синеглазая, выйдем на минутку.
8

Прикамье № 16.

113

Почувствовав прикосновение усов, Илья разомкнул налившиеся
свинцом веки. Милые раскосые глаза с отцовской нежностью смот­
рели на него.
Не чувствуя боли, Марков сжал черноволосую голову с нитями
седин на висках. И тотчас легонько оттолкнул...
Григорьев уже вышел, а Илья все старался укрыть от надви­
гающейся тьмы шопот старого друга:
— Поправляйся, сынок, скорей. Мы ведь наступаем. Насту­
паем...

А. Былинин

Ленин
На пьедестале памятника В. И. Ленину,
что стоит в немецком городке Эйслебене,
высечена надпить, начинающаяся словами:
«Этот памятник был похищен немецкими
военными преступниками в России. Его хо­
тели переплавить* чтобы продлить преступ­
ную войну...».
(Из газет)

Когда, победу возвестив,
Гремел салют в московском небе,
Примолк, дыханье затаив,
Немецкий городок Эйслебен.

Разгульно пела и пила
Американская пехота,
Но город словно ждал чегото»
Тревожной тишина была!
И вдруг все всколыхнулось тут,
Когда пронесся слух в народе:
— Американцы-то уходят!
В наш город русские идутГ

Как в праздник, просветлела высь.
Помолодели клены, зданья.
В нетерпеливом ожиданья
На площадь жители сошлись^
И только головной отряд
Вошел походною колонной —
Цветами встретили солдат
Обветренных и запыленных!
115

Солдаты шли, равняя строй,
Усталые расправив плечи,
И каждый думал: «Нет, такой
Мы здесь не ожидали встречи...»
Вдруг у шагавших впереди
Глаза сверкнули в изумленья:
— Ребята... Ленин?..
- Где?..
— Гляди!..
И по рядам промчалось: Ленин!

На узкой площади чужой,
В призывном жесте вдохновенен,
К России твердою рукой
Указывал великий Ленин.
*

*

*

— Откуда памятник у вас? —
Спросил майор.
И переводчик,
Оберегая точность фраз,
С волненьем передал рассказ
Немецких кадровых рабочих:
— Эйслебенский, как все заводы,
Работал на войну тогда —
Он плавил медь.
Но с каждым годом
Скудела здешняя руда.

И вот к заводу постепенно
С музейным бронзовым литьем
Пошли составы чередом —
Из Праги, из Варшавы, Вены...
Однажды, осенью глубокой,
В тяжелый сорок третий год,
С металлоломом на завод
Большой состав пришел с Востока.

И срочно —

в дождь, в полночный час —
На выгрузку пригнали нас.
Взялись мы.
Из вагонов вниз
Металл срывался с гулким звоном.
116

Сквозь шум дождя «Берись! Берись!»
Метались крики по вагонам.

— Берись! —
Вдруг—стали впереди...
Глядим — спустились на колени...
Донесся шопот: — Погоди!...
— В чем дело? — подошли мы.
— Ленин!..
Все вздрогнули.
Как будто гром
Рванул раскатами тугими,—
Так прозвучало это имя,
Священное на языке любом!
Тогда за всех сказал один:
— На переплавку не дадим.
Пора настала заявить:
Довольно! Нам войны не надо!
Из этой бронзы — ни снаряда,
Ни пули не дадим отлить!
И поклялись мы — в землю лечь,
Но этот памятник сберечь.

Благословляя дождь и мрак,
Мы клятву выполнили свято:
Сердцам настороженным в такт
Сурово звякали о шлак
На заводском дворе лопаты.

Мы сердцем знали наперед,
Что новый день не за горами, —
Когда с востока свет придет,
Мы памятник воздвигнем сами!
*

*

*

И долгожданный день пришел!
Как в праздник, многолюдна площадь.
Советский флаг — огнистый шелк —
Над площадью ветра полощут.

На этот флаг, как на маяк,
Спешил шахтер, спешил батрак —
Со всех окрестных деревень
Пришли сюда простые люди.
Узнав о том, что в этот день
Открытье памятника будет.
117

И в первый раз за много лет,

Несокрушим и вдохновенен,
Взметнулся, как весне привет,
Народный клич:
— Эс лебе Ленин!
Еще грома не унялись,
Встревожив гулким эхом дали,
Как вновь и вновь взлетело ввысь:
—Эс лебе Ленин!
— Эс лебе Ленин!

Едва последний возглас стих —
Минута торжества настала.
Легли цветы в венках густых
У ленинского пьедестала.

— Товарищи! —
Как на магнит,
К трибуне устремились взоры.
Все знали: правда говорит
Устами русского майора.
— Когда пришли мы,
в тот же час
Меня просили делегаты
В знак дружбы,
сохраненной свято,
Оставить памятник у вас.

Так вот, правительство мое,
Узнав о просьбе населенья,
Вам памятник передает,
Как дар, на вечное храненье!

Лавиной звонкой налетев,
Ура обрушилось.
И снова
Стояли люди онемев,
Чтоб слышать все,
из слова в слово
х
— Мы верим: трудовой народ
Стремлений полон самых чистых.
Он жить по-новому начнет,
Освобожденный от фашистов.
На страже мирного труда
Бессменно стойте в карауле,
Чтоб вражьи козни никогда
Войны пожара не раздули.
118

Не повториться ей опять!
Крепите фронт народной власти!
Пусть Ленин будет здесь стоять
Залогом мира, дружбы, счастья!..
Людских сердец и глаз достиг
Неугасимый свет с Востока.
Застыла площадь в этот миг
В молчаньи радостном, глубоком.

И каждый знал:
«Конец войне,
Принесшей горе и разруху!
Россия — вот какой стране
Протянем крепкой дружбы руку!..

Пусть вечно солнечный, прямой,
В призывном жесте вдохновенен,
К России твердою рукой
Нам путь указывает Ленин!»

Л. Молчанова

Детство Лены Емельяновой
-

Повесть

История моего отца
Цыганский табор перекочевывал на новое место. Уже двое су­
ток под проливным дождем, по расхлябанным глинистым дорогам
уныло тянулась вереница повозок. В крытых кибитках с набухшим
брезентовым верхом прятались женщины и дети. Мужчины, угрюмо
поглядывая вперед, устало передвигали ноги.
Старый вожак Емельян шагал впереди табора. Его широко­
скулое, изъеденное оспой лицо было мрачно. По курчавым с про­
седью •черным волосам стекали струйки дождя, мокрый картуз он
нес в руках. В мочке левого уха поблескивала большая серьга.
Временами старик искоса бросал взгляды на идущего рядом с ним
сына. Красивый и такой же горбоносый, как отец, Марко был за­
думчив. Казалось, он не замечал ни дождя, ни грязи, не слышал
плача ребятишек, доносившегося из кибиток. Мысли его были за­
няты чем-то другим, и это тревожило старого Емельяна. Старик
хмурил лохматые брови и отводил недовольный взгляд в сторону.
Слева от дороги тянулась сплошная стена леса, справа болото.
Внезапно в узкий просвет между облаками выглянуло солнце. Про­
селочная дорога резко свернула в сторону и оборвалась. Колеса за­
стучали по мокрому булыжнику. Басовитый гудок прозвучал в
тишине, и впереди сквозь поредевшую паутину дождя блеснула
широкая река.
Из тумана неожиданно выросли кирпичные корпуса с высокими
тубами. Чувствуя близкий отдых, лошади зафыркали и без кнута
заспешили к высокому горбатому мосту. В кибитках оживленно
затараторили цыганки, а полуголые ребятишки с грязными запла­
канными лицами уже с любопытством выглядывали из-под серых
мокрых полотнищ.
Если бы не многоэтажные здания ткацкой и красильной фабрик
и длинные красные казармы, Глуховку можно было бы принять за
деревню. Едва кончалась главная улица с лавками, домами и
120

небольшой церквушкой, как шоссе снова обрывалось, проселочная
дорога сменяла булыжник. Начинались пашни, глухой лес, болота.
Табор' остановился на окраине, неподалеку от крайних бара­
ков поселка. Через каких-нибудь полчаса снятые с кибиток полот­
нища превратились в палатки. Стреноженные кони жадно щипали
сочную траву, цыганки суетились у огромного костра, детвора с
визгом разбежалась по лесу. Мужчины сушили одежду, покуривая
коротенькие трубки.
Вечером на поляну потянулись фабричные. Девушки и парни
со смехом протягивали руки цыганкам, ожидая узнать свою
«судьбу».
Неделю мирно отдыхал табор в Глуховке, а на восьмой день
случилось несчастье. Недаром старый Емельян в последнее время
начал замечать, что с Марко творится неладное: прежде веселый и
заботливый, сын вдруг стал неразговорчивым и рассеянным.
Поздним вечером, когда затухал костер и гости начинали рас­
ходиться, старик увидел, что Марко, крадучись, пошел вслед за
двумя девушками. Хотя в этом не было ничего особенного, но
Емельян почему-то встревожился.
Уже давно крепко спал табор, и от угасающего костра покачи­
вались лесные тени, а старый вожак не ложился. Он то бродил
около тихих палаток, то присаживался и настороженно прислуши­
вался к каждому ночному шороху.
Марко вернулся на рассвете. Старик встретил его коротким во­
просом:
— Ну? — Он держал в руке длинный витой кнут со свинцовым
наконечником.
— Батько!
Марко шагнул вперед и остановился перед отцом. Некоторое
время оба молчали. Отец сидел неподвижно. Лишь нахмуренные
брови да недобрый огонек в глазах выдавали его гнев и волнение.
— Батько!
Отец молчал.
— Не могу больше, батько. Отпусти из табора. Все равно сбегу.
Старик сжал рукоять кнута и медленно поднял тяжелый взгляд
на сына.
— Щенок! Знаешь ли ты, что говоришь?
— Опостылела мне кочевая жизнь. Хочу по-другому жить.
Проворно вскочил старый Емельян.
— Скорее у ног моих подохнешь! — Он взмахнул кнутом. —
Получай! Подохни!—выкрикивал он в ярости, стегая тяжелым
наконечником по плечам, спине, лицу Марко.
Тревожно заржал жеребенок, послышались испуганные сонные
голоса. Полураздетые цыганки и цыганы бежали к костру.
Суров закон табора. Он одинаков для всех: мужчин, женщин и
даже для подростков. Никто не может ослушаться вожака. За
Марко не заступились.
121

В это же утро табор поспешно скрылся. Неподвижного, еле жи­
вого Марко подобрали вечером фабричные, пришедшие, как обычно,
в гости.
Через месяц, еще совсем больной, похудевший Марко стоял в
холодной пустой церкви. Хозяин фабрики, прежде чем принять
Марко на работу, приказал окрестить его.
Как сквозь сон доносились до ушей молодого цыгана слова
пухлого низенького священника. От слабости и сладковатого за­
паха ладана кружилась голова.
На миг в памяти промелькнуло лицо отца, гневное, но родное,
растерянные взгляды цыган, белые палатки, лесные поляны. Какаято ниточка оборвалась в душе Марко. Только сейчас он понял, что
наступил конец вольной, кочевой жизни. Захотелось закричать, вы­
рваться на воздух...
Но узкий гайтан уже сжимал шею, а медный крестик обжигал
грудь холодком.
Цыгана Марко больше не существовало — был ткач Мартын
Емельянов.
Год спустя в той же самой церкви Мартын обвенчался с фаб­
ричной работницей — тонкой светловолосой Анной.

Мое рождение
Случилось это в один из августовских душных дней. От стояв­
шей в ту пору жары в полутемной низкой ткацкой нечем было
дышать. Скупой солнечный свет, проникая сквозь запыленные
стекла окон, освещал согнутых .у станков работниц. Отличить мо­
лодых от старых с первого взгляда было трудно. Лица всех оди­
наково желты, озабочены и утомлены. От неумолкаемого шума
станков звенело в ушах, от обильной хлопковой пыли пересыхало
во рту. К концу десятичасовой смены ныла поясница и зеленело в
глазах.
Вдруг в дальнем углу раздался жалобный надтреснутый крик.
Он рос, ширился, заглушая привычный шум трансмиссий и стук
погонялок. Ткачихи подняли головы. Высокая старуха решительно
потянула на себя рукоятку станка и первой поспешила на крик.
Через несколько минут в ткацкой наступила тишина. Станки были
выключены. У крайнего стана, в углу, неудобно привалившись к
стене, билась на каменном полу молодая ткачиха. Ее рот был ши­
роко раскрыт, глаза округлились. Возле женщины суетилась та
высокая, сгорбленная старуха — Бойчиха, которая первой остано­
вила станок. Она положила под ее голову снятую с себя вязаную
кофту и ласково уговаривала:
— Ничего, милая... Ничего... Потерпи... Не ты первая. Да зо­
вите вы Мартына-то, — кричала она сгрудившимся работницам. —
Чего рты поразинули? Да бегите же скорее кто-нибудь!
Но Мартын уже бежал сам. Огромный, черный, с дикими от
ужаса глазами, он, тяжело дыша, остановился около женщин.
В угол Мартын заглянуть не решился.
122

— У, лошак здоровый! Ишь, испугался. Иди, принимай, — за­
смеялась одна из ткачих. — Бабы, да пропустите же его.
Женщины расступились. Бабушка Бойчиха поднялась с пола.
Она держала в руках что-то живое, копошащееся, завернутое в
фартук. Мартын вздрогнул, отступил.
— Да бери же, — проговорила бабка Бойчиха.
Но Мартын не слышал ее. Он не отрывал испуганного взгляда
от мелового неподвижного лица своей жены.
— Да бери же свое богатство, — повторила старуха. — Чего
перепугался? Ткачиху принесла твоя Анна. Нашла место, не до­
ждалась конца смены.
Мартын неуклюже топтался, вытирая со лба капельки пота,
потом осторожно, боясь раздавить, взял ребенка перемазанными в
клейстере ладонями. Он все еще непонимающе смотрел на насмеш­
ливо-ласковые лица работниц.
Высокий, широкоплечий, он сейчас выглядел смешным и бес­
помощным.
— Ткачиха...
В голосе Мартына не было радости.
Короткое слово «ткачиха» заставило его ниже опустить голову
и тяжело вздохнуть.
...Так я родилась.
«М о л от и л к а»
Жили мы на самой окраине Глуховки — у леса, в местечке со
странным названием «Молотилка». Каждый из деревянных бара­
ков, огороженных низким забором, также имел свое название:
Кирилловский, Владимирский, Часовенка и Отходницкий. Мы жили
в Кирилловском бараке. В нем двадцать каморок. Маленькие, низ­
кие, с обязательными полатями в каждой, они больше напоминали
курятники, чем комнаты. Не проходило воскресного дня, чтофы гденибудь не слышалось пьяных голосов, ругани, плача. Не успевал
затихнуть плач в одной из комнат, как в другой начиналась драка,
и мы со всех ног бросались смотреть интересное зрелище.
Плач и ругань по обыкновению прекращались при появлении косо­
бокого кривого смотрителя Зота Федоровича. Едва его щуплая
фигура появлялась в конце длинного коридора, мы испуганно,
точно мыши, разбегались по своим каморкам. Женщины вытирали
слезы и вступались за внезапно притихших мужей. Одноглазый смо­
тритель с хитрым и узким, словно лисья морда, лицом был страшнее
тяжелых кулаков разбушевавшихся мужей. В поздние вечера
матери пугали им ребятишек, а у взрослых при одном упоминании
имени смотрителя мрачнели лица. Если Зот Федорович заставал
в бараке непорядок, это грозило большой неприятностью. За круп­
ную драку он переселял во Власовскую четырехэтажную казарму,
где в каждой комнате жило по нескольку семей. Чтобы не потерять
хотя и тесную, но отдельную каморку, смотрителю давали взятки.
Но и в тихие дни Зот Федорович, переходя из одной комнаты в
другую, искал к чему бы придраться.
123

Еще с порога он ощупывал жадным взглядом каждую вещь.
Мать обычно начинала торопливо рыться в комоде и, вынув только
что сплетенный моток кружев или носки, молча совала смотрителю.
— Сколько ночей сидела, спину гнула, а ради чего, спраши­
вается,— сердито говорил отец после его ухода. — Приучили пса
к подачкам.
Мать боязливо махала рукой:
— Молчи! Может, больше не придет.
— Дожидайся! Надолго собаке блин.
Нахлобучив на растрепанные кудри старый выгоревший картуз,
отец уходил из дома. Возвращался он нескоро, с возбужденным
красным лицом. Мать молчала, бросая на него укоризненные
взгляды. Отец вздыхал, бурчал что-то неразборчивое и укладывался
спать. Я ни разу не видела, чтобы он тронул мать, будучи в не­
трезвом виде.

Моя мать
Мать моя была набожна и суеверна. Высокая, молодая, но вы­
сохшая и молчаливая, одетая во все черное, она походила на
монашку. Лишь белый головной платок да бесчисленные хлопковые
ниточки, приставшие к одежде, выдавали в ней ткачиху. Оставшись
круглой сиротой, она с восьми лет работала на фабрике. Мне рас­
сказывали, что, будучи девушкой, она хорошо пела, но я никогда
не видела ее поющей или смеющейся. В редкие светлые дни на ее
тонких губах появлялась улыбка, но, словно чего-то испугавшись,
моментально пряталась.
Мать умела подписывать свое имя и читать по складам. Един­
ственная ее книга — потрепанный до невозможности псалтырь. Его
она знала наизусть. Мать была скупа не только на слова, но и на
ласку. Наказывала она меня редко, но очень больно, словно выме­
щала на мне все свои неприятности. Хотя у отца был горячий
характер, но и он как-то притихал в присутствии моей молчаливой
матери. Нередко, сильно обиженная, я пыталась найти защиту у
него, но всегда напрасно. Отец не заступался за меня.
— Не смей на мать жаловаться, — говорил он, хмуря брови.
На другой день отец приносил мне сахарного петуха или цвет­
ную картонную шпульку.
- — На вот, играй, на мать не обижайся. Она и так обижена.
Он прижимал мою голову к себе и, как бы стыдясь чего-то,
робко гладил широкой ладонью по моим спутанным черным кудрям.
Обиду матери я знала. Прошло уже много времени с тех пор,
как она вышла замуж за цыгана, а окружающие все еще не могли
простить ей этот грех. На фабрике за вспышки и промахи отца ей не­
редко приходилось выслушивать от мастеров нарекания, насмешки.
Даже в церкви, на исповедях, ей напоминали о великом грехе.
Часто мать стояла на коленях в углу перед иконами и долго,
долго молилась. Если по ее щекам текли слезы, я знала, что ее опять
обидели.
124

Едва сходил с полей снег и подсыхали дороги, мать с тревогой
начинала посматривать в окно, мимо которого громыхали цыган­
ские повозки. В эти дни меня запирали на замок и не разрешали
выходить на улицу. Мать молчала и вздрагивала от каждого шороха
и стука. Отец ходил, виновато опустив голову, и старался говорить
шопотом. Потом, когда выяснялось, что табор чужой, меня выпу­
скали к ребятам. Мать смотрела на повеселевшего отца не так уж
сурово и спокойнее спала по ночам.
Страх, что меня украдут сородичи отца, каждый год неотступно
преследовал мать, а мне отравлял весенние дни, такие звенящие и
светлые.
Весной

К девяти годам я вытянулась в неуклюжую, тонкую, как жер­
динка, девочку. Узкое смуглое лицо, беспокойные, как у отца, черные
глаза, взъерошенные кудри делали меня, как говорили, похожей на
горбоносую птицу, пугливую и любопытную.
Весна тревожила не только мою мать, ее приход волновал и
меня. Меня тянуло в лес, особенно по утрам.
На рассвете, едва открыв глаза, я начинаю прислушиваться. Из
коридора слышен голос матери. Она просит у соседки сито.
С утренней свежестью в открытое окно доносится душистый лесной
запах. Каморка залита солнцем. Оно везде: на полу, на стенах, на
комоде. Моментально накидываю платье, слезаю с полатей и под­
бегаю к окошку. Ёсли не удрать сейчас, весь день придется сидеть
дома, мать не пустит. Она сегодня работает в вечерней смене. При­
двинув табурет, я взбираюсь на подоконник и прыгаю вниз в про­
хладную траву. Ушибленный о наличник локоть горит, рукав
разорван, но это меня не беспокоит, я мчусь со всех ног к лесу.
Ветер треплет подол ситцевого платья, босые ноги холодит роса.
Я не замечаю ни острых камней, ни луж, ни канав. Лишь бы скорее
добежать до лесу. У первой сосны я останавливаюсь. Обняв желто­
ватый смолистый ствол, я прижимаюсь к нему щекой. Все! Теперь
уж никто меня не вернет, и можно бродить по лесу сколько угодно.
О предстоящей порке я не думаю.
Узкая лесная дорожка изрезана тропинками. Одна из них ведет
к любимой полянке.
Над головой слышится осторожный шорох, к моим ногам падает
еловая шишка. В воздухе мелькает веером рыжий хвост, и белка
уже на соседнем дереве. Где-то рядом, словно деревянным моло­
точком, постукивает дятел. Лапчатые ветви елок утыканы торча­
щими красноватыми шишками, похожими на зажженные свечи.
А вот и заветная поляна. Здесь, как и в прошлую весну, все
цветет, живет и радует глаз. На солнечном пригорке вся в белом
замерла черемуха. На неподвижных ветках искрятся и перелива­
ются еще непросохшие розоватые капельки росы. Пахнет фиалками.
Робкие, они прячутся в густой траве, в кустах, под валежником. Их
можно отыскать только по нежному, чуть слышному аромату.
155

Присаживаюсь на кряжистый широкий пень, кое-где покрытый
голубоватым мохом. Некоторое время сижу молча, потом начинаю
напевать:
А завтра с ранними лучами
Они уйдут толпою вдаль»
И песнь лихая за шатрами
Тогда в нас вызовет печаль.

Эту песню частенько мурлычет отец, когда матери нет дома. И
я люблю ее. Вообще я люблю петь. Мать даже мечтает устроить
меня в церковный хор и заставляет петь молитвы. Но когда поешь
в каморке, кажется, что песне тесно, а здесь, на поляне, слова ле­
тят, точно птицы, легкие, быстрые, вольные.
Потом, устав от песен, я забираюсь на старую сучковатую
березу. За порванное платье и исцарапанные ноги мне часто попа­
дает от матери. Каждый раз после наказания я обещаю вести себя
как следует, но стоит попасть в лес, как обещания вылетают из
головы.
С высокого дерева далеко-далеко видно вокруг. Вправо я не
смотрю, там лео плотной стеной отгораживает нашу Молотилку.
Слева, где по утрам разгорается алая полоска и из нее, точно
умытое, появляется солнце — ширь и простор. Что там, в этой дали?
Отец говорит, есть такие места, где совсем не бывает зимы. Осенью
туда торопятся птицы. Там круглый год цветут цветы и много-много
солнца, а вместо нашей узкой Клязьмы — огромные, без берегов,
реки. Вода в них соленая и по ночам светится огоньками. По чу­
десным безбрежным рекам плавают большие дома с трубами. Отец
называет реки морями, а плавающие дома—пароходами. «Попрошу
папку, чтобы мы туда поехали, когда табор деда прикочует сюда».
От этой мысли я вздрагиваю, но тут же вспоминаю мать. Разве она
бросит свою работу?
Чем дольше я всматриваюсь в таинственный далекий простор,
тем сильнее хочется проникнуть в него.
Домой я возвращаюсь под вечер, голодная, усталая. В руках
охапка душистых веток черемухи и поникших фиалок. Мать любит
цветы. Угасающие лучи золотят стекла неприкрытого окна. Край
белой занавески колышется, приподнимается. Это мать ждет меня.
Мои друзья

С малых лет я невольно делю свой день на половинки. Первая—
это матери, вторая — отца. Половина матери скучная. Если с утра
мать дома, то всегда, как бы рано я ни открыла глаза, вижу ее за­
нятой. Или она сидит согнувшись у стола перед подушкой и посту­
кивает коклюшками, плетя бесконечные кружева, или же стоит в
углу перед иконами. Молится моя мать удивительно.
Она может часами не отрывать глаз от икон и что-то шептать
вполголоса. В такие минуты ее худощавое лицо кажется чужим,
страдальческим, словно она выполняет тяжелую работу. Окончив
молиться, мать со вздохом поднимается с пола и, не торопясь, бе:.12б

рется за штопку или стирку. В эти часы я не смею выйти в коридор
и также принимаюсь за работу: чищу картофель к обеду, мою
посуду, прибираю каморку. Но едва только раздается гудок и мать
уходит на фабрику, я с нетерпением посматриваю на дверь, дожи­
даясь отца. С его появлением в нашей комнате становится светлее,
уютнее, и начинается вторая половина дня — отцова.
У каждого из нас в детстве есть лучшие друзья, о которых на­
долго сохраняются светлые воспоминания.
У меня их двое: Петька Ершов из восьмой каморки и Кланька
Смирнова из пятнадцатой. Едва успевает уйти на смену мать, как
открывается дверь. Первым заглядывает Петька.
— Ушла? — спрашивает он шопотом.
Петька худ и высок, рукава его ситцевой рубахи едва закрывают
локти. Вихрастая голова с широким лицом и светлыми глазами
кажется непомерно большой. Петька приходит не один. Перегибаясь
от тяжести, он держит на руках толстощекую двухлетнюю Груньку,
которую всюду таскает за собой. Усадив сестренку на пол, он
придвигает к ней цветные картонные шпульки. Как бы часто ни
заходил к нам Петька, отец всегда встречает его одним и тем же
вопросом:
— Опять подрался?
Петька молчит, склонив набок вихрастую голову.
— Кто тебя так разукрасил?
Лицо моего приятеля вмиг вспыхивает вплоть до оттопыренных
ушей. У Петьки странная способность моментально краснеть.
— Я сам наподдал — пускай не лезут.
• Петька отворачивается в сторону, чтобы отец не видел его
вспухшего носа.
— За что же тебя угостили?—добродушно допытывается отец..
— Это Гришка с Володькой, они хотели Лне влепить, а я их
первый...
— Ого, двое на одного, значит, — отец весело подмигивает, а
потом, спохватившись, спрашивает: — Постой! Так они тебя ведь
еще не трогали?
— Не.. Они только, наверное, хотели. Сговаривались о чем-то.
У Петьки удивительный характер. Он страшно недоверчив. Ему
всегда кажется, что его хотят обидеть, а поэтому он спешит начать
драку первым На его лице, руках никогда не заживают царапины
и синяки.
I
Кланька входит в каморку боязливо, бочком. Она худенькая и
белесая. При дневном свете ее маленькое лицо кажется прозрачным.
На нем можно рассмотреть каждую жилку. Сквозь порванное
серенькое платьишко легко сосчитать ребра и позвонки. Кланькино
лицо покрыто ссадинами от отцовских побоев, а с ушей не уходят
золотушные болячки.
У Кланьки больная мать, отец — пьяница и буян. Двух млад­
ших братишек, таких же молчаливых и робких, как и сама
Кланька, редко увидишь в коридоре. Они копошатся в каморке,
а если тепло —на улице под окнами. Тишка и Колюнька такие
127

безответные и тихие, что невольно вызывают жалость у ребят. Их
не трогают даже самые отъявленные забияки.
С Кланькой я подружилась так. Случилось это зимой. Мать
послала меня в лавочку за хлебом. Прежде чем дать мне деньги,
мать долго перебирала в руках медяки.
— Возьми фунт серого, да смотри, корку дорогой не обламы­
вай, — предупредила она. — Возвращайся быстрее.
Зажав в ладони монеты и помня наказ матери не глазеть по
сторонам, я торопливо выбежала за ворота.
Зимний день был теплым и ласковым. Розоватое, обведенное
радужным кругом солнце сияло над заснеженными верхушками
деревьев, над белым безлюдным Власовским полем. У опушки леса
березы. Крапчатые стволики будто тонкие руки тянутся навстречу
к солнцу. Как я ни спешила домой с хлебом, все же солнце успело
спуститься к самой земле, и все бараки были залиты красноватыми
отблесками лучей. Около своего окна я остановилась и испуганно
попятилась. Снежный сугроб, словно живой, неожиданно закачался
• перед моими глазами и поплыл на меня.
— Испугалась? Только не маши руками. Это мамины гуси.
Худенькая девочка в валенках на босую ногу, придерживая на
плечах цветную дерюжку, сбежала с крыльца.
— Васька! Васька! Тега! Тега! На место!
Большая птица сложила крылья и, переваливаясь с боку на бок,
послушно заковыляла к ней. Остальные гуси откатились от моих
ног и также потянулись к незнакомой девочке.
— Это они маму ждут. И в гусятник не хотят идти. Не знаю,
что с ними делать.
Девочка погладила переднего гуся по широкой спине и с любо­
пытством посмотрела на меня.
— Ты здесь живёшь? А мы только что приехали к вам из Сло­
бодки. Тебя как зовут? Меня—Кланькой. Будем водиться. Ладно?..
Кланька, присев на корточки, обняла змеиную шею самого
большого гуся.
— Замерзли, бедненькие. Лапки отморозили. Ну Угго вы, глупые?
Мамка все равно не выйдет к вам. Она лежит.
Гуси послушно пригибали головы и тихо, тихо о чем-то говорили.
— Давай я тебе помогу загнать, — сказала я.
Кланька отрицательно покачала головой.
— Не, не пойдут.
— А если их хлебом заманить?
Отщипнув кусочек корки, я поманила одну из птиц.
— Идет! Идет! — Кланька радостно рассмеялась. — Вот хо­
рошо-то.
Через несколько минут мы с Кланькой бежали к загону, где
тесными рядами были понастроены сарайчики.- Гуси, подбирая на
ходу хлебные крошки, спешили за нами.
Когда мы их загнали, солнце уже совсем спряталось, а от фунта
хлеба осталась малюсенькая горбушка.
\
>
128

В тот раз мне от матери здорово попало, но зато Кланька стала
моей подругой.
... Войдя в каморку, Кланька сразу же устраивается в уголке
возле моих кукол, и те начинают разговаривать, драться, плакать.
— Ра-ш-ш-ш-шибу! — кричит грязная, лохматая кукла, про­
званная дядей Семеном — по имени отца Кланьки.
— А ты не плачь. Не плачь... Нишкни, детка, — уговаривает
Кланька другую, маленькую, с волосами из пакли и облупленным
носом. Больше всех достается Машке. Кланька дергает ее за сбор­
чатую цветную юбку, тычет пальцем в нарисованные чернилами
глаза.
— У... бесстыдница... И бога не боишься. Так бы вот и выца­
рапала твои бельма бесстыжие!
Кукла мотается у нее в руках, падает на пол. Несчастная Машка
изображает толстую тетку Анфису, которая, по словам моей подруги,
ждет и не дождется, когда умрет ее, кланькина мать — тетя Поля,
чтобы перейти к ним жить.
Петька, насупленный, примолкший, следит за Кланькиными
руками.
— А ты ей наподдай. Как она придет к вам, так ты ей и напод­
дай. Я вон ни за что не пущу Молчуна.
Петька сжимает кулаки и хмурится еще больше. У него тоже
несчастье. Мать собирается выходить замуж. Петька не может
смириться с тем, ’что вместо умершего отца у него будет отчим —
рыжий дядя Никифор, рабочий с красильной фабрики, прозванный
за неразговорчивость Молчуном. Петька уже заранее возненавидел
своего будущего отчима.
Кланька сидит неподвижно.
— Сегодня опять мамку побил. Говорит: «В гроб вгоню». Гусей
хочет перерезать. И мне досталось, — жалуется она.
— А кто ему даст гусей-то трогать? Пусть только попробует,—
угрожающе надвигается Петька.
Судьба Кланькиной матери вызывает участие всех соседей.
Года два тому назад за какую-то детскую шалость мастер избил
Кланькиногб старшего брата Колю. Случилось это на глазах у тети
Поли. С той поры у нее начались припадки. Особенно она страдает
по ночам. Часто среди тишины в бараке раздаются страшные крики
больной и испуганный плач братьев Кланьки. К своим гусям
Кланькина мать сильно привязана, а они даже в морозные дни не
отходят от окна. И не было еще случая, чтобы кто-нибудь из нас
обидел их или, проходя мимо, не покрошил хлеба, припрятанного
за обедом.
— Пусть только попробует, мы всех ребят соберем,—горячился
Петька, раздувая ноздри припухшего носа.
Уходят друзья, когда Грунька трет кулачками глазенки и кло­
нит голову. Кланька рассаживает кукол в ряд и со вздохом подни­
мается. Мне становится ее жаль.
9

Прикамье № 16

129

— Знаешь, что! Возьми себе какую хочешь. Мне все равно
столько не нужно.
Кланька несмело смотрит на меня, на отца, на Петьку. Грустное
лицо ее светлеет. Она вновь садится на корточки и берет самую
маленькую куклу.
— Спасибо, — тихо говорит Кланька.
Прижимая к груди подарок, она выходит вслед за Петькой.
Отец качает головой и долго-долго сидит задумавшись.

Первый урок жизни
Еще живя в таборе, отец неведомо как научился грамоте.
Читает он помногу, все, что попадает под руку. К девяти годам он
и меня усадил за букварь, мечтая определить в школу. Каждый
раз, придя с работы и наскоро пообедав, отец отодвигает мамкин
псалтырь далеко в сторону (он почему-то его недолюбливает) и
раскрывает передо мной букварь. Иногда наше учение прерывается,
и тогда я, очарованная, слушаю рассказы отца о вольной цыган­
ской жизни.
Как-то раз он прочел мне сказку «Кот в сапогах». С тех пор я
часто вижу героев этой сказки во сне. И странно: вместо умного,
хитрого, ловкого кота мне всегда снится отец. Огромный и силь­
ный, с веселым блеском черных глаз, в неизменной сатиновой ру­
башке, он стоит на крутом пригорке за казармой и зовет меня. На
отцовских ногах вместо рваных сапог или неуклюжих валенок —
чудесные, с широкими сверкающими голенищами сапоги.
— *Пди ко мне, Ленка,—говорит отец.—Я поведу тебя далеко­
далеко, прямо к солнцу.
Сердитый ветер срывает с его головы картуз, путает кудри,
дует мне в лицо. Отец берет меня за руку, и мы идем. Перед нами
вырастают горы, текут реки, встают непроходимые чащи. Какие-то
безобразные чудовища, черные и скользкие, стараются схватить
нас длинными лапами. Но мне не страшно: рядом отец в своих
волшебных сапогах.
Я даже придумала игру, за которую мне здорово досталось от
матери.
Однажды утром она взяла меня с собой на базар. Выйдя за
ворота, я взглянула на нескончаемое поле зеленеющей ржи, под­
ступавшей к самым окнам, и спросила, как маркиз из сказки:
— Чье это поле?
— Хозяина, — машинально отозвалась мать.
Мне стало смешно. Мать не догадывалась, что я хочу с ней по­
играть. Она была озабочена и, как всегда, молчалива. Мне захоте­
лось ее развеселить, и я, указав на лес, опять спросила голосом
маркиза:
— А это чей лес?
Тоже его.
— А чьи эти большие дома?
Мать подозрительно посмотрела на меня и нехотя обронила;
130

— И дома ёгск
Мне почему-то стало обидно до слез. Сосновый бор вперемежку
с белоствольными березками, густые рощи, наполненные птичьим
гомоном, луга, покрытые сочной мягкой травой и цветами, большие
дома—все это принадлежало одному хозяину. И еще какому: боро­
датому, в длинном черном кафтанё «гусляку», как его называет
мой отец.
— А почему его, а не наши? — чуть не плача спросила я.
Тонкие — точно ласточкины крылья, брови матери взлетели
вверх, она нахмурилась и пребольно дернула меня за руку..
— На все воля божия. Все от бога дано.
— Значит, твой бог вредный! — выкрикнула я.
В ответ я получила крепкий щелчок в лоб. Мать повернула^
обратно, выпорола меня и заперла на замок.
Не знаю, от чего я больше ревела на этот раз: от боли или от
обиды, которая бьет больнее, чем узкий отцовский ремень. Досыта
наплакавшись, я подставила табурет к окну и долго-долго смот­
рела на синеватый лес, на неспокойные волны жита, на плывущиепо небу облачка, легкие и быстрые.
— Все равно,—решила я.—Вот вырастем, и мы с Петькой все,,
все отберем у хозяина. Нашим станет этот лес, поле, нашим будетсинее небо, — даже солнце.

Не приняли
Скупой рассвет проникает в окно. В открытую форточку тянет
утрею.ей свежестью. Мать сидит перед утыканной булавками по­
душкой и худыми тонкими пальцами быстро перебирает коклюшки.
Язычок пламени колеблется под закопченным стеклом маленькой
лампы. Он то вытягивается, то приседает и вот-вот готов исчез­
нуть. От его игры на стене прыгает горбатая тень. В комнате тихо.
Мерно отстукивает маятник ходиков. Мать поминутно посматривает
на стрелки. Изредка она сухо покашливает, и тогда на ее щеках
вспыхивают розовые пятна. С улицы врывается громкий звук
гудка. Мать вскакивает. Тень, резко взметнувшись, повторяет
каждое ее движение. Мне с полатей видно, как мать, накинув лег­
кий платок на плечи, нерешительно поглядывает вверх. Ей жалко
меня будить. Наконец, решившись, она вполголоса окликает;
— Ленка, Ленушка, вставай. Я ухожу. Вот тут поешь, да воды
не забудь натаскать. Отец-то сегодня пойдет в школу за тебя про­
сить, — добавляет она.
Сон моментально отлетает. Охватывает беспокойство: а вдруг
не примут? вдруг скажут, что цыган не берут?
В школу у нас ходили немногие, да и то в большинстве случаев
мальчики. Считалось, что девочкам можно и без грамоты работать
на станке или в шпульной.
Я спускаюсь с полатей и начинаю прибираться. Сегодня стара­
юсь больше, нем всегда. Хочется сделать приятное отцу.
9*

131

За окном уже утро. По небу, промытому до синевы вчерашним
дождем, плывут клочки туч. Когда они касаются солнца, на золо­
тистую ниву ложатся темные пятна.
Гуси тети Поли уже давно теснятся под окном. Самый большой
из них, Васька, вытягивает шею, стараясь заглянуть в Кланькину
каморку. Это ему не удается, и он недовольно кричит, бьеу крыль­
ями о полинялый наличник.
Уборку я закончила, а отца все нет и нет.
Никогда еще я с таким нетерпением не ждала его. Уже остыла
приготовленная матерью драчена, и рой мух вьется над жареной
картошкой. Мне совсем не хочется есть.
Вбегает Кланька.
— Пошли, Ленка. Ну что ты сидишь? Там ребята в* прятки
играют. Когда придет твой тятька — увидим.
Отец пришел неожиданно в самый разгар игры. Я как раз во­
дила, а ребята прятались.
— Ленка, вон твой тятька идет! Смотри, с Молчуном Петьки­
ным, — крикнула Кланька. — Давай я за тебя довожу, а ты ступай.
Отец шел с опущенной головой, тяжело и как бы нехотя пере­
двигая ноги. Рядом с ним размашисто и упруго шагал дядя Ники­
фор. Он о чем-то тихо говорил отцу, рассекая воздух измазанной в
краске ладонью. Из-под сдвинутого на затылок картуза выбивались
буйные пряди огненных волос. Дядя Никифор был такой же широ­
коплечий и сильный, как и мой отец. Но он нес, свое тело удиви­
тельно легко. Завидев меня, он замолчал и насупился. Так все трое,
не разговаривая, мы вошли в комнату. К моему огорчению, отец не
заметил наведенной мною чистоты и не похвалил.
Дядя Никифор засиделся у нас долго. Все время он в чем-то
спокойно убеждал отца. О школе они не произносили ни слова.
А когда дядя Никифор собрался уходить, то внимательно посмотрел
на меня и почему-то помрачнел. После его ухода отец долго мерил
шагами каморку и ерошил кудри.
— Папка, меня приняли в школу? — со страхом и затаенной
надеждой спросила я.
Отец ничего не ответил. Он лишь притянул меня к себе и
вздохнул.
— Хочешь сказку расскажу? — неожиданно сказал он.
— Папка! Я пойду учиться?
Отец опустился на стул и, словно маленькую, поднял меня к
себе на колени.
— Не горюй, Ленка, все равно будешь учиться.
Сразу померк солнечный свет за окном. Для меня, дочери цы­
гана, места за партой не нашлось.
Дня через два отец пошел к хозяину фабрики. Тот, выслушав
его, сказал:
— Зачем тебе понадобилось девку учить? Не к чему... Посылай
работать, места в шпульной много. Все, глядишь, заработает чтонибудь, домой принесет...
132

Отец бушевал несколько дней. Впервые я видела, как у нас Со
стола летели на пол тарелки и чашки.
— Врешь! Врешь! — выкрикивал отец в пьяном гневе.—Цыган
тоже человек. Тоже жить хочет.
В один из таких приступов буйства к нам зашел дядя Никифор.
Он долго молча наблюдал за взъерошенным отцом, чуть прищу­
рив умн£1е серые глаза.
— Ну, Мартын, навоевался? Кого победил? Один семерых
убил? — насмешливо спросил он, поглаживая заросший золотистой
щетинкой цодбородок. Отец сразу как-то осел и притих. С недо­
умением смотрел он на порванную рубашку, хрустящие черепки
под ногами, бледную мать, прижимавшую меня к себе.
— Уйду я. Не могу больше. Сколько лет держался. Добили.
— Добили, говоришь? Ну ничего, мы тебя полечим,—загадочно
произнес дядя Никифор. — А ты что притихла, Ленка? Смотрц
веселее. Все равно наша возьмет.
Мать, перекрестившись, принялась собирать с пола осколки
посуды.
— Ты вот что, Анна Федоровна. Мы тут немного кое с кем
поразмыслили и решили...—Дядя Никифор замолчал и посмотрел
на мать. — Придется тебе к Дуне Черной сходить. Не оставлять
же девчонку без школы. По добру не берут, попробуем пойти в
обход. Ее кривой-то дьявол вхож к начальнице школы в дом. Иногда
и хитрость нужна, а бить посуду, рвать на себе последнюю рубаху
да размахивать кулаками—это всякий может. Только какой толк...
Отец, опустив голову, что-то проворчал.
С Дуней Черной мать когда-то дружила. Они вместе жили в
одной каморке. В ткацкой станки их стояли рядом. После заму­
жества матери Дуня перешла в другую казарму. В моей памяти
сохранились лишь ее ласковые руки, черные толстые косы и теп­
лый грудной голос. На фабрике Дуня Черная проработала недолго.
Однажды весной ее сменщица заболела и не вышла на работу.
Дуне пришлось стоять вторую смену в ночь. Мастером в ткацкой
в ту пору был старик, прозванный Мучителем. Плешивый, с редкой
бороденкой на безбровом лице, он часто приставал к женщинам и
даже девочкам. Ткачихи не раз просили управляющего убрать его
из цеха.
В ночь, когда работала Дуня, как раз дежурил Мучитель
Старик несколько раз подходил к ней, заглядывал в лицо моргаю­
щими глазами, поглаживал по спине. Дуня сердито отмахивалась.
Наконец ей так надоели приставания старика, что она толкнула
его. Мучитель поскользнулся и ударился головой о станок.
Наутро Дуню прогнали с работы, а Мучитель еще долго ходил
с перевязанной головой.
Дуню выселили из казармы. Не разрешили ей жить и у нас.
Загнанная и голодная, она около года билась как могла, ходила
стирать, мыть полы. Но за одной бедой пришла другая. В деревне
у матери за недоимки описали избенку. Надо было выручать.
И Дуня сдалась на уговоры кривого Зота Федоровича... Он обещал
133

снова устроить ее на работу, если она согласится пожить у него в
слободке.
С тех пор Дуня перестала бывать у нас. Когда кто-нибудь из
соседей заговаривал о Дуне, мать молчала и хмурилась. На уговоры
дяди Никифора и отца она долго не соглашалась и уступила только
после моих слез.
Дуня Черная

На другой день, едва на востоке посветлело небо, мы с матерью
вышли из барака. Еще с вечера мать приготовила для подарка
большой моток кружев.
Утро росное и тихое. Мы идем по обочине дороги. Там, где я
ступаю, в густой траве остается темная цепочка следов.
Сегодня воскресенье, на улице пока безлюдно. Перед церковью
мать останавливается и долго крестится. Сворачиваем в проулок и
идем мимо ткацкой. По случаю праздника широкие фабричные
ворота наглухо закрыты.
— Мамка, пойдем лесом, — прошу я и, чувствуя слабое коле­
бание материнской руки, тяну ее к сосновому бору.
В лесу мать замедляет шаг и идет торжественно, не спеша. На
ней сегодня шерстяное кубового цвета платье. Светлые волосы
гладко зачесаны, и кажется, что тяжелый узел зашпиленных кос
оттягивает ее голову назад. Хотя мать недовольна и поджимает
губы, выражение ее лица праздничное. В лесу ей приходится бы­
вать редко.
На мне вместо будничного короткого платьишка — новое длин­
ное с густыми оборками. Когда сквозь деревья на меня падает
солнечный свет, цветы на платье вдруг оживают, загораются. Кудри
мои туго забраны за уши и связаны красной ленточкой.
Узкая тропка круто сворачивает вправо. Высокие сосны рас­
ступаются, начинается березовая роща. Капли росы, точно слезы,
падают с пламенеющих гроздьев калины. Молоденькие осинки,
гибкие и кудрявые, будто перешептываются между собой. Где-то
совсем близко, нарушая тишину, причитает кукушка.
— Бездомная, пораскидала детей и плачется, — осуждающе
произносит мать.
Березовые заросли обрываются у оврага. Утреннее солнце за­
ливает пестрый луг. За ним, поблескивая, дремлет Клязьма, точно
пригревшаяся на припеке змея. Издали кажется, что речка свер­
нулась в кольцо.
— Ишь, благодать божья! — шепчет мать, подбирая подол
праздничного платья, чтобы не вымочить о росу.
Вот и слободка. Дунин домик в самом конце, он прижался к
лесу. Окна еще прикрыты голубыми ставнями. На каждом из них
вырезаны отверстия в форме сердечек. В палисаднике густая
зелень. Ей мало места, и она, топорщась, сквозь деревянную ре­
шетку лезет на улицу.
Мы поднимаемся на высокое крыльцо.
134

— Спит, поди, еще, барыня, — ворчит мать и осторожно, подо­
брав подол, присаживается на чисто вымытую ступеньку. Стучать
она не решается. В сенях под чьими-то тяжелыми шагами скрипят
половицы, громыхает засов, и дверь открывается.
Тучная, похожая на пуховую перину, женщина, недовольно
щуря маленькие глазки, появляется на пороге.
— Чего нужно?
Она проводит кончиком фартука по изрытому оспой лицу и
сладко зевает. Это тетка Аксинья, соседка Дуни Черной.
— Не к тебе, — неохотно роняет мать.
Тетка Аксинья, покосись на мать, отпихивает босой ногой мои
цветы, разложенные на ступеньке. Я испуганно отскакиваю и чуть
не падаю с крыльца.
— Экая ты пугливая да на ноги слабая, — говорит она и не­
ожиданно добродушно улыбается.
Через несколько минут тетка Аксинья уже доверительно что-то
нашептывает на ухо матери. Изредка она поглядывает в мою сто­
рону и смеется, прикрывая рот ладонью. Потом, забыв обо мне,
начинает говорить громче:
— Вечор кривой-то весь пол на коленях выползал. Все угова­
ривал. Семью, говорит, брошу и на тебе женюсь. А она, ну просто
кремень, как пнет его ногой...
Плечи тетки Аксиньи трясутся от смеха, на макушке качается
собранный кукишем пучок жидких волос.
— И чего вечор было-то! Чего было! Дунька рассердилась
страсть как. Я, говорит, тебя, аспида, пожалела; думала, что у
тебя совесть есть, а ты, гриб трухлявый, вздумал по каморкам
шнырять, вынюхивать да наушничать хозяину.
Тетка Аксинья замолкает, оглядывается и говорит тише:
— Вишь, он ей проговорился, что следит за мужиками. Ну вот
она и не хочет его больше принимать. Говорит, с голоду умру, а
позорить себя не буду, и так людям в глазыньки глядеть стыдно.
Тетка Аксинья вздыхает. Мать молчит, брезгливо морщится.
— И то жалко на нее смотреть. Почти все дни сидит у окна
да на фабрику посматривает. Скучает страсть как по работе. Все
меня спрашивает, что ткем, да кто на каком станке работает.
Поднявшись со ступеньки, тетка Аксинья приставляет козырь­
ком руку к глазам и смотрит на солнце.
— Пойду, может, встала. Всю ведь ноченьку не спала.
В светлой горнице, куда мы с матерью входим, беспорядок.
Плюшевые дорожки цвета луговых трав сбиты. Стол сдвинут в
угол, а мягкое креслице с выгнутой спинкой стоит посреди ком­
наты. Кажется, что хозяева собираются уезжать или только въехали.
Мать, поджав губы, осуждающе разглядывает тюлевые шторы на
окнах, спущенные до самого пола, резной, с зеркальными дверками
буфет, яркий ковер на стене.
— Забралась сорока в хоромы, — сердито ворчит она.
В это время дверь, ведущая в спальню, открывается и появляется
сама хозяйка. Я чуть не вскрикиваю, от удивления. В простеньком
135

расшитом цветными нитками халате, по которому почти до колен
спадают толстые черные косы, Дуня кажется такой красивой, что
я не могу представить себе рядом с ней кривобокого Зота Федо­
ровича. «Наговорила, наверное»,—думаю я, вспоминая разговор
тетки Аксиньи на крыльце.
— Это., это., ты, Анна? — Дуня несмело протягивает матери
руку.—А это кто такая лупоглазая? Да это же Аленушка! Как
выросла — и не узнать. Ишь, брови-то черные да срослые, счастли­
вая будет.
Мать молчит. С плохо скрытой неприязнью она оглядывает
свою бывшую подругу.
— Садись, Анна.
Неуклюже потоптавшись, мать присаживается на край креслица.
— Спасибо, что пришла наведать.
— Я по нужде пришла. Из-за нее, — обрывает мать, кивая на
меня.
Смуглые щеки Дуни мигом заливаются ярким румянцем, а гу­
стые брови сходятся почти вплотную. Не глядя на нее, мать сердито
цедит слова, словно она пришла не по нужде, а с выговором.
— Что ж, — говорит Дуня после недолгого раздумья,—трудно
мне сейчас, но постараюсь помочь твоему горю, Анна. — Она обо­
рачивается ко мне и, ласково улыбаясь, добавляет:—Пойдешь,
Аленушка, в школу, не кручинься.
Мать поднимается и, сухо поблагодарив, торопится к двери.
— Что же это я? — вдруг спохватывается Дуня.
Рывком открыв дверцу буфета, она достает зеленоватую круг­
лую сахарницу, полную прозрачных леденцов.
— На-ка, на-ка, Аленушка. Погрызи, соколенок мой, а мы пока
с матерью потолкуем. Ишь, какая вымахала, вся в отца, чернявая
да кудрявая. А характер-то, видно, твой, Анна, молчаливая. Поди,
и молиться приучила?
— Это уж не твое дело.
Мать снова поджимает губы.
— Не серчай, Анна. Так я... Рада-радешенька, что зашла.
Время-то, время как летит, ведь недавно мы. с тобой бегали в
табор гадать. Помнишь?
Лицо матери на миг светлеет. В уголках рта появляется что-то
теплое, похожее на улыбку.
— Вот ты меня осуждаешь... да не ты одна...
Дуня прячет зардевшееся лицо в ладони.
Мать отводит в сторону глаза, старается не смотреть на Дуню.
— Ты думаешь, мне сладко? Да я вся измучилась! На людей
стыдно глядеть. По работе скучаю. Так бы и отстояла смену.
Скажи, Анна, если на фабрику меня примут... — Дуня хочет о чемто спросить, но не решается. Побледневшая, она ловит глазами
угрюмый взгляд матери.
— Приходи, милости просим, — сухо говорит мать.—Никто тебе
и слова не скажет. Гони его, грех ведь на душу берешь великий.
*

136

— Ты все о грехе. Эх ты, Анна...4 Да знаешь, кто его выдумал,
грех-то этот? Они выдумали, чтобы нас стращать. Вот ведь говорят
же, что и ты согрешила. Мужа себе выбрала из цыган, а чем он
хуже других? Да я бы такого мужика, знаешь, как любила. А ты,
наверное, его измытарила, запилила. Да разве ты виновата... —
Дуня махнула рукой. — Небось, на «исповеди тебе десять лет одно
и то же долбят.
Мать сразу ежится, становится как будто ниже ростом.
— Так-то, Анна. Угадала ведь? А ты говоришь — грех. Тут дело
не в грехе, а в душе.
— А ты не береди болячку. Послушаешь тебя, и вправду поду­
маешь, что тебе тяжело, — едко колет мать.
— А ты, ты как думаешь? — вскидывается Дуня. — Думаешь,
у меня глаз нет, души нет. Ты думаешь, что в тряпки разрядилась,
Ыне и хорошо. Да разве душу-то можно выбросить? Мне, может,
тошнее всех, — Дуня примолкает.
Некоторое время она сидит, не шевелясь, глядя прямо перед
собой каким-то страшным неподвижным взглядом. — От хорошейто жизни на этакое дело не кидаются. Сама знаешь, как получи­
лось. Начала с нитки, дошла до клубка, — вздохнула Дуня.
— Сама виновата, — прерывает ее мать. — Не захотела нашей
помощи. Ведь не бросали тебя.
— Не бросали, спасибо,—говорит Дуня потеплевшим голосом.—
Только вот руки-то, куда их денешь. Работы просят/
Дуня высказывает матери все свои обиды, словно та виновница
их. Мать вначале помалкивает, потом, к моему удивлению, тоже
начинает говорить. Она часто-часто сыплет словами, точно боясь,
что ей не дадут закончить.
На прощанье Дуня завертывает в бумагу грстинцы и отдает мне.
— Вот она, Аленушка, жизнь-то какая — никудышная и сер­
дитая...
Всю обратную дорогу мать молчит. Временами она чему-то
грустно улыбается, вытирает глаза кончиком платка.
В руке у нее неотданный моток кружев.
В школе

Дуня Черная сдержала свое слово. Через день отец принес из
школы бережно сложенную бумажку.
— Вот и пачпорт нашей Ленке.
Мать, двумя пальцами взяв записку, подошла к окну, долго­
долго шевелила губами, а потом, завернув в тряпицу, убрала ее в
соломенную корзиночку, стоявшую на комоде.
А еще через несколько дней, растопырив промытые до красноты
руки, похожие на лапы гуся, и боясь задеть наглаженныё складки
на платье, я стояла перед зеркалом. Из мутного поцарапанного
стекла на меня таращила круглые глаза смуглая, с черными косами
девчонка, нескладная, но бесконечно счастливая.
137

Мать поправляет1 выбившуюся прядку моих волос, одергивает
черный сатиновый фартук и тихо приговаривает:
— Смотри, не балуйся. Учись как следует.
Голос у нее сегодня теплый, ласковый, а всегда грустные глаза
светятся тревожной радостью.
— Платье береги, будешь садиться, подол подгибай, а то
складки помнешь. Да смотри, боже тебя сохрани, по лестнице не
катайся, девочек не задирай.
'
Мать вновь и вновь осматривает меня со всех сторон. И, нако­
нец, удовлетворенная осмотром, отпускает.
Платье — моя гордость. Оно перешито из шерстяного, материн­
ского. От долгого хранения в сундуке платье приятно попахивает
нафталином. Кружевной воротничок и нарукавнички, сплетенные
матерью совсем недавно, делают его нарядным. Но самое главное—
это сумка, а в ней книги.
Входит Петька. Он тоже идет в школу. Его вихры стара­
тельно смочены водой и приглажены. Длинные руки чуть не
до локтей вылезают из рукавов старой куртки. На лице ни одной
царапины, ни одного синяка. Тетя Марья не выпускала его всю
неделю на улицу. Петька нетерпеливо переминается у порога, бро­
сая на меня сердитые взгляды.
Наконец я собралась, и мы выбегаем из коридора.
— Ты иди вперед, а я догоню, — бурчит смущенно Петька. Он
бои'тся, что ег'о будут дразнить ребята, и поэтому, отстав от меня,
идет сзади с независимым видом. За воротами нас догоняет.
Кланька.
— Провожу вас немножко, — говорит она, сдвигая светлые,
точно ржаные колоски, брови.
Вместо того, чтобы идти в школу, Кланька нянчится с ребенком
у соседки. Тете Поле все хуже и хуже.
— Ты, Кланька, не плачь, мы с Петькой тебя учить будем.
Петька отворачивается в сторону, чтобы не видеть Кланькиных
глаз.
Я говорю Кланьке «не плачь», хотя она и не плачет. Подруга
редко ревет в голос по-ребячьи. «Если мне плакать, то слез каждый
день будет набираться по ведру», — говорит она.
Порыв ветра срывает с головы Кланьки цветную дерюжку. От­
вернувшись, она слишком долго ловит ее руками, затем низко
спускает на лоб.
На углу Кланька отстает и провожает нас взглядом, худенькая
и одинокая.
Осенний дождь уныло кропит серую землю. На голом щетини­
стом поле темнеют мокрые ржаные суслоны. Угрюмо чернеет лес.
Петька всю дорогу молчит. Он опустил голову и, не разбирая,
шагает по лужам. В школьной раздевальне мы расходимся. Его
класс в нижнем этаже. Я поднимаюсь»кверху.
Сколько ночей я не спала, мечтая о школе! Сколько поклонов
отбила мать перед иконами и пролила горьких слез! Сколько уни­
жений перенес отец! И вот я в классе.
138

Звонка еще не было, с парт несется говор и смех. При моем по­
явлении становится тише, меня разглядывают. Делается сразу
холодно, будто я снова попала под дождь, на улицу. Некоторое
время длится молчание. В окно доносится церковный звон. Его за­
глушает громкий вой фабричного гудка.
Я растерянно топчусь у порога, перекладывая из одной руки в
другую сумку о книгами. Ко мне подходит рыжеватая высокая
девочка.
— Ты чья? — спрашивает она. — Как тебя зовут?
Я теряюсь еще больше.
— Смотрите, девочки, она говорить не умеет.
— Ленкой Емельяновой, — чуть заикаясь, отвечаю я и добав­
ляю:— Мне мамка платье сама шила. И кружева сама плела.
— Ниночка! Ты слышишь? — обращается рыжеватая к белень­
кой курчавой девочке, похожей на сахарного барашка.—Посмотри,
какие нарукавнички! А платье-то! Платье-то как сшито!
— Подумаешь! — капризно морщась, отвечает та. — У нас в
лавке еще лучше есть.
Мне делается обидно. Я готова расплакаться от досады.
— Иди, садись к нам, — кто-то зовет меня с задней парты. —
Не слушай их. Твое платье вовсе не плохое. И как не стыдно вам,
девочки!
Я с благодарностью вскидываю глаза на невысокую кругло­
лицую девочку с толстой светлой косой, перекинутой на грудь, и
осматриваюсь смелее. Девочки, сидящие на первых партах, тихо
перешептываются. Все они нарядные и приглаженные, в шерстяных
фартуках, у некоторых волосы завиты и распущены по плечам.
Позади, сгрудившись табунком, сидят девочки из казарм. Среди
них есть и знакомые мне. Я останавливаюсь возле своей заступ­
ницы. Рядом с ней место свободно. Робко положив книги и боясь
задеть ее, я усаживаюсь на край скамейки.
В коридоре дребезжит, захлебываясь, колокольчик. За дверью
раздаются шаги.

Первый день
— Встаньте!
На пороге высокая, затянутая в черное платье Серафима
Львовна — самая главная наша начальница. Рядом с ней моло­
денькая, похожая на тростинку, учительница. Заведующую школой
я видела не раз и успела уже невзлюбить. Мне кажется, что она
проглотила палку, и та мешает ей поворачивать голову. Подойдя
к столу, Серафима Львовна подносит к глазам очки. Очень стран­
ные очки у нашей начальницы. Они в желтой блестящей оправе, на
черном шнурке.
— Садитесь, — говорит "Серафима Львовна, и очки падают ей
на грудь. — Можно начинать урок, Татьяна Афанасьевна.
Кажется, наша учительница боится начальницы не меньше чем
мы. Она никак не может раскрыть классного журнала, ее пальцы
139

дрожат, а миловидное лицо покрывается густым румянцем. Нако­
нец, справившись с волнением, Татьяна Афанасьевна оглядывает
нас и приветливо Спрашивает:
— Кто из вас, дети, скажет, какой сегодня день?
От ее ласкового голоса страх наш постепенно исчезает. За
партами начинается возня, слышится шопот, и руки тянутся вверх.
Учительница заглядывает в журнал и вызывает одну из девочек,,
очень похожую на Кланьку.
— Куприкова Нюра, скажи!
Нагнув голову с тонкими косицами, Нюрка вскакивает и, за­
икаясь, отвечает:
— С-с-с-сегодня п-п-первое с-с-сентября.
Рыжеватая девочка громко фыркает в кулак. Нюрка смолкает
и, краснея, теребит край черного передника. Она вот-вот распла­
чется.
— А какой год? — спрашивает Татьяна Афанасьевна.
— Я... я... н-н-не знаю, к-к-какой год, — говорит Нюрка.
Она смахивает что-то со щеки и садится.
— Кочнова Лиза. Скажи, какой год?
Чуточку порозовев от волнения, поднимается моя соседка.
— Сейчас у нас тысяча девятисотый год.
У Лизы звонкий голос, круглое лицо. Когда она улыбается, на
щеках появляются веселые ямочки. Лиза мне нравится, и я про
себя решаю, что буду с ней дружить.
— А теперь, дети, раскройте буквари и поднимите руки, кто из
вас знает буквы? — спрашивает Татьяна Афанасьевна.
Над передними партами сразу вырастает лес рук. Рыжая даже
перегнулась вперед от нетерпения. В нашем ряду девочки сидят
не шелохнувшись, положив руки на книги. Лишь одна Лиза смело
ставит локоть на парту. Глядя на нее, я робко вытягиваю руку.
Заведующая снова поднимает очки и почему-то сердито смотрит
на меня. Под ее колючим взглядом я неожиданно для всех, а осо­
бенно для сёбя, встаю.
— Как твоя фамилия? — спрашивает Татьяна Афанасьевна.
— Емельянова Ленка. Я читать умею. Меня тятька выучил.
Серафима Львовна морщится, прикладывая руку к щеке,
словно у нее сразу заболели зубы.
— Во-первых, не тятька, — поправляет она. — Нужно говорить
всегда папа, а во-вторых, воспитанные девочки встают лишь
тогда, когда старшие обращаются к ним.
Заведующая поворачивается к Татьяне Афанасьевне и что-то
шепчет. Учительница бросает на меня быстрый взгляд и заставляет
назвать несколько букв.
Прослушав наши ответы, Серафима Львовна выходит. В классе
сразу становится уютнее и теплее. За моей спиной громко вздыхает
Нюрка.
Татьяна Афанасьевна пишет на доске две буквы, велит нам
запомнить их и отпускает по домам.
140

У перил

С тихим шелестом осыпаются подрезанные осенним холодом
последние листья с деревьев. По утрам седая от инея трава хру­
стит под ногами. Огромные лужи покрыты хрупким радужным
ледком.
Уже два месяца как я учусь. Мы прошли всю азбуку и считаем
до пятидесяти. Учеба дается мне легко. С девочками я лажу, хотя
рыжеголовая Сима иногда и посмеивается над моим большим
ростом. На Симу я не обижаюсь, она и над остальными смеется.
У нее дружба только с кудрявой Ниночкой — водой не разольешь.
Обе они живут в слободке за Клязьмой и часто приезжают в
школу на лошади. Отец Симы управляющий фабрикой, а Ниноч­
кин— торгует в самом большом магазине на главной улице. Мать
каждый день, провожая меня в школу, твердит одно и то же, чтобы
я не ссорилась с Симой, отходила в сторону, а самое главное,
■слушалась батюшку и учительницу.
Наказы матери излишни. Татьяна Афанасьевна у нао хотя и
строгая, но мы ее слушаемся и без наказаний. А батюшки я совсем
не боюсь. Он ласковый и добрый. Он больше всех любит меня и
Ниночку, потому что мы с ней хорошо поем псалмы.
Сегодня, как и всегда, я бегу в школу раньше всех. Утро ясное
и тихое. Солнце покрыто морозной легкой дымкой. На небе узоры,
какие бывают на стеклах в зимние дни.
В раздевальне ворчит старенькая сгорбленная тетя Маша. Она
не любит, чтобы ученики приходили в школу не во-время.
— И что вы, как мухи, летите! Медом, что ли, вас тут кормят?—,
говорит она, принимая мое пальтишко.
В коридоре уже шумно. Вверху у лестницы девочки о чем-то
громко спорят. Слышится Ниночкин смех. Сима горячо убеждает
Нюрку:
— Боишься? Так и скажи, что испугалась! Эх, ты, бояка.
Нюрка трясет косицами, заикается больше обычного:
— С-с-с-сама п-ппоопробуй. Хи-ии-трая ты.
Ниночка прикрыла ладошками лицо. Ее кудряшки прыгают от
смеха. Лиза рассерженно смотрит на Симу и тянет Нюрку за рукав
к классу.
— Не выдумывай. Расшибешься, — говорит она. — Зачем ты
Сима, ее подбиваешь?
Завидя меня, Сима отворачивается от Нюрки и говорит: '
— А вот Ленка сейчас скатится с перил. Правда ведь, Ленка?
А то вон Нюрка боится.
На лестничных перилах нам строго-настрого запрещают
кататься, они ветхие, качаются.
— Не выдумывай, Сима. Лена, не слушай ее, — останавливает
меня Лиза.
— Испугались? Я так и знала. Эх ты, трусиха!
— Я? Я боюсь?- И ни чуточки. Я по деревьям, знаешь, как умею
лазить, а это что... Хочешь, попробуем вместе?
141

— Она сама боится, а других подговаривает, — говорит кто-то.
— Боюсь? Я боюсь? Ниночка, держи книги!
Сима ложится животом на перила и моментально скатывается.
Следом за ней качусь я, за мной — Нюрка.
— Что, испугалась? — спрашиваю я, благополучно слетев вниз.
Нюрка с Симой почему-то молчат. Я поворачиваю голову и вужасе замираю. У перил — Серафима Львовна.
— Емельянова, — говорит она, не повышая голоса, — сегодня:
останешься без обеда. И ты тоже, — она кивает головой в Нюркину
сторону. — Завтра пусть придут ваши матери.
На Симу заведующая не смотрит. Будто ее нет здесь.
• По лестнице быстро-быстро сбегает Лиза Кочнова. Она оста­
навливается перед начальницей и, задыхаясь, произносит:
— Это... это не они виноваты. Их Сима подговорила. Простите,
их, они х больше не будут.
Серафима Львовна высоко вскидывает брови и подносит к гла­
зам свои странные очки. Некоторое время она разглядывает Лизу,
а потом поворачивается к нам и еще раз напоминает:
— Емельянова и Куприкова без обеда. А ты, Кочнова, после
уроков зайди в учительскую, — неожиданно добавляет она.
На уроках мы сидим тише, чем всегда. Лиза, насупившись^
сердито сдвигает брови. Нюрка едва слышно всхлипывает, ей
сегодня достанется дома, так же, как и мне. А я думаю, почему
наказали нас, а Симу нет.
За окном на голой ветке березы покачивается почерневший от
заморозков единственный листочек. Холодное солнце уже не в си­
лах вернуть его к жизни.
Вечером
Мать вызвали в школу. Скоро она должна вернуться. В ожида­
нии порки я смирно сижу у окна и посматриваю на улицу. За
окном догорает зимний день. На вершинах высоких сосен снег
кажется алым. Мать входит в каморку угрюмая, чужая. Она не
спеша стаскивает с головы шаль и сбрасывает на кровать жакетку.
Потом, сняв со стены ремень, подходит ко мне. Зная характер
матери, я даже не пробую защищаться. Мое молчание раздражает
ее еще больше.
— Да ты что? Каменная, что ли?—плача, говорит она наконец,
бессильно опуская руку.
Хотя мне и больно, но я не кричу. Мне жаль мать.
Усталая, с розовыми пятнами на впалых щеках, с измученными
большими глазами, в длинном платье, она напоминает подбитую
птицу. Через несколько минут мать уже гладит мои растрепанные
кудри и прижимает мою голову к своей груди.
— О господи, господи! Накажи их за это, — шепчет она. —
А ты не плачь. На меня не обижайся. Тебя ведь мать побила. Меня
вот все били. Я уже в твои годы на фабрике работала.
142

Под тихий шелест материнского голоса я засыпаю на ее кровати.
Вечером меня будит отец. Он присаживается на край постели и
виновато спрашивает:
— Болит?
— Не очень, — отвечаю я, боясь его огорчить.
— Здорово она тебя?
Я стараюсь улыбнуться. Отец натягивает на мои плечи сполз­
шее одеяло и, не глядя на меня, говорит:
— Кругом обида. Ничего, кости у нас, Ленка, крепкие, рабочие.
Придет и наше время.
Отец осторожно гладит меня по плечу.
— Я вот сейчас к тебе Петьку пришлю, да и Кланька уже два
раза заглядывала.
Отец тяжело поднимается и, помешкав, добавляет:
— Ты побудь с ними, а я тут в одно место зайду,— говорит он,
отводя глаза в сторону.
Последние дни отец часто отлучается из дома. Матери это не
нравится, и она ворчит на него. Как-то в воскресенье под вечер к
нам пришел дядя Никифор. Увидев его, отец быстро стал одеваться.
Он долго и старательно мыл лицо, потом достал из комода празд­
ничную розовую рубаху. Неловкие пальцы отца никак не могли
застегнуть пуговицы на вороте.
— Куда это ты опять вырядился? — спросила мать.
Отец молча продолжал торопливо собираться.
— Отдай шапку-то. Куда спрятала? — обратился он к матери.
— Не отдам! И ты, Никифор, с пути его не сбивай. Сам ходи,,
куда хочешь, а моего не тронь. Не товарищ он тебе.
— Анна, перестань, не твое дело, — сказал отец строго.
— Что перестань? — вскинулась мать. — Что опять задумали?
В прошлом году целую неделю ходили без работы. А потом что?
Пошумели, да так все и осталось. Еще хуже стало. Чуть что — и с
фабрики долой.
Дядя Никифор, взъерошив волосы, прошелся по комнате.
— Нет, Анна Федоровна. Так было, но теперь так не будет. За
год научились кое-чему.
— Научились... — буркнула мать.—Ты что? И в самом деле
уходишь? Сказала, не пущу.
Но отец ушел.
Вернулся он поздним вечером и долго что-то карябал каранда­
шом в синей ученической тетради.
"Несмотря на ругань матери, отец продолжает уходить куда-то.
А мать каждый раз, вернувшись со усмены, спрашивает у меня, что
делал без нее отец. Я модчу, мне жалко папку: знаю, она опять
будет ругать его.
Как только мои друзья появляются в каморке, отец забирает
свою тетрадь и уходит.
Кланька достает из моей сумки букварь, и мы с Петькой при­
нимаемся объяснять ей буквы. Она понимает плохо. Петька сер­
дится и кричит:
143

— Ну как ты не понимаешь? Ведь здесь нарисован конь и бук­
вами прописано, а ты читаешь дом.
Кланька мигает редкими ресницами:
—А он толстый и на дом похож.
Мы не выдерживаем и смеемся. Кланька очень упорна. Часто
через тонкую стенку я слышу, как она зубрит буквы и слова. Но
наутро опять все забывает.
— Доктор говорит, что сахару нужно больше есть, тогда и
память будет, — жалуется она спокойно, каким-то безразличным
голосом.—IСмешной доктор, ровно не знает, что отец почти всю
получку пропивает.
Кланька замолкает и прислушивается.
За стеной что-то упало, кто-то тихо вскрикнул. Кланька, отбро­
сив букварь, бежит к двери. Я также соскакиваю с постели и бегу
за подругой.
Тетя Поля бьется на полу. Исхудалая, с широко раскрытыми
глазами и закушенной губой, она выкрикивает непонятные слова.
Над ней, покачиваясь на нетвердых ногах, стоит растрепанный дядя
Семен, отец Кланьки. Лицо у него бледное, с большими мешками
под глазами. Он только что пришел. Одна его нога в сапоге, на
другой болтается портянка.
— Ах, чтоб тебе! Назола. Подохла бы уж ты, что ли!
Кланька с криком отталкивает отца и прижимается к матери.
— Не дам мамку! Не дам мамку бить! Уйди!
— Убили! Убили! Коленька, Коля! О-о-о, душно... Васька!
Васька! Улетим, улетим!—кричит тетя Поля надрывно и тонко.
В своих диких выкриках она путает имя умершего сына с име­
нами гусей.
С полатей вниз засматривают Кланькины братишки. Белоголо­
вые и тихие, они жмутся друг к другу. По щекам меньшего катятся
крупные слезы.
Угомонившись, дядя Семен пытается перетащить больную на
постель, но ноги его не держат, портянка разматывается и он, за­
пнувшись, падает.
Кланька дует матери в лицо, разжимает пальцами ее стиснутые
зубы, старается напоить. Железная кружка прыгает в Кланькиных
руках, вода льется тете Поле на грудь.
Я, не менее испуганная, помогаю подруге. Наконец больная,
всхлипнув, затихает. Мы перетаскиваем ее на постель. Кланька
заботливо укрывает ноги матери лоскутным одеялом. В ушах все
еше звенят страшные выкрики. Дядя Семен пробует стащить с ноги
второй сапог. Он так и засыпает с ним в руке.
Бабушка Бойчиха

На другой день Лиза Кочнова, увидев на моей щеке царапину,
спросила:
— Тебя побили дома, Ленка?
Чтобы не расплакаться, я молча отвернулась.
144

— А меня и бить некому. — Лиза громко вздохнула. — Нет у
меня никого кроме бабушки. Пусть бы лучше били, только бы не
умирали, — тихо добавила она.
В этот день на уроках Лиза сидела притихшая, а когда мы с ней
вышли из школы, она остановила меня и сказала:
— Пойдем ко мне, Ленка, побегаем, поиграем.
— Нужно мамку спросить, а то опять попадет.
Из школы я всегда спешила домой. Мать не разрешала нигде
задерживаться и строго следила, чтобы я приходила во-время.
— А ты скажи, что у Бойчихи была, и она тебя не тронет. Мою
бабушку все знают.
От изумления я раскрыла рот. Бабушку Бойчиху в Глуховке
знали все, от мала до велика. Это была высокая, умная, с суровыми
глазами старуха. Ходила она всегда с толстой суковатой палкой.
Если случалось у кого-нибудь несчастье или просто неприятность,
шли к Бойчихе за советом и утешением. Бабушку Бойчиху все и
побаивались и уважали. На фабрике, зная ее крутой нрав, никто
из мастеров не решался трогать ребятишек в ее присутствии. Зот
Федорович старался не попадаться ей на глаза. И даже сам хозяин
при встрече с ней слегка наклонял голову. Когда мать выходила
замуж и ее все отговаривали, бабушка Бойчиха, наоборот, одобрила
выбор. Она и меня принимала при рождении.
Говорили, что Бойчиха — самая старая в Глуховке. Сколько ей
лет, точно никто не мог сказать. Все ее помнили уже седою, с пал­
кой в руке.
Бойчиха до сих пор продолжала работать в ткацкой. Лиза была
неродной ее внучкой. Мать Лизы умерла от чахотки вскоре после
смерти отца. Бойчиха взяла к себе сиротку.
— Ты что так на меня смотришь? — рассмеялась Лиза. — Не
знала, что ли, что Бойчиха — моя бабушка. Не веришь?
Больше не раздумывая, попадет мне от матери или нет, я пошла
к подруге в гости.
Лиза жила в слободке. Почерневший домишко стоял на при­
горке немного в стороне от остальных и, прижмурясь от солнца,
смотрел на высокие фабричные корпуса.
— Наш дом самый старый, — с гордостью сказала Лиза. —
Хотели ломать его, да бабуся не дала. Не поеду, говорит, во Вла­
совский. Не дам ломать. В нем дед мой жил и мать моя родилась.
Я, говорит, сяду к окошку и ^мотрю, как фабрика дымит. Вот умру,
тогда и ломайте. Моя бабушка умная, ее все слушаются.
Лиза взглянула на дом и вдруг, схватив меня за руку, потащила
за собой.
— Пойдем скорее. Видишь, бабуся стоит неодетая. Вот беда с
ней! Сколько раз ее просила, чтобы не выходила в одном платье.
Опять простудится.
Бойчиха, опираясь на палку, стояла на крыльце. На ней было
темное платье со множеством сборок, из-под цветного платка вы­
бивались белые, точно хлопок, волосы. Старушка вглядывалась
10

Прикамье №16

145.

куда-то поверх наших голов, к чему-то прислушивалась. Увидев
Лизу, она по-смешному заторопилась обратно в дом.
— Не буду, не буду. На минутку вышла. Да что мне поделает­
ся? Привыкшая я. И к жаре и к холоду, и к горю и к голоду.
Войдя вслед за бабушкой в комнату, Лиза заслонила меня собой.
— Угадай, бабуся,—звонко сказала она, лукаво посматривая,—
кого я к нам привела! Ну, угадай. А вот не угадаешь! Я... я... по­
другу свою привела.
— Покажи, покажи, что за пичуга к нам залетела. Дай-ка по­
смотрю, чья ты есть.
Я несмело вышла из-за спины Лизы и остановилась перед
бабушкой. Бойчиха пытливо взглянула на меня и засмеялась доб­
рым смешком. Глубокие морщины весело разбежались по ее лицу.
— А! Это моя детушка. Мартына дочь. Милости просим к нам,
голубка. А ты не смотри, не смотри так на меня. Я ведь всех знаю,
все мои детушки. Проходи, раздевайся!
Пока бабушка Бойчиха гремела на кухне, Лиза провела меня в
боковую крохотную комнатку. В уголке, точно петух на одной ноге,
прижавшись к стене, стоял круглый столик. На одной из табуреток
лежала вышитая цветными нитками подушечка.
— Это я вышивала, — сказала Лиза. — Бабуся научила.
Лиза подошла к небольшому, окованному светлой жестью сун­
дучку, покрытому тканевой рогожкой, и откинула крышку.
— Смотри, какие красивые платья!
Я заглянула в укладку. В ней, аккуратно сложенные, лежали
платья, ^мотки цветной пряжи, тонкое веретено и недовязанный чу­
лок, надетый на спицы.
— Все бабушкино добро, — улыбнулась Лиза.
В это время, постукивая палкой, в комнату вошла бабушка.
— Идите-ка, покушайте драченки, голубки мои. Небось прого­
лодались.
Увидев раскрытый сундук, бабушка рассердилась.
— Не люблю баловства, — сказала она сухо.
Лиза, покраснев, подбежала к ней.
— Мы только посмотрим, бабуся, мы не помнем,—сказала она,
обнимая бабушку. — Я только Лене хотела показать твое платье в
горошек.
Глаза бабушки Бойчихи сразу потеплели и стали добрыми. Она
молча придвинула к сундучку табурет, села и, о улыбкой погля­
дывая на нас, осторожно вытащила длатье.
— Этот сатин ткали в тот год, когда я замуж выходила. Сама
и ткала. У меня на станке заправлен был. Горох-то уж после в
красилке навели.
Бабушка Бойчиха погладила сухой ладонью лощеный верх
платья.
— Подарок мне сделали бабы. Всего раз и одела. Пришла от
венца — вижу, на столе лежит отрез. Сложились все вместе ткачихи
по грошику и купили мне подарочек. Ты, говорят» ткала, тебе и
первой носить. А вот эта кофточка...
146

Бабушка внезапно замолкла, вытащив голубую, похожую на
паутинку, блузку с белыми пуговками. Седые брови, насупившись,
скрыли теплый блеск глаз. Минуту тому назад еще веселое, живое
лицо вдруг как бы окаменело.
— Вуалькой зовется. Ишь, голубая, с полосками.
Бабушка провела рукой по лицу, как будто что-то смахивая, и
отложила кофточку в сторону.
— Не люблю я ее. И красивая она, а как посмотрю — сердце
переворачивается: из-за нее Луше, моей сменщице, руку искале­
чило.
— Бабуся, расскажи еще раз, — попросила Лиза.
— Не хочется и вспоминать. Давно это было. Один раз мастер
вызвал Лушу и сказал: «Смотри, новый сорт тебе заправили, доро­
гой. Испортишь — век не отработаешь». А она была мастерица.
Руки золотые у нее были. Ну, начала ткать. Все подходили полю­
боваться на паутинку невиданную... У Луши-то семь человек детей
было. Уставала она, видно, с ними. Ну, и случилась беда. Задре­
мала она, бедная. Не шутка двенадцать часиков отстоять. В это
время станок возьми да и задури. Прибежал мастер, раскричался.
Луша испугалась, хотела что-то поправить, да и попала рукой в
шестерню. Ну и оборвало пальцы. А какая ткачиха без рук?
Бабушка вздохнула, сложила кофточку и спрятала ее под самый
низ, на дно сундучка. Покопалась и осторожно, словно драгоцен­
ность, достала старый сработанный челнок.
— Вот, мои родные, видите, початок в челноке. Он ровно ребе­
ночек спеленутый в зыбке спит. Моя мать им ткала. Ушла с фаб­
рики и его с собой забрала. Вот и храню.
Бабушка привычным движением пальцев надавила в челноке
пружинку, белый плотный початок упал ей на колени.
— Эта пряжа утком зовется. — Бабушка взяла лоскуток из
укладки, поднесла его к свету. — А вот эта нитка, что вдоль мате­
рии тянется, основой. Долгий путь она, голубушка, проделает, пока
к нам в ткацкую попадет. Сперва хлопок-то очистят, разобьют по
волоконцу, причешут, ровно косы невесты перед венцом, а потом
уж пропускают в прядильный цех. Сколько рук его переберут,
сколько глаз пересмотрят. И уже после стольких мучений готовая
пряжа попадает в шлихтовальню. Вот оно, детушки, каково рубашки-то достаются, — вздохнув, сказала бабушка и вдруг заулыба­
лась.—После шлихтовальйи основа уже попадает к нам на станки.
Ну, наша работа хоть и трудная, зато веселая. Твоя мать Анна
Федоровна — большая мастерица. Она самую красивую сарпинку
умеет ткать. Посмотришь — и глаз не отведешь. Гляжу намедни, а
она гладит готовое-то полотно рукой, а сама что-то шепчет, даже
смех берет.
Бабушка Бойчиха бережно уложила челнок обратно в сундук и
примолкла. Потом она указала на лиловый, в цветах, лоскуток:
— Цветы эти наводят в красилке. Там в любой цвет красят
материю. Рисунки-то уж после всего печатают. У нашего-то народа
10*
147

руки золотые. Он все может сделать. Хоть куда поставь рабочего
человека. Все осилит...
•**
Долго я пробыла в этот день в гостях у Лизы. Возвращаясь до­
мой, я невольно остановилась у ткацкой фабрики. Мне ни разу не
приходилось бывать там. Высокий забор плотной стеной отгоражи­
вал от улицы фабричные корпуса. Каждую субботу я, стоя за про­
ходной, дожидалась отца с получкой и только видела, как выходили
оттуда люди усталые и сумрачные. Прежде чем выпустить, их обы­
скивал сердитый сторож.
Сейчас впервые мне почудилось, что фабрика действительно
живая, что она дышит. Даже пыльные, скупо освещенные окна в
этот миг показались мне глазами, приветливо смотревшими в зим­
ние сумерки.
Мать, узнав, что я была у Бойчихи, не рассердилась на меня, а
наоборот тепло проговорила:
— К ней можно. Ходи. Бойчиха для нас, что мать родная. Из
беды вызволит и совет добрый даст.
Поздно вечером, лежа на полатях, я перебирала в уме слышан­
ное мною от бабушки Бойчихи. И как ни странно, работа матери и
отца теперь не представлялась мне такой ужасной, как прежде.
Давно уже спала мать. В каморку заглядывал тонкий серп
молодого месяца, а перед моими глазами сидела бабушка Бойчиха
и гладила, точно ребенка, старый челнок.

«Закон божий»

Я бегу в школу вместе с Лизой. Легкий мороз приятно пощи­
пывает щеки, под ногами скрипит снег.
У школьных ворот стоит Петька. Прижавшись к забору, он когото ждет.
В материнских ботинках и короткой серой куртке Петька напо­
минает замерзшего воробья. Он ежится и переступает с одной ноги
на другую. Сапожник отбил у его ботинок каблуки и теперь их
носки по-смёщному смотрят кверху.
— Петька!—окрикиваю я.
Петька йё слышит. Наверное, с ним случилось что-нибудь не­
ладное. '
_— Ты чего здесь мерзнешь? Почему в школу не идешь? —
дергаю я его за рукав.
Петька вздрагивает, потом, покосившись на Лизин пуховый
платок, тянет меня в сторону.
— Знаешь что... — Петька мнется и хмурит брови.—Он при­
шел...
— Кто он?
Петькино лицо багровеет, он громко сопит и обидчиво пере­
дразнивает:
— Кто, кто! Не знаешь, что ли. Молчун к нам перебрался.
— Молчун?..—Я растерянно смотрю на Петьку и едва слышно
опрашиваю: — Дерется?
148

— Не... Не тронул.' Груньку все таскает на руках, — в голосе
Петьки прорывается ревнивая нотка. — Я ему вчера хотел поддать,
а мать мне леща влепила.
— А он что?
— Он... Он как глянет на мать своими глазищами, да и гово­
рит: «Если хочешь, чтобы мир в семье был, не тронь мальца. Я сам
с ним сговорюсь». — Петька усмехается:—Рубаху мне свою от­
дал. Да еще ножик подарил. Думает задобрить.
Петька разжимает ладонь и показывает складной ножик со
сточенным лезвием.
— Может, он, Молчун, хороший? — в раздумьи говорю я. —
Если бы плохой был, так сразу бы наколотил.
— Знаю я! Подлизывается спервоначалу, а потом как зачнет
лупить. Я сказал вчера, что все равно поддам ему, а сам сбегу.
— Ты что, спятил? Он еще не тронул тебя, а ты уж задира­
ешься.
— Тронуть-то, правда, не тронул. Только глазищами зыркнул
да в затылке почесал своей лапищей, как я ему все высказал.
Петька веселеет и, оглянувшись на Лизу, тихо спрашивает:
— Это кто с тобой?
Я, торопясь, рассказываю, а он украдкой рассматривает потер­
тое Лизино пальто, подшитые черные валенки и старый пуховый
платок.
— Вон что!
Недоверчивый огонек в его глазах исчезает, и он оборачивается
к Лизе.
— Видал я твою бабку, — громко говорит он. — Ее все знают.
Она — умная.
От скупой Петькиной похвалы Лиза краснеет, на щеках появ­
ляются ямочки.
Петька провожает нас до раздевальни.
Звонок уже был, в пустынном коридоре слышатся торопливые
шажки батюшки. Мы спешим по местам.
«Закон божий» я люблю. В широкой черной рясе отец Андрей
похож на кругленькую копилочку, что стоит на нашем комоде. Лицо
батюшки розовое, все в подушечках и складках.
Мне нравится его тихий голос, шуршание люстриновой рясы.
Когда батюшка кладет свою мягкую ладонь мне на голову и за­
глядывает в лицо, я почему-то робею. Кажется, он видит меня всю
насквозь и знает обо мне все-все: и хорошее, и плохое.
Переступив порог классной, батюшка, не спеша, крестится, до­
стает из кармана гребешок и расчесывает свою пышную, мягкую
бороду. Потом, поправив на груди большой желтый крест, произ­
носит:
— Помолимся, дети мои.
После молитвы мы садимся и раскрываем книги.
Сима тянет вверх руку.
— Батюшка, можно спросить?
149

— Спроси, спроси. В спросе нет ничего грешного.
За моей спиной недовольно шепчет Нюрка:
— О... о-пять не... не выучила, рыжая.
— Правда, что бог сильный и наказывает грешников? Папа
вчера говорил...
— Папа твой — умный человек.
— А правда, он тех грешников накажет, про которых вы гово­
рили с папой?
В классе становится тихо-тихо. Батюшка пристально смотрит на
Симу и молчит. Затем, словно чего-то испугавшись, он торопливо
отвечает:
— Все, все от воли божией. Бог накажет грешников, а невин­
ных простит. Все его чада любимые.
— А папочка говорит, что он скоро их всех...
Но батюшка не дает Симе докончить, он сердито тычет в нее
пухлым пальцем:
— Прочти «Отче наш».
Сима морщится и склоняет рыжую голову над книжкой.
— Иже еси. Есть хлеб насущный...
— Постой! Постой!—останавливает* ее батюшка. — Опять не
выучила, — он недовольно качает головой и ставит Симе двойку.
— Кокорева, повтори!
Ниночка густо краснеет, трясет кудряшками. Она читает бойко,
скороговоркой. После нее батюшка спрашивает Нюрку.
Я уже не слушаю. Грешники, про которых говорила Сима, не
дают мне покоя. Очень досадно, что батюшка не рассказал нам о
них, как отцу Симы. «Наверное, это Зот Федорович и Серафима
Львовна», — думаю я и вдруг слышу Лизин шопот:
— Лена, читай! Тебя спрашивают.
В этот раз я путаюсь и перевираю слова. Батюшка огорчен, но
все же выводит мне тройку.
Наконец, молитвы с грехом пополам прочтены. Отец Андрей
приказывает закрыть учебник, приглаживает седые височки.
— А теперь споем.
Я всегда с нетерпением дожидаюсь этой минуты.
— Запевай, Емельянова, — говорит мне батюшка.
Забыв обо всем, я начинаю: «Верую во единого бога...»
Остальные девочки мне подтягивают.
— Ангельский голос, — хвалит отец Андрей. — Дар божий у
тебя. Буду с «самим» говорить, как приедет.
Каждый год из нашей школы отбирают для церковного хора
несколько учеников с хорошими голосами. Обычно для отбора при­
езжает сам хозяин фабрики. Петь в церкви — мечта многих дево­
чек. Певчим платят, а самое главное, они во время крестного хода
идут впереди всех. Сейчас я не думаю об этом, мне просто хочется
петь, чтобы все слушали меня.
150

Горе Кланьки
Когда видишь хороший сон, то ужасно не хочется просыпаться.
Так было со мной и в этот раз. Мне снилось, что у нас собрались
гости, и мать испекла большущий круглый пирог с изюмом.
— Дели, Ленка, всем поровну, — сказал отец.
Я режу пирог на куски. Себе оставляю вкусную горбушку.
И вдруг входит Серафима Львовна и говорит:
— Ты сегодня без обеда, Емельянова.
Она тянется ко мне и хочет отобрать мою долю. Я стараюсь
увернуться от прикосновения ее холодной руки, прячу свой кусо­
чек, но что-то теплое капает мне на щеку. Я открываю глаза.
Передо мной, скорчившись и став от этого еще меньше, сидит
Кланька. Она стонет. Мокрые короткие ресницы дрожат.
— Мамка, мамка померла!
Кланька падает на подушку и прячет лицо. Впервые я- вижу,
как она, не таясь, плачет горько-горько. Я испуганно вскакиваю и
заглядываю вниз с полатей. Где мать? В комнате никого нет. Едваедва мигает на столе. лампочка. Стекла окон при тусклом свете
блестят узорчатым рисунком. Я прижимаюсь к Кланьке и готова
разреветься вместе с ней.
— Пойдем к нам, — всхлипывая, шепчет Кланька и вытирает
лицо рукавом своей ветхой кофтенки.
Тетя Поля лежит на столе. Она почему-то выросла и помоло­
дела. Всегда озабоченная и согнутая, теперь она будто отдыхает.
Язычки пламени на восковых свечах колеблются, на худом лице
тети Поли играют тени. И кажется, она улыбается, наблюдая изпод неплотно прикрытых век суету и внимание к себе.
У стола моя мать. Ровным глухим голосом она читает псалтырь.
Лицо матери стрбГое и какое-то отсутствующее.
В комнате толпятся соседи, пахнет ладаном и еще чем-то чужим
и незнакомым.
Тетка Анфиса чувствует себя здесь уже хозяйкой. Под ее груз­
ным телом жалобно поскрипывают рассохшиеся половицы, а когда
она проходит мимо покойницы, пламя свечей робко пригибается.
С полатей свешиваются две светловолосые головы братиков
Кланьки. Большими испуганными глазами они, не отрываясь,
смотрят на отца. Дядя Семен сидит на скамейке, в ногах у покой­
ницы, и, обхватив руками голову, раскачивается из стороны в сто­
рону. Через разорванный ворот рубахи наружу выскочил медный
крест на замусоленном гайтане.
Взглянув на дядю Семена, я почему-то вспомнила, как однажды
к нам на Молотилку привели лохматого худого медведя. Бурая
шерсть свисала с его боков клочьями. Шея была натерта узловатой
веревкой, за которую беспрестанно дергал поводырь. От слабости
медведь все время валился на бок, прикрывая лапами голову от
побоев.
Кланька жмется к моему .боку. Она шатается и дрожит. Ее
страх передается мне.
151

— Уведи ты ее, сердешную, куда-нибудь, — говорит мне; одна
из соседок. — Эх, жизнь наша, что уток гнилой.
В дверях мы сталкиваемся с Петькой. Видно, он только что
проснулся. На его скуластом лице еще бродят сонные тени. Петька,
вытянув шею, обходит вокруг стола и возвращается к нам.
— И вправду померла. Как же это. получается?—Он, растопы­
рив руки, смотрит на нас, ожидая ответа.
Я увожу Кланьку к нам в каморку. Но и здесь та же пугающая
тишина, и всхлипывания подруги звучат ещё громче и горестнее.
— Не плачь, Кланька. Ну, не плачь. Знаешь что!.. Пойдем к
бабке Бойчихе, — неожиданно говорю я.
Почему мне вспомнилась в этот момент Лизина бабушка, ска­
зать трудно. Мне подумалось вдруг, что только она может нам
помочь.
На улице еще сумеречно и безлюдно. Сквозь утреннюю муть
едва-едва проступают темными пятнами дома и деревья. Сегодня
воскресенье. Монотонно и уныло звонит церковный колокол. Мы с
Кланькой бежим в слободку.
Лиза встречает нас вопрошающим встревоженным взглядом.
— У нее мамка умерла, — говорю я.
Лиза прислоняется плечом к дверному косяку. Из горницы,
стуча палкой, выходит бабушка Бойчиха, простоволосая, держа в
руках повойник. Она только что проснулась и сладко позевывает.
— Кого это ты привела к нам, пичуга ранняя?
Она, прищурившись, всматривается в лицо Кланьки и хмурит
седые брови.
— Да никак это Полюшкина дочь. Знаю, знаю, тебя и отца
твоего бесшабашного знаю, и мать-мученицу. Чтой-то ты голЛушку
повесила, или горе какое приключилось?
— У нее мамка... мамка...
Бабушка Бойчиха берет Кланьку за плечи, и, ковыляя в ком­
нату, громко говорит:
— Чем же я утешу тебя, голубка обездоленная? Чем помогу
тебе? Велико твое горе! Сядь со мной, желанная.
Кланька послушно приникает к бабушке.
— А вы что стоите, ровно птицы крылья опустили. Садитесь
рядком.
Голос у бабушки Бойчихи громкий. Так говорят все ткачихи.
— Обмерла, голубка. А ты поплачь, поплачь. Сразу все беды со
слезьми утекут.
Бабушка гладит Кланьку по вздрагивающим плечам. Кланька
не выдерживает и громко плачет.
— Вот-вот. Так его, горе, скинь с плеч долой. Радость придет к
вам. Вырастете, подниметесь — красивые да пригожие...
Лиза тихонько берет из рук бабушки повойник и бережно за­
правляет под него ее пушистые седые волосы.
— Придет солнышко и к твоим окошечкам, Кланя. Будешь ты
рукодельницей. Руки у тебя будут золотые:
Бабушка Бойчиха бросает мимолетный взглядов окно, за кото­
152

рым на высоком заснеженном берегу Клязьмы темнеет фабричный
корпус.
— Пойдешь ты в ткацкую. Будешь ткачихой. Соткешь ты такую
материю, какую еще не рабатывал никто. Голубую, в цветах алых.
Аленький цветочек—приметливый. Он в глаза бросается. Будут
носить люди платья да тебя похваливать.
Кланька всхлипывает тише, приподнимает заплаканное лицо.
— И будут твоим платьям удивляться цветы в поле. Солнце не
захочет прятаться, птицы будут слетаться, чтобы подивиться, когда
девушки разоденутся. Волк пробежит — и тот остановится: шубкато у него серая, незавидная. Вот какую радость ты людям прине­
сешь. Пройдет горе, как тучка летняя, выглянет солнышко.
Бабушка Бойчиха замолкает. Несколько минут она сидит не­
подвижно.
— А если Анфиса тебя обижать будет, беги ко мне.
Сдвинув брови, она сердито стучит палкой по полу:
— Не бойся ее. Я тогда сама с ней разговор иметь буду. В обиду
тебя не дам, голубка.
Кланька вытирает глаза и улыбается. Робко, несмело.
Бабушка Бойчиха отпускает нас только к вечеру. Бледное зим­
нее солнце уже прячется за лес. Деревья, пушистые от инея, не
шелохнутся. Успокоенная, примолкшая Кланька идет рядом ср
мной. Она о чем-то задумалась, наверное, о том красивом платье,
о котором рассказывала нам бабушка Бойчиха.
Проходя мимо загона, слышим беспокойный крик гусей. О них
забыли сегодня. Кланька приоткрывает дверь сарайчика. Васька,
взмахнув крыльями, с гоготом бросается к ее ногам. Кланька,
вздыхая, гладит Ваську и спешит уйти.
У барака мы приостанавливаемся. Кланька нерешительно
смотрит на меня. Она боится идти домой.
— Идем к нам,— зову я и беру ее за руку.
У нас дома гости. Петькин отчим и еще несколько незнакомых
мужчин. Они сидят у кроватной о чем-то озабоченно разговаривают.
Церед ними на одеяле лежит стопка смятых рублей, кучка серебра
и тоненький голубой листик, чуть прикрытый краем картуза.
У окна, поближе к свету, сидит мать. На столе смутно белеет по­
душка. Наколотые булавки щетинятся блестящим ежом. Мать,
низко склонясь, быстро перебирает коклюшки. Увидя меня, она
что-то хочет сказать, но внезапно закашливается. Одна из коклю­
шек выпадает из ее руки на пол. Я бросаюсь к матери.
— Что ты, Ленка? — мать прижимает меня к груди. Там у нее
что-то шипит, как в наших ходиках.
— Мамка, не надо, не умирай!
— О господи, и взбредет же в голову!
Мать часто-часто крестится и сердито отстраняет Меня. Муж­
чины примолкают. Отец зажигает лампешку и ставит ее на сво­
бодный стул рядом с собой. Петькин отчим накидывает дверной
крючок. Нас с Кланькой мать загоняет на полати.
153

Немного погодя мы с любопытством заглядываем вниз и при- ~
слушиваемся к разговору. До нас доносятся непонятные обрывки
фраз, произносимые приглушенными голосами.
— Вот я вам сейчас прочитаю...
Дядя Никифор берет голубоватый тонкий лист, пододвигается
поближе к огоньку лампы... Его рыжие волосы блестят на свету.
Мать откладывает в сторону коклюшки. Она встревожена и
озабочена.
Я толкаю Кланьку, но она, свернувшись клубочком, уже спит.
Чтение неожиданно прерывается. В дверь стучат.
— Анна, открой, — тихо говорит отец и переносит лампу на
стол. Дядя Никифор поспешно засовывает листок в свой валенок.
— Наверное, мой Петька. Проходу не дает, так и ходит за
мной, — говорит он с ласковой усмешкой.
Но в каморку входит не Петька, а бабушка Бойчиха и вместе с
ней Дуня Черная.
— Можно, что ли, к вам?
Бабушка оглядывает всех суровым пытливым взглядом. Мать
срывается с места и подставляет ей единственный среди табуреток
стул.
— А что же Дуняшку-то не приглашаешь? — спрашивает ба­
бушка, развязывая клетчатый полушалок. — Ты раздевайся,
касатка, к своим, чай, пришла, — обращается она к Дуне, которая
•становилась на пороге. — Что уставились? Не ждали, поди? Кто
у вас тут на похороны-то собирает? Да ты меня, Анна, .не усажи­
вай, вон подругу приветь.
Дуня снимает жакетку. Мать смотрит на нее, и в ее глазах по­
является удивление и едва приметная радость.
На Дуне простая белая кофта. Черные волосы прикрыты неподрубленной косынкой, а в руках большой сверток. Она застенчиво
осматривается, улыбается.
— Да ты садись, садись, — засуетилась мать.
— Подожди, Анна, меня усаживать... Где Аленушка? Я вот ей
кое-что принесла.
Я мигом скатываюсь с полатей. Дуня прижимается к моей щеке
холодными губами и сует в руки кулек.
— На, соколенок, полакомься да с подругой поделись.
— Где она? — заботливо опрашивает бабушка Бойчиха.
— У нас. Спит, — тихо отвечает мать, указывая рукой кверху.
" Бабушка Бойчиха садится на табурет, стул она придвигает
Дуне.
— Так-то, мои детушки дорогие, еще одно гнездо осиротело.
Чтой-то ты, Кузьма, исхудал больно? А ты что, Мартын, такой
лохматый да пасмурный?
Мужчины смущенно молчат, отец, улыбаясь, приглаживает кудри.
— Что это вы гуртом собрались? Места другого не нашли, что
ли? Эх, вы, неразумные! А если кто чужой случаем толкнется? Ты,
Мартын, большой, а на дите похож. Небось, кривой-то уж возле
•кон нюхает.
154

Дуня вынимает из-под обшлага носовой платок и, развязав
узелок зубами, вытаскивает смятую красненькую бумажку.
— Вот примите от меня. Может, мои деньги не подойдут? —
нерешительно спрашивает она.
Дядя Никифор принимает красненькую и кладет ее в общую
кучку, поверх смятых рублей.
— Спасибо, Евдокия Ивановна.
Мать не спускает потеплевшего взгляда с Дуни, она уже не
поджимает губ.
— Выгнала я эту косую нечисть,— сердито произносит Дуня.—
Вчера уж на фабрику ходила. Покуражились, не хотели брать, го­
ворят: нет работы. Спасибо бабушке. Анна, к тебе в сменщицы
иду. Возьмешь?
— А то как же? — вмешивается бабушка Бойчиха. — Пусть по­
пробует не взять.
Мать смущенно краснеет и, к моему удивлению, подходит к
Дуне и обнимает ее.
— Так-то вот лучше. А ты чего, касатка, глазеешь? — спраши­
вает меня бабушка. — Залетай-ка, пичуга, к себе на верхотурку да
грызи леденцы.
Я послушно забираюсь наверх. В кульке много конфет и пряни­
ков. Я делю их на две равные доли. Остается один розовый петух
с огромным гребнем. Я сую его в руку Кланьке, а сама откусываю
у пряничной рыбки голову и засыпаю.

Мои дни

По вечерам, в свободную минуту мать вяжет носки и варежки
из фабричного угара *. Часто-часто мелькают светлые спицы в
быстрых материнских пальцах, я невольно слежу за нитью. Хо­
чется, чтобы она была вся ровная и яркая, но в угаре больше всего
ниток серого, грязного цвета. Лишь изредка появится голубая или
красная ниточка, и, глядишь — мать уже связывает ее со -следую­
щей — темной.
Такими же короткими обрывками проходят и мои дни; Если
какой-нибудь из них приносит с собой радость, то она мимолетна,
следующий выдается скучным и пасмурным.
Несколько дней назад меня и Ниночку после уроков повели в
школьный зал. Приехал хозяин отбирать лучшие голоса для цер­
ковного хора. Когда мы вошли, в зале уже собрались ученики из
других классов. Батюшка, круглый и довольный, перекатывался
колобком от Серафимы Львовны к креслу, в котором, утонув, сидел
хозяин. Высокий и худой Федор Ардуванович, у которого учился
Петька, что-то шептал хозяину на ухо и в то же время снимал сего
черного длинного кафтана пушинки хлопка. Ближе к ребятам
стояла Татьяна Афанасьевна и чуточку улыбалась, наблюдая за
суетней.
* Угар — отходы пряжи.
155

Сначала слушали мальчиков. Хозяин, кажется, был недоволен
и хмурился. Отец Андрей укоризненно качал головой, когда ктолибо фальшивил.
Наконец очередь дошла и до девочек. Батюшка взял меня за
руку и погладил по голове.
— Не бойся, отроковица.
Не знаю почему, но я сильно перепугалась, Петь мне уже не
хотелось, и я, сделав шаг вперед, остановилась.
— Подойди, подойди ближе! — заволновался Федор Ардуванович.
— Емельянова, подойди, — сказала Татьяна Афанасьевна и,
слегка отстранив учителя, подвела меня к хозяину, который по­
сматривал на всех темными, глубоко спрятанными глазами.
— Та?
Хозяин повернул голову с длинными, как у батюшки, волосами
в сторону Серафимы Львовны. Заведующая почтительно наклонила
голову.
— Ангельский голос. Довольны останетесь, — сказал отец
Андрей.
Хозяин, поковыряв в зубах перышком, подобрал полу длинного
кафтана и, устроившись поудобнее в кресле, приказал:
— Спой «Верую».
Кажется, я спела хорошо. Батюшка блаженно улыбался, а
Татьяна Афанасьевна одобрительно кивнула, когда я посмотрела
на нее. Хозяин также остался доволен. Он поглаживал седоватую
длинную бороду.
— А своих песен не знаешь? — неожиданно спросил он.
ХотЙ я и знала, кроме молитв, много других песен, которым на­
учил меня отец, но петь при чужих я постеснялась.
— Не знаю... Батюшка говорит, их грешно петь, — схитрила я.
Меня заставили спеть еще несколько молитв, похвалили мой голос
и отпустили домой.
На улице меня ожидала Лиза.
— Ну, как, Лена?
— Знаешь, так страшно, так страшно было, что ноги и сейчас
дрожат.
Лиза провожала меня до Молотилки. Она была рада и смеялась
вместе со мной.
Когда я влетела в каморку, мать довязывала носки. Мое шум­
ное появление испугало ее. Клубок соскользнул на пол, а красная
ниточка оборвалась у самой спицы. Путая от волнения слова, я на­
чала рассказывать ей. Не дав раздеться, мать потащила меня в
угол.
— Молись!
Я опустилась на колени рядом с ней.
— Услышь, господи, нас грешных! Не забудь сирот своих, —
громко шептала мать, не отрывая глаз от икон. И столько веры и
надежды вкладывала она в свои слова, что казалось, бог обяза­
тельно услышит и поможет мне.
156

Этот день, как яркая ниточка, был коротким. На другое утро я
с удивлением увидела мать в постели. Это было настолько не­
обычным, что я протерла глаза.
— Доктора не смейте звать. Так встану. Сегодня отлежусь, а
завтра на работу. Некогда разлеживаться. Волка ноги кормят,
ткачиху — руки, — говорила мать отцу.
Я не пошла в школу, а просидела около матери. К вечеру ей
стало хуже, и доктора все же пришлось позвать.
— Воспаление легких, — коротко заявил седой, в белом халате
доктор, выписывая рецепт.
— Она не умрет? — спросила я шопотом у отца.
— Что ты болтаешь? — ответил он, вскидывая на меня встре­
воженные глаза.
Вечером прибежала ко мне Лиза и обрадованно сообщила, что
меня и Ниночку приняли в церковный хор. Я ничего не сказала в
ответ. Тревога за мать заслонила эту радость.
Голубой листок
В открытую форточку доносятся крики прилетевших грачей.
Мать на смене. Она проболела около месяца и сегодня впервые вы­
шла на работу. Я тороплюсь в школу, собираю раскиданные по
столу книги. Неожиданно под руку попадает синяя отцовская тет­
радь. Я опасливо скашиваю глаза на постель. Отец спит. Солнеч­
ный луч лег на его лицо, и кажется, что отец улыбается. Накануне
он долго что-то писал и, наверное, забыл убрать тетрадку. Обычно
он прячет ее в сундучок.
Я перелистываю странички. Трудно разобрать, что написал
отец. Из тетради выпадает голубой листик, сложенный вчетверо.
Точно такой же читал дядя Никифор вечером у нас в каморке, а
потом спрятал в свой валенок.
Прочесть я успеваю только два слова «Пролетарии всех», даль­
ше мешает Петька.
Сегодня он весь светится. На нем новое черное полупальто с
прорезными карманами и большущими пуговицами. Заметив мой
удивленный взгляд, Петька торопливо выскальзывает за дверь. Я
его догоняю уже далеко за воротами. Старая ушанка с одним на­
дорванным ухом лихо сдвинута у него на затылок.
— Отец купил, — тихо произносит Петька и, приподняв ногу,
показывает мне подошву рабочего ботинка. Он подвернул штанины
и старательно обходит места, где сыро.
— А Груньке платье справил. Велит учиться, чтобы человеком
быть.
Петька примолкает. В его глазах плещется радость,
— Бабушка Бойчиха велит отцом его звать, — оправдываясь,
добавляет он.
— Что же не звать, ежели хороший, — говорю я.
— Нет... знаешь, Ленка, как он обрадовался, когда я его тять­
кой назвал. Как схватит меня, да подбросит, да как засмеется. Ух,
157

и сильный он, и смеяться как умеет! Теперь только пусть кто его
Молчуном задразнит — так и наподдам.
Петька начинает рассказывать мне про отчима. Он волнуется,
размахивает руками. Я слушаю и тоже радуюсь.
Над нами с криком проносится стая галок, солнце неожиданно
прячется за тучу. В воздухе начинают кружиться мокрые ленивые
снежинки. Петька, ускоряя шаги, недовольно ворчит:
— И чего валит, когда уже весна наступает...
Он говорит еще что-то, но я не слышу его за ревом фабричного
гудка.
В раздевальне Петька нарочно задерживается, чтобы похва­
литься обновками, а я бегу в класс.
Сегодня мое дежурство, и нужно приготовить все к уроку.
В классе уже шумно. Сима, как всегда, о чем-то рассказывает, а
краснощекая кудрявая Ниночка громко смеется. Нюрка, заткнув
уши пальцами, нараспев и заикаясь, зубрит молитву.
Лиза встречает меня радостной улыбкой.
— Я тебе помогу.—Она расставляет чернильницы, а я вытираю
доску, приготовляю мелок и, достав из сумки учебник ветхого за­
вета, кладу его на стол батюшке.
— Вот увидите, увидите, я сегодня его спрошу, — говорит рас­
красневшаяся Сима. Она с задорным видом посматривает на нас.
— Ой-ой! Он тебе опять двойку поставит. Как в прошлый раз!..
Ниночка прижимается грудью к парте и захлебывается неудер­
жимым смехом. Она взвизгивает, топает ногами, кудряшки ее
прыгают^ За дверью звенит колокольчик, девочки затихают, рас­
саживаются по местам.
Батюшка входит в класс своим обычным неторопливым шагом.
После молитвы он садится за стол и раскрывает классный журнал.
— На чем мы остановились, дети мои? — спрашивает он, пере­
листывая странички моего учебника, и вдруг замолкает.
Может быть, он забыл, что задавал нам на дом? Я поднимаю
руку, хочу напомнить. За партами слышится легкая возня, шуршат
листочки книг.
— Это твоя книжка? — спрашивает батюшка, испытующе глядя
на меня.
Я испуганно молчу. Сима поднимает руку и хочет что-то
спросить.
— Батюшка, можно?
Но отец Андрей будто не слышит. Он, очевидно, заболел. У него
такое странное лицо — встревоженное и в то же время недоброе.
Наступает тишина.
— Может быть, ты чернилами залила страничку? — шопотом
спрашивает меня Лиза.
Я отрицательно качаю головой. Все мои книги в порядке, чи­
стые и обернуты в белую бумагу.
Батюшка закрывает мой учебник, поднимается с места и начи­
нает ходить перед партами. Сегодня он не хочет спрашивать задан­
ного на дом урока, а будет рассказывать о грехах. Лицо его опять
158

доброе, только руки почему-то дрожат. Я успокаиваюсь: значит, я
ничем не рассердила его. Оказывается, грехов очень много. И
чтобы их не делать, нужно помнить о них всегда, йсегда — каждую
минуту. А если согрешишь, то на исповеди не утаивать, и тогда
бог простит. Батюшка так хорошо говорит, что мне не терпится
покаяться ему во всех своих погрешениях.
Батюшка как будто угадал, о чем я думаю. Он проходит между
партами к нам. Вначале батюшка спрашивает Лизу, молится ли
она перед тем, как садиться за стол кушать и после обеда.
— Молюсь, — отвечает Лиза.
— Молись! Молись! Бог любит усердие. Какой грех ты сотво­
рила вчера? — обращается батюшка к Нюрке, — припомни!
Нюрка морщит лоб и наконец вспоминает:
— С-с-сахару к-к-кууусочек м-м-мааленький у мамки из с-сахарницы с-тащила.
Лицо батюшки грустнеет.
— Бог простит тебя. Больше так не делай.
— Не, не буду, — едва сдерживая слезы, говорит Нюрка.
— А ты, отроковица?
Батюшка гладит мои кудри. Рукав его рясы такой широкий, чте
в него можно просунуть голову.
— Почитаешь ли ты отца и мать свою?
— Люблю, — шепчу я и замираю.
— Кого же больше?
— Папку и мамку, обоих.
— Люби, люби. Родителей грешно не любить. Отец твой хороший.
— Его все любят.
— Кто же еще любит твоего папу?
— Все, все. И дядя Никифор, и дяденька Коля. И бабушка
Бойчиха тоже любит. Они все к нам ходят. А' папка в школе
учится. Не в нашей, а другой. Он с дядей Никифором учится.
А мамке не нравится.
Батюшка задает мне еще несколько вопросов, крестит и отхо­
дит. Я слежу за каждым его движением любящим взглядом и
после урока даже забываю взять у него свой «Ветхий завет».
В перемену я озорничаю больше, чем всегда. Я рада, что батюшка
похвалил моего отца.
Прозвенел колокольчик. Сейчас должна прийти Татьяна Афа­
насьевна. Проходит пять минут, десять—ее нет. Наконец является
она. Наша учительница сегодня чем-то взволнована.
Она то и дело вытирает платочком лоб и почти не слушает на­
ших ответов. Она не замечает, что пушистая прядка волос спусти­
лась ей на лоб и мешает смотреть. Если в коридоре слышатся шаги,
она вздрагивает и оборачивается на дверь.
И вот кончились уроки. .
— Емельянова, останься, — говорит Татьяна Афанасьевна.
— Я тебя за воротами буду ждать, — шепчет мне Лиза, не­
охотно выходя из класса.
Я подхожу к столу и останавливаюсь перед учительницей.
159

— Лена, что ты приносила сегодня в класс? — тихо спрашивает
она.
— Ничего не приносила, — удивленно отвечаю я.
Но Татьяна Афанасьевна переспрашивает еще раз:
— Вспомни! Может, что-нибудь у отца по ошибке захватила?
Вмиг в памяти проносится спящий отец, голубой выпавший из
тетради листик, Петька, который помешал мне прочитать до конца,
и последний момент: я прячу листок в какую-то книгу.
С криком я кидаюсь к парте, начинаю перетряхивать сумку,
перелистывать каждую тетрадку, каждую страничку в букваре и
задачнике. Голубого листочка нет. Значит, я сунула его в «Закон
божий».
— Не ищи, Лена, он у батюшки, — говорит Татьяна Афанась­
евна.
Я опускаюсь на скамейку.
— Что же мне теперь будет? Что мне будет? Меня теперь папка
ругать будет, а мамка опять побьет.
Учительница пробует утешать:
— Не нужно плакать. Ты сегодня же скажи папе, что листок у
батюшки, а маме подожди говорить.
— А он, батюшка, отдаст мне его?
— Отдаст, — неуверенно отвечает Татьяна Афанасьевна.
Я собираю книги и понуро выхожу из класса. Лиза дожидается
меня на улице. Солнце уже не светит. Небо низкое, тяжелое. На
огромной старой липе притихли грачи. Увидя мое заплаканное
лицо, .Диза начинает расспрашивать, и я рассказываю ей все.
— А ты не говори пока папке. Батюшка принесет, отдаст тебе.
Он ведь тебя вон как любит, в хор устроил. Знаешь, Лена, пойдем
к нам. Бабушка на смене, будем у нас уроки делать.
Скоро я забываю про злосчастный листочек, и мы уже весело
болтаем о своих школьных делах.
Домой прихожу под вечер. Отца нет: он куда-то вышел. Быстро
поужинав, я залезаю на полати.
— Что так рано? — спрашивает с тревогой мать. — Или нездо­
ровится?
— Голова болит,—отвечаю я и притихаю.
С полатей видно покрытое белой пеленой поле, недалекое клад­
бище с серыми крестами и молчаливый темный лес.

Поиски
Проснулась я от тихой возни в комнате. Осторожно приподняв
голову, я заглядываю вниз. Отец в пальто и шапке. Он роется в
моей сумке с книгами. Мать, стоя у комода, выдвигает ящик за
ящиком, что-то ищет. Затаив дыхание,, я слежу за их поисками.
— Нету здесь, да откуда ей быть, — тихо говорит мать, отходя
от комода. — Может, оставил где?
Отец в раздумьи сдвигает на затылок шапку, смотрит в окно,
шевелит губами.
/
160

Нет, не должно быть. Нигде не оставлял. Хорошо помню, в
тетрадке была.
— И сколько раз я тебе твердила, сколько раз просила, чтобы
ты не ввязывался в этакое дело. Вот упрячут тебя куда Макар
телят не гонял. А оттуда не скоро возвращаются.
— Перестань! Ищи лучше.
Мать, тихо охая, опускается на стул. Она уже больше не ругает
отца.
— Ленка утром проснется, допроси ее,^ а мне пора, — угрюмо
бросает отец и уходит.
Мне становится жарко.
— Господи, спаси и сохрани от напасти! — шепчет мать, Она
долго бродит из угла в угол, перекладывая каждую вещь по' не­
скольку раз. Подойдя к отцовскому сундучку, мать вынимает ка­
кой-то бумажный сверток и, спрятав под кофту, куда-то уходит.
От наступившей тишины мне делается страшно. За окном по-зим­
нему шумит вьюга.
Утром, едва забрезжил рассвет, мать снова принялась за поиски.
Улучив момент, когда она вышла из каморки, я в один миг
скатилась с полатей и, едва накинув пальто, выскользнула за
дверь.
На улице попрежнему метет. Школа еще закрыта, и я перехожу
через дорогу к церкви. Здесь, прижавшись к церковной ограде, я
долго стою в надежде увидеть отца Андрея и попросить, чтобы он
вернул голубой листок.
По дороге дымчатым клубком перекатывается снежная пыль.
Я прикрываю лицо варежкой. Ко мне подбегает рыжая собачонка
и тычется в ноги. От снега ее густая шерсть кажется седой. Собака
тихо скулит, поджимает то одну, то другую лапку. Я приса­
живаюсь на корточки и стряхиваю снег с ее дрожащей спины.
■Она взвизгивает, подпрыгивает и теплым язычком касается моего
носа.
— Ты чего здесь делаешь, Ленка? ’— неожиданно раздается
позади удивленный возглас.
Передо мной Петька. Воротник его пальто поднят.
— Батюшку жду, — обрадованно говорю я.
— Батюшку? А чего ж ты его здесь ждешь?
— Как чего? — удивляюсь я. — Ведь он здесь живет, в церкви,
вот и жду. Мне он нужен.
Петька вдруг разражается обидным хохотом:
— Ну и дуреха! Ну и сказала! Да у него вон какой в городе
дом — в два этажа с садом. Будет он тебе здесь мерзнуть! Сейчас
мыши — и те попрятались.
Я верю и не верю Петьке. Мать не раз говорила, что отец
Андрей живет в церкви и питается просфорками. Неужели она
обманула меня?
— Нечего мерзнуть, пошли, — говорит Петька и решительно
тащит меня к шкоЛе.
Я молча, едва передвигая ноги, плетусь за ним.
11

Прикамье № 16.

161

Татьяна Афанасьевна сегодня опять грустная и бледная. Урок
тянется скучно и долго. Незадолго до звонка в коридоре слышатся
чьи-то быстрые шаги и затихают возле нашего класса. «Наверное,
батюшка листик принес» — с облегчением думаю я и приподни­
маюсь с места.
Кто-то робко дергает дверь за ручку. Татьяна Афанасьевна
вздрагивает, выходит в коридор. Я настороженно прислушиваюсь.
За неплотно прикрытой дверью слышатся шопот учительницы и
Кланькин голос. «Зачем-она здесь?» — думаю я.
Татьяна Афанасьевна возвращается не скоро. Когда она входит
в класс, я испуганно смотрю на нее. Кажется, она сейчас упадет.
Лицо словно тетрадочный белый лист, и губы дрожат.
— Емельянова, ступай домой, — чуть слышно говорит она,
держась за спинку стула.
Я торопливо собираю книги, выхожу из класса. Ноги мои под­
гибаются и не слушаются, точно чужие.
В коридоре Кланька.
Последнее время мы редко видимся с ней. С тех пор, как она
поступила в ткацкую, она стала совсем другой. Железной шпиль­
кой начала закалывать на затылке свои белесые косички. При раз­
говоре с нами то и дело поджимает губы, качает головой по-взрос­
лому и беспрестанно обирает с платья белые хлопковые ниточки.
Иногда она заходит ко мне, присаживается к моим куклам, но,
взяв одну из них, со вздохом кладет обратно.
Я с удивлением гляжу на Кланьку. Ее кацавейка расстегнута,
легкий платочек едва прикрывает голову.
— •Пойдем домой! — тяжело дыша, произносит она.
— Зачем?
Светлые короткие ресницы подруги вздрагивают. Худенькое
серьезное лиЦо становится простым и детским — Кланькиным.
— Идем, беда у вас.
Больше Кланька ничего не говорит.
На улице попрежнему вьюжно и холодно.
— Бежим через поле, тут ближе! — кричит Кланька мне на ухо.
• Проваливаясь в сугробы, падая и поднимаясь, мы бежим к ба­
ракам. Холодный ветер пронизывает насквозь, в валенки наби­
вается снег. Острые ледяные иголки секут и колют лицо. Вокруг
все стонет, метет, сердится...
' Кланька тащит меня за собой; в руке у нее платок, сорванный
с головы ветром; шпилька выпала из волос, и я вижу, как по ее
спине мечутся тонкие светлые косички.
Так мы бежим целую вечность...
I

Открытие
С минуту я неподвижно стою на пороге, не понимая, что
случилось. Все вокруг раскидано и развалено. На полу громоздятся
ящики комода, табуретки повалены набок. Возле опрокинутой со­
ломенной корзиночки валяются пуговицы, шпильки, бумажки.
162

Пустое ведро попадает мне под ноги и гремит, откатываясь в угол.
На кровати под ворохом как попало набросанной одежды тихо
стонет мать. Глаза ее закрыты, /губы сведены судорогой.
— Мамка, мамочка!
Я трясу ее худые плечи. Мать молчит. Вокруг стоят соседки.
Одна из них, причитая, опрыскивает мать водой.
В комнату входит бабушка Бойчиха. Окинув взглядом разру­
шенное наше гнездо, она решительно отстраняет женщин от ма­
тери:
— Что это вы всю ее водой облили?
Бойчиха приподнимает голову матери, откидывает с ее лба
волосы и расстегивает ворот кофты.
— Не реви, Аленушка, перестань. Приберись лучше. А вы бы
шли по своим делам, — говорит она соседкам. — Накинь крюк,
Аленушка, да фортку открой. Пусть ветерком пообдует.
Через несколько минут мать приоткрывает глаза.
— Бабушка! Что ж это? Бабушка! — говорит она, как ребенок.
— Уймись, Анна. Не одного твоего взяли. И Молчуна забрали,
и Якова из шлифтовального, и Федора из красильной. В ткацкой
все вверх дном перевернули.
— Да за что? Что они сделали? Что же теперь будет? Ведь и
меня теперь сгонят, не дадут работать, — упавшим голосом произ­
носит мать.
— Как это сгонят? Кто посмеет? — вскидывается бабушка,
грозно сдвигая седые брови. — Пусть-ка попробуют. Ты думаешь,
твоего взяли и на этом дело кончилось? Нет, остались еще люди.
Зернышки глубоко в землю брошены.
Мать умолкает. Потом неожиданно срывается с места и падает
на колени перед иконами.
— Да что ты смотришь,' господи! Или... или и взаправду ты не
слышишь. О... о... о!.. — мать громко вскрикивает, взмахивает ру­
ками, точно птица крыльями. — Всю жизнь, всю жизнь в тебя
верила, господи, а ты, а ты...
В ее голосе столько муки, отчаяния, что, кажется, сейчас,
именно только сейчас и должно что-то произойти. Не может же
бог не услышать такой просьбы и не увидеть такого горя.
Бойчиха поднимает мать с полу. Уложив ее в постель, говорит
шопотом:
/
— Ты еще на исповедь сходи да поползай на коленях перед
попом. Говорят, это его рук дело. У кого-то из ребятишек листовку
нашел в книжке и донес...
Что-то острое, словно вязальная спица, проходит через мое
сердце. В один миг вспыхивают в памяти голубой листик,
забытый в учебнике, непонятное поведение батюшки на уроке и
слова матери: «Смотри, отец, а то упрячут откуда не возвраща­
ются».
— Папка! Что я. сделала, — вскрикиваю я и больше ничего не
помню.
п*

163

Без отца

Мы уже не живем на Молотилке. Вскоре после ареста отца
пришел смотритель и переселил нас во Власовскую казарму.
Теперь вместо комнаты мы с матерью занимаем угол,' где стоит
кровать и одна табуретка. В нашем же углу живет дедка Степа,
румяный седоволосый балагур. Днем он делает гробы, а по ночам,
закутавшись в рваный полушубок, сидит у дверей казармы — сто­
рожит, чтобы не входили посторонние.
За занавеской, занимая другую половину комнаты, живет
тетка Груша с ребенком. Совсем недавно она ушла из ткацкой и
теперь не работает. Тетка Груша принимает в заклад вещи. Она
ничем не брезгует — берет все. Мужчины тайком от семьи тащат
ей одежду, ботинки, детские платья, платки. Соседки ее ненавидят.:
Не проходит дня, чтобы какая-нибудь из них не заходила к ней
и не ругалась:
— Отдай, окаянная, ведь последнее платьишко ирод вытащил
из сундука. И что у тебя сердца, что ли, нет? В ткацкой ты путем
не робила, все от тебя плакали, и здесь ты нам житья не даешь.
Но ни просьбы, ни угрозы не помогают. Тетка Груша никого не
боится. К ней часто заходит Зот Федорович, и они подолгу с ним
шепчутся за занавеской.
По утрам тетка Груша уносит куда-то большой узел тряпья.
Возвращается вечером, и тогда мы слышим, как за ситцевым по­
логом звенят медяки, подсчитывается выручка за проданное. Тетка
Груша собирается открыть лавочку и копит деньги. Я ее боюсь.
Она —«.высокая, костлявая. Большие зубы выступают вперед, го­
лос, как у мужчины, грубый, требовательный. Она —моя хозяйка.
С тех пор, как мы переехали сюда, я перестала ходить в школу.
Ко мне заходит иногда Лиза и рассказывает, что делается в
школе. Я молча слушаю. Мне хочется учиться, но едва я вспомню,
что там отец Андрей... «Нет, уж лучше всю жизнь буду нян­
читься с Полькой, чем учиться у него», — думаю я.
Польке скоро два года, но она еще не ходит. Из-под коротень­
кой, вечно мокрой рубашки огромным барабаном выпирает живот.
Похожая на арбуз голова с редкими волосенками качается на
тонкой длинной шее. Я таскаю девчонку весь день. К вечеру у меня
болит спина и ноют руки.
Сейчас Полька заснула. Опустив на стол голову, дремлю и д.
На постели стонет мать. Она совсем разболелась. Этой ночью
у нее пошла горлом кровь. За занавеской, точно заведенная, ру­
гается тетка Груша. Дедка Степа только что пришел с ночного
дежурства.
— Да потише ты, божья душа, — говорит он. — Девчонку раз­
будишь, да и больная только что задремала.
— Больная! — ворчит тетка Груша, появляясь на нашей поло­
вине. — А мне какая корысть от этого? Одна зараза от них. Чего
доброго, сдохнет, крутись тогда с ее отродьем-то!
Она, ругаясь, увязывает в рваную скатерть платья, тарелки/
164

платки. Старое детское одеяльце никак не укладывается в узел, и
хозяйка, злобно ворча, запихивает его коленом. Наконец она ухо­
дит. В комнате становится тихо. Дедка Степа хмуро смотрит на
дверь и отплевывается.
— Ушла, сразу просторнее стало! Вот для кого бы я с радостью
домовинку сготовил, и гвоздей не пожалел бы. Хуже фабричного
угара. Из того хоть варежки да носки бабы вяжут...
Дедка Степа садится рядом со мной, гладит по голове. От него
пахнет свежими сосновыми стружками и клеем.
— Эх ты, горемычная.
Потом, кряхтя, он встает, подходит к постели матери.
— Ну, как тебе, Анна, не полегче?
При виде заострившегося носа и красных пятен на подушке
дедка Степа озадаченно ерошит седые, все в колечках, волосы.
— Да... Вон они дела-то какие несуразные.
Мать смотрит на него большими измученными глазами.
— Умру, сироту не оставьте ради бога, — шепчет она.
— Что ты! Что ты! Да разве можно такое говорить? Ты об этом
и не смей думать. Вот пройдет лед и тебе полегчает. Погоди, я тебя
полечу. Принесу деготьку соснового, да потомлю его в печи, да по­
пьешь— и пройдет все. Деготь-то, он, брат, большую силу имеет.
Все болезни, как рукой, снимает.
Пересохшие губы матери складываются в улыбку, в глазах робко
вспыхивает надежда.
Но полечить дедке Степе мою мать не пришлось. к
Вечером приходит Дуня Черная и тихо, чтобы не ёлышала мать,
говорит:
— Плохи дела, Аленушка, придется мать в больницу везти. €
Дуня никогда ничего не скрывает и говорит все, как есть, хоро­
шее и плохое. Не утаивает она и на этот раз от меня, что надежда
на выздоровление матери маленькая.**'
— Ты уж большая, Аленушка, скоро десять лет будет. Должна
все знать.
Дуня прижимает мою голову к своей груди и долго-долго о чемто размышляет.
Утром мать увозят на лошади в больницу.
— Ну, Аленушка, собирайся, — говорит Дуня.
— Куда-то ты ее тянешь? — набрасывается тетка Груша.—
Сама скитаешься по чужим углам и девку сбиваешь с пути.
— Со мной будет жить. Нечего ей здесь делать...
— Как это нечего! Как это нечего! Мало я им передавала?
Пусть отработает спервоначала.
Полька проснулась и с плачем тянет ко мне тонкие, словно пле­
тешки, руки.
Я смотрю на опустевшую постель. На подушке, примятой ма­
теринской головой, лежит оброненная гребенка. Чувство одиночества
и горя вмиг охватывает меня. Кажется, если я уйду отсюда, то
больше не увижу мать.
И я остаюсь.
165

В больнице
Мать лежит в больнице. Временами ей становится лучше, и тогда
я вместе с ребятами радуюсь солнцу и теплу.
Стоят хорошие весенние дни. Уже закурчавились тополя, а Вла­
совское поле покрылось молодой густой травкой. Со страхом и тре­
петом я дожидаюсь ледохода. Возвращаясь из больницы, каждый
раз сворачиваю к горбатому деревянному мосту, где сердито притаи­
лась потемневшая Клязьма. Наконец в воскресенье на рассвете ве­
тер занес в открытую форточку глухой рев.
— Тронулась, голубушка, — сообщает дедка Степа, входя в ком­
нату и сбрасывая в угол полушубок. — Опять прибавит мне матушка
весна работки.
Я быстро начинаю одеваться.
— Кудай-то ты спозаранок собралась? — с криком накидывается
на меня хозяйка.
— Что ты, Груша, грех ведь! К матери спешит дите, — засту­
пается за меня дедка Степа.
В коридоре я встречаю тетю Аксинью. Она останавливает меня:
— Погоди, Ленка! Пойдем вместе.
После того как Дуня Черная ушла от смотрителя, тетка Аксинья
тоже ушла из слободки и перебралась во Власовскую казарму. Она
часто заходит к нам и ругается с моей хозяйкой, когда та пробует
меня обижать.
— Смотри, Зубатиха, отвечать за девку будешь! — грозит она.
У тетки Аксиньи добрая душа, и я привязалась к ней, как привя­
зываются маленькие дети к некрасивой, но ласковой няньке.
Хотя еще совсем рано, в больницу все же нас впускают. В холод­
ной большой палате сонно и полутемно. Из-под тонких серых одеял
изредка разлаются слабые стоны. Пахнет карболкой и лекарствами.
Мать лежит у окна. Ей сегодня лучше. Притянув к себе, она
долго и странно смотрит на меня, гладит щеки и ласково шепчет.
Тетка Аксинья, отвернувшись в сторону, вытирает глаза подолом пе­
редника.
— Лед пошел сегодня, теперь мне легче станет, — слабым голо­
сом говорит мать и кротко улыбается. — Сбегай-ка, Ленушка, до
дому, принеси коклюшки. Руки истосковались по работе. Кружева
поплету, продам и ботинки тебе справлю, а то оборвалась вся ты у
меня, горемычная.
Мать оборачивается к тетке Аксинье.
— Как там у нас? Что слышно-то?
— И... милушка!
Тетка Аксинья прикрывает ладонью рот и, склонившись над мате­
рью, шепчет:
— У Пахомыча-то этой ночью все, все перерыли. Уж где только
не искали, каждую бумажку пересмотрели. Ничего не нашли. Лизуха-то успела все прибрать заранее. А Зот-то... — тетка Аксинья
смотрит на меня.
— Беги, Ленка, тебя куда мать послала. Я дождусь тебя.
166

Тетка Аксинья выпроваживает меня из "палаты.
Весеннее утро уже разгорелось, заблестело, заискрилось. На
Клязьме густо идет лед. Толстые льдины, громоздясь, напирают одна
на другую.
На берегу толпа.
— Ленка, иди'к нам, — неожиданно слышу голос Кланьки.
Она по-взрослому хмурит брови, всматриваясь в идущий лед.
— Вчера страсть устала как. Адамыч ругается. Говорит, плохо
отбираем. А разве мы виноваты, что уток гнилой... Вон и Петька.
Петька! Петька! Иди сюда.
Петька неторопливо подходит к нам. После ареста отчима он
так же, как и я, бросил учиться и поступил работать на красиль­
ную фабрику. Его руки в краске, да и старое пальтишко раскра­
шено в разные цвета. Я завидую своим Друзьям. Работать на
фабрике куда лучше, чем таскать -Польку.
— Мамка поправляется. За нитками послала, скоро домой при­
дет, — тороплюсь я поделиться своей радостью.
Поглазев нёмного на ледоход, мы спешим домой.
Проходя мимо Власовского поля, приостанавливаемся. Ребята
уже играют в лапту.
— Стукнем разок, — предлагает Петька.
Забыв все свои горести, мы с увлечением начинаем бегать за мя­
чом. Про наказ матери я вспоминаю только тогда, когда полуденное
солнце начинает припекать голову.
Захватив нитки и гремящие в узелке коклюшки, я бегу обратно
в больницу.
На низком приступке крыльца больничного барака сидит тетка
Аксинья. Опустив голову, она что-то упорно разглядывает под но­
гами. К моему удивлению, тетка Аксинья не ругает меня, а берет за
руку и ведет в палату.
Мать уснула. Какая она стала бледная и прозрачная. Руки с тон­
кими пальцами почему-то сложены на груди. На табуретке сидит
Дуня Черная.
— Попрощайся с матерью, — говорит она.
— Мамка! Я принесла тебе коклюшки. Мамка! Что же ты?
Мать не слышит и молчит. Тогда я вскрикиваю и тычусь в ее сло­
женные холодные руки, они не разгибаются.
« ♦ ♦

Мать хоронили в воскресный день. Огромная, точно высеченная
из черного камня, лошадь медленно поднимала похожие на тарелки
копыта, увозя мою мать на кладбище.
Рядом с телегой — бабушка Бойчиха. Она старается идти прямо,
не гнуться, выбрасывает далеко вперед себя палку. Возчик прино­
равливает ход лошади к ее шагу.
Я плетусь за гробом, ноги мои путаются, в ушах непрерывный
звон. Поодаль молча бредет Дуня Черная. Изредка громко всхлипы­
вает тетка Аксинья. Около меня идут Петька и Лиза.
На крышке гроба лежит шапка отца, в нее бросают медяки.
167

Петька шепчет мне на ухо:
— Ты, как дойдем до кладбища, сразу бери шапку, а то поп
схватит. Первую горсть земли бросает Бойчиха. Дробно стучат сырые
комья о крышку гроба.
— Отстояла свои сменки, касатка, — произносит бабушка Бой­
чиха,, утирая слезы*
• — На, держи, — хмуро говорит Петька и сует мне в руки шапку
с медяками.
Я отталкиваю ее от себя.
— Бери, что ли, — сердится он, еще больше хмурясь.
— Возьми, Аленушка. Это теперь твое, — ласково шепчет Дуня.

Одна
Со дня смерти матери проходят лето, зима и снова наступает
лето. Если бы не пожелтевшие мотки кружев, не книги, завязанные
в узелок, и не кованый отцовский сундучок, в котором хранятся до­
рогие мне вещи, можно было бы подумать, кто у меня никогда не
было ни матери, ни отца, что я всю жизнь живу у тетки Груши, та­
скаю тяжелую Польку, получаю тумаки. Когда я стираю пеленки
или приготовляю обед из картошки и бурака, мои глаза закрыва­
ются сами собой и все валится из рук.
Сегодня тетка Груша подняла меня в четыре утра.
— Ты что же не выдрыхлась, что ли, дармоедка? Беги, принеси
воды, пока Полька спит.
Тетка Груша стаскивает меня с постели и пребольно щиплет.
В коридоре тихо. Тускло коптят трехлинейки. Они так редко раз­
вешаны друг от друга, что кажутся маленькими светлыми точками.
Впереди неосвещенные, местами без перил, лестницы. По ним нужно
сходить очень осторожно, иначе можно разбиться. Чтобы прогнать
страх и сон, я нарочно гремлю кедрами. У двери на улице, сгорбив­
шись, сидит дедка Степа. Старик клюет носом и испуганно вздраги­
вает от громкого стука тяжелой двери.
— Эк тебя носит, горемычная. И чего она тебя гоняет с самой
ночи? — ворчит он не то жалеючи, не то сердито.
Мы с ним встречаемся здесь каждое утро, и каждый раз я его
пугаю, а он неизменно ворчит. Дедка Степа встает, сбрасывает с
себя худой полушубок и, бурча чтЬ-то неразборчивое, отбирает у
меня ведра.
— Дай-кось, я схожу. Разомнусь малость, а ты покарауль тут,
да смотри не пущай никого. Чуешь? Чтобы чужой кто не зашел;
ружье-то не тронь, а то стрелит.
Я усаживаюсь на нагретое стариком место и моментально за­
сыпаю.
До колодца далеко, и дедушка возвращается не скоро.
— Дедушка, полные налил? — беспокоюсь я.
— Полные, с верхом. Я уж порядки-то знаю. А ты ружьем-то не
баловала?
168

Дед подозрительно смотрит на меня и поспешно подхватывает
берданку.
— Провозился тут с тобой. Ну, иди, иди, сирота.
На третий этаж с полными ведрами взобраться не легко. Я остав­
ляю одно ведро у лестницы, а другое переношу на несколько ступе­
нек, пртом спускаюсь за оставленным. И так до самого верха.
/^Где тебя носило до такой поры? — шипит хозяйка.
Она впивается взглядом в подол моего платья. Если он замочен;
меня ожидают подзатыльники.
' ~
— Не наготовишься на дармоедку одежи!
Хотя мое платье перешито из маминого, но тетка Груша почемуто его считает своим.
— Чего глаза вылупила? Беги за чаем.
Схватив большой медный чайник, я, словно угорелая, мчусь на
кухню. У большого десятиведерного куба с кипятком уже очередь,
крики и ругань. Несколько старух суетятся возле печей. Вкусно пах­
нет жареной картошкой. При виде румяной драчены у меня текут
слюнки.
Ленка, подожди!—останавливает меня Райка из соседней
каморки. — Ты знаешь, сегодня будет затменье?
, Я забываю про чайник. Струйка горячей воды льется мне на ноги,
но я лишь морщусь от боли. Мне не привыкать.
— Солнце спрячется. Тятька сказал, оно опять будет. А вон бабка
Настя говорит, что это конец света наступает. Так, говорит, в
святом писании сказано. Срок подошел.
Только сейчас я замечаю собравшихся на широкой лавке старух.
Все они в белых платках и новых темных кофтах. Они шепчутся,
вздыхают и часто крестятся. Около самой старой, согнутой в дугу
бабки Насти стоит дедка Степа. Она ему что-то говорит, а он, рас­
пахнув полушубок, добродушно балагурит и посмеивается. Я под­
хожу ближе.
— Ишь, чего выдумали — светопреставление... Первый раз, что
ли, это случается? Ну, велика беда, спрячется. Может, у солнышка-то
глаза устали на вас смотреть. И ему, поди, отдых требуется.
Дедка Степа задорно подмигивает старухам, а те, отплевываясь,
сулят ему всяких бед.
Тетка Груша встречает меня грозным окриком и замахивается
кулаком.
— Сегодня все помрем! — ошарашиваю я ее, увернувшись от ту­
мака. — Затмение будет. Бабка Настя говорит: по святому писанию
сегодня конец света придет. Ох, что творится на кухне! Что тво­
рится!..
Тетка Груша раскрывает рот и опускает руку.
— Сегодня все умрем! — не унимаюсь я.
Хозяйка убегает на базар, так и не дав мне подзатыльника.
Я хватаю на руки Польку и, забыв о строгом наказе не болтаться
без дела, бегу в кухню. Все старухи уж сгрудились перед окном.
Райка дает мне закопченное стеклышко, и мы проталкиваемся
вперед.
169

В осколок солнце кажется совсем-совсем бледным, тусклым и жел­
товатым пятном. Мне становится страшно.
Чья-то коровенка мирно расхаживает по Власовскому полю. Она,
конечно, не знает, какая беда грозит ей через несколько минут.
— Начинается! Начинается! Вон, вон ползет, — вскрикивает
кто-то.
— Пронеси, господи!
— Санька! Санька! Да закрыла ли ты каморку-то, а то еще об­
воруют, — кричит бабка Настя.
В кухне поднимается гам. Он стихает, когда один край солнца
темнеет. Полька тянется к стеклышку, кричит, выгибаясь у меня на
руках.
— Да уйми ты ее ради бога! — сердито говорит одна из старух.
В кухне становится все темнее и темнее. Меня кто-то толкает в
бок. Напуганная Полька вдруг взвизгивает, вывертывается из моих
рук и падает. Ее плач слышится где-то под ногами.
— А! А!.. Задавили! Польку задавили, — завываю я, покрывая
истошный рев Польки.
В кухне начинает светлеть. Полька барахтается около пузатой
корчага с помоями.
— Изувечила девку, — замечает кто-то рядом.
У Польки багровые синяки на лице, большие шишки вздулись на
голоре. Я не знаю, что мне делать, и громко реву.
—< Ничего с ней не будет. Не голоси, — успокаивает меня прибе­
жавшая тетка Аксинья. Она прикладывает пятаки к лицу Польки. —
Убьет тебя теперь змеюга зубатая! — говорит она, вздыхая.
К обеду лицо Польки вздувается одним большим радужным вол­
дырем. Со страхом я жду прихода хозяйки. Ясно, что на этот раз
мне от нее крепко достанется...
Среди своих •

Тяжелая чернота давит на затылок, лоб и виски. Страшно и
больно шевельнуться. Во тьме ползут золотые пауки и тянут тонкую
пряжу. И вот уже это не пауки, а Кланька... Она разматывает уток
и жалуется: — «Гнилой. Ужасти, как устала. Помоги, Ленка»... Под­
руга протягивает шпульку, а сама отступает все дальше и дальше.
Вместо Кланьки откуда-то появляется мать с клубками кружев.
«Размотай, Ленка!» И я разматываю. Кружева стелются узорчатой
бесконечной дорожкой. Вот они уже устлали всю Глуховку, я вы­
хожу на большак, мои руки устали, а мать все передает мне новые и
и новые мотки.
— Хватит, мамка! Хватит, — кричу я и открываю глаза.
— Очнулась, Аленушка! Я уж думала, что насмерть забила она
тебя.
Надо мной склоняется красивое лицо Дуни Черной и рябое, но
такое доброе — тетки Аксиньи. Что-то Влажное ложится на мои
глаза, приятно холодит и успокаивает боль.
170

И вновь наступает темнота.
Когда я прихожу в себя, в маленькой горнице тихо. На стене,
оклеенной яркими обоями, часы. Мерно качается маятник. В окно
заглядывает порыжевший клен. Приподняв с подушки голову, я ос­
матриваюсь.
Из угла, с постели, опершись на худой локоть, на меня смотрит
какая-то девчонка огромными черными глазами. Ее. короткие во­
лосы торчат ежиком, лоб перевязан белой тряпицей. Она шевелит
распухшей верхней губой.
— Ты чья?
Девчонка не отвечает, она лишь передразнивает меня.
— Чего уставилась?
В комнату, постукивая палкой, входит бабушка Бойчиха. Из-под
серого повойника вылезли пушистые прядки волос.
— Очнулась, голубка? С кем же ты тут разговариваешь?
— Она чья, бабушка? — шопотом спрашиваю я.
По сморщенному доброму лицу бабушки Бойчихи разбегаются
морщинки. Мне сразу делается весело. Теперь я уж без страха гляжу
в зеркало. Провожу ладонью по голове. Вместо длинных кос корот­
кие жесткие колючки.
— Не кручинься, голубка, и кудри отрастут. Были бы кости це­
лые. Ты теперь у своих. Скоро Лизутка придет из школы. Эк она
тебя избила, непутевая башка. Думали, не отходим.
Бабушка Бойчиха поит меня теплым молоком, потом что-то рас­
сказывает. Под ее тихий голос глаза мои вновь закрываются.
Просыпаюсь вечером. Передо мной сидит Лиза.
Я неуверенно протягиваю руку и дотрагиваюсь до ее колен. Все
еще не веря, я тянусь к ее толстой светлой косе.
— Тетя Дуня, она проснулась, — кричит Лиза радостным звеня­
щим голоском.
Лампа ярко освещает крохотную комнату. Около стола суетится
Петька. Вихры спадают ему на лоб. Рядом с ним Дуня Черная. Она
оглядывается на нас с Лизой и улыбается как-то по-особенному
весело.
— Тетя Дуня, это все по правде? — спрашиваю я.
Петька подходит к кровати и недоверчиво осматривает меня.
— Ишь ты, значит, выжила?
Дуня, нарезав тонкими ломтиками хлеб, присаживается рядом со
мной.
— Ну, вот у нас и праздник.
— Знаешь, Лена, у нас такая радость! Такая радость! — гово­
рит Лиза и неожиданно замолкает под взглядом тети Дуни.
Петька поспешно что-то прячет в карман и отворачивается. Я
вижу, как моментально краснеют его уши. От меня что-то скрывают.
— Знаешь, Лена, ты теперь у нас будешь жить, — сообщает
Лиза.
— Это Аксинья притащила тебя к нам, добрая душа, — говорит
Дуня Черная.
171

Через несколько минут колченогий стол пододвинут к моей по­
стели. Петька открывает темную бутылку. Его лицо все еще горит
ярким румянцем, а губы складываются в торжествующей улыбке.
— Подождем бабушку и Айсинью, — говорит тетя Дуня.
Долго ждать не приходится: их шаги и голоса уже слышатся в
сенях.
— Вот и мы!
Тетка Аксинья сбрасывает с плеч шаль.
— Проснулась? Вот радость-то! Смотри, поправляйся к отцов­
скому приезду. Весточка пришла.
От неожиданности кружится голова, все плывет, и я валюсь нич­
ком на подушку.
Радость, конечно, меня не убила. Через каких-нибудь полчаса я,
склонясь на плечо бабушки Бойчихи, облегченно плачу. Дав мне
выплакаться, Дуня достает из коробочки белый конверт.
Руки мои дрожат. Я не могу прочесть первых строк. Буквы пры­
гают и разбегаются. Пишет отец. Это его карябки. А тут еще мешает
Петька. Он сует мне записку.
— Нет, Ленка, прочти мое сначала. Ты гляди только^ что он пи­
шет: «Сын мой Петька». Это значит я.
— Да не тормоши ты ее, неуемный, — смеется бабушка.
Из письма я узнаю, что отец и все остальные живы, скоро вер­
нутся, а пока наказывают потерпеть еще немного. Когда приедут,
отец не сообщает, но это не так важно сейчас для всех нас, собрав­
шихся вместе. Важно одно, что все живы и будут с нами.

*

Конец детства

Прошло три месяца, как я живу у бабушки Бойчихи. За это
время я окончательно окрепла. Волосы мои отросли и похожи на
черную баранью шапку. Каждый день, проводив Лизу в школу, а
бабушку Бойчиху на смену, я иду на большак.
Далеко, далеко тянется среди леса укатанная дорога. По ней с
утра до вечера шагают люди, но отца между ними нет. Ночами при
малейшем стуке в окно я просыпаюсь и вскакиваю. х
Бабушка Бойчиха, качая головой, сурово выговаривает:
— Разве можно так изводиться! Сказано — вернутся, значит,
нужно ждать. А все это потому, что ты не привыкла без работы
сидеть. Руки, руки тебе нужно занять. Когда они, милушки, заняты,
и голове легче делается.
Лиза тоже старается меня успокоить. Приходя из школы, она
раскладывает книги и заставляет меня читать и писать.
Часто, решая какую-нибудь задачку или заучивая правило, я
вспоминаю Кланьку. Наверное, я сейчас похожа на нее.
— Да учи же, Лена! О чем ты думаешь? Опять напутала,—сер­
дится Лиза. — Ведь бабушка говорит тебе, что папка приедет, она
зря не скажет.
Бабушка Бойчиха откладывает в сторону недовязанный чулок
и убежденно произносит:
172

— Если не ждать и не добиваться хорошего, то незачем и жить
на свете.
Так проходят дни. Все чаще и чаще я начинаю посматривать на
фабричные окна. Меня тянет туда. Там Петька, Кланька. Мне хо­
чется работать вместе с ними.
Однажды я попросила Дуню Черную устроить меня на
фабрику.
— Еще успеешь погнуть спину, — сказала она, нахмурясь. —
Поправляйся! Йтец приедет — его дело, куда он тебя определит. Мо,жет, еще учиться пойдешь. Не вздумай бабушке Бойчихе сказать.
Она обидится. Помни, ты ей не в тягость. Мы все помогаем ей. Не
думай, что ты одна осталась.
Я, однако, сказала о своем желании бабушке Бойчихе, не вытер­
пела.
— Если тянет — иди. Перечить не буду, — неожиданно согласи­
лась она. — От матери к тебе перешло. Руки работы просят.
И вот ранним мглистым утром бабушка Бойчиха, взяв меня за
руку, повела на фабрику.
Сердитый сторож в шубе до пят и в огромной, точно грачиное,
гнездо, шапке задержал нас в проходной.
Куда это?
— А ты не видишь? Убери лапу-то, бирюк.
Сторож поспешно отступил, что-то ворча.
Миновав широкий двор, мы входим в низкий подвал с нависшим
тяжелым сводом. Сверху падают редкие капельки воды. Потолок
покрыт ими точно мелким бисером. Мои ботинки громко отстукивают
по цементному скользкому полу. ,
— Сейчас к мастеру пойдем. Да ты что побледнела-то? Держись
за руку, — говорит бабушка Бойчиха и открывает дверь.
Мастер сидит за высокой конторкой. Он быстро-быстро щелкает
костяшками счетов. Пальцы у него длинные, крючковатые.
— Чего скажешь?—спрашивает он, поворачивая в нашу сто­
рону маленькую гладкую, похожую на куриное яйцо, голову. Боль­
шие очки в медной оправе придают ему вид совы. Бабушка Бойчиха
выталкивает меня вперед.
— Вот, Адам Иванович, работницу привела.
— Работницу...
Адам Иванович приподнимается и долго осматривает меня.
— Не нужна. Мала, и так скандал из-за них поднимают.
— Сирота. Прими, а я уж отблагодарю тебя.
— Чья она? — спрашивает мастер уже мягче.
— Анны Емельяновой дочь.
— Цыганка? Не нужно, — вдруг отрезает мастер. — Иди к уп­
равляющему.
Мастер отворачивается от нас и вновь принимается щелкать на
счетах.
— Не примаешь, так и не надо. Без тебя обойдется, — ворчит
бабушка.
Мы выходим.
173

— У, сова очкастая, — ругается она за дверью. — Ты не плачь,
все равно добьюсь. Где это видано, чтобы на свою же фабрику да
не взяли!
Управляющий еще не пришел, и бабушка ведет меня в ткацкую.
Не останавливаясь, мы проходим несколько больших пыльных це­
хов. Бабушке Бойчихе все кланяются. Мне делается веселее.
Большие снежные горы утка громоздятся на полу. Девочки и
мальчики моих лет усердно копошатся, не .'поднимая голов. К ним то
и дело подбегают такие же ребятишки с жестяными ящиками. Они
укладывают в них пухлые початки и стремительно, словно за ними
гонятся, бегут обратно.
Где-то здесь среди них Кланька. А вот и она. Я узнаю ее по си­
ней кофте.
— Кланька!
Кланька поднимает голову. Початок выпадает у нее из рук.
— К нам?
Я молча киваю.
— Спервоначала тебя Адамыч младшей девочкой поставит, —
степенно говорит Кланька, указывая на девочек, собирающих пу­
стые шпили. — А потом уж в старшие переведут, уток разбирать.
Бабушка Бойчиха, улыбаясь, заправляет Кланьке под косынку
тонкий хвостик косички, выбившийся наружу.
— Эх ты, старшая моя,—усмехаясь, говорит она.—Ну, работай,
работай, мешать тебе не будем.
Мы отходим от Кланьки и идем дальше по каким-то темным лест­
ницам, закоулкам.
—А вот тут твой отец работал.
В шлихтовальной жарко. На полу стоят ведра с водой. Я с лю­
бопытством смотрю на большие машины. Между валами, точно
струны, натянуто множество ниток.
— Чтобы основа не рвалась, ее, голубушку, пропускают через
клейковину, сушат, наматывают на барабан и отсылают в ткацкую.
К нам подходит молодой рабочий. Он без рубашки. На лице
блестят капельки пота. Он почтительно здоровается с бабушкой.
— Вот дочку Мартына привела, — торжественно произносит
Бойчиха.
— Мартына!.. Ну, здравствуй дочка, — говорит рабочий и участ­
ливо гладит меня по голове.
- Ладонь у него похожа на папкину — большая, тяжелая, перепач­
канная в клейстере. Я чувствую, что вот-вот расплачусь. Бабушка
уводит меня в ткацкую.
Длинный ряд станков тянется через весь зал. От шума звенит в
ушах. Вот она, оказывается, какая, ткацкая! Согнутые работницы
встречают нас улыбками. Губы их шевелятся. Они что-то
говорят.
Подведя меня к одному из станков, бабушка Бойчиха тычет себя
в грудь. Пожилая худенькая ее сменщица быстрым движением за­
правляет в челнок тугой початок утка. Потом она вкладывает чел­
нок в ложбинку и тянет на себя рукоятку.
174

Громко и довольно поет станок. Ремизки, похожие на громадные
гребенки, поднимаются и опускаются по очереди, давая челноку до­
рогу. А челнок, словно рыбка, скользит между нитками натянутой
основы.
Я не могу оторвать глаз от станка. Руки сами тянутся погладить
шероховатый верх готового полотна. Сколько угодно я готова стоять
здесь.
Один миг бабушка пристально смотрит на меня, потом указывает
на темный угол.
— Вот на этом месте ты родилась, голубка. Зайомни!
Некоторое время я стою не шевелясь, что-то мешает мне гово­
рить. я долго-долго смотрю на угол, заваленный цветными картон­
ными шпулями, на ветошь, сваленную в кучу.
Вот на этом месте я родилась... Этот угол я никогда, никогда не
забуду.
Бабушка берет меня снова за руку:
— Пойдем, голубка.
Управляющий уже пришел. Еще с порога узнаю его, хотя и вижу
впервые. Сима очень похожа на своего отца. Желтые, сердитые, как
у кошки, глаза, огненные волосы.
— Вот внучку привела, Виктор Карлович. Хочу к станку при­
учить.
Бабушка опять, как у мастера, выталкивает меня вперед.
—Сиротка. К вам послал Адам Иванович.
Управитель сердито взглядывает через плечо на меня и нехотя
бросает:
— Скажи: приказал взять!
Сердитый сторож, ни слова не говоря, выпускает нас из проход­
ной.
— Ну вот и отыгралась, касатка, в куклы, большая стала,—
говорит бабушка Бойчиха, легонько похлопывая меня по спине.

* * *
Еще совсем темно. Рядом со мной идет Петька. Он все время
посматривает по сторонам. Впереди, стараясь не гнуться, шагает
бабушка Бойчиха.
Утреннюю тишину разрывают гудки. Первым начинает озорной
и голосистый — ткацкой. Ему вторит басовитый — красильной. Их
вскоре заглушает сердитый — прядилки.
Гудки провожают меня до самых ворот фабрики в мою первую
смену.

С. Уралов

,'

Плавка
Рассказ

В этот день Степан Васильевич Трефелов пришел с работы
хмурый и удрученный. Переодевшись, сразу ушел в палисадник и
сел на скамью под березкой. Но сидеть спокойно не мог. Подт
нялся и медленно побрел по крохотной аллейке акаций. Подойдя
к деревянной ограде, оперся на нее и, прищурив глаза, бесцельно
вглядывался в реку, откуда текла прохлада.
— Степа, ты где? — раздался голос Татьяны Марковны.
Трефелов не ответил. Жена еще раз окликнула его. Тогда Сте­
пан Васильевич, откашлявшись, буркнул:
— Что тебе?
Татьяна Марковна подошла к мужу.
— Случилось что?
— Да ничего.
— Неправду говоришь, Степан.
— Стареем мы с тобой, вот что могу сказать.
— Не понимаю...
— Чего понимать? Жизнь. Вот оно что, — и, помолчав, спро­
сил с горечью: — Скажи, <мать, разве были у меня когда секреты
от Михаила? Никогда. Ребенком приехал он в войну. Я его, как
родного сына, принял. Никто меня не просил его учить — я сам
назвался. До сталевара довел. А теперь что?
Татьяна Марковна удивленно слушала мужа. Михаил Нови­
ков, сменщик Степана Васильевича, только вчера был здесь, в их
доме. Узнав, что Варенька ушла в клуб, он застенчиво сказал:
«Я Вареньке подарок принес» и передал связку книг.
И сейчас Татьяне Марковне было неприятно, что муж думает о
нем что-то плохое.
— А что Михаил? — спросила она.
— Загордился. Учителя не признал.
— Неужто?
— Да вот-те и неужто!
Началось это не сегодня, а несколько дней назад, когда пошли
неудачи. Печь, на которой работал Степан Васильевич, горела
176

слабо. Шихта плавилась мучительно долго, металл кипел вяло и
безжизненно.
— Остановить печь на ремонт надо, — сказал Степан Васильевич
начальнику цеха.
Но тот не согласился. В ночь на работу вышел Михаил Нови­
ков. Он проверил печь, посмотрел через гляделки заслонок на факел
и заключил то же, что я Степан Васильевич:
— Хуже работать стала.
Но плавку выпустил быстро. У Михаила и шихта плавилась хо­
рошо, энергично, и металл кипел крупным пузырем. При разливе
в изложницы мастер канавы даже похвалил:
— Гооячий металл, на славу! Разливается, как спирт. Молодец
Михаил. Степана Васильевича перегнал.
Наутро Степан Васильевич посмотрел на график и глазам
своим не поверил. Но Михаилу ничего не сказал и ни о чем не
спрашивал. Степан Васильевич никак не мог понять: почему это у
него, старого опытного сталевара, плавка не вышла. Что сделать,
чтобы печь заработала как надо?
К Михаилу подошли начальник и парторг цеха. Степан Василь­
евич был у жолоба печи и видел, как они пожимали сталевару руку»
Потом начальник цеха и Михаил пошли, кажется, к директору в
кабинет. Михаил, проходя мимо Трефелова, спросил:
— Ко мне,-Степан Васильевич, есть претензии?
Улыбка его показалась Трефелову насмешливой.
Потом, на рапорте, начальник смены допытывался:
— Почему плавка неудачная, Степан Васильевич?
— Печь все-таки слабовато греет, — опустив глаза, сказал
Трефелов. И добавил: — Нагреть надобно было, поспешил. Моя
вина.
Сейчас, рассказав обо всем этом жене, Степан Васильевич
с грустью заключил:
— Поняла? И знай, мать, теперь уже все забыли, кто учил его,
кто открыл ему секреты искусства сталеварения, кто вырастил его.
Вот так, мать.
— Да-а... — неопределенно протянула Татьяна Марковна.
Она так и не поняла, в чем же был виноват Михаил.
— Вот попробовал бы он раньше, до революции... на своем
горбу... посмотрел бы я. Теперь не то, конечно. Механизация, автоматика, приборы разные — стой и гляди. Жизнь другая стала. Мне
в те годы не до скрипки было. А он скрипачом еще заделался. Я
как-то сказал Михаилу: «У тебя, брат, руки не как у сталевара:
пальцы-то какие — нежные...» И думаешь, что он ответил? «Не в
мозолях, мол, дело, а в мозгах. Почему у рабочего должны быть
мозоли? Это в старое время». Вишь, он какой!
Татьяна Марковна укоризненно смотрела на мужа. Хотя и
сдерживал себя Степан Васильевич, но, жалуясь и осуждая своего
бывшего ученика, он говорил такое, с чем Татьяна Марковна не
могла согласиться.
12

Прикамье № 16.

177

— Не думай, мать, что разлюбил его. Нет... Но как это так?
Да разве можно забыть учителя?
Татьяна Марковна сказала приглушенно и строго:
— Ну все, Степан, хватит. Обедать идем.
— Не хочу.
Он потоптался на месте и заговорил снова:
— Что у меня есть? Опыт. Тридцать пять лет, каждый день
по крохе, по крохе, по крупиночке я собирал его. Мартеновская
печь... не сталь кипит в ней, а жизнь моя. Трудно это, конечно, вы­
разить словами... Скажи, разве вся наша жизнь не связана со
сталью? Что человек без нее? Ты в пути — несешься по стальным
рельсам, мчит тебя стальной паровоз. Дома открываешь калитку
палисадника — и здесь слышишь, как стальные петли скрипят. Как
не быть гордым! За ручку дверей взялся — она тебе сердце согре­
вает... Ведь это же мое родное, моими руками сделано. А дум
сколько об этом? Хочется сделать как лучше, как больше. Бывало,
слышишь говорят: «Трефелов — вот это сталевар!» А сегодня что?..
Татьяна Марковна, помолчав немного, тихо произнесла:
— И к чему это ты — не пойму.
В комнате он машинально открыл крышку пианино, купленного
для Вареньки, и ткнул пальцем в клавиши. Неприветливо загудели
струны. Опустив крышку, он стал перебирать ноты и среди них
увидел старую газету с фотографией на первой странице. Под ней
подпись: «Знатный сталевар Урала Степан Васильевич Трефелов со
своим учеником Михаилом Новиковым». Это было три года назад.
Трефелов вспомнил, как привел он тогда Михаила к себе домой,
усадил за стол и сказал:
— Не было у меня сына. Теперь вот, Михаил, ты мой сын. —
И когда немного выпил и в голове разыгрался хмель, пожало­
вался: — А вот я не так начинал. Не сразу у печи работать стал. За
водкой бегал сколько лет...
Степан Васильевич посмотрел еще раз на фотографию.
Кругом было тихо. Мерно, не торопясь, тикали часы. С улицы
доносился далекий и знакомый шум завода.
В дверях показалась жена.
— Вот что, отец, — решительно произнесла она, — не нра­
вишься ты мне сегодня. И не стыдно тебе?
Заскрипела калитка. Донесся девичий смех.
— Варенька, — произнесла Татьяна Марковна.
С Варей был Михаил. Подмышкой он нес скрипку в футляре.
— Вот и хорошо, что пришли: обедать вместе будем, — обрадо­
ванно сказала Татьяна Марковна.
— А мы так проголодались, — говорила Варенька. — Сегодня
аккомпанировала Михаилу. Говорят, недурно получилось. А отец
где? С работы еще не пришел?
— Дома отец...
Михаил положил на пианино скрипку и побарабанил пальцами
по футляру. 4
178

Татьяна Марковна в первый раз обратила внимание на его
пальцы. Они и впрямь были тонки не по-рабочему.
За столом сидели молча.
— Жара!— говорил Степан Васильевич, хрипя и не поднимая
глаз. — Холодной водички в цехе перехватил, простыл, видно, ма­
ленько.
Татьяна Марковна, румяная, в белом передничке, расставила
тарелки, разложила ложки и вилки. Широко улыбнулась и по­
ставила посреди стола графинчик водки.
— Обедать по-русски.
Степан Васильевич откинулся всем туловищем на спинку стула
и, подняв густые брови, искоса взглянул на Михаила.
— Ну, что ж, Михаил, — произнес он, поднимая рюмку. — Да­
вай за успехи твои, что ли?
— Что я? — запротестовал Михаил. — Прежде за ваше здо­
ровье, Степан Васильевич. Ведь вы меня обучили.
— А так ли?
— Так, так, — поспешно сказала Татьяна Марковна и погро­
зила мужу пальцем: — Гляди, не затевай, а то...
— Не бойся. Не такой уж я страшный.
После обеда Степан Васильевич подошел к пианино, на кото­
ром лежала скрипка, и неумело, осторожно извлек ее из футляра.
— Ну что ж, порадуй стариков, — сказал он, подавая скрипку
Михаилу.
Варенька села за инструмент, слегка улыбнулась, взглянув на
Михаила, и пальцы ее легко пробежали по клавишам.
Михаил взмахнул смычком.
Трефелов словно впервые увидел глаза Михаила под высокими,
как взмах крыльев, бровями. А Михаил взглянул на Вареньку, и
верхняя губа его чуть-чуть приподнялась в улыбке. Кивнув ему го­
ловой, девушка склонилась над клавишами.
Степан Васильевич вздохнул. Не такой была его молодость.
— Дочь сталевара, а смотри... — тихо шепнул он жене. — И
он — чей сын?
— Разве мы однй такие? У канавщика Мугатасимова сын инже­
нер, Корсаков на днях пианино купил, да еще своего «москвича»
имеет. Да и Стрельников, горновой доменного цеха, чем он лучше
тебя? А сын его — директор завода... Татьяна Марковна пожала
плечами. — Что тут такого?
Когда Михаил положил скрипку на пианино, Степан Васильевич
растроганно посмотрел на юношу.
— Молодец, за душу берет.
, — Она, эта музыка, помогает мне многое понимать, — тихо и
мечтательно произнес Михаил.
— И сталь делать? — шутливо спросила Варя.
— Да, и сталь далать. А ты что думала? И в этом тоже есть
своя музыка, свои тонкости.
— Даже ноты есть?
12*

179

— Инструкция — разве это не ноты? Только не все одинаково
играют по ним. Одни хуже, а другие так хорошо, что своей работой
за душу берут, как настоящие музыканты.
Степан Васильевич нахмурил брови.
— Правду ты, Михаил, сказал. Хоть и расписано все в нашем
деле до мелочей, но не умеючи сталь не сделаешь. Тоже талант ну­
жен или, как говорят, искусство, что ли.
Михаил, зная, в чем отстает его учитель, осторожно сказал:
— Я, Степан Васильевич, недавно в книжке вычитал одну ин­
тересную штуку. Мысль такая: когда производство переходит на
научные основы, оно перестает быть искусством. Старые мастера,
пряча свои знания, хотели технику сделать искусством. Что, мол,
только они знают секреты. Но наука отвергает это. А в технике, —
продолжал Михаил, — есть еще много неизученного, и это, еще не­
изученное, надо уметь уловить. И тут, как в музыке, особая любовь
нужна. Любовь и глубокие знания. Или, как сейчас мы говорим,
культура. Да, культура... Она помогает. Тогда все дается легче.
Трефелов даже вздрогнул от этих слов. Они были ответом на
вопрос, почему Михаил опередил его.
Все замолчали.
Заложив руки в карманы, Степан Васильевич подошел к окну.
Солнца уже не было, за горами осталось бледное зарево. Правее
за рекой, за домами, темнел лес, над ним подымалась синяя
вуалька дыма. Степану Васильевичу вспомнился вдруг один случай,
когда он сказал Михаилу:
— Чтобы скорее плавилась шихта в мартене, надо твердую
часть прогревать сорок-сорок пять минут.
Михаил, выслушав совет, достал из кармана записную книжку
и принялся перелистывать страницы.
— Из своего опыта я убедился, Степан Васильевич, что твер­
дый рецепт прогрева шихты трудно установить, — сказал он.—
Когда шихта крупная, следует дольше греть, а когда очень мел­
кая, пожалуй, вовсе не прогревать... — После некоторого раздумья
он добавил: —Да и возраст печи учитывать надо.
. И, заглядывая в свою книжечку, Михаил стал называть плавки,
проведенные не только им, но и другими сталеварами. Степан
Васильевич ничего не возразил ему, смолчал.
Но с тех пор почувствовал: что-то изменилось, в чем-то он
неправ.
Он любил собирать вокруг себя сталеваров, рассказывать, как
он работал и как можно еще лучше работать. А потом спрашивал:
-— Ну, как?
— Хорошо, Степан Васильевич, — отвечали ему, — хороший
совет дали.
Приятно было Трефелову слушать такие слова. Среди стале­
варов ходила молва: если заминка случилась, зови Трефелова — он
поможет.
— Как же теперь я в отсталых хожу? — спрашивал он себя.
180

Утром Трефелов шагал к заводу.
Откуда-то внезапно появился Куценко.
Старый прокатчик мастер блюминга Куценко выглядел значи­
тельно моложе своих лет. Он шел проворно, размахивая руками.
— Чего, Васильич, зажурився? Как здоровье?
— Вообще ничего, — помедлив, ответил Степан Васильевич,—
только отставать начинаем. Молодежь обгонять нас стала. Во как,
дружище...
— А давно ль ты эту Америку открыл, колумбиева душа? —
засмеялся Куценко.
Вглядевшись внимательно в лицо друга, сказал просто и заду­
шевно:
— Одна у нас беда — грамотешки маловато. Чего греха таить.
Родились, росли сам знаешь как. Молодежь грамотна. Она наход­
чива. Она, чорт возьми, дерзка. Вот. Так почему, скажи, не учиться
Друг у друга? Хиба мы люди чужие, государства у нас ^разные?
Хиба мы не одной крови нашего народа? — и, махнув рукой, словно
с этим вопросом кончено, спросил: — Радио слушал?
— Нет, а что?
— Негодяи, чорт их бери...
— Кто?
— Ты что, брат, от жизни отставать стал? В Корее вместо пере­
говоров американцы опять бомбы сбрасывают. Что скажешь? Вот
над чем задуматься надо, Степан Васильевич. Ну, будь здоров.
Возле мартеновского цеха бригада железнодорожников возилась
с подъемкой сошедшего с рельсов паровоза. Черное существо;
наклонившееся набок, тяжело дышало и, покашливая, словно жало­
валось: «Вот что со мной случилось. Ох-х». Подъемкой командо­
вал Кузьмич, низенький, щупленький, с редкими рыжими усами
старичок. Присев на корточки, он зорко глядел под паровоз.
— Сплошная досада, — говорил он тоненьким старческим го­
лоском, сдвинув очки на кончик маленького носа, — никогда с рель­
сов не сходил, а сегодня на-те во...
Оглядываясь на уложенную под сошедший скат «лягушку»,
Кузьмич раздумчиво продолжал:
— Бывает, конечно, что даже и человек с прямой дороги со­
бьется. Ничего... поставим на рельсы. Пойдет. И не хуже прежнего.
Не правда ль, Васильич? — и уже весело, бодрым, обнадеживаю­
щим голосом крикнул:
— Ну, ребятки! Подложим, а? Ну-ка, айда.
А когда составитель засвистел, и паровоз стал подыматься на
рельсы, Кузьмич подошел к Степану Васильевичу.
— Правда это, — спросил он озабоченно, — сказывают, что
американцы Кэсон бомбили? — Снял замасленную фуражку с моло­
точком и ключом над козырьком и, вытерев вспотевший лоб крас­
ным большим платком, покачал головой: — Не хотят они мира.
Нет. Крутят и так и сяк, вокруг да около. Поперек горла мы им...
Боятся, чтобы мы еще лучше не зажили...
181

Медленно подымался Степан Васильевич на площадку печей.
Эти дни прошли как-то мимо него, стороной. Он был занят своей
личной обидой. А вот друзья его жили совсем иными заботами. Ду­
мали, не о себе только.
У диспетчерской Трефелова остановил сталевар Бурылов:
— Вчера после работы поговорить с тобой хотел, да не разыс­
кал. Спросил — сказали, что сбежал.
— Как сбежал? — удивился Степан Васильевич. Но вдруг
вспомнил: действительно, сбежал вчера с работы.
— Ты куда? В диспетчерскую? Пойдем.
В диспетчерской мартеновского цеха всегда шумно на стыке
смен. Здесь спорят и приходят к общему мнению, хвалят и осуж­
дают. Имена знатных передовых рабочих, о которых узнает потом
весь Советский Союз, впервые произносятся тоже здесь, .в этой
большой и, на первый взгляд, неуютной комнате.
Когда Степан Васильевич открыл дверь, он услышал знакомый
голос сталевара Коростелева:
— Почему жолоб не заправлен? Разве так сдают смену?
Кто-то смеялся громко и заразительно. Курили почти все, в
диспетчерской было дымно. Здесь и сталевары с синими очками,
свисающими с полей войлочных шляп, и канавщики, и разливщики
в валенках — все, кто принимал смену.
Среди ш^ма кто-то громко вдруг крикнул:
— Опять плавку пустили!
Все посмотрели в большое окно, выходящее на площадку пе­
чей. у ад печью Новикова вспыхивало громадное пламя и озаряло
весь цех.
— Снова Новиков! — обрадовался сталевар Коростелев.
— Вот парень, это да.
— И на старой печи!
— Нет старых печей, есть старые традиции, — заметил моло­
дой паренек с кепкой набекрень. — А молодежь ломает эти тра­
диции.
— А старики что, по-твоему, спят? В наше время нет старых
людей. Все мы строим новое, хорошее.
Из-за стола поднялся начальник смены:
— Начнем, товарищи, оперативку; График выпуска плавок всем
известен?
Ответило несколько человек^
— Известен.
— У кого имеются замечания?
— Я хотел сказать, — направившись к столу, произнес Трефелов.
Он шел твердой поступью. Остановившись, выпрямился и, под­
няв свои седые густые брови, сказал:
— Американские факельщики хотят поджечь мир. Но мы войны
не хотим. Мы хотим еще лучше жить! Империализм... мы знаем,
что это такое. Я испытал это. И не хочу, чтобы дочь моя испытала.
182

А у нас у каждого дочери, сыновья... Да о чем говорю?! Вы меня
и без слов понимаете. Мои слова это — дело. Мои масштабы, сами
знаете, — печь. И что смогу взять с нее, то я сделаю. — И, немного
задумавшись, добавил медленно, будто отливая каждое слово: —
Хоть не об этом сейчас речь, но сказать хотел бы. Порой в нас заго­
ворит самолюбие. Личное такое... В этом и я был грешен... Чего ж
греха-то таить... Но в нашей стране не заблудишься. Если кто и на­
чинает валиться с рельсов, — поднимут.
Степан Васильевич помолчал и громко закончил:
— Моя сегодняшняя плавка будет плавкой мира!
Трефелов вышел из диспетчерской на площадку печей и оста­
новился. Обычная обстановка, казалось, приобрела другой вид и
новый смысл. Гудели печи, и он чувствовал внутреннюю силу факе­
лов, стремительно плавящих металл, камень, руду — все, что попа­
дет в огненные пасти этих чудовищ.
Со щитов автоматического управления мигали глаза: синие, бе­
лые, красные, голубые, зеленые... Громадные печи стояли как жи­
вые существа, жаждущие пищи, заправочные машины бросали
доломит, и печи, высовывая языки пламени, облизываясь, погло­
щали его. Завалочные машины, властно занимая площадку, на
своих длинных хоботах подносили мульды с шихтой. Печи, дыша­
щие и бушующие пламенем, настойчиво шипели:
— Еще, еще, еще...
Сталевары то и дело подбегали к ним, командовали:
— Шихту...
— Камень...
— Раскислители...
— Доломит...
И пламя становилось ярче, неистово гудело, торжествуя над
всем. Оно вспыхивало, как в ночной темноте молния, воспламеняю­
щая небо, то здесь, когда подымали заслонки печей, то там, в ли­
тейном пролете, когда спускали шлак из печей. В каждой вспышке
огня чувствовалась сила людей.

Л. Россихина

Нижняя Курья
...Свидимся, не свидимся,
сбудется ли, нет ли?..
Только не на милого так гадаю я, —
На тебя, мой солнечный,маленький и светлый
Наш речной поселок — Нижняя Курья.
Там, над Камской заводью,
в окна новостроек
Ветер плещет запахом
смоляной коры.
Запрокинув головы в небо голубое,
Сосны выбегают на крутой обрыв.

На резные ставни, клумбы палисадов
Цвет черемух сеет, сеет лепестки.
Высадив ракушек белую рассаду,
Смачивает Кама желтые пески.

Там гудки заводские с каждым днем смелее
О великих замыслах, о делах поют.
Новенькие домики окнами белеют.
По зеркалу затона катера снуют.
А внизу, на пристани, баржи разгружая,
Грузчики торопятся: «Эй, скорей, скорей!»,
И с бортов речного яркого трамвая
Удочкой мальчишки ловят пескарей.
Мне пришлось с тобою рано разлучиться
И уехать с Камы в дальние края...
Ты всегда мне дорог, всюду будешь сниться,
Наш речной поселок — Нижняя Курья.
184

М. Яровая

Августа
Рассказ
Когда в двенадцатой группе выбирали старосту и молодая воспи­
тательница Мария Петровна сказала: «Выдвигайте кандидатуры»,
все, будто сговорившись, повернулись лицом к третьей парте, за ко­
торой сидела высокая девочка с косами, уложенными венком. На ее
синем форменном платье белел вышитый воротничок.
— Августу Попову! — выкрикнула Нина Чайка.
— Попову, конечно, — сказала Люба Жаркова.
— Августу! — пискнула робкая Фен-ичка.
Попросила слово Люся Залесская и тоже назвала Попову:
— По теории хорошо учится, по практике — лучше всех успе­
вает. И в общежитии по чистоте тоже многим пример.
И все вспомнили угол в общежитии: на тумбочке салфетка в жи­
вых маках, над кроватью ковер — сказочная избушка на курьих
ножках, рядом полотенце с широкими самодельными кружевами —
все рукоделие Августы!
— Это — русским швом, это — гладью, это — крестом болгар­
ским, — певуче объясняет она любопытным, не поднимая глаз от ра­
боты. Быстро-быстро мелькает иголка в ловких загорелых пальцах
и будто сами собой ложатся легкие тени и оживают звездочки ва­
сильков на салфетке.
Собрание было дружным и коротким.
— Спасибо, девчата, за доверие, — краснея от смущения, сказала
Августа. — Я... я...
— Постараюсь оправдать его, — нетерпеливо подсказала Мария
Петровна, поднося к близоруким глазам часы.
— Я постараюсь быть, — Августа низко опустила голову* —
всегда первой... Ну, то есть примером, как Люся Залесская говорила.
Весь этот день с ее лица не сходила смущенная улыбка. После
вечерней линейки Августа первая легла спать и даже не вышивала,
как всегда перед сном. Девочки растерянно переглянулись.
— Может быть, не рассказывать сегодня? — спросила Люся, у
кровати которой обычно собирались подруги послушать интересные
185

сказки и были. — Ведь все-таки уже после отбоя. Да и староста
наша уже...
— Ну, какая беда! — весело перебила ее Августа. — Рассказы­
вайте.
— Мы ведь смеяться будем, — предупредила Нина Чайка.
— А мне не горе, — сказала Августа. — У меня сон крепкий.
И до самых глаз натянула одеяло.
Долго не смолкал громкий шопот рассказчицы. На улице шумел
дождь. При каждом порыве ветра стучали в окно ветки старого то­
поля. Гудела вода в трубах.
— А потом что? — спрашивал кто-нибудь из подруг, когда она
останавливалась.
— Потом она ушла к партизанам, а ее брат... — и начиналась
новая повесть.
Утром Нину Чайку едва разбудили на зарядку. Феничка совсем
не пошла на первый урок.
— Голова болит, — объяснила она старосте, подавляя зевоту,—
только ты на линейке не докладывай: наверно, пройдет ко второму
уроку.
— А мне не горе, — лукаво усмехнулась Августа, пряча в тум­
бочку недовязанные кружева. — Девчата, на построение!
С этого дня двенадцатая группа приходила в училище на ли­
нейку всегда первой, и мягкий, певучий голос старосты докладывал,
что группа в полном составе. На лице ее мелькала смущенная
улыбка. В перемену маленькая круглолицая Феничка, догнав ста­
росту в коридоре, торопливо благодарила ее на ходу:
— Спасибо, Авочка, честное слово, это последний раз. Я ведь
понимаю, что ты это на свой риск, ты из-за группы...
— Конечно, из-за группы! Стала бы я такую лентяйку покры­
вать, — вмешалась в разговор Люба Жаркова. — Я удивляюсь на
тебя, Августа...
Говорила она быстро, часто встряхивая головой. Ее жесткие во­
лосы, старательно причесанные смоченной гребенкой, разлетались
в стороны. В зеленых глазах мелькали смешливые искорки.
— Какая беда, — нехотя отозвалась Августа.
За нее вступились девочки: «Такую старосту поискать! За группу
горой стоит. Все на себя возьмет, а подругу не выдаст».
- Хвалил старосту и мастер группы: «Если бы все, как Попова, к
работе относились, с таким старанием! Придет в мастерскую первая,
уйдет последняя. С любым заданием справится. А качество? Не по­
жалуюсь. А в чем секрет? В руках: любят работу...»’И Мария Петровна ставила ее в пример упрямой Нине Чайке:
«Какой характер! Мягкий, уживчивый!»
В ответ Августа смущенно опускала глаза с темными густыми
ресницами, на смуглых щеках выступал румянец.
— Завидую я тебе, Авочка, — сказала ей как-то Нина Чайка,
входя с улицы в общежитие, — как у тебя все по правилам!
Августа, разложив книги на своей тумбочке, учила уроки.
186

— У меня так никогда не получается, хоть и ругают меня
везде, — вздохнула Нина. — Вот завтра выпускной вечер в ФЗО.
Там Костя учится; мы с ним из одного детдома... А у нас практика.
Она села, сердито откинув полы шинели.
— Конечно, сбегу: еще неизвестно, куда его направят после
окончания...
Обе задумались. В тишине было слышно, как воет ветер на
улице; в коридоре гулко раскатились по полу дрова, брошенные к
печке. Затрещала зажженная лучина.
Августа отложила учебник.
— А у тебя фотокарточка его есть? — спросила она тихо.
1 — Нет. А зачем?
— А у меня есть. Дома, в деревне, — она выдвинула ящик тум­
бочки. — Вот посмотри, Нина, я те кружева закончила, это уже к
третьей простыне.
Тоненькие брови Нины Чайки поползли вверх.
— А зачем?
— Как зачем? Девушке это никогда не лишнее. Потом одеяло
хочу сделать стеганое. Шелковое! А ты спрашивала: почему я так
стараюсь, работаю...
— Из-за одеяла, что ли?
— Вот глупая! Не из-за одеяла, а хочу побольше заработать.
Потом стахановкой стану!
Разговор их прервала Мария Петровна:
— Нина! Опять в шинели! Сейчас же в раздевалку! Вот легко­
мыслие, — добавила она вслед, кутаясь в пуховый платок, — в такую
погоду ходит без подшинельника!
Утром отсутствие Чайки на практике встревожило мастера:
— Наверно в медпункт ушла, — сказала Августа, не отрывая
глаз от детали. — Она утром на горло жаловалась.
Мастер сокрушался: «Материал новый начали. Чайка—девушка
рассеянная. Никогда сразу не схватывает. Заболеет — совсем от­
станет».
Когда Августа пришла в общежитие, Нина уже лежала в
постели.
— Ну, как было? Хорошо? — спрашивала Августа, пришивая к
платью воротничок.
— Плохо, — слабым голосом сказала Нина. — Совсем плохо.
Голова болит и бок. Я с дороги вернулась.
— Ведь надо же в такую погоду пойти! — с упреком сказала
Августа. — И уехал бы, какая беда.
К постели подошла Люся Залесская. Нина с трудом подняла
покрасневшие веки, попросила, облизывая сухие губы:
— Пить.
— Девочки, да у нее температура, — Люся приложила руку ко
лбу, — наверно, сорок!
Нина Чайка заболела воспалением легких и пролежала
187

в больнице три недели. В первый же день возвращения, увидев, как
далеко ушла группа, Нина с тоской подумала: «Не догнать!».
Напряженно, сдвинув тонкие брови, она слушала объяснение
мастера и не могла сосредоточиться. Мешало упрямое убеждение:
«Все равно не догнать!»
Нина долго рассматривала чертеж и, наконец, решилась спро­
сить Августу. Станки их стояли рядом.
— Подожди, Ницочка, подожди, — мягко сказала Августа, вы­
нимая обточенную деталь. — Вот кончу и тогда... — Она нетерпе­
ливо заправила под косынку светлую прядь, — я сегодня дала себе
задание: сделать семь.
— А помочь подруге не входит в твое задание? — спросила Люба
Жаркова. — Мы еще поговорим вечером в общежитии. Давай,
Нина, я тебе объясню.
Августа проводила ее спокойным взглядом и включила станок.
Подходило к концу первое учебное полугодие. По вечерам в
общежитии готовились к экзаменам. В этот день комната оказалась
неубранной: Феничка^дежурившая по общежитию, порезала палец.
— Полы мне одной не вымыть, — краснея, оправдывалась она, и
ее круглые большие глаза по привычке с надеждой посмотрели на
Августу.
— А знаете что, девчата, — сказала Августа, — давайте вымоем
каждая под своей кроватью. Это всего пять минут.
— Вот это здорово, — отозвалась Люба Жаркова. — Значит,
каждый под своей, а середину так и оставим? Другой бы так вовек
не придумал. А ты.... Ты всегда такая, Августа. Индивидуалистка
несчастная! А ты знаешь, что’ мастер про тебя сказал, когда узнал,
как охотно ты Чайке помогла? Мужичок-кулачок, вот ты кто! А не
будущая стахановка!
— Как же! Наверно, так и сказал!—спокойно возразила
Августа, укладывая перед зеркалом косы. — Ему важно, чтобы я
работала хорошо.
— Нет, ему важно, чтобы мы все работали хорошо! Нет уж, да­
вайте, девочки, не каждый для себя, а все для всех! И воду я сей­
час принесу.
Она убежала, сердито хлопнув дверью. Девочки смущенно мол­
чали. Феничка подбирала в новый букет цветы из лиловых и крас­
ных стружек, украшавшие ее тумбочку. Люся Залесская укладывала
на полке книги — корешок к корешку. Люба появилась на пороге
с ведром воды, от которого шел пар.
— Федосья, — скомандовала она растерявшейся Феничке, — иди
за щеткой!
— Да ну, о чем ссориться! — примирительно сказала Августа и
первая окунула тряпку в ведро.
Вымытый пол тут же застлали газетами. Люба предложила вы­
двинуть стол по-праздничному на середину комнаты и всей группой
готовиться к экзаменам по вопросам.
— Только я не смогу, — предупредила Августа, — я обещала
188

Марии Петровне заметку написать в стенгазету. И письмо домой
надо. Я в читалку пойду.
Едва она вышла из комнаты, девочки возбужденно заговорили...
Все-таки зря ты ее, Люба, обидела. Это у нее случайно полу­
чилось, а вообще она всегда за группу!
Она добрая, — робко сказала Феничка, — она никогда ни с
кем не ссорится.
— Потому и не ссорится, что на всех ей кроме себя наплевать, —
сказала Люба, откидывая со лба жесткие волосы. — Вот! А доброй-то легче быть. Вот! И давайте, пожалуйста, заниматься.
После ужина Августа сказала Любе, надевая шинель:
— Я на почту. Вот здесь в конверте будет лежать заметка в
стенгазету. Посмотри, Любочка, ты ведь комсорг, а это о нашей
группе.
— Августа, — крикнула Феничка, распахивая дверь в ком­
нату. — Тебе перевод!
— Ой, сколько? — оживилась Августа.
— Не знаю, он в библиотеке. Иди скорее, а то закроют. .
Августа убежала, так й оставив на тумбочке неотправленные
письма.
— Феничка, передай мне заметку, — попросила Люба.
Феничка долго ворчала, роясь в конвертах на тумбочке, и, нако­
нец, принесла заметку. Люба сунула ее в карман и пошла к касте­
лянше гладить воротнички ребятам.
Августа уже спала, а девочки расправляли постели, когда в ком­
нату вбежала Люба — щеки горят, волосы растрепаны, в руках из­
мятый листок.
— Нет, вы только послушайте, ‘девочки, что она пишет! Вот
смотрите: «...И я первая из всей группы выполнила задание...»
— Но ведь это правда!—сказала Нина Чайка.
— Да вы слушайте! Есть тут и о нас. «Ты спрашиваешь: как
другие девчата работают? Ничего, но все хуже, чем я. Все еще не
научились работать. Опять, наверно, будешь спрашивать, как я по­
могаю им? А по-моему, пусть каждая за себя больше думает, а мне
не горе. Я и так первая. С сердечным приветом! Августа».
— Вот вам и болеет за группу, — сказала Люся Залесская.—
Ведь это }ке...
— Свинство! — перебила Нина Чайка.
— Девочки! Может быть, это кто-нибудь подстроил, — робко
вступилась Феничка.
* — Девочки, да разбудите вы ее! Хватит ей блаженствовать!
Слышишь, Августа...
— Что вам? — спросила Августа, оглядывая девочек сонными
непонимающими глазами. — Не спите, а мне...
— Не горе, — сердито оборвала ее Люба. — Я и так первая, —
и бросила на кровать измятый листок.
Августа села на постели, откинув назад тяжелые косы.
189

— Ведь это же... Это письмо Семену. Где ты его взяла? — Она
перевела злые прищуренные глаза на девочек. — Я не понимаю...
— Я тоже ничего не понимала, — сказала Люба Жаркова. — А
теперь ты сама нам все объяснила. Это Феничка конверты перепу­
тала и вместо заметки мне письмо дала. А я сначала, по привычке,
пробежала конец, а потом уж не могла удержаться. Не умеешь ты,
Августа, коллективом дорожить! Как будто ты не из колхоза к нам
приехала, а вот из этой избушки на курьих ножках!
— Как знаете, — сказала Августа, — а мне завтра рабо­
тать. — Она взбила подушку, легла, и с головой накрылась одеялом.
В эту ночь девочки долго не могли уснуть. Трудно было поверить,
что Августа Попова, которой доверяла вся группа, Августа Попова,
которую всегда ставили в пример, которую привыкли видеть на
доске почета, а в торжественные дни — за столом президиума, кото­
рую всюду выдвигал коллектив, оказалась совсем, совсем другим
человеком.
Было досадно, что глаза на это открыла простая случайность,
хотя знали много и других проявлений ее эгоизма. Никогда она не
поступалась своим личным ради группы, никому не помогала ни в
учебе, ни в работе, но всегда умела не обидеть отказом, расположить
к себе мягким певучим голосом несмущенной улыбкой.
— Не надо нам такую старосту! — на другой вечер сказала
Нина Чайка. — Еще подумают, что у нас вся группа такая.
С нею согласились. И только Люба Жаркова протестовала:
— Нет, девочки, это же не честно! Это все равно, что за дверь
вытолкнуть. Ведь мы ее сами выбрали? Сами! Значит, мы и должны
помочь ей...
Но девочки уже не слушали ее.
— Зазнайка она!
— И все для себя только!
— А как притворялась!
— Проучить ее надо!
Никто не заметил, как в комнату вошла Мария Петровна с уз­
лом в руках.
— Девочки, внимание! — сказала она. — Садитесь к столу. Бу­
дем шить игрушки для нашего подшефного детдома.
Она выложила на стол вату, ножницы и целую груду цветных
байковых лоскутков.
— А я пойду. Я по красному уголку сегодня дежурная.
Девочки сели к столу. Оказалось, что Люся Залесская умеет рисовать всех животных. Кроили по ее моделям. Каждую игрушку об­
суждали вместе: спорили, из чего сделать уши, из чего — хвост, и
каждую встречали восторгом. Даже неловкой Феничке удалось
сшить зайчонка. Правда, получился он смешной, разноногий, с пере­
вернутыми ушами.
_ Вот> если бы ему передничек и на нем бы два грибка вышил
кто-нибудь... — несмело сказала Феничка.
— А этот «кто-нибудь» лучше вышьет двадцатую салфетку себе
190

в приданое, — сердито перебила Нина Чайка. — Зачем ему тратить
свои нитки на чужих зайчат?
Все оглянулись на Августу. Она сидела у своей тумбочки с руко­
делием, как всегда, низко-низко наклонив голову, но пальцы ее не
двигались привычно в работе, а собирали в комок лежавшую на ко­
ленях салфетку.
Заявление группы об отказе от своего старосты Мария Петровна
встретила сердито:
— Еще что за фокусы! Кто у нас в группе исполнительнее ее?
Не Нина же Чайка.
— Да вы послушайте, Мария Петровна...
— И слушать ничего не хочу! — Мария Петровна закрыла уши
ладонями. — И вообще, девочки, что это за междоусобица? Помоему, тут Люба Жаркова виновата? У нее характер колючий. —
Мария Петровна испытующе посмотрела на девочек близорукими
глазами. — Нет? Не знаю, может быть, ошибаюсь! Ох, и день
сегодня! В коридоре кто-то окно разбил. Пойду выяснить, наши или
не наши.
,
И она ушла легкой быстрой походкой.
— Тогда пойдемте, девочки, к замполиту, — сказала Люся За­
лесская.— Он ведь на фронте командиром был: он все поймет.
После занятий по теории замполит пригласил к себе всю группу.
Войдя в кабинет, Августа остановилась перед щитом, на кото­
ром висели работы лучших рукодельниц училища. Замполит читал
какую-то бумагу, прикрыв ладонью глаза, и был виден только его
высокий лоб, по обеим сторонам которого спадали седеющие черные
волосы.
— Иван Семенович! — сказала Августа со смущенной улыб­
кой. — Можно, я возьму, постираю, поглажу и опять вам верну, —
и она показала рукой на яркую вышивку в центре витрины — герб
Советского Союза.
Иван Семенович поднял голову от бумаг, и черные глаза из-под
мохнатых прямых бровей посмотрели пристально и строго.
— Это что же, ты вышивала?
— Я, — сказала Августа.
— И все у вас так вышивают?
— Нет, — покраснела Августа, — на всех и ниток нехватит.
— Только в том и причина? А ну-ка, кто здесь твои ученицы?
Поднимите руку. Неужели никого? — удивился замполит.
Августа теребила кончик кружевного воротничка...
— Ничего, девочки, и материал у нас есть, и нитки. Осталось
только найти руководителя и организуем мы свой рукодельный кру­
жок. Довольно уж вам портить общежитие этими кладбищенскими
цветами из крашеной стружки. Без тепла ведь их делают, потому
они и мертвые. И цвет у них самый дикий. Что в них от настоя­
щего искусства? Люди вы новые и дом свой должны украшать поновому. Так я говорю?
191

— Так, — хором согласились девочки. Они расположились по
обеим сторонам кабинета на стульях и на кушетке. Когда в комнате
наступила тишина, замполит вышел из-за стола и сказал, заложив
руки за широкий ремень на военной гимнастерке:
— А теперь я послушаю о вашей жизни. Расскажи ты, Нина
Чайка.
— Яс самого начала, — волнуясь, сказала Нина, — с того дня,
как мы ее старостой выбрали, Августу Попову...
Замполит слушал стоя, нахмурив широкие брови. Не забыла
Нина и разговор об одеяле.
— Да, по-разному мечтают люди, — сказал замполит, когда
Нина кончила рассказ. — Одни — о покорении природы, о каналах,
другие — о новом шелковом одеяле. Маленькая у тебя мечта,
Августа, крошечная мечта! Если человек дальше своего сундука
не видит, никогда он не станет стахановцем! А вот скажи так,
искренне, думала ты когда-нибудь, что если ты хорошо будешь
работать, мы скорей пятилетку выполним?
— Ясно нет, — сказала Августа, — что я одна-то могу?
— А если вся ваша группа, все наше училище, все трудовые
резервы—ведь это целая армия, вот ведь в чем сила, в коллективе!
Грош цена твоим золотым рукам, если мечта у тебя бескрылая.
И правильно вы свою старосту развенчали, девочки. Только и вас
я не похвалю. Сказал я вам как-то на собрании: очень у вас все
спокойно и гладко в группе. Подозрительно спокойно. Что вы-тогда
ответили? А теперь живите с этой старостой и помогайте критикой.
Вот вам мой сказ! Вы-то без нее проживете, а она без вас, без кол­
лектива, пропадет, помните.
Иван Семенович, — сказала Августа, и голос ее, дрожав­
ший от волнения, всем показался незнакомым.—Иван Семенович!—
Она отвернулась к стене, чтобы скрыть слезы, но не могла сдер­
жать их и выбежала из кабинета.
Когда девочки вернулись в комнату, Августа лежала на кровати,
уткнув лицо в подушку.
Феничка подошла к ней, села рядом, обняла за плечи.
— Августа, Авочка. Мы ведь тоже были неправы... Мы еще
когда-нибудь станем игрушки делать. Теперь уж все вместе...
Девочки обступили ее кровать.
— Или вышьем скатерть вот на этот стол, — сказала Люба
Жаркова, — тоже всей комнатой.
Августа подняла заплаканное лицо:
— А давайте сейчас!.. — и ладонью вытерла слезы.

ТВОРЧЕСТВО ЛИТЕРАТУРНЫХ
КРУЖКОВ
Рассказы и стихи, публикуемые ниже, написаны
членами литературного кружка при Дворце
культуры Сталинского района гор. Молотова.

А. Башкова

Андрейка
Рассказ

Отделка фасада Дворца культуры была закончена раньше
срока. На вечернюю смену к строителям вышли помочь рабочие це­
хов. Леса снимали при огнях.
Было поздно, и мать строго приказала Андрейке спать. Он ле­
жал, прикрыв глаза, и вслушивался в доносящиеся с площади
глухие звуки ударов. А когда заснул, видел во сне Дворец, Крем­
левские башни и разноцветные огни. Утром поднялся чуть свет и
побежал к товарищам.
— Степа! Иванка! Идемте колонны у Дворца смотреть. Колонны-то мраморные!..
Утро было веселое. Ночью прошла гроза, в сквере пахло
зеленью, и на деревьях громко чирикали воробьи. Андрейка,
словно заправский физкультурник, откинув белокурую голову,
несся впереди товарищей.
Ребята выбежали на широкую влажную от дождя асфальтиро­
ванную площадь перед Дворцом и остановились пораженные. Еще
вчера Дворец был опутан лесами, возвышался над площадью бес­
форменной громадой. А сегодня, облитый солнцем, чистый его фа­
сад ослепительно сиял. Мрамор выступающих вперед граненых
колонн и светлые, как вода, стекла больших окон горели в утренних
солнечных лучах.
— Я так и знал, что он будет таким! — крикнул Андрейка.
Запрокинув головы, мальчики внимательно рассматривали зда­
ние. Дворец, такой легкий и большой, будто поднялся из земли.
— Крепкий! Сто лет простоит! Скажешь, нет?—спросил Ан­
дрейка, обращаясь к Степе.
Степа немного поразмышлял. Он был старше всех.
— Такой тысячу лет простоит, — с уверенностью сказал он.
— Точно! Тысячу!
Смена закончилась. Издалека, от заводских корпусов, донесся
звук сирены. Мимо ребят на строительство вереницей пошли ра­
бочие.
13

Прикамье № 16.

193

— Папа со всем своим участком и -со всем цехом перешел на
стройку,— сказал Иванка.— Дворец нужно к празднику закончить.
— У-у-у! А мой папа давным-давно на строительстве,— перебил
его Андрейка. — Их бригада узоры на потолках делает. Это самая
наиответственная работа!
Иванка пренебрежительно покосился на него.
— А наши план перекрывают, — сказал он, обращаясь к Степе.
— А наши... Степа, слушай! — Андрейка возбужденно дернул
товарища за рукав. — А наши переходящее знамя держат. Вот мой
папа — слесарь и самый лучший. О нем в газетах писали.
— А не врешь?
— Я? Папа говорит, что врет тот, кто работать не умеет. А я во
второй класс с пятерками перешел. Папин портрет на доске почета
у проходной. Не веришь? Иди, посмотри!
— Это верно, я сам видел, — подтвердил Степа.
Товарищи жили дружно. Разногласия между ними возникали
только тогда, когда начинался разговор о • том, чей отец работает
лучше.
Сейчас, задетый за живое, Андрейка указывал на узорчатую
капитель колонны:
— Плохо сработано, что ли? Смотри! А вон — потолок. И все
это папина бригада.
Иванка хмурился, но смотрел на раскрытое окно, в которое был
виден лепной, с позолотой потолок.
А вверху очищали от пятен и красили железную крышу. Двое
рабочих спускали на канате длинный деревянный брус.
— Разобьет! — испугался Иванка, увидев, что конец бруса по­
вернулся в сторону окна.
— Стойте, дяденьки, стойте! — испуганно закричал Андрейка.
— А ну, хозяева, поберегись! — крикнули им сверху.
Ребята отскочили и пошли вдоль здания. Внутри второго крыла
велись отделочные работы. Там что-то скрежетало, стучало, бухало.
Оглушительно трещала бетономешалка. Тяжело фыркал каток,
утрамбовывая дымящийся асфальт тротуара. Рядом в сквере сажа­
ли деревья.
Перед глазами ребят мелькали цветные майки, голые загорелые
плечи и руки мужчин.
Андрейка первым заметил директора завода в гуще людей.
— Ребята, смотрите...
— Отец говорил, что директор даже ночью сюда ездит, — сооб­
щил товарищам Степа.
Директор казался ребятам сильным и всезнающим человеком,
который умеет строить дворцы и делать машины. С тайным восхи­
щением смотрели они на его высокую плотную фигуру. Вот дирек­
тор остановился подле группы рабочих. Мальчики подошли ближе.
Директор, строгий и недовольный, спрашивал прораба:
194

— В чем причина? Почему задерживаете внутреннюю отделку?
Прораб помялся и хмуро ответил:
— Бригада Ракитина подводит... Обязательства второй день
не выполняет...
Андрейка обомлел. Ракитин — это его отец.
— Знамя у вас надо отобрать, — сказал Иванка, обжигая
Андрейку сердитым взглядом.
Директор увидел ребят и подошел к ним. Лицо его, казавшееся
детям суровым и строгим, осветилось улыбкой.
— Ну, как — нравится? — спросил он Андрейку.
Оробевший было Андрейка вдруг почувствовал смелость: с та­
ким интересом и теплотой смотрели на него глаза директора.
— А хорошо! — сказал он.
— Если что не так, — вы прямо говорите. Учтем, исправим. Для
вас ведь строим...
Андрейка не знал, серьезно говорит директор или шутит. Потом
решил, что серьезно. И в тон ему ответил:
— Ладно.
Вечером Андрейка не спал, ждал отца. Отец пришел поздно.
— Что так задержался? — спросила мать, ставя на стол ужин.
— Собрание было, — коротко ответил отец и начал стаскивать
с себя запятнанный краской комбинезон. Мать заглянула ему в лицо:
— Плохо с планом, Саша?
Из разговора с сыном она знала о случившемся.
Отец промолчал.
Андрейка не сводил глаз с его усталого лица. В складках около
рта, в голубых глазах, которые он поднял на мать, Андрейка уло­
вил присущую отцу спокойную уверенность и силу. Значит, не так
уж плохо.
— В чем там у вас неполадки? — спросила мать.
Отец отвел от нее взгляд и стал снимать большие ботинки, из­
мазанные известью.
— Работать как надо все еще не научились. На ходу спим.
Эх! — и швырнул ботинок в угол.
После ужина отец сказал:
— А знамя все-таки не отдадим. Ты разбуди меня завтра по­
раньше.
Утром Андрейка дотронулся до отцовского плеча.
— А? Что? — отец сразу сел на кровати, но, взглянув на часы,
рассердился: — Да ты что, Андрей, времени-то всего шесть.
— Вставай, папа...
Голос мальчика был строг.
Отец внимательно, чуть удивленно, посмотрел на Андрейку:
— Так вот ты какой!..

13*

195

И. Калинин

Волжанка
Нельзя оставить отчего порога,
Не погрустив немного у окна...
Ты уезжала в дальнюю дорогу,
Куда тебя направила страна.

Твой новый путь с родного полустанка
Шел на восток, от Волги на Урал.
Тебя за мягкий говорок «волжанкой»
В пути народ проезжий называл.
Завод ты сразу полюбить сумела,
Его станков разноголосый гуд...
В твоих руках всегда спорится дело,
У цеха саженцы твои растут.

Как на гуляньи или в хороводе,
В труде ты песней увлекла подруг.
Незаменимой стала на заводе,
Хотя и нет незаменимых рук.
Пушистый локон девушки кудрявой
Наводит часто на парней тоску,
А ты улыбкой охладишь лукавой,
Затем ответишь шуткой пареньку.

Тебя прославила твоя работа
И оценил завод твои дела:
На золотой большой Доске почета
Давно ты прочно место заняла.

В большую жизнь дорогу открывая,
Отдав себя ученью и труду,
Живи, волжанка, девушка родная,
Шагай смелее, с лучшими в ряду!
196

А. Шубин

Победа токаря
Много разных сложных вопросов
Задал себе в этот день Горбунов:
— Остаток поковки уходит в отбросы,
А если сузить размер резцов?..
х

Времени — восемь. Смене новой,
Как и обычно, гудок прогудел,
Но Горбунов необычно взволнован:
Вдруг не так подсчитали предел.
Нет, быть не может! Рассчитано точно.
Снова проверил в уме до конца....
Вот он поковку надежно и прочно
Крепит в патроне. И жало резца

Тонкую, узкую стружку снимает.
Эх, не сорваться бы только, смотри!
Улыбка в глазах Горбунова играет —
Вышло деталей не две, а три.
Если работой упорной и смелой
Ты добился победы в труде, —
Словно крылатым становится тело,
Нет человека счастливей нигде.
Жмет ему руку технолог крепко:
— Ну, поздравляю тебя, Горбунов,
Значит, правильна эта зацепка,
Значит, дело в размере резцов.
Знаю, успех для тебя этот веха,
Снова ищи и работай смелей:
Каждый рубль, сбереженный цехом,
Делает Родину нашу сильней.
197

Г. Семенов

Землякам
Я видел их гневные лица
В стремительном вихре атак,
Когда на пороге столицы
.Стоял бронированный враг.
Окончив страду боевую
У Шпрее — немецкой реки,
Вернулись в Отчизну родную
Герои, мои земляки.
Вернулись и сняли шинели,
Но труд стал на битву похож.
И в поле овсы зашумели,
Волной закачалася рожь.

По воле творца-человека,
Срываясь с бетонных плотин,
Текут многоводные реки
В стальные ладони турбин..
Где дебри лесов вековые
Дремали до этой поры,
Там вышки стоят буровые
И блещут огнями копры.
И всюду, куда ни заглянешь:
В деревне, в поселке, в селе,
Тебе отвечают: «Товарищ,
Мы бьемся за мир на земле».

Слова подкрепляют делами,
Как дружбу пожатьем руки.
Горжусь перед Родиной вами,
Родные мои земляки!
198

ПО РОДНОМУ КРАЮ

И. Андриевский

Анна Власовна
...Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет.
Некрасов

На лесоучасток Листвяги мы с начальником участка приехали
к вечеру, проделав на лошади путь в пятьдесят километров между
гор и по замерзшему руслу горной извилистой реки Светлой.
Это был небольшой лесной поселок. Шесть деревянных обще­
житий, гараж, около которого стояли готовые ко второй смене
тракторы и автомашины, маленькая электростанция, клуб, ларек,
баня, конюшня — вот и весь лесоучасток.
Вокруг поселка была старая лесосека с редкими голыми листвен­
ницами, оставленными для естественного возобновления. Из-под
снега, между пней, густой желтой зарослью выступали прошлогод­
ние травы. За вырубкой сплошной черной стеной тянулся лес. За
ним отчетливо рисовались контуры отдаленных гор.
Неуклюже передвигаясь в огромных тулупах и с удовольствием
разминая затекшие от долгой езды ноги, мы вошли в контору
лесоучастка. В небольшой комнате, кроме обычной канцелярской
мебели, стояли две железные койки для приезжих. На плите, в боль­
шом ведре, дымился кипяток.
Начальник лесоучастка не был в своем хозяйстве три дня. Согре­
ваясь с дороги чаем, он разговаривал с мастерами, знакомился с
работой участка. Потом мы вместе пошли в клуб.
Над поселком стояла ранняя зимняя ночь. На глубоком черном
небе блистали звезды. Какая-то девушка сильным низким голосом
с задором пела:
Выйду в поле одна — не теряюся,
За троих мужиков управляюся.

А с другого конца поселка высоко и звонко разливался другой
голос:
А я девчонка молодая
Гуляю с милым до зари.
199

Лесорубы группами шли в клуб, где показывали кинофильм
«Секретарь райкома». Тот, кто привык к тишине городского зри­
тельного зала, остался бы вначале недоволен, что этой тишины
здесь не было. Но постепенно и его тронуло бы непосредственное,
живое чувство, каким была охвачена эта аудитория. Многие ути­
рали слезы. Сидевшая рядом с нами немолодая женщина всхли­
пывала.
После картины лесорубы расходились тихо, сдержанно перего­
вариваясь. До нас доносились отрывки разговоров:
— Снег до чего нынче мелкий. На повале легко робить.
— Шофер-то, Павлушка, нынче в ночную смену не захотел
работать: дорога только проминается, ну и норовит на чужой шее
выехать, а на разговор: я да я, герой!
— Известно дело, хвастать — не косить, спина не болит.
— Так, Анна Власовна, ему и скажи...
Что сказала Анна Власовна, мы уже не слышали, донесся только
громкий смех лесорубов.
— Анна Власовна — старейшая у нас стахановка, мотористка
и бригадир. Верховод женщина! Будете на лесосеке — посмотрите,
как она работает, — сказал мне начальник участка.
Утром я отправился на лесосеки. Солнце вставало над горизон­
том большое, белое, окруженное холодным сиянием. Над крышами
общежитий и служебных строений прямыми столбами, клубясь,
поднимались дымки. Снежный покров искрился и переливался свер­
кающими блестками.
Путь к лесосекам лежал по узкому ущелью. Весенней порой в
нем бушевали горные потоки, а сейчас по замерзшему руслу была
проложена трасса автомобильной лесовозной дороги.
Прижатая вплотную к горе, показалась эстакада, на которой
в несколько рядов лежали готовые для погрузки бревна.
— Берегись! — раздался громкий окрик с площадки, располо­
женной высоко на склоне горы, и на эстакаду посыпались бревна.
По крутой обрывистой тропинке я поднялся на площадку.
Открылось небольшое плато, от которого тянулся в лесосеку
трелевочный волок. Сюда из леса трактор вывозил целые деревья.
Здесь их очищали от сучьев, затем хлысты разделывали на сорти­
менты и спускали с горы на эстакаду. Узкое ущелье не позволяло
развернуть разделку хлыстов внизу.
Несколько огромных костров дымилось на площадке. Когда в
костер подбрасывали новые кучи сучьев и хвои, широко взвивался
густой зеленый дым. Где-то внутри его с шипеньем и треском про­
буждался огонь. Окрепнув, он постепенно разрывал пелену дыма
и наконец взмывал кверху яркокрасным пламенем.
Женщина лет сорока пяти, плотная и широкая в плечах, разде­
лывала очищенные от сучьев хлысты. К площадке подошел трактор
КТ-12 с красным стахановским флажком. На флажке было вышито:
«Мир победит войну».
200

Трактор веером развернул на площадке шесть деревьев. Из
окошечка выглянуло совсем молодое, безусое лицо. Женщина уко­
ризненно крикнула:
— Без работы сидеть заставляешь, Федюшка; как бы флажок
не сняли!
— Да разве за тобой угонишься, Анна Власовна, — добродушно
засмеялся тракторист и, дав скорость, заспешил в лес, заметно
опасаясь лишних р£зговоров со своим бригадиром.
Я с любопытством взглянул на Анну Власовну. Высокий, не­
сколько выпуклый лоб, узкие сжатые губы, крутой волевой подбо­
родок. Поражали и задерживали внимание ее глаза с серьезным
испытующим взглядом. Серые, глубоко сидящие, они вызывали
впечатление большой душевности и в то же время какой-то внутрен­
ней собранности и силы.
Не спеша, она спокойными уверенными шагами подошла к очи­
щенным стволом. Хлысты лежали, поваленные друг на друга. Я по­
думал, что нужно бы развалить их, тогда удобней разделывать, но
Анна Власовна прежде начала разделку. В руках у нее была
небольшая электрическая пила последнего отечественного выпуска.
Ею легко было пилить хлысты и в этом положении. Толстое ком­
левое бревно она отпилила за 25 секунд. Это было чудеснее сказки.
Где столетиями пригибал людей тяжелый ручной труд, там тяну­
лись по лесу электрические кабели, шли тракторы, и строгая жен­
щина с советской электропилой в руках, разделывая огромные
кряжи, вела счет на секунды. Анна Власовна работала точно, спо­
койно, с поразительной плавностью и легкостью движений. Шесть
толстых сосновых хлыстов, длиной до двадцати пяти метров каж­
дый, были разделаны ею на сортименты за восемь минут.
Из леса показался второй трактор.
В ожидании его Анна Власовна присела на бревно.
— Как это вы справляетесь с разделкой от двух тракторов? —
с искренним удивлением спросил я.
Она спокойным движением поправила выбившиеся из-под платка
волосы и пытливо взглянула на меня:
— Не знаю, как к вам обращаться, а только не привыкла я так
работать, чтобы люди смеялись. Вся наша бригада дружная, задер­
жек в работе нет.
Поговорив еще с минуту, я попросил разрешения зайти к ней
домой и отошел.
Когда я вечером зашел к Анне Власовне, она готовила обед.
Приветливо улыбаясь, она засуетилась, усаживая меня.
— Вы уж не взыщите, пожалуйста, — говорила она, — образова­
ние у нас небольшое, может, что и не так скажу. Три класса... Вас
интересует, как я в лес пошла. По правде говоря, я спервоначала
крепко не хотела в лес идти. Куда тут, думаю, в лес. Бабье ли
дело!
Анна Власовна рассмеялась, вспомнив, что-то из прошлого, и
лицо ее стало сразу добродушным и мягким. Махнув рукой, будто
201

этим жестом она хотела сказать: «Ладно уж, расскажу сейчас, как
было», — она продолжала:
Так вот, видите ли, и смех и грех... Лет шестнадцать назад
это было. Посылает меня колхоз на лесозаготовки, а я ни в какую!
Не поеду! Сынок у меня малехонький был, семи годов. В самом
деле, вроде их, ребят, в работе и не примечаешь, а знаешь, что
где-нибудь на дворе играют. Выйдешь на крылечушко, покличешь,
доглядишь и спокойна. Так в тот год в лес я и не поехала. Только
гляжу: приезжают наши колхозники из лесу. Заработали хорошо,
ну да опять-таки не царевы времена, в лесу дома рубленые, сто­
ловых настроили. Думаю, сынок подрос, сестра за ним доглядит.
Муж-то у меня рано умер. На другой год прихожу к председателю
колхоза. Сказываю ему: есть интерес в лес поехать, да только
сестра у меня часто прихварывает, куда ей со всем хозяйством
справиться. Не знаю, что делать с коровой. Председатель сразу ре­
шает: корову возьмем на ферму, накормим и доглядим за ней, а мо­
локо сестре и сыну давать будем.
Анна Власовна на минуту задумалась.
— Вот поработала я год, гляжу дело большое... да и привыкла.
Так вот*и осталась в лесу. А теперь четырнадцать лет в постоянном
кадре работаю, курсы по электропилам прошла. Сына на ноги по­
ставила, в армии он сейчас. Посылаю ему еще денег. Молодой че­
ловек, надо ему на свои расходы.
— А сколько же, Анна Власовна, зарабатываете?
Анна Власовна улыбнулась:
— Ведь я за деньгами не гонюсь. Смотришь, как сделать больше
да лучше, а деньги сами приходят. Тысяч до трех зарабатываю.
Анна Власовна разговорилась. Ей, видимо, захотелось погово­
рить по душам.
— Вот вы говорите — нормы. Да разве ради их, этих самых
норм, работаешь? А ты гляди, что за этим словом. Вот мы в ноябре
подписывали письмо Иосифу Виссарионовичу, обязательство при­
няли. Так ведь я подписывать боялась. Сколько раз чернила на
ручке обсохли. Шутка сказать — кому писали! А уж как подписала,
так ни себе, ни другим покоя не даю. Знаю, для чего нормы нужны.
Анна Власовна заметно заволновалась, углы губ у нее поджа­
лись и задрожали.
— Читала я в газетах, что эти фашисты американские с наро­
дом корейским делают. По всей земле за ними горе да кровь. Вот
вы давеча в лесу у Федюшки тракториста флажок стахановский
видели. Это я насчет мира ему на флажке вышила. И я так думаю:
отстоим мир. Сила большая за нами во всех странах, не допустит
народ войны. И работаем мы так для силы нашей. Вот оно что за
нормами стоит!
Я вспомнил, как точно и строго она работала в лесу, и слова ее
показались мне особенно выразительными.
— Мыслимое ли дело, чтобы наш человек кому-нибудь головы
рубить стал. Этакие зверства творить наш советский человек никак
202

не может. Нету у нас таких выродков. Вот и выходит, что вся-то
правда, какая есть на свете, нынче у нас.
Смущенно улыбнувшись, Анна Власовна вдруг доверительно
сказала:
— Я, знаете, в партию подала заявление, туда мои все дороги.
Так не знаю: может, скажут старуха, мол, куда ее надо?
Как мог, я успокоил Анну Власовну.
Я подсчитал, сколько же леса она за четырнадцать лет дала
стране. Получилось пятьдесят тысяч кубометров или две с поло­
виной тысячи вагонов. Анна Власовна сама была удивлена этим
итогом. Смеясь, она замахала на меня руками.
На следующий день мне удалось увидеть Анну Власовну в иной
обстановке.
Еще с вечера пошел снег, медленно, плавно, не вызывая тревог
и даже радуя, так как на трассе колеса автомашин проваливались
до мерзлой земли. Снег был нужен. Однако за ночь к утру намело
порядочные сугробы. По трассе прошли треугольником, но ее снова
засыпало, и автомашины приходили из рейсов с большим запозда­
нием. Снег продолжал валить весь день.
К вечеру вышла в лес вторая смена рабочих. Помимо вывозки
и подвозки, была переведена на вторую смену и рубка леса.
К ночи разгулялась пурга. Дома занесло снегом до окон, стекла
дребезжали под ударами ветра.
Начальник участка отправил на лесосеку мастера с указанием
прекратить валку леса и бросить все силы на тракторную подвозку
и вывозку. Прошло часа два. Не видя ни рабочих, ни мастера, он,
обеспокоенный, вышел из конторы. Вернулся совсем мрачный и
сказал, что буран сбил мастера с дороги. Мастера подобрал
подъехавший с лесом шофер, который с трудом пробился сквозь
заносы. Остальные машины застряли в ущельи.
Не говоря друг другу ни слова, мы с начальником участка вышли
из конторы и сразу окунулись в снежную муть. Трассу совсем за­
мело, на ней выросли сугробы, и мы брели по догадке, взявшись
за руки.
В ущельи сразу стало тише, но попрежнему тяжело было пере­
двигаться в сугробах. Сквозь снежную мглу впереди были видны
огни, у эстакады неясными силуэтами передвигались фигуры людей.
Сильные лампы, собранные в прожектор, освещали весь склон горы.
На верхней площадке горели костры, и с мерным грохотом кати­
лись на нижнюю эстакаду бревна. Когда на них падали отсветы
красного пламени костров, то казалось, будто с горы летят горящие
бревна.
С верхней площадки доносился властный голос Анны Вла­
совны.
Обеспокоенная разыгравшейся пургой и не видя мастера, она
приняла на себя руководство всеми работами. Она сняла лесорубов
с валки леса, но не отпустила их на поселок, а поставила расчищать
203

волок для трелевочного трактора, разгребать заносимые снегом
деревья. Сама же вела разделку хлыстов и командовала на скате,
штабелевке и погрузке леса на машины.
Замечательно, что в этих трудных условиях не было ни одного,
кто бы ослушался приказания Анны Власовны. Рабочие были рады,
что нашли в ней распорядительного командира, который может и
сберечь людей, и выполнить задание.
Вывозка леса в эту трудную ночь не была сорвана.

А, Пак

Для великих строек
(Путевые очерки)

ЗА ПЕРВЫМ ПЛОТОМ

I.
Ранней весной 1951 года я приехал на Керчевский рейд, кото­
рый речники называют воротами Верхней Камы, а затем на лоша­
дях добрался до Верхней Старицы, рукава Камы. Здесь зимовали
семь буксирных судов-плотоводов. Зимовка эта проводилась
впервые.
Когда осенью 1950 года были отправлены первые два плота для
«Куйбышевгидростроя», речники Камского ордена Ленина паро­
ходства решили навигацию будущего года провести под лозунгом:
«Больше леса великим стройкам коммунизма».
В то время пароходство направило в Верхнюю Старицу на зим­
ний ремонт флотилию небольших плотоводов с тем, чтобы весной у
верховьев Камы, где навигация продолжается только 20—25 дней
в году, отвоевать несколько лишних дней плавания.
Буксировщики с трудом прошли через перекаты, но баржи с
углем провести не смогли и оставили уголь на берегу в Пятигорах,
что пониже Старицы километров на двадцать. Баржи ушли назад,
за ворота Верхней Камы, на большую магистраль.
Команды буксировщиков в труднейших условиях суровой зимы
сумели отремонтировать свои суда, и вот теперь эти суда стояли,
поблескивая свежеокрашенными надстройками и корпусами.
На судах разводили пары. Флотилия готовилась выйти в пла­
вание. Ждали только, когда пройдет тяжелый лед.
Весна наступила внезапно и на редкость рано. В полдень солнце
уже довольно ощутимо грело.спину, ярко отражалось в воде. Тени
были густые и короткие.
Но 13 апреля вдруг подул северный ветер, снова стало холодно,
и Старицу начало забивать льдом. А тут еще из Пятигор пришло
тревожное сообщение, что вода вот-вот начнет заливать уголь
нашей флотилии.
205

Все как-то сразу насторожились.
Уполномоченный пароходства Владимир Григорьевич Наумов,
человек лет сорока, умеющий хорошо и уверенно держаться в
опасные минуты, созвал капитанов и штурманов всех буксировщи­
ков на экстренное совещание.
— Нам угрожает затор, который может отрезать суда и запе­
реть их, — спокойно сказал он, — кроме того, уголь в опасности,
его может залить. Мы должны рассчитывать только на себя. Если
застрянем — упустим те несколько лишних дней навигации, ради
которых мы зимовали здесь и преодолели столько трудностей.
Мнение капитанов было единодушным: немедленно покинуть
Старицу, спасти уголь и забункероваться им.
На том и порешили.
На рассвете следующего дня Наумов взошел на борт парохода
«Кренкель», двухсотпятнадцатисильного буксировщика с крепким
металлическим корпусом, и скомандовал подъем вымпела. Это
была торжественная минута. На всех судах у мачт толпились реч­
ники. Сине-красные вымпелы медленно всплывали вверх. Когда они
зареяли на верхушках мачт, на всех палубах прокатилось мощное
«ура», возвещая начало навигации.
За ночь в Старицу набилось много льда. Пароход «Кренкель»
стал пробиваться к чистой воде, остальные суда шли в кильватер.
По корпусу гулко стучал лед. Минутами казалось, что он готов
пробить стальную обшивку судна.
На капитанском мостике стояли уполномоченный пароходства
Наумов, капитан Третьяков и первый штурман Ромашев. Судно со­
дрогалось от каждого толчка, но Ромашев командовал им невоз­
мутимо.
На почтительном расстоянии от «Кренкеля» плыли остальные
суда. Им было легче. Головной пароход пробивал для них путь во
льдах.
Мы еще не успели выйти изо льдов, как судовой радист Иван
Семериков заперся в радиорубке и послал первое сообщение о на­
чале нашего плавания.
Флотилия благополучно вышла из Старицы на сравнительно
чистую воду. Здесь плыл слабый и редкий лед. Река разлилась
широко, и теперь нам всем подумалось об угле, оставленном в Пяти­
горах.
Уголь тоже удалось спасти. Каждое судно получило хорошую
заправку, которой должно было хватить дней на пять, до подхода
углярки с низовьев Камы.
Поймав позывные пароходства из Молотова, Иван Семериков
пригласил в радиорубку Наумова.
— Пароходам «Кренкель» и «Рот-Фронт» подняться, в самые
верховые пункты Камы —в Порыш и Перерву и забуксировать
первые плоты... Пароходам «Студент» и «Ереван» отправиться в
устье Весляны«. — таков был первый приказ, по радио Наумову,
который сейчас командовал нашей флотилией.
203

Это было уже настоящее плавание, настоящая навигация.
А между тем большой приток Камы — река Вишера еще была ско­
вана почерневшим льдом, и на всей великой водной магистрали
Западного Урала происходили только подвижки льда, по которому
в районе города Молотова еще ходили жители побережья.
Почти на каждом буксировщике была своя радиостанция, и мы
были хорошо связаны друг с другом и с управлением пароходства.
Наумова подробно информировали о положении на всей Каме.
Погода была изменчива, капризна, временами выпадал снег,
дул пронизывающий ветер. А иногда совсем по-майски светило
солнце. Река набухла, разлилась, местами сильно пенилась, несла
битый лед, щепу, грязь, ветки, словом все, что подымала в при­
брежных лесах, логах и долинах.
Речной обстановки еще не было. Нигде ни бакена, ни фонаря.
На обратном пути, когда мы пойдем с первым плотом, уже должны
будут гореть бакены и перевальные столбы.
II.
Флотилия распалась. Каждое судно отправилось выполнять за­
дание. «Кренкель» шел один среди молчаливых, покрытых хвойными
лесами берегов.
Мы подымались еще выше, в самый верхний пункт на Каме.
Иван Семериков неотлучно сидел в радиорубке. Это молодой
человек лет тридцати, во время войны служивший радистом
на бомбардировщике. Выражение лица и все его действия спокой­
ные и уверенные. Ввиду недостатка людей на судне он еще занимает
должность рулевого. За все время пребывания на судне я не видел,
чтобы Семериков был суетлив и растерян, хотя бывали очень тре­
вожные минуты. При этом в нем не было ни малейшей рисовки.
Когда мы стояли на мостике, в особенности ночью, кутаясь в ши­
нели или пальто, а он в своем неизменном кителе находился за
штурвалом, кто-нибудь невольно говорил: «Семериков, ведь холодно,
простудитесь», Семериков коротко отвечал:
— Не холодно.
Вероятно, ему действительно не было холодно.
Капитан Владимир Третьяков — противоположность Семери­
кову. Все его беспокоит: и резкое изменение погоды, и задержав­
шаяся на несколько минут уборка палубы, и отсутствие обстановки.
Ночью на вахте он стоит в валенках и полушубке. Он худощав и
по фигуре ему можно дать лет восемнадцать, но лицо его чрезвы­
чайно серьезное и озабоченное, и он выглядит старше своих два­
дцати шести лет. Он- светловолос. Карие его глаза, очень вырази­
тельные, кажутся колючими, до того пытливо и внимательно они
рассматривают собеседника. Видимо, ему не легко дается капитан­
ское дело, хотя он потомственный речник: и отец его был судово­
дитель, и четыре брата тоже судоводители. Но в свое дело капитан
Третьяков вкладывает всю душу.
Первый штурман Григорий Александрович Ромашев — человек
пожилой и словоохотливый. Он любит вспоминать всякие истории
207

из своей судоводительской практики. Когда он на вахте, то в рубке
нередко слышится смех.
Таково первое впечатление об этих людях.
Мы идем вверх. Сколько ни плывешь, куда ни глянешь — лес.
Лес еловый, пихтовый, сосновый, березовый, лес у самого берега,
лес торчит из воды.
Кажется, что на бескрайных просторах ничего, кроме леса, нет
и что в этом лесу никого нет. Но стоит внимательней присмотреться
и замечаешь, как у берега меж деревьями проглядывает кирпич­
ного цвета вагон, другой, третий... Догадываешься, что это один из
составов лесной железной дороги. Дальше — трактор/ И вдруг от
обрыва берега, где складированы бревна, идет в глубь леса автомо­
бильная дорога. И невольно вспоминаешь, что вот здесь, на Верх­
ней Каме сосредоточена лесная индустрия Западного Урала, что в
лесу теперь господствует советский мотор, что по этим лесным до­
рогам и просекам днем и ночью курсировали тысячи автомашин
с нагруженными лесом прицепами, а по узкоколейкам шли к берегу
составы древесины из самой глухой чащобы...
. Здесь, в лесах Прикамья, всю зиму кипела работа. Лесорубы
соревновались за создание сверхпланового фонда древесины для
великих строек коммунизма. И вот этот лес теперь на берегах...

III.
Неожиданно на судне распространился слух, что первый плот,
который мы забуксируем, предназначается для великих строек ком­
мунизма. Откуда взяли это матросы, кочегары, масленщики — неиз­
вестно, но уверенность в этом была так велика, что на судне только
и слышалось: «Куйбышев», «Сталинград»... В красном уголке пи­
шут лозунги, призывающие быстрее доставить первый плот. На
палубе столпились все свободные от вахты. На лицах радость и
нетерпение. К счастью, и солнце весело засверкало. Особенно ра­
достен рулевой Володя Гаинцев, восемнадцатилетний паренек,
биография которого складывается из двух простых частей: школа
и второй год на судне.
— Володя, откуда известно, что мы поведем плот для великих
строек?
Все удивлены моим вопросом. Я поглядываю на радиста Семе­
рикова, который безмятежно покуривает сигаретку. Может быть,
он услышал что-нибудь в эфире? Но Семериков делает вид, что не
понимает вопрошающих взглядов.
Володя Гаинцев с чувством превосходства отвечает, сияя гла­
зами:
— Не может быть, чтобы первый плот не для великих строек
коммунизма.
Самый юный член команды, шестнадцатилетний белокурый
Гена Нефедьев степенно заключает:
— А как же, понятно.
208

Наконец, с палубы виден вдали плот на якорях, единицы плота
особой сплотки — глухари, привязанные за кусты, а впереди поселок,
окруженный лесами. Это Порыш, поселок сплавщиков.
«Кренкель» заливается гудками, и всем кажется, что в них зручат радость и торжество. Десятки людей на берегу встречают па­
роход, медленно приваливающий к берегу. Встреча сплавщиков
и речников в этот первый день навигации была особенно горячей,
искренней, трогательной.
— Что приготовили для великих строек?—спрашивает Третьяков.
— Все для великих строек, — со светлой улыбкой отвечает на­
чальник порышского сплавного участка пожилой высокий человек
Петр Ильич Осокин,
На берегу так же, как и на судне, все радостно возбуждены,
настроение приподнятое. Сплавщики устья Порыша одержали за­
мечательную победу над стихией — и очень недавно, минувшей
ночью.
Оказывается, на Кайском участке, что выше по Каме, под на­
пором течения и льда сорвалась запань, лопнул стальной трос и
десятки глухарей поплыли вольницей.
Сам Осокин, мастер сплава Иван Иванович Короленко и шести­
десятилетний сплавщик Василий Петрович Масленников организо­
вали спасение.
Когда рабочие узнали, что древесина предназначена для вели­
ких строек коммунизма, началась подлинно самоотверженная
работа. Ночь была бурной, шел дождь вперемежку со снегом, и по
реке еще плыл лед. Где-то образовался затор. На реку выехали
хватные лодки и катера. Началось спасение древесины. В каждой
лодке находилось по три хватчика. Рабочие, воодушевленные же­
ланием спасти лес, который, быть может, пойдет для великих строек,
руками, баграми, чем попало ловили глухари и привязывали их к
кустам. Ниже по течению маневрировал катер Осокина, освещая
реку прожектором и не позволяя проскользнуть ни одному глу­
харю.
В ту ночь было спасено около ста глухарей — свыше трех тысяч
кубометров отменной уральской древесины. Ни один глухарь не
ушел из рук отважных хватчиков Зарипова, Заболотских, Лямицких, Азиатцева и других.
Теперь команда парохода и сплавщики убеждены, что вот этот
плот, который они зачаливают, будет первым в бассейне Камы, и
он предназначен непременно для «Куйбышевгидростроя». Первый
плот для великой стройки!
С этой мыслью заделывали буксиры, эта мысль делала труд лег­
ким, вдохновенным, эта мысль ограждала от холодного пронизы­
вающего ветра, дувшего с реки и покачивающего зыбкие бревна,
на которых стояли, прокладывая стальной канат, Володя Гаинцев,
Гена Нефедьев, Иван Семериков, беспокойный капитан Третьяков,
Наумов и несколько матросов.
*

14

Прикамье М 16.

209

Буксиры заделаны. С головок той части плота, где размещены
якоря и лоты, дается сигнал, что якорь подымают и можно идти.
Прошло пятнадцать минут. Караван вытянулся и поплыл за
буксировщиком.
IV.

Когда мы подымались вверх, жизнь на судне шла размеренно,
своим чередом: каждый час на носу отбивали склянки, вахта сменяла
вахту, слышались песни, смех. Но вот теперь, когда спускались с
плотом, одна вахта помогала другой, не считаясь со временем, стре­
мясь только скорее доставить древесину. Напряженность и собран­
ность команды возросли.
У руля стоял первый штурман Ромашев, на мостике — капитан
Третьяков и- Наумов. Слишком ответственен путь, каждое движе­
ние руля должно быть очень точным. Рулевые пока помогают мат­
росам на носовом шпиленке и у тросов, называемых «больными»,
закрепленных на плоту.
Перед нами открылось колено, образуемое рекой: близок пово­
рот. Прозвучал гудок, насторожив команду. Из кубриков выбегает
подвахта. У шпиленка становятся Иван Семериков и матрос Нефедьев.
Чем больше присматриваюсь к Семерикову, тем чудесней ка­
жутся его душевные качества. Он всегда там, где больше труда,
больше ответственности. Семериков едва ли не лучший судовой
радист бассейна, но теперь, когда плот идет по трудным и опасным
местам •и на рации нет приема, он не может сидеть, сложа руки.
Несколько часов назад он заделывал буксиры, а теперь стоит у
рукоятки шпиленка, держит трос и ждет команду с мостика, чтобы
мгновенно ее выполнить. И все это с выражением спокойствия и
уверенности. Однако теперь я улавливаю какую-то необычайную чер­
точку на его лице, еще не потерявшем мягкую округлость, и
понимаю, что его душевные силы сейчас собраны, что весь он
напряжен, хотя прекрасно владеет собой.
Геннадий Нефедьев, которого на судне за его юность и очень
малый рост все называют Геной, сейчас тоже понимает всю важ­
ность обстановки и так же, как его напарник, настороженно стоит
с тросом в руке.
В машинном отделении находится Дмитрий Алексеевич Отинов,
еще довольно молодой человек: он только недавно отпраздновал
свое тридцатитрехлетие. Это под его руководством в Верхней Ста­
рице, в совершенно неприспособленном месте, где не было соответ­
ствующего оборудования и достаточного количества инструмента,
были так хорошо отремонтированы машины. Сейчас механик до­
стиг того, что маленький буксировщик развивает полную мощность.
Это поможет провести плот через страшные излучины реки.
У топок — кочегар Аркадий Соснин. «Кренкель» ходит на угле
и шуровать надо умело, со сноровкой. В прошлом году на «Кренкеле»
210

часто не удавалось держать пар «на марке». Теперь, выходя в пер­
вый рейс, машинист Аркадий Соснин сказал:
— Я не хочу, чтобы из-за машинной команды мы теряли хотя
бы час в доставке плотов. Прошу поставить меня кочегаром. Шуро­
вать я умею и обучу других.<
Просьбу Аркадия Соснина удовлетворили.
Когда он стоит на вахте, механик не беспокоится: пар всегда
«на марке». Соснин берет не силой, а уменьем, хорошим знанием
машины, процесса горения, свойств угля.
Это он шефствует над своим товарищем кочегаром Анатолием
Ватлиным, постоянно оказывая ему социалистическую помощь и
уже за два-три дня навигации научил его, как лучше шуровать и
держать пар...
V.

На мостике происходит короткий обмен мнений. Ромашев, не
выпуская руля из рук и зорко вглядываясь в приближающуюся
излучину реки, говорит:
— Будем держаться кустов.
— Надо выправить хвосты, — напоминает Наумов.
— Время опускать лоты, — добавляет капитан.
Из всех троих самым опытным судоводителем является штур­
ман Ромашев. Плавает он уже тридцать лет, хорошо знает реку, в
особенности верховья. Ромашев — потомственный речник, его отец
тоже был судоводителем. Обычно он проводит плот через все опас­
ные места.
Наумов — не только уполномоченный пароходства, но и хороший
судоводитель-плотовод. Много лет он был помощником у знаме­
нитого мастера плотовождения камского капитана Степана Алек­
сеевича Ключарева.
Теперь его знания очень годятся. Когда ночью подходят к опас­
ному повороту, Наумова будят и приглашают на мостик.
Самым молодым судоводителем является капитан Третьяков.
Его назначили капитаном «Кренкеля» в прошлом году. Он с честью
несет вахту, но в то же время упорно учится большому искусству
плотовождения.
Теперь все трое — капитан, первый штурман и уполномоченный
пароходства болеют за одно и, как вся команда, полны лишь одной
мыслью: благополучно провести плот через все невообразимые из­
лучины и колена — Чирак, Округинское, Савинское, Панинское,
Пернаиг.
Самообладание этих трех людей на мостике передается всем,
кто сейчас на палубе, у шпиленка, на носу, у тросов на корме.
Короткий пронзительный свисток. Это сигнал плотовой команде,
ее бригадиру Ивану Ануфриевичу Дойлидову.
Далеко, почти в полукилометре от нас, за легким дымком не­
угасаемого очага на плоту, видны фигуры людей во весь рост. Их
лица обращены к нам.
14»

211

Вероятно, они тоже насторожены и готовы выполнить сигнал с
мостика, потому что как только капитан, став на крыло, машет
белым флажком, с плота тотчас же сообщают, что волокуша опу­
щена.
Второй свисток, разнесшийся над лесами, вызывает подвахту.
Еще не успели утихнуть пронзительные звуки свистка, как загро­
хотали шаги по трапу и палубе. Из носового и кормового кубриков
выбегают матросы и свободные от вахты кочегары.
Вот, наконец, Округинская «криуля», как ее называют реч­
ники.
Длинный, протяжный гудок возвещает, что мы входим в это
колено. Но это не одно колено, а целое сцепление, система колен и
излучин, таких крутых, резких, неожиданных, что теряется види­
мость реки. Человека, впервые попавшего сюда, охватывает ото­
ропь: как сможет пройти плотокараван, растянувшийся на
несколько сот метров?
— Трави левую! — слышится с мостика, и тотчас же раздается
шипение пара: трос наматывается на шпиленок. Иван Семериков и
Гена Нефедьев наблюдают за тросом и за мостиком.
— Довольно, довольно!
На палубе становится тихо. Уже^и буксир «давили», и проверили
наметкой, уже взято и направление, ближе к кустам, затопленным
водой, — все предпринято, чтобы удачно повернулся плот.
Как же он повернется?
С замиранием сердца ждешь этой минуты. Поворот такой рез­
кий, что пароход и плот не вмещаются в расстояние от белого пере­
вального столба до красного на противоположном берегу. Пароход
и начало плота вошли в колено, а середина плота, головки, плото­
вая команда не видны. Середина плота плывет где-то за мысом, за
густым лесом.
Судно и хвосты, то есть передняя часть плота, проходят совсем
близко от кустов. «А не сядут ли головки на кусты? Ведь их
не видать», — невольно думаешь и смотришь на Ромашева, На­
умова.
Они внешне спокойны, строги. Только капитан пытливо всмат­
ривается вдаль, и глаза его взволнованно горят.
— Потрави еще, — командует Ромашев.
Снова шипит пар и наматывается трос. А головки все не
видно.
И вот, когда кажется, что головки плота оторвались, застряли
где-то за лесом, вдруг они выплывают, с большой скоростью раз­
ворачиваются, слегка задевая кусты, мимо которых мы прошли
минут десять назад.
— А там глубоко?
Ромашев улыбается:
— Все в порядке.
Впереди новое колено, новый изгиб. И плот извивается, как гигантокий змей. Снова мы теряем из вида середину и головки, и
снова плот выплывает, послушный воле и мастерству людей.
212

VI.
Короткая передышка — перед нами небольшое ровное ' Нлесо.
Подсчитано, что на каждый километр прямого течения Камы-при­
ходится три километра извилин. Но здесь, на Верхней Каме, это
соотношение еще больше. Здесь на каждый километр прямого пути
приходится пять километров извилин.
Отдых короткий. Ромашев успел выкурить папиросу, рассказать
случай, происшедший здесь пять лет назад, сплавщики успели под­
нять волокушу, матросы высвободили из шпиленка трос. Обедать
никто не идет, хотя судовой кок, светловолосая девушка Таня, рас­
красневшаяся возле жаркой плиты, выскочила на палубу и зовет
матросов обедать.
*— Потом, Танюша. Сейчас Саввинская криуля.
Тане лет восемнадцать. Ей, хотя она только кок, тоже немало
достается. То Саввинская, то Округинская, то Кунгурская «криули».
Речникам не до обеда. Перехватят чего-нибудь, а обедать потом,
когда минуют тяжелые места. Таня сочувствует матросам, понимает
их и присматривает, чтобы обед был наготове, и в тот самый мо­
мент, когда пройдут эти страшные, чорт бы их побрал, колена, она
смогла бы подать еду в самом лучшем виде. Окно камбуза открыто.
Таня «колдует» у плиты и нет-нет да выглянет в окно, посмотрит,
как идет плот. Ведь это — главное. Когда становится очень
страшно, Таня выбегает на палубу, готовая помочь, чем только мо­
жет, чтобы спдсти плот. Но плот не гибнет. Таня спохватывается:
на жаркой плите столько кастрюль...
Вахта сменяет вахту. В машинном отделении у поста управле­
ния теперь уже стоит второй помощник механика Иван Григорь­
евич Казаков.
Ему тридцать шесть лет. Он уже прошел славный жизненный
путь. Бил японцев у Халкин-Гола, в Отечественную войну служил
танкистом. Казаков не может спокойно стоять, он то осматривает
и ремонтирует механизмы, то принимается инспектировать коче­
гара.
О зимовке в Старице все говорят с гордостью. Казаков не ис­
ключение, он тоже с гордостью говорит, что зимовал в Старице и
там вместе со всеми приводил судно в порядок.
— А моя жена Вера, — добавляет он, — тряхнула-таки стари­
ной. Тоже помогала нам. Она ведь дипломированная сварщица. В
тех условиях производила сварку котла под высокое давление.
Неплохо, надо сказать, получилось.
В его словах и в тоне, которым он произносит их, чувствуется
гордость за жену, которая в трудную минуту так помогла коллек­
тиву судна.
VII.
Смена вахт не касается командиров судна. Ромашев попрежнему у руля, а капитан на мостике...
В четыре часа утра разбудили Наумова.
— Владимир Григорьевич, подходим к Пернаигу,
213

Только два часа назад Наумов прилег отдохнуть. Упоминание
о Пернаиге сразу вышибает сон.
Наумова опережает подвахта. Снова торопливый дробный то­
пот шагов по ступенькам, по палубе. Матросы и рулевые бегут к
своим местам. Вот промелькнуло сонное лицо Володи Гаинцева. У
восемнадцатилетнего парня сон крепок, но Пернаиг поднимает его
так же, как и повидавшего виды пожилого Наумова.
Светает. Небо закутано тучами. На севере они чуть вспороты и
в щель проглядывает светлая полоска оранжевого неба. Она осве­
щает часть реки. Над другим берегом темно. Тень от высоких елей
падает на воду.
Ромашев и Третьяков в полушубках. Ночью на реке совсем хо­
лодно, а на мостике, доступном всем ветрам, еще холоднее. Наумов
в шинели, поеживаясь от свежего ветра, стоит на крыле и при­
стально наблюдает за положением «больных».
Впереди нет пути, река словно оборвалась, поглощенная лесом,,
который молча стоит перед нами, стеной загораживая путь.
Тревожные, настораживающие гудки. Третьяков машет элек­
трической лампой. С плота отвечают покачиванием фонаря «лету­
чая мышь». Команда принята.
В конце плота, в очаге сверкает огонь костра. Река здесь сов­
сем как чулок, узкая, шириною едва семьдесят метров, а ширина
плота до шестидесяти метров.
Приближается мыс, острый, как клин.
— Не маячит, не маячит, — кричит с носа матрос, замеряющий
глубину реки.
Наметку не выпускают из рук. Ромашев высчитывает, как и на
сколько метров цадо отклониться влево. Шумит штуртрос — это
руль в руках штурмана принимает нужное положение.
Пароход развернулся и вошел в колено. Плот заслонен острым
мысом. Где-то далеко между деревьями, в стороне и позади нас
дрожат яркие огни и над лесом подымается дымок. Это пламя и
дым костра на хвосте плота — сам он где-то за мысом.
Третьяков и Наумов наблюдают, как из-за мыса выходит начало
плота, а Ромашев сосредоточил свое внимание на положении носа
судна и, прищурясь, словно прикидывая расстояние, косится на­
право за борт на спокойные и, как кажется, совершенно стоячие
воды, мимо которых стремительно несутся быстрые или, как назы­
вает их Ромашев, «боевые» воды. Стоячие воды — это тиховод.
Боевые — это стремительный поток, сильное течение, которое осо­
бенно мощно у яра.
Пароход идет в «боевой воде», в двух метрах от тиховода,
граница которого уже отчетливо различима сейчас, когда встает
свежее весеннее утро.
С мостика то и дело звучит команда. Мгновенно и точно ее
исполняют на палубе.
Ромашев поглядел на тиховод, потом оглянулся на плот и улыб­
нулся. И глаза его, совсем голубые, мягко засияли, как сияют они у
человека, испытывающего глубокую внутреннюю радость.
214

Самое страшное уже позади.
— Если бы пароход попал в этот чортов тиховод — беда, — го­
ворит Ромашев с улыбкой, в которой теперь выражено так много
чувств: и гордость, и удовлетворение, и радость за успешную, мас­
терскую проводку через это чортово колено.
— Попади судно в тиховод, — продолжает Ромашев, — и нос
сию же минуту забросило бы назад, а корму вперед. Тогда бросай
буксиры и спасай пароход. А теперь все как надо.
Плот тоже обогнул мыс и шел за нами. В конце плота, как и
должно быть, сверкал огонь костра.

VIII.
Лица речников, кто сейчас на палубе—а на палубе сей­
час почти все, — потеплели. Теперь на кого ни взглянешь — у всех
радостные улыбки. Слышатся шутки, смех. Матросы подвахты, похозяйски поглядев на плот и открывающийся широкий плес, успо­
коенные и уверенные, что теперь уже ничего «такого» не может
случиться, спускаются в каюты досыпать.
Иван Семериков тоже улыбается и говорит:
— А на рассвете хорошо чайку попить.
И он идет заваривать чай.
Спать ему уже не сподручно. В шесть часов утра первый сеанс:
надо вызывать диспетчера в Молотове, в Тюлькино. Мало ли с кем
нужно говорить уполномоченному!
Передышка не очень долгая, часа на три. А там предстоит Жиспор — такое же колено, как и Пернаиг. Но никто не сомневается,
что и его благополучно пройдут, как прошли все остальные, и в то
же время все сознают, что бдительность и напряжение должны
быть всёгда, ежечасно.
На палубе становится тихо. Бьют склянки: длинь, длон.
На мостике две фигуры: капитана и штурмана. Когда они
спят — никто не знает.

IX.
Под вечер того же дня «Кренкель» привел плот на Усть-Челвинский рейд. Когда с плота отдали якорь, капитан Третьяков пометил
в вахтенном журнале час прибытия: плот был доставлен на восемь
часов раньше сррка.
— Отправьте его прямо в Куйбышев, для стройки, — говорит
Гаинцев приемщикам.
— Старались для великих строек коммунизма, — добавляет
Ватлин.
— Да скажите, что это команда «Кренкеля» привела. Ну гденибудь там пометьте это.
— А что, когда его отправят на Волгу?
Вопросы, пожелания так и сыплются.
Когда команда плота пересела на пароход, бригадир Иван Дойлидов радостно сказал:
215

— Ни одного бревна не потеряли.
Когда темнеет, на мостике зажигаются ходовые огни.
Пароход уходит вверх за новым плотом.
Теперь на мостике виднеется только фигура капитана, а в
штурвальной рубке — рулевого Гаинцева. — Так держи!
— Есть, так держать!
Иван Семериков, поймав позывные радиостанции пароходства,
дает счет для настройки.
Потом из радиорубки «Кренкеля» в эфир летят простые, даже
сухие слова:
,
«Плот доставлен в полной сохранности в двадцать ноль пять...
досрочно. Идем в Порыш за новым...»
За сотни километров от движущегося среди лесной реки судна,
в красивом здании с колоннами на одной из улиц города Моло­
това дежурный диспетчер, придвинув репродуктор, слушает и пере­
носит слова на график.

В НАСТУПЛЕНИЕ
Верхнюю Каму питают сорок рек и речушек. Большинство из’’
них — сплавные. Зимой на них сколачивают плоты, готовя строе­
вую древесину для отправки на магистральный путь.
На Верхней Каме природа пока еще диктует людям условия:
«Вот вам двадцать пять дней и управляйтесь как хотите». Но ино­
гда природа расщедрится и добавит несколько дней, а порой
поскупится и отнимет неделю.
Однако какие бы трудные условия ни были, советские люди
выходят победителями. Каждый год за эти «дарованные» двадцать
пять дней камские речники и сплавщики успевают подготовить и
вывезти все больше и больше леса. Каждый год все больше и
больше могучей техники вторгается в пределы лесной Камы. Сосре­
доточиваются все виды связи, от простой телефонной до селекторной
и радиосвязи. Возникают новые приемы судовождения, новая орга­
низация движения флота.
Навигация 1951 года была особой навигацией4. Нужен был лес
для великих строек коммунизма. С верховьев Камы предстояло
вывезти на несколько сот тысяч тонн леса больше, чем было выве­
зено в прошлом году и во все предыдущие годы, ^были все те же
предположительные двадцать пять дней, ибо никто не мог знать,
будет ли навигация «щедрой» или «скупой».
Речники должны были не только вывезти весь сплоченный лес с
верховьев Камы, но одновременно за эти же двадцать пять дней
доставить сюда, в леспромхозы, все необходимое, от продуктов пи­
тания до мощных тракторов и бульдозеров.
И вот началось «наступление» на Верхнюю Каму.
Если бы 20 апреля 1951 года можно было охватить взглядом
извилистую ленту Камы от города Молотова до устья речки
Порыш, то глазам наблюдателя открылась бы грандиозная,
216

величественная картина. По берегам, у кустарников и прогалин, в
лощинах и ‘ярах еще лежал битый лед и сверкали пятна снега.
Только что прошел ледоход. А по реке, широко разлившейся в ни­
зовьях, шли мощные буксирные пароходы, таща караваны барж,
плыли двухпалубные пассажирские пароходы, большие и малые, то­
ропились порожнем юркие малосильные буксировщики-плотоводы,
нефтевозы вели счалы железных низкобортных нефтянок. Разрезая
воду и посылая в небо легкие, прозрачные дымки, спешили остро­
носые грузовые теплоходы и пароходы с тяжелыми и легкими гру­
зовыми стрелами, с оснасткой; как на морских кораблях. Это
камский флот шел на Верхнюю Каму, на ее притоки — Вишеру
с Колвой, Челву, Косу, Весляну, Порыш, которые становятся полно­
водными только двадцать пять дней в году. Надо было вырвать
у скупой, немилостивой северной природы каждый час половодья.
. На пристаням и в портах от Соликамска до Чистополя спешно
грузились баржи с продовольствием, машинами, котлами, рельсами
для лесной индустрии Прикамья.
Ночью двадцатого апреля большой красивый двухпалубный
пароход астраханской линии «Большевик», взяв в трюмы и на па­
лубу свыше трехсот тонн самых различных грузов, вышел из Молотовского порта в так называемый спецрейс.
Пять лет назад капитан коммунист Халтурин впервые провел
судно через ворота Верхней Камы. С тех пор каждый год пароход
«Большевик» первые двадцать пять дней навигации совершает
рейсы из Молотова в верховья Камы, в ее лесные районы. И только
после того, как эти ворота закрываются, пароход становится на
свою линию Молотов — Астрахань.
Так же, как и в первый год, нынешний рейс в верховья Камы
большого судна, имеющего глубокую осадку, сопряжен с громад­
ными трудностями.
Как ни рано выпрел нынче «Большевик», но еще раньше пришли
сюда за плотами мощные буксировщики. Навстречу ему идет с пло­
том «Сержант Кантария», мощный 440-сильный пароход после­
военной постройки. В устье Косы, маленькой речушки, куда теперь
тоже заходят суда, > толпятся знаменитые '«сормовичи»: «Красное
Сормово», «Серп», «Молот». Одни из них успели забуксировать
плоты, другие только прокладывают буксиры. Старый сухогрузный
буксировщик «Тюмень» бежит вниз с тремя порожними баржами.
Еще до подхода к Тайнам, этому центру лесной индустрии Верх­
ней Камы, расположенному в 200 километрах ниже Порыша,
команда готовится к погрузке. Все трюмы открыты, все, что можно
выгружают на палубу, что,бы легче и быстрее было потом выносить
на берег. И вот в воскресенье, в светлые сумерки, за крутым изги­
бом реки открывается широкое плесо, и на правом берегу -вспыхи­
вают тысячи ярких ргней большого поселка. Это — Тайны.
Сотни людей стоят на берегу и встречают красивый пароход,
медленно и осторожно приближающийся к мосткам. А со всех
улиц поселка бегут и бегут люди, и возле мостков образуется
большая, приветствующая речников, толпа.
217

Спустя час после прихода начинается разгрузка на склады лес­
промхоза...
Наступление флота на Верхнюю Каму продолжалось с неосла­
бевающей силой. Сюда, вверх, шли с баржами, вниз плыли кара­
ваны плотов.
«Кренкель» спускался уже с третьим плотом. Наумов все еще
на борту судна. Он здесь как уполномоченный пароходства и в то же
время — командир верхнекамской флотилии, оперирующей в рай­
оне Порыш — Челва.
Таким образом, «Кренкель» — флагманское судно, штаб флоти­
лии, откуда по радио посылаются донесения на служебный пароход
«Камский водник», где находится заместитель начальника пароход­
ства и начальник политотдела и где есть своя радиостанция, «Кам­
ский водник» руководит всем флотом, плавающим на Верхней
Каме. Наумов переговаривается со всеми судами своей флотилии,
затем сообщает координаты каждого судна на «Камский водник».
У устья реки Весляны начинается более широкий путь, куда
могут заходить даже самые мощные буксировщики. Поэтому от­
сюда начинается другой район плавания, откуда идут плоты боль­
шей кубатуры.
Густота движения судов неимоверная. Навстречу «Кренкелю»
то и дело попадаются пароходы с караванами барж.
Чем только не загружены баржи!
Вот на палубе одной из пяти барж, которые ведет пароход
«Пятилетка», плотно, стена к стене, стоят кирпичного цвета вагоны
для Лесной железной дороги и лесной паровоз, на другой барже —
котлы, цистерны, машины, опять вагоны, на третьей — сено, даль­
ше—^ова вагоны, паровоз...
На мостике «Пятилетки», зорко всматриваясь в даль, теряю­
щуюся в прибрежных лесах, стоит капитан «Пятилетки» — моло­
дой судоводитель, которому в этом году исполнилось двадцать во­
семь лет и который успел уже прославиться проводкой большегруз­
ных плотов на Нижней Каме, а теперь смело осваивает и верховья,—
Андрей Ширинкин.
Здесь так узко, что только большое искусство судоводителей
позволяет разойтись караванам.
*
Никто не знает, когда на Верхней Каме вода упадет и возник­
нет опасность обсушки судов. Вода всегда падает быстро, резко,
в течение трех-четырех дней.
Поэтому с первого же дня плавания здесь все настороже,
все наблюдают за водой. Разведывательная сеть очень широкая.
За водой наблюдают у самых ворот Верхней Камы—в Керчево,
Бондюге, Гайнах, Челве, Косе, Весляне, Порыше, — повсюду. На
одной только Весляне четыре водомерных поста. Служба наблю­
дения за водой располагает всеми средствами транспорта и связи.
За водой наблюдают с земли, с воды, с воздуха. Тень самолета
частенько ложится на речную гладь. Служба пути содержит
пловучую наблюдательную и контрольную станции — путейский
218

пароход «Дон», на котором плавают знатоки Камы. Люди при
встрече, сейчас же после приветствия, спрашивают:
— Как вода?
О воде, то есть о горизонтах воды, говорят все: диспетчер лес­
промхоза и моторист рейдового катера, капитан и бакенщик, сплав­
щик и речник. Все ждут перелома.
И перелом наступил. К первому мая вода пошла на убыль.
В Керчево подсчитали крайний срок до закрытия запани. Реч­
ники совместно со сплавщиками составили график вывода послед­
них плотов. По эфиру шли указания о выводе порожнего тоннажа
из глубинных пунктов, куда забирались самоходки. В эти дни почти
непрерывно работали радиостанции всех судов. Плотокараваны
проходили Керчевский рейд с интервалами в два-три часа.
А на Керчевский рейд все шли тревожные вести. Водомерные
посты и станции сообщали, что вода упала на 30 сантиметров, еще
на 25, еще на 45.
Самолет главного инженера треста «Камлесосплав» полетел над
Весляной, Косой, вьющейся лентой Верхней Камы. Главный ин­
женер видел, как обнажались пески, оголялись прибрежные кусты.
Это было бегство воды.
Диспетчеры Тюлькино, что расположено ниже Керчевского
рейда, передали приказ прекратить посылку судов за пределы
Керчевского рейда.
В эти дни и часы вся армия.сплавщиков и речников, от простого
кочегара, ловко шурующего в гудящей топке, до судоводителя на
капитанском мостике, пристально всматривающегося в речную
даль, и от сплавщика, формирующего на мелком рейде плот, до
линейного диспетчера — все напряженно боролись за то, чтобы
вывести древесину на большую магистраль, чтобы побороть при­
чуды стихии.
Десятого мая Керчевский рейд сообщил всем плавающим су­
дам, караванам и рейдам, что через три дня Кама будет заперта,,
ворота Верхней Камы закроются.
Мелкие рейды слали настоятельные требования начать молевой
сплав, так как угроза обсушки еще не сплоченного леса росла и
росла, приближаясь к плотбищам желтыми песками, выходящими
из воды.
И вот мимо Керчевского рейда день и ночь густо, с трудом со­
блюдая нужные интервалы, пошли буксировщики, ведя последние
плоты, шли грузовые пароходы и теплоходы, пассажирские
двухпалубные суда, шли караваны порожних барж, доставлявшие
таежным, самым отдаленным пунктам, леспромхозам и рейдам про­
довольствие, фураж, горючее, оборудование, новые машины, паро­
возы, рельсы, вагоны — все, что нужно для дальнейшего развития
лесной индустрии Западного Урала.
Все двигалось вниз, на большую магистраль, к Тюлькино.
Люди, управлявшие судами на сплавных реках в самых вер­
ховьях Камы, работали до последней возможности, до последнего
дня и часа. *
219

Как назло, наступили холодные дни и темные ночи. Пароход
«Генерал Ватутин» вел один из последних большегрузных плотов.
Вода слилась с берегом, воздухом, небом? Стояла кромешная
тьма. Капитан-коммунист Степан Ключарев, плавающий почти
полвека, не видывал такой ночи. Никто не мог объяснить причины
этой непроницаемой .мглы. Бывали темные ночи, очень темные, но
все же за бортом вода всегда поблескивала. А тут — ничего. Все
штурманы были на мостике, все матросы на палубе.
На буксире судна шел большой, тяжелый плот, превышающий
норму в полтора раза. 19 тысяч кубометров леса было в этом плоту.
Как и на «Кренкеле», речники «Генерала Ватутина» полагали, что
их плот предназначен для великих строек коммунизма.
Над штурвальной рубкой зажгли прожектор. Луч его прорезы­
вал мглу и вырывал кусок берега.
Скорее угадывали, чем узнавали береговые ориентиры. Шли с
наметкой. Ценой огромного напряжения душевных и физических
сил, великолепного судоводительского мастерства команда «Гене­
рала Ватутина» благополучно провела свой последний плот через
«ворота» Верхней Камы.
В ночь на 13 мая на Верхней Каме подул резкий северный
ветер, разразился шторм в восемь баллов, повалил снег.
В эту ночь пароход вывел самый последний плот. Затем мимо
Керчевского рейда прошел штабной пароход «Камский водник».
В пять часов утра 14 мая мощный трактор на левом низком
берегу натянул трос, переброшенный через реку, и натужно пошел
в глубь берега. Два сильных катера с трудом -сдерживали огромное
наплавное сооружение. Так началась установка генеральной Керчевской запани.
В десять утра Кама была перегорожена, ворота Верхней Камы
заперты. Все, что осталось выше Керчево — огромный бассейн
Верхней Камы, — превратилось в гигантский приемник молевой
древесины.
Свыше миллиона тонн леса в плотах вывели камские суда с вер­
ховьев реки на главную речную магистраль за 25 дней навигации.
Это в четыре раза превосходит то, что вывозили отсюда за такие же
20^-25 дней в первом году послевоенной сталинской пятилетки.
Теперь, попав на главную магистраль, лес пойдет на Волгу
великим стройкам. Но прежде чем рассказать об этом, ненадолго
остановимся в Керчево, после того, как закрылись «ворота», как
генеральная запань перегородила верховья Камы.
КОГДА „ВОРОТА“ ЗАПЕРТЫ

В десять часов утра генеральная Керчевская запань перерезала
Каму. Навигация а верховьях была закончена.
Плавать по Каме можно было теперь только на протяжении
1200 километров от устья. Выше запани остались 800 километров
до истоков и сорок сплавных рек и речущек, впадающих в Каму.
220

Этот огромный водный бассейн предназначался для молевого
сплава, превращался в гигантский конвейер, конечным пунктом и
приемным бункером которого являлся Керчевский рейд.
Вслед за генеральной запанью, чуть повыше, была установлена
вспомогательная. И под защитой обеих запаней началась установка
сортировочных сеток, входных двориков, сплоточных машин.
К этому моменту керчевцы готовились давно. Еще в апреле
способ установки сеток, опорных пунктов и машин изучали
сначала по схеме, вычерченной и выставленной для всеобщего
обозрения. Был выдвинут лозунг: «За скоростную установку
наплавных сооружений!»
. Каждому рабочему разъясняли, что чем скорее будут установ­
лены наплавные сооружения, тем скорее придет в движение
великий сплавной конвейер, тем скорее начнется второй этап
навигации: Керчевский рейд станет готовить пучки, основные
единицы будущих плотов.
Партийная организация, администрация и общественность
рейда воспитывали чувство ответственности за порученное дело.
Каждому рабочему, бригадиру, мастеру определили его участок в
предстоящей установке, затем утвердили на совещании у директора
рейда Александра Яковлевича Сафонова.
Получить утверждение стало делом чести, трудового самолю­
бия. И это подняло общую ответственность. Бригада сплотчиков
Гордеева отвечала за установку центрального коридор^ мастер
Силич обязан был поставить первую сетку. Это распределение, эта
подготовка имели глубокий смысл.
Представим себе на минуту небольшой отрезок реки от гене­
ральной запани до выходных двориков, куда самосплавом должны
были уходить на плотбище готовые пучки. Место на рейде, где
должны быть установлены все сетки, все дворики, машины, ароч­
ные мосты и ворота, занимало всего шесть квадратных километ­
ров. И на нем надо было разместить, установить, закрепить два­
дцать две тысячи погонных метров бонов, сто шестьдесят плиток с
поперечным креплением, уложить несколько километров пятидесяти­
шестимиллиметрового стального троса, сто восемнадцать опорных
точек с таким же количеством якорей, установить шесть мощных
сплоточных агрегатов, каждый из которых имел. котельное отделе­
ние с паровыми котлами, машины и машинный зал, бункера для
приема топлива и множество механизмов, способных захватить
огромную охапку бревен в двадцать-двадцать пять кубометров,
сжать ее и спустить на воду.
Все надо было установить сообразно с течением воды и ли­
нией берега, в строгом сочетании каждой части сетки, дворика,
якоря, троса. Малейшая неточность, несоответствие повлекли бы за
собой заторы потока бревен, заминки, остановки, нарушение всего
процесса.
В прошлом установка сеток длилась десять суток. А теперь
хотели вырвать у времени шесть суток, на целых шесть суток
раньше начать весеннюю сплотку.
221

Вот почему бригады Гордеева, Стежкина и Ковтуна, мастер
Силич, инженер Иванов так настойчиво изучали схему, готовились
к скоростной постановке бонов. Рейды на Весляне, Косе, Порыше,
в Гайнах и ряд других за день до постановки генеральной запани
•сообщили, что дальше нельзя оттягивать молевой сплав, что они
начинают его немедленно. За трое суток древесина могла подойти
к Керчевской запани.
Еще до того, как закрылись ворота Верхней Камы и прекрати­
лось судоходство, сплавщики устанавливали по реке направляю­
щие боны. Эти деревянные сооружения протянулись на сорок
километров выше рейда. Бонам предстояло направить поток моля
туда, куда нужно.
Восемьдесят семь тысяч погонных метров обоновки — такова
эта грандиозная система сооружений с якорями и стальными тро­
сами толщиной в руку.
Началась скатка леса. Тысячи, десятки тысяч тонн древесины
легли на воду.
Лес пошел со всех боковых рек и речушек и входил в главную
магистраль — Каму, которую здесь теперь не тревожили ни шум
“гребных колес, ни эхо пароходных свистков.
Казалось, река была безраздельно отдана лесному потоку. На
■берегу и по реке гулял ветер и, застревая в прибрежных лесах,
шелестел иглами. Это был единственный шум.
Но вот взмыл самолет. Он шел по боковым рекам, по ма­
гистрали, низко опускался, вновь подымался. Это сплавщики с
воздуха наблюдали за ходом моля.
Лес "‘шел хорошо, как желали люди. Каждое бревно плыло от
бона к бону. Продольные боны не давали бревнам оседать, са­
диться на мель, останавливаться в тиховодах. Боны восстанавли­
вали утраченное направление бревна, давали толчок дальнейшем'у
движению, направляли в колею, на стрежень.
Перед обеими керчевскими запанями еще было чисто. В реке
отражались холодные тучи и хвойные деревья — больше ничего.
По другую, нижнюю сторону генеральной запани шла напря­
женная, сосредоточенная работа. Моторы катеров•гулко стучали.
На буксирах за кормой тянулись боны, сетки. Катеры расставляли
их в соответствии со схемой.
Мастер Силич опускал якоря, закрепляя сетку, а бригадир
Гордеев легко и привычно бегал по бонам, точно по сторонам
внизу была не вода, а твердая земля. Его бригада ставила главный
коридор.
На берегу было Холодно. Май был похож на октябрь, уральский
октябрь — холодный, пронизывающий. На воде еще холодней.
Ходили в ватниках, но работали жарко, горячо.
Все составные части соединили воедино. От арочных мостов на
генеральной запани протянулись три коридора. Над коридорами
шли арочные мосты, под которыми нужно было пропускать древе­
сину во дворики, ведущие к машинам.
222

К 18 мая сортировочная сетка была готова. Керчевские сплав­
щики осуществили скоростную установку огромного количества
наплавных сооружений.
И вот он перед вами, Керчевский, самый крупный в мире,
■сплавной рейд, оседланный остроумными точными наплавными
сооружениями, гигантскими советскими сплоточными машинами!
Вы стоите у обрыва горы, за площадью с памятником Ленину,
постамент которого утопает в зелени. Внизу—широкая река, вдоль
и поперек скованная бонами. На реке прочно, нерушимо стоят со­
оружения, машины. Вы видите главный приемный коридор, боко­
вые коридоры, сортировочные дворики, один, другой, третий...
Справа такая же система, позади, ниже, еще подобная. Все
связано между собой мостами, трапами, переходными дорожками.
На бонах столбы, провода, электрические фонари. Вы можете
пройти всю реку вдоль и поперек удобно и быстро. А под вами
глубина в три-четыре метра.
На понтонах прочно стоят изящно отделанные домики с веран-.
дами. Туда несут столы, стулья. В домиках будут отдыхать сплав­
щики во время обеда или после смены.
Население поселка — исконные сплавщики. Все они радостно
возбуждены. Потерялось ощущение дня и ^ночи. Первая смена на­
чинает работу в четыре часа утра. Ночи светлые, белые. Отчетливо
видны на реке мосты, дворы, трапы, а на противоположном низком
■берегу — хвойный лес, дороги, тропинки.
По улицам поселка деловито снуют люди. В любой час дня и
ночи улицы оживлены.
В этом городке сплавщиков несколько длинных улиц, прямых и
широких. У тротуаров высажены липы, акации. Они еще молоды,
каждое деревцо заботливо огорожено. Но пройдет несколько лет—
и деревья окрепнут, улицы зазеленеют.
Недавно справляли здесь новоселье стахановцы и инженеры.
Бригадир сплотчиков Стежкин — старожил. Он помнит, как всего
лишь несколько лет назад в Керчево была только дюжина серень­
ких домиков. Теперь он убежденно заверяет, что Керчево скоро
•станет городом, настоящим городом среди лесных чащоб.
Недаром ярко светят огни фонарей, шумит электростанция, вы­
растают механические мастерские, большой, промышленный раз­
мах приобретает комбинат домостроения. Недаром руководители
«беспокоятся не только о расширении производства бонов и росте
объема сплотки, но и о парниках, теплицах, саженцах.
Теперь в просторной столовой рабочих в начале мая к свиной
отбивной подают зеленые свежие огурцы, выращенные в Керчево.
В далеком лесном районе возникает социалистический город.
Часто на улицах в эти дни можно встретить женщин с тонкими
длинными, как пики, баграми. Багры на плечах, в руках, багры как
ружья у солдат.
В каждом доме, в каждом подъезде — багор.
Женщины с баграми — это сплавная пехота. На ее долю ло­
жится сортировка.
223

Сортировщицы занимают арочные мосты в коридорах у каж­
дого дворика и, нацелив багор, втыкают его в плывущие бревна,
направляя их то в один дворик, то в другой, в зависимости от сорта
древесины. Строительный лес попадает в один дворик, рудстойка—
в другой, палубный — в третий, баланс — в четвертый.
К вечеру первый поток леса ткнулся во вспомогательную керчевскую запань и остановился, затем сквозь широкие ворота за­
пани начали просачиваться бревна и стали заполнять водное
зеркало — широкое пространство между вспомогательной и гене­
ральной запанями. Лес с верховьев Шел безостановочно.
Через три дня вся река, насколько хватал глаз, была заполнена
лесом.
На арочные мосты вышли сортировщицы. Бригада заломщиков
(так называются сплавщики, которые становятся на бревна в «зоне
разреженного пыжа>^) проталкивала лес в ворота коридоров.
Этот труд еще не полностью механизирован и требует большого
напряжения. Однако их)н облегчен применением тракторов, поста­
новкой вспомогательной запани и устройством «зоны разрежен­
ного пыжа» — зеркала между обеими запанями.
Два года назад весь лесной поток у Керчево сдерживала
только генеральная запань. Большие скорости течения и неуемное
движение леса создавали заторы. Бревно наползало на бревно,
ныряло, стремясь во что бы то ни стало пробиться вперед, пойти
за течением. И случалось, что возле запани лес становился сплош­
ной массой в 10—12 рядов. Нетрудно представить, каких усилий
стоило разобрать этот затор, протолкнуть бревна в узкие ворота
запани.
Теперь же\ основной затор сдерживает вспомогательная запань.
Лес, пробивающийся сквозь широкие ворота этой запани и за­
полняющий все пространство до генеральной, образует «зону раз­
реженного пыжа». В этой зоне течение и напор ослаблены и
плотность массы леса значительно ниже: не 10—12 рядов, а
только 4—5.
«Зона разреженного пыжа», введенная впервые года два назад,
позволила керчевцам увеличить суточную сплотку на шесть тысяч
кубометров...
Итак,* лес поплыл, прошел арочные ворота центрального, пра­
вого и левого коридоров. Багры сортировщиц уткнулись в бревна.
Наметанным глазом они определяют: рудстойка, баланс, строи­
тельный лес... Легкий удар багром — и бревно берет нужное на­
правление.
И вот уже в параллельных двориках, примыкающих к коридо­
рам, плывет рассортированный лес, прямо к сплоточным машинам.
Холодный ветер рябит воду во двориках, в коридорах, обдувает
увлекшихся сортировщиц. Но они не замечают ветра. Они господ­
ствуют здесь. Зорко высмотрев бревно, женщина опускает свое
орудие и весело приговаривает:
— Сюда пожалуйте.
— Иди, наш уральский...
224

— Этот для Куйбышева...
— Этот для Сталинграда...
Они обращаются к бревнам, как к живым существам.
— Конечно, это мы для них, — уверенно говорят они. — Для
строек...
Когда дворик заполняется односортным лесом, машина пере­
ключает его на сплотку.
Вот машина, на которой работает бригадир сплотчиков знаме­
нитый на Каме стахановец Василий Иванович Стежкин. Машина
его ВКФ-16—грандиозное сооружение на понтонах, гордость совет­
ской сплоточной техники. Издали она похожа на палубу огромного
парохода с террасами, со множеством механизмов, рычагов, мост­
ков, с котельной, паровым котлом, с огромными захватными при­
способлениями. Машину обслуживают тринадцать рабочих. К ма­
шине лес подходит стройно, точной щетью — плотно, бревно к
бревну, непрерывной лентой. Перед машиной счетчики, опреде­
ляющие размер пучка. Промеренная лента подходит к машине.
Стойка тотчас опускается, отсекает необходимое для формирова­
ния пучка количество бревен. Машина сжимает пучок в двух ме­
стах, он стягивается проволокой и механически выталкивается из
машины. Так готовятся основные единицы плота.
Вдруг машина тревожно гудит. Эхо гудка несется над рекой и
прибрежным лесом, настораживает и подтягивает сортировщиц.
Они знают голос машины Стежкина: «Быстрее подавайте лес, ма­
шине угрожает простой».
И весь конвейер от «зоны разреженного пыжа» до рабо­
чих, выравнивающих щеть в коридоре машины, усиливает темп
работы.
Ранним утром на машине Стежкина взвивается красный фла­
жок. Пасмурно. Небо, река, бревна, боны, мосты, дворики, — все
серого цвета, и яркий флажок хорошо и далеко виден.
И всем, кто его видит, понятно, что бригада Стежкина за пол­
тора часа выполнила дневную норму.
День только занимается, а бригада Стежкина уже сделала
стахановский почин. И в прошлом году Стежкин добивался рекорд­
ной выработки — на такой машине сплачивал за смену до трех с
половиной тысяч кубометров древесины... А нынче Стежкин со
своей бригадой перекрывает новые нормы.
Наращивает темпы и весь рейд.
Катера уводят длинные ленты сдвоенных и скрепленных ромжинами пучков, называемые здесь пленками. Каждая пленка со­
держит две тысячи кубометров леса?
Эти маленькие караваны спускаются вниз, к Тюлькинскому
рейду, где керчевские ленты соединяют, скрепляют, формируя из
них плот в четырнадцать-семнадцать тысяч кубометров.
Лесной конвейер Верхней Камы вступил во вторую фазу нави­
гации.
15

Прикамье № 16.

225

НОВО-ИЛЬИНСКИЙ РЕЙД

Е
Если спускаться вниз на пароходе из города Молотова, то
вскоре, после того как на берегу меж густыми сосновыми деревья­
ми промелькнут корпуса знаменитого уральского курорта УстьКачка, можно увидеть плоты у буйно разросшегося кустарника и
людей, работающих на бревнах. Мощные катера дымят рядом с
плотами, спускают пленки древесины. Нигде кругом не видно
признаков жилья. Берега, поросшие лесом, вода, пески, плоты....
Пароход плывет тридцать минут, сорок, час, а картина все та
же. Но вот, наконец, за мысом, на горе открывается большой посе­
лок. Это городок сплавщиков Ново-Ильинского переформировочного
транзитного рейда.
Рейд тянется на тридцать километров. Его протяженность са­
мая большая из всех транзитных рейдов на Каме и Волге. Отсюда,
из Ново-Ильинска, идут плоты на Волгу, для шахт Донбасса, рыб­
ной промышленности Астрахани, для нефтяников Каспия, для
индустриальных районов Поволжья, а с осени прошлого года и для
великих строек коммунизма.
Ново-Ильинский рейд и в прошлом был транзитным. Мало­
мощные буксировщики приводили сюда небольшие плоты из вер­
ховьев Камы. Здесь их ремонтировали, переформировывали, уве­
личивали их объем, оснащали такелажем, приготавливая полно­
весные караваны для далекого следования в Сталинград или
Астрахань—путь, равный океанскому переходу, скажем, из Влади­
востока в Кантон.
Тринадцатью причалами располагает Ново-Ильинский рейд.
Это значит, что он может принимать и формировать тринадцать
большегрузных плотов.
Тот, кто много раз бывал в^Ново-Ильинске, не мог не заметить
больших перемен, которые в нем произошли в 1951 году.
На фоне вечно зеленых хвойных лесов и неясных очертаний гор
вдоль по берегу цепью вытянулись подъемные краны. Их мощные
черные стрелы взлетают в воздух и переносят большую охапку
бревен из вагонов на берег. Электрические лебедки тянут бревна в
воду. Очередной железнодорожный состав уходит, на его место
становится другой.
Вот белый, поблескивающий, будто эмалированный, электриче­
ский кран, рядом — дизельный, следующий — паровой, дальше —
пневматический, еще паровой, еще, еще... ^Краны трехтонные, пяти­
тонные, пятнадцатитонные. Три цикла одного крана — и. вагон
разгружен, несколько циклов всех кранов одновременно — и раз­
гружен состав.
Мощные лебедки и подъемные краны полностью механизиро­
вали перегрузку древесины из вагонов на воду. Человек только
нажимает рычаг.
Этого не было в прошлом году.
226

За электрическими лебедками, установленными на воде, начи­
нается запань, а за нею сортировочная сетка—дворики, сплоточный
коридор, арочные мосты. На мостах стоят сортировщицы. Бревна
послушно петляют в хитроумной сетке и попадают, наконец, в
прямой сплоточный коридор, в мощную сплоточную машину на
красных понтонах — ВКФ-16.
Бригадир ново-ильцнских сплотчиков Василий Каменский стоит
на неподвижном мостике сплоточной машины, как на капитанском
мостике судна, и командует машиной..
Вот отсчитан лес — как раз на пучок. Каменский подымает
руку, механик приводит в движение подвижной мост, с которого
опускаются две мощные стальные лапы. Они врезаются в гущу
бревен, отделяют отсчитанные бревна от неотсчитанных. Стальные
лапы по мере движения сжимают бревна в тугой пучок. Машина
гудит. Пучок приближается к мостику. Движение руки: стоп! Две
минуты — и пучок обвязан проволокой. Снова команда. Средний
мостик отходит назад, лапы подымаются и будто ладонями вытал­
кивают из машины готовый пучок — единицу плота.
Все это тоже новое. В 1950 году не было ни сортировочной
сетки, ни сплотки. С начала навигации 1951 года Ново-Ильинский
рейд стал еще и сплоточным рейдом.
Эти преобразования, в известной мере, внесли великие стройки
коммунизма.
С восточного склона Уральского хребта, из сибирской тайги
пошел лес на Каму. Ново-Ильинский рейд стал крупной перева­
лочной базой. Десятки тысяч кубометров сибирского и восточно­
уральского леса, сплоченного и сформированного в плоты в НовоИльинске, пошли за камскими плотоводами на Волгу.
Так Кама1 стала магистралью для сплава не только уральского,
но и сибирского леса.
Ниже за сеткой и машиной — причал для катеров и буксиров­
щиков рейда. Судов так много, что над рекой . постоянно стоят
легкие дымки. Катера подчаливают пленки, буксируют якорницы,
сопровождают плоты в момент выхода на буксир, привозят рабо­
чих с дальних и ближних участков, принимают верховые плоты,
привозят продукты плотовой команде,—словом, сокращают труд и
хлопоты людей, позволяя рабочим более производительно затра­
чивать каждую минуту своего трудового дня.
Напротив причала — большой такелажный склад. Между бере­
гом и причалом, будто в бассейне, неподвижно стоят плитки с
черными головками. Подходишь ближе и узнаешь: это плиткипоплавки с лебедками Зайцева, заменяющие престарелую до­
рогостоящую матку с неуклюжим колесом. Это тоже новость.
Плитки Зайцева, как отзываются судоводители, — новое слово в
технике сплава. С июня этого года их начали применять
широко.
Утром, когда новый буксировщик приходит за плотом, мы с
мастером сплава Иваном Васильевичем Осинкиным отправляемся к
десятому приколу. Там приготовлен плот для парохода.
15*

227

В нижней части плота, на том месте, где обычно стоит маткаг
теперь несколько поплавков. Это квадрат, сделанный из бревен,,
размером 6,5 на 6,5 метра. В самом центре плитки укреплена не­
большая портативная лебедка с двумя ручками, двухступенчатым
барабаном и тормозом. Под лебедкой квадратное отверстие, словно^
колодец.
Иван Васильевич Осинкин — один из убежденных сторонников
плиток Зайцева.
— Посмотрите, как легко выбирается якорь, — говорит он.
Мы вдвоем беремся за ручки лебедки. Барабан вращается без
особого труда. Осинкин кричит: «Стоп!» и поворачивает маховичок
тормоза. В колодце виднеется якорь. Мы подняли полуторатонный
адмиралтейский якорь, лежавший на дне реки, за четыре минуты
с глубины в три с половиной метра.
— А на матке,— торжествующе восклицает Осинкин,— двадцать
человек выхаживали бы якорь в течение двух часов. Здорово, а?
Когда мы возвращаемся обратно, он убежденно добавляет:
— Скоро плитки будут применяться повсюду!
II.

• Спустя час на быстроходном катере мы догнали плотокараван
парохода «Лейтенант Здоровцев». Плот был с плитками Зайцева.
Вместо громоздкой, неуклюжей матки в конце плота плыли четыре
красивых поплавка с лебедками.
Когда мы обратились к капитану Нифонтову с вопросом, какого
он мнения о новом изобретении, капитан улыбнулся. Это была
очень выразительная улыбка, ею было все сказано. Но капитан
все-таки пояснил:
— Наша команда сплавила на Волгу два плота для великих
строек: первый на 18 и второй на 20 часов раньше срока. Скажу от­
кровенно, большая часть экономии времени достигнута благодаря
плиткам Зайцева. Встретите Зайцева, передайте большое спасибо
от команды «Лейтенанта Здоровцева».
Зайцева мы встретили вечером на готовящемся к отправке
плоту, возле плиток. Он внимательно осматривал лебедки, выяс­
няя, насколько безотказно они будут действовать в пути протяхженностью в две тысячи километров.
— Как, Никифор Константинович, опасений нет?
Зайцев улыбнулся и покачал головой:
— Капитан может быть спокоен.
Зайцев — высокий, коренастый человек лет пятидесяти с ши­
роким, могучим лбом и открытым обветренным лицом.
Через несколько минут катер увозит нас на берег. Ветер дует в
лицо, треплет волосы. Зайцев тихо рассказывает.
Его слова, ровная улыбка дышат простотой, искренностью,
глубокой внутренней силой.
Детство обыкновенное, как у всех батрацких детей. В одиннад­
цать лет уже нужно было зарабатывать хлеб тяжелым трудом. Не
228

до ученья. Только в 1926 году, будучи в рядах Красной Армии,
Никифор Зайцев овладел грамотой.
Юный Зайцев сначала был лесорубом, потом работал на
сплаве; быстро овладев профессией, получил права лоцмана и
начал самостоятельно водить самосплавные плоты от Перми до
Сталинграда.
Водить плоты, да еще самосплавные — трудное искусство. Зай­
цев основательно познавал все тайны реки, ее лоцию, внимательно
изучал сооружения на реке, технологию сплава и видел, что мно­
гое можно переделать, улучшить, но у него нехватало знаний
Его послали в Архангельск, на курсы при лесотехническом инсти­
туте. Здесь он овладел теорией, черчением, техническими рас­
четами.
Керчевская формировочная сетка — это первая конструкция,
созданная Зайцевым. Она позволила керйевлянам, впервые при­
менившим конструкцию Зайцева, хорошо использовать силу тече­
ния воды и резко повысить производительность труда на форми­
ровании лент.
Описание формировочной сетки Зайцева вошло в техническую
литературу, в технические справочники по вопросам сплава. л
В научных изданиях Волжско-Камского филиала Научно-иссле­
довательского института леса и сплава конструкциям Зайцева
•отдается предпочтение перед всеми существующими аналогичными
конструкциями.
А сколько бессонных ночей провел Зайцев за разработкой кон­
струкции и сооружения нового устройства для управления пло­
том — плиток-поплавков!
— Я знал, что для государства нужно сэкономить лес, ускорить
доставку древесины, высвободить людей, — говорит - Зайцев, — а
судоводителям дать надежное средство для управления плотом.
Вот из этого я и исходил.
Новое изобретение родилось всего три года назад.
В 1948 году, когда в одной московской газете шла дискуссия о
том, как реконструировать сплав, вернее, транспортировку леса,
видный инженер речного транспорта москвич генерал-директор
третьего ранга Масляков высказал мнение, что надо идти по
пути упрощения ведущих единиц и механизации подъема такелажа
(якорей, лотов, волокуш). Это было только пожелание, техниче­
ское предположение, высказанное в газете. А в это время далеко
от Москвы, в Ново-Ильинске, бывший лесоруб и мастер сплава
Никифор Константинович Зайцев соорудил упрощенную ведущую
единицу с механизированным подъемом якорей плота — первые
опытные плитки-поплавки с лебедками, заменяющими матки, и
предложил камским речникам испробовать их.
Опытное плавание плота с плитками Зайцева поручили сделать
одному из лучших судоводителей Камы — Михаилу Александровичу
Лыхину, капитану парохода «Красное Сормово».
Лыхин сплавил плот на Волгу и дал восторженный отзыв о
яювом изобретении.
229

— Яс полной ответственностью заявляю, — говорил Лыхин на
совещании в пароходстве, — что изобретение Зайцева решает
проблему транспортировки леса в плотах. Все судоводители горяча
поддержат изобретение Зайцева. Пройдет шесть-семь лет, и старыенеэкономичные ведущие единицы — матки уйдут Вгобласть преда­
ния. Глубоко убежден в этом...
Предсказание старого капитана сбылось гораздо раньше.
Если в 1949 году, в первом году внедрения нового изобретения,,
под плитками Зайцева было отправлено тридцать плотов общим
объемом в 340 тысяч кубических метров, то в навигацию 1951 года
отправили уже двести плотов объемом в два миллиона кубических
метров’ леса. Государство получило миллионы рублей экономии...
Сейчас, когда пишутся эти строки, речники ставят вопрос о том,
чтобы целиком перейти на плитки Зайцева и окончательно вытес­
нить матку.
— Думаете, так все гладко проходило?—.'говорит Зайцев, и
глаза его весело улыбаются. — Предсказывали, что лебедки, дес­
кать, не выдержат нагрузку, будут ломаться. Были и другие воз­
ражения...
Однажды старому и опытному капитану предложили повести
плот с плитками Зайцева. Капитан привык к прежним тяжелым мат­
кам, на сооружение которых тратилось семисот кубометров леса..
Он опещил, когда увидел маленькие поплавки, на сооружение кото­
рых было потрачено всего по пятнадцать кубометров леса.
— Что вы мне предлагаете? — разошелся капитан. — Что за
барабашки? Управлять ими плотом в двадцать тысяч тонн! На ава­
рию меня толкаете? Ищите себе дураков, а я не победу.
Его стали уговаривать, но старый судоводитель разошелся не
на шутку.
— Где он, этот изобретатель, я бы ему сказал пару слов. При­
думал чорт знает что, а судоводители отвечай!
Капитану делали знаки, подмигивали, но он так рассердился,
что не замечал ничего.
Зайцев сидел неподалеку на бревне и улыбался, невозмутимо
выслушивая старого судоводителя.
Когда капитана познакомили с Зайцевым, изобретатель улыб­
нулся и сказал:
— Ничего, дело новое, незнакомое...
7
Капитан не смутился и пренебрежительно кивнул на плитки:
— Что это?
Зайцев терпеливо объяснил.
— А как я пройду с этими... ну, к примеру, через Раздорную
воложку?
Зайцев объяснил и это. В разговоре он обнаружил такое зна­
ние реки, ее капризов и особенностей, что сразу нашел ключ к
сердцу старого капитана.
Капитан согласился взять плот с плитками-поплавками.
— А нынче на матки и смотреть не хочет, — засмеялся Зайцев^
230

Трудно теперь встретить сплавщика, речника, который бы по
достоинству не оценил новое изобретение' Никифора Константино­
вича.
И когда с каким-либо капитаном заговоришь о плитках-поплав­
ках, он загорается и начинает перечислять их достоинства.
— На матках команда двадцать четыре человека, а на плитках
двенадцать, на постройку матки идет семьсот кубометров леса, а на
плитку всего пятнадцать, поднять якорь с плитки можно за пять
минут, а на матке эта операция длится два, а иногда и пять часов.
А главное, из Ново-Ильинска до Камского Устья мы доставляем
плот часов на пятнадцать быстрее. Посудите сами, как это важно
теперь, когда мы везем лес для великих строек коммунизма!..
О великих стройках думают все.
Прощаясь, Зайцев говорил:
— Я счастлив, что своим изобретением в какой-то мере содей­
ствую ускорению доставки древесины для великих строек комму­
низма.
В Ново-Ильинске у Зайцева много дел. Нередко изобретателя
можно встретить на строительстве плиток или на такелажном
складе, куда привозят лебедки. Его консультации в техническом
отделе с благодарностью принимают инженеры и техники. Не за­
бывает он проверить, как инструктируются плотовые команды,
которым приходится осуществлять новую систему учалки плота к
плиткам, эксплоатировать лебедки во время рейса.
Потом Зайцеву надо ехать на Иньву, Обву, на многие другие
рейды, где готовятся новые ведущие единицы.
Мы долго смотрим Вслед Зайцеву. Он легко, совсем по-юно­
шески, взбирается на гору и вскоре смешивается с толпой на улице
поселка.

III.

Контора Ново-Ильинской пристани, где установлен селектор,
связывающий пристань с диспетчерской Камского пароходства, на­
ходится на самом берегу, под горой. Когда буксировщик причали­
вается к стоечной барже напротив конторы и капитан входит в
маленькую комнату начальника пристани, обычно первый вопрос,
который следует за приветствием, такой:
— Есть плоты для великих строек?
f
Каждый судоводитель знает, что из Ново-Ильинска плоты идут
прямо в адрес великих строек. Знают об этом и сплавщики-форми­
ровщики древесины.
Когда бригаде формировщиков Александра Афанасьевича Нико­
лаева сообщили, что ей предстоит сформировать первый плот для
строительства Сталинградской ГЭС, на зыбких бревнах, едва сча­
ленных лентами плота, стихийно возник митинг.
—=• Надо сформировать этот плот быстрее, чем до сих пор, —
сказал пожилой формировщик Иван Родионович Швединский.
— И так, чтобы ни ветер, ни шторм не размолевал ни одного
пучка, — добавил Василий Кокорин.
231

Яков Филатович Жужгов, старейший сплавщик, формирующий
плоты в Ново-Ильинске с 1932 года, уточнил:
— Чтобы ни единого бревнышка не выпало.
В бригаде 36 человек. Тридцать иа них участвовали в Великой
Отечественной войне. Несколько человек — кавалеры орденов Со­
ветского Союза.
Абдрахман Шафеев — кавалер двух степеней ордена Славы; по
медалям на груди у Соловьева можно установить его боевой путь;
Мухамет Гильфантдинов — кавалер ордена Красной Звезды, он
закончил войну в Берлине.
Теперь имена этих людей занесены на доску почета рейда. Вот
почему им поручили формировать первый плот для строительства
Сталинградской ГЭС.
Речи и обязательства формировщиков коротки, но чувства глу­
боки. Два дня сроку дала себе бригада Николаева. И за эти два дня
она успела сделать то, на что надо было потратить три с половиной
дня.
Над штурвальной рубкой парохода «Молот» два огромных крас­
ных полотнища, призывающих речников быстрее и в полной сохран­
ности доставить уральский лес строителям Сталинградской гидро­
станции.
Как только капитан судна Матвей Семейных получил доку­
менты на буксировку и приказ, в красном уголке созвали совеща­
ние всей команды. Буксировщик «Молот» — комсомольско-моло­
дежное судно. За исключением шестидесятилетнего капитана все,
от механика до матроса, комсомольцы или молодежь комсомоль­
ского Возраста.
— Надо доставить лес строителям не только в полной сохран­
ности, но и возможно дешевле, — сказал механик Павел Тельканов, еще совсем молодой человек.
Решили организовать соревнование вахт, на каждой вахте за­
мерять топливо, вести строгий учет его расхода. После совещания в
красном уголке были вывешены обязательства команды на этот
почетный и ответственный рейс.
В них писалось: «Комсомольско-молодежному коллективу паро­
хода «Молот» оказана великая честь — доставить строительству
Сталинградской гидроэлектростанции плотокараван № 1755 объемом
в 22 тысячи фестметров древесины, заготовленной сверх плана тру­
дящимися «Комипермлеса» в подарок стройкам коммунизма. В-от­
вет на оказанное доверие берем на себя обязательство: в кратчай­
ший срок и без потерь доставить плотокараван к месту назначения.
Добьемся экономии топлива и смазочных материалов».
Еще не успели выйти в рейс, а команда уже начала осуществлять
свои обещания. Добрый стахановский почин был сделан в процессе
забуксировки. Вместо трех с половиной часов на нее было потра­
чено три часа пятнадцать минут. Радист и рулевой Иван Русских
впервые установил двухстороннюю радиотелефонную связь. Теперь
с капитанского мостика можно было переговариваться с плотом по
телефону.
232

После возвращения судна из рейса мы снова встретили команду.
Матвей Иванович Семейных, рассказывая о почетном рейсе,
вспоминал:
-— В Набережных Челнах нас настиг сильный ветер, достигаю­
щий семи баллов. Мы не останавливались и продолжали движение
вперед. Но у Котловки разыгрался сильный шторм. Больше риско­
вать мы не могли и решили отстаиваться. Выигрыш при движении
во время ветра помог нам наверстать опоздание. Самое главное для
нас было сохранить древесину, доставить ее строителям в целости.
И этого мы не забывали ни на минуту... На Волге нас снова захва­
тил шторм. Я приведу пример отношения команд как судна, так и
плота к своему обязательству о сохранной доставке древесины.
Когда во время шторма размолевался пучок и из него выплыло че­
тыре бревна, отважные матросы выехали в лодке и, борясь с вол­
нами, выловили эти бревна, отремонтировали пучок, — и все это
на ходу.
^Мы сидели в красном уголке. Весь экипаж рассказывал о своем
рейсе, который, по выражению Ивана Русских, является для
команды знаменательным.
— А мы, 'механики, и вся машинная команда тоже выполнили
свои обязательства, — дополняет первый помощник механика Ва­
силий Ехлаков, молодой человек двадцати семи лет. — Плот доста­
вили дешевле, чем все прочие. Мы Сэкономили столько топлива, что
сможем на нем работать целых трое суток.
— А какая вахта впереди?
Кто-то сбегал за машинным журналом. Машинная команда, — а
она почти вся собралась в красном уголке, — хочет документально
доказать итоги соревнования за этот почетный рейс.
Тельканов раскрывает журнал.
— Вахта Ехлакова сэкономила за рейс 2,7 тонны мазута, вахта
второго помощника механика — 2,5 тонны, а моя вахта — 2,6 тонны.
Всего сэкономлено за рейс около восьми тонн мазута, 120 кило­
граммов смазки. Это самый экономичный рейс, — торжествующе
говорит Тельканов.
Погодя немного, матрос Геннадий Шестаков спрашивает:
— А вы не знаете, когда еще дадут плот для великих строек?
Все ждут, будто это зависит от меня.
— Мы еще успешней его доставим,— заверяет рулевой Аркадий
Кайгородов.
В этом вопросе и в этом обещании, произнесенном с сердечным
чувством, было выражено все страстное желание рядовых труже­
ников участвовать в сооружении великих строек коммунизма.
Через несколько дней нам довелось быть на борту другого ком­
сомольско-молодежного судна — плотовода «Серп». Капитан этого
судна комсомолец Николай Меньшаков рассказывал, с каким не­
терпением ждали первый плот для великих строек.
— Каждый плот, который мы брали, — говорит Николай Мень­
шаков, — будь он большегрузный или нормального объема, мы меч­
233

тали отправить для великих строек коммунизма. Свыше полутора
десятков плотов мы спустили с верховьев Камы, однако нам все не
выпадало счастья провести плот в Куйбышев или Сталинград.
Были счастливые команды, мы на них с завистью * смотрели. На­
конец, после того как сплавили добрых сто пятьдесят тысяч кубо­
метров леса и все это количество доставили досрочно и без аварий,
как бы заслужив честь вести плотокараван для великих строек, и
для нас наступил счастливый день. Десятого июня нам сообщили,
что для парохода «Серп» в Курье приготовлен воз, предназначен­
ной для Сталинградской стройки...
«Серп»—один из передовых плотоводов на Каме. На нем, как и
на большинстве передовых судов, внедрен почасовой график работы.
Едва забуксировали плот для строительства Куйбышевской ГЭС,
как график вступил в действие.
План для каждой вахты давался из расчета досрочного
окончания рейса, выполнения взятых социалистических обяза­
тельств.
Боролись за экономию буквально каждой минуты.
В Частинской и Раздорной воложках, наиболее трудных участках
пути, «Серпу» была запланирована расчалка воза/ на которую
предусматривалось потратить тридцать часов.
— Тяжело было тратить эти тридцать часов на расчалку, — го­
ворит Меньшаков. — Мы, комсомольцы судна, рассудили так: лес
идет для строительства одного из величайших сооружений нашей
эпохи. Не можем ли мы, советские речники, изыскать способ, ис­
пользовать искусство вождения караванов, накопленное многими
поколениями речников, великолепных знатоков реки, чтобы избе­
жать расчалки? Еще до подхода к воложке мы прикинули все воз­
можности, точно установили осадку самого большого пучка в
плоту, глубину воды в воложке и определили, что междудонный
запас, то есть запас воды между дном реки и дном плота, настолько
ничтожный, что воложку можно пройти без расчалки лишь в том
случае, если заправиться с математической точностью. Долго об­
суждали этот вопрос и, приняв все меры предосторожности, отва­
жились пойти...
Капитан сделал паузу. С блестящими глазами и выражением
юношеского задора закончил:
— И прошли! А междудонный запас составлял всего пять сан­
тиметров.
1
Плотокараван «Серпа» вышел на Волгу на сорок часов до­
срочно.
Буксируя плоты для великих строек коммунизма, камские судо­
водители создавали новые приемы судовождения.
Стремление быстрее доставить древесину к строительным пло­
щадкам «Куйбышевгидростроя» и «Сталинградгидростроя» широко
развило новаторство в среде речников.
Эту чудесную черту мне довелось наблюдать на многих судах,
среди многих судоводителей.
234

НОВАТОРЫ

I.
Однажды в красном уголке парохода «Ветер» между капитаном
Мошковым и первым штурманом Ключевым возник спор.
Капитан говорил спокойно, улыбаясь, казалось, даже благо­
душно, а штурман возражал сухо и не на шутку сердился.
Был Май, первый месяц навигации. Вахту нес второй штурман.
Солнечный и тихий день казался очень далеким от предмета спора.
Несколько матросов с интересом слушали, сочувствуя взглядам
капитана, но не вмешиваясь. Все знали, что Ключев один из луч­
ших знатоков Камы, прекрасный судоводитель, что капитан часто’
с ним советуется, а когда выпадают трудные минуты, оба выходят
на мостик. Жили они душа в душу. Тем неожиданней и любопыт­
ней был этот спор.
Никто не помнил, как он возник, но все обратили на него внима­
ние, когда штурман раздраженно сказал:
— Лучше перестоять восемь-девять часов, зато довести древе­
сину благополучно.
Капитан Мошков улыбнулся, посмотрел на своего первого по­
мощника и совершенно спокойно ответил:
— Стоять в шторме не ново, гораздо новее ходить уверенно и
благополучно.
Старый штурман даже оживился от радости, что поймал на
слове капитана:
— А что вам дает эту уверенность, Артемий Архипович?
— Расчет и искусство, Иван Михайлович, — все с тем же выра­
жением спокойствия ответил Мошков, потом кивнул на притихших
матросов и добавил: — И они.
Ключев пожал плечами. Почти полвека он проплавал на Камег
сначала лоцманом, затем штурманом, знал реку, помнил десятки
случаев, когда шторм наказывал дерзких судоводителей и разбивал
плоты. Он твердо усвоил себе неписанное правило: не лезть на
рожон, переждать пока утихнет штормовой ветер. Так спокойней и
безопасней. И этому он был верен.
Капитан был годен ему в сыновья. Правда, Мошков, прежде
чем стать капитаном, десяток лет плавал штурманом, был прекрас­
ным судоводителем и занимался в речном училище на отделении
стажистов. Но все же он молод, ему всего тридцать три года.
Видно, от молодости он так говорит. Станет старше, будет разум­
ней и осторожней. Но разве скажешь об этом? Штурман лишь
вздохнул.
Вскоре о споре забыли все. Казалось, забыли о нем и капитан
и старый штурман.
II.
Прошел первый месяц навигации. Капитан Мошков имел все
основания быть довольным: план перевыполнили, сэкономили
топливо.
235

Несколько часов назад в Ново-Ильинске был забуксирован
плот для «Куйбышевгидростроя», и только на одной этой операции
сэкономили два с половиной часа. Это был добрый почин.
Весь рейс был рассчитан, распределен на вахты. Третий штур­
ман вывесил в красном уголке график. Вероятно, команда уже тес­
нится у графика и, сравнивая синюю плановую линию с красной
фактической, тоже довольна.
Большой плот послушно шел за буксиром.
В этом плоту двадцать девять тысяч кубометров леса. Чтобы
перевезти такую массу леса по железной дороге, потребовалось
бы двадцать восемь железнодорожных составов.
Белые буруны от гребных колес растягивались в пенистые валы
и катились к берегам, не затрагивая хвостов плота (передней части),
обходя, обтекая их. На головке (задней части) вился дымок в
очаге. Все лоты и якоря были подняты. Караван двигался с самой
большой скоростью. Солнце ярко светило, и голубое небо не пред­
вещало ничего плохого — ни ветра, ни тумана.
И все же капитан Мошков не испытывал ни удовлетворения, ни
радости. Забота чуть резче обозначала морщины на его широком
ясном лбу. Капитан стоял по правую сторону ст штурвала, первый
штурман Ключев по левую, а рулевой комсомолец Николай Зорин
держал руки на штурвале.
.Собственно, капитану сейчас незачем было находиться в рубке.
Но его тянуло сюда, Поглядев на старого штурмана, Мошков
сказал:
— Расчалка у Частинской мне покою не дает.
Кйючев пожал плечами:
— Что ж поделаешь? Без расчалки никак. И в рейсовом при­
казе тоже указано.
Мошков и сам отлично знал, что диспетчеры рассчитали и запи­
сали в рейсовом приказе, что расчаливать (разъединять) плот надо
перед воложкой. Только на расчалку, на одну операцию расчалки,
давали девять часов. Мошков ясно представлял себе, как это будет
выглядеть: поставят плот на якорь, потом начнут разъединять...
да, не меньше девяти часов. Но ответ штурмана его огорчил. Ему
послышались и равнодушие и покорность неизбежному.
— Не надо сдаваться, Иван Михайлович, — улыбнулся Мошков.
Штурман развел руками.
— Что поделаешь, )воды-то мало. Мне бы тоже хотелось без
расчалки.
Это признание прозвучало ускренне, сердечно. Мошкову вспом­
нилась тяжелая темная ночь, когда снег валил вперемежку
с дождем, а они плавали в верховьях Камы, в мало знакомом
плесе.
Старый штурман с мокрым лицом поднялся в рубку, и когда
Мошков спросил, почему он не отдыхает, старик вытер лицо и шут­
ливо сказал: «Один ум хорошо, а два лучше. А в такую ночь...»
«Нет, Ключев прекрасный судоводитель, — думал Мошков,—
аслько не ищет нового».
236

Может быть, поэтому Мошков и не раскрыл перед штурманом
только что зародившийся у него замысел.
Чувство, которое вывело Мошкова из каюты и подняло на
мостик, теперь повлекло его на плот. Мошков прыгал по бревнам
и говорил бригадиру плотовой команды то, чего не досказал штур­
ману:
— Можно сократить время расчалки. Здесь все в ваших руках.
Нужна четкость, быстрота, иначе наломаем дров.
Не каждый капитан скажет плотовой команде, что от нее за­
висит все. Бригадир не впервые плавал на плотах, но впервые слы­
шал такое признание. Мошков не преувеличивал, говоря, что все
зависит от бригады сплавщиков. Поэтому он прежде всего пришёл
к ним.
— Мы с вами соревнуемся и сделаем все, —• горячо ответил
бригадир и, подумав, добавил: — Но что именно вы предлагаете?
— Расчалку на ходу.
Через десять минут Мошков сидел на бревне в кругу молодых
ребят и девушек возле неугасаемого очага, в котором потрескивали
щепки и ясный прозрачный огонь облизывал закопченный котелг
подвешенный на железном шесте.
Тут, возле очага, было своеобразное совещание без речей и про­
токола, скорее дружеская беседа.
Капитан говорил, объяснял. Его слушали внимательно, спраши­
вали, кто-то высказывался, кто-то бросил реплику, кто-то горячо
заверил:
— Мы все сделаем, товарищ капитан.
Мошков верил всем этим молодым крепким ребятам и девуш­
кам. Провожали его гурьбой. На прощанье он сказал:
— Я сам выйду на плот, когда придет время расчаливаться.
Вернувшись на судно, Мошков раскрыл свой план Ключеву.
— Это можно, — сказал Ключарев. — Одобряю.
Капитан умел улавливать чувства, скрытые в словах. Он понял,,
что Ключев рад помочь.
— Раз так, — улыбнулся Мошков, — тогда взгляните сюда.
Он раскрыл лоцманскую карту и показал пальцем на деревню
Подземляны.
— Вот здесь, по рейсовому приказу, нам надлежит остановить
плот и делать расчалку. Здесь мы должны потерять девять часов.
Так?
— Так.
— Но поскольку мы решили ликвидировать эту потерю, — про­
должал Мошков, перелистывая карты в альбоме, — то по расчету
самое время -начинать расчалку здесь, у Жулановского пере­
ката...
Когда Мошков спросил, кто хочет поехать с ним на плот, вызва­
лись все. Он отобрал трех матросов и рулевого.
Лодку спустили на воду, гребцы взялись за весла.
Капитан на минуту задержался с Ключевым, делая последние
наставления.
237

— Значит, условились, Иван Михайлович, вы все время идете
на полном ходу:
— Счастливо, Артемий Архипович.
Капитан кивнул и легко прыгнул в лодку.
У Жулановского переката началась расчалка. Увлеченная при­
мером Мошкова плотовая команда и пришедшие с капитаном мат­
росы с азартом начали работу. Сразу стали отдавать поперечные
оч алы.
— Один на левую, другой на правую,—инструктировал Мошков.
Под быстрыми. сильными руками молодых сплавщиков и матро­
сов счалы освобождались. Один счал забрасывали на правую поло­
вину плота, другой на левую.
Огромный плот, растянувшийся на полкилометра, шел за мощ­
ным пароходом^ не убавлявшим скорости. Вдоль по всему плоту
стояли, покачиваясь на зыбких бревнах, парни и девушки и тороп­
ливо разъединяли плот, отбрасывая в стороны счалы.
Когда на головке и хвосте плота оставили только по одному
счалу, а буксиры заделали по-иному, между половинами плота,
как раз посредине, проглянула вода, широкая, как пойма, только
• быстрая, вихрящаяся. Теперь нужна была особенная собран­
ность.
Капитан приказал отдать с луговой стороны один становой
•якорь и два лота. Бригадир и матросы давно ждали этого распоря­
жения.
Скользнул пеньковый канат. Мошков выпрямился и прочно
встал на зыбкий пучок. Он видел, что Ключев выдержал характер,
не убадил скорость. Тогда Мошков отдал последнее распоряжение:
отдать счалы с головки и хвоста. В ту же минуту .плот разъ­
единился. Одна часть ёго осталась неподвижной, а другая поплыла
мимо на полной скорости. Люди, оставшиеся на неподвижной части
плота, махали фуражками, приветствуя тех, кто проплывал мимо.
Это была победа. Операция расчалки на ходу была проведена
блестяще. Вернувшись на судно, Мошков крепко пожал руку Ключеву.
— Вот и девять часов сэкономили.
Старый штурман удовлетворенно засмеялся.

III.

Ключев много раз слышал слово «новатор». Он был уверен,
что понимает это слово правильно и точно. И никогда особенно не
задумывался над ним.
Но однажды, когда плотокаравану «Ветра» по рейсовому при­
казу предстояло расчалиться у Березовского переката, произошло
событие, которое раскрыло старому штурману полный смысл слова
«новатор». Случилось это так. Ключев пришел к капитану и
сказал:
— Так, Артемий Архипович, будем расчаливаться как тогда у
1 Частинской?
238

Капитан улыбнулся и покачал головой:
— Э, нет, избави бог от шаблона, — шутливо ответил он, —
нельзя на всю жизнь иметь один рецепт.
Ключев не понял.
— Как так, Артемий Архипович, расчалка на ходу уж не знаю
как выгодна!
— А нельзя ли обойтись без расчалки?
— Как же? Плот шириной девяносто метров, да сопровождающий
пароход сорок пять, а ширина хода всего сто тридцать пять,. Так?
— Так.
Расчет был точныц, и задача капитана могла бы кого угодно
поставить в тупик.
По улыбке Мошкова, спокойной, сдержанной, нисколько не оби­
жающей, Ключев догадывался, что у капитана есть уже какой-то
новый план.
— Мне кажется, что в каждом случае надо искать новое реше­
ние, — ответил Мошков, перестав улыбаться.
Ключев кивнул. Да, это было справедливо. Сколько раз он
проходил какой-нибудь перекат весной, или осенью, или в межень,
а заправляться приходится почти каждый раз по-другому. «Тут
опыт надо иметь», — по-своему истолковал Ключев замечание
капитана.
— А почему не сделать так... — сказал Мошков. Он неторопливо
раскрыл лоцманскую карту,, вынул из ящика вырезанный из бумаги
силуэт парохода, каким его изображают в плане, затем такое же
бумажное изображение плота и положил все это на карту, где был
начерчен Березовский »перекат. — Масштабы точные. А теперь
смотрите. Капитан стал водить бумажки и пояснять: — Если мы
поставим вспомогательный пароход, как обычно, перпендикулярно
к борту плота, то караван не может пройти, вспомогательный паро­
ход не будет иметь возможности маневрировать. При таком вари­
анте обязательно нужна расчалка. Но вот посмотрите, если мы
сделаем так...
Мошков повернул бумажный вспомогательный- пароход под
острым углом, приткнул нос к борту плота и сразу в перекате стало
свободно. «
— Остается тридцать метров. Тут можно проводить и маневри­
ровать.
— И вы ставите пароход против течения, чтоб корму не забро­
сило?
— Совершенно правильно, — ответил Мошков.
Ключев понял.
Плот так и провели через Березовский перекат без расчалки.
Вспомогательный пароход «Михаил» встал с луговой стороны но­
сом к плоту против течения, и свободно подрабатывал. Когда про­
шли перекат, Мошков просто сказал:
— Вот у нас с вами еще двенадцать часов экономии.
И Ключева точно осенило: «новатор», —подумал старый
штурман, с глубоким уважением посмотрев на молодого капитана.
239

И вспомнил он десятки случаев, что были за навигацию. Раньше
все проходило как-то незамеченным. Вот вначале не ладилась бун­
керовка, которую проводила только машинная команда. Капитан
предложил новый порядок — и вдруг оказалось, что бункеровка
вместо трех часов стала отнимать всего сорок пять минут.
Вспомнил штурман каждый пройденный рейс, понял, почему
всегда выходили на Волгу досрочно часов на .двадцать-тридцать.
Вспомнил Шуру Волкову, девушку-матроса, которую списали сна­
чала с одного судна, потом с другого, и, наконец, прислали на
их судно. Шуру считали ленивой, и кто-то предложил опять списать
ее. А капитан присмотрелся к Шуре, увидел, как она драит палубу,
как участвует в бункеровке и сказал:
— Она просто ворчунья, а работать умеет.
18 августа, в радостный для экипажа день, когда пришло из па­
роходства подтверждение, что команда парохода первая среди
плотоводов Камы и Волги выполнила навигационный план, выпол­
нила обязательство, данное вождю, в красном уголке было
собрание.
Капитан рассказал, как команда боролась за выполнение обяза­
тельств, как сэкономили восемьдесят тонн мазута, как все плоты
доставили досрочно, как гордились и как вдохновенно трудились,
когда выпадала честь доставить воз леса великим стройкам комму­
низма.
Капитан отметил заслуги каждого, поставил новые задачи.
Потом выступали матросы, механики, масленщики, и все обе­
щали трудиться еще лучше и брали новые обязательства.
Старый штурман слушал и думал, что о главном еще не гово­
рили. Тогда он выступил и сказал:
— Мы победили еще потому, что наш капитан приучал нас всех
во всяком деле внедрять новое.
И он рассказал о тех мыслях, которые появились у него, когда
он постиг глубокий смысл слова «новатор».
Это была простодушная речь бесхитростного, прямого человека,
проплававшего шолвека на родной реке и уступавшего первенство
молодому судоводителю, коммунисту-организатору, подлинному
новатору.
IV.

В сентябре по всей Каме двигались каравйны с лесом. Их было
так много, что почти на каждом перекате устанавливалась очередь.
Выпало редкое мелководье. Оно задерживало продвижение кара­
ванов. По всей Каме на служебных судах передвигались оператив­
ные группы пароходства и политотдела, сколько возможно ускоряя
продвижение и объясняя командам текущие задачи.
«Ветер» шел со своим очередным плотом для «Куйбышевгидростроя». Доставив его на Волгу, команда перевезла бы сверх плана
тридцать шесть тысяч кубометров древесины.
240

Неожиданно подул крепкий северный ветер. По многим призна­
кам Ключев знал, что ветер превратится в сильный шторм. Он
подсчитал, что этот шторм их захватит как раз на широком и глу­
боком месте, у Красного Ключа, где нельзя надеяться на защиту
горного берега.
Как всегда в трудную минуту, на мостике, вернее в штурман­
ской рубке, стояли капитан и первый штурман.
Привычки вырабатываются незаметно: один стоял по правую
сторону от штурвального, другой по левую. Ветер свистел в снастях,
крепчал.
Мошков мучительно думал, как благополучно провести плот.
Он не хотел остановить караван. Он рассчитал, что если не
остановиться и идти, то шторм их захватит в самом трудном
месте — у Красного Ключа. Но он не хотел останавливаться с во­
зом в тихом месте.
— Держи правее, — командовал Мошков.
Половина решения задачи у Мошкова была. Он опустил только
один средний лот, чтобы улучшить управляемость. Но как полностью
предохранить пучки от разрушающего действия волн? Он принял
кое-какие меры, но полной уверенности у него не было.
Из-за мыса, как предостережение, показались мачты, затем корпус
парохода «Капитан Гастелло». Воз стоял на якорях. Прошли мимо.
Потом увидели воз парохода «Сержант Кантария». Он тоже
стоял на якорях. Затем прошли мимо каравана парохода «Техник».
Встать тоже? Это значит потерять сутки.
Мошков вспомнил далекие военные годы. Он тогда был первым
штурманом. Плавал на «Тамбове». Они водили плоты до Саратова,
но знали, что лес пойдет для сражающегося Сталинграда. Было
опасно, были мины, были воздушные налеты, а шли, потому что так
надо было для Родины, для ее победы, для ее счастья. А разве сейчас
не для Родины,—для ее счастья, для строительства коммунизма?
Мошков не спрашивал мнения первого штурмана. Он хорошо
помнил давнишний опор и точку зрения Ключева.
Ветер подымал брызги, водяную пыль. На плоту крыша казенки
вздыбилась.
— Держи на белый, — говорил Ключев.
Сбоку осторожно подошел служебный пароход. Заместитель на­
чальника пароходства запросил:
— Будете отстаиваться или пойдете?
Мошков не успел ответить. Ключев громко, очевидно, чтобы
перекричать ветер, сказал:
— Зачем отстаиваться? Пойдем!
Но на служебном пароходе ждали, должно быть, подтверждения
капитана. И Мошков ответил:
— У нас нет разных мнений. Пойдем.
— Тогда вас пропустят через перекат вне очереди и обеспечат
провожатым.
Служебное судно ушло.
16

Прикамье № 16.

241

Мошков взглянул на штурмана, и тот, будто продолжая пре­
рванный разговор, сказал:
— А чтоб предохранить от волн, мы будем делать поворот то
вправо, то влево. Вал будет разбиваться о корпус...
Одного мгновения было достаточно Мошкову, чтобы осмыслить
и оценить предложение Ключева. Вот этого как раз и нехватало!
И оба судоводителя по-новому провели караван в штормовую
погоду, не потеряв ни одного бревна, и доставили плот на Волгу на
четырнадцать часов до срока. Вслед за ними снялись с якорей кара­
ваны «Сержанта Кантария», «Капитана Гастелло», «Техника» и
тоже благополучно прошли, хотя шторм не унимался еще целые
сутки.
Так трудились в навигацию тысяча девятьсот пятьдесят первого
года камские речники, доставляя уральскую древесину великим
стройкам коммунизма.

А. Васева

Первооткрыватель краснокамской
нефти
Очерк
Взяться серьезно за организацию^
нефтяной базы в районах западныхи южных склонов Уральского хребта.
'
Сталин.

Много разноречивых суждений приходится иногда слышать оботкрытии краснокамской нефти. Одни говорят, что нефть была от­
крыта академиком, другие — студентом Свердловского горного'
института, третьи — бурильщиком.
Но нефтяники твердо знают, что первооткрывателем краснокам­
ской нефти является буровой мастер Иван Михайлович Пичугин.
Ивану Михайловичу сейчас семьдесят пять лет. Старость за­
метно ослабила его физические силы. Но, как и прежде, радостно
вспыхивают его глаза, когда речь заходит о краснокамской нефти.
Память сохранила во всех деталях картины ее открытия. А доку­
менты подтверждают его рассказ.

♦ ♦ ♦

Иван Михайлович Пичугин приехал на Урал опытным буровым
мастером. Не случайно стал он первооткрывателем краснокамской
нефти. С давних пор приглядывался он к тому, что таят богатые
недра его Родины.
Еще в 1911 году обнаружил Пичугин, что в Прикамье есть при­
знаки нефти.
Дело было так. Иван Михайлович бурил артезианский колодец
в Гамах, деревне, расположенной на левом берегу Камы. По окон­
чании работы он, взяв ружье, переплыл на другой берег, где стоял
густой сосновый бор. Отойдя от берега вглубь леса, Пичугин на­
ткнулся на болото. На поверхности одного водяного окна, окружен­
ного зарослями, он приметил коричневато-маслянистую пленку.
Работая в молодые годы в Баку, Пичугин часто видел подобные
пленки, указывающие на присутствие нефти. Желая точно удостове­
риться в том, что эта пленка нефтяного происхождения, Иван Ми­
хайлович взял тонкий прутик и стал им разбивать ее. Жидкость
встрепенулась, и пленка начала отплывать от прутика круглыми
разноцветными пятнами. Обогнув его, она снова застлала все окно.
Пичугин*проделал так еще и еще раз. Признаки нефти были налицо.
Пленка расходилась круглыми пятнами, а не треугольниками, как
это бывает, если в воде долгое время лежит и ржавеет железо.
Изредка со дна болота поднимались белые пузырьки. Сомнений
16*
243

не оставалось: где-то неглубоко лежала порода, насыщенная нефтью
и газом.
О своем открытии Пичугин заявил в земскую управу. Там, однако,
не заинтересовались его находкой. Не добившись ответа, он попы­
тался было попасть на прием к губернатору. Его не приняли.
Знакомый чиновник сказал ему:
— Брось, Иван Михайлович, думать об этом. Все равно выше
лба глаз не бывает.
Пичугин понял, что ему, малограмотному рабочему, не добраться
до начальства и не добиться толку.
Грамота у Ивана Михайловича была всего два класса приход­
ской школы. С одиннадцати лет мачеха отдала его в ученье в город
Вольск на механический завод. Работал он с большим старанием.
Через пять лет хорошо освоил слесарное, токарное, кузнечное, сто­
лярное ремесла, умел уже читать чертежи.
Скоро он стал старшим слесарем-монтажником. Потом плавал
:на пассажирских пароходах механиком и впоследствии перешел на
буровой станок.
>
После отказа в бурении на нефть Иван Михайлович еще долгое
время разъезжал, по селам и городам Пермской губернии, бурил
колодцы самоходной буровой машиной «Кийстон».
Шли годы. Свершилась Октябрьская революция.
За успешно проведенные работы Пичугин получил не одну бла­
годарность, почетную грамоту и немало премий за рационализатор­
ские предложения.
В 1929 году, работая за Кунгуром, Пичугин услыхал, что в Верх­
не-Чусовских Городках открыта нефть. С этого дня он уже не мог
спокойно жить. Неотвязно всплывала мысль о нефтяной пленке, уви­
денной им на болоте в лесу напротив деревни Гамы. Чем больше от­
кроют нефти,— думал Иван Михайлович, — тем лучше для страны.
Но этим делом он пока не мог заняться. Другие работы требо­
вали его присутствия.
Однажды начальник «Мелиоводстроя», где работал Пичугин, ска­
зал Ивану Михайловичу, что он может выехать на бурение артезиан­
ской скважины в Верещагине или в Краснокамск. Краснокамск?
А где же этот город? Когда ему рассказали, что город еще строится и
что он на правом берегу реки, почти против деревни Гамы, Иван
Михайлович уже больше ни о чем не расспрашивал, собрал бригаду
и выехал на место работ.
♦ * *

В 1934 году по всей стране заканчивались грандиозные стройки
первого пятилетнего плана. В далекой тайге, на Амуре отстраивали
город Комсомольск, в Карелии — Беломорский канал, уже блестел
огнями ДнепроГЭС, а на горе Магнитной стоял металлургический
завод-гигант.
На реке Каме строился целлюлозно-бумажный комбинат. Ему
нужна была артезианская вода. На поиски ее и выехал старший
буррцой мастер Пичугин с бригадой рабочих.
244

На станции штабелями лежали кирпич, рельсы, брусчатка. За
железнодорожной линией отстраивалось громадное здание тепло­
электроцентрали. Пичугин с бурильщиками направился по нововыстланной торцами дороге, которая вела к бумажному комбинату.
Мостовая строилась на болоте, оно осушалось, засыпалось землей,
забивалось торцами.
По обе стороны дороги валили деревья. Кое-где средь соснового
леса виднелись бараки и бревенчатые двухэтажные дома. Пичугин
огляделся. Свыше двадцати лет назад он был в этом лесу, но сейчас
стройка все так изменила, что казалось невозможным найти те
тропы, по которым тогда ходил Пичугин.

♦ ♦ «

Главный инженер бумкомбината предложил Пичугину заложить
скважину у самой стены бумажной фабрики.
— Это уж как позволит местность, — сказал Пичугин. — Буро­
вую машину не приспособить к стене. Постараюсь поближе к цеху,
но твердо не ручаюсь.
Но про себя подумал: «Попробую завтра же поискать то болото.
Если найду, то нельзя ли заложить скважину к нему поближе».
На другой день сразу же по окончании подготовительных работ
Иван Михайлович пошел в ту сторону, где по его приметам должно
было находиться болото с нефтяной пленкой.
Широкая полноводная Кама, ликуя, разгуливала по заливным
лугам противоположного левого берега. Луч солнца, играя, купался
в ряби реки, согревая ее холодные, глубокие воды.
Налево вдали маячило какое-то селение. Пичугин вгляделся. Это
были Гамы. Деревня, где он бывал в 1911 году. Значит, здесь, в этом
лесу, видел он нефтяную пленку. Теперь надо вспомнить, в какой же
стороне это было. Пожалуй, левее. Да, левее. Он прошел несколько
шагов и свернул в лес. Ветви вековых сосен и пихт царапали ему
лицо, руки. Он ничего не замечал. Все дальше и дальше углублялся
Пичугин в лес.
Наконец деревья начали редеть. Показалось болото, поросшее
свежей зеленью. Вот блеснуло водяное окно. Пленки на нем не было.
Значит, не то... Он прошел еще влево. Снова окно. На поверхности
заиграло что-то радужное. Пичугин опустился на колени. Да,
это пленка... Иван Михайлович зачерпнул ее в ладонь, понюхал.
Запаха нет. Растер на пальцах — маслянистая. Найдя прутик,
стал разбивать жидкость. Пленка, разбежалась в стороны, но
вскоре, обогнув прутик, опять слилась, доказывая признаки
нефти.
Темнело. Иван Михайлович шагнул к стоявшему вблизи дереву.
Где-то здесь он сделал тогда засечки. Он обошел ряд деревьев, за­
сечки не было. В сумерках было плохо видно. Зажженной спичкой
Иван Михайлович осветил гладкий ствол высокой сосны. От вол­
нения спичка задрожала в руках, когда он увидел еле заметные от
времени буквы и цифры: «1911 год 7 августа». Это он вырезал их
245

двадцать два года тому назад, когда впервые увидел нефтяную
пленку.
Иван Михайлович прислонился к стволу и вытер влажные глаза
рукавом спецовки. «Ну, вот, — облегченно вздохнул он, — душа и
успокоилась». Уж теперь он не выпустит нефть из своих рук, ни
за что! И скважину, которую будет, бурить на воду, опробует на
нефть.
Монтаж буровой машины был закончен, копер поднят. Скважину
Пичугин заложил вблизи бумажной фабрики.
Он еще раз проверил, как свинчены и закреплены буровые инст­
рументы, посмотрел на манометр. Стрелка показывала пять атмо­
сфер. Можно было приступить к бурению.
Когда затрещала шестерня, Иван Михайлович обхватил штангу
большими мозолистыми руками. Рабочие напряженно наблюдали за
каждым его движением.
— Стоп! — скомандовал он бурильщику. — Долото до земли не
доходит, спусти с барабана канат.
Продолжая держать штангу, он после каждого удара долота
повертывал его то влево, то вправо.
Вскоре скважина стала достаточно глубокой. Теперь инструменты
находились ниже ее устья, и долото начало поворачиваться само
собою.
К штанге встал Митюшка — самый юный в бригаде бурильщик.
Он умело регулировал натяжение каната, канат без задержки ав­
томатически повертывал долото.
Работали день и ночь. Днем бурил Митюшка, ночью Пичугин.
Через каждый метр вытаскивали из забоя размельченную по­
роду, буровую грязь и выливали ее в жолоб. Отсюда вода стекала в
кадку. Породу раскладывали по ячейкам ящика и записывали в
журнал.
В работе незаметно пролетел весь май. Вода появилась уже
давно, но Пичугин продолжал бурение. Изредка он подходил к ка­
нату и проводил по нему рукой, угадывая по его вибрации: нужно ли
выпустить уравнительный винт и действуют ли ножницы. Звенело
о породу долото. Ровно трещала шестерня.
На сто пятьдесят первом метре обдало вдруг нестерпимым
вонючим запахом.
— Сероводород! — выкрикнул Пичугин. — Теперь нефть надо
ждать, — и лицо его покрылось красными пятнами.
— Нефть?
— Нефть!
— Нефть!! — пронеслось с разных мест. И все ждали нефть...
Нельзя было разобрать — какая бригада работала днем, какая но­
чью. Никто после смены не хотел идти отдыхать. Каждый ждал
нефть.
Запах сероводорода никого больше не удивлял.
Прошли еще семь метров. Долото в забое начало глухо позвани­
вать, скопилась грязь.
— Желонку! — приказал Пичугин.
246

Митюшка остановил балансирную раму. Пустив в ход канатный
барабан, он вытащил желонкой измельченную породу. А. когда
стукнул ее о площадку, в жолоб полилась желто-бурая с зеле­
ными отливами вода. Как зачарованный, смотрел Пичугин на
жидкость, которая стекала в кадку, переливаясь зеленым перла­
мутром.
— Эмульсия... — прошептал он и, выпрямившись, крикнул: —
Нефтяная эмульсия, вода с нефтью!
Он вытер со лба пот и рванулся к выходу.
Пичугин почти вбежал в кабинет главного инженера. Не успев
еще затворить за собой дверь, он торопливо проговорил:
— Нефть появилась, товарищ инженер, химиков бы позвать на
скважину, пусть проверят!
Инженер долго испытующе глядел на бурового мастера, на его
красное возбужденное лицо. Потом придвинул к себе бумаги, спро­
сил, не скрывая усмешки:
— Вы, товарищ Пичугин, давно одержимы нефтяной болезнью?
Иван Михайлович был так счастлив своим открытием, что вна­
чале не понял, о чем его спрашивают.
— Нефтяной болезнью давно болеете? — спросил инженер снова
и предложил Пичугину сесть. — Успокойтесь, товарищ Пичугин, рас­
скажите-ка, что у вас произошло на скважине, в чем нужна моя
помощь.
Пичугин продолжал стоять. С сожалением подумал он о том, что
нет на месте ни начальника комбината, ни секретаря парторганиза­
ции. Начальник в командировке в Москве, секретарь парторганиза­
ции уехал в Пермь. А инженер — какую помощь может он дать,
если не верит ему, смеется, считает его чудаком...
Пичугин вышел из управления. Запах сероводорода уже чувство­
вался по всей строительной площадке.
Главный инженер, однако, пришел на буровую. С ним был химик,
высокий худой человек.
Химик небрежно посмотрел на ящик с породой, потом заглянул
в кадку и палочкой помешал в ней воду с маслянистыми капель­
ками. Затем тщательно вытер носовым платком руки и, повернув­
шись к инженеру, сказал:
— О нефти, конечно, никакого разговора быть не может. Вы,—
обратился он к Пичугину, — попали в грунт застойного болота, Ну,
как бы сказать... — он помедлил с минуту, — вы попали на тухлую
воду, на тину.
— Это в коренной породе-то?—усмехнулся Пичугин, и его глаза
зло сузились.
— А не взять ли нам на анализ в лабораторию? — сказал ин­
женер.
Химик пожал плечами.
— Если хотите, можно провести анализ. Но я считаю излишним.
Для меня совершенно очевидно, что это не нефтяная эмульсия, а
обыкновенное выделение застойного болота.
Пичугин не выдержал. Он выхватил из ящика кусочек породы,
247

— Неужели, — горячо заговорил он, показывая на коричневые
пленки,—неужели вы не видите, что это нефтяные примазки? А вот
это,— ткнул он в кадку,— явная нефтяная эмульсия. А запах—за­
пах сероводорода. Неужели и он ничего не говорит вам? Я, конечно,
не могу доказать вам по-научному, я малограмотный. Но я вижу, что
здесь нефть, и богатая нефть! И я докажу это на деле, дайте только
срок. Мое чутье еще ни разу не обманывало меня...
Инженер прервал его:
— Напрасно вы шумите, товарищ Пичугин. Вы сами знаете, что
чутье не может служить доказательством. Всякое открытие обосно­
вывается научно. Не будем спорить. Вам дано задание найти чи­
стую хорошую воду. Вы наткнулись на тухлую, болотную, нам ее не
надо. Потрудитесь закрыть скважину. Не пытайтесь возражать. Я
знаю, что делаю. Нам нужна вода.
—. А нефть, выходит, не нужна? — насмешливо спросил Пичугин.
Инженер промолчал. Уходя, он сказал:
— Без моего распоряжения дальше не бурить!
Пичугин, сжав губы, посмотрел ему вслед. Когда инженер и хи­
мик скрылись из виду, он, повернувшись к притихшим рабочим, при­
казал:
— Бурить продолжать!
— А как же... они? — застенчиво спросил Митюшка.
— Семь бед, один ответ! Не для себя стараюсь, — ответил Иван
Михайлович и решительно подбшел к машине. Рабочие оживились.
Снова затрещала шестерня. Снова зазвенело долото о породу.
Пичугин устало присел на бревно и полез в карман за кисетом.
Его лицо от бессонных ночей и волнений осунулось, пожелтело, у губ
появились морщинки. .
— Чего теперь будет? — тихо спросил Митюшка, подсаживаясь
к нему.
4
Пичугин вздохнул и, обняв парнишку, сказал:
— Эх, Митрий! Грамота у нас с тобой мала. Вот что... Иди ты с
осени в рабфак. Неучу трудно жить. Пусть даже и ум у него будет
и смекалка... Учиться обязательно надо!
* ♦ «

Бурение продолжалось. Два раза приходил на скважину секре­
тарь главного инженера и требовал прекратить бурение. Наконец,
он под расписку вручил Пичугину приказ. Молча расписался Иван
Михайлович в получении, но бурения не оставил.
Только на другой день, 16 июня, он велел поставить под жолоб
чистую кадку. Пока велись приготовленйя, Пичугин беспокойно хо­
дил взад и вперед у буровой. Потом присел к ящику с породой. Взял
темнокоричневый маслянистый доломит, внимательно осмотрел
его, обломил. На поверхности свежего излома явственно выступила
нефть и пузырьки газа.
Пичугин подбежал к,машине. Нажав на рычаг, он спустил же­
лонку. Торопливо вынул ееи стукнул о площадку. По жолобу мсд248

ленной тяжелой струей потекла в кадку черная маслянистая жид­
кость.
Пичугин почувствовал, как запылали вдруг его щеки, шея. В
ушах зашумело. Теперь он ничего не слышал и ничего не видел кроме
этой черной блестящей жидкости, нескончаемым ручейком стекав­
шей в восьмиведерную кадку. Когда кадка была до верху наполнена
и четыре струйки потекли уже на землю, он весело крикнул:
— Спускай пар, ребята!
Машина замерла.
Рабочие с радостным говором обступили кадку. Перед ними,
радужно переливаясь, сверкала на солнце нефть. Первая красно­
камская нефть!
— Эх, бутылки нет, — подосадовал Иван Михайлович.
Кто-то дал ему бутылку, и он своей чайной кружкой стал пере­
ливать в нее нефть.
Митюшка мигом исчез куда-то и через несколько минут прибе­
жал с большой бутылью.
— Вот молодец, — сказал мастер. — Ту бутылочку я свезу в уни­
верситет на анализ, а эту, — он взял у Митюшки бутыль, — отнесем
главному инженеру и химику. Пусть на болотную водицу полю­
буются.
— В университет? — переспросил Митюшка и, взглянув на
солнце, вдруг радостно всколыхнулся: — Иван Михайлович, езжайте
сейчас. Вы успеете, поезд еще не прошел.
Как бы подтверждая его слова, из глубины леса донесся протяж­
ный свисток паровоза. Гулкое эхо покатилось по реке. Пичугин су­
нул бутылочку в карман спецовки и почти бегом зашагал к поезду.

♦ ♦ ♦
Лекции уже закончились, когда запыхавшийся Пичугин вошел
в университет.
По лестнице навстречу ему спускался высокий человек в очках.
Это был Воскресенский, доцент геологического факультета.
— Владимир Константинович, я к вам, —- задыхаясь от волнения,
сказал Пичугин.
С Воскресенским ему приходилось работать по изучению гидро­
геологии города Молотова.
. — Ко мне? — спросил чуть удивленный Воскресенский. —
Что ж... прошу, прошу... Пожалуйста, проходите.
Они зашли на кафедру. В полумраке поблескивали стеклянные
колпаки, покрывавшие столы.
Воскресенский включил свет. И тотчас в стеклянных витринах
засверкали разноцветные уральские камни.
Иван Михайлович протянул ученому свою бутылочку с нефтью.
— Вот в Краснокамске добыл.
— В Краснокамске? Позвольте... Как же это так? — Воскресен­
ский налил на ладонь маслянистую жидкость, растер, понюхал.
В
самом деле, нефть. А при исследовании территории Краснокамска
249

не было даже ее признаков. Ну, что ж... Ну, что ж... Очень хорошо...
Хорошо! Извините, я оставлю вас на минуту.
Воскресенский ушел.
Оставшись один, Пичугин взглянул на себя и ужаснулся, в каком
виде он пришел сюда. Вся его спецовка была в маслянистых чер­
ных пятнах.
Воскресенский в это время звонил по телефону своим товарищам.
Через полчаса в минералогическом кабинете университета от­
крылось совещание. Явились геологи: Е. В. Пермякова, П. М. Рыж­
ков, Т. А. Мазур и профессор-химик Д. М. Марко.
А на следующее утро состоялось совещание в горкоме партии.
В тот же день специальная комйссия выехала в Краснокамск.
* * *

19 июня 1934 года в газете «Звезда» появилась первая заметка:
«Нефть на площадке бумкомбината».
У витрины газеты толпились люди. На улицах, в домах, всюду
раздавались восклицания:
— Слышали, в Краснокамске нефть нашли!
— На бумкомбинате нефть!
В эти же дни в Краснокамск стали съезжаться специалисты из
«Востоконефти», из Главного управления нефтяной промышленности.
Геологи, нефтяники, химики с утра до вечера толпились на сква­
жине. Каждый высказывал свои замечания.
— Хотя скважина совершенно не подготовлена к испытанию, —
говорил один из нефтяников, держа в руках доломит, — все же мы
убеждаемся: нефтепроявления здесь так же активны, как на промы­
слах «Востоконефти».
— Безусловно, — подтвердил другой, —. нефтепроявления дают
все основания заявить, что скважиной выявлен нефтеносный пласт,
могущий иметь промышленное значение. Удивительно, как сумел
мастер без обсадных труб сохранить скважину до нашего приезда!
Я поражен его искусством и знанием дела.
— Сомнений не остается, нефть есть! Теперь необходимо для луч­
шего изучения геологического строения района заложить дублиру­
ющую скважину. Нужно искать нефть глубже.
Специалисты долго обсуждали и рассматривали породу, доста­
вая ее из ящика.
Пичугин стоял подле, смущенный, взволнованный. К нему подо­
шел секретарь горкома партии.
— А ваша, товарищ Пичугин, какая практическая точка зрения
будет в отношении дальнейшего исследования?
Иван Михайлович немного растерялся, потом собрался с мыс­
лями и сказал:
— Сейчас обязательно нужно заложить несколько глубоких
скважин и г б.; сдать за разрезом. Думаю я, что здесь очень бога­
тая нефть. С: ?а;; нефти!
Секретарь горкома улыбнулся. Пожимая его руку, сказал:
— Благодарю вас за открытие, товарищ Пичугин. Рано или
250

поздно геологи, конечно, открыли бы нефть. Исследования шли
давно. О нефти на Урале писал академик Губкин. Но партии, пра­
вительству, всему народу дорог каждый день. Хорошо, что вы не от­
ступили от своего мнения, добивались до конца. Продолжайте и
дальше так же работать.
♦ * *

Признаки нефти на бумкомбинате с каждым днем все больше
подтверждали ее промышленное значение. Шло бурение всего неф­
тяного пласта. На двести двенадцатом метре скважина дала легкий
фонтан. Теперь уже не было сомнения в том, что открыта нефть
промышленного значения. Анализ показал, что краснокамская
нефть богаче нефти Чусовских Городков. Она содержит меньше
серы и ароматических веществ. Для народного хозяйства эта нефть
будет иметь колоссальное значение.
Бригада Пичугина приступила к бетонированию скважины.
Вскоре на место разведки прибыли ’партии геологов и топо­
графов. По лесу и вырубке раскинулись белые палатки. Работа
кипела с утра до позднего вечера. Не умолкая, сразу бурилось не­
сколько скважин.
Одновременно шли работы и на строительстве бумажного ком­
бината. К тому времени Пичугин уже нашел доброкачественную
воду: Его буровой станок больше не участвовал в поисках нефти. В
Краснокамск прибыли станки технически более совершенные, станки
«Крелиус», приспособленные для вращательного бурения. Глядя,
какими стремительными темпами идут поиски нефти, Пичугин ра­
довался тому, что его старенький буровой станок, на котором он
проработал двадцать четыре года, не оказался бесполезным и сей­
час, в годы первой сталинской пятилетки.
Радовался он размаху поисковых работ и быстроте, с какой воз­
никал нефтяной промысел.
Решения XVII партийного съезда об организации нефтяной базы
на Урале по-большевистски претворялись в жизнь.
* * *

В один из майских дней Иван Михайлович Пичугин получил
пакет из Москвы. Он распечатал его и прочел:
ПРИКАЗ

Народного комиссара нефтяной промышленности

*

Буровым мастером тов. Пичугиным Иваном Михайловичем
на стройплощадке Краснокамского бумажно-целлюлозного комби­
ната была заложена скважина, в результате бурения которой была
установлена нефтеносность Краснокамского района.
На основании этого была создана Прикамская нефтеразведка,
которая развернула геолого-поисковые и геолого-разведочные ра­
боты в районе Краснокамского нефтяного месторождения.
251

Исходя из вышеизложенного, приказываю:
товарища Пичугина Ивана Михайловича, как первооткрывателя
Краснокамского месторождения нефти, премировать.
...Волнение охватило старого бурового мастера. Вспомнились ему
слова секретаря горкома партии: «Хорошо, что вы добивались до
конца»... Правительство особым приказом отмечало его скромный
вклад в дело строительства социализма.

* * *
Прошло еще несколько лет. Иван Михайлович уже пенсионер.
Однажды ему захотелось взглянуть на город, родившийся на его
глазах.
Город бумаги и город нефти! Какой он стал сейчас?
Морем огней встретил Краснокамск старого первооткрывателя.
Знакомый шофер доставил Ивана Михайловича в центр города. С
волнением шел он по улрце, оглядывая каменные многоэтажные
дома. Разросся город и похорошел. Вон светлые корпуса целлюлоз­
но-бумажного комбината, самого крупного комбината в Советском
Союзе.
<
Здесь, где-то внутри заводской территории, заложил он, Пичугин,
скважину, из которой потекла первая краснокамская нефть.
А вот и нефтяные вышки, они всюду: и у домов, и на берегу реки,
и в лесу.
Недалеко от комбината стоят станки-качалки. Кланяясь чуть не
до земли, они погружают в скважину стальную штангу, и та выносит
из земных глубин черное золото—нефть.
Иван Михайлович присел на скамейку.
Тихо улыбаясь, всматривался он в ночное движение большого
города — города его трудового счастья.

С. Николаев

Заповедные берега
1.
Много живописных мест имеется на реке Сылве. Особенно кра­
сива она между селом Кишертью и городом Кунгуром. Высокие
отвесные скалы, по-местному — камни, подступают здесь к её про­
зрачным зеленоватым водам. Высится громада камня Сторожевого,
ощетинились соснами Бастионы, белеют Камайские зубцы. Скалы
виднеются и на правом берегу Сылвы и на левом — Межевой,
Коронка, Два брата... Полный перечень скал утомителен — на­
столько их много. Некоторые камни вздымаются на девяносто метров
над уровнем реки.
Своими внушительными размерами и неповторяемой красотой
скалы-камни привлекают всеобщее внимание. Примечательны они
не только этим. Сылвинские скалы позволяют заглянуть вглубь
миллионов лет, прочесть одну из интереснейших страниц геологиче­
ского прошлого нашего края.
Геологи выяснили, что скалы образовались очень давно — около
ста пятидесяти миллионов лет назад, в артинский и кунгурский века
пермского периода жизни Земли. В ту пору на наших просторах
плескалось Великое Пермское море. Дно моря поднималось, климат
был жарким, сухим. Из-за этого море мелело, умирало. Из его вод
осаждались соли. Возникали желтовато-серые доломиты, беловато­
серые известняки. Эти горные породы хранят в себе остатки около
трехсот видов давно вымерших организмов. Местами известняки
образовали холмы — рифы. Вот они останками 'различной, часто
причудливой, формы высятся над зеркальной гладью реки. Форма
действительно причудлива. Не зря одна из скал названа Зубом,
другая получила название камня Разрезного. На одном из Бастио­
нов виднеется гигантский каменный гриб-дождевик. Хорошо пора­
ботала природа-скульптор!
Скалы на берегах Сылвы между Кишертью и Кунгуром, нередко
называемые Сылвенскими рифами, образовали замечательный му­
зей природы, музей под открытым небом. Не надо вести бурение, уг­
лубляться в землю. Отложения, образовавшиеся в давно минувшее
геологическое время, обнажены — только читай летопись Земли!
253

Советское государство позаботилось о сохранении Сылвинских:
рифов в их естественном состоянии. Берега Сылвы между Кишертью и Кунгуром, на протяжении около двадцати километров, объяв­
лены заповедной территорией. Здесь в годы Великой Отечественной
войны был основан заповедник «Предуралье».
Стоит побывать в Кунгурском заповеднике «Предуралье», тем
более, что добраться до него не трудно. Можно сойти на станции
Кишерть и, не переправляясь на правый берег Сылвы, отправиться
в сторону Кунгура. Через несколько километров пути начнутся зна­
менитые рифы. Можно остановиться на станции Кунгур и пойти в.
сторону Кишерти. И тоже вскоре покажутся достопримечательности
Сылвы. Если же покинете поезд между Кишертью и Кунгуром, на
разъезде Чикали, вы окажетесь в центре заповедной земли, рифы
будут находиться и вверх и вниз по Сылве. Лучше у разъезда,
против дома отдыха «Песчанка», переправиться через Сылву и зеле­
ным берегом пойти вверх по реке.
Вот показался камень Ермак. Какой же он высокий и обрывис­
тый! Так и хочется запечатлеть его на пленке. Попадаются воронки.
Их здесь много, они характерны для здешних мест. В районе запо­
ведника на площади в тридцать пять квадратных километров насчи­
тывается до пятисот воронок — по четырнадцать на квадратный
километр! Воронки различного диаметра и различной глубины. В од­
них достаточно места для того, чтобы укрыться человеку, в других
мог бы поместиться двухэтажный дом. К реке спускаются лога.
Некоторые из них длиной до десяти километров. Кто же виновник
образования логов, возникновения воронок? Вода. Вы видите, какую
огромную разрушительную работу производит она в горных породах.
Вешние воды, дождевые потоки, пробивая себе дорогу к реке, поро­
дили лога. А подземные воды привели к появлению воронок. Под­
земные воды растворяют горную породу, на месте ее появляется
пустота. Где появилась пустота, там рано или поздно провалится
земная поверхность и, быть может, образуется даже озеро. Именно
так на окраине Кишерти около полутора веков назад возникло
озеро Молебное диаметром сто двадцать метров. Жители Кишерти
хорошо помнят три провала земной поверхности летом 1949 года,
когда обрушилось сорок тысяч кубических метров породы весом
около семидесяти тысяч тонн, или более четырех миллионов пудов.
Тропка по берегу Сылвы ведет к деревне Нижние Частые. Вскоре
показывается и сама деревня — несколько домов на высоком месте.
Почему же у деревни такое странное название: Нижние Частые,
если она в действительности стоит на горе? Вопрос становится яс­
ным, когда попадаете во вторую деревню Частые, которая находится
тоже у Сылвы, но несколько выше по течению, за что зовется Верх­
ними Частыми, хотя дома стоят у подножья горы.
У деревни Верхние Частые по дорожке среди стрельчатых елей
и пихт поднимаемся вверх по склону и как бы прощаемся с нашей
тайгой. На глазах происходят большие перемены: на смену темно254

хвойной тайге появляется светлый широколиственный лес. Шелестят
своей широкой листвой липы, ильмы, клены. Прошли небольшое
расстояние — несколько сот метров, а кажется, что продвинулись
на сотни километров к югу!
Богат травяной покров в этих местах. Даже в августе, последнем
месяце нашего короткого уральского лета, еще много цветущих рас­
тений. Поляны белеют зонтиками бедренец-камнеломки. В высокой
траве перелесков сквозят фиолетовые шапки душицы, лиловые коло­
кольчики, кремовые цветы ценного лекарственного растения наперс­
тянки, желтеют купавки, проглядывают красные головки клевера.
И под пологом широколиственных древесных пород цветы радуют
глаз. Огромные цветоносы борца, украшенные красивыми сине-фио­
летовыми башмачками, возвышаются над мощным травяным покро­
вом в лесу.
Травяной покров кажется необычным. Он и в самом деле такой.
Под шатром лапчатых кленов нет сухих игл, не видно зеленого мха,
низеньких растений кислицы, ажурных кустиков черники, которые
так характерны для наших сумрачных ельников. Укрыли землю дру­
гие растения — широколистные злаки и богатое разнотравье.
Широколиственный лес в тайге! Это звучит необычно и много­
значительно. Широколиственные леса заповедника являются остат­
ками тех широколиственных лесов, которые ранее, в более теплый
период, господствовали у нас.
Идем нарядным лесом. Не приходится нагибать голову, как в
ельнике, чтобы пробиться сквозь чащу. В лесу показывается просвет.
Направляемся к нему и попадаем на один из пяти Бастионов. Рас­
крывается чарующая картина. Ветер покачивает сосны на обрывис­
той скале. Внизу серебрится извилистая лента Сылвы. Из голубой
выси доносятся крики канюка: «киий», «киий». Пернатый друг полей,
прекрасный мышелов, канюк, совершая полет, высматривает себе
добычу.
Камень покрыт горными и степными растениями. Вот подушечки
скального растения шиверекии, которая белела своими цветочкам»
рано весной и вновь украсилась ими на исходе лета. И рядом с шиверекией обитает степное растение — низенький злак типчак. Выхо­
дит, опять перемена: попали в степь, еще дальше на юг.
Знакомясь с растениями заповедника, мы как бы совершаем путе-.
шествие вглубь тысячелетий, узнаем, как образовался наш раститель­
ный мир. В заповедных сосновых лесах -имеется много растений,
пришедших из Южной Сибири. Оттуда переселилась сон-трава,
или ветреница-сон, что ранней весной украшается крупными лило­
выми колокольчиками. Южносибирского происхождения коротко­
ножка перистая, вейник лесной, вероника колосистая и многие
другие растения. В елово-пихтовых лесах заповедника, наоборот,
встречается немало «европейцев». То и дело попадаются округлые
темнозеленые листья типичного «европейца» — копытеня. Часто
встречаются медунка лекарственная, фиалка удивительная, ясменник
пахучий. «Сибиряки» и «европейцы» столкнулись, обитают рядом,
255

друг с другом, напоминая о том, какие растения участвовали в
образовании нашего растительного мира.
С одного Бастиона перебираемся на другой. Нелегко это сделать.
Из-под ног летят камни. Идти цепочкой невозможно, приходится
подниматься врассыпную. Не меньшей помехой оказывается... ма­
лина. То и дело останавливают кусты с крупными спелыми ягодами.
Как при виде их не остановиться!
На камне ютится папоротник-многоножка. Кажется, нет ничего
примечательного: в этом низеньком растеньице, а, между тем, расте­
ние это своеобразно: круглый год оно в зеленом наряде, даже и зи­
мой на оголенной от снега скале. В скалах встречаются расщелины,
в расщелинах живут барсуки.
Кунгурский заповедник «Предуралье» занимает небольшую тер­
риторию. Его площадь всего около двух тысяч гектаров. Многие
заповедники значительно больше — «Денежкин камень» в шесть­
десят раз, Печорско-Илычский в шестьсот раз и т. д. Но и на неболь­
шой территории заповедника «Предуралье» довольно разнообразный
растительный и животный мир. Произрастает более пятисот видов
цветковых, голосеменных и папоротникообразных растений и мхов,
в частности, тридцать видов деревьев и кустарников. Гнездится
восемьдесят видов птиц. Благодаря усилиям коллектива заповед­
ника его природа становится еще богаче.

2.

Кунгурский заповедник «Предуралье» находится в ведении Молотовского государственного университета. Научные работники этого
вуза ведут здесь свои исследования. Ими созданы три станции: ме­
теорологическая, карстовая и биологическая. Ежегодно летом приез­
жают в заповедник на практику студенты университета.
Геологов привлекла разрушительная деятельность вод в горных
породах, Йными словами говоря, явление карста. Понятно почему:
карст является большой помехой для народного хозяйства, мешает
прокладывать железные дороги, сооружать гидроэлектрические
станции, добывать полезные ископаемые. Он сильно дает о себе
знать у нас в области, например в Кизеловском угольном бассейне.
Группа работников заповедника обследовала участок реки Ирени от
устья до села Троицкого и в полосе шириной до четырех километров
учла более одной тысячи воронок, примерно по двадцать воронок
на квадратный километр. Геологи университета настойчиво изучают
явление карста.
Биологи изучают растительный и животный мир. Много интерес­
ного установлено их работами. Например, доктор биологических
наук профессор Анатолий Георгиевич Воронов обнаружил заросль
ценного гуттаперченоса—бересклета бородавчатого. Находкой этого
кустарника внесена поправка в карту лесов Западного Урала; ранее
считалось, что в Молотовской области севернее и восточнее линии
Оханск — Барда — Чернушка бересклет не идет. Выхолит, что лесо­
воды ошибались.
256

Выявлены дикорастущие травы, представляющие интерес для
укрепления кормовой базы общественного животноводства в
колхозах.
С’кандидатом биологических наук Александром Михайловичем
Овесновым подходим к делянке, на которой произрастает дикорасту­
щий широколистный злак — бор развесистый. Уже в десятых числах
мая у него большая зеленая масса. К этому времени еще ни один
злак, в том числе и озимая рожь, не успел образовать такую мощную
зеленую массу для подкормки животных. Подходим к другой де­
лянке. На ней дикорастущий широколистный злак — овсяница
гигантская. Она зимовала с зеленым кустом, и вот в десятых числах
мая у нее обильная листва. Такое растение очень интересно для под­
сева на пастбище.
Кандидат наук Овеснов увлечен работой с «дикарями», зная, что
введение их в культуру может принести большую пользу колхозам.
Работа нелегка. Важно не только выявить хорошие растения для
введения в культуру, а и добиться, чтобы они в условиях посева
хорошо плодоносили, давали достаточное количество семян, причем
обязательно всхожих. В работе возникают трудности. Настойчивое
желание помочь колхозам в создании прочной кормовой базы помо­
гает ученому их преодолеть.
Одновременно с выявлением ценных дикорастущих кормовых
растений сотрудники заповедника стали изучать возможности вы­
ращивания у нас люцерны.
— Люцерна! Стоит ли ею заниматься? — говорили некоторые
агрономы.—Хороша, да не наша. Мало ли, что дает до пяти укосов на
юге, а у нас и одного не даст. Зимой погибнет. Ведь южное растение!
Сомнений насчет возможности выращивания люцерны у нас, на
севере, было немало. Добиться успеха очень хотелось. В случае
успеху люцерна могла бы быть прекрасным дополнением к нашей
кормовой траве из бобовых — клеверу. У нее тонкие стебельки, мел­
кие листочки, богатые питательными веществами! в частности бел­
ком, тем самым веществом, которым труднее' всего обеспечить
животных. Масса люцерны как в зеленом, так и в сухом состоянии
прекрасно поедается животными. Заманчива и исключительная спо­
собность люцерны к отрастанию. Хорошо бы иметь такое ценное кор­
мовое растение у нас на Урале! И сотрудники заповедника, можно
сказать, добились этого.
Были выписаны семена люцерны из различных районов страны.
Сотрудники заповедника произвели посевы и стали изучать отдель­
ные виды и сорта в непривычных для них уральских условиях.
Начали посевы с квадратных метров, перешли к посевам на гекта­
рах. Сначала люцерна была только в заповеднике, теперь она растет
уже за его пределами — в колхозах Кишертского, Кунгурского, Ординского, Суксунского, Чернушинского районов на площади свыше
ста гектаров.
Зеленой стеной поднимается люцерна на участках заповедника.
При взгляде сверху она напоминает собой ковер, густо затканный
17 Прикамье № 16.
257

мелкими цветками, то синими, то желтыми, то кремовыми, в зависи­
мости от посевного материала. Подойдите к люцерне поближе, при­
смотритесь к ней, этой дочери юга. Вы увидите высокие, кустистые,
обильно облиственные растения. Растения эти удивительно жгТвучи.
Нам представилась возможность »убедиться в этом. Сотрудники за­
поведника изучали, глубоко ли проникают в землю корни люцерны.
На склоне начали рыть яму. Почва была маломощная. За тонким
слоем почвы начался камень, приходилось пробивать его, чтобы
сделать «почвенный рдзрез». Даже на глубине полутора метров
встречались корни люцерны. Проникая по трещинам, они жадно тя­
нулись к влаге.
Работа с люцерной в заповеднике ведется уже несколько лет.
Проведено много наблюдений за отдельными образцами этого рас­
тения, накопился большой материал, который позволяет сделать
определенные выводы. Рассеяны все сомнения, что с люцерной, на­
верно, ничего не выйдет. На землях заповедника ценная кормовая
трава люцерна прекрасно удается.
Да, прекрасно удается! Она хорошо переносит наши суровые
зимы, когда ртуть в термометре превращается в твердый шарик. Она
рано отрастает весной, остается в зеленом состоянии до глубокой
осени, дает за лето два полноценных укоса — до шестидесяти цент­
неров сена с гектара. Ее сено — хороший корм для скота. Это еще
не все: люцерна отличается долговечностью, чего, к сожалению,
нельзя сказать про клевер. Мы видели участки, на которых люцерна
живет уже более пяти лет, она выделяется густым травостоем. Будь
это не люцерна, а клевер, давно бы на этих участках вместо выпав­
шего клевера появились сорняки.
Теперь ясно: люцерна может расти у нас, на Западном Урале.
Мржет и должна расти. Она испытывается в чистых посевах—одна—и
в смеси с другими кормовыми травами. Результат получается хоро­
ший. Остановка за семенами. До сих пор люцерна плохо образует
семена в наших условиях, а семена получить надо: не завозить же
их из другого района! Семена, выращенные в иных климатических
условиях, могут и не дать желаемого потомства, высевать их риско­
ванно. В чем же дело? Почему очень немногие цветки люцерны обра­
зуют семена?
Сотрудники заповедника, ученые университета стремятся выяс­
нить, как заставить люцерну давать семена в наших уральских усло­
виях. Работа ведется по различным направлениям. Изучается био­
логия цветения и оплодотворения цветков люцерны, выясняется,
какие насекомые переносят пыльцу и т. д. Господствовало мнение,
что если подвести к цветущей люцерне ульи с пчелами, то успех
будет обеспечен: пчелы прилетят за нектаром, перенесут пыльцу.
Ничего подобного. Наши пчелы люцерне не помогут, а вот дикие
одиночные пчелы иное дело. Вопрос о получении семян люцерны в
любое лето до конца не выяснен, но уже добыты ценные сведения,
которые позволяют уверенно идти вперед. Люцерна будет давать
семена на Урале!
258

Основные работы с люцерной ведет большой энтузиаст этой куль­
туры кандидат биологических наук Галина Ивановна Садовникова.
Она же обогащает флору заповедника плодовыми деревьями и ягод­
ными кустарниками. Ею в солнечной долине Сылвы заложен опыт­
ный сад. По пойменному берегу Сылвы, склонившись над водой,
растут ивы. А от ив к склону зеленеют кусты смородины, малины,
крыжовника, раскинула свои стебли земляника,
шелестят
листочками яблоньки. Советскому ученому хочется видеть свою
землю еще краше, еще прекраснее. Галина Ивановна Садовникова
ставит опыты, экспериментирует — прививает грушу на виргинскую
черемуху, сливу на вишню бессею; она знает, что ее поддержат в
благородном стремлении обогатить землю.
В заповеднике изучаются вредители сельского хозяйства — гры­
зуны и распространители болезней — кровососущие насекомые.
Ежегодно заповедник посещается экскурсантами. Кто-то из посе­
тителей оставил небольшую жестяную банку на одном из сылвинских рифов. Кто бы ни поднялся на этот камень, считает своим дол­
гом положить в банку записку. Перебирая эти записки, узнаем, что
взбирались сюда сплавщики, сбрасывавшие осевший на берегах лес,
поднимались артисты Молотовского театра оперы и балета, уча­
щиеся одной из школ Кунгура... Да разве всех перечтешь!..
Музей под небом, лаборатория в природе зовет к себе своими
живописными скалами, своим интересным растительным миром,
Стоит посетить этот оригинальный уголок природы нашей области.

С. Гинц, Б. Назаровский
АРКАДИЙ ГАЙДАР В ПЕРМИ
вся его творческая жизнь, вся его
деятельность как писателя проходила
на переднем крае.
Сила произведений Гайдара, чут­
кого писателя, хорошо улавливавшего
новое в жизни, горячо, по-настоя­
щему понимавшего и любившего де­
тей, в том, что он всем своим суще­
ством был устремлен в будущее, в
коммунизм. А. А. Жданов в докладе
о журналах «Звезда» и «Ленинград»
говорил, что показать «новые высо­
кие качества советских людей, пока­
зать наш народ не только в его
сегодняшний день, но и заглянуть в
его завтрашний день, помочь осветить
прожектором путь вперед — такова
задача каждого добросовестного со­
ветского писателя.» (Доклад т. Жда­
нова о журналах «Звезда» и «Ленин­
град». Госполитиздат, 1946, стр. 36).
Основное в творчестве Гайдара
отвечало этой важнейшей, централь­
ной задаче нашей литературы. Гай­
дар смотрел вперед и, рассказывая о
советских ребятах сегодняшнего дня,
всегда имел в виду будущее.
Рассказы и повести Гайдара про­
никнуты светлым оптимистическим
настроением. Один из его рассказов
(«Чук и Гек» или «Телеграмма», как
он первоначально назывался) закан­
чивается такими словами: «Что такое
счастье — это каждый понимал посвоему. Но все вместе люди знали и
понимали, что надо честно жить,
много трудиться и крепко любить и
беречь эту огромную счастливую
землю, которая зовется Советской
страной».
Гайдар учил (не поучал, а учил)
своего юного читателя любить и бе­

26 октября 1951 года исполнилось
десять лет со дня гибели в боях с
фашистскими захватчиками Аркадия
Гайдара, одного из талантливейших
детских
писателей. Е?о «РВС»,
«Школа», «Военная тайна», «Даль­
ние страны», «Судьба барабанщика»,
«Тимур и его команда» являются
любимыми книгами советских ребят.
И долго еще произведения Гайдара
будут служить делу борьбы за свет­
лое будущее человечества, делу ком­
мунизма.
Аркадий Петрович Голиков (Гай­
дар) погйб в тех местах, где в дни
своей ранней юности он начинал
боевой путь. в гражданской войне.
Гайдар отправился на фронт Вели­
кой Отечественной войны в качестве
военного
корреспондента
газеты
«Комсомольская правда». Одним из
последних оставил он Киев, ушел на
левый берег Днепра и сражался в
качестве пулеметчика партизанского
отряда. Он был убит в бою. На Киев­
щине, недалеко от города Канева,
местные колхозники похоронили пи­
сателя. Первая надпись, выжженная
гвоздем на деревянной дощечке, гла­
сила: «А. П. Гайдар. Писатель и
воин, пулеметчик партизанского от­
ряда. Погиб 26 октября 1941 года».
Последняя корреспонденция, кото­
рую Гайдар отправил в Москву из
горящего Киева, называлась «На
переднем крае». На переднем крае
борьбы за становление и укрепление
Советской власти начал сознательную
жизнь будущий писатель. Смертью
храбрых пал он на переднем крае в
боях за социалистическую Родину.
С полным правом можно сказать, что

260

речь советскую страну. Его повести и
рассказы воспитывают в читателе
качества советского человека, «храб­
рого солдата», который был для
Гайдара понятием очень высоким. На
одном из совещаний по детской ли­
тературе в 1940 году Гайдар говорил:
«Мне хочется, чтобы в будущем пи­
сали про нас так: жили-де в то время
такие умелые, знающие люди, кото­
рые из военной хитрости прикину­
лись Детскими писателями и помогали
ребятам вырасти хорошими, храб­
рыми солдатами». Сам он прекрасно
умел помогать ребятам вырасти хо­
рошими, настоящими, храбрыми сол­
датами, солдатами революции, бой­
цами армии социализма, готовыми
бороться за советскую Родину на
любом участке, на любом посту.
Красной нитью через все творче­
ство Гайдара проходит мысль о бди­
тельности по отношению к врагам и
постоянный призыв быть готовыми ко
всяким неожиданностям.
Привлекательность ч книг Гайдара
в том, что автор разговаривает со
своим юным читателем как равный
с равным, не похлопывая его по
плечу со снисходительностью взрос­
лого человека.
Гайдар писал интересно. В его
произведениях много романтики, ро­
мантики революционной, в основе
своей имеющей реальную советскую
действительность. Силен в его произ­
ведениях приключенческий элемент.
Однако ни в одном рассказе, ни в

одной повести приключенческий эле­
мент не является самодовлеющим —
он всегда служит серьезной мысли,
глубокой идее. Мы имеем в виду,
конечно, те произведения Гайдара,
которые являются зрелыми, прочно
вошедшими в детскую литературу.
Много в творчестве Гайдара теплой,
мягкой лирики, но это одновременно
лирика мужественная, лирика борьбы
за светлый мир коммунизма, к кото­
рому стремятся герои Гайдара.
Гайдар пришел в литературу из
Красной Армии. Он был еще четыр­
надцатилетним подростком, когда
добровольцем (скрыв свой возраст и
прибавив себе два года) ушел на
фронты гражданской войны. В пят­
надцать лет он был командиром ро­
ты, а затем батальона, в семнадцать
лет уже командовал полком, был ра­
нен, тяжело контужен, а в 1924 году
был уже демобилизован по состоянию
здоровья. С детства горячо интересо­
вавшийся литературой, писавший еще
в ученические годы в Арзамасе Гай­
дар после демобилизации отдался ли­
тературной работе. Сам Гайдар так
писал о том, что толкнуло его к серь­
езной
писательской деятельности:
«Вероятно, потому, что в армии я
был еще мальчишкой, мне захоте­
лось рассказать новым мальчишкам
и девчонкам, какая она была жизнь,
как оно все начиналось да как про­
должалось, потому что повидать я
успел все же немало».

I. НАЧАЛО ЛИТЕРАТУРНОГО ПУТИ
Гайдар начинал путь журналиста
и писателя в 1925—1926 годах.
Это было время, когда страна, за­
вершив восстановление народного
хозяйства, вступила на путь индуст­
риализации. «Превратить нашу страну
из аграрной в индустриальную, спо­
собную производить своими собствен­
ными силами необходимое оборудова­
ние, — вот в чем суть, основа нашей
генеральной линии»—указал товарищ
Сталин на XIV съезде партии в
декабре 1925 года (Сочинения, том 7,
стр. 355). Партия и правительство
упорно работали над решением за­
дачи обеспечить индустриализацию
собственными накоплениями. Размер
новых капитальных вложений был в
те годы еще невелик. Но уже всту­
пали в стройг новые предприятия,

прежде всего возводимые по ленин­
скому плану ГОЭЛРО электростан­
ции, и развертывалась реконструкция
многих металлургических и машино­
строительных заводов.
Экономика страны сохраняла все
черты экономики переходного перио­
да. Деревня представляла собою
океан мелких крестьянских хозяйств
с небольшими островками сельскохо­
зяйственных артелей и коммун. Част­
ный капитал имел значительный
удельный вес в розничном товаро­
обороте, особенно в торговле сель­
скохозяйственными продуктами. За­
метной была его роль и в легкой
промышленности.
Кулаки и нэпманы ожесточенно
отстаивали свои позиции от развер­
тывающегося наступления социали-

261

«Разгром» А. Фадеева, и тему мир­
ного хозяйственного строительства:
«Доменная печь» Н. Ляшко, «Це­
мент» Ф. Гладкова. Появление этих
книг, вошедших в основной фонд
советской литературы, было ярким
свидетельством роста писателей, ко­
торые под руководством партии по­
шли по пути великого основополож­
ника * литературы социалистического
реализма Алексея Максимовича Горь­
кого.
Однако «...в литературе налицо
было еще значительное влияние чуж­
дых элементов, особенно ожививших­
ся в первые годы нэпа, а кадры
пролетарской литературы были еще
слабы...», — как говорилось об этом
периоде позже в постановлении ЦК
ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О
перестройке
литературно-художест­
венных организаций».
В те годы печатались произведения
писателей сменовеховцев, была в
расцвете буржуазная по своим идей­
но-эстетическим воззрениям группа
«Серапионовых братьев». Вреднейшую
роль играли троцкистские литератур­
ные критики, поддерживавшие в. ли­
тературе все нездоровое и чуждое
социализму.
Коммунистическая партия направ­
ляла борьбу против чуждых и враж­
дебных диктатуре пролетариата тен7
денций в художественной литера­
туре.
Особую заботу проявляла партия
о выращивании молодых кадров совет­
ской литературы, чему способствовал
общий процесс культурного подъема
широких народных масс Советского
Союза.
В постановлении
XIII
съезда
РКП (б) «О печати» указывалось, что
одним из резервов, откуда будут вы­
двигаться новые рабочие и крестьян­
ские писатели, являются рабкоры и
селькоры газет. Центральный Коми­
тет партии возлагал на периодиче­
скую печать, в частности на газеты,
задачу всемерного содействия росту
кадров советской литературы.
Указания товарища Сталина и
развернуто^ решение XIII съезда
РКП (б) «О печати» способствовали
повышению агитационной и органи­
заторской роли партийно-советских
газет. Газеты пропагандировали по­
литику партии, направленную на
построение социализма в нашей
стране, и разоблачали троцкистско-

'стического сектора хозяйства. Враж­
дебные социализму элементы полу­
чали поддержку из-за рубежей нашей
страны.
Капиталистические классы, исполь­
зуя вредителей и всякие антисовет­
ские элементы из старой интеллиген­
ции, старались сорвать социалисти­
ческую индустриализацию страны.
Обострившееся сопротивление ка­
питалистических классов нашло свое
выражение в усилении подрывной
работы троцкистов и зиновьевцев,
которые к лету 1926 года объедини­
лись в антипартийный блок. Они се­
яли неверие в возможность победы
социализма, утверждали, что наша
страна должна быть аграрным при­
датком
индустриального
Запада,
практически поддерживали капита­
листические элементы и вредителей
из буржуазной интеллигенции. Троцкистско-зиновьевские предатели со­
циализма служили империалистиче­
ской буржуазии.
«Капиталистические элементы ве­
дут борьбу не только в области эко­
номики, — говорил товарищ Сталин,
отвечая летом 1925 года на вопросы
студентов Свердловского университе­
та.—Они стараются перенести борьбу
в область идеологии пролетариата,
пытаясь заразить наименее устойчи­
вые отряды партии неверием в дело
социалистического
строительства,
скептическим отношением к социали­
стическим перспективам нашей строи­
тельной работы, причем нельзя сказать
чтобы их старания оставались абсо­
лютно бесплодными». (И. В. Сталин,
Сочинения, т. 7, стр. 165).
Острая классовая борьба шла и в
области литературы. Это был еще
первый период развития советской
художественной литературы, период ее
зарождения и становления. Начали
плодотворно
сказываться
указа­
ния, сделанные Центральным Коми­
тетом РКП (б) в постановлении от
18 июня 1925 года «О политике пар­
тии в области художественной лите­
ратуры». Много работал В. В. Мая­
ковский, находившийся в расцвете
своего творчества. Уже были опубли­
кованы замечательные прозаические
произведения, глубоко разрабаты­
вающие тему гражданской войны:
«Железный поток» А. Серафимо­
вича, «Любовь Яровая» К. Тренева,
«Чапаев» и «Мятеж» Д. Фурманова,

282

зиновьевских капитулянтов. Все боль­
шее место в газетах занимали прак­
тические вопросы строительства со­
циалистической индустрии. Самым
замечательным явлением в печати
тех лет было бурное развитие раб­
селькоровского движения.
Необходимо отметить одно важное
обстоятельство, сыгравшее большую
роль в формировании пермской газе­
ты, где с 1925 года начал работать
А. Гайдар.
В январе 1919 года, расследуя по
поручению Центрального Комитета
РКП (б> и Совета Обороны причины
сдачи Перми колчаковским войскам,
товарищ Сталин обратил внимание,
в частности, на неудовлетворитель­
ную работу партийно-советской пе­
чати Пермской и Вятской губерний.
В «Отчете комиссий ЦК партии и
Совета Обороны товарищу Ленину о
причинах падения Перми в декабре
1918 года» товарищ Сталин вскрыл
извращения линии партии, ошибки и
недостатки в работе партийно-совет­
ских учреждений в тылу III армии и
отметил:
«Умело поставленная партийно-со­
ветская печать могла бы своевремен­
но обнаружить язвы наших учреж­
дений, но пермская и вятская пар­
тийно-советская печать не отличает­
ся ни умелой постановкой работы,
ни пониманием очередных задач
Советской власти (ничего, кроме пу­
стых фраз о «мировой социальной»
революции, не найдете в ней; кон­
кретные задачи Советской власти в
деревне, перевыборы волостных Сов­
депов, вопрос о чрезвычайном налоге,
цели войны с Колчаком и прочими
белогвардейцами, — все эти «низмен­
ные» темы гордо обходятся пе­
чатью)». (И. В. Сталин, Сочинения,
том 4, стр. 215—216).
Этот вывод товарища Сталина на­
шел отражение в резолюции VIII
съезда РКП (б) «О партийной и со­
ветской печати». В ней предлагалось
местным газетам сосредоточиться на
освещении местной жизни, подчерки­
валось, что одной из важнейших за­
дач печати является разоблачение
преступлений различных должност­
ных лиц, указание на ошибки и не­
достатки советских и партийных ор­
ганизаций.
После освобождения Перми от
колчаковских банд Пермская больше­
вистская организация стремилась не

допустить в своей работе ошибок,
вскрытых товарищем Сталиным при
расследовании «Пермской катастро­
фы». Этому в огромной степени
способствовала помощь, оказанная
пермским большевикам Центральным
Комитетом партии. В Пермь на дли­
тельную работу был направлен круп­
ный деятель партии, верный ученик
Ленина и Сталина ,Е. М. Ярослав­
ский. Он был избран секретарем
губкома партии, и он же редактиро­
вал губернскую газету «Красный
Урал», переименованную в 1920 году
в «Звезду».
Тов. Ярославский построил работу
газеты на основе приведенных выше
замечаний товарища Сталина. Газе­
ту «Красный Урал» отличала боль­
шевистская конкретность и целеуст­
ремленность. Она пропагандировала
политику партии в тесной связи с
местными делами, смело вскрывала
недостатки и ошибки. К участию в
газете был привлечен значительный
круг практических работников.
В то время, когда в «Звезду» при­
шел Гайдар, ее редактором был
старый большевик М. П. Туркин, ра­
ботавший в губкоме партии под
руководством тов. Ярославского. Тов.
Туркин поддерживал традицию, уста­
новленную Е. М. Ярославским.
Современного читателя, когда он
начнет
перелистывать
комплект
«Звезды» за 1925, 1926 и 1927 годы
(время работы в ней Гайдара) мно­
гое заинтересует.
Газета сообщала о радостных со­
бытиях: начался выпуск первых се­
параторов^— авторемонтные
мастер­
ские
реконструированы в завод
«Уралсепаратор» (теперешний завод
имени Дзержинского); вновь задута
домна стоявшего на консервации
Пашийского завода; на Лысьвенском
заводе построен и пущен в эксплоатацию новый эмалировочный цех;
под Соликамском идет широкая раз­
ведка калийных солей — уже ясно,
что здесь открыто крупнейшее их
месторождение.
Со страниц «Звезды» неслись при­
зывы к укреплению трудовой дисцип­
лины, к строжайшей экономии госу­
дарственных средств. Рабкоры разо­
блачали нерадивых хозяйственников,
прогульщиков, пьяниц, хулиганов и
сообщали о производственных сове­
щаниях, о новых предложениях ра­
ционализаторов. Широко велась на

страницах газеты кампания за лик­
видацию
неграмотности.
Отделы
«Партия и комсомол» и «Жизнь на­
ших заводов» (последний занимал
всегда целую страницу газеты) за­
полнялись почти исключительно раб­
коровским материалом.
Аркадий Петрович Голиков (Гай­
дар) приехал в Пермь в конце
октября 1925 года к товарищам.
Двое друзей его детства работали в
редакции «Звезды», один из них
был заместителем редактора газеты,
ныне покойный Александр Василье­
вич Плеско.
Пермь оказалась первым городом,
в котором Гайдар после демобилиза­
ции из армии и лечения задержался
надолго.
Красноармейский шлем
Гайдар
сменил на гражданскую кепку, на
шинель на нем осталась — шинель
первого установленного в Красной
Армии образца: с большими красны­
ми петлицами, с отворотами и погон­
чиками на рукавах. В зубах Гайдара
постоянно была трубка, носил он
сапоги-ботфорты, предмет, к которому
Гайдар имел какое-то детское при­
страстие.
Уже была опубликована в ленин­
градском ' альманахе «Ковш» его
автобиографическая повесть «В дни
поражений и побед» (с сокращения­
ми). Эта же повесть была принята
издательством «Земля и фабрика»
(вышла она уже в 1926 году). Гайдар
чувствовал призвание писателя, хотел
стать писателем.
Он дал в газету один рассказ
(«Угловой дом» в праздничном но­
мере «Звезды» за 7 ноября 1925 года),
затем второй, потом очерк, снова
рассказ, написал фельетон и, втянув­
шись в постоянную газетную работу,
стал вскоре штатным сотрудником
редакции.
Работа в газете давала Гайдару
удовлетворение. Он писал в это вре­
мя для газеты и только для газеты,
для читателя, отклик которого он
мог быстро и непосредственно услы­
шать.
Общительный, всегда тянущийся к
людям, Аркадий Гайдар быстро на­
шел близких товарищей в редакции.
Это были ровесники Гайдара, но
люди, не прошедшие большой школы
гражданской войны, которую прошед
264

он. Гайдар никогда не кичился своим
боевым прошлым, не было в его от­
ношениях к товарищам ни тени вы­
сокомерия. Он не любил говорить о
том, что сделал в прошлом, а стре­
мился стать хорошим фельетонистом,
настоящим писателем и радовался
каждому успеху на этом поприще.
Он считал себя прочно вставшим
на путь литературной работы. В со­
хранившейся в Молотовском област­
ном государственном архиве «реги­
страционной карточке члена Всеработпрос»
(профсоюз
работников
просвещения) Гайдар в 1926 году в
графе «профессия» записал «литера­
тор», в
графе
специальность —
«фельетонист» (МОГА, фонд 120,
связка 42). Он жил своими литера­
турными замыслами и планами и
охотнее всего разговаривал о них.
Гайдару хотелось больше повидать,
насытиться материалом. Ему не си­
делось на месте.
Поработав в «Звезде» четыре ме­
сяца, он в начале марта 1926 года
уезжает с товарищем, тоже работ­
ником редакции, на юг — в Средне­
азиатские республики и на Кавказ.
Это было путешествие.
«Письмо это, — сообщал он това-1
рищу в Пермь из Ашхабада, — пи­
шется на лужайке сквера, где мы
валяемся и греемся ‘ на солнышке.
Настроение у нас превосходное. Ве­
дем бродячий образ жизни, много
впечатлений и приключений. В попа­
дающихся городах останавливаемся
по причине любознательности и от­
сутствия денег». Деньги Гайдар за­
рабатывал в газетах. «Печатают меня
весьма охотно»,—не без гордости со­
общал он в том же письме.
В другом письме, тоже из Ашха­
бада, он писал: «Читай «Правду Во­
стока» и «Степную правду» и «Турк­
менскую искру», фельетоны мои идут
ходко, — но скучно на Востоке», и
здесь же добавлял: «Колька скулит
и мечтает о Перми, я бы тоже при­
ехал».
В Пермь тянуло. Гайдар уже при­
вык к работе в коллективе. В конце
мая он вернулся в Пермь и с 1 июня
вновь стал штатным работником
«Звезды».
Гайдар не давал себе отдыха. С
трудом удалось товарищам в начале
августа отослать его на отдых в де­
ревню вблизи станции Ляды, в

цать с половиной месяцев — с 7 но­
ября 1925 года по 18 января 1927 го­
да — в «Звезде» было опубликовано
104 фельетона Гайдара, 4 очерка,
5 стихотворений, 12 рассказов и по­
вести «РВС» (11—28 апреля 1926 г.),
«Тайна горы» (8—30 сентября 1926 г.)
и
«Рыцари
неприступных
гор»
(5—18 декабря 1926 г.). Кроме того,
несколько фельетонов Гайдара было
опубликовано в «Вечерней Звезде».
В «Уральском рабочем» было опу­
бликовано 12 фельетонов Гайдара.
Часть произведений,
созданных
Гайдаром в Перми, позже перепеча­
тывалась.
Это относится прежде всего к по­
вести «РВС», перепечатывавшейся
много раз и вошедшей в большинство
собраний сочинений писателя.
Перепечатывались также рассказы
«Угловой дом», «О том, как хоронили
Левку», «Патроны». Повесть «Рыцари
неприступных гор», расширенная и
доработанная, издавалась позже под
названием «Всадники неприступных
гор».
Очерк в те годы привлекал наи­
меньшее внимание молодого писате­
ля. Ему ближе и больше по душе был
фельетон. Гайдар стремился активно,
энергично «вмешиваться в жизнь». И
именно фельетон выступал на сцену
как наиболее острое и сильное ору­
жие писателя-общественного деятеля,
каким с раннего периода лите­
ратурной работы был Гайдар. С дру­
гой стороны, его влекла к себе
художественная литература, в кото*
рой он тогда только еще нащупывал
свои пути.
Стихи Гайдара, опубликованные в
«Звезде», были, очевидно, отголоском
его прежнего, еще детского и юноше­
ского тяготения к поэтическому твор­
честву. Он писал стихи, еще учась
в арзамасском реальном училище.
Стихи его печатались в арзамасской
городской, а затем в красноармейских
газетах*. В стихах Гайдар выступает
горячим публицистом, как и в своих
фельетонах. В стихотворениях «Перед
выборами» («Звезда», 26 января
1926 г.) и «Баллада о перевыборном
плакате» (3 февраля 1926 г.) он при­
зывает к участию в выборах город­
ского Совета. В отрывке из недописанной поэмы «Пулеметная пурга»
(«Звезда», 23 февраля 1926 г.— День

«Лядовскую обитель», как он писал.
Там, на берегу Сылвы, он, всегда
любивший природу, немного отдохнул.
В октябре 1926 года Гайдар уезжал
в Москву, как помнится, в связи с
изданием там его повести «РВС», но
в . Москве не задержался и вновь
вернулся в Пермь.
Последний фельетон Гайдара был
опубликован в «Звезде» 18 января
1927 года.
Работая в окружной газете, Гайдар
завоевал популярность фельетониста
и автора увлекательных повестей.
Его пригласили в областную газету
«Уральский рабочий». Здесь он печа­
тался с февраля по июнь 1927 года.
Газетная работа всегда влекла
Гайдара. В тридцатых годах, когда
часто выходили отдельными книжка­
ми его произведения для детей, он
не бросал работы в газете.
В 1930 году он из Москвы писал то­
варищу: «Много за это время я ез­
дил по северу, а теперь вот уже
полгода, как живу в Москве. Не ра­
ботаю пока в газете нигде, но скоро
буду работать—потому что долго без
газеты скучно».
А через некоторое время он писал:
«Я опять вернулся в лоно журнали­
стики и работаю сейчас фельетони­
стом в «Рабочей газете».,. Вчера ви­
дел после долгого перерыва «Звез­
ду»... Возрадовался. Посмотрел на
тираж — 34 000. В мои времена было
только 14».
Гайдар вспоминал Пермь как го­
род своей литературной молодости и
позже. В 1932 году в письме из Хаба­
ровска Гайдар, работавший тогда в
«Тихоокеанской Звезде», просил то­
варища, жившего в Перми: «...Напи­
ши мне о Перми, какая она теперь,
что находится на тех местах, которые
посещали мы в дни далекой неповто­
ряемой молодости» и, переходя на
иронически приподнятый стиль (к ко­
торому он любил прибегать), продол­
жал: «Может быть, ты встретишь
какого-либо убеленного сединами
старца, который еще помнит наши
минувшие подвиги. Поклонись тогда
от меня этому почтенному человеку».
Литературная продукция, создан­
ная Гайдаром в Перми, была по
объему весьма значительной, а по
жанрам — разнообразной. За тринад­
265

Красной Армии) Гайдар напоминает
о боях гражданской войны, о том, как
«Опоясанные лентой ружейных
патрон,
Через пепел, огни и преграды,
От Урала до Киева,
Со всех сторон,
Торопясь, собирались бригады»,

о том, что в те дни, когда шли бои за
сохранение советской власти,
«В те дни паровозов хриплые
гудки
Гудели у Донбасса, Каспия, Волги.
Были версты тогда коротки,
Но зато
Были схватки долги...»,

что в те метельные дни, когда буше­
вала пулеметная пурга, бойцы рево­
люции готовы были идти

\

«—В огонь, в воду... на чорта,
на дьявола,
Если он будет ставить
революции преграды».

Наконец, находят в стихах Гай­
дара отклик международные собы­
тия. В стихотворении «После измены»
(«Звезда», 19 июня 1926 г.) писа­
тель горячо отзывается на срыв
соглашательскими лидерами англий­
ских тредъюнионов всеобщей заба­
стовки. В стихотворении «В» новой
петле» (24 июня 1926 г.) Гайдар пи­
шет о тяжелой участи «германского
пролетария, стиснутого петлей аме­
риканских воль». (Имеются в виду
тяжкие последствия плана, разрабо­
танного
американским
банкиром
Дауэсом).
В «Звезде» Гайдар выступает в
первую очередь и главным образом
как фельетонист.

2. ГАЙДАР — ФЕЛЬЕТОНИСТ
волюционные социалистические пер­
спективы, против тех, кто сдавал
экономические и идейные позиции,
завоеванные рабочим классом.
1
Люди, стремившиеся к спокойной
жизни, к мирному сосуществованию
с новой буржуазией, отмахивающиеся
от всего революционного в нашей
жизни, — такие люди вызывали глу­
бокое негодование Гайдара.
Рисуя в одном из фельетонов
(«Звезда», 21 февраля 1926 г.) отвра­
тительную картину единения потеряв­
ших большевистский облик работни­
ков с частными торговцами, Гайдар
напомнил слова В. И. Ленина на
XI съезде партии о том, что хотя
«прямого натиска на нас нет», тем не
менее происходит «отчаянная, беше­
ная, если не последняя, то близкая к
тому, борьба не на живот, а на
смерть между капитализмом и ком­
мунизмом».
Несколько фельетонов Гайдар по­
святил разоблачению фактов сраста­
ния государственных и кооператив­
ных организаций с частниками-нэп­
манами. Таковы были фельетоны
«Магазин готового платья», «Дело
бухгалтера Клопина», «Неуместная
наивность».
Большой вред приносили люди, со­
стоявшие на службе рабоче-кре­
стьянского государства, но готовые

Как фельетонист Гайдар быстро
приобрел популярность. В редак­
цию стали приходить письма, адресо­
ванные «лично тов. Гайдару» и содер­
жащие материалы для выступлений.
Штатный фельетонист газеты должен
был откликаться на многочисленные
и разнообразные злобы дня. Среди
фельетонов Гайдара были и написан­
ные на сравнительно мелкие темы.
Гайдар не пошел, однако, по лег­
кому пути многих фельетонистов
тех лет, возрождавших на страницах
советских газет маленький фельетон,
тип которого был выработан буржу­
азной печатью, фельетон, рассчитан­
ный только на то, чтобы позабавить
читателя.
Нет, жизнь подсказывала большие
темы. И Гайдар быстро услышал её
требования и научился различать в
пестром потоке событий главное,
определяющее.
Он прочно вошел в редакционный
коллектив. Темы фельетонов часто
подсказывались
ему товарищами,
предлагались как задание редакто­
ром. Но он не был ремесленником.
И сейчас, перечитывая опубликован­
ное Гайдаром в «Звезде», легко
можно выделить темы, особенно вол­
новавшие его.
Пафос фельетонов Гайдара был
прежде всего пафосом борьбы за ре­
266

предать его интересы во имя личных
благ. Своими фельетонами «Поддель­
ное письмо», «Верх рассеянности»,
«Неофициальное письмо», «Остров
вакханалии» Гайдар стремился нау­
чить распознавать таких людей.
Старое отстаивало свои позиции,
всеми
средствами цеплялось за
жизнь. Сильным еще было старое в
быту. И борьба с ним, особенно когда
это старое влияло на молодежь,
имела большое значение для того,
чтобы воспитать нового человека —
самоотверженного строителя социа­
лизма. Настойчиво боролся против
старого в быту молодежи в эти годы
В. В. Маяковский. Большое место
занимают вопросы быта в фельето­
нах Гайдара.
Но больше всего возмущало Гай­
дара (в этом отношении он близок
Маяковскому), когда старое маски­
ровалось под новое и благодаря
этому проникало и в среду передо­
вых людей страны — коммунистов,
комсомольцев. Этому явлению по­
священ фельетон «Альбомные стихи».
В руки Гайдара попали альбомы
некоторых
совпартшкольцев (уча­
щихся советско-партийной школы).
Переплеты новые, с красными звез­
дами и лозунгом «Пролетарии всех
стран, соединяйтесь!» Но новое только
снаружи, внутри же старые пошлые
альбомные стихи со всеми атри­
бутами мещанской лирики.
И Гайдар обращается к любителям
альбомных стихов с горьким упре­
ком:
«Милые товарищи совпартшкольцы.
Я бывал у вас на вечерах, которые
так не похожи на прежние учениче­
ские вечера.
Я бывал на ваших собраниях,
когда четкими горячими словами вы
искренне говорили о необходимости
строить новый быт.
И я заглянул случайно в несколь­
ко наугад взятых альбомов. Почему
же такая разница, такое несоответ­
ствие между красивыми фразами о
перестройке быта и затхлыми, зата­
сканными строчками специфически
альбомных стихов, переходящих из
поколения в поколение».
Гайдар писал несколько ' позже в
другом фельетоне об этих стихах, что
«их затасканные строчки, хотя бы и
прополосканные наспех в холодной
водичке советской действительности»,
опасны потому, что они «незаметно,

паутинными ниточками, но крепко
связывают сегодняшний день со вче­
рашним», разумея под вчерашним
днем старый, буржуазный мир.
Процитированный
нами
сейчас
фельетон «Осколки разбитого» («Звез­
да», 20 июня 1926 г.) давал обоб­
щенные образы тех, у кого пышное
слово оловом быте сочетается с дес­
потическим поведением в семье, кто,
говоря о равноправии женщин, из­
девается над женой, наконец, тех,
кто красными занавесочками, обилием
портретов, революционными именами
детей маскирует старый уклад жизни.
«Так сталкивается старое с новым
в одном и том же человеке, и так
подкрашенное старое выдается часто
за новое»,—замечал Гайдар. Фелье­
тон, писал он, только напоминание о
необходимости быть внимательными
и требовательными к поведению лю­
дей в быту. Особые требования — к
коммунистам. «Ибо люди, бросившие
вызов одряхлевшему старому миру,—
не принадлежат только себе. И если
тысячи глаз из-за кисейных занаве­
сок соседнего дома только едко
смеются, наблюдая за результатами
неувязки между красивыми словами
и будничной действительностью, то
сотни тысяч глаз подлинно рабочей
массы внимательно смотрят за поступ­
ками людей, твердо надеясь уви­
дать обещанный показ того, как надо
жить».
Гайдар стремился бороться со ста­
рым во всех его проявлениях, разо­
блачать всех его носителей. Были,
однако, категории людей — носителей
старого, вызывавшие у него особо
острую реакцию.
Гайдар закончил службу в Красной
Армии, командуя отдельным полком,
боровшимся с бандитизмом. Он на
личном опыте знал, как опасны могут
быть колчаковские «недобитки».
«Бывший чиновник белой армии и
волею судеб теперешний заведующий
Пермским складом Центроспирта —
конечно, незаменимый спец», — так
начинается фельетон «Спец от Цен­
троспирта» («Звезда», 28 января
Д926 г.). Но этот заведующий специа­
лист не только по спиртоводочным
делам, а и по провокаторским прие­
мам, с помощью которых он устра­
няет со склада всех честных людей
и прежде всего коммунистов. Гайдар
требует, чтобы «сей некстати уцелев­
ший при разгроме белых армий граж­

267

вред делу смычки с крестьянством
(«Политграмота Уралторга»).
Развертывая социалистическую ин­
дустриализацию страны, партия втя­
гивала в активную работу все более
и более широкие массы трудящихся,
«...задача состоит в том, — гово­
рил товарищ Сталин в докладе ак­
тиву
ленинградской
организации
13 апреля 1926 года,— чтобы втянуть
миллионные массы беспартийных ра­
бочих во всю нашу строительную ра­
боту. Нужно, чтобы каждый рабочий,
каждый честный крестьянин помогал
партии и правительству проводить в
жизнь режим экономии, бороться с
расхищением и распылением государ­
ственных резервов, изгонять вон во­
ров и мошенников, какой бы маской
они ни прикрывались, оздоровлять и
удешевлять наш государственный ап­
парат». (И. В. Сталин, Сочинения,
том 8, стр. 140).
Большую роль в такой мобилиза­
ции активности трудящихся должны
были играть и играли газеты.
«...Руководить нынче без «возни»
никак нельзя, а без газет — тем бо­
лее», — сказал в 1925 году товарищ
Сталин (Сочинения, том 7, стр. 127).
Критические выступления газеты спо­
собствовали воспитанию у рабочих
чувства хозяина страны. Гайдар со­
знавал ответственность журналиста
перед партией, перед народом за то,
чтобы правильно воспитывать в этом
духе читателей, доводить каждое на­
чатое дело до конца, бороться против
тех консервативных бюрократических
элементов, которые пытаются зажать
рот рабкорам, воспрепятствовать об­
щественному контролю за работой
учреждений и предприятий.
Затронув в заметке «Вместо фелье­
тона» («Звезда», 14 сентября 1926 г.)
руководителей профсоюза работников
искусств, незаконно отправивших сво­
их Жен за счет общественных средств
на курорты, Гайдар затем выступил с
большим фельетоном против тех, кто
пытался опровергнуть справедливую
критику («Хорошо сшитый фрак» —
17 сентября 1926 г.). Фельетон «Хо­
лостые залпы» («Звезда», 4 сентября
1926 г.) был написан в поддержку
крестьянской газеты «Страда», кото­
рая вела длительную борьбу против
бюрократизма _ руководителей Оханского лесничества. В окрфинотделе
отказали сотруднику «Звезды» в по­
лучении необходимых редакции и от­

данин» был немедленно снят с не­
большого, но все же ответственного
поста. Мало того — нужно «также до­
пытаться: каким образом этот чело­
век, на одежде которого еще оста­
лись следы от белогвардейских пуго­
виц и в поступках которого сказы­
ваются определенно провокаторские
способности, — мог попасть на этот
пост».
Другой категорией носителей ста­
рого, на которую Гайдар обращал
особое внимание, являлось реакцион­
ное духовенство. В «Звезде» было
опубликовано 7 фельетонов Гайдара
на церковные темы, в «Уральском ра­
бочем» еще 2 фельетона. Он вытаски­
вал на свет грязные денежные дела
церковников («Рассуждение на биб­
лейские темы», «Церковные дела»,
«Ответ на письмо»), показывал их
борьбу между собой за прихожан
(«Рассказ о св. человеке», «Сказа­
ние о св. душе»), их реакционные
устремления («Чудеса в решете»),
громил тех советских работников, ко­
торые помогают церковникам («Тор­
жественная передача»).
Унижающая человека религиозная
идеология была глубоко враждебна
всегда радостному, оптимистичному,
полному веры в человека Гайдару.
Значительное число фельетонов
Гайдара было посвящено самому
важному вопросу, выдвинутому пар­
тией . и правительством, — вопросу о
режиме экономии и социалистическом
накоплении, решение которого дол­
жно было обеспечить индустриализа­
цию страны. В фельетонах бичевалась
беззаботная трата государственных
денег
(«Кизеловская
щедрость»,
«Первомайский бал»), высмеивались
хозяйственники, не умеющие провести
самых, казалось бы, несложных опе­
раций без крупных убытков для го­
сударства («Основные дела», «Госторговские яйца»), разоблачались
«широкие натуры», поддерживавшие
авторитет вверенных их руководству
учреждений массивными столами и
креслами («История одной смерти»),
ЛЮДИ, ОТНОСЯЩИеСЯ К реЖИМу ЭКОНО;

мии, как к кратковременной кампа­
нии («Дела давно минувших дней»),
наконец, хозяйственники, стремивши­
еся обеспечить накопления не путем
строгой экономии, а с помощью
огромных наложений' на промышлен­
ные товары, наложений, наносивших
268

нюдь не секретных данных. В газете
появляется по этому поводу фельетон
«Секретные сведения»
(«Звезда»,
12 декабря 1925 года).
Директор Лысьвенского металлур­
гического завода издал дикое распо­
ряжение:
«По соображениям политико-эконо­
мического характера предлагаю всем
корреспондирующим как в газеты, так
и в другие периодические издания,
все корреспонденции, освещающие
внутреннюю жизнь завода, представ­
лять на санкцию мне и лишь после
моей визы могут быть отправлены по
назначению».
В «Звезде» появляется «Фельетон
без визы» (29 июля 1926 г.). Разобла­
чая бюрократа, попытавшегося ссыл­
ками на соображения политико-эконо­
мического характера оградить себя от
критики, Гайдар писал: «Угодливого
молчания не было и не будет до тех
пор, пока будет существовать рабо­
чая печать, т. е. не будет никогда».
Затронутые фельетонами Гайдара
люди часто присылали опроверже­
ния и являлись в редакцию лично,
чтобы заявить протест против опоро­
чения их доброго имени. Объяснению
с такими «опровергателями» был по­
священ фельетон «От поезда до- по­
езда» («Звезда», 25 марта 1926 г.),
написанный Гайдаром перед поездкой
в Среднюю Азию.
«Это, собственно, даже не фелье­
тон, а итог всему, что было написано
раньше, в те дни, когда после каж­
дого очередного фельетона в редак­
цию являлся тот или иной гражда­
нин и, направляясь к столу секретаря,
спрашивал неизменно:
— Где я могу видеть человека, на­
писавшего ^чера бездарный пасквиль
на меня?
Я... вскакивал из-за своего стола и
скромно отвечал, что автор этого во
всех отношениях неприятного фелье­
тона ёсмь я.
Причем иногда чисто литератор­
ское любопытство заставляло меня
поинтересоваться, в чем именно за­
ключается эта самая бездарность».
Отвечали обычно уклончиво. Смысл
объяснений
каждого
очередного
«опровергателя» сводился к одному:
не следует подрывать авторитет со­
ветских работников, ведь мы же
советские работники».
«Авторитетный совработник нам
нужен, слов нет, — писал Гайдар. —

Но этот авторитет должен вырабаты­
ваться вдумчивым, а не казенным ,
отношением к своему делу и честным,
преданным революции трудом, а не
замалчиванием недостатков и не под­
крашиванием действительности».
И Гайдар заявлял в заключение,
что истерические выкрики о подрыве
авторитетов не должны нас смущать,
«ибо наша страна строится не на
фундаменте из авторитетов отдельных
личностей, а на цементе, который
крепко связывает наше революцион­
ное стремление с нашим будничным
строительством».
Еще молодой, начинающий журна­
лист и писатель, Гайдар хорошо со­
знавал свои обязанности публициста
разоблачать старое и способствовать
становлению нового, смело брался за
крупные темы и учился рассматри'
вать все явления в большой революч ционной перспективе.
Гайдар как фельетонист шел всегда
от жизни, а не от литературы. Харак­
терным для многих начинающих
фельетонистов было стремление опе­
реться на литературный образ, ци­
тату, справку из энциклопедического
словаря, расцветить фельетон заим­
ствованиями. Гайдар не подводил жиз­
ненные явления под какие-либо обще­
известные образы. Литературные ци­
таты — редкость в его фельетонах,
они играют третьестепенную роль.
Пожалуй, единственный заимствован­
ный образ, который был использован
Гайдаром для того, чтобы помочь
читателю понять идею фельетона, это
образ Тараса Бульбы, убивающего
своего сына — предавшего Родину
Андрея («Вверх и вниз», «Звезда»,
22 ноября 1925 года).
Многим начинающим (да и не
только начинающим) фельетонистам
пристрастие к общеизвестным лите­
ратурным образам мешает схватить
жизненные явления в их своеобразии.
Эти фельетонисты не могут, например,
нарисовать бюрократа иначе как в
виде сановного Фамусова, а человека,
выдающего себя не за того, кем он в
действительности является, иначе как
в виде Хлестакова.
У Гайдара был хороший зоркий
глаз, и он замечал и стремился под­
черкнуть именно новое, своеобразное
в явлениях. В фельетоне «Мысли о
бюрократизме» («Звезда», 25 июля
1926 г.) Гайдар писал:
269

«Классический тип старорежимного
бюрократа встречается теперь уже как
редкость, сохранившаяся разве на
какой-либо мелкой должности зав.
канцелярией архива или статбюро
или особой комиссии при земельном
управлении.
В учреждениях хже, которым по
роду своего назначения приходится
сталкиваться с массами или тесно
увязывать свою работу с работой де­
сятка других учреждений, вырабо­
тался, применительно к обстановке,
новый тип советского бюрократа».
Это бюрократ активный. Он не так
привержен к бумажной переписке и
не чтит свято раз установленную
форму, «он, наоборот, имеет пристрас­
тие к телефонам, электрическим звон­
кам в курьерскую и личным пере­
говорам. Он сочувственно относится
к НОТ’у (научной организации труда.
С. Г., Б. Н.), часто носит значок
«Лига времени», любит анкеты с за­
ковыристыми вопросами, никогда не
обороняется, а всегда нападает».
Но эти принявшие новый вид, вид
деловитой озабоченности и кипучей
энергии, бюрократы не менее вредны.
Они остаются бюрократами, они —
ведомственники, как и всякие бюро­
краты иных разновидностей. «Про­
никнутые сепаратистским духом... они
воображают, что смысл всей револют
ции заключается только в том, чтобы
дать возможность жить возглавляе­
мым ими учреждениям».
Другое ценное качество Гайдарафельетониста — это его оптимистиче­
ское восприятие жизни, проистекав­
шее из глубокого чувства советского
патриотизма, из безусловной веры в
коммунистическую партию и победу
социалистического строительства в
нашей стране. Не было в фельетонах
Гайдара ни тени пессимизма, ни от­
звука обывательского брюзжания на
недостатки.
Фельетонисту неизбежно приходи­
лось иметь дело главным образом с
теневыми явлениями, с уродливым и
наносным, чуждым основам советской
жизни. А такого в годы работы
Гайдара в «Звезде» было еще много.
«Если в этом сжатом очерке, — пи­
сал Гайдар во вступлении к одному
фельетону, — и подчеркнуты больше
теневые, чем светлые стороны, то
только потому, что лучше поставить
лишний тусклый фонарь в темном глу­
хом переулке, чем заливать огнями

людную улицу или без того ярко ос­
вещенный проспект» («Оборотная сто­
рона», «Звезда», 29 июня 1926 г.).
Плохое будет отброшено в сторону
мощным течением нашей светлой со­
ветской жизни. Не может быть уга­
шена революционная энергия рабо­
чего класса. Он, творец социализма,
способен преодолеть все негодное.
Такова была мысль Гайдара.
Показателен для этого настроения
Гайдара фельетон «Вверх и вниз»
^(«Звезда», 22 ноября 1925 года).
Это фельетон-рассказ. В нем дан
обобщенный образ советского хозяй­
ственника, у которого закружилась
голова в атмосфере нэпа. Это заме­
ститель директора завода Чубук, вы­
движенец из рабочих, оказавшийся
неустойчивым. •
Чубука сняли с ответственной ра­
боты и направили на производство.
Здесь в родном кузнечном цехе он
вновь находит себя.
«Ничего, что ноют по вечерам от­
выкшие от молота руки, привыкнут
опять.
— Расскажи, как ты был директо­
ром,— добродушно спросит иногда
кое-кто из ребят.
— Был, — спокойно отвечает он. —
Был да сплыл... Может и ты будешь...
Я не сумел... Я сорвался... Но нас
много. Выбирать есть из кого... Эй,
берегись!
И корежится захваченная в шипцы
раскаленная болванка, не хочет ло­
житься на наковальню. — Врет, ля­
жет!
И все уверенней и уверенней бьет
по железу рабочий кузнечного цеха
товарищ Чубук.
Бьет со спокойной яростью.
— Врешь, перекуем!.. Мы все мо­
жем... Перекуем, когда надо, и
себя».
Гайдар част9 стремился дать оценку
явлениям с позиций рядового совет­
ского рабочего. Некоторые фельетоны
написаны просто в форме рассужде­
ний рабочего, например, «Размышле­
ния рабочего человека» и «Туртунеф
ди шамбой»—иронические рассужде­
ния рабочего по поводу пышности ино­
странных названий и плохого каче­
ства блюд в общественных столовых.
Во многих фельетонах Гайдар вы­
ступает с поддержкой протестов и
требований рабочих, причем с пря­
мой ссылкой на эти протесты и тре*
бования («Ураза байрам или еще об
270

«Из тысячи и одной ночи»), расска­
зывал читателям о том, как хорошо
было отдохнуть на берегу Сылвы
(«Расчеты инспектора Балабанова»),
вспоминал о школьных годах («Аль­
бомные стихи»). Он, наконец, делился
шуточными соображениями о том, ка­
кие доходы мог бы приносить ему
собственный кот, уничтожая крыс по
тому тарифу, по которому запросил
за их уничтожение Авиахим с пивова­
ренного завода («Кругом деньги»).
Иной раз Гайдар переносил дей­
ствие в редакцию. В фельетоне «Ты­
сячу первый раз о том же» («Звезда»,
20 января 1926 г.) он рассказывал,
как секретарь редакции во-время
схватил его за руку, поднятую для
того, чтобы дать клятву никогда
больше не писать о ПМХ (отделе
местного хозяйства Пермского горис­
полкома). Фельетон «Дела давно ми­
нувших дней» («Звезда», 7 января
1927 г.), изобличавший людей, кото­
рые быстро забыли о режиме эконо­
мии и вновь начали беззаботно тра­
тить народные деньги, заканчивался
грустными размышлениями фельето­
ниста о тех полных молодого энтузи­
азма днях, когда все только и
думали, на чем бы можно было сэко­
номить.
«Вздохнешь,
опустишь
скорбно
голову на холодеющие руки, посмот­
ришь на глубокие морщины сидящего
напротив и уже лысеющего зам. ре­
дактора и скажешь:
— Э-эх, Александр Дмитриевич,
помнишь какое было время?..
Сурово поднимет он стальные стро­
гие глаза и ответит надорванным го­
лосом:
— И не вспоминай, мало ли что
было. Не вспоминай молодости.
И если не скатится слеза из-под
его седеющих ресниц при воспомина­
нии о далёких светлых днях, так
только потому, что крепок и могуч
дух у этого надломленного, но еще не
сломленного бурями человека».
Неважно,
что
действительному
Александру Дмитриевичу еще далеко
было до седины и облик его совсем
не был суров. Невинная мистифика­
ция, как и упоминания о себе в дру­
гих фельетонах, помогала передать
характер живой человеческой речи,
откровенного, по душам, разговора с
читателем. А этого и добивался Гай­
дар.

одном заве», «Дипломатический под­
ход», «История о неуловимом билете»).
Вместе с этим постоянным равне­
нием на рабочий класс, бодрое, опти­
мистическое мироощущение Гайдара
обусловлено его активным подходом
к жизни. Его отношение к событиям
всегда ярко выявлено. Фельетон,
хотя бы в нем и не было сделано пря­
мого вывода, никогда не сводится к
описанию факта, он толкает читателя
к практическим действиям. Боевой,
наступательный характер свойственен
всем фельетонам Гайдара. Читая их,
чувствуешь, что Гайдару так и хо­
чется, засучив рукава, вмешаться в
самую гущу событий, «быть в числе
драки».
Нам представляется, что эта черта
обусловила в значительной степени и
форму фельетонов.
/
Гайдар, часто печатавшийся в га­
зете, стремился разнообразить форму
своих выступлений. Он давал фелье­
тоны-рассказы («Вверх и вниз», «Ис­
тория одной смерти»), притчи и
сказки («Притча о блудном сыне»,
«Сказка о бедном старике и гордом
бухгалтере», «Сказание о св. душе»,
«Отрывок из летописи» и др.), кино­
эскизы (нечто вроде киносценариев —
«Шумит Ночной Марсель», «Из ты­
сячи и одной ночи»), записки от чу­
жого имени
(«Записки домовла­
дельца», «Записки финагента»).
Все же подавляющее большинство
фельетонов написано Гайдаром в
форме разговора, беседы с читателем.
Фельетонист воспроизводит кар­
тинки действительности и вслух пе­
ред читателем размышляет по поводу
этих картинок — эта форма была
Гайдару больше всего по душе.
Она позволяла ярче выявить свое
отношение к фактам.
Гайдар делился с читателем сооб­
ражениями, ^которые побудили его
взяться именно за эту тему, расска­
зывал об обстоятельствах, при кото­
рых ему стал известен тот или иной
факт. Некоторые фельетоны начина­
лись прямым обращением к обличае­
мым: «Дорогие административные
товарищи!» («Адмотделу Пермского
исполкома») или «Товарищам из окрфинотдела от Гайдара—привет!»
(«Волшебный дом»). Гайдар в фелье­
тонах сообщал между делом о том,
что он едет на юг («От поезда до
поезда»), слал письма с дороги («О
корзинке, шляпе и нравственности»,
271

Форма беседы с читателем позво­
ляла Гайдару выступать со своеоб­
разными агитационными
фельето­
нами.
Два его фельетона («К перевыбо­
рам горсовета» и «Предвыборные
заметки») призывали принять уча­
стие в выборах, два («Логика денег»
и «Будьте предусмотрительны») убе­
ждали читателя в преимуществах
хранения денег в себерегательной
кассе, один («Кругом света за^ пол­
тинник») был посвящен первой Все­
союзной авиационной лотерее.
Боевой, наступательный характер
фельетонов требовал соответствующей
композиции.
Гайдар любил энергичные начала,
которые сразу бы захватывали чита­
теля и подводили его к существу
дела. Например, фельетон «Ураза
байрам или еще об одном заве»
(«Звезда», 12 февраля 1926 г.) начи­
нался так:
«Вот уж кому, поистине, не везет,
так это рабочим лесной биржи № 1.
Никак не могут найти трезвого зава.
Уж на какие только условия не шли,
чего только не предпринимали — ни­
чего не выходило...».
Фельетдн «Дело бухгалтера Клопина» («Звезда», 3 ноября 1926 г.)
Начинался иронически:
«Быть правдивым — это еще не
ахти какое положительное качество.
Правда она тоже свое место любит.
Правду надо говорить обдуманно и к
моменту, а не то чтобы тяп-ляп и
бухнул где попало».
Озаглавив фельетон «Верите ли вы
нам, как государственной организа­
ции?» («Звезда», 11 декабря 1925 г.),
Гайдар начинал его словами: «Боль­
шинство заохает даже. Что такое,
скажут, за постановка вопроса? Как
же так, скажут, не верить...».
И фразу Гайдар стремился и по­
степенно учился строить так, чтобы
она звучала энергично, стреляла. В
фельетоне «От поезда до поезда»
(«Звезда», 25 марта 1926 г.), говоря
об острой борьбе против старого, он
писал: «И вот почему я люблю остро
отточенную шашку, выкованную из
гибкой стали и чеканной строчки».
Он старался сделать фельетон такой
молниеносно и точно разящей шаш­
кой из чеканных строк.

Гайдар не гнался за короткой фра­
зой. Для ряда его фельетонов харак­
терна скорее длинная и сложно
построенная
фраза, которую он
стремился сделать возможно более
емкой.
В некоторых случаях («Холостые
залпы»—в «Звезде», «Шел солдат с
фронта, зашел солдат в РИК» — в
«Уральском рабочем») Гайдар строил
фельетоны на военных образах, наи­
более ему близких. Но это сравни­
тельно редкие случаи, так как Гай­
дар стремился строить образы, исхо­
дя из материала, а не навязывать их
материалу, писать же ему приходи­
лось о гражданских делах.
В «Звезде» Гайдар делал первые
шаги журналиста-профессионала. В
его фельетонах было еще много не­
совершенного. Следы торопливости
видны на многих, произведениях
Гайдара.
И при всех этих недостатках в
фельетонах Гайдара, написанных им
в 1925—1927 годах, видны некоторые
важные для становления писателя
черты.
Гайдар стремился к центральным,
коренным для современности темам и
показал себя способным справляться
с ними. Он, имевший к началу рабо­
ты в «Звезде» большой военный
опыт, но ничтожно малый опыт граж­
данской жизни, быстро научился
ориентироваться в ее вопросах.
Мысль о верности революционному
долгу, о моральной чистоте и о вы­
сокой большевистской бдительности,
как об основных условиях револю­
ционного преобразования, мысль, не­
сомненно, принесенную им из армии,
он приложил, и правильно приложил,
к вопросам мирного социалистиче­
ского строительства.
Постоянное и активное общение
фельетониста с жизнью, богатые
возможности наблюдений, которые
давала газета, помогали Г айдару
углублять и развивать эту центральную мысль всего его творчества.
В целом работа Гайдара в «Звезде»
в качестве фельетониста, несом­
ненно, соответствовала хорошей боль­
шевистской традиции газеты, зало­
женной тов. Ярославским, отвечала
духу тех указаний, которые дал то­
варищ Сталин по поводу пермской
печати.
272

3. РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ ГАЙДАРА
За время работы в «Звезде» Гай­
дар опубликовал двенадцать расска­
зов.
Гайдар никогда не мог забыть
первых лет революции. Это сказа­
лось почти на всем его твор^стве. А
на первых шагах своего литератур­
ного пути Гайдар был почти целиком
под властью своих воспоминаний об
участии в гражданской войне. Вот
почему большая часть рассказов, на­
печатанных в «Звезде» (восемь из
двенадцати), непосредственно связана
с темой борьбы за становление со­
ветской власти и ее защиты от бело­
гвардейцев и интервентов.
Это были рассказы о первых днях
великой Октябрьской атаки («Угло­
вой дом»), о пробуждении револю­
ционного сознания даже в самых
отсталых слоях солдатской, кресть­
янской массы («Денщик генерала
Дергач-Оглоперова», «Звезда», 7 но­
ября 1926 г.), о боевых эпизодах («О
том, как хоронили Левку», «Патро­
ны»), либо о боевых эпизодах, свя­
занных с личным боевым путем Гай­
дара («Две телеграммы», «Первая
смерть»), либо о том, как раскол
мира на два резко враждебных ла­
геря отзывается на сознании детей
(«Четыре рапорта»).
Обращается
Гайдар и к 1905 году, стараясь про­
тянуть нити от первой русской рево­
люции к победоносной Октябрьской
(«Первый пожар», «Провокатор»).
Здесь мы рассмотрим только часть
рассказов Гайдара, оставляя рас­
сказы о детях («Первый * пожар»,
«Четыре рапорта», «Патроны») для
специального рассмотрения детской
темы в раннем творчестве Гайдара.
В рассказак о гражданской войне
Гайдар стремится передать пафос
революционной борьбы,
огромную
силу ненависти трудового народа к
отживающему, но не сложившему
оружия строю, его решимость без­
заветно бороться за победу социали­
стической революции. Гайдар ставит
себе
задачей показать кипучую
страсть, быстрый бег революционных
событий. Для этого он пытается
внести стремительность в стиль сво­
его повествования. Делает он это с
подкупающей искренностью, со всей
присущей ему страстью бойца, еще
недавно с наганом в руках защи­
щавшего’ революцию.
18 Прикамье № 16
273

«— На перекрестки, — задыхаясь
крикнул . командир отряда...—Всю ли­
нию от Жандармской до Покровки...
Сдыхайте,
но продержитесь три
часа.
И вот:
Нас было шестеро, остановившихся
перед тяжелой кованой дверью угло­
вого дома. Три -раза дергал матрос
за ручку
истерично звякающего
звонка, три раза в ответ молчала
глухо замкнувшаяся крепость. И на
четвертый, оборвав лязгнувшую про­
волоку, ударил с досады матрос при­
кладом по замку и сказал, сплевы­
вая:
— Не отопрут сволочи, а занять
надо. Р-р-аз через забор, ребята.
Исцарапав руки о железные гвоз­
ди, натыканные рядами, мы пробра­
лись во двор, достали лестницу, вы­
шибли окошко, выходящее в сад, я
первым прыгнул в чужую незнако­
мую квартиру, за мной матрос, потом
Галька, потом все остальные».
Так начинается рассказ «Угловой
дом» («Звезда», 7 ноября 1925 г.),
первое напечатанное в «Звезде» произ­
ведение Гайдара, начавшего свое
сотрудничество в ней в восьмую го­
довщину Октября. «Угловой дом» —
это рассказ о том, как небольшой
отряд революционных матросов за­
хватил дом, чтобы помешать взбун­
товавшимся юнкерам атаковать ре­
волюционный штаб, как стойки были
матросы, которым «важно было три
часа продержаться на перекрестке до
тех пор, пока со станции Морозовки
не
подойдет
сагитированный
и
взболыпевиченный батальон», о том,
наконец, что Галька «звонко, как ни­
кто, умела кричать:
— Да здравствует революция!»
Этим призывом, вложенным в уста
девушки, которая олицетворяет мо­
лодость, юность революции, прониза­
ны и другие рассказы Гайдара.
Левка из рассказа «О том, как
хоронили Левку» («Звезда», 11 нояб­
ря 1925 г.)—командир партизанского
отряда, сражавшегося против бело­
казачьих банд, погиб в одном из
боев. Товарищи его по отряду, кре­
стьяне, хотели похоронить Левку по
христианскому обряду, хотя «Яшкасобачник, приблудивший с завода, про­
бурчал, ругаясь, сквозь зубы:—А за­
чем
по-христиански,
зачем
поп

но, пришлось участвовать. Рассказ,
как это бывало иногда у Гайдара,
начинается с описания реальной об­
становки, в которой находится автор:
«— Читай, — сказал Ленька, пока­
зывая мне пачку свежих телеграмм.
Только сиди смирно, у меня приемник
что-то гфохо работает».
Это реальная редакционная обста­
новка, в которой работал Гайдар, и
Ленька — это один из сотрудников
редакции, ведавший приемом теле­
графной информации по радио. По
радио было принято сообщение о на­
значении тов. Ворошилова народным
комиссаром по военным и морским
делам.
И вот перед глазами автора встает
другая телеграмма, подписанная то­
варищем Ворошиловым. Встают пе­
ред его глазами суровые бои с бело­
зеленой атаманщиной, бои, в кото­
рых участвовал автор.
Вспоминает он, как «ревели, раз­
брасывались искрами, слетали к чор­
ту под откосы эшелоны. Наперекор
темноте, напролом через ночь вры­
вались и взрывались самодельные
бронепоезда».
Вспоминает он о том, как отряд
красных бойцов выдержал жестокую
схватку с беляками, как «задыхаясь,
спотыкаясь о камни, о придорожные
канавы, несся отряд на выручку ата­
кованному поезду, который сверкал
вспышками винтовочных выстрелов
и рассыпался фейерверками пулемет­
ных лент, несся к загадочному эше­
лону, ворвавшемуся в жуткую ти­
шину вероломной ночи».
А потом оказалось, что эшелон
этот был поездом командующего. И
командующим был Ворошилов. И
когда тот же Ленька в конце рассказа
спрашивает автора, о чем он заду­
мался и не приходилось ли ему слу­
чайно встречаться с товарищем Воро­
шиловым на фронтах, « — Приходи­
лось, — улыбаясь, ответил я. — Было
и такое дело, Ленька».
Автобиографический характер носит
яркий рассказ «Первая смерть»
(«Звезда», 26 сентября 1926 г.). Как
известно, Гайдар долго испытывал
последствия тяжелой контузии, полу­
ченной им во время боев, она приво­
дила его иногда на больничную койку.
Рассказ «Первая смерть», в котором
Гайдар выводит себя под своей
действительной фамилией (Голиков),

потребовался... Все видимость одна».
Священник, которого случайно за­
хватывают на дороге, совершает
отпевание. Один из бойцов отряда
узнает в нем доносчика на партизан.
Беспалый, заменивший Левку на по­
сту командира отряда, «перед тем,
как опустить в могилу Левку, под­
нялся на бугорок... и, тиская руками
баранью шапку, сказал хриплым над­
ломленным голосом:
— Братцы! Был у нас Левка ха­
рактеру крутого, и тяжело бывало
иной раз с ним. Но была у Левки
своя правда. Ненавистная, горькая
правда. И наказывал он перед кон­
чиной, чтобы, значит, стоять нам за
крестьянскую власть до конца... Что­
бы бить нам белых, покуда мы их
либо они нас изведут. И чтобы не
было никакой пощады и никакого со­
глашения. А что сказал Левка — то
и будет свято. Так ли я говорю,
братцы?
— Так... Правильно, — откликну­
лась эхом толпа. — Что сказал Лев­
ка — то и будет свято».
И когда опустили Левку в неглу­
бокую яму, вырытую прямо руками,
«спросил тогда Беспалый у притих­
шей толпы: — А что, братцы, прика­
зал бы Левка сделать с человеком,
который спрятал бы загнанного, как
собаку, ^партизана, а потом сам бы со
свечой привел к нему в погреб каза­
ков?
— Повесить, — хмуро ответили го­
лоса из толпы.
И повесили священника, отца Ев­
графа. Потому повесили, что в схват­
ке не на жизнь, а на смерть между
двумя мирами не может быть по­
щады».
Всем характером своего повество­
вания Гайдар старается показать
силу и страсть борьбы против нена­
вистных врагов. Он пишет: «Было
небо сухое и серое, — как глаза, как
лица нахмуривших брови партизан».
Он пишет: «И вместо прощального
звона плыли по небу глухие взрывы
недалекой схватки. Вместо прощаль­
ных слез зажигались в глазах огонь­
ки левкиной ненависти, острой и
жестокой». Он пишет: «Атаковали
сумерки покинутую поляну. И стало
на ней тихо, пусто».
В рассказе «Две телеграммы»
(«Звезда», 18 ноября 1925 г.) Гайдар
вспоминает об одном из боевых эпи­
зодов, в котором ему самому, очевид­
274

посвящен одному из таких тяжелых
эпизодов его жизни.
В рассказ о сеансе гипноза Гайдар
вплетает взволнованное повествова­
ние об одном из случаев своей боевой
жизни. Позволим себе привести срав­
нительно большой отрывок из рас­
сказа:
«Это было в огневом 19-м, когда
железная бригада курсантов была
брошена в прорыв стихийно наседаю­
щей петлюровщины, как последний
мешок бывает брошен с тем, чтобы
хоть на минуту задержать разрыв
дрожащей и ломающейся под напо­
ром воды плотины...
Было за полдень. Было сухо. Небо
было такое серое, как шинели кур­
сантов, распластавшихся в цепи, как
их сосредоточенно сумрачные, напол­
ненные холодной решимостью лица.
Боя не было — должен быть скоро.
По цепи, по ротам поехала баталь­
онная кухня. И с той стороны никчем­
ный и ненужный снаряд зажужжал,
разрывая серое полотно воздуха, и с
фейерверочным треском, разорвав­
шись шрапнелью, 40 из 250 пуль вса­
дил в стенки походной кухни.
— Командир роты, — сказал мне,
подъезжая, помкомполка, — бой бли­
зок, а люди голодны. Идите в тыл, в
штаб и скажите, что я приказал при­
слать консервов. А если нет, то сала,
и потом пусть вскипятят хотя бы воду
для чая. В общем, делайте!
Я повернулся и пошел. Тропка из­
гибалась меж кустов. Я шел к себе.
Впереди была цепь. И потому я был
спокоен. И когда сзади послышался
лошадиный топот, я не повернул
даже головы, а просто сделал пол­
шага в сторону с тем, чтобы пропус­
тить скачущих кавалеристов. Но то­
пот вдруг резко оборвался. Горячее
лошадиное дыхание опалило мне
шею. Послышался лязг двинутого
затвора, и на своем затылке я почув­
ствовал холодное прикосновение вин­
товочного дула.
Негодуя на дураков кавалеристов,
я осторожно, иначе бы мне разбили
череп, поворотил голову и умер в ту
же минуту, потому что увидел вместо
наших кавалеристов два яркокрасных
мундира и синие суконные шаровары,
ка^их ни бригада, ни красноармейцы
никогда не носили.
— Кончено, — мелькнула тысяче­
секундная мысль, — как это ни боль­
но, как ни тяжело, а все равно — кон­
18*
275

чено. — И побледнев, я пошатнулся с
тем, чтобы по железному закону ло­
гики спусковой крючок приставленной
к затылку винтовки грохнул взрывом.
— Наш, — коротко крикнул один.
Шпоры в бока, нагайки по крупу, и
опять никого и ничего...»
Позже оказалось, что «далеко на
левом фланге отбивалась бригада
красных мадьяр. Бригада была раз­
бита, и двое мадьяр прискакали со­
общить об этом в штаб нашего
полка».
Этот рассказ один из самых силь­
ных среди написанных в период ра­
боты Гайдара в «Звезде» по художе­
ственным достоинствам, по чистоте,
по лаконичности и выразительности
языка. Гайдар дает запоминающуюся
картину обстановки перед боем и пе­
реживаний молодого командира роты,
который с открытыми глазами встре­
тил, казалось, неизбежную смерть.
Короткая точная фраза, отсутствие
нагромождения эпитетов, чем часто
грешил Гайдар в других своих ран­
них рассказах, намечает, нам кажется,
тот стиль простаты и ясности пове­
ствования, который получил позже
развитие в произведениях, сделавших
Гайдара известным писателем.
Есть все основания считать, что
этот рассказ автобиографичен. Ведь
в 1919 году, то есть в период, который
описывается в рассказе, пятнадцати­
летний Гайдар командовал ротой в
бригаде курсантов.
Несколько иной характер, чем дру­
гие рассказы, связанные с темой
гражданской войны, носит рассказ
«Начальник
уголовного
розыска»
(«Звезда», 16 декабря 1925 г.). К на­
чальнику уголовного розыска Поле­
вому приводят известного бандита
«Степку милого», который оказывается
бывшим товарищем Полевого по
гражданской войне. Полевой ошелом­
лен. Он удаляет всех из своего каби­
нета, хочет вызвать бандита на воспо­
минания, разворошить в нем высокие
чувства, какими был движим тот во
время боев с белогвардейщиной. Ему
это даже удается, однако Степка бы­
стро возвращается к действительно­
сти, хватает наган Полевого. Полевой
не верит, что его прежний соратник
может застрелить его. И верно, бан­
дит не может убить Полевого. «Рва­
нулось сразу дуло нагана вверх ко
лбу Полевого, и споткнулось дуло
нагана об укоризненный взгляд, и

звякнуло разбитое стекло, потому что
вылетел на улицу с силой отброшен­
ный Степкой наган и, грохнувшись •
мостовую, гулко выстрелил в пустую
темноту». В ту же ночь расстреляли
Степку.
Гайдар показывает здесь мораль­
ный поединок между Полевым, кото­
рый остался верен революционному
знамени, и свихнувшимся, пошедшим
на дно общественной жизни Степкой.
В этом поединке победителем выхо­
дит Полевой.
Попытка молодого писателя пере­
дать совершенно нетипичную ситуа­
цию не нашла и не могла найти убе­
дительного художественного вопло­
щения. Однако даже этот рассказ
отличается от многих других произ­
ведений,
носивших
детективный
характер, тем, что во главу угла
Гайдар ставит прославление несги­
баемой революционной воли, не знаю­
щей пощады к отступнику.
Интерес к революционной теме на­
правляет внимание Гайдара на собы­
тия 1905 года. На эту тему им напи­
сано два рассказа.
Один из этих рассказов «Провока­
тор» («Звезда», 29 ноября 1925 г.)
говорит о периоде после подавления
революции, когда большевистская
партия уходила в глубокое подполье
для нового собирания сил, когда
меньшевики твердили о том, что «не
надо было браться за оружие». Сю­
жет рассказа коротко заключается в
следующем. Члены одного из больше­
вистских комитетов решают временно
покинуть город, где им грозит безус­
ловный провал, чтобы затем при пер­
вой возможности вернуться для про­
должения подпольной деятельности.
Против этого возражает Павел, на­
стаивающий на том, чтобы остаться
в городе. Павел оказывается прово­
катором. Член комитета Дора, кото­
рая любит Павла, узнает о его пре­
дательстве в тюрьме.
«Мы еще встретимся», — вспомни­
лись ей последние слова Павла. И
голос ее снижался почти до мягкого
шопота, почти ласкового от острой
ненависти, вложенной в бессвязно
срывающиеся слова.
— Да, да, милый, — шелестели ис­
трескавшиеся от жара сухие губы. —
Я верю, что может быть совсем при
другой обстановке, но все-таки когданибудь в другое, в наше время — мы
•пять встретимся.

...Милый! Я верю, что будет день,,
будет встреча, когда уже не попрежнему, а четкими горячими словами
оружейного залпа мы еще раз, по­
следний раз, поговорим».
Написанный в приподнято-роман­
тическом духе, не блещущий литера­
турными достоинствами, ибо он гово­
рит о времени, едва знакомом автору,,
этот рассказ интересен лишь тем, чта
Гайдар пытается в конце его переки­
нуть мост к нашим, советским дням,,
показать, что дело тех, кто пострадал
во время «генеральной репетиции»
1905 года, восторжествует.
В «Звезде», как отмечалось в на­
чале настоящей статьи, были опубли­
кованы повести Гайдара: «РВС»Г
«Тайна горы» и «Рыцари неприступ­
ных гор».
Гайдар стремился создать револю­
ционную романтическую повесть и
упорно работал в этом направленииМолодой писатель стремился нари­
совать героические образы, показать
беззаветную, ни при каких обстоя­
тельствах не прекращающуюся борьбу
пробив старого мира.
Гайдар быстро пришел к правиль­
ному пониманию романтики как
элемента, органически вытекающего1
из правдивого описания действитель­
ности в ее революционном развитии.
Уже в «Звезде» появилась повесть,,
которая является прекрасным образ­
цом такой романтики, а именно
«РВС», повесть тем более ценная, что
она была обращена к молодому по­
колению, к детям.
Но и в тех произведениях, идейно­
художественный уровень которых ни­
же «РВС» и которые Гайдар потом
считал «совсем еще слабыми», моло­
дой писатель не отрывался от реаль­
ной действительности.
Повести «Тайна горы» и «Рыцари
неприступных гор» показывают тягу
Гайдара к приключенческому сюжету.
Они помогли Гайдару развить его
способность к построению острого,,
занимательного сюжета, которым от­
личаются и его зрелые произведения.
Знаменательно также то, что, созда­
вая приключенческую, отчасти фанта­
стическую повесть, Гайдар не моядет
и не хочет оторваться ни от окру­
жающей его действительности, ни от
столь близкого ему периода граждан­
ской войны.
276

В повести этой, как и в «Тайне
горы», чувствуется стремление до­
биться яркости, сочности языка, ко­
торый оказывается все же очень
неровным. Повесть отличает стреми­
тельность повествования, интересная,
увлекательная, но далеко не всегда
сводящая концы с концами интрига.
В этой повести много неверного.
Автор часто идет по пути мало чем
оправданного вымысла, в увлечении
приключенческой стороной дела да­
леко не всегда считается с историче­
ской правдой даже там, где нельзя с
ней не считаться. По справедливому
замечанию Ф. Эбина (статья «Твор­
ческий путь А. П. Гайдара» в сбор­
нике статей «О детской литературе»,
Детгиз, 1950 г.), эта «повесть созер­
цательна, герои ее не показаны в
борьбе и труде, в ней есть элемент
ложной романтики бродяжничества».
Интерес этих ранних повестей за­
ключается в том, что в них отчетливо
видно, как упорно искал Гайдар но­
вую тему, как он стремился отклик­
нуться на важные вопросы советской
жизни. Они интересны стилевыми
своими особенностями, характером
языка, лаконичностью повествования.
В этом отношении повести являются,
несомненно, трамплином, отталки­
ваясь от которого Гайдар перешел
дальше уже на свой твердо принятый
путь. А частично (в «РВС») этот
путь определился уже в период ра­
боты писателя в Перми.

«Тайна горы* («Звезда», 8—30 сен­
тября 1926 г.) имела подзаголовок
«Фантастический роман Гайдара».
Несмотря на такой подзаголовок, мо­
тивы реальной действительности оста­
ются основными в повести.
Последней повестью Гайдара, напе­
чатанной в Перми, были «Рыцари не­
приступных гор» («Звезда», 5—18
декабря 1926 г.). Собственно, это
только часть повести, отрывок, как
обозначено было в последнем под­
вале, опубликованном в газете. В
следующем 1927 году повесть уже
полностью вышла отдельной книж­
кой в издательстве «Молодая гвар­
дия» под названием «Всадники непри­
ступных гор». В ней рассказывается
о приключениях автора, героя пове­
сти, выступающего в ней под именем
Гайдара, его друга Николая и де­
вушки Риты, которую любят оба.
Часть повести, напечатанная в
«Звезде», посвящена путешествию по
Кавказу.
Повесть в какой-то степени авто­
биографична. Гайдар действительно
совершал в этот период большое пу­
тешествие по Средней Азии и по Кав­
казу.
События, изображенные в «кавказ­
ской» части повести, представлены
как «далекий сон... странный сон»,
который, в конце концов, «уплыл
прочь». Сон этот был навеян Гайдару
рассказами о борьбе за становление
советской власти в горной Хевсурет'ии. Во сне Гайдар стал участником
этих событий.

4. ДЕТСКАЯ ТЕМА
выдова, удерживавшие ребенка в мире
кукол и зверюшек, слащавые расска­
зы Клавдии Лукашевич, пошлые по­
вести Чарской. Многие литераторы
продолжали писать для детей, руко­
водствуясь буржуазным принципом
аполитичности детской литературы.
Правда, в 1924—1926 гг. появился ряд
книг о детях в гражданской войне.
Однако большинство их страдало
ложным романтизмом. Авторы ис­
кусственно ставили детей в такое
положение, когда они’ оказывались
вершителями событий.
Но наша страна имеет прекрасную,
идущую еще от Пушкина, традицию
реалистической литературы для де­
тей. В конце XIX и начале XX века

Важнейшим для Гайдара-писателя
событием
пермского периода его
жизни было обращение к детской
теме. Правда, большинство литера­
турных произведений Гайдара этого
периода, посвященных детям, пред­
назначалось не для детей, а для
взрослых. Но из этого интереса к
детской теме вырастало и творчество
непосредственно Для детей, вырастал
детский писатель Гайдар.
Детская литература, как и совет­
ская литература вообще, пережива­
ла в те годы период своего станов­
ления. Широкое хождение по рукам
-еще имели детские книги, оставшие­
ся от дореволюционного прошлого:
сказочки плодовитого Федорова-Да­
277

«Ах, как было весело... как ужасно
весело... Во-первых, вышла замуж
старшая дочка Вишевского Лидочка,
во-вторых, сегодня вечером будет ве­
чер, то есть не простой, а особенный,
с музыкой и танцами, а потом еще
что-то такое будет.
Что? Он даже не знал хорошенько
сам, но чувствовал, что что-то инте­
ресное и необыкновенное непремен­
но будет.
Особенно сильно показалось ему
это после того, когда, бегая за топ­
леным маслом в деревню, он услы­
шал краем уха, как говорил Кривой
Игнатий Ивану Солдатову:
— Хвейверк будет?
— Будет, — отвечал Иван Солда­
тов. — форменная люминация.
И сам усмехнулся. Чудно как-то ус­
мехнулся—главное, что сам смеялся,
а глаза сжал и руки в кулаки сжал.
Лешка забрал масло и выкатился
возбужденный из избы.
Ах, как весело, как ужасно весело.
На что уж деревня, всегда сонная, а
тут сегодня — смотри-ка—ходят куч­
ками, шебутятся чего-то. Вон Степан
Лопатник побежал бегом куда-то, а
вон двое — Яков и Мирон от кузнеца
вышли с шомполками, должно не
иначе как на зайца охотиться соби­
раются. Яков ничего, а Мирон —
тяжелый мужик. Главное, его барин
ругает, а он молчит. Барин рас­
сердится, в морду его даже раз дви­
нул, а он стоит, смотрит и все мол­
чит, молчит.
«Господи, — подумал тогда Леш­
ка, т- да неужели он, когда не вино;
ват, и оправдаться не может? Ну,,
хоть бы .что-нибудь сказал, а то за­
жал губы и молчит...»
Так воспринимает Лешка надви­
гающиеся события. И так молодой
Гайдар улавливает ход мысли ре­
бенка.
Когда же начался «вечер, то есть
не простой, а особенный», он вскоре
был прерван сообщением о том, чт>
горит подожженное крестьянами со­
седнее имение «Уютное». И вот как
Гайдар описывает дальнейшие собы­
тия:
«И Лешка выбежал во двор, на
крыльцо. А на дворе был тогда голу­
бой и звездный мороз, и у крыльцу
точно застыли два молчаливые ка­
зака.
— Земля бунтует. — хмуро сказал
один.

эта традиция развивалась в произве­
дениях Горького, Короленко, Засодимского, Гаршина, Гарина, Ма­
мина-Сибиряка, Телешова. Они ви­
дели и показывали ребенка включен­
ным в реальную жизненную обста­
новку, входящим в мир, полный про­
тиворечий и борьбы. Великий Горь­
кий дал в ряде статей программу
создания для детей литературы со­
циалистического реализма.
Все это помогало становлению
новой детской литературы. В годы,
когда Гайдар начинал писательский
путь, писал для детей Владимир
Маяковский, первые книги создал
Борис Житков.
Гайдара привлекала детская тема.
Он любил и понимал детей. Сам он
часто казался большим ребенком,
человеком, которой переживает за­
торможенное суровой войной детство.
В то же время он был умудрен
жизненным опытом и горячо стре­
мился служить пером так же, как
раньше служил оружием, утвержде­
нию и защите нового мира. Это и
помогло Гайдару с самого начала
стать на правильный путь.
'
В самых ранних рассказах о де­
тях, опубликованных в «Звезде»,
Гайдар проявляет большую наблю­
дательность, способность ощущать
поведение ребят, их психологию, их
речь, их манеру думать. Гайдар —
зрелый писатель отличался умением
прекрасно передавать детскую речь.
Он не копировал ее в точности, что
непременно привело бы к упроще­
нию, к натуралистической передаче
где-то слышанного, а выражал ее
строй, ее склад. Когда же он сам
выступал на сцену уже с авторской
речью, то часто и в нее он органи­
чески включал какую-то детскую ин­
тонацию. Такая интонация необы­
чайно помогала ему в изображении
настроений, мыслей, поступков ре­
бенка. Это высокое качество, свой­
ственное большому художнику, на­
мечается уже и в ранних рассказах
Гайдара,
которые
печатались в
«Звезде».
Примером может служить «Пер­
вый пожар» («Звезда», 24 декабря
1925 г.). В рассказе говорится о со­
бытиях 1905 года, о крестьянских
волнениях, о поджогах помещичьих
усадеб. Эти события рассматрива­
ются глазами мальчика Лешки, сына
судомойки у помещиков Вишевских.
278

— Нагайки захотела, вот и бун­
тует, — добавил другой и плюнул.
Но Лешка не поверил ни тому, ни
другому. Во-первых, какой дурак
может захотеть нагайки, когда если
иной раз барчук просто за волосья
дернет, и то никакого удовольствия.
А потом вовсе это не земля бунтует,
а просто мужики жгут барскую
усадьбу «Уютное», потому что такая
пора пришла, чтобы жечь. Это самое
еще вчера сказал старый дед Пахом,
который все знает. И Лешка вздрог­
нул даже, когда увидел, что по дво­
ру, заложив связанные руки за
спину, без шапки, под конвоем двух
казаков идет куда-то старый Пахом.
У ворот Пахом остановился на
минуту, посмотрел в ту сторону, где
красная точка светится на горизонте,
посмотрел и улыбнулся. Это был по­
следний пожар, который видел ста­
рый дед — другого он уже не видел.
Но Лешка видел. Через двенад­
цать лет, в 17 году Лешка видел
еще и другой пожар, который уже не
точкой, а кольцом охватывал гори­
зонт и сквозь дым которого слышал­
ся треск и грохот, потому что сжи­
галось все, что могло сгореть, и
взрывалось все, чего не могли сло­
мать.
И в другом пожаре танцевали
огненные языки красными флагами
и судорожно вздрагивала от залпов
батарей земля — на этот раз дей­
ствительно и по-настоящему взбун­
товавшаяся, наконец, земля — это
было замечательно.
Но зато тот пожар, — когда ярким
фонариком горело имение «Уютное»,
зато тот давнишний пожар был пер­
вым».
В этом рассказе мы явственно
ощущаем, как нераздельно сливается
авторская речь с интонацией детской
речи, как умело рисует Гайдар ход
мысли деревенского мальчишки, и
наивного, и многое уже понимаю­
щего.
В
рассказе «Четыре рапорта»
(«Звезда», 19 сентября 1926 г.) Гай­
дар стремился показать, что дети
времен гражданской войны в зависи­
мости от классовой принадлежности
имели ярко выраженные симпатии к
той или иной борющейся стороне.
Рассказ
«Патроны»
(«Звезда»,
21 ноября 1926 г.) близко примыкает
по своему сюжету и характеру к по­
вести «РВС». Этот рассказ публико­

вался и позднее, в частности, он во­
шел в двухтомное собрание сочинений
Гайдара (Гослитиздат, 1949 г., том II).
Первоначальный вариант рассказа в
сильной степени отличается от пос­
леднего опубликованного. Он пред­
ставляет собой значительно более
короткое произведение,, с более про­
стой фабулой, которая сводится к
следующему.
Испуганные розорвавшимся сна­
рядом лошади рванули, из телеги
упало в канаву несколько ящиков с
пулеметными лентами. «И лежали
патроны там до тех пор, пока восьми­
летний Федька не наткнулся на
них неожиданно. Восхищенный своей
находкой захватил он из дома ме-'
шок и, насыпав в него целую кучу
желтых блестящих палочек, припер
все домой».
Но мать не обрадовалась находке
и выгнала Федю из дома, наказав
бросить патроны в пруд. «Опечалил­
ся Федька, потащил мешок из хаты,
но не выбросил, а спрятал недалеко
за огородом и заложил сухими
листьями».
На деревню совершил налет не­
большой отряд белых казаков. Они
заметили патроны, которые Федька
неудачно рассыпал из карманов.
Фединого деда, как старшего в доме,
посадили в холодную. Сосед Егор
хотел было сбегать в другую дерев­
ню к красным за подМогой, но его
заметили и тоже посадили.
«Заплакала и заругалась на Федьку
мать.
—г Чтобы, — говорит она,—прова­
лился ты вовсе, пропадает из-за тебя
второй безвинный человек.
Опечалился тогда Федька и исчез
куда-то в темноте».
Неожиданно поднялась в деревне
отчаянная стрельба. Белые испуга­
лись большого отряда красноармей­
цев и скрылись из деревни. А когда
все успокоились, выяснилось, что
красноармейцев-то и нет. Это Федь­
ка навалил на мешок с патронами
хворосту, да и поджег его.
Фабула первого варианта не толь­
ко проста, но и примитивна, язык
его груб. Сопоставление вариантов
показывает, как серьезно работал
Гайдар над тем, чтобы улучшить и
сделать «Патроны» настоящим дет­
ским рассказом.
Рассказ «Когда этого не будет»
(«Звезда», 6 декабря 1925 г.) яосвя-

270

щен проблеме семьи. Гайдар опол­
чается в нем против тех, кто разру­
шает семейную жизнь, не считаясь с
тем, как гибельно отражается это на
детях. Речь в рассказе идет о ма­
леньком Топе (имя, которое позже
встречается в повести «РВС»), о том,
как воспринимает он разрыв между
отцом и матерью, которая уходит
к другому человеку. Гайдар утвер­
ждает, что и маленький ребенок
многое понимает. «До 5 лет Топу
жизнь казалась осмысленною и
простою», — начинается рассказ, но
дальше выясняется, что жизнь вовсе
не проста и что «Топ уже давно знает,
отчего хмурит отец брови, когда
смотрит на тонкие, чуть-чуть подри­
сованные брови матери, он уже знает
все, х но молчит». Когда начинаются
домашние ссоры между отцом и
матерью, Топа постоянно отсылают в
другую комнату — поиграть.
«А что Топу играть, когда он уже
играл. И кроме того, у аэроплана
сломался пропеллер и кроме того
скучно.
— Пойди, пойди, милый, нам надо
поговорить.
Ах, как глупо. Как ужасно глупо.
Точно он, Топ, если говорить уж
правду, не знает, о чем они говорят.
А вчера, когда сидел на руках у
отца, все думали, что Топ заснул, —
а он вовсе и ^е заснул, а только за­
крыл глаза для хитрости и все слы­
шал. И мало того, что все слышал—*
все понял».
Когда мать совсем бросает семью,
Топ не выдерживает и заболевает. И
вот, когда он выздоравливает, он ле­
жит с градусником и думает.
«Он знает, что сейчас он будет
октябренком, потом пионером, потом
комсомольцем, а потом настоящим
большевиком. И когда он пройдет
через все ступеньки и когда станет
совсем большим, настоящим комму­
нистом-большевиком, то этого совсем
больше не будет».
Схематический по своему построе­
нию, написанный очень «в лоб», рас­
сказ этот подкупает, однако, чита­
теля
наблюдательностью
автора,
умением подмечать многие мелкие
детали детского восприятия окру­
жающего мира.
О детях был написан Гайдаром и
ряд фельетонов. Он горячо высту­
пает против холодного, бездушного,
чиновничьего отношения к школе. Он

зло издевается над людьми, которые
не могут справиться с водой, зато­
пившей подвальный этаж одной из
школ, а потому... закрывают школу
(«Бумажная стихия»—«Звезда», 8 де­
кабря 1925 г.). Он выступает против
нерадивых школьных администрато­
ров, которые никак не соберутся
вставить выбитое в одном из классов
стекло и морозят ребят («Разбитое
стекло»—«Звезда», 25 ноября 1926 г.).
Обратив внимание на совершенно
безграмотный
текст «прощальной
грамоты, коей были награждены все
успешно закончившие» одну из школ
Пермского округа. Гайдар обеспоко­
енно ставит вопрос о качестве пре­
подавания в такой школе («Позор­
ный документ»—«Звезда», 3 сентяб­
ря 1926 г.). В фельетоне «Цена
жизни» («Звезда», 4 декабря 1926 г.)
Гайдар выступает с требованием са­
мого внимательного и чуткого отноше­
ния к больным детям. Все эти фелье­
тоны пронизаны одним общим на­
строением любовного отношения к
детям, как будущим гражданам со­
циалистической Родины.
Интерес к теме о детях приводит
Гайдара и к созданию более или ме­
нее крупного произведения — «РВС»
(«Звезда», 11—26 апреля 1926 г.).
Это произведение показывает многие
черты уже зрелого детского писателя
Гайдара. Гайдар, изображая своих
героев, Димку и его приятеля Жи­
гана, заставляет их действовать в
рамках реальной действительности.
Герои повести не совершают ничего
такого, что делало бы их поведение,
их поступки какими-то исключительт
ными. В повести, насыщенной дей­
ствием, Гайдар стремился, однако,
показать внутренний мир ребят-подростков, которые ощутили правду
революции, показать, как в них раз­
виваются качества настоящих совет­
ских людей. Рисуя в повести образ
коммуниста, которому Димка и Жи­
ган помогают прятаться в деревне,
захваченной бандитами, Гайдар по­
казывает, как велика сила больше­
вистской партии и Красной Армии.
Реальность обстановки, в которой
происходит действие повести, геро­
изм, который Гайдар показал в тог­
дашней обыденности, теплое лириче­
ское чувство, которым пронизаны
многие страницы повествования, на­
280

ной замысел остались неизменными.
Повестью «РВС» Гайдар уже твердо
становится на путь детского писа­
теля.
Самые первые произведения Гай­
дара, говорившие о детях и написан­
ные для детей, следуют. принципам
социалистического реализма. Их ро­
мантика органически вытекает из
реальной жизни советского народа,
всеми своими помыслами и делами
устремленного в будущее. В этом
крупнейшее достижение первого пе­
риода творчества Гайдара.

долго сохранили «РВС», обеспечив ей
почетное место в нашей литературе.
Следует, однако, сказать, что и эта
повесть, подобно рассказу «Пат­
роны», претерпела в последующих
изданиях весьма серьезные измене­
ния по сравнению с первоначальным
газетным вариантом, правда, измене­
ния, главным образом, стилистиче­
ского порядка. В газетном варианту
есть растянутость, много ненужных
грубых выражений и словечек, от
которых позже повесть избавлена.
Однако композиция повести, ее основ­

5. ПУТИ-ДОРОГИ
С 9 по 14 июля 1926 года (в четы­
рех номерах «Звезды») был напеча­
тан большой рассказ Гайдара «Путидороги», навеянный впечатлениями
похода, который он совершил по Чер­
номорскому побережью Кавказа, Ук­
раине и Донбассу. Рассказ этот
ведется от первого лица и носит авто­
биографический характер. Он дает
представление о настроениях Гайдара
в описываемый
период
(1925—
1927 гг.), о его желании как можно
больше познать свою Родину, о его
живом интересе к людям.
Отдохнув в Гаграх и переехав от­
туда на пароходе в Сочи, Гайдар по­
купает на оставшиеся деньги желез­
нодорожный билет. Денег хватает,
чтобы доехать до Харькова. Побро­
див по городу, он дошел до базара,
«купил за двугривенный 4 пирожка,
сел на дерево и стал раздумывать о
своей судьбе».
« — А что, если забыть, — пишет
дальше Гайдар, — про свою литера­
турную профессию и попробовать
прожить до конца лета просто так...
И когда доел я последний пирожок,
встал с бревен и тотчас же позабыл
про свою литературную профессию,
отверг с презрением мысль идти в
редакцию, а вместо этого пошел к
старьевщику.
Выбрал у него крепкие штаны из
мешка и рубаху такого же фасона и
предложил ему променять их на мой
курортный костюм с условием —
пятерка в придачу...
И потом купил я хлеба два фунта,
небольшой мешок, старый солдатский
котелок, у которого была маленькая
дырочка — но за двугривенный. На­

бил полный кисет махорки и, закурив
трубку, вышел из города. И там, где
журчит речонка Уды, у зеленых
тростников разбегались во все сто­
роны разные пути, разные дороги.
Постоял я немного и пошел по той,
что идет на юг, на Донбасс. С легким
сердцем, с легким багажом и без вся­
ких тревог.
А вверху сентябрьским хрусталем
висело небо, внизу земля дышала
ароматом сохнущих трав и спелых
дынь, а впереди была дорога — длин­
ная и загадочная, как дымка снего­
вых вершин у долин душного
Мцхета — как и всякая другая, еше
не пройденная дорога».
Перед читателем проходят дальше
в «Путях-дорогах» то встреча у
костра со стариком, общественным
сторожем, который караулит бахчи с
арбузами и дынями, то встреча на
берегу Донца с двумя беспризорни­
ками, то работа вагонщиком на
шахте. Во всех этих эпизодах ощу­
щается постоянно жадность к жизни,
поиски в людях нового.
О стороже на бахчах становится
известно, что «четыре сына погибли
у старика: первый в германскую,
двое красноармейцами, а пятый, сво­
лочь, к махновцам ушел, и сейчас
жив и ничего ему, проклятому, не
сделалось, но только погиб он для
старика тоже». И Гайдар с удовлет­
ворением отмечает это ярко характе­
ризующее старика отношение к сынуизменнику.
в
Встреча с беспризорниками инте­
ресна тем, что здесь герой рассказа,
как и Гайдар в жизни, относится к

281

Край мой, Россия! Родина моя со­
ветская, то, что было рождено в гро­
хоте орудийных залпов, то, что было
захвачено натиском умирающей ата­
ки, — все наше и все мое. И когда, в
минуту глупого сомнения, набегает
иногда мысль о том, что ехать больше
некуда, что все шесть концов, шесть
сторон пройдены и пережиты — так
зто только минута. А потом...
Видишь тогда, как далеки темные
глубины неба, усыпанные огоньками
пятиконечных звезд, видишь, как не­
объятны просторы и как убегают с
горизонтом длинные бесконечные до­
роги и еще не пережитые и еще не
пройденные пути.
И когда меня спросят — что я
люблю больше всего — я молчу.
Только:
...синее поле, с шелестом убегающих
трав, да под шатром звездной ночи
казацкое седло, кривую шашку и
стальные стремена. Зарево ли пожа­
ров сжигаемого старого, зарево ли
коксовых печей дышащего огнем но­
вого — но все, что в движении, все,
что дает сигнал: аллюр два креста...
вперед!»

ребятам как к равным себе. И ребята
доверчиво рассказывают ему о том,
как они «удули из этого самого кур­
ского детдома», где совсем не счита­
лись с интересами ребят, где было
скучно и тоскливо.
После рассказа ребят «мы подня­
лись и пошли дальше. Целую неделю
мы бродили вместе... Оба они были
изворотливы,
находчивы,
и
мы
сдружились с ними здорово. Но на
седьмой день возле Никитовки пути
наши разошлись. Они остались на
станции с тем, чтобы примоститься к
поезду и уехать в Крым, я же пошел
дальше, направляясь к шахтам...
За 27 рублей я нанялся вагонщи­
ком в шахту. Дали мне брезентовые
штаны, рубаху и три жестяных номера
на фонарь, на казармы и личный но­
мер. В два часа следующего дня со
второй сменой я вышел на работу».
Гайдар дает картину тяжелого
труда в шахтах, где еще не началась
механизация.- «Сначала было тяжело.
Сколько раз, возвращаясь с работы,
я клял себя за глупую затею, но
каждый раз в два часа упорно воз­
вращался в шахту обратно и так —
полтора месяца.
Пото!^ надоело, стал я худым, гла­
за подведены угольной пылью, и в
глазах новый блеск, может быть, от
рудничного газа, может быть, просто
так от гордости.
Заработал 27 рублей и пошел опять
по полям до города Артемовска. Шел
днем, шел ночью, — а тогда были
темные теплые последние ночи отцве­
тающего лета. Взял в Артемовске би­
лет и уехал в Москву».
Поход по югу страны, столь разно­
образный по впечатлениям, какие он
принес, укрепил светлый взгляд ав­
тора на будущее, его веру в великое
грядущее социалистической Родины.
Знаменателен в этом отношении ко­
нец рассказа.
«Шахты теперь далеко, и все да­
леко. Перебирая в памяти все, что
прошло, что оставило след в душе
после бескрайнего фронта и поход­
ного марша, орудийных гулов, я чаще
всего вспоминаю: реку Донец, лес,
пересыпанный разводами узорчатых
цветов. Впрочем и многое, многое
другое тоже вспоминаю. Но разве все
разом рассказать.

♦ * *

Таким и был Гайдар в Перми. За­
рево пожаров сжигаемого старого,
зарево коксовых печей дышащего ог­
нем нового одинаково влекли его. Он
стремился к быстрому, но рассчитан­
ному и уверенному (заметим — аллюргдва креста, а не три креста) дви­
жению вперед.
Гайдар хотел, — мало сказать хо­
тел, он жаждал активно участвовать
в строительстве своей социалистиче­
ской Родины, открывать вместе со
всем народом новые и новые стра­
ницы ее героической истории, никогда
не забывая о том, чему научил уже
пройденный путь. Он хотел увидеть и
узнать как можно больше и всегда
жадно стремился к людям. Вот по­
чему Гайдара влекла газетная ра­
бота, дававшая молодому писателю
прекрасную возможность постигать
жизнь, активно и повседневно участ­
вуя в ней своим литературным
трудом.
Гайдар вышел из Красной Армии
зрелым человеком. Многое понял он,
сражаясь с оружием в руках. «Но
самое главное, что я запомнил — это

282

то, с каким бешеным упорством, с
какой ненавистью к врагу, безгранич­
ной и беспредельной, сражалась
Красная Армия одна против всего
белогвардейского мира», — писал он
значительно позже в автобиогра­
фии. (Избранные сочинения, Детгиз,
1949 , т. I, стр. 14—15).
Идеи беззаветной верности револю­
ционному долгу, беспощадной борьбы
против старого мира, идеи высокой
большевистской бдительности Гайдар
принес с собой из армии. Эти идеи
пронизывают все его литературное
творчество в газете — фельетоны, по­
вести, рассказы.

Вместе с тем эти идеи обогащаются,
наполняются все более глубоким со­
держанием. Работа газетного фелье­
тониста помогает Гайдару понять
огромное значение личной моральной
чистоты человека для его служения
революции.
Работа в газете не дала непосред­
ственно темы для тех произведений
Гайдара, которые прочно вошли в
золотой фонд советской детской лите­
ратуры. Но она помогла ему глубже
понять требования советской социа­
листической жизни, в духе которых
должны воспитываться молодые по­
коления.

Кл. Рождественская

Алексей Петрович Бондин
(из воспоминаний)
связным рассказом, а скорее отдель­
ные картинки из жизни.
— А почему бы вам об этом не
написать? — спросила я.
Алексей Петрович задумался и
вдруг как-то необыкновенно ожи­
вился.
Он тут же обещал дать книгу к
осени. Предполагалось, что она бу­
дет небольшой, листа на три, на че­
тыре: картинки, сценки, типичные
для уральского рабочего быта.
Подобную книжечку он мог напи­
сать, что называется, «между дёлом».
В действительности получилось не
так. Когда Бондин стал обдумывать
план книги, всплыло в памяти много
интереснейших моментов из времен
детства. И чем больше он ворошил
прошлое, тем сильнее убеждался,
что в книге надо давать не отрывоч­
ные воспоминания, что необходимо
делать большую повесть. В конце
концов детская книга захватила его
настолько, что он отложил в сторо­
ну свою основную работу над рома­
ном «Лога».
Работа над повестью подвигалась
быстро. В октябре первая часть была
уже готова.
Для детей Бондин писал впервые,
и его все время волновал вопрос, на­
сколько интересна будет советским
школьникам его книга о старой шко­
ле. Окончив первую часть, он понес
ее на суд юных читателей. На чте­
ние собрались ребята всех возрас­
тов. В течение двух часов они слу­
шали с неослабевающим интересом.
Потом началось обсуждение. Алек­

В феврале 1933 года в Свердлов­
ске состоялось первое областное со­
вещание по'детской книге.
В те годы детская литература на
Урале только возникала. Еще не
было выпущено ни одной оригиналь­
ной книги. В издательстве имелся
лишь обширный тематический план,
не подкрепленный ни рукописями, ни
даже
договорами.
Свердловские
«взрослые» писатели того времени
пренебрегали детской литературой.
Авторы не профессионалы еще не бы­
ли нащупаны. На совещании преоб­
ладали представители городских об­
щественных организаций. Из района
единственным делегатом был Алек­
сей Петрович Бондин. В Свердлов­
ской литературной организации он
был самым сильным художником.
В то время он уже не работал
слесарем на транспорте. Опублико­
вав первую часть романа «Лога»,
Бондин напряженно трудился над
второй его частью и подготовлял к
отдельному изданию повести и рас­
сказы, напечатанные в журнале
«Штурм».
О детской книге он тогда едва ли
думал. Однако перед отъездом в Та­
гил он счел нужным зайти в редак­
цию детской литературы, чтобы
познакомиться поближе с планом и
работниками.
Среди быстро завязавшегося раз­
говора о детях и о детской книге
Алексей Петрович вспомнил о своем
детстве, о том, как он учился, как
жил в приюте, как с ранних лет по­
шел на завод. Это не было, конечно,

284

сей Петрович записывал каждое
критическое замечание. С удовлетво­
рением сообщил он мне, что теперь
спокоен за судьбу книги — читаться
ена будет хорошо.
В ноябре была закончена вторая
часть «Детства». Можно было бы уже
послать рукопись в редакцию, тем
более, что срок ее представления дав­
но истек. Но Алексей Петрович мед­
лил. «Я знаю, — писал он, — что
вы ждете и, наверно, ругаете меня,
но что же буду делать: 12-го будет
второй детский литературный вечер,
где я читаю половину книги».
Он хотел для проверки прочесть
ребятам всего несколько главок, но
слушатели не отпустили его, пока он
не прочитал им всю рукопись с на­
чала до конца.
«Я думаю, — писал он после этого
•бсуждения, — показ старой школы
одна из актуальных тем и чувствую,
что я с нею справился. Не хорошо, а
удовлетворительно».
Кое-кто из взрослых читателей уп­
рекнул его в романтизировании прош­
лого. В ответ на это он заметил:
«Как от нее (романтики) отделаешь­
ся,. когда ребячья мысль сплошная
романтика. Ребята не будут читать,
если взять метод холодного филосо­
фа».
Детские годы Алексея Петровича,
рано оставшегося сиротой, были чрез­
вычайно тяжелы. Безотрадной была
и его юность. И Бондин более всего
боялся, чтобы правдивая история его
детства не оставила тягостного впе­
чатления у маленьких читателей.
Желая предотвратить такую возмож­
ность, он разрядил насколько воз­
можно цепь драматических событий
моментами малозначительными, но
веселыми и забавными.
— В детской книжке должна быть
улыбка, — неоднократно повторял он
нам.
Настаивая на необходимости вклю­
чить ряд забавных сценок, мало вя­
жущихся с основной линией разви­
тия, он писал мне:
«Я насыщал вещь такими момен­
тами, чтобы юный читатель не дре­
мал, чтобы вместе с жутью были и
такие места, чтобы он мог посмеять­
ся, чтобы жуть не давила его все
время. Я думаю, необходимо давать
нечто такое, на котором читатель
мог бы освежиться».
В подтверждение своей мысли он

говорил о себе: «Я, например, люб­
лю играть в подкидного дурака. По­
сле напряженной работы отдыхаю за
этим безобидным занятием. Играю
азартно, до скандала».
С такими же требованиями Бондий
подошел и к иллюстрациям своей
книги «Моя школа». Он просил
художника «дать самые сильные мо­
менты, но побольше веселых, помень­
ше грустных». В его перечне рисун­
ков «жуткие» моменты, составлявшие
основу повести, были вытеснены ве­
селыми, но мало значимыми сцена­
ми (ловля птиц, приход ряженых,
сцены с голубятней, с крысой, с коз­
лом ит. д.).
В середине 1934 года вышло первое
издание «Моей школы». Книга не
удовлетворила автора. В языке и в
содержании, повсюду он видел досад­
ные недочеты — следствие чрезмер­
ной спешки, вызванной жесткими из­
дательскими сроками.
В то же время выявился и глав­
ный недостаток книги — ограничен­
ность автобиографического восприя­
тия. «Моя огромная вина, — писал он
вскоре после получения рецензии из
Москвы, — заключается в том, что я,
действительно, положился только на
свою память, хотя знал слова Ж. Ж.
Руссо, и боялся позволить себе на­
писать то, что происходило не в поле
моего зрения. Я эту ошибку еще осо­
знал тогда, когда книга была еще
в печати».
Во второе издание «Моей школы»
Бондин внес много поправок и допол­
нений. Он* вписал сцены революцион­
ного движения, расширил период
жизни в семье, углубил социальный
смысл книги.
Иллюстрации в книге не удовлет­
ворили его. Особенные возражения
вызвал один рисунок, где был изоб­
ражен уставщик (цеховой мастер)
в фартуке.
«Рисунок хорош, но политически не
верен. На рисунке изображен рабо­
чий. Рабочий не возьмет клещами за
нос подростка. Мастера-уставщики
ходили или в блузах или в пиджа­
ках, только без фартуков. Прежняя
администрация всячески выделяла
себя из среды рабочих. Ведь преж­
ние мастера это же посредники меж­
ду трудом и капиталом, а этим ри­
сунком вы можете создать ложное
представление у молодого-поколения:
о прежних мастерах...» — писал он.

285

этого замысла органически вошла в
продолжение книги «Моя школа».
Закончив главы об изобретателе,
авто|) писал: «Работая над этими
главами, волновался, переживал сно­
ва то, что пережил в начале 900-х
годов. Снова как-то ярко всплыла
эта жуть. Писал и точно сидел в
той злой действительности, во мраке
прошлых дней. Вы, наверно, не испы­
тывали такого ощущения? После та­
ких минут хочется на воздух, видеть
наше теперешнее новое, радостное».
Чрезвычайно щепетильный в вы­
полнении своих обязательств, Бондин
пошел на срыв договорных сроков,
чтобы прочесть школьникам и ком­
сомольцам отрывки из «Юношества».
Во время чтения он увидел, что «ре­
бята зажигаются, глаза блестят».
В марте 1936 г. Алексей Петрович
сдал рукопись в издательство. По его
признанию, он успел вложить в книгу
всего одну десятую того материала,
которым располагал.
Но его ждали другие начатые ра­
боты. Не отдохнув, он засел за роман
«Ольга Ермолаева». Иногда он да­
вал себе некоторую передышку в
этой работе и тогда писал рассказы
для детей, позднее составившие сбор­
ник «В лесу».
Наступило лето. Как о недосягае­
мом счастьи Алексей Петрович мечтал
съездить на станцию Азиатская,
поесть земляники с молоком, поры­
бачить, пособирать ягод. Словом, по­
бродить по тайге. Но это были лишь
мечты.
Лето прошло без отдыха. В конце
декабря Бондин выехал в Москвм на
Всесоюзное совещание по детской
литературе. На совещании он расска­
зал о том, как работают детские
писатели на Урале, и о том, что ме­
шает развитию их творчества. В за­
ключение Бондин предложил передать
уральскую детскую литературу под
непосредственное руководство ЦК
ВЛКСМ, что дало бы ей возможность
полнее развернуться.
Бондин был горячим поборником
нашей детской литературы. «Что
детская литература собрат взрос­
лой — это бесспорно, — говорил он. —
В иных случаях для детей, я считаю,
писать бывает трудней, и очень пе­
чально, что некоторые литераторы и
читатели этого недооценивают».
Бондин с великой охотой писал для

К дальнейшей работе над книгой
«Моя школа» Алексей Петрович при­
ступил уже после того, как сдал в
печать вторую часть «Логов». В на­
чале 1934 года он писал:
«Моя школа» не кончена. Если хва­
тит жизни и сил. я ее должен про­
должать. Мое юношество — другая
школа — мои университеты, — выра­
жаясь словами А. М. Горького.»
Бондин не любил подписывать до­
говор на ненаписанную еще книгу.
Подписать договор, по его мнению,
значило положить камень на сердце.
Он считал, что обязывать должны не
«эти бумажки, а вообще совесть и
исполнение долга, когда что-нибудь
обещаешь».
Договор на продолжение книги
«Моя школа» Бондин подписал лишь
после многократных предложений со
стороны издательства.
Над этой книгой он работал не­
утомимо. Не прошло и четырех меся­
цев после заключения договора, как
у него уже были готовы восемь лис­
тов. «Нужно спешить, не потому
спешить, что подписал договор, —
спешить сделать все намеченное по
плану, пока здоров».
Для создания книги «Юношество»
Бондин располагал огромным жиз­
ненным материалом. Учитывая опыт
предшествующей работы, он «осто­
рожно отсеивал» все, что затемняло
главную линию развития.
Особенное внимание уделил он
рельефному изображению судьбы Ка­
тышева, талантливого изобретателясамоучки. Примерно за сод перед
тем Бондин предполагал эту траги­
ческую историю обработать в виде
самостоятельной повести из двух ча­
стей. В первой части он думал изоб­
разить безисходную долю рабочегоизобретателя в старое время. Во
второй — показать сына этого сле­
саря, комсомольца, осуществляющего
уже в советские годы идею погибшего
отца.
«Вы понимаете мой замысел,—спра­
шивал меня Алексей Петрович, —
как придушена была творческая
мысль отцов комсомола, но как она
свободна в наше время. Вот основ­
ная проблема повести. Дам я ее не­
скоро, без условий и без сроков.
Вещь серьезная, глубокая по психо­
логическому содержанию героев».
Бондин не написал отдельной книги
«а этом материале. Первая часть

286

рый все это не пережил сам, не
может так написать. Спасибо А. Бон­
дину, что он открыл передо мной
страшное прошедшее. С помощью его
книги я еще ярче, в десять раз ярче,
представила себе ужасное прошлое».
«Прочитав первую книгу, — писал
шестнадцатилетний
В.
Горбунов
из Челябинска, — я каждый день бе­
гал в библиотеку спрашивать вто­
рую книгу Алексея Бондина. Дня
через три я достал книгу у знакомо­
го мальчика и с жадностью набро­
сился на нее. Вторая книга мне по­
нравилась лучше первой. Прочитаешь
эту книгу ты и сам не свой. На тебя
находит жуткость, страсть, то сразу
бодрость и веселье».
Ученица VII класса Зоя Шаихметова писала с Медного рудника:
«Повесть Алексея Петровича Бон­
дина — замечательная книга, но в то
же время она очень печальная. И ни­
кто ее, наверное, без слез еще не про­
читал. Хочется тут же на месте убить
тех, кто издевается над людьми —
рабочими и подростками в заводах,
и тех учителей, которые издеваются
в школах над учащимися».
«Очень и очень понравилась мне
эта книга — сообщал молодой учи­
тель Белан из Бузулука. — Я с не­
терпением следил, как открывается
картина за картиной. Вот появляется
картина царской школы с ее учите­
лем Петром Фотиевичем. Этот чело­
век, я думаю, был бы хорош и для
советской школы. Но Луценко, у ко­
торого «сжимается рот и глаза де­
лаются выпуклыми», я бы сам стер с
лица земли. Особенно наводят ужас
поиски рабочими работы. Путешест­
вие Бондина в Надеждйнск — ка­
кой ужас, какие мучения... Это невы­
носимо. И вот, читая, я вдумываюсь
в прошлую жизнь рабочих с их ни­
щетой и в настоящую культурную
зажиточную жизнь. Как-то сразу ста­
новится весело, что нету этих своло­
чей Демидовых».
Таких откликов, искренних, горя­
чих признаний получено не менее
сотни. По ним можно судить, на­
сколько велико социальное значение
этой книги, ее воспитательное влия­
ние.
Не менее значительно художествен­
ное воздействие и других его книг.
Первое издание сборника «В лесу»

детей. Ради этих книг он откладывал
давно задуманные произведения для
взрослых. «У меня ребячьи вещи по­
чему-то выходят, — признавался он,—
я это и сам чувствую. Видно потому,
что люблю ребятишек до безумия».
Никто из писателей так не радовался
успехам развития детской литерату­
ры, как он. Усердно отыскивал он
детских авторов среди тагильской мо­
лодежи и, открыв какое-либо, даже
небольшое, дарование, спешил напра­
вить автора в издательство.
В оценке своих вещей он был чрез­
вычайно скромен и очень вниматель­
но прислушивался к голосу читате­
ля. При любых обстоятельствах он
находил время проверить свою ру­
копись среди пионеров, комсомольцев,
рабочей молодежи. Без такой про­
верки он никогда не отсылел рукопи­
сей в печать.
Как-то во время работы над
II частью «Моей школы» он, выска­
зывая сомнения относительно неко­
торых сцен, сказал:
— Ну, ничего. Может быть, мы
сумеем ее сделать достойной читателя
книгой.
Поддерживая связь с читателями,
в постоянном общении с ними черпал
он новые силы, бодрость.
«Все-таки радует, что меня любят
читатели, — говорил он. — С каждой
книжонкой встаешь крепче и крепче
на ноги. Больше и больше хочется
работать».
В другой раз он писал:
«Радует меня, что так дружно от­
кликаются читатели — и старые и мо­
лодежь. Это дает больше силы и
уверенности в том, что не зря болта­
юсь на белом свете».
И читатель его действительно го­
рячо любила Сколько страстных, глу­
боко взволнованных писем получили
мы в ответ на книгу «Моя школа».
Отозвались люди самых различных
возрастов из разных мест Советского
Союза.
Паша Алимова, ученица VII класса,
писала из Макеевки:
«Эта книга мне нравится тем, что
здесь как-то все похоже на жизнь.
Хотя здесь нет ни приключений, ни
путешествий, но эта книга написана
•ярко и разнообразно. Когда читаешь
книгу, то вместе со всеми радостями
я горестями Алексея, героя книги,
переживаешь и чувствуешь сам.
Мне кажется, что человек, кото­
287

рядовую женщину, которая творит
чудеса».
Так Алексей Петрович и сделал.
Но он не сразу нашел живой кон­
кретный материал для воплощения.
Помню, осенью 1938 года он при­
ехал в Свердловск особенно бодрый,
веселый.
।
— Наконец-то я нашел то, что
искал, — сказал он с воодушевле­
нием.—Девушка-комсомолка! Она пе­
ревернула весь механический цех на
заводе. Взяла мастера за шиворот:
«Пойдем со мной. Я тебе покажу».
Пошли. Стоит огромный станок, вот
такой длины. Около него токарь.
Низенький, плотный, работает давно,
отяжелел. Стоит, дремлет, как сыч.
Дальше маленький станок. Токарь
запустил стружку, ушел в другой
угол, болтает весь день. Ему делать
нечего. Третий станок—то же са­
мое. Она и говорит мастеру: «Один
токарь может справиться со всеми
тремя станками. Запустил стружку,
поглядывай за резцом. А для за­
правки станков должен быть один
свободный токарь». Решили в виде
опыта провести. Пришло время по­
лучки. У токарей глаза, как ложки.
Она получила тысячу пятьсот руб­
лей, а они пятьсот. Вот вам! Теперь
весь механический цех по-новому
переоборудовали, перестроили. Вотте баба!
И Алексей Петрович весело расхо­
хотался.
— Я все это всунул в роман! —
добавил он.
Он не спешил печатать свои вещи.
Помню, я просила его поскорее
дать давно им обещанный рассказ об
охоте на медведя. Он сказал:
— Рассказ об охоте пока не дам.
Вот уеду в лес, расспрошу еще мед­
вежатников. Хочется сделать лучше,
чтобы плотно было, весомое. Я дам,
не беспокойтесь.
И он дал, действительно, «плот­
ный», «весомый» рассказ. Так делал
он все свои вещи. Великолепный
знаток русского народного языка,
он всю жизнь продолжал жадно
вслушиваться в народную живую
речь, бережно «прибирая» каждое
меткое слово, выражение, поговорку.
Понятно, почему в его произведениях
так вольно, широко звучит живая рус­
ская речь.
Зима 1938 года прошла в напряжен­
ной работе. Ему хотелось во что, бы

вышло в 1937 году. Тогда же были
опубликованы обе части «Моей шко­
лы». Последние два с половиной года
Бондин усиленно работал над рома­
ном «Ольга Ермолаева».
Роман был задуман еще в 1934 го­
ду, а возможно и раньше. В феврале
1934 года он писал мне, что треть
книжки
(тогда она
называлась
«Оленька Полозова») уже сделана.
«В ней очень много детского, т. е.
для детей. Это повесть девочки.
Жуткая в прошлом и радостная в
настоящем. Печальная и веселая.
Пока что выходит ничего».
В первоначальном варианте героиня
его была инженером. Он хотел
показать рост, развитие инженераженщины. «Чувствую, что с этой
вещью справлюсь. И чувствую, что
подхожу к новым современным те­
мам». Последнее его радовало боль­
ше всего.
Со временем план романа менялся,
но неизменным оставался основной
замысел — показать жизнь женщины
за последние тридцать лет.
В октябре 1938 года, оправившись
после длительной болезни, он гово­
рил:
— Я теперь бегаю, как олень.
.Лестница в пятьдесят ступенек для
меня нипочем. Снова примусь за
«Ольгу#. К июлю кончу. Надо мне
еше съездить к ней.
— Разве она существует на самом
деле? — спросил кто-то из нас.
— Существует. Я ведь своих ге­
роев списываю с натуры, не выдумы­
ваю. Замечательная у нее жизнь!
Ничего не выдумывать, брать ма­
териал из самой гущи жизни — таков
был основной принцип его литера­
турной работы. Кладя в основу жи­
вых людей, действительно происхо­
дящие события, он добивался их ти­
пического изображения.
Он долго, например, думал над
тем, кем должна быть Ольга Ермо­
лаева
после
Октября — мастером
инженером, стахановцем? По этому
поводу у него произошел интересный
разговор с А. М. Горьким. Алексей
Петрович с юмором передавал нам
свою беседу с великим пирателем:
— Я говорю ему: «Она у меня бу­
дет инженером». Он замахал руками:
«Не надо, не надо». Я говорю: «Она
будет стахановкой» — «Не надо, не
надо. Сделайте простую, типичную

283

то ни стало кончить роман в следую­
щем году.
Летом 1939 года роман был уже
готов, но Алексей Петрович снова за­
сел за него, почти заново написал
первую часть, выбросив все, что каза­
лось ему слабым.
*

— После «Ольги» погуляю месяца
два, примусь за вторую часть «Ло­
гов». Вторая часть — дрянь, плохая
книга. Я иногда погляжу на нее и
думаю: «У, проклятая! Если бы тебя
не было». Я теперь так решаю: из
пятнадцати листов выброшу семь,
остальные напишу по-новому.
Он заговорил о своих ближайших
работах. Начаты «Братья Салаутины»,
в черновике сделана уже первая
часть, надо еще поработать в музее.
Написана былина о трех богатырях,
но не удовлетворяет. Начата повесть
о Петре Иваныче. А сколько на­
бросков, материала хранится в блок­
нотах, старых записных книжках!
— Материал меня давит. Хватит до
самой смерти... Вот и эту работку
надо закончить... — добавил Алексей
Петрович и, порывшись на этажерке,
вытащил папку с бумагами. Затем
раскинул на столе два больших
листа — чертежи какой-то машины
Они были исполнены с мастерством
настоящего чертежника.
В этот вечер он долго рассказывал
о своей прошлой работе на заводе и
в паровозном депо. Особо остановился
на своем первом изобретении—маши­
не для обточки цапф. На железной
дороге ее знают как машинку Бонди­
на. Она применяется и сейчас. И не­
даром: раньше эту обточку произво­
дили два человека за восемь часов,
теперь один человек — за пятьдесят
минут.
Токарь, слесарь, машинист, рацио­
нализатор и изобретатель — как мало
мы знаем эту, очень существенную,
сторону жизни Алексея Петровича
Бондина! Между тем, не зная ее,
нельзя понять и верно оценить значе­
ние его как художника, правдиво
изобразившего жизнь уральских ра­
бочих. Сам производственник, он мог
писать о работе на производстве с
полным знанием дела. Ему незачем
было выдумывать своих героев, вмес­
те с ними он работал на одном за­
воде, вместе с ними страдал и вместе
с ними борался против капиталисти­
ческой эксплуатации.
Павел Петрович Бажов сказал ему
как-то:
— Вот у тебя в «Логах», Алексей
Петрович, есть там деталь — как ру­
бить пластью. Сразу видно, что автор
знает, какая косточка нагружается.
Алексей Петрович с гордостью за­
метил:

*
*

— Приезжайте в Тагил. Поедем в
Азиатскую.
Наберем
княженики,
сколь надо. Вы не видали княжени­
ку? Ох, и ягода. Сейчас она уже цве­
тет. Лепестки у нее немного темнее
розы. Две-три ягодки брось в ста­
кан—аромат!.. На реку Туру свожу.
Тальменей половим. Не видали? Он—
как полено. Вода на него бьет, а он
хоть бы что, только плавниками по­
махивает.
Такой разговор происходил при­
мерно в июне 1939 года, а месяца
через два мне пришлось побывать в
Тагиле. Новенький трамвай быстро
довез меня до центра. Красноармей­
ская улица, где жил Алексей Петро­
вич Бондин, спускалась к пруду ти­
хим коротким переулком. Вот и пруд.
Недалеко от берега одноэтажный
темный домик с палисадником. На
лай собаки вышел Алексей Петрович.
— Это мой Дружок, — сказал он,
ласково подзывая темнорыжую со­
баку.
Мы прошли в небольшую светлую
комнатку. У раскрытых окон стояли
цветы. Отсюда был виден пруд, ти­
хий, просторный, по которому сколь­
зили лодки. Справа, в отдалении,
чернели домны. Время от времени
они выбрасывали пламя, и тогда из
вечерней тьмы выступала старинная
башенка на Лысой горе.
Две лодки причалили к берегу, и
спустя немного мимо окон прошли,
громко переговариваясь, охотники с
веслами на плечах.
Алексей Петрович задумчиво по­
смотрел им вслед.
— Нынче на охоту не придется
сходить. Надо кончить «Ольгу». Оста­
лось
немного — отделать
вторую
часть. Работаю с утра до вечера, с
вечера до утра. Хочется отдохнуть, но
что будешь делать — нужно спешить.
Жить-то ведь остается не очень
долго.
Он прошелся из угла в угол, зало­
жив руки назад, высокий, стройный,
в белой рубашке.
19

Прикамье № 16.

289

— Я же токарь, слесарь! Тридцать
пять лет производственного стажа. С
красной доски не слезал.
Действительно, имя Бондина после
Октября всегда было на доске по­
чета. Он выполнял 180—190 процен­
тов плана.
В последние годы своей жизни
Алексей Петрович не раз порывался
снова уйти на производство.
— Возьмусь снова за молоток и
напильник, — говорил он. — Из рук,
я думаю, не вывалится. Еще буду
стахановцем. Мне необходим год ра­
боты, чтобы на месте изучить новые
соотношения людей.
Не отрываясь ни на минуту от
современности, живя интересами своей
страны, Алексей Петрович пытливо
вглядывался в новые общественные
отношения, новые характеры и, под­
держивая дружескую связь с рабо­
чими, собирал, не переставал соби­
рать до последнего дня материал для
своего романа «Ольга Ермолаева».
Еще в августе он шутливо сообщил
мне: «Сейчас в руках у меня шприц,

и я постепенно вливаю Ольге крови
и детской и девичьей. К ноябрю по­
весть будет у вас на столе».
Он мечтал: «В ноябре буду свобод­
ный гражданин. Придется временно
закрыть литературную «лавочку».
24 октября он сдал рукопись на
машинку. Просмотреть ее он уже не
успел. 10 йоября 1939 года весь рабо­
чий и учащийся Тагил пришел отдать
ему свой долг...

♦ ♦ ♦
Более десяти лет прошло со дня
смерти Алексея Петровича Бондина.
Без него вышел роман «Ольга Ермо­
лаева».
Свердловское издательство выпус­
тило трехтомное собрание его сочи­
нений. «Огонек» выпустил книжечку
его детских рассказов.
Не угасает, а все более и более
1 ширится интерес советского читателя
к книгам талантливого уральского
художника.

НОВЫЕ КНИГИ
Молотовское областное государственное издательство
выпустило в 1951 году следующие книги:

Массово-политическая и историко-партийная литература
К. Н. Андреев. Борьба Пермской большевистской организации за ликвида­
цию последствий колчаковщины. Молотовгиз, 1951. Стр. 96.
На основе литературных источников и архивных материалов К. Н. Андреев
рисует работу Пермской большевистской организации по ликвидации послед­
ствий колчаковщины и укреплению тыла Восточного фронта Красной Армиц во
второй половине 1919 и начале 1920 гг.
Ф. С. Горовой. Волнения крестьян Пермского Предуралья в 60-х годах
XIX века. Молотовгиз, 1951. Стр. 154.
*
Книга является сокращенной и переработанной диссертацией на степень
кандидата исторических наук, защищенной автором в Московском историко-ар­
хивном институте. Она знакомит читателя с упорной классовой борьбой временно­
обязанных крестьян Пермского Предуралья, развернувшейся в связи с прове­
дением реформы 1861 года.
М. Данилкин. Новая жизнь старого завода. Молотовгиз, 1951. Стр. 48.
Очерк о прошлом и настоящем Березниковского содового завода.
Массово-политическая работа на лесозаготовках. Сборник статей. Молотов­
гиз, 1951. Стр. 40.
В сборник включены статьи зам. директоров леспромхозов по политчасти »и
секретарей первичных парторганизаций леспромхозов об опыте массово-полити­
ческой работы на лесозаготовках.
М. Плешивых. Районный партийный кабинет. Из опыта работы партийного
кабинета Осинского райкома ВКП(б). Молотовгиз, 1951. Стр. 56.
Автор брошюры — заведующий парткабинетом Осинского райкома ВКП(б)
тов. Плешивых знакомит с работой партийного кабинета в области партийной
пропаганды. В брошюре следующие главы: 1. Партийное просвещение в Осин­
ской парторганизации; 2. Партийный кабинет и работа с пропагандистами;
3. Помощь самостоятельно изучающим марксизм-ленинизм; 4. Вечерняя партий­
ная школа; 5. Парткабинет — методический центр пропагандистской и агита­
ционной работы.
В. Тиунов. Западный Урал в послевоенной пятилетке. Молотовгиз, 1951.
Стр. 56.
Брошюра содержит материал о хозяйственном и культурном строительстве в
Молотовской области в первой послевоенной сталинской пятилетке, а частично и
в 1951 году. Она делится на главы: 1. Рост промышленности и транспорта;
2. Развитие сельского хозяйства; 3. Повышение материального и культурного
уровня жизни населения; 4. Перспективы и задачи. Брошюра может служить
одним из пособий для агитаторов и пропагандистов.
А. Черных. Мой опыт агитационной работы в цехе. Молотовгиз, 1951. Стр. 20.
Рассказ агитатора первичной парторганизации эмалировочного цеха Лысь­
венского завода тов. Черных об опыте агитационной работы.
291

Художественная дитература
Проза

И. Андриевский. Институт. Повесть. Молотовгиз, 1951. Стр. 140.
Повесть из жизни советской интеллигенции в годы первой пятилетки.
А. Кирпищикова. Избранные произведения. Молотовгиз, 1951. Стр. 248.
В сборник вошли следующие произведения известной уральской писатель­
ницы шестидесятых-девяностых годов XIX века: «Как жили в Куму ре», «Прош­
лое», «Недавнее», «Двадцать пять лет назад», «Катерина Алексеевна».
В. Константинов. Второе рождение. Роман. Молотовгиз, 1951. Стр. 484.
Роман рисует жизнь железнодорожников Урала в 1904—1924 годах.
Ольга Маркова. В некотором царстве. Молотовгиз, 1951. Стр. 102.
Повесть из жизни уральского заводского поселка в годы первой мировой
войны.
Новые люди. Сборник рассказов. Молотовгиз, 1951 г. Стр. 160.
В сборник вошли рассказы начинающих молотовских авторов: Н. Сластникова («Новый механик», «Трубоклады»), Б. Фрадкина («Крутой поворот»,
«Опасный рейс»), В. Черненко («У нас в Юрге», «Кузнецовка»), О. Селянкина
(«Клятва», «Новые люди»), В. Воробьева («Первый урок»), Б. Лямина («Рас­
свет»), М. Стойко («Начало»). А. Прозиной («На старте», «Упавший показатель»,
«У нас ротофеллы», «На поле», «Наш Ленчик»), В. Уракова («Случайность»),
Н. Злотникова («Гарантийная марка»), Л. Давыдычева («Ткань жизни»),
М. Яровой («Воспитательница»).
Олег Селянкин. Друзья однополчане. Сборник рассказов, 1951 г. Стр. 132.
'
В сборник вошли рассказы о военных моряках в годы Великой Отечествен­
ной войны: «Бой местного значения», «Фронтовые будни», «Дора Прокофьевна»,
«Мимоходом», «Клятва», «Внештатные наблюдатели», «На Дону», «Мужество»,
«Пароль», «Он видел», а также рассказ о послевоенном времени—«Наступление
продолжается».
А. Спеши лов. В колхозе «Зарево». Молотовгиз, 1951. Стр. 146.
Повесть из жизни уральского колхоза в годы Великой Отечественной войны.
Б. Фрадкин. Ответственный представитель. Повести и рассказы. Молотовгиз,
1951. Стр. ^26.
В сборник вошли повести: «Сильнее смерти», «Ответственный представи­
тель», «Торцовый ключ» и рассказы: «Морозный рейс», «Крутой поворот»,
«Модельщик Осоков».
В. А. Чащин. По уральским заводам. Воспоминания. Литературная запись
Т. В. Толстой. Молотовгиз, 1951. Стр. 148.
Воспоминания старого уральского рабочего рисуют жизнь на Серебрянском,
Сосьвинском и Надеждинском заводах в конце XIX века.
Поэзия

Афанасий Матросов. Стихи и басни. Молотовгиз, 1951. Стр. 92.
Первый сборник поэта объединяет его стихи за ряд лет. Особо выделены
басни и стихи для детей.
Борис Михайлов. Стихотворения. Молотовгиз, 1951. Стр. 176.
В сборник включены стихотворения военных и послевоенных лет, объединен­
ные в циклы: «В суровые дни», «Первые всходы», «Родные места».
В. Радкевич. Добрый путь. Стихи. Молотовгиз, 1951. Стр. 82.
Первый сборник стихов начинающего поэта.
Борис Ширшов. Светлые встречи. Стихи. Молотовгиз, 1951. Стр. 102.
Сборник стихов 1949—1951 гг. Разделы: .«Мир не взорвать», «Родной чело­
век», «Золотые ладони», «Светлые встречи».
Б. Ширшов. Созидатели. Стихи. Молотовгиз, 1951. Стр. 68.
В сборник вошли написанные поэтом в 1951 году стихи; посвященные глав­
ным образом борьбе народов за мир, великим стройкам коммунизма, труду лесо­
заготовителей Прикамья.
292

Детская литература

А. Матросов. Как топор затеял спор. (Сказка). Молотовгиз, 1951. Стр. 16.
Сказка в стихах для детей младшего возраста. Рисунки художник!
В. А. Старицина.
В. Накоряков. В лесной глуши. Сказка. Молотовгиз, 1951. Стр. 16.
Сказка в стихах для детей младшего возраста с рисунками художника
В. А. Старицина.
Нашим ребятам. Сборник рассказов и стихов. Молотовгиз, 1951. Стр. 216.
Сборник предназначен для детей среднего школьного возраста. В него вошли
стихи Е. Трутневой, Г. Ладонщикова. Б. Ширшова, В. Радкевича, Г. Кайгородова,
Аф. Матросова, В. Накорякова, рассказы и сказки В. Осеевой, В. Великанова,
Л. Молчановой, О. Селянкина, Л. Давыдычева, В. Шумковой, Е. Оборина,
М. Яровой, А. Каменского, Г. Козьминых, В. Трофимовой.
Книга иллюстрирована рисунками художника Е. В, Камшиловой.
С. Николаев. Чудесные соли. Молотовгиз, 1951. Стр. 48.
Очерк происхождения, истории открытия и промышленного освоения Верхне­
камского месторождения калийных солей. Рассчитан на детей старшего школь­
ного возраста, с иллюстрациями.
Е. Трутнева. Наш дом. Молотовгиз, 1951. Стр. 72.
Сборник стихов для детей среднего школьного возраста. Рисунки художника
Е. В. Камшиловой.
Е. Трутнева. Наша Дарьюшка. Молотовгиз, 1951. Стр. 8.
Стихотворение для детей младшего возраста. Рисунки художника Е. В. Кам­
шиловой.
Е. Трутнева. Наташино утро. Молотовгиз, 1951. Стр. 12.
Стихотворение для детей младшего возраста. Рисунки художника Е. В. Кам­
шиловой.
Е. Трутнева. В стужу. Молотовгиз, 1951. Стр. 8.
Стихотворение для детей младшего возраста. Рисунки художника
И. И. Россика.
Е. Трутнева. Кубики. Молотовгиз, 1951. Стр. 8.
Стихотворение для детей младшего возраста. Рисунки художника Е. В. Кам­
шиловой.
Алексей Шабрин. На воздушной линии. Повесть. Молотовгиз, 1951. Стр. 56.
Повесть из жизни подростков в годы Великой Отечественной войны. Для
детей старшего школьного возраста.
Борис Ширшовь На рыбалке. Молотовгиз, 1951. Стр. 12.
Стихи для детей младшего возраста. Рисунки художника В. В. Каменского.
Производственно-техническая литература
Л. Гоник. Новаторы сплава леса на Каме. Молотовгиз, 1951. Стр. 80.
Автор, работник Центрального научно-исследовательского института лесо­
сплава, рассказывает о рационализаторах и изобретателях Н. К. Зайцеве,
Н. А. Лабутине, Я. Б. Долматове, о новаторах Керчевского и Ново-Ильинского
сплгГЬных рейдов. Книга иллюстрирована фотографиями и схематическими чер­
тежами.
Д. П. Гусельников. На одном километре. Молотовгиз, 1951. Стр. 22.
Автор брошюры—путевой обходчик Шалинской дистанции пути орденоносец
Д. П. Гусельников рассказывает о своем опыте отличного содержания доверен­
ного его наблюдению километра пути и экономии государственных, средств.
В. Д. Меньшикова. Кизеловский угольный бассейн. Под редакцией доцента
В. К- Воскресенского. Молотовгиз, 1951. Стр. 92.
Книжка дает геологическую характеристику бассейна, знакомит с историей
открытия и эксплоатации его угольных богатств, с развитием бассейна в годы
первых сталинских пятилеток, во время Великой Отечественной войны и в после­
военное время.
К. Самойлов. Поезд ведет Сталинский лауреат. Молотовгиз, 1951. Стр. 56.
293

Очерк К. Самойлова знакомит с жизнью, деятельностью и методами работы
инициатора движения пятисотников на Пермской железной дороге лауреата
’Сталинской премии Николая Михайловича Каменских.
А. Шарц. Электросварка — русское изобретение. Молотовгиз, 1951. Стр. 38.
Популярная брошюра, знакомящая читателя с историей изобретения электро­
сварки Н. Г. Славяновым.
Сельскохозяйственная литература
И. М. Баландин. Путь нашего колхоза. (Серия «Опыт передовиков сельского
хозяйства») Молотовгиз, 1951. Стр. 36.
Автор — председатель колхоза имени XVI партсъезда, Верхне-Муллйнского
района,—рассказывает об успехах, достигнутых колхозом в послевоенные годы.
В. Ф. Коновалов. Передовые колхозные птицефермы Молотовской области.
Молотовгиз, 1951. Стр. 48.
Книга содержит описание опыта птицеферм колхозов: «Новая жизнь» и
имени XVI партсъезда, Верхне-Муллйнского района, «Коминтерн», Нытвенского
района, «Комбайн», Чернушинского района, «Виль-Сюрес», Куединского района.
А. Ф. Никитина. Мой опыт раздоя коров. Под общей редакцией профессора
А. П. Никольского. Молотовгиз, 1951. Стр. 22.
Автор брошюры — знатная доярка нашей области Александра Фотеевна
Никитина добилась на ферме колхоза «Коллективист» Суксунского района рекорд­
ных удоев молока от закрепленных за нею коров суксунской породной группы.
В брошюре она делится своим опытом.
А. П. Никольский, В. Ф. Коновалов, Г. В. Никольская, Г. Г. Малышев,
Н. И. Захаров, И. В. Кабанов и М. К. Гецен. Опыт передовиков колхозного
животноводства. Под общей редакцией профессора А. П. Никольского. Молотов­
гиз, 1951. Стр. 80.
Научные работники и специалисты в области животноводства обобщают в
этой книжке опыт работников колхозного животноводства Молотовской области
по выращиванию коней, повышению удойности коров, выращиванию молодняка,
развитию птицеводства, разведению кроликов.
В. М. Поспелова. Опыт нашей кролиководческой фермы. (Серия «Опыт пере­
довиков сельского хозяйства»). Молотовгиз, 1951. Стр. 28.
Автор — знатный кроликовод Молотовской области, зав. кролиководческой
фермой колхоза «Путь к коммунизму», Нытвенского района.
В. Н. Шохирев. Как мы повышаем продуктивность молочного скота (Серия
«Опыт передовиков сельского хозяйства»). Молотовгиз, 1951. Стр. 14.
Автор — заведующий молочно-товарной фермой колхоза «Новый путь»,
Пермско-Ильинского района, одной из передовых в Молотовской области, — рас­
сказывает об опыте коллектива работников фермы.

Разное
С. Николаев. Природа нашего края. Заметки о растительном й животном
мире Молотовской области. Молотовгиз, 1951. Стр. 202.
Очерки природы Молотовской области даются по временам года. Книга
иллюстрирована. В конце ее дана краткая библиография.

Редколлегия: И. Андриевский, Т. Санникова, М. Пермякова,
Л. Римская, К. Рождественская (отв. редактор). В, Черненко, Б. Ширшов
Адрес редакции: гор. Молотов (обл.), ул. Карла Маркса, 8

Технический редактор А. В. Самолетова.
___________________ Корректор Л. К. Пономарева._______________________
Подписано к печати 10 июля 1952 г.
Бумага 60Х921/1б9,25 бум. л.—18,5 печ. л.
Уч.-изд. 20,6 л.
ЛБ01027.
Тираж 7000.
Цена 8 руб. 25 коп8-я типография Росполиграфпрома.
Гор. Молотов, ул. Коммунистическая, 57.
Зак. 961.

Цена 8 руб
в ncpeifjH^e