Творчество А.С. Пушкина в контексте христианской аксиологии: онтологический и антропологический аспекты - Жилина Н.П.

Author: Жилина Н.П.

Tags: русская литература христианство история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран монография литературоведение пушкин религиозная философия

ISBN: 978-5-9971-0009-4

Year: 2009

Similar

История древней космологической философии: монография

Вопросы философии 2020 № 4

Наш современник №1 - 2020

М.И. Шапир. Статьи о Пушкине

Text

1
—Œ––»...– »... √Œ–”ƒ¿—–“¬≈ÕÕ¤... ”Õ»¬≈—–»“≈“ ËÏ. » . ¿Õ“¿
Õ. œ. ∆ËÎËÌ‡
“¬Œ—◊≈–“¬Œ
¿.–.œ”ÿ »Õ¿¬ ŒÕ“≈ –“≈
’—»–“»¿Õ– Œ... ¿ –»ŒÀŒ√»»:
ŒÕ“ŒÀŒ√»◊≈– »... » ¿Õ“—ŒœŒÀŒ√»◊≈– »...
¿–œ≈ “¤
»Á‰‡ÚÂÎ̧ÒÚ‚Ó
—ÓÒÒËÈÒÍÓ„Ó „ÓÒÛ‰‡рÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÛÌË‚ÂрÒËÚÂÚ‡ ËÏ. » . ‡ÌÚ‡
2009

¬‚Â‰ÂÌËÂ
2
УДК 821.161.1:27
ББК 83.3(2Рос=Рус)
86.37
Ж721
Рецензенты
И. А . Есаулов — доктор филологических наук, профессор
Российского государственного гуманитарного университета (Москва);
А. В . Моторин — доктор филологических наук, профессор
Новгородского государственного университета им. Ярослава Мудрого,
член-корреспондент Международной академии наук
педагогического образования (Великий Новгород).
Ж721 Жилина Н. П.
Творчество А. С . Пушкина в контексте христианской ак-
сиологии: онтологический и антропологический аспекты: мо-
нография. — Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2009. —
311 с.
ISBN 978-5 -9971-0009 -4
В монографии творчество Пушкина рассматривается как единая ак-
сиологическая система, ключевыми понятиями в которой являются та-
кие центральные христианские категории, как любовь, милосердие,
нравственный закон, совесть, грех, добро и зло, обращающие читателя
к проблемам духовного плана.
Книга может быть интересна и полезна филологам, преподавателям
вузов, учителям русского языка и литературы в средней школе, а также
широкому кругу читателей, интересующихся русской классикой.
УДК 821.161.1:27
ББК 83.3(2Рос=Рус)
86.37
© Жилина Н. П., 2009
ISBN 978-5 -9971-0009 -4
© Издательство РГУ им. И. Канта, 2009

¬‚Â‰ÂÌËÂ
3
ÃÓÂÈ ‰Ó̃ÂрË “‡Ú̧ˇÌÂ
¬¬≈ƒ≈Õ»≈
Обращение к творчеству Александра Сергеевича Пушкина всегда
таит в себе немалые трудности. Прежде всего, в русском националь-
ном сознании Пушкин воспринимается как явление абсолютно уни-
кальное и ни с кем другим не сопоставимое. И дело не только в том,
что в своеобразной поэтической «табели о рангах» именно ему при-
надлежит бесспорное первенство как первому поэту и прозаику,
первому реалисту, наконец, родоначальнику всей новой русской ли-
тературы. Степень известности пушкинских произведений, как и
фактов его биографии, несравнима ни с кем другим, а в определении
его творчества как всенародного достояния нет даже малой доли
преувеличения. Все это само по себе накладывает на исследователя,
приступающего к анализу пушкинских произведений, особую ответ-
ственность. Но есть и другая сложность. Творческая индивидуаль-
ность Пушкина осуществляла себя в различных, даже противопо-
ложных авторских воплощениях, что было нехарактерно и непри-
вычно для литературы его времени.
Множественность и широкий разброс рецепций особенно про-
явился в отношении религиозного сознания великого поэта — этот
вопрос, остававшийся на протяжении нескольких десятилетий не-
проясненным, постепенно был выведен из разряда дискуссионных. В
XX веке представление об атеистических воззрениях Пушкина в
отечественной науке утвердилось настолько прочно, что стало при-
ниматься a priori — при этом, разумеется, полностью игнорирова-
лись и тот интерес, и то внимание, которые сам поэт проявлял к раз-
личным фактам религиозной жизни. Так, например, в малоизвестной
рецензии «Собрание сочинений Георгия Кониского, архиепископа
Белорусского»
1
Пушкин раскрыл читателям прекрасный духовный
1
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. — М.: Изд-во АН СССР, 1957. —
Т. 7. — С. 325—343 . — Далее все цитаты будут даны по этому изданию:
первая цифра в скобках обозначает том, вторая — страницу.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
4
облик православного подвижника, заступника преследуемых поль-
скими властями верующих. При этом поэт не ограничился описани-
ем деяний епископа, но включил в публикацию также и фрагменты
его рукописи. Заслуживает внимания и рецензия на «Словарь о свя-
тых» [7, 473—476], опубликованная, как и предыдущая, в 1836 году
в «Современнике». Наконец, важнейшим свидетельством отношения
Пушкина к религии являются прямые и открытые его высказывания,
как, например, такое: «Величайший духовный и политический пере-
ворот нашей планеты есть христианство. В сей-то священной стихии
исчез и обновился мир. История древняя есть история Египта, Пер-
сии, Греции, Рима. История новейшая есть история христианства»
[7, 143].
Определяя место и значение Пушкина для русского сознания,
один из известных наших исследователей еще в начале XX века по-
ставил вопрос, который и сейчас остается актуальным: «Пушкина
называли явлением необычайным и пророческим, — писал он.
—
Про него говорили, что он унес с собою великую тайну, которую мы
и разгадываем. С ним боролись, как атеисты борются с Богом, — как
будто вся судьба русской жизни зависела от того, как отнестись к
Пушкину. < ...> Но если Пушкин, на самом деле, был и необычай-
ным, и пророческим явлением русской жизни, то как было не при-
нять его со стороны религиозной, как явление религиозной жизни?»
2
Однако только кардинальные общественные перемены, происшед-
шие в конце минувшего столетия в нашей стране, открыли возмож-
ности для глубокого исследования этой проблемы. В современном
общественном сознании все больше утверждается мысль о том, что
любая национальная культура в своих истоках религиозна и ее ха-
рактер и своеобразие обусловлены, в первую очередь, влиянием той
религии, которая стала основой мировоззрения, системы ценностей,
нравственности и всего уклада жизни народа. Таким образом, тип
любой национальной культуры определяется содержанием той рели-
гии, которая лежит в ее основании и представляет доминанту куль-
турного развития. Для русской истории и культуры такую первоос-
нову составила восточная ветвь христианства, или «греческое» веро-
исповедание (Slavia Ortodoxa), то есть православие. Истоком и осно-
вой нашего национально-исторического и культурного развития ста-
ло крещение Руси в 988 году равноапостольным князем Владими-
2
Гиппиус В. Пушкин и христианство. — Пг: Б. и., 1915. — С. 5 .

¬‚Â‰ÂÌËÂ
5
ром. С этого времени христианство становится важнейшим источни-
ком всех форм жизни и, следовательно, национальной культуры, од-
ной из главных составляющих которой является словесность. В ста-
тье 1822 года «Заметки по русской истории XVIII века» сам Пушкин
просто и точно выразил эту мысль: «греческое вероисповедание, от-
дельное от всех прочих, дает нам особый национальный характер», и
«мы обязаны монахам нашей историею, следственно, и просвещени-
ем» [8, 130].
При изучении художественного творчества в разные эпохи на
первый план выдвигались и различные аспекты, в зависимости от
духовных или идеологических потребностей общества. Проблема
автора, авторской позиции всегда была одной из значимых, но при
анализе текста исследователи не всегда учитывали, что «оценка в
произведении обусловлена теми ценностями и идеалами, которые
выражает и отстаивает писатель. Внутренний мир произведения не-
избежно ориентирован на ту или иную систему ценностей, строится
на определенной шкале авторских оценок»
3
. В последние годы в оте-
чественном литературоведении утверждается и набирает силу новое
научное направление, в основе которого лежит аксиологический
подход к художественному произведению. Нельзя не вспомнить, что
такой подход еще со времен В. Г. Белинского является традицион-
ным. В свое время М. М. Бахтин, говоря об «основной задаче» иссле-
дователя, формулировал ее так: «прежде всего определить художе-
ственное задание и его действительный контекст, то есть тот ценно-
стный мир, где оно ставится и осуществляется». Ученый при этом
добавлял, что «художественный стиль работает не словами, а мо-
ментами мира, ценностями мира и жизни... и этот стиль определяет
собою и отношение к материалу, слову, природу которого, конечно,
нужно знать, чтобы понять это отношение»
4
. Выделяя «два подхода
к пониманию художественного произведения», «историко-литера-
турный и мифопоэтический», И. А. Есаулов предлагает и «третий
подход, вытекающий из постулата существования различных типов
культур, типов ментальностей, которые оказывают глубинное воз-
действие на создание и функционирование того или иного произве-
3
Свительский В. А . Личность в мире ценностей (аксиология русской психо-
логической прозы 1860—70-х годов). — Воронеж: Изд-во Воронежск. гос.
ун-та, 2005. — С. 8.
4
Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М. М.
Эстетика словесного творчества. — М .: Искусство, 1979. — С. 169.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
6
дения искусства. <...> Однако само выделение "третьего измерения"
и его адекватное научное описание возможны лишь при определен-
ном аксиологическом подходе исследователя к предмету своего изу-
чения: русской культуре». Прежде всего, считает ученый, необхо-
димо учитывать «систему аксиологических координат, оказавшую
воздействие, в частности, на поэтику русской литературы, а воз-
можно, и определившую эту поэтику»
5
.
Следует признать, что аксиология как область науки, как «фило-
софское учение и общая теория о природе социально-эстетических
ценностей жизни и культуры»
6
в нашем обществе не отвергалась и в
XX веке, в советское время в нее включалось теоретическое осмыс-
ление идеалов, целей, нормативных начал, ведущих тенденций бы-
тия. Однако действительно широко и разносторонне ценностный
подход при исследовании русской литературы заявил о себе лишь в
конце минувшего столетия. Ученые, наконец, заметили, что история
русской литературы, как она была написана в послевоенные годы,
собственно, представляет собой историю общественной мысли, ил-
люстрированную художественными текстами, и от этого не может
избавить даже пристальное внимание к поэтике того или иного писа-
теля. Советское литературоведение основывалось на идее, что новая
литература (в отличие от древнерусской) принадлежит внерелигиоз-
ной культуре, и только в 1990-е годы ученые всерьез заговорили о
христианской основе русской классики.
Необходимый поворот наметился в 1990-е годы и в отношении к
творчеству А. С . Пушкина. Важнейшую роль в нем сыграло возвра-
щение к пушкиноведческим трудам представителей русской религи-
озной философии и духовенства, опубликованным в это время
7
.
Большое значение имели также работы В. С . Непомнящего, выдаю-
щегося современного пушкиниста, еще в советское время обратив-
шегося к духовной проблематике творчества Пушкина, выдвинувше-
5
Есаулов И. А. Литературоведческая аксиология: опыт обоснования понятия
// Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков: цитата, реми-
нисценция, мотив, сюжет, жанр: сб. науч. тр. — Петрозаводск: Изд-во Пет-
розаводск. ун-та, 1994. — С. 379—381 (курсив автора. — Н. Ж.).
6
Краткий словарь современных понятий и терминов. — М.: Республика,
2000. — С. 21.
7
См.: Пушкин в русской философской критике: конец XIX — первая поло-
вина XX вв. — М.: Книга, 1990; А. С. Пушкин: путь к православию. — М.:
Отчий дом, 1996.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
7
го ряд принципиально новых идей и сумевшего опровергнуть при-
вычное, традиционное толкование многих произведений великого
поэта. Уже во второй половине 1980-х годов этот исследователь су-
мел разглядеть то, что было скрыто от других: начался сдвиг, «ради-
кальнейший методологический сдвиг в изучении творчества Пушки-
на, его жизни и личности — сдвиг в сторону постижения смысла то-
го, что он писал и делал...»
8
. В 1999 году значительным событием не
только в литературоведении, но и в отечественной культуре вообще
стало появление книги В. С . Непомнящего «Пушкин. Русская карти-
на мира»
9
—
по жанру сборник, по существу целостная концепция
творчества Пушкина, данного на фоне духовной истории европей-
ского человечества. Новые интерпретации отдельных пушкинских
произведений предложены и в работах других исследователей, при-
меняющих при анализе аксиологический угол зрения. Однако место
Пушкина в отечественной культуре настолько значительно, пушкин-
ская проблематика столь неисчерпаема и возрастающе актуальна,
что необходимость целостного анализа художественного мира поэта
в самых различных ракурсах остается насущной задачей современ-
ного литературоведения. Удивительное явление отметила И. Сурат:
«Со временем Пушкин как явление приобретает все больший объем,
открываясь нам в новых измерениях»
10
. Несмотря на то что осмыс-
ление пушкинского творчества продолжается уже многие десятиле-
тия, считать эту работу близкой к завершению невозможно. В пред-
ставленной монографии творчество Пушкина впервые рассматривает-
ся как единая аксиологическая система, ключевыми понятиями в ко-
торой являются такие центральные христианские категории, как лю-
бовь, милосердие, нравственный закон, совесть, грех, добро и зло,
обращающие читателя к проблемам духовного плана.
В связи с поставленной в центре исследования проблемой необ-
ходимо хотя бы вкратце изложить основы христианской системы
ценностей, самым точным и непосредственным образом выражаю-
8
Непомнящий В. С. Поэзия и судьба: над страницами духовной биографии
Пушкина. — М.: Сов. писатель, 1987. — С. 14 .
9
См.: Непомнящий В. С. Пушк ин. Русская картина мира // Непомнящий
В. С. Пушкин: Избранные работы 1960-х
—
1990-х гг. — Т. 2. — М.: Жизнь
и мысль, 2001.
10
Сурат И. З . Проблема биографии Пушкина // Сурат И. З . Пушкин: био-
графия и лирика: Проблемы. Разборы. Заметки. Отклики. — М.: Наследие,
2000. — С. 48.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
8
щей сущность всей религии. Центральной в ней является идея спасе-
ния, неразрывно связанная с Крестной Жертвой Богочеловека Иису-
са Христа, принесенной Им ради спасения каждого человека и всего
человечества. Само же христианское учение о спасении (сотериоло-
гия) неотделимо от библейских догматов о творении и грехопадении
человека.
В библейском повествовании очень существенно указание на то,
что сотворение человека происходило особо от всего остального ми-
ра, но еще более важным является другое указание: только человек
сотворен «по образу и подобию Божию». Бог сотворил человека «из
праха земного», то есть из материи. Человек есть, таким образом,
плоть от плоти земли, из которой он вылеплен руками Божьими. Но
Бог также «вдунул в него дыхание жизни, и стал человек душою жи-
вою» [Быт. 2: 7]. Тело человека, пишет известный богослов XIX века
А. П . Лопухин, «как и тела всех животных, образовано из земли; но
духовная часть его есть непосредственное вдуновение Творца. < ...>
Образ и подобие Божие в человеке поэтому состоит в духовном сы-
новстве его Богу, в стремлении к умственному и нравственному со-
вершенству, дающему ему возможность господствовать над приро-
дой»
11
. По словам первосвященника Русской Православной Церкви
патриарха Кирилла, «образ Божий есть отображение Божественной
природы в человеческой личности, отражение тех ее качеств, кото-
рыми на земле не обладает никто, кроме человека»
12
. В святоотече-
ской литературе обычное толкование этой библейской формулы та-
ково, что «образ» Божий признается вошедшим в самое существо
человека, отличая его этим от дочеловеческого живого мира. «Подо-
бие» же обычно толкуется как задача, которая была поставлена че-
ловеку, — достигнуть богоподобия. «Будучи "перстным", земным,
человек получает некое Божественное начало, залог своей приоб-
щенности к Божественному бытию. < ...> Создавая человека по обра-
зу и подобию Своему, Бог творит существо, призванное стать богом.
Человек есть богочеловек по своему потенциалу»
13
.
Созданный по
образу Божию, человек предназначен к тому, чтобы как личность
11
Лопухин А. П. Библейская история Ветхого Завета.
—
Монреаль: Б. и.,
1986. — С. 6.
12
Кирилл, митрополит Смоленский и Калининградский. Слово пастыря. —
М.: Издательский совет Русской Православной Церкви, 2004. — С. 38 .
13
Илларион (Алфеев), епископ . Таинство веры: введение в православное
догматическое богословие. — Клин: Христианская жизнь, 2005. — С. 78.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
9
уподобить себя Богу: он «сам себе задан для того, чтобы творческим
усилием осуществлять свой предвечный образ»
14
.
Христианская антропология признает в человеке три уровня:
первый, наиболее связанный с внешней природой уровень — тело;
второй, пограничный — душа, или психика; третий, самый глубо-
кий, — дух. Первые два измерения — общие у человека и других
живых существ. Духом же обладает лишь он один среди всех из-
вестных земных творений
15
.
Дух образует человеческое «Я» и те
высшие свойства человека, в которых отражен «образ и подобие Бо-
жие». Все особенности духа объединяются тем, что он реализует се-
бя через «Я», через личность, причем личность не изолированную,
но живущую во взаимосвязи с другими личностями. Основные по-
ложения христианской религии не исчерпываются только представ-
лениями о Боге Троице — «абсолютно совершенном Духе, не только
абсолютном Разуме и Всемогуществе, но и абсолютной Благости и
Любви», важное место среди них занимает и «учение об абсо-
лютной ценности человеческой личности как бес-
смертного, духовного существа», идеальное назначение которого за-
ключается «в бесконечном, всестороннем, духовном совершен-
ствовании («будьте совершенны, как совершен Отец ваш Не-
бесный»)
16
. Таким образом, «то, что соответствует в нас образу Бо-
жию, не есть часть нашей природы, а наша личность, которая заклю-
чает в себе природу. Другим свойством духа является осознающий
себя разум»
17
. «Материальный и органический мир не есть мир мыс-
ли. Только человек мыслит, познавая себя и все окружающее; в на-
шем уме рождается целый идеальный мир, в котором отражается все
познанное нами»
18
. «Только в человеке имеет место самосознание, и
14
Булгаков С. Н. Догматическое обоснование культуры // Булгаков С. Н. Со-
чинения: в 2 т. — М.: Наука, 1993. — Т . 2: Избранные статьи. — С. 637.
15
См.: Лука (Войно-Ясенецкий), святитель. Дух, душа и тело // Лука (Войно-
Ясенецкий), святитель. Наука и религия. Дух, душа и тело. — Б. г .: Троицкое
слово, 2001.
16
Христианство: энциклопедический словарь: в 3 т. — М.: Большая Рос-
сийская энциклопедия, 1995. — Т . 3 . — С. 395 (разрядка автора. — Н. Ж.).
17
Лосский В. Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догма-
тическое богословие. — Киев: Изд-во им. свт. Льва, папы Римского, 2004. —
С. 160.
18
Верховской С. Христианство // Православие в жизни: сборник статей. —
Клин: Фонд «Христианская жизнь», 2002. — С. 307.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
10
это как раз и является основным признаком личности в человеке.
Человек, подобно всем живым существам, борется за свое бытие,
приспособляется и приспособляет к себе среду, сознает то, что во-
круг него, изобретает орудия и подчиняет себе силы природы. Все
это может быть и в других высших существах. Но только в человеке
есть самосознание — и не в том лишь смысле, что человек видит се-
бя, но и в том, что он открывает в себе глубину неисследимую, нахо-
дит в себе целый мир», — писал известный философ, педагог и бого-
слов В. В . Зеньковский. Наше самосознание, отмечал он, «не есть
продукт природы, его никак нельзя вывести "снизу", в порядке гене-
тической эволюции психики; самосознание не рождается из недр
сознания, из недр жизни, а приходит откуда-то "сверху", то есть от
Бога. Ничто так не свидетельствует о сверхприродности в человеке,
о невыводимом из природы образе Божием в человеке, как этот свет
самосознания»
19
.
Еще одно важное свойство духа — свобода. Один из древних свя-
тых отцов, прп. Никита Стифат писал: «Ино — образ Божий и ино
то, что усматривается в образе. Образ Божий — душа мысленная, ум
и слово — единое и нераздельно естество, а усматриваемое в сем об-
разе есть начальственность (самостоятельность), владычественность
(независимость) и самовластность (свобода)»
20
.
«Только в опреде-
ленной и конкретной личности существует и живет человек, и толь-
ко в ней он свободен. Получая жизнь извне, завися в ней от внешне-
го, он сам и свободно располагает ею, принимает или отвергает дар,
волен спасти или погубить себя. Если в жизни все связано, все "зави-
сит" — от Бога, от природы, от мира, то в личности дар жизни ста-
новится даром свободы. <...> В своем духе, то есть в личности, че-
ловек "похож" на Бога, есть Его "образ и подобие", потому что в
личности он свободен даже от Бога»
21
.
«Бог создал человека абсо-
лютно свободным: по Своей любви Он не хочет принуждать его ни к
добру, ни ко злу. В свою очередь Он ждет от человека не просто
слепого повиновения, но ответной любви. Только будучи свобод-
19
Зеньковский В. В., протоиерей. Проблемы воспитания в свете христианской
антропологии. — Клин: Фонд «Христианская жизнь», 2002. — С. 64—66 .
20
Добротолюбие избранное для мирян. — М.: Изд. Сретенского монастыря,
2002. — С. 336—337.
21
Шмеман А., протоиерей. О Церкви // Православие в жизни: сб. ст. —
Клин: Фонд «Христианская жизнь», 2002. — С. 66—67.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
11
ным, человек может уподобиться Богу через любовь к Нему»
22
. «Как
образ Божий, человек — существо личностное, стоящее перед Бо-
гом. Бог обращается к нему как к личности, и человек ему отвечает.
Святой Василий Великий говорит, что человек есть тварь, получив-
шая повеление стать богом. Но это повеление, обращенное к челове-
ческой свободе, не есть принуждение. Как существо личностное, че-
ловек может принять или отвергнуть волю Божию»
23
.
Реализация духовного начала происходит и в стремлении к твор-
честву. «Не случайно творчество для христианства имеет значение
космическое: в нем человек как бы продолжает божественное дело
созидания»
24
. «Творец наделил человека правом господствовать над
землей и управлять ею для того, чтобы тот привнес нечто свое в тво-
рение Отца Небесного. Мир, вышедший из рук Божиих, был изна-
чально прекрасен, и все же Господь препоручает его человеку для
творческой деятельности и разумного усовершенствования, повеле-
вая возделывать райский сад»
25
. Б удучи «венцом творения», человек
становится и «владыкой твари»: в Библии это выражено в указании,
что Бог «привел к человеку» все живые существа и человек «нарек
имена» всему живому (Быт. 2: 19—20). Поскольку имя наделено бы-
ло в сознании древних сакральными свойствами, человек получал от
Бога неограниченную власть над всей природой.
Предоставление человеку полной свободы сопровождалось в то
же время установлением закона, нарушение которого должно было
повлечь за собой страшные последствия, о чем он был своевременно
предупрежден. «Чтобы предоставить человеку возможность засвиде-
тельствовать свое послушание и укреплять свою веру, Бог дал ему
заповедь, которая могла служить для него испытанием как средством
укрепления того свободного нравственного самоопределения, в ко-
тором заключается высшее благо жизни»
26
. «Поступив вопреки пря-
мому повелению Господа, люди тем самым нарушили свою сынов-
нюю связь с Ним, вследствие чего утеряли свое царственное поло-
жение в мире. Господь предупреждал Адама, что если он "вкусит
22
Илларион (Алфеев), епископ . Таинство веры. — С. 80.
23
Лосский В. Н. Очерк мистического богословия... — С. 162 .
24
Мень А. В . Истоки религии // Мень А. В. История религии: в поисках Пу-
ти,ИстиныиЖизни:в7т. — М.:СП«Слово»,1991. — Т.1. — С.119.
25
Кирилл, митрополит Смоленский и Калининградский. Слово пастыря. — С. 38 .
26
Лопухин А. П. Библейская история Ветхого Завета. — С. 8 .

¬‚Â‰ÂÌËÂ
12
плод от древа познания добра и зла", то "смертью умрет". И действи-
тельно, разорвав с Богом связь, люди утеряли свою основу в Боге, и
смерть вошла в их природу»
27
.
Этот библейский рассказ дает ключ к пониманию зла, проявляю-
щего себя в натуре человека. Развивая учение Библии, христианство
выработало понятие «первородного греха»: это понятие выражает то
изменение в самой природе человека, в силу которого действие об-
раза Божия в человеке постоянно ослабляется проявлениями грехов-
ности. Очевидную раздвоенность природы человека, выраженную
Г. Р. Державиным в поэтической формуле «Я — царь, я — раб, я —
червь, я — бог», Библия связывает с этой духовной болезнью, по-
стигшей человечество на заре его существования. Грех прародителей
изменил то высокое положение, которое Бог дал людям в мире, — и
вместо царственного владычества над землей человек стал рабом
природы, должен был подчиниться ее законам. «Бог сотворил чело-
века по образу Своему, то есть бессмертным, самовластным и укра-
шенным всякой добродетелью, — пишет один из святых отцов, авва
Дорофей. — Но когда он преступил заповедь, вкусивши плод древа,
от которого Бог заповедал ему не вкушать, тогда он был изгнан из
рая (Быт. 3), отпал от естественного состояния и впал в противоесте-
ственное, и пребывал уже в грехе: в славолюбии, в любви к наслаж-
дениям века сего и в прочих страстях, и был обладаем ими, ибо сам
сделался рабом их чрез преступление. Тогда мало-помалу начало
возрастать зло и воцарилась смерть»
28
. Изначально «дух должен был
находить себе пищу в Боге, жить Богом; душа должна была питаться
духом; тело должно было жить душою, — таково было первоначаль-
ное устроение бессмертной природы человека. Отвратившись от Бо-
га, дух вместо того, чтобы давать пищу душе, начинает жить за счет
души, питаясь ее сущностью (тем, что мы обычно называем "духов-
ными ценностями"); душа, в свою очередь, начинает жить жизнью
тела, это — происхождение страстей; и, наконец, тело, вынужденное
искать себе пищу вовне, в бездушной материи, находит в итоге
смерть»
29
. Как писал св. прп. Максим Исповедник, «смерть, собст-
венно, есть отдаление от Бога; жало же смерти — грех, которое
27
Зеньковский В. В . , протоиерей. Апологетика. — М.: Лепта- Пресс, 2004. —
С. 192.
28
Добротолюбие избранное для мирян. — С. 191.
29
Лосский В. Н. Очерк мистического богословия... — С. 167.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
13
Адам приял в себя, стал в одно время изгнан и от древа жизни, и от
рая, и от Бога; за чем необходимо следовала и телесная смерть.
Жизнь же, собственно, есть Тот, Кто сказал: Аз есмь... живот (Ин.
14: 6)»
30
. «Пользуясь данной ему свободой, человек не только изме-
нил своему призванию, но оказал ему сознательное сопротивление.
Библия изображает это в виде посягательства на плоды "Древа По-
знания добра и зла", а мотивом нарушения заповеди называет жела-
ние людей "быть как боги". В свете ветхозаветной терминологии
"познание добра и зла" может быть истолковано как власть над ми-
ром. Но это не та власть, которая была дана человеку Богом, а власть
автономная, утверждающая свои цели и свои мерила для жизни и
мысли. Конкретно Первородный грех можно представить в виде по-
пытки человека повлиять на природу, используя данные ему силы в
одних лишь своекорыстных целях. Сам этот акт "первой в истории
магии" привел к внутренней переориентации человека и внес разлад
во все его существо. Роковая черта была перейдена: человек осознал,
что он свободен, что может действовать вопреки Богу. Головокру-
жительная бездна раскрылась перед ним, и тот, кто был создан стать
борцом с Хаосом, стал его рабом. Путь к Древу Жизни был закрыт.
Законы, властвующие в природе, овладели человеком, гармония духа
и плоти была нарушена, между Небом и Землей разверзлась про-
пасть... Первородный грех есть крушение духа, утвердившего себя
не в Боге, а в самом себе»
31
.
«Церковь часто говорит о падении человека и о смерти, появив-
шейся в результате этого падения, — пишет греческий ученый-бого-
слов митрополит Иерофей (Влахос). — Телесная смерть последовала
за духовной. Душа утратила нетварную благодать Божию, ум же по-
терял связь с Богом и подвергся помрачению. Это помрачение и по-
мертвение он передал и телу. <...> В результате падения душа ис-
полнилась страстей, тело же уподобилось скотам. Человек облекся в
"кожаные ризы" тления и смертности, уподобившись бессловесным
животным»
32
. Отвечая на вопрос «Что такое страсти?», он далее по-
ясняет: «Слово "страсть", как легко видеть, происходит от глагола
30
Добротолюбие избранное для мирян. — С. 23 .
31
Мень А. В. Истоки религии. — Т. 1. — С. 144—145.
32
Иерофей (Влахос), митрополит. Православная психотерапия: святоотече-
ский курс врачевания души. — Свято-Троицкая Сергиева Лавра: Б. и., 2005.
—
С. 111.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
14
"страдать" и обозначает внутреннюю болезнь. < ...> Страсть есть
помрачение, уничтожение и поношение образа Божия, красоты Бо-
жией. < ...> Являются ли они (страсти. — Н. Ж.) силами, вошедшими
извне в нашу душу, которые необходимо вырвать с корнем, или же
это естественные способности души, развращенные грехом и нашим
удалением от Бога? Все библейское святоотеческое предание указы-
вает на второе решение. <...> Человек не был создан вместе со стра-
стями, как они проявляются сегодня в плотском человеке, лишенном
действия Святого Духа. < ...> Страсть подобна мраку, который не
существует сам по себе, но есть отсутствие света. < ...> Страсти
представляют собой извращение душевных сил. <...> Страсти есть
состояние противоестественное»
33
. Наиболее точно передают это со-
стояние человека слова апостола Павла из его послания к Римлянам:
«Не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю... уж не я делаю,
но живущий во мне грех. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое,
которого не хочу, делаю. По внутреннему человеку нахожу удоволь-
ствие в законе Божием, но в членах моих вижу иной закон, противо-
борствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона
греховного» (Римл. 7: 15—23). «В этих словах ап. Павла дано яркое
описание того, что мы видим у людей; в человеке, кроме образа
Божьего, через который всегда струятся лучи свыше, т. е. уму и серд-
цу, совести, — образовался в самой природе человека второй центр
его существа — начало греховности»
34
. Святые отцы, объясняя все
предание Православной Церкви, говорят, что в результате грехопа-
дения мы утратили подобие Божие, «но образа не погубили». Имен-
но потому, что этот образ не потерян, мы можем воскресить душу.
Это учение христианства дает разрешение труднейшего вопроса,
который всегда волнует людей, — о смысле и происхождении зла.
Сущность зла, по христианскому учению, заключается лишь в отхо-
де от Бога, в разрыве с Ним: «корень зла не в самой личности, а в
нашей природе, в вошедшей в нашу природу греховности, — т. е . в
следовании не тому, что от Бога, а тому, что рождается из противле-
ния Его воле»
35
. По словам одного из святых отцов, блаженного Диа-
доха, «зла нет в естестве и нет никого злого по естеству, ибо Бог не
33
Иерофей (Влахос), митрополит. Православная психотерапия...
— С.248—251.
34
Зеньковский В. В . , протоиерей. Апологетика. — С. 193.
35
Тамже. — С.39.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
15
сотворил ничего злого. Но когда кто с похотением сердечным вносит
в себя образ зла, тогда оно, несмотря на то, что не есть в естестве,
начинает быть в таком виде, как возжелал сего тот, кто так делает»
36
.
Об этом же пишет прп. Иоанн Кассиан: «... нет настоящего зла, кро-
ме одного — греха и отделения от Бога»
37
. Таким образом, «зло не
есть некая изначальная сущность, совечная и равная Богу, оно есть
отпадение от добра, противление добру. В этом смысле оно вообще
не может быть названо "сущностью", потому что не существует само
по себе. Как тьма или тень не являются самостоятельным бытием, но
лишь отсутствием света, так зло есть лишь отсутствие добра. <...>
Бог не создал ничего злого: и ангелы, и люди, и материальный мир
—
все это по природе является добрым и прекрасным. Но разумным
личным существам (ангелам и людям) дана свобода воли, и они мо-
гут направить свою свободу против Бога и тем самым породить зло.
Так и случилось: светоносец-денница, изначально созданный доб-
рым, злоупотребил своей свободой, исказил собственное доброе ес-
тество и отпал от источника добра. Причиной этого падения была
гордость: лучший из ангелов, наделенный великими дарованиями,
захотел быть равным Богу. Он заразил своим безумием других анге-
лов, и часть светлых ангелов стала темными силами»
38
. Обэтомже
пишет и свт. Игнатий Брянчанинов: «Глава и князь царства тьмы,
составленного из падших духов, — падший херувим. Он — начало,
источник, полнота зла. Взамен падших ангелов Бог сотворил новую
разумную тварь — человеков — и поместил их в рай. < ...> Весьма
понятно, что новая тварь соделалась предметом зависти и ненавис-
ти... падших ангелов. Отверженные духи, руководимые вождем сво-
им, покусились обольстить новосозданных человеков, соделать их
причастниками своего падения, своими единомысленниками, зара-
зить ядом вражды своей к Богу, в чем и успели. Человек, хотя и
обольщенный и обманутый, но произвольно отвергшийся повинове-
ния Богу, произвольно согласившийся на демонскую хулу против
Бога, произвольно вступивший в общение с падшими духами и в по-
виновение им, отпал от Бога и от лика святых духов, к которым он
принадлежал не только душой, но и духовным телом своим, причис-
лился к лику духов падших — по душе, а по телу — к бессловесным
36
Добротолюбие избранное для мирян. — С. 323.
37
Там же. — С. 192.
38
Илларион (Алфеев), епископ . Таинство веры. — С. 64 —65 .

¬‚Â‰ÂÌËÂ
16
животным»
39
.
«Когда человек заразился грехом, то душа человека
как бы открылась для влияния дьявола, и дьявол получил доступ се-
ять в душу человека всякое зло, и прежде всего он получил возмож-
ность сеять в душу человека гордость, греховные страстные мысли и
стремления»
40
. «Грехопадение праотцев как вселенская трагедия вы-
звало изменения не только в физической и духовной природе самого
человека, но и во всем мире: "Вся тварь совокупно стенает и мучится
доныне" (Рим. 8:22). Сотворенный мир пострадал в результате от-
рыва от Бога, ибо была утрачена та первозданная гармония, о кото-
рой говорит Библия и воспоминания о которой хранят религиозные
сказания разных народов в повествованиях о "золотом веке" челове-
чества. Этот разрыв не мог быть преодолен усилиями только челове-
ческими. Ведь "как одним человеком грех вошел в мир, и грехом
смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем
все согрешили" (Рим. 5:12). И поэтому Бог Сам решил помочь чело-
вечеству, протянув ему руку с тем, чтобы преодолеть пропасть, про-
легшую между нами и Ним»
41
.
«Ко времени Христа злой мир достиг своего апогея. Обозначи-
лись два крайних полюса в положении людей. Эмблемой одного по-
ложения, до которого достиг смертный человек, был золотой трон
римского императора. Роскошное седалище, откуда человек мог обо-
зревать весь мир, и этот мир лежал перед ним во прахе. < ...> Эмбле-
мой другого положения человека был безобразный и нелепый обру-
бок дерева с поперечной перекладиной — тоже седалище, оказав-
шись на котором, человек попадал в безвыходное и унизительное
положение. Этот обрубок с перекладиной говорил о том, что мог
один человек (властитель) сделать с другим человеком (рабом). На-
полнившись тьмой, человек приобрел возможность убивать себе по-
добного. Но, развивая в себе эти качества, человек уже перестал до-
вольствоваться только убийством. Этого было ему мало — он стал
убивать своего брата с мучением. Но и этого оказалось мало. Он
стал, издеваясь, убивать брата. Но и этого все еще было мало. И вот
39
Практическая энциклопедия: основы правильной духовной жизни: по
творениям свт. Игнатия (Брянчанинова). — СПб.: Сатисъ-Держава, 2003. —
С. 78.
40
Пестов Н. Е . Основы православной веры. — М.: Б. и., 1999. — С. 194.
41
Филарет, митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший экзарх всея Бе-
ларуси. Богословие добрососедства. — Киев: Дух и литера, 2002. — С. 118 .

¬‚Â‰ÂÌËÂ
17
выдумывается нечто такое, чтобы, не убивая, поставить брата в бес-
помощное положение (чтобы своей беспомощностью он вызывал
смех у проходящих), и так, сидя на этом безобразном обрубке не-
сколько дней с бессмысленно разведенными руками, брат сам уми-
рал бы от приступов страшной боли.
Вот когда с совершенной ясностью открылось людям, кто такой
Бог. <...> Если бы Он был громовержцем, Он должен был уничто-
жить весь человеческий род за то, что тварь так злобно посмеялась
над мыслью своего Творца. Но Любящий поступил совершенно об-
ратно. Отец думал о нашем спасении, т. е . о том, чтобы любовь опять
соединила людей с Ним, друг с другом. И Он подал Божественный
пример Своей дружбы. <...> Наш Небесный Отец отдал Сына Сво-
его Единородного, чтобы повиснул на безобразном древке ненависти
и черной злобы. И, провисев сколько нужно, насытив злобу своих
врагов, умер. Через три дня Отец воскресил Сына и запечатлел в
сердцах людей Свое новое дело. С этого времени в мире людских
представлений и понятий наступает полный переворот. Точка от-
правлений человеческих дел перемещается соответственно Христову
указанию. Трон цезарей становится двусмысленным и неустойчи-
вым, тогда как безобразный обрубок с поперечником делается един-
ственной верной опорой человека. "Путь, истина и жизнь" начина-
ются с креста, без которого спастись нельзя»
42
. «Люди осудили Бога
на смерть; Своим воскресением Он их осуждает на бессмертие. За
удары Он воздает объятиями, за оскорбления — благословением, за
смерть — бессмертием. Никогда люди не являли себя более ненави-
дящими Бога, чем тогда, когда распяли Его; и никогда Бог не пока-
зывал большей любви к людям, чем тогда, когда воскрес»
43
. «Совер-
шенная жертва не есть только нравственный подвиг, это — полный
переворот в целом жизненном строе, основанном на самоутвержде-
нии тварного эгоизма, и по тому самому — начало целого космиче-
ского переворота. Два мира, два противоположных жизненных строя
столкнулись на Голгофе — проповедь самоотречения и отдачи себя
Богу, с одной стороны, а с другой стороны — вызванный ею подъем
всех сил зла, всей накопившейся в мире ненависти»
44
. «Христос при-
42
Пестов Н. Е . Основы православной веры. — С. 86 —88 .
43
Иустин (Попович), преп. Философские пропасти. — М.: Издательский Со-
вет Русской Православной Церкви, 2004. — С. 142 .
44
Трубецкой Е. Н. Смысл жизни. М.: Республика, 1994. — С. 51 .

¬‚Â‰ÂÌËÂ
18
шел раскрыть имя Отца. Имя это Любовь. В любви нет подчинен-
ных, властвующих и подвластных. Только свободные могут любить
друг друга»
45
.
Изложение библейской истории свидетельствует нам, что в хри-
стианской системе ценностей центральными и основополагающими
являются оппозиции добро — зло, свет — тьма, жизнь — смерть.
Спаситель приходит в мир, чтобы связать Собой Небо и Землю и
указать отпавшему от Бога человеку путь: от зла — к добру, от тьмы
—
к свету, от смерти — к жизни. Категории жизни и смерти в свято-
отеческой литературе рассматриваются в духовном плане. По опре-
делению св. Григория Паламы, «смерть собственно состоит в разлу-
чении души от Божества и соединении со грехом. Это, для имеющих
разум, — смерть истинная и страшная... < ...> Убоявшийся этой
смерти и сохранившийся от нее не убоится приближения плотской
смерти, имея в себе жительствующую истинную жизнь, которую
плотская смерть соделывает лишь неотъемлемою»
46
.
«Но если не
должна нас страшить смерть тела, то нас должна ужасать смерть на-
шей души — ее бесчувственное, оцепенелое состояние во грехе»
47
.
Прп. Антоний Великий пишет: «Смерть для людей, которые пони-
мают ее, есть бессмертие, а для простецов, не понимающих ее, есть
смерть. И этой смерти не следует бояться, а [бояться надобно] поги-
бели душевной, которая есть неведение Бога. Вот что ужасно для
души!»
48
. «Чтобы знать, в чем состоит спасение наше, — учит свя-
той праведный Иоанн Кронштадский, — надо знать наперед, в чем
состоит наша погибель: потому что спасение нужно только для по-
гибших. < ...> Погибель наша совершилась через уничтожение об-
щения нашего с Богом и через вступление в общение с падшими и
отверженными духами. Спасение наше заключается в расторжении
общения с сатаной и восстановлении общения с Богом»
49
.
То, что
грех вошел в человеческую природу, есть следствие изменения в ней
от греха прародителей. Однако теперь, после явления Искупителя, от
каждого из нас зависит, поддаваться или не поддаваться соблазнам.
Путь человека и есть борьба за добро, за свет, за жизнь в Боге.
45
Пестов Н. Е . Основы православной веры. — С. 86.
46
Добротолюбие избранное для мирян. — С. 22 .
47
Пестов Н. Е . Основы православной веры. — С. 200.
48
Добротолюбие избранное для мирян. — С. 20 .
49
Практическая энциклопедия... — С. 516 .

¬‚Â‰ÂÌËÂ
19
Если обратиться к святым отцам, то обычное определение ими
цели христианской жизни формулируется как спасение души, пони-
мается под этим «очищение души человеческой от греха, порока,
страстей и пристрастий путем молитвы, покаяния, смирения, дел
милосердия и развитие в душе христианских добродетелей»
50
. Ши-
роко известно определение прп. Серафима Саровского: «Истинная
цель жизни нашей христианской, — говорил он, — состоит в стяжа-
нии Духа Святаго Божия. Стяжание же, — объясняет далее святой,
—
есть собирание, постепенное приобретение через покаяние, мо-
литву и другие подвиги, ради Христа делаемые»
51
. Человек «выхо-
дит из купели крещения чистым от грехов, светлым, сияющим по
душе, но это не значит, что купель вместе с грехами отняла у него и
тяготение к ним. Нет, оно остается. Стремление к страстям уничто-
жается долгим подвигом, через насаждение в себе противоположных
им добродетелей, при помощи благодати Христовой. Когда Дух Свя-
тый вселится в человека, тогда пожжет все терние и уничтожит вся-
кое земное пристрастие»
52
. «Только я сам, только мой человеческий
дух может Спасителя мира и всех людей сделать моим Спасителем.
А спасти — не значит ли это восстановить и сохранить ту полную и
свободную Личность, какой создан человек? Сын Божий стал Сыном
Человеческим, чтобы каждого из нас сделать Сыном Божиим»
53
.
Одной из основных целей Богоявления стало освобождение чело-
вечества от уз первородного греха в тайне искупления. Но была и
другая цель: «организация нового, особого царства среди людей, во
главе которого встал Сам Богочеловек. Он открыл двери этого цар-
ства для всех и всех зовет в него. А чтобы доказать, что никакой грех
не может помешать человеку войти в него, Он ввел туда первым по-
каявшегося разбойника. Организация этого нового царства — Цар-
ства света духовного, истины и любви — не нарушила хода истории
человечества, не сменила земных царств. Оно вне их, но, вместе с
тем, объемлет всех их, и в него могут входить все взыскующие его
из всех поколений: прошедших, настоящих и будущих. Богочеловек
50
Пестов Н. Е . Основы православной веры. — С. 26.
51
Житие преп. Серафима Саровского. — Б. г.: Благовест, 2002. — С. 420.
52
Варнава (Беляев), епископ . Грех и его развитие в человеке // Путь покая-
ния: беседы перед исповедью. — М.: Даниловский благовестник, 2005. —
С. 363 —364 .
53
Шмеман А. , протоиерей. О Церкви. — С. 69—70.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
20
указал и законы этого Царства, исполнение которых обязательно для
всех, кто хочет быть достойным его. Эти законы каждый может уз-
нать из Четвероевангелия и добровольно подчинить им свою волю.
Эти законы основаны на любви, милосердии, покаянии, смирении и
кротости»
54
.
«Высшая цель нравственных заповедей Христа в том,
чтобы указать своим последователям путь к установлению сыновних
отношений к небесному Отцу. <...> Это установление сыновних от-
ношений человека к Богу, это выполнение высших нравственных
целей называется на языке Евангелия созиданием царства Божия;
учение о царстве Божием и составляло главнейший предмет пропо-
веди Иисуса Христа»
55
. «Царство Божие — вот основное содержание
Евангелия. < ...> Сущность Царствия Божия раскрывается в Еванге-
лии как новая жизнь, основанная на любви к Богу и ближнему, на
прощении грехов, милосердии, чистоте, единстве, искании во всем
совершенства»
56
.
Понятия Царство Божие, Царство Христово и Царство Небес-
ное по существу тождественны с понятием Вечной жизни. «Сущ-
ность вечной жизни, а отсюда и цель ее состоит в нравственном со-
вершенстве. <...> Таким образом, все дело спасения представляется
в следующем виде: человек здесь, на земле, трудится, работает над
собой, созидает в себе Царство Божие и чрез это теперь же начинает
мало-помалу делаться причастником вечной жизни, насколько он
имеет сил и способности для этого причастия. < ...> Нравственное
обновление человека, таким образом, существенно связано с вечным
спасением»
57
.
«Евангельское царство Божие не есть что-нибудь
внешнее по отношению к каждой отдельной личности, не есть что-
нибудь отдельное от внутренних тайников человеческой души. О нем
нельзя сказать, что оно там или здесь; оно внутри человека (Лк. 17:21),
в его внутренних переживаниях, в его душевной настроенности, при
которой человек сознает свою сыновнюю близость к Богу. Царство
Божие есть правда, мир и радость о Святом Духе (Римл. 14:17). По-
этому царство Божие есть факт не только будущего, но и настоя-
щего — настоящего для тех, кто стал в сыновние отношения к
54
Пестов Н. Е . Основы православной веры. — С. 70.
55
Смирнов А. В . Курс истории религий. — М.: ФондИВ, 2007. — С. 355.
56
Шмеман А. , протоиерей. О Церкви. — С. 55.
57
Пестов Н. Е . Основы православной веры. — С. 116.

¬‚Â‰ÂÌËÂ
21
Богу. <...> Христос созидал Свое царство — царство не от мира сего
—
в глубине души каждого своего последователя. <...> Иисус Хри-
стос в своем нравственном учении призывает своих последователей
не к исполнению той или другой отдельной заповеди, а к выработке
в себе общего морального настроения, при котором человек может
жить единственно только законом любви и высшей Христовой прав-
ды. Самая сущность христианства состоит в любви»
58
.
Бог устроил нас таким образом, писал в своей книге «Слово пас-
тыря» в то время митрополит, а ныне патриарх Русской Православ-
ной Церкви Кирилл, что наше «развитие определяется исполнени-
ем норм особого закона, который Творец вложил в человеческую
природу. Этим законом является нравственный закон. Богоуста-
новленный нравственный закон регулирует внутреннюю жизнь че-
ловека. <...> Религия — это связь человека с Богом. Через религию
человек входит в соработничество, в сотрудничество с Творцом,
опирается на Божественную помощь в раскрытии норм нравственно-
го закона, в созидании счастливой жизни. Поэтому цель нашего бы-
тия — быть с Богом, уподобиться Богу, жить в согласии с Бо-
жественным нравственным законом и благодаря этому обрести
гармонию духовного и материального начал, душевное равновесие,
покой, радость, мир и благополучие. Эта полнота жизни на язы-
ке Церкви именуется спасением. Обрести такую полноту — зна-
чит не только найти ее в нынешней временной жизни, но и через
бессмертие души перенести ее в вечность»
59
.
58
Смирнов А. В . Курс истории религий. — С. 355 —356 .
59
Кирилл, митрополит Смоленский и Калининградский. Слово пастыря. —
С. 39—41 .

22
√Î‡‚‡ 1
ŒÕ÷≈œ÷»fl À»◊ÕŒ–“» ¬ œ”ÿ »Õ– »’ œŒ›Ã¿’
ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊
́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
В «южных поэмах», обозначивших новый этап не только в
пушкинском творчестве, но и в развитии всей русской литерату-
ры, была особенным образом поставлена проблема личности,
важнейшая для романтической художественной системы, где
внутренний мир человека утверждается как центральный объект
искусства. Открывший собою ряд романтических поэм, «Кавказ-
ский пленник» был одобрительно встречен большинством крити-
ков и имел большой успех у читателей, воспринявших поэму как
«подражание» Байрону. Влияние английского поэта, ставшего с
конца 1810-х годов «властителем дум» как западноевропейских,
так и русских читателей, на творчество Пушкина этого периода
общеизвестно. По собственному признанию поэта, «Пленник»
«отзывается чтением Байрона», от которого он в эту пору «с ума
сходил» [7, 170]. Не только многие современники Пушкина, но и
исследователи более позднего времени считали, что «"Кавказский
пленник" — в полном смысле слова байроническая поэма... что
не только характер героя в ней — байроновский, но и построение
поэмы, и отдельные мотивы в ней, и самая трактовка темы и сти-
ля связаны с примером Байрона»
60
.
Так сложилось устойчивое
мнение, что именно поэмы Байрона, прежде всего «Паломниче-
ство Чайльд-Гарольда» и «Корсар», оказали наибольшее влияние
на Пушкина, а первая из них послужила непосредственным «об-
60
Гуковский Г. А . Пушкин и русские романтики. — М.: Худ. лит ., 1965. —
С. 323.

ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊ ́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
23
разцом» «Кавказского пленника». Однако в научной литературе
высказывались и противоположные мнения. Показательно, на-
пример, утверждение Е. Н . Купреяновой, считавшей, что уже в
первой из романтических поэм, «Кавказском пленнике», Пушкин
создает характер героя «столько же байронический, как и анти-
байронический»
61
.
Как показал в своем фундаментальном труде
В. М . Жирмунский, поэтика «южных поэм» во многом действи-
тельно восходит к Байрону. Но, по мнению ученого, в снижении и
«развенчании» возвеличенного и идеализированного Байроном
романтического героя-индивидуалиста обнаружилось и отчетливо
проявилось существенное и принципиальное противостояние
Пушкина всей художественной системе английского поэта
62
. Про-
яснение этого непростого вопроса возможно лишь при детальном
сопоставлении художественных систем обоих поэтов, при этом
главным объектом внимания должна стать, прежде всего, автор-
ская позиция, неразрывно связанная со всей аксиологической сис-
темой в целом.
Общая для обеих поэм исходная ситуация — молодой человек,
вступающий в жизнь, — находит свое продолжение и в предыстории
пушкинского героя, вызывающей у читателя прямые ассоциации с
началом событий в поэме Байрона: и в том и в другом случае герой
покидает родину. Основные черты байроновского героя раскрыва-
ются уже в экспозиции:
Жил в Альбионе юноша. Свой век
Он посвящал лишь развлеченьям праздным,
В безумной жажде радостей и нег
Распутством не гнушаясь безобразным,
Душою предан низменным соблазнам,
Но чужд равно и чести и стыду,
Он в мире возлюбил многообразном,
Увы! Лишь кратких связей череду
Да собутыльников веселую орду63
.
61
Купреянова Е. Н. А. С. Пушкин // История русской литературы: в 4 т. —
Л.: Наука, 1980—1983. — Т . 2: От сентиментализма к романтизму и реализ-
му. — С. 251.
62
Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. — Л .: Наука, 1978. — С. 199.
63
Байрон Дж. Г. Паломничество Чайльд-Гарольда / пер. В. Левика // Бай-
ронДж.Г.Собр.соч.:в4т. — М.:Правда,1981. — Т.2. — С.139.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
24
В этой открывающей поэму авторской характеристике, как ви-
дим, внимание сосредоточивается прежде всего на полном отчужде-
нии главного героя, имеющем в своей основе открытое презрение к
общественным нормам и моральным запретам. Важно отметить, что
такая бунтарская направленность в контексте байроновского худо-
жественного мира является верным признаком и бесспорным свиде-
тельством исключительности человека. Во всяком случае, у исследо-
вателей никогда не возникало сомнений в том, что ярко выраженное
мятежное начало байроновского героя было всегда обеспечено без-
условной авторской поддержкой. Причины отъезда героя из родных
мест объясняются автором однозначно: это скука, возникшая в ре-
зультате пресыщения порочной жизнью и полностью отравившая его
существование:
Но вдруг, в расцвете жизненного мая,
Заговорило пресыщенье в нем,
Болезнь ума и сердца роковая,
И показалось мерзким все кругом:
Тюрьмою — родина, могилой — отчий дом.
Он совести не знал укоров строгих
И слепо шел дорогою страстей.
Любил одну — прельщал любовью многих...
64
Сугубо плотский характер и низменная направленность увлече-
ний Чайльд-Гарольда еще ярче оттеняет совершенно иную по своему
строю душевную устремленность пушкинского героя, в предысто-
рии которого запечатлена эволюция юной души, успевшей испытать
не только разочарование, но и настоящее упоение жизнью. Образ
родины, возникающий в его воспоминаниях, но данный одновре-
менно и через авторское восприятие, сложен и противоречив, но в
любом случае невозможно утверждать, что он дается только в нега-
тивном плане, в черных тонах:
В Россию дальный путь ведет,
В страну, где пламенную младость
Он гордо начал без забот,
Где первую познал он радость,
Где много милого любил,
Где обнял грозное страданье,
64
Там же. — С. 140.

ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊ ́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
25
Где бурной жизнью погубил
Надежду, радость и желанье,
И лу чших дней воспоминанье
В увядшем сердце заключил [4, 109].
Таким образом, душевное состояние героев в начале событий
весьма различно: пресыщение Чайльд-Гарольда является прямым
следствием несдержанности в плотских утехах — разочарование
Пленника вызвано крушением того идеала, поиски которого опреде-
ляли его вступление в свет:
Людей и свет изведал он
И знал неверной жизни цену .
В сердцах друзей нашед измену,
В мечтах любви безумный сон,
Наскуча жертвой быть привычной
Давно презренной суеты,
И неприязни двуязычной,
И простодушной клеветы,
Отступник света, друг природы,
Покину л он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы [4, 109].
Категория свободы, которая в романтическом мировосприятии
осознается как абсолютная ценность, в этой поэме является цен-
тральной и представлена в различных типологических вариантах.
Прежде всего, это вольность горцев, максимально близких к приро-
де людей, не знающих ограничений цивилизации и не скованных
ими. Жизнь черкесов, подчиненную своим особым этическим прин-
ципам, во многом определяет хищное начало, и автором они не раз
названы «хищниками». Вопреки идеям руссоизма, в пушкинской по-
эме их особый «мир» показан как заключающий в себе амбивалент-
ные черты: так, пространственно ограничивающие его горы пред-
стают в поэме не только как «черкесской вольности ограда», но и как
«гнездо разбойничьих племен» [4, 108].
Прямая противоположность — свобода иной национально-куль-
турной общности, она представлена в эпилоге и также имеет двусто-
ронний характер: проявляя себя в пределах устойчивых ценностей и
древних традиций, в рамках государственности и патриотизма, уста-
навливая спокойствие на Кавказе, она в то же время несет гибель
черкесской вольности:

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
26
И воспою тот славный час,
Когда, почу я бой кровавый,
На негодующий Кавказ
Подъялся наш орел двуглавый.
<...>
И смолкнул ярый крик войны:
Всё русскому мечу подвластно.
Кавказа гордые сыны,
Сражались, гибли вы ужасно;
Но не спасла вас ваша кровь,
Ни очарованные брони,
Ни горы, ни лихие кони,
Ни дикой вольности любовь!
<...>
К ущельям, где гнездились вы,
Подъедет путник без боязни,
И возвестят о вашей казни
Преданья темные молвы [4, 130—131].
Но в центре внимания автора прежде всего проблема личностной
свободы, антонимически заявленная в самом названии поэмы и не-
посредственно связанная с главным героем, с его мечтами и устрем-
лениями:
Свобода! Он одной тебя
Еще искал в пустынном мире.
<...>
С волненьем песни он внимал,
Одушевленные тобою,
И с верой, пламенной мольбою
Твой гордый идол обнимал [4, 109—110].
Этот образ свободы, представленный как бы одновременно с
двух различных позиций (по точному замечанию Ю. Манна, пере-
живание Пленником свободы «освещено явно со стороны, с точки
зрения повествователя»
65
), также оказывается амбивалентным: в
противоположность герою, в сознании которого понятие свободы,
65
Манн Ю. В . Поэтика русского романтизма. — М.: Наука, 1976. — С. 36.

ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊ ́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
27
безусловно, является сакральным («Прости, священная свобода!» [4,
108]), в авторском восприятии подвергается сомнению, если не со-
вершенно опровергается, сама истинность и непреложность этой са-
кральности («призрак свободы», «гордый идол»). Такая коннотатив-
но-оценочная противоположность восприятий героя и автора оказы-
вается заложенной в самой семантике слова, что получает отражение
в его толковании: согласно словарю Даля, «свобода — своя воля,
простор, возможность действовать по-своему; отсутствие стеснения,
неволи, рабства, подчинения чужой воле. Свобода понятие сравни-
тельное: она может относиться до простора частного, к известному
делу относящемуся, или к разным степеням этого простора, и, нако-
нец, к полному, необузданному произволу или самовольству»
66
.
Центральная сюжетная оппозиция свобода — плен (где свобода
выступает как адекват жизни, а плен — смерти) дополняется в поэме
другой, частного характера: родной предел — край далекий:
Отступник света, друг природы,
Покину л он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы» [4, 109].
В противоположность «родному пределу», ставшему для ге-
роя пространством измены, лжи и суеты, «край далекий» изна-
чально представляется ему идеальным воплощением абсолют-
ной свободы, как в ее внешних, так и внутренних проявлениях.
Рабство, настигающее его здесь, парадоксальным образом от-
крывает перед ним неожиданные возможности для обретения
истинной свободы. Мир, в «родном пределе» открывшийся ему
только одной стороной и обнаруживший лишь свое несовершен-
ство, теперь предстает перед ним сложным, многогранным и
удивительно притягательным. При первой же встрече пленного с
черкешенкой исчезают прежние трагические ощущения, а физи-
ческая жажда, утоленная кумысом из рук «девы молодой», заме-
няется жаждой жизни:
Но голос нежный говорит:
Живи! И пленник оживает.
66
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. — М .:
Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1955. — Т . 4. — С. 151 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
28
<...>
Потом на камень вновь склонился
Отягощенною главой;
Но все к черкешенке младой
Угасший взор его стремился... [4, 111]
Это не только изобразительная, но потрясающей точности психоло-
гическая деталь.
Далеко не только с этнографической целью включает Пушкин и
описание жизни и быта горцев. Именно через них передаются те
внутренние изменения, которые произошли в душе Пленника: во
время пребывания в неволе в нем пробуждается интерес к жизни,
причем к чужой и, казалось бы, чуждой ему жизни:
Но европейца все вниманье
Народ сей чудный привлекал.
Меж горцев пленник наблюдал
Их веру, нравы, воспитанье,
Любил их жизни простоту,
Гостеприимство, жажду брани,
Движений вольных быстроту,
И легкость ног, и силу длани.
Смотрел по целым он часам,
Как иногда черкес проворный,
Широкой степью, по горам,
В косматой шапке, в бурке черной,
К луке склоняясь, на стремена
Ногою стройной опираясь,
Летал по воле скакуна,
К войне заране приучаясь.
Он любовался красотой
Одежды бранной и простой [4, 114].
Именно здесь оказывается возможным и настоящее слияние ге-
роя с природой, которая открывается ему во всем своем велико-
лепии:
В час ранней, утренней прохлады,
Вперял он любопытный взор
На отдаленные громады
Седых, румяных, синих гор.
Великолепные картины! [4, 113]

ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊ ́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
29
Так становится понятно, что причины отчуждения Пленника
имели двусторонний характер и заключались не столько в несовер-
шенстве мира, сколько в самом герое, воспринимавшем его лишь в
определенном ракурсе. В связи с этим представляется совершенно
справедливым и обоснованным замечание Ю. Манна: «...край, кото-
рый он оставил, кажется ему теперь, пленнику, "рабу", желанным.
Не новая ли это эманация "веселого призрака свободы", чья привле-
кательность сохранена (до поры до времени) дальностью расстояния
и теми препятствиями, которые надо преодолеть?»
67
.
Описанная в
предыстории эволюция мировосприятия пушкинского героя (от вос-
торженности — к разочарованию) стала следствием как внешнего
воздействия, так и внутренних процессов, показанных автором на-
столько отчетливо, что невозможно не понять: это было бегством не
только от мира, но и от себя самого. Пленник покидает родной край
в поисках свободы как последнего прибежища, в состоянии полной
душевной опустошенности — «страстями чувства истребя, охолодев
к мечтам и к лире» [4, 109].
В современном языковом сознании слово страсть воспринима-
ется, прежде всего, в одном, совершенно определенном плане — как
многократно усиленное чувство. Именно такое толкование дается и
в современном Словаре русского языка: «сильное чувство, с трудом
управляемое рассудком», а также частный вариант: «сильная любовь
с преобладанием чувственного влечения»
68
. (В этом же смысле оно
употребляется и в высказывании современного исследователя о
«нормальных, естественных человеческих страстях», существующих
«не в цивилизованном обществе, к которому принадлежит охладев-
ший Пленник, а в близком к природе "первобытном" мире, в кото-
ром выросла, например, черкешенка, совершающая подвиг высокого
благородства»
69
). Однако в церковно-славянском языке это слово
употреблялось в других значениях: «1) сильное желание чего-либо
запрещенного; 2) страдание, мучение»
70
, — в противоположность
67
Манн Ю. В . Поэтика русского романтизма. — С. 45.
68
Словарь русского языка: в 4 т. — М.: Русский язык, 1981—1984. — Т . 4 .
—
С. 282.
69
Фридман Н. В . О романтизме Пушкина («Цыганы» в художественной сис-
теме южных поэм) // К истории русского романтизма. — М.: Наука, 1973. —
С. 145.
70
Полный церковно-славянский словарь: репринтное издание 1900 г. / сост.
прот. Г. Дьяченко. — М.: Отчий дом, 2006. — С. 671.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
30
чувству, толковавшемуся как «понятие, познание, благоразумие,
мудрость; способность, чувствование; высшая способность в челове-
ке, сообщающаяся с божеством, дух»
71
.
Это толкование находится в полном соответствии с тем пред-
ставлением, которое изложено в учении святых отцов. По автори-
тетному мнению подвизавшегося в XIX веке толкователя святооте-
ческих писаний святителя Игнатия (Брянчанинова), «страсти, или
греховные недуги души и тела, свойственны нашему падшему есте-
ству. Страсти противоестественны непорочному естеству нашему,
каким оно было создано; противоестественны страсти и естеству об-
новленному; они естественны падшей природе. <...> Страсти —
иначе грех, в обширном значении этого слова. Апостол, когда го-
ворит о грехе, живущем в человеке [Рим. 7:14; 17:20], разумеет
под словом «грех» заразу злом всего естества человеческого, ра-
зумеет страсти»
72
. Об этом же писал и один из известных русских
богословов в начале XX века: «Страсть понимается у святых ас-
кетов, как порочное, греховное состояние, пленившее в послуша-
ние себе волю человека»
73
. Необходимо отметить, что и в словаре
Даля зафиксировано это же принципиальное отличие чувства от
страсти: «Чувствовать — ощущать... слышать, осязать, позна-
вать телесными, плотскими способностями, средствами; позна-
вать нравственно, внутренно, понимать, сознавать духовно, отзы-
ваясь на это впечатлениями. Чувство — состояние того, кто чув-
ствует что-либо; способность, возможность воспринимать созна-
тельно деятельность внешнего мира; чувство духовное, нравст-
венное, зачатки души человеческой, тайник, совесть; сознание
души, побудка сердца»
74
.
В то же время «страсть — страданье,
муки, маета, мученье, телесная боль, душевная скорбь, тоска; ду-
шевный порыв к чему, нравственная жажда, жаданье, алчба, без-
отчетное влеченье, необузданное, неразумное хотенье»
75
.
71
Там же. — С. 827.
72
Практическая энциклопедия... — С. 525 —526 (курсив автора. — Н. Ж .).
73
Соколов Л. Психология греха и добродетели по учению святых подвижни-
ков древней Церкви. — М.: Храм свв. Космы и Дамиана на Маросейке, 2002.
—
С. 15.
74
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 4. — С. 611.
75
Тамже. — Т.4. — С.336.

ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊ ́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
31
Переосмысление слова страсть (как и многих других) произош-
ло во второй половине XVIII века, в ходе общественно-идеологиче-
ских процессов, проиcшедших в России. «В семантическом аспекте,
—
отмечает исследователь истории русского литературного языка
А. М. Камчатнов, — многие славянские слова изменяли свое значе-
ние, становясь средствами выражения новых понятий; старые значе-
ния, связанные с церковнославянским узусом, если не совсем утра-
чивались, то уходили в тень, становились архаическими, тогда как
актуальным становилось для них выражение новых смыслов, прине-
сенных новой идеологией, что, в свою очередь, сказывалось и на
стилистической окраске слова»
76
.
В данном случае появлению но-
вого смыслового значения и кардинальному изменению коннотации
—
с негативной на положительную — в огромной мере способство-
вало распространение просветительского мировоззрения (восприни-
мающего именно приверженность страстям как истинную жизнь
души), под влиянием которого оказались многие русские писатели.
Именно в таком, уже переосмысленном значении слово страсть
употребляется в целом ряде художественных произведений того
времени, и прежде всего в ставшем чрезвычайно популярным в Рос-
сии жанре романа — в нем центральная сюжетная линия, всегда
имеющая любовный характер, раскрывается именно через страсти,
которые и становятся главным объектом авторского внимания.
Пушкин, казалось бы, продолжающий в первой из своих роман-
тических «южных поэм» эту литературную традицию, совершает
новый, совершенно неожиданный, можно даже сказать парадоксаль-
ный, поворот. Изображая страсти смертоносными, гибельными для
души («...бурной жизнью погубил // Надежду, радость и желанье...»
[4, 109]), противопоставляя их чувствам («страстями чувства истре-
бя»), поэт возвращает читателя к первоначальной семантике этого
понятия, укорененной в христианской антропологии, где чувство
воспринимается как естественная, прирожденная способность чело-
века, данная ему от природы, а страсть — как следствие искажения
естественной человеческой натуры первородным грехом.
Эту антитезу (страсть — чувство) подкрепляет в поэме целый
ряд метафорических образов, призванных выразить эволюцию героя,
пройденный им душевный путь от «пламенной младости» — к «бес-
76
Камчатнов А. М. История русского литературного языка: XI — первая
половина XIX века: учеб. пособие. — М.: Академия, 2005. — С. 371—372.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
32
чувственной душе» и «увядшему сердцу». В признании черкешенке,
характеризуя свое состояние как «души печальный хлад», герой сам
называет причину: «Я вяну жертвою страстей» [4, 120]. (Нужно от-
метить, что метафора увядания заключает в себе семантику смерти:
увядать — по Далю — 1) о растении: «усыхать, умирать», о челове-
ке: «хилеть, дряхлеть, слабеть, угасать»; 2) «иссушать, обессилить,
истощая, губить»
77
). И как следствие утраты героем прежних ценно-
стей появляется образ «пустынного мира». Так возникает в поэме
проблема соотношения внешней и внутренней свободы, поставлен-
ная и рассмотренная в определенном ракурсе: как проблема внешне-
го и внутреннего пленения человека.
По Пушкину, именно страсти становятся главным препятствием
на пути к внутренней свободе человека: будучи пленницей страстей,
душа не может обрести истинного освобождения. При этом нельзя
не учитывать, что в христианском сознании непреодолимое влечение
к абсолютной свободе также является страстью, только иного, не со-
всем привычного для нашего современного сознания свойства. Та-
кой подход, совершенно не совпадающий с просветительскими
идеями и даже противоречащий им, в то же время полностью соот-
ветствует христианским антропологическим представлениям. Рас-
сматривая просветительскую концепцию свободы, Ю. М. Лотман от-
мечает: «Этика героического самоотречения, противопоставлявшая
гражданина поэту, героя — любовнику и Свободу — Счастью, была
свойственна широкому кругу свободолюбцев — от Робеспьера до
Шиллера. Однако были и другие этические представления. Просве-
щение XVIII в. в борьбе с христианским аскетизмом создало иную
концепцию Свободы. Свобода не противопоставлялась Счастью, а
совпадала с ним. Истинно свободный человек — это человек кипя-
щих страстей, раскрепощенных внутренних сил, имеющий дерзость
желать и добиваться желанного, поэт и любовник. Свобода — это
жизнь, не умещающаяся ни в какие рамки, бьющая через край, а са-
моограничение — разновидность духовного рабства. Свободное об-
щество не может быть построено на основе аскетизма, самоотрече-
ния отдельной личности. Напротив, именно оно обеспечит личности
неслыханную полноту и расцвет»
78
.
77
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 4. — С. 464.
78
Лотман Ю. М. А. С. Пушкин: биография писателя // Лотман Ю. М. Пуш-
кин. — СПб.: Искусство-СПБ., 1995. — С. 50.

ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊ ́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
33
Романтическое сознание, наследуя и развивая идеи просвети-
тельства, напрямую связывает понятие личностной свободы с воз-
можностью открытого, никакими внешними рамками не ограни-
ченного переживания и проявления страсти. Как известно, в наи-
более яркой и полной форме это нашло свое отражение в творче-
стве Байрона, прежде всего в типологически сходных образах
главных героев его поэм, ведущих свое начало от «Чайльд-Га-
рольда». Немаловажно при этом, что Байрон, по мнению некото-
рых авторитетных ученых, «олицетворяет не одно из течений в
романтизме, как обычно трактуют его, а романтизм как таковой, в
полном своем и развернутом виде»
79
.
Основные принципы байроновской аксиологической системы,
ярко проявившиеся в поэме «Паломничество Чайльд-Гарольда», бы-
ли отмечены уже в прижизненной Пушкину критике. Характерно
высказывание одного из известных и весьма авторитетных критиков
того времени, К. А. Полевого. Байрон, писал он, «положил на ноты
песню своего времени. Мотивом сей песни были прощальные звуки
разочарованного мира, исчерпавшего, как казалось ему, все средства
жизни. Байрон был последним отголоском философии осьмнадцато-
го века, истребившей своею страшною ирониею все верования в
добро, которое неизменно цветет в мире. Ошибка байроновского на-
правления состоит именно в том, что он видел, по следам мнимых
философов, одну сторону предметов, одно злое, черное направление
человечества, вышедшее из границ, как скоро благотворное действие
религии перестало смягчать его. Рожденный быть необъятным гени-
ем, Байрон обстоятельствами жизни своей был приготовлен к выра-
жению того страшного взгляда, той неумолимой иронии, разочаро-
вывающей мир, которую Пушкин изобразил в превосходном своем
стихотворении "Демон"»
80
.
В мировосприятии Чайльд-Гарольда, в его самосознании и поведе-
нии в полной мере отражаются те моральные принципы и этические ус-
тановки, которые были введены в жизнь мировоззрением просветите-
лей. По их представлениям, личность, обладая при своем появлении на
свет лишь прекрасными задатками и не имея греховной «наследствен-
79
Берковский Н. Я . О романтизме и его первоосновах // Проблемы роман-
тизма — 2: сб. ст. — М.: Искусство, 1971. — С. 17.
80
Полевой К. А . «Полтава», поэма Александра Пушкина // Пушкин в при-
жизненной критике: 1828—1830. — СПб.: Гос. Пушкинский театр. центр в
Санкт-Петербурге, 2001. — С. 179—180 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
34
ности», не только освобождалась от какой-либо ответственности и за
грехи предыдущих поколений, и за свое собственное нравственное со-
стояние, но и наделялась бесспорным правом суда над окружающим
миром. Наиболее ярко это проявляется в возникшем позднее образе
Каина, героя одноименной мистерии Байрона. Весь художественный
строй пушкинской поэмы, ее событийная организация и сюжетная
структура обнаруживают полемическую направленность против этих
идей, утверждавших себя в сознании современников поэта.
Хотя характер пушкинского героя не разработан в поэме сколько-
нибудь подробно, а лишь слегка очерчен, от читателя не остаются
скрытыми глубинные психологические причины того состояния, в ко-
тором герой пребывает к моменту начала событий. Разочарование и
бунтарское неприятие всего окружающего возникает у Пленника в ре-
зультате крушения того идеального образа мира, который сложился в
его сознании при вступлении в жизнь, в чем тоже в немалой степени
проявляется влияние просветительских воззрений. Представление о
человеке, прекрасном по своему природному естеству, которое под-
вергается искажению лишь в процессе воздействия на него уродливых
социальных условий, становится причиной последующего разочаро-
вания в окружающем — обычном мире, не выдерживающем сравне-
ния с идеалом. Но в этом же кроется и причина заблуждения человека
относительно собственной души, которая представляется наделенной
изначально лишь самыми высокими и прекрасными свойствами. В
противоположность христианским принципам, просветительская
идеология направляла личность на поиски идеала в пределах земного
мира, а такие традиционные ценности, как любовь, дружба, творче-
ство, привычные для религиозного сознания и воспринимаемые им в
сугубо духовном плане, переориентировались просветителями в зем-
ное русло и уже в этом трансформированном виде наделялись са-
кральными свойствами. Таким образом, именно просветительский
идеал человека и мира, сквозь призму которого воспринимается
Пленником все окружающее, становится главной и основной причи-
ной его последующего разочарования.
Основной конфликт романтической поэмы обычно определялся
учеными как отчуждение героя от мира и противоборство с ним. По-
скольку у Байрона «поэт как бы отождествляет себя со своим героем
путем эмоционального участия в его поступках и переживаниях»
81
,в
его поэмах на протяжении всех событий сохраняется единая призма
81
Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. — Л .: Наука, 1978. — С. 29.

ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊ ́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
35
восприятия, единая точка зрения — «изнутри» воспринимающего
сознания. Очень точно это выражено Г. А. Гуковским: «У Байрона
весь "внешний" материал дан как лирический, как выражение души
автора, отраженной в душе героя... У Байрона... весь мир погружен
в душе, мятущейся и отвергающей этот мир, теснящийся в ней. От-
сюда — полное единство байроновской поэмы»
82
.
Герой Байрона,
полностью освобожденный от ответственности за состояние своей
души, вознесен над миром на недосягаемую высоту и противопос-
тавлен всему окружающему. Бунт героя против всего мироздания и
его Творца, в своей сущности поддержанный автором, становится
основой конфликта в его поэмах.
Подобно Байрону, Пушкин показывает, как ощутивший свою ис-
ключительность человек, опираясь на представление о собственной
непогрешимости, присваивает себе права судьи над всем окружаю-
щим миром. Однако значительная дистанция между автором и геро-
ем, которая проявляется в самом начале пушкинской поэмы, создает
эффект объективности повествования и позволяет читателю воспри-
нимать героя как бы одновременно с двух позиций: изнутри и извне
—
через критическую призму авторского сознания. Отсюда — иная
организация всей художественной структуры в пушкинской поэме,
где аксиологические системы координат автора и героя не только не
совпадают, но оказываются противоположными. В то время как ге-
рой предпринимает попытку достичь максимальной свободы, вне
каких-либо моральных запретов, позиция автора имеет в своей осно-
ве традиционные принципы христианского мировосприятия. Как
верно замечено одним из исследователей, хотя «поэтика "южных"
поэм... во многом восходит к Байрону», «однако проблематика пуш-
кинской поэмы далеко не байроновская. Существенное отличие со-
стоит в том, что пушкинский герой, отвергающий, как и байронов-
ский, официальную мораль, сам подлежит моральному суду.
...П ушкин сосредоточивает усилия не столько на протесте личности,
сколько на внутренних мотивах поведения. < ...> Пушкин ... тоже
ищет разгадку романтической разочарованности героев, но в их ду-
ше, а не в объективной действительности»
83
.
82
Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. — С. 324.
83
Коровин В. И. Романтизм в русской литературе первой половины 20-х го-
дов XIX века. Пушкин // История романтизма в русской литературе: возник-
новение и утверждение романтизма в русской литературе (1790—1825). —
М.: Наука, 1979. — С. 211 —212 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
36
Утвердившаяся в советское время мысль о центральной в сюжете
поэмы антитезе природы и цивилизации, воплощением которых яв-
ляются черкешенка и Пленник, в аксиологическом контексте обна-
руживает свою несостоятельность. В свое время Г. А. Гуковский об-
ратил внимание на то, что «...черкешенка — общеромантическая ге-
роиня (идеал любви), слабо связанная в своем поведении и психике с
характером и бытом ее народа: она ведет себя, скорее, как условно-
романтическая дикарка или как руссоистская героиня культа свобо-
ды чувства, чем как восточная женщина»
84
. В ходе событий стано-
вится очевидным, что разные, казалось бы, по своей этнической
принадлежности и уровню развития, представляющие различные
«цивилизационные модели» центральные персонажи обнаруживают
сходство в главном: мировоззренчески они принадлежат к одной ак-
сиологической системе — той, где наивысшей ценностью безуслов-
но признается любовная страсть. Примечательно, что в финале со-
бытий они как будто «меняются местами», и ее разочарованность
еще ярче оттеняет оживление его души.
Таким образом, конфликт в пушкинской поэме не исчерпывается
только внешним уровнем, главной становится его внутренняя состав-
ляющая. Новые ценности, избранные героем взамен прежних и опре-
деляющие его жизнь, в конечном итоге не выдерживают испытания.
Романтический идеал исключительной личности, в поисках абсолют-
ной свободы вознесшейся над миром и противопоставившей себя ему,
в художественном мире пушкинской поэмы показывается как несо-
стоятельный и полностью отвергается. Основная суть конфликта, та-
ким образом, состоит в противопоставлении двух аксиологических
систем, а центральная концепция пушкинской поэмы может быть вос-
принята и прочитана не только как антируссоистская, но и в целом как
антипросветительская. Отход Пушкина от просветительского миро-
воззрения подтверждается и биографическими сведениями. Описывая
состояние поэта в пору его пребывания в Одессе во время южной
ссылки, после разгрома кишиневской группы «Союза благоденствия»,
ареста В. Ф . Раевского и отстранения Орлова от командования полком,
Ю. М. Лотман замечает: «Измена и предательство становятся теперь
постоянным предметом размышлений Пушкина. <...> Просветитель-
ская идея врожденной доброты и разумности человека подвергалась
сомнению в целом»
85
.
Однако глубокое несогласие с просветитель-
84
Гуковский Г. А . Пушкин и русские романтики. — С. 324 .
85
Лотман Ю. М. А. С. Пушкин: биография писателя. — С. 86 .

ß 1. “ÂÏ‡ ‰ÛıÓ‚ÌÓ„Ó ÔÎÂÌ‡ ‚ Ǫ̀ÊÂÚÂ ÔÓ̋Ï̊ ́ ‡‚Í‡ÁÒÍËÈ ÔÎÂÌÌËÍa
37
скими идеями, как видим, обнаруживается гораздо ранее, уже в пору
написания «Кавказского пленника».
Конец событий в поэме связан с образом реки, которую преодоле-
вает герой, возвращающийся из плена. Этот образ появляется в самом
начале поэмы, в «Черкесской песне», которая исследователями обыч-
но воспринималась как не очень удачный вставной фрагмент условно-
этнографического плана. Характерно, например, высказывание Д. Д .
Благого: «Пушкин, почти с самого начала своей литературной дея-
тельности живо интересовавшийся народным творчеством... вводил в
качестве атрибута романтического "местного колорита" национальные
песни: "Черкесская песня" в "Кавказском пленнике"; "Татарская
песня" в "Бахчисарайском фонтане". Но обе эти песни и очень отда-
ленно связаны с фабулой данных поэм, и очень далеки от подлинного
национального фольклора: носят (в особенности "Черкесская песня" в
"Кавказском пленнике") условно-литературный, "романсный" харак-
тер»
86
. Однако именно в «Черкесской песне» возникает заключающий
в себе особую семантику образ реки-границы, разделяющей свое и
чужое пространство. Как известно, в мифопоэтических пред-
ставлениях река является границей, отделяющей мир живых от мира
мертвых
87
.
Однако в пушкинской поэме два противоположных про-
странства не имеют определенной и однозначной маркировки: каждый
берег таит в себе и ту и другую возможность. То, что вначале пред-
ставлялось Пленнику несомненной свободой (= жизнью), обернулось
пленом (= смертью). Неожиданно для него самого впоследствии ока-
залось, что эта безусловная, с его точки зрения, «смерть» таит в себе
глубинную возможность возрождения к истинной жизни.
Рабство как состояние физической неволи заканчивается для ге-
роя с момента возвращения домой:
Взошла заря. Тропой далекой
Освобожденный пленник шел... [4, 128]
Но тем более трудной остается проблема духовного плена, найти
Путь из которого — не только для пушкинского героя, но и для каж-
дого человека — значит обрести Истину и Жизнь.
868 7
86
Благой Д. Д. Пушкин-зодчий // Благой Д. Д. От Кантемира до наших дней:
в2т. — Т.2. — М.:Худ.лит.,1979. — С.99.
87
Река // Мифы народов мира: энциклопедия в 2 т. — М.: Советская энцик-
лопедия, 1991—1992. — Т . 2 . — С. 374.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
38
ß 2. ’рËÒÚË‡ÌÒÍËÂ ÏÓÚË‚̊
‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡р‡Ú̧ˇ р‡Á·ÓÈÌËÍËa
Замысел поэмы «Братья разбойники», работа над которой велась
в период южной ссылки, в 1821—1822 годах, не был реализован в
полной мере, а основной ее текст, по признанию самого поэта, со-
жженный им, не дошел до читателя. Сохранившийся отрывок был
напечатан Пушкиным в 1825 году в «Полярной звезде», а в 1827-м
издан отдельной книжкой [4, 555] — это обстоятельство дает осно-
вания полагать, что сам автор считал его цельным, вполне закончен-
ным произведением. В . Г. Белинский назвал поэму «престранным яв-
лением», увидел в ней «не более, как ученический опыт» и не уделил
ей отдельного внимания, лишь выразив удивление: «...как произве-
дение, современное "Цыганам", эта поэма — неразгаданная вещь»
88
.
Последующая критика XIX века также осталась к поэме равнодуш-
ной, посчитав с легкой руки П. В . Анненкова (принимавшего на веру
все замечания Пушкина), что это рассказ, «основанный на истинном
происшествии, случившемся в Екатеринославле в 1820 году»
89
.
Тема разбойничества, как заметил В. М. Жирмунский, именно
Пушкиным введенная «в поэзию высокого стиля и, в частности, в рус-
скую байроническую поэму»
90
, имеет две ассоциативные параллели:
евангельский сюжет о раскаявшемся и нераскаявшемся разбойниках и
пьесу Шиллера «Разбойники», к этому времени хорошо известную в
России. В художественном образе, открывающем пушкинскую поэму,
использован фольклорный по происхождению прием, получивший на-
звание психологического параллелизма. Суть его заключается в соз-
дании прямой или обратной «параллельной формулы», где «картинка
природы протягивает свои аналогии к картинке человеческой жиз-
ни»
91
. П ринцип поэтического, или психологического, параллелизма в
композиционной организации народных лирических песен был от-
88
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья шестая // Белин-
ский В. Г. Собр. соч.: в 9 т. — Т. 6. — М.: Худ. лит., 1981. — С. 321—322.
89
Анненков П. В . Материалы для биографии А. С. Пушкина. — М .: Совре-
менник, 1984. — С. 123 .
90
Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. — С. 284 .
91
Веселовский А. Н. Психологический параллелизм и его формы в отраже-
ниях поэтического стиля // Веселовский А. Н. Историческая поэтика. — М.:
Высшая школа, 1989. — С. 122.

ß 2. ’рËÒÚË‡ÌÒÍËÂ ÏÓÚË‚̊ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡р‡Ú̧ˇ р‡Á·ÓÈÌËÍËa
39
крыт и подробно описан А. Н. Веселовским, который обратил внима-
ние на употребление Пушкиным отрицательного параллелизма в по-
эме «Полтава»
92
. Подобный же случай мы видим и здесь:
Не стая воронов слеталась
На груды тлеющих костей,
За Волгой, ночью, вкруг огней
Удалых шайка собиралась [4, 167].
Излишне подчеркивать, что выбор природного образа для сопос-
тавления с человеком является семантически небезразличным:
именно он определяет коннотативную направленность всей симво-
лической фигуры, и в данном случае это особенно отчетливо видно.
Дело в том, что ворон в народных представлениях — нечистая (дья-
вольская, проклятая) и зловещая птица, связанная с миром мертвых.
«Хтоническая природа этих птиц проявляется в их связи с подзем-
ным миром — с мертвыми, душами грешников и преисподней»
93
.
«Народные представления отчетливо выявляют дьявольскую приро-
ду птиц семейства вороновых. Так, ворона считают черным оттого,
что он создан дьяволом. <...> Черт может принимать облик черного
ворона. <...> Души злых людей представляют в виде черных воро-
нов»
94
. Так уже в самом начале поэмы, в первых ее стихах возникает
аксиологическая установка, определяющая дальнейшее восприятие
всего изображаемого.
Поэма имеет двухчастную композицию: исповедь главного героя,
занимающая основной объем в общем сюжетно-композиционном
пространстве, предваряется вступительной частью, где рассказ ве-
дется от лица повествователя, который дает «собирательный порт-
рет» — не столько разбойников, сколько разбойничества как явле-
ния. В описании разбойничьей шайки прежде всего бросается в гла-
за, что, составленная из людей самых разных народностей и вероис-
поведаний, она выглядит как модель целой страны (или даже всего
человечества):
Какая смесь одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний!
92
Там же. — С. 143.
93
Ворон // Славянские древности: этнолингвистический словарь в 5 т. — М .:
Международные отношения, 1995. — Т . 1 . — С. 434.
94
Ворон // Славянская мифология: энциклопедический словарь.
—
М.:
ЭЛЛИС ЛАК, 1995. — С. 116 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
40
<...>
Меж ними зрится и беглец
С брегов таинственного Дона,
И в черных локонах еврей,
И дикие сыны степей,
Калмык, башкирец безобразный,
И рыжий финн, и с ленью праздной
Везде кочующий цыган! [4, 167]
Стремление к свободе без каких-либо внешних ограничений,
привлекшее сюда таких разных людей («Здесь цель одна для всех
сердец — // Живут без власти, без закона»), оборачивается другой
стороной: этической вседозволенностью, полным отрицанием каких-
либо моральных принципов. Повествователь отмечает самое глав-
ное, что связывает их всех:
Опасность, кровь, разврат, обман —
Суть узы страшного семейства [4, 167].
В традиционных взаимоотношениях между людьми нормальной
и естественной психологической основой должны служить любовь,
доверие и взаимопонимание, здесь же ситуация обратная, чем и оп-
ределяется «формула» повествователя — «страшное семейство». От-
вергнув юридические законы, участники шайки выпадают и из сис-
темы нравственных ценностей, что выражается в нарушении важ-
нейших библейских заповедей: не убий, не укради, не пожелай того,
что принадлежит ближнему твоему (Исх. 20: 13, 15, 17). Десять за-
поведей ветхозаветного пророка Моисея, составляющие основной
этический закон человечества и обычно включаемые в так называе-
мые «общечеловеческие нормы поведения», называют также «есте-
ственным нравственным законом», считая его присущим самой при-
роде человека, универсальной основой нравственной жизни. Моти-
вы, которые могли бы послужить оправданием или хотя бы объясне-
нием действий разбойников, не указываются, и в сознании читателя
остается лишь изображение того, на что способны члены «страшного
семейства»: объектом их нападений становятся самые слабые, бес-
помощные и беззащитные:
Тот их, кто с каменной душой
Прошел все степени злодейства;
Кто режет хладною рукой
Вдовицу с бедной сиротой,

ß 2. ’рËÒÚË‡ÌÒÍËÂ ÏÓÚË‚̊ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡р‡Ú̧ˇ р‡Á·ÓÈÌËÍËa
41
Кому смешно детей стенанье,
Кто не прощает, не щадит,
Кого убийство веселит,
Как юношу любви свиданье [4, 167].
В этом обобщенном «психологическом портрете» важнейшую
роль играет метафора каменной души, непосредственно связанная с
христианской антропологией, где раскрывается ее глубинное значе-
ние. Когда человек совершенно отходит от духовной жизни и тем
самым отдаляется от Бога, углубляется пленение его души страстя-
ми, в сердце — главном «органе» души — иссякает любовь, резуль-
татом чего становится ожесточение и окамененное нечувствие, или
паралич духа. Вот как это объясняется в книге современного грече-
ского ученого-богослова, рассмотревшего медицинскую проблему с
религиозных позиций: «По библейско-святоотеческому преданию
известно, что сердце человека, если оно прекращает отвечать воле
Божией и начинает исполнять желания диавола, заболевает и мерт-
веет. <...> Болезнью сердца является ожесточение и окаменение»
95
.
Важнейший и главный принцип взаимоотношений человека с
миром, лежащий в основе разбойничества как явления, напрямую
соотносится с тем представлением о личности, которое характерно
для романтического мировоззрения. Личность здесь «присваивает
себе права судьи и исполнителя правосудия, она сама при этом ре-
шает, что справедливо и что несправедливо, и сама формулирует ко-
декс возмездия. Искусство романтизма не случайно выдвигает образ
благородного разбойника, мстителя-одиночки ("Жан Сбогар"
Ш. Нодье, "Корсар" Байрона, "Аммалат-бек" Бестужева-Марлин-
ского, "Девица Скюдери" Гофмана)»
96
.
Шиллеровский герой, благородный Карл Моор, ставший атама-
ном разбойников для защиты обездоленных, в ходе событий пьесы
постепенно приходит к пониманию того, что его высокая цель не
может быть достигнута; главным же препятствием к ее осуществле-
нию, как становится понятно из всего хода событий, являются осо-
бенности человеческой натуры, изуродованной низменными стра-
стями. Среди разбойников Шиллера можно выделить различные
психологические типы, от высокодуховных до самых низких. Пуш-
95
Иерофей (Влахос), митр. Православная психотерапия... — С. 172—173.
96
Тураев С. В . Концепция личности в литературе романтизма // Контекст -
1977: литературно-теоретические исследования. — М.: Наука, 1978. — С. 239.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
42
кин же не оставляет читателю никаких сомнений в вопросе о нравст-
венной природе своих персонажей — именно с этим было связано
замечание Белинского: «Его разбойники очень похожи на Шиллеро-
вых удальцов третьего разряда из шайки Карла Мора»
97
. В пушкин-
ской поэме читатель ясно видит, что не социальный протест лежит в
основе поведения «удалых», не стремление восстановить справедли-
вость и покарать общественное зло, а совершенно иные причины,
среди которых и аномалия чисто психического свойства — у тех,
«кого убийство веселит». Так происходит разрушение традицион-
ного образа благородного разбойника, привычного в произведениях
мировой литературы и фольклора.
В той прямолинейности и одноплановости, с которой рисуется
собирательный портрет пушкинских персонажей, проявляется со
всей определенностью нравственно-этическая позиция повествова-
теля, в сознании которого абсолютно безусловна четкая граница ме-
жду стороной добра и стороной зла. Вся «деятельность» разбойни-
ков однозначно определяется повествователем как злодейство, а са-
ми они как преступники:
И сны зловещие летают
Над их преступной головой [4, 168].
Такая характеристика разбойников как «особого племени», дан-
ная в одном — негативном — изобразительном ключе, проецируясь
на вторую часть поэмы, высвечивает прежде всего «низкое» начало
и в главных героях поэмы. В черновых набросках к сохранившемуся
плану причина ухода братьев в разбойничью шайку выглядит тради-
ционно — это «алчная страсть»:
Нас было два брата — мы вместе росли
И жалкую младость в нужде провели...
Но алчная страсть овладела душой,
И вместе мы вышли на первый разбой [4, 511].
Окончательный вариант поэмы представляет читателю аналити-
чески беспощадную исповедь старшего брата, в которой вскрывают-
ся глубинные причины, — главной из них становится зависть к лю-
дям, награжденным лучшей долей, и желание хотя бы и ценою пре-
ступления изменить свою судьбу:
97
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья шестая. — С. 322
(курсив мой. — Н. Ж.).

ß 2. ’рËÒÚË‡ÌÒÍËÂ ÏÓÚË‚̊ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡р‡Ú̧ˇ р‡Á·ÓÈÌËÍËa
43
Уже мы знали нужды глас,
Сносили горькое презренье,
И рано волновало нас
Жестокой зависти мученье [4,168].
Мотив зависти в европейской литературе традиционно возводится
к известной библейской притче о Каине и Авеле. Старший сын Адама
и Евы, первый человек, родившийся на земле, позавидовав своему
брату и не в силах вынести его превосходства, полученного от Бога,
становится и первым убийцей [Быт. 4: 1—22]. Именно через этот мо-
тив в поэме Пушкина разбойничество как явление психологически со-
относится со страшным грехом братоубийства, запечатленным в
Библии. Так тема греха и нравственного закона, возникающая уже в
самом начале поэмы, находит свое воплощение и во второй ее части.
Важнейшую смысловую нагрузку в этом плане имеет образ леса.
Обращая внимание на двузначность этого образа, Ю. Манн пишет:
«То "лес" соотносится с "волею", "воздухом полей" и противостоит
"душным стенам" тюрьмы, "цепям" — то оказывается в одном ряду с
"опасным промыслом", "ночью", "убийством", "пляской мертвецов"
и противостоит "мирным пашням". То лес — убежище от погони, то
—
источник кошмарных видений. То страстная мечта "алчущего"
воли, то — мучительное видение больной совести. "Лес" двузначен,
как двузначна "разбойничья вольность"»
98
. Учитывая уже сказанное
ученым, необходимо все же обратить внимание на еще одну немало-
важную деталь: в мифопоэтических представлениях древних «лес —
одно из основных местопребываний сил, враждебных человеку...
через лес проходит путь в мир мертвых»
99
. Не случайно в сознании
младшего брата лес связан с соблазном, а в его болезненных грезах
образ «дремучего леса» противопоставлен «мирным пашням». В
тюрьме, во время болезни, думая, что брат покинул его, он высказы-
вает упреки и жалобы:
Не он ли сам от мирных пашен
Меня в дремучий лес сманил
И ночью там, могущ и страшен,
Убийству первый нау чил? [4, 170]
Мотив соблазна, увлечения чистой, неопытной души и склонения
ее ко греху имеет свое соответствие в Евангелии, запечатленный в
98
Манн Ю. В . Поэтика русского романтизма. — С. 61.
99
Лес // Мифы народов мира. — Т. 2. — С. 49.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
44
известных словах Христа: «А кто соблазнит одного из малых сих,
верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жер-
нов на шею и потопили его в глубине морской. Горе миру от соблаз-
нов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через
которого соблазн приходит» (Мф. 18: 6—7).
В художественной системе поэмы лес противопоставлен тюрьме
как воля — неволе, но если обычно «тема тюрьмы входит в биогра-
фию романтического героя... всегда в связи с мотивом побега или
жаждой его»
100
, то в данном случае образ тюрьмы оказывается на-
прямую связанным еще и с мотивом раскаяния. Один из исследова-
телей, сопоставляя эту пушкинскую поэму с «Шильонским узником»
Жуковского, замечает: «...это тоже была поэма о гибельности не-
свободы, вновь ключевым образом становилась темница, вновь ги-
бель брата, не перенесшего ужаса неволи, падала тяжелым ударом на
душу исповедующегося героя. Жуковский задал связь двух важных
мотивов: "тюрьма" и "исповедь". Пушкин связь эту в "Братьях раз-
бойниках" закрепил»
101
.
Самое мучительное воспоминание из разбойничьей жизни, воз-
никающее в болезненном бреду младшего брата, — убийство стари-
ка. В символико-метафорическом плане этот образ может быть ин-
терпретирован как воплощение отца, утерянного братьями-сиротами
в раннем детстве. В таком случае становится понятно, почему это
преступление более других отягощает душу юноши, — речь идет о
грехе отцеубийства. Больное воображение снова и снова воспроиз-
водит образ старика, «давно зарезанного» братьями. Обращаясь к
старшему брату с просьбой его пощадить, юноша объясняет: «Не
мучь его... авось мольбами // Смягчит за нас он Божий
102
гнев!..» [4,
171]. Так обнаруживает себя мотив совести, напрямую связанный с
темой греха.
В научной литературе уже высказывалось мнение, что «проблематика
поэмы определена двумя мотивами — стремлением разбойников к сво-
100
Лотман Ю. М. А. С. Пушк ин: биография писателя. — С. 65 .
101
Немзер А. С. «Столетняя чаровница» (о русской романтической поэме) //
Русская романтическая поэма. — М.: Правда, 1985. — С. 9.
102
Здесь и далее написание строчной и прописной букв в словах с религиоз-
ной семантикой сверено по изданию: Пушкин А. С. Сочинения: [в 7 т.] / под
ред. и с объяснит. прим. П. О. Морозова.
—
СПб.: Тип. А. С. Суворина,
1887.

ß 2. ’рËÒÚË‡ÌÒÍËÂ ÏÓÚË‚̊ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡р‡Ú̧ˇ р‡Á·ÓÈÌËÍËa
45
боде в самом общем смысле слова и забвением совести, т. е. нравственной
испорченностью». Продолжая свои размышления, исследователь пишет:
«Свобода и своеволие в их связях с человечностью — вот драматический
узел поэмы»
103
. Принимая эту мысль, невозможно, однако, не учитывать,
что и свобода, и своеволие воплощаются в поэме не безотносительно к их
этическому содержанию, не в качестве абстрактных величин, а именно и
прежде всего как категории христианской философии. Согласно словарю
Даля, где это понятие определяется в точном соответствии с христиан-
скими представлениями, «совесть — нравственное сознание, нравствен-
ное чутье или чувство в человеке; внутреннее сознание добра и зла; тай-
ник души, в котором отзывается одобрение или осуждение каждого по-
ступка; способность распознавать качество поступка, чувство, побуж-
дающее к истине и добру, отвращающее ото лжи и зла; невольная любовь
к добру и к истине; прирожденная правда, в различной степени разви-
тия». В качестве одного из примеров Даль приводит пословицу «Добрая
совесть — глаз Божий (глас Божий)»
104
. «Докучной совести мученья» [4,
170], овладевшие юношей в тюрьме во время болезни, становятся прояв-
лением высшего нравственного закона, в свое время отвергнутого им.
Однако понятие совести обладает реальным содержанием в сознании не
только младшего, но и старшего брата: вспоминая, как решили они пере-
менить свою долю, он замечает: «Забыли робость и печали, // А совесть
отогнали прочь» [4, 168].
Рассматривая мировоззренческие особенности античных, ветхо-
заветных и христианских представлений о нравственности, совре-
менный ученый-психолог указывает в своем исследовании на то, что
«во всех феноменологических описаниях совесть рассматривается
как внутреннее нравственное ядро личности»
105
. Но только «в хри-
стианских религиозных концепциях совести онтологический вопрос
решен однозначно. В совести человеку непосредственно дан Боже-
ственный нравственный закон, это закон всеобщий». И только здесь
«дается указание на то, какое влияние грех оказывает на ум и со-
весть. Он оскверняет их, уродует, извращает совесть, делает ее злой,
лукавой»
106
. Определенно и точно указывается на это и в святоотече-
103
Коровин В. И. Романтизм в русской литературе... — С. 223.
104
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 4. — С. 256 —257.
105
Веселова Е. К . Психологическая деонтология: мировоззрение и нравст-
венность личности. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2002. — С. 146.
106
Там же. — С. 143.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
46
ской литературе: «Когда Бог сотворил человека, то Он всеял в него
нечто Божественное, как бы некоторый помысл, имеющий в себе,
подобно искре, и свет, и теплоту; помысл, который просвещает ум и
показывает ему, что доброе и что злое, — сие называется совестью, а
она есть естественный закон», — писал св. авва Дорофей
107
. Таким
образом, христианская философия исходит из того, что человеку не-
посредственно дан Божественный нравственный закон, который и
призвана контролировать совесть. Отсюда ее метафорические назва-
ния — «законодатель», «судья», «мздовоздаятель». Осознание пре-
ступности своих поступков и есть то действие, которое производит в
сердце человека совесть, пробуждающая в душе страх не столько
юридического наказания, сколько Божьего гнева. Об этом же пишет
и В. С . Непомнящий: «Величайшим открытием христианства как
учения о свободе человека было открытие феномена совести. Ранее
это свойство, присущее человеку, не было осмыслено: то жгучее
чувство, что терзает нас в определенных случаях, древние греки по-
нимали как боязнь позора и тщеславия; Сократ первым сказал, что в
человеке есть некий дух, подсказывающий ему, что дÒлжно и что не
дÒлжно. Христианство осмыслило со-весть как безотчетное, но об-
щее всем людям со-знание, со-ведение о существовании Высшей
Правды, как проявление знания человека о его богосыновстве, как
память о его грехопадении — память, предостерегающую каждого
человека от повторения и укоряющую за него. Говоря иначе, совесть
была осмыслена как принадлежность человеческой свободы, орудие
никем и ничем извне не принуждаемого выбора»
108
.
Первоначальное отчуждение главных героев от мира, вызванное
как социальными, так и психологическими причинами, не было абсо-
лютным — окончательный разлад в душе старшего брата наступает
после смерти младшего, внешне проявляясь в полном равнодушии к
прежним радостям: «Пиры, веселые ночлеги // И наши буйные набеги
—
// Могила брата все взяла» [4, 173]. Потеря любимого существа,
единственного в мире родного человека не только лишает главного
героя той жизнерадостности, которая была присуща ему ранее («Вла-
чусь угрюмый, одинокий» [4, 173]), но и ставит перед ним проблему
107
Добротолюбие избранное для мирян. — С. 196.
108
Непомнящий В. С. Введение в художественный мир Пу шкина: лекция учите-
лю и ученику // Непомнящий В. С. Пушкин: Избранные работы 1960 — 1990-х гг .
—
М.: Жизнь и мысль, 2001. — Т. 2. — С. 32 (курсив автора. — Н. Ж.).

ß 2. ’рËÒÚË‡ÌÒÍËÂ ÏÓÚË‚̊ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡р‡Ú̧ˇ р‡Á·ÓÈÌËÍËa
47
смысла жизни, поднимая его сознание на иной уровень мировосприя-
тия, осмысления действительности. Именно теперь, уже в признании
героя, вновь появляется метафора окаменения: «Окаменел мой дух
жестокий, // И в сердце жалость умерла» [4, 174]. Но нравственный за-
кон продолжает жить в его сердце, воплощенный в представлении о
грехе: «...грешную молитву // Над братней ямой совершил...» [4, 173].
Рассматривая гибель младшего брата как центральное событие по-
эмы, М. Каган приходит к заключению: «Все дано в поэме так, будто
покаяние требуется от нас, — покаяние за отсутствие братства как ос-
новы исторической жизни»
109
.
Этому верному по своей сути выводу
предшествует другая мысль, с которой трудно согласиться: «Погибший
—
уже не разбойник, а жертва. С него снимается обвинение: так снима-
ется обвинение со всей стихии разбойничества, и требуется раскрыть
причины того, что ее питает»
110
.
Излишне доказывать, что к героям
Пушкина неприменимо представление о тотальной социальной детер-
минированности, это свободные и внутренне сильные личности, совер-
шающие свободный выбор и поэтому в полной мере несущие за него
ответственность. Причастность младшего брата греху убийства (глав-
ным свидетельством чего становится его больная совесть) заставляет
рассматривать его не только как жертву, но и как преступника.
Анализируя понятие границы между внутренним и внешним — в
мировосприятии человека — пространством, Ю. М. Лотман пишет:
«Если внутренний мир воспроизводит космос, то по ту сторону его
границы располагается хаос, антимир, внеструктурное иконическое
пространство, обитаемое чудовищами, инфернальными силами или
людьми, которые с ними связаны. За чертой поселения должны жить
в деревне — колдун, мельник и (иногда) кузнец, в средневековом го-
роде — палач . "Нормальное" пространство имеет не только геогра-
фические, но и временные границы. За его чертой находится ночное
время. <...> В антипространстве живет разбойник: его дом — лес
(антидом), его солнце — луна ("воровское солнышко", по русской
поговорке), он говорит на анти-языке, осуществляет анти-поведение
(громко свистит, непристойно ругается), он спит, когда люди рабо-
тают, и грабит, когда люди спят, и т. д .»
111
.
Границей между про-
109
Каган М. О пушкинских поэмах // В мире Пушкина: сб. ст. — М.: Сов.
писатель, 1974. — С. 109.
110
Каган М. О пушкинских поэмах. — С. 108 .
111
Лотман Ю. М. Семиосфера // Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров.
Человек — текст — семиосфера — история. — М .: Школа «Языки русской
культуры », 1996. — С. 189.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
48
странством и антипространством, миром и антимиром, космосом и
хаосом является в сознании человека нравственный закон, по биб-
лейским представлениям, заложенный в него в момент создания и
реализуемый в душе через совесть.
Авторская позиция, отчетливо проявляющаяся в изображении раз-
бойничества, становится доказательством того, что Пушкина интере-
суют, прежде всего, не социальные причины этого явления (они лежат
на поверхности), а нравственно-психологические. Весь художествен-
ный строй поэмы, все ее сюжетное развитие подводит к определенному
итогу: разбойничество (даже как противодействие человека социально-
му злу и несправедливости) обрекает его на отступление от нравствен-
ного закона и в конечном итоге приводит к духовной гибели.
В черновом варианте поэма имела другой финал, не включенный
автором в окончательную редакцию. После окончания своей труд-
ной и печальной исповеди
Умолк и буйной головою
Разбойник в горести поник,
И слез горючею рекою
Свирепый оросился лик.
Смеясь, товарищи сказали:
«Ты плачешь! полно, брось печали,
Зачем о мертвых вспоминать?
Мы живы: станем пировать,
Ну, потчевай сосед соседа!»
И кружка вновь пошла кругом;
На миг утихшая беседа
Вновь оживляется вином;
У всякого своя есть повесть,
Всяк хвалит меткий свой кистень,
Шум, крик. В их сердце дремлет совесть:
Она проснется в черный день [4, 512].
В этом варианте финала (исключенном Пушкиным, видимо, по
причине излишней дидактичности) еще отчетливее проявляется
идейно-нравственная направленность всего произведения. Общий
контекст поэмы дает ясное представление о том, что «черный день»
для человека — это время, когда ему суждено будет предстать перед
Высшим Судией для ответа за все содеянное. Судьба пушкинских
героев является ярким свидетельством того, как, в поисках внешней
свободы отвергнув нравственный закон и став пленником своих
страстей, человек ввергает себя в рабство греху, а «пространство во-

ß 2. ’рËÒÚË‡ÌÒÍËÂ ÏÓÚË‚̊ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡р‡Ú̧ˇ р‡Á·ÓÈÌËÍËa
49
ли» в реальности оказывается для него прибежищем духовной смер-
ти. Невозможно не увидеть, что в этом поэма Пушкина предвосхи-
щает проблематику романов Достоевского, являясь в то же время
ярким свидетельством того, что «своеобразная христианизация соз-
нания Пушкина, которая выражается в понимании совести как не-
бесного голоса в человеке»
112
, происходит уже в это время.
Символика смерти (воплощенная в образах ворона, леса, камен-
ной души) имеет самое непосредственное отношение к явлению раз-
бойничества, которое предстает в поэме как грех братоубийства.
Слово брат имеет в русском языке не только значение прямого,
кровного родства («каждый из сыновей одних родителей, друг дру-
гу»), но и другой, общечеловеческий смысл — «ближний, все мы
друг другу»
113
. Рассматривая под этим углом зрения заглавие произ-
ведения, можно обнаружить в нем новые, скрытые ранее, смысловые
грани. Если первый семантический уровень заглавия ограничивается
непосредственно сюжетно-фабульным ядром произведения, обращая
внимание читателя прежде всего к его главным героям, кровным
братьям, ставшим разбойниками, к их жизни, их судьбе, то на сле-
дующем семантическом уровне происходит расширение диапазона
до масштабов всего человечества. Именно на этом уровне заглавие
приобретает оксюморонное звучание (братья — родные люди, раз-
бойники — враги), в котором обнаруживается «колебание» смыслов:
изначально будучи друг другу братьями, люди превращаются в
«разбойников», становятся врагами.
Своеобразное воплощение в заглавии находит и центральная
оппозиция жизнь — смерть. Понятие братства, как тождествен-
ное жизни и неразрывно связанное с нравственным законом, про-
тивопоставлено в поэме разбойничеству, несущему забвение
нравственного закона и равнозначному безусловной духовной ги-
бели. Так создается в поэме образ человечества, зараженного все-
общим смертельным недугом, исцеление от которого возможно
лишь при одном условии: отказ от рабства греха и возвращение к
высшему нравственному закону — закону любви, заповеданному
Спасителем.
112 113
112
Тарасов Б. Н. «Всемирная отзывчивость» Пушкина и место «Подражаний Ко-
рану» в его творческой эволюции // Литература в школе. — 2 00 6. — No 1. — С. 14 .
113
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 1. — С. 124.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
50
ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
114115
Идейная структура этой пушкинской поэмы привлекала к себе
пристальное внимание еще со времен В. Г . Белинского — великий
критик считал, что творческой задачей Пушкина здесь было изо-
бражение внутреннего мира главного героя и что центральная
«мысль поэмы — перерождение (если не просветление) дикой
души через высокое чувство любви»
116
.
В свою очередь В. М.
Жирмунским сюжетная основа поэмы была определена как «ро-
ман любви и ревности между Гиреем, Марией и Заремой»
117
. Раз-
вивая дальше эту формулировку, Ю . Манн высказал мысль о том,
что в поэме «до конца и во всех переливах был разыгран кон-
фликт роковой романтической страсти»
118
, а любовный треуголь-
ник выполнял при этом важную функцию в объективизации ро-
мантического конфликта: процессом отчуждения от мира, по
мнению этого ученого, захвачен здесь не один лишь центральный
герой, но и женские персонажи. Именно этим обстоятельством
объяснялась та малозначительная роль Гирея, которая вызывала
удивление еще у современников Пушкина.
Другая точка зрения принадлежит А. Слонимскому, который пи-
сал: «Смысл "Бахчисарайского фонтана" совсем не в Гирее, а в син-
тезе двух женских образов, двух типов любви, между которыми ко-
лебался Пушкин: это противоречие между идеалом Мадонны, кото-
рая "выше мира и страстей", и вакхическим идеалом чисто "земной",
не знающей компромиссов языческой страсти»
119
.
В последней ин-
терпретации обращает на себя внимание важнейший момент: цен-
тральные героини, противостояние которых образует событийный
уровень поэмы, рассматриваются, прежде всего, как носительницы
полярно противоположных мировоззрений, в равной мере близких
автору. Поддержанный в дальнейшем и другими авторитетными уче-
114
Тарасов Б. Н. «Всемирная отзывчивость» Пушкина.... — С. 14 .
115
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 1. — С. 124.
116
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья шестая. — Т . 6.
—
С. 318.
117
Жирмунский В. М . Байрон и Пушкин. — С. 43 .
118
Манн Ю. В . Поэтика русского романтизма. — С. 75.
119
Слонимский А. Мастерство Пушкина. — М .: ГИХЛ, 1963. — С. 234 .

ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
51
ными
120
, этот тезис, однако, не был конкретизирован и по-настоя-
щему обоснован детальным анализом.
В отличие от других «южных поэм», где на первом плане был об-
раз разочарованного и одинокого героя-индивидуалиста, в центре
«Бахчисарайского фонтана» оказываются женские персонажи, две
главные героини, контрастность которых проявляется как во внеш-
ности и натурах, так и в сходстве и различии их судеб. Композици-
онный план поэмы таков, что «знакомство» с героинями происходит
еще до их непосредственного появления: экспозиция Марии дается
самим автором, рассказывающим ее предысторию, о Зареме же чи-
татель узнает из «татарской песни», исполняемой невольницами:
1
Дарует небо человеку
Замену слез и частых бед:
Блажен фак ир, узревший Мекку
На старости печальных лет.
2
Блажен, кто славный брег Дуная
Своею смертью освятит:
К нему навстречу дева рая
С улыбкой страстной полетит.
3
Но тот блаженней, о Зарема,
Кто, мир и негу возлюбя,
Как розу, в тишине гарема
Лелеет, милая, тебя [4, 181].
Как считал В. М. Жирмунский, народные песни в поэмах Пушки-
на были призваны не только выполнить роль «определенного эмо-
ционального ключа к эпическому произведению», но и служить «эт-
нографической иллюстрацией, характерным элементом экзотической
обстановки»
121
.
Его мнение разделял и Г. А . Гуковский
122
.
Однако,
вглядевшись пристальнее, можно обнаружить в этом вставном фраг-
менте признаки более глубокого проникновения поэта в систему чу-
жой культуры.
120
«...Центральная мысль поэмы заключена все-таки в противопоставлении двух
женских образов, одинаково привлекавших Пушкина», — считает В. И. Коровин
(Коровин В. И. Романтизм в русской литературе... — С. 183 —239).
121
Жирмунский В. М . Байрон и Пушкин. — С. 91—92.
122
Гуковский Г. А . Пушкин и русские романтики. — С. 286 —287.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
52
Состоящая из трех строф, песня имеет очень четкую компози-
цию. Центральным в ней является мотив блаженства, выполняю-
щий основную, сюжетообразующую роль. (Следует отметить, что в
словаре Даля блаженство определяется как «счастие, благополучие,
благоденствие, высшая степень духовного наслаждения»
123
.) Наме-
чая параллель с христианством (см. заповеди блаженства, данные в На-
горной проповеди [Мф. 5:8]), этот мотив одновременно выделяет и под-
черкивает принципиальное различие в центральной для обеих религи-
озных систем идее загробной жизни души. Как локусы наивысшего
блаженства выделяются в первых двух строфах песни пространство
земное (Мекка) и небесное (рай), с каждым из которых связан свой,
центральный для этой строфы «персонаж»: факир («мусульманский
святоша, давший обет нищенства»
124
) — в первой, и воин, отдающий
свою жизнь за святыни ислама, — во второй. В третьей, заключитель-
ной строфе, подводится своеобразный итог: аскетизму и воинским под-
вигам противопоставляется счастливец, наслаждающийся любовью За-
ремы. Любовная страсть признается, таким образом, высшей степенью
блаженства, истинным воплощением рая на земле.
Образ рая в песне заслуживает особого внимания. Рай как в хри-
стианских, так и в мусульманских представлениях — место вечного
блаженства, обещанное праведникам в будущей жизни. Однако «Но-
вый Завет (в отличие от Корана) не дает чувственных и наглядных
образов рая»
125
. В христианстве рай (Царство Божие) «есть не столь-
ко место, сколько состояние души»
126
, достижение которого воз-
можно лишь при постоянном исполнении нравственного закона. К
этой небесной обители праведников существует для человека лишь
один путь — непрерывного совершенствования себя, а следователь-
но, блаженство может быть достигнуто лишь в результате нескон-
чаемого духовного труда. «Царство Божие, Царство небесное изо-
бражается Евангелием... как Царство внутреннее, духовно-нравст-
венное, для вступления в которое требуются и условия чисто нравст-
венные — покаяние и вера»
127
.
123
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 1. — С. 95.
124
Тамже. — Т.4. — С.531.
125
Рай // Мифы народов мира. — Т. 2. — С. 364.
126
Иларион (Алфеев), епископ. Таинство веры: введение в православное догматиче-
ское богословие. — Изд. 4-е. — Клин: Фонд «Христианская жизнь», 2005. — С. 274.
127
Христианство. — Т. 3. — С. 182.

ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
53
Целью всей земной жизни мусульманина является возможность
заслужить блаженство в раю, понимаемое как состояние непрерыв-
ного физического, телесного наслаждения, дарованное Всевышним
за земные заслуги человека. Так, картина рая в исламе включает в
себя как один из центральных «мотив плотских утех праведников с
прекрасными девами-гуриями, к утру восстанавливающими девст-
венность»
128
. Глубинная соотнесенность двух образов рая опосредо-
ванно вводит читателя в сложное взаимодействие противоположных
мировоззренческих систем, обозначающееся еще до появления вто-
рой героини. Так намечается аксиологическое пространство поэмы,
своеобразным «ключом» к которому становится «татарская песня».
Воплощением земного рая является для грузинки Заремы напол-
ненное «беспрерывным упоеньем» взаимной любви пространство
гарема. В художественном мире поэмы топос гарема не только не
отграничен от окружающего, но слит с ним. Ханский гарем — Бахчи-
сарай — Таврида образуют однородное в аксиологическом плане
пространство, где любовная страсть, «нега» признается наивысшей
ценностью, — именно так характеризует его автор:
Как милы темные красы
Ночей роскошного Востока!
Как сладко льются их часы
Для обожателей Пророка!
Какая нега в их домах,
В очаровательных садах,
В тиши гаремов безопасных,
Где под влиянием луны
Все полно тайн и тишины
И вдохновений сладострастных! [4, 186]
Попав когда-то в этот мир пленницей, Зарема совершенно сво-
бодно, без какого-либо принуждения приняла его правила и обычаи,
принципы и законы, его систему ценностей. Сделав его своим, гру-
зинка завоевала этот мир и стала в нем повелительницей и владычи-
цей. Именно поэтому образ «безмятежной тишины», возникающий
в ее воспоминаниях, характеризует не только пространство гарема,
но и ее собственное восприятие того счастливого будущего, которо-
го она, по ее собственному признанию, когда-то ожидала «послуш-
ным сердцем»:
128
Мусульманская мифология // Мифы народов мира. — Т . 2. — С. 186.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
54
Я в безмятежной тишине
В тени гарема расцветала
И первых опытов любви
Послушным сердцем ожидала [4, 188].
Свойственная Зареме безграничная внутренняя свобода резко от-
личает ее от других обитательниц гарема, о которых автором сказано:
... жены робкие Гирея
Ни думать, ни желать не смея,
Цветут в унылой тишине [4, 178].
Крещенная в младенчестве, но забывшая, как сама признается,
«для Алкорана между невольницами хана» «веру прежних дней» [4,
190], Зарема остается, в сущности, вне обеих религий, отвергая
своими поступками основополагающий как в христианстве, так и в
исламе принцип безраздельной покорности воле Творца: ведь ислам
в буквальном переводе с арабского — предание себя (Богу), покор-
ность
129
. По существу, истинной «религией» для нее становится лю-
бовная страсть. Такое мировосприятие наделено несомненными чер-
тами язычества, системы, в которой главной целью жизни человека
становится наслаждение, культ плоти. Владеющее языческим созна-
нием идолопоклонство, неминуемо наступающее при отсутствии ду-
ховного идеала, в прямом своем значении проявляется в поклонении
изображениям богов, а в переносном — самым различным идеям,
кумирам и целям в жизни. «Идолом» для человека может стать и
любая страсть, телесная, душевная или духовная
130
. Важнейшей осо-
бенностью языческого сознания является также стремление к без-
граничной власти, к подчинению всего окружающего собственной
воле — с использованием для этого как физической силы, так и воз-
можностей магии. Таким образом, по самым своим существенным
характеристикам язычество является полной противоположностью
христианству.
Душа Заремы объята жаждой безраздельного обладания люби-
мым человеком, который при этом осознается не свободной лично-
стью, не полноправным субъектом, а лишь объектом страсти. Обра-
129
Ислам // Философский энциклопедический словарь. — М .: Сов. энцикло-
педия, 1989. — С. 228.
130
Осипов А. И. Путь разума в поисках истины (основное богословие). —
М.: Благо, 1999. — С. 272.

ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
55
щаясь к Марии, она просит: «Оставь Гирея мне: он мой». И далее
снова: «Отдай мне прежнего Гирея... Он мой» [4, 189—190]. Сакра-
лизация любовного чувства ведет к аксиологической переориента-
ции в сознании героини: воспринимая «измену» Гирея как преступ-
ление, Зарема вершит свой суд, готовая на убийство во имя самой
«высокой» для нее цели — возвращения любимого. Так проявляется
в героине качество, характерное вообще для романтической натуры
и постоянно акцентируемое писателями-романтиками. «Личность
присваивает себе права судьи и исполнителя правосудия, она сама
при этом решает, что справедливо и что несправедливо, и сама фор-
мулирует кодекс возмездия»
131
. Невозможно не заметить, что психо-
логия любовной страсти в ее крайнем проявлении изображена здесь
Пушкиным с предельной точностью. Зарема не осознает в себе ду-
ховного начала как определяющего, отсюда и ее представление о
собственном предназначении. Признаваясь Марии: «Я для страсти
рождена» [4, 189], — она, по существу, произносит формулу собст-
венной личности.
Страсть, владеющая душой Заремы, чужеродна натуре Марии, в
портрете которой акцентируется иное, контрастное начало — «тихий
нрав», не являющийся, однако, врожденным качеством ее натуры,
что видно из ее портрета: «движенья стройные, живые» [4, 182] по-
казывают читателю природную активность, динамичность героини.
Эпитет «тихий» употреблен здесь, скорее всего, в том значении, ко-
торое представлено в словаре Даля: «Тихий — смирный, скромный,
кроткий»
132
. Эти же качества отметил в героине и Белинский, опре-
делив ее как «существо кроткое, скромное, детски благочестивое»
133
.
Чистота и безгрешность, целомудрие Марии, небесное начало ее
души передаются в авторской характеристике словосочетанием «не-
винная дева» [4, 190]. Невинный, по Далю, — «непорочный, чистый,
пречистый, не знающий [ни] греха, ни зла, не могущий и помышлять
о них»
134
. В описании героини с самого начала настойчиво акценти-
руется неземное начало, присущее ей. Даже бытовая, казалось бы,
деталь ее повседневного досуга в родном доме, изображенном как
идиллическое пространство, — названная волшебной арфа, наполня-
131
Тураев С. В. Концепция личности в литературе романтизма. — С. 239.
132
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 4 . — С. 407.
133
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья шестая. — Т . 6.
—
С. 317.
134
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 2. — С. 505.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
56
ется символическим смыслом. Символизируя «некий заоблачный
мир, высоту и силу чувств, хвалу Богу, небесное царство, благость,
молитву, лестницу в небо», арфа (гусли) «в иудейско-христианской
традиции была инструментом, с помощью которого возносилась
хвала Господу... и непременным атрибутом царя Давида»
135
.
Кульминационная в поэме ситуация встречи центральных геро-
инь отчетливо выявляет их тяготение к противоположным аксиоло-
гическим полюсам. Пребывание в комнате Марии открывает Зареме
существование каких-то недоступных ей до этого ценностей: иной
гармонии, иной любви — той, которой «крест символ священный»:
Вошла, взирает с изумленьем...
И тайный страх в нее проник.
Лампады свет уединенный,
Кивот, печально озаренный,
Пречистой Девы кроткий лик
И крест, любви символ священный [4, 187].
В свою очередь Марии мир любовной страсти, неведомый ранее
(«Она любви еще не знала...» [4, 183]), открывается через пережива-
ния Заремы:
Невинной деве непонятен
Язык мучительных страстей,
Но голос их ей смутно внятен,
Он странен, он ужасен ей [4, 190].
Восприятием Марии слову страсть возвращается его первона-
чальный смысл: «страданье, муки, маета, мученье, телесная боль,
душевная скорбь, тоска; душевный порыв к чему, нравственная жа-
жда, жаданье, алчба, безотчетное влеченье, необузданное, неразум-
ное хотенье»
136
. Жизнь предстает перед ней теперь как переплетение
страстей, как состояние постоянной борьбы, где сегодняшнему по-
бедителю завтра уготована участь побежденного. Пример Заремы
показывает ей, что вовлеченный в эту игру страстей человек, безум-
ствуя, становится игрушкой в руках слепых и темных сил, Рока, оп-
ределяющего в каждый конкретный момент его судьбу. Если прин-
ципом жизни Заремы является непрестанное участие в борьбе не
135
Копалинский В. Словарь символов. — Калининград: Янтарный сказ, 2002.
—
С. 9.
136
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 4. — С. 336.

ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
57
только с людьми, но и с высшими силами, то Марии истина видит-
ся в полном отказе от этой борьбы во имя совершенно других, не-
сравнимо более высоких для нее ценностей.
Основной доминантой психологической характеристики Марии
является отмеченное автором уникальное качество ее внутреннего
мира — «тишина души» [4, 183]. В словаре Даля одно из значений
слова тишина — «мир, покой, согласие и лад»
137
—
толкуется в со-
ответствии с христианским восприятием, где состояние тишины,
противоположное мятежу, бунту, есть показатель гармонии
138
.
Именно это качество проецируется на все, что окружает Марию.
Особая, одухотворенная атмосфера ее комнаты (где тишина харак-
теризует не только физическое состояние, как тишина гарема или
ночного Бахчисарая) чужеродна всему остальному пространству, где
царит стремление к неге и наслаждениям, и противостоит ему:
Гарема в дальнем отделенье
Позволено ей жить одной:
И, мнится, в том уединенье
Сокрылся некто неземной.
Там день и ночь горит лампада
Пред ликом Девы Пресвятой...
<...>
И между тем, как все вокруг
В безумной неге утопает,
Святыню строгую скрывает
Спасенный чудом уголок [4, 184].
Ситуация узничества, чрезвычайно распространенная в романти-
ческой литературе и включающая в себя традиционную оппозицию
плен — свобода, разворачивается здесь парадоксально-противопо-
ложным образом: «отдаленная темница», будучи локусом плена, при
возможности вечного в ней уединения становится в сознании плен-
ницы пространством свободы. Уединенная и отграниченная от об-
щего пространства гарема комната Марии, «спасенный чудом уго-
лок», не просто наполнена церковными реликвиями, но показана как
место присутствия Святого Духа. По слову автора,
137
Там же. — С. 407.
138
Не случайно в православных молитвах Христос назван «Начальником ти-
шины», а к ангелу-хранителю верующие обращаются с просьбой: «Устави
сердце мое от настоящаго мятежа... и настави мя чудно к тишине животней».

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
58
Там упованье в тишине
С смиренной верой обитает... [4, 184]
Упование на Бога, полное и безраздельное, безоговорочное вру-
чение себя Ему и есть высшая степень смирения, доступная человеку
и существующая как наиболее полная и совершенная форма выра-
жения его любви к Творцу и веры в Него. Высокая, небесная сущ-
ность души Марии имеет в своем основании религиозное чувство,
настолько глубокое, что даже самая трагическая ситуация не вызы-
вает в ней смятения и бунта, а только лишь желание предать себя и
свою судьбу воле Божией.
В христианском сознании антитезой страстям, с момента рожде-
ния владеющим душой человека и влекущим его ко греху, является
бесстрастие — высокое состояние души, очищенной от страстей,
отказавшейся от ложных ценностей мира сего. Земная жизнь челове-
ка — это, в идеале, путь его духовного совершенствования, приво-
дящий в конечном итоге к спасению души и обретению вечного
блаженства. Бесстрастие, свойственное ангельски-чистой душе Ма-
рии, является не плодом долгих усилий или упорных трудов, как у
святых отцов, а по особой милости даровано ей свыше. Именно о та-
ких, имеющих младенческую чистоту сердца, сказано в Нагорной
проповеди: «Блаженны чистые сердцем» [Мф. 5: 8]. «Тишина души»
Марии абсолютно противоположна всему окружающему ее здесь,
подчиненному бурным страстям миру, как духовное — телесному,
небесное — земному, христианское — языческому. Именно после
встречи с Заремой возникает в сознании Марии образ «пустыни ми-
ра»: земной мир, где утрачено все самое дорогое, может быть, и обе-
щающий в будущем житейские радости, но «пустой» в духовном
смысле, лишен для Марии какой бы то ни было привлекательности:
О Боже! если бы Гирей
В ее темнице отдаленной
Забыл несчастную навек
Или кончиной ускоренной
Унылы дни ее пресек, —
С какою б радостью Мария
Оставила печальный свет!
Мгновенья жизни дорогие
Давно прошли, давно их нет!
Что делать ей в пустыне мира?
Уж ей пора, Марию ждут
И в небеса, на лоно мира, —
Родной улыбкою зовут [4, 190—191].

ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
59
«Тишина души» Марии, в наиболее точной форме выражающая
красоту и гармонию ее внутреннего мира, созвучна тому небесному
покою, к которому она устремлена всем своим существом. В рамках
романтического двоемирия здесь возникает прямая и четкая оппози-
ция двух миров, воплощающая христианский идеал: «пустыне мира»
земного противопоставляются небеса, «на лоно мира» — то есть по-
коя — которых устремлена душа Марии.
Каждая из героинь делает свой, вполне осознанный выбор: одна
полностью погружена в земное, другая устремлена к небесному. В то
время как высшее счастье воплощено для Заремы в телесной, плот-
ской, страстной любви, истинным счастьем для Марии является
блаженство обитания в «близкой, лучшей стороне» — мире инобы-
тия. Легко и радостно готова она перейти в будущую жизнь, воспри-
нимая смерть как новое рождение, как переход в небесный, горний
мир. Ангельский образ, проступающий в спящей Марии, возникает в
инобытии как ее новая сущность:
Она давно-желанный свет,
Как новый ангел, озарила [4, 191].
Не чья-то человеческая воля, а небесный «зов», в конечном счете,
определяет судьбу Марии. В свете этого обретает особый смысл ук-
лончивость автора, оставляющего до конца не проясненной причину
смерти героини:
Но что же в гроб ее свело?
Тоска ль неволи безнадежной,
Болезнь, или другое зло?..
Кто знает? Нет Марии нежной!.. [4, 191]
Объяснение такому сюжетному «ходу», при безграничном автор-
ском всеведении в рамках художественного мира поэмы, исследова-
тели находили в традиционной вообще для романтиков, и в особен-
ности для байронической поэмы, склонности к недосказанности и
загадочности. Однако можно увидеть и иное: в процитированной
выше строфе автор очерчивает и намечает возможности и пути
свершения Высшей воли.
Образ «строгой святыни» Марииного уголка, ставший своеобраз-
ным аксиологическим центром всего произведения, не только про-
тивоположен всему окружающему пространству — от него протяги-
вается параллель, выводящая за пределы художественного мира по-
эмы, к более широкому обобщению:

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
60
И между тем, как все вокруг
В безумной неге утопает,
Святыню строгую скрывает
Спасенный чудом уголок.
Так сердце, жертва заблуждений,
Среди порочных упоений
Хранит один святой залог,
Одно божественное чувство... [4, 184—185]
«Эти, как бы другим шрифтом написанные строки — впервые в
поэме звучащий прямой голос автора. За ними следует огромная
пауза, поддержанная композиционно, рифмически и графически»
139
.
Сравнение с человеческим сердцем, перебрасывая мостик во внетек-
стовую реальность, обозначает выход в христианскую догматику и
антропологию. Антитеза ложных и истинных ценностей, опреде-
ляющая собой все библейское повествование, таким образом, оказы-
вается и в художественном мире поэмы выведенной на первый план.
Особенности аксиологической системы, воплощенной в "Бахчи-
сарайском фонтане", становятся еще более отчетливыми при сопос-
тавлении с поэмами Байрона. В научной литературе отмечалось сю-
жетное и типологическое сходство героинь этих двух поэтов. «Про-
тивопоставление Марии и Заремы в "Бахчисарайском фонтане", —
писал В. М. Жирмунский, — повторяет отношение Гюльнары и Ме-
доры в "Корсаре": внешнему облику соответствует внутренняя ха-
рактеристика — кроткая и нежная христианка поставлена рядом с
необузданной и страстной восточной женщиной, из-за любви спо-
собной на преступление»
140
. Детальный анализ, однако, показывает,
что христианская принадлежность байроновской Медоры (как, впро-
чем, и мусульманская Гюльнары) весьма условна, существует, так
сказать, «по умолчанию» и связана лишь с отнесенностью ее к евро-
пейской цивилизации. На протяжении всей поэмы невозможно обна-
ружить каких-либо признаков, свидетельствующих о религиозности
этой героини: ни присутствия в ее комнате церковных реликвий, ни
обращений ее к Богу, ни молитв, своеобразной заменой которых ста-
новится песня о безграничной любви героини к Конраду. Кротость
же Медоры является врожденным качеством ее натуры, а не следст-
139
Новикова М. А . Студенты вчитываются в «Бахчисарайский фонтан» //
Московский пушкинист — VI. — М.: Наследие, 1999. — С. 212.
140
Жирмунский В. М . Байрон и Пушкин. — С. 164.

ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
61
вием глубокого религиозного чувства. Лишь одна сцена как будто
свидетельствует об обращении Медоры к высшим силам, однако и
здесь трудно говорить о проявлении ее именно христианского миро-
восприятия:
«Ушел!» — и к сердцу руки поднесла,
Потом их к небу кротко подняла...
141
Постоянно акцентирующийся в поэме Байрона один и тот же мо-
тив — безраздельного царствования в сердце героини любимого че-
ловека — находит свое завершение в финале, когда она умирает, не в
силах пережить предполагаемую гибель возлюбленного. Таким об-
разом, совершенно различные, полностью противоположные внеш-
не, обе байроновские героини существуют в одной аксиологической
системе — той, где высшей ценностью признается любовная страсть.
Исследователям пушкинской поэмы всегда казалась очевидной
мысль о том, что именно Мария является воплощением авторского
идеала, хотя эстетически героини совершенно равноправны, что на-
шло свое отражение и в системе повествования. Так, В. М. Жирмун-
ским отмечены различные ситуации, когда автор становится всецело
на точку зрения то одной, то другой героини: в сцене ночного посе-
щения он «переживает вместе с Заремой ее сомнения и страхи», а «в
рассказе о душевном состоянии Марии после разговора с Заремой
вместо объективного описания со стороны поэт, наполовину ото-
ждествляя себя с героиней, как бы сочувственно оплакивает ее судь-
бу»
142
. Сочувствие, которое автор выражает на протяжении событий
как одной, так и другой героине, проявляется и в эпилоге, в описа-
нии поэтического видения таинственной девы:
Чью тень, о други, видел я?
Скажите мне: чей образ нежный
Тогда преследовал меня
Неотразимый, неизбежный?
Марии ль чистая душа
Являлась мне, или Зарема
Носилась, ревностью дыша,
Средь опустелого гарема? [4, 194]
Принадлежа по своему мировосприятию к противоположным
системам, в личностном плане героини равновелики, и если Зарема
141
БайронДж. Г.Собр. соч.: в 4 т. — М.: Правда,1981. — Т.3. — С.100.
142
Жирмунский В. М . Байрон и Пушкин. — С. 102.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
62
заключает в себе идеал романтической личности с ее предельным
индивидуализмом и абсолютной свободой от каких бы то ни было
нравственных устоев, правил и норм, то Мария в полной мере во-
площает христианский идеал. Аксиологический анализ показывает,
что основу конфликта в поэме образует мировоззренческое противо-
стояние героинь, где важнейшей является проблема свободы лично-
сти. Если свобода Заремы ограничена возможностями проявления
личности в пределах собственной натуры, то свобода Марии опреде-
ляется доступной ей высочайшей степенью смирения, которая по-
зволяет личности обрести полную внутреннюю независимость от
всей земной конкретики окружающего ее мира.
Событийное поле поэмы, начинающееся изображением Гирея
(«Гирей сидел, потупя взор...» [4, 177]), и заканчивается возвраще-
нием к нему — это знаменитое описание крымского хана сам Пуш-
кин находил впоследствии мелодраматическим и иронизировал над
ним [7, 170].
Он снова в бурях боевых
Несется мрачный, кровожадный:
Но в сердце хана чувств иных
Таится пламень безотрадный.
Он часто в сечах роковых
Подъемлет саблю, и с размаха
Недвижим остается вдруг,
Глядит с безумием вокруг,
Бледнеет, будто полный страха,
И что-то шепчет, и порой
Горючи слезы льет рекой [4, 191].
Романтический процесс отчуждения героя, охватывающий вре-
менной промежуток между начальной и событийно-финальной сце-
нами, имеет в своем основании не просто безответную любовь, со
смертью любимой теряющую последнюю надежду. Внешние сим-
птомы душевного аффекта, запечатленные в портрете Гирея, призва-
ны выразить внутренний переворот, совершившийся в нем. Открыв-
шийся Гирею через Марию неведомый ему прежде, недосягаемо вы-
сокий — духовный — уровень человеческого существования напря-
мую связан для него с христианством. Этим и объясняется появление
не совсем обычного символа (как будто содержащего в себе одновре-
менно знаки двух религий), где «осененная», то есть находящаяся «в
сени» креста «магометанская луна» выглядит поверженной:

ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
63
И в память горестной Марии
Воздвигну л мраморный фонтан,
В углу дворца уединенный.
Над ним крестом осенена
Магометанская луна
(Символ, конечно, дерзновенный,
Незнанья жалкая вина) [4, 192].
Крымскому хану не может быть известно, что крест такой фор-
мы, использовавшийся еще в эпоху раннего христианства периода
катакомб, называется якорным крестом, и нижняя часть этого знака,
имеющая сходство с полумесяцем, в действительности обозначает
собой поперечную часть якоря
143
.
Журчит во мраморе вода
И каплет хладными слезами,
Не умолкая никогда.
Так плачет мать во дни печали
О сыне, падшем на войне [4, 192].
Неожиданное сравнение выводит чувство Гирея из сферы чистой
эротики, снова обращая читателя к иному уровню осмысления собы-
тий, описанных в поэме. В то же время событийно-финальные опи-
сания эксплицируют и важнейшие особенности авторской аксиоло-
гической системы: становится понятно, что сакрализованная роман-
тическим мировоззрением грандиозная и всепобеждающая стихия
любовной страсти в авторском сознании ни в коей мере не может
быть сопоставима с высшими духовными ценностями горнего мира.
В эпилоге, со сменой событийно-фабульного хронотопа, бахчи-
сарайский дворец возникает уже в момент реального посещения его
поэтом, в совершенно другую эпоху, отделенную от описанных со-
бытий огромной исторической дистанцией:
Я посетил Бахчисарая
В забвенье дремлющий дворец.
Среди безмолвных переходов
Бродил я там, где, бич народов,
Татарин буйный пировал
И после ужасов набега
В роскошной лени утопал [4, 193].
143
Крест // Энциклопедия символов, знаков, эмблем. — М.: Астрель-Миф,
2001. — С. 260.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
64
«В забвенье дремлющий дворец», только воображением поэта
восстановленный в деталях, давно утраченных в реальности, пред-
стает теперь перед читателем как свидетельство краткости и прехо-
дящести всего земного:
Еще поныне дышит нега
В пустых покоях и садах;
Играют волны, рдеют розы,
И вьются виноградны лозы,
И злато блещет на стенах.
Я видел ветхие решетки,
За коими, в своей весне,
Янтарны разбирая четки,
Вздыхали жены в тишине [4, 193].
Композиционно примыкающий к описанию дворца образ «хан-
ского кладбища», его надгробных столбов, гласящих «завет судьбы»,
возникает как напоминание об ином измерении земных событий че-
ловеческой жизни и истории, как знак Вечности, введением которой
изменяется угол зрения на все описанное в поэме:
Я видел ханское кладбище,
Владык последнее жилище.
Сии надгробные столбы,
Венчанны мраморной чалмою,
Казалось мне, завет судьбы
Гласили внятною молвою [4, 193].
Риторические вопросы «Где скрылись ханы? Где гарем?», возни-
кающие затем в элегически окрашенных раздумьях автора и напря-
мую выводящие читателя к проблемам смысла жизни, бытия челове-
ческого, акцентируют эту религиозно-философскую направленность
авторских размышлений, неожиданно сменяющуюся резким сдвигом
в другую плоскость:
Где скрылись ханы? Где гарем?
Кругом все тихо, все уныло,
Все изменилось... но не тем
В то время сердце полно было... [4, 193]
Теперь уже сам автор, оказавшийся в силовом поле любовного
чувства и испытывающий его сильнейшее воздействие, предприни-

ß 3. œрÓ·ÎÂÏ‡ Ë‰Â‡Î‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́¡‡ı̃ËÒ‡р‡ÈÒÍËÈ ÙÓÌÚ‡Ìa
65
мает безуспешные попытки выйти из-под власти этого «безумства».
Однако в финальной строфе поэмы вновь происходит смена хроно-
топа, и читатель вместе с автором переносится в воображаемую ре-
альность будущего посещения Тавриды:
Поклонник муз, поклонник мира,
Забыв и славу и любовь,
О, скоро вас увижу вновь,
Брега веселые Салгира!
Приду на склон приморских гор,
Воспоминаний тайных полный,
И вновь таврические волны
Обрадуют мой жадный взор [4, 194].
Возможность существования вдали от суеты и страстей («Забыв
и славу и любовь»), на лоне прекрасной южной природы, в состоя-
нии душевного покоя и творческого вдохновения, напоминая о го-
рацианском идеале, возникает как вариант — уже для самого поэта
—
устроения земной жизни и достижения внутренней гармонии.
Но в заключительных стихах лирическое я поэта, особенно отчет-
ливо проявляющее себя в эпилоге, исчезает, заменяясь обобщением
—
путник:
Волшебный край, очей отрада!
Все живо там: холмы, леса,
Янтарь и яхонт винограда,
Долин приютная краса,
И струй и тополей прохлада;
Все чувство путника манит,
Когда, в час утра безмятежный,
В горах, дорогою прибрежной,
Привычный конь его бежит,
И зеленеющая влага
Пред ним и блещет и шумит
Вокруг утесов Аю-дага... [4, 194—195]
Образ путника, переводя финальное описание в метафорический
план, вновь обращает читателя к онтологическому уровню воспри-
ятия, где исчезает конкретика времени, заменяясь точкой отсчета
Вечности.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
66
ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
В поэме «Цыганы» (1824), начатой Пушкиным на юге, закончен-
ной уже в Михайловском и завершающей цикл «южных поэм», по-
лучили продолжение многие идеи, заключенные в прежних произве-
дениях, и нашли свое углубление и развитие основные проблемы,
поставленные ранее. Как отмечали многие исследователи, наиболее
тесные связи на всех уровнях художественной системы обнаружи-
ваются, прежде всего, с «Кавказским пленником». Уже критикам
XIX века представлялось несомненным, что, вопреки заглавию,
именно образ главного героя, молодого человека, разочарованного в
ценностях современного ему общества и поднявшего бунт против
него, является идейным средоточием поэмы
144
. Эта мысль была под-
держана и многими советскими учеными, в чьих трудах она была
развита и дополнена. «"Цыганы", подобно "Кавказскому пленнику",
—
поэма идеологическая, — писал Томашевский.
—
И здесь дан
конфликт двух культур, и здесь центральным образом является "ски-
талец", отрекшийся от европейской культуры, но, по существу, с
этой культурой связанный. < ...> Байронический руссоизм нашел в
этой поэме наиболее полное и углубленное выражение»
145
.
Центральной в этой поэме, как и прежде, является проблема сво-
боды, важнейшая в романтическом мировоззрении. В отличие от
трех предыдущих поэм, здесь, однако, отсутствует мотив внешней
несвободы, ситуация плена: Алеко по своей воле оставляет город и
пристает к цыганскому табору, где не встречает никакого препятст-
вия своим желаниям и действиям. У цыган он не пленник и не чу-
жой, он принят как свой и как равный. Главный герой, таким обра-
зом, оказывается полностью свободным в своем выборе, и центр тя-
жести конфликта в значительной степени переносится в глубь чело-
веческой души.
Уже в самом начале поэмы возникает тема внеположного город-
ской цивилизации природного существования, давая о себе знать как
открытое противопоставление двух «миров». Двумя описаниями цы-
ганского табора — вечерним и утренним — создается образ почти
144
См. высказывания П. А. Вяземского, С. П. Шевырева, И. В. Киреевского,
В. Г. Белинского, П. В. Анненкова.
145
Томашевский Б. В. Пушк ин: Работы разных лет.
—
М.: Книга, 1990.
—
С. 218.

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
67
идиллического существования с определяющим его мотивом воли. В
авторском размышлении, подытоживающем второе описание, воз-
никает важнейшая в сюжете поэмы оппозиция жизнь — смерть: ди-
кая, но вольная природная жизнь цыган противопоставляется неволе
«мертвых нег», добровольному «рабству» цивилизации, причастным
которому оказывается не только герой, но и сам автор: по его сло-
вам, в цыганском быте
Все скудно, дико, все нестройно;
Но все так живо-непокойно,
Так чуждо мертвых наших нег,
Так чуждо этой жизни праздной,
Как песнь рабов однообразной [4, 210].
В то же время изображение Алеко, возникающее сразу после это-
го сравнения и сопровождающееся включением в повествователь-
ную ткань его «точки зрения», резко диссонирует с высказыванием
автора, а прием композиционной стыковки подчеркивает четкое раз-
граничение авторского сознания и сознания героя:
Уныло юноша глядел
На опустелую равнину
И грусти тайную причину
Истолковать себе не смел.
С ним черноокая Земфира,
Теперь он вольный житель мира,
И солнце весело над ним
Полуденной красою блещет;
Что ж сердце юноши трепещет?
Какой заботой он томим? [4, 211]
Мотив «заботы» продолжается затем и в стилизованной под на-
родную песне о «птичке Божией», резко отличающейся от остально-
го повествования иным (хореическим, а не ямбическим) размером:
Птичка Божия не знает
Ни заботы, ни труда,
Хлопотливо не свивает
Долговечного гнезда,
В долгу ночь на ветке дремлет;
Солнце красное взойдет,
Птичка гласу Бога внемлет,
Встрепенется и поет.
За весной, красой природы,

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
68
Лето знойное пройдет —
И туман и непогоды
Осень поздняя несет:
Людям скучно, людям горе;
Птичка в дальные страны,
В теплый край, за сине море
Улетает до весны [4, 211].
По поводу этого пушкинского образа интересно высказывание
Марины Цветаевой с ее нарочитым удивлением: «Так что же она то-
гда делает? И кто же тогда вьет гнездо? И есть ли вообще такие
птички, кроме кукушки?.. Эти стихи явно написаны про бабочку»
146
.
Очевидная несопоставимость «птички Божией» с любой сущест-
вующей в объективной реальности птицей, жизнь которой сопряже-
на как раз с бесконечными трудами и заботами, дает основания
предполагать, что в песне читателю открывается своеобразная кар-
тина рая — уникального пространства обитания «птички Божией».
Прямое же сопоставление ее с человеком, не имеющим возможности
беззаботного существования и вынужденным подчиняться неблаго-
приятным для него обстоятельствам («Людям скучно, людям горе»),
может быть воспринято как отсылка к известному библейскому сю-
жету об изгнании первых людей из рая. «Птичка гласу Бога вне-
млет», — говорится в песне, и это звучит как напоминание о горды-
не первых людей, которые захотели сами стать «как боги», после че-
го им было назначено Отцом Небесным «в поте лица своего есть
хлеб» [Быт. 3: 19]. Так приемом «от противного» дает о себе знать в
этой песне мотив грехопадения. В образе «птички Божией» можно
увидеть также и евангельскую реминисценцию: «песня эта внятно
отзывается евангельской притче о птицах небесных»
147
, которые, как
сказано Спасителем, «не сеют, не жнут, не собирают в житницы», но
«Отец Небесный питает их» (Мф. 6: 26).
Оппозиция птичка Божия — человек, содержащаяся в сюжете
песни, реализует свою многозначность и в другом, частном сопос-
тавлении — с главным героем поэмы. Появление Алеко в таборе
вначале как будто мотивируется внешними обстоятельствами («Его
преследует закон» [4, 208], — объясняет Земфира отцу), и лишь за-
146
Цветаева М. И. Мой Пушкин // Цветаева М. И. Сочинения: в 2 т. — М.:
Худ. лит., 1980. — Т. 2: Проза. — С. 346.
147
Новикова М. Пушкинский космос: языческая и христианская традиции в
творчестве Пушкина. — М.: Наследие, 1995. — С. 263 .

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
69
тем становится понятно, что он оставил родной город по другим
причинам, гораздо более глубокого свойства. Описание событий,
представленных в предыстории героя в обобщенно-метафорическом
виде, содержит и характеристику психологического состояния, что
дает возможность понять, насколько глубоким было расхождение
героя с окружавшим его «цивилизованным» миром:
Подобно птичке беззаботной
И он, изгнанник перелетный,
Гнезда надежного не знал
И ни к чему не привыкал.
Ему везде была дорога,
Везде была ночлега сень;
Проснувшись поутру, свой день
Он отдавал на волю Бога,
И жизни не могла тревога
Сму тить его сердечну лень.
Его порой волшебной славы
Манила дальная звезда,
Нежданно роскошь и забавы
К нему являлись иногда;
Над одинокой головою
И гром нередко грохотал;
Но он беспечно под грозою
И в вёдро ясное дремал [4, 212].
Такая внешняя безмятежность и полная отрешенность героя от
всего окружающего (хотя и противоречащая сказанному ранее —
«Его преследует закон») может выглядеть как проявление высшей
мудрости: кажется, что никакие соблазны мира не способны воздей-
ствовать на него. Можно представить, что Алеко, действительно су-
ществующий «подобно птичке беззаботной», строит свою жизнь в
точном соответствии с заветом Спасителя. Однако в словах Христа
ясно различима граница между «миром горним» и «миром дольним»
и содержится призыв к людям не уделять чрезмерного внимания
земному устроению в ущерб заботе о высших ценностях: «Ищите же
прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам»
(Мф. 6: 33). Возможность же обретения Царства Небесного заключа-
ется в нравственном обустройстве собственной души — «Царство
Божие внутрь вас есть» (Лк. 17: 21). Так в опосредованном виде дает
о себе знать в поэме проблема нравственного закона, неприменимого
к природным существам, но совершенно неотъемлемого от челове-

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
70
ческой жизни. Можно сказать, что глас Божий, упоминаемый в песне
(«Птичка гласу Бога внемлет»), и состоит для человека в напомина-
нии о высшем — нравственном — законе и о следовании по нравст-
венному пути.
Одинокий, отвергающий весь мир Алеко, тем не менее не испыты-
вает от своей отчужденности и обособленности никаких страданий, а
сознание своей исключительности рождает в нем стремление к полной
независимости, не ограниченной только социальным уровнем, но вы-
растающей до космических масштабов. По слову автора, он
... ж ил, не признавая власти
Судьбы коварной и слепой... [4, 212]
Повествование в предыстории героя организовано так, что позиция
автора и позиция героя близки к совпадению, почти неразличимы —
до следующих стихов, в которых происходит резкий сдвиг в плос-
кость авторского сознания, обнаруживающего себя перед читателем
эмоционально-оценочной открытостью:
.. . Но, Боже, как играли страсти
Его послушною душой! [4, 212]
Если первая часть этого сложного предложения отражает само-
ощущение героя (не имеющего навыков самоанализа), то во второй
воплощаются представления автора, обладающего глубоким знанием
и тонким пониманием человеческой души. Именно это и дает ему
возможность предсказания:
С каким волнением кипели
В его измученной груди!
Давно ль, надолго ль усмирели?
Они просну тся: погоди [4, 212].
Совмещение в одном синтаксическом целом двух различных то-
чек зрения — автора и героя — еще яснее выявляет и резче обозна-
чает несходство их идеологических позиций: для героя абсолютной
ценностью является именно внешняя свобода, возможность отчуж-
дения от всего окружающего — автор видит первопричину всего
происходящего с человеком в состоянии его внутреннего мира.
В научной литературе уже высказывалась мысль о том, что даже
в «исключительных, едва ли не идеальных условиях Алеко не дано
насладиться счастьем, узнать вкус подлинной свободы. И прежде

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
71
всего потому, что он не в силах побороть бушующие в "его измучен-
ной груди" страсти»
148
.
Главной причиной такого внутреннего «по-
рабощения» исследователи, вслед за В. Г. Белинским, нередко считали
«воспитавший его общественный уклад, который проявляется в злоб-
ных страстях»
149
. П ри этом не учитывалось, что понятие страсти как
таковое принадлежит совершенно определенной системе мировоззре-
ния, а именно — христианству, так же как представление о «коварной
и слепой» Судьбе — язычеству. Основополагающему в языческом
сознании понятию Судьбы противостоит в христианстве образ едино-
го Бога, с которым неразрывно связано представление о нравственном
законе, воплощенном в душе человека в виде совести. Если в языче-
ских системах главным препятствием для обретения человеком свобо-
ды признается Судьба, то в христианстве — страсти, в рабство к ко-
торым с момента рождения попадает поврежденная первородным гре-
хом человеческая натура. Именно страсти производят в душе человека
обратное нравственному закону действие, вытесняя совесть. Таким
образом, резкий интонационный сдвиг и изменение точки зрения в
пушкинском повествовании выявляет и обозначает принадлежность
героя и автора к противоположным аксиологическим системам —
языческой и христианской. В то же время здесь возникает важнейшая
в сюжете поэмы параллель судьба — страсти, неразрывно связанная
с проблемой внешней и внутренней свободы.
Исследуя древнейшие мифопоэтические представления о свобо-
де, присущие различным народам индоевропейской языковой груп-
пы, М. М. Маковский отмечает: «В языческом сознании свобода по-
нималась как божественная стихия... как творящее божество, с
которым человек не может бороться»
150
. Таким образом, человек, ко-
торому удалось бы завоевать полную и абсолютную свободу, полу-
чил бы исключительные права над всем окружающим, обретая тем
самым божественный статус. В сознании пушкинского героя дости-
жение абсолютной свободы связано с полным избавлением от власти
высшей космической силы, которая в его сознании имеет облик
148
Гуревич А. М. От «Кавказского пленника» к «Цыганам» // В мире Пушки-
на: сб. статей. — М.: Сов. писатель, 1974. — С. 75.
149
Коровин В. И. Романтизм в русской литературе... — С. 235.
150
Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в
индоевропейских языках: образ мира и миры образов.
—
М.: ВЛАДОС,
1996. — С. 290 (разрядка автора. — Н. Ж.).

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
72
Судьбы. С глубокой древности мифология различных народов
включала Судьбу как «представление о непостижимой силе, дейст-
вием которой обусловлены как отдельные события, так и вся жизнь
человека»
151
. В древнем языческом сознании Судьба представала в
виде общемировой вселенской космической силы, под властью ко-
торой находились даже боги. Мир, управляемый Судьбой, предста-
вал как некое упорядоченное единство, где человек был лишь малой
частицей. Важно отметить, что Судьба, по представлениям древних,
имела непосредственную связь с душой человека и оказывала силь-
нейшее воздействие на его внутренний мир
152
. В славянских языках
семантика слова Судьба определяется значением суда, что находит
свое выражение в ее персонификациях. «Судьба понимается как
приговор некоего суда, совершаемого либо высшим божеством, либо
его посланцами-заместителями — персонифицированными духами
судьбы». Такими существами являются Суд («в славянской мифоло-
гии существо, управляющее судьбой»), а также Суденицы («у славян
мифические существа женского пола, определяющие судьбу челове-
ка при его рождении»), или Доля (в славянской мифологии воплоще-
ние счастья, удачи, даруемых людям божеством; первоначально са-
мо слово «бог» имело значение «доля»
153
).
В воспоминаниях Алеко, вызванных вопросом Земфиры («Скажи,
мой друг: ты не жалеешь // О том, что бросил навсегда?» [4, 213]),
возникает собирательный образ города как воплощения всего дурно-
го, низменного и порочного:
О чем жалеть? Когда б ты знала,
Когда бы ты воображала
Неволю душных городов!
Там люди в кучах за оградой,
Не дышат утренней прохладой,
Ни вешним запахом лугов;
Любви стыдятся, мысли гонят,
Торгуют волею своей,
Главы пред идолами клонят
И просят денег да цепей.
Что бросил я? Измен волненье,
Предрассуждений приговор,
Толпы безумное гоненье
151
Судьба // Мифы народов мира. — Т . 2. — С. 472.
152
Там же. — С. 471—474.
153
Судьба // Славянская мифология. — С. 370.

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
73
Или блистательный позор [4, 213].
Из этого монолога ясно видно, что пушкинский герой, не призна-
вая никакого суда над собой, вершит суд над оставленным им миром
и, ощущая себя на недосягаемой высоте, с презрением отвергает его
несовершенство. Обвиняя людей города в том, что они «главы пред
идолами клонят», пушкинский герой не осознает, что идолом для
человека может стать любая страсть, в том числе и непреодолимое
влечение к абсолютной свободе.
В монологе Алеко, кроме других негативных картин, возникает
образ толпы («Толпы безумное гоненье»), напоминая об одной из
важнейших в романтизме оппозиций гений — толпа и позволяя тем
самым реконструировать второй ее член — гениальную личность,
окруженную этой «толпой» и ей противостоящую, в данном случае
—
самого Алеко. В . Г. Белинский в связи с этим отмечал: «...все его
мысли и чувства и действия вытекали, во-первых, из сознания своего
превосходства над толпою... во-вторых, из чудовищного эгоизма,
который горд самим собою, как добродетелью»
154
. Ощущая себя ге-
нием, стоящим над толпой и неподвластным высшим силам, Алеко
не подозревает, что понятие «гений» имеет самое непосредственное
отношение к проявлению Судьбы. Как указывают ученые, «первона-
чально представления о Судьбе не отчленяются от восходящих к то-
темизму и культу предков представлений о добрых и злых духах —
спутниках человека, рождающихся и живущих вместе с ним. В числе
таких персонификаций греческие демоны... римские гении» как во-
площения «некой жизненной силы, определяющей характер челове-
ка и его Судьбу». Само слово гений согласуется с понятием «рожде-
ние» (genius от gigno — рождать). Таким образом, первоначальные
божества Судьбы реконструируются как божества рождения, даю-
щие человеку его жизненную участь, место (часть, долю) в рамках
социального коллектива, нарекающие, судящие его
155
.
В славянской мифологии с культом предков был непосредствен-
но связан домашний дух — демонологический персонаж, под покро-
вительством которого находилась вся семья
156
. «Бездомный» Алеко,
давно покинувший родные места, остается под властью такого до-
154
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья седьмая. — Т . 6.
—
С. 331.
155
Судьба // Мифы народов мира. — Т . 2. — С. 471.
156
Домовой // Славянская мифология. — С. 169.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
74
машнего духа — об этом свидетельствует ночной разговор между
Земфирой и ее отцом:
Все тихо; ночь; лу ной украшен
Лазурный юга небосклон,
Старик Земфирой пробужден.
«О мой отец, Алеко страшен:
Послушай, сквозь тяжелый сон
И стонет, и рыдает он».
Старик
Не тронь его, храни молчанье.
Слыхал я русское преданье:
Теперь полунощной порой
У спящего теснит дыханье
Домашний дух; перед зарей
Уходит он [4, 221].
Становится понятно, что постоянно стремящийся к абсолютной
свободе, отвергающий любые внешние ограничения, пушкинский
герой в то же время не властен над своей собственной душой, не в
силах противостоять поработившим ее потусторонним силам. «Рву-
щийся из "оков просвещенья", из "неволи городов", пламенный и
решительный вольнолюбец, бросивший вызов судьбе, Алеко оказы-
вается игралищем страстей, их послушным рабом и мучеником», —
справедливо замечает по этому поводу Д. Д . Благой
157
.
Показывая
духовный путь своего героя, Пушкин вскрывает общую психологи-
ческую закономерность: пытаясь во всем утвердить свою волю, от-
вергнув нравственный закон, человек тем самым отдает свою душу
во власть темным стихиям и становится игрушкой страстей. Так
выявляется центральная в сюжете поэмы оппозиция страсти —
нравственный закон.
Описанная выше закономерность имеет, однако, самое непосред-
ственное отношение и к противоположной в мировоззренческом
плане стороне — к пушкинским цыганам. Отвечая на горькое при-
знание Алеко, что Земфира его разлюбила, старый цыган объясняет
это законами природы — не земного даже, а космического масшта-
157
Благой Д. Д . Творческий путь Пушкина (1826—1830). — М .: Худ. лит.,
1967. — С. 322.

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
75
ба, — ставя тем самым знак полного равенства между человеком и
всей окружающей его природой:
Взгляни: под отдаленным сводом
Гуляет вольная луна;
На всю природу мимоходом
Равно сиянье льет она.
Заглянет в облако любое,
Его так пышно озарит,
И вот — уж перешла в другое,
И то недолго посетит.
Кто место в небе ей укажет,
Примолвя: там остановись!
Кто сердцу юной девы скажет:
Люби одно, не изменись? [4, 224]
По мнению современного исследователя, «воля цыган лишь ка-
жется безграничной и нерегулируемой. На самом деле простор чело-
веческого чувства имеет в ней естественный и притом для всех равно
обязательный предел — законы природы. <...> Изменчивость и по-
стоянство в мире цыган — проявления одной и той же жизненной
стихии "воли", имеющей свою собственную, ненасильственную ме-
ру»
158
. Пушкинские цыганы, действительно, еще не вышли из при-
родного состояния, именно поэтому их страсти проявляются прежде
всего на телесном уровне, имеют плотский характер. Только полным
отсутствием каких-либо этических представлений можно объяснить
то обстоятельство, что любовные свидания Земфиры и молодого цы-
гана происходят на кладбище и Алеко застает их «над обесславлен-
ной могилой» [4, 230]. Такая «дикость» пушкинских цыган — со -
стояние не только дохристианское, но, можно сказать, даже дорели-
гиозное. Смирение цыган и сама их «доброта» («Мы робки и добры
душою», — говорит старый цыган [4, 234]) — также чисто природ-
ного свойства. Трудно сказать, что, разлюбив Алеко, Земфира про-
являет к нему доброту. Скорее наоборот, она мучает его, демонстра-
тивно выражая свои чувства:
Старик на вешнем солнце греет
Уж остывающую кровь;
158
Тамарченко Н. Д . Русский классический роман XIX века: Проблемы по-
этики и типологии жанра. — М.: Изд-во РГГУ, 1997. — С. 98.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
76
У люльки дочь поет любовь.
Алеко внемлет и бледнеет.
Земфира
Старый муж, грозный му ж,
Режь меня, жги меня:
Я тверда, не боюсь
Ни ножа, ни огня.
Ненавижу тебя,
Презираю тебя;
Я другого люблю,
Умираю любя.
Алеко
Молчи. Мне пенье надоело,
Я диких песен не люблю.
Земфира
Не любишь? Мне какое дело!
Я песню для себя пою.
<...>
Алеко
Молчи, Земфира, я доволен...
Земфира
Так понял песню ты мою?
Алеко
Земфира!
Земфира
Ты сердиться волен,
Я песню про тебя пою [4, 218—219].
В устах Земфиры звучит та же песня, которую когда-то пела ее
мать, Мариула, покинувшая ради своей новой любви мужа и малень-
кую дочь. «Песня эта проникнута не только упоеньем любви. Она
звучит как злая насмешка над постылым мужем, полна ненависти и
презрения к нему», — справедливо отмечает исследователь
159
.
Не
случайно в речи цыган само слово свобода всегда заменяется волей.
«Какова цыганская воля ("не свобода, а воля")?» — задается вопро-
159
Гуревич А. М. От «Кавказского пленника» к «Цыганам». — С. 78.

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
77
сом С. Г. Бочаров. И дает точную формулировку: «Безбрежная, пол-
ная воля, где каждый не ограничен никем и не может другого ничем
ограничить. Не только образ жизни цыганов, но и сами человеческие
отношения имеют "кочевой", принципиально незакрепленный ха-
рактер»
160
.
В свое время В. Г. Белинский, возлагавший на Алеко всю вину за
совершившуюся трагедию, писал о пушкинских цыганах: «Несча-
стие принесено к ним сыном цивилизации, а не родилось между ни-
ми и через них же»
161
. Развивая впоследствии эту мысль, П. В . Ан-
ненков замечал: «Поэт весьма ловко противопоставил этот образ су-
щества, не отыскавшего истока чувству гордости и тщеславия, быту
простого, дикого племени, которого он, по грубости сердца, еще и
недостоин»
162
. Такой односторонний подход был поддержан и неко-
торыми учеными в советское время. Особенно показательным в этом
смысле является следующее утверждение: «В "Цыганах" последова-
тельно поэтизируется добро, противопоставленное злу... Отчасти
идеализируя "первобытную" среду, Пушкин считает ее хранитель-
ницей добра»
163
. (При этом, размышляя далее, исследователь прихо-
дит к несколько иному, но вполне обоснованному выводу: «Рисуя
"первобытную" среду, Пушкин в самом важном пункте выступает в
качестве антируссоиста: он показывает, что эта среда отнюдь не гар-
монична... напротив, у Руссо она изображалась как мир идеальной
гармонии и душевного покоя»
164
.) Среди тех, кто считал пушкинских
цыган носителями народной мудрости, был и такой авторитетный
ученый, как Г. А. Гуковский. В поэме «Цыганы», писал он, «ниспро-
вергнуто понятие свободы как абсолютной свободы личности... ин -
дивидуализм осужден в самом сюжете поэмы, и осужден голосом
народной мудрости»
165
.
Один из первых критиков поэмы, И. В . Киреевский, как бы пре-
дупреждая мысли будущих исследователей, писал: «Подумаешь, ав-
тор хотел представить золотой век, где люди справедливы, не зная
160
Бочаров С. Г . «Свобода» и «счастье» в поэзии Пушкина // Бочаров С. Г.
Поэтика Пушкина: очерки. — М.: Наука, 1974. — С. 13.
161
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья седьмая. — Т . 6.
—
С. 334.
162
Анненков П. В . Материалы для биографии А. С. Пушкина. — С. 136.
163
Фридман Н. В . О романтизме Пушкина... — С. 150 .
164
Там же. — С. 152.
165
Гуковский Г. А . Пушкин и русские романтики. — С. 329.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
78
законов; где страсти никогда не выходят из границ должного; где все
свободно, но ничто не нарушает общей гармонии и внутреннее со-
вершенство есть следствие не трудной образованности, но счастли-
вой неиспорченности совершенства природного». Однако, считал
критик, описание цыган в целом в конце концов приводит к мысли о
том, что «вместо золотого века они представляют просто полудикий
народ, не связанный законами»
166
. Ту же идею высказывал С. П. Ше-
вырев, обративший внимание на «характер цыганов... не ведающих
законов и, след[овательно], ни добра, ни преступления»
167
.
Убедительно оспаривал «мысль о том, что, рисуя свободное цы-
ганское общество, Пушкин дает (хотя и несколько идеализирован-
ное) изображение народа» С. Бонди
168
. Горячо возражая тем, кто ви-
дел в цыганах воплощение авторского идеала, ученый ставил во-
прос: «...какие у нас основания считать, что любовь Земфиры (и
Мариулы), не создающая никаких духовных связей между любящи-
ми, не налагающая на них никаких моральных обязательств... была
для Пушкина идеалом свободной любви, а Земфира — идеалом сво-
бодно любящей женщины?» И давал свой ответ: «Абсолютная "сво-
бода" в любви, говорит Пушкин своими "Цыганами", несовместима с
подлинно человеческими отношениями, она отвергает всякие взаим-
ные обязанности между любящими, всякие связи между ними — ду-
ховные, моральные, интеллектуальные, кроме физических»
169
.
Невозможно не принять этих утверждений ученого. Действи-
тельно, «естественная», природная жизнь в изображении Пушкина
утрачивает идиллические черты, а ее носители лишаются ореола
идеальности. Трудно не увидеть, что в жизни цыган торжествует
принцип полного своеволия, которое в их сознании может быть огра-
ничено лишь судьбой. В то же время нельзя не учитывать в их изо-
бражении и другого аспекта. Приближаясь по своей модели поведе-
ния к «детям природы», пушкинские цыганы не могут жить по зако-
166
Киреевский И. В . Нечто о характере поэзии Пушкина // Пушкин в при-
жизненной критике: 1828—1830. — СПб.: Гос. Пушкинский театр. центр в
Санкт-Петербурге, 2001. — С. 78—79 .
167
Шевырев С. П. Обозрение русской словесности за 1827-й год. // Пушкин в
прижизненной критике: 1828—1830 . — СПб: Гос. Пушкинский театр. центр
в Санкт-Петербурге, 2001. — С. 35.
168
Бонди С. Рождение реализма в творчестве Пушкина // Бонди С. О Пуш-
кине: статьи и исследования. — М .: Худ. лит ., 1978. — С. 50 .
169
Там же. — С. 61—62.

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
79
нам цивилизованного мира — но и не враждебны ему. Сама их без-
домность вызвана тем, что целый мир является для них домом. В
этом смысле знаковой становится такая деталь цыганского быта, как
очаг: сакрализованный центр дома, в дохристианские времена вы-
полнявший роль алтаря
170
, он раскладывается ими не просто в от-
крытом пространстве, как это обычно делают путники, застигнутые
ночью в степи, но «Между колесами телег, // Полузавешанных ков-
рами» [4, 207]. Это огороженное природное пространство приобре-
тает черты дома, становясь своеобразной его имитацией. Таким об-
разом, граница между домом и топосом вне дома, между своим и чу-
жим пространством имеет здесь временный характер: в любой мо-
мент она легко уничтожается, и оба пространства совмещаются, сли-
ваясь в одно. Принимая этот мир таким, каков он есть, пушкинские
цыганы не навязывают никому ни своих представлений, ни образа
жизни. Не будучи готовы судить, а тем более осуждать и подвергать
наказанию окружающих («Мы не терзаем, не казним...» [4, 234]),
они и свое поведение не соизмеряют с каким-либо «законом» —
«Мы дики, нет у нас законов...» [4, 234]. Живя по своей воле, они в
то же время не ограничивают и чужую.
Душевной робости цыган, по словам автора, «смиренной вольно-
сти детей» [4, 235], противопоставлена неизмеримая, чудовищная
гордость Алеко, определенная старым цыганом как доминанта его
личности («Оставь нас, гордый человек» [4, 233], — говорит он Але-
ко в финале). Не вызывает сомнений правота исследователя, кото-
рый еще в начале XX века так характеризовал пушкинского героя:
«Одинокая, гордая личность, говорящая да лишь тому, что оправды-
вается ее могучей волей, ставящая себя в центр мироздания и на весь
мир глядящая лишь с точки зрения своего "я", нигде не приобретет
покоя, она обречена на вечное скитание с печатью каинского про-
клятия на своем гордом челе»
171
.
Любовный треугольник (Алеко — Земфира — молодой цыган),
вскрывающий полную противоположность различных мировосприя-
тий, обозначает лишь внешние очертания тех непримиримых глу-
170
См.: Афанасьев А. Н. Религиозно-языческое значение избы славянина //
Афанасьев А. Н. Народ-художник: Миф. Фольклор. Литература. — М.: Сов.
Россия, 1986. — С. 66 .
171
Долинин А. С. «Цыганы» Пу шкина // Долинин А. С. Достоевский и дру-
гие: статьи и исследования о русской классической литературе. — Л .: Худ.
лит., 1989. — С. 40 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
80
бинных противоречий, которые в действительности существуют ме-
жду Алеко и всем окружающим его миром. В контексте других пуш-
кинских произведений такие противоречия получили точную харак-
теристику современного исследователя: «Проникновенным худож-
ническим взором Пушкин видел, что, казалось бы, безграничные
возможности свободного выбора ограничены в своих предельных
выражениях неуемным и зачастую неосознаваемым желанием чело-
века первенствовать среди людей и соперничать с Богом, что приво-
дит его к вполне определенному концу. Гордость, направляющая это
желание, берет начало в таинственных глубинах человеческой воли
и заставляет людей выделять себя в обосабливающемся самоутвер-
ждении, что необходимо требует последовательного умаления всего
окружающего...»
172
Как становится понятно в ходе сюжетного раз-
вития, в сознании Алеко сложилась и существует особая этическая
система, в иерархическом строении которой его воля, распространя-
ясь, подчиняет себе абсолютно все. «Ты для себя лишь хочешь во-
ли...» [4, 234], — точно формулирует старый цыган этот принцип
жизни, ярким примером которого является ситуация с разлюбившей
героя Земфирой. Реплика Алеко в разговоре со старым цыганом
(«Нет, я не споря // От прав моих не откажусь // Или хоть мщеньем
наслажусь» [4, 227]) становится своеобразным предсказанием даль-
нейшего хода событий. Картина мщения врагу, рисующаяся в его
воображении, поражает своей кровожадной свирепостью, не совмес-
тимой с принципами какой-либо религиозной системы:
...когда б над бездной моря
Нашел я спящего врага,
Клянусь, и тут моя нога
Не пощадила бы злодея;
Я в волны моря, не бледнея,
И беззащитного б толкнул;
Внезапный ужас пробужденья
Свирепым смехом упрекнул,
И долго мне его паденья
Смешон и сладок был бы гул [4, 227].
Г. П. Макогоненко считал, что «Пушкин сознательно заставляет
Алеко повторять слова Гяура (героя одноименной поэмы Байрона. —
172
Тарасов Б. Н. «Взгляд» писателя: некоторые аспекты развития творческо-
го зрения Пушкина. Ч. 2 // Литература в школе. — 1997. — No 3. — С. 8 .

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
81
Н. Ж.), который, рассказывая о любимой им черкешенке, убитой за
измену мужем, признавался: «Я так же бы убил, как он, // Будь я из-
меной оскоблен»
173
. А. Гуревич заметил здесь скрытую полемику с
другой поэмой Байрона, «Корсар»: ее главный герой Конрад «готов
отказаться от побега из плена (хотя наутро его ждет казнь!) только
потому, что ему при этом придется умертвить своего злейшего врага,
пашу Сеида, но умертвить спящим! И вот поступок, немыслимый
для Конрада, кажется Алеко естественным и "нормальным". Отсюда
—
смелый, почти парадоксальный вывод: истинная свобода не по
плечу романтическому герою. В этом главная причина его развенча-
ния и деромантизации»
174
. Думается, однако, что вопрос о свободе
здесь напрямую связан с проблемой нравственности. В противопо-
ложность Байрону, герой которого, даже отвергнув какие бы то ни
было этические нормы, способен, по мнению английского поэта, со-
хранить душевное благородство, Пушкин убедительно показывает,
что в действительности такая возможность психологически исклю-
чена. «Права», которых требует для себя Алеко, — это права стоя-
щей над всеми, исключительной личности, не признающей над собой
не только человеческого, но и высшего суда. Очень точно высказал-
ся в свое время по этому поводу В. Г. Белинский: «Алеко является в
поэме Пушкина как бы для того только, чтоб представить нам
страшный, поразительный урок нравственности»
175
.
Воля цыган, ограниченная их смирением и покорностью судьбе,
не подходит Алеко, жаждущему безграничной, беспредельной сво-
боды. Воспитанный в лоне цивилизации и культуры, но отвергший
этические принципы, герой оказывается, в сущности, «по ту сторону
добра и зла». Если детям природы, цыганам, в их до-религиозном
состоянии, еще неведом нравственный закон и само понятие греха,
то Алеко, сын европейской — то есть христианской — цивилизации,
уже не хочет его признавать. Бездомные, кочующие по всему миру,
пушкинские цыганы являются его естественной, органической ча-
стью — бездомный Алеко, по слову Достоевского, «несчастный ски-
173
Купреянова Е. Н. , Макогоненко Г. П. Национальное своеобразие русской
литературы: очерки и характеристики. — Л.: Наука, 1976. — С. 212.
174
Гуревич А. М. От «Кавказского пленника» к «Цыганам». — С. 77 .
175
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья седьмая. — Т . 6.
—
С. 332.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
82
талец в родной земле»
176
, в своем непримиримом конфликте с ми-
ром, внеположен ему, и если для цыган дом везде, то для Алеко — ни -
где. «Алеко, — справедливо считает В. С. Непомнящий, — был пер-
вым пушкинским трагедийным героем — героем, главная трагедия
которого внутри него самого, в душе, где живут и борются жажда сво-
боды и склонность к тирании. Это была первая поэма о том, что миро-
здание слышит героя-"монологиста", но не слушается его, более того
—
отвечает ему, и чаще всего совсем не так, как ему хочется»
177
.
Эпилог выводит читателя из событийного плана, поднимая на иной,
более высокий уровень — художественно-философского обобщения.
Конец поэмы прямо перекликается с его началом, с изображенной в нем
«идиллией», напоминая о руссоистско-байронической идее превосход-
ства «естественного» общества над цивилизованным. Но если в начале
повествования на первый план выступала тема вольности цыган, то те-
перь внимание автора приковано к проблеме счастья:
Но счастья нет и между вами,
Природы бедные сыны!
И под издранными шатрами
Живут му чительные сны,
И ваши сени кочевые
В пустынях не спаслись от бед,
И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет [4, 235—236].
Как своеобразный поэтический итог всему ранее изображенному
дается здесь авторское определение цыган — «природы бедные сы-
ны». В словаре Даля приведены несколько значений слова природа.
1. «Естество, все вещественное, вселенная, все мирозданье, все
зримое, подлежащее пяти чувствам; но более наш мир, земля со всем
созданным на ней; противополагается Создателю».
2. «Все земное, плотское, телесное, гнетущее, вещественное;
пртвпл. духовность».
3. «Все природные или естественные произведенья на земле... в
первобытном виде своем. Противополжн. искусство, дело рук чело-
веческих».
176
Достоевский Ф. М. Пушкин (очерк) // Достоевский Ф. М. Полн. собр.
соч.:в30т. — Л.:Наука,1984. — Т.26. — С.136.
177
Непомнящий В. С. Наименее понятый жанр // Непомнящий В. С. Пушкин:
Избранные работы 1960-х
—
1990-х гг. — М.: Жизнь и мысль, 2001. — Т. 1:
Поэзия и судьба. — С. 316 .

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
83
4. «Врожденные свойства, прирожденные качества, естественное
состоянье, стремленье или наклонности»
178
.
Из всех перечисленных в наибольшей степени соответствуют
данному контексту второе и третье значения, в которых актуализи-
руется семантика естественности, прирожденности, а также телес-
ности. Необходимо заметить, что у Даля в один ряд с такими качест-
вами, как земное, плотское, телесное, вещественное, ставится и
гнетущее. В этом же стихе («Природы бедные сыны») привлекает к
себе внимание контекстуально странный, даже, казалось бы, не со-
всем уместный эпитет — бедные. Слово это функционировало в рус-
ском языке в двух основных значениях: 1) убогий, неимущий, скуд-
ный, недостаточный, нуждающийся; о человеке — небогатый; 2) не-
счастный, бедный счастием, долей, достойный сожаления, возбуж-
дающий сострадание
179
.
В пушкинском употреблении, видимо, оба
значения совмещаются, приводя к своеобразному «семантическому
колебанию». В то же время метафорический план, отчетливо прояв-
ляющийся в приведенном выше стихе, способствует новому смысло-
вому наполнению — так сугубо земное, плотское, «вещественное»
начало, определяющее самую сущность цыган, их жизнь, их душев-
ную организацию, получает в авторском сознании вполне опреде-
ленную оценку. Духовная скудость, никак не совместимая с тем бо-
гатством, которое было изначально заложено в человеке Создателем,
восполняется в «сынах природы» своеволием, ограниченным лишь
властью судьбы, покорно и смиренно принимаемой ими. Но в таком
смирении не может быть счастья, потому что нет истинной свободы.
Обращаясь к попытке соединения «сына цивилизации» с «детьми
природы», можно отчетливо увидеть главную причину неудачи: в
стремлении к свободе один принцип своеволия здесь сталкивается с
другим. Несмотря на огромные мировоззренческие различия «кон-
фликтующих сторон», их объединяет и безусловное сходство: в каж-
дой из них по-своему обнаруживает себя определенная форма безре-
лигиозного сознания. Богатый личностный потенциал интеллекту-
ального героя разрушается под влиянием страстей, из-под власти ко-
торых он не может выйти. С другой стороны, и предельная психоло-
гическая элементарность, первобытная примитивность душевной ор-
ганизации, какую мы видим у цыган, не может принести избавления:
178
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 3. — С. 439.
179
Тамже. — Т.1. — С.152.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
84
личность «естественного» человека оказывается также подвержен-
ной страстям, овладевающим ею. И с одной, и с другой стороны —
«повсюду страсти роковые»...
Оспаривая мнение П. А . Вяземского, который заметил, что по-
следний стих поэмы как будто «взят из какого-нибудь хора древней
трагедии» и «что-то слишком греческий»
180
, В. Г. Белинский писал:
«Греческого в этом эпилоге нет ничего, а осуждения он заслуживает.
В нем рефлексия поэта взяла на минуту верх над непосредственно-
стью творчества, и вследствие этого он пришелся совершенно не-
кстати к содержанию поэмы, в явном противоречии с ее смыс-
лом»
181
.
Таким образом, для критика остался скрытым глубинный
смысл финальных пушкинских стихов. Необходимо заметить, что в
самом слове роковой различаются два значения: «1. Предопределен-
ный... роком, неотвратимый, неизбежный. 2. Решающий, предопре-
деляющий судьбу кого-либо, чего-либо»
182
. Таким образом, словосо-
четание страсти роковые (то есть «предопределенные судьбой» и
одновременно «предопределяющие судьбу»), показывает прямую за-
висимость страстей и судеб, предельно обнажая причинно-следст-
венную связь между ними. Важно заметить, что финальные пушкин-
ские стихи абсолютно точно и в полной мере выражают христиан-
ско-догматические представления о неразрывной взаимосвязи со-
стояния души человека и его будущей участи. Хотя наличие стра-
стей (вследствие первородного греха) в любой человеческой душе
признается в христианской антропологии непреложным законом, их
действие не является фатально предопределенным, поскольку лич-
ность, обладая свободой воли и следуя нравственному закону, в со-
стоянии противодействовать им. В случае же отдаления от Бога и
склонения ко греху именно страсти становятся главным фактором,
предопределяющим дальнейшую судьбу человека. События поэмы
ясно показывают, что для любой души неминуема гибель под напо-
ром страстей, если, утверждая свою волю, человек отвергает нравст-
венный закон, а с ним и само понятие греха, тем самым отдавая себя
полностью во власть судьбы. Духовное начало, полученное челове-
ком от Творца при его создании, напрямую связано с той уникальной
возможностью свободы, которая принципиально отличает его от
180
Вяземский П. А. «Цыганы» // Московский телеграф. — 1 827. — No 10. — С. 115 .
181
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья седьмая. — Т . 6.
—
С. 334.
182
Словарь русского языка: в 4 т. — Т. 3 . — С. 728.

ß 4. –‚Ó·Ó‰‡ Í‡Í ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ Í‡ÚÂ„ÓрËˇ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́÷̊„‡Ì̊a
85
всей остальной природной твари. Будучи высшим и неотъемлемым
даром человеку от Бога, истинная свобода не может быть осущест-
вима в форме утверждения своей воли.
Эпилог поэмы вновь ставит перед читателем проблему устроения
человеческой жизни. Возвращаясь к таким важнейшим понятиям,
как воля, слава, страсти, судьба, счастье, вокруг которых и шел
спор, автор выдвигает на первый план центральную для человека
Нового времени проблему обретения истинной свободы, всем худо-
жественным строем своей поэмы убедительно показывая, что без
свободы для личности нет и не может быть счастья, а «свобода там,
где Дух Господень» (2 Кор. 3: 17).
ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
Поэма «Полтава» (1829) вызывала интерес как в современной
Пушкину критике, так и у исследователей более позднего времени,
прежде всего своим национально-историческим содержанием. После
высказанной В. Г . Белинским мысли о том, что «в "Полтаве" видны
какая-то нерешительность, какое-то колебание, вследствие которых
из этой поэмы вышло что-то огромное, великое, но в то же время и
нестройное, странное, неполное»
183
, надолго утвердилось мнение о
поэме как произведении нецельном, двойственном, с неорганичным
соединением двух главных сюжетных линий, что повлекло за собой
неоправданное совмещение различных жанровых признаков: герои-
ческой эпопеи и романтической поэмы. "Полтава" осуществляет, —
писал В. М. Жирмунский, — новый для Пушкина замысел героиче-
ской поэмы... однако не в традиционных рамках героической эпопеи
классического века, а в утвердившейся под влиянием Байрона ком-
позиционной форме лирической поэмы эпохи романтизма. Отсюда
—
двойственность в сюжете "Полтавы"»
184
. По мнению Г. А. Гуков-
ского, «полного равновесия между сюжетом, в центре которого сто-
ит Мария и ее любовь, и сюжетом Петра, в центре которого стоит
картина Полтавского боя, Пушкин не достиг»
185
. Оспаривая это за-
183
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья седьмая. — Т . 6.
—
С. 337.
184
Жирмунский В. М . Байрон и Пушкин. — С. 200.
185
Гуковский Г. А . Пушкин и проблемы реалистического стиля.
—
М.:
ГИХЛ, 1957. — С. 85 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
86
мечание, Д. Д. Благой утверждает: «"Полтавой" Пушкин создавал...
дотоле отсутствовавший в литературе синтетический вид историче-
ской поэмы. Причем сама на первый взгляд действительно странная
и совершенно необычная композиция "Полтавы"... перерастание уз-
количной любовной драмы Мазепы и Марии в героическую патети-
ку Полтавской битвы — явно не случайна, а наоборот, соответствует
глубокому идейному смыслу произведения»
186
. Эту мысль дополняет
и развивает Ю. М. Лотман, видя новаторство в характере пушкинско-
го историзма: «Конфликт романтического эгоизма, воплощенного в
поэме в образе Мазепы... и законов истории, "России молодой", пер-
сонифицированной в лице Петра, безоговорочно решен в пользу по-
следнего»
187
.
В то время как главным действующим лицом в поэме является
Мазепа, центральным героем, выполняющим, по мнению исследова-
телей, самую важную роль в замысле автора, единодушно признает-
ся Петр I, с чем невозможно не согласиться, если при рассмотрении
конфликта ограничиваться лишь одним его уровнем. Однако в таком
случае остается действительно необъяснимым огромный объем цен-
тральной сюжетной линии (Мазепа — Кочубей — Мария) и то вни-
мание, которое уделяется в поэме образам Мазепы и Кочубея. Со-
поставляя «Полтаву» с поэмами Байрона, В. М. Жирмунский отме-
чал: «Романический сюжет "Полтавы" развивается по обычному ти-
пу сюжетных построений "восточных поэм": герой любит героиню и
встречает препятствие в третьем лице, отце или муже героини: Ма-
зепа — герой, Мария — возлюбленная, Кочубей — его антагонист,
отец героини»
188
. Таким образом, первый уровень конфликта вопло-
щен в сюжетной линии романтического плана и реализуется в про-
тивоборстве Кочубея и Мазепы.
Выдвигая в качестве препятствия для любовников фигуру отца,
Пушкин оставляет в стороне другую, казалось бы, гораздо более вы-
игрышную сюжетную линию (Мазепа — Мария — влюбленный в
Марию молодой казак), намеченную, но не разработанную в поэме.
Появившись в начале поэмы, Кочубей не отходит затем на второй
план, а продолжает оставаться в центре событий наряду с другими
главными действующими лицами — это позволяет предположить,
что он важен Пушкину как самостоятельная в сюжетном и психоло-
186
Благой Д. Д . Пушкин-зодчий. — С. 172.
187
Лотман Ю. М . Пушкин: очерк творчества // Лотман Ю. М. Пу шкин. —
СПб.: Искусство-СПб., 1995. — С. 199.
188
Жирмунский В. М . Байрон и Пушкин. — С. 200.

ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
87
гическом плане величина, а не только как вспомогательный персо-
наж. Уже начало поэмы представляет собой описание того, как «бо-
гат и славен Кочубей», чтобы затем антитетически обозначить то,
что для него в мире имеет самую большую ценность, является со-
кровищем всей его жизни:
Но Кочубей богат и горд
Не долгогривыми конями,
Не златом, данью крымских орд,
Не родовыми хуторами.
Прекрасной дочерью своей
Гордится старый Кочубей [4, 255].
Побег Марии, забывшей под влиянием Мазепы «и небо и закон»
[4, 264], из родного дома, беззаконное соединение ее с Мазепой пре-
вращает двух друзей и единомышленников во врагов, наметившееся
же сюжетное их противостояние неожиданно обнаруживает сходство
в характерах и самом поведении персонажей. Мстительность и ковар-
ство оказываются присущими Кочубею, кажется, не меньше, чем Ма-
зепе: стремясь отплатить врагу, он выбирает не прямую схватку с
обидчиком, а предательство и донос. Тем не менее поступки Кочубея
не подвергаются осуждению, а авторские симпатии оказываются це-
ликом на его стороне. Кочубей по натуре не изменник и не предатель,
логика его действий по-человечески понятна: им движут не ревность
или родительский эгоизм, не стремление уничтожить удачливого сча-
стливца, не собственнический инстинкт, а естественное желание воз-
дать врагу за свой позор. Поэтому не только самим героем, но и авто-
ром и читателями его поступки воспринимаются как «святая месть».
Немаловажно также, что его внутренний мир, открывающийся чита-
телю, не остается на протяжении событий застывшим и неизменным, а
в его мировосприятии происходят огромные изменения. В душевной
эволюции Кочубея можно отметить несколько этапов.
1. Лишившись в жизни всего, что составляло важнейшую ее цен-
ность, потеряв самое главное свое сокровище, опозоренный, Кочу-
бей решается на все, чтобы врага настигло справедливое возмездие.
2. Притворяясь смирившимся с происшедшим, он отказывается
от прямого и открытого удара, избирая более изощренный способ —
донос царю на врага.
3. Стремясь самочинно покарать Мазепу руками московских па-
лачей, Кочубей сам оказывается в темнице. Ночь перед казнью ста-
новится переломной для героя. Внутренний монолог, переданный в

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
88
формах несобственно-прямой речи, обнаруживает его тревогу, воз-
мущение, его смятение и негодование:
Заутра казнь. Но без боязни
Он мыслит об ужасной казни;
О жизни не жалеет он.
Что смерть ему? Желанный сон.
Готов он лечь во гроб кровавый.
Дрема долит. Но, Боже правый!
К ногам злодея, молча, пасть
Как бессловесное созданье,
Царем быть отдану во власть
Врагу царя на поруганье.
Утратить жизнь — и с нею честь,
Друзей с собой на плаху весть,
Над гробом слышать их проклятья,
Ложась безвинным под топор,
Врага веселый встретить взор
И смерти кинуться в объятья,
Не завещая никому
Вражды к злодею своему!.. [4, 278]
Не умея подавить в себе отчаяние и гнев, он в ожидании священ-
ника мысленно обращается к Богу:
Несчастный думает: вот он!
Вот на пути моем кровавом
Мой вождь под знаменем креста,
Грехов могущий разрешитель
Духовной скорби врач, служитель
За нас распятого Христа,
Его святую кровь и тело
Принесший мне, да укреплюсь,
Да приступлю ко смерти смело
И жизни вечной приобщусь! [4, 278—279]
Итогом внутренней душевной работы становится покорность пе-
ред неизбежным и то смирение, с которым Кочубей восходит на
плаху «с миром, с небом примиренный, // Могущей верой укреплен-
ный» [4, 287]. Не только в собственном представлении, но и в изо-
бражении автора он предстает несчастным, безвинно принимающим
страдания и жертвенную гибель, что подчеркивается употреблением
эпитета безвинный сначала в размышлениях самого героя, а затем и в
авторской речи. Мотив жертвенности, возникающий в связи с Ко-

ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
89
чубеем, закрепляется в последующем описании его сподвижника и
друга Искры:
С ним Искра тихий, равнодушный,
Как агнец, жребию послушный [4, 287].
Душевная эволюция Кочубея, происходящая на глазах у читате-
ля, обозначена следующим образом: от гордости — через унижение
позора, через желание мести, через гнев и возмущение — к смире-
нию и покорности воле Высшего Судии.
Образ Мазепы, на первый взгляд, создается в рамках традицион-
ных представлений о романтическом герое. Он мрачен, озлоблен,
угрюм, одинок, им владеют страсти, единственные ценности для не-
го, по-видимому, — свобода и любовь, проявление которой выгля-
дит как вызов Небу. Однако в привычный портрет героя, вопло-
щающего в себе романтический эгоизм, неожиданно добавляются
краски совершенно иного, противоположного свойства. Пушкин на-
стойчиво подчеркивает, что переход гетмана в решающий момент
войны на сторону шведского короля, измена России вызвана не
стремлением его к национальной и личной свободе (составляющей,
как известно, высшую ценность для романтического сознания), а
мелким чувством мести царю Петру за полученное когда-то оскорб-
ление. Мазепой движет не столько благородное чувство собственно-
го достоинства, сколько мелкое самолюбие, желание отомстить за
перенесенное унижение, что хорошо видно из его монолога, обра-
щенного к своему сподвижнику:
Давно решилась непреложно
Моя судьба. Давно горю
Стесненной злобой. Под Азовом
Однажды я с царем суровым
Во ставке ночью пировал:
Полны вином кипели чаши,
Кипели с ними речи наши.
Я слово смелое сказал.
Сму тились гости молодые...
Царь, вспыхнув, чашу уронил
И за усы мои седые
Меня с угрозой ухватил.
Тогда, смирясь в бессильном гневе,
Отмстить себе я клятву дал;

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
90
Носил ее — как мать во чреве
Младенца носит. Срок настал [4, 294].
Исследователи сходятся в том, что Мазепа в пушкинской поэме
предстает не бунтарем, борющимся за свободу своей отчизны, а ба-
нальным изменником и предателем. В его противостоянии Петру
угадываются амбиции человека, ощущающего свою малость и даже
ничтожность перед величием другого. Отвергая упреки в искажении
исторической действительности, Пушкин в «Опровержении на кри-
тики» писал: «Мазепа действует в моей поэме точь-в -точь как и в ис-
тории, а речи его объясняют его исторический характер. Заметили
мне, что Мазепа слишком у меня злопамятен, что малороссийский
гетман не студент и за пощечину или за дерганье усов мстить не за-
хочет. < ...> Мазепа, воспитанный в Европе в то время, как понятия о
дворянской чести были на высшей степени силы, — Мазепа мог
помнить долго обиду московского царя и отомстить ему при случае.
В этой черте весь его характер, скрытый, жестокий, постоянный» [7,
191]. В полном противоречии с романтическими установками оказы-
вается и то, что пушкинский Мазепа корыстолюбив, рассудочен и
расчетлив. Входя в сговор с врагами Петра, гетман действует не бес-
корыстно, что находит свое отражение в недвусмысленной автор-
ской оценке:
Во тьме ночной они как воры
Ведут свои переговоры,
Измену ценят меж собой,
Слагают цифр универсалов,
Торгуют царской головой,
Торгуют клятвами вассалов [4, 267].
Так за внешним демонизмом и романтической мятежностью Ма-
зепы проступают мелкие притязания человека, охваченного жаждой
самоутверждения. Сама мотивировка отчуждения героя от мира, за-
нимающая в романтических поэмах важнейшее место, у Пушкина
опущена, снята, отнесена «за рамки» текста. Отпадение Мазепы от
Бога свершилось еще до начала описываемых событий, и то, что
причины его автором не указываются, наталкивает на мысль, что от-
чуждение Мазепы от мира объясняется не разочарованием его в
Божьем творении, не поисками идеала, а натурой самого героя. Как
будто для того, чтобы исключить какие-либо сомнения, уже в начале

ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
91
поэмы дается авторская характеристика, содержащая своеобразную
«формулу» личности гетмана:
Не многим, может быть, известно,
Что дух его неукротим,
Что рад и честно и бесчестно
Вредить он недругам своим;
Что ни единой он обиды
С тех пор как жив не забывал,
Что далеко преступны виды
Старик надменный простирал;
Что он не ведает святыни,
Что он не помнит благостыни,
Что он не любит ничего,
Что кровь готов он лить как воду,
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для него [4, 262].
В «Предисловии к первому изданию "Полтавы"», объясняя свой
подход к изображению украинского гетмана, Пушкин писал: «Мазе-
па есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые пи-
сатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана
Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закорене-
лым в коварствах и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего
благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, измен-
ником Петра перед его победою, предателем Карла после его пора-
жения: память его, преданная церковию анафеме, не может избег-
нуть и проклятия человечества.
Некто в романтической повести изобразил Мазепу старым тру-
сом, бледнеющим пред вооруженною женщиною, изобретающим
утонченные ужасы, годные во французской мелодраме, и пр. Лучше
было бы развить и объяснить настоящий характер гетмана, не иска-
жая своевольно исторического лица» [4, 519].
Если в аспекте историческом Мазепа противопоставлен Петру, что
позволяет выделить в поэме второй уровень конфликта, то с Кочу-
беем он сопоставлен как частный человек. Противостояние этих ге-
роев выявляется не только фабульно, но и идеологически, что акцен-
тируется и организацией системы образов, где каждому из централь-
ных персонажей сопутствует второстепенный, образуя контрастные
пары: рядом с Кочубеем находится Искра, Мазепе помогает Орлик.
Противоположность ценностных установок Кочубея и Мазепы ярко
просматривается в следующем эпизоде. В ночь перед казнью к изму-
ченному истязаниями Кочубею, ожидающему священника, приходит

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
92
«наперсник» Мазепы «свирепый Орлик». Угрожая пленнику новой
пыткой, он требует признания о спрятанных кладах, поясняя:
Свершиться казнь твоя должна;
Твое имение сполна
В казну поступит войсковую —
Таков закон [4, 280].
Преступив нравственный закон, Орлик, вслед за Мазепой, требу-
ет соблюдения закона юридического, не осознавая всей кощунствен-
ности своего заявления. В ответе Кочубея звучит горькая ирония:
И первый клад мой честь была,
Клад этот пытка отняла;
Другой был клад невозвратимый
Честь дочери моей любимой.
<...>
Но сохранил я клад последний,
Мой третий клад: святую месть.
Ее готовлюсь Богу снесть [4, 280].
Диалог Орлика и Кочубея передается в различных стилистических
ключах: высокий стиль пленника еще резче оттеняется грубой и наро-
чито сниженной речью подручного Мазепы («Старик, оставь пустые
бредни» [4, 280] и т. п.) . Вопросы Орлика отражают низменное мате-
риальное начало, доминирующее в его натуре, а в «злом холопе», как
в зеркале, отражается личность самого Мазепы. Раздумывая о швед-
ском короле Карле и своем переходе к нему, гетман признается:
Расчет и дерзкий и плохой,
И в нем не будет благодати [4, 293].
Если для Орлика (неразрывно связанного в сознании читателя с
самим гетманом) понятие закон ограничивается лишь чисто юриди-
ческими рамками, то Мазепа столь же узко и однопланово воспри-
нимает слово благодать, из нескольких его значений выбирая то, в
котором воплощается сниженно-бытовой, сугубо житейский смысл:
1) дары Духа святого,
2) наитие свыше,
3) помощь, ниспосланная свыше, к исполнению воли Божьей,
4) любовь, милость; благодеяние, благотворение,
5) преимущество, польза , выгода; обилие, избыток, довольство
189
.
189
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 1. — С. 92 (курсив мой. — Н. Ж.).

ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
93
Само сочетание слов закон — благодать в русском сознании проеци-
руется на известное произведение митрополита Илариона «Слово о Зако-
не и Благодати» (XI век): употребленное в чисто религиозном смысле,
оно обозначает здесь соотношение Ветхого Завета и Нового. Так автор-
ская оценка скрыто проявляется на интертекстуальном уровне, формируя
в читательском сознании характеристику персонажей, для которых этих
понятия существуют лишь в определенном, сугубо низменном плане.
Душевный путь Мазепы отмечен теми же, что и у Кочубея, эта-
пами, но имеет противоположный финал: от гордости — через униже-
ние позора, через «бессильный гнев» и чувство «стесненной злобы»,
через стремление отомстить — к утверждению верховенства своих
желаний, главенства своей воли, то есть к самой непомерной гордыне,
неизмеримо большей, чем в начале. Так за первоначальным внешним
сходством характеров персонажей просматривается принципиальная
полярность их этических позиций. Противоборство Кочубея и Мазепы
только по своим внешним признакам ограничивается рамками «рома-
нического сюжета», внутренняя же, глубинная суть их конфликта
представляется иной: это столкновение личности, привычно сущест-
вующей в рамках традиционной морали, с человеком, давно и безого-
ворочно отбросившим для себя и предавшим забвению какие-либо
нравственные установки. Поэтому и внутренний мир каждого из них
по-разному предстает перед читателем: натура Мазепы изображается
застывшей и все более «отвердевающей», в то время как душа Кочу-
бея способна к изменению, к духовной эволюции.
Параллелизм психологического изображения этих героев особен-
но ярко выявляется в своеобразной ситуации «испытания», в кото-
рой они оказываются в один и тот же переломный для обоих момент
—
в ночь перед казнью Кочубея, ставшую некой «кульминационной
точкой» в душевном развитии каждого. На сюжетном уровне это об-
наруживается благодаря двойному включению знаменитого описа-
ния украинской ночи. Когда накануне казни Кочубей мучительно
раздумывает о своей судьбе, Мазепу, сидящего у ложа спящей Ма-
рии, также охватывают тяжелые мысли:
В его душе проходят думы,
Одна другой мрачней, мрачней.
«Умрет безумный Кочубей;
Спасти нельзя его. Чем ближе
Цель гетмана, тем тверже он
Быть должен властью облечен,
Тем перед ним склоняться ниже

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
94
Должна вражда. Спасенья нет:
Доносчик и его клеврет
Умрут» [4, 282].
Решая судьбу Кочубея, Мазепа обращается к доводам рассудка,
как бы стараясь убедить себя в предопределенности и суровой необ-
ходимости казни бывшего друга, в объективной неизбежности его
гибели. Сами «думы» гетмана облечены в форму отчужденного и
внеличностного логико-рационалистического рассуждения. Безлич-
ные предложения («Спасти нельзя его», «Спасенья нет»), форма 3-го
лица, как и обозначение социального статуса в мыслях о самом себе
(«гетман»), создают впечатление полной эмоциональной и душевной
отъединенности от происходящего. Стремясь подчинить свое реше-
ние железной логике рассудка, он рассматривает ситуацию, отре-
шившись от личностного участия, как холодный, объективный и
безразличный судья. В сознании Мазепы грандиозной целью его
жизни — обретением высшей власти в независимой от России Ук-
раине — могут и должны быть оправданы те отступления от мо-
рально-нравственных норм, которые неизбежны в его положении.
Мазепе нетрудно убедить себя в этом, потому что в его душе уже
давно начала стираться грань между добром и злом. Герой пуш-
кинской поэмы предстает здесь как прямой предшественник типа
гордого человека, занимающего столь важное место в романах Дос-
тоевского.
Важнейшей преградой для полного утверждения в душе Мазепы
верховенства рационального начала становится его чувство к Марии,
острой жалостью к которой вызваны его упреки самому себе. Но бо-
лее всего мучает Мазепу не вина перед доверившейся ему девушкой
—
он недоволен своим безрассудством: чувство к Марии — единст-
венное, чего не может преодолеть в себе гордый гетман, — стано-
вится помехой на его пути к власти:
Ах, вижу я: кому судьбою
Волненья жизни суждены,
Тот стой один перед грозою,
Не призывай к себе жены [4, 282].
Борьба рассудка и страсти в душе героя обозначена оппозицией
ум — безумство, возникающей в его размышлениях:
Забылся я неосторожно:
Теперь плачу безумства дань... [4, 282]

ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
95
Именно любовь к Марии наиболее ярко обнаруживает в Мазепе
черты человека, не признающего никаких нравственных норм, спо-
собного переступить через любые моральные преграды. Ситуация
обольщения дочери друга осложняется тем, что гетман является ее
крестным отцом. Тяжесть греха, таким образом, многократно уве-
личивается, а сам поступок знаменует нарушение не только общест-
венных, юридических, но и Божьих законов, являясь своеобразной
иллюстрацией к приведенным ранее словам Христа: «А кто соблаз-
нит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы,
если бы повесили ему жернов на шею и потопили его в глубине мор-
ской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но го-
ре тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мф. 18: 6—7).
Вина Мазепы усугубляется тем, что в его действиях просматри-
вается не желание бросить вызов погрязшим в суете равнодушным
людям, не бунт против «безразличного» Творца, не месть Богу за не-
совершенство мира, как это бывало с традиционными романтиче-
скими персонажами, мучительно переживавшими свое отпадение от
Всевышнего, а лишь безграничное своеволие героя. Но даже его, по
выражению автора, «змеиная совесть» [4, 281] оказывается неспо-
койной: предчувствие Высшего Суда не покидает его этой ночью:
Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Но мрачны странные мечты
В душе Мазепы: звезды ночи,
Как обвинительные очи,
За ним насмешливо глядят.
И тополи, стеснившись в ряд,
Качая тихо головою,
Как судьи, шепчут меж собою.
И летней, теплой ночи тьма
Душна, как черная тюрьма [4, 283].
Так одна и та же ночь становится временем душевного возвы-
шения, соединения с Богом — для Кочубея, и окончательного
нравственного падения, удаления от Творца — для Мазепы. После
казни Кочубея возмездие настигает Мазепу неожиданно для него

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
96
самого: нравственный закон, отвергнутый им, тем не менее про-
должает действовать в его душе, вызывая в ней тяжкие и мучи-
тельные страдания:
Один пред конною толпой
Мазепа, грозен, удалялся
От места казни. Он терзался
Какой-то страшной пустотой [4, 288].
Как Божья кара обрушивается на него и весть об исчезновении
Марии, которую он любит «больше славы, больше власти» [4, 273]:
В груди кипучий яд нося,
В светлице гетман заперся.
Близ ложа там во мраке ночи
Сидел он, не смыкая очи,
Нездешней мукою томим. [4, 289]
Создавая психологические портреты своих персонажей, Пушкин
использует различные способы: здесь не только прямая исповедь ге-
роя или его внутренний монолог, но и прием «точки зрения», позво-
ляющий, как известно, проникнуть во внутренний мир героя, минуя
авторскую инстанцию. Однако характер гетмана дан нарочито одно-
планово, что выглядит несколько странным и труднообъяснимым,
учитывая психологическое мастерство Пушкина той поры. В изо-
бражении Мазепы настойчиво нагнетаются черные краски: бесстыд-
ный, старец мрачный, нечестивый, гордый злодей, губитель, злой
старик, дерзкий хищник, коршун; душа его определяется как ковар-
ная, мятежная, ненасытная, свирепая, развратная. Таким он предста-
ет не только в восприятии Кочубея и его жены, но и в авторском
сознании. И только влюбленной в него девушке он представляется
иным. Но Мария находится в состоянии прельщения, соблазна, что
недвусмысленно подчеркивается в прямом авторском слове, обра-
щенном к героине:
Своими чудными очами
Тебя старик заворожил,
Своими тихими речами
В тебе он совесть усыпил;
Ты на него с благоговеньем
Возводишь ослепленный взор,
Его лелеешь с умиленьем —
Тебе приятен твой позор,
Ты им, в безумном упоенье,

ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
97
Как целомудрием горда —
Ты прелесть нежную стыда
В своем утратила паденье... [4, 270]
И лишь в своем безумии героиня обретает иное зрение, откры-
вающее ей истинную суть натуры ее возлюбленного:
«Я принимала за другого
Тебя, старик. Оставь меня.
Твой взор насмешлив и ужасен.
Ты безобразен. Он прекрасен:
В его глазах блестит любовь,
В его речах такая нега!
Его усы белее снега,
А на твоих засохла кровь!..» [4, 302—303]
Удаленный из окончательного варианта фрагмент этой речи ге-
роини содержал также ее радостное признание, свидетельствующее
о том, насколько тяготил ее душу страшный грех:
«Сегодня праздник. Разрешили.
Жених — не крестный мой отец;
Отец и мать меня простили;
Идет невеста под венец...» [4, 520]
Когда-то, поставленная перед выбором между отцом и возлюб-
ленным, на вопрос Мазепы: «Кого б ты в жертву принесла?» — Ма-
рия назвала его искусителем, как бы угадав внутренним чутьем тем-
ное потустороннее начало его личности. Авторские определения
«змий» и «Иуда» продолжают этот ряд, ставя окончательную точку в
характеристике его натуры. Оценочная одноплановость в изображе-
нии Мазепы может быть объяснима именно его этической позицией:
как человек, отвергнувший само понятие греха, возведший свою
свободу до высшей степени вседозволенности, Мазепа противопос-
тавлен всему народному миру, от имени которого выступает в поэме
автор. Его характеристики даны как мнения различных субъектов, но
с одной и той же позиции — христианской нравственности. Гетман
отвергнут общенародным целым не только как государственный
преступник, он предан забвению и проклят прежде всего как слуга
Антихриста:
Гремит анафема в соборах;
Мазепы лик терзает кат [4, 291].

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
98
Так обозначается третий уровень конфликта, сформированный
этической позицией Мазепы.
Портрет Петра в этом произведении, как уже указывалось иссле-
дователями, создан в одической традиции и обладает героическими
чертами. Тем не менее образ Петра заключает в себе и некоторую
двойственность. При первом появлении в поэме он не выглядит как
высокий герой, наделенный особыми признаками душевного вели-
чия и превосходства над другими персонажами. Скорее наоборот:
как участник государственной политики, Петр не чужд интриг и
предпринимает различные уловки, преследуя собственные цели. Его
действия после измены Мазепы, доверяя которому Петр обрек на ги-
бель Кочубея, изображаются в сниженнной стилевой тональности,
близкой к бытописанию:
С брегов пустынных Енисея
Семейства Искры, Кочубея
Поспешно призваны Петром.
Он с ними слезы проливает.
Он их, лаская, осы пает
И новой честью и добром [4, 291—292].
И только в следующем эпизоде, в картине Полтавской битвы
Петр предстает перед читателем во всем его величии и внутренней
красоте: выступая перед угрозой национальной катастрофы как спа-
ситель России, он действует согласно с Высшей волей и осенен Не-
бесной Благодатью:
Тогда-то свыше вдохновенный
Раздался зву чный глас Петра:
«За дело, с Богом!» Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как Божия гроза [4, 295—296].
В характеристике Петра употребляется та же пара контрастных
определений, что и Мазепы: прекрасен — ужасен. Но если личность
Петра не может быть исчерпана какой-либо односторонней меркой,
вмещая в себя всю палитру красок в диапазоне между этими поляр-
ными эпитетами, то Мазепа безоговорочно «ужасен» и был «прекра-
сен» только в глазах очарованной им возлюбленной. Немаловажно,

ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
99
что измена Мазепы российскому государю показана на фоне народ-
ных настроений, а в своем противодействии Петру гетман выглядит
как исполнитель народной воли. Таким образом, оппозиция Мазепа
—
Петр в поэме сопровождается параллелью Украина — Россия:
Украйна глухо волновалась.
Давно в ней искра разгоралась.
Друзья кровавой старины
Народной чаяли войны,
Роптали, требуя кичливо,
Чтоб гетман узы их расторг,
И Карла ждал нетерпеливо
Их легкомысленный восторг.
Вокруг Мазепы раздавался
Мятежный крик: пора, пора! [4, 260]
Но в сознании автора мятежность Украины отождествляется с
национальным своеволием и недвусмысленно осуждается:
Так, своеволием пылая,
Роптала юность удалая,
Опасных алча перемен,
Забыв отчизны давний плен,
Богдана счастливые споры,
Святые брани, договоры
И славу дедовских времен [4, 261].
Таким образом, проблема своеволия в пушкинской поэме ставит-
ся и рассматривается как на индивидуально-личностном, так и на
национально-историческом материале.
Структура образа автора в поэме отличается сложностью и, как
показал Ю. М. Лотман в одной из своих работ
190
, внутренней диало-
гичностью. В состав поэмы входят: эпиграф, посвящение, авторские
комментарии и, наконец, само событийно-поэтическое поле. Голос
автора в этой — важнейшей — части поэмы звучит как голос лето-
писца, представляющего народный мир, а его оценки воплощают в
себе высшую объективность Истины. Такая позиция автора обуслов-
лена и эпической дистанцией, с которой воспроизводятся события.
Первыми словами эпилога («Прошло сто лет...») вводится новое,
иное, чем во всем остальном поле поэмы, измерение — Вечность —
190
Лотман Ю. М . Посвящение «Полтавы» (адресат, текст, функция) // Лот-
ман Ю. М. Пушкин. — С. 253 —265.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
100
важнейший элемент христианской аксиологии, в системе которой и
происходит «подведение итогов». Различных и даже полярных по
своей сути персонажей в эпилоге объединяет ряд определенных при-
знаков: сила, гордость и владеющие ими страсти:
Прошло сто лет — и что ж осталось
От сильных, гордых сих мужей,
Столь полных волею страстей? [4, 303]
Так возникает четвертый уровень конфликта: гордый, сильный,
страстный человек — и Вечность. Заявленная таким образом про-
блема акцентируется вопросом, поставленным в начале эпилога:
«...и что ж осталось?» Эпическая дистанция позволяет по-иному
увидеть и оценить события:
Их поколенье миновалось —
И с ним исчез кровавый след
Усилий, бедствий и побед [4, 303].
Тем не менее каждый из участников событий обретает свою долю
внимания автора, у каждого свое право на память и оценку потом-
ков, а также собственное пространство. Деяния Петра измеряются
государственными масштабами («В гражданстве северной держа-
вы») и монументальным величием («огромный памятник»), что вы-
деляет его из общего ряда персонажей («Лишь ты воздвиг...»). Но
подвиг христианской жертвенности также не может исчезнуть из на-
родной памяти — так появляется и упоминание о маленькой Ди-
каньке, где — как знак вечности — стоит «древний ряд // Дубов,
друзьями насажденных», и изображение кладбища в Киевской лавре,
«Где двух страдальцев прах почил: // Меж древних праведных могил
// Их мирно церковь приютила» [4, 304]. Показав могилу безвинных
страдальцев Кочубея и Искры «меж древних праведных могил» под
стенами церкви и отметив в специальном авторском примечании
факт захоронения их именно в Киевской лавре, Пушкин вновь ак-
центирует внимание читателя на нравственной проблематике, кото-
рая, в конечном итоге, является основной и центральной в поэме
«Полтава». Участь гетмана («Забыт Мазепа с давних пор» [4, 304]),
чья могила затерялась в чужом краю, противопоставляется, с одной
стороны, грандиозным свершениям Петра, а с другой — жертвенно-
му подвигу невинно убиенных друзей. Имя гетмана-изменника пре-
дано забвению, но не исчезло из народной памяти его творчество.

ß 5. –ÚрÛÍÚÛр‡ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓ„Ó ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ÔÓ̋ÏÂ ́œÓÎÚ‡‚‡a
101
Упоминание о «песнях гетмана», когда-то так любимых Марией, ко-
торые исполняет теперь «слепой украинский певец», возникает как
вариант иной, истинной и высокой, но упущенной, не реализованной
им судьбы.
Возвращение в последних строках поэмы к главным действую-
щим лицам («Когда в селе перед народом // Он песни гетмана брен-
чит, // О грешной деве мимоходом // Казачкам юным говорит» [4,
305]) становится своеобразным напоминанием читателям о цен-
тральной — этической — проблематике, которая, несомненно, нахо-
дит свое отражение и в названии поэмы, поскольку пространство
Полтавы является не только местом великой общенациональной по-
беды — это пространство сплетения и противоборства страстей как
общечеловеческого свойства, так и национально-исторического
масштаба.
ß 6. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
(́“‡ÁËÚa, ́¿Ì‰ÊÂÎÓa, ́ÃÂ‰Ì̊È ‚Ò‡‰ÌËÍa)
«Тазит»
Противоположность двух аксиологических систем, ставшая ос-
новой конфликта во всех рассмотренных выше произведениях, нахо-
дит свое воплощение и в художественной структуре поэм 30-х годов.
В неоконченной поэме, ныне носящей условное название «Тазит»
(долгое время она печаталась под произвольным и ошибочным за-
главием «Галуб»
191
), сюжетно связанной «с пребыванием Пушкина
на Кавказских водах в 1829 г.» [4, 566], работа над которой велась в
1829—1830 годах, носителями двух противоположных жизненных
позиций становятся отец и сын. В основу поэмы, как отмечают ком-
ментаторы, был положен существовавший на Кавказе в эту эпоху
«обычай "аталычества", когда детей отдавали на воспитание до 16-
летнего возраста» [4, 566] в другое селение, в чужую семью. Именно
с этим обычаем связано начало событий в пушкинской поэме: после
долгих лет разлуки воспитанный вдалеке юноша возвращается в
191
См.: Бонди С. М. Гасуб, а не Галуб // Бонди С. М . Черновики Пушкина:
статьи 1930—1970 гг. — 2-е изд. — М.: Просвещение, 1978. — С. 54 —62 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
102
родной аул. Происходит это в тяжелый для семьи момент — в день
похорон его старшего брата, который был, по словам автора, «рукой
завистника убит» [4, 313]. Возвращая старому Гасубу повзрослевше-
го сына, воспитатель обнадеживает отца:
Сегодня сына одного
Ты преждевременно хоронишь
Гасуб, покорен будь судьбе.
Другого я привел тебе.
Вот он. Ты голову преклонишь
К его могучему плечу.
Свою потерю им заменишь... [4, 315]
Отец, сраженный горем от потери старшего сына, живет теперь
надеждой, что его младший сын станет «Могучим мстителем обид»
[4, 315]. Таким образом, в художественной системе этой поэмы, судя
по сохранившемуся тексту и наброскам планов, важнейшей должна
была стать проблема убийства.
В образе Тазита, на первый взгляд, достаточно четко проявляют-
ся черты романтического героя: он не может прижиться в родной
семье и по прошествии времени: «Всё дикость прежнюю хранит. //
Среди родимого аула // Он как чужой» [4, 315—316]. Стремясь к уе-
динению, «он целый день // В горах один; молчит и бродит» [4, 316].
В этом плане особенно выразительным становится сравнение героя с
оленем: «Так в сакле кормленный олень // Всё в лес глядит; всё в
глушь уходит» [4, 316]. Любовь к дикой природе, желание слиться с
ее стихийной силой и явная способность к этому еще больше закре-
пляют романтическое начало в психологическом портрете героя:
Он любит — по крутым скалам
Скользить, ползти тропой кремнистой,
Внимая буре голосистой
И в бездне воющим волнам [4, 316].
В изображении внутреннего мира юноши подчеркивается необыч-
ность, загадочность, тайна, разгадка которой остается как будто не-
подвластной даже для автора:
Он иногда до поздней ночи
Сидит, печален, над горой,
Недвижно в даль уставя очи,
Опершись на руку главой.
Какие мысли в нем проходят?
Чего желает он тогда?

ß 6. ¿ÍÒ ËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
103
Из мира дольнего куда
Младые сны его уводят?..
Как знать? Незрима глубь сердец.
В мечтаньях отрок своеволен,
Как ветер в небе... [4, 316]
Мировосприятие Тазита и его жизненные принципы раскрывают-
ся в ситуациях трех встреч, каждая из которых становится для героя
своеобразным испытанием. Как указывал М. М. Бахтин, мотив
встречи еще с древности играл важнейшую роль в сюжетах «не
только романов разных эпох и разных типов, но и литературных
произведений других жанров»
192
. В пушкинских текстах, как извест-
но, именно встреча нередко является тем центральным событием,
вокруг которого организуется весь сюжет. В этой неоконченной по-
эме все три встречи происходят в горах, куда в поисках уединенного
места устремляется Тазит, оседлав своего любимого коня. Об этих
встречах читателю каждый раз становится известно из разговора ге-
роя с отцом, происходящего по его возвращении. Поведение юноши
не может не вызывать удивления и даже возмущения отца: увидев
торговца-армянина, безоружного и без охраны, Тазит не пользуется
случаем, чтобы ограбить его, как в следующий раз не делает попыт-
ки вернуть попавшегося ему по дороге беглого отцовского раба.
Система ценностей старого Гасуба выражена в антитезе верного и
ошибочного принципов жизни, которая отчетливо проявляется в его
раздумьях о сыне:
«Нет, мыслит он, не заменит
Он никогда другого брата.
Не научился мой Тазит,
Как шашкой добывают злата.
<...>
Он только знает без трудов
Внимать волнам, глядеть на звезды,
А не в набегах отбивать
Коней с нагайскими быками
И с боя взятыми рабами
Суда в Анапе нагружать» [4, 318—319].
192
Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе: очерки по истори-
ческой поэтике // Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. — М.: Худ.
лит., 1975. — С. 247.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
104
Настоящий гнев Гасуба вызван последней ситуацией — поведе-
нием сына с кровным врагом. Вернувшийся домой Тазит на вопрос
отца: «Кого ты видел?» — признается: «Убийцу брата» [4, 319], де-
лая несмелую попытку объяснить, почему он не исполнил «долга
крови»: «Убийца был // Один, изранен, безоружен...» [4, 320]. По-
пытка эта остается безрезультатной: отец прогоняет его с прокля-
тиями. В предшествовавшем этому событию монологе Гасуба, где он
высказывает свои предположения о поведении Тазита при встрече с
кровным врагом, особенно хорошо видно, насколько сын не оправ-
дал его ожиданий:
Ты долга крови не забыл!..
Врага ты навзничь опрокинул,
Не правда ли? ты шашку вынул,
Ты в горло сталь ему воткнул
И трижды тихо повернул,
Упился ты его стонаньем,
Его змеиным издыханьем...
Где ж голова?.. подай... нет сил... [4, 320]
Старый Гасуб, традиционно и привычно воспринимающий мир в
соответствии с антитезой свой — чужой, не в состоянии понять сы-
на, для которого вражда не может быть главным законом жизни и
который не в состоянии совершить коварное убийство даже из спра-
ведливой мести. Именно описание третьей встречи дает все основа-
ния полагать, что в образе юноши Тазита Пушкин стремился изобра-
зить человека, живущего в соответствии с христианской системой
ценностей, согласно которой любой человек должен восприниматься
как ближний и отношение к нему должно строиться на сострадании
и сочувствии.
Сохранившиеся фрагменты не могут дать определенного пред-
ставления о том, в какой степени на поведение Тазита повлияло его
воспитание, но ясно главное: внутреннее отдаление героя от родных
ему по крови людей вызвано не сознанием своей исключительности,
не бунтарским состоянием, а его особым душевным настроем. «Без
образования, без всякого знакомства с другими идеями или другими
формами общественной жизни, но единственно инстинктом своей
натуры юный Тазит вышел из стихии своего родного племени, сво-
его родного общества. Он не понимает разбоя ни как ремесла, ни как
поэзии жизни; не понимает мщения ни как долга, ни как наслажде-

ß 6. ¿ÍÒ ËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
105
ния», — писал об этом герое В. Г. Белинский
193
, имея в виду его ори-
ентированность на нормы европейской цивилизации. В противопо-
ложность Гасубу, для которого безоружный торговец представляет
собой лишь легкую добычу, а беглый раб — ценное имущество,
юный Тазит заключает в своем сердце закон истинной человечности.
Его отчуждение от семьи, от близких объясняется не причинами ро-
мантического характера: родовые установки, нравы и обычаи не
принимаются героем в силу того, что он живет в соответствии с
иной, противоположной системой ценностей — той, где главенству-
ет нравственный закон. В будущем страдания героя, оказавшегося
изгнанником, усугублялись тем, что из-за него отверженной от рода
становилась и его любимая.
В дальнейшей судьбе Тазита, согласно пушкинскому плану, важ-
ную роль должна была сыграть его встреча с монахом [4, 566], что
является косвенным свидетельством того центрального места, кото-
рое занимала религиозная идея в общем художественном замысле
произведения. Этот пункт плана может одновременно служить и
подтверждением следующего вывода: идейным центром этой пуш-
кинской поэмы должен был стать не исключительный герой, с его
романтическим бунтарским настроем, а личность, по евангельскому
определению, «не от мира сего», устремленная душою к истинным
ценностям и идеалам.
«Анджело»
Поэма «Анджело» (своеобразное переложение пьесы Шекспира
«Мера за меру») не вызвала при своем появлении никакого интереса
читателей, и, как считал Белинский, «поделом». Великий критик был
уверен, что «эта поэма недостойна таланта Пушкина»
194
. Ихотясампо-
эт не был согласен с таким мнением публики, достаточно высоко оце-
нивая свое произведение, многие, вслед за А. В. Дружининым, могли бы
назвать эту поэму «вещью странною и загадочною»
195
. НивXIX,нив
XX веке особого интереса это произведение не вызывало, и внимание
193
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья одиннадцатая и
последняя. — Т. 6. — С. 465.
194
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья одиннадцатая и
последняя. — Т . 6. — С. 470.
195
Дружинин А. В. Сочинения А. Островского // Дружинин А. В. Прекрасное
и вечное. —М.: Современник, 1988. — С. 432.

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
106
исследователей было в основном сосредоточено на сравнительном ана-
лизе его с прототекстом — пьесой Шекспира «Мера за меру»
196
. Ввы-
шедшем в 1966 году коллективном труде «Пушкин: итоги и проблемы
изучения» автор главы В. Б. Сандомирская отмечает, что замысел поэмы
остается «в значительной мере "белым пятном" в исследовании идейно-
творческой эволюции Пушкина»
197
. В появившейся в 1973 году работе
Ю. М. Лотмана
198
была сделана попытка устранить это «белое пятно».
Выделив в сюжетной организации поэмы три структурных пласта и
рассмотрев те элементы шекспировского текста, которые были Пушки-
ным исключены, ученый приходит, в частности, к выводу о важных для
поэта ассоциациях с современностью, настаивая на такой мысли: про-
блема «идеального монарха», умеющего проявить милость к побежден-
ным, выступала в это время для Пушкина на первый план. Аргументи-
руя свою гипотезу, ученый проводит параллели с «Капитанской доч-
кой», где идея милости, стоящей выше закона, по его мнению, также
является центральной. Г. П. Макогоненко, со своей стороны, проведя
всесторонний анализ поэмы, оспаривает выводы Ю. М. Лотмана, делая
заключение противоположного характера. Основная его мысль форму-
лируется таким образом: «Пушкин учит — нет абстрактного милосер-
дия. Милость как волеизлияние самодержца есть политический акт вла-
сти. И этот акт оказывается проявлением не человечности, но "бесов-
ского милосердия"»
199
. Проблематика поэмы стала также объектом изу-
чения Г. Г. Красухина, в работе которого получили углубление и разви-
тие мысли Ю. М. Лотмана. Думается, что анализ аксиологического
уровня, позволив по-новому увидеть формы проявления авторской по-
зиции, даст возможность раскрыть содержание поэмы в ином ракурсе.
Несмотря на моноцентрический характер сюжета, определенный
заглавием поэмы, основой ее конфликта является столкновение про-
тивоположных жизненных позиций, носителями которых оказыва-
ются два правителя: «предобрый, старый Дук», долго правивший «од-
196
См.: Черняев Н. И. Критические статьи и заметки о Пушкине. — Харьков:
Б. и., 1900; Нусинов И. М . «Мера за меру» и «Анжело» // Нусинов И. М. Ис-
тория литературного героя. — М.: Просвещение, 1959.
197
Пушкин: итоги и проблемы изучения. — М .; Л.: Наука, 1966. — С. 398.
198
Лотман Ю. М. Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело» // Лот-
ман Ю. М. Пушкин. — СПб.: Искусство-СПБ., 1995. — С. 237—252 .
199
Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы (1833—
1836). — Л.: Худ. лит., 1982. — С. 118 .

ß 6. ¿ÍÒ ËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
107
ним из городов Италии счастливой» [4, 351] и решивший на время ос-
тавить власть, и молодой Анджело, занявший его место и задумавший
насаждением суровых законов способствовать исправлению нравов в
обществе. Авторская характеристика нового правителя, призванная
объяснить его выбор, не только включает в себя «точку зрения» Дука,
она передает и общее мнение, сложившееся в обществе:
...муж опытный, не новый
В искусстве властвовать, обычаем суровый,
Бледнеющий в трудах, ученье и посте,
За нравы строгие прославленный везде,
Стеснивший весь себя оградою законной,
С нахмуренным лицом и волей непреклонной [4, 352].
Восстановив забытый закон о наказании за прелюбодеяние, но-
вый правитель осуждает к смертной казни беспечного молодого пат-
риция Клавдио, соблазнившего юную Джюльету. Проповедуя прин-
цип неуклонного следования закону, Анджело не желает рассматри-
вать обстоятельства, смягчающие вину осужденного, и не принимает
во внимание, что Клавдио любит Джюльету (также любящую его) и
собирался жениться на ней. Осуждая влюбленного молодого челове-
ка на смерть, Анджело нарушает даже ветхозаветный закон справед-
ливого возмездия: наказание оказывается настолько несоразмерным
преступлению, что сама идея правосудия утрачивает свой смысл.
Это очевидно окружающим, но не суровому правителю, известному
своей неподкупностью и высокой нравственностью.
Однако, увидев прекрасную юную Изабелу, сестру осужденного,
пришедшую просить за брата, Анджело, неожиданно для самого се-
бя, оказывается во власти непреодолимой страсти к ней и предлагает
ей выкупить жизнь Клавдио ценой греха. На первый взгляд может
показаться, что властитель готов совершить такое же преступление,
как и его подданный, осужденный за это на смерть, — однако на са-
мом деле грех Анджело несравнимо тяжелее. Выдвигая свое усло-
вие, он хорошо понимает, что Изабела должна погубить себя, выку-
пая жизнь брата, но, влекомый похотью, не желает об этом думать.
При этом, несмотря на клятвы («Клянуся честию» [4, 364], — уверя-
ет он девушку), Анджело и не собирается выполнять своего обеща-
ния: даже если ему удастся добиться желаемого, Клавдио все равно
ожидает казнь — и видимость следования Закону будет соблюдена.
Совращая будущую монахиню, «невесту Христову», то есть поку-
шаясь на предназначенное Богу, Анджело тем самым обнаруживает

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
108
уровень своих притязаний. Суровый и непреклонный правитель го-
тов нарушить закон, поскольку уверен не только в своей безнаказан-
ности, но и в своей избранности. Строгое выполнение закона в от-
ношении к своим подданным является его неукоснительным прин-
ципом: «Не я, закон казнит. Спасти нельзя мне брата» [4, 357], —
объясняет он безутешной девушке. Потому и не могут найти отклика
в его душе слова Изабелы о высшей добродетели правителя:
Земных властителей ничто не украшает,
Как милосердие. Оно их возвышает [4, 356].
Анджело чувствует себя не только судией, но и мудрым воспита-
телем своего народа, именно поэтому в ответ на ее призыв «Будь
милостив!» раздается его поучение:
...Нельзя.
Потворствовать греху есть то же преступленье,
Карая одного, спасаю многих я [4, 357].
Изабела прибегает к последнему доводу:
... будь милостив. Ужель душа твоя
Совсем безвинная? спросись у ней: ужели
И мысли грешные в ней отроду не тлели? [4, 357—358]
В призыве Изабелы можно увидеть аллюзию к словам Христа,
обращенным к каждому человеку: «И что ты смотришь на сучок в
глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? <...> Ли-
цемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как
вынуть сучок из глаза брата твоего» [Мф. 7:3]. Здесь очевидна также
параллель с известной евангельской ситуацией, когда к Спасителю
привели «женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посре-
ди, сказали Ему: Учитель! Эта женщина взята в прелюбодеянии; а
Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что
скажешь? <...> Он... сказал им: кто из вас без греха, первый брось в
нее камень. Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, ста-
ли уходить один за другим» (Ин. 8: 3—11).
Такие доводы не могут не тронуть даже сердце Анджело:
Невольно он вздрогнул, поникнул головой
И прочь идти хотел [4, 358].

ß 6. ¿ÍÒ ËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
109
Используя последнюю возможность, Изабела обращается к не-
преклонному правителю, обещая ему то, что в религиозном сознании
ценится превыше всего:
.. .Постой, постой!
Послушай, воротись. Великими дарами
Я задарю тебя... прими мои дары,
Они не суетны, но честны и добры,
И будешь ими ты делиться с небесами:
Я одарю тебя молитвами души... [4, 358]
В диалогах Изабелы и Анджело особенно хорошо заметна проти-
воположность их мировидения: гордый и надменный правитель
мыслит лишь земными категориями, в то время как юная послушни-
ца постоянно чувствует себя предстоящей перед Небесным Судией
—
и переносит это представление на других. Следует заметить, что у
Анджело не существует никаких сомнений в своей чистоте. Его
представление о собственной исключительности вызвано не только
пребыванием на вершине власти, но и твердым ощущением своего
духовного совершенства и абсолютной непогрешимости. «Он слы-
шит только себя, он считается только с собой — таким, каким себя
ощущает, — непогрешимым и непорочным, возвысившимся над дру-
гими — порочными и греховными»
200
. Пытаясь понять причину сво-
его неожиданного влечения к девушке, готовящейся стать монахи-
ней, он размышляет:
«...или когда святого уловить
Захочет бес, тогда приманкою святою
И манит он на крюк?» [4, 359]
Представляя собственную святость несомненной, Анджело уве-
рен в своем праве вершить суд над другими. Известный в обществе
как строгий аскет и законник, он позволяет себе нарушать закон:
ощущая себя стоящим на недосягаемой для всех остальных высоте,
он считает, что имеет полное право определять их судьбу. Именно
эта мысль звучит в его откровенном объяснении Изабеле: «Теперь я
волю дал стремлению страстей. // Подумай и смирись пред волею
моей» [4, 364]. В сопоставлении с его прежними словами «Так поко-
200
Красухин Г. Г. Доверимся Пушкину: анализ пушкинской поэзии, прозы и
драматургии. — М.: Флинта-Нау ка, 1999. — С. 343 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
110
рися воле // Судьбы своей» [4, 363] вывод становится очевидным: в
сознании Анджело его воля равнозначна проявлению самой Судьбы.
Будущая монахиня проявляет себя как личность с твердой нравст-
венной опорой: она готова за брата сойти в могилу («Бог видит: ежели
одной моей могилой // Могла бы я тебя от казни искупить, // Не стала б
более иголки дорожить // Я жизнию моей» [4, 368], — искренне призна-
ется она), но не может для него пожертвовать бессмертием души. При
этом ей приходится выдержать и моральное давление Клавдио: в пред-
дверии близкой смерти он проявляет вполне естественную слабость и, в
надежде умолить сестру, выдвигает свои доводы:
Друг ты мой! Сестра! позволь мне жить.
Уж если будет грех спасти от смерти брата,
Природа извинит [4, 369].
Здесь проявляется принципиальное различие позиций брата и се-
стры: воспринимая в качестве высшей силы природу, Клавдио видит
в грехе лишь небольшое отступление от ее установлений, которое не
влечет за собой ничего катастрофического — «природа извинит».
Однако то, что для Клавдио является лишь легким проступком, для
Изабелы — тяжкое преступление перед Высшим нравственным за-
коном, в котором воплощается для нее Божественная воля. Именно
нравственная стойкость позволяет девушке уклониться от предна-
значенной ей жестоким и бесчестным правителем жалкой судьбы и
не сойти с избранного пути.
В пушкинской поэме суровому Анджело противопоставлен доб-
рый и мягкосердечный Дук — прежний правитель, по причине ста-
рости и, как казалось ему самому, излишней мягкости потерявший
способности настоящего государственного деятеля и собиравшийся
отойти от власти, передав ее более молодому и более строгому вла-
стителю. Именно благодаря мудрости Дука все разрешается благо-
получно: интрига раскрывается, и Анджело оказывается обличен-
ным. Необходимо отметить, что главный герой пушкинской поэмы
наделен очень сложной душевной организацией: прегрешения не
затмили в нем совести, которая дает о себе знать при виде вернув-
шегося Дука. Не желавший проявить милость к другому, Анджело,
уличенный в преступлении, и для себя не просит никакого снисхо-
ждения: на вопрос Дука: «Чего достоин ты?» — он отвечает: «Каз-
ни» [4, 374]. Но торжество справедливости неожиданно наруша-

ß 6. ¿ÍÒ ËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
111
ется: за Анджело вступается его жена, отвергнутая им когда-то по
ложному навету Мариана. Прося Дука о милосердии, она и Изабелу
умоляет поддержать ее. Кротость и христианское милосердие бу-
дущей монахини здесь проявляют себя в полную силу. Нисколько
не заблуждаясь в отношении нравственного состояния молодого
правителя, зная то, чего не знают о нем другие: что «демон лести»
он, что милосердие его «бесовское», что «сердце в нем черно, как
ад глубокий, // И полно мерзостью» [4, 367], — она все равно не
может осудить его на смерть. И претерпевшая от Анджело страш-
ные обиды, униженная им
...Изабела
Душой о грешнике, как ангел, пожалела
И, пред властителем колена преклоня,
«Помилуй, государь, — сказала. — За меня
Не осуждай его.
<...>
Прости же ты его!» [4, 375]
Важно отметить, что пострадавшие от жестокого и своевольного
правителя не держат на него зла: прощение даровано Анджело
именно по просьбе обиженных им ранее людей — своим поведением
те отвергают принцип мести и утверждают христианский закон люб-
ви. Следовать этому закону, установленному Спасителем, Изабела
призывала и самого Анджело, когда просила о милости к ее согре-
шившему брату:
«Подумай, если тот, чья праведная сила
Прощает и целит, судил бы грешных нас
Без милосердия; скажи: что было б с нами?
Подумай — и любви услышишь в сердце глас,
И милость нежная твоими дхнет устами,
И новый че ловек ты будешь» [4, 356].
В этом монологе будущей монахини раскрывается вся суть рели-
гии Нового Завета, установленной Тем, Кто страшный грех, тяго-
тевший над всем человечеством, искупил Своими страданиями. Вы-
деленные разрядкой слова обозначают понятия, основополагающие
для христианства, отменившего в отношениях между людьми не
только принцип мести, но и справедливого возмездия и утвердивше-
го братский закон милосердия и любви. Известно, что на вопрос:
«Сколько раз нужно прощать брату моему, согрешающему против

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
112
меня? До семи ли раз?» — Христос отвечает: «Не говорю тебе: "до
семи", но до седмижды семидесяти раз» (Мф. 18: 21—22), что в мир-
ском сознании обозначает понятие бесконечно.
Изменив по сравнению с прототекстом — пьесой Шекспира
«Мера за меру» — различные сюжетные ситуации, Пушкин оставил
самое главное — ее центральную идею, выраженную в заглавии и
заимствованную из Евангелия: «Не судите, да не судимы будете; ибо
каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерой мерите, та-
кою и вам будут мерить» (Мф. 7: 1—2). Эти слова ни в коем случае
нельзя понимать как «отрицание всякого земного суда и власти», как
считал Ю. М. Лотман
201
: «Все христианские толкователи Евангелия
согласны, что этой заповедью Христос запрещает злословие, злоязы-
чие, порицание, осуждение ближнего за его действительные или вооб-
ражаемые недостатки и за его поступки»
202
. Этот же смысл заключает
в себе и обращение к Богу в молитве, данной Иисусом ученикам и из-
вестной под именем молитвы Господней: «Отче наш! ...И прости нам
долги наши, как и мы прощаем должникам нашим...» Поясняя ее,
Христос прибавляет: «Ибо если вы будете прощать людям согрешения
их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать
людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ва-
ших» (Мф. 6: 14—15). Утверждение христианских основ жизни как
незыблемых находит свое наиболее полное и яркое воплощение в фи-
нале этой пушкинской поэмы: «И Дук его простил» [4, 374].
«Медный всадник»
«Медный всадник» по праву считается самой сложной поэмой
Пушкина: глубина его философского содержания производит впе-
чатление неисчерпаемости — именно с этим связана многочислен-
ность интерпретаций, накопленных к настоящему времени в нашем
литературоведении. Научная полемика вокруг поэмы началась еще в
XIX веке и сосредоточилась, главным образом, на толковании кон-
фликта. Основное его содержание, как было признано большинством
ученых, заключается в столкновении государства с частной лично-
стью. В появившейся в 1990 году книге, посвященной этой пушкин-
201
Лотман Ю. М . Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело». —
С. 250.
202
Гладков Б. И. Толкование Евангелия: репринтное издание. — СПб.: Б. и.,
1913. — С. 263.

ß 6. ¿ÍÒ ËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
113
ской поэме, автор, давая краткое резюме, справедливо выделил три
«группы» толкователей повести. Последователи В. Г . Белинского
(Д. С . Мережковский, Г. А. Гуковский, Л. П . Гроссман и др.) «делают
"смысловую ставку" на образ Петра I, полагая, что Пушкин обосно-
вал трагическое право государственной мощи... распоряжаться жиз-
нью частного человека»
203
. Другая позиция, получившая впоследст-
вии название «гуманистической» (В. Я . Брюсов, Ю. Б . Борев, Г. П.
Макогоненко, М. П. Еремин, И. М. Тойбин и др.), сводилась к тому,
что образом Евгения Пушкин утверждает право личности на инди-
видуальное счастье. Сторонники третьей концепции (С. М. Бонди,
Е. А. Маймин и др.) настаивают на том, что в поэме две правды —
Петра и Евгения, и Пушкин, обнаруживая конфликт, показывает и
всю его трагическую неразрешимость. При всей яркости анализа и
убедительности выводов, представленных в работах этих авторов, за
пределами их рассмотрения остается «нечто», малообъяснимое не-
посредственными событиями поэмы и требующее дополнительных
изысканий. Так возникает убедительная идея А. Н. Архангельского о
существовании в поэме двух сюжетов: «внешнего» и «внутреннего»,
где «внешний» представляет историю героя, а «внутренний» связы-
вает судьбу конкретного человека со стихией и обнаруживает его
неспособность ей противостоять. В свою очередь Г. Г. Красухин, го-
воря о двойственной природе «Медного всадника», показывает на-
личие в нем двух подходов в освоении действительности: «реали-
стического» и «мифологического». Таким образом, А. Н. Архангель-
ский и Г. Г. Красухин обнаружили чрезвычайно важное качество
сюжета поэмы — его двойственность. Необходимо вспомнить еще
об одной концепции, намеченной в работе М. Н . Эпштейна
204
, кото-
рую можно условно обозначить как «метафизическую». В работах
последнего времени прежние идеи в том или ином виде получают
свое дополнение и развитие
205
.
Предлагаемый анализ направлен на
203
Архангельский А. Н. Стихотворная повесть А. С. Пушкина «Медный всад-
ник»». — М.: Высшая школа, 1990. — С. 5 .
204
Эпштейн М. Н. Фауст и Петр на берегу моря // Эпштейн М. Н. Парадоксы
новизны. — М.: Сов. писатель, 1988. — С. 41 —64 .
205
См., напр.: Михайлов А. В . Из лекций о «Медном всаднике» // Московский
пушкинист — VII. — М.: Наследие, 2000. — С. 376—395; Серман И. История
и стихия в «Медном всаднике // Московский пушкинист — VIII. — М.: На-
следие, 2000. — С. 130—142; Ронкин В. Е . «Медный всадник»: ассоциации и
размышления // Там же. — С. 143—156; Меднис Н. Тема безумия в произведе-

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
114
выявление еще одного уровня художественной системы этого пуш-
кинского произведения — аксиологического.
Данное Пушкиным жанровое определение «Медного всадника»
как повести (подкрепленное Предисловием, еще больше усиливаю-
щим установку на достоверность) звучало своеобразным предупре-
ждением читателю о том, что ему предстоит узнать историю не ро-
мантического героя, а обычного человека, бедного петербургского
чиновника. Но в самом начале, во вступлении перед читателем пред-
стает именно исключительная личность, великий человек, который
хорошо осознает и свою исключительность, и свое величие:
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн... [4, 380]
Задумав, вопреки природе, построить новую столицу на отвое-
ванной у моря территории, он стремится увидеть в этом знак предо-
пределения — «указание» самой природы, объясняя свою волю выс-
шим предназначением: «Природой здесь нам суждено...» [4, 380].
Его идея как будто находит свое полное подтверждение в том, что
столетие спустя на этом месте уже высится великолепный город, в
самом центре которого его основателю воздвигнут памятник, одно-
временно ставший и эмблемой города, и своеобразным воплощением
духа — покровителя этого места. Один из жителей этого прекрасно-
го города — бедный чиновник, история которого и становится собы-
тийной основой поэмы.
Имя последнего называется сразу же с его появлением — Евгений.
Имя царя возникает только к концу вступления, когда о нем гово-
рится, как о давно ушедшем из жизни: «... вечный сон Петра!» [4,
383]. Великий основатель столицы и бедный рядовой ее житель, раз-
деленные не только огромной социальной дистанцией, но и столетним
временны
́
м расстоянием, объединены одним — пространством горо-
да. Тема города входит в поэму еще до начала событий — с ее загла-
вия и жанрового обозначения: не просто повесть, но петербургская.
Имя городу было дано царем-основателем в честь своего небес-
ного покровителя, одного из первых учеников Христа: Санкт-Пе-
тербург, то есть город святого Петра. В поэме, однако, он именуется
по-другому: Петроград, Петрополь, град Петров — в этих названиях
ниях второй болдинской осени: поэма «Медный всадник» и повесть «Пиковая
дама» // Пушкинский сборник. — М.: Три квадрата, 2005. — С. 300—304.

ß 6. ¿ÍÒ ËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
115
остается лишь семантика города Петра, особенно ярко выраженная
в словосочетании «Петра творенье». Задуманный как военная и
светская столица, город вполне соответствует своему назначению:
воевать, торговать, веселиться и праздновать. Прекрасный лик
«младшей столицы», затмившей прежнюю, возникает в авторском
слове, облеченном в высокий одический стиль. Отсутствующее же в
поэме изображение прежней, древней столицы легко воспроизво-
дится в сознании читателя, хорошо знакомого с пушкинским рома-
ном в стихах и, конечно, помнившего вид Москвы, открывшийся
взгляду въезжающей в нее героини и самого автора:
...белокаменной Москвы
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! Как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг! [5, 155—156]
Стоит заметить, что в черновой рукописи этот образ был допол-
нен признанием, измененным в окончательной редакции:
В изгнанье, в горести, в разлуке,
Москва! Как я любил тебя,
Святая родина моя! [5, 547]
В «портретах» двух первых городов России подчеркивается то
главное, что их определяет: Москву — купола церквей, Петербург —
Адмиралтейская игла и Медный всадник. И красота «юного града»
—
это красота столицы, полностью погруженной в свое житейски-
земное благополучие и не испытывающей никакого беспокойства о
своем будущем. Уверенность царя-основателя в обладании полной
властью над природой передается и следующим поколениям — мо-
тив победы великого человека над стихией открыто звучит в автор-
ском обращении: «Красуйся, град Петров и стой // Неколебимо...»
[4, 382]. Высокий пафос славословия, пронизывающий вступление к
поэме, оказывается, однако, в открытом противоречии с дальнейшим
повествованием, ведь центральное событие, организующее все дей-
ствие поэмы, рисуется как проявление именно неусмиренной, непо-
бежденной природной стихии. Истинные причины наводнения, по
мысли автора, понятны каждому жителю: страшное бедствие вос-
принимается народом как Божья кара:

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
116
...Народ
Зрит Божий гнев и казни ждет [4, 387].
Сходство Невы, которая «как зверь остервенясь, // На город ки-
нулась» [4, 386], с апокалипсическим «зверем из бездны», как и со-
отнесенность Медного всадника со всадниками Апокалипсиса, не
прошло незамеченным для многих исследователей, сделавших опре-
деленный вывод: картина наводнения в пушкинской поэме ассоциа-
тивно связана с описанием природных бедствий, изображенных в
Откровении Иоанна (гл. 6 —11), которое заключает книги Нового За-
вета и повествует о конце мира. Вселенская катастрофа, запечатлен-
ная в Апокалипсисе, — это прямое следствие нарушения человеком
установленного Высшей волей миропорядка: «Божия стихия» пора-
жает «лежащий во зле» мир. В Священном Писании главной причи-
ной Божьего гнева и наказания, обрушившегося на людей, является
отступление их от Отца Небесного: нарушение первой заповеди («Я
—
Господь Бог твой, да не будет у тебя других богов, кроме Меня»)
и неразрывно связанной с ней второй («Не сотвори себе кумира...
<...> Не поклоняйся им и не служи им» (Исх. 20. 1 —5)).
По христианским представлениям, кумиротворение может
проявляться не только внешним, но и внутренним образом — в
ощущении собственного величия: человек по свойству своего ис-
каженного первородным грехом естества склонен, прежде всего,
творить кумира из самого себя. «Самомнение и гордость, в сущ-
ности, состоят в отвержении Бога и в поклонении самому себе.
Они — утонченное, труднопонимаемое и трудноотвергаемое идо-
лопоклонство», — писал об этом святитель Игнатий (Брянчани-
нов)
206
. Именно такое состояние души запечатлено в изображении
царя Петра, стоящего «на берегу пустынных волн» [4, 380]. В
свою очередь возникновение всеобщего, народного кумира (в ма-
териально-телесном или метафизическом воплощении) является
безусловным свидетельством духовного падения народа. В таком
контексте определение кумир, трижды звучащее в поэме по адре-
су бронзовой статуи царя — «державца полумира», дополненное
и подкрепленное к тому же выражением «горделивый истукан»,
206
Практическая энциклопедия... — С. 161 (разрядка автора. — Н. Ж.).

ß 6. ¿ÍÒ ËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ Í‡ÚÂ„ÓрËË ‚ ÔÓ̋Ï‡ı 30-ı „Ó‰Ó‚
117
выглядит как отчетливое воплощение совершенно определенной
авторской мысли
207
.
Как ни парадоксально, но общей склонности к кумиротворению
не избежал и главный герой поэмы — бедный чиновник, смиренный
и робкий, с его непритязательной мечтой о семейном счастье, о мир-
ном домашнем очаге:
«Жениться? Мне? зачем же нет?
Оно и тяжело, конечно;
Но что ж, я молод и здоров,
Трудиться день и ночь готов;
Уж кое-как себе устрою
Приют смиренный и простой
И в нем Парашу успокою.
Пройдет, быть может, год-другой —
Местечко получу , Параше
Препоручу семейство наше
И воспитание ребят...
И станем жить, и так до гроба
Рука с рукой сойдем мы оба,
И внуки нас похоронят...» [4, 385—386]
Петр мыслит государственными категориями, его цель — строи-
тельство и укрепление державы. Евгений мечтает только об устрой-
стве собственной семейной жизни, о маленьком личном счастье. Но
и тот и другой воспринимают свою жизнь, в ее настоящем и буду-
щем, лишь в одной плоскости, как бы вне действия высших сил. На
своем уровне каждый из них ощущает себя «властелином судьбы»,
зависящей лишь от его воли. И властитель, и подданный едины в
своих ценностных ориентирах: исключительно земное созидание —
вот цель и смысл жизни обоих героев, мечты и свершения которых
ограничены пространством мира сего. И великий основатель города,
и бедный его обитатель поражены одним духовным недугом: забве-
нием Творца.
Мечты Евгения лежат полностью в сфере житейской, и когда его
счастье оказывается разрушенным, жизнь теряет всякий смысл —
разум же не в силах справиться с этим. В момент катастрофы он по-
207
О памятнике Фальконе как культовом объекте см.: Илчева Р. Метаморфо-
зы Медного Всадника // Московский пушкинист — VII... — С. 54—64 .

√Î‡‚‡ 1. ÓÌˆÂÔˆËˇ ÎË̃ÌÓÒÚË ‚ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÓ̋Ï‡ı
118
нял, что именно там, где волны, «словно горы», где «буря выла», где
«носились // Обломки» — «там оне, // Вдова и дочь, его Параша, //
Его мечта...» [4, 388], — и усомнился в Промысле Божием:
.. .ил ь вся наша
И жизнь ничто, как сон пустой,
Насмешка неба над землей? [4, 388]
Эти сомнения, знаменующие отпадение, отрыв от Бога, ввергают
его в руки Судьбы, всегда слепой, жестокой и беспощадной к чело-
веку, а его возглас «Боже, Боже!», предваряющий страшную догадку
о судьбе Параши и ее матери, определяет этот рубеж. При этом «но-
вое зрение», открывшееся Евгению в состоянии безумия, дает ему
возможность понять истинную сущность статуи — как кумира. Яв-
ным проявлением страшного открытия становится то определение,
которое герой теперь дает ему — «строитель чудотворный». Ведь
творить чудо можно с помощью разных сил: как божественных (дея-
ния апостолов), так и черных, дьявольских, оказывающих содейст-
вие человеку, прибегающему к магии. Восприятие слова чудотвор-
ный не в символико-метафорическом плане, а в прямом его значении
дает «психологический ключ» к поведению Евгения — бедного ма-
ленького человека, осознавшего себя в полной власти безличных
высших сил, направленных против него. Гнев и угрозы статуе — это
бунт не столько против совершившего ошибку правителя, «того, //
Чьей волей роковой // Под морем город основался» [4, 395], сколько
против кумира — духовного властителя, которому он вверил свою
судьбу и который не выполнил своего назначения.
Название поэмы (в котором, казалось бы, проявляется некоторое
несоответствие событийной основе), призвано обозначить ее семан-
тический центр: возвышающийся в центре столицы «кумир на брон-
зовом коне», «горделивый истукан», памятник человеку, еще при
жизни названному богом, напоминает о том, что для народа, творя-
щего себе кумиров, неизбежно духовное падение, которое не может
не закончиться страшной катастрофой.

119
√Î‡‚‡ 2
¿ –»ŒÀŒ√»◊≈– ¿fl ¿—’»“≈ “ŒÕ» ¿
¬ —ŒÃ¿Õ≈ ́≈¬√≈Õ»... ŒÕ≈√»Õa
ß 1. ŒÌÂ„ËÌ Ë ÀÂÌÒÍËÈ:
ÏËрÓ‚ÓÒÔрËˇÚËÂ „ÂрÓÂ‚ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍÓÏ ÓÒ‚Â̆ÂÌËË
Появление в печати первой главы романа не могло не вызвать у
читателей — современников Пушкина прямых ассоциаций с «Кав-
казским пленником»: бросалось в глаза несомненное сходство глав-
ных героев, их общие характерные черты, которые сам Пушкин вы-
делял, говоря о Пленнике: «Я в нем хотел изобразить это равноду-
шие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость
души, которые сделались отличительными чертами молодежи 19-го
века» [10, 49]. Б . В. Томашевский, кроме того, соотносит начало ра-
боты над романом с появлением в творчестве Пушкина демониче-
ской темы, которая особенно ярко воплотилась в одноименном сти-
хотворении, и обнаруживает во всех трех произведениях объеди-
няющее их начало. Отмечая, что «"Демон" написан в 1823 г., когда
Пушкин уже работал над второй главой "Е. О."», ученый добавляет:
«Но стихотворение осуществляет более ранний замысел, возникший
еще в 1822 г., прежде, чем Пушкин приступил к созданию своего
романа. "Демон" и "Евгений Онегин" знаменуют один и тот же по-
ворот творческого пути Пушкина. Смысл его — преодоление роман-
тического идеала»
208
.
Насколько важными для Пушкина были размышления над этой
проблематикой, свидетельствует его реакция на отзыв, напечатан-
ный в «Сыне отечества» [1825. No 3 . С . 309]. Возражая рецензенту,
воспринявшему стихотворение в качестве своеобразной «литератур-
ной фотографии» и на этом основании заявившему, что «демон
208
Томашевский Б. В . Пушкин. Кн. 1 (1813—1824). — М.; Л.: Изд-во АН
СССР, 1956. — С. 554 .

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
120
Пушкина не есть существо воображаемое», что «автор хотел пред-
ставить развратителя, искушающего неопытную юность чувственно-
стью и лжемудрствованием», Пушкин писал в заметке, которую он
предполагал напечатать от третьего лица: «Думаю, что критик
ошибся. Многие того же мнения, иные даже указывали на лицо, ко-
торое Пушкин будто бы хотел изобразить в своем странном стихо-
творении. Кажется, они неправы, по крайней мере вижу я в "Демоне"
цель иную, более нравственную». И далее: «В лучшее время жизни
сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно
легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противоречия существен-
ности рождают в нем сомнения, чувство мучительное, но непродол-
жительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и
поэтические предрассудки души. Недаром великий Гете называет
вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел
ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения, и
в сжатой картине начертал отличительные признаки и печальное
влияние оного на нравственность нашего века» [7, 36—37]. Таким
образом, демонизм в сознании Пушкина был напрямую связан с «пе-
чальным влиянием... на нравственность». Путь к достижению ду-
ховной свободы от власти «вечного врага человечества» лежал через
его изображение и таким образом развенчание. Очень хорошо это
уловил Жуковский, который в письме от 1 июня 1824 г. благодарил
Пушкина за это стихотворение: «Обнимаю тебя за твоего "Демона".
К черту черта! Вот пока твой девиз!»
209
Демоническая проблематика
являлась, как известно, важнейшей в литературе романтизма, ведь
именно падшему ангелу, носителю зла здесь обычно отводилась
роль активного героя, двигателя сюжета. В характере главного героя
пушкинского романа, сложном и противоречивом, обнаруживается
другая основа, что было совершенно непривычным для читающей
публики и отразилось на его восприятии, вызвав неодобрение мно-
гих писателей-романтиков.
Композиция первой главы романа такова, что знакомство читате-
ля с главным героем, по слову автора «молодым повесой», происхо-
дит уже в момент его взрослой жизни, картина же пройденного пути
дается ретроспективно и имеет целью показать процесс его форми-
рования (в поэме «Кавказский пленник» остававшийся за пределами
внимания автора). Эпиграф к первой главе «И жить торопится, и
209
Жуковский В. А . Избранное. — М: Правда, 1986. — С. 458 .

ß 1. ÃËрÓ‚ÓÒÔрËˇÚËÂ „ÂрÓÂ‚ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍÓÏ ÓÒ‚Â̆ÂÌËË
121
чувствовать спешит» (из элегии Вяземского «Первый снег») не толь-
ко «отсылал к элегическому герою поэзии конца 1810-х гг .»
210
,нои
содержал в свернутом виде формулу внутреннего движения героя, а
первые этапы его взросления, как вехами, были отмечены сменой
воспитателей: «Сперва Madame за ним ходила, // Затем Monsieur ее
сменил» [5, 10]. Характеризуя самый важный период в становлении
героя — юность, — автор использует распространенные романтиче-
ские «клише», ориентирующие читателя на высокий план изображе-
ния: «Когда же юности мятежной // Пришла Евгению пора, // Пора
надежд и грусти нежной...». Однако следующий далее стилистиче-
ский сдвиг переводит все описание на бытовой уровень восприятия
(«...Monsieur прогнали со двора» [5, 10]), распространяющийся и на
последующее повествование. Знаменательно, что перечисленные ра-
нее романтические качества в дальнейшем в характере героя никак
не проявятся. Подобное же несоответствие можно увидеть и в том,
как раскрывается важнейшее в романтическом мировосприятии по-
нятие свободы:
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет... [5, 10]
Категория свободы, понимаемой здесь всего лишь как нестеснен-
ность никакой житейской «опекой», воплощается в неожиданно
сниженном, бытовом варианте, непривычном для романтического
сознания, и приобретает совершенно иное, чем в «Кавказском плен-
нике» (и других южных поэмах), скорее даже противоположное зву-
чание. Выход в общество обрисован автором и воспринимается са-
мим героем как своеобразный «экзамен», к которому необходима
серьезная подготовка и который в итоге оказывается благополучно
выдержанным: «...Свет решил // Что он умен и очень мил» [5, 11].
Натура героя, его характер и внутренний мир раскрываются ав-
тором через описание его склонностей, интересов и увлечений. Ли-
шенный поэтических способностей («Высокой страсти не имея //
Для звуков жизни не щадить...» [5, 12]), Онегин оказывается облада-
телем других качеств, более важных и необходимых в обществе. От-
метив «счастливый талант» непринужденного светского поведения,
автор особо выделяет ту сферу, где «он истинный был гений». Так
210
Лотман Ю. М . Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин» // Лотман Ю. М.
Пушкин. — С. 446.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
122
обозначается оппозиция: поэтическому дару, призванию к творчест-
ву, в авторском сознании наделенному чертами «высокой страсти»,
противопоставляется «наука страсти нежной», ставшая настоящей
«творческой сферой» для пушкинского героя и описанная в стили-
стике высокого слога, присущей описаниям поэтического мира:
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон... [5, 12]
Своеобразная «некорректность» такой оппозиции подчеркивается
одним обстоятельством: как отмечает комментатор, современникам
Пушкина было хорошо понятно, что здесь упоминается «непристой-
ная дидактическая поэма Овидия "Наука любви" (Ars ametoria)», от-
сылка к которой «резко снижает характер любовных приключений
Онегина»
211
.
«При обрисовке Онегина как знатока "науки страсти
нежной" в нем подчеркнуто искусство притворства, умение перево-
площаться, артистичность: "как рано мог он лицемерить", "казаться
мрачным", "являться гордым", заставить взор свой "блистать по-
слушною слезой". Онегин показан умелым "стратегом", тонким пси-
хологом. Ему открыта жизнь души, логика чувства, он умеет побеж-
дать "умом и страстью", "приятной лестью забавлять", "подслушать
сердца первый звук", "пугать отчаяньем готовым" и в конце концов
"Добиться тайного свиданья... // И после ей наедине // Давать уроки
в тишине! "»
212
. В черновых вариантах низменно-плотские устремле-
ния героя были показаны особенно ярко и выпукло. Так, удаленная
из окончательной редакции строфа XIII содержала более детальную
картину онегинского искусства соблазнения:
Как он умел вдовы смиренной
Привлечь благочестивый взор
И с нею скромный и смятенный
Начать, краснея, разговор ...
211
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 558 .
212
Вольперт Л. И. Пу шкин в роли Пушкина: творческая игра по моделям
французской литературы. Пушкин и Стендаль. — М.: Школа «Языки рус-
ской культуры», 1998. — С. 40—41 .

ß 1. ÃËрÓ‚ÓÒÔрËˇÚËÂ „ÂрÓÂ‚ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍÓÏ ÓÒ‚Â̆ÂÌËË
123
<...>
Как он умел с любою дамой
О платонизме рассуждать... [5, 511]
А в строфе XIV, также замененной точками, имелись разверну-
тые сравнения, доводящие портрет Онегина почти до карикатурного
уровня:
Так резвый баловень служанки,
Амбара страж, усатый кот
За мышью крадется с лежанки...
<...>
Готовит когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап.
<...>
Так хищный волк, томясь от глада,
Выходит из глуши лесов...
<...>
...и вдруг свирепый вор
Ягненка мчит в дремучий бор [5, 512].
В соответствии с западноевропейской культурной традицией, по-
лучившей большое распространение в конце XVIII — начале XIX ве-
ка в России, Онегин использует в своем поведении психологически
утонченную любовную игру. Цель такой игры — завоевать чужую
душу, не пожертвовав своей собственной, выиграть, потратив как
можно меньше своих душевных сил. Установка Онегина на такое
«ролевое» поведение, его предельная сосредоточенность на самом
себе эксплицируется в дальнейшем и цитатой из поэмы француз-
ского поэта Мальфилатра «Нарцисс на острове Венеры» (1767), взя-
той Пушкиным в качестве эпиграфа к третьей главе, где происходит
знакомство главного героя с Татьяной. «Если учесть, что в главе
речь идет о двух посещениях Онегиным имения Лариных, становит-
ся ясным ироническое сопоставление его в данной ситуации с Нар-
циссом, а Татьяны с нимфой Эхо, влюбленной в Нарцисса»
213
.
В целом психологический портрет Онегина в первой главе созда-
ется, прежде всего, деталями внешнего плана, который значительно
преобладает над внутренним. Так что формирование героя, станов-
ление его души остается, по существу, нераскрытым, а этапы его
213
Кедров К. «Евгений Онегин» в системе образов мировой литературы // В
мире Пушкина. — М.: Сов. писатель, 1974. — С. 124 .

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
124
жизненного пути, где доминирует внешняя событийность, показаны
статично, без внутреннего развития. Поскольку описания Ленского и
Татьяны даются в ином ключе, становится понятно, что такой прин-
цип портретирования выбран автором, поскольку он отражает внут-
ренний мир самого героя, в котором при полной внешней загружен-
ности совершенно отсутствует работа души.
День Онегина предстает перед читателем как череда удовольст-
вий, где одно развлечение следует за другим. Светская жизнь «бук-
вально обрушилась на него своими соблазнами, блеском и мишурой,
своим нескончаемым празднеством»
214
.
Прогулка, обед, театр, бал
сменяют друг друга, заканчиваясь ранним утром.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра.
И завтра то же, что вчера [5, 25].
Обустройство жизни по готовому образцу, в соответствии с принци-
пом «ритуализации быта»
215
имеет следствием погружение в моно-
тонный круг повседневности, в сферу земных, сугубо плотских вле-
чений и интересов — результатом этого становится душевная, сер-
дечная пустота. Описание петербургской жизни Онегина подытожи-
вается прямым авторским вопросом:
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений? [5, 25]
Отрицательный ответ мотивирован, прежде всего, состоянием
души героя: «Нет, рано чувства в нем остыли...» [5, 26]. Так обозна-
чается причина той психологической болезни, которой поражен
Онегин (как ранее Пленник), — преждевременной старости души. В
поэме «Кавказский пленник» эта причина имела лаконичное автор-
ское объяснение (Пленник покидает родной край в состоянии внут-
ренней опустошенности, «страстями чувства истребя»), но не была
конкретизирована; в романе всем описанием петербургской жизни
Онегина показывается, что охлаждение души происходит, когда
жизнь заполнена исключительно удовольствиями, телесными насла-
214
Удодов Б. Т . Пушкин: художественная антропология. — Воронеж: Изд-во
Воронежского гос. ун-та, 1999. — С. 132 .
215
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 561 .

ß 1. ÃËрÓ‚ÓÒÔрËˇÚËÂ „ÂрÓÂ‚ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍÓÏ ÓÒ‚Â̆ÂÌËË
125
ждениями и человек полностью сосредоточивается на них. Чувства
и страсти в обоих случаях оказываются в тесной обратной взаимо-
связи: чем выше накал страстей, тем быстрее иссякают чувства и на-
ступает увядание души. Авторское объяснение, таким образом,
вскрывает неистинность тех ценностей, которым привержен герой.
В отличие от поэмы, в романе отчетливо и явно показаны и при-
чины той болезни, которой поражен герой и которая определяется
целым рядом синонимов: тоска, сплин, хандра, скука. В этот период
существование Онегина, каким мы его видим, находится в полном
соответствии с одним из видов языческого мировосприятия, извест-
ного под названием «натуралистического». Идеал такого язычества
—
максимум наслаждений и минимум труда
216
.
Но наслаждение,
ставшее целью жизни, не может дать человеку душевного успокое-
ния, внутренней гармонии — в силу изначально заложенных в нем
духовных потребностей. Отсюда — тоска, уныние, потеря желания
жить. «В экзистенциальном смысле "скука" как психоэмоциональное
состояние человека отражает чувство смысловой опустошенности,
переживание пустоты мира — состояние, которое обусловлено без-
духовностью, сухой утилитарностью разволшебствленного бытия,
лишенного тайн и высокой метафизики»
217
.
Совершенно иное мировосприятие заявляет о себе с появлением
Ленского — юного поэта, которому свойственны глубокие раздумья
о смысле жизни:
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал [5, 39].
Романтическое противопоставление низменно-земного и возвы-
шенно-прекрасного составляет суть мировосприятия Ленского. В
противоположность Онегину, в сознании которого высокие катего-
рии любви и дружбы оказываются сведенными лишь к житейски-
бытовому уровню и тем самым дискредитированными («Измены на-
доесть успели, // Друзья и дружба надоели...» [5, 26]), для Ленского
они являются понятиями сакральными:
216
Осипов А. И. Путь разума в поисках истины... — С. 269.
217
Гильманов В. Х . Герменевтика «образа» И. Г. Гамана и Просвещение. —
Калининград: Изд-во КГУ, 2003. — C. 173.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
126
Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна...
<...>
Он верил, что друзья готовы
За честь его приять оковы... [5, 39]
«Снисходительный Евгений», хотя и не испытавший сам подобного
состояния, но способный к пониманию, «с улыбкой» [5, 42] слушал
юного поэта:
Он охладительное слово
В устах старался удержать
И думал: глупо мне мешать
Его минутному блаженству;
И без меня пора придет;
Пускай покамест он живет
Да верит мира совершенству [5, 43].
Восторженность Ленского для Онегина — лишь этап, предшест-
вующий разочарованности. С высоты своего опыта он ясно видит, что
вера юного поэта в высокие идеалы основана на детской доверчиво-
сти, проистекающей из незнания зла и жестокости жизни. Каждый из
пушкинских героев ассоциативно встроен в определенный литератур-
ный ряд, и если Онегин напрямую соотносится с байроновским
Чайльд-Гарольдом, то Ленский помещен в пространство Шиллера и
молодого Гёте. В возвышенно-книжном мировосприятии Ленского
бытовая реальность преобразуется, принимая черты условного лите-
ратурного пространства, в котором нет места житейской обыденности.
Его «вера» имеет в своем основании просветительский образ человека
—
прекрасного по своим природным задаткам и качествам, имеющего
целью жизни обретение земных благ и вполне способного к построе-
нию идеального социума — «царства Божия» на земле. При таком ми-
ровосприятии столкновение с окружающим миром и реальными
людьми, далекими от идеала, неизбежно приводит к разочарованию в
них. Прямым следствием крушения этого просветительского пред-
ставления о человеке (в результате несовпадения его с действительно-
стью) станет впоследствии бунт романтических героев, их отчуждение
от мира, разочарованность и скука. Из этого же ряда «тотальное без-
верие» Онегина, который вступает в жизнь, «томясь душевной пусто-
той» [5, 28], без определенной системы ценностей, без высокой цели в
жизни, имея смутное представление о ее смысле. Таким образом, по-

ß 1. ÃËрÓ‚ÓÒÔрËˇÚËÂ „ÂрÓÂ‚ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍÓÏ ÓÒ‚Â̆ÂÌËË
127
лярно противоположные, казалось бы, взгляды героев на мир восходят
к одной и той же корневой основе — просветительской философии,
согласно которой главной целью жизни человека является макси-
мально полная реализация его природных, «естественных» качеств,
обретение земного счастья, то есть материального благополучия и
комфорта. Духовное начало в человеческой личности при этом совер-
шенно не принимается во внимание.
Противоположность взглядов не мешает приятелям во время час-
тых встреч вести беседы философского характера:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь в свою чреду,
Все подвергалось их суду [5, 43].
Однако, как замечает автор, «...чаще занимали страсти // Умы
пустынников моих» [5, 43]. Из контекста видно, что слово страсти
понимается героями в его современном значении (как «глубокие,
сильные чувства» или «сильная любовь с преобладанием чувствен-
ного влечения»
218
) и с положительной коннотацией. Такое представ-
ление о страстях находится в полном соответствии с просветитель-
ским восприятием человека, в противоположность христианской ан-
тропологии, где страсти понимаются как проявления греховности
человеческой природы. Принимая душевное охлаждение за полное
бесстрастие, «В любви считаясь инвалидом» [5, 44], Онегин полагает
свою душу свободной от страстей, то есть неспособной к сильным
чувствам, эмоциям, увлечениям. В окончательной редакции романа
автор не высказывает собственного мнения на этот счет, но в вари-
анте беловой рукописи текст имел несколько иной вид — в нем со-
держался прямой авторский комментарий:
Но вырывались иногда
Из уст его такие звуки,
Такой глубокий чудный стон,
Что Ленскому казался он
Приметой незатихшей муки.
И точно: страсти были тут,
Скрывать их был напрасный труд [5, 518].
218
Словарь русского языка: в 4 т. — Т. 4 . — С. 282.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
128
Вопреки представлению Онегина, события показывают, что лю-
бой, даже самый незначительный повод способен дать толчок к
сильнейшим эмоциональным проявлениям и неожиданным даже для
него самого поступкам. Сдержанность и отмеченная автором «снис-
ходительность», которую проявляет старший друг в спорах с юным,
подтверждает, казалось бы, сказанное об Онегине ранее: «И вчуже
чувство уважал» [5, 42]. На этом фоне кажется непонятной и ничем
не объяснимой неожиданная резкость его отзыва об Ольге, адресо-
ванного влюбленному в нее юноше:
Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь-в -точь в Вандиковой Мадонне [5, 57].
Последнее замечание отличается парадоксальностью. По мнению
комментатора, Пушкин, вероятно, «не имел в виду никакой конкрет-
ной картины Ван-Дейка. Единственное полотно такого содержания,
которое он мог видеть, — эрмитажная "Мадонна с куропатками" Ван
Дейка, безусловно, не имеется в виду: ни фигура Мадонны — зрелой
женщины, ни внешность ее на этой картине никаких ассоциаций с ше-
стнадцатилетней Ольгой вызвать не могли. Вероятнее всего, Пушкин
назвал Ван Дейка как представителя фламандской школы, ассоцииро-
вавшегося в его сознании с определенным типом живописи»
219
.
Но,
как известно, именно живописцы фламандской школы, к которым от-
носится и Ван Дейк, в изображении мадонн подчеркивали их проник-
новенное человеческое начало, жизнь в ее земных проявлениях. По-
видимому, Онегину не хватает в Ольге того внутреннего богатства
личности, того духовного проявления жизни, которое он с первого
взгляда заметил в Татьяне. Онегинской репликой вскрывается и рас-
пространенная ошибочность суждения о «чистой романтической люб-
ви Ленского»
220
, которая на самом деле вовсе не лишена плотского
чувственного влечения, а может быть, как раз на нем и основана — не
случайно обращенный к Онегину рассказ юного поэта об Ольге начи-
нается с похвал ее телесной красоте, и лишь затем говорится о душе:
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!.. [5, 96]
219
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 612 .
220
Гуковский Г. А . Пушкин и проблемы реалистического стиля. — С. 200 .

ß 1. ÃËрÓ‚ÓÒÔрËˇÚËÂ „ÂрÓÂ‚ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍÓÏ ÓÒ‚Â̆ÂÌËË
129
Тем не менее откровенное высказывание Онегина выглядит по
меньшей мере бестактным. «Собственно, Онегин здесь не столько
остроумен, сколько груб, и остается лишь удивляться, как пылкий
Ленский не вызвал его тут же на дуэль», — комментирует этот вы-
пад Владимир Набоков
221
. Истинную причину такой несдержанности
помогает понять психологический контекст ситуации.
Возвращаясь от Лариных после первого их посещения, Онегин,
видимо в состоянии сильнейшего раздражения, бранит все вокруг:
«Какие глупые места!» [5, 57]. Возможно, основанием для этого яв-
ляется досада за скучный и ненужный визит или даже физическое
состояние героя, вызванное непривычным угощением («Боюсь:
брусничная вода // Мне не наделала б вреда» [5, 57]). Несмотря на
попытку овладеть собой, он все же не может удержаться от раздра-
жения и не излить свою досаду. Не случайно в его коротком моноло-
ге три раза употребляется один и тот же эпитет (неуместностью ко-
торого был в свое время удивлен современник Пушкина М. А. Бес-
тужев-Рюмин
222
, не понявший художественной задачи автора):
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне [5, 57].
Еще более противоречивым и менее понятным кажется, на пер-
вый взгляд, поведение Онегина на именинах Татьяны. Застав вместо
обещанного Ленским тесного семейного круга «пир огромный» с
множеством гостей, оказавшись в центре всеобщего внимания, заме-
тив и пережив смятение Татьяны, лишь усилием воли с трудом
удержавшейся от обморока, «Надулся он и, негодуя, // Поклялся
Ленского взбесить // И уж порядком отомстить» [5, 113]. Позднее,
однако, настроение Онегина меняется. Он смотрит на Татьяну и —
...девы томный вид,
Ее смущение, усталость
В его душе родили жалость:
Он молча поклонился ей,
Но как-то взор его очей
221
Набоков В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина / пер.
с англ.; под ред. А. Н. Николюкина. — М.: НПК «Интелвак», 1999. — С. 324.
222
Бестужев-Рюмин М. А . Мысли и замечания литературного наблюдателя
// Пушкин в прижизненной критике: 1828—1830. — СПб.: Гос. Пушкинский
театральный центр в Санкт-Петербурге, 2001. — С. 193—196.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
130
Был чудно нежен. Оттого ли,
Что он и вправду тронут был,
Иль он, кокетствуя, шалил,
Невольно ль иль из доброй воли,
Но взор сей нежность изъявил:
Он сердце Тани оживил [5, 114—115].
У читателя, который не вправе сомневаться в словах всеведуще-
го автора о «жалости», испытанной Онегиным к Татьяне, не могут
не вызвать недоумения совершенно различные, но как будто оба в
равной степени верные, авторские объяснения онегинского «неж-
ного взора»: иль он «и вправду тронут был», или «кокетствуя, ша-
лил». Исследователи, как правило, единодушны в истолковании та-
кого поведения Онегина: «в событии именин в ход идут привычки
"опасного чудака" и "соблазнителя"», — считает один
223
.
Другой
дает еще более резкую характеристику: «Он —"искуситель роко-
вой". Такую свою сюжетную функцию он обнаружил на Татьяни-
ных именинах, когда в нем, в Онегине, ожил "модный тиран" —
прежний петербургский молодой человек, тот, кто в "науке страсти
нежной" "истинный был гений" и теперь, почти автоматически
следуя правилам этой науки, сбивает с толку окружающих, застав-
ляя вспомнить давнее высказывание о нем автора, которое в первой
главе вместе с другими авторскими характеристиками героя оста-
валось голословным: "Как рано мог он лицемерить..."»
224
. Однако
авторский комментарий обнаруживает неоднозначность психоло-
гических мотивировок поведения Онегина, отражающих сложность
его характера. «Неясное» автору может быть непонятным и для са-
мого героя, у которого, вполне возможно, невольно проявился ус-
тойчивый навык к определенной «роли». Излишне объяснять, что
сама Татьяна, которой абсолютно чужды какие-либо «ролевые» ус-
тановки, тем сильнее смущена «Его нежданным появленьем, //
Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем»
[5, 120], что для нее существует лишь первый вариант объяснения.
Так упрямое желание отомстить Ленскому за его невольный обман
пересиливает, заслоняя в чутком, тонком и в других ситуациях
«снисходительном» Онегине и сочувствие к Татьяне, и уважение к
чужой любви.
223
Тамарченко Н. Д . Русский классический роман XIX века... — С. 122.
224
Красухин Г. Г. Доверимся Пушкину... — С. 182 .

ß 1. ÃËрÓ‚ÓÒÔрËˇÚËÂ „ÂрÓÂ‚ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍÓÏ ÓÒ‚Â̆ÂÌËË
131
Все эти подробности в психологическом портрете Онегина от-
четливо показывают, что далеко не всегда он в состоянии полностью
владеть собой, контролируя разумом свои эмоции, что его поступки
нередко могут быть вызваны внезапным изменением настроения,
подчас неожиданным и даже непредсказуемым для него самого. До-
сада и раздражение, охватившие его после первого визита к Лари-
ным, злость и гнев, овладевшие им на именинах Татьяны, самолю-
бие и тщеславие, обнаруживающие себя во многих его поступках,
тоска и уныние, постоянно владеющие им, — все эти душевные про-
явления остаются совершенно необъяснимыми с просветительских
позиций. В то же время они хорошо понятны и объяснимы с точки
зрения христианской антропологии: душой Онегина владеют стра-
сти. Как показывает Пушкин, стремление к свободе реализуется
Онегиным лишь в чисто внешнем, социальном плане — как незави-
симость от ближайшего окружения. Но внутренняя свобода для ду-
ши, подвластной неодолимым страстям, оказывается недостижимой
—
со всей очевидностью это проявится в ситуации дуэли.
ß 2. ƒÛ̋Î̧ Í‡Í ÒËÚÛ‡ˆËˇ ËÒÔ̊Ú‡ÌËˇ
‚ ‰ÛıÓ‚ÌÓÈ ·ËÓ„р‡ÙËË „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
Сходство Онегина с такими героями южных поэм, как Пленник и
Алеко, общеизвестно и не раз отмечалось учеными. Особенно ярко
это проявляется в одном из эпизодов творческой истории романа.
Широко известен фрагмент поэмы «Цыганы» с высказыванием авто-
ра о главном герое:
...к ак играли страсти
Его послушною душой!
С каким волнением кипели
В его измученной груди!
Давно ль, надолго ль усмирели?
Они просну тся: погоди [4, 212].
Это эмоционально-открытое авторское выступление, призванное
показать заблуждение Алеко, представляющего свою душу свобод-
ной от страстей, первоначально в чуть измененном варианте было
адресовано Онегину:

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
132
Какие чувства не кипели
В его измученной груди?
Давно ль, надолго ль присмирели?
Проснутся — только погоди [5, 518].
В данном случае можно говорить как о ситуативном, так и о пси-
хологическом сходстве между героями: «Знаток людей, Онегин тоже
поставлен в ситуацию ошибки самопознания»
225
. Решив «наказать»
Ленского, Онегин сознательно провоцирует в нем ревность. Сосре-
доточенный на собственном желании, он в это время не способен не
только ощутить всю жестокость своего поступка, но и осознать, на-
сколько влюбленный юноша не способен шутить своими чувствами.
По-настоящему ясно Онегин понимает это только в тот момент, ко-
гда получает вызов на дуэль. Так эмоциональной вспышкой запущен
определенный психологический механизм: «месть» Онегина неми-
нуемо влечет за собой ответную «месть» Ленского, буквально в один
миг изменившего свое отношение к другу, увидевшего в нем ковар-
ного «развратителя», влияние которого необходимо пресечь, на по-
единке защитив свою возлюбленную:
Он мыслит: «Буду ей спаситель.
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнем и вздохов и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелек;
Чтобы двухутренний цветок
Увял еще полураскрытый» [5, 126].
Биполярные оппозиции (спаситель — развратитель, червь — ли-
лея), возникающие в сознании Ленского, являются признаком той
условно-литературной призмы, через которую воспринимается им
реальная действительность. Стилистический сдвиг, возникающий
далее, эксплицирует авторскую иронию, выражающую отношение к
такой жизненной позиции:
Все это значило, друзья:
С приятелем стреляюсь я [5, 126].
225
Никишов Ю. М. Главная книга Пушкина: учебное пособие. — Тверь: Зо-
лотая буква, 2004. — С. 145 .

ß 2. ƒÛ̋Î̧ Í‡Í ËÒÔ̊Ú‡ÌËÂ ‚ ‰ÛıÓ‚ÌÓÈ ·ËÓ„р‡ÙËË „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
133
«Благородные» мотивы («Буду ей спаситель...»), побуждающие
Ленского к дуэли, опровергаются и дальнейшим авторским коммен-
тарием. Так, в сцене встречи с вернувшимся от Онегина секундантом
ревность прямо называется как истинная причина вызова, возможно,
не совсем понятная самому поэту:
Теперь ревнивцу то-то праздник!
Он все боялся, чтоб проказник
Не отшутился как-нибудь,
Уловку выдумав и грудь
Отворотив от пистолета [5, 124].
Пропущенная Пушкиным в окончательной редакции строфа XV
содержала, кроме того, и открытое авторское высказывание о ревно-
сти, выдержанное в полушутливой тональности:
Да, да, ведь ревности припадка —
Болезнь, так точно как чума,
Как черный сплин, как лихорадка,
Как повреждение ума.
<...>
Мучительней нет в мире казни
Ее терзаний роковых.
Поверьте мне: кто вынес их,
Тот уж конечно без боязни
Взойдет на пламенный костер
Иль шею склонит под топор [5, 537—538].
В сознании юного поэта убийство на дуэльном поединке (вполне со-
ответствующее общественной морали и общепринятому «кодексу чес-
ти») нисколько не противоречит основополагающим нравственным
принципам, нарушению важнейшей из заповедей. Отправив Онегину вы-
зов в порыве ревности, не задумываясь, он ждет ответа, «кипя враждой
нетерпеливой» [5, 124], и не изменится в этих чувствах до самого конца.
В отличие от Ленского, искренне верящего в свою миссию «спа-
сителя», Онегин принимает вызов в силу невозможности отказа. В
первый момент в нем срабатывает навык автоматизма — не случай-
но формулу нужного по этикету ответа Пушкин выделил курсивом:
«...без лишних слов // Сказал, что он всегда готов» [5, 123]. После
отъезда секунданта для Онегина наступает время размышлений. Его
внутренний монолог (представленный в форме несобственно-прямой
речи) обнаруживает не только внутреннюю глубину, но и его ис-
кренность и честность с самим собой:

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
134
...Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом [5, 123].
Процесс самоанализа выявляет строгие критерии, по которым ге-
рой судит себя, но идеал «мужа с честью и с умом» [5, 123], возник-
ший в его воображении, оказывается для него недостижимым: «ше-
пот, хохотня глупцов» [5, 124] становятся непреодолимой преградой
для проявления внутренней свободы и истинной независимости ге-
роя. Еще более отчетливо эта мысль была высказана в черновике,
сохранившемся в бумагах Пушкина:
В сраженье смелым быть похвально,
Но кто не смел в наш храбрый век?
Всё дерзко бьется, лжет нахально;
Герой, будь прежде человек [5, 538].
Подводя своеобразный итог размышлениям Онегина, автор, в
сущности, «ставит диагноз» не только конкретному человеку, но и
всему обществу, иронически заключая:
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир! [5, 124]
Слово честь многократно употребляющееся в романе, функцио-
нирует в русском языке в нескольких основных значениях. Совре-
менный Словарь русского языка дает следующие толкования:
«1. Совокупность высших морально-этических принципов личности.
2. Почет, уважение.

ß 2. ƒÛ̋Î̧ Í‡Í ËÒÔ̊Ú‡ÌËÂ ‚ ‰ÛıÓ‚ÌÓÈ ·ËÓ„р‡ÙËË „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
135
3. Высокое звание, должность, чин, почесть.
4. То, что дает право на почет, уважение.
5. О том, кем или чем гордятся, кому или чему отдают дань ува-
жения, восхищения и т. п.»
226
.
В Словаре Даля это понятие определено несколько по-иному:
«1. Внутреннее нравственное достоинство человека, доблесть,
честность, благородство души и чистая совесть.
2. Условное, светское, житейское благородство, нередко ложное,
мнимое.
3. Высокое званье, сан, чин, должность.
4. Внешнее доказательство отличия; почет, почесть, почтенье, че-
ствованье, изъявленье уважения, признание чьего превосходства.
5. Оказывать почтенье или честь, почет, изъявлять уваженье или
отдавать должные, приличные почести»
227
.
Таким образом, в толковании Даля, отражающем восприятие со-
временников Пушкина, понятие честь в его первом значении неот-
делимо от совести, то есть проявления высшего нравственного зако-
на в самом человеке, в его душе
228
. В свою очередь, второе значение
этого слова у Даля имеет противоположную семантику, и именно в
этом значении оно в данном фрагменте употребляется автором —
как ложная ценность, кумир современного человека и общества в
целом. Таким образом, в авторской реплике имплицируется кумиро-
творение — доминантное для общественного сознания эпохи миро-
воззренческое начало, в котором обнаруживаются несомненные и
характерные признаки язычества.
В современном сознании основной характерной чертой языческо-
го мировоззрения обычно считается многобожие. Этот признак и
выделяется в качестве главного в толковом словаре современного
русского языка: «Язычество — общее название древних религий, ха-
рактерной особенностью которых, в отличие от христианства, исла-
ма, буддизма, иудаизма являлось многобожие»
229
. Однако нельзя не
учитывать, что само многобожие как основа видения мира возникло,
226
Словарь русского языка. — Т . 4. — С. 672.
227
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 4. — С. 599.
228
Об этом упоминает и В. С. Непомнящий — см.: Непомнящий В. С. Вбли-
зи свободного романа: главы для книги. Гл. 1: Начало большого стихотворе-
ния // Непомнящий В. С. Пушкин: Избранные работы 1960 — 1990-х гг. —
М.: Жизнь и мысль, 2001. — Т . 1: Поэзия и судьба. — С. 380.
229
Словарь русского языка. — Т . 4. — С. 781.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
136
по христианским представлениям, вследствие своеобразной «раско-
лотости» сознания, наступившей в результате поврежденности чело-
веческой природы после первородного греха: «По существу своему
язычество — это наследие и продолжение грехопадения»
230
, — отме-
чал выдающийся русский философ Л. А. Тихомиров. Кардинальная
трансформация человеческого «естества» повлекла за собой измене-
ние картины мира, исчезновение целостности восприятия. Принци-
пиальные изменения произошли и во взаимоотношениях человека с
Высшими силами: любовь и внутреннее согласие земного чада с его
Небесным Отцом сменились враждебным противостоянием потусто-
роннему миру, для борьбы с которым стали привлекаться и возмож-
ности магии. Главной целью человека стало теперь обретение выс-
шей власти над всей вселенной.
Языческое начало проявляется в человеке, помимо прочего, в
беспредельном эгоцентризме, полной сосредоточенности на себе са-
мом, исключающей возможность выхода за пределы своего я и во-
площающейся в принципе самоутверждения. Как писал, основыва-
ясь на святоотеческом учении святитель Игнатий (Брянчанинов),
«самомнение и гордость в сущности состоят в отвержении Бога и
в поклонении самому себе. Они — утонченное, труднопонимаемое и
трудноотвергаемое идолопоклонство»
231
. Воспринимая себя центром
всего мироздания, средоточием вселенной, человек перестает ощу-
щать и признавать свою подвластность Высшему суду, что проявля-
ется в вытеснении нравственного закона и замене его в человеческой
душе своеволием, капризом, полным подчинением своему желанию.
Под воздействием страстей, возникших в поврежденной человече-
ской натуре, ослабевает и редуцируется понятие греха, укрепляется
представление о вседозволенности и стремление к утверждению
своей воли. Овладевая душой, страсти вытесняют нравственный за-
кон, а место истинных ценностей занимают теперь ценности ложные
—
кумиры. Основанные на гордыне, завладевшей человеком после
первородного греха, страсти становятся внутренними качествами
души, разрушающими ее и проявляющими себя по-разному в раз-
личные моменты жизни.
230
Тихомиров Л. А . Религиозно-философские основы истории. — М.: Фон-
дИВ, 2007.— С. 62 .
231
Практическая энциклопедия... — С. 161.

ß 2. ƒÛ̋Î̧ Í‡Í ËÒÔ̊Ú‡ÌËÂ ‚ ‰ÛıÓ‚ÌÓÈ ·ËÓ„р‡ÙËË „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
137
Просветительская философия, исходящая в понимании челове-
ческой души из представлений о ее идеальности, предлагает выход в
борьбе с окружающей человека средой, с несовершенным миром,
христианство же настаивает на самоуглублении и борьбе с собст-
венным несовершенством. Согласно христианской антропологии,
для поврежденной первородным грехом человеческой натуры не-
возможно полное и совершенное избавление от страстей, но воз-
можно приближение к идеалу (в христианской терминологии
обóжение, поскольку идеалом является Христос), которое достига-
ется лишь постоянной и очень упорной внутренней работой, дли-
тельным нравственным трудом.
Поведение обоих пушкинских героев, трудно объяснимое с пози-
ции просветительской антропологии, основывающейся на идее ра-
зумного начала как главенствующего в натуре человека и опреде-
ляющего его поведение, очень хорошо понятно с точки зрения хри-
стианского учения о страстях. События романа отчетливо показыва-
ют, что болезненное искажение человеческой натуры проявляется в
поступках как одного, так и другого героя. Находясь во власти стра-
стей, они не в состоянии освободиться, так как даже не понимают, в
каком глубоком духовном плену находятся. Являясь центральным
событием романа, дуэль становится для обоих героев важнейшим
испытанием, которого ни один из них не выдерживает. Главная при-
чина этого оказывается общей для них обоих: в полной мере обладая
внешней свободой, герои лишены свободы внутренней.
Онегин, который, не желая того, спровоцировал дуэль с Ленским,
по-настоящему не верит в ее возможность. Как установил Ю. М.
Лотман, пушкинский герой грубо нарушает дуэльные правила: он
появляется на месте поединка с опозданием на два часа, привезя с
собой в качестве секунданта слугу (что было прямым оскорблением
Зарецкому как секунданту Ленского). В свою очередь Зарецкий, в
нарушение правил, не ищет никакой возможности, чтобы примирить
противников и не допустить кровавого исхода. «Онегин и Зарецкий
—
оба нарушают правила дуэли. Первый, чтобы продемонстриро-
вать свое раздраженное презрение к истории, в которую он попал
против собственной воли и в серьезность которой все еще не верит, а
Зарецкий потому, что видит в дуэли забавную историю, предмет
сплетен и розыгрышей... Поведение Онегина на дуэли неопровер-
жимо свидетельствует, что автор хотел его сделать убийцей понево-

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
138
ле»
232
. Знаменательно, что А. И. Герцен, соотносивший себя самого с
Онегиным и видевший в Ленском отрока «с печатью рока на челе»,
считал, что Онегин «любил его и, целясь в него, не хотел ранить»
233
.
«Не по злобе, а по небрежности погубил Ленского Онегин», — при-
ходит к выводу А. Слонимский
234
.
В центре внимания Пушкина психологический парадокс: призна-
вая свободу главной ценностью, всю жизнь стремясь избавиться от
какой-либо зависимости, презирая и отвергая общепринятые уста-
новки, главный герой романа «в шестой главе ЕО изменяет себе:
против собственного желания он признает диктат норм поведения,
навязываемых ему Зарецким и "общественным мнением", и тут же,
теряя волю, становится куклой в руках безликого ритуала дуэли»
235
.
Определяя причины поведения Онегина, Белинский в качестве глав-
ной увидел «fatum, заключающийся в действительности»
236
, освобо-
диться от влияния которой, по его мнению, не во власти человека.
Великий критик, воспринявший пушкинского героя с позиций про-
светительства, назвал его «эгоистом поневоле», объяснив, что «в его
эгоизме должно видеть то, что древние называли "fatum"»
237
. Всо-
ветское время в истолкованиях поступков Онегина также преоблада-
ли мотивировки социологического плана и вина за преступление
возлагалась обычно на «среду», оказавшую пагубное влияние на
личность героя. «В дуэли Онегин опять повинуется закону того об-
щества, того "света", которые его сформировали и от которых может
проистечь только зло. Отрицание культуры этого общества в романе
и находит высшее проявление в том, что эта культура толкнула
Онегина на убийство», — утверждал Г. А . Гуковский. И далее: «На
протяжении всей главы в Онегине борется человеческое с ти-
пическим, прирожденные черты человека — с искусственными,
привитыми ему чертами светского общества»
238
. Более точно выра-
232
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 535 .
233
Герцен А. И. О развитии революционных идей в России // Герцен А. И.
Собр.соч.:в8т. — М.:Правда,1975. — Т.3. — С.423.
234
Слонимский А. Мастерство Пушкина. — С. 324 .
235
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 537.
236
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья восьмая. — Т . 6.
—
С. 396.
237
Там же. — С. 387.
238
Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. — С. 246—247
(разрядка автора. — Н. Ж.).

ß 2. ƒÛ̋Î̧ Í‡Í ËÒÔ̊Ú‡ÌËÂ ‚ ‰ÛıÓ‚ÌÓÈ ·ËÓ„р‡ÙËË „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
139
жающим суть этого романного события представляется мнение, вы-
сказанное С. Г . Бочаровым: «Дуэль — центральное, поворотное со-
бытие, она стала неизбежной, но ее могло бы не быть. К ней привело
сцепление многих случайностей, которому не случайно в то же вре-
мя не могли сопротивляться герои. Автор несколько раз говорит о
том, как можно было бы остановить роковой ход события, не будь
его участники так внутренне одиноки и ослеплены разного рода ус-
ловностями — общественными, как Онегин, или даже поэтическими,
как Ленский. Герои одновременно и предопределены этими роковы-
ми силами, и свободны... Дуэли, сделавшейся неизбежной, могло бы
не быть, и автор многократно в тексте с помощью своей излюблен-
ной формы сослагательного наклонения, которая непрестанно рабо-
тает у него в романе, намечает вокруг рокового хода событий эти
возможности иных, спасительных поворотов, которые были в руках
у героев. Вся фабула дуэли инструментована сослагательными обо-
ротами. Нам на каждом шагу показано это "или — или события"»
239
.
Анализ ценностного уровня художественной системы романа по-
казывает, что Пушкиным проблема внешней и внутренней свободы
рассматривается через оппозицию противоположных аксиологиче-
ских систем. В том, как складываются события, приведшие к дуэли,
действительно просматривается образ некоей надличностной силы,
видна рука Судьбы, явственно звучит тема Рока. В финале, в письме
Онегина Татьяне мотив Судьбы возникнет вновь. Среди причин сво-
его отъезда из деревни Онегин назовет и эту: «Еще одно нас разлу-
чило... // Несчастной жертвой Ленский пал...» [5, 180—181], как бы
возлагая вину на роковые обстоятельства и тем самым снимая ее с
себя. Однако все происходящее отчетливо показывает, что ход собы-
тий организуется «скрещеньем воль» самих участников, ставших иг-
рушками собственных страстей. Со всей очевидностью обнаружива-
ется в пушкинском романе неумолимая логика: власть над челове-
ком Судьбы, высшего начала в языческой системе мировосприятия,
возникает в том случае, если он сам, отвергнув нравственный закон,
отдает свою душу во власть страстей. По христианским представле-
ниям, в любой сложной жизненной ситуации человек оказывается
перед выбором, за который он впоследствии и должен нести ответ-
ственность.
239
Бочаров С. Г. О реальном и возможном сюжете («Евгений Онегин») //
Динамическая поэтика: от замысла к воплощению . — М.: Наука, 1990. —
С. 26 —27.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
140
Будучи уголовным преступлением, дуэль в России преследова-
лась по закону, и противники и секунданты могли подвергнуться до-
вольно серьезному наказанию. «Однако, судя по тексту романа, ду-
эль Онегина и Ленского вообще не сделалась предметом судебного
разбирательства. Это могло произойти, если приходской священник
зафиксировал смерть Ленского как последовавшую от несчастного
случая или как результат самоубийства. Строфы XL—XLI шестой
главы... позволяют предположить, что Ленский был похоронен вне
кладбищенской ограды, то есть как самоубийца»
240
. Уклонившись от
юридического наказания, Онегин не может избежать морального:
его психологическое состояние после дуэли вполне определенно —
он испытывает сильнейшие муки совести. Но забвение нравственно-
го закона приводит к тому, что в его душе оказывается стертым,
размытым само понятие греха. В соответствии с представлением о
роковой предрешенности происшедших событий, он отбрасывает
мысль о собственной ответственности, лишая себя, таким образом,
возможности духовного покаяния, без которого не может быть на-
стоящего очищения души. Именно этим объясняется его внутреннее
состояние во время путешествия, тот эмоциональный настрой, ха-
рактер которого так точно передает рефрен: «тоска, тоска!»
Его душа находится во власти темных сил — ярким подтвержде-
нием этому является эпизод в самом начале романа, когда вместе с
мыслями об умирающем дяде происходит призывание героем черта:
«...Вздыхать и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя?» [5,
9]. Рассмотренный через сюжетные параллели с байроновским «Дон
Жуаном» и «Мельмотом Скитальцем» Ч. Р. Метьюрина
241
, этот обо-
рот обнаруживает свое знаменательное, а не междометное значе-
ние
242
. Именно поэтому он может быть соотнесен не только с извест-
ным фольклорным сюжетом «чертыхания как нечаянного призыва-
ния нечистой силы», но и с широким кругом сюжетов о человеке, за-
ложившем душу черту. Неявный намек на договор с нечистой силой,
присутствующий в первой строфе романа, обретает затем отчетли-
вые черты в метафизической реальности сна Татьяны.
240
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 538 .
241
Набоков В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина. —
С. 37—38 .
242
См: Лотман Ю. М. «Когда же черт возьмет тебя?» // Лотман Ю. М. Пуш-
кин. — С. 339—342 .

ß 2. ƒÛ̋Î̧ Í‡Í ËÒÔ̊Ú‡ÌËÂ ‚ ‰ÛıÓ‚ÌÓÈ ·ËÓ„р‡ÙËË „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
141
В формировании жизненных принципов Онегина огромное зна-
чение имело сознание своей исключительности и безусловного пре-
восходства над окружающими — в таком самоощущении прояви-
лись важнейшие и характернейшие черты времени. С именами На-
полеона и Байрона, сопровождающими пушкинского героя, возника-
ет на страницах романа образ великого человека, имеющего право на
безграничную свободу от любых законов, человеческих или Божьих,
и в отчуждении от мира и от людей реализующего подспудный де-
монический потенциал. И, наконец, важнейшим показателем стано-
вится то состояние уныния, в котором постоянно находится герой и
которое в православном сознании всегда является следствием дья-
вольского воздействия.
Присутствуя в жизни Онегина как отвлеченные понятия, предмет
философских бесед и споров, добро и зло после дуэли обретают ре-
альные очертания. Душа Онегина взыскует обновления, преображе-
ния, возрождения. Но, скитаясь по земным просторам, полностью
погрузившись в пространство дольнего мира, пораженный скепти-
цизмом и безверием герой не в состоянии понять, что спасение воз-
можно для него только в мире горнем, в обители Истины и Любви.
ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ ‰ÓÏËÌ‡ÌÚ̊
‚ ÒÓÁÌ‡ÌËË “‡Ú̧ˇÌ̊ À‡рËÌÓÈ
В художественном мире пушкинского романа Татьяна Ларина,
как давно заметили исследователи, обладает особым статусом и осо-
бой близостью к автору, подчеркнутой тем, что именно с ней в даль-
нейшем будет связан образ музы, которая поэту в это время
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках [5, 167].
В пушкинском романе Петербург и деревня, по общему призна-
нию исследователей, образуют оппозицию как противоположные
друг другу пространства: Петербург как воплощение Запада, деревня
—
Руси. Важнейшее место в этом противопоставлении принадлежит
образу Дома. Воплощенный в петербургской жизни Онегина в иска-
женном, неистинном виде, в «деревенской» системе ценностей Дом
оказывается безусловным центром. Образ такого Дома появляется в
романе вместе с изображением семьи Лариных. Жизнь четы Лари-

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
142
ных, проходящая перед читателем в предельно сжатом, «сконцен-
трированном» виде, наполнена житейски-бытовым содержанием, и
этот быт, укорененный в деревенском укладе, имеет принципиаль-
ные отличия от петербургского быта Онегина. Не случайно стили-
стика описаний здесь обладает ярко выраженной двойственностью,
сочетая высокое с обыденным:
И так они старели оба.
И отворились наконец
Перед супругом двери гроба,
И новый он приял венец.
Он умер в час перед обедом,
Оплаканный своим соседом,
Детьми и верною женой
Чистосердечней, чем иной [5, 52].
Анализируя этот фрагмент, исследователь отмечает: «Высокая по-
этика XVIII в. воспринимается как штамп, за которым стоит архаиче-
ское и наивное сознание, провинциальная культура, простодушно пе-
реживающая вчерашний день общенационального умственного разви-
тия. Однако стих "Чистосердечней, чем иной" обнаруживает в архаиче-
ском штампе не ложную фразу, а содержание истины»
243
. Стилистиче-
ские «переключения» создают эффект тонкой авторской иронии, объ-
ектом которой здесь может быть не столько «простой и добрый барин»
с его примитивными интересами и ограниченным кругозором, сколько
насмешливый читатель, готовый высмеять этот образ жизни.
Деревенский уклад Лариных близок к природному существова-
нию, а отсутствие духовных запросов восполняется сердечным про-
стодушием, позволяющим умудренно-спокойно принимать не только
свою судьбу, включенную в неостановимое движение времени, но и
смерть — как неизбежность, завершающую жизненный путь человека.
В самой размеренности их жизни проступает приверженность традициям
и незыблемость уклада, именуемого патриархальным, а значит, несущего
в себе отцовское начало. По справедливому замечанию Т.И. Радомской,
«мир деревни заключает в себе потенциальные возможности идеаль-
ного домостроения», хотя они и «далеки от изображаемой автором ре-
альности»
244
.
В провинциальной усадебно-деревенской жизни отчет-
243
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 427.
244
Радомская Т. И. Дом и отечество в русской классической литературе пер-
вой трети XIX в.: опыт духовного, семейного, государственного устроения.
—
М.: Совпадение, 2006. — С. 121 .

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ ‰ÓÏËÌ‡ÌÚ̊ ‚ ÒÓÁÌ‡ÌËË “‡Ú̧ ˇÌ̊ À‡рËÌÓÈ
143
ливо выражает себя народное начало, совершенно исчезнувшее в пе-
тербургском аристократическом кругу, — правда, прежде всего оно
дает о себе знать во внешних проявлениях, где события религиозного
характера находятся в одном ряду с житейски-бытовыми, воплощаясь
в так называемом «обрядоверии»
245
:
Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины;
Два раза в год они говели;
Любили русские качели,
Подблюдны песни, хоровод;
В день Троицын, когда народ
Зевая слушает молебен,
Умильно на пучок зари
Они роняли слезки три;
Им квас как воздух был потребен... [5, 52]
Для героини-«отроковицы» особым миром становятся романы,
именно в них реализуется отличающая ее с детства глубокая внут-
ренняя потребность какого-то совершенно иного, высокого, «мета-
физического» пространства, противоположного житейски-бытовому,
постоянно окружающему ее. «Ей рано нравились романы; // Они ей
заменяли все», — замечает автор [5, 49]. Это «все» включает в себя,
видимо, не только повседневные занятия и обычный круг общения,
но и мистические, религиозные потребности души, столь сильно
проявляющие себя в пушкинской героине, с раннего детства погру-
женной в свой внутренний мир, остающийся скрытым и непонятным
для ее близких. «"Русская душой", хотя и не расстающаяся с фран-
цузскими и английскими романами, Татьяна — одно целое с русской
природой, русской стариной, прошлым своего народа»
246
. Но наме-
тившаяся было параллель между Татьяной и ее матерью, которая в
юности тоже жила книжными мечтами, в полной мере обнаруживает
их различие: в противоположность Лариной-старшей, увлеченной
литературными героями, но воспринимавшей их только со слов мос-
ковской кузины («Она любила Ричардсона // Не потому, чтобы про-
чла...» [5, 49]), Татьяна самостоятельно осваивает романный мир,
вникая в него внимательно и глубоко.
245
Православие. — С. 599.
246
Драгомирецкая Н. В . А. С. Пушкин. «Евгений Онегин»: манифест диало-
га-полемики с романтизмом. — М.: Наследие, 2000. — С. 161.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
144
Изображение увлеченной чтением героини, постоянно погружен-
ной в придуманный, воображаемый мир, противоположный житей-
ской реальности, сопровождается авторскими размышлениями о ро-
манах прежних и новых, где за шутливо-иронической интонацией
угадывается серьезная мысль, связанная с проблемой смены системы
ценностей:
А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен, и в романе,
И там уж торжествует он [5, 60].
Представленная в авторских размышлениях оппозиция доброде-
тель — порок эксплицирует тему греха, которая в черновом вариан-
те звучала еще более отчетливо и явно: представляя поэзию Ленско-
го, автор противопоставлял его другим современным поэтам:
Не пел порочной он забавы,
Не пел презрительных Цирцей,
Он оскорблять гнушался нравы
Избранной лирою своей;
Поклонник истинного счастья,
Не славил сетей сладострастья,
Постыдной негою дыша,
Как тот, чья жадная душа,
Добыча вредных заблуждений,
Добыча жалкая страстей,
Преследует в тоске своей
Картины прежних наслаждений
И свету в песнях роковых
Безумно обнажает их [5, 515].
В окончательной редакции было снято и прямое обращение авто-
ра к таким поэтам с резкой оценкой их деятельности:
Несчастные, решите сами,
Какое ваше ремесло;
Пустыми звуками, словами
Вы сеете разврата зло [5, 516].
Но и в окончательной редакции мысль автора выражена предель-
но отчетливо: новое время характеризуется ценностным сломом,
прежние аксиологические установки осознаются современным соз-
нанием как устаревшие — в романе, как и в жизни. Тема воздействия

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ ‰ÓÏËÌ‡ÌÚ̊ ‚ ÒÓÁÌ‡ÌËË “‡Ú̧ ˇÌ̊ À‡рËÌÓÈ
145
культуры на личность (появлявшаяся ранее в связи с образом Лен-
ского) возникает теперь в ином ракурсе: как проблема влияния ино-
земных культурных и этических традиций на все русское общество,
которое на протяжении XVIII века уже испытало сильнейшую
трансформацию традиционных национальных устоев.
Круг чтения самой известной пушкинской героини привлекал
внимание критиков еще со времен Белинского, высказавшего мне-
ние, что «она не умела бы ни понять, ни выразить собственных
ощущений, если бы не прибегла к помощи впечатлений, оставлен-
ных на ее памяти плохими и хорошими романами, без толку и без
разбора читанными ею...»
247
. В авторском восприятии этот круг чте-
ния получает вполне определенную семантическую окраску. Прежде
всего, рифма роман — обман, появившаяся при первом разговоре о
романах («Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли все; // Она
влюблялася в обманы // И Ричардсона, и Руссо» [5, 49]), в дальней-
шем возникает снова. После знакомства с Онегиным, в поисках со-
ответствий между литературой и жизнью, Татьяна с еще большим
упоением погружается в любимые книги:
Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьет обольстительный обман! [5, 59]
Такое настойчивое повторение, привлекая внимание читателя,
создает совершенно определенный смысловой акцент. Оценочный
характер изображению придают и эпитеты: определение романов как
«пищи роковой» подкрепляется семантикой отравы («пьет оболь-
стительный обман») и угрозы («Одна с опасной книгой бродит» [5,
59]). В увлеченности Татьяны литературными героями, как показы-
вает автор, проявляется свойственный вообще поврежденной чело-
веческой природе психологический механизм кумиротворения:
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль вечный жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар [5, 60].
247
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья девятая. — Т. 6 .
—
С. 416.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
146
Слово кумир толкуется в Словаре Даля не только в своем прямом
значении — как «изображение, изваяние языческого божества; идол,
истукан или болван», но и в переносном: «предмет бестолковой
любви, слепой привязанности»
248
. В этом определении раскрывается
важнейшая черта любовной страсти — слепая привязанность, в ко-
торой все силы души, все помыслы направлены только на объект
любви, и смысл жизни заключен лишь в нем одном, а весь остальной
мир как бы исчезает из поля зрения влюбленного. Захваченный стра-
стным любовным переживанием человек, пребывая в состоянии не-
прерывного эмоционального напряжения, не может избежать ослеп-
ления: он отдает свою душу в жертву кумиру, идолу (образ которого
создан его собственным воображением) и, что парадоксально, полу-
чает наслаждение даже от своего страдания. Об этом же в свое время
писал М. О . Гершензон: «Пушкин многократно свидетельствует: же-
лание, страсть — в сущности беспредметны, не направлены ни на
что внешнее; действительно, ведь желание — не что иное, как позыв,
обращенный внутрь самой души, именно мечта о том, чтобы замкну-
тая сила наполнила меня. Но здесь ущербную душу подстерегает со-
блазн: так как ей не дано воззвать в себе полноту своей волею, то она
устремляется на внешнее, как огонь на хворост, чтобы разгореться.
Так из общего голода рождается конкретное желание или конкретная
страсть. Так Пушкин рисует состояние Татьяны накануне любви.
<...> И гениальные строки в письме Татьяны говорят о том, как об-
щий голод души субъективно преображается в конкретную страсть:
"Ты в сновиденьях мне являлся..."»
249
.
Именно в романах в значительной мере проявляет себя важней-
шая особенность мировоззрения Нового времени — сакрализация
любви, возведение ее в ранг высших ценностей. Любовная страсть,
осмысленная западноевропейской литературной традицией XVIII ве-
ка как ни с чем не сравнимое особое душевное состояние, высшая
точка психологического развития, в творчестве романтиков стала
изображаться уже как экстаз, как всеобъемлющее и молитвенное,
воспламеняющее душу чувство, которое может вознести человека на
вершину блаженства или повергнуть в пучину отчаяния. Романтиче-
ская любовь-страсть вбирала в себя всего человека, захватывала в
плен все его существо и направляла на любимого все силы души,
248
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 2. — С. 217.
249
Гершензон М. О. Мудрость Пушкина // Гершензон М. О. Ключ веры.
Гольфстрем. Мудрость Пушкина. — М.: Аграф, 2001. — С. 246 —247.

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ ‰ÓÏËÌ‡ÌÚ̊ ‚ ÒÓÁÌ‡ÌËË “‡Ú̧ ˇÌ̊ À‡рËÌÓÈ
147
требуя ответной жертвенной самоотдачи. Европейские романтики
возвели любовь в ранг религиозного слияния двух душ, в таинство
мистического откровения. Как показывает Пушкин, не только воз-
растными и психологическими причинами («Пора пришла» [5, 58]),
но в огромной степени влиянием литературы, представляющей лю-
бовь как высшую ценность жизни, подготовлено чувство влюблен-
ности в душе Татьяны:
Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой [5, 58].
В самом слове роковой, как уже было отмечено, различаются два
значения: «1. Предопределенный... роком, неотвратимый, неизбеж-
ный; 2. Решающий, предопределяющий судьбу кого-л ., чего-л.»
250
.
Употребленное Пушкиным словосочетание заключает в себе одно-
временно и тот и другой смысл: как предопределенности судьбой,
так и того, что предопределяет судьбу, выражая, таким образом,
прямую зависимость личности и судьбы.
Литературные увлечения героини подкрепляются мистическими
склонностями («Татьяна верила преданьям // Простонародной стари-
ны...» [5, 101]), в которых можно увидеть проявление языческого на-
чала: «Здесь нам открывается, — пишет прот. В . Резников, — порази-
тельная картина религиозной, но языческой души, для которой Бог
еще не высвободился из природы, и она, желая услышать высшую во-
лю, жадно глядит вокруг. <...> ...Оставляя без внимания окружаю-
щий бытовой мир, воображение Татьяны устремлено в "мир иной";
оно напряженно ожидает волеизъявления этого невидимого мира че-
рез видимый мир природы. Татьяна ожидает ясного, определенного
"слова". Таким "словом" для нее и оказывается Онегин. И опознава-
тельным знаком, неопровержимо в глазах Татьяны свидетельствую-
щим о родстве Онегина с иным миром, стало отрицание обыден-
ного»
251
. Как в поведении вообще, так и в самом чувстве Татьяны к
Онегину отчетливо ощущается влияние прочитанных ею романов, что
в авторском изложении интонируется определенной долей иронии:
«... душа ждала... кого-нибудь, // И дождалась...» [5, 58]
250
Словарь русского языка. — Т . 3. — С. 728.
251
Резников В. К.., прот. Размышления на пути к вере: ключевые проблемы
бытия в творчестве А. С. Пушкина. — М.: Лепта-Книга, 2006. — С. 136 —137.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
148
Татьяна воспринимает Онегина так же, как Ленский воспринима-
ет Ольгу: сквозь призму литературы. По справедливому суждению
Л. С. Выготского, «любовь Татьяны везде изображена как вообра-
жаемая любовь, везде подчеркнуто, что она любит не Онегина, а ка-
кого-то героя романа, которого она представила на его месте»
252
.
«Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов» [5, 59],
Татьяна создает в своем сознании и образ Онегина, экстраполируя на
него качества известных ей литературных героев — в их ряду автор
выделяет два противоположных полюса: с одной стороны, безуко-
ризненно добродетельный Грандисон, с другой — Ловлас, воплоще-
ние коварного, но обаятельного зла. В соответствии с этой заимство-
ванной в романах типологией Татьяна воспринимает и Онегина, пы-
таясь установить близость «милого героя» к одному из двух полярно
противоположных типов. Автор, обычно уклоняющийся от прямых
характеристик, в этом случае нарушает свой принцип, выступая с
открытой оценкой Онегина:
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон [5, 60].
В дальнейшем авторское представление о нем выражается еще
отчетливее: в прямых обращениях к героине, которую он как будто
стремится предостеречь, возникает образ человека, несущего в себе
гибельное начало, а через мотив соблазна явственно обнаруживает-
ся тема греха:
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь,
Ты негу жизни узнаешь,
Ты пьешь волшебный яд желаний...
<...>
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой [5, 61—62].
252
Выготский Л. С. Психолог ия искусства. — М.: Искусство, 1968. — С. 285.

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ ‰ÓÏËÌ‡ÌÚ̊ ‚ ÒÓÁÌ‡ÌËË “‡Ú̧ ˇÌ̊ À‡рËÌÓÈ
149
Таким образом, в характере Онегина, формирующемся в созна-
нии читателя столкновением различных мнений и соотнесением со
многими литературными персонажами, одна из сторон выделяется
как доминирующая и получает достаточно четкое обозначение. В то
же время свойственная ему личностная неопределенность не снима-
ется: продолжая диалог с героиней, задумавшейся над написанным
письмом, автор ставит вопрос, как будто выявляя не только ее, но и
свое собственное «непонимание» истинной сути Онегина:
Письмо готово, сложено...
Татьяна! Для кого ж оно? [5, 65]
Своеобразным ответом на этот вопрос становится все дальнейшее
поведение Онегина с Татьяной, отчетливо показывающее, что осно-
вой, доминантой изображения его личности является противоречи-
вость. Прежде всего, состояние Онегина после прочтения письма
оказывается прямо противоположным предыдущим авторским ха-
рактеристикам:
Но, получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был:
Язык девических мечтаний
В нем думы роем возмутил;
И вспомнил он Татьяны милой
И бледный цвет и вид унылый;
И в сладостный, безгрешный сон
Душою погрузился он.
Быть может, чувствий пыл старинный
Им на минуту овладел;
Но обмануть он не хотел
Доверчивость души невинной [5, 80].
В объяснении Онегина с Татьяной проявляется не характерная,
казалось бы, для него неподдельная искренность и прямота, не ис-
ключающая, правда, элемента некоторой игры, существования в оп-
ределенной роли, тонко уловленного автором («Так проповедовал
Евгений...» [5, 83]). «Странное совмещение представляет собой от-
вет Онегина на это письмо, — отмечает исследователь. — Перед на-
ми обдуманная "проповедь", —"урок", который, в отличие от преж-
них (дававшихся в "тишине"), не сопутствует обману, а напротив,
являет "души прямое благородство". Но все же это определенная
роль и поза. Отсюда впоследствии двойственная оценка события

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
150
Татьяной»
253
. В то же время комментарий автора, хотя и не лишен-
ный иронического оттенка, обращает внимание читателя на прекрас-
ные, высокие стороны личности Онегина:
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство... [5, 83]
Так в авторском изображении характер Онегина колеблется меж-
ду двумя полюсами, в широчайшем диапазоне от Ловласа до Гран-
дисона. В сознании Татьяны, которая, как и Ленский, воспринимает
мир с детским прямодушием и даже некоторой прямолинейностью,
невозможно совмещение таких взаимоисключающих качеств в од-
ном человеке, а ее попытки установить близость «милого героя» к
одному из двух полярно противоположных типов остаются безус-
пешными. Однако, видя в любви высшую жизненную ценность, не
сомневаясь в предопределенности их встречи («То в вышнем сужде-
но совете... // То воля неба: я твоя...» [5, 70]), она в равной степени
готова принять любой из них. Обращаясь в своем письме к Онегину,
она с детской доверчивостью предлагает ему самому разрешить му-
чительный для нее вопрос, признавая в нем, таким образом, наивыс-
шую для себя инстанцию:
Кто ты, мой ангел ли хранитель
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это все пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное... [5, 71]
«В высшей природе существа Онегина Татьяна не сомневается; а
сомневается лишь в том... абсолютное добро или абсолютное зло
представляет Евгений», — считает прот. Вячеслав Резников. Но
свою волю она готова отдать Онегину, «несмотря ни на что, кем бы
он ни был, посланцем добра или зла»
254
. Это находит свое подтвер-
ждение в ее мыслях о предстоящем: «Погибну, — Таня говорит. —
253
Тамарченко Н. Д . Русский классический роман XIX века... — С. 110.
254
Резников В. К .., прот. Размышления на пути к вере. — С. 143—144 .

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÂ ‰ÓÏËÌ‡ÌÚ̊ ‚ ÒÓÁÌ‡ÌËË “‡Ú̧ ˇÌ̊ À‡рËÌÓÈ
151
Но гибель от него любезна» [5, 120]. Несмотря на высказанные в за-
ключительных стихах мучающие ее колебания, сразу же после во-
проса, поставленного перед Онегиным, она принимает для себя
окончательное решение:
Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю... [5, 71].
В самом акте «вручения судьбы» проявляется тяготение Татьяны
одновременно к двум аксиологическим системам. С одной стороны,
в ее подчинении страстному чувству («Блаженство темное зо-
вешь...», — предупреждает ее автор), в готовности отдать душу во
власть своему избраннику обнаруживаются несомненные языческие
черты; с другой стороны, сам акт «вручения себя» является ярко вы-
раженным свидетельством традиционного национально-религиоз-
ного начала в ее душе. Подтверждение этой мысли содержится в од-
ной из работ Ю. М. Лотмана по истории культуры.
Исследуя архаические социокультурные модели, ученый выделя-
ет две, противоположные друг другу, одну из которых (с известной
степенью условности) именует магической, а другую — религиозной.
Принципиальным различием между ними является то, что «в основе
религиозного акта (в противоположность магическому.
—
Н. Ж.)
лежит не обмен, а безоговорочное вручение себя во власть. Одна
сторона отдает себя другой без того, чтобы сопровождать этот акт
какими-либо условиями, кроме того, что получающая сторона при-
знается носительницей высшей мощи». Таким образом, «отношения
этого типа имеют характер не договора, а безусловного дара»
255
. Вто
время как на Западе «договорное сознание, магическое по своей да-
лекой основе, было окружено авторитетом римской государственной
традиции»
256
и стало доминирующим, на Руси после принятия хри-
стианства оно осознавалось как языческое по своей природе и было
255
Лотман Ю. М. «Договор» и «вру чение себя» как архетипические модели
культуры // Ученые записки Тартуского гос. ун-та . Проблемы литературной
типологии и исторической преемственности: труды по русской и славянской
филологии. XXXII: Литературоведение. — Тарту: Б. и., 1981. — С. 4.
256
Тамже. — С.5.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
152
отвергнуто. «Построенная в "Домострое" изоморфная модель: Бог во
вселенной, царь — в государстве, отец — в семье — отражала три
степени безусловной врученности человека и копировала религиоз-
ную систему отношений на других уровнях»
257
. Религиозная модель,
традиционная для национального сознания и укорененная в нем,
становится для Татьяны основой в ее отношении к Онегину, кото-
рый, в силу сакрализации любовного чувства, приобретает духовный
статус и воспринимается ею в качестве высшей инстанции.
Сходную мысль, выраженную Д. Дарским в неопубликованном
докладе «Пушкин и Достоевский» (1924), приводит С. Г. Бочаров в
своей работе, посвященной сопоставлению Онегина и Ставрогина.
Отметив, что «Д. Дарский уподобил и Татьяну у Пушкина, и Хромо-
ножку у Достоевского евангельским мудрым девам, ожидающим с
зажженными светильниками небесного жениха», ученый далее раз-
вивает эту мысль: «Это оправданное уподобление... Обе героини
переживают самый момент явления героя — как богоявление — как
он войдет: "Ты чуть вошел — я вмиг узнала...". У обеих результатом
прозрения становится развенчание этого чудесного образа»
258
.
Личный выбор, совершенный без благословения родителей, не
освященный таинством брака, воспринимается Татьяной, тем не
менее, как единственно верный, поскольку вызван искренним
чувством. Проявляя с точки зрения православных религиозных
установок несомненное своеволие, героиня абсолютно уверена,
что действует в соответствии с Высшей — Божьей волей, так как
чувство влюбленности уже само по себе является для нее безус-
ловным свидетельством высокой истинности всего происходяще-
го в ее душе. Еще более отчетливо это звучало в черновых вари-
антах: после стихов «Вся жизнь моя была залогом // Свиданья
верного с тобой» следовало:
Ты мне внушал мои моленья
И веры благодатной жар... [5, 594]
Так процесс сотворения кумира переходит для пушкинской героини
из литературы в жизнь.
257 258
257
Лотман Ю. М. «Договор» и «вручение себя»... — С. 8 .
258
Бочаров С. Г. Французский эпиграф к «Евгению Онегину » (Онегин и
Ставрогин) // Московский пушкинист — I. — М.: Наследие, 1995. — С. 224.

ß 4. ́–ÓÌ “‡Ú̧ˇÌ̊a Í‡Í ÒÂÏ‡ÌÚË̃ÂÒÍËÈ ˆÂÌÚр рÓÏ‡Ì‡
153
ß 4. ́–ÓÌ “‡Ú̧ˇÌ̊a
Í‡Í ÒÂÏ‡ÌÚË̃ÂÒÍËÈ ˆÂÌÚр рÓÏ‡Ì‡
Проблема личности Онегина, его истинной сущности впервые
встает перед Татьяной после ее «чудного сна», с которого и начина-
ется для нее процесс прозрения. Исследователи давно заметили, что
сон Татьяны занимает особое положение в общей системе пушкин-
ского романа. «Рассказ о сне, — пишет В. М. Маркович, — выделен
уже тем, что, занимая почти полтораста стихов, надолго прерывает
ход реальных событий. Не менее существенно местоположение это-
го рассказа: сон Татьяны помещен почти в "геометрический центр"
"Онегина" и составляет своеобразную "ось симметрии" в построении
романа. Создается впечатление чрезвычайной смысловой важности
расположенного таким образом фрагмента.
Сон героини сразу же назван "чудным": это звучит как указание
на его необычную природу. Позже выясняется, что "чудный" сон не
разгадывается по соннику. < ...> Так вырисовывается еще один на-
мек на то, что перед нами не просто сон в обычном смысле слова»
259
.
Обилие фольклорных и мифопоэтических образов и мотивов, с пре-
обладающей в них темой гибели, лишь подчеркивает это. Собствен-
но, тема смерти возникает еще до описания самого сна, в эпизоде га-
дания Татьяны: «И вынулось колечко ей // Под песенку старинных
дней...». Автор добавляет, что «...сулит утраты // Сей песни жало-
стный напев; // Милей кошурка сердцу дев» [5, 103]. Различие между
этими двумя народными песнями Пушкин раскрывает в своих при-
мечаниях: песня о кошурке предвещает свадьбу — песня, услышан-
ная Татьяной, предрекает смерть [5, 195].
После гадания на воске и на улице (на прохожего) Татьяна соби-
рается ворожить в бане, но в последний момент, испугавшись
(«...стало страшно вдруг Татьяне...» [5, 103]), передумывает — од-
нако не отказывается от гадания «на сон». Как отмечает коммента-
тор романа, «указание на то, что "Татьяна поясок шелковый сняла"
—
не простое описание раздевания девушки, готовящейся ко сну, а
магический акт, равнозначный снятию креста. Это доказывается осо-
259
Маркович В. М . Сон Татьяны в поэтической стру ктуре «Евгения Онеги-
на» // Маркович В. М. Пушкин и Лермонтов в истории русской литературы:
статьи разных лет. — СПб: Изд-во С.- Петербург. ун-та, 1997. — С. 8 .

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
154
бой функцией пояса, зафиксированной в ряде этнографических опи-
саний русских поверий»
260
.
Гадание, то есть магическое узнавание судьбы, запрещено рели-
гиозными установками как действие, имеющее целью обретение
особой власти, доступной только Богу. В ходе этого опасного дейст-
вия гадающий вступает в общение с потусторонними силами, что и
случилось с Татьяной, душа которой оказалась беззащитной перед
властью нечистой силы.
И снится чудный сон Татьяне.
Ей снится, будто бы она
Идет по снеговой поляне,
Печальной мглой окружена;
В сугробах снежных перед нею
Шумит, клубит волной своею
Кипучий, темный и седой
Поток, не скованный зимой;
Две жердочки, склеены льдиной,
Дрожащий, гибельный мосток,
Положены через поток;
И пред шумящею пучиной,
Недоумения полна,
Остановилася она [5, 104].
Первый же зрительный образ сна — снеговая поляна
—
выводит
к семантике определенной направленности. В мифологических пред-
ставлениях «календарные единицы могут иметь этическую интер-
претацию», и «альтернация дня и ночи является элементарной се-
мантической моделью оппозиций света и тьмы, по которой строятся
все календарные мифологемы», а «представление о частях дня пере-
носится в мифологии на год и на более длительные сакральные цик-
лы» (то есть утро метафорически означает расцвет, а «ночь — гибель
растительного мира»)
261
. Таким образом, можно со всей определен-
ностью сказать, что картина зимней ночной поляны имплицитно уже
содержит в себе семантику гибели, подкрепленную и усиленную ха-
рактеристикой состояния окружающего героиню мира — «Печаль-
ной мглой окружена».
260
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 653 .
261
Календарь // Мифы народов мира. — Т . 2. — С. 613 —614 .

ß 4. ́–ÓÌ “‡Ú̧ˇÌ̊a Í‡Í ÒÂÏ‡ÌÚË̃ÂÒÍËÈ ˆÂÌÚр рÓÏ‡Ì‡
155
Поток (ручей, представший перед ней «шумящею пучиной»), че-
рез который проложен «дрожащий, гибельный мосток», это в мифо-
поэтическом плане переправа через реку — устойчивый символ как
свадебной, так и похоронной поэзии. Как указывают ученые, «пере-
права — преодоление водной преграды, символизирующей границу
между миром живых и миром мертвых или между девичеством и со-
стоянием замужней женщины. Осмысляется как наиболее ответст-
венная и опасная часть пути в иной мир, связанная со смертельным
риском и испытаниями, результат которых не предрешен заранее»
262
.
«Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей». В роли
неожиданного помощника выступает медведь: в то время как Татья-
на «Не видит никого, кто руку // С той стороны подал бы ей», он
«...лапу с острыми когтями // Ей протянул...» [5, 104]. Не случайно
здесь появляется именно медведь: Татьяна гадает на жениха, а в ми-
фологии восточных славян образу медведя «присуща брачная
символика. Медведь, приснившийся девушке, сулит ей жениха и за-
мужество»
263
. Но семантика образа этим не исчерпывается. В мифо-
логическом сознании древних медведь занимает очень значительное
место: он «один из основных персонажей народной зоологии, наде-
ляемый антропоморфными чертами»
264
. Представления о связи мед-
ведя с человеческим родом очень устойчивы: его подобие человеку
толкуется как «указание на общее их происхождение или происхож-
дение друг от друга»
265
. Медведь воспринимается как «предок лю-
дей, их старший родственник, наконец, тотем»
266
.
При этом нельзя не принимать во внимание, что медведь — ам-
бивалентный символ. Выступая в североевропейской традиции как
царь зверей
267
, он одновременно «осознается как хозяин нижнего
мира. <...> У многих народов распространено представление, что М.
прежде был небесным существом, наделенным божественными ка-
чествами, но позже спущен небесным богом на землю за ослуша-
ние»
268
. На это же указывают исследователи славянской мифологии:
262
Переправа // Славянская мифология. — С. 304.
263
Медведь // Славянские древности. — С. 212 —213 (разрядка автора. —
Н.Ж.).
264
Медведь // Славянская мифология. — С. 211.
265
Медведь // Мифы народов мира. — Т . 2 . — С. 128.
266
Там же. — С. 129.
267
Медведь // Энциклопедия символов, знаков, эмблем. — С. 323 .
268
Медведь // Мифы народов мира. — Т . 2 . — С. 128—129.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
156
«Повсеместно в этиологических легендах происхождение М.
связывается с человеком... обращенным Богом в зверя в наказание
за провинности», в том числе «за жажду власти, которая внушала бы
людям страх и трепет. <...> Считается, что М. близко знается с не-
чистой силой»
269
.
«В библейской традиции М. соотносится с
персидским царством, несущим смерть и разрушение. В Ветхом и
Новом Заветах рисуется образ медведя — страшного фантастическо-
го или даже апокалиптического зверя (Дан. 7,5; Апок. 13,2). Библей-
ские тексты оказали решающее влияние на последующее символиче-
ское отождествление М. с сатаной. Однако в средневековой тради-
ции М. еще чаще обозначает греховную телесную природу челове-
ка»
270
. Сложная семантическая наполненность этого образа находит
свое отражение и в символической системе сна.
Перебравшись через опасный ручей, Татьяна продолжает путь:
«Пошла — и что ж? медведь за ней!» [5, 104]. «Пред ними лес...
<...> Дороги нет; кусты, стремнины // Метелью все занесены...» [5,
105]. Образ леса здесь является чрезвычайно важным: как уже ука-
зывалось, в мифопоэтических представлениях древних «лес — одно
из основных местопребываний сил, враждебных человеку ... через
лес проходит путь в мир мертвых»
271
. Пытаясь убежать от «космато-
го лакея» и слыша его за собой, Татьяна «трепетной рукой // Одежды
край поднять стыдится...» [5, 105]. Эта психологическая деталь со-
относится с еще одной гранью сложного мифологического образа
медведя: воплощения в нем персонифицированной похоти
272
.
Шалаш в лесу, куда медведь приносит упавшую в снег Татьяну,
—
место пребывания нечистой силы, дьявольский мир, антидом, хо-
зяином которого является Онегин («Так, он хозяин, это ясно...» [5,
107], — понимает Татьяна, заглянув в щелку двери). Намек на ин-
фернальное начало в Онегине содержался уже в обращенных к Тать-
яне словах медведя об их «кумовстве»: «Медведь промолвил: "Здесь
мой кум. // Погрейся у него немножко!"» [5, 106]. Тайные, скрытые
стороны личности Онегина открываются Татьяне в ее сне, который
«есть провал в иную реальность, сверхреальность: в мир первосущ-
ностей и первосмыслов. < ...> На таком уровне сон Татьяны есть
сюжет о "поединке роковом" ... Добра и Зла внутри двух душ, и
269
Медведь // Славянские древности. — Т . 3 . — С. 212 .
270
Медведь // Мифы народов мира. — Т . 2 . — С. 128—130.
271
Лес//Тамже. — С.49.
272
Медведь // Там же. — С. 130 .

ß 4. ́–ÓÌ “‡Ú̧ˇÌ̊a Í‡Í ÒÂÏ‡ÌÚË̃ÂÒÍËÈ ˆÂÌÚр рÓÏ‡Ì‡
157
Татьяны, и Евгения. Ибо встречаются в иномирии-"лесу" именно их
"освободившиеся" во время сна души»
273
.
В своем подсознании
Татьяна удивительным образом проникает в подсознание Онегина, в
его «подполье». В молодости он отдал свою душу в полную власть
страстям — теперь страсти владеют им. Особенно очевидным это
становится в следующем эпизоде:
Онегин тихо увлекает
Татьяну в угол и слагает
Ее на шаткую скамью
И клонит голову свою
К ней на плечо... [5, 108].
В своих примечаниях к роману Пушкин уделил особое внимание
этим стихам: иронический выпад в сторону современных ему крити-
ков, которые, по его словам, находили «в этих стихах непонятную
для нас неблагопристойность» [5, 196], давал возможность поэту ак-
центировать их особый смысл. На определенной семантике этих
стихов настаивал и В. Набоков в своих комментариях к роману, об-
ращенных к иноязычному читателю: «Глагол "увлекать", — писал
он, —
...
содержит определенный оттенок, имеющий значение со-
блазняющих уговоров и обольщения, что, вне всякого сомнения, и
видно из этого пассажа. "Слагает" следующей строки... в данном
контексте передает поразительную вялость, скованность и податли-
вость тела героини. Глагол использован здесь в смысле, близком к
глаголу "укладывать" — значение, усиливающие намеренность и це-
ленаправленность действий Онегина»
274
.
Представляется совершенно справедливой мысль о том, что
«собственно-эротическое толкование этого эпизода и верно, и очень
важно в контексте романа. Перед нами неудавшаяся попытка со-
блазнения ... силой "темной страсти", самодовлеющей эротики»
275
.
Проводя ассоциативные параллели, современный исследователь
приходит далее к выводу, что «Евгений романа (подобно Евгению
петербургской повести) ... тоже "обуянный силой черной". А таков и
есть "духовный статус" фольклорного вампира. Именно в фольклор-
273
Новикова М. Пушкинский космос... — С. 291.
274
Набоков В. В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пу шкина.
—
С. 512.
275
Новикова М. Пушкинский космос... — С. 291.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
158
но-мифологическом мире сна Татьяны этот смысл выступает вперед.
Поэтому допустимо двойное толкование цитированного выше эпи-
зода. Онегин "клонит голову... на плечо" Татьяны для поцелуя или
для любовной ласки. Однако "сила черная", упырическое начало,
"обуявшее" героя, изготавливается для укуса в шею. Оттого-то, ко-
гда в этот момент "вдруг Ольга входит, за нею Ленский; свет блес-
нул..." — упырь "дико... очами бродит, и незваных гостей бранит":
гости помешали ему осуществить во мраке свое намерение. Так в
мифосюжете сна Татьяны Ольга и в особенности Ленский исполня-
ют роль заместительной жертвы. Они оттягивают на себя "ужасный
умысел", изначально направленный на Татьяну»
276
.
Фольклорно-
мифологическая трактовка эпизода представляется весьма интерес-
ной, но даже если оставить ее без внимания, невозможно не увидеть
всей тяжести прегрешения Онегина.
В связи с этим необходимо упомянуть, что в период работы над
пятой главой романа Пушкиным была создана также стихотворная
сказка «Жених». Ее сюжет, как указывают авторы примечаний к Со-
бранию сочинений, «широко распространен, но, по-видимому, для
Пушкина непосредственным источником явилась одна сказка сбор-
ника братьев Гримм. Однако Пушкин не следовал ей буквально. Он
придал сказке характерный русский народный стиль и во многом из-
менил отдельные подробности» [4, 578]. Речь идет о сказке «Разбой-
ник-жених»
277
, центральное событие в которой — разоблачение глав-
ного героя, в действительности оказавшегося людоедом и посватавше-
гося к дочке мельника, чтобы впоследствии съесть ее. Пушкин в своем
произведении (у ученых существуют разногласия по вопросу об опре-
делении его жанра) использует другой распространенный сюжетный
ход, получивший название «джентльмен-разбойник». «Образ "же-
ниха" строится в пушкинской сказке очень непросто, неоднозначно.
<...> Впервые "жених" непосредственно появляется перед читателем,
когда, правя "лихой тройкой", мчащейся прямо по людям, он "вихрем"
проносится мимо Наташи. Перед нами образ завоевателя, победителя,
силой берущего от жизни все, что ему угодно... В характеристике, ко-
торой наделяет "жениха" сваха, угадывается тот же смысл исключи-
тельности его положения в мире, отмененность для него общих зако-
276
Там же. — С. 291.
277
Братья Гримм. Сказки. — Минск: Юнацтва, 1983. — С. 119—122 .

ß 4. ́–ÓÌ “‡Ú̧ˇÌ̊a Í‡Í ÒÂÏ‡ÌÚË̃ÂÒÍËÈ ˆÂÌÚр рÓÏ‡Ì‡
159
нов: "богат, умен, ни перед кем // Не кланяется в пояс, // А как боярин
между тем // Живет не беспокоясь"»
278
.
В немецкой сказке преступление описывается с натуралистиче-
скими подробностями: «... вернулась домой разбойничья злая шай-
ка. Притащили разбойники с собой какую-то девушку; они были
пьяные и не обратили внимания на ее вопли и крики. Дали они ей
выпить три полных стакана вина: один стакан белого, другой крас-
ного, а третий стакан янтарного, и у нее от этого напитка разорва-
лось сердце. Потом сорвали они с нее красивое платье, положили ее
на стол, порубили на куски ее красивое тело и посыпали его со-
лью»
279
. В противоположность этому рассказ пушкинской героини,
оказавшейся случайной свидетельницей страшного происшествия,
предельно лаконичен и даже современникам поэта мог быть не со-
всем понятен: «Злодей девицу губит, // Ей праву руку рубит» [4,
416]. (Нелишне заметить, что в немецком источнике жертве также
отрубали — но не руку, а палец, и причина имела чисто практиче-
ский характер: «Заметил один из разбойников на мизинце убитой де-
вушки золотое кольцо, но снять его сразу не смог, тогда он схватил
топор и отрубил ей палец»
280
). Предлагаемое современным исследо-
вателем объяснение злодейства пушкинского «жениха» представля-
ется очень точным и верным. «"Злодей девицу губит" — формула,
которую можно прочитать и как "убивает девицу", и как "лишает не-
винности"; вторая формула в своем прямом значении имеет смысл
бесцельного кровавого злодейства, однако если ее прочесть как пе-
рифразу "лишает невинности", то обнаружится ее глубокий сакраль-
ный смысл, а именно: девица погублена для брака, то есть она не
может обручиться, отдать свою руку мужу, и именно поэтому точно
указывается, что злодей отрубает правую руку»
281
.
Грех «погубления», которым в «Женихе» отмечен главный герой,
«светский молодой человек, веселый гуляка, может быть, гусар, по-
бедитель, берущий от жизни то, что ему угодно, не знающий ни ве-
ры народной, ни обычаев народных»
282
, в еще большей степени
свойствен и Онегину, каким он предстает в сне Татьяны. В пушкин-
278
Поволоцкая О. Я . «Жених»: сюжет, композиция, смысл // Московский
пу шкинист — V. — М.: Наследие, 1998. — С. 11 .
279
Братья Гримм. Сказки. — С. 120 .
280
Там же. — С. 120.
281
Поволоцкая О. Я . Указ. соч. — С. 10 .
282
Там же. — С. 13—14.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
160
ской сказке преступление совершается прежде всего как телесное,
физическое насилие над беззащитной жертвой — в романном сне
перед читателем открывается картина соблазнения неопытной души
героини, которая, как определил ранее автор, «любит не шутя // И
предается безусловно // Любви, как милое дитя» [5, 66]. В связи с
этим возникает евангельская параллель: «Не бойтесь убивающих те-
ло, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и
душу и тело погубить в геенне» (Мф. 10: 28).
Совершенно искренне говоря влюбленной в него девочке о своем
братском к ней отношении, являя ей «души прямое благородство»,
Онегин при этом упускает из виду иную сторону своей души — при-
вычную к навыкам игрового поведения, отравленную «наукой стра-
сти нежной», что со всей определенностью и проявится на Татьяни-
ных именинах. Именно эта — оборотная — сторона и открывается
Татьяне в ее сне. Подчинившись страстному влечению, Онегин не
только нарушает братские основы (которые в христианском созна-
нии являются главными и единственными основами жизни) — в про-
тивоположность собственным словам («Я вас люблю любовью бра-
та...» [5, 82]), он идет на обольщение, на соблазн невинной и чистой
души, доверчиво открывшейся ему. Именно об этом сказано в Еван-
гелии: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, то-
му лучше было бы, если бы повесили ему жернов на шею и потопи-
ли его в глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно
прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн
приходит» (Мф. 18: 6—7). Так начинает отчетливо звучать тема гре-
ха, получающая еще более яркое развитие в следующем эпизоде сна,
ставшем пророческим. Здесь этический угол зрения, нравственная
призма применена к важнейшему в романе событию — дуэли, и бла-
городный «поединок чести» предстает как злодейское убийство,
орудием которого становится «длинный нож», главный атрибут ду-
шегуба-разбойника. Разбойничье начало, неожиданно проявившееся
в светском денди, петербургском аристократе, показывает его внут-
реннюю принадлежность к антимиру, хаосу, «пространству, обитае-
мому чудовищами, инфернальными силами или людьми, которые с
ними связаны»
283
. «Чудный сон», оказавшийся «вещим», а также па-
раллель с героем сказки «Жених» раскрывает личность Онегина с
283
Лотман Ю. М. Семиосфера... — С. 189.

ß 4. ́–ÓÌ “‡Ú̧ˇÌ̊a Í‡Í ÒÂÏ‡ÌÚË̃ÂÒÍËÈ ˆÂÌÚр рÓÏ‡Ì‡
161
неожиданной стороны, позволяя выявить двойственную сущность
этого самого известного пушкинского героя.
Сложность и неоднозначность душевной организации Онегина,
приоткрытая в «чудном сне», начинает волновать Татьяну, но только
после происшествия на именинах, трагической дуэли и отъезда героя
из деревни она по-настоящему задумывается над загадкой его лич-
ности. Большую роль в процессе ее прозрения сыграло, как известно,
посещение онегинского дома, ставшее переломным моментом в ду-
ховной биографии пушкинской героини, важнейшей вехой в ее
судьбе. Татьяну, посещающую дом Онегина после его отъезда из де-
ревни, автор не случайно называет «пилигримкой»: для нее это в оп-
ределенном смысле пространство сакральное (пилигрим, по Далю,
«паломник или странник, ходящий по святым местам»
284
). «Вход
Татьяны в дом Онегина воспринимается как вход в его внутренний
мир, в его душу»
285
. Взгляд на своего «кумира» изнутри приводит к
новому представлению о нем.
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава Богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он? [5, 150]
В характеристике Онегина отчетливо различаются две части, раз-
деленные между собой вопросом «Что ж он?». В первой части со-
держится его прежний образ в сознании Татьяны, то, каким она
представляла его раньше, вторая часть отражает ее представление о
нем теперь. «Сам по себе герой и его "плащ", до этого составлявшие
284
Даль В. И. Толковый словарь... — Т.3. — С. 111.
285
Слонимский А. Мастерство Пушкина. — С. 327.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
162
неразделимо единый образ Онегина для Татьяны, теперь в ее пред-
ставлении отделяются друг от друга и сопоставляются как образец и
"список". Татьяна рассматривает как бы переводную картинку, каль-
ку»
286
. В самом течении ее мысли отражен процесс свержения куми-
ра: образ «высокого» героя, представленного в двух противополож-
ных вариантах, но в обоих случаях сохраняющего свою исключи-
тельность, сменяется портретом, на котором запечатлен человек, ни-
чтожный по своей сути. Однако, судя по авторским описаниям, Оне-
гин не исчерпывается ни тем ни другим. Вернее, как это ни парадок-
сально, он в какой-то степени определяется и тем и другим, что и яв-
ляется причиной прямо противоположных трактовок его характера
исследователями.
«Обыкновенность и ничтожность» как главные черты Онегина
подчеркивал еще один из первых критиков романа, И. В . Киреевский.
Выделяя в качестве доминанты образа пустоту, он предложил этому
свое объяснение, отказав пушкинскому герою в психологической оп-
ределенности: «...Онегин есть существо совершенно обыкновенное и
ничтожное. <...> Сам Пушкин, кажется, чувствовал пустоту своего
героя и потому нигде не старался коротко познакомить с ним своих
читателей»
287
.
В то же время на безусловной «исключительности»
Онегина как «высокого» героя настаивал Белинский: утверждая, что
«он был не из числа обыкновенных, дюжинных людей», критик даже
«озлобленный ум» его рассматривал как «признак высшей натуры»
288
.
Резко возражая читателям, упрекавшим героя в безнравственности, он
писал: «Онегин совсем не изверг, не развратный человек, хотя в то же
время и не герой добродетели. К числу великих заслуг Пушкина при-
надлежит и то, что он вывел из моды и чудовищ порока и героев доб-
родетели, рисуя вместо их просто людей»
289
.
По поведению Онегина действительно трудно определить, к чему
более склонна его натура, что доминирует в его характере. Но про-
исходит это, в первую очередь, не в силу его невероятной душевной
сложности, а из-за его равной открытости как светлым, так и темным
286
Бочаров С. Г. Стилистический мир романа («Евгений Онегин») // Боча-
ров С. Г . Поэтика Пушкина: очерки. — М.: Наука, 1974. — С. 81 .
287
Киреевский И. В . Нечто о характере поэзии Пушкина // Пушкин в при-
жизненной критике. — С. 80 —81 .
288
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья восьмая. — Т . 6.
—
С. 383.
289
Там же. — С. 375.

ß 4. ́–ÓÌ “‡Ú̧ˇÌ̊a Í‡Í ÒÂÏ‡ÌÚË̃ÂÒÍËÈ ˆÂÌÚр рÓÏ‡Ì‡
163
силам и абсолютно равной готовности как к Добру, так и ко Злу.
Сознание своей исключительности, являясь основой его полного
пренебрежения ко всему окружающему миру, к нравственным зако-
нам и принципам, рождает в нем стремление к беспредельной свобо-
де и становится причиной его безграничного своеволия. В конечном
итоге ядро личности в сложно организованной структуре образа
Онегина оказывается пустым, поскольку в нем отсутствует самое
главное: ценностно значимое начало
290
. Именно это главное понима-
ние о нем обретено Татьяной. Продолжая любить, она освободила
свою душу от власти любимого человека, и теперь он оказался не
волен над ней. Кумир исчез, и исчезла власть Судьбы. Такой пред-
стает перед героем и читателем Татьяна в последней, восьмой главе
романа, где завершается история взаимоотношений главных героев.
290
ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
Никакие другие ситуации пушкинского романа не вызывали, как
известно, столько споров и разноречий, как финальная. При этом
внимание исследователей обычно привлекала проблема внутренних,
душевных изменений, происшедших в главных героях и напрямую
связанных с их дальнейшей — внетекстовой — судьбой. Вопрос
«Что сталось с Онегиным потом?», поставленный когда-то Белин-
ским
291
, и до последнего времени оставался предметом обсуждения.
В отличие от великого критика, сформулировавшего этот вопрос в
качестве риторического и декларировавшего принципиальный отказ
от ответа, многие последующие исследователи стремились «допол-
нить» реальный, санкционированный самим автором текст романа
каким-либо «концом». Наибольшую популярность приобрела версия
о «декабризме» Онегина и его последующей ссылке в Сибирь или
гибели на Кавказе. Главной основой и единственным источником
для этой версии послужили воспоминания М. В. Юзефовича, соглас-
но которым «Онегин должен был или погибнуть на Кавказе, или по-
290
Пустота онегинской души, образовавшаяся из-за отсутствия в ней Бога,
напоминает тот пустой дом, остающийся «незанятым, выметенным и убран-
ным», куда возвращается «нечистый дух», приведя с собою еще «семь дру-
гих духов, злейших себя» (см.: Мф. 12: 43—45).
291
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья восьмая. — Т . 6.
—
С. 396.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
164
пасть в число декабристов»
292
. Особенно яркое свое воплощение эта
версия нашла в известной книге Г. А. Гуковского «Пушкин и про-
блемы реалистического стиля». Идея внутреннего перерождения
пушкинского героя обосновывалась влиянием на него трех факто-
ров: дуэли с Ленским, путешествия по России и любви к Татьяне.
Рассмотрев все эти обстоятельства, ученый пришел к выводу, что
Онегин «может выйти на площадь четырнадцатого декабря»
293
, мо-
тивируя такую возможность душевными изменениями, происшед-
шими, в первую очередь, во время онегинского путешествия. В связи
с этим предположением Г. А. Гуковского в научной литературе сло-
жилась в дальнейшем вполне определенная и устойчивая концепция
«полного возрождения» Онегина, поддержанная, в частности, таки-
ми видными пушкинистами, как С. М. Бонди и Г. П. Макогоненко
294
.
Анализируя первоначальный замысел поэта, оба исследователя
приходят к выводу об участии Онегина в тайном обществе как пря-
мом свидетельстве возрождения героя, которое происходит после
его путешествия по России. «Глава, посвященная путешествию Оне-
гина, целиком до нас не дошла, — пишет Г. П. Макогоненко. — Но
дошедшие строфы отчетливо рисуют обновленного Онегина»
295
.
«Странствия подготавливали Онегина к декабризму»
296
, — делает
вывод ученый. — «Особую роль в нравственном возрождении Оне-
гина... сыграло путешествие по России. Несомненно, эволюция обу-
словлена прекрасной основой характера Онегина, высокими индиви-
дуальными качествами его личности. В восьмой главе Пушкиным
дан уже новый, изменившийся, прошедший через горнило испыта-
ний Онегин»
297
. Стремлением к большей объективности отличалась
позиция Б. С . Мейлаха, готового «гипотетически допустить, что Оне-
гин "пристал" к среде декабристов», но считавшего «дискуссионным
и малообоснованным»
298
утверждение о полном духовном и полити-
292
Юзефович М. В . Памяти Пушкина // Пушкин в воспоминаниях современ-
ников:в2т. — М.:Худ.лит., 1974. — Т.2. — С.107.
293
Гуковский Г. А . Пушкин и проблемы реалистического стиля. — С. 271.
294
См.: Бонди С. М. О романе А. С. Пушки на «Евгений Онегин»: пояснительные
статьи // Пушкин А. С. Евгений Онегин. — М.: Детгиз, 1957. — С. 23—24; Ма-
когоненко Г. Роман Пушкина «Евгений Онегин». — М.: ГИХЛ, 1963. — С. 179.
295
Макогоненко Г. Указ. соч. — С. 108 .
296
Там же. — С. 110.
297
Там же. — С. 121.
298
Мейлах Б. С. « ...Сквозь магический кристалл...»: пути в мир Пу шкина.
—
М.: Высшая школа, 1990. — С. 293; 292.

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
165
ческом возрождении Онегина в восьмой главе. Обращаясь к колле-
гам, ученый призывал: «Не нужно отрываться от реальности пуш-
кинского романа, подменять гипотезы конструированием "другого
Онегина", превращать его воображаемую эволюцию в действитель-
ную»
299
.
Необходимо заметить, что сторонники концепции «возрождения»
не учитывали, в каком душевном состоянии пребывает пушкинский
герой во время путешествия. А между тем в кратком очерке онегин-
ской жизни, данном в восьмой главе (строфы XII—XIII), автор спе-
циально останавливается на психологическом состоянии героя, ос-
тавшемся неизменным за это время:
Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест.
<...>
Оставил он свое селенье.
<...>
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как все на свете, надоели [5, 170—171].
«Ошибка сторонников концепции "возрождения" Онегина, завы-
шающих роль путешествия в эволюции Онегина, проистекает отто-
го, что состояние Онегина определяется умозрительно, выводится из
объективных картин, которые даны взглядом автора (но не ге-
роя!)»
300
, — справедливо отмечает автор недавно опубликованной
монографии о пушкинском романе. В единственной строфе путеше-
ствия, развернуто рисующей душевное состояние героя, он предста-
ет предельно подавленным и измученным все более усиливающимся
за этот период чувством:
299
Мейлах Б. С. « ...Сквозь магический кристалл...». .. — С. 291.
300
Никишов Ю. М. Главная книга Пушкина. — С. 237.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
166
И мыслит, грустью отуманен:
Зачем я пулей в грудь не ранен?
Зачем не хилый я старик,
Как этот бедный откупщик?
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма — ах, Создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!.. [5, 201—202]
Вне всякого сомнения, психологическое состояние Онегина во
время путешествия определяет звучащее рефреном слово «тоска!»
Приходится, таким образом, констатировать, что Онегин возвраща-
ется в Петербург в состоянии внутренней пустоты и полного равно-
душия к жизни. В прямой авторской характеристике, данной в стро-
фе XXI, где описывается состояние Онегина после первой по его
возвращении встречи с Татьяной, хорошо заметна дистанция между
автором и героем, которая является своеобразным сигналом автор-
ского отношения:
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности — любовь? [5, 175]
Перечень авторских вопросов, остающихся без ответа, создает
ситуацию вариативности: читателю как бы предлагается выбор, но
при этом не исключается и возможность объединения всех перечис-
ленных вариантов. Пояснение автора о том, какой именно Татьяной
Онегин
...занят был одной,
Не этой девочкой несмелой,
Влюбленной, бедной и простой,
Но равнодушною княгиней,
Но непристу пною богиней
Роскошной, царственной Невы [5, 177],
дополняется библейской аллюзией, которая через мотив соблазна
вводит тему первородного греха — главной и основной причины от-
падения человека от Бога:

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
167
О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечет
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу;
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай [5, 177—178].
Имплицитно присутствующий здесь мотив гордости намечает
прямую перекличку с эпиграфом к роману: «Исполненный тщеславия,
он сверх того обладал той особенного рода гордостью, которая побу-
ждает с одинаковым безразличием признаваться как в добрых, так и в
дурных поступках, — следствие чувства превосходства, быть может
воображаемого. Из частного письма» [5, 6]. Из частного письма —
«это мистификация Пушкина, — комментирует С. Г. Бочаров. — Он
сам сочинил этот французский текст в конце 1823 г. в Одессе, по
окончании первой главы "Онегина". Именно к 1-й главе и был вначале
поставлен эпиграфом этот текст, при ее отдельной публикации в 1825 г.
Однако в 1833 г. Пушкин повысил этот текст в значении, когда в пер-
вом полном издании "Евгения Онегина" изъял его из 1-й главы и вы-
двинул впереди всего романа как общий эпиграф»
301
. Многократно от-
кликаясь в событиях романа, эпиграф становится своеобразным се-
мантическим ядром, определяющим характер героя.
Рассказ о чувствах, внезапно охвативших Онегина, предваряется
лирическим отступлением, в котором на первый план выдвигается
антитеза весны и осени человеческой жизни:
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям...
<...>
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг [5, 178].
301
Бочаров С. Г. Французский эпиграф к «Евгению Онегину» ... — С. 212 .

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
168
Непосредственно после этих стихов следует рассказ о влюблен-
ном Онегине, названный Ю. Чумаковым «микроновеллой взрывной
маниакальной страсти»
302
. Такой композиционно-монтажный «стык»
создает в сознании читателя семантический перенос: влюбленность
Онегина постигается через образ «страсти мертвой» (возможно,
именно этим и вызван авторский возглас сожаления «увы!»), опре-
деляя ее восприятие:
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей [5, 179].
«Каким-то Дон Жуаном не к месту и не ко времени, из последних
сил пытающимся добиться желаемого, вызывающим сострадание, но
в какой-то мере и смешным вырисовывается здесь герой романа, —
справедливо считает В. Е. Хализев. <...>
—
Увлечение Онегина
Татьяной, запечатленное в начале главы и его письме, — это пере-
живание сильное и глубокое, влюбленность страстная и всепогло-
щающая. Вместе с тем это чувство, дает нам ощутить автор, замеша-
но на дрожжах издавна присущего Евгению эгоцентризма, побуж-
дающего его мысленно упрекать Татьяну за невнимание и холод-
ность. <...> Пушкинский герой, как и во времена своей петербург-
ской молодости, исполнен воли к любовной победе и действует по
определенному плану: энергично, стремительно. < ...> Что-то рассу-
дочно-холодное, "изначально онегинское" примешивается к его
страстной влюбленности: нежелание отстать; голова, полная упря-
мой думой; зоркий, прилежный взгляд... < ...> За всем этим обнару-
живается духовная непросветленность сильного и искреннего чувст-
302
Чумаков Ю. О сюжете «Евгения Онегина» // Пушкинский сборник. — М.:
Три квадрата, 2005. — С. 242.

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
169
ва Онегина. ...К любви героя примешивается тщеславное стремле-
ние»
303
. Мнение многих исследователей о внутреннем преображении
Онегина, наступившем в пору влюбленности, мотивируется обычно
силой и глубиной чувств, охвативших его. Не случайно и Ахматова
считала, что в 8-й главе Пушкин изобразил «влюбившегося по-на -
стоящему Дон-Жуана», ведь «в начале романа Онегин, конечно, за-
конченный Дон-Жуан»
304
. Но в сочувственном авторском коммента-
рии, сопровождающем описание Онегина, хорошо заметна изрядная
доля иронии, которая «вспыхивает не только вслед онегинскому
письму, но и непосредственно предшествует ему, заведомо бросая
тень сомнения на глубокость "сердечного страданья" героя»
305
.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет — и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам [5, 179].
Не отвергая саму мысль о преображении Онегина под влиянием
зародившегося в нем чувства к Татьяне, В. Е . Хализев высказывает
свое предположение о том конкретном времени, когда оно соверша-
ется. «Онегин начала главы, влюбившийся в Татьяну при первой же
петербургской встрече, далеко не равен Онегину ее последних эпи-
зодов»
306
, — считает ученый. — «Важнейший и безусловно благой
сдвиг в душе героя произошел, когда он удалился от света. Пора уе-
диненного пребывания в своем кабинете, по-видимому, и ознамено-
валась поворотом в душе пушкинского героя»
307
. Однако описание
петербургского затворничества Онегина — погруженного в чтение,
уносящегося в своем воображении в прошлое, в «мечты, желания,
печали» — также не свободно от иронической интонации, в художе-
ственной системе романа являющейся неизменным признаком сни-
женного авторского отношения к герою:
303
Хализев В. Е. Завершение действия «Евгения Онегина» // Хализев В. Е .
Ценностные ориентации русской классики. — М.: Гнозис, 2005. — С. 83—84.
304
Ахматова А. А. Болдинская осень (8-я глава «Онегина») // Ахматова А. А. Со-
чинения: в 2 т. — М.: Худ. лит ., 1990. — Т. 2: Проза. Переводы. — С. 151.
305
Глушкова Т. Искушение счастьем... — С. 231 .
306
Хализев В. Е. Указ. соч. — С. 82.
307
Тамже. — С.87.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
170
Он так привык теряться в этом,
Что чу ть с ума не своротил
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время не постиг
Мой бестолковый ученик [5, 184—185].
Напрашивающаяся здесь параллель с юным Онегиным, не умев-
шим отличить «ямба от хорея», вскрывает один и тот же поверхно-
стно-шаблонный подход к поэзии: по этой логике постижение «сти-
хов российских механизма» и есть главное условие, чтобы «сделать-
ся поэтом».
В этом же ключе дается и последующее изображение героя с его
«условно-поэтическим» по своим внешним признакам поведением:
Как походил он на поэта,
Когда в углу сидел один,
И перед ним пылал камин,
И он мурлыкал: Benedetta
Иль Idol mio и ронял
В огонь то туфлю, то журнал [5, 185].
Удалившись от света, сидя в одиночестве перед пылающим ка-
мином, в «поэтическом» рассеянии («ронял // В огонь то туфлю, то
журнал»), Онегин всецело занят мыслями о Татьяне. В повествова-
нии это передается многозначительной деталью — ее образ вызыва-
ет в его сознании определенные ассоциации: Benedetta — благосло-
венна и Idol mio — мой кумир [5, 630]. Состояние внутренней пусто-
ты, постоянной тоски, ставшее плодом онегинского скептицизма,
еще более укрепилось в нем во время путешествия — отсюда рефрен
«тоска, тоска!». Но отсутствие идеалов губительно и непереносимо
для человеческой души, которой всегда необходимо нечто возвы-
шенное и прекрасное. Жажда идеала — это проявление внутренней
потребности человека в чем-то высшем, может быть, даже недости-
жимом. Таким Татьяне когда-то представлялся Онегин — теперь та-
кой для него стала Татьяна. При отсутствии в душе Бога в ней неми-
нуемо появляются кумиры — так пустота онегинской души заполня-
ется Татьяной как божеством.
При первой их встрече в деревне чувство влюбленности не могло
еще появиться в онегинской душе: и сама душа его не была готова, и

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
171
в той Татьяне трудно было разглядеть предмет обожествления. Те-
перь, увидев Татьяну «неприступною богиней» [5, 177], пушкинский
герой и воспринимает себя, и строит свое поведение в соответствии
именно с этой логикой — как поклоняющийся божеству, кумиру,
идолу. Особенно отчетливо это проявляется в его письме к ней, где
он фактически уже предлагает ей «спасти» или «погубить» его:
... поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
<...>
Все решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе [5, 181—182].
Многих исследователей удивляло, как требовательно в своем
письме обращается Онегин к Татьяне. Но именно по такому принци-
пу всегда и строятся взаимоотношения человека с его кумиром,
власть которого, как это ни парадоксально, предполагает одновре-
менно и обратную власть над ним, «обладание» им
308
.
«В заключительной сцене, — считает В. Е . Хализев, — ощутимо
меняются формы поведения Евгения. < ...> Не произнесший ни сло-
ва, неподвижный, Онегин напоминает вернувшегося блудного сына.
В его молчаливом бездействии угадывается благоговейно-просвет-
ленный и покаянно-скорбный настрой души...»
309
. Сравнение Оне-
гина с блудным сыном, однако, представляется абсолютно неправо-
мерным. Суть в том, что сама мифологема «блудного сына» уже за-
ключает в себе сюжетную основу евангельской притчи — подразу-
меваемые отцовско-сыновние отношения. (Не случайно замена глав-
ного члена в этом словосочетании — типа блудный жених, блудный
308
Исследуя различные языческие культы , Л. А. Тихомиров подтверждает
вывод, сделанный и другими учеными: жертвоприношение по форме своей
«имеет целью приобрести расположение богов, в действительности же явля-
ется средством распоряжаться ими» (Тихомиров Л. А . Религиозно-фило-
софские основы истории. — С. 71).
309
Хализев В. Е . Указ. соч. — С. 90.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
172
муж и т.п.
—
сразу переводит высказывание на совершенно иной
семантический уровень, переключая его в однозначно бытовой
план и наделяя иронической тональностью — в противополож-
ность блудной дочери). Предельная же метафоричность евангель-
ского текста предполагает прочтение его в особом, религиозном
ключе, и только в этом случае становится понятен сакральный
смысл притчи — возвращение заблудшего человека к Богу Отцу
через покаяние и искупление. Для христианского сознания этот
евангельский сюжет «изначален и определяющ. Им задан ритм не
только отдельной частной жизни, но и всей мировой истории. Все
человечество, весь "многообразноединый" Адам — это блудный
сын, отошедший после грехопадения от Отца и возвращающийся
к нему через мучения, страдания, заблуждения, окунувшийся в
зло мира, подпавший под его власть»
310
. Таким образом, главное,
что отличает возвратившегося домой, к отцу блудного сына, —
смирение. Все петербургское поведение Онегина с Татьяной сви-
детельствует о противоположном: в нем чувствуется даже опре-
деленное раскаяние в прошлых ошибках («Как я ошибся, как на-
казан!» [5, 181] — пишет он ей), но совершенно нет смирения.
Однако и раскаяние его тоже неполно. Среди причин своего отъ-
езда из деревни Онегин назовет и эту: «Еще одно нас разлучило...
// Несчастной жертвой Ленский пал...» [5, 180—181], — как бы
возлагая вину на роковые обстоятельства и тем самым снимая ее с
себя. Так вновь возникает мотив судьбы, обращая читателя к про-
блеме внешней и внутренней свободы человека.
Раздумья над личностью любимого человека привели в свое вре-
мя Татьяну к размышлениям о смысле жизни, «о выборе пути и це-
ли, освященных нравственным ориентиром»
311
.
Изменения, проис-
шедшие в ценностной иерархии, перестраивают и картину мира ге-
роини — теперь одно из самых высоких мест в ней занимает Дом.
Именно этим, в первую очередь, обусловлено согласие Татьяны на
брак, непонятное для многих исследователей. Сама идея Дома в ро-
мане, вне всяких сомнений, изначально связана именно с семьей Ла-
310
Чернов А. В . Архетип «блудного сына» в русской литературе XIX века //
Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX вв.: цитата, реминис-
ценция, мотив, сюжет, жанр: сб. нау ч. тр. — Вып 1. — Петрозаводск: Изд-во
Петрозаводск. ун-та, 1994. — С. 152 .
311
Красухин Г. Г. Доверимся Пушкину... — С. 177.

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
173
риных: при всей их духовной ограниченности главными и опреде-
ляющими в жизни для них являются домашний уют и семейное теп-
ло, объединяющее и связывающее их всех. Об этом свидетельствует
и отношение Татьяны к ее близким: ярко выраженное внутреннее
несходство («Она в семье своей родной // Казалась девочкой чу-
жой...» [5, 47]) не становится преградой к ощущению родства —
Татьяна испытывает несомненную душевную привязанность не
только к няне (это отмечено многими исследователями), но и к мате-
ри, и к Ольге. Особенно ярко это проявляется в эпизоде прощания с
младшей сестрой, где ее эмоциональное состояние отчетливо пере-
дается в форме несобственно-прямой речи:
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед...
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких лет,
Ее голубка молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлу чена [5, 145].
Идея дома как важнейшей ценностной категории, сформирован-
ная в сознании Татьяны патриархальным деревенским укладом, пря-
мо противоположна мировоззренческим принципам, характерным
для человека Нового времени, каким является Онегин. Особенно яв-
но и отчетливо это проявилось в эпизоде их первого объяснения. В
ответ на ее признание в любви он не случайно сразу же заговорил о
семейной жизни, отказом от привычной любовной игры проявляя
благородные черты своей натуры. Хорошо поняв это, Белинский пи-
сал об Онегине: «Если его могла еще интересовать поэзия страсти,
то поэзия брака не только не интересовала его, но была для него
противна»
312
.
Дом и семья не представляют для Онегина никакого интереса и
даже отталкивают своей кажущейся монотонностью, поэтому в соз-
нании героя, в его ценностной иерархии дому отводится очень низ-
кое место. В его объяснении Татьяне возникает оппозиция дом —
мир («Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел...»
[5, 81]), где «домашний круг» воспринимается как ограниченное,
312
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья восьмая. — Т . 6.
—
С. 389.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
174
замкнутое пространство, которое лишает человека свободы и из ко-
торого, по мысли Онегина, нет выхода в большой мир. Так возникает
в его сознании четкая антитеза дом — свобода. Нельзя при этом не
отметить, что Онегин никогда не имел настоящего дома: его рос-
кошная квартира в Петербурге не может восприниматься иначе как
псевдо-дом, ложный дом, его дом в деревне, доставшийся в наслед-
ство от дяди, не успел стать для него настоящим, а после отъезда из
деревни он окончательно погружается в состояние бездомья. Напря-
мую связанное с душевной пустотой, вызванной отсутствием ценно-
стного стержня, это состояние спровоцировано и ситуацией «отказа
от невесты». На подобную ситуацию обратил внимание А. М. Пан-
ченко при рассмотрении широко известной и на протяжении долгого
времени пользовавшейся популярностью «Повести о Горе-Злочас-
тии», созданной в XVII веке анонимным автором.
Учеными давно было замечено, что сюжетная основа этой повести
напрямую соотносится с евангельской притчей о блудном сыне, хотя
ее событийная канва носит оригинальный характер. Герой повести,
безымянный «молодец», захотев устроить жизнь «как ему любо»,
ушел из родного дома, от родителей, чтобы жить «по своей воле».
Вскоре, поддавшись соблазну, он нарушил главный родительский на-
каз, пропив «на кабацком дворе» нажитые деньги. Оставшись без
«драгих порт» и рубашки, молодец, одетый в «гунку кабацкую» и обу-
тый «в лапотки», отправился «на чюжу страну, далну, незнаему», от
стыда не решившись вернуться домой. Несмотря на неудачное начало
самостоятельной жизни, герою повести удается в дальнейшем попра-
вить свои дела: случайно попав на пир к незнакомым людям, он ведет
себя со скромностью, достойной истинного христианина:
«Пришел молодец на честен пир,
крестил он лице свое белое,
поклонился чюдным образом,
бил челом он добрым людем»
313
.
Именно поэтому его встречают уважительно, несмотря на его за-
трапезный вид, и сочувствуют, узнав о причине его печали. Послу-
шав совета добрых людей иметь «смирение ко всем» и держаться
«истинны с правдою»
314
, молодец начал жизнь заново, «умеючи».
313
Повесть о Горе-Злочастии // Древнерусская литература: книга для чте-
ния. — М.: Школа-пресс, 1993. — С. 244 .
314
Там же. — С. 246.

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
175
Дела его пошли в гору, он решил жениться, «присмотрел невесту се-
бе по обычаю» и созвал «честен пир», во время которого, не удер-
жавшись, похвалился своим богатством перед всеми гостями. Имен-
но с этого момента и начались настоящие его мытарства: к нему
привязалось Горе-Злочастие, избавиться от которого молодцу уда-
лось лишь в монастыре.
В противоположность другим исследователям, А. М. Панченко
считает, что «кульминация этого произведения — не похвальба мо-
лодца на пиру, как часто полагают, а отказ героя от невесты, т. е. от-
каз от рода-племени. (Горе "излукавилось", явилось молодцу во сне
в облике архангела Гавриила. Это не наудачу выбранный авторитет:
в Евангелии он благовествует деве Марии о рождении сына, а в по-
вести, по принципу обратной симметрии, лжеархангел заставляет
молодца отречься от присмотренной девицы и тем самым от детей,
которым не суждено родиться). Отречение от рода, — продолжает
свою мысль ученый, — тождественно выбору индивидуальной судь-
бы», которая с традиционной точки зрения «есть одиночество и от-
щепенство»
315
. Отказ героя от невесты, то есть от семьи, от дома, оз-
начает его принципиальный и безусловный разрыв со всем, что яв-
ляется для него род-ственным: с родом, народом, родиной
316
.
В литературной традиции одной из самых распространенных сю-
жетных ситуаций (архетипом которой послужила притча о блудном
сыне) является уход героя из дома и его возвращение домой. При этом
именно через отношение героя к дому выявляется вектор направлен-
ности его духовных поисков. Русское слово дом содержит в себе не-
сколько основных значений, теснейшим образом связанных между со-
бой. В словаре Даля они определены так: 1) строение для житья; 2)
семейство, семья, хозяева с домочадцами; 3) род, поколение
317
.
315
Панченко А. М. Русская культура в канун петровских реформ // Из исто-
рии русской культуры. — Т . 3: XVII — начало XVIII века. — М.: Школа
«Языки русской культуры», 1996. — С. 186.
316
Знаменательно, какие доводы приводит Горе, уговаривая молодца: «Отка-
жи ты, молодец, невесте своей любимой — быть тебе от невесты истравлену,
еще быть тебе от тое жены удавлену, из злата и сребра бысть убитому». Здесь
приходит на память объяснение Печорина, который «безотчетно» боялся же-
нитьбы, так как ему в детстве «одна старуха... предсказала... смерть от злой
жены » — Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени // Лермонтов М. Ю. Собр.
соч.: в 4 т. — М.: ГИХЛ, 1958. — Т. 4. — С. 121 (курсив автора. — Н. Ж.).
317
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 1. — С. 465 —466 .

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
176
Уже в первом значении проявляется главная функция дома —
защитная: дом, прежде всего, означает жилище, место обитания, за-
щищающее и укрывающее человека (отсюда синоним кров). Однако
это понятие существует еще и в качестве культурной универсалии,
которая в более широком смысле начинает перерастать в такие поня-
тия, как отчий дом, родина, Отечество. «Дом — в народной куль-
туре средоточие основных жизненных ценностей, счастья, достатка,
единства семьи и рода (включая не только живых, но и предков)»
318
.
Семантика дома не исчерпывается только этими значениями. Вос-
принимаясь прежде всего в качестве главного материализующего
начала (семьи, рода), дом является еще и чрезвычайно емким симво-
лом: «с одной стороны, дом строится как уменьшенная модель все-
ленной; с другой стороны, с ним сравнивается и человеческое тело.
Дом синонимичен Храму и противопоставлен Дворцу ... Происхо-
дит это потому, что изначально, с древнейших времен, дом мыслится
как центр мира, святилище Рода»
319
.
Справедлива мысль Т. И. Радомской о том, что значимость фено-
мена Дома в творчестве Пушкина «обусловлена и особым местом
этой категории в отечественной традиции. В частности, своеобразие
феномена Дома в древнерусской культуре определялось тем, что он
не был ограничен частным существованием, замкнутым в самом се-
бе. Постоянная память об отношении всего "временного к вечному и
человеческого к божественному" (Киреевский) определила и вос-
приятие Дома в русской литературе. Семья, отец, дом — эта пара-
дигма родственно-семейных отношений восходила к парадигме ду-
ховной — Дом Небесный, Отец Небесный — и соотносилась с ней.
Кровное, родственное, семейное освящалось духовным, причем ду-
ховное не отменяло человеческого, но преображало его. Сама семья
(дом земной) в духовной национальной традиции, освященная таин-
ством венчания, приобщалась к дому небесному и являлась "малой
церковью"»
320
.
Таким образом, решив не ограничивать свою жизнь
«домашним кругом» и тем самым отказавшись от дома, Онегин ли-
шил себя всех самых главных (не только земных, но и духовных)
ценностей, а с ними — и самого смысла жизни.
318
Дом // Славянская мифология. — С. 168 .
319
Дом // Энциклопедия символов, знаков, эмблем. — С. 159.
320
Радомская Т. И. Дом и отечество в русской классической литературе пер-
вой трети XIX в.: опыт духовного, семейного, государственного устроения.
—
С. 4—5.

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
177
Влюбленность в Татьяну приводит к смене аксиологии в сознании
Онегина — в этом смысле его перерождение представляется безуслов-
ным. Скептик, отвергавший ранее какие бы то ни было ценности и
идеалы, он признает теперь любовь как высшую ценность в жизни.
Именно это позволяет говорить, что в его любви проявляется не только
тщеславие, но и «надежда найти в ее ответном чувстве, в ее понимании,
по существу, единственную нравственную опору — спасение от бес-
смыслицы себедовлеющего неприкаянного существования»
321
. Нодля
Татьяны восприятие любовной страсти как самой главной ценности
жизни уже в далеком прошлом, эта аксиологическая система внутренне
постигнута и отвергнута ею, и потому чувство Онегина выглядит в ее
глазах «обидной страстью». Сравнивая героинь Байрона и Пушкина,
проходящих через сходные ситуации испытания, зарубежный исследо-
ватель приходит к выводу: «Татьяна обладает тем, чего в Юлии не бы-
ло, — возможностью существования вне любви»
322
.
Своеобразным воплощением противоположных аксиологических
систем становятся в финале два женских образа: на петербургском балу
читатель видит Татьяну рядом с «блестящей Ниной Воронскою, // Сей
Клеопатрою Невы» [5, 172]. Немаловажным представляется при этом
замечание автора, что «Нина мраморной красою // Затмить соседку не
могла. // Хоть ослепительна была» [5, 172]. (В этом же русле можно рас-
сматривать и сравнение автором своей героини с Еленой Троянской,
красоту которой Гомер уподобил красоте бессмертных богинь: «Но Та-
ня (присягну) милей // Елены пакостной твоей» [5, 536]. Строфа, в кото-
рую вошел этот фрагмент, была напечатана Пушкиным в первом изда-
нии пятой главы, но из окончательного варианта им удалена). Клеопат-
ра, царица древнего Египта, прославленная своей красотой и развра-
щенностью, «в художественном сознании Пушкина олицетворяла ро-
мантический идеал женщины — "беззаконной кометы", поставившей
себя и вне условностей поведения, и вне морали»
323
.
Как показали исследования Л. С. Сидякова и С. Г. Бочарова, рабо-
та Пушкина над прозаической «светской повестью» «самым тесным
образом переплеталась с окончательными решениями, к которым
321
Недзвецкий В. А . Русский социально-универсальный роман XIX века: ста-
новление и жанровая эволюция. — С.29.
322
Гаррард Д. Сравнительный анализ героинь «Дон Жуана» Байрона и «Ев-
гения Онегина» Пушкина // Вопросы литературы.
—
1996.
—
Ноябрь-
декабрь. — С. 172.
323
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — С. 717.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
178
должен был прийти роман в стихах». Рассмотрев прозаические
опыты Пушкина («Гости съезжались на дачу...», а также более
поздние «Роман в письмах» и «На углу маленькой площади...»),
С. Г . Бочаров делает очень важный вывод: в них даны «варианты
женского поведения, которые можно условно обозначить все вме-
сте как "не-Татьяна". <...> Выделяются три варианта: обаятельная
"беззаконная комета", стоящая на рискованном рубеже (Зинаида
Вольская), уже несчастная жертва свободного женского выбора
("На углу маленькой площади..."), современная Клеопатра, демо-
нический вариант, по слову Ахматовой —"анти-Татьяна". <...>
Общее же во всех вариантах — специфическая и как бы экспери-
ментальная свобода женского поведения. Свобода опасная и с
разрушительными последствиями, которые видит Пушкин». По
мысли ученого, «две заключительные главы "Евгения Онегина" и
пробные светские повести рубежа 20—30 -х годов — это единая
творческая лаборатория, единый контекст. В лаборатории этой
происходило размежевание путей Татьяны и "беззаконной ко-
меты". Итогом этого процесса и стали несколько строк, показы-
вающих Татьяну в наглядном сопоставлении с "Клеопатрой
Невы". Конечно, Пушкин сознательно озаботился нам напоказ
усадить свою героиню рядом с этой живой проблемой как персо-
нификацией того возможного пути, в рискованной близости к ко-
торому сейчас Татьяна находится и от которого она так твердо
откажется»
324
.
Современному читателю трудно даже представить всю степень
необычности поступка, совершенного Татьяной, ведь Пушкин пока-
зывает русское общество в эпоху, когда после Петровских реформ
продолжала происходить коренная переоценка ценностей. В совре-
менных трудах по истории русской культуры эти изменения переда-
ны через детали быта и образа жизни. В XVIII веке, — пишет иссле-
дователь, — «женский быт изменялся стремительно ... <...> ... ре-
формы Петра I перевернули не только государственную жизнь, но и
домашний уклад.
Первое последствие реформ для женщин — это стремление внеш-
не изменить облик, приблизиться к типу западноевропейской свет-
ской женщины. Меняются одежда, прически. <...> Изменился и весь
324
Бочаров С. Г . О реальном и возможном сюжете («Евгений Онегин»). —
С. 31—32.

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
179
стиль поведения. В годы петровских реформ и последующие жен-
щина стремилась как можно меньше походить на своих бабушек (и
на крестьянок). <...> В петровский период ... духовные потребности
большинства женщин удовлетворялись еще так же, как в допетров-
ской Руси: церковь, церковный календарь, посты, молитвы. Разуме-
ется, до конца XVIII столетия, до "эпохи вольтерьянства", в России
все были верующими. Это было нормой, и это создавало нравствен-
ную традицию в семье. Однако и семья в начале XVIII века очень
быстро подвергалась такой же поверхностной европеизации, как и
одежда. Женщина стала считать нужным, модным иметь любовника,
без этого она как бы "отставала" от времени. Кокетство, балы, тан-
цы, пение — вот женские занятия. Семья, хозяйство, воспитание де-
тей отходили на задний план»
325
.
Черты нового времени сказались и в отношении между мужчиной
и женщиной, что немедленно отразилось в литературных произведе-
ниях. Среди «существенных факторов, отличающих героев нового
времени от персонажей повестей ХVII в.» А. Н. Ужанков называет
«изменение в литературе отношения к любовной страсти. Страсть
перестает считаться греховной, она выступает логичным проявлени-
ем высокого чувства, составной любви и поэтому не осуждается.
<...> Любовь стала смыслом жизни. Такого еще не было в русской
литературе, чтобы любовь почиталась высшим житейским благом,
которого добиваются влюбленные»
326
.
По прошествии столетия новые аксиологические ориентиры еще
более утвердились в общественном сознании: любовная страсть ста-
ла восприниматься как высшая ценность, в самой себе содержащая
этическое, нравственное начало — именно поэтому поступок Татья-
ны неоднократно подвергался порицанию и прямому осуждению.
Хорошо известно мнение Белинского, считавшего, что Татьяна, не
оценив искренней и глубокой, «пламенной страсти»
327
Онегина, в
своем последнем объяснении с ним проявила «тщеславие добродете-
325
Лотман Ю. М. Очерки по истории русской культуры XVIII — начала XIX
века... — С. 212—214 .
326
Ужанков А. Н. О проблемах периодизации и специфике развития русской
литературы XI — первой трети XVIII века: учебное пособие. — Калинин-
град: Б. и., 2007. — С. 278—279.
327
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья восьмая. — Т . 6.
—
С. 395.

√Î‡‚‡ 2. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍ‡ˇ ‡рıËÚÂÍÚÓÌËÍ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́≈‚„ÂÌËÈ ŒÌÂ„ËÌa
180
лью» и страх за нее
328
. Этот упрек можно было услышать и от мно-
гих позднейших критиков
329
. Между тем, пушкинская героиня, отка-
зывая Онегину, «защищает не просто "свое доброе имя", а первым
делом честь своей любви. И говорит "мой позор" не от лица общест-
ва, "большого света", а по собственному своему пониманью вещей,
по объективному, в ее представлении, смыслу того, на что провоци-
рует ее Онегин своими "письмами и слезами"»
330
.
Принадлежность к противоположным аксиологическим системам
заставляет главных героев пушкинского романа различным образом
воспринимать те отношения, которые могли бы теперь сложиться
между ними: то, что Онегину представляется честью, для Татьяны с
ее твердыми нравственными принципами — противоречащими ус-
тановкам света, но укорененными в национальной народной тради-
ции — позор. Любовь как страсть перестает теперь занимать высшее
место в ее системе ценностей. При этом «героиня романа не разлю-
била Онегина. Однако утверждать, что она любит его по-прежнему,
было бы рискованно: ее любовь, о которой она говорит ему, расста-
ваясь с ним, иного качества, чем та, с какой Татьяна собиралась при-
нять от него гибель»
331
.
Неравнозначные пути проходят пушкинские герои в своем ду-
ховном развитии. В юности игра в страсть так увлекла Онегина, что
он растратил на нее все свои душевные силы. В финале же энергия
пламенной страсти по-настоящему захватывает его, но возродить его
души она не может. В Татьяне Пушкин показывает преодоление
страсти во имя утверждения истинного чувства — это любовь, ко-
торая, в противоположность онегинской, «не ищет своего» [1 Кор. 13:5].
«В образе Татьяны, — писал в своем исследовании один из русских
эмигрантов, — Пушкин сумел показать красоту человека преобра-
женного, человека, победившего самого себя, свое естество, челове-
ка просветленного, и "верный" и "милый" идеал поэта стал нашим
общим идеалом, нашим светочем»
332
.
В полном согласии с на-
328
Его же. Статья девятая. — Т . 6. — С. 421.
329
Анализ современных рецепций см.: Хализев В. Е . Участь пушкинской
Татьяны на рубеже XX—XXI веков // Пушкин в XXI веке: сборник в честь
В. С. Непомнящего. — М.: Русскiй мiръ, 2006. — С. 402 —414 .
330
Глушкова Т. Искушение счастьем... — С. 113 —114 .
331
Красухин Г. Г. Доверимся Пушкину: анализ пушкинской поэзии, прозы и
драматургии. — С. 186 .
332
Позов А. Метафизика Пу шкина. — М.: Наследие, 1998. — С. 56 .

ß 5. »‰Âˇ ƒÓÏ‡ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ „Î‡‚Ì̊ı „ÂрÓÂ‚
181
циональной духовной традицией, «Татьяна устрояет свой образ» со-
ответственно «чувству присутствия правды Божией в окружающем
мире. В этом смысле становится понятным значение ее имени —
Татьяна (греч.) — организующая, устрояющая. В контексте романа
ее участие в домостроительстве есть построение, оформление
своего духовного образа, очищение его от всего ложного и случай-
ного, устроение его»
333
.
Онегину неведома простая истина, открытая Татьяне: главный
смысл земной человеческой жизни заключается в «домостроительст-
ве» собственной души с целью ее обóжения, то есть приближения к
идеалу, которым для православного человека всегда является Хри-
стос. «Вольность и покой», к которым так стремился Онегин, оста-
лись для него недостижимыми. «Покойна и вольна» в финале Татья-
на — она достигла той независимости и настоящей внутренней сво-
боды, которых он так и не смог обрести. По точной формулировке
И. А . Ильина, Пушкин «обнажил печальную бесплодность этого сно-
бистски пустого духа, противопоставив ему идеал умного, тонкого и
верного женского сердца»
334
.
Небесная покровительница героини, жившая в III веке дочь рим-
ского консула Татиана, была причислена к лику святых за свой ду-
ховный подвиг: несмотря на страшные истязания, она не поклони-
лась языческим кумирам и приняла мученическую гибель, не отсту-
пившись от Христа. А по ее молитвам та самая статуя Аполлона, ко-
торая была предметом поклонения ее мучителей, упала и разбилась.
В эпоху, когда в русском обществе отступление от нравствен-
ных принципов стало признаваться нормой, пушкинская Татьяна,
прошедшая через соблазны языческого мироощущения, познавшая
и преодолевшая их, восстанавливает иерархию ценностей, снова
поднимая на вершину нравственный идеал и, тем самым, утвер-
ждая Истину.
333334
333
Радомская Т. И. Дом и отечество в русской классической литературе пер-
вой трети XIX в.: опыт духовного, семейного, государственного устроения.
—
С. 136 (курсив автора. — Н. Ж.).
334
Ильин И. А . Александр Пушкин как путеводная звезда русской культуры
// Московский пу шкинист — IV. — М.: Наследие, 1997. — С. 398.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
182
√Î‡‚‡ 3
À»◊ÕŒ–“‹ » Ã»— ¬ œ—Œ«≈ œ”ÿ »Õ¿
ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ
‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡ ÔÛ̄ÍËÌÒÍËı ÔÂрÒÓÌ‡ÊÂÈ
«Повести Белкина» при их появлении в печати были, как извест-
но, холодно приняты и публикой, и критиками, не увидевшими в них
ни глубокого смысла, ни оригинальности: в адрес Пушкина прозву-
чали обвинения в подражании, в использовании чужих сюжетов. Та-
кого же рода упреки были высказаны и Белинским, который вообще
отказал им в какой-либо значительности содержания: «Правда, —
писал он в заметке 1835 года, — эти повести занимательны, их нель-
зя читать без удовольствия; это происходит от прелестного слога, от
искусства рассказывать... но они не художественные создания, а
просто сказки и побасенки; их с удовольствием и даже с наслажде-
нием прочтет семья, собравшаяся в скучный вечер у камина; но от
них не закипит кровь пылкого юноши, не засверкают очи его огнем
восторга; но они не будут тревожить его сна — нет — после них
можно задать лихую высыпку»
335
. И по прошествии времени отно-
шение великого критика к этому пушкинскому произведению не из-
менилось. В одиннадцатой статье, завершающей цикл «Сочинения
Александра Пушкина» (1846), он писал: «...хотя и нельзя сказать,
чтоб в них уже вовсе не было ничего хорошего, все-таки эти повести
были недостойны ни таланта, ни имени Пушкина»
336
. На протяжении
всего XIX века эта необычайно низкая оценка, несомненно, оказыва-
ла влияние на читательское восприятие, непривычное к отсутствию
335
Белинский В. Г. Повести, изданные Александром Пушкиным // Белинский
В.Г.Собр.соч.:в9т. — Т.1. — С.362.
336
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья одиннадцатая и
последняя. — Т . 6. — С. 490.

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
183
«всякой морализации» и «дидактического балласта»
337
и не разгля-
девшее за мнимой простотой удивительную сложность и внутрен-
нюю глубину пушкинского замысла.
Серебряный век открыл новые возможности для интерпрета-
ции, для появления самых различных, порой полярных истолко-
ваний: попытки нравоучительно-дидактического прочтения
338
сменились прямо противоположным подходом, который проявил
себя в статье Б. Эйхенбаума «Болдинские побасенки Пушкина»
(1919). Ученый констатировал, что пушкинские повести «оста-
ются до сих пор загадкой, как были они во времена Белинского».
Утвердившись в мысли, что «ни философии, ни особой психоло-
гии, ни быта в этих маленьких болдинских выдумках нет»
339
, уви-
дев в них лишь формальный литературный эксперимент, он со-
средоточился на детальном анализе конкретных принципов по-
этики. Но для этой же эпохи характерно и стремление к философ-
скому осмыслению повестей: с позиции открыто заявившего о се-
бе нового — «безрелигиозного» — мировоззрения М. О . Гершен-
зон увидел в Пушкине язычника и фаталиста, показывающего в
своих героях психологическую ущербность, не поддающуюся
нравственному исцелению
340
.
Возникший позднее социологический метод оказал сильнейшее
влияние на отечественную науку, установив в качестве главного
принципа исследования литературного произведения анализ соци-
альной обусловленности характеров и конфликтов, что на несколько
десятилетий определило сугубо односторонний подход к творчеству
Пушкина. Это наглядно проявилось, например, в работах таких вид-
ных отечественных ученых, как Н. Я . Берковский
341
и Г. П. Макого-
ненко
342
, где со всей очевидностью обнаружилось, что любая прямо-
337
Гиппиус В. В . Повести Белкина // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока. —
М.; Л.: Наука, 1966. — С. 15, 17.
338
Черняев Н. Критические статьи и заметки о Пушкине. — С. 233 —292.
339
Эйхенбаум Б. Болдинские побасенки Пушкина // Эйхенбаум Б. О ли-
тературе: работы разных лет. — М .: Сов. писатель, 1987. — С . 343 —344 .
340
Гершензон М. О. Мудрость Пушкина. — С. 352—368 .
341
Берковский Н. Я . О «Повестях Белкина» // Берковский Н. Я. О русской
литературе: сб. статей. — Л .: Худ. лит., 1985. — С. 7 —111 .
342
Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 30-е годы (1830—1833).
—
С. 104 —152.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
184
линейная попытка истолкования приводит к разрушению того не-
уловимого глубинного «мерцания» смыслов, которое хорошо ощу-
тимо за внешней простотой пушкинских характеров и сюжетов.
Благодаря принципам имманентного анализа, предложенным и
блестяще продемонстрированным В. В . Виноградовым в его фунда-
ментальном труде
343
, был значительно расширен диапазон интерпре-
тационных возможностей; пристальное же внимание различных уче-
ных к художественному своеобразию повестей, к проблеме интер-
текстуальных связей дало возможность вписать их в контекст разви-
тия русской и западноевропейской литератур, установить и взаимо-
действие их с литературной традицией, и отталкивание от нее
344
.Но
загадка повестей, связанная с их глубинным художественно-фило-
софским смыслом, по-прежнему оставалась в числе важнейших не-
решенных исследовательских задач. Весомый вклад в этом плане
внесла монография Н. Н. Петруниной
345
, в которой довольно настой-
чиво акцентировалось внимание на этической проблематике. Тем не
менее ни эта значительная по своему охвату и глубине содержания
книга, ни появившиеся в последние десятилетия труды других уче-
ных не смогли в полной мере возместить существующий в отечест-
венном литературоведении пробел в исследовании аксиологического
пространства пушкинских произведений. А непритязательные исто-
рии о незаметных людях и событиях провинциальной жизни всегда
оставались «специфически трудными для истолкования именно из-за
их самоочевидной незамысловатости и понятности»
346
.
Хотя «в "Повестях Белкина" Пушкин отказался от "исключитель-
ного", интеллектуального героя»
347
, все же в повести «Выстрел», от-
крывающей цикл, перед читателем предстает герой, весь внешний
облик которого и все поступки призваны свидетельствовать именно
о его исключительности: он окружен ореолом необычности, зага-
дочности, таинственности, а в его внешности явно проступает демо-
343
См.: Виноградов В. В . Стиль Пушкина. — М .: ГИХЛ, 1941.
344
См., например: Бочаров С. Г. О смысле «Гробовщика» // Бочаров С. Г. О
художественных мирах. — М .: Советская Россия, 1985; Гиппиус В. В . Повес-
ти Белкина.
345
См.: Петрунина Н. Н. Проза Пушкина (пути эволюции). — Л .: Наука,
1987.
346
Бочаров С. Г. Пушк ин и Белкин // Бочаров С. Г . Поэтика Пушкина: очер-
ки. — М.: Наука, 1974. — С. 154 .
347
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина... — С. 134.

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
185
ническое начало. «Привычка первенствовать», которая, по собствен-
ному признанию Сильвио, смолоду была в нем «страстию», обнару-
живает почти осознанное стремление личности к утверждению своей
исключительности, к власти над другими людьми — этому подчине-
ны и все его действия, и помыслы. Черты высокого романтического
героя оказываются, однако, сниженными той психологической
ущербностью, которая дает о себе знать в его столкновении с графом Б.
Нарушением высшей справедливости выглядит в глазах небогатого
и незнатного Сильвио жизненное положение графа, этого любимца
судьбы, «счастливца столь блистательного» [6, 92]. Чувство глубо-
кой обиды одолевает пушкинского героя сильнее оттого, что он ясно
осознает, насколько незаслуженно достаются дары Фортуны его со-
пернику, не приложившему для этого никакого труда. Сознательно
спровоцировав столкновение, герой идет на конфликт, как бы всту-
пая тем самым в спор с самой судьбой. Для Сильвио, униженного
графом, единственной возможностью утвердить себя является от-
ветное унижение соперника, ставшего для него настоящим врагом. В
его сознании только наказанием «обидчика» можно достичь восста-
новления высшей справедливости. Парадокс заключается в том, что,
стремясь через достижение первенства к обретению высшей свобо-
ды, герой закабаляет сам себя, попадая во власть идеи мщения, пол-
ностью захватившей и подчинившей его себе. Отчетливо видно, что
овладевшее им состояние напоминает о переживаниях библейского
Каина, увидевшего явную несправедливость в том предпочтении,
которое было оказано Богом его брату, и «восставшего» на него
(Быт. 4: 3—8). Аксиологический ракурс исследования дает возмож-
ность особенно ясно увидеть, что повествование об «исключитель-
ном» герое, одержимом «гипертрофированной и не слишком возвы-
шенной страстью мести, продиктованной уязвленным самолюби-
ем»
348
, не исчерпывается лишь «интересом событий» (Толстой). В
конечном итоге «история выстрела — история духовной эволюции и
графа, и Сильвио, и самого рассказчика»
349
, которая выводит к выс-
шим вопросам человеческого бытия, поднимая важнейшую для рус-
ской литературы проблему смысла человеческой жизни, ее содержа-
ния и высшего назначения.
348
Купреянова Е. Н. А. С. Пушк ин. — С. 290.
349
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина... — С. 145.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
186
В открывающем цикл произведении на первый план выступает
сквозная и центральная для всех повестей тема вражды, непонимания
и человеческой разобщенности, с основополагающим для нее мотивом
обиды. Выполняющий сюжетообразующую роль в «Выстреле», не
столь явно, но отчетливо проявляющийся в «Метели», этот мотив ста-
новится важнейшим и в «эпицентре» цикла — повести «Гробовщик».
Приглашенный на серебряную свадьбу к немцу-сапожнику, гробов-
щик Адриян Прохоров (обычно угрюмый и недовольный) среди мно-
жества гостей и после хорошего угощения «до того развеселился, что
сам предложил какой-то шутливый тост» [6, 124]. Перемена настрое-
ния возникает, когда после тоста «за здоровье тех, на которых мы ра-
ботаем», гробовщику предлагают пить «за здоровье своих мертвецов»
[6, 124]. Обиженный насмешливым, как ему кажется, отношением
своих коллег-мастеровых, Адриян Прохоров, мучимый чувством ос-
корбленного самолюбия, решает позвать на новоселье «мертвецов
православных» — вместо живых «басурман», так грубо обидевших
его. Слово «басурман» толкуется в словаре Даля как «неверный, не-
христианин... а иногда всякий неправославный; всякий иноземец и
иноверец, в неприязненном значении»
350
. Немцы, с которыми Адриян
только что сидел за одним столом и веселился, становятся в его созна-
нии «басурманами» именно по причине обиды, нанесенной ему. Логи-
ка Адрияна не только по-человечески понятна, в ней просматривается
и определенная религиозная основа: насмешки и оскорбления, выра-
жающие чувство превосходства над окружающими, конечно, проти-
воречат главным христианским принципам, основанным на доброте и
любви к ближнему. В то же время чувство обиды, гнев и неприязнь
(даже, казалось бы, обоснованные) к любому человеку, в том числе и
иноверцу, с христианской точки зрения есть также проявления гре-
ховных страстей. А уж вхождение в контакт с миром мертвых, то есть
вторжение в заповедную для живого человека область, не может вос-
приниматься иначе, как кощунство и бунт против установленного Бо-
гом миропорядка.
«Фантастическая идея реализуется, но новоселье с покойниками
оказывается не торжеством, а кошмаром»
351
. Потрясение от встречи
с бывшими клиентами, в самом деле пришедшими на его зов, ужас,
пережитый во сне, заставляют пушкинского героя понять какие-то
350
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 1. — С. 53.
351
Бочаров С. Г. О смысле «Гробовщика». — С. 66.

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
187
новые, скрытые от него доселе истины. Занимая как бы промежу-
точное положение между миром живых и миром мертвых, гробов-
щик Адриян Прохоров в обычной жизни постоянно погружен в су-
губо житейскую обыденность. Реальность сна переносит его в дру-
гое пространство, заставляя вспомнить об иных — неземных — цен-
ностях. Период времени между тем, как «уже отблаговестили к ве-
черне, когда встали из-за стола» и разошлись по домам все присут-
ствовавшие на торжестве у сапожника, и «как уж к обедне отблаго-
вестили», когда он проснулся, становится особым для Адрияна Про-
хорова: это время обретения нового мировосприятия, нового — ду-
ховного — измерения для его души. «Память о смерти дает возмож-
ность преодоления разногласий и конфликтов, ведет к единению и
спасению»
352
. После пробуждения от кошмара исчезнувшее чувство
обиды замещается в его душе радостью, может быть, впервые с та-
кой полнотой испытанной им: радостью от ощущения божественной
гармонии вселенского бытия. Так эксплицируется духовный смысл
центральной в художественной системе этой повести оппозиции
жизнь — смерть.
Четвертая повесть белкинского цикла, в котором, по точному за-
мечанию Н. Н. Петруниной, «по крайней мере четыре из пяти повес-
тей ... представляют собой своего рода "воспитательные романы" в
миниатюре»
353
, воспроизводит хорошо известную не только в рус-
ской, но и в мировой литературе ситуацию обольщения бедной де-
вушки светским повесой. В . В . Гиппиус обозначил главное, что отли-
чает повесть Пушкина от традиционной схемы: «...на Вырине, а не
на Дуне сосредоточено внимание автора»
354
, именно трагедия его
судьбы становится основной коллизией повести, что очень ярко вы-
свечивается заглавием.
В исследовании этой повести выделяются несколько этапов: рас-
смотрев наиболее явно выраженный социальный уровень конфликта,
определив и выявив в пушкинском персонаже черты «маленького
человека» (тип которого, собственно, и берет с него свое начало),
ученые обратили внимание на нравственно-психологические черты
характера главного героя. Одинокий и несчастный Самсон Вырин
352
Сазонова С. С. «...Переступив за незнакомый порог...»: заметки о «Гро-
бовщике» // Московский пушкинист — VI. — М.: Наследие, 1999. — С. 176.
353
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина... — С. 145.
354
Гиппиус В. В . Повести Белкина. — С. 19.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
188
погибает от тоски по любимой и покинувшей его дочери, которая
составляла весь смысл его жизни. Представляется правомерным во-
прос, поставленный Е. Н. Купреяновой: «Не есть ли эта тоска прояв-
ление крайней степени эгоизма родительской любви? Ведь Дуня и
Минский любят друг друга. Заверяя Вырина: "...не думай, чтоб я
Дуню мог покинуть: она будет счастлива, даю тебе честное слово",
—
Минский сдержал свое обещание». Правота исследователя несо-
мненна: налицо «внутренний крах, тупик»
355
, к которому приходит
пушкинский герой, ведь его сводят в могилу не горести и страдания
дочери, а ее «счастье». Этот психологический парадокс некоторые
современные исследователи склонны интерпретировать в духе
фрейдистских идей: так, мысль В. Шмида о смотрителе как о «рев-
нивце» и «завистнике», безуспешно противостоящем счастливому
сопернику в борьбе за Дуню
356
, подхватил В. И. Тюпа
357
. Думается,
однако, что рассмотрение ситуации сквозь призму христианской ан-
тропологии поможет выявить скрытые глубинные значения иного
плана и более точно прояснить их смысловое содержание.
Прежде всего, в человеческой душе, вследствие первородного
греха несущей в себе следы поврежденности, всякой любви (в том
числе и родительской) обязательно сопутствует эгоизм, который
проявляется в том, что любимый человек перестает осознаваться как
свободная личность. Такая любовь неминуемо сопровождается не
только превознесением ее объекта, но и стремлением к власти над
ним, то есть элементами кумиротворения, — при этом для человека,
полностью сосредоточенного на своей любви, исчезают ценности
другого, высшего порядка. Подобная ситуация (несмотря на извест-
ные различия) изображена Пушкиным и в «Медном всаднике»: для
Евгения, потерявшего любимую и все надежды на будущее счастье,
жизнь теряет всякий смысл. Если отчаяние этого героя выражается в
форме бунта, то несчастный смотритель, не способный на открытый
протест, доживает свои дни в безнадежности и полном унынии,
стремясь забыться от своего горя за чаркой. «В том-то и трагедия
355
Купреянова Е. Н. А. С. Пушк ин. — С. 289.
356
Шмид В. Проза Пушкина в поэтическом прочтении: «Повести Белкина».
—
СПб.: Изд-во С. -Петербург. ун-та, 1996. — С. 99.
357
Дарвин М. Н., Тюпа В. И. Циклизация в творчестве Пушкина: опыт изуче-
ния поэтики конвергентного сознания.
—
Новосибирск: Нау ка, 2001.
—
С. 183 —184 .

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
189
"бедного смотрителя", что он... не смирился с судьбой, ни на что не
надеясь спился, не думая о том, что еще может понадобиться своей
"заблудшей овечке", даже желая ей смерти... В решении Самсона
Вырина проявляется не смирение, так как высокое смирение предпо-
лагает способность принимать судьбу, предполагает терпение и на-
дежду, а рабская покорность слабого человека и глубокая обида на
свою дочь»
358
.
Печальная история этого пушкинского героя может
навести читателя на размышления о главных жизненных ценностях и
служить напоминанием о словах Спасителя: «Кто любит отца или
мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или
дочь более, нежели Меня, не достоин Меня» (Мф. 10: 37). Смысл
этого высказывания для христианского сознания совершенно ясен:
не может принести истинного счастья беспредельная и ставшая
смыслом жизни любовь к земному человеку, поскольку цель жизни
человеческой есть обретение Царства Божия, не случайно уподоб-
ленного той «драгоценной жемчужине», ради которой евангельский
«купец» «пошел и продал все, что имел, и купил ее» (Мф. 13: 45—
46). Помни бедный смотритель о том, что единственной настоящей
драгоценностью — «жемчужиной», потеря которой для человека оз-
начала бы разрушение самих основ бытия, — является истина Хри-
стова, он бы не погиб, спившись с горя.
Имплицитно проявляющаяся здесь оппозиция земное — небесное
находит свое открытое воплощение в сюжетной ситуации «возвраще-
ния блудной дочери». Возражая тем, кто не видит в финале повести
«счастливого» конца, И. А. Есаулов пишет: «...если мы подходим к
пушкинскому тексту с внеположными христианской традиции чита-
тельскими установками, нужно признать запоздалость и финальную
неудачу подобного возвращения: Самсон Вырин в своей земной жизни
так и не дождался этого возвращения. Однако если мы с уважением
относимся к христианской традиции, если мы помним, что для Бога
нет мертвых, залогом чего является Воскресение Христово, тогда воз-
вращение блудной дочери является несомненным художественным и
духовным фактом. <...> Поэтому состоявшееся возвращение героини,
которая, несмотря на удачливую жизнь с Минским, "легла" на могиле
отца и "лежала долго" свидетельствует, как и евангельская история, о
358
Влащенко В. И. «Прекрасная... добрая... славная...»: «Станционный
смотритель» глазами школьного учителя // Московский пушкинист — V. —
М.: Наследие, 1999. — С. 196.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
190
том, что она этим возвращением, которого никак нельзя было ожи-
дать... искупает грех побега»
359
. Вне всякого сомнения, именно с этим
событием связан тот хотя и грустный, но светлый настрой, который
так явственно ощутим в финале этой повести.
Проблема композиционной организации всего пушкинского цикла
остается до сих пор по-настоящему не исследованной, несмотря на по-
явление некоторых работ, связанных с этим вопросом
360
. Однако смысл
финального положения «Барышни-крестьянки» не оставляет сомнений:
цикл заканчивается повестью, в которой доминирующим является на-
строение легкой и радостной игры, несмотря на отчетливо проявляю-
щиеся в ее сюжете мотивы шекспировской «Ромео и Джульетты». Тема
многолетней и непримиримой «вражды отцов», составляющая в траге-
дии Шекспира основу конфликта, обыгрывается в повести иронически:
характерный для сюжетов пушкинских повестей «нечаянный случай» в
корне переменяет отношения двух помещиков. Неожиданное столкно-
вение в лесу превращает бывших противников в приятелей — но «ста-
ринная и глубоко укоренившаяся» вражда совершенно прекращается не
только из-за «куцей кобылки», как может показаться на первый взгляд.
Невозможно не увидеть, что «антагонизм» и неприязнь соседей друг к
другу являются в действительности предельно поверхностными, а доб-
рожелательность и дружелюбие составляют твердую и прочную основу
их характеров. Кроме того, герои «Барышни-крестьянки» (как и осталь-
ных повестей) в ходе событий не остаются прежними, изменяясь под
воздействием испытаний, уготованных им судьбой. Таким образом,
общая для всех повестей тема человеческой вражды получает здесь свое
закономерное завершение, а заключительная история цикла в большей
степени, чем другие, обнаруживает, что «умиление — неожиданный, но
заданный эффект финалов повестей Белкина»
361
.
359
Есаулов И. А. Христианский реализм как художественный принцип рус-
ской классики // Феномен русской духовности: словесность, история, куль-
тура: материалы Междунар. науч. конф. — Калининград: Изд-во РГУ им.
И. Канта, 2007. — С. 13 —14.
360
См.: Дарвин М. Н., Тюпа В. И. Циклизация в творчестве Пушкина...
361
Захаров В. Н. Христианский реализм в русской литературе (постановка
проблемы) // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков:
цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр: сб. науч. тр. — Вып. 3 . — Пет-
розаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 2001. — С. 17.

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
191
Вопрос о том, можно ли в действительности рассматривать «По-
вести Белкина» как целое, ставился многими исследователями и был,
разумеется, в первую очередь связан с обозначенным в предисловии
образом самого Ивана Петровича Белкина как автора этих историй.
В. С . Узин, одним из первых поставивший эту проблему, писал в ра-
боте 1924 года: «Итак, одно из двух: или предисловие — просто ме-
ханический придаток к повестям, тогда незачем доискиваться внут-
ренней связи между личностью Белкина из предисловия и самими
повестями; или же предисловие есть неотъемлемое звено всего этого
цикла — тогда не должно быть ни одного элемента во всем эпичес-
ком круге, называемом "Повестями Ивана Петровича Белкина", ко-
торый не влиял бы на соседние элементы и, затем, и на всю систему
повестей; тогда не могло и не должно бы быть такой повести, кото-
рая имела бы разный от других повестей смысл, а все пять повестей
должны были бы иметь один и тот же смысл»
362
. Рассматривая собы-
тия и героев всех пяти повестей через призму христианской аксиоло-
гии, можно со всей очевидностью утверждать: смысловое единство
пушкинской «смиренной прозе» придает не только «объединяющее
лицо» Ивана Петровича Белкина, в котором «совершался "кеносис"
Пушкина»
363
, или, как выразился Ап. Григорьев, Пушкин «умáлил
себя»
364
, но и общий для всех повестей сюжетный архетип, каким яв-
ляется притча о блудном сыне
365
, поскольку в каждой из них глав-
ным событием становится духовная эволюция героев, в конечном
итоге обретающих истину.
Рассмотрим подробнее сюжетное воплощение этой притчи в по-
вести «Метель». Эта повесть, как и другие произведения цикла, зна-
чится в числе самых сложных произведений Пушкина, и наиболь-
шую загадку здесь представляет авторская позиция, неоднократно
362
Узин В. С. О повестях Белкина: из комментариев читателя. — Пб.: Акви-
лон, 1924. — С. 6.
363
Бочаров С. Г. Пушкин и Белкин // Бочаров С. Г. Поэтика Пушк ина. — С. 144 .
364
Григорьев А. А . Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина. Ста-
тья первая // Григорьев А. А. Искусство и нравственность. — М.: Современ-
ник, 1986. — С. 91.
365
Этот же факт, но с других позиций отметил В. И. Тюпа. — См.: Дар-
вин М. Н., Тюпа В. И. Циклизация в творчестве Пушкина... — С. 169—193.
Обширный анализ интерпретаций этой притчи в творчестве А. С. Пушкина
содержится в книге: Мальчукова Т. Г. Античные и христианские традиции в
изображении человека и природы в творчестве А. С. Пушкина. — Петроза-
водск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 2007. — С. 345—420 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
192
являвшаяся объектом исследования. Как уже было установлено, в
художественной системе этого произведения «основной повествова-
тель многолик и изменчив. Он попеременно склоняется к плану соз-
нания то одного героя, то другого»
366
, временами в его голосе обна-
руживаются черты рассказчицы, девицы К. И. Т ., в других случаях
повествование принимает нейтральный тон или становится совер-
шенно объективным — так формируется нечеткий и неопределен-
ный, неуловимый в целом авторский лик. Тем не менее в общей сти-
листической картине наиболее явными оказываются две интонаци-
онные составляющие, заметные уже в самом начале повести. Первой
фразой («В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную...» [6,
102]), как бы выводящей читателя в объективную реальность, обна-
руживается несомненная и явная принадлежность повествователя к
общему национальному целому, органической частью которого яв-
ляются и его персонажи. Изображение уездного мирка, в котором
происходят события, окрашивает «экспрессия добродушной усмеш-
ки»
367
: «...жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаври-
лович Р**. Он славился по всей округе гостеприимством и радушием;
соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти ко-
пеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для
того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную,
бледную и семнадцатилетнюю девицу» [6, 102]. Эта интонация сменя-
ется хотя и не обнаженной, но отчетливой и хорошо уловимой ирони-
ей, пронизывающей весь рассказ о влюбленной паре. Уже в экспози-
ции главной героини заявляет о себе сентиментально-романтическая
тема («стройную, бледную...»), усиливающаяся в дальнейшем, а весь
рассказ об отношениях влюбленных представляет собой схематичное
изложение к тому времени достаточно распространенного и хорошо
известного читателям сюжета о несчастных влюбленных, соединению
которых мешают причины социального характера.
Благодаря иронической интонации, возникающей в повествова-
нии, восприятие событий самими персонажами и авторская их оцен-
ка оказываются в сознании читателя разграниченными. Так, знаками
авторского отношения становятся вводные конструкции, форми-
рующие своеобразный интонационный «сдвиг» в общем повествова-
тельном строе: «Марья Гавриловна была воспитана на французских
366
Виноградов В. В . Стиль Пушкина. — С. 455.
367
Там же. — С. 554.

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
193
романах и, следственно, была влюблена. < ... > Само по себе разуме-
ется, что молодой человек пылал равною страстию...» [6, 102—103].
Как отметил в свое время В. В . Виноградов, эффект иронии достига-
ется и тем, что «внедряющиеся в повествовательный стиль выраже-
ния самих героев, их экспрессия, их фразеология, выделяясь по сво-
ему тону из общей манеры рассказа, кажутся комическими, и их
ввод в повествование представляется иронической демонстрацией
стиля героев»
368
: «Наши любовники были в переписке, и всякий день
видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они
клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали
различные предположения. <...> Владимир Николаевич в каждом
письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться не-
сколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые ко-
нечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несча-
стием любовников и скажут им непременно: Дети! Придите в наши
объятия» [6, 103]. Благодаря такому интонационному оформлению
любовный роман молодых людей предстает перед читателем в паро-
дийно-сниженном виде, а его перипетии, изложенные рассудитель-
ной житейски-бытовой интонацией, ощущаются как нечто совер-
шенно чуждое патриархальному укладу этого провинциального мес-
течка. Очевидно, что ирония здесь призвана выявить и обозначить не
просто устаревшие литературные формы, ставшие шаблонными, но
и скрывающиеся за ними важнейшие ценностные установки: объек-
том ее является прежде всего та сентиментально-романтическая мо-
дель, которая лежит в основе поведения и образа мыслей централь-
ных персонажей.
Немаловажным является то, что романическое начало, в сфере
воздействия которого оказываются молодые люди, находится в тес-
ной связи с мотивом чужеземного вторжения, открывающим по-
весть («В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную...» [6, 102]) и
продолжающим играть значительную роль в дальнейшем развитии
сюжета. Трансформируясь, он переходит в иную плоскость и пред-
стает в экспозиции как мотив иноземного влияния: «Марья Гаври-
ловна была воспитана на французских романах...». Так возникает в
сюжете повести стилистически обозначенное столкновение двух ак-
сиологических систем: патриархальному образу жизни с его устой-
чивым укладом и национальными традициями противопоставляется
368
Виноградов В. В . Стиль Пушкина. — С. 553.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
194
новое, привнесенное извне мировоззрение, основой которого являет-
ся сакрализация любовного чувства, воспринимающегося как наи-
высшая, не сопоставимая ни с чем иным ценность.
Противоположность ценностных парадигм, сопоставленных в
повести как на повествовательном, так и на сюжетном уровне, осо-
бенно ярко обнаруживается в ситуации «запрета». В мыслях моло-
дых людей («если мы друг без друга дышать не можем, а воля жес-
токих родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли
нам будет обойтись без нее?» [6, 103]) отчетливо просматривается
логика развития романического сюжета, иронически интонирован-
ная повествователем. Центральное место в этих рассуждениях зани-
мает понятие воли: отвергая родительскую волю, ограничивающую
их свободу, молодые люди решаются на рискованные поступки ради
достижения заветной цели и утверждения своей собственной воли.
В описании побега главной героини из родного дома включен-
ность автора в определенную ценностную парадигму становится
особенно ощутимой: здесь совершенно исчезает иронически-паро-
дийная интонация, а доминантной для всего изображения становится
тема гибели. Она воплощается в «ужасных мечтаниях», «безобраз-
ных, бессмысленных видениях», мучивших Машу в ночь накануне
побега, в ее чувствах, переданных в авторской речи, наконец, в слове
«преступница», как бы соединившем авторское восприятие с само-
ощущением героини: «Наступил вечер. Мысль, что уже в последний
раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее серд-
це. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со
всеми предметами, ее окружавшими. <... > Пришед в свою комнату,
она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее
успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша
должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату,
тихую девическую жизнь... На дворе была метель; ветер выл, ставни
тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзна-
менованием. < ... > Метель не утихала; ветер дул навстречу, как буд-
то силясь остановить молодую преступницу» [6, 105]. Страдая и му-
чаясь еще больше от той «нежной заботливости», которую проявля-
ют озабоченные ее самочувствием родители, Маша все же решается
на побег, «извиняя свой поступок неодолимою силою страсти» [6,
104]. Становится понятно, что поведение героини накануне побега
(«она укладывалась, увязывала белье и платье» [6, 104]) может быть
воспринято не только как проявление ее житейской практичности,

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
195
но и как показатель внутренней, психологической несовместимости
с той сентиментально-романтической моделью, которая оказала
столь сильное влияние на ее намерения.
Мотив «деспотической родительской власти», заявленный в начале
повести, впоследствии оказывается мнимым и полностью снимается.
Как показывают дальнейшие события, благодаря образу мыслей пред-
ставителей старшего поколения, конфликт «отцов и детей», намечен-
ный своеобразным «столкновением воль», вполне мог быть разрешен
мирно. Поняв во время болезни дочери, что она «была смертельно
влюблена во Владимира Николаевича и что, вероятно, любовь была
причиною ее болезни» [6, 110], родители Маши изменяют свое преж-
нее решение и дают согласие на брак с небогатым и незнатным сосе-
дом. Немаловажная деталь: решение принимается сообща, «миром»,
после совета с соседями и подкрепляется обращением к народной
мудрости: «...наконец единогласно все решили, что видно такова бы-
ла судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что
бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком...» [6,
110]. Такую готовность принять сложившиеся обстоятельства как
проявление Высшей воли и смириться, отказавшись от воли собствен-
ной, невозможно рассматривать иначе как проявление истинной муд-
рости и настоящей родительской любви. Разрушительной силе своево-
лия, отторгающего личность от Дома — важнейшей жизненной сферы,
обладающей безусловным ценностным содержанием, — противосто-
ит, как видим, аксиологическая система, глубоко укорененная в на-
циональном сознании и национальной жизни.
Единодушно признавая случай главным двигателем сюжета по-
вести, исследователи расходились в ответе на важнейший вопрос:
орудием чего же в конечном итоге является случай — слепой и без-
жалостной Судьбы или благого Провидения (в полном соответствии
с финальным утверждением «благ Зиждителя закон» в балладе
В. А. Жуковского «Светлана», цитата из которой стала эпиграфом к
пушкинской повести)?
«Руку судьбы», организовавшую «истинную трагедию "малень-
кого человека"» — бедного армейского прапорщика Владимира Ни-
колаевича — видит в сюжете пушкинской повести В. Г. Одиноков:
«Социально и исторически детерминированная, судьба этого чело-
века была настолько безнадежной, что, казалось, какая-то злая и
безжалостная сила прилагает невероятные усилия к тому, чтобы по-

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
196
губить его. Жизнь и смерть Владимира в "Метели" обретают оттенок
фатальной предопределенности, какой-то роковой неизбежности».
Сопоставляя повести «Метель» и «Выстрел», исследователь конста-
тирует: «Все усилия Владимира обрести счастье оказались тщетны-
ми, как и стремление Сильвио стать выше той общественной ступе-
ни, на которой он оказался в связи со своим социальным и имущест-
венным положением. А граф Б. и Бурмин получили благо буквально
из "рук судьбы", ибо ни тот ни другой не приложили ни малейшего
усилия для того, чтобы достичь его»
369
.
Сходную точку зрения высказал в свое время и Н. Я . Берковский.
Сопоставляя пушкинскую повесть с новеллой Вашингтона Ирвинга
«Жених-призрак» (где центральной фигурой также является под-
ставной жених), ученый в то же время отмечает их принципиальное
различие: «Новелла Ирвинга — торжество индивидуума, его ума,
предприимчивости, ловкости. <...> У Ирвинга нет судьбы, стоящей
над индивидуумом. Личная инициатива — вот судьба. < ...> В повес-
ти Пушкина все делается случаем. Суть ее в том, что, вопреки тра-
дициям новеллы, не человек случайный, Владимир Николаевич, ов-
ладел случаем, но родовитый, богатый, блистательный Бурмин, ко-
торому случай вовсе и не нужен»
370
. Рассматривая случай в пушкин-
ской повести как проявление «социальной судьбы», исследователь
видит в этом вопиющую несправедливость: «Разыгравшаяся метель,
стихия случая и хаоса, выбрасывает счастливый жребий Бурмину и
безнадежно запутывает Владимира Николаевича, которому случай
только бы и дозволил добиться своего. Случай — плохой слуга, ко-
гда его зовут и ищут, и он же — шаловливый помощник, когда пре-
восходно могут обойтись без его трудов. Бурмину не нужно было ни
метели, ни приключения в Жадрине, ни самозванства, чтобы достиг-
нуть собственного счастья»
371
. Иную трактовку предложил В. Шмид,
увидевший судьбу в пушкинской повести не с языческих, а скорее с
атеистических позиций: «В мире Пушкина судьба — это не слепой
случай, не беспощадная предопределенность. Судьба наказывает и
награждает человека за его мысли и желания, завершая лишь то, что
369
Одиноков В. Г. Проблемы поэтики и типологии русского романа XIX в.
—
Новосибирск: Наука, 1971. — С. 42.
370
Берковский Н. Я . О «Повестях Белкина». — С. 52—53.
371
Там же. — С. 53—54.

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
197
он сам приводит в действие»
372
. Анализ Н. Я . Берковского позволяет
обратить внимание на важнейшую особенность: сюжетной основой
новеллы как жанра является борьба человека с обстоятельствами и
подчинение их своим целям, победа над ними, что в данном случае
подчеркивается и названием, которое выводит в центр фигуру ак-
тивного и сильного героя. «Свобода для героя новеллы — личное
своеволие в борьбе с неволей обстоятельств»
373
. В названии же пуш-
кинской повести, как точно замечено Н. Н. Петруниной, делается ак-
цент «на протяженном во времени событии, определяющем судьбы
его участников и — главное — становление их характеров»
374
.
Можно сказать, что сюжет новеллы как жанрового образования
воплощает в себе то представление об истинном герое, которое ут-
вердилось в сознании европейцев еще со времен Римской империи.
Именно об этом писал С. С. Аверинцев, рассматривая константы ев-
ропейского и русского сознания как проявления двух противопо-
ложных типов. «Римская империя генетически восходит не к архаи-
ческой патриархальности, а к режиму личной власти удачливых пол-
ководцев» — именно этим, по мысли ученого, определяется и общее
восприятие судьбы, случая, удачи в отношении к человеку. Для лю-
бого византийца самым святым на земле являлась сама империя и
императорский сан — «но саном этим должен быть облечен самый
способный и самый удачливый, а если это узурпатор, пожалуй, тем
очевиднее его способности и его удачливость. (Удачливость вождя,
военачальника, политика воспринималась не как внешнее по отно-
шению к нему самому стечение обстоятельств, а как имманентное
свойство его личности, мирская "харизма")»
375
.
В этом контексте хорошо видно, что само представление о путях
достижения счастья в пушкинской повести оказывается по сравне-
нию с новеллой иным, совершенно противоположным. В новелле
счастье героем завоевывается — у Пушкина оно может быть только
372
Шмид В. Проза Пушкина в поэтическом прочтении... — С. 210.
373
Новикова М. А . Жизнь как житие. Пушкин и Чехов // Московский пушки-
нист — V. — М.: Наследие, 1998. — С. 26 .
374
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина... — С. 145.
375
Аверинцев С. С. Византия и Русь: два типа духовности. Статья первая:
Наследие Священной державы // Новый мир. — 1988. — No 7 . — С. 219—220
(курсив мой. — Н. Ж.).

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
198
даровано свыше, и все попытки завладеть им, получить его собст-
венными усилиями заканчиваются крахом. «В основе трагического
исхода борьбы Владимира ("Метель")... лежит следующий непре-
ложный закон: тот, кто полагает себя сведущим и могущим, способ-
ным действовать и творить, должен терпеть поражение, ибо поисти-
не он и несведущ и немощен, и его усилия делать разумное и целе-
сообразное прямо противоположны достигнутым результатам. <...>
И чем энергичнее, чем увереннее действовал Владимир, тем больше
было нравственное потрясение, его постигшее: даром не дается бур-
ное столкновение человеческой воли с судьбою»
376
. В соответствии с
этими установками разделяются, по мнению этого ученого, и персо-
нажи «Повестей Белкина»: «На одной стороне — Владимир и Вы-
рин, пожелавшие ковать свое и чужое счастье своими собственными
руками, а на другой — Бурмин и Лиза (героиня «Барышни-кресть-
янки». — Н. Ж .), которых судьба неожиданно одарила своими мило-
стями»
377
. Таким образом, «настоящая метель, которая поднялась на
дворе в день венчания Марьи Гавриловны и Владимира, оказалась, с
одной стороны, благодетельной, с другой — показала всю тщету че-
ловеческих усилий»
378
. П ри таком прочтении метель уже не воспри-
нимается как «стихия случая и хаоса», в ней совершенно опреде-
ленно угадывается проявление Божьего Промысла. Эту же мысль
высказывает и один из современных исследователей: «...именно ут-
верждение Провидения, а не слепой судьбы как двигательной силы
человеческой жизни составляет... центральную тему "Метели"»
379
.В
художественном мире пушкинской повести, вопреки прямолинейно
понятой «справедливости», но в точном соответствии с евангель-
скими установками имущему прибавится, а у неимущего отнимется:
«кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того
отнимется и то, что имеет» (Мф. 13:12).
Колебание психологического рисунка, возникающее от смены
повествовательной позиции, обусловливает глубину и многознач-
ность в восприятии главных действующих лиц, и каждый из них
предстает перед читателем в различных, иногда даже противопо-
ложных ракурсах. Смешной и даже отчасти нелепый армейский пра-
376
Узин В. С. О повестях Белкина... — С. 52 —53 .
377
Тамже. — С.54.
378
Тамже. — С.59
379
Кибальник С. А . Художественная философия Пушкина. — СПб.: Дмитрий
Буланин, 1998. — С. 128 .

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
199
порщик, с таким увлечением примерявший на себя роль романиче-
ского героя-любовника, воспринявший свою неудачу как полную
жизненную катастрофу и представляющий в отчаянии, что для него
теперь только «смерть остается единою надеждою» [6, 111], уходит
из жизни поистине героически, скончавшись от ран, полученных в
Бородинском сражении. Легкомысленный повеса, способный безо
всяких раздумий затеять игру своей и чужой судьбой, во время вели-
кой войны встает на защиту Отечества и возвращается домой с по-
лученными в боях ранами и «с Георгием в петлице» [6, 113]. Про-
винциальная барышня, несмотря на свою житейскую практичность,
не мыслящая своей жизни вне воображаемого мира сентименталь-
ных романов, сочетает в себе одновременно простодушие и внут-
реннюю глубину, верность и душевную стойкость. Безусловно, «со-
бытия 1812 г. направляют судьбы героев и составляют тот фон, на
котором совершаются романические происшествия, ведущие их к
духовной зрелости»
380
. Но далеко не последняя роль в психологиче-
ской эволюции героев принадлежит и метели, ставшей настоящим
испытанием на их пути к счастью. При этом вопрос о «счастливой»
или «несчастливой» доле, выпавшей каждому, может быть решен по-
разному, в зависимости от того, как рассматривать: с точки зрения
житейского здравого смысла или с позиции христианских представ-
лений о спасении души.
Анализируя сюжет пушкинской повести, нельзя не учитывать,
что тема образования и воспитания детей в русской литературе
1810—1820-х годов была одной из центральных. В первую очередь
это объяснялось новым отношением к французскому влиянию, к
идеям французского Просвещения, породившим не только философ-
ские течения, но и педагогические системы. После Французской ре-
волюции, когда пришло время осмысления происшедших событий и
их причин, в самой Франции, как отмечает исследователь, «"фило-
софское" воспитание подверглось самым жестоким нападкам. Слово
"философ" стало ругательством, синонимом понятий "развратник",
"безбожник", "негодяй"». Литература теперь «стремилась продемон-
стрировать положительную программу — патриархальное и религи-
озное домашнее воспитание. <...> До России волна воспитательных
повестей докатилась с некоторым опозданием и пришлась ко двору,
но несколько видоизменилась. Главным источником зла стали ино-
380
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина... — С. 147.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
200
странные книги и учителя-иностранцы, которые развращают детей,
водя их по театрам, садам и местам светских увеселений. Иностран-
цам противостояли верные крепостные дядьки и няни, а также доб-
родетельные родители, живущие в своих поместьях, вдали от столиц
и сами воспитывающие детей»
381
. Анализ сюжетных парадигм пока-
зал, что в многочисленных повестях на тему воспитания, появив-
шихся в России в первые десятилетия XIX века, реализовались ус-
тойчивые сюжетные схемы: счастье могло быть достигнуто героями
лишь при условии правильного поведения, всегда являвшегося след-
ствием правильного воспитания, а оно было осуществимо лишь при
полном отсутствии иностранного влияния — учителей и книг
382
.
В противоположность этим установкам все центральные герои
«Метели» находятся под воздействием литературных штампов: идея
побега, которая «весьма понравилась романическому воображению
Марьи Гавриловны» [6, 103], заимствована Владимиром из любов-
ных авантюрных романов (что акцентировано автором и не может не
быть очевидным для читателя), а в объяснении Бурмина цитаты лег-
ко распознаются уже самой героиней. В финальной ситуации пуш-
кинские герои «демонстрируют полное падение с точки зрения нра-
воучительной литературы: они сознательно завлекают друг друга,
заранее зная, что брак между ними невозможен. И именно на этом
сверхнеправильном пути герои обретают неожиданное и, казалось,
совершенно невозможное в их положении счастье»
383
. Убедительное
объяснение этой парадоксальной ситуации дает О. Я . Поволоцкая:
«Тайный пафос рассказа именно в том, чтобы обнаружить при
внешней видимой тождественности нашей героини привычному ро-
манному штампу ее сущностное отличие от любого европейского
образа. В начале своего объяснения Бурмин просто цитирует Руссо,
причем очень важно, что этот заемный язык узнается героиней и
ожидается ею. < ...> Оказалось, что язык любви европейца был при-
зван не с тем, чтобы завоевать сердце возлюбленной и добиться сча-
стья, а с тем, чтобы бесповоротно и недвусмысленно отказаться от
381
Китанина Т. А . Еще раз о «старой канве» (некоторые сюжеты «Повестей
Белкина») // Пушкин и мировая культура: мат-лы шестой Международной
конференции. Крым, 27 мая —1 июня 2002 г. — СПб.; Симферополь: Б. и.,
2003. — С. 99—100.
382
Там же. — С. 100.
383
Там же. — С. 101.

ß 1. ́œÓ‚ÂÒÚË ¡ÂÎÍËÌ‡a: ËÂр‡рıËˇ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ ‚ Í‡рÚËÌÂ ÏËр‡
201
своего счастья... Герои русской прозы, приступая к любовному при-
знанию, понимают смысл происходящего совершенно одинаково,
каждый задумал свое объяснение как открытие своей тайной несво-
боды для счастья и любви, и доверие их друг другу, доверие испове-
ди, является единственным залогом того, что их чувство не книжное,
заемное, а подлинное, настоящее в горькой своей безнадежности»
384
.
Финальное объяснение в любви становится, таким образом, по-
следним испытанием для Марьи Гавриловны и Бурмина: каждый из
них, храня верность неведомому супругу, вплоть до развязки убеж-
ден, что им надлежит расстаться. Выдержав это испытание, они об-
ретают счастье. Самосознание героев опирается на их веру в предо-
пределенную свыше природу брака, заключающегося «на небесах», а
само их понимание счастья имеет в своей основе христианские цен-
ностные установки, важнейшей из которых является смиренное при-
ятие Божьего мира и своего места в нем. Увидев зримые результаты
проявленного своеволия, они не склонны обвинять в том, что случи-
лось, обстоятельства или окружающих людей и не сетуют на судьбу.
Воспринимая все происшедшее как наказание свыше, никто из них
теперь не делает никаких попыток изменить сложившееся положе-
ние собственными усилиями. Так, Марья Гавриловна, пережившая
смерть отца и гибель Владимира, поселившись с матерью в своем
имении, вдалеке от столиц, поклялась «никогда с нею не расставать-
ся» [6, 111], а на уговоры той «выбрать себе друга» «только качала
головой и задумывалась» [6, 112]. Но особенно ярко несомненная
душевная эволюция видна на примере «молодого гусарского пол-
ковника» Бурмина, о котором в финале говорится: «Он казался нрава
тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным
повесою...» [6, 114]. Показательно, что прежняя «проказа», в кото-
рой он тогда «так мало полагал важности», воспринимается им те-
перь как «преступная» [6, 118]. Так возникает в повести особенно
ярко проявляющий себя в финале мотив вины и связанного с ней по-
каяния. Конец повести возвращает читателя к эпиграфу, созданному
Пушкиным из двух фрагментов баллады Жуковского «Светлана»,
центральные образы которых (Божий храм и черный ворон) по своей
семантике составляют своеобразную антитезу:
384
Поволоцкая О. Я . «Метель»: коллизия и смысл // Московский пушкинист
—
III. — М.: Наследие, 1996. — С. 165 —166 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
202
Кони мчатся по буграм,
Топчу т снег глубокий...
Вот, в сторонке Божий храм
Виден одинокий.
.......................................
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит: печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы... [6, 102]
Если Божий храм, «символ Дома Господа на земле», воплощает в
себе гармонию — «божественный порядок мироздания», а также «путь
восхождения к духовному просветлению»
383
, то есть в религиозном по-
нимании жизнь, то ворон — в народных представлениях нечистая (дья-
вольская, проклятая) и зловещая птица, связанная с миром мертвых, —
имеет самое непосредственное отношение к символике смерти
384
. За-
стигнутый «метелицей» и сбившийся с верной дороги путник, заблу-
дившись, рискует оказаться во враждебном пространстве и погибнуть, о
чем предвещает в стихах Жуковского «вещий стон» черной птицы.
Именно этого в конечном итоге смогли избежать пушкинские герои,
неразрывно связанные с национальными духовными ценностями и по-
этому сумевшие выдержать трудное испытание метелью.
Рассматривая художественный строй и семантику этой повести
под таким углом зрения, можно с полным основанием утверждать,
что «именно этическая проблематика составляет стержень "Повестей
Белкина"»
385
. Более того, можно заметить, что центральным ядром ее
является известная евангельская притча в несколько измененном ва-
рианте — «о блудных детях», которые проходят трудный путь от
одного аксиологического полюса к другому — от своеволия к смире-
нию, — что и определяет глубинную психологическую основу всего
ее сюжетного развития.
385 3863 87
385
Тресиддер Дж. Словарь символов. — М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999. — С. 398.
386
Ворон // Славянские древности. — Т . 1. — С. 434 .
387
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина... — С. 161.

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
203
ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ рÓÏ‡ÌÂ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍËÈa:
̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
Роман «Дубровский» обычно рассматривался исследователями как
произведение «переходное», представляющее собой в определенном
смысле «подступ» к роману в прозе, своеобразный «мостик» между
«Повестями Белкина» и «Капитанской дочкой». Высказывая различ-
ные суждения по поводу главной темы этого романа, исследователи
сходились во мнении о том, что в качестве центральной здесь постав-
лена проблема русского дворянства как одного из двух основных в
России сословий, с которым так или иначе связаны успехи и неудачи
русской истории. Обычная жизнь русской провинции, полагали уче-
ные, интересует Пушкина прежде и более всего как воплощение глу-
бинных исторических процессов, проявлением чего и становятся
судьбы его центральных героев. Внимание Пушкина в этом романе,
считает Н. Н. Петрунина, было привлечено к процессу расслоения ста-
ринного сословия, «к теме старого и нового дворянства», а «столкно-
вение главных героев приобретало характер социального конфлик-
та»
388
. Тем не менее общеизвестно, что Пушкин вел работу над этим
произведением в начале 1830-х годов, когда нравственно-философская
проблематика приобрела для него основной и важнейший смысл. Не
оспаривая определение этого романа как социального, попробуем рас-
смотреть его с этико-психологической точки зрения.
Хотя в основе фабульного движения находится история семьи
Дубровских, центром романной экспозиции становится фигура
Троекурова, и это легко объяснимо чисто внешними причинами: то
положение, которое занимает он среди всех остальных помещиков,
заставляет повествователя выделить его среди окружающих: «Не-
сколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный
русский барин, Кирила Петрович Троекуров. Его богатство, знатный
род и связи давали ему большой вес в губерниях, где находилось его
имение» [6, 217]. Благодаря тому, что характеристика Троекурова,
довольно подробная и развернутая, помещена в абсолютном начале,
именно он становится не только смысловым центром, но и своеоб-
разной «точкой отсчета» для остальных персонажей. Само переклю-
чение внимания повествователя на другое лицо — Андрея Гаврило-
388
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина... — С. 168—169.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
204
вича Дубровского — также оказывается в прямой зависимости от
отношения к нему Троекурова и кажется вызванным именно этим.
«Всегдашние занятия Троекурова, — замечает повествователь, —
состояли в разъездах около пространных его владений, в продолжи-
тельных пирах и в проказах, ежедневно притом изобретаемых и
жертвою коих бывал обыкновенно какой-нибудь новый знакомец;
хотя и старинные приятели не всегда их избегали, за исключением
одного Андрея Гавриловича Дубровского» [6, 218].
Троекурову уделяется в экспозиции достаточно много внимания,
в ярком и живописном его портрете находится место для вырази-
тельных деталей, хотя автор отдает предпочтение суждениям обоб-
щающего типа; что касается Дубровского, то его образ предстает
скорее в абрисном виде: полной и всесторонней его характеристики
повествователь не дает, а особенности его характера и образа жизни
становятся понятными, прежде всего, через сопоставление с Троеку-
ровым. Знакомя читателя с каждым из этих персонажей, повествова-
тель ненавязчиво выделяет и подчеркивает элементы сходства меж-
ду ними: «Будучи ровесниками, рожденные в одном сословии, вос-
питанные одинаково, они сходствовали отчасти и в характерах, и в
наклонностях. В некоторых отношениях и судьба их была одинако-
ва: оба женились по любви, оба скоро овдовели, у обоих оставалось
по ребенку» [6, 219]. Такие сопоставления вызывают иногда неожи-
данный эффект: так, оборот «воспитанные одинаково» может быть
воспринят как отклик на сказанную ранее фразу «в домашнем быту
Кирила Петрович выказывал все пороки человека необразованного»
[6, 217] и восприниматься одновременно как деталь характеристики
его приятеля. «Пылкий нрав» и несдержанность Троекурова отзыва-
ются в характере Дубровского «нетерпеливостью и решительно-
стью», а гордость и стремление к независимости присущи, как пока-
жут дальнейшие события, обоим в равной степени. Так совершенно
непохожие на первый, поверхностный взгляд персонажи оказывают-
ся при внимательном рассмотрении почти зеркальным отражением
друг друга, воплощая в себе один и тот же психологический тип, в
основе которого — гипертрофированное самолюбие; но образ Дуб-
ровского нередко оказывается «в тени», заслоненный фигурой Трое-
курова, показанной «крупным планом».
Сама манера поведения знатного и богатого дворянина, добивше-
гося безусловных успехов на службе (чему прямым подтверждением
является звание генерал-аншефа), с окружающими людьми свиде-

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
205
тельствует о постоянной потребности в доказательствах своей силы,
власти и значительности, то есть том самом качестве личности, ко-
торое в религиозном сознании обозначается как любоначалие. Если
самолюбие Троекурова, требующее все новых возможностей для
удовлетворения, находится в прямой связи с его богатством и высо-
ким положением, то амбиции Дубровского вызваны бедностью, уни-
зительной для него, потомка старинного дворянского рода. Взаимо-
отношения двух соседей также раскрываются в определенном ракур-
се: читателю становится известно, что «Троекуров, надменный в
сношениях с людьми самого высшего звания, уважал Дубровского»
[6, 218], но какие чувства испытывал последний к своему богатому
приятелю, остается для читателя невыясненным. Прием сравнения,
постоянно применяемый повествователем, выявляет и главное раз-
личие между ними: сходство их характеров и судеб заставляет яснее
увидеть скромные достижения одного на фоне ярких жизненных ус-
пехов другого. Так в сознании читателя закрепляется оппозиция, ко-
торая из уровня социального невольно распространяется и на психо-
логический: если с богатством Троекурова неразрывно связаны его
высокомерие и чувство вседозволенности, то бедность Дубровского
порождает представление о его великодушии и благородстве. Во
фразе «все завидовали согласию, царствующему между надменным
Троекуровым и бедным его соседом» [6, 219] некорректность этой
оппозиции видна отчетливо: характеризуя Троекурова со стороны
его душевных качеств («надменный»), повествователь ограничивает-
ся аттестацией Дубровского в плане его материального положения
(«бедный»). В словах повествователя «нечаянный случай все рас-
строил и переменил» слышится мнение окружающих, но невозмож-
но не понять, что случай в сюжете играет неизмеримо более важную
роль: он оказывается проявлением важнейших закономерностей, об-
наруживающих себя через него.
Обращая пристальное внимание на последствия ссоры двух цен-
тральных персонажей, исследователи не останавливались на выясне-
нии ее действительной подоплеки, не замечая психологической ос-
новы этой ситуации. Начало ссоры положено разговором, который
происходит при осмотре великолепной псарни Троекурова: «Гости
почитали обязанностию восхищаться псарнею Кирила Петровича.
Один Дубровский молчал и хмурился. < ...> "Что же ты хмуришься,
брат, — спросил его Кирила Петрович, — или псарня моя тебе не
нравится? " —"Нет, — отвечал он сурово, — псарня чудная, вряд

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
206
людям вашим житье такое ж, как вашим собакам"» [6, 220]. Если в
вопросе хозяина слышится плохо скрытое превосходство, то ответ
гостя вызван, как прямо поясняет автор, тем, что «он не мог удер-
жаться от некоторой зависти» [6, 220—221]. Продолжение разговора
становится причиной для разлада: «Один из псарей обиделся. "Мы
на свое житье, — сказал он, — благодаря Бога и барина не жалуемся,
а что правда, то правда, иному и дворянину не худо бы променять
усадьбу на любую здешнюю конурку. Ему было б и сытнее и теп-
лее". Кирила Петрович громко засмеялся при дерзком замечании
своего холопа, а гости вослед за ним захохотали, хотя и чувствовали,
что шутка псаря могла отнестися и к ним. Дубровский побледнел и
не сказал ни слова» [6, 221]. Обиженный троекуровским псарем,
Дубровский, незаметно скрывшись, уезжает домой, а посланному за
ним слуге передает письмо для его барина. «По нынешним понятиям
об этикете, — сообщает повествователь, — письмо сие было бы
весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Петровича не
странным слогом и расположением, но только своею сущностью».
Содержание письма было таково:
«Государь мой премилостивый,
Я до тех пор не намерен ехать в Покровское, пока не вышлете Вы
мне псаря Парамошку с повинною; а будет моя воля наказать его или
помиловать, а я терпеть шутки от Ваших холопьев не намерен, да и
от Вас их не стерплю, потому что я не шут, а старинный дворянин.
За сим остаюсь покорным ко услугам
Андрей Дубровский» [6, 222].
Здесь возникает мотив шутовства, который обыгрывается в сло-
вах Дубровского («... а я терпеть шутки от Ваших холопьев не наме-
рен, потому что я не шут, а старинный дворянин» [6, 222]) с помо-
щью подмены первоначального значения («шут — лицо, развлекаю-
щее своих господ... шутками») разговорным пренебрежительным
(«тот, кто является общим посмешищем»
389
). Этот мотив, наряду с
отмеченным выше мотивом зависти, имеет самое непосредственное
отношение к теме гордости, уже заявленной в предыдущем повест-
вовании. (В дальнейшем мотив шутовства развертывается в хресто-
матийно известной ситуации с убийством медведя мнимым учите-
лем-французом, под видом которого, как известно, явился в дом
Троекурова Владимир Дубровский.)
389
Словарь русского языка. — Т . 4. — С. 737.

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
207
Самолюбие и гордость Дубровского-старшего, о которых чита-
тель имел уже возможность догадаться по другим ситуациям, теперь
проступают более открыто и явно. Троекуров не случайно вскочил
«с постели босой» [6, 222] после прочтения письма: он ясно увидел в
требовании своего старинного друга стремление посягнуть на его
собственную власть и возвыситься над ним. Не желая попадать в ка-
кую-либо зависимость от влиятельного и богатого приятеля, Дуб-
ровский когда-то отказался от его покровительства: «Дубровский с
расстроенным состоянием принужден был выйти в отставку и посе-
литься в остальной своей деревне. Кирила Петрович, узнав о том,
предлагал ему свое покровительство, но Дубровский благодарил его
и остался беден и независим» [6, 218—219]. Независимости он жела-
ет в будущем и для собственного сына: «...Троекуров часто говари-
вал Дубровскому: "Слушай, брат Андрей Гаврилович: коли в твоем
Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как
сокол". Андрей Гаврилович качал головою и отвечал обыкновенно:
"Нет, Кирила Петрович: мой Володька не жених Марии Кириловне.
Бедному дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяноч-
ке, да быть главою в доме, чем сделаться приказчиком избалованной
бабенки"» [6, 219]. В этом рассуждении обнаруживается модель
взаимоотношений знатного, но обедневшего дворянина с миром во-
обще: материальное неблагополучие делает его весьма уязвимым и
заставляет быть постоянно настороже в ожидании покушения на
собственную честь. Отстаивание человеческого достоинства неза-
метно для него самого перерастает в амбициозность, а утверждение
своей независимости достигается, прежде всего, ценой покорности
другого человека, особенно с более высоким положением, ибо внут-
ренняя несвобода чаще всего находит свое выражение в стремлении
к превосходству над окружающими. Слово «путь» применено здесь
Троекуровым в значении «польза, прок, толк, успех, выгода»
390
, так
же понимается оно и Дубровским-старшим; ни у одного, ни у друго-
го, конечно же, не возникает в памяти ассоциаций с евангельским
текстом, в котором это слово связано с именем Спасителя: «Иисус
сказал ему: Я есмь путь и истина и жизнь» [Ин. 14: 6]. Однако
именно это, скрытое значение будет в финале произведения реализо-
вано в судьбе Владимира Дубровского, который, пройдя через боль-
шие испытания, обретет возможность истинного пути.
390
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 3. — С. 543.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
208
Письмо Дубровского расценивается Троекуровым как объявление
войны бывшим старинным приятелем, который теперь превращается
в неприятеля. В гневном монологе Троекурова после прочтения пись-
ма не случайно содержится устойчивое выражение, означающее объ-
явление войны: «Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Трое-
курова!» [6, 222] (ср.: «Иду на вы!»). Этот микротекст (вместе с игрой
слов «приятель — неприятель») развернется затем в целую цепь собы-
тий весьма драматического свойства. Первоначальное намерение
Троекурова «учинить нападение на Кистеневку... разорить ее дотла и
осадить самого помещика в его усадьбе» [6, 224] переводит мотив
войны в план осязаемой, вещественной, облеченной в плоть реально-
сти, обнаруживая вовсе не переносный, а самый что ни на есть прямой
смысл этого слова. Следующая же фраза автора дает основания для
широких обобщений: «Таковые подвиги были ему не в диковину» [6,
224]. В мотиве войны, получающем свое дальнейшее развитие, обна-
руживаются новые стороны: после окончательной ссоры с Троекуро-
вым Дубровский обнаруживает в своих владениях «покровских мужи-
ков, спокойно ворующих у него лес. <...> Дубровский со своим куче-
ром поймал из них двоих и привел их связанных к себе на двор (т. е.
пленил. — Н. Ж.) . Три неприятельские лошади достались тут же в до-
бычу победителю» [6, 223]. Следующие же его действия, приведшие к
драматическим последствиям, связаны с отступлением от правил вой-
ны. Уже в упоминании о «покровских мужиках, спокойно ворующих»
чужой лес, мотив войны тесно переплетается с мотивом разбоя, обра-
зуя единое смысловое поле. Возникая задолго до появления на сцене
благородного молодого разбойника Владимира Дубровского, этот мо-
тив парадоксально отзывается в описаниях обеих враждующих сто-
рон, а также в восприятии их друг другом. Так, в описании реакции
Дубровского на действия соседских крестьян-воров, которое дается
автором-повествователем, выделяется замечание, сделанное как будто
голосом героя, что интонационно и лексически ощутимо: «Дубров-
ский был отменно сердит: прежде сего никогда люди Троекурова, из-
вестные разбойники, не осмеливались шалить в пределах его владе-
ний...» [6, 223]. В свою очередь «разбойничье» начало неявно просту-
пает и в названии деревни Дубровского — Кистеневка. Позднее, от-
крываясь Маше, Владимир Дубровский говорит с горечью, что имен-
но ее отец лишил его «куска хлеба, выгнал из отеческого дома (т. е. ог -
рабил. — Н. Ж.) и послал грабить на больших дорогах» [6, 286]. Благо-
даря варьированию и своеобразному «отражению» в скрытой игре

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
209
слов происходит усиление мотива, создающее ощущение общего со-
стояния русской жизни.
На своеобразном смысловом сдвиге строится и высказывание
Троекурова о его старинном приятеле в разговоре с князем Верей-
ским: на вопрос, кому принадлежит погорелая усадьба, Кирила Пет-
рович «отвечал, что земля теперь его и что прежде принадлежала она
Дубровскому.
—
Дубровскому, — повторил Верейский, — как, этому славному
разбойнику?..
—
Отцу его, — отвечал Троекуров, — да и отец-то был порядоч-
ный разбойник» [6, 292].
В данном случае слово «порядочный» употребляется Троекуро-
вым в его факультативном значении («чрезвычайный, большой, в
высшей степени»), однако в его другом, главном значении («чест-
ный, не способный на низкие поступки»
391
) это слово образует оксю-
моронное сочетание со словом «разбойник». Так обнаруживается
главенство этого мотива не только на фабульном, но и на идейном
уровне: он может быть воспринят не только как отражение конкрет-
ной ситуации, но и в качестве характеристики общего состояния рус-
ской жизни. Мир, в котором «разбойничье» начало становится опре-
деляющим, в своей психологической основе имеет главный из семи
смертных грехов, к которому восходят все остальные, — непомер-
ную человеческую гордость.
Исследователи единодушны относительно причин трагедии, по-
стигшей старика Дубровского: по их мнению, он стал жертвой безза-
кония. Само понятие беззакония, однако, предполагает «отсутствие
или нарушение законности»
392
, то есть подразумевает представление
о жизни, основанной на общем принятии законов и подчинении им.
Такое восприятие законности было характерно для стран Западной
Европы, где уже в Средние века юридические законы воспринима-
лись в ряду высших ценностей, а «право рассматривали как часть
христианской морали»
393
. В романе Пушкина перед читателем пред-
стает общество, в котором юридические законы не только не совпа-
дают с нравственными, но прямо противоречат им, напоминая
391
Словарь русского языка. — Т . 3. — С. 311 .
392
Тамже. — Т.1. — С.72.
393
Гуревич А. Я . Категории средневековой культуры. — М.: Искусство, 1984.
—
С. 209.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
210
евангельскую ситуацию обращения Иисуса Христа к иудеям: «Горе
вам, книжники и фарисеи, лицемеры! Вы... упускаете самое важное
в законе: правосудие, милость и веру» (Мф. 23:23). Именно поэтому
в сцене оглашения приговора спокойная объективность авторского
тона сменяется резким сдвигом в ироническую плоскость, одновре-
менно поднимаясь на уровень обобщения: «Настала глубокая тиши-
на, и секретарь звонким голосом стал читать определение суда. Мы
помещаем его вполне, полагая, что всякому приятно будет увидать
один из способов, коими на Руси можем мы лишиться имения, на
владение коим имеем неоспоримое право» [6, 227].
Такой комментарий еще яснее дает читателю понять всю фарсо-
вость подобного юридического суда, основанного на полном проти-
воречии нравственным законам. В этом контексте слова закон и со-
весть оказываются взаимоисключающими, образуя поэтический ок-
сюморон. Подобное оксюморонное звучание было хорошо заметно
еще в разговоре Троекурова с судебным заседателем Шабашкиным:
на вопрос, как можно у соседа «безо всякого права отнять имение»,
документы на которое сгорели, он слышит в ответ: «...в таком слу-
чае извольте действовать по законам. И без всякого сомнения полу-
чите ваше полное удовольствие» [6, 225]. Являясь составной частью
канцелярски-бюрократического фразеологического оборота, слово
«удовольствие» иронически-горько переосмысляется в сцене суда:
«...торжествующий Троекуров ... подписал под решением суда со-
вершенное свое удовольствие. < ...> Очередь была за Дубровским.
<...> Секретарь повторил ему свое приглашение подписать свое
полное и совершенное удовольствие или явное неудовольствие, если
паче чаяния чувствует по совести, что дело его есть правое, и наме-
рен в положенное законами время просить по апелляции куда следу-
ет» [6, 233—234]. Горькая ирония автора видна и в том, как парадок-
сально приравниваются разнополюсные понятия еще одним персо-
нажем: «Не я ли в удовольствие ваше, — говорит позднее Антон
Пафнутьич Спицын Троекурову, — т. е. по совести и по справедли-
вости, показал, что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого
на то права, а единственно по снисхождению вашему» [6, 266].
Мотив совести как главной ценности мира, основанного на хри-
стианских началах, образует в этих сценах смысловую оппозицию
понятию закона — именно этим объясняется тот факт, что, отобрав
у соседа имение «по закону», Кирила Петрович не испытывает радо-
сти и спокойного удовлетворения: «От природы не был он корысто-

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
211
любив, желание мести завлекло его слишком далеко, совесть его
роптала. Он знал, в каком состоянии находился его противник, ста-
рый товарищ его молодости, и победа не радовала его сердце» [6,
242]. Мотив мести, получающий свое продолжение в судьбе Влади-
мира Дубровского, заставляет вспомнить о ветхозаветном Законе,
снятом и преодоленном Новым Заветом: «А Я говорю вам, что дол-
жен быть судим любой, кто гневается на ближнего своего. < ...> По-
этому если ты, принеся дар свой к жертвеннику, вспомнишь там, что
ближний твой имеет против тебя что-нибудь, оставь дар свой пред
жертвенником и пойди прежде помирись с ближним своим, а после
возвратись и принеси Богу дар свой. Спеши примириться с врагом
своим, пока ты с ним еще на пути в суд, чтобы он не предал тебя су-
дье, судья — служителю, а тот не вверг тебя в темницу» (Мф. 5:22—
25). И далее: «Вы знаете, что было сказано: око за око и зуб за зуб
(Исх. 21:24). А Я говорю вам: не сопротивляйся злому человеку, но
если кто-нибудь ударит тебя по правой щеке, подставь ему и левую»
(Мф. 5:38—39).
В патриархальном мире, какой являет собой Россия, не отвлечен-
ный от человека «закон», а традиции, семейная, родовая и нацио-
нальная почва дают надежду на конечное торжество добра и спра-
ведливости. Само упование на Бога (Всеобщего Отца), царя («отца
нации») и господина («отца родного») в ситуации, когда необходима
защита — а не обращение к закону и праву, — выявляет иные, чем в
«цивилизованных» странах, представления о мире и положении в
нем человека. Так, в письме няни к Владимиру Дубровскому, кроме
невнятного рассказа о беде, приключившейся с его отцом, содержит-
ся и надежда: «Ты бы мог, живя в Петербурге, доложить о том царю-
батюшке, а он бы не дал нас в обиду» [6, 236]. Во время приезда чи-
новников в Кистеневку для передачи имения Троекурову крестьяне
Дубровского обращаются к Владимиру: «Отец ты наш, — кричали
они, целуя ему руки, — не хотим другого барина, кроме тебя, при-
кажи, государь, с судом мы управимся» [6, 248]. А когда Владимир
обещает переговорить с приказными, «переговори, батюшка, — за-
кричали ему из толпы, — да усовести окаянных». Чуть дальше, стре-
мясь остановить своих крестьян от расправы, Владимир уговаривает
их: «Не бойтесь. Государь милостив, я буду просить его. Он нас не
обидит. Мы все его дети» [6, 250]. В надежде Владимира Дубровско-
го на милосердие государя также выражается присущее русскому
сознанию исконно христианское представление о том, что милость

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
212
выше упрощенно понимаемой справедливости, выше права и юри-
дического закона. «В Новом Завете под термином "милость" подра-
зумевается проявление доброжелательности и сострадания к людям,
которые в этом нуждаются. Бог оказывает ее потому, что всегда ве-
рен Себе, а вовсе не потому, что люди достаточно хорошо молятся
Ему»
394
. В патриархальном мире, основой которого в идеале должна
быть христианская любовь каждого ко всем, закон и совесть не
должны и не могут быть противопоставлены друг другу, ибо «со-
весть является проявлением Божеского закона в сердце человече-
ском, свидетельствуя о богоподобии человека и необходимости ис-
полнения заповедей Божиих»
395
.
Однако этот патриархальный, то
есть по существу своему настроенный на семейно-родовые взаимо-
отношения, мир в романе Пушкина пребывает в таком измененном,
уродливо трансформированном состоянии, что оказывается испол-
ненным не смирения, любви и согласия, как должно было бы быть, а
вражды и непримиримости, имеющих в своем основании самолю-
бие, гордость и тщеславие.
Безумие возвращает Дубровского-старшего в мир истинных цен-
ностей: «Дубровский молчал... Вдруг он поднял голову, глаза его
засверкали, он топнул ногою. Оттолкнул секретаря с такою силою,
что тот упал, и, схватив чернильницу, пустил ею в заседателя. Все
пришли в ужас. "Как! Не почитать церковь Божию! Прочь, хамово
племя! " Потом, обратясь к Кирилу Петровичу: "Слыхано дело, ваше
превосходительство, — продолжал он, — псари вводят собак в Бо-
жию церковь! собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу..."» [6,
234]. «Собака в церкви» — это метафора осквернения Божьего хра-
ма. По православной традиции, если собака входит в храм, святыня
считается оскверненной. Это объясняется тем, что собака является
символом не только преданности и верности, но также ритуальной
нечистоты и разврата: «Если собака забегает в христианский храм,
ее избивают или убивают, а храм приходится освящать заново»
396
.
В этом фрагменте снова проявляется характерное для Пушкина
варьирование значений одного и того же слова. В безумной речи
Дубровского слово церковь явно употребляется в значении «здание,
394
Ключевые понятия Библии в тексте Нового Завета: словарь-справочник.
—
СПб.: Герменевт, 1996. — С. 194.
395
Православный Библейский словарь. — СПб.: Б. и., 1997. — С. 560 .
396
Собака // Энциклопедия символов, знаков, эмблем. — С. 459.

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
213
в котором происходит христианское богослужение»
397
. Однако в об-
щем контексте это слово может быть понято и в ином смысле, как
«от Бога учрежденное общество, обнимающее христиан всех времен
и народов, состоящее во всякое данное время из лиц, соединенных
между собой верою, законом Божиим (нравственным), священнона-
чалием и таинствами. Она имеет единого главу Христа, ее Основате-
ля, составляя Его тело»
398
. Такой же горький и ироничный смысло-
вой сдвиг возникает в главе IХ, где описывается храмовый праздник
в селе Покровском: «Началась обедня, домашние певчие пели на
крылосе, Кирила Петрович сам подтягивал, молился, не смотря ни
направо, ни налево, и с гордым смирением поклонился в землю, ко-
гда дьякон громогласно упомянул и о зиждителе храма сего» [6,
264]. Используя высокий слог, священнослужитель прославляет сво-
его помещика, на чьи деньги, по всей видимости, и было построено
это здание; переносный же смысл этого выражения ясен для каждого
христианина: «зиждителем храма сего», иначе говоря, самой христи-
анской религии, может мыслиться лишь Господь. «Игра» со смысла-
ми подкрепляется здесь чрезвычайно важным для характеристики
Троекурова оксюморонным выражением «с гордым смирением по-
клонился в землю», в котором проявляется важнейшее качество его
натуры — гипертрофированная гордость и полная неспособность к
истинному смирению. Самолюбивый и гордый не меньше, чем его
приятель, перед своей кончиной Дубровский-старший впадает в «со-
вершенное детство», что в контексте состояния безумия может быть
истолковано как близость его к достижению «новой простоты»
399
.В
этом состоянии он прозревает истину: осквернение церкви как «тела
Христова» нечистотой и развратом становится для него очевидным.
Последняя встреча двух бывших приятелей обнажает основы, оп-
ределяющие сам строй души каждого из них. Лаконично, но вырази-
тельно передается борьба, происходящая в душе Троекурова: «Нако-
нец он велел запрячь себе беговые дрожки, оделся потеплее (это бы-
ло уже в конце сентября) и, сам правя, выехал со двора. Вскоре зави-
дел он домик Андрея Гавриловича, и противуположные чувства на-
полнили душу его. Удовлетворенное мщение и властолюбие заглу-
шали до некоторой степени чувства более благородные, но послед-
397
Словарь русского языка. Т . 4 . — С. 644.
398
Церковь // Христианство: энциклопедический словарь. — Т . 3. — С. 218.
399
Керлот Х. Э . Словарь символов. — М .: REFL-book, 1994. — С. 436.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
214
ние наконец восторжествовали. Он решился помириться с старым
своим соседом, уничтожить и следы ссоры, возвратив ему его дос-
тояние. Облегчив душу сим благим намерением, Кирила Петрович
пустился рысью к усадьбе своего соседа и въехал прямо на двор» [6,
242—243]. Однако попытка примирения, предпринятая Троекуро-
вым, приводит к обратным результатам. Увидев в окно появление
бывшего приятеля, ставшего теперь врагом, Дубровский впадает в
состояние «ужасного смятения» [6, 243] и неистового гнева, что
приводит к новому проявлению болезни, провоцируя последний
приступ. Так он и уходит из жизни — с гневом в сердце, не простив
старому товарищу его греха.
Главу с описанием смерти старого Дубровского в романе А. С. Пуш-
кина открывает единственный в произведении (правда, неокончен-
ном) эпиграф, который сопровождается указанием на первоисточ-
ник, причем называется не только автор, но и само цитируемое
произведение. Это выглядит довольно необычным, если учесть, что
Пушкин далеко не всегда давал к своим эпиграфам-цитатам такие
четкие и полные указания, ограничиваясь обычно лишь фамилией
автора; цитируемое же им в данном случае стихотворение было
очень хорошо известно читателям: «На смерть князя Мещерского»
Г. Р. Державина. Афористично звучащий стих знаменитого пуш-
кинского предшественника «Где стол был яств, там гроб стоит»
400
не только «предуведомляет» читателя о будущих событиях, но и
иронически-печально перекликается с последней фразой этой же
главы, образуя тем самым композиционное и тематическое кольцо:
«...не было уж и признака жизни в сем теле, еще не охладелом, но
уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла, слуги окружили
труп, оставленный на их попечение, вымыли его, одели в мундир,
сшитый еще в 1797 году, и положили на тот самый стол, за кото-
рым столько лет они служили своему господину» [6, 244]. «Околь-
цовывая» эту небольшую главу одним и тем же мотивом, Пушкин
во много крат усиливает его звучание, выделяя этот фрагмент тек-
ста в качестве важнейшего. Однако этим функция эпиграфа не ис-
черпывается. Как уже не раз отмечали исследователи, эпиграфы
часто призваны выполнять роль сигнала, вызывающего в памяти
читателя нужный контекст. Очевидно, именно на это рассчитывал
Пушкин и в данном случае.
400
Державин Г. Р. Сочинения. — Л.: Сов. писатель, 1987. — С. 78.

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
215
В цитируемом стихотворении Державина мотив смерти возни-
кает вместе с темой бренности всего земного, мыслями о суетности
и ничтожности человеческого тщеславия и гордости. Державин-
ское определение человека «мы гордость, с бедностью совместна»
401
сформулировано в виде библейски-поэтической антитезы, где непо-
мерные притязания человека вступают в противоречие с его воз-
можностями. В этом парадоксальном по форме определении заклю-
чается и важнейший для Державина вопрос о смысле человеческого
существования, о предназначении человека, который «сегодня бог, а
завтра прах»
402
.
Следует заметить, что в поэзии Державина не просто отводится
большое место мотивам тленности жизни и относительности земно-
го существования — у него впервые в русской поэзии интерес к веч-
ным законам бытия (характерный и для многих других поэтов
XVIII века) переходит в трагическое осознание беспощадного тече-
ния времени и неотвратимости смерти. Державин первый в своем
творчестве выявил противоречие между человеческой личностью, с
ее привязанностями, стремлениями, достижениями — и высшими,
надчеловеческими законами, неотвратимыми и объективными. Гар-
моничный и стройный в своей основе образ мироздания, унаследо-
ванный от классицистов, в поэзии Державина осложняется трагиче-
ской проблемой определения места человека в нем. Прежние пред-
ставления о цельности и уравновешенности мира, о четкой взаимо-
связи всех его элементов (и человека в их числе) вступают в проти-
воречие с трагедией личности, увидевшей и свое несовершенство, и
свою смертность. Человек в поэзии Державина вплотную подходит к
вопросу о необходимости по-новому осознать свою роль в системе
мироздания, определить свое место в ней, понять смысл своей жиз-
ни, своего прихода в мир. Именно начиная с державинских произве-
дений в русскую литературу проникают сомнения во вселенской гар-
монии и божественном мироустройстве.
Оказавшись одной из центральных в поэтическом мировосприя-
тии Державина, мысль о трагизме бытия определила и совершенно
новую интерпретацию старых и вечных тем в его творчестве. Этим
обусловлено новое отношение к смерти, новое восприятие этого не-
избежного факта в жизни человека, что связано, в свою очередь, с
401
Державин Г. Р. Указ. соч. — С. 78.
402
Там же.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
216
изменением представлений о смерти, отношения к ней, происшед-
шим в русском обществе второй половины XVIII века. Ю . М. Лотман
отмечал, что «для дедов — людей допетровской эпохи — и отцов,
живших в воинственное время, смерть была лишь завершением жиз-
ни, ее естественным рубежом и неизбежным итогом. На нее не жа-
ловались и ею не возмущались — ее просто принимали как неиз-
бежность». С течением времени эти представления претерпели су-
щественные изменения: «Конец XVIII века, пересматривая все, пере-
смотрел и этот вопрос. Темой размышления сделался самый факт
смерти. В чем ее смысл? Какова ее цель? И как жить, помня о ее не-
избежности?»
403
Поэзия Державина в полной мере вобрала в себя вопросы и со-
мнения человека конца XVIII столетия. В ней нашло выражение
новое понимание смерти, стремление постичь смысл этого непо-
нятного, таинственного и вместе с тем ужасающего и леденящего
душу явления. Страх, отчаяние, чувство безысходности при
столкновении человека со смертью, сопровождающие философ-
ские размышления Державина на эту тему, и стали трагическим
результатом пересмотра традиционных представлений о мире,
жизни и смерти в русском обществе конца XVIII века. «Для сред-
невекового человека конца не было: смерть ощущалась лишь как
переход от временного к вечному, от мнимого к истинному. Че-
ловек второй половины века... с улыбкой превосходства отвер-
нулся от отцовских верований. Взамен он получил сомнения или
отчаяние»
404
. Сомнения и отчаяние при мысли о непрочности бы-
тия, о неотвратимом приближении смерти определяют содержа-
ние многих философских стихотворений Державина.
В державинском образе смерти уже нет места представлениям о
ней как о логическом завершении жизненного пути, неизбежном
итоге, воспринимаемом спокойно и безропотно. Человек в оде «На
смерть князя Мещерского» сталкивается с неумолимым, ужасающим
образом смерти и трагически осознает собственную обреченность.
Но придя к безрадостной истине, доказав всесильность основного
закона бытия — закона неминуемого уничтожения, — поэт выска-
зывает в оде новое понимание жизни и смерти. Существование выс-
403
Лотман Ю. М. Очерки по истории русской культуры... — С. 302 .
404
Там же. — С. 303.

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
217
шей Правды в миропонимании Державина очевидно, и это помогает
вернуть утраченное равновесие, восстановить гармонию мира и че-
ловека. Выявление вечных проблем человеческого бытия, трагиче-
ское осознание его противоречивости, ставшее открытием для рус-
ской поэзии, в стихотворении Державина «На смерть князя Мещер-
ского» завершаются отказом от трагизма и обретением высшей Ис-
тины. Главной основой такого цельного восприятия мира, дающей
Державину возможность разрешить противоречие между объектив-
ным и субъективным, уравновесить их, является глубокая вера в Бо-
га, ведь только в том случае, если сознание поэта не расколото неве-
рием, оно способно воспринять и изобразить мир как гармонию. Эта
вера в высшую божественную правду и позволяет поэту, понимаю-
щему непрочность своей жизни и неизбежность смерти, все же пре-
одолеть трагизм бытия, обрести мужество и душевную стойкость
жить вблизи со смертью, сознавать себя неотъемлемой частью веч-
ных, истинных основ мироздания.
В следующей главе пушкинского романа, содержащей описание
похорон старика Дубровского, снова возникает оппозиция «вечное —
преходящее»: в разговоре, который ведут провожавшие покойного в
последний путь, вместе с размышлениями о будущем появляется
грозный образ врага Дубровских: «Ахти, Егоровна, — сказал дьячок,
—
... я скорее соглашусь, кажется, лаять на владыку, чем косо взгля-
нуть на Кирила Петровича. Как увидишь его, страх и трепет и клонят
ниц, а спина-то сама так и гнется, так и гнется... — Суета сует, — ска-
зал священник, — и Кирилу Петровичу отпоют вечную память, все
как ныне и Андрею Гавриловичу, разве похороны будут побогаче да
гостей созовут побольше, а Богу не все ли равно!» [6, 246].
Чуть дальше мотив вечности получает свое новое воплощение.
После похорон отца Владимир Дубровский отправляется не на по-
минки, как все остальные, а в лес, стремясь успокоиться в одиноче-
стве и «движением и усталостью стараясь заглушить душевную
скорбь» [6, 247]. Присев возле ручейка, он погружается в печальные
мысли и вдруг отчетливо видит жизнь в ином измерении: «долго си-
дел он неподвижно на том же месте, взирая на тихое течение ручья,
уносящего несколько поблеклых листьев и живо представлявшего
ему верное подобие жизни — подобие столь обыкновенное» [6, 247].
Так неожиданно житейски привычная природная реалия — обыкно-
венный ручеек — преображается в хорошо известный еще с глубо-
кой древности символический образ «реки жизни», медленно и рав-

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
218
нодушно уносящей все земное в небытие. (Кстати, и в этом можно
увидеть реминисценцию из Державина, в поэзии которого этот образ
встречается в самых различных вариантах: ключ, водопад, наконец,
река времен). Размышления о суетности всех человеческих желаний
реализуются и в мотиве преходящести всего земного, образующем
антитезу мотиву вечности, важнейшему в поэзии Державина: «Но
так и мужество пройдет // И вместе к славе с ним стремленье...»
405
.
Удивительно, что воплощенные в этих стихах образы, прочитанные
в аллегорическом плане (чего, разумеется, не имел в виду сам поэт),
могут быть самым непосредственным образом перенесены на пуш-
кинских персонажей: ведь имя Дубровского-старшего — Андрей —
означает «мужественный»
406
, а Кириллом («господином, влады-
кой»
407
) «властно движет честолюбие»
408
—
черта характера, опреде-
ленная самим именем. В стихотворении Державина, который в пору
его создания был намного моложе пушкинских героев, реализуется
иной, исполненный высочайшей мудрости подход к жизни:
Подите счастьи прочь возможны,
Вы все пременны здесь и ложны:
Я в дверях вечности стою
409
.
В заключительной строфе этого стихотворения содержится глу-
бочайшее философское обобщение, в котором формулируется ис-
тинно христианское восприятие мира:
Жизн ь есть небес мгновенный дар.
Устрой ее к себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар
410
.
В таком призыве к смирению как единственной возможности
уберечься от своеволия и гордыни видится истинно христианское
восприятие мира — оно не может не казаться странным и удиви-
тельным человеку Нового времени, уже воспринявшему несовмес-
405
Державин Г. Р. Указ. соч. — С. 79.
406
Петровский Н. А . Словарь русских личных имен. — М .: Русские словари-
Астрель, 2000. — С. 52 .
407
Там же. — С. 164.
408
Грушко Е. А ., Медведев Ю. М. Словарь имен. — Н. Новгород: Три бога-
тыря и Братья славяне, 1997. — С. 194.
409
Державин Г. Р. Указ. соч. — С. 79.
410
Там же.

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
219
тимые с христианскими идеалы Просвещения и гуманизма. «Отсы-
лая» читателя к стихотворению Державина, содержащему поиск от-
ветов на мучительные и трудные вопросы, Пушкин вновь и вновь
напоминает о самых значительных для русского человека новой эпо-
хи мировоззренческих проблемах, занимающих и его героя.
Возвращение домой станет для Владимира Дубровского началом
новой жизни — он вступит на путь бунтаря и разбойника. Бунт не
случайно кажется и ему, и его крестьянам единственной возможно-
стью защитить себя. Восприятие действительности русским челове-
ком ярко проявляется в хрестоматийно известной сцене пожара, ко-
гда кузнец отказывается помочь оставшимся в запертом доме при-
казным, но с риском для жизни спасает кошку. Движет им в этом
случае не просто ненависть и желание мести: государственных чи-
новников, приехавших «по закону» отбирать имение у Дубровского,
крестьяне называют «окаянными», а слово это, употребляемое в про-
сторечии как бранное, означает «проклятый, отверженный церко-
вью» или даже «нечистая сила, бес, черт»
411
. Так в оппозиции «чело-
век — животное» возникает парадокс: с точки зрения народного
сознания нельзя допустить, чтобы погибла кошка — «божия тварь»,
—
но уничтожение людей как сосуда нечистой силы — «окаянных»
—
вполне может быть делом благим и угодным Богу. Государствен-
ные же чиновники, исполняющие юридический закон, который вхо-
дит в прямое противоречие с законом нравственным, с совестью, не
могут восприниматься русским человеком иначе, как только вопло-
щающими в себе темные бесовские силы. «Нечаянный случай», ко-
торый приводит в конечном итоге к катастрофическим последстви-
ям, лишь выявляет ту внутреннюю дисгармонию, которая царит как
внутри человека, так и в окружающем его мире. Так внешний, от-
крытый конфликт социального плана осложняется внутренним, эти-
ческим конфликтом, который окрашивает все отношения между
людьми и распространяется на всю национальную жизнь.
Оппозиция «гордость — смирение» находит свое воплощение в
сюжетной соотнесенности двух поколений, их мировосприятия и са-
мосознания. Фамильная вражда, казалось бы, получающая свое про-
должение в представителе следующего поколения, неожиданно за-
вершается. Владимир признается Маше: «Все кончено. Я ему про-
стил. Послушайте, вы спасли его. Первый мой кровавый подвиг
411
Словарь русского языка. — Т . 2. — С. 606 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
220
должен был совершиться над ним. ...Вы прошли мимо меня, как не-
бесное видение, и сердце мое смирилось. ...Я отказался от мщения,
как от безумства» [6, 286]. Сама того не ведая, Маша спасает не
только жизнь отца, но и душу Владимира: его «кровавый подвиг»
остается не свершенным. Ветхозаветное стремление к мести сменя-
ется новозаветным состоянием прощения. Образ благородного раз-
бойника, на протяжении повествования утверждавшийся в сознании
читателя, получает здесь новую параллель, связанную с тем еван-
гельским фрагментом, где рассказывается о двух приговоренных
вместе с Христом к казни разбойниках: один глумился над Ним,
«восклицая: неужто ты Христос? Так спаси Себя Самого и нас! Дру-
гой же... сказал Иисусу: вспомни обо мне, Господи, когда вступишь
во владение Царством Своим! И Он ответил ему: уверяю тебя: ты се-
годня же будешь со мною в раю» (Лк. 23: 39—43).
Попав волею обстоятельств на дорогу разбоя, ведя жизнь челове-
ка, забывшего о заповедях Божиих, Владимир Дубровский в финале
событий — благодаря Маше — обретает истинный путь, превраща-
ясь в другого разбойника, того, который в православной молитве ко
Святому причастию противопоставлен Иуде: «...ни лобзания Ти
дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя, Господи,
во Царствии твоем». Последнее наставление Дубровского своим кре-
стьянам — яркое свидетельство тому: «Несколько дней после сра-
жения он собрал всех своих сообщников, объявил им, что намерен
навсегда их оставить, советовал и им переменить образ жизни. "Вы
разбогатели под моим начальством, каждый из вас имеет вид, с ко-
торым безопасно может пробраться в какую-нибудь отдаленную гу-
бернию и там провести остальную жизнь в честных трудах и в изо-
билии"» [6, 316].
Преображение Владимира — результат его любви; позицию Ма-
ши можно рассматривать только как отражение ее нравственных
принципов. Поступок героини, до последней минуты надеющейся
избежать ненавистного брака, но после венчания с истинным смире-
нием принимающей свою судьбу как данность, современным созна-
нием может быть воспринят как неоправданное самопожертвование.
Однако Пушкин, воспроизводя в этом случае уже известную читате-
лю по «Онегину» схему поведения героини, «отданной другому»,
настойчиво напоминает читателю о православных нравственно-эти-
ческих идеалах, воспринимающихся в качестве непреложно истин-
ных как народным сознанием, так и самим автором произведения.
Сохранение нравственных императивов и неуклонное следование им

ß 2. ’‡р‡ÍÚÂр ÍÓÌÙÎËÍÚ‡ ‚ ́ƒÛ·рÓ‚ÒÍÓÏa: ̋ÚË̃ÂÒÍÓÂ Ì‡̃‡ÎÓ
221
в катастрофическом, постоянно изменяющемся и ненадежном мире
оказывается, по мысли великого поэта, единственной возможностью
восстановить утраченную человеком Нового времени гармонию, не-
достижимую при всех иных условиях.
ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
(́ Ëр‰Ê‡ÎËa, ́œËÍÓ‚‡ˇ ‰‡Ï‡a, ́≈„ËÔÂÚÒÍËÂ ÌÓ̃Ëa)
«Кирджали»
«Разбойничья» тема находит свое непосредственное продолже-
ние в повести «Кирджали», созданной в 1834 году. Образ человека,
который «своими разбоями наводил ужас на всю Молдавию» [6,
359], видимо, настолько интересовал Пушкина, что поэт обращался к
нему несколько раз. Еще в 1821 году на юге он начал писать стихо-
творение «Чиновник и поэт», центральным событием которого
должна была стать передача туркам молдавского разбойника Кирд-
жали российскими чиновниками по приказанию властей. Это стихо-
творение осталось неоконченным, но в 1828 году было начато новое
—
«Кирджали», от которого сохранилось «необработанное черновое
начало» [3, 494]. Такое упорное возвращение к разработке образа
одного и того же героя не покажется странным, если вспомнить, как
волновала Пушкина война против турецкого владычества, которая
велась тогда на Балканах.
Необходимо заметить, что проблема борьбы за свободу, сопря-
женной с необходимостью насилия, которая в 1830-е годы в созна-
нии Пушкина становится одной из центральных, занимала поэта уже
в годы южной ссылки. Очень ярко это отразилось в стихотворении
«Дочери Карагеоргия», написанном в 1820 году и посвященном
сербскому борцу за свободу Георгию Черному. Основной принцип,
на котором строится это стихотворение, — антитеза. Для изображе-
ния личности главного героя с самого начала привлекаются контра-
стные сочетания и краски: «свободы воин, // Покрытый кровию свя-
той», «преступник и герой, // И ужаса людей, и славы был достоин»
[2, 14]. Выразительные детали передают сложный внутренний мир
человека, поставившего идею свободы выше других ценностей: лю-
бящий отец, «младенца он ласкал // На пламенной груди рукой окро-
вавленной». У дочери его «игрушкой был кинжал, // Братоубийством
изощренный» [2, 14]. Итоговое авторское замечание, казалось бы,

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
222
снимающее внутреннее противоречие в психологическом портрете
главного героя («Таков был: сумрачный, ужасный до конца» [2, 14]),
неожиданно оказывается переходом к другому противопоставлению
—
образу его дочери:
Но ты, прекрасная, ты бурный век отца
Смиренной жизнию пред Небом искупила.
С могилы грозной к небесам
Она, как сладкий фимиам,
Как чистая любви молитва, восходила [2, 14].
Антитеза отец — дочь, которая становится основной и централь-
ной в сюжетной структуре стихотворения, призвана полнее раскрыть
авторскую позицию. Понятие искупления, неожиданно появляющее-
ся в финале, само по себе предполагает представление о грехе, кото-
рый не оправдывается и не снимается благородной целью. Финал
стихотворения обнажает главную мысль автора: пролитая даже из-за
самой высокой идеи кровь нуждается в искуплении. Свидетельством
того, что эта проблема волновала Пушкина на протяжении многих
лет, является другое стихотворение, посвященное этому же герою —
«Песня о Георгии Черном», вошедшая в состав цикла «Песни запад-
ных славян» (1835). Ее сюжетной основой стал эпизод убийства
главным героем своего отца, попытавшегося воспрепятствовать сы-
ну начать борьбу против турок. Интересная подробность: в отличие
от других произведений этого цикла, являющихся подражаниями и
переводами, текст этой песни сочинен самим Пушкиным [3, 522]412
.
Обратившись вновь к личности человека, противостоящего об-
щепринятым нормам и законам, Пушкин избирает другой жанр. При
этом изменяются и внутренние установки, и сам подход к герою: по-
весть «Кирджали» построена на действительных фактах и в жанро-
вом плане смыкается с очерком, чем в значительной мере усиливает-
ся установка на достоверность и даже на документальность, подкре-
пленная также формой повествования от первого лица.
В изображении главного героя совершенно отсутствует влияние
романтической традиции, но зато с самого начала заявляет о себе про-
заическая действительность: «Кирджали был родом булгар» — такова
первая фраза повести. Сообщив, что «Кирджали на турецком языке
412
Подробнее об этом см.: Медриш Д. Н. «Песня о Георгии Черном» и
фольклорная традиция // Московский пушкинист — V.
—
М.: Наследие,
1999. — С. 32—48.

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
223
значит витязь, удалец» [6, 359], рассказчик переходит к конкретным
деталям его характеристики: «Чтоб дать о нем некоторое понятие,
расскажу один из его подвигов». За этим следует рассказ о том, как
Кирджали со своим товарищем ограбили булгарское селение: «Одна-
жды ночью он и арнаут Михайлаки напали вдвоем на булгарское се-
ление. Они зажгли его с двух концов и стали переходить из хижины в
хижину. Кирджали резал, а Михайлаки нес добычу» [6, 359]. Повест-
вуя об убийстве людей, рассказчик сохраняет абсолютную невозму-
тимость, как будто речь идет об обычном, повседневном деле — в
этом не только проявляется его собственная нейтральность, но и от-
ражается «точка зрения» самого героя. При всем желании в герое по-
вести невозможно увидеть черты благородного разбойника, и сам
Кирджали, промышляющий грабежом и разбоем, не озабочен поиска-
ми какой-либо высокой цели в своей деятельности.
Рассказывая о том, как Кирджали с товарищами вступил в отряд
этеристов (последователей греческого тайного общества, восстав-
ших против турецкого владычества), повествователь уточняет: «На-
стоящая цель этерии была им худо известна, но война представляла
случай обогатиться на счет турков, а может быть и молдаван, — и
это казалось им очевидно» [6, 359]. Однако весь ход дальнейшего
рассказа уводит от этой однозначной оценки, образ Кирджали значи-
тельно усложняется: в нем обнаруживается смелость и хладнокро-
вие, удальство и хитрость, отсутствует лишь важнейшая черта высо-
кого героя — благородство. Описывая сражение под Скулянами, в
котором Кирджали был ранен, рассказчик с трудом удерживается от
восхищения, передавая самоотверженность его товарищей — того
самого «сброду», покинутого высокородными предводителями вос-
стания, который, «не имея понятия о военном искусстве» [6, 360],
сражался до последнего с наступающими турками.
Психологическая сложность героя повести ярко обнаружива-
ется в сцене передачи его турецким властям: когда скованного
Кирджали вывели из тюрьмы на улицу, «вид его был горд и спо-
коен» [6, 364]. Невозмутимо выслушал он свой приговор, а затем
обратился к представителю власти: по словам рассказчика, «голос
его дрожал, лицо изменилось; он заплакал и повалился в ноги по-
лицейского чиновника, загремев своими цепями» [6, 364]. После
этого, встав с колен, он спокойно сел в плетеную повозку, чтобы
ехать навстречу смерти. Оказалось, что он просил защитить его
семью, жену и ребенка, от возможных преследований. Турецкий

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
224
паша «присудил его быть посажену на кол» [6, 365], но смелость,
хладнокровие и выдумка помогли Кирджали освободиться из-под
стражи в ночь перед казнью — в этом эпизоде герой снова полно-
стью подтверждает свое прозвище. «Кирджали ныне разбойнича-
ет около Ясс. Недавно писал он господарю, требуя от него пяти
тысяч левов и грозясь, в случае неисправности в платеже, зажечь
Яссы и добраться до самого господаря. Пять тысяч левов были
ему доставлены. Каков Кирджали?» Так заканчивает рассказчик
свое повествование о герое, жизненные установки которого в
корне расходятся и с романтическими, и с христианскими прин-
ципами, оказываясь вне общепринятых представлений. Финаль-
ный авторский вопрос «Каков Кирджали?», обращенный к чита-
телю в «мир за пределами... рассказа»
413
, обладает несомненной
многозначностью: заложенное в нем семантическое расширение
обнаруживает проблему многосложной и противоречивой лично-
сти разбойника, который свой земной путь проводит в споре с
судьбой, в своеобразной «игре» с ней, видимо, не задумываясь об
истинном смысле и ценности человеческой жизни.
«Пиковая дама»
«Пиковая дама» при своем появлении в печати вызвала востор-
женные отклики читателей, отмеченные самим автором, но многие
критики, в том числе и В. Г. Белинский, увидели в ней не более как
мастерски рассказанный анекдот
414
, и это мнение закрепилось на по-
следующие годы. В XX веке интерес к этой повести значительно
возрос, мнение предшествующей критики (как сформулировал его
М. О . Гершензон) о том, что в «Пиковой даме» «нет художественной
идеи, а есть только мастерски изложенная фабула»
415
, было серьезно
поколеблено: при детальном рассмотрении в анекдотической исто-
рии обнаружилась и философская сложность, и психологическая
глубина. Именно с этим связан тот факт, что «Пиковая дама», по
убеждению пушкинистов, «подверглась изучению едва ли не более
413
Бочаров С. Г. Пушкин и Белкин. — С. 183 .
414
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья одиннадцатая и
последняя. — Т . 6. — С. 490.
415
Гершензон М. О. Мудрость Пушкина. — С. 325.

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
225
всех прозаических произведений Пушкина»
416
. В работах советских
ученых (В. В. Виноградова, Г. А. Гуковского, Г. П. Макогоненко,
Н. Н . Петруниной, А. Л. Слонимского, Д. П. Якубовича и других) по-
весть была исследована в широком контексте русской и мировой ли-
тературы, освещена ее проблематика и стилистическая система, ли-
тературный «фон» и бытовые связи. Особое внимание было уделено
изучению фантастических элементов
417
. Как отмечает Г. П . Макого-
ненко, «научное рассмотрение данной темы шло по двум направле-
ниям — установление близости пушкинской фантастики к фантасти-
ке западных и русских писателей, чьи произведения появлялись в
1820-е и 1830-е годы, и доказательство тезиса, что фантастика у
Пушкина реально мотивирована и лишена мистики»
418
.
Последний
тезис разрабатывался особенно настойчиво и последовательно: со-
ветским пушкинистам важно было показать, что пушкинская фанта-
стика всецело подчинена художественным задачам и составляет не-
обходимый сюжетно-композиционный элемент произведения.
Ситуация карточной игры, положенная в основу сюжета пушкин-
ской повести, вводила в произведение тему неотвратимого Рока, дов-
леющей над человеком Судьбы, Случая как проявления сверхъестест-
венных Высших Сил. «Игра становилась столкновением с силой мощ-
ной и иррациональной, зачастую осмысляемой как демоническая»
419
.
В этом контексте выпадающая игроку удача мыслилась как награда
человеку активному, стойкому и смелому, способному противостоять
обстоятельствам, а не оставаться их пассивным рабом.
416
Макогоненко Г. П. Творчество А. С . Пу шкина в 30-е годы (1833—1836).
—
С. 197.
417
См.: Измайлов Н. В . Фантастическая повесть // Русская повесть XIX века:
история и проблематика жанра / под ред. Б . С. Мейлаха. — Л.: Наука, 1973.
—
С. 134—168; Полякова Е. Реальность и фантастика «Пиковой дамы» // В
мире Пушкина: сб. ст. — М .: Сов. писатель, 1974. — С. 373—412; Мура--
вьева О. С. Фантастика в повести А. С. Пушкина «Пиковая дама» // Пушкин:
исследования и материалы. — Т . 8 . — Л.: Наук а, 1978; Семибратова И. В.
Фантастическое в творчестве Пушкина // «Замысел, труд, воплощение...» .
—
М.: Изд-во МГУ, 1977. — С. 152 —171.
418
Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 30-е годы (1833—1836).
—
С. 199.
419
Лотман Ю. М. «Пиковая дама» и тема карт и карточной игры в русской
литературе начала XIX века // Лотман Ю. М. Пушкин. — СПб.: Искусство-
СПБ., 1995. — С. 798.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
226
Завязка «Пиковой дамы» заключает в себе парадокс психологи-
ческого свойства: не поверив в реальность рассказанной Томским
истории («Сказка!»), Германн, вопреки своей воле, оказывается во-
влеченным в ее «сюжетное пространство» и начинает мыслить ее ка-
тегориями. Идея о «трех верных картах», в первый момент реши-
тельно им отвергнутая, непонятным и незаметным для него самого
образом овладевает его сознанием. В собственном представлении
Германн является воплощением бесстрастного и предельно рацио-
нального начала и, полагаясь на свой холодный ум и железный рас-
чет, он совершенно упускает из виду другую, противоположную
сторону своей натуры, заключающую в себе, по словам повествова-
теля, «сильные страсти и огненное воображение» [6, 331]. Страсть к
игре («Игра занимает меня сильно» [6, 320], — признается сам Гер-
манн), заставляющая его просиживать ночи напролет, наблюдая за
другими игроками, обнаруживает скрытые свойства его натуры, на-
мек на которые дается в реплике повествователя: «Он был скрытен и
честолюбив» [6, 331]. Среди богачей, составлявших цвет русской
аристократии, сын обрусевшего немца, дворянин не по рождению, а,
скорее всего, по «выслуге» (как установил М. П. Алексеев, уже пер-
вый чин военного инженера давал права потомственного дворянст-
ва
420
), не может не чувствовать своей ущемленности и приниженно-
сти. Получив в наследство от отца только «маленький капитал» [6,
330], он в обретении богатства видит единственное средство «упро-
чить свою независимость» [6, 331].
В позиции Германна, наблюдающего, как другие идут на риск в
игре с Роком, просматривается не только осторожность, но и жела-
ние быть над схваткой, оставаться на недосягаемой для окружающих
высоте. Он готов вступить в поединок с судьбой, лишь твердо зная,
что исход игры решится самым благоприятным для него образом. И
сам выигрыш для Германна — не только средство обогащения, но и
возможность самоутверждения, способ почувствовать себя челове-
ком избранным, личностью исключительной: в то время как другие
не могут преодолеть своей зависимости от случая, удача полностью
находится в его власти, поскольку результат известен заранее. Не
случайно он видит во сне не только исполнение мечты, но и самого
себя в определенном образе — уверенного, решительного, смело
420
Алексеев М. П. Пушк ин и наука его времени // Алексеев М. П. Пушкин:
сравнительно-исторические исследования. — Л.: Наука, 1984. — С. 123 .

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
227
идущего к цели и достигающего ее: «он ставил карту за картой, гнул
углы решительно, выигрывал беспрестанно, и загребал к себе золото,
и клал ассигнации в карман» [6, 332].
Проблема подвластности, подчиненности человека Судьбе стави-
лась и в прежних пушкинских произведениях, герои которых стре-
мились обрести полную, безграничную свободу, утвердив свою во-
лю даже над этим верховным божеством. Так, в поэме «Полтава»
умный и тонкий Мазепа, осознав, что сделал неверный ход в поли-
тической игре, поставив на Карла XII, говорит с досадой о «воинст-
венном бродяге»:
Как полк, вертеться он судьбу
Принудить хочет барабаном... [4, 293]
Можно сказать, что тайное желание Германна созвучно и жизненно-
му принципу Алеко из «Цыган», который «жил, не признавая власти
// Судьбы...» [4, 212]
Принимая систему мировосприятия, где верховным божеством
является Судьба, Германн оказывается перед неизбежным выбором:
подчиниться ей или бросить вызов. Его мечта — «вынудить клад у
очарованной фортуны» [6, 351] — может осуществиться только с
помощью старухи, являющейся в сознании героя ее земным вопло-
щением. Разработанный Германном план овладения тайной показы-
вает его уверенность в силе своего интеллекта. Делая ставку на мощь
своего разума, полностью контролирующего чувства и эмоции, Гер-
манн не может осознать, какие страсти бушуют в его душе, от кото-
рых он не в силах избавиться. Пытаясь воздействовать на графиню,
герой прибегает к различным приемам, а в его монологе вдруг про-
являются черты магического действа. В . В. Виноградов обратил вни-
мание на то, как в драматической сцене со старой графиней «обна-
руживается двойственная природа стиля Германна. Вся сцена со ста-
рухой строится на перебое, срыве торжественно-риторической пате-
тики лаконическими разговорно-вульгарными восклицаниями. Этот
прием символизирует социально-психологическое раздвоение лич-
ности самого Германна»
421
.
Чтобы «переиграть» судьбу, разрушив зависимость от случая, он
согласен не только «сделаться любовником» восьмидесятисемилет-
ней старухи [6, 331], но готов вступить в сговор с потусторонними
421
Виноградов В. В . Стиль «Пиковой дамы» // Виноградов В. В. О языке ху-
дожественной прозы. — М.: Наука, 1980. — С. 219.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
228
силами — «фаустианский» мотив продажи души звучит в просьбе
Германна, обращенной к графине: «Если когда-нибудь, — сказал он,
—
сердце ваше знало чувство любви, если вы помните ее восторги,
если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если
что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то
умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, — всем, что ни
есть святого в жизни, — не откажите мне в моей просьбе! — открой-
те мне вашу тайну! — что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с
ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским до-
говором... Подумайте: вы стары; жить вам уж недолго, — я готов
взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только вашу тайну. По-
думайте, что счастие человека находится в ваших руках; что не
только я, но дети мои, внуки и правнуки благословят вашу память и
будут ее чтить, как святыню...
Старуха не отвечала ни слова. Германн встал.
—
Старая ведьма! — сказал он, стиснув зубы, — так я ж заставлю
тебя отвечать...
С этим словом он вынул из кармана пистолет. <...>
Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла» [6,
340—341].
В том, какое состояние испытывает Германн после всего случив-
шегося, дает о себе знать противоречивость его натуры: «Не чувст-
вуя раскаяния, он не мог, однако, совершенно заглушить голос со-
вести, твердившей ему: ты убийца старухи!» [6, 347]. В соответствии
с усвоенной героем системой ценностей он не видит никакого греха
в содеянном — этим и объясняется полное отсутствие раскаяния в
его душе; но действие нравственного закона, данного человеку свы-
ше, происходит, как показывает автор, независимо от его сознания и
воли.
Ключ к пониманию личности Германна кроется в авторской ха-
рактеристике: «Имея мало истинной веры, он имел множество пред-
рассудков» [6, 347]. Эта фраза со всей очевидностью свидетельству-
ет — у самого автора есть твердые понятия о том, что такое истин-
ная вера: будучи всегда сопряжена с признанием над собой высшего
нравственного закона, она неразрывно связана с понятием греха как
преступления перед Богом. Мистицизм не чужд Германну, он верит
в чудо как проявление сверхъестественных, потусторонних сил, но в
его сознании это никак не связано с категориями добра и зла. Имен-
но «предрассудками» объясняется появление героя в церкви: веря,

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
229
«что мертвая графиня могла иметь вредное влияние на его жизнь»,
он решился прийти на отпевание, чтобы «испросить у ней проще-
ния» [6, 347]. Опасаясь (как это свойственно языческому сознанию)
«мести» мертвой старухи, Германн нимало не страшится наказания
Божия — в этом и проявляется самым явным образом неистинность
его веры. Заключенная в христианский контекст, эта ситуация еще
ярче обозначает полную противоположность тому, что мыслится как
идеал и одновременно норма: «Молодой архиерей произнес над-
гробное слово. В простых и трогательных выражениях представил
он мирное успение праведницы, которой долгие годы были тихим,
умилительным приготовлением к христианской кончине. Ангел
смерти обрел ее, — сказал оратор, — бодрствующую в помышлени-
ях благих и в ожидании жениха полунощного» [6, 348]. Евангельская
параллель (пушкинский герой, подстерегающий «яко тать в нощи»
отвратительную старуху для проведения циничного «спектакля», со-
относится с ожидающим праведницу Христом — «женихом полу-
нощным»), многократно усиливает авторскую иронию, внося ноту
разоблачения в изображение обоих героев.
Рукописи «Пиковой дамы» оказались, как известно, утраченны-
ми, но среди немногих сохранившихся отрывков есть набросок, по-
лучивший у исследователей название «Повести об игроке». Немалое
место в нем занимает история «милой немочки» Шарлотты, семья
которой живет в одном дворе с главным героем. Познакомившись,
молодые люди скоро «полюбили друг друга, как только немцы могут
еще любить в наше время», — комментирует автор [6, 727]. Как ви-
дим, герой наброска, носящий ту же фамилию — Германн, не только
отличается практичностью и расчетливостью, но имеет мечтатель-
ную и сентиментальную натуру. В противоположность этому, в
окончательном варианте «Пиковой дамы» настоящее сердечное чув-
ство заменяется интригой, а героя характеризует упорная сосредото-
ченность на одной страсти, которую многие исследователи называют
«маниакальной» и определяют как «одержимость», — объяснение
этому состоянию героя автор дает в первой фразе последней главы:
«Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравствен-
ной природе так же, как два тела не могут в физическом мире зани-
мать одно и то же место» [6, 351].
Страстная сосредоточенность Германна на одной идее приводит
к тому, что все остальное для него полностью исчезает, теряет вся-
кий смысл — отсюда бесчувственное, окаменелое состояние, овла-

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
230
девшее им в кабинете графини. Стоя в ожидании у холодной печки,
он услышал, как по лестнице прошла к себе наверх Лиза, открывшая
ему путь в дом старухи. «В сердце его отозвалось нечто похожее на
угрызение совести и снова умолкло. Он окаменел» [6, 338]. Эта
«окаменелость» проявляется не только физически, но и душевно:
смерть старухи, причиной которой он стал, не ужасает Германна, но
повергает в отчаяние из-за того, что теперь оказалась безвозвратно
утраченной тайна трех карт. Не нужно забывать, что окаменение ду-
ши является, по христианским представлениям, последним этапом
перед ее омертвением, то есть неминуемой гибелью, виновником
которой является сам человек.
Добиваясь контакта с потусторонним миром, Германн показал
свою готовность заложить душу, заключив договор с потусторонни-
ми силами, — этим и вызвано появление лунной ночью «белой жен-
щины», в которой он не сразу узнал умершую графиню. «Я пришла к
тебе против своей воли, — сказала она твердым голосом, — но мне
велено исполнить твою просьбу. Тройка, семерка и туз выиграют те-
бе сряду, — но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил
и чтоб во всю жизнь уже после не играл. Прощаю тебе мою смерть, с
тем, чтобы ты женился на моей воспитаннице Лизавете Ивановне»
[6, 349—350]. Овладение тайной представляется Германну полной
победой над Случаем как проявлением Рока — теперь он идет к Че-
калинскому абсолютно спокойный, собираясь играть наверняка.
Исследователи предлагали различные, и прежде всего, разумеет-
ся, материалистические, объяснения тому, что Германн «обдёрнул-
ся» и вытащил не ту карту, которую намеревался. Как объясняет
Л. В. Чхаидзе, Германн, готовясь понтировать против Чекалинского,
распечатал новую колоду карт. А «в таких колодах краска, естест-
венно, была еще свежей, и карты слегка липли одна к другой. Гер-
манн, заметив нужного ему туза, потянул его, не почувствовав паль-
цами, что за этой картой идет другая — пиковая дама, которую он и
вытянул вместо туза»
422
.
Против этого трудно что-либо возразить.
Но какое внятное объяснение можно дать тому, что в игре все три
раза выпали карты, сообщенные Германну призраком и существо-
вавшие уже до этого в его сознании?
422
Чхаидзе Л. В . О реальном значении мотива трех карт в «Пиковой даме» //
Пушкин: исследования и материалы. — Л.: Наука, 1960. — Т . 3 . — С. 459.

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
231
Показательны размышления Н. В. Измайлова на эту тему. Пушкин,
—
писал ученый, — подчеркивает «вполне реальные, психологически
объяснимые обстоятельства, предшествующие явлению призрака: и
то, что Германн "имел множество предрассудков" и "верил, что мерт-
вая графиня могла иметь вредное влияние на его жизнь"; и видение,
представившееся ему у ее гроба; и то, что он "против обыкновения
своего пил очень много, в надежде заглушить внутреннее волнение.
Но вино еще более горячило его воображение"... Совпадение двух
карт (тройки, семерки) с его размышлениями о том, что "расчет, уме-
ренность и трудолюбие" — вот те "три верные карты", которыми он
"утроит, усемерит" свой капитал, — все это объясняет явление мерт-
вой старухи как простую галлюцинацию. Но три карты ему сообщены
—
и все три выигрывают, и только его случайная, объяснимая волне-
нием оплошность (или, по его убеждению, — загробная месть графи-
ни, являющейся ему в облике зловещей карты — пиковой дамы) раз-
рушает его третий выигрыш и приводит его самого к гибели. И как бы
естественно и логически ни толковать троекратный выигрыш, видя в
нем возможную в азартной игре случайность, но остается тот несо-
мненный факт, что выигрывают именно три открытые Германну, за-
ранее известные ему карты, а кем и как они ему открыты, остается не-
объясненным и допускает оба толкования: реальное, как совпадение
случайностей (мало, впрочем, вероятное), и ирреальное (чтобы не ска-
зать — мистическое), как откровение умершей графини»
423
.
Исследователи давно обратили внимание, что в пушкинской по-
вести реальное и фантастическое переплетаются в изложении собы-
тий так, что обозначить границу между ними невозможно, — таким
образом, в авторском сознании несомненным и безусловным являет-
ся существование обеих сфер, взаимопроникающих и образующих
вкупе единое пространство. По точному определению С. Г. Бочарова,
«пушкинская фантастика принимается как мистическая реаль-
ность»
424
. Ир рациональный мир сметает расчеты Германна, его по-
единок с судьбой кончается катастрофой — так, по мнению боль-
шинства исследователей, проявляется в повести тема возмездия, на-
казания за совершенное героем преступление. В художественной
структуре «Пиковой дамы» именно преступление становится тем
423
Измайлов Н. В. Фантастическая повесть // Русская повесть XIX века. — С. 158.
424
Бочаров С. Г. Случай или сказка? // Бочаров С. Г . Филологические сюже-
ты. — М.: Языки славянских культур, 2007.— С. 132 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
232
семантическим узлом, к которому стягиваются все нити сюжета.
Главный герой дважды нарушил нравственный закон: на его совести
смерть старой графини и обман ее воспитанницы. Однако нельзя не
принимать во внимание некоторых «смягчающих обстоятельств»:
так, угрожая старой графине, он в действительности не желал ее
смерти и не собирался ее убивать. В то же время «многообразие про-
тиворечивых смысловых красок»
425
в изображении его чувств к Лизе
дает основание некоторым ученым полагать несомненной искрен-
ность Германна в отношении к девушке
426
. Но в таком случае возни-
кает вопрос об истинной вине пушкинского героя.
Исследователи не раз обращали внимание на существенный факт:
в небольшом по объему тексте сравнение главного героя с Наполео-
ном употребляется дважды: «У него профиль Наполеона и душа
Мефистофеля» [6, 343], — говорит Томский Лизе, танцуя с ней ма-
зурку; спустя несколько часов она вспомнит его слова, а затем и са-
ма обнаружит это удивительное сходство. Однако в сознании де-
вушки возникает еще и третье определение — «разбойник» [6, 345].
Так сравнения, характеризующие героя, образуют определенный ряд
(разбойник — Наполеон — Мефистофель), все члены которого при-
надлежат пространству своеобразного «антимира», где не имеет си-
лы действия нравственный закон. Человек, отвергающий основные
библейские заповеди, завоеватель мира, олицетворяющий в русском
сознании антихриста, наконец, персонаж трагедии Гёте, символизи-
рующий дьявола, — все трое имеют общее начало, свойственное и
Германну: в их системе ценностей окружающие люди являются
только средством к достижению цели, исполняя роль фигур в их иг-
ре. Сопоставляя главного героя с другими персонажами повести, ни-
кто из которых «мораль... не решается отрицать», а «ее нарушения
переживаются как слабости, грехи, преступления», Л. Магазаник
приходит к выводу, что «аморализм» Германна «другой, это не сла-
бость, а сила — сила в убежденном отрицании всяких норм, необяза-
тельности правил, отсутствии преград, пределов и ограничений. В
этом действительная новизна» героя, «новизна пугающая»
427
.
425
Виноградов В. В . Стиль Пушкина. — С. 603.
426
Есипов В. Германн, Нарумов и любовная интрига в «Пиковой даме» //
Московский пушкинист — IX. — М.: Наследие, 2001. — С. 213—221 .
427
Магазаник Л. «Пиковая дама»: морфология и метафизика больших тро-
пов // Пушкин и теоретико-литературная мысль. — М.: ИМЛИ; Наследие,
1999. — С. 49.

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
233
Мнение некоторых исследователей о том, что наказание по-
стигло героя за конкретный проступок (он забыл об условии ста-
рухи жениться на ее воспитаннице), вызывает серьезные сомнения:
во-первых, Германн мог еще вспомнить об этом после третьего вы-
игрыша, во-вторых, его невольный обман не помешал Лизе в ко-
нечном итоге обрести свое житейское счастье. Тот факт, что имен-
но пиковая дама карает Германна, не должен вводить в заблужде-
ние: олицетворяя Возмездие, «старуха является лишь орудием, по-
слушной картой в руках той силы, которая царит над игрой и жиз-
нью»
428
. Но вопрос «как назвать эту силу?»
429
как будто бы остает-
ся непроясненным. Вслед за Достоевским, Вл. Ходасевич увидел в
ней инфернальное, демоническое начало
430
; это, казалось бы, всту-
пает в явное противоречие с тем, что происходит в финале.
Однако при рассмотрении с позиций христианской философии
ситуация получает внятное объяснение. Поскольку силы мрака не
имеют собственной, автономной от Творца власти над миром, то они
могут действовать лишь по произволению Божию. «По сравнению с
Божественным бытием активность зла иллюзорная и мнимая: диавол
не имеет никакой силы там, где Бог не позволяет ему действовать,
или, иными словами, он действует только в тех границах, в которых
ему допущено Богом. <...> Бог абсолютно непричастен злу, однако
зло находится под Его контролем, так как именно Бог определяет
границы, в которых зло может действовать. Более того, по неиспове-
димым путям Своего Промысла, в педагогических или иных целях
Бог иногда пользуется злом в качестве орудия. < ...> ...Будучи все-
цело властен как над добром, так и над злом, Бог может использо-
вать зло для достижения добра или для избавления людей от еще
большего зла»
431
.
Своеобразное отражение этого представления
можно увидеть в трагедии Гёте «Фауст»: прежде чем решиться на
соблазнение Фауста, Мефистофель испрашивает разрешение у Бо-
428
Виноградов В. В . Стиль «Пиковой дамы». — С. 202 .
429
Бочаров С. Г. Слу чай или сказка? — С. 136 .
430
См.: Достоевский Ф. М. Письмо к Ю. Ф . Абаза от 15 июня 1880 г. // Дос-
тоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. — Л.: Наука, 1972—1990. — Т . 30,
кн. 1 . — С. 192.; Ходасевич В. Ф. Петербургские повести Пушкина // Хода-
севич В. Ф. Собр. соч.: в 4 т. — М.: Согласие, 1996—97. — Т . 2. — С. 67.
431
Иларион (Алфеев), епископ. Таинство веры ... — С. 65—66.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
234
га
432
—
так, производя испытание героя, демонические силы объек-
тивно работают на благое дело. Таким же образом пушкинская ста-
руха, принадлежа к силам зла, независимо от своей воли исполняет,
казалось бы, чуждую для нее роль, верша суд и карая цинизм и без-
нравственность.
Крах пушкинского героя на самом деле обусловлен его непомер-
ной гордыней: после двух выигрышей он совершенно уверен в том,
что сумел подчинить себе высшие силы, овладеть ими, — в этот мо-
мент он и испытывает на себе в полной мере их противодействие.
Случайно в руках Германна оказалась совсем не та карта, которую
он хотел вытянуть, — здесь Случай и предстал перед нами, по точ-
ному слову самого Пушкина, как «мощное, мгновенное орудие Про-
видения» [7, 144]. Вне всяких сомнений, Германн наказан не за кон-
кретную провинность, а вследствие того, что существует Высший
суд, в который он так и не смог поверить.
Рассматривая «Пиковую даму» через сюжетную призму волшеб-
ной сказки, Н. Н. Петрунина очень точно определяет Германна как
«ложного героя»
433
: действительно, настоящий герой волшебной
сказки, в котором воплощается светлое начало, всегда действует в
соответствии с нравственными установками — в противоположность
ложному герою, напрямую связанному с темными силами. Видя в
складывающихся обстоятельствах Промысел Божий, настоящий
сказочный герой не восстает, не бунтует против них, в то время как
ложный герой, движимый чувством зависти к своему, как ему ка-
жется, более удачливому брату, охвачен стремлением «переменить
судьбу». В связи с этим нужно отметить, что в «Пиковой даме» во-
обще нет ни настоящего героя, ни героини: не только Германн, но и
Лиза принимает ложную систему ценностей — это особенно заметно
в эпилоге, когда бывшая воспитанница предстает перед читателем
как замужняя дама, вполне довольная своей судьбой.
Психологический рисунок образа этой героини также отличается
сложностью и неоднозначностью. Будучи, по словам автора, «пре-
несчастным созданием» и «домашней мученицею» [6, 328], она все
же не обладает истинным смирением: кротко перенося свое унизи-
432
Гёте И. В . Фауст (пролог на небесах) // Гёте И. В. Стихотворения. Стра-
дания юного Вертера. Фауст. — М.: Олимп, 1997. — С. 165.
433
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина (пути эволюции). — С. 231 .

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
235
тельное положение, Лиза испытывает чувство подавленной зависти к
тем, кто кажется ей более удачливым. Проявление этого можно за-
метить в ее характеристике, где голос автора сливается с экспресси-
ей чувств самой героини: «Она была самолюбива, живо чувствовала
свое положение и глядела кругом себя, — с нетерпением ожидая из-
бавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщесла-
вии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто
раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались.
Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она
уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеен-
ные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать и где сальная све-
ча темно горела в медном шандале!» [6, 329].
Таким образом, мотив незаслуженной удачи, выпадающей на долю
счастливчиков, любимцев Судьбы, характеризует мировосприятие не
только Германна, но и Лизаветы Ивановны, объединяя их между со-
бой. Этот мотив (восходящий к библейской притче о Каине и Авеле),
возникает у Пушкина не впервые: мы видели его не только в поэме
«Братья разбойники», но и в «Медном всаднике», а еще раньше в
«Повестях Белкина» («Выстрел», «Метель», отчасти «Станционный
смотритель»). Через этот мотив обнаруживает себя проблема счастья,
занимающая центральное место в произведениях Пушкина и вопло-
щенная также в этой повести. Если само представление о счастье ог-
раничить, прежде всего рамками житейского благополучия, можно
уверенно констатировать: героиня добилась столь желаемого ею жиз-
ненного успеха. В ее заключительном описании «знаменательна как
бы вскользь брошенная фраза: "У Лизаветы Ивановны воспитывается
бедная родственница". На образ Лизаветы Ивановны ложится тень от
старой графини. Кажется, что Лизавета Ивановна, превратившись в
"несносную причудницу", будет вымещать на бедной родственнице
свои прежние унижения. Во всяком случае, такое предположение не
исключено»
434
. Сюжетная схема, воплощенная в пушкинской повести,
полярно противоположна волшебносказочной: если в сказке события
развиваются в направлении от нарушения гармонии — через поединок
героя с антагонистом — к восстановлению гармонии на новом витке
развития, то в «Пиковой даме» жизнь героев уже в экспозиции харак-
теризуется отсутствием истины, то есть настоящей гармонии. Об этом
же свидетельствует и эпиграф к первой главе, являющий собой пря-
мое и открытое авторское слово:
434
Виноградов В. В . Стиль Пушкина. — С. 606.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
236
А в ненастные дни
Собирались они
Часто;
Гнули — Бог их прости! —
От пятидесяти
На сто,
И выигрывали,
И отписывали
Мелом.
Так, в ненастные дни,
Занимались они
Делом [6, 319].
Какие ценности исповедуют действующие лица «Пиковой да-
мы»? Полная погруженность в житейские заботы и развлечения не
отменяет их веры в наличие сверхъестественных, потусторонних сил
—
однако не заставляет задуматься о цели собственного земного пу-
ти. Происшествие с Германном на короткое время нарушает при-
вычный ход этого общего бесцельного существования — затем все
возвращается в прежнее русло: «Игра пошла своим чередом» [6,
355]. Так за «анекдотом» об одном конкретном человеке, «одержи-
мом» своей страстью и потерявшем из-за этого разум, возникает об-
раз всего человечества, погруженного в безумие.
«Египетские ночи»
Повесть «Египетские ночи», создававшаяся в 1835—1836 годах и
оставшаяся незавершенной, включает в себя два главных сюжетно-
тематических плана: тему художника-творца (воплощенную в образ-
ах Чарского и импровизатора) и сюжет о Клеопатре. Линия, связан-
ная с египетской царицей, имеет соответствия в предшествовавших
опытах Пушкина, как прозаических (светские повести рубежа 20—
30-х годов, оставшиеся в отрывках), так и стихотворных. Еще в ок-
тябре 1824 года в стихотворении «Клеопатра» Пушкиным был «раз-
работан сюжет, основанный на данных исторического сочинения
"О знаменитых мужах", приписываемого Аврелию Виктору» [2,
425]. Стихотворение имеет событийную канву: на своем пиру еги-
петская царица Клеопатра предлагает любому из присутствующих
купить ее ночь ценою своей жизни:

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
237
«Внемлите мне: могу равенство
Меж вас и мной восстановить.
В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить:
Кто к торгу страстному приступит?
Свои я ночи продаю.
Скажите, кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?» [2, 222]
Это стихотворение обычно включается в повесть «Египетские но-
чи» в переработанной в 1828 году редакции. В тексте 1824 года под-
черкивается, прежде всего, гордость царицы: «И гордый взор она об-
водит // Кругом поклонников своих... », у нее «гордый глас», она
«гордо восстает» [2, 223]. Являясь для своих подданных кумиром
(«Все, Клеопатру славя хором, // В ней признавая свой кумир, // Шумя,
текли к ее престолу...» [2, 222]); царица в таком ключе и строит свои
отношения с ними: готовая исполнить все их желания на «ложе люб-
ви» («Властителей моих последние желанья // И дивной негою и тай-
нами лобзанья, // Всей чашею любви послушно упою...» [2, 223]), она
за это ожидает и требует от них той самой великой жертвы, какой яв-
ляется для человека жизнь. С другой стороны, она и свой поступок
расценивает как неслыханную жертву, приносимую в дар обитателям
Олимпа: богине любви Афродите (названной здесь Кипридой) и под-
земным богам смерти — об этом она повествует в своем монологе:
Неслыханно тебе, Киприда, я служу,
И новый дар тебе ночей моих награда.
О боги грозные, внемлите ж, боги ада,
Подземных ужасов печальные цари!
Примите мой обет... [2, 223]
Не случайно в монологе Клеопатры подчеркивается именно «слу-
жение» Афродите — богине, имеющей «древнее хтоническое про-
исхождение», обладающей «космическими функциями мощной, про-
низывающей весь мир любви». Она «считалась богиней гетер, сама
именовалась гетерой и блудницей», ее любовной власти были подчи-
нены не только люди, но и боги
435
. В «историческом анекдоте» Авре-
лия Виктора главной чертой египетской царицы, составляющей осно-
ву ее столь необычного поступка, является сладострастие — в пуш-
кинской Клеопатре на первый план выходит сила и мощь натуры.
435
Афродита // Мифы народов мира. — Т . 1. — С. 132 —133 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
238
В редакции 1828 года психологический портрет Клеопатры ус-
ложняется: ее холодность и презрение направлены теперь не только
на поклонников, они выражают ее мировосприятие в целом. В свою
очередь и отношение к египетской царице со стороны подданных
становится иным: это уже не столько поклонение кумиру, сколько
любовь и обожание прекрасной женщины: «Сердца неслись к ее
престолу...» [6, 387]. В 1835 году возникает новая стихотворная ре-
дакция, написанная для прозаической повести «Мы проводили вечер
на даче...» и объединившая в себе переработку ранее существовав-
ших стихов с написанными вновь фрагментами.
Работе над «Египетскими ночами» предшествовали не только
стихотворные, но и прозаические опыты Пушкина в жанре светской
повести, оставшиеся в отрывках: «Гости съезжались на дачу...»
(1828), «На углу маленькой площади...» (1830—1831), «Мы прово-
дили вечер на даче...» (1835). Для последней из них была создана
новая стихотворная редакция, объединившая в себе переработку ра-
нее существовавших стихов с написанными вновь. Все три текста
представляют собой, по сути, фрагменты жизненной истории одной
и той же героини (не случайно она везде носит имя Зинаида), запе-
чатлевшие различные этапы ее жизни и душевного состояния. В
двух первых текстах о Клеопатре не упоминается ни слова, однако
«страстность, порывистость, неудовлетворенность Зинаиды Воль-
ской выдают в ней психологический тип, родственный героине пуш-
кинского стихотворения 1828 г.»
436
В отрывке «Гости съезжались на дачу...» (1828) перед читателем
предстает красавица «в первом цвете молодости» [6, 563], которая
«осмеливается явно презирать» [6, 565] общественные установки.
Знакомство с героиней происходит в момент ее появления на даче
среди уже собравшихся гостей. В нарушение всех приличий, она уе-
диняется с одним из них на балконе в течение трех часов, вызывая
этим иронию мужчин и явное неудовольствие присутствующих дам.
Такое поведение героини не может не стать предметом обсуждения:
«Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и вполголоса
сказала своему соседу:
—
Это ни на что не похоже.
—
Она ужасно ветрена, — отвечал он.
436
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина (пути эволюции). — С. 292.

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
239
—
Ветрена? этого мало. Она ведет себя непростительно. Она мо-
жет не уважать себя сколько ей угодно, но свет еще не заслуживает
от нее такого пренебрежения. <...>
—
Признаюсь: я принимаю участие в судьбе этой молодой жен-
щины. В ней много хорошего и гораздо менее дурного, нежели ду-
мают. Но страсти ее погубят.
—
Страсти! Какое громкое слово! Что такое страсти? Не вообра-
жаете ли вы, что у ней пылкое сердце, романическая голова? Просто
она дурно воспитана...» [6, 562].
Таким образом, читателю предлагается два варианта объяснения
поведения героини — какой из них окажется верным, должно опре-
делиться в ходе событий.
Краткая экспозиция не дает представления о том, как сформирова-
лись в личности героини те или иные черты, но в ее поступках видны
решительность, сила и смелость характера. «Зинаида Вольская, — со-
общает автор, — лишилась матери на шестом году от рождения. Отец
ее, человек деловой и рассеянный, отдал ее на руки француженки, на-
нял учителей всякого рода и после уж об ней не заботился. Четырна-
дцати лет она была прекрасна и писала любовные записки своему
танцмейстеру. Отец об этом узнал, отказал танцмейстеру и вывез ее в
свет, полагая, что воспитание ее окончено» [6, 563].
При первом появлении в обществе Зинаида производит впечатле-
ние человека «естественного», не испорченного условностями света,
что вызывает вначале снисходительное отношение окружающих:
«Ее искренность, неожиданные проказы, детское легкомыслие про-
изводили сначала приятное впечатление, и даже свет был благодарен
той, которая поминутно прерывала важное однообразие аристократи-
ческого круга. Смеялись ее шалостям, повторяли ее странные вы-
ходки» [6, 564]. Воспринимая жизнь как своеобразную игру, она и в
замужестве видит, прежде всего, возможность примерить на себя об-
раз светской дамы: «Зинаида горела нетерпением быть замужем, что-
бы видеть у себя весь город», — с некоторой долей иронии объясняет
ее состояние автор [6, 563]. В стремлении к свободе от светских ус-
ловностей она готова пренебречь и принципами приличий, и сообра-
жениями этикета, и мнением окружающих. Но детское начало, доми-
нирующее в ее душе и открыто проявляющее себя в поступках, не
спасает ее от ошибок, вызванных отсутствием устойчивых нравствен-

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
240
ных ориентиров. Душа и ум молодой женщины устремлены к любви,
которой она не обрела в замужестве. «Между молодыми людьми, ее
окружающими, Зинаида отличила Минского», что, по мнению авто-
ра, имело свое объяснение: «некоторое сходство в характерах и об-
стоятельствах жизни должно было их сблизить» [6, 564].
Образ этого героя (в других текстах он фигурирует под именами
Володский и Алексей Иванович) несет в себе явные черты «онегин-
ского» типа с его скукой, самолюбием и эгоизмом. Минский, кото-
рый «не любил света, но не презирал, ибо знал необходимость его
одобрения» [6, 565], с готовностью включился в увлекательную для
него «игру»: он «подстрекал ее ободрением и советами, сделался ее
наперсником и вскоре стал ей необходим» [6, 565]. Когда Минский
понял, какие чувства испытывает к нему Зинаида, «самолюбие его
было тронуто» [6, 566]. Не ожидая от юной и, как ему казалось, лег-
комысленной красавицы проявления сильных страстей, молодой че-
ловек «предвидел связь безо всяких важных последствий. < ...> Ве-
роятно, если б он мог вообразить бури, его ожидающие, — добавля-
ет автор, — то отказался б от своего торжества...» [6, 566]. Однако,
вопреки его представлениям, ход событий оказался иным. Поверив в
глубину и искренность его чувства к ней, Зинаида оставляет мужа и,
переехав из центра Петербурга на окраину, поселяется «на углу ма-
ленькой площади». Этот сюжет разработан в отрывке второй повес-
ти, где героиня («бледная дама, уж не молодая, но еще прекрасная»
[6, 571]) с сердечной болью убеждается в охлаждении к ней своего
избранника. В третьем отрывке («Мы проводили вечер на даче...»)
Зинаида Вольская — уже «вдова по разводу» [6, 602], сдержанная и
молчаливая, но с «огненными пронзительными глазами» [6, 609].
При рассмотрении всех трех текстов в совокупности, как сюжетного
единства, хорошо заметно, какие кардинальные изменения происхо-
дят во внутреннем мире героини, в состоянии ее души: живой инте-
рес к жизни и горячее желание познать ее важнейшие стороны сме-
няется, после перенесенных страстей и страданий, состоянием внут-
ренней опустошенности. Такой предстает Зинаида Вольская в по-
следнем отрывке, где и появляется сюжет исторического анекдота о
Клеопатре, изложенный главным героем.
Нужно заметить, что в изображении египетской царицы здесь по-
являются и новые психологические детали, и бытовые подробности

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
241
(описание нарядов, драгоценностей), отсутствовавшие в прежних
вариантах, — так создается картина жизни, до предела заполненной
плотскими утехами, которые, конечно, ни в коей мере не могут уто-
лить душевного голода:
Всечасно пред ее глазами
Пиры сменяются пирами,
И кто постиг в душе своей
Все таинства ее ночей?..
Вотще! в ней сердце глухо страждет,
Оно утех безвестных жаждет —
Утомлена, пресыщена,
Больна бесчувствием она... [6, 606]
Сердечная пустота и скука, в которых, прежде всего, и выражается
состояние пресыщения, являются следствием погружения в сферу су-
губо плотских влечений и интересов, когда жизнь оказывается запол-
ненной исключительно удовольствиями и человек полностью сосре-
доточивается на них. Любовь, сведенная лишь к телесному наслажде-
нию, неминуемо вызывает охлаждение души и в конечном итоге при-
водит к полному бесчувствию. «В моей любви для вас блаженство?»
—
полувопросительно-полуутвердительно произносит царица и пред-
лагает своим подданным: «Блаженство можно вам купить...» [6, 387].
Вполне естественно, что изначальное представление о блаженстве
как истинном «счастии» и «высшей степени духовного наслажде-
ния»
437
при отсутствии духовных ценностей связывается прежде всего
с любовной страстью. Жизнь, лишенная высокой цели, теряет свой ис-
тинный смысл: она выглядит пустой игрушкой в руках высших сил —
отсюда и желание самого человека, особенно если он, как Клеопатра,
вознесен на самую вершину власти («Покорны ей земные боги» [6,
605]), «разыграть партию», где ставкой является чужая жизнь. Одно-
временно такая «игра» предоставляет возможность обнаружить ие-
рархию ценностей в чужой душе: страсть или жизнь окажутся для че-
ловека в конечном итоге выше всего?
Ситуация испытания, центральная в сюжете о Клеопатре, стано-
вится предметом обсуждения собравшихся на даче, и самый убеж-
денный и заинтересованный голос в этом разговоре принадлежит
главному герою. Услышав суждение о том, что «таковой торг нынче
437
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 1. — С. 95.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
242
несбыточен, как сооружение пирамид», он горячо возражает: «Отче-
го же несбыточен? Неужто между нынешними женщинами не най-
дется ни одной, которая захотела бы испытать на самом деле спра-
ведливость того, что твердят ей поминутно: что любовь ее была бы
дороже им жизни. < ...> Да и самое условие неужели так тяжело?
Разве жизнь уж такое сокровище, что ее ценою жаль и счастия ку-
пить? Посудите сами: первый шалун, которого я презираю, скажет
обо мне слово, которое не может мне повредить никаким образом, и
я подставляю лоб под его пулю. < ...> И я стану трусить, когда дело
идет о моем блаженстве? Что жизнь, если она отравлена унынием,
пустыми желаниями! И что в ней, когда наслаждения ее истощены?»
[6, 606—607]. Дальнейший разговор между главным героем и Зи-
наидой Вольской показывает, что они оба вполне готовы повторить
и принять условия Клеопатры. Так образ египетской царицы оказы-
вается непосредственно соотнесенным с внутренним обликом со-
временной женщины, а нравы и психология Древнего мира образуют
параллель живой современности.
Переплетение сюжетного движения с импровизацией о Клеопат-
ре в этом отрывке более наглядно, чем в самóм тексте повести «Еги-
петские ночи», вся суть которой для многих читателей и критиков
XIX века была сосредоточена в самом «анекдоте» о египетской ца-
рице. В полемике с ними глубокое и точное толкование философско-
го и нравственного смысла этого пушкинского шедевра дал Достоев-
ский. Считая незаконченность «Египетских ночей» мнимой и назы-
вая их «самым полным, самым законченным произведением нашей
поэзии»
438
, он увидел в них отражение всеобщего состояния мира в
момент страшного кризиса античной цивилизации. Клеопатра, разъ-
яснял он, — «это представительница того общества, под которым
уже давно пошатнулись его основания. Уже утрачена всякая вера;
надежда кажется одним бесполезным обманом; мысль тускнеет и
исчезает: божественный огонь оставил ее; общество совратилось и в
холодном отчаянии предчувствует перед собой бездну и готово в нее
обрушиться. Жизнь задыхается без цели. В будущем нет ничего; на-
до требовать всего у настоящего, надо заполнить жизнь одним на-
сущным. Все уходит в тело, все бросается в телесный разврат и, что-
438
Достоевский Ф. М. Ответ «Русскому вестнику » // Достоевский Ф. М.
Полн. собр. соч.: в 30 т. — Л.: Наука, 1979. — Т. 19. — С. 132.

ß 3. ¿ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍËÈ ‰ËÒÍÛрÒ ‚ ÔÓ‚ÂÒÚˇı 1830-ı „Ó‰Ó‚
243
бы пополнить недостающие высшие духовные впечатления, раздра-
жает свои нервы, свое тело всем, что только способно возбудить
чувствительность. Самые чудовищные уклонения, самые ненор-
мальные явления становятся мало-помалу обыкновенными. Даже
чувство самосохранения исчезает»
439
.
В своей статье Достоевский раскрывает тот образ языческого ми-
ра, который создан в пушкинской повести и главная суть которого
определяется идеей самообожествления человека. Жажда плотского
самоуслаждения, по мысли Достоевского, приводит к страшному из-
вращению природы, из которой постепенно исчезает все человече-
ское, в результате чего «в прекрасном теле» оказывается скрытой
«душа мрачно-фантастического, страшного гада»
440
.
Античный сю-
жет «Египетских ночей», в котором запечатлен канун гибели по-
грязшей в неправде и грехах цивилизации, не только позволяет по-
нять, «к каким людям приходил тогда наш Божественный Искупи-
тель»
441
, но и — в сопряжении с картиной жизни современного об-
щества — особенно ярко высвечивает и обнажает те уродливые чер-
ты, которые исказили «божественную душу» современного челове-
ка. Главные ценностные установки языческого мира через множест-
во столетий в прежнем, сохраненном без изменений виде проявля-
ются в мировосприятии пушкинских современников: находясь в му-
чительном поиске счастья, они не могут его представить иначе, как
только в упоении телесными радостями, и не видят смысла в жизни,
«когда наслаждения ее истощены». Как показывает Пушкин, душа
современного человека, «отравленная унынием, пустыми желания-
ми», не в силах восстановить внутреннее равновесие, не может об-
рести настоящую гармонию, поскольку в стремлении к бесконечной,
беспредельной свободе самоутверждения все больше и больше уда-
ляется от истины.
Таким образом, все рассмотренные повести 1830-х годов (где на
первый план выходит образ современного человека), объединяет
между собой проблема истинных и ложных ценностей, важнейшая в
творчестве Пушкина и занявшая центральное место в его историче-
ском повествовании — романе «Капитанская дочка».
439 4404 41
439
Там же. — С. 135—136 .
440
Достоевский Ф. М. Ответ «Русскому вестнику». — С. 136.
441
Там же. — С. 137.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
244
ß 4. ́–Ú‡рËÌÌ̊Â Į̂‰Ëa
‚ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
Интерес к последнему завершенному прозаическому произведе-
нию Пушкина, уникальному во многих отношениях как в его твор-
честве, так и в истории русской литературы, в последние годы не
только не ослабевает, но все более усиливается. Объясняется это,
видимо, тем, что в переломную эпоху актуальность его содержания и
значение для потомков становятся все более очевидными: в «Капи-
танской дочке» Пушкин дает ответы на вопросы, вставшие перед
российским обществом в XX веке. К настоящему времени накоплен
уже довольно обширный и богатый пласт исследований: достаточно
основательно изучены проблемы жанрового своеобразия, сюжета и
композиции, повествовательного строя, чрезвычайно плодотворным
оказался поиск влияний и заимствований; в то же время мало иссле-
дована аксиологическая система произведения. А между тем именно
данный ракурс исследования может предоставить неожиданные воз-
можности важнейших открытий, которые таит в себе внешняя безы-
скусная простота этого пушкинского произведения.
Общий эпиграф к «Капитанской дочке» — «Береги честь смоло-
ду» [6, 391] — представляет собой, как известно, русскую народ-
ную пословицу, взятую в ее главной, семантически ударной части.
Освобожденная от конкретной бытовой параллели, она восприни-
мается как универсальная общезначимая формула, в которой за-
ключена истинная мера ценностей, не имеющая конкретной исто-
рической и социальной прикрепленности. В полном своем виде
(«Береги платье снову, а честь смолоду») она будет затем воспро-
изведена в прощальном напутствии отца сыну — так истинность
отцовской ценностной позиции найдет свое двойное подтвержде-
ние: в авторском слове и в народной мудрости. Очень точно сфор-
мулировал это И. А . Есаулов: «Авторитетность напутственного от-
цовского слова подкрепляется в данном случае не только отсылкой
к народной мудрости, зафиксированной пословицей, но и тем, что
авторской волей повторяется — в расширенном варианте — из-
вестный эпиграф к повести. Соседство христианского благослове-
ния и фольклорного текста чрезвычайно знаменательно: оно мани-
фестирует глубинную укорененность жизни героев одновременно

ß 4. ́–Ú‡рËÌÌ̊Â Į̂‰Ëa ‚ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
245
как в стихии народного (простонародного) космоса, так и в христи-
анском этическом континууме, проявляющемся на уровне бытово-
го поведения»
442
.
Обозначив в эпиграфе центральную проблему произведения,
Пушкин тем самым ставит перед читателем вопрос о содержании
понятия честь. Представляется уместным еще раз воспроизвести его
толкование. В современном Словаре русского языка содержится не-
сколько значений:
1. Совокупность высших морально-этических принципов личности.
2. Почет, уважение.
3. Высокое звание, должность, чин, почесть.
4. То, что дает право на почет, уважение.
5. О том, кем или чем гордятся, кому или чему отдают дань ува-
жения, восхищения и т. п.
443
Интересно отметить, что в словаре Даля это понятие определено
несколько по-иному:
1. Внутреннее нравственное достоинство человека, доблесть, че-
стность, благородство души и чистая совесть.
2. Условное, светское, житейское благородство, нередко ложное,
мнимое.
3. Высокое званье, сан, чин, должность.
4. Внешнее доказательство отличия; почет, почесть, почтенье, че-
ствованье, изъявленье уважения, признание чьего превосходства.
5. Оказывать почтенье или честь, почет, изъявлять уваженье или
отдавать должные, приличные почести
444
.
Очень важно, что в своем первом и главном значении честь здесь
неотделима от совести, то есть проявления нравственного закона в
самом человеке. Утверждая своеобразное благородство души, честь,
таким образом, оказывается высшей ценностью, дороже всех благ,
здоровья и самой жизни. В пушкинском романе события организо-
ваны таким образом, что герой отправляется из дома навстречу ис-
пытаниям своей чести.
Исследователи не раз указывали на сходство сюжетной организации
«Капитанской дочки» с волшебной сказкой
445
. Действительно, само
442
Есаулов И. А . Соборное начало в поэтике Пушкина («Капитанская доч-
ка») // Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. — Петро-
заводск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 1995. — С. 53 .
443
Словарь русского языка. — Т . 4. — С. 672.
444
Даль В. И. Толковый словарь... — Т . 4. — С. 599.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
246
развитие событий романа, где герой отправляется из дома по пору-
чению отца, а после долгих странствий, одержав трудную победу в
сложной борьбе с различными противниками, возвращается не толь-
ко изменившимся, но и с прекрасной невестой, отчетливо напоми-
нает те структурные элементы волшебной сказки, которые
В. Я . Пропп назвал «функциями»
446
.
Сходство, на первый взгляд,
очевидное. Стоит, однако, присмотреться внимательнее — и тогда
становятся видны принципиальные различия.
Сказочное начало, определенное Проппом как исходная ситуация
(где «перечисляются члены семьи или будущий герой... вводится
путем приведения его имени или упоминания его положения»
447
), пе-
реходит в события, которые у Проппа обозначены функцией от-
правки героя. Ей предшествует неразрывно с ней связанная функция
нанесения вреда, беды или недостачи. Именно так интерпретирует
начало «Капитанской дочки» В. Шкловский: «Живет семья Грине-
вых — семья благополучна, но "батюшка у окна читал Придворный
Календарь, ежегодно им получаемый". Он повторяет вполголоса:
"Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих рос-
сийских орденов кавалер!.. А давно ли мы..." Старику Гриневу по-
надобилось, чтобы сын служил: это можно определить как "недоста-
чу" — не хватает чинов и орденов»
448
. Однако если отбросить схемы
и присмотреться внимательнее, то обнаружится, что у Пушкина ге-
рой вынужден отправиться в путь не от недостачи «чинов и орде-
нов», как считает В. Шкловский, а совсем наоборот. Вопреки сю-
жетной схеме волшебной сказки, отправка героя из дома (а не от-
лучка, как ошибочно считает И. П. Смирнов, неверно применяя со-
вершенно другую функцию) вызвана не недостачей или бедой (и не
нанесением какого-либо вреда), а причинами противоположного
свойства. Поведение старшего Гринева хорошо объяснимо при рас-
смотрении его с точки зрения специфически русского романного
445
См.: Шкловский В. Б. В защиту социологического метода // Шкловский
В. Б. Гамбургский счет. — М.: Сов. писатель, 1990. — С. 343; Смирнов И. П.
От сказки к роману // Труды отдела древнерусской литературы. — Л., 1973.
—
Т. 27. — С. 285—320.
446
Пропп В. Я. Морфология сказки. — М.: Наука, 1969. — С. 29.
447
Тамже. — С.23.
448
Шкловский В. Фу нкции героев волшебной сказки // Шкловский В. Б . Те-
тива: о несходстве сходного. — М.: Сов. писатель, 1970. — С. 219—220.

ß 4. ́–Ú‡рËÌÌ̊Â Į̂‰Ëa ‚ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
247
сюжета как общественного — в противоположность западному как
семейному
449
. Не имея больше возможности проявить себя на обще-
ственном поприще, отставной премьер-майор Андрей Петрович Гри-
нев предпринимает попытку сделать это через своего сына. Специ-
фическая национальная черта проявляется и в этом, казалось бы,
второстепенном эпизоде.
Хотя по положению дел Петру Гриневу надлежит проходить
службу в столице, отец отправляет его служить в далекий глухой
гарнизон, объясняя это заботой о его же будущем: «Петруша в Пе-
тербург не поедет. Чему научится он, служа в Петербурге? Мотать
да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку,
да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон» [6, 397]. То, что
с точки зрения узкого обывательского сознания является нанесением
вреда молодому человеку, в представлении отца — безусловное бла-
го. Так оппозиция «вред — благо» возникает в парадоксально пере-
вернутом виде, вводя в повествование тему истинных и ложных
ценностей. Непосредственно далее эта тема эксплицируется в эпи-
графе к первой главе, представляющем собой цитату из комедии
Я. Б . Княжнина «Хвастун»:
—
Был бы гвардии он завтра ж капитан.
—
Того не надобно; пусть в армии послужит.
—
Изрядно сказано! Пускай его потужит...
....................................................
Да кто его отец? [6, 393]
Главному герою этой комедии Верхолету, хвастуну и обманщику,
противостоят положительные герои пьесы — отец и сын, которым
удается разоблачить его плутовство и мошенничество. В итоге Вер-
холет попадает в тюрьму, а достойный и благородный Замир соеди-
няет свою судьбу с любимой девушкой, избавленной от посяга-
тельств легкомысленного гуляки и мота. Используя эту цитату,
Пушкин актуализирует в сознании читателя сразу несколько ассо-
циаций. Прежде всего, само имя благородного отца из комедии
Княжнина — Честон — откликается идее, прозвучавшей в эпиграфе
ко всему произведению. Кроме того, события в первой главе пуш-
449
См. об этом: Салтыков-Щедрин М. Е . Господа ташкентцы // Салтыков-
Щедрин М. Е. Собр. соч: в 10 т. — М.: Правда, 1988. — Т. 3. — С. 96; Лот-
ман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа XIX столетия // Лотман
Ю. М. О русской литературе. — СПб.,: Искусство-СПб, 1997. — С. 719.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
248
кинского романа изложены таким образом, что напрашивается пря-
мая параллель между главными героями обоих произведений — мо-
лодыми людьми, проявляющими легкомыслие и стремление к удо-
вольствиям. Открыто и явно это звучит в воспоминаниях Петра Гри-
нева: «Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об
удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером
гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия челове-
ческого» [6, 397].
В используемом Пушкиным диалоге Честона с Верхолетом
Княжнин противопоставляет «два различных мировосприятия, две
житейские установки, две принципиально противоположные жиз-
ненные позиции. В уста Верхолета автор вкладывает общераспрост-
раненное утверждение о том, что успешно складывающаяся карьера
в гвардии — верх житейского благополучия; служба же в армии, по
мнению этого... любителя легкой и "блестящей" жизни, — величай-
шее несчастье, невезение и большая неудача». Честону же служба в
армии представляется «необходимой для его сына школой жизни и
воинской доблести, не в пример службе в гвардии, явно, на его
взгляд, небезопасной и небезвредной для воспитания и становления
молодого русского дворянина»
450
.
В «Капитанской дочке», казалось бы, тоже намечаются две про-
тивоположные системы ценностей (отца и сына), порождающие со-
ответствующие оппозиции: веселая петербургская жизнь — скука в
стороне глухой и отдаленной (в сознании Петра), чтобы был «сол-
дат, а не шаматон» (в сознании отца). Однако наметившийся было
конфликт сразу же снимается: следуя патриархальной традиции,
Петр принимает отцовское решение безо всякого внутреннего со-
противления: «Итак, все мои надежды рушились! Вместо веселой
петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отда-
ленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, по-
казалась мне тяжким несчастием. Но спорить было нечего! <...> Ро-
дители мои благословили меня» [6, 398]. Благословение родителей
—
важная деталь, отмеченная в рассказе Гринева. И. А. Есаулов
справедливо считает, что «проблема благословения является цен-
тральной проблемой поэтики "Капитанской дочки"»
451
. Такое послу-
450
Гиллельсон М. И. , Мушина И. Б. Повесть А. С. Пушкина «Капитанская
дочка»: комментарий: пособие для учителя.
—
Л.: Просвещение, 1977.—
С. 65—66.
451
Есаулов И. А . Соборное начало в поэтике Пушкина («Капитанская доч-
ка»). — С. 53.

ß 4. ́–Ú‡рËÌÌ̊Â Į̂‰Ëa ‚ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
249
шание Петра — не исключение из правил: отец наделен в его глазах
высшим нравственным авторитетом, что особенно ярко проявится
затем в его сне. Во время приснившегося ему неожиданного возвра-
щения домой Петруша беспокоится только об одном: «Первою мыс-
лию моею было опасение, чтоб батюшка не прогневался на меня за
невольное возвращение под кровлю родительскую и не почел бы его
умышленным ослушанием» [6, 408—409]. Патриархальный мир се-
мьи оказывается единым, внутренне монолитным, бесконфликтным:
как мать, так и сын принимают решение главы семьи без возражений
и внутреннего несогласия.
Первое испытание свободой ждет Петрушу Гринева в симбир-
ском трактире, где в отсутствие Савельича, который «с утра отпра-
вился по лавкам», молодой человек со скуки «пошел бродить по
всем комнатам» и встретил в биллиардной «высокого барина, лет
тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и
с трубкой в зубах», оказавшегося «ротмистром гусарского полку» [6,
399]. Отказаться от приглашения бравого гусара Ивана Ивановича
Зурина «отобедать с ним вместе чем Бог послал, по-солдатски» было
решительно невозможно, за обедом же «Зурин пил много и потче-
вал» юного знакомца, «говоря, что надобно привыкать ко службе»
[6, 399]. После обеда новый знакомый вызвался учить юного офице-
ра играть на бильярде, уверяя, что это «необходимо для нашего бра-
та служивого» [6, 399], а затем предложил играть на деньги, «по од-
ному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром,
что, по его словам, самая скверная привычка». Во время игры «Зу-
рин велел подать пуншу и уговорил» Гринева попробовать, повто-
ряя, что «к службе надобно... привыкать; а без пуншу что и служ-
ба!» [6, 400]. Первый самостоятельный день Петруша Гринев закон-
чил, по его собственному признанию, «так же беспутно, как и на-
чал»: ужином «у Аринушки», где Зурин ему «поминутно подливал,
повторяя, что надобно к службе привыкать» [6, 400]. Результатом
стали проигранные 100 рублей денег и похмельное состояние наут-
ро. В поведении Петруши с Зуриным явно просматриваются отголо-
ски его прежних мечтаний о веселой петербургской жизни, а его по-
ступки вызваны не только детской доверчивостью и неискушенно-
стью, но и понятным для молодого человека самолюбивым желани-
ем выглядеть вполне взрослым и уверенным в себе.
После такого искушения свободой Гринева ждет более серьезное
нравственное испытание, и он оказывается способным его выдер-

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
250
жать: проснувшись на другой день «с головной болью, смутно при-
поминая... вчерашние происшествия», он испытывает не столько
физические, сколько душевные муки. Упреки Савельича вызывают в
нем не раздражение или досаду, а совершенно противоположную
эмоциональную реакцию: «Мне было стыдно» [6, 401], — вспомина-
ет впоследствии герой-рассказчик. Несомненна правота Н. Н. Петру-
ниной, которая считает, что «у Пушкина и "падения" Петруши, и
следующее за ними отрезвление психологически достоверны и от-
четливо мотивированы. Гринев — неоперившийся птенец, который
не в силах противостоять искушениям, но в нем заложен этический
опыт поколений, позволяющий ему наутро взглянуть на свои по-
ступки со стороны»
452
. Некоторые исследователи при этом считают,
что эпизод в трактире можно рассматривать и как своеобразный
«сюжет инициации», в ходе которой молодой герой проходит «про-
верку на прочность»: «Рассказчику, вспоминающему свои юные
"проказы", кажется, что он провел этот день, "как мальчишка, вы-
рвавшийся на волю", и притом очень глупо. Не таково мнение Зури-
на, устроившего юнцу испытание и посвящение в "гусарство". С его
точки зрения "мальчишка" вел себя безупречно. Недаром во время
второй встречи он ни на мгновение не сомневается в благородстве
Гринева и, несмотря ни на что, верит в его невиновность»
453
.
Важная психологическая деталь: Петру не приходит в голову ви-
нить в собственных промахах и ошибках никого, включая и Зурина,
воспользовавшегося столь удачно для себя его простодушной довер-
чивостью. Однако теперь, чтобы выйти из сложного положения и
сдержать слово чести, Петру приходится проявить упорство и твер-
дость в настоящей психологической битве со своим крепостным
«дядькой». Напустив на себя равнодушный вид, «со всевозможной
холодностью» он отдает приказание выдать проигранные деньги, а
на возражение Савельича («Воля твоя, сударь, а денег я не выдам»),
«взглянув на него гордо», произносит решительную речь: «Я твой
господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что так
мне вздумалось. А тебе советую не умничать и делать то, что тебе
приказывают» [6, 402]. Выдержать сопротивление Савельича Пет-
руше оказывается нелегко еще и потому, что во время объяснения со
452
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина (пути эволюции). — С. 268 .
453
Худошина Э. Сто рублей, или Реестр Савельича // Пушкинский сборник.
—
М.: Три квадрата, 2005. — С. 337.

ß 4. ́–Ú‡рËÌÌ̊Â Į̂‰Ëa ‚ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
251
старым слугой он испытывает противоречивые чувства («Мне было
жаль бедного старика» [6, 403]), но при этом понимает, «что если в
сию решительную минуту» он не переспорит «упрямого старика, то
уж в последствии времени трудно... будет освободиться от его опе-
ки» [6, 402]. Процесс взросления героя, становления его личности
показан Пушкиным во всей психологической сложности. Превраще-
ние «дитяти» во взрослого человека дается трудно, а «барское» по-
ведение, необходимое для того, чтобы отстоять право самому отве-
чать за свои поступки, оказывается мучительным для него самого:
«С неспокойной совестью и с безмолвным раскаянием выехал я из
Симбирска...» [6, 403].
Совершая ошибки, юный Гринев в то же время способен к пря-
мой и честной их оценке: «Я не мог не признаться в душе, что пове-
дение мое в симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя ви-
новатым перед Савельичем. Все это меня мучило» [6, 404]. Чувство
вины заставляет молодого барина просить прощения у своего крепо-
стного слуги и, «чтоб утешить бедного Савельича», он дает тому
«слово впредь без его согласия не располагать ни одною копейкою»
[6, 405]. Известно, что этого обещания он уже не нарушит, и именно
поэтому вместо «полтины на водку» вожатому достанется знамени-
тый заячий тулуп. Так уже в самом начале самостоятельной жизни
его поведение становится подтверждением того, о чем он позже ска-
жет Пугачеву: «Я природный дворянин...» [6, 476]. И на протяжении
всех дальнейших событий, как бы это ни было трудно, Петр Гринев
будет сохранять верность данному им слову и нравственному зако-
ну, который воплотился для него в понятии честь.
Описание Белогорской крепости (места главных событий пуш-
кинского романа) и ее обитателей в главе 3 «Крепость» предваряется
двумя эпиграфами, один из которых представляет собой не совсем
точную цитату — фрагмент реплики Простаковой — из комедии
Фонвизина «Недоросль»: «Старинные люди, мой батюшка» [6, 416].
Этой цитатой намечаются достаточно ясные ассоциации Василисы
Егоровны Мироновой, жены коменданта крепости, с фонвизинской
Простаковой, ставшей для русского сознания своеобразным симво-
лом ограниченной тиранки. Действительно, капитанша Миронова
командует своим мужем и управляет всеми делами не менее властно,
чем известная героиня Фонвизина, однако мотивы ее поведения со-
вершенно иные.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
252
Наиболее ярко черты характера этой пушкинской героини прояв-
ляются в ее имени. «Нет сомнения: в литературном творчестве имена
суть категории познания личности, потому что в творческом вооб-
ражении имеют силу личностных форм», — утверждал о. Павел
Флоренский
454
.
И далее: «Пушкин, исключительно прозорливый к
значимости звука и чувствительный к тончайшим его оттенкам, ве-
роятно вследствие именно такого своего дара, называл действующих
лиц своих произведений очень проникновенно, и имена у него нико-
гда не произвольны»
455
.
Имена центральных героев «Капитанской
дочки» на первый взгляд очень простые и немудреные, однако ана-
лиз их структурной организации приводит к противоположным вы-
водам. Имея в своем составе несколько частей (личное имя + отчест-
во + фамилия), имя в целом образует сложное единство, многоуров-
невое и многоплановое, семантическое поле которого не исчерпыва-
ется простым сложением смысловых значений каждой из частей. Как
имя в целом, так и каждый его компонент оказываются способными
вступать, помимо этого, в отношения соответствия / несоответствия
с внутренней психологической сущностью носителя, а также его по-
ведением в конкретных ситуациях и, кроме того, его ролью в качест-
ве действующего лица в описываемых событиях. Выполняя те же
художественные функции, что и личное имя, отчество героя не ста-
новится лишь придатком, дополняющим уже заявленное значение:
именно отчеством высвечиваются наследственные, «отцовские» чер-
ты, «генетически» передающиеся из одного поколения в другое.
В самом имени жены коменданта Белогорской крепости обнару-
живается несколько различных планов. На первый взгляд, значение
личного имени (Василиса — царица, царственная
456
) иронически
противоречит ее происхождению, внешнему виду, образу жизни и
всему ее поведению. Но на небольшом пространстве Белогорской
крепости она действительно занимает самое высокое положение,
управляя не только домом, но и всем гарнизонным «хозяйством».
Она «царствует», обнаруживая задатки и черты по-настоящему
мудрой правительницы, умеющей и наградить, и наказать. Посколь-
ку все обитатели крепости воспринимаются ею как члены собствен-
ной семьи, ее постоянная забота и участие во всем вызваны не обыч-
ным женским любопытством, не гипертрофированным властолюби-
454
Флоренский П. А . Имена. Харьков; М.: Фолио-Аст, 2000. — С. 21 .
455
Тамже. — С.43.
456
Петровский Н. А. Словарь русских личных имен. — С. 79 .

ß 4. ́–Ú‡рËÌÌ̊Â Į̂‰Ëa ‚ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
253
ем, а чувством материнской ответственности за все происходящее.
Наивное удивление, с которым воспринимает она рассказ Гринева о
трехстах крепостных, принадлежащих его родителям, и напоминает
госпожу Простакову, и резко разграничивает их: в пушкинской ге-
роине нет и тени зависти к чужому богатству, нет и намека на жела-
ние завладеть им. Приверженность долгу в этой женщине поистине
героическая, а ее преданность мужу не имеет границ: страшнее не-
приятельских пуль и ядер для нее расставание с милым Иваном
Кузьмичом.
В сознании пушкинской героини существует точная, ясная и оп-
ределенная система ценностей, что позволяет ей с патриархальной
мудростью и спокойствием принимать повороты и даже удары судь-
бы. Истина представляется героине единственной и неизменной, ее
приверженность старине проявляется в непонимании ложной «новой
морали» и полном нежелании ее принять. Именно поэтому, не вда-
ваясь в детали, она воспринимает любую дуэль как «смертоубийст-
во», а сдачу в плен неприятелю как безусловное предательство. Так
обнаруживается в бесхитростной жене коменданта высокая народная
мудрость, заявленная ее именем Василиса, присущим, как известно,
героине русских сказок как раз с таким определением — Премудрая.
Истинная мудрость не может не сочетаться в ней с прекрасной ду-
шой, ведь в народном религиозном сознании эти две категории все-
гда были неразделимы. Так непритязательное и смешное, «низкое» и
комическое оборачивается в героине своей противоположностью.
«Нижний полюс»
457
ее имени (ориентированный на тип Простако-
вой) никаким образом не проявляется и характеризует ее именно
своим отсутствием, действуя как своеобразный «минус-прием»
458
.И
если в фонвизинской Простаковой норма искривлена до своей про-
тивоположности, то образ Василисы Егоровны Мироновой оказыва-
ется соотнесенным с идеалом: премудрое и прекрасное начала со-
единились в ней неразрывно.
Простонародность имени героини дополнена и подкреплена ее
отчеством (Егор — народная форма имени Георгий), в котором так-
же можно различить несколько планов. Земное начало (Георгий —
земледелец
459
) в героине проявляется как качество плодородия, мате-
457
Флоренский П. А . Имена. — С. 67.
458
Литературный энциклопедический словарь. — М.: Сов. энциклопедия,
1987. — С. 221.
459
Петровский Н. А . Словарь русских личных имен. — С. 98.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
254
ринское благодатное наличие обильной любви и заботы, распро-
страняющихся на всех окружающих. Иной, еще более высокий план
связан с тем, что в русском сознании имя Георгий неразрывно ассо-
циируется с образом Георгия Победоносца (в русском фольклоре
Егория Храброго) — воина-мученика, подвиг которого в первую
очередь связан с представлениями о мужестве не на поле битвы, а
перед лицом палача: «Во время гонения на христиан его пытались
принудить истязаниями к отречению от веры и в конце концов отру-
били ему голову»
460
. Невозможно не увидеть в этих ассоциациях от-
ражения трагической гибели и высокой судьбы самой пушкинской
героини, душевно прекрасной и удивительно мудрой Василисы Его-
ровны Мироновой.
Установка на одноплановое восприятие четы Мироновых, как
будто заявленная в эпиграфе, в дальнейшем опровергается: комиче-
ские персонажи обретают черты высоких героев, предпочитающих
гибель бесславию и бесчестью. Высокое героическое начало остает-
ся во всех Мироновых совершенно незаметным в будничной мирной
жизни и предельно обнажается в страшных и кризисных ситуациях,
когда наступает необходимость сделать четкий и ясный нравствен-
ный выбор. Имя, ставшее производной основой их фамилии, имеет
два значения (Мирон: 1 — плачущий; 2 — благоухающий, источаю-
щий благовоние
461
), каждое из которых по-своему функционирует в
тексте: очерчивая судьбу персонажей (1) и выявляя их внутреннее и
скрытое до определенной поры нравственное величие (2).
Как уже говорилось, эпиграф к третьей главе представляет собой
не совсем точную цитату из комедии Фонвизина «Недоросль» —
«Старинные люди, мой батюшка» [6, 416]. В первоисточнике это
фрагмент реплики Простаковой, в полном виде звучащей так: «Ста-
ринные люди, мой отец. Не нынешний был век. Нас ничему не учи-
ли»
462
. Возникающие здесь, как и в первой главе романа, фонвизин-
ские реминисценции, не только намечают сходство между семейст-
вами Гриневых и Мироновых, но и по-новому ставят проблему
«прежнего» и «нового» сознания. В комедии Фонвизина совершенно
в духе просветительских идей разрабатывается мысль о прямой и
тесной взаимосвязи между образованностью человека и его нравст-
венным состоянием: «старинные» люди противопоставлены «но-
460
Георгий Победоносец // Мифы народов мира. — Т . 1 . — С. 273—274.
461
Петровский Н. А . Словарь русских личных имен. — С. 199.
462
Фонвизин Д. Сочинения. — М.: Правда, 1982. — С. 114 .

ß 4. ́–Ú‡рËÌÌ̊Â Į̂‰Ëa ‚ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
255
вым» как необразованные, непросвещенные и, следовательно, без-
нравственные. В пушкинском же контексте происходит кардиналь-
ное переосмысление этой идеи.
В романе Пушкина столбовой дворянин Андрей Петрович Гри-
нев, не читавший других книг, кроме Придворного календаря, по
своей внутренней сути очень немногим отличается от бедного и не-
родовитого капитана Миронова, которому рассказчик дает парадок-
сально противоречивую с точки зрения просветительских идей ха-
рактеристику: «Иван Кузмич, вышедший в офицеры из солдатских
детей, был человек необразованный и простой, но самый честный и
добрый» [6, 424]. Семейства Гриневых и Мироновых вообще имеют
между собой больше сходства, чем различий: и мировосприятие, и
взаимоотношения тех и других с окружающим миром строятся в со-
ответствии с одними и теми же социально-нравственными и психо-
логическими установками. В основе последних лежит представление
о незыблемой вселенской гармонии, любые отклонения от которой в
земной жизни лишь подтверждают ее общую нерушимость и конеч-
ное торжество — в полном соответствии с этим организуется для
них и социальная картина мира. В сознании этих людей все сословия
отделены и в то же время связаны между собой как различные, но
равно необходимые и как бы дополняющие друг друга части единого
целого, составляющие социальную иерархию, освященную Высшей
волей, — поэтому любое положение человека в общественной сис-
теме оказывается по-своему почтенным и никак не может его уни-
зить. Отсюда свойственная им своеобразная душевная «безмятеж-
ность», полное отсутствие чувства социальной ущербности, психо-
логической ущемленности и каких-либо амбиций.
Получив гневное письмо отца с отказом в благословении на брак,
Петруша в запальчивости называет своих родителей «жестокосер-
дыми гордецами» [6, 443], что объективному взгляду не может не
показаться несправедливым: в действительности неродовитость Ми-
роновых для старшего Гринева так же несущественна, как и их бед-
ность. Вспомним, что когда-то он сам, выйдя в отставку и поселив-
шись в своей симбирской деревне, «женился на... дочери бедного
тамошнего дворянина» [6, 393]. Истинной причиной отцовского от-
каза, как может догадаться читатель, является своевременно и тайно
отправленное Швабриным известие о происшедшей дуэли, из-за че-
го любовь Петруши и его желание жениться кажутся Гриневу-стар-
шему проявлением крайнего легкомыслия. Позже, отправляя остав-

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
256
шуюся сиротой Машу к своим родителям, Петр совершенно спокоен
за ее судьбу, поскольку твердо знает, «что отец почтет за счастье и
вменит себе в обязанность принять дочь заслуженного воина, погиб-
шего за отечество» [6, 515]. Именно так все и происходит: «Марья
Ивановна принята была моими родителями с тем искренним раду-
шием, которое отличало людей старого века. Они видели благодать
Божию в том, что имели случай приютить и обласкать бедную сиро-
ту» [6, 532]. Как точно отмечено И. А. Есауловым, в указанной ситуа-
ции явно просматривается совершенно определенный этический под-
текст: в этом поступке Гринева-старшего проявляется «христианское
отношение к ближнему (прямо противоположное меркантильному
прагматическому расчету на выгодную женитьбу сына)»
463
.
Традиционное, народное, «простое» сознание, характеризующее
«старинных людей», свойственно в романе Пушкина не только дво-
рянским семьям Гриневых и Мироновых, но и их ближайшему ок-
ружению. Таким человеком «старого века» предстает, прежде всего,
Савельич, для которого нисколько не унизительно положение бар-
ского слуги, то есть, по существу, бесправного крепостного раба.
Согласно логике патриархального религиозного сознания, любое по-
ложение в общественной иерархии оказывается по-своему почтен-
ным и не может само по себе унизить человека. Унизительным, не-
достойным может быть лишь несоответствие человека его предна-
значению и тому земному «месту», которое определено ему свыше.
В событиях романа можно найти множество примеров тому, что от-
ношения между Савельичем и его господами скрепляются почти
родственными чувствами и отмечены чертами своеобразной семей-
ственности. Как отмечают исследователи, «верность Савельича се-
мье Гриневых глубоко человечна, она носит характер долголетней
семейной привязанности старого дядьки, для которого Андрей Пет-
рович и Авдотья Васильевна —"отец" и "мать", и власть их, данная
Богом, нерушима»
464
.
У Савельича существует и свое представление о «чести». Для не-
го это честь слуги, «дядьки» молодого барина, и проявляется она на
всем протяжении повествования: он винит себя за «забавы» Петру-
ши в Симбирске («...сам я кругом виноват. Как мне было оставлять
463
Есаулов И. А . Соборное начало в поэтике Пушкина («Капитанская доч-
ка»). — С. 48.
464
Гиллельсон М. И., М ушина И. Б. Повесть А. С. Пушкина «Капитанская доч-
ка»: комментарий: пособие для учителя. — Л.: Просвещение, 1977. — С. 114 .

ß 4. ́–Ú‡рËÌÌ̊Â Į̂‰Ëa ‚ ıÛ‰ÓÊÂÒÚ‚ÂÌÌÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
257
тебя одного в трактире!» [6, 404—405]); страдает, что не смог убе-
речь его от ранения на дуэли со Швабриным; спасает его от висели-
цы, в решающий момент бросившись в ноги Пугачеву с просьбой:
«Отпусти его... а для примера и страха ради вели повесить хоть меня
старика!» [6, 466]. В самых рискованных ситуациях старый слуга не
оставляет своего воспитанника, всюду следуя за ним. Его главная
цель — правильное обустройство жизни вверенного его заботам
«барского дитяти», и он стремится выполнить эту задачу «с честью».
«Кровно преданный слуга, он по-своему своеволен, горд и неуступ-
чив. У него собственный строй понятий, он может, подчиняясь гос-
подину, поступить вопреки убеждениям, но не меняет их. Как ни ог-
раниченны представления Савельича о долге и чести, в них есть и
последовательность, и своя человеческая правда. В трудную минуту
он всегда оказывается рядом с Гриневым, органически просто пре-
небрегая личной опасностью. Гринев для него не просто барин, но и
взращенное им "дитя". Зато и Петруша строго корит себя за обиды,
нанесенные Савельичу, испытывает к нему род сыновней привязан-
ности. Барин и слуга культурно-психологически совершенно не-
сходны, и это лишь подчеркивает характер глубокой патриархальной
связи, которая ощущается между ними»
465
. Интересно, что для Са-
вельича «честь» вполне совместима с коленопреклонением и цело-
ванием рук самозванцу. Его поведение с Пугачевым — вид плутов-
ства, своего рода тактическая хитрость, которая, по его мнению, без-
условно, допустима с противником. Этими же качествами наделена
и горничная Маши Мироновой Палаша.
Соотнося пушкинских персонажей с действующими лицами
волшебной сказки, И. П. Смирнов определяет Савельича как амбива-
лентного героя, совмещающего в себе признаки и «помощника», и
«вредителя»
466
.
С таким определением трудно согласиться, если
учесть, что в пушкинском романе оппозиция «вред — благо» реали-
зуется не на конкретном прагматически-житейском, а на этическом
уровне. Единственный «вред», нанесенный любимому «дитяти» его
«дядькой», — рана, полученная во время дуэли со Швабриным, по-
сле которой, по собственному признанию Петра, он «целый месяц
был на краю гроба» [6, 441]. Но, поставив под угрозу жизнь своего
воспитанника, не уберег ли его Савельич от худшего — от возмож-
ности самому стать убийцей, пусть даже и нечаянно?
465
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина (пути эволюции). — С. 269.
466
Смирнов И. П. От сказки к роману. — С. 308.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
258
В пушкинских «старинных людях» отсутствует главная харак-
терная черта человека Нового времени — гипертрофированное са-
молюбие, поэтому и проблемы, связанные с ним, этих людей не ка-
саются и коснуться не могут. Их душу не затрагивают те «болезни»
современной личности, источником которых является самолюбие:
зависть, мнительность, озлобленность, стремление к самоутвержде-
нию, и жизнь их проходит в полном согласии с собой и с миром. Ин-
теллектуальная неразвитость и некоторая психологическая «элемен-
тарность» внутреннего мира является своеобразным следствием того
детского начала, которое составляет в них ядро личности. Как счи-
тал Ю. Айхенвальд, именно такие «ясные, добрые, бесхитростные
души» «особенно привлекают Пушкина», поскольку «служат для не-
го оправданием его веры в благой смысл жизни, к которой он вооб-
ще прилагает мерило не красоты, а добра, — или, лучше сказать,
прекрасное и доброе имеют для него один общий корень»
465
.
Главное, что отличает «старинных людей», — глубоко укоренен-
ная нравственная основа. Никакие хитросплетения жизни не способ-
ны поколебать в них веру в Бога, а значит, в высшую справедли-
вость. Обыденное и духовное неразрывно и прочно соединены в их
земной жизни. И свое положение, и свое поведение они неизменно
соотносят с высшим нравственным законом, не отменяемым ника-
кими земными потрясениями и жизненными катастрофами. В созна-
нии этих пушкинских героев существует точная, ясная и определен-
ная система ценностей, что позволяет им с патриархальной мудро-
стью и спокойствием принимать повороты и даже удары судьбы.
Истина представляется им единственной и неизменной, а их при-
верженность старине проявляется в непонимании ложной «новой
морали» и полном нежелании ее принять. Пушкинские «старинные
люди» просты не по-простаковски — само это понятие наполняется
в «Капитанской дочке» новым смыслом: это люди прежнего време-
ни, мировосприятие и образ жизни которых определяются ясными и
незамутненными христианскими установками. А «простота» их на-
поминает о той самой истине, которой обладают дети и о которой
сказано в Евангелии, что Бог «утаил сие от мудрых и разумных и от-
крыл то младенцам» (Мф. 11:25). Именно без этого, по слову Спаси-
теля, невозможно войти в Царствие Небесное.
467
467
Айхенвальд Ю. Пушкин // Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. —
М.: Республика, 1994. — С. 66 .

ß 5. œÛ̄ÍËÌÒÍËÈ œÛ„‡̃Â‚: ÎË̃ÌÓÒÚ̧ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ
259
ß 5. œÛ̄ÍËÌÒÍËÈ œÛ„‡̃Â‚:
ÎË̃ÌÓÒÚ̧ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ
Среди персонажей «Капитанской дочки» мятежный и бунтующий
Пугачев занимает особое положение, что проявляется в целом ряде
деталей: появившись в метели как неизвестное существо («или волк,
или человек» — не может понять ямщик [6, 407]), он выглядит зага-
дочным и страшным в сне Гринева, но еще более — в событиях, раз-
вернувшихся наяву. В отечественном литературоведении сложилась
устойчивая традиция: определять художественный конфликт в «Ка-
питанской дочке» как противоборство двух сил, двух миров, дворян-
ского и крестьянского, у каждого из которых «есть своя, историче-
ски и социально обоснованная "правда"»
468
. П ри таком подходе при-
шлось бы признать, что главным идейным противником централь-
ного героя, молодого офицера правительственных войск Петра Гри-
нева, является в романе предводитель восставших крестьян Емельян
Пугачев. Однако и В. Б . Шкловский, и И. П. Смирнов, рассматривая
сюжет пушкинского романа сквозь призму волшебной сказки, не
признают в Пугачеве «вредителя», совершенно определенно закреп-
ляя за ним статус «волшебного помощника» (называя его «помощ-
ным разбойником», Шкловский отмечает древность и живучесть мо-
тива, связанного с этим образом: «Помощный разбойник. Он же в
прошлом помощный зверь. Герой оказывает разбойнику услугу, раз-
бойник его потом спасает»
469
). На первый взгляд, такая трактовка ка-
жется странной и необоснованной: «ведь именно пугачевщина губит
родителей Маши, грозит обоим молодым людям гибелью, да и по-
мощь Пугачева, помиловавшего Гринева и защитившего "сироту"
Машу от преследований Швабрина, в конечном счете оборачивается
для Гринева угрозой смертной казни, от которой его избавляют ге-
роическая инициатива его невесты и прощение Екатерины»
470
.
Ло-
гика вышеназванных ученых становится понятна, если учесть, что
468
Лотман Ю. М . Идейная структура «Капитанской дочки» А. С. Пушкина
// Лотман Ю. М. Пушкин. — СПб.: Искусство-СПБ., 1995. — С. 216 .
469
Шкловский В. Б. В защиту социологического метода // Шкловский В. Б.
Гамбургский счет: статьи — воспоминания — эссе (1914—1933). — М .: Сов.
писатель, 1990. — С. 343.
470
Пискунова С. И. «Капитанская дочка»: от плутовского романа к семейной
хронике // Московский пушкинист — XI. — М.: ИМЛИ РАН, 2005. — С. 251 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
260
«вредитель» в классификации Проппа синонимично определяется
как «антагонист» и всегда является воплощением зла. В роли ска-
зочного «антагониста», с которым и ведет борьбу главный герой,
выступают такие действующие лица, как Змей Горыныч, Кащей Бес-
смертный и т. п . Для того чтобы установить, верно или ошибочно
мнение о том, что в пушкинском романе именно Пугачев является
«антагонистом» Гринева, необходимо в первую очередь рассмотреть
его аксиологические ориентиры.
События романа даются в таком ракурсе, что перед читателем
предстает система мироустройства, основанная на принципе наси-
лия, противоречащем основополагающим христианским установкам
и ценностям, и в проявлении жестокости личные качества отдельно-
го человека как бы не имеют принципиального значения. Показа-
тельным в этом плане является эпизод с изувеченным башкирцем,
который был схвачен в крепости «с возмутительными листами» [6,
452]. Приведенный на допрос, он производит неизгладимое впечат-
ление на юного Петра Гринева: «Башкирец с трудом шагнул через
порог (он был в колодке) и, сняв высокую свою шапку, остановился
у дверей. Я взглянул на него и содрогнулся. Никогда не забуду этого
человека. Ему казалось лет за семьдесят. У него не было ни носа, ни
ушей. Голова его была выбрита; вместо бороды торчало несколько
седых волос; он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза
его сверкали еще огнем. "Эхе! — сказал комендант, узнав, по страш-
ным его приметам, одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 год.
—
Да ты, видно, старый волк, побывал в наших капканах. Ты, знать,
не впервой уже бунтуешь, коли у тебя так гладко выстрогана башка.
Подойди-ка поближе; говори, кто тебя подослал? "» [6, 454—455].
Добрый и совершенно беззлобный капитан Миронов восприни-
мает как должное страшное наказание, постигшее бунтовщика, и го-
тов, не задумываясь, применить к нему пытку, что не вызывает ни-
какого внутреннего протеста у присутствующих здесь же офицеров.
Объяснение этому содержится в замечании рассказчика: «Пытка в
старину так была укоренена в обычаях судопроизводства, что благо-
детельный указ, уничтоживший оную, долго оставался без всякого
действия. <...> Даже и доныне случается мне слышать старых судей,
жалеющих об уничтожении варварского обычая. В наше же время
никто не сомневался в необходимости пытки, ни судьи, ни подсуди-
мые. Итак, приказание коменданта никого из нас не удивило и не
встревожило» [6, 454]. После взятия крепости пугачевцами уже баш-

ß 5. œÛ̄ÍËÌÒÍËÈ œÛ„‡̃Â‚: ÎË̃ÌÓÒÚ̧ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ
261
кирец, сидя верхом на перекладине виселицы, с веревкой в руке
ожидает знака к казни коменданта и сам становится его палачом. Не
менее показательной является ситуация с самим Петрушей Грине-
вым, которому «губители», таща его под виселицу, повторяют: «Не
бось, не бось» — может быть и вправду, как ему показалось, желая
его ободрить [6, 465—466]. И в том и в другом случае насилие вы-
звано не личной враждой, а приверженностью определенной идее, в
соответствии с которой и определяется принадлежность людей к
противоположным лагерям. Так в описании страшных событий на-
стоящей братоубийственной войны возникает образ мира, в котором
люди поистине «не ведают, что творят» (Лк. 23: 34).
Общеизвестно, что Пугачев «Капитанской дочки» значительно
отличается от того, каким он предстает в созданной на два года
раньше документальной «Истории Пугачевского бунта». На это в
свое время обратила особое внимание Марина Цветаева: «Был Пу-
гачев "низкий и малодушный злодей" — Пушкин дал его "высоким
и бесстрашным". Был Пугачев "зверем, а не героем", "худшим из
своих разбойников, хуже разбойника" — стал "великодушный и
бесстрашный мужичий царь"»
471
. Наделяя романного Пугачева не-
сомненным благородством, великодушием и широтой души, Пуш-
кин не просто личностно укрупняет его, но высвечивает в нем чер-
ты своеобразного героя-идеолога. Если в поэме «Братья разбойни-
ки» обнаружена и выявлена этически низкая психологическая по-
доплека разбойничества (см. об этом в первой главе настоящей ра-
боты), то в «Капитанской дочке» это явление показывается как по-
рождение высокой идеи: несправедливой государственной системе
Пугачев намеревается противопоставить свою — справедливую.
Сама борьба за права угнетенных ведется им под именем государя,
свергнутого собственной женой, неправедно и «нелегитимно» во-
царившейся на престоле.
Всем своим поведением Пугачев строит образ идеального царя —
«отца родного» всем своим подданным, и в первую очередь несчаст-
ным и обездоленным. (Интуитивно принимая эту установку, Савель-
ич в обращении к самозванцу использует эту формулу: «государь,
отец родной» [6, 505].) Отсюда и реакция Пугачева на известие об
обиженной его людьми сироте: «Глаза у Пугачева засверкали. "Кто
471
Цветаева М. И. Пушкин и Пугачев // Цветаева М. И. Сочинения: в 2 т. —
М.: Худ. лит., 1980. — Т. 2: Проза. — С. 396.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
262
из моих людей смеет обижать сироту? — закричал он. —
Будь он
семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: кто винова-
тый?"» [6, 500]. В русском языке слово сирота кроме главного зна-
чения («тот, у кого нет отца либо матери или нет обоих») имеет и
другое, дополнительное: «вообще беспомощный, одинокий, беспри-
ютный, бедняк»
472
. Именно отношением к сироте проверяется в на-
родном сознании доброта и совестливость человека — этот принцип
определяет и идеологию «мужичьего царя», взявшего на себя защиту
всех бесправных и угнетенных. Читателю, однако, понятна парадок-
сальность описываемой ситуации, остающаяся в этот момент скры-
той от самого Пугачева: именно он и является настоящей причиной
Машиного сиротства. Так обнаруживает автор «несостоятельность,
тщету, внутреннюю противоречивость той роли народного царя, ко-
торую избрал и с какой-то отчаянной веселостью играет Емельян
Пугачев»
473
.
Всем строем событий в романе утверждается важней-
шая мысль: благородная идея защиты слабых и обездоленных в ходе
ее практического воплощения может обернуться своей противопо-
ложностью. Нельзя не увидеть в этом скрытую полемику Пушкина с
просветителями (особенно в их демократическом — руссоистском,
или радищевском, — варианте), которые исходили «из представле-
ний о народном суверенитете и праве угнетенных на восстание»
474
.
На примере пушкинского Пугачева хорошо видно, что даже субъек-
тивно благородный и преследующий высокую цель человек, вовле-
ченный в стихию разбоя, не может избежать страшных преступле-
ний — так предвосхищается Пушкиным проблема «крови по совес-
ти», поставленная позднее в знаменитом романе Ф. М. Достоевского.
Еще при первой встрече, когда трудно было определить в метели
движущийся предмет, высказыванием ямщика («или волк, или чело-
век» [6, 241]) метафорически была намечена сложная внутренняя
сущность Пугачева, в полной мере открывшаяся Петру в результате
их дальнейших взаимоотношений: «ужасный человек, изверг, злодей
для всех, кроме одного меня» [6, 307]. Эту сложность своеобразно
выявляют привлеченные Пушкиным зооморфные образы, косвенно
472
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 4. — С. 188.
473
Хализев В. Е. Типология персонажей и «Капитанская дочка» // Хализев В. Е.
Ценностные ориентации русской классики. — М.: Гнозис, 2005. — С. 149.
474
Лотман Ю. М. Идейная структура «Капитанской дочки» А. С. Пушкина.
—
С. 212 —216.

ß 5. œÛ̄ÍËÌÒÍËÈ œÛ„‡̃Â‚: ÎË̃ÌÓÒÚ̧ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ
263
характеризующие Пугачева, — орел и лев. Символика орла — в эпи-
графе к главе X «Осада города», а также в калмыцкой сказке — не-
сет в себе амбивалентное начало (о чем будет сказано позднее), а об-
раз льва, возникающий в эпиграфе к главе XI «Мятежная слобода»
(цитата приписана Пушкиным А. Сумарокову), не только обладает
двойственностью, но и окрашен авторской иронией:
«В ту пору лев был сыт, хоть с роду он свиреп.
За чем пожаловать изволил в мой вертеп? —
Спросил он ласково» [6, 495].
Эпиграф к главе X «Осада города» —
«
Заняв луга и горы,
С вершины, как орел, бросал на град он взоры.
За станом повелел соорудить раскат
И, в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град» [6, 485] —
является цитатой из эпической поэмы М. М. Хераскова «Россияда»,
повествующей о взятии Казани войсками Ивана IV. Как считают ис-
следователи, «современный Пушкину читатель, знавший сочинения
Хераскова, конечно, помнил, что в первой строке эпиграфа автор
"Капитанской дочки" пропустил слова "Меж тем Российский царь".
Таким образом, контекст, появляющийся в сознании читателя, наме-
кал на "царственный" облик Пугачева, о чем свидетельствовал также
эпиграф к VI главе»
475
. По наблюдению В. Б . Шкловского, «все эпи-
графы, относящиеся к Пугачеву, взяты из таких стихотворений, в ко-
торых строчкой позже или строчкой раньше упоминается слово
"российский царь"»
476
. На основании этого В. Б. Шкловский делает
вывод, что образ Пугачева ассоциировался в сознании Пушкина с
образом Ивана Грозного
477
. Однако параллель с Грозным выявляет в
крестьянском вожде не только высокое «царское» начало, но и ту
страшную жестокость, которой был хорошо известен этот русский
самодержец.
В своих действиях с Гриневым и Машей Мироновой Пугачев по-
стоянно следует принципу «милость выше справедливости», воз-
вращаясь тем самым к христианским ценностям, — вопреки той идее
475
Гиллельсон М. И. , Мушина И. Б. Повесть А. С. Пушкина «Капитанская
дочка». — С. 141 .
476
Шкловский В. Б. Заметки о прозе Пушкина. — М.: Сов. писатель, 1937. — С. 74.
477
Там же. — С. 113—114 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
264
социальной справедливости, которую он утверждает своим бунтом
против официальной власти. Бунт Пугачева имеет в своем основании
прежде всего стремление к максимальной внешней свободе — воле,
которая понимается им как преодоление любых границ, каких бы то
ни было рамок и ограничений. Социальная несвобода — неволя
—
для Пугачева равнозначна смерти. Пушкин, однако, показывает па-
радоксальную ситуацию: стремясь обрести высшую свободу, Пуга-
чев становится невольником своего окружения, заложником в своем
же лагере. Разрушение мифа о благородном разбойничьем содруже-
стве, начатое Пушкиным в поэме «Братья разбойники» и продол-
женное в «Дубровском», получает свое дальнейшее развитие в «Ка-
питанской дочке». Вспомним, что Владимир Дубровский, оставляя
свою разбойничью деятельность, обращается к своим сообщникам с
призывом «провести остальную жизнь в честных трудах и в изоби-
лии», все же не надеясь на такой благополучный исход: «Но вы все
мошенники и, вероятно, не захотите оставить ваше ремесло», — го-
ворит он, расставаясь с ними [6, 316]. Истинная сущность окружаю-
щих ясна и Пугачеву. Доверяясь «классовому противнику» Петруше
Гриневу, он при этом хорошо понимает, что не может полагаться на
своих сподвижников: «Ребята мои умничают. Они воры. Мне долж-
но держать ухо востро; при первой неудаче они свою шею выкупят
моею головою» [6, 507].
Стремление Пугачева к безграничной свободе отчетливо прояв-
ляется в двух его разговорах с Гриневым о будущем — думается, не
случайно оба раза в них звучит имя самого известного русского са-
мозванца Гришки Отрепьева:
« — Кто же я таков, по твоему разумению?
—
Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.
Пугачев взглянул на меня быстро. "Так ты не веришь, сказал он, —
чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи
удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? "» [6, 476].
Жажда упоения безграничной свободой — волей — хорошо вид-
на в тех словах Пугачева, где звучит имя самого известного само-
званца в России.
«— Доселе оружие мое было счастливо. Дай срок, то ли еще бу-
дет, как пойду на Москву.
—
А ты полагаешь идти на Москву? <...>
—
Как знать? Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь поцарство-
вал же над Москвою» [6, 507].

ß 5. œÛ̄ÍËÌÒÍËÈ œÛ„‡̃Â‚: ÎË̃ÌÓÒÚ̧ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ
265
В научной литературе уже отмечалось, что настроение Пугачева
может быть сопоставлено с буйным разгулом Вальсингама («Пир во
время чумы») накануне гибели
478
: «Есть упоение в бою, // И бездны
мрачной на краю...» Глубину этой «мрачной бездны» открывает пе-
ред самозванцем Гринев напоминанием о том, что стало с Гришкой
Отрепьевым: «А знаешь ты, чем он кончил? Его выбросили из окна,
зарезали, сожгли, зарядили его пеплом пушку и выпалили!» [6, 507].
Жизненная цель Пугачева — обретение максимальной свободы —
раскрывается и в калмыцкой сказке об орле и вороне, ставшей куль-
минацией их спора и рассказанной им «с каким-то диким вдохнове-
нием»: «Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, от-
чего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-на -все только
тридцать три года? — Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты
пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай
попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон.
Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да
похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и ска-
зал ворону: нет, брат ворон, чем триста лет питаться падалью, лучше
раз напиться живой кровью, а там что Бог даст!» [6, 507—508].
Сложная символическая наполненность этой сказки давала осно-
вания к самым различным ее интерпретациям. Предупреждая, что
нельзя все «сводить к извлечению морали из сказки, заявлять, что в
ней аллегорически прославляется смелая короткая жизнь», Г. П. Ма-
когоненко предложил свою трактовку: «Сказка обнаруживает глуби-
ну духовного обновления Пугачева», — писал он. И далее: «Пушкин
поэтизирует способность и возможность человека быть сильнее вра-
ждебных обстоятельств. Смысл бытия — в свободе распоряжаться
своей жизнью». К тому же сказка, по мнению ученого, напрямую со-
относится с высказыванием о русском бунте: «Философия жизни
Пугачева, сформулированная в сказке поэтически, преодолевала
драму русского бунта: он может кончиться поражением, но он не
лишен смысла, ибо правда истории на стороне свободного человека,
истина в свободолюбии народа, в его ненависти к угнетателям»
479
.
478
На это в свое время обратили внимание авторы комментария к «Капитан-
ской дочке» (Гиллельсон М. И., Мушина И. Б. Повесть А. С. Пу шкина «Ка-
питанская дочка»...
—
С. 150), а также Г. П. Макогоненко (Макогоненко
Г. П. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. — Л .: Худ. лит ., 1977. — С. 60).
479
Макогоненко Г. П. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. — С. 59—61 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
266
Думается, однако, что при таком предельно узком социологическом
подходе чрезвычайно обедняется семантическая глубина этой пуш-
кинской сказки-притчи.
Противопоставление двух названных птиц — орла и ворона —
имеет корни в древней мифологии, где орел воспринимается как
«особо почитаемая, божья птица, царь птиц и владыка небес»
480
,а
ворон — как нечистая (дьявольская, проклятая) и зловещая птица,
связанная с миром мертвых
481
. Однако, по представлениям древних
славян, орел к тому же «осуществляет связь между верхним и ниж-
ним мирами, свободно проникая в небеса и спускаясь в преиспод-
нюю. Поэтому орлу присущи амбивалентные свойства: он не только
пользуется почитанием, но и имеет черты сходства с образом нечис-
той хищной птицы»
482
.
Интересно, что «в библейской метафорике
орел служит воплощением божественной любви, силы и мощи, юно-
сти и бодрости духа, но также и гордыни»
483
.
В сознании Пугачева орел и ворон калмыцкой сказки соотносятся
между собой наподобие биполярной оппозиции: как высокое и низ-
кое, светлое и черное, свобода и неволя, жизнь и смерть. Последняя
оппозиция наглядно и ярко представлена в самой сказке: в образах
«мертвечины», которую клюет ворон, и «живой крови» — пищи ор-
ла. Ответ собеседника — «Но жить убийством и разбоем значит по
мне клевать мертвечину» — оказывается для Пугачева неожидан-
ным, именно поэтому он посмотрел на Гринева «с удивлением и ни-
чего не отвечал» [6, 508]. Выбирая, как ему кажется, высоту, свободу
и жизнь, «мужичий царь» не сомневается в верности своего выбора,
но в речи молодого дворянина ему открывается иной взгляд, иной
угол зрения: для Пугачева в выражении «напиться живой кровью»
главное, ключевое слово — живой, для Гринева же — кровь. Пози-
ция собеседника заставляет Пугачева по-иному посмотреть на собст-
венную систему ценностей: то, что считал он истинным, оказывается
ложным, в том, что представлялось высоким и благородным, обна-
руживаются низкие и страшные черты. Не борьба за права бедных и
слабых, а банальное убийство и разбой, то есть нарушение извечного
нравственного закона, обнаруживает Пугачев в своей деятельности,
показанной в зеркале гриневского ответа. Для Пугачева все, кто под-
480
Орел // Славянская мифология: энциклопедический словарь. — С. 288.
481
Ворон // Там же. — С. 116.
482
Орел // Славянские древности: этнолингвистический словарь. — Т. 3. — С. 558 .
483
Орел // Мифы народов мира. — Т. 2. — С. 260 (курсив мой. — Н. Ж.).

ß 5. œÛ̄ÍËÌÒÍËÈ œÛ„‡̃Â‚: ÎË̃ÌÓÒÚ̧ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ
267
чиняется законам этого несправедливого общества, несвободны,
иначе говоря, «клюют мертвечину», и истинная свобода может
быть только за его пределами, за границами, то есть, по представ-
лению нормативного сознания, в антимире
484
.
Вводя духовные
ориентиры, Гринев заставляет его обратиться к вечным ценно-
стям, открывает ему новый — духовный — смысл понятий жизнь
и смерть. В соответствии со своей житейской философией Пуга-
чев мыслит себя и строит свою жизнь прежде всего в границах
мира сего — Гринев же никогда не перестает чувствовать себя
перед судом Божиим, воспринимая мерилом истинной свободы
высший нравственный закон, существующий независимо от воли
и желания отдельного человека и проявляющий себя в человече-
ской душе в виде совести.
Характеризуя этическую позицию Гринева как проявление «аб-
страктного гуманизма», который «в условиях ожесточенной классо-
вой борьбы» «выглядел по меньшей мере наивным», советские ис-
следователи высказывали мнение, что «Пугачев мог бы без особого
труда опровергнуть его возражение. Но, желая показать масштаб-
ность личности Пугачева, Пушкин... как бы дает понять читателю,
что вождь восстания умел прислушиваться к суждениям, которые
шли вразрез с его собственными представлениями, что его поразила
человечность нравственных устоев Гринева»
485
.
Последнее замеча-
ние разводит пушкинских героев на противоположные идейные по-
зиции: «классовый» подход Пугачева противопоставляется «чело-
вечности» Гринева. Между тем принадлежность «вождя восстания»
к той же самой — христианской — системе ценностей, которую ис-
поведует Гринев, обнаруживается в начале разговора, происходяще-
го в кибитке по дороге в Белогорскую крепость, куда они едут за
Машей Мироновой — «выручать сироту»:
«Вдруг Пугачев прервал мои размышления, обратясь ко мне с во-
просом:
—
О чем, ваше благородие, изволил задуматься?
—
Как не задуматься, — отвечал я ему. — Я офицер и дворянин;
вчера еще дрался противу тебя, а сегодня еду с тобой в одной кибит-
ке, и счастие всей моей жизни зависит от тебя.
484
См.: Лотман Ю. М. Семиосфера... — С. 189.
485
Гиллельсон М. И. , Мушина И. Б. Повесть А. С. Пушкина «Капитанская
дочка». — С. 151 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
268
—
Что ж? — спросил Пугачев. — Страшно тебе?
Я отвечал, что, быв однажды уже им помилован, я надеялся не
только на его пощаду, но даже и на помощь.
—
И ты прав, ей-богу прав! — сказал самозванец. — Ты видел,
что мои ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал
на том, что ты шпион и что надобно тебя пытать и повесить; но я не
согласился, — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин
не могли его услышать, — помня твой стакан вина и заячий тулуп.
Ты видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит обо мне ва-
ша братья» [6, 506]. Нравственные ориентиры, постоянно просту-
пающие в поведении Пугачева с Гриневым, здесь обнаруживают се-
бя открыто и явно. Услышав искренний совет Гринева отстать от
бунтовщиков «да прибегнуть к милосердию государыни», «Пугачев
горько усмехнулся.
—
Нет, — отвечал он, — поздно мне каяться.
Для меня не будет помилования. Буду продолжать как начал» [6,
507]. В этом отказе просить пощады у власти выражается и сила мя-
тежной бунтарской натуры, и трезвое понимание всего происходя-
щего. В то же время Пугачев не отвергает возможности духовного
покаяния, а его оценка своей греховности («не такой еще кровопий-
ца») выводит к той системе ценностей, согласно которой произво-
дится отсчет. Выручив Машу из швабринского плена, Петр обраща-
ется к самозванцу с просьбой отпустить их «с бедною сиротою, ку-
да... Бог путь укажет», обещая ему то, что в религиозном сознании
расценивается как самая большая и необходимая помощь человеку,
который рано или поздно должен будет предстать перед Высшим
Судией: «А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось,
каждый день будем Бога молить о спасении грешной твоей души...» .
По реакции Пугачева можно судить, насколько их понятия совпада-
ют: «Казалось, суровая душа Пугачева была тронута» [6, 513].
Душевная широта, благородство и щедрость Пугачева происхо-
дят от отсутствия у него болезненных амбиций: для того чтобы ощу-
тить собственную высоту и значительность, ему не нужно унижать
другого человека. Пушкинский Пугачев вообще не страдает тем, что
в христианском сознании именуется любоначалием, — стремлением
подчинить себе окружающих во что бы то ни стало. Он понимает
право другого человека на внутреннюю личностную независимость;
ему присуще и свое понятие о чести: когда Гринев в ответ на пред-
ложение «послужить верой и правдою» отвечает «я присягал госуда-
рыне императрице: тебе служить не могу» [6, 476], он принимает это

ß 5. œÛ̄ÍËÌÒÍËÈ œÛ„‡̃Â‚: ÎË̃ÌÓÒÚ̧ ‚ ÒËÒÚÂÏÂ ˆÂÌÌÓÒÚÂÈ
269
объяснение. Даже отказ Гринева не служить против него в будущем
воспринимается им спокойно. Не страдая болезненным самолюбием,
он не стремится и к самоутверждению любой ценой.
М. Цветаева считала, что «Пушкин в своем Пугачеве дал нам не-
разрешимую загадку: злодеяния — и чистого сердца»
486
. Неразреши-
мость этой загадки оказывается мнимой, если рассмотреть натуру
Пугачева через координаты христианской аксиологии. Высокая и
прекрасная основа пугачевской души (открытая только Петруше
Гриневу) являет собой образ Божий, начало начал в любом человеке,
а все низкое, страшное, злое, искажающее этот идеальный образ,
есть то уродство, которое возникло вследствие подчиненности чело-
века греховным страстям. Очень явственно это проявляется в сне
Гринева, где Пугачев существует одновременно в двух ипостасях:
ласковый крестный отец (то есть самый близкий в духовном плане
человек) — и страшный разбойник в кровавом месиве тел. «Пугачев
не зверь, как могло померещиться в страшной и разрушающей сти-
хии метели, он человек, который впустил в свою душу стихию раз-
рушения»
487
. Именно поэтому душа Пугачева существует в широчай-
шем диапазоне двух бездн — бездны добра и бездны зла.
В сюжетном рисунке Пугачева, как убедительно показала
Т. И. Радомская, просматривается тема блудного сына
488
, заявленная
в эпиграфе к главе «Вожатый», взятом, по замечанию Пушкина, из
«старинной песни». «В ее словах отразились русские традиционные
образы, устойчивые и повторяющиеся и в фольклоре, и в древнерус-
ской литературе (например, в "Повести о Горе-Злочастии"). Это об-
раз молодца, свернувшего со своего родного пути на чуждую "доро-
гу и оказавшегося на стороне незнакомой" по "прытости, бодрости
молодецкой и хмелинушке кабацкой". Такой устойчивый сюжет вос-
ходит и к притче о блудном сыне, а она, в свою очередь, определяет
развитие художественных образов Пушкина в поэзии конца 1820-х
—
начала 1830-х гг .»
489
Пугачев нарушает христианские законы, но не отвергает их, и
свои поступки определяет в рамках христианской системы ценно-
486
Цветаева М. И. Пушкин и Пугачев. — С. 394.
487
Радомская Т. И. Дом и отечество в русской классической...
—
С. 180
(курсив автора. — Н. Ж.).
488
Там же. — С. 175.
489
Там же.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
270
стей. Это же мировосприятие присуще и его сподвижнику, страшно-
му каторжнику Хлопуше, от которого в определенный момент зави-
сит судьба главного героя: именно он возражает Белобородову,
предлагающему «запалить огоньку» и «допросить порядком госпо-
дина офицера»:
« — Полно, Наумыч, — сказал он ему. — Тебе бы все душить да
резать. Что ты за богатырь? Поглядеть, так в чем душа держится.
Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей
совести?
—
Да ты что за угодник? — возразил Белобородов. — У тебя-то
откуда жалость взялась?
—
Конечно, — отвечал Хлопуша, — и я грешен, и эта рука (тут
он сжал свой костлявый кулак и, засуча рукава, открыл косматую
руку), и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я гу-
бил супротивника, а не гостя; на вольном перепутье да в темном ле-
су, не дома, сидя за печью; кистенем и обухом, а не бабьим нагово-
ром» [6, 502].
Так проступают в пушкинском романе четкие контуры общей для
всех (кроме Швабрина), единой аксиологической системы, в основе
которой лежит представление о высшем нравственном законе и про-
явлении его в человеческом сердце в виде совести.
ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„Ë̃ÂÒÍÓÏ ÔрÓÒÚр‡ÌÒÚ‚Â
́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
Психологический портрет одного из центральных героев романа,
Алексея Ивановича Швабрина, создается Пушкиным исключительно
в черных тонах, при этом его сущность раскрывается перед читате-
лем постепенно, по мере развития событий. Прежде чем он появится
как действующее лицо, читатель вместе с Гриневым узнает о нем из
рассказа Василисы Егоровны самое главное: он из гвардии переве-
ден в Белогорскую крепость за «смертоубийство»: «Бог знает, какой
грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним по-
ручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а
Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях!»
[6, 418]. Изображение «романтического» события «взглядом проста-
ка» и, вследствие этого, его снижение и развенчание позволяет обна-
ружить полное расхождение «нового» сознания (связанного, в пер-
вую очередь, со столичной жизнью) и «старинной» традиции.

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
271
В Белогорской крепости с самого первого знакомства с нею об-
наруживаются разные несовпадения, порождающие иногда комиче-
ский эффект: «ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал»,
въезжающий в нее Гринев находит лишь «деревушку, окруженную
бревенчатым забором» [6, 417], гарнизон ее составляют «человек
двадцать стареньких инвалидов» [6, 420], из которых даже не все
«знали, которая сторона правая, которая левая» [6, 425], а «строгим
командиром», комендантом крепости оказывается старик «в колпаке
и в китайчатом халате» [6, 420], находящийся под властью своей же-
ны. Один только Швабрин полностью соответствует представлениям
о настоящем бравом офицере — защитнике государства: молод, хо-
рошо образован, говорит по-французски, остроумен, прекрасно вла-
деет шпагой. Пришедший на следующее утро на квартиру к Гриневу,
он с первых же фраз намечает четкую границу, отделяющую его от
других обитателей Белогорской крепости: извиняясь за свой неожи-
данный визит, он дает такое объяснение: «Вчера узнал я о вашем
приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело
мною, что я не вытерпел» [6, 420].
По первому впечатлению новый знакомый показался Гриневу
интересным и приятным человеком: «Швабрин был очень не глуп.
Разговор его был остер и занимателен. Он с большой веселостью
описал мне семейство коменданта, его общество и край, куда завела
меня судьба. Я смеялся от чистого сердца...» [6, 420]. Но остроумие
Швабрина, показавшееся вначале Гриневу таким привлекательным,
очень скоро оборачивается злоречием, а затем переходит в обдуман-
ную клевету на семью Мироновых. Когда становится известна при-
чина такого поведения (некоторое время назад Швабрин сватался к
Маше и получил отказ), обнаруживаются скрытые прежде стороны
его натуры — мстительной и коварной, которые находят полное под-
тверждение в дальнейших событиях. Низкие и подлые поступки
Швабрина следуют один за другим. Во время дуэли, нанеся Гриневу
удар в момент, когда тот повернулся на зов Савельича, и тяжело ра-
нив его, Швабрин впоследствии показывает все признаки раскаяния:
придя к бывшему противнику, «он изъявил глубокое сожаление о
том, что случилось... признался, что был кругом виноват, и про-
сил... забыть о прошедшем» [6, 439]. Однако в скором времени у чи-
тателя появляются серьезные основания заподозрить его в тайном
доносе родителям Гринева о поединке — в результате чего отец за-
прещает Петру брак с Марьей Ивановной. Во время нападения пуга-

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
272
чевцев на крепость офицеры находятся на переднем крае — все,
кроме Швабрина, который в это время исчезает из поля зрения рас-
сказчика. Но сразу же после взятия крепости мятежниками он ока-
зывается среди них — «обстриженный в кружок и в казацком кафта-
не» [6, 465] — и использует свое положение, чтобы окончательно
уничтожить соперника. Низость Швабрина достигает своего апогея
после неудавшейся попытки принудить Машу силой к брачному
союзу с ним, когда он падает на колени перед разгневанным Пугаче-
вым. И, уже находясь под следствием за измену, он использует кле-
ветнический донос как оружие против Гринева. Единственный по-
ступок, не сообразующийся с общим поведением Швабрина, — это
то, что «имя дочери белогорского коменданта не было произнесено»
им в следственной комиссии. Мо тив ы этого остаются не раскры-
тыми и непонятными для героя- повествователя («оттого ли, что
самолюбие его страдало при мысли о той, которая отвергла его с
презрением; оттого ли, что в сердце его таилась искра того же
чувства, которое и меня заставляло молчать» [6, 531]), но, по мне-
нию некоторых исследователей, «только простодушие главного ге-
роя мешает догадаться, что Швабрин умалчивает на допросе о Марье
Ивановне лишь потому, что боится ее свидетельства в пользу Грине-
ва, а не потому, что хочет уберечь ее от неприятностей»
490
.
Структура образа Швабрина не может не вызывать некоторого
удивления. Достигнув ко времени написания «Капитанской дочки»
замечательной глубины и тонкости в раскрытии внутреннего мира
человека, Пушкин здесь как будто сознательно отказывается от этой
возможности: характер Швабрина лишен психологической сложно-
сти и упрощенно однопланов. В какой-то степени это может быть
объяснимо позицией героя-повествователя с его наивным сознанием
и ограниченным кругозором. (Именно «субъективностью повество-
вателя» объясняет Г. П. Макогоненко «однозначность и однокрасоч-
ность изображения Швабрина»
491
). Однако нет никаких сомнений в
том, что при необходимости Пушкин сумел бы изыскать возможно-
сти для изображения сложного внутреннего мира любого персонажа,
как это происходит, к примеру, с Пугачевым. Но и в поведении
Швабрина можно увидеть некоторые странности и противоречия. В
490
Швабрин Алексей Иванович // Энциклопедия литературных героев: рус-
ская лит-ра XVII — первой половины XIX века. — М.: Олимп; АСТ, 1997.
—
С. 473.
491
Макогоненко Г. П. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. — С. 39.

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
273
частности, трудно представить, чтобы человек, связавший свою
судьбу с военной службой и не раз подвергавший себя смертельной
опасности как дуэлянт, был настолько охвачен страхом, что, забыв о
своем долге и присяге, мог перейти во вражеский лагерь. Само же
изображение событий заставляет предполагать, что Швабрина толк-
нула на это не минутная слабость, не эмоциональный срыв, а какие-
то иные, более глубокие причины.
Сюжетный рисунок Швабрина создан таким образом, что в его
поступках, взятых в целом, отчетливо просматривается определен-
ная система ценностей. Высокомерие Швабрина, его презрение к ок-
ружающим (промелькнувшее в первом же разговоре с Гриневым)
отражают его представления о собственной исключительности, его
претензии на избранность. Не простив Маше ее отказа, не смирив-
шись с тем, что ему предпочли другого, он весь отдается чувству
мести и в стремлении удовлетворить свои амбиции использует лю-
бые средства. Этическая позиция Швабрина напрямую связана с его
атеистическими взглядами и материалистической аксиологией: при
отсутствии представлений о бессмертии души, осознавая, что бытие
человека ограничивается лишь его земным существованием, трудно
представить себе ценности, стоящие выше самой жизни. Переход
Швабрина к мятежникам (как, впрочем, и все предыдущие его по-
ступки) вызван полным отсутствием устойчивых нравственных
принципов и идеалов, ради которых стоило бы жертвовать собствен-
ной жизнью.
Фамилия единственного в этом произведении Пушкина «интел-
лектуального» героя, идейного и сюжетного антагониста главного
действующего лица, оказывается по-классицистски «говорящей»,
являясь ярким и точным отражением его характера и поведения. Она
происходит от слова, имеющего кроме основного значения («швабра
—
род помела»), еще и дополнительное: так в Костромской и Пен-
зенской губерниях называли, по утверждению В. И. Даля, дрянного,
презренного, низкого человека
492
. Однако личное имя героя состав-
ляет своеобразную оппозицию фамилии и находится с ней в явном
несоответствии (Алексей — защитник
493
). Кроме прямого смыслово-
го наполнения имя Алексей в народном сознании прочно связано с
образом одного из самых почитаемых в России святых — Алексия,
492
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 4. — С. 625.
493
Петровский Н. А . Словарь русских личных имен. — С. 45 .

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
274
человека Божия, житие которого было хорошо известно и любимо в
народе. С другой стороны, семантика личного имени иронически
противоречит поступкам героя: он не только не в состоянии стать
чьим-либо защитником, но и не способен даже отстоять собствен-
ную честь. Таким образом, свойства, обнаруживающие себя в фами-
лии — «родовом имени» — оказываются более сильными, чем тот
высокий потенциал, который был заложен в его личном имени и
подкреплен еще более высоким по своему значению отчеством.
Прямодушной Василисе Егоровне не составило труда в свое время
быстро и точно определить «ядро» личности Швабрина: он, по ее
словам, «в Господа Бога не верует» [6, 432], а от такого человека
можно ожидать чего угодно. Сложной взаимосвязью имени — ха -
рактера — поступков этого героя выявляется глубинная мысль авто-
ра об ответственности любого человека за свою судьбу. Получив
имя в начале своего жизненного пути, в дальнейшем человек выну-
жден постоянно делать свой собственный выбор, обнаруживая тем
самым тяготение к высокому или низкому его полюсу: «Имя, — пи-
сал Флоренский, — действительно направляет жизнь личности по
известному руслу и не дает потоку жизненных процессов протекать
где попало. Но в этом русле сама личность должна определить свое
нравственное содержание»
494
.
В лице Швабрина перед читателем предстает человек Нового
времени, в сознании которого теоцентрическая, христоцентриче-
ская картина мира заменяется не просто антропоцентрической, но
эгоцентрической
495
. Он сам для себя высшая ценность и мерило все-
го, поэтому для достижения своих целей готов прибегнуть к любым
средствам. Абсолютная свобода, стремление к которой является до-
минантной чертой такого секуляризованного сознания, — это свобо-
да от незыблемого нравственного закона, свобода вседозволенности:
предельно гипертрофированная личность, при отсутствии Бога ощу-
тившая себя центром мироздания, сама для себя воплощает Высший
суд. В этом главная причина того, что этот герой «отвергает саму
возможность раскаяться. <...> Поэтому не просто бесчестен и поги-
белен путь Швабрина, но и весь образ его у Пушкина носит отпеча-
ток своеобразной инфернальности, самоубийственного отказа от пу-
494
Флоренский П. А . Имена. — С. 66 (курсив автора — Н. Ж.).
495
См. об этом: Ужанков А. Н. О проблемах периодизации и специфике раз-
вития русской литературы... — С. 85 —86 .

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
275
тей истины и добра»
496
. В противоположность романтическим геро-
ям-бунтарям, образ Швабрина лишен ореола высоты и загадочности:
их философское «двоемирие», глубокий психологический разлад за-
меняется у него проявлениями болезненного самолюбия, а от их де-
монизма у него остается лишь «адская усмешка».
Показательна ошибка, допускаемая порой при характеристике
этого персонажа, которая содержится в утверждении, что Швабрин
«пренебрегает человеческими нормами», отсюда «"злоба", "бесстыд-
ство", клевета и предательство. И как следствие — перерождение в
"гнусного злодея"»
497
.
В действительности этот пушкинский герой
пренебрегает нормами христианской нравственности (которые,
впрочем, не случайно воспринимаются нерелигиозными людьми как
общечеловеческие), и все низкие качества его характера являются
прямым следствием его безбожия. В художественном мире «Капи-
танской дочки» Швабрин — единственный персонаж, в полной мере
исповедующий принципы своеволия и вседозволенности, и именно
поэтому он является носителем абсолютного зла. Образом Швабрина
Пушкин декларирует чрезвычайно важную мысль: ни «хорошее»
происхождение, ни образованность, ни развитый интеллект не могут
сами по себе предотвратить морального падения человека, если он
отвергает Бога (= высший нравственный закон), отказывается от со-
вести как стержневого качества личности и в конечном итоге ставит
себя «по ту сторону добра и зла». В этом, несомненно, проявляется
полемика Пушкина с самыми основными и важнейшими идеями
просветителей.
Роль Петра Гринева как центрального героя пушкинского романа
в отечественном литературоведении нередко ставилась под сомне-
ние, при этом на его место выдвигалась яркая и мощная фигура Пу-
гачева. (В этом смысле показательно восприятие Марины Цветаевой,
с детства считавшей, что настоящее название «Капитанской дочки»
—
«Вожатый», потому что истинным ее героем является Пугачев:
«И сейчас вся "Капитанская дочка" для меня есть то и называется —
так»
498
. ) Тем самым совершенно игнорировались такие элементы
художественной системы произведения, как эпиграф и заглавие, во-
496
Катасонов В. Н. Хождение по водам (религиозно-нравственный смысл
«Капитанской дочки» А. С. Пушкина). — Пермь: Б. и., 1998. — С. 35 —36 .
497
Квашина Л. П. Мир и слово «Капитанской дочки» // Московский пушк и-
нист — III . — М.: Наследие, 1996. — С. 255 .
498
Цветаева М. И. Пушкин и Пугачев. — С. 368.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
276
площающие в себе суть авторского замысла. Планы и наброски 30-х
годов («Роман на Кавказских водах», «Русский Пелам»), как и сама
творческая история «Капитанской дочки», неоспоримо свидетельст-
вуют о том, насколько важными для Пушкина были поиски героя —
молодого дворянина, при любых обстоятельствах остающегося вер-
ным долгу чести. В «Капитанской дочке» это стало содержанием
эпиграфа, ярко и отчетливо выразившего эту мысль. По точному за-
мечанию И. А. Есаулова, в пушкинском произведении «понятие чес-
ти становится словно бы атрибутом благодати, но не законническо-
го "удовлетворения", поскольку неотделимо от христианской совес-
ти. Эпиграф подчеркивает "сверхзаконный" шлейф значения слова
"честь"»
499
.
На фоне многочисленных романтических героев, с их предельно
усложненным внутренним миром, весьма обычный, ничем особенно
не примечательный Петруша Гринев (как и сама «капитанская доч-
ка» Маша Миронова) казался критикам малоинтересным и не заслу-
живающим внимания. Именно этим, скорее всего, объясняется заме-
чание В. Г. Белинского, отметившего «ничтожный, бесцветный ха-
рактер героя повести и его возлюбленной Марьи Ивановны»
500
.
Представляется справедливым возражение Е. Н. Купреяновой:
«...так ли уж "бесцветен" Гринев? <...> И почему при всей его яко-
бы бесцветности и посредственности Гринев наделен несомненным
душевным благородством, мужеством, прямотой и чистотой чувств,
в то время как перешедший на сторону Пугачева бывший гвардей-
ский офицер Швабрин изображен негодяем, интриганом и насильни-
ком? Кроме того, Гринев —"недоросль", 17-летний неопытный
юноша — подвергся тяжелому испытанию грозными историческими
событиями, участником которых он оказался, и с честью выдержал
это испытание. Нельзя же всерьез полагать, что верность Гринева
своему дворянскому и воинскому долгу свидетельствует о его "по-
средственности"»
501
.
Следует при этом отметить, что изображение
событий романа, данное через «призму» сознания Гринева, нигде в
произведении не оспаривается и не опровергается, что является по-
499
Есаулов И. А . Соборное начало в поэтике Пушкина («Капитанская доч-
ка»). — С. 59 (курсив автора. — Н. Ж.) .
500
Белинский В. Г. Статья одиннадцатая и последняя. — С. 490.
501
Купреянова Е. Н. А. С. Пушк ин. — С. 309.

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
277
казателем очень небольшой дистанции между автором и героем-по-
вествователем. Закономерен вопрос: каковы причины выбора имен-
но такого героя, и в чем состоит его сущность?
В произведениях Пушкина, как уже отмечалось, своеобразным
«ядром» характера персонажа нередко становится его имя. Это име-
ет самое прямое отношение к главному герою «Капитанской дочки».
В личном имени, заключающем в себе потенциально большое коли-
чество производных форм, автором художественного произведения
всегда выбираются лишь несколько — они-то и образуют опреде-
ляющий носителя семантический ряд; взаимодействие же этих про-
изводных форм между собой приводит к возникновению новых зна-
чений, выявлению скрытых смыслов. Каждая конкретная производ-
ная форма личного имени, в свою очередь, становится центром не-
коего круга, вбирающего в себя различные оттенки значений. Так, в
имени главного героя романа выделяется ряд Петруша — Петр —
Петр Андреевич.
Высокое начало в семантике имен Петр и Андрей связано с теми
их носителями, которые, по утверждению евангелистов, стали пер-
выми из двенадцати учеников Христа; Петр же, имевший первона-
чально имя Симон, был наречен самим Иисусом: «Однажды, прохо-
дя близ озера Галилейского, увидел Он братьев Симона и Андрея,
которые ловили рыбу, закидывая в озеро сети, и сказал им: следуйте
за Мною, Я научу вас ловить души человеческие. И они, бросив сети
свои, тотчас последовали за Ним» (Мк. 3:16—18). «Тогда Он говорит
им: а вы кем считаете Меня? И Симон Петр сказал в ответ: Ты —
Христос, Сын Бога Живого. Иисус же, обращаясь к Нему, сказал:
блажен ты, Симон, сын Ионы, потому что не люди открыли тебе это,
но Отец Мой Небесный. Вот, Я говорю тебе: ты, Петр (камень), и на
этом камне Я воздвигну церковь Мою, и силы ада не одолеют ее»
(Мф. 16:15—18).
Главный герой произведения, выполняющий к тому же функции
повествователя (что очень важно для Пушкина), своего имени-отче-
ства поначалу не оправдывает вовсе (Петр — камень
502
, Андрей —
мужественный) В начале событий герой скорее являет собой пол-
ную противоположность своему имени. Отданный на воспитание
сначала стремянному слуге, «за трезвое поведение пожалованному...
в дядьки», а затем французу, который «в отечестве своем был па-
502
Петровский Н. А . Словарь русских личных имен. — С. 226.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
278
рикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом приехал в Россию»,
чтобы стать учителем, «не очень понимая значение этого слова»,
главный герой «на двенадцатом году выучился... русской грамоте и
мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля», а на семнадца-
том «жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми
мальчишками» [6, 394—395]. Так крепость, твердость, прочность
—
качества, изначально заложенные в нем личным именем Петр, —
как будто полностью отсутствуют в юном Гриневе в пору его жизни
в родительском доме; его собственная характеристика («Я жил недо-
рослем») вскрывает потенциально возможный низкий полюс его
личности, намечая параллель с фонвизинским Митрофанушкой. Со-
поставление имени главного героя с его изображением способно
здесь вызвать лишь иронический эффект.
Не получая как будто бы необходимого воспитания и нравствен-
ной закалки, он выглядит инфантильным не по возрасту и воспри-
нимается домашними именно как ребенок. Родители и зовут его
снисходительно-ласково — Петрушей, как бы обнаруживая тем са-
мым не только свое отношение, но и его собственную внутреннюю
сущность. Однако и в «детской» форме имени героя по воле автора
сохраняется в неизменном виде его семантическая основа (Петр-
уша) в отличие от форм Петя или Петенька. «Взрослая», канониче-
ская форма имени появляется в тексте в первый раз лишь в ситуации
проводов: «Батюшка сказал мне: "Прощай, Петр..."» [6, 398].
События романа подвергают героя проверке на прочность, а раз-
личные ситуации, в которые он попадает, своеобразно «испытыва-
ют» его и на соответствие имени. По дороге на место службы прояв-
ляются полярно противоположные черты его натуры: с одной сторо-
ны, мягкость и податливость (позволившие Зурину напоить его
допьяна и обыграть), с другой — неуступчивость, строптивость и
упрямство (в споре с Савельичем о выплате долга, с ямщиком о над-
вигающемся буране и, наконец, в знаменитой ситуации с заячьим
тулупчиком). Не упорствуя в своих ошибках, быстро понимая свои
промахи, герой без промедления готов признать их и просить про-
щения, как это не раз происходит в его взаимоотношениях с Савель-
ичем. Однако в ситуациях, где подвергаются испытанию его мораль-
но-этические принципы, твердость и крепость обнаруживаются и
проявляются в нем со всей силой. Так, следуя отцовскому напутст-
вию, он защищает не только свою честь, но и честь своей избранни-
цы, подвергаясь при этом смертельной опасности. Спокойно и твер-

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
279
до ожидает он своей участи, глядя на виселицу с телами других офи-
церов, и даже на волоске от смерти остается непреклонным, не под-
давшись на мольбы и уговоры Савельича «поцеловать у злодея руч-
ку» [6, 466]. И уже в самом конце, оболганный Швабриным, он мол-
чит, не желая получать оправдание путем привлечения к судебному
процессу своей любимой, впутывая «имя ее между гнусными наве-
тами злодеев» и приводя «ее самую на очную с ними ставку» [6,
530]. Процесс трансформации Петруши в Петра Андреевича остает-
ся вне поля зрения автора, читатель, следовательно, может лишь до-
гадываться о причинах, сделавших возможным такое превращение.
Имя свое главный герой унаследовал от деда (что, судя по всему, яв-
ляется семейной традицией, поскольку отец его зовется Андреем
Петровичем), видимо, получив вместе с именем — так сказать, «ге-
нетически» — и определенные задатки.
Превращаясь из Петруши в Петра, а затем в Петра Андреевича,
герой, тем не менее, сохраняет детскую открытость и искренность в
отношении к людям — именно это и спасает его в труднейших си-
туациях «русского бунта». Детское начало в структуре образа героя
постоянно присутствует не только благодаря включению восприятия
и отношения к нему Савельича (который иначе как «дитятей» его и
не называет), но скрыто проявляется и в его фамилии, образованной
от уменьшительно-ласкательной формы имени Григорий. Думается,
что не семантика производного имени, а как раз его форма послужи-
ла причиной тому, что Пушкин предпочел ее другим, намеченным
ранее вариантам (Башарин, Валуев, Буланин).
С именем Петруша связан и «низкий», комический пласт в
структуре образа героя. В первую очередь это касается описания его
жизни в родительском доме; комично выглядит герой во время зна-
комства с Зуриным; смешны его стихи, посвященные Маше; все
приготовления к дуэли со Швабриным также носят комический ха-
рактер. Да и сам герой, в сущности, не кто иной, как наивный и до-
верчивый простак, через восприятие которого и изображены собы-
тия в произведении Пушкина. Именно этот «взгляд простака» за-
ставляет по-новому увидеть грозные исторические события, народ-
ное восстание и его предводителя, «крестьянского царя» Емельяна
Пугачева. Роль такого «простака» в русском народном театре всегда
играл Петрушка — веселый и неунывающий балаганный герой, спа-
сающийся из любого, казалось бы самого трудного и даже по-своему
трагического, положения и всегда умеющий и готовый посмеяться

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
280
над окружающими и самим собой. Разумеется, пушкинское произве-
дение написано в совершенно ином ключе, тем не менее один из
уровней структуры романа, безусловно, ориентирован на русский
фольклор. Благодаря употреблению такой формы имени централь-
ный герой оказывается глубинно соотнесен с образом народного
Петрушки, всеобщего любимца, всегда одерживающего победу над
темными злыми силами. Народное начало, обнаруживающее себя
таким способом, становится тем важным компонентом, который за-
ставляет по-иному воспринимать и весь образ в целом. В твердости
Петра Андреевича Гринева обнаруживается не упрямство гордеца, а
прочность внутренней духовной основы личности, в которой детски
чистое, наивное, открытое и великодушное восприятие мира сопря-
гается в то же время с удивительной духовной высотой. Путь героя
из родного дома через житейские и исторические бури — это в ко-
нечном итоге путь к самому себе; не случайно он и заканчивается
обретением родного дома вновь.
В центр трагических событий гражданской войны Пушкин по-
мещает молодого человека, отличающегося цельностью души, пол-
ным отсутствием психологической раздвоенности — качества, став-
шего определяющим в человеке Нового времени. Это не условный
«положительный герой» классицизма, но и не мятущийся романти-
ческий персонаж, душа которого подвержена разрушительным стра-
стям. Являясь молодым представителем «старинной традиции», Петр
Гринев соединяет в себе черты пушкинских «людей старого века», с
их представлениями о незыблемости нравственного закона, и бога-
тый личностный потенциал человека Нового времени. Поэтому оп-
ределение его как «наследника русского вольтерьянского рациона-
лизма»
503
представляется совершенно безосновательным.
Удивительная цельность натуры пушкинского героя определяется
тем, что доминантным в ней является детское начало, которое оста-
ется неизменным, несмотря на любые испытания. Открытость и до-
верчивость Петруши Гринева объясняются не только его житейской
неискушенностью в силу возраста — самой психологической основой
его характера является простодушие: он не предполагает в людях тех
качеств, которых нет в нем самом. Это не раз проявляется в его взаи-
моотношениях со Швабриным, вся степень низости которого так и ос-
503
Лотман Ю. М. Идейная структура «Капитанской дочки» А. С. Пушкина.
—
С. 212 —215.

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
281
тается до конца не понятой им. Как и любой человек, Петр Гринев не
свободен от страстей, но никогда не становится их безвольным рабом.
По качествам натуры ему не свойственно злопамятство: обладая чис-
тым сердцем и прямотой души, он легко прощает обидчика, не таит в
своей душе злости и обиды и сам готов просить прощения за свои
провинности. А будучи вновь обманутым, не впадает в состояние раз-
очарованности и не мучается жаждой мести.
В самых сложных обстоятельствах, в ситуациях, пограничных
между жизнью и смертью (в степи во время метели, стоя под висе-
лицей в ожидании казни), он не думает о своем возможном спасе-
нии, а предается Высшей воле и, принося Богу «искреннее раскаяние
во всех... прегрешениях» [6, 465], молит Его о спасении своих близ-
ких. По справедливому замечанию И. А. Есаулова, «молитва, как и
благословение, возникает в тексте повести в самых кульминацион-
ных, решающих, пороговых ситуациях»
504
и связана, прежде всего,
именно с личностью Петра Гринева. Жизненная позиция Гринева,
все его поступки постоянно соотносятся с высшими этическими
принципами — именно этим объясняется тот парадокс, что даже
«неправильное» с точки зрения прямолинейно и узко понятой закон-
ности поведение Петруши вознаграждается: ему даруется помощь
свыше.
В его душе никогда не стираются нравственные ориентиры, с ко-
торыми он сверяет свои поступки, поэтому людской суд не может
заменить для него суда Божьего. Испытывая мучения совести перед
крепостным слугой за свои «проказы», он в то же время не стыдится
своего заключения в тюрьму, спокойно ожидая будущего: «Совесть
моя была чиста; я суда не боялся...» [6, 526]. Находясь под следст-
вием, в цепях, «в тесной и темной конурке, с одними голыми стена-
ми и с окошечком, загороженным железною решеткою», он, однако,
не теряет «ни бодрости, ни надежды» [6, 528]. Беззащитный перед
людским судом, он не ищет способа оправдаться и, зная, что на нем
нет греха измены, с детским спокойствием и безмятежностью вруча-
ет свою судьбу Отцу Небесному: «Я прибегнул к утешению всех
скорбящих и, впервые вкусив сладость молитвы, излиянной из чис-
того, но растерзанного сердца, спокойно заснул, не заботясь о том,
что со мною будет» [6, 528].
504
Есаулов И. А . Соборное начало в поэтике Пушкина («Капитанская доч-
ка»). — С. 54.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
282
Перед читателем предстает очень редкое в русской литературе
явление: герой, которому совершенно не свойственны сомнения,
душевные терзания, поиски смысла жизни, внутренний мир которого
в основе своей гармоничен и характеризуется поистине удивитель-
ным душевным покоем. Детское начало, так ярко проявляющее себя
в его натуре, заставляет вспомнить о евангельском «будьте как де-
ти...»: «В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто
больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его по-
среди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не бу-
дете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится,
как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном» (Мф. 18:1—4). Как
отметила Н. Н. Петрунина, «с конца 20-х гг . Пушкина все чаще при-
влекает герой, который не дается готовым с первых же страниц, а
движется, эволюционирует, формируется в процессе своего участия
в исторической жизни. Таковы... Дубровский и Гринев»
505
. Но если
судьбой Дубровского поставлен вопрос о возможности совмещения
высоких и благородных целей с жестокостью и насилием, то всем
художественным строем «Капитанской дочки» на этот вопрос дан
недвусмысленный ответ, получивший достаточную четкость и опре-
деленность и в калмыцкой сказке, и в хорошо известной пушкинской
формулировке: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмыслен-
ный и беспощадный!» [6, 524—525].
Заглавие пушкинского романа, являясь семантическим ядром
всего произведения, выводит на первый план фигуру главной герои-
ни, которой автор дает имя, одинаково употребительное в любой со-
словной группе российского общества. Сам Пушкин, как известно,
использовал его в нескольких произведениях («Бахчисарайский фон-
тан», «Полтава», «Метель», «Дубровский»). Романы «Дубровский» и
«Капитанская дочка» связаны многочисленными нитями; излишне
доказывать, что и центральные женские образы представляют собой
инварианты одного и того же типа, разработку которого Пушкин на-
чал еще образом Татьяны в романе «Евгений Онегин».
В структуре образа главной героини «Капитанской дочки» важ-
нейшими ориентирами становятся три варианта ее имени, форми-
рующие в целом ядро ее характера. Три формы имени (Маша — Ма-
рья — Мария) проступают как три ступени образа, его смыслового
505
Петрунина Н. Н. Проза Пушкина (пути эволюции). — С. 265 .

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
283
наполнения, и в каждом варианте скрывается свой круг значений,
свои смысловые грани.
Благодаря эпиграфам в образе Маши Мироновой явственно ощу-
тимо фольклорное начало: первым эпиграфом к главе V под названи-
ем «Любовь» служат слова народной песни, обращенные к молодой
девушке и звучащие своеобразным предостережением:
Ах ты, девка, девка красная!
Не ходи, девка, молода замуж;
Ты спроси, девка, отца, матери,
Отца, матери, роду-племени;
Накопи, девка, ума-разума,
Ума-разума, приданова [6, 436].
Во втором эпиграфе к этой же главе слышится голос самой ге-
роини, волею обстоятельств разлученной с любимым:
Буде лучше меня найдешь, позабудешь,
Если хуже меня найдешь, воспомянешь [6, 436].
Голос народного хора, провожающего невесту-сироту, слышен и
в обрядовой свадебной песне, фрагмент из которой стал эпиграфом к
главе XII, названной «Сирота»:
Как у нашей у яблонки
Ни верхушки нет, ни отросточек;
Как у нашей у княгинюшки
Ни отца нету, ни матери.
Снарядить-то ее некому,
Благословить-то ее некому [6, 509].
Так изображение главной героини оказывается в своеобразном
цитатном «обрамлении» именно из произведений русского устного
народного творчества — без каких-либо литературных отсылок, как
это происходит с другими персонажами. Маша — простодушная де-
вочка, не лишенная в то же время некоторой житейской мудрости
(может и медведя перехитрить, спасаясь в трудной ситуации). Марья
—
та же, но только повзрослевшая героиня русских народных ска-
зок, искусная мастерица, способная, если нужно, выдержать любые
испытания, поскольку ее определяют твердость духа и сила характе-
ра: «трое башмаков железных износит, трое посохов железных изло-
мает, трое колпаков железных изорвет», но найдет и спасет своего

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
284
милого Финиста — Ясна сокола
506
.
Уровнем душевной чистоты
«мудрая дева» Маша Миронова напоминает и героинь древнерус-
ской литературы, таких как, например, Феврония
507
, совмещающая в
себе и фольклорно-сказочный, и христианский идеалы. Пушкинская
героиня мудра не благодаря развитому интеллекту, а по свойствам
натуры, ее «ум» основан на интуиции и высочайшем нравственном
благородстве. Низкий же полюс ее имени исчерпывается тем уров-
нем бытового, будничного существования, в виде которого и пред-
ставлена в романе Пушкина народная жизнь. Ведь согласно словарю
В. И. Даля, именно имя Марья обнаруживает способность к переходу
в разряд нарицательных, обозначая в народном языке самые различ-
ные явления и предметы
508
. Называя свою героиню самым употреби-
тельным в России личным женским именем, Пушкин усиливает впе-
чатление, придавая ей столь же распространенное отчество, имею-
щее в то же время чрезвычайно высокий внутренний потенциал
(Иван, каноническая форма Иоанн — Бог помиловал
509
, то есть дар
Бога, милость Божия).
Третья форма имени героини (Мария) — в самом тексте не упот-
ребляющаяся, но несомненно существующая как его главный, «ка-
нонический» вариант — имеет в христианском сознании безуслов-
ный статус самого высокого женского имени, являясь воплощением
добродетели, очищенной от каких-либо низких земных проявлений.
Идеальное начало Марии скрывается в пушкинской героине под
простеньким обликом бедной и незнатной дворяночки, невесты-бес-
приданницы, не получившей должного образования и «приличного»
воспитания. Так внутреннее (Мария) и внешнее (Маша, Марья) об-
разуют контрастные величины и сочетаются в структуре образа как
«высокое» и «низкое». Удивительная душевная ясность и цельность
характера героини прячется за кажущейся недалекостью и прими-
тивностью, а впечатление отсутствия внутренней глубины возникает
именно потому, что ее душа остается незамутненной бурными поры-
506
Народные русские сказки: из сб. А. Н. Афанасьева. — М: Худ. лит., 1982.
—
С. 333.
507
Повесть о Петре и Февронии Муромских // Древнерусская литература:
книга для чтения. — М.: Школа-Пресс, 1993. — С. 200 —212 .
508
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 2. — С. 300.
509
Петровский Н. А . Словарь русских личных имен. — С. 144.

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
285
вами и мощными сокрушительными страстями. Неяркая внешне,
пушкинская героиня обнаруживает безусловное тяготение к верх-
нему полюсу своего имени, который всегда воплощает в себе, по ут-
верждению П. Флоренского, «чистый индивидуальный луч божест-
венного света, первообраз совершенства, мерцающий в святом дан-
ного имени»
510
.
Связанный с пушкинской героиней сюжет чудесного спасения
имеет сказочно-мифологическую основу, где функции «спасителя» и
«погубителя» четко распределены — именно так это происходит и в
пушкинском произведении. Несомненна правота О. Я . Поволоцкой,
увидевшей «смысл сюжетной основы "Капитанской дочки"» «в та-
ком построении всех перипетий чудесного спасения Маши Мироно-
вой, которое являет единую систему нравственных ценностей, сво-
бодно утверждаемую в действии каждым героем романа. < ...> За
пределами единства национальной жизни помещается только один
герой — Швабрин. <...> Остальные герои говорят на одном языке;
хотя действие романа погружено в действительность кровавой бра-
тоубийственной войны, разделяется национальная жизнь не самым
очевидным — сословным — противостоянием: мужики — дворяне,
—
а сложнее и глубже: сформировавшимся после реформ Петра
противостоянием разных систем ценностей»
511
.
Поединок Гринева
со Швабриным происходит на духовном, этическом уровне: их жиз-
ненные позиции антагонистически противоположны по своим цен-
ностным ориентациям — именно в этом и состоит суть центрального
конфликта пушкинского романа.
В «Капитанской дочке» перед читателем предстает «степь» — с
ее дикостью нравов, не облагороженных любовью как христианским
законом. Но торжество настоящей христианской любви явлено чита-
телю в отношении горничной девушки Палаши к своей барышне, в
самоотверженном поведении попадьи, с риском для собственной
жизни спрятавшей Машу под видом своей племянницы, во взаимо-
отношениях Петруши и Савельича. Наконец — самое главное — в
той глубинной возможности взаимопонимания душ, которая откры-
лась встречей беглого донского казака Емельяна Пугачева с юным
510
Флоренский П. А . Имена. — Харьков; М.: Фолио-Аст, 2000. — С. 67.
511
Поволоцкая О. Я . О смысле названия «Капитанская дочка» // Московский
пу шкинист — VI. — М.: Наследие, 1999. — С. 169.

√Î‡‚‡ 3. ÀË̃ÌÓÒÚ̧ Ë ÏËр ‚ ÔрÓÁÂ œÛ̄ÍËÌ‡
286
дворянином Петром Гриневым, обратившимся к нему со словом
«брат» [6, 410]. Этот незначительный, казалось бы, факт стоит в ряду
тех событий, благодаря которым рушатся любые преграды между
людьми: возрастные, сословные, классовые, идеологические. «Ос-
тавшиеся в разных станах герои, Петр Гринев и Емельян Пугачев,
нашли, тем не менее, общий язык, почувствовали коренное духовное
родство, при всей противоположности своих классовых интересов.
Обстоятельства, определившие эту "странную дружбу", были, ко-
нечно, исключительными, но именно в них обнаружились — в по-
вседневности отринутые — центростремительные силы нации»
512
.
Круг персонажей пушкинского произведения неширок, тем более
важно, что среди небольшого количества действующих лиц, каза-
лось бы, неоправданно много Иванов и Ивановичей: это Иван Кузь-
мич Миронов, Иван Игнатьевич, Иван Иванович Зурин, Алексей
Иванович Швабрин, Марья Ивановна Миронова и, кроме того, ре-
альное историческое лицо — Емельян Иванович Пугачев. Сюжетная
функция Иванов и Ивановичей, по-видимому, не исчерпывается той
ролью, которую они играют в судьбе главного героя: оказываясь на
его пути, каждый из них по-своему «испытывает» его, участвуя тем
самым в формировании его характера и жизненных принципов. Бо-
лее важным является, по-видимому, то общее впечатление, та «кар-
тина мира», которая возникает благодаря обилию персонажей с этим
именем на небольшом художественном пространстве произведения.
Каждый из них как бы являет собой определенный вариант типа рус-
ского человека, «Ивана», отмечен принадлежностью к общему на-
циональному целому и по-своему выражает его, поскольку, как от-
мечает В. И. Даль, «Иван, самое обиходное у нас имя... по всей ази-
атской и турецкой границе нашей от Дуная, Кубани, Урала и до
Амура, означает русского»
513
. Наличие такого множества Иванов и
Ивановичей во враждебных друг другу сторонах еще ярче обнажает
трагизм состояния национального мира, непримиримо разобщенного
и расколотого «русским бунтом, бессмысленным и беспощадным»
[6, 525]. «Русский бунт, по Пушкину, лишен разумной цели, потому
что несет только разрушительное, а не созидательное начало. И "бес-
512
Фомичев С. А . Поэзия Пушкина: творческая эволюция. — Л.: Наука, 1986.
—
С. 265.
513
Даль В. И. Толковый словарь... — Т. 2. — С. 5.

ß 6. ƒÛıÓ‚Ì̊È ÔÓÂ‰ËÌÓÍ ‚ ‡ÍÒËÓÎÓ„ Ë̃ÂÒÍÓÏ ÏËрÂ ́ ‡ÔËÚ‡ÌÒÍÓÈ ‰Ó̃ÍËa
287
смысленный" означает неразумный и даже безумный, ведущий к
хаосу и в никуда»
514
. «Бессмысленность» русского бунта (направлен-
ного на воплощение, казалось бы, высокой и благородной идеи со-
циальной справедливости) — в абсолютной невозможности восста-
новить через него гармонию: как показывает Пушкин, насилие и
жестокость способны породить только зло. Вражда может быть пре-
одолена лишь истинной любовью.
Художественный мир «Капитанской дочки» предстает перед чи-
тателем как основанный на началах добра, любви и милосердия,
проявление которых в повседневном дольнем пространстве стано-
вится напоминанием об ином — горнем — мире. Важно заметить,
что сам выбор Пушкиным обычного «среднего» человека на роль
главного героя романа есть несомненное проявление христианской
системы ценностей, где для каждого человека, независимо от его
внешних и внутренних качеств, открыт путь приближения к идеалу и
отверсты врата Царствия Небесного.
514
Сквозников В. Д . Пу шкин. Историческая мысль поэта. — М.: Наследие,
1998. — С. 123—124 .

288
«¿ Àfi◊≈Õ»≈
Художественные произведения, созданные Пушкиным за полтора
десятилетия (с начала 1820-х годов и до конца жизни поэта), образуют
в совокупности художественное целое, в котором проступают четкие
контуры единой аксиологической системы. В основе ее лежит пред-
ставление о высшем нравственном законе и неразрывно с ним связан-
ное понятие греха, в центре же оказывается человеческая личность,
все устремления которой направлены на обретение свободы и сча-
стья. Эти категории становятся важнейшими во всех рассмотренных
пушкинских поэмах, независимо от художественного метода.
Основой повествовательной системы романтического произведе-
ния является, как известно, слитность героя и автора, а главным
структурообразующим фактором должно быть единство их миро-
восприятия — таким образом, романтическая личность, утверждаю-
щая себя как высшую ценность и свою полную автономию от мира,
оказывается на всех уровнях поддержанной автором. Уже в «Кавказ-
ском пленнике», первой из пушкинских романтических поэм, прин-
ципиальное изменение (сравнительно с поэмами Байрона) повество-
вательного угла зрения, повлекшее за собой резкое разграничение
между автором и героем, привело одновременно к утверждению
принципа объективной авторской оценки, закрепленного в после-
дующих поэмах. Значительное увеличение дистанции между авто-
ром и героем в пушкинских поэмах некоторые авторитетные совет-
ские ученые относили на счет недостаточного уровня мастерства
молодого поэта, не увидев, что весь вообще художественный мир
Пушкина строится на иных, чем у Байрона, основаниях. В снижении
и «развенчании» возвеличенного и идеализированного Байроном
романтического героя-индивидуалиста отчетливо проявилось суще-
ственное и принципиальное противостояние Пушкина всей художе-
ственной системе английского поэта. Это противостояние, особенно
явно обнаружившее себя в «Полтаве» (последней поэме, в которой,

«‡ÍĮ̂̃ÂÌËÂ
289
по мнению многих ученых, еще прослеживается романтическое на-
чало), имеет первопричиной глубинные и принципиальные аксиоло-
гические расхождения двух поэтов: в то время как творческую и
жизненную позицию Байрона определяет богоборчество, Пушкин
воспринимает мир через христианские ценности.
Сюжеты пушкинских романтических поэм, казалось бы, совер-
шенно несходные между собой, имеют одно общее свойство: в каж-
дой из них важнейшую роль играет ситуация смерти, причем на-
сильственной смерти, гибели одного из персонажей: в первой поэме,
«Кавказском пленнике», это самоубийство, в остальных — убийство.
Любовная линия, являющаяся главной в сюжетах четырех из пяти
поэм, позволяет предельно отчетливо показать, как изначально за-
ложенное в человека при его создании Творцом чистое и прекрасное
чувство любви превращается в безумную, ослепляющую и всепо-
глощающую страсть, которая, в конечном итоге, приводит к страш-
ному греху убийства. Убивает ли героиня себя или соперницу, про-
исходит ли убийство из ревности или мести, или причиной его ока-
зывается обида на окружающих — основанием остается одно и то
же: исключительная личность, душа которой требует для себя абсо-
лютной свободы, переступает через запрет, существовавший на
протяжении тысячелетий и сформулированный в шестой библейской
заповеди — «Не убий». По религиозным представлениям покушение
на жизнь (свою или чужую), дарованную Отцом Небесным, означает
посягательство на власть Бога, восстание на самого Творца. Это ста-
новится возможным лишь в том случае, если, отвергнув высший суд,
человек присваивает себе права Высшего Судии. В полном соответ-
ствии с принципами романтической эстетики в центре своих поэм
Пушкин помещает исключительную личность, противопоставившую
себя окружающей действительности, отвергающую этические прин-
ципы и моральные нормы, принятые и утвержденные общественным
сознанием. Однако аксиологические системы автора и героя в пуш-
кинских поэмах не только не совпадают, но оказываются противопо-
ложными: для героя, главной целью которого является достижение
абсолютной свободы, вводится этический критерий оценки, не свой-
ственный его мировосприятию. Помещенная в систему незыблемых
нравственных ценностей, личность героя-индивидуалиста предстает
перед читателем в состоянии полной душевной дисгармонии, при-
чиной чего оказываются владеющие ею страсти.

«‡ÍĮ̂̃ÂÌËÂ
290
Эти же принципы изображения человека характеризуют и поэмы
Пушкина 30-х годов, в событийной канве которых важнейшее место
также занимает убийство, а центральная сюжетная ситуация оказы-
вается неразрывно связанной с испытанием героя, его мировосприя-
тия и нравственных установок. В поэмах «Тазит» и «Анджело», где
основой конфликта является открытое столкновение противополож-
ных жизненных позиций, появляются (как это было в «Бахчисарай-
ском фонтане») персонажи, наделенные идеальными качествами: это
юноша Тазит и будущая монахиня Изабела, непоколебимые в своей
нравственной стойкости. В то же время внимание Пушкина по-
прежнему привлекает герой, душой которого владеют страсти. Так, в
образе Анджело перед читателем предстает человек, искренне веря-
щий в свою непогрешимость и в силу этого присвоивший себе ис-
ключительные права на высший суд. Фанатически служа идее Зако-
на, он творит из него настоящего кумира, идола, которому и прино-
сит человеческие жертвы, в то время как сам не в силах устоять пе-
ред искушением. Предпочтение, отданное в финале мягкосердечию
Дука перед ригоризмом Анджело, свидетельствует о том, что в ху-
дожественном мире этой поэмы утверждается истинно христианский
подход к человеку. Тема духовного соблазна, неизбежного для чело-
веческой личности, отдалившейся от Бога, становится центральной в
поэме «Медный всадник», где кумиротворение показано уже как бо-
лезнь целого народа, в значительной мере утратившего представле-
ние об истине.
Проблема свободы в ее внешнем и внутреннем выражении выхо-
дит на первый план в романе «Евгений Онегин», сюжетная основа
которого заключает в себе элементы и «романа воспитания», и «ро-
мана испытания»
515
, причем ситуацией испытания героя вновь ста-
новится убийство. События романа отчетливо показывают, что глав-
ным препятствием к настоящей свободе становятся для человека не
социальные рамки, не ограничения «среды», а неволя «мира сего»,
кабала ложных ценностей. Только полным внутренним приятием
высшего нравственного закона возможно для личности освобожде-
ние от духовного рабства и обретение истинной свободы — наибо-
лее явно это проявляется в духовной биографии Татьяны Лариной.
515
Бахтин М. М. Роман воспитания и его значение в истории реализма //
Бахтин М. М . Эстетика словесного творчества. — М.: Искусство, 1979. —
С. 188 —236 .

«‡ÍĮ̂̃ÂÌËÂ
291
Образ «бездомного скитальца», начатый Пушкиным в поэмах и по-
лучивший особенно яркое свое воплощение в Онегине, был, как из-
вестно, продолжен русской литературой и получил наименование
«лишнего человека», главной и определяющей чертой которого ста-
ла душевная усталость, глубокий скептицизм. Всем художественным
строем своего романа Пушкин показывает, что «Недуг, которого
причину // Давно бы отыскать пора...» [5, 26], не случайно свойстве-
нен именно «современному человеку» «С его безнравственной ду-
шой, // Себялюбивой и сухой» [5, 149]: главной причиной этого «не-
дуга», хорошо известного в христианской антропологии как состоя-
ние уныния, является утрата ценностей и идеалов под влиянием тем-
ного, демонического начала. Давая определение новому типу, Доб-
ролюбов вкладывал в него, прежде всего, социальный смысл: интел-
лектуально и нравственно превосходящий «среду» герой не мог не
стать «лишним» в таком обществе, которое, по мысли критика, тре-
бовало коренных, революционных изменений. Однако при рассмот-
рении в духовном плане это определение обнаруживает иное содер-
жание: осознать себя «лишним» в мире может лишь человек, огра-
ничивший свою жизнь только дольним, земным пространством, ведь
если из жизни исчезает духовное начало, неземная высокая цель, то
оказывается утраченным и самый ее смысл. Эта мысль неразрывно
связана с евангельской притчей о блудном сыне, сюжетное вопло-
щение которой можно увидеть во многих произведениях Пушкина,
но особенно ярко она проявляется в «Повестях Белкина» и в «Дуб-
ровском».
Тема разбойничества связывает между собой несколько различ-
ных пушкинских произведений, в которых ставится проблема борь-
бы за свободу и справедливость, сопряженной с необходимостью на-
силия. Развенчивая устойчивый миф о благородном разбойничьем
содружестве, выявляя этически низкую психологическую подоплеку
этого явления, Пушкин одновременно показывает, что жестокость и
насилие, проявляемые даже ради высоких и благородных целей, спо-
собны породить только зло. Невозможно не заметить, как в много-
летних поисках героя Пушкин отходит от персонажей мятежных и
бунтующих, с их предельно сложным внутренним миром, ставя в
центр своего повествования очень обыкновенного, но по-детски про-
стодушного и чистого молодого человека, который в труднейших
испытаниях сохраняет верность нравственным ценностям и идеалам,

«‡ÍĮ̂̃ÂÌËÂ
292
показывая истинное благородство души и сердечную доброту. Образ
мира, захваченного страстями и доходящего в своей одержимости до
полного безумия (созданный в произведениях 1830-х годов), призван
напомнить читателю об истинных и ложных ценностях, о том, что и
в повседневном, обыденном — дольнем — пространстве необходимо
помнить об ином — горнем — мире. Именно такая духовная память
свойственна любимым пушкинским героиням (образующим особый
типологический ряд, продолженный последующей русской литера-
турой), с которыми связана идея дома как важнейшей в художест-
венном мире ценностной категории.
Таким образом, ключевыми понятиями, в свете которых изобра-
жаются в творчестве Пушкина события и герои, являются такие цен-
тральные христианские категории, как милосердие, совесть, грех, а
сюжетной основой становятся оппозиции страсти — нравственный
закон, свобода — своеволие, добро — зло, обращающие читателя к
проблемам духовного плана. Основная же суть конфликта оказыва-
ется единой для всех произведений и в самом общем виде может
быть сформулирована как противопоставление двух аксиологиче-
ских систем. Стержневым принципом пушкинского художественно-
го мира становится постоянная соотнесенность действующих лиц с
высшим нравственным законом, без следования которому оказыва-
ются недостижимыми ни истинная свобода, ни истинное счастье.

293
¡»¡À»Œ√—¿‘»◊≈– »... –œ»–Œ
Источники
1. Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. — М.: Изд-во АН СССР, 1957.
2. Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. — М.:
Российское библейское общество, 2005.
3. Байрон Дж. Г. Собр. соч.: в 4 т. — М.: Правда, 1981.
4. Братья Гримм. Сказки / пер. с нем. Г . Петникова. — Минск: Юнацтва,
1983.
5. Гёте И. В . Фауст // Гёте И. В. Стихотворения. Страдания юного Верте-
ра. Фауст. — М.: Олимп, 1997.
6. Державин Г. Р . Сочинения: стихотворения; записки; письма / сост.
Г. Макогоненко, В. Степанова. — Л .: Худ. лит ., 1987.
7. Добротолюбие избранное для мирян. — М.: Изд. Сретенского мона-
стыря, 2002.
8. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. — Л .: Наука, 1972—1990.
—
Т. 19, 26, 30.
9. Житие преп. Серафима Саровского. — Б . г .: Благовест, 2002.
10. Жуковский В. А . Избранное / сост., вступ. ст. и прим. И. М. Семенко.
—
М.: Правда, 1986.
11. Лермонтов М. Ю . Герой нашего времени // Лермонтов М. Ю . Собр.
соч.:в4т. — М.:ГИХЛ,1958. — Т.4.
12. Народные русские сказки: из сб. А. Н. Афанасьева. — М: Худ. лит .,
1982.
13. Повесть о Горе-Злочастии // Древнерусская литература: кн. для чте-
ния. — М.: Школа-пресс, 1993.
14. Повесть о Петре и Февронии Муромских // Древнерусская литерату-
ра: кн. для чтения. — М .: Школа-пресс, 1993.
15. Салтыков-Щедрин М. Е. Господа ташкентцы // Салтыков-Щедрин М. Е.
Собр. соч.: в 10 т. — М.: Правда, 1988. — Т. 3.
16. Фонвизин Д. Недоросль // Фонфизин Д. Сочинения / сост. Н. Н. Ако-
повой; предисл. Г . П. Макогоненко; прим. М. В. Иванова.
—
М.: Правда,
1982.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
294
Исследования
17. Аверинцев С. С. Византия и Русь: два типа духовности. Статья первая:
Наследие Священной державы // Новый мир. — 1988. — No 7 .
18. Айхенвальд Ю. Пушкин // Айхенвальд Ю. Силуэты русских писате-
лей. — М.: Республика, 1994.
19. Алексеев М. П. Пушкин и наука его времени // Алексеев М. П. Пуш-
кин: сравнительно-исторические исследования / отв. ред. Г . В. Степанов,
В. Н. Баскаков. — Л .: Наука, 1984.
20. Анненков П. В . Материалы для биографии А. С. Пушкина / вступ. ст.
Г. М. Фридлендера; подгот. текста и коммент. А. А. Карпова. — М.: Совре-
менник, 1984.
21. Архангельский А. Н. Стихотворная повесть А. С. Пушкина «Медный
всадник»». — М.: Высшая школа, 1990.
22. А . С. Пушкин: путь к православию / сост. и коммент. А. С. Стрижева.
—
М.: Отчий дом, 1996.
23. Афанасьев А. Н. Религиозно-языческое значение избы славянина //
Афанасьев А. Н. Народ-художник: Миф. Фольклор. Литература. — М.: Сов.
Россия, 1986. — С. 66 .
24. Ахматова А.А. Соч.: в 2 т. — Изд. 2-е, испр. и доп. — Т. 2: Проза.
Переводы. — М.: Худ. лит ., 1990.
25. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества.
—
М.: Искусство,
1979.
26. Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. — М.: Худ. лит., 1975.
27. Белинский В. Г . Собр. соч.: В 9 т. М.: Худ. лит., 1981.
28. Берковский Н. Я . О романтизме и его первоосновах // Проблемы ро-
мантизма — 2: сб. ст. — М.: Искусство, 1971.
29. Берковский Н. Я . О «Повестях Белкина» // Берковский Н. Я. О русской
литературе: сб. ст. — Л .: Худ. лит ., 1985.
30. Бестужев-Рюмин М. А. Мысли и замечания литературного наблюда-
теля // Пушкин в прижизненной критике: 1828—1830 . — СПб.: Гос. Пуш-
кинский театр. центр в Санкт-Петербурге, 2001.
31. Благой Д. Д . Пу шкин-зодчий // Благой Д. Д. От Кантемира до наших
дней:в2т. — М.:Худ.лит., 1979. — Т.2.
32. Благой Д. Д . Творческий путь Пушкина (1826—1830). —
М.: Худ.
лит., 1967.
33. Бонди С. М. Гасуб, а не Галуб // Бонди С. М. Черновики Пу шкина:
статьи 1930—1970 гг. — 2-е изд. — М.: Просвещение, 1978.
34. Бонди С. М. О романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: пояснитель-
ные статьи // Пушкин А. С. Евгений Онегин. — М.: Детгиз, 1957.
35. Бонди С. Рождение реализма в творчестве Пушкина // Бонди С.
О Пушкине: статьи и исследования. — М.: Худ. лит., 1978.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒÓÍ
295
36. Борев Ю. Искусство интерпретации и оценки: опыт прочтения «Мед-
ного всадника». — М.: Сов. писатель, 1981.
37. Бочаров С. Г. О реальном и возможном сюжете («Евгений Онегин») //
Динамическая поэтика: от замысла к воплощению. — М.: Наука, 1990.
38. Бочаров С. Г. О смысле «Гробовщика» // Бочаров С. Г . О художест-
венных мирах. — М.: Сов. Россия, 1985.
39. Бочаров С. Петербургское безумие // Пушкинский сборник / сост.
И. Лощилов, И. Сурат. — М.: Три квадрата, 2005.
40. Бочаров С. Г . Поэтика Пушкина: очерки. — М.: Наука, 1974.
41. Бочаров С. Г. Слу чай или сказка? // Бочаров С. Г . Филологические
сюжеты. — М .: Языки славянских культур, 2007.
42. Бочаров С. Г. Французский эпиграф к «Е вгению Онегину » (Онегин и
Ставрогин) // Московский пушкинист — I: ежегодный сборник / сост. и на -
уч. ред. В. С. Непомнящий. — М.: Наследие, 1995.
43. Булгаков С. Н. Догматическое обоснование ку льтуры // Булгаков С. Н.
соч.: в 2 т. — Т . 2: Избранные статьи. — М .: Наука, 1993.
44. Булгаков С. Жребий Пушкина // Пушкин в русской философской
критике: конец XIX — первая половина XX в. — М .: Книга, 1990.
45. Бурсов Б. И. Судьба Пушкина: роман-исследование. — Л .: Сов. писа-
тель, 1989.
46. Варнава (Беляев), еп . Грех и его развитие в человеке // Путь покая-
ния: беседы перед исповедью. — М.: Даниловский благовестник, 2005.
47. Верховской С. Христианство // Православие в жизни: сб. ст. — Клин:
Фонд «Христианская жизнь», 2002.
48. Веселова Е. К . Психологическая деонтология: мировоззрение и нрав-
ственность личности. — СПб.: Изд-во С. -Петерб. ун-та, 2002.
49. Веселовский А. Н. Психологический параллелизм и его формы в отра-
жениях поэтического стиля // Веселовский А. Н. Историческая поэтика. —
М.: Высшая школа, 1989.
50. Виноградов В. В . Стиль «Пиковой дамы» // Виноградов В. В. О языке
художественной прозы. — М.: Наука, 1980.
51. Виноградов В. В . Стиль Пушкина. — М.: ГИХЛ, 1941.
52. Винокур Г. О. Собрание трудов: статьи о Пушкине. — М.: Лабиринт,
1999.
53. Влащенко В. И. «Прекрасная... добрая... славная...»: «Станционный
смотритель» глазами школьного учителя // Московский пушкинист — V:
ежегодный сборник / сост. и нау ч. ред. В. С. Непомнящий. — М .: Наследие,
1999.
54. Вольперт Л. И. Пушк ин в роли Пушкина: творческая игра по моде-
лям французской литературы. Пушкин и Стендаль. — М .: Школа «Языки
русской культуры», 1998.
55. Выготский Л. С. Психология искусства. — М.: Искусство, 1968.
56. Вяземский П. А . «Цыганы». Поэма Пушкина // Вяземский П. А. Сочи-
нения:в2т. — М.:Худ.лит., 1982. — Т.2.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
296
57. Гаррард Д. Сравнительный анализ героинь «Дон Жуана» Байрона и
«Евгения Онегина» Пу шкина // Вопросы литературы. — 1996. — Ноябрь-
декабрь.
58. Гей Н. К . «Свобода», «вдохновение» и «труд» как эстетические кон-
станты мира Пушкина // Пушкин и теоретико-литературная мысль. — М.:
ИМЛИ, «Наследие», 1999.
59. Герцен А. И. О развитии революционных идей в России // Герцен
А.И. Собр. соч.: в 8 т. М.: Правда, 1975. — Т. 3.
60. Гершензон М. О. Мудрость Пушкина // Гершензон М. О. Ключ веры.
Гольфстрем. Мудрость Пушкина. — М.: Аграф, 2001.
61. Гиллельсон М. И., Мушина И. Б. Повесть А. С. Пушкина «Капитанская
дочка»: комментарий: пособие для учителя. — Л.: Просвещение, 1977.
62. Гильманов В. Х . Герменевтика «образа» И. Г . Гамана и Просвещение.
—
Калининград: Изд-во КГУ, 2003.
63. Гиппиус В. В . Повести Белкина // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока.
—
М.; Л.: Наука, 1966.
64. Гиппиус В. Пушкин и христианство. — Пг: Б. и., 1915.
65. Гладков Б. И. Толкование Евангелия.
—
Репринтное издание.
—
СПб.: Б. и., 1913.
66. Глушкова Т. Искушение счастьем: Национально-духовный идеал в
«Евгении Онегине»: Статья первая // Московский пушкинист — VII: еже-
годный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непомнящий. — М.: Наследие,
2000.
67. Глушкова Т. Искушение счастьем: Национально-духовный идеал в
«Евгении Онегине»: статья вторая // Московский пушкинист — VIII: еже-
годный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непомнящий. — М.: Наследие,
2000.
68. Глушкова Т. «Неподражательная странность», или Еще раз о «рус-
ской хандре» // Московский пушкинист — IX: ежегодный сборник / сост. и
науч. ред. В. С. Непомнящий. — М .: Наследие, 2001.
69. Грехнев В. А . Эволюция Онегина как филологический миф // Болдин-
ские чтения. — Н. Новгород, 1994.
70. Григорьев А. А . Взгляд на русскую литературу со смерти Пу шкина.
Статья первая // Григорьев А. А. Искусство и нравственность / вступ. ст. и
коммент. Б . Ф . Егорова. — М.: Современник, 1986.
71. Гуковский Г. А . Пушкин и проблемы реалистического стиля. — М .:
ГИХЛ, 1957.
72. Гуковский Г. А . Пушкин и русские романтики. — М.: Худ. лит ., 1965.
73. Гуревич А. М . От «Кавказского пленника» к «Цыганам» // В мире
Пушкина: сб. ст. — М .: Сов. писатель, 1974.
74. Гуревич А. М . Романтизм в русской литературе: пособие для учащих-
ся. — М .: Просвещение, 1980.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒÓÍ
297
75. Гуревич А. Я . Категории средневековой культуры. — 2 -е изд., испр. и
доп. — М .: Искусство,1984.
76. Дарвин М. Н., Тюпа В. И. Циклизация в творчестве Пушкина: опыт
изучения поэтики конвергентного сознания. — Новосибирск: Наука, 2001.
77. Добролюбов Н. А . Александр Сергеевич Пушкин // Добролюбов Н. А.
Литературная критика: в 2 т. — Т. 1. — Л.: Худ. лит., 1984.
78. Добролюбов Н. А . Сочинения Пушкина // Добролюбов Н. А. Литера-
турная критика: в 2 т. — Т. 1. — Л.: Худ. лит., 1984.
79. Долинин А. С. «Цыганы» Пу шкина // Долинин А. С. Достоевский и
другие: статьи и исследования о русской классической литературе. — Л.:
Худ. лит ., 1989.
80. Драгомирецкая Н. В. А. С. Пу шкин. «Евгений Онегин»: манифест диа-
лога-полемики с романтизмом. — М .: Наследие, 2000.
81. Дружинин А. В . Сочинения А. Островского // Дружинин А. В. Пре-
красное и вечное. — М.: Современник, 1988.
82. Дунаев М. М . Александр Сергеевич Пушкин (1799—1837) // Дунаев
М. М. Православие и русская литература: учеб. пособие для студ. духовных
академий и семинарий: в 6 ч. — М.: Христианская литература, 1996. — Ч . 1 .
—
Гл. 4.
83. Есаулов И. А . Литературоведческая аксиология: опыт обоснования
понятия // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков: ци-
тата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр: сб. науч. тр. — Петрозаводск:
Изд-во Петрозаводск. ун-та, 1994.
84. Есаулов И. А. Новые категории филологического анализа для пости-
жения русской классики // Духовный потенциал русской классической лите-
ратуры: материалы Всероссийской научной конференции. Москва, октябрь
2006. — М.: Б. и., 2007.
85. Есаулов И. А . Соборное начало в поэтике Пушкина («Капитанская
дочка») // Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. — Пет-
розаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 1995.
86. Есаулов И. А. Пасхальность русской словесности. — М.: Кругъ, 2004.
87. Есаулов И. А . Христианский реализм как художественный принцип
русской классики // Феномен русской духовности: словесность, история,
культура: материалы Междунар. науч. конф. — Калининград, 2007.
88. Есипов В. Германн, Нарумов и любовная интрига в «Пиковой даме» //
Московский пушкинист — IX: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С.
Непомнящий. — М.: Наследие, 2001.
89. Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. — Л.: Наука, 1978.
90. Захаров В. Н. Православные аспекты этнопоэтики русской литерату -
ры // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков: цитата,
реминисценция, мотив, сюжет, жанр: сб. науч. тр. — Вып. 2 / отв. ред. В. Н.
Захаров. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 1998.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
298
91. Захаров В. Н. Русская литература и христианство // Евангельский
текст в русской литературе XVIII—XX веков: цитата, реминисценция, мо-
тив, сюжет, жанр: сб. науч. тр. / отв. ред. В. Н. Захаров. — Петрозаводск:
Изд-во Изд-во Петрозаводск. ун-та, 1994.
92. Захаров В. Н. Христианский реализм в русской литературе (постанов-
ка проблемы) // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков:
цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр: сб. науч. тр.: — Вып. 3 / отв.
ред. В. Н. Захаров. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 2001.
93. Зеньковский В. В ., протоиерей. Апологетика.
—
М.: Лепта-Пресс,
2004.
94. Зеньковский В. В. , протоиерей. Проблемы воспитания в свете христи-
анской антропологии. — Клин: Фонд «Христианская жизнь», 2002.
95. Зуев Н. Н. Татьяна и Онегин в эпилоге романа: опыт медленного чте-
ния // Литература в школе. — 1997. — No 3.
96. Иерофей (Влахос), митрополит. Православная психотерапия: свято-
отеческий курс врачевания души. — Свято-Троицкая Сергиева Лавра: Б. и.,
2005.
97. Измайлов Н. В . Фантастическая повесть // Русская повесть XIX века:
история и проблематика жанра / под ред. Б . С. Мейлаха.— Л.: Наука, 1973.
98. Иларион (Алфеев), епископ. Таинство веры: введение в православное
догматическое богословие.
—
Изд. 4-е.
—
Клин: Фонд «Христианская
жизнь», 2005.
99. Ильин И. А . Александр Пушкин как путеводная звезда русской куль-
туры / пер. с нем. О. В. Колтыпиной; публ. и коммент. Ю. Т. Лисицы // Мос-
ковский пушкинист — IV: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Не-
помнящий. — М.: Наследие, 1997.
100. Ильин И. А. Пророческое призвание Пушкина // Пушкин в русской
философской критике: конец XIX — первая половина XX в. — М.: Книга,
1990.
101. Иустин (Попович), преп. Философские пропасти. — М.: Издатель-
ский совет Русской Православной Церкви, 2004.
102. Илчева Р. Метаморфозы Медного Всадника // Московский пушки-
нист — VII: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непомнящий. —
М.: Наследие, 1999.
103. Каган М. О пушкинских поэмах // В мире Пушкина: сб. ст. — М.:
Сов. писатель, 1974.
104. Камчатнов А. М. История русского литературного языка: XI — пер-
вая половина XIX века: учеб. пособие для студ. филол. ф-тов высш. пед.
учебн. завед. — М .: Академия, 2005.
105. Катасонов В. Н. Хождение по водам (религиозно-нравственный
смысл «Капитанской дочки» А. С. Пушкина). — Пермь: Б. и., 1998.
106. Квашина Л. П. Мир и слово «КД» // Московский пушкинист — III:
ежегодный сборник / сост. и нау ч. ред. В. С. Непомнящий. — М .: Наследие,
1996.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒÓÍ
299
107. Кедров К. «Евгений Онегин» в системе образов мировой литерату-
ры // В мире Пушкина. — М.: Сов. писатель, 1974.
108. Кибальник С. А . Художественная философия Пушкина.
—
СПб.:
Дмитрий Буланин, 1998.
109. Киреевский И. В . . Нечто о характере поэзии Пу шкина // Пушкин в
прижизненной критике: 1828—1830 .
—
СПб.: Государственный Пушкин-
ский театр. центр в Санкт-Петербурге, 2001.
110. Кирилл, митрополит Смоленский и Калининградский. Слово пасты-
ря. — М .: Издательский совет Русской Православной Церкви, 2004.
111. Китанина Т. А . Еще раз о «старой канве» (некоторые сюжеты «По-
вестей Белкина») // Пушкин и мировая культура: мат-лы шестой Междуна-
родной конференции. Крым, 27 мая -1 июня 2002 г. — СПб.; Симферополь,
2003.
112. Коровин В. И. Романтизм в русской литературе первой половины
20-х годов XIX века. Пушкин // История романтизма в русской литературе:
Возникновение и утверждение романтизма в русской литературе (1790—
1825). — М.: Наука,1979.
113. Котельников В. А . Православная аскетика и русская литература: (На
пу ти к Оптиной). — СПб.: Призма-15, 1994.
114. Котельников В. А . Святость, радость и творчество // Христианство и
русская литература. — Сб. 3 . — СПб.: Наука, 1999.
115. Котельников В. А . Христианский реализм Пушкина // Пушкинская
эпоха и христианская культура: по материалам традиционных Христианских
пу шкинских чтений. — Вып. 7 / ред. -с о ст. Э . С. Лебедева. — СПб.: С.- Пе-
терб. центр православной культуры, 1995.
116. Котельников В. А . Язык Церкви и язык литературы // Русская лите-
ратура. — 1995. — No 1.
117. Кошелев В. А . «"Онегина" воздушная громада...» — СПб.: Гуманит.
агентство «Акад. проект», 1999.
118. Красухин Г. Г. Доверимся Пушкину: анализ пу шкинской поэзии,
прозы и драматургии. — М.: Флинта; Наука, 1999.
119. Кулешов В. И. А. С. Пушкин и христианство // Русская литература
XIX века и христианство. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1997.
120. Купреянова Е. Н. А. С. Пушкин // История русской литературы: в 4 т.
—
Т: 2. От сентиментализма к романтизму и реализму . — Л .: Наука, 1980—
1983.
121. Купреянова Е. Н., Макогоненко Г. П. Национальное своеобразие рус-
ской литературы: очерки и характеристики. — Л.: Наука, 1976.
122. Курганов Е. Пушкин и романтизм // Пушкинский сборник / сост.
И. Лощилов, И. Сурат. — М.: Три квадрата, 2005.
123. Листов В. С. «Голос музы тёмной...»: К истолкованию творчества и
биографии А. С. Пушкина. — М.: Жираф, 2005.
124. Лопухин А. П. Библейская история Ветхого Завета.
—
Монреаль:
Б. и., 1986.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
300
125. Лосский В. Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви.
Догматическое богословие. Киев: Изд-во им. свт. Льва, папы Римского,
2004.
126. Лотман Ю. М. «Договор» и «вручение себя» как архетипические
модели культуры // Ученые записки Тартуского гос. ун-та: Проблемы лите-
ратурной типологии и исторической преемственности: труды по русской и
славянской филологии: XXXII. Литературоведение. — Тарту: Б. и., 1981.
127. Лотман Ю. М. Пушкин. — СПб.: Искусство-СПБ., 1995.
128. Лотман Ю. М. Из истории русской культуры. — Т . 4: XVIII — на -
чало XIX века. — М.: Школа «Языки русской ку льтуры», 1996.
129. Лотман Ю. М. Семиосфера // Лотман Ю. М. Внутри мыслящих ми-
ров. Человек — текст — семиосфера — история. — М .: Школа «Языки рус-
ской культуры», 1996.
130. Лотман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа XIX столе-
тия // Лотман Ю. М. О русской литературе. — СПБ.: Искусство-СПб., 1997.
131. Лука (Войно-Ясенецкий), святитель. Дух, душа и тело // Лука (Вой-
но-Ясенецкий), святитель. Наука и религия. Дух, душа и тело. — Б . г .: Тро-
ицкое слово, 2001.
132. Магазаник Л. «Пиковая дама»: морфология и метафизика больших
тропов // Пушкин и теоретико-литературная мысль. — М.: ИМЛИ; Насле-
дие, 1999.
133. Макогоненко Г. П. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. — Л.: Худ.
лит., 1977.
134. Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 30-е годы (1830—
1833). — Л.: Худ. лит., 1974.
135. Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 30-е годы (1833—
1836): монография. — Л .: Худ. лит ., 1982.
136. Макогоненко Г. Роман Пушкина «Евгений Онегин». — М.: ГИХЛ,
1963.
137. Мальчукова Т. Г. Античные и христианские традиции в изображении
человека и природы в творчестве А. С. Пушкина. — Петрозаводск: Изд-во
Петрозаводск. ун-та, 2007.
138. Манн Ю. В . Поэтика русского романтизма. — М .: Наук а, 1976.
139. Маркович В. М. «Повести Белкина» и литературный контекст. К
проблеме: классика и беллетристика // Маркович В. М. Пушкин и Лермонтов
в истории русской литературы: статьи разных лет. — СПб.: Изд-во С. -Пе-
терб. ун-та, 1997.
140. Маркович В. М. Сон Татьяны в поэтической структуре «Евгения
Онегина» // Маркович В. М. Пушкин и Лермонтов в истории русской литера-
туры: статьи разных лет. — СПб: Изд-во С. -Петерб. ун-та, 1997.
141. Меднис Н. Тема безумия в произведениях второй болдинской осени:
Поэма «Медный всадник» и повесть «Пиковая дама» // Пушкинский сбор-
ник / сост. И. Лощилов, И. Сурат. — М.: Три квадрата, 2005.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒÓÍ
301
142. Медриш Д. Н. «Песня о Георгии Черном» и фольклорная традиция //
Московский пушкинист — V: ежегодный сборник / сост. и науч. ред.
В. С. Непомнящий. — М .: Наследие, 1999.
143. Мейер П. Как сделан «Медный всадник» // Пушкинский сборник /
сост. И. Лощилов, И. Сурат. — М.: Три квадрата, 2005.
144. Мейлах Б. С. «... Сквозь магический кристалл...»: пути в мир Пуш-
кина. — М .: Высшая школа, 1990.
145. Мейлах Б. С. Творчество А. С. Пушкина: развитие художественной
системы: кн. для учителя. — М.: Просвещение, 1984.
146. Мень А. В . Истоки религии // Мень А. В. История религии: в поисках
Пути, Истины и Жизни: в 7 т. — М.: СП «Слово», 1991.
147. Мережковский Д. Пушкин // Пушкин в русской философской кри-
тике: Конец XIX — первая половина XX в. — М.: Книга, 1990.
148. Михайлов А. В . Из лекций о «Медном всаднике» // Московский пу ш-
кинист — VII: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непомнящий. —
М.: Наследие, 2000.
149. Моторин А. В . Духовные направления в русской словесности первой
половины XIX века. — Новгород: Б. и.,1998.
150. Муравьева О. С. Образ Пушкина: исторические метаморфозы // Ле-
генды и мифы о Пушкине: Сб. ст. / под ред. М. Н. Виролайнен. — СПб.: Гу-
манитарное агентство «Академический проект», 1995.
151. Муравьева О. С. Фантастика в повести А. С. Пушкина «Пиковая да-
ма» // Пушкин: исследования и материалы. — Т . 8. — Л.: Наука, 1978.
152. Набоков В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина /
пер. с англ.; под ред. А. Н. Николюкина. — М.: НПК «Интелвак», 1999.
153. Недзвецкий В.А Русский социально-универсальный роман XIX века:
становление и жанровая эволюция. — М .: Диалог-МГУ, 1997.
154. Немзер А. С. «Столетняя чаровница» (о русской романтической по-
эме) // Русская романтическая поэма. — М.: Правда, 1985.
155. Немировский И. В . Библейская тема в «Медном всаднике» // Русская
литература. — 1990. — No 3.
156. Непомнящий В. С. Пушкин: избранные работы 1960-х
—
1990-х гг.:
в 2 т. — М.: Жизнь и мысль, 2001.
157. Непомнящий В. С. Поэзия и судьба: Над страницами духовной био-
графии Пушкина. — М.: Сов. писатель, 1987.
158. Никишов Ю. М. Главная книга Пушкина: учеб. пособие. — Тверь:
Золотая буква, 2004.
159. Новикова М. А . Жизнь как житие: Пушкин и Чехов // Московский
пу шкинист — V: ежегодный сборник / сост. и нау ч. ред. В. С. Непомнящий.
—
М.: Наследие, 1998.
160. Новикова М. Пушкинский космос: языческая и христианская тради-
ции в творчестве Пушкина. — М .: Наследие, 1995.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
302
161. Новикова М. А . Студенты вчитываются в «Бахчисарайский фонтан»
// Московский пушкинист — VI: ежегодный сборник / сост. и науч. ред.
В. С. Непомнящий. — М .: Наследие, 1999.
162. Нусинов И. М. «Мера за меру» и «Анджело» // Нусинов И. М. Исто-
рия литературного героя. — М.: Просвещение, 1959.
163. Одиноков В. Г. Проблемы поэтики и типологии русского романа
XIX в. — Новосибирск: Наука, 1971.
164. Оксман Ю. Г. Пушкин в работе над романом «Капитанская дочка» //
Пушкин А. С. Капитанская дочка. — М.: Наука, 1964 (Сер. «Лит. памятн ики»).
165. Осипов А. И. Путь разума в поисках истины (основное богословие).
—
М.: Благо, 1999.
166. Панченко А. М. Пушк ин и русское православие // Русская литерату-
ра. — 1990. — No2.
167. Панченко А. М. Русская культура в канун Петровских реформ // Из
истории русской культуры. — Т . 3: XVII — начало XVIII века. — М.: Школа
«Языки русской культуры», 1996.
168. Пестов Н. Е . Основы православной веры. — М.: Б. и., 1999.
169. Петрунина Н. Н. Проза Пу шкина (пути эволюции).
—
Л: Наука,
1987.
170. Писарев Д. И. Пушкин и Белинский // Писарев Д. И. Соч.: в 4 т. —
Т. 3: Статьи 1864—65 гг. — М .: ГИХЛ, 1956.
171. Пискунова С. И. «Капитанская дочка»: от плутовского романа к се-
мейной хронике // Московский пушкинист — XI: ежегодный сборник / сост.
и науч. ред. В. С. Непомнящий. — М.: ИМЛИ РАН, 2005.
172. Поволоцкая О. Я. «Гробовщик»: коллизия и смысл // Московский
пу шкинист — I: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непомнящий.
—
М.: Наследие, 1996.
173. Поволоцкая О. Я . «Жених»: сюжет, композиция, смысл // Москов-
ский пушкинист — V: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непом-
нящий. — М.: Наследие, 1998.
174. Поволоцкая О. Я . «Метель»: коллизия и смысл // Московский пуш-
кинист — III: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непомнящий. —
М.: Наследие, 1996.
175. Поволоцкая О. Я . О смысле названия «Капитанская дочка» // Мос-
ковский пушкинист — VI: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Не-
помнящий. — М.: Наследие, 1999.
176. Поволоцкая О. Я . Самосознание формы: «Домик в Коломне» и «По-
вести Белкина» // Московский пушкинист — II: ежегодный сборник / сост. и
науч. ред. В. С. Непомнящий. — М .: Наследие, 1999.
177. Поволоцкая О. Я. «Станционный смотритель»: дом у дороги, или
Метафизический пейзаж русской картины мира // Пушкин в XXI веке: сб. в
честь В. С. Непомнящего. — М.: Русскiй мiръ, 2006.
178. Позов А. Метафизика Пушкина. — М.: Наследие, 1998.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒÓÍ
303
179. Полевой К. А . «Полтава», поэма Александра Пу шкина // Пушкин в
прижизненной критике: 1828—1830 . — СПб.: Гос. Пушк инский театраль-
ный центр в Санкт-Петербурге, 2001.
180. Полякова Е. Реальность и фантастика «Пиковой дамы» // В мире
Пушкина: сб. ст. — М .: Сов. писатель, 1974.
181. Попова И. Л . «Станционный смотритель»: притчевый подтекст бол-
динской повести А. С. Пушкина // Пушкин в XXI веке: сборник в честь
В. С. Непомнящего. — М.: Русскiй мiръ, 2006.
182. Пропп В. Я . Морфология сказки. — Изд. 2 -е . — М.: Главная редак-
ция восточной литературы изд-ва «Наука», 1969.
183. Пушкин: итоги и проблемы изучения. М.; Л.: Наука, 1966.
184. Радомская Т. И. Дом и отечество в русской классической литературе
первой трети XIX в.: опыт духовного, семейного, государственного устрое-
ния. — М.: Совпадение, 2006.
185. Резников В. К ., прот. Размышления на пути к вере: ключевые про-
блемы бытия в творчестве А. С. Пушкина. — М .: Лепта-Книга, 2006.
186. Розанов В. А. С. Пушкин // Пушкин в русской философской крити-
ке: конец XIX — первая половина XX вв. — М .: Книга, 1990.
187. Ронкин В. Е . «Медный всадник»: ассоциации и размышления // Мос-
ковский пу шкинист — VIII: ежегодный сборник / сост. и науч. ред.
В. С. Непомнящий. — М .: Наследие, 2000.
188. Сазонова С. С. «...Переступив за незнакомый порог...»: заметки о
«Гробовщике» // Московский пушкинист — VI: ежегодный сборник / сост. и
науч. ред. В. С. Непомнящий. — М .: Наследие, 1999.
189. Сазонова С. С. «Нечаянный случай нас всех изумил» (о повести
«Выстрел») // Московский пушкинист — XI: ежегодный сборник / сост. и
науч. ред. В. С. Непомнящий. М .: ИМЛИ РАН, 2005.
190. Свительский В. А . Личность в мире ценностей (аксиология русской
психологической прозы 1860—70-х годов). — Воронеж: Изд-во Воронеж.
гос. ун-та, 2005.
191. Семенко И. М. Эволюция Онегина (к спорам о пушкинском романе)
// Русская литература. — 1960. — No 2.
192. Семибратова И. В . Фантастическое в творчестве Пушкина // «Замы-
сел, труд, воплощение...» / под ред. В. И. Кулешова. — М.: Изд-во МГУ,
1977.
193. Серман И. История и стихия в «Медном всаднике // Московский
пу шкинист — VIII: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непомня-
щий. — М.: Наследие, 2000.
194. Сидяков Л. С. Проза и поэзия Пушкина: соотношение и взаимодей-
ствие. — Тарту: Изд-во Тартуского ун-та, 1975.
195. Сквозников В. Державность миропонимания Пушкина // Пушкин и
теоретико-литературная мысль. — М .: ИМЛИ; Наследие, 1999.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
304
196. Сквозников В. Д . Пушкин. Историческая мысль поэта. — М.: Насле-
дие, 1998.
197. Сквозников В. Д. Стиль Пушкина // Теория литературы. Основные
проблемы в историческом освещении. Стиль. Произведение. Литературное
развитие. — М.: Наука,1965.
198. Слонимский А. Мастерство Пушкина.
—
Изд. 2 -е, испр.
—
М.:
ГИХЛ, 1963.
199. Смирнов А. В . Курс истории религий. — М .: ФондИВ, 2007.
200. Смирнов И. П. От сказки к роману // Труды отдела древнерусской
литературы. — Т . 27. — Л.: Б. и., 1973.
201. Соколов Л. Психология греха и добродетели по учению святых под-
вижников древней Церкви. — М.: Храм свв. Космы и Дамиана на Маросей-
ке, 2002.
202. Соловьев В. С. Судьба Пушкина // Соловьев В. С. Стихотворения.
Эстетика. Литературная критика. — М .: Книга, 1990.
203. Степанов Н. Л. Проза Пушкина. — М.: Изд-во АН СССР, 1962.
204. Сурат И. З . Проблема биографии Пушкина // Сурат И. З. Пушкин:
биография и лирика. Проблемы. Разборы. Заметки. Отклики. — М.: Насле-
дие, 2000.
205. Сурат И. Пушкин и Паскаль // Пушкинский сборник / сост.
И. Лощилов, И. Сурат. — М.: Три квадрата, 2005.
206. Сурат И. З. Пу шкин о назначении России // Пушкин в XXI веке:
сборник в честь В. С. Непомнящего. — М.: Русскiй мiръ, 2006.
207. Сурат И., Бочаров С. Пушкин: краткий очерк жизни и творчества.
—
М.: Б. и., 2002.
208. Тамарченко Н. Д . Русский классический роман XIX века: проблемы
поэтики и типологии жанра. — М .: Изд-во РГГУ, 1997.
209. Тарасов Б. Н. «Взгляд» писателя: Некоторые аспекты развития твор-
ческого зрения Пушкина // Литература в школе. — 1997. — No 2—3 .
210. Тарасов Б. Н. «Всемирная отзывчивость» Пушкина и место «Подра-
жаний Корану» в его творческой эволюции // Литература в школе. — 2 0 06 .
—
No1.
211. Тарасов Б. Н. Непрочитанный Чаадаев, неуслышанный Достоевский
(христианская мысль и современное сознание). — М.: Academia, 1999.
212. Тарасов Б. Н. «Последнее слово» (А. С. Пушкин — П. Я. Чаадаеву) //
Новая книга. — 1998. — No 7 —8.
213. Тарасов Б. Н. Пушкин как мыслитель // Вестник РГНФ. — 1999. —
No1.
214. Тарасов Б . Н . Пуш кин как аналитик художественных подходов
в западноевропейской литературе // Вестник Литературного института
им. А.М. Горького. — 2002. — No2.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒÓÍ
305
215. Тарасов Б. Н. Христианский контекст образа Татьяны Лариной в
«партитуре исполнителя» оперы «Евгений Онегин» // Христианская культу-
ра: прошлое и настоящее. — Изд-во РАМ им. Гнесиных, 2004.
216. Тертерян И. А . Романтизм // История всемирной литературы: в 9 т.
—
Т. 6 . — М.: Наука, 1989.
217. Тихомиров Л. А . Религиозно-философские основы истории. — М.:
ФондИВ, 2007.
218. Томашевский Б. В . Пушкин: работы разных лет. — М.: Книга, 1990.
219. Томашевский Б. В . Пушк ин. Кн. 1: 1813—1824 . — М.; Л.: Изд-во АН
СССР, 1956.
220. Трофимов Е. А . Метафизическая поэтика Пушкина.
—
Иваново:
Изд-во Ивановск. гос. ун-та,1999.
221. Трубецкой Е. Н. Смысл жизни. — М.: Республика, 1994.
222. Тураев С. В . Концепция личности в литературе романтизма // Кон-
текст-1977: литературно-теоретические исследования. — М.: Наука, 1978.
223. Удодов Б. Т . Пушкин: художественная антропология. — Изд. 2-е, пе-
рераб. и доп. — Воронеж: Изд-во Воронежск. гос. ун-та, 1999.
224. Ужанков А. Н. О проблемах периодизации и специфике развития
русской литературы XI — первой трети XVIII века: учеб. пособие. — Кали-
нинград: Б. и., 2007.
225. Узин В. С. О «Повестях Белкина»: из комментариев читателя. — Пб.:
Аквилон, 1924.
226. Фаустов А. А . Герменевтика личности в творчестве А. С. Пушкина.
—
Воронеж: РИЦ ЕФ ВГУ, 2003.
227. Федотов Г. О гуманизме Пушкина // Пушкин в русской философ-
ской критике: конец XIX — первая половина XX вв. — М.: Книга, 1990.
228. Федотов Г. Певец империи и свободы // Пушкин в русской фило-
софской критике: конец XIX — первая половина XX в. — М.: Книга, 1990.
229. Филарет, митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший экзарх
всея Беларуси. Богословие добрососедства. — Киев: Дух и литера, 2002.
230. Флоренский П. А . Имена. — Харьков; М.: Фолио-Аст, 2000.
231. Фомичев С. А . Поэзия Пушкина: творческая эволюция. — Л .: Наука,
1986.
232. Франк С. Л. Этюды о Пушкине. — М.: Согласие, 1999.
233. Фридман Н. В . О романтизме Пушкина («Цыганы» в художествен-
ной системе южных поэм) // К истории русского романтизма. — М.: Наука,
1973.
234. Хализев В. Е . Завершение действия «Евгения Онегина». Постскрип-
тум 2005 года // Хализев В. Е. Ценностные ориентации русской классики. —
М.: Гнозис, 2005.
235. Хализев В. Е . Типология персонажей и «Капитанская дочка» // Хали-
зев В. Е . Ценностные ориентации русской классики. — М .: Гнозис, 2005.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
306
236. Хализев В. Е . Участь пушкинской Татьяны на рубеже XX — XXI ве-
ков // Пушкин в XXI веке: сборник в честь В. С. Непомнящего.
—
М.:
Русскiй мiръ, 2006.
237. Ходасевич В. Ф . Петербургские повести Пушкина // Ходасевич В. Ф.
Собр. соч.: в 4 т. — Т . 2 . — М.: Согласие, 1996—1997.
238. Худошина Э. Сто рублей, или Реестр Савельича // Пушкинский
сборник / сост. И. Лощилов, И. Сурат. — М.: Три квадрата, 2005.
239. Цветаева М. И. Сочинения: в 2 т. — М .: Худ. лит ., 1980.
240. Чайковская О. Кумир на бронзовом коне // Московский пушкинист
—
X: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В. С. Непомнящий.
—
М.:
ИМЛИ РАН, 2002.
241. Чернов А. В. Архетип «блудного сына» в русской литературе
XIX века // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX вв.: цитата,
реминисценция, мотив, сюжет, жанр: сб. науч. тр. — Вып 1. — Петроза-
водск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 1994.
242. Черны шевский Н. Г. Сочинения А. С. Пушкина // Чернышевский Н. Г .
Литературная критика: в 2 т. — Т. 1. — М.: Худ. лит., 1981.
243. Черняев Н. Критические статьи и заметки о Пушкине. — Харьков:
Б. и., 1900.
244. Чумаков Ю. Н. Пушкин. Тютчев: опыт имманентных рассмотрений /
науч. ред. Е . В. Капинос. — М.: Языки славянской культуры, 2008.
245. Чхаидзе Л. В . О реальном значении мотива трех карт в «Пиковой
даме» // Пушкин: исследования и материалы. — Т . 3 . — Л.: Наука, 1960.
246. Шевырев С. П. Обозрение русской словесности за 1827-й год. [От-
рывок] // Пушкин в прижизненной критике: 1828—1830 . — СПб.: Гос. Пуш-
кинский театральный центр в Санкт-Петербурге, 2001.
247. Шестов Л. А. С. Пушкин // Пушкин в русской философской крити-
ке: конец XIX — первая половина XX вв. — М .: Книга, 1990.
248. Шкловский В. Б. В защиту социологического метода // Шкловский В. Б.
Гамбургский счет: статьи — воспоминания — эссе (1914—1933). — М.: Со-
ветский писатель, 1990.
249. Шкловский В. Б. Заметки о прозе Пушкина. — М.: Сов. писатель,
1937.
250. Шкловский В. Б. Функции героев волшебной сказки // Шкловский В. Б.
Тетива: О несходстве сходного. — М.: Советский писатель, 1970.
251. Шмеман А. , протоиерей. О Церкви // Православие в жизни: сб. ст.
—
Клин: Фонд «Христианская жизнь», 2002.
252. Шмид В. Проза Пушкина в поэтическом прочтении: «Повести Бел-
кина». — СПб: Изд-во С. -Петерб. ун-та, 1996.
253. Эйхенбаум Б. Болдинские побасенки Пушкина // Эйхенбаум Б. О ли-
тературе: работы разных лет. — М.: Сов. писатель, 1987.
254. Эмерсон К. Татьяна // Вестник МГУ. — Сер. 9 . Филология. — 1995.
—
No6.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒÓÍ
307
255. Эпштейн М. Н. Фауст и Петр на берегу моря // Эпштейн М. Н. Пара-
доксы новизны. — М .: Сов. писатель, 1988.
256. Юзефович М. В . Памяти Пушкина // Пушкин в воспоминаниях со-
временников: в 2 т. — Т. 2. — М.: Худ. лит., 1974.
257. Юрьева И. Ю . Пушкин и христианство. — М .: Изд. дом «Муравей»,
1998.
258. Якубович Д. П. Литературный фон «Пиковой дамы» // Литературный
современник. — 1935. — No 1.
259. Якобсон Р. Статуя в поэтической мифологии Пушкина / пер. с англ
В. Перцова // Якобсон Р. Работы по поэтике / вступ. ст. Вяч. Вс. Иванова;
сост. и общ. ред. М. Л. Гаспарова. — М .: Прогресс, 1987.
Словари и справочная литература
260. Библейский богословский словарь / под ред. В. Михайловского. —
М.: Изд-во Свято-Владимирского братства, 1995.
261. Грушко Е., Медведев Ю. Словарь имен. — Н. Новгород: Три бога-
тыря и Братья славяне, 1997.
262. Грушко Е., Медведев Ю. Словарь фамилий. — Н. Новгород: Три бо-
гатыря и Братья славяне, 1997.
263. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. —
М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1955.
264. Керлот Х. Э . Словарь символов. — М .: REFL-book, 1994.
265. Ключевые понятия Библии в тексте Нового Завета: словарь-спра-
вочник / авт. -с ост. К. Барнуэлл, П. Дэнси, Т. Поп. — СПб.: Герменевт, 1996.
266. Копалинский В. Словарь символов / пер. с польск. В. Н. Зорина. —
Калининград: Янтарный сказ, 2002.
267. Краткий словарь современных понятий и терминов. — 3 -е изд., до-
раб. и доп. / Н. Т . Бунимович, Г. Г. Жаркова, Т. М . Корнилова [и др.]; сост.,
общ. ред. В. А. Макаренко. — М.: Республика, 2000.
268. Литературный энциклопедический словарь / под общ. ред. В. М. Ко-
жевникова, П. А. Николаева. — М.: Советская энциклопедия, 1987.
269. Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символи-
ки в индоевропейских языках: образ мира и миры образов. — М .: ВЛАДОС,
1996.
270. Мифы народов мира: энциклопедия в 2 т. — М.: Советская энцик-
лопедия, 1991—1992.
271. Петровский Н. А . Словарь русских личных имен.
—
М.: Русские
словари; Астрель, 2000.
272. Полный церковно-славянский словарь (репринт. изд. 1900 г. ) / сост.
—
прот. Г. Дьяченко. — М .: Отчий дом, 2006.
273. Православие: словарь-справочник. — М.: Даръ, 2007.

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
308
274. Православный Библейский словарь. — СПб.: Б. и., 1997.
275. Практическая энциклопедия: основы правильной духовной жизни:
по творениям святителя Игнатия (Брянчанинова). — СПб.: Сатисъ, 2003.
276. Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред.
Н. И. Толстого: в 5 т. — М.: Международные отношения, 1995.
277. Славянская мифология: энциклопедический словарь. — М.: ЭЛЛИС
ЛАК, 1995.
278. Словарь русского языка: в 4 т. / АН СССР, Ин-т рус. яз.; под ред.
А. П. Евгеньевой. — 2 -е изд., испр. и доп. — М.: Русский язык, 1981—1984.
279. Тресиддер Дж. Словарь символов / пер. с англ. С. Палько. — М.:
ФАИР-ПРЕСС, 1999.
280. Философский энциклопедический словарь. — 2 -е изд. — М .: Совет-
ская энциклопедия, 1989.
281. Христианство: энциклопедический словарь в 3 т. — М.: Большая
Российская энциклопедия, 1995.
282. Шанский Н. М ., Иванов В. В ., Шанская Т. В . Краткий этимологиче-
ский словарь русского языка: пособие для учителя. — изд. 2 -е, испр. и доп. /
под ред. С. Г. Бархударова — М .: Просвещение,1971.
283. Энциклопедия литературных героев: русская литература XVII —
первой половины XIX века. — М.: Олимп; АСТ, 1997.
284. Энциклопедия символов, знаков, эмблем / авт.- со ст. В. Андреева [и
др. ] . — М.: Астрель; МИФ; АСТ, 2001.

309
Œ√À¿¬À≈Õ»≈
Введение ........................................................................................ 3
Глава 1. Концепция личности в пушкинских поэмах
§ 1. Тема духовного плена в сюжете поэмы «Кавказский
пленник» ....................................................................... 22
§ 2. Христианские мотивы в поэме «Братья разбойники» .. 38
§ 3. Проблема идеала в поэме «Бахчисарайский фонтан» .. 50
§ 4. Свобода как аксиологическая категория в поэме
«Цыганы» ...................................................................... 66
§ 5. Структура художественного конфликта в поэме
«Полтава» ...................................................................... 85
§ 6. Аксиологические категории в поэмах 30-х годов
(«Тазит», «Анджело», «Медный всадник») ............... 101
Глава 2. Аксиологическая архитектоника
в романе «Евгений Онегин»
§ 1. Онегин и Ленский: мировосприятие героев
в аксиологическом освещении .................................... 119
§ 2. Дуэль как ситуация испытания в духовной
биографии главных героев .......................................... 131
§ 3. Аксиологические доминанты в сознании Татьяны
Лариной ......................................................................... 141
§ 4. «Сон Татьяны» как семантический центр романа ..... 153
§ 5. Идея Дома в системе ценностей главных героев ...... 163

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
310
Глава 3. Личность и мир в прозе Пушкина
§ 1. «Повести Белкина»: иерархия ценностей в картине
мира пушкинских персонажей .................................... 182
§ 2. Характер конфликта в романе «Дубровский»:
этическое начало .......................................................... 203
§ 3. Аксиологический дискурс в повестях 1830-х годов
(«Кирджали», «Пиковая дама», «Египетские ночи») .. 221
§ 4. «Старинные люди» в художественном мире
«Капитанской дочки» .................................................. 244
§ 5. Пушкинский Пугачев: личность в системе ценностей ... 259
§ 6. Духовный поединок в аксиологическом
пространстве «Капитанской дочки» ........................... 270
Заключение .................................................................................. 288
Библиографический список ...................................................... 293

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒÓÍ
311
Научное издание
Наталья Павловна Жилина
ТВОРЧЕСТВО А. С. ПУШКИНА
В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ:
ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ И АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ
Монография
Редактор Л. Г . Ванцева. Корректор Е. В . Владимирова
Оригинал-макет подготовлен О. М. Хрусталевой
Подписано в печать 13.05 .2009 г.
Бумага для множительных аппаратов. Формат 6090 1/16.
Гарнитура «Таймс». Ризограф. Усл. печ. л. 19,4. Уч.- изд. л. 17,9.
Тираж 500 экз. Заказ 231.
Издательство Российского государственного университета им. Иммануила Канта
236041, г. Калининград, ул. А. Невского, 14

¡Ë·ÎËÓ„р‡ÙË̃ÂÒÍËÈ ÒÔËÒ ÓÍ
312