Предисловие
Греческий алфавит
Латинский алфавит
Глава 1. Время давнее непрошедшее
Или морпехи?
Бэта
Дельта
Кулачество
Трижды могучие
Звёздное молоко
Изготовитель строк
Творить для народа
Вождество
Лицо или тело?
Идиотская приватизация
Где совесть?
Демонический философ
Неделимость
Хороним
Цивилизация досуга
Показывать фиги
Лошадиная фамилия
Украшательство
Седалище душевных аффектов
Голытьба голимая
Детоводство
Нахлебник, компаньон, чужехлеб
Как поёт реактивная артиллерия
Не на жизнь, а на смерть
Большой Змей
Многоножки
Рабыня Лидия и счастливчик Аркадий
Психопомп и огурчики
Заседаем — воду льём!
«Ква» в переводе
Киники-циники
На лицо ужасные
Сатанинский конь
Помесь воробья и верблюда
И докажите, что не верблюд!..
Слонопотам
Свинка-щетинка
Пресмыкающийся лев
Фараонова фара
Брачное узилище
Когда будущее позади
Пить или жить?
Предупредительность
Три весёлых буквы
Сжалься
Галльский петух
Немецко-латинские волки
И болгарско-греческий волк
I римские волчицы
Чему свидетелями были?
Сколько месяцев в году?
Семейный капитал
Рассчитайсь!
Медный век
Пшолты
Деревенька моя
Деревенщина
Камешки
Стимулирование или подстрекательство?
Агитатор
Слово и дело
Здравомыслие
Нервический мужчина
Девушкин
Сапожок
Горячит Выпивохович Крепкий
Буквальность
Уй!
Старушенция
Благосклонный
Нехороший человек
Блистательный
Собачья пора
Дворец
Мышки под кожей
Просто «город»
Глава 2. Библейское
Новое толкование генезиса
Почему йота?
Лукавец или канат?
Можно ли увидеть ад?
Баптист
Поменяли имя на Христа
Помазанник
Кто спаситель?
Рыба при могиле
Клеветник
Светильник
Игрища бесовские
Вестники
Загробные таможни
Критический день
Господи, помилуй!
Слово, Дело, Идея?
Какое слово?
Поэт Урана и Геи
Cool
Глава 3. Латинский Запад
Что кричала ворона
Lapsus linguae
Мы не рабы, рабы немы
Убогий
Языческий гриб
Латинское Средневековье
Exempla
Труды Сеятеля
Семь смертных грехов
Развратная механика Средневековья
Мостострой
Устно или письменно?
Что, где, когда
Ут, ут — козёл тут!
Как просклонять мужика
Псы Господни
Лингвистические улики
Злые яблоки и красная красота
Котопоклонники
Латынь птичья и латынь детская
Мрачный и роковой смысл
Галиматья
Прощай, мясо!
Колыбельные
Краснеет или нет?
Набальзамированная латынь
Свинолюбие
Протест или свидетельство?
Фокус-покус
Опыты
Пылкая духовность
Танталова жажда
Кальки
По-отечески
Дурашка
Суди, дружок, не выше сапога
В арит ли котелок?
Вижу гору!
Нюрнбергский колокол на Вятке
Мужик и купец
Родительного падежа
Чернозёмов и Домосветов
Homo novus
Региомонтан
Динамит Благородного
Американская античность
Разговорный язык школьников
Что угробило римлян
Экая ведьма!
Кобыле легче
Поехавшее окончание
Мы надавали, и нам наподдали
Губит людей не пиво
Как быть болваном
Единство
Будь готов!
Глава 4. Славянство и Россия
In memoriam
Пневматический ортодокс
Боже правый
Если бы Русь так же знала греческий, как Запад — латинский!..
Родимое
Парадиз
Милашка Людмил
Морские лежебоки
Сладости
Мишка на Севере
Россия — греческая?
Язык любомудрия
Тишайший
Ты ведь, Михайлович, русак!
Равноухий
Gorod novus
Осторожно: латынь!
Солнышко лесное
Чем держится Россия
Каменный апостол
Император на камне
Латышская латынь
Ибо пребываю
Григорий Сартагин
Graecum est, non legitur
Имажинист
Ирин гнев
Икс или ица?
И чтоб ни одной латинской книги!
Причина лингвистическая
Pro te ergo pro me
Приятнейшая армония и множество игры мыслей
Музы и мулы
Мордовские календы
Собаки-аристократы
Тхе Беатлес
Усыновлённый греческим языком
Латынь и мода
Сладкозвучнейшие имена
Властитель Вселенной
Язык ангелов
Бунт незлобивого
Распутник или дурак?
Акции, анции, инции, енции, а также ars naduvandi
Об алтыне и латыни
Монах и девушка
Филемон и кто-то там ещё
Наставление закоренелого классика
«Обрезываю ногти, кохти, копыта»
Плут!
Дело общее
Профессор-республиканец
Ангелы революции
«Антично соотнесённый»
Узор на ситец и Горациевы оперы
Трудности перевода
Закон что дышло?
Кикероны
Латынь «цекающая» и латынь «какающая»
Русские масоны
Живот и штука
Тропин и атропин
Aqua Isuschata
Учитель и налоговый чиновник
Чеггухенция
Кто виноват?
Песнь гидальго
Мирская слава
Винум плохиссимум
Влюблённый антропос
Взорвать учителя греческого
Зловещая фигура
Русско-латинские рифмы
Парик и махер
Европейская культура — античная культура
Глава 5. Бурса, гимназия, университет
Русь Латинская
При такой настойчивой дрессировке
Лопатус, вилатус, рукатус
Кляча по-латыни
Ego став на каменючку
Язык выше человеческого
Вертепная оратория
Кого воспевает декан
Приветный кораблик
Бездушный сосуд
Пуговицы на страже чести
Не царское дело?
Нет почвы для латынства
Так ли мы знали в наше время!
Микстура laudatura
Дико те...
Только математикой и древними языками
Тацит без словаря и просто Непот
Не быть попугаем!
Еразм — диаволос
Узнает ли читатель Гебу, Эхо?
Смехотворная заря российского этацизма
Паштет
Латынь у Долбёжина
Любимцы Аполлона в «Семинариаде»
Рак-ретроград
Где смерть помогает жизни
«Оппоненты бормочут по-латыни...»
«Как только подпили, так и по-гречески...»
Хорошо, плохо, глупец, отцы сенаторы — и порка
Педагогическая часть тела
Сциенсы, ерранты и другие
Рекреация
Стон, рёв и с розгой amicitia
Sapienti sat
Как съесть камень
Зачем педагогу линейка
Грязный праздник
Дряхлый мостик
Неудобопроизносимый
Латинская фамилия Стульцев
Господин Глютеус
Чтобы угомонить молодёжь
Толстовский классицизм и экстемподрале
Загромождать головы этим хламом
Конфуз передового человека
Хорошо, что ты — осёл
Может, и decorum, но не dulce
Как Ваня перестал быть «классиком»
Потому и умные люди
Искушение гимназиста Смидовича
Уездная латынь
Голова лопнет
Бурсаки и бураки
Двенадцать лет с тоской долбили
Латынью душили
Ерунда
Гимназическая фита etc.
Дойдя до совершенства
Таинственный бурсацкий язык
Жаргоновед Зеленин
Фурилла и супрафур
Играмус на ледамус
Секуция
Особенно легко давалась устная латинская речь
Папаша-репетитор
Математика, классические языки и эпидемия самоубийств
Сумерки
По отношению к своим головам
Если бы Цезарь увидел своего поклонника!
Я не аист
Латынь vs кинематограф
Нетушиль и Поспешиль
Чем непонятнее, тем прекраснее
Легенда о профессоре Модестове
Как рабы
Глава 6. Русская церковная греколатиника
Поп и попа
Вы слыхали, как поют козлы
При чём здесь кот?
Ахинея
Ахти, вошь!
Домочадцы
Медицина и богословие
Обдирация-облупация
Усы Кутейкина
Латинизированный Митя
Церковные фамилии
Параллельные фамилии
Как стать Смирновым
Славнов-Целебровский
Фамилии по указу
Фамилия из учебника
Почему Миловский стал Елеонским
Надёжа, он же — издыхающий телёнок
Как пьяный стал трезвым
Роза и тубероза
Пролетариатская фамилия
Немудрёное прозванье
Священные глаголы
Плебейская песня на языке кухонной латыни
Сразил нас с тобой этот центифарис!
Башка с Медальоном
Русско-нищенский словарь
Лаборанты
Лярва, сильва, ментула
Глава 7. Греколатиника в советскую эпоху
Простославие
Лжеапостол
Трагедия Вагинова
Бендер-латинист
Лужков
Шуточки «короля бестактности»
Царский выкормыш и классовая борьба
Сталин по-древнегречески
За советскую латынь без кровожадных скифов!
Забыть так скоро?
Можно ли выучить древнегреческий?
Легенда о классическом филологе
Да здравствует!
Когда надо учить латынь?
Патриарх
Совок
Советская поправка к Декарту
Друг, товарищ и брат
Для выписки рецептов?
Мы знали латынь не хуже Онегина
Не университет
Гениальный
Полис и хора
Типитит и тахитит
Экснострис
Уходящий
Гамэр
Фортуна Гениса
На «Родине»
Глава 8. Время настоящее продолженное
Кто латинский изучает, тот мышленье развивает
Простой и общедоступный
Польза латыни
Славный
Серпентарий
Датив-аблатив
NT и NN
Страсти-ужасти
Херр Геродот
Жжот!
Забирает в оковы
Неро, Фило и некто Нанк Димиттис
Авторитетное суждение
Хтонь
Афедрон
Скольки время?
И Моська
Соковыжимательное
То есть невкусное
Два слова на букву «х»
Лапидарность
Сенат и народ
Заклинания Геры Чайникова
Безопасен ли?
Фортуна: от Глории к Стиксу
И собачка
Офицеры Капитолины Вульф
Травматическое
Благоволительницы
На кабацко-цыганский мотив
Неуместная буква «ж»
Хуже гимназиста, семинариста и даже ученика уездного духовного училища
Указатель имён и географических названий
Указатель греческих и латинских слов и выражений
Text
                    В. А. Коршунков
ГРЕКОЛАТИНИКА
Отражения классики
ФОРУМ
НЕОЛИТ



УДК 008 ББК71.1 К66 Рецензенты: Ирина Анатольевна Василевская — кандидат филологических наук; Татьяна Владимировна Кудрявцева — доктор исторических наук, профессор Коршунков В. А. К66 Греколатиника: отражения классики / В.А. Коршунков. — Μ.: НЕОЛИТ, 2018. — 528 с. ISBN 978-5-9500805-6-2 Помещённые в этой книге заметки и очерки знакомят с античной культурой и цивилизацией, с греко-римским наследием в современном мире. Предоставляются важнейшие сведения о классических языках — древнегреческом и латинском. В разбираемых сюжетах поясняются, комментируются, исследуются греческие и латинские слова, фразы, языковые явления, а также античные, библейские, средневековые культурные и бытовые ситуации. Книга будет полезна старшеклассникам, студентам, аспирантам и всем, кого интересуют историко-культурные традиции Западной Европы и России. УДК 008 ББК 71.1 ISBN 978-5-9500805-6-2 © В. А. Коршунков, 2018 © Издательский дом «НЕОЛИТ», 2018
ПРЕДИСЛОВИЕ Европейская культура выстроена на античном (греко-римском) наследии. Для нашего современника знакомство с этими основами бывает нелёгким. Понять иное — значит уяснить иной способ говорения о мире и человеке, когда использовались другие термины, обороты речи, способы мышления. Мировоззрение проявляется в языке, потому требуется освоение хотя бы самых начал классических языков — древнегреческого и латинского. А классические языки непросты. В школе и университете не вырабатывается привычка упорно и систематически познавать обширные, многоаспектные знаковые системы — те, что сложнее разговорного английского. Даже поверхностное изучение этих двух языков (либо только латыни) на гуманитарных факультетах зачастую вызывает у неподготовленного ученика отторжение. Вроде бы то, что кроется за полузнакомыми словесами, любопытно и важно, но каково зубрить неправильные глаголы! Да ещё когда на школьных уроках так и не уразумел, чем склонение отличается от спряжения и зачем нужны падежи!.. Сейчас имеется некоторое количество неплохих учебников и словарей по классическим языкам — не сравнить с ситуацией моего первого курса, когда для обучения азам древнегреческого нам раздали фотокопии страничек из австрийского гимназического учебника (фразы из Нового Завета, пояснения по-немецки и просьба вернуть на кафедру по окончании семестра). Однако у нас ещё нет книги, где греколатиника предлагалась бы в виде по возможности коротких, просто изложенных заметок и очерков. Несколько подобных научно-популярных книг написано известными филологами. Но в них всё подаётся применительно к родному языку, и даже если тема ведёт в сторону греколатиники, это там не главное. Я же стараюсь начинать как раз с примечательных и неожиданных греко-латинских слов, фраз, языковых и мировоззренческих явлений, с античных, библейских, средневековых культурных и бытовых ситуаций. В этих заметках немало того, что может оказаться уже известным. Но всё же иногда будут и нестандартные версии. Тот же читатель, кто и при такой подаче сочтёт что-либо затруднительным для себя, пусть утешится тем, что на соседних страницах непременно попадётся что-нибудь вполне понятное и забавное.
4 Предисловие Заметки и очерки в своей совокупности дают общее представление об античной культуре и цивилизации, о греко-римском наследии в современном мире и предлагают важнейшие сведения о самих классических языках. Большинство заметок — это, по сути, комментарии к тому или иному греческому или латинскому термину, выражению, цитате, образу. Но есть и такие, где речь заходит о примечательной ситуации, о состоянии дел или умов — конечно, если это связано с отношением к античности, с изучением древних языков и классического наследия. Одни заметки очень коротки и просты, а другие разрастаются до нескольких страниц. Разделение на главы во многом условно. В какую бы главу ни была помещена та или иная история, примеры для неё могут быть взяты из самых разных стран и времён. Чаще всего это примеры из российской жизни, литературы и публицистики — вплоть до наших дней. Использованы также архивные источники и собственные наблюдения. Я показывал заготовки этой книги многим и разным людям — от студентов до профессоров. Всем им я благодарен за высказанные мнения и сомнения. Особенная признательность Сергею Александровичу Исаеву, который даже и сам изложил здесь некоторые сюжеты, а также Ирине Анатольевне Василевской и Татьяне Владимировне Кудрявцевой — они читали весь текст и сделали немало поправок и уточнений. Но за то, что в итоге получилось, ответственен я один.
ГРЕЧЕСКИМ АЛФАВИТ Начертание Название Произношение А а альфа а Bß бэта б Γγ гамма г Δ δ дельта Д Ε ε эпсилон э Ζζ дзэта Дз Η η эта э Θ θ тэта т I ι йота и К к каппа к Λ λ лямбда ль Μ μ мю Μ Ν V ню н ξ ς КСИ КС Ο ο омикрон О Π π пи п Ρρ ро Р Σ σς сигма с Τ τ тау т Υ υ ипсилон ü (нем.), и (фр.) Φ φ фи ф Χχ хи X Ψ ψ пси ПС Ω ω омега О
ЛАТИНСКИМ АЛФАВИТ Начертание Название Произношение А а a а вь бэ б Сс ЦЭ к D d Дэ Д Ее Э э Ff эф ф Gg гэ г Hh га (ха) X Ii и и Jj йота й Kk ка к L1 эль ль Μ m эм Μ N n эн н Oo О О Pp ПЭ п Qq ку к R r эр Р Ss ЭС с Tt тэ т Uu У У Vv вэ в Xx икс КС Yy ипсилон и Zz зэта 3
ГЛАВА 1. ВРЕМЯ ДАВНЕЕ НЕПРОШЕДШЕЕ Пытливые греки две с половиной тысячи лет назад выявили и создали идеи, смыслы, образы, которые остались с человечеством навсегда. Греция, взятая в плен римлянами, пленила суровых завоевателей своими достижениями. Греческий язык благотворно повлиял на грубоватую тогда ещё латынь. Римляне научались мыслить и творить. И затем люди различного происхождения, приобщившиеся к этим идеям, смыслам и образам, распространяли греко-латинскую культуру и цивилизацию по всему Средиземноморью и даже шире — за пределы Римской империи. Чего бы мы, нынешние, стоили без этой основы основ? Древнегреческий и латинский языки принято называть «классическими». Соответственно, классическая филология — это наука о языках и литературах древних греков и римлян. Классическое образование в точном смысле — такое, когда главными предметами являются именно древнегреческий и латинский языки. В XVIII - первой половине XX века среднее образование такого типа получали в классических гимназиях, которые существовали в наиболее развитых странах мира. Кроме греко-латинской премудрости, там основательно учили математике и новым языкам. «Классиками» тогда называли писателей античной эпохи, даже не обязательно первостепенного уровня. Ещё так могли в шутку или всерьёз именовать гимназистов или же студентов-гуманитариев и тех филологов, которые преподавали древние языки. Латинское существительное «classis, classis/» буквально означает: «разряд, класс». Предпоследний римский царь Сервий Туллий (Servius Tullius), который правил в 578-534 годах до н. э., разделил всё мужское население Рима на несколько имущественных разрядов. К первому разряду относились самые богатые граждане, у которых и прав было больше, чем у прочих. Они назывались «classici, classicorum т». В переносном смысле прилагательное «classicus, а, um» стало значить: «первоклассный, образцовый». Так что античность, которую именуют «классической древностью», — это древность образцовая. Позднейшие эпохи европейской истории
8 Глава 1. Время давнее непрошедшее ориентировались на античность, находя там для себя проверенные культурные и цивилизационные образцы. Или морпехи? Латинским существительным «classis, classis/» называли также военный флот. Ну, и ещё — группу школьников. А словом «classici, classicorum т» могли обозначать моряков или, так сказать, морскую пехоту — тех воинов, которых сажали на корабли для абордажного боя. Древнегреческий учёный Эратосфен из Кирены (III век до н. э.) заведовал знаменитой Александрийской библиотекой и занимался разными науками: филологией, историей, математикой, астрономией, географией. Он сделал много, но всё же получил прозвище «Бэта», поскольку ни в одной области не достиг первенства. Значит, всё время оставался вторым. Как вот эта буква — «В ß». Дельта Устье большой реки при впадении в озеро или море, разделённое на рукава, называется дельтой. Притом дельта — это ещё и греческая буква. И как раз от названия буквы произошло обозначение устья. Прописной вариант буквы дельта («Δ δ») напоминает треугольник. Такой же формы — нижнее течение реки Нил возле Средиземного моря. Древние греки хорошо представляли себе эту территорию в Нижнем Египте. Кулачество Пигмеи — мифологические карлики. Древние греки повествовали, что жило это племя в Африке — в Ливии, Эфиопии. Говорили, что Геракл победил обитавшего в Ливии, у крайних пределов Ойкумены, великана Антея, сына Геи-Земли. И вот, когда Геракл отдыхал после борьбы, пигмеи, укрывавшиеся, подобно насекомым, в песке, повыползали из своих норок и, вооружившись, напали на него. Они хотели отомстить за Антея, так как тоже были детьми Геи. Однако Геракл завернул их в имевшуюся при нём одежду — львиную шкуру — и унёс с собой. А ещё рассказывали, будто пигмеи постоянно воевали с журавлями. Эта комическая война нередко изображалась на античных вазах. «Журавль» по-древнегречески — «ό γέρανος, ου»,
Трижды могучие 9 а «битва» — «ή μάχη, μάχης», поэтому в антиковедческой литературе сюжет о битве пигмеев с журавлями называют «гераномахией» (см.: Шталь И. В. Эпические предания Древней Греции: гераномахия. Опыт типологической и жанровой реконструкции. — Μ., 1989). Греческое существительное «ή πυγμή, πυγμής» означает «кулак», а прилагательное «πυγμαίος, α, ον» — «кулачный, ая, ое». Так что слово «пигмеи» («οί Πυγμαίοι») значит: «люди величиной с кулак». Части человеческого тела в прошлом бывали обычными в повседневном обиходе измерителями небольших расстояний: локти, прямые и косые сажени, шаги, английские футы («foot» — «ступня»). Античные пигмеи — праотцы позднейших сказочно-литературных существ: тут и Мальчик-с-пальчик, и мужичок с ноготок, и гарантийные человечки, и Дюймовочка, и хоббиты (слово, произведённое от латинского «человека» — «homo, hominis τη» и английского «кролика» — «rabbit»), да всякие прочие недорослики. Трижды могучие Трибаллы (по-гречески «οι Τριβαλλοί») — это фракийская народность (или, следуя научному словоупотреблению советской эпохи, — союз племён). Трибаллы жили к северу от Греции, между реками Дунаем и Моравой — там, где сейчас Сербия и частично Болгария. В V-IV веках до н. э. они были свирепы и могущественны. Греки же нередко подшучивали над ними, потому что само их название звучало нелепо и смешно. Стоило только заменить одну букву, а именно бэту на фи (звуки «б» и «ф» — губные, они похожи), как выходило сущее неприличие! Отголоски таких насмешек можно найти в комедии афинского драматурга Аристофана «Птицы» (414 год до н. э.). Вот диалог героя комедии Писфетера с Прометеем: ПИСФЕТЕР А что за имя носят боги варваров, Каких зовут? ПРОМЕТЕЙ Трибаллы. ПИСФЕТЕР Всё понятно мне: Трибаллы — это нечто непотребное? ПРОМЕТЕЙ Да, да, ты прав. (Aristoph. Aves. 1528-1530) К этому месту автор комментариев к Аристофановой комедии, филолог-классик Виктор Ноевич Ярхо (1920-2003) сделал примечание: «Трибаллы — фракийское племя; для афинян являлись символом дикости» (Аристофан. Комедии: В 2 т. / Пер. с древнегреч.; коммент. В. Ярхо. — Μ., 1983. — Т. 2. — С. 481). Реплика эта деликатная
10 Глава 1. Время давнее непрошедшее (иначе в те годы было и не сказать!), но, в общем, точная. Действительно, сексуальная распущенность и вообще всякое фаллическое непотребство, на что вроде бы намекает лихое словечко, у древних греков ассоциировались с дикостью и нецивилизованностью. Сами-то они впадали в дионисийский раж лишь по религиозным праздникам. Греки вполне сознательно отделяли временное вакхическое буйство (ставя ему чётко очерченные границы во времени и пространстве) от рационально обустроенной повседневности. В старом, популярном у русских гимназистов словаре древнегреческого языка сакраментальное слово «ό φαλλός, φαλλού» объясняется так: «мужской член или изображение его, носимое в процессиях Вакха» (Греческо-русский словарь, составленный А. Д. Вейсманом. — 2-е изд., доп. и испр. — СПб., 1882. — Стлб. 1292). А вот в подробнейшем, двухтомном, но готовившемся в глухие советские времена словаре Иосифа Ханаановича Дворецкого из двух значений этого слова осталось только одно: «фалл (культовый символ плодородия)» (Древнегреческо-русский словарь / Сост. И. X. Дворецкий. — Μ., 1958. — Т. 2: Μ-Ω. — С. 1713). Звёздное молоко Один из крупнейших производителей молочных продуктов в России — группа компаний «Галактика» из Ленинградской области. Название это точно указывает на самую суть. Существительное «τό γάλα, γάλακτος» по-гречески означает «молоко». А Млечный Путь древние греки называли «ό γαλαξίας, ου». От этого же греческого корня происходит термин «галактика», который поначалу относился как раз к Млечному Пути. Сейчас известно, что эта, видимая на ночном небе протяжённая дорожка из множества звёзд (всего их там около 100 миллиардов) — и есть наша галактика, та самая, в которой расположена Солнечная система. В некоторых современных языках Млечный Путь, по примеру греческого языка, тоже называется термином, производным от слова «молоко». Например, по-английски — «Milky Way» (буквально: «молочный путь»). Изготовитель строк Греческий глагол «ποιέω» означает: «делаю, изготовляю; совершаю; творю». Отсюда — существительное «ό ποιητής, ποιητού», буквально: «делатель, изготовитель; изобретатель». А ещё: «стихотворец». Поэт.
Лицо или тело? 11 Творить для народа Слово «демиург» нередко доводится видеть напечатанным с прописной буквы. Вот так, торжественно — Демиург. Им обозначают Бога-Творца. Между тем поначалу слово «ό δημιουργός, ου» у греков обозначало мастера-ремесленника. Оно и понятно: первый его корень — от существительного «ό δήμος, δήμου» («народ, простолюдины»), второй — от глагола «εργάζομαι» («работаю»). «Демиурги» — это те ремесленники, что жили в поселениях-общинах и работали, так сказать, на народ, обслуживая своих соседей. В некоторых государствах Древней Греции так называли выборных должностных лиц: они ведь тоже «слуги народа». Лишь со временем у древнегреческих поэтов и философов слово это превратилось в обозначение «создателя, творца» (в высоком смысле). Тогда-то уж и божество, понимаемое в возвышенно-философском смысле, стали называть Демиургом. Вождество Вообще-то «демагог» — буквально: «вождь народа». Греческое существительное «ό δημαγωγός, ου» происходит от «ό δήμος, δήμου» («народ, простолюдины») и глагола «άγω» («веду»). Поначалу так называли государственных деятелей, ориентировавшихся в своей политике на демос. Возникло у этого слова и то значение, которое филолог-классик, лексикограф Иосиф Ханаанович Дворецкий (1894-1979) сформулировал так: «своекорыстный искатель народной популярности» (Древнегреческо-русский словарь / Сост. И. X. Дворецкий. — Τ. 1: А-А. — С. 358). Оно и закрепилось в современных языках. Лицо или тело? «Подлинным “зеркалом души” было для античных греков не лицо, а тело. Вот уж чему их скульпторы и живописцы постоянно уделяли самое повышенное внимание, тщательнейшим образом прорабатывая мускулатуру торса, рук, ног, прилагая все усилия к тому, чтобы резцом или кистью передать сложные движения. Подобная разница подходов отразилась и на языковом уровне. Наверное, во всех современных европейских языках слово “лицо” сплошь и рядом употребляется в значении “человек” (даже в выражениях типа “лицам в нетрезвом состоянии вход воспрещён” и т. п.). А в Элладе в значении “человек” очень часто употреблялось, напротив, слово “тело” (soma). “Телесность” античного мироощущения не уставал подчёркивать выдающийся философ и исследователь древне¬
12 Глава 1. Время давнее непрошедшее греческой культуры Алексей Фёдорович Лосев: “Термин «тело» как раз и употреблялся в античности в значении «человек»... Вещественно-материальное тело как раз и являлось в античности субстанцией всех человеческих жизненных событий, субстанцией, так сказать, всей его судьбы”» (Суриков И. Е. Сон и смерть, тело и душа, Артеми- дор и Фрейд: заметки о некоторых специфических чертах античного греческого менталитета //Античный мир и археология: Межвуз. сб. науч. тр. / Отв. ред. С. Ю. Монахов. — Саратов, 2011. — Вып. 15. — С. 7-8. Курсив И. Е. Сурикова и А. Ф. Лосева. —В. К.). Наше официально звучащее «лицо» в значении: «личность, человек» (даже в выражениях типа «юридическое лицо», «физическое лицо», «лицо кавказской национальности») восходит к значениям латинского «persona, ае />>: «маска, личина; характер; личность, лицо». От маски — к лицу, от лица — к личности, человеку. А у греков слово «τό σώμα, σώματος» означало: «тело; человек». Всё это интересно, но дело в том, что древние греки архаической и классической эпох (VIII—VI века до н. э.; 500-334 годы до н. э.) не только физиономии, но и тела изображали весьма условно. Поэтому идеально-прекрасное тело бога, героя или выдающегося человека в скульптуре и вазописи вряд ли может отражать его индивидуальность. Идиотская приватизация Древние греки были людьми коллективистскими, с развитым чувством гражданственности. Народное собрание существовало во всех полисах, а в демократических так и вовсе было главным органом власти. Многие полисные граждане охотно пользовались своим правом судить-рядить о государственных делах, а затем голосованием определять вектор политического развития. И было в их языке слово «ό ιδιώτης, ου», которое обозначало человека частного, не интересующегося и не занимающегося общественно-государственными делами. Так могли называть простого обывателя — незнатного, заурядного. Однокоренное прилагательное — «ίδιος, α, ον» («свой, собственный; частный»), откуда некоторые современные термины, вроде: «идиолект», «идиосинкразия» и т. д. Греческое существительное вошло в латынь — «idiöta (либо же прямо с греческим окончанием, не олатинивая — idiötes), ае т» («необразованный, несведущий человек; неуч, невежда, профан»). Саратовский преподаватель и лексикограф Иван Фёдорович Синайский (1799-1870) для перевода русского «мужика» подобрал средь божественной эллинской речи, наряду с «ό άγρικός, ου», именно
Идиотская приватизация 13 его — «ό ιδιώτης, ου» (Русско-греческий словарь, сост. Иваном Синайским. — 2-е изд., испр. и доп. — Μ., 1869. — С. 309). Общественно-психологический контекст, в котором у древних греков бытовало слово «ιδιώτης», лаконично и точно характеризует культуролог Игорь Григорьевич Яковенко, крупный специалист по российской цивилизации (своё рельефнее видится по контрасту): «Античный грек исходит из примата политического, из идеи неустранимости политики как фундаментального аспекта бытия. Он принимает политику как воздух. Жизнь грека (как, впрочем, и жизнь римлянина) развёртывалась в публичном пространстве. Эта особенность античной культуры плохо схватывается российским сознанием, ибо не имеет опоры в социальном опыте. <...> Взятие на себя общественной должности и исполнение государственных обязанностей рассматривалось как свидетельство человеческой и гражданской полноценности» (Яковенко И. Российская политика — развёртывание и свёртывание // Нева. — 2008. — № 3. — С. 182). И. Г. Яковенко далее, разумеется, вспоминает о древнегреческом слове «идиот» и пишет, что у нас на Руси, в противоположность этим античным представлениям, под влиянием христианства установился доброжелательный взгляд на подобных «отстранённых» людей (например, на юродивых). У римлян в эпоху Республики было так же, как у греков — по крайней мере, до периода Гражданских войн (133-31 годы до н. э.). С точки зрения современного человека, поразительно, как у них именовались ступени политической карьеры: «cursus honörum», то есть что-то вроде «пути почестей» (вообще-то «cursus, cursus т» буквально: «бег; путь», ср.: «курс», «курсив» — «беглый» шрифт). Любопытно, как менялся смысл греческого слова, начиная, собственно, уже с латыни и далее — в современных языках, вплоть до его нынешнего, вполне интернационального, ругательного значения. Эта многозначность просматривается в заглавии знаменитого романа Ф. Μ. Достоевского «Идиот» (1868). У известного богослова протодиакона Андрея Кураева журналистка брала интервью и заметила ему, что он, дескать, не особенно сдерживается, когда высказывается о своих «коллегах по церкви». Отвечая на эту реплику, Кураев заявил: «Я официально представляюсь на своих лекциях: “Здравствуйте, я идиот”. Идиот — это никем не уполномоченное лицо, то есть он не посол какой-то державы, не наместник кого-то где-то, то есть я равен самому себе. Вот если в таком контексте я вам интересен, останьтесь, продолжим общаться, но я не позиционирую себя как оракула с небес или как посланника державы или Православной церкви. Таких в Древней Греции называли “идиотами”, и это слово я с радостью принимаю к себе» (Масюк
14 Глава 1. Время давнее непрошедшее Елена. Протодиакон Андрей Кураев: заказ на акцию Pussy Riot исходил из путинского штаба // Новая газета. — 2012. — № 85 (1 авг.). — С. 9). Современные лингвисты используют термин «идиома» взамен прежнего термина «идиотизм». Так обозначаются своеобразные выражения речи, иначе именуемые фразеологизмами. «Идиотизмами раньше называли идиомы — неразложимые сочетания слов. А потом термин показался неприличным, и его заменили другим» (Колесов В. В. История русского языка в рассказах. — 3-е изд., перераб. — СПб., 2005. — С. 83). Вот пример, относящийся к той эпохе, когда термин этот ещё употреблялся. В книге о русских пословицах историка и филолога, профессора Московского университета, преподавателя латинского языка, римской словесности и римских древностей Ивана Михайловича Снегирёва (1793-1868) сказано: «От известных нам в истории сношений россиян с Византиею и Римом... входил в союз с российским постепенно греческий и латинский язык, того и другого идиотизмы и пословицы, кои так обрусели, что усвоились отечественному слову нашему...» (Снегирёв И. Русские в своих пословицах: рассуждения и исследования об отечественных пословицах и поговорках. — Μ., 1831. — С. 67). А в латыни исходный смысл греческого «идиота» передаётся прилагательным «privatus, а, um» («частный, личный, собственный; не занимающий государственных должностей; рядовой»). Так что, если бы не столь значительное смещение смысла греческого термина, то словосочетание «идиотская приватизация» могло бы звучать тавтологично — как «масло масляное». Где совесть? Из текста, написанного православным литератором и опубликованного в консервативном, ультрапатриотическом журнале: «...B греческом языке нет такого понятия, как совесть... Русское народное богословие стоит на понятии совесть, что подразумевает участие силы духа» (Грунтовский Андрей. Разговор в письмах о материке Россия // Москва. — 2011. — №9. — С. 176. Курсив автора. —В. К.). Разбирать всерьёз этакое «народное богословие» смысла нет. Однако же любопытна убеждённость автора, что древние греки, в отличие от нашего народа-богоносца, не имели понятия о совести. Значит, отголоски давней уже интеллектуальной бучи, поднявшейся когда-то в узких кругах, распространяются всё шире и всё дальше. В скучноватые брежневские времена, в 1972 году, научный сборник по классической филологии и античной культуре оказался украшен научной статьёй известного учёного, московского филолога-классика Виктора Ноевича Ярхо (1920-2003) с феерическим назва¬
Где совесть? 15 нием: «Была ли у древних греков совесть?» Ярхо изучал древнегреческую трагедию, и в подзаголовке работы уточнялось, о чём пойдёт речь: «К изображению человека в аттической трагедии». Вот начало статьи: «Поставленный таким образом вопрос может показаться неискушённому читателю не только парадоксальным, но и противоестественным: применяя современный масштаб моральных ценностей к героям древнегреческой литературы, мы не можем не заподозрить мучений совести у Ахилла, подвергавшего осквернению тело Гектора, или у Ореста, убившего собственную мать, или у Неоптолема, вкравшегося обманом в доверие к Филокте- ту». В. Н. Ярхо напоминал: «Совесть... предполагает самооценку героя, не зависящую от осведомлённости окружающих о его поступках». И он показывал, что для героев трагедий Эсхила, Софокла и Эврипида — Федры, Геракла, Аякса, Ореста, Неоптолема — «основным движущим мотивом является не “внутренний голос”, а ориентация на объективно существующие нравственные нормы, доступные для проверки и оценки извне». То есть эти герои соотносили свои действия не с внутренним голосом совести, а с оценкой окружающих. В. Н. Ярхо завершал статью так: «Соответственно и сам человек (конечно, имеется в виду герой трагедии, мифологический персонаж. — В. К.) либо судит себя не по внутренним стимулам, а по объективному результату (Федра, Геракл), либо, страшась смерти, попросту стремится избежать всякой ответственности — и перед коллективом, и перед собой (Орест, Гермиона). Совесть и в том, и в другом случае оказывается ненужной — как самим героям древнегреческой трагедии, так и их создателям». И вывод: значит, понятие «совесть» в классической Греции ещё не было выработано (Ярхо В. Н. Была ли у древних греков совесть? (К изображению человека в аттической трагедии) // Античность и современность: к 80-летию Ф. А. Петровского / Ред. кол.: Μ. Е. Грабарь-Пассек [и др.]. — Μ., 1972. — С. 251-263). Наше нынешнее слово «совесть» является калькой греческих существительных, образованных от одного и того же корня и с одинаковой приставкой «συν-»: «τό συνειδός, συνειδότος» и «ή συνείδησις, συνειδήσεως». Корень «-είδ-/-οίδ-» обозначает знание, а приставка «συν-» — совместность действия. Латинское «conscientia, ае/» («совесть») сложено таким же образом, от корня и приставки с теми же значениями. В русский же язык существительное «совесть» вошло из древнерусского, а в древнерусский (уже с XI века) — из старославянского. Греческое «συνείδησις» и латинское «conscientia» буквально означают что-то вроде «со-ведения, co-знания», то есть совместного (с кем-то ещё) знания. Так стали называть известные всем людям, общепризнанные нормы поведения. И только в более позднем,
16 Глава 1. Время давнее непрошедшее христианском, понимании это нечто вроде осознания «Божьего гласа» в грешном человеке. По объяснению филолога-слависта Татьяны Ивановны Бендиной, совесть в старославянском языке — «это совместное знание (со-знание) или совместное с Богом (о)со-знание своей жизни, способность отдавать себе отчёт в своих деяниях и поступках...» (Бендина Т. И. Средневековый человек в зеркале старославянского языка. — Μ., 2002. — С. 249-250). А по словам лингвистки Нины Давидовны Арутюновой, «в основе концепта совести... лежит идея “совместного знания (co-знания)”»; «в русском языке со-весть и co-знание являются этимологическими дублетами» (Арутюнова Н. Д. О стыде и совести // Логический анализ языка: языки этики / Отв. ред.: Н. Д. Арутюнова [и др.]. — Μ., 2000. — С. 70, 72. Курсив автора. —В. К.\ Специалист по древнерусской культуре Гелиан Михайлович Прохоров изучил развитие этих дублетных слов — «совесть» и «сознание». Первое из них — древнее: «до переводов с греческого слово съвЬсть в славянском языке не существовало». А второе в его современном значении существует только со второй четверти XIX века (Прохоров Г. Μ. Древнерусское съвЪсть и современные русские слова совесть и сознание: (заметки историка культуры) // Тр. Отд. древнерусской литературы. — СПб., 2004. — Т. 55 / Отв. ред. Л. В. Соколова. — С. 523-535. Исходный вариант статьи вышел по-болгарски в 1973 году. Статья положена в основу 1-й главы с названием «СъвЪстпь / совесть, сознание и сознательность» в его книге: «Некогда не народ, а ныне народ Божий...» : Древняя Русь как историко-культурный феномен. — СПб., 2010. — С. 8-28). Исконное, дохристианское значение этих терминов ориентировано на внешнее, коллективное знание должной нормы, исходящее от окружающих людей или же от грозных сверхъестественных сущностей, а не на своё собственное осознание и внутреннее нравственное убеждение. За пределами христианского культурного ареала (и, наверное, даже шире: авраамического ареала, включающего также культуры, основанные на иудаизме и исламе) привычное для нас понятие «совесть» может отсутствовать. Например, в китайском обиходе нет этого понятия, и, скажем, сделки и договоры принято заключать при свидетелях. Древнегреческий поэт Гесиод, живший, по-видимому, в VII веке до н. э., советовал поступать так же: «С братом, — ис тем, как бы в шутку, дела при свидетелях делай» (Hes. Opera et dies. 371. Пер. с древнегреч. В. Вересаева). Вот и русские люди в последние век-полтора всё больше становятся ориентированными на внешние условия, обстоятельства, договорённости, на мнение окружающих, а не на твёрдую внутреннюю убеждённость, подсказывающую морально допустимые действия.
Где совесть? 17 Американская исследовательница-антрополог Рут Фултон Бенедикт (Ruth Fulton Benedict, 1887-1948), занявшись в годы Второй мировой войны изучением национальной психологии таких, весьма отличающихся от европейцев и североамериканцев, врагов Соединённых Штатов, как японцы, подметила существенное различие в том, как именно происходит регулирование повседневного поведения в обществах разных типов («The Chrysanthemum and the Sword», 1946; см. её книгу по-русски: Бенедикт Р. Хризантема и меч: модели японской культуры. — Μ., 2004; 2-е изд.: Μ.; СПб., 2013). С тех пор у специалистов по культурной антропологии принято делить человеческие сообщества на те, которые, подобно японскому, основаны на «культуре стыда» («shame-culture»), и те, что, подобно тогдашнему европейскому и североамериканскому, основаны на «культуре вины» («guiltculture»). Первые — это такие, где самоощущение человека принимает в расчёт, прежде всего, реакцию окружающих людей. И если что-то в поведении человека не так, как должно, то ему стыдно — оттого стыдно, что он не соответствует принятым в обществе нормам. Для него важно, как его оценивают окружающие, значима его репутация. То есть «культура стыда» соотносится с идеями чести и славы. Сообщества же, где господствует «культура вины», устроены таким образом, что поведение индивидуума ориентируется на внутренние, воспринятые человеком, убеждения, ценности и нормы. И здесь гораздо существеннее становится то, что принято называть совестью. Учёными уже отмечалось, что в Греции начала I тысячелетия до н. э. заметен постепенный процесс перехода от «культуры стыда» к «культуре вины». Например, во 2-й главе знаменитой книги британского филолога-классика Эрика Робертсона Доддса (Eric Robertson Dodds, 1893-1979) «Греки и иррациональное» («The Greeks and the Irrational», 1951; имеются русские переводы: СПб.: Алетейя, 2000; СПб.: Университетская книга, 2000) речь идёт о послегомеровской Греции, рассматриваются письменные источники эпохи архаики (VIII—VI века до н. э.) и некоторые авторы V века до н. э. Эта глава называется: «От культуры стыда к культуре вины». Гомеровское общество, безусловно, основано на «культуре стыда»: герои Гомера, прежде всего, стремятся к славе. А эта слава выражается в уважении, почтении, преклонении, в воспевании подвигов героя современниками и потомками. В конечном счёте, главное для благородного мужа — отношение к нему других людей. Позже ситуация меняется. Дискуссия об античной «совести» в антиковедческой науке вообще-то началась задолго до выступления В. Н. Ярхо. Об «отсутствии совести» у древних греков некоторые учёные подробно писали ещё в первой половине XX века. И после статьи В. Н. Ярхо это утверждение осмыслялось и разъяснялось, например, так: «Понятие совести
18 Глава 1. Время давнее непрошедшее практически не было известно античности. Античная этика сугубо рационалистична и натуралистична. Её мало интересовало субъективное отношение человека к своему поведению; важнее было установить, насколько это поведение подходит под объективный, разумный, надындивидуальный стандарт» (Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии: латинская патристика. — Μ., 1979. —С. 325-326). Правда, такие обобщения («не было известно античности», «античная этика сугубо рационалистична») слишком неточны. Античность весьма разнообразна, многоцветна, сложна, и даже одна только раннегреческая цивилизация не может сводиться к несколько упрощённым схемам. Вот, к примеру, ещё и такое суждение — из статьи со странным в этом контексте подзаголовком: «На вопрос о самом существовании античной совести, по нашему мнению, следует без колебаний ответить утвердительно». Впрочем, согласно этому автору, в античности более заметна и более развита была иная категория — рациональное правовое мышление, то есть человеческие действия осмыслялись прежде всего с точки зрения общепринятых правил. И античное моральное сознание отличалось правовым характером: «“Сфера” христианской совести значительно превышает “сферу” всякого правового сознания, и с этой точки зрения античный моральный закон и античная совесть совершенно неморальны и “бессовестны”. Именно здесь таятся корни настороженной предвзятости, побудившей ряд исследователей отказать античности в “совестливости”» (Столяров А. А. Феномен совести в античном и средневековом сознании: (к постановке проблемы) // Историко-философский ежегодник. 1986 / Отв. ред. Н. В. Мотрошило- ва. — Μ., 1986. — С. 31, 34). Так что сам по себе вывод В. Н. Ярхо вполне приемлем. Но надо иметь в виду, что Ярхо сознательно ограничивался материалами аттической трагедии, считая их вполне показательными для характеристики тогдашнего греческого мировоззрения. Хотя, с другой стороны, у нас слишком мало источников, которые бы могли осветить столь тонкие душевные движения простых людей (а не героев трагедий и не великих писателей-мудрецов, которые были авторами этих трагедий и интерпретаторами архаической мифологии). Демонический философ Это Сократ, знаменитый философ, живший в V веке до н. э. в Афинах. Может быть, странно звучит выражение «демон Сократа». Но он сам говорил друзьям, что иной раз слышит голос этого «демона». И когда в 399 году до н. э. Сократа привлекли к суду, то одним из пун¬
Демонический философ 19 ктов обвинения было то, что он, не почитая полисных богов, вводил, дескать, новых — ну, хотя бы того «демона», которого он так уважал и всегда слушался. Вот как об этом повествует вообще-то неплохое справочное пособие, подготовленное группой восточногерманских (как бы сейчас сказали, «коммунистических») учёных-античников: «Представители распадающейся афинской рабовладельческой] демократии приговорили С[ократа] к смерти по ложному обвинению в растлении юношества и поклонении “новым богам” (его заставили выпить чашу с ядом)» (Словарь античности / Сост. Й. Ирмшер в сотрудничестве с Р. Йоне; отв. ред. В. И. Кузищин. — Μ., 1989. — С. 535). Словом «ό, ή δαίμων, δαίμονος» древние греки называли некое сверхъестественное существо, которое принадлежало к «иному миру» и при этом могло влиять на людей. Оно не было обыденным, явным и ясным божеством с именем собственным («ό, ή θεός, θεού»). Не было оно и вполне понятным для простых людей полубогом-героем, который перешёл в «иной мир» и мог подавать оттуда помощь людям («ό ήρως, ήρωος»). Это существо представлялось чем-то трудноуловимым, неоформленным — некой божественной эманацией или чем-то вроде личного ангела. Древние римляне называли подобное же личное божество «гением» («genius, i т»). Они считали, что каждый мужчина имеет своего собственного «гения» (а женщины находятся под покровительством Юноны, богини семьи). Иногда думали, что у каждого человека — два «гения», добрый и злой, которые и руководят его действиями. Предполагалось, что «гении» бывают не только у отдельного человека, но также у корпораций, воинских подразделений и даже у местностей (ср. выражение «genius loci» — «гений места»). Этот внутренний голос в некоторых случаях и диктовал Сократу, как ему надлежит поступать. Например, велел ему отказаться от политической деятельности (так что Сократа вполне можно называть «идиотом» — «ό ιδιώτης, ου»). В очерках о Сократе и суде над ним историк-античник Эдуард Давидович Фролов писал, что в то время как современники философа «по традиции продолжали общаться с богами и угадывали их волю исключительно через обряды, через разного рода внешних посредников — жрецов, жертвы, приметы, Сократ сумел услышать голос бога в собственной душе, а стало быть, задолго до стоиков и обнаружить бога в себе» (Фролов Э. Д. Факел Прометея: очерки античной общественной мысли. — 2-е изд. — Л., 1991. — С. 265). Впрочем, в беседах с друзьями и учениками Сократ чаще упоминал не «δαίμων», а «τό δαιμόνιον, ου» — нечто совсем уж неопределённое и в среднем роде (а иногда использовал это слово как прилагательное в сочетании с существительными — имея в виду, например, «божественное» знамение или проявление).
20 Глава 1. Время давнее непрошедшее Поэтому некоторые учёные, рассказывая о Сократе, предпочитают использовать слово «демоний», а не «демон». Конечно, встречается и такое написание по-русски — «даймон» Сократа. Тогда можно избежать двусмысленности и излишней «демонизации» (в стиле Μ. Ю. Лермонтова и Μ. А. Врубеля) Сократова внутреннего голоса. В общем, прочесть слово «δαίμων» можно по системе итацизма (тогда получится «демон») либо по системе этацизма (тогда получится «даймон»). А вот в христианской традиции нейтральное греческое слово, широко использовавшееся поэтами и учёными, стало чаще пониматься в негативном смысле — как злой дух, бес. В таком, скорее негативном, значении оно прижилось на отечественных суглинках да чернозёмах. И пошло в народ. У Николая Семёновича Лескова в романе «Некуда» (1864), действие которого происходит с конца 1850-х годов и до 1864 года, есть эпизод, в котором живущие в доме-коммуне петербургские социалисты испугались громкого топота на лестнице. Они решили, что явилась полиция, а на самом деле это топотал мужик-привратник Мартемьян Иванов, сопровождая мелочного торговца, который зашёл напомнить «гражданам», что те 40 рублей ему задолжали. «— И твой муж, Марфа, тоже хорош, — продолжал Белоярцев, — лезет, как будто целый полк стучит. — Батюшка мой, да у него, у моего мужа, сапожищи-то ведь демоны, — оправдывала Марфа супруга. — Демоны! демоны! отчего же... Белоярцев по привычке хотел сказать: “отчего же у меня сапоги не демоны”, но спохватился и, уже не ставля себя образцом, буркнул только: — Пусть другие сделает. Нельзя же так... тревожить весь дом своими демонами». Несколько позже этот Мартемьян не смог пробежаться за повозкой, на которой, как показалось обитателям дома, воры увозили похищенные у них вещи. Жена его, Марфа, и тут заступалась за мужа: «Он бы и всей своей радостной радостью рад, да где ж ему догнать лошадь! Когда бы у него была обувка, как у добрых людей, ну ещё бы, а то ведь у него сапожищи-то —демоны неспособные». В это самое время «Мартемьян Иванов посидел среди улицы, вздел предательски свалившегося с ноги неспособного демона и, разведя врозь руками, в унынии пошёл назад, чтобы получить новые инструкции» (Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. — Μ., 1956. — Т. 2: Некуда: Роман в трёх книжках. — С. 646, 703). Инспектор народных училищ, лингвист и этнограф Василий Константинович Магницкий (Велелепов, 1839-1901) в составлен¬
Неделимость 21 ный им обширный словарь уржумского диалекта вписал такое: «Демон проклятой. Брань» (Магницкий В. Особенности русского говора в Уржумском уезде, Вятской губернии: (сб. областных слов и выражений). — Казань, 1885. — С. 17). А в 1950 году в селе Вожгалах Ку- мёнского района Кировской области записан глагол «демониться» (с ударением на первом слоге) со значением «безобразничать». Вот пример его употребления: «Демонятся демоны, учительнитца-та растраивалася с има» (Словарь русских народных говоров / Гл. ред. Ф. П. Филин. — Л., 1972. — Вып. 7: Гона — Депеть. — С. 349). Значит, жившие в Вятском крае мужики да бабы запросто обзывались этакими словами. А в Костромской губернии начала XX века «демони- цей» называли живший в воде женский мифологический персонаж, который в иных краях именовали русалкой (Там же). Всё же интересно, что термин «демон», в отличие от его исконного славянского синонима «бес», в старославянских и церковнославянских текстах мог употребляться не только негативно, но и вполне нейтрально, соответствуя слову «бог» и производным от него. «Таким образом, у грецизма (“демон”. — В. К.), по сравнению с его славянским синонимом, отрицательная оценочность была выражена слабее, и эта его особенность сказалась на последующей истории слова» (Пичхадзе А. А. О функционировании греческих книжных заимствований в древнерусском языке // Русский язык в научном освещении. — 2007. — № 1 (13). — С. 76). Однако же в народе, кажется, было иначе: «демон» и производные от него стали словами резко отрицательными. Неделимость Атомистика — античное учение об атомах как основе материи — считается важнейшим достижением науки. Многие сейчас восхищаются тем, что задолго до открытий современной науки античные философы каким-то способом сумели выяснить, что всё состоит из мельчайших частиц — атомов. На деле всё куда проще. Древнегреческие философы высказывали различные догадки о первооснове всего сущего. То ли это вода, то ли огонь, то ли эфир... Такие рассуждения были умозрительными, они строились только на логических предположениях, и проверка теорий с помощью приборов не предусматривалась. Когда усилиями философов Левкиппа (V век до н. э.) и Демокрита (V-IV века до н. э.) в эти споры было введено понятие «атом», то, собственно, никакого прорыва в изучении природы не случилось. Просто подобрали подходящий термин «ατομος, ατομον» (буквально: «неделимый»; это так называемое прилагательное двух окончаний, то есть
22 Глава 1. Время давнее непрошедшее у него для форм мужского и женского рода имеется одно окончание («-ος»), а для среднего — другое («-ον»)). Мысль понятна: если всё окружающее нас состоит-таки из чего-то мельчайшего, то явно должен найтись предел делимости этих частиц. Если бы такого предела не существовало, то не существовало бы и самой материи. Тогда появляется резон обозначить микрочастицу материи словом «неделимое» — и закончить спор. Хороним Украинско-русский писатель Василий Трофимович Нарежный (1780-1826) в изданном впервые в 1824 году романе («малороссийской повести») «Бурсак» описывал случай, когда к главному герою — семинаристу-бурсаку Неону, от лица которого ведётся повествование, — приехал из родного села пастух по имени Вакх с известием, что отец Неона, дьячок, при смерти. Пастух сказал, что с отцом произошло несчастье, «ибо без несчастного случая он мог бы прожить ещё очень долго». Неон, который в своей семинарии изучал латынь, риторику, философию, богословие, вопросил пастуха, невольно перейдя на привычный возвышенный слог: «Случая? — вскричал я, — случай, или судьба, или то, что мы, учёные, называем fatum turcicum». Турки-мусульмане считались фаталистами, так что «fatum Turcicum» (буквально: «турецкая судьба, турецкий рок», даже «турецкая судьбина») — очевидно, особенно тяжкая и неотвратимая судьба. Когда же они отправились в дорогу, то Неон стал обстоятельно расспрашивать пастуха о случившемся с отцом. «— В чём же заключается тот несчастный casus, который преждевременно доводит отца моего до вод Стигийских? Вакх молчал. — Каким определением рока, — продолжал я спрашивать, - отец мой должен последовать сыну Майну, который передаст его с рук на руки угрюмому Хорону? Вакх продолжал хранить молчание. — Естественные ли силы или сверхъестественные, — возвыся голос, спросил я, — указывают отцу моему берега реки Леты, из коей испив воды он навеки забудет и своё дьячество, и сына Неона, и кри- лос, и колокольню?» Только когда «такой стоицизм» спутника привёл учёного бурсака в отчаяние, он задал вопрос по-простому: «Скажи, пожалуй, отчего отец мой сделался болен и близок к смерти?» И пастух Вакх наконец стал отвечать ему (Нарежный В. Т. Бурсак, малороссийская повесть // Нарежный В. Т. Соч.: В 2 т. — Μ., 1983. — Т. 2: Романы и повести. — С. 32-33. Курсив автора. — В. К.).
Хороним 23 Латинское существительное «casus, casus т» означает: «падение; погрешность; случай», а как грамматический термин — «падеж». Собственно, в этом специальном значении и латинское «casus», и русское «падеж» являются кальками древнегреческого «ή πτώσις, πτώσεως» (буквально: «падение»), образованном от глагола «πίπτω» («падаю»). С отцом-дьячком, как выяснил наконец Неон, случился именно «casus»: выпив на зимний Николин день (6 декабря по старому стилю), он полез на колокольню, стал мешать пономарю звонить, и тот (конечно же, пьяный тоже) спихнул его по лестнице вниз, отчего бедняга получил переломы и сильные ушибы. «Воды Стигийские» — это воды загробной реки Стикс из древнегреческой мифологии («ή Στύξ, Στυγός», буквально: «река ужаса», от глагола «στυγέω» — «чувствую ужас, отвращение»). В следующем риторическом пассаже помянуты «берега реки Леты» — другой загробно-мифической реки, глоток воды из которой приносил умершим забвение их земной жизни («ή Λήθη, Λήθης», буквально: «забывание, забвение», от глагола «λανθάνω» — «являюсь скрытым, остаюсь незамеченным; предаю забвению»). «Сын Майн» — это, конечно же, Гермес (ό Ερμής, Έρμου), сын верховного бога Зевса и нимфы Майи. Обязанностью Гермеса было провожать души умерших в загробное царство — Аид. Вообще Неон очень старался блеснуть риторической премудростью, он даже созвучия использовал: «доводит отца моего до вод Стигийских» (курсив мой. —В. К.). Особо отмеченный автором «Хорон» — это искажённое и ославя- ненное имя мифического перевозчика душ через загробную реку Харона («ό Χάρων, Χάρωνος»). Так в речи украинского бурсака из романа В. Т. Нарежного древнегреческий Харон становится похоронным агентом. А «хороним» из заголовка к этой заметке — не глагол, а существительное. Лингвисты, среди прочего, занимаются ономастикой, то есть изучают имена собственные. Термин «ономастика» — от греческого «ή ονομαστική τέχνη» (что-то вроде «искусства называния»). «То όνομα, ονόματος» — это «имя; название». Диалектная форма существительного «όνομα» — «όνυμα» (поэтому у филологов имена собственные могут называться «онимами»). Среди имён собственных, которые изучаются ономастикой, например, топонимы («ό τόπος, τόπου» — «место»), антропонимы («ό άνθρωπος, ου» — «человек»), зоо- нимы («τό ζώον, ζώου», иногда чуть иначе: «τό ζώον, ζώου» — «животное»), астронимы («ό άστήρ, άστέρος» и «τό άστρον, άστρου» — «звезда»). А среди топонимов имеются урбанонимы (от латинского «urbs, urbis/» — «город»), гидронимы (от греческого «τό ύδωρ, ΰδατος» — «вода») и т. д. Ну, и «хоронимы» тоже. Это названия сельских объектов, от греческого «ή χώρα, χώρας» — «страна, земля; сельская местность».
24 Глава 1. Время давнее непрошедшее Цивилизация досуга Древнерусский глагол «упражняти ся», однокоренной с существительными «праздность» и «праздник», первоначально имел значение «быть свободным (от дела, работы)». Но, как известно, у него появилось значение «упражняться, тренироваться». Это потому, что словом «упражняти ся» в древнерусских текстах переводили греческий глагол «σχολάζειν». А этот глагол (в основной форме — «σχολάζω») связан с существительным «ή σχολή, σχολής». Существительное «σχολή» у древних греков означало: «досуг, свободное время», глагол «σχολάζω» — «имею досуг, являюсь не занятым чем-либо». Вот и в древнерусском для передачи этого понятия подобрали слово с корнем, обозначавшим праздность, незанятость — «упражняти ся» (см.: Копыленко Μ. Μ. О греческом влиянии на язык древнерусской письменности: семантические и фразеологические кальки // Русская речь. —1969. — № 5. — С. 101). Профессор Э. Д. Фролов в книге «Факел Прометея», посвящённой общественно-политической и творческой жизни древних греков, первую (и, по сути, вводную) главу назвал так — «Цивилизация досуга». В ней он писал: «В античном мире отличительным качеством свободного человека считалось в принципе обладание досугом, и замечательно, что одно и то же слово у древних греков — “схоле” — обозначало и свободное время, и интеллектуальные занятия, которыми мог заниматься свободный человек (отсюда, через средневековое посредство, и наше слово — “школа”). Сложившаяся в античном обществе ситуация создавала исключительно благоприятные условия для творческого труда свободных людей, для развития своеобразной духовной культуры, которая соответственно социальной природе своих создателей была столь же народной, сколь и аристократической. Следствием интенсивной интеллектуальной и художественной деятельности был расцвет философии, истории, поэзии, искусства, архитектуры и пр[очего]» (Фролов Э. Д. Факел Прометея: очерки античной общественной мысли. — 2-е изд. — Л., 1991. — С. 12. См. также: Феномен досуга в античном мире / Под ред. Э. Д. Фролова.—СПб., 2013). И действительно, слово «σχολή» с исходным значением: «свободное время» — стало означать также: «занятие на досуге, учёная беседа; учебное занятие, упражнение; сочинение, трактат; школа». Слово это вошло в латынь — «schola, scholae/» («учёное собеседование, лекция; школа; научное направление»), а из латыни попало во многие европейские языки. В таком развитии значений — от безделья к учебному делу — проглядывают мировосприятие и образ жизни древних греков. Они, подобно джентльменам традиционной Ан¬
Показывать фиги 25 глии, предпочитали заниматься чем-либо интересным для души, а не по принуждению и не ради заработка. Интересно, что от русского существительного «досуг» образованы и такие слова, что означали «навык, мастерство»: «человек с досугом или конь с досугом» — значит, «с уменьем или с особенно добрыми качествами»; «досужий» («умеющий, способный к делу, ловкий, искусный, хороший мастер своего дела или мастер на все руки»); «досужесть, досужество, досужство» («уменье; ловкость, способность к делу, к мастерству» и фраза: «Досужество дороже досуга»); «досужествовать» («заниматься временно по найму мастерством, ремеслом») (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. — Μ., 1956. — Т. 1: А-3. — С. 481). Последнее приведённое здесь слово с его толкованием, кажется, поясняет развитие значения: от свободного времени — к навыку, мастерству. Основное занятие русского крестьянина в старину — земледелие. И если он, кроме того, чаще всего зимою, принимался на досуге за какие-либо промыслы или ремёсла, то разумное проведение досуга приводило к мастеровитости. В русских народных говорах прилагательное «досужий» могло означать: «трудолюбивый, прилежный; затейливый; находчивый, изобретательный; бойкий, разбитной; смелый, отважный; любопытный» (Словарь русских народных говоров / Гл. ред. Ф. П. Филин. —Л., 1972. — Вып. 8: Дер — Ерепениться. — С. 150). Разница с древними греками, пожалуй, в том, что у тех понятие «свободное время» стало обозначать учёбу, науку, школу, а у русских на основе такого понятия возникали слова, указывавшие на умелые навыки физической работы. Показывать фиги В «Искре» — популярном русском сатирическом журнале, который выходил (с перерывами из-за цензурных притеснений) с 1859 по 1873 год, было принято переиначивать фамилии тогдашних знаменитостей, попадавших на острое перо демократически настроенных публицистов. Редактора газеты «Московские ведомости» и журнала «Русский вестник» — публициста, учёного, общественного деятеля Михаила Никифоровича Каткова (1818-1887) — там обычно именовали «Сикофантовым». Это было прозвище оскорбительное, намекавшее не просто на его охранительные, консервативные взгляды, но и на тесную близость властям, которые постоянно преследовали слишком уж вольнолюбивые выступления демократов-искровцев. Действительно, книжное слово «сикофант» в современных языках означает доносчика. Слово это греческое («ό συκοφάντης, ου»).
26 Глава 1. Время давнее непрошедшее Его происхождение не вполне ясно, хотя и сами древние, да и многие современные знатоки объясняли, что сикофант буквально означает: «показыватель фиг». «Фига» («τό σύκον, σύκου») здесь — это плод фигового дерева (смоковницы). Эти «фиги» иначе называются смоквами, винными ягодами, инжиром. Кстати, русское слово «фига» происходит от латинского названия дерева смоковницы, которое звучит так привычно: «ficus, fici f» (также «ficus, ficus/»). И появившееся с середины XIX века в русском языке слово «фига» в значении «кукиш» — то же самое слово, которое сперва обозначало лишь съедобный плод, и только. А второй корень греческого слова «сикофант» восходит к глаголу «φαίνω» («показываю, обнаруживаю; выявляю»). В Древней Греции судопроизводство в гораздо большей степени, чем ныне, основывалось на личной инициативе заинтересованных граждан. Не было государственных обвинителей вроде наших прокуроров: тот, кто мог и хотел, — он и заявлял на обидчика. В демократических Афинах полисом (то есть обществом и государством) поощрялась личная инициатива в общественно значимых судебных делах. В афинском праве V-IV веков до н. э. практиковалась «жалоба на противозаконие» («[ή] γραφή [τών] παρανομών»). Каждый гражданин мог выступить со специальным заявлением, что принятый народным собранием закон противоречит законодательству (так сказать, неписаной конституции демократического государства) или же он проведён с нарушением установленного порядка. Тогда действие закона приостанавливалось, и начиналось разбирательство в народном суде Афин — гелиэе («ή ηλιαία, ήλιαίας»). Если заявление признавалось справедливым, то закон отменялся, а его инициатор подвергался наказанию за то, что ввёл демос в заблуждение. Впрочем, когда по итогам судебного процесса правомерность закона подтверждалась, то гражданин, возбудивший «жалобу на противозаконие», тоже наказывался. По объяснению древних авторов, «сикофантами» поначалу называли тех, которые, дескать, доносили на людей, нарушавших запрет на вывоз из Аттики фиг. А потом прижившееся словечко стали применять для обозначения всякого доброхота-доносчика. Афинские сикофанты обычно бывали вымогателями: нередко они, как это впоследствии практиковал и Остап Бендер, собирали компромат и предъявляли его своей жертве, шантажируя и требуя откупных. Ещё сикофантом могли назвать того, кто возбуждал такой иск, по которому обвинитель получал часть штрафа. Или того, кто обвинял кого-либо за деньги, то есть был, скажем так, обвинителем- наёмником. Профессиональное доносительство вызывало у современников- афинян бурю осуждающих эмоций. По наблюдениям специалистки
Показывать фиги 27 по судопроизводству в древних Афинах Татьяны Владимировны Кудрявцевой, сикофанта называли «дурным» и «подлым», его клеймили «зверем», «дикарём», «злодеем», «святотатцем», «чумой», «варваром», «всеобщим врагом». При этом «сладить со злом сикофант- ства афинская демократия так и не захотела, но даже если бы захотела, вряд ли смогла бы: чтобы искоренить его, надо было менять всю судебную систему, построенную на добровольной инициации иска и добровольном обвинении». И далее: «Профессиональное доносительство удачно вписывалось и в контекст социально-политических отношений: демос утверждал таким образом свою власть над элитой, осуществлял своеобразный контроль над нею, заставляя её богатых и знатных представителей трепетать при виде выискивающих свою добычу сикофантов». Однако, по её мнению, «ни о какой позитивной роли сикофантов для афинской демократии говорить не приходится» (Кудрявцева Т. В. Народный суд в демократических Афинах. — СПб., 2008. — С. 190,196, 200). Что же до Μ. Н. Каткова, то едва ли его можно было обвинять в примитивном корыстолюбии. Столь обидное прозвище в устах публицистов-демократов намекало на иное —на его политическую ангажированность: ведь и у античных сикофантов самыми действенными угрозами были обвинения в общественно-политических преступлениях — государственной измене, религиозном нечестии и т. п. Надо только иметь в виду, что в эпоху расцвета полисной жизни, при заинтересованности большинства в общественных делах, при полисном патриотизме, гражданственности, коллективизме — тогда само обращение гражданина к властям не было столь одиозным, как в позднейшие времена. Во всяком случае, если сообщалось о готовящемся или свершившемся злодеянии, особенно направленном против большинства, против граждан и их общего дела (ср. латинское выражение «res publica»), то это нередко представлялось правильным и морально приемлемым поступком. Мол, если мы в интересах большинства запретили вывозить фиги, то и поделом ему!.. Правда, судя по всему, словом «сикофант» с самого начала стали называть людей беспринципных. А если смотреть шире, то изменение отношения к доносам может быть явным признаком упадка гражданской инициативы и — в противоположность ей — симптомом распространения эгоистичного корыстолюбия и подлости. В русском уголовном жаргоне XIX века было словечко «фига» в резко негативном смысле: «сыщик, шпик; доносчик». Очевидно, на такое значение повлиял тот самый книжно-школярский термин «сикофант» — значит, без лингвистического участия школяров не обошлось. А ведь и вправду: в России на протяжении многих веков доносительство (по крайней мере, среди простого народа) считалось
28 Глава 1. Время давнее непрошедшее неприличным и презренным. У нас, в отличие от полисной Греции и от современного Запада, государственная власть в народе никогда не считалась «своей». А потому апеллировать к ней, особенно для усмирения кого-либо из «своих» — к примеру, разбушевавшегося соседа, подростка-воришку, дворового хулигана или неверного супруга, — такое казалось недопустимым. И уж вовсе не пришло бы в голову сообщить о каком-нибудь транспортном зайце-безбилетнике или автомобильном лихаче, тем более что и сам-то наш гражданин обычно с сочувствием относится к нарушителям этаких «чужих», бездушно-казённых, установлений. Лошадиная фамилия В России лошадь была преимущественно рабочим животным: её держали ради пахоты и перевозки тяжестей, да ещё на ней вывозили на поля навоз — удобрений в наших краях вечно не хватало. Поэтому крестьяне непременно старались заводить в своих хозяйствах лошадей. Вот и русская фамилия Конев — крестьянская, да и вообще не слишком частая: не так уж престижно было называться «лошадиной фамилией». В античное же время поля обычно пахали на быках и волах, и там лошади нужны были для быстрого передвижения верхом, для охоты, спорта, войны. И они очень высоко ценились, стоили дорого, их приобретали честолюбивые и богатые аристократы. Недаром существовало множество имён, образованных от древнегреческого слова «ό ίππος, ίππου» («лошадь, конь»). Эти имена считались звучными и аристократическими: Гиппий, Гиппарх, Гиппократ, Гиппо- ник, Филипп, Аристипп, Хрисипп, Ипполит и т. д. В комедии «Облака» древнегреческого драматурга-комедиографа Аристофана, которая была поставлена в Афинах в 423 году до н. э., речь идёт о старике Стрепсиаде и его сыне Фидиппиде. Стрепсиад скуповат, а сынок живёт не по средствам, проматывает деньги на конских состязаниях. Старик жалуется зрителям: Позднее сын вот этот родился у нас, Ох, у меня и у любезной жёнушки. Тут начались раздоры из-за имени. Жене хотелось конно-ипподромное Придумать имя: Каллипид, Харипп, Ксантипп. Я ж Фидонидом звать хотел, в честь дедушки. Так спорили мы долго; согласясь потом, Совместно Фидиппидом сына назвали. Ласкала мать мальчишку и баюкала: «Вот вырастешь, и на четвёрке, в пурпуре,
Украшательство 29 Поедешь в город, как Мегакл, твой дяденька». Я ж говорил: «Вот вырастешь, и коз в горах Пасти пойдёшь, как твой отец, кожух надев». Но слов моих сыночек не послушался, В мой дом занёс он лихорадку конскую. (Aristoph. Nubes. 60-74. Пер. с древнегреч. А. И. Пиотровского.) Имя, которое родитель хотел дать сыну, происходит от глагола «φείδομαι» («жалею, скуплюсь, бываю бережливым»). А жена предлагала «конно-ипподромное» имя, второй частью которого было бы слово «ίππος». В итоге получилось бессмысленно-забавное «о Φειδιππίδης, ου», в котором соединились оба значения — и скуповатое, и лошадиное. Правда, судя по всему, имена такого типа и вправду бывали: в греческой поэзии классической эпохи встречается словосочетание, означающее «оберегая коней». В древних индоевропейских традициях конь ассоциировался с доблестью, воинственностью, славой, богатырством. Так что коней нужно было беречь (см.: Валянтас С. Двусоставные антропонимы — реликты поэзии балтов // Балто-славянские исследования / Отв. ред. серии В. В. Иванов. XVI: Сб. науч. тр. — Μ., 2004. — С. 202). Украшательство Греческое слово «ойкумена» («ή οικουμένη, ης») — буквально: «заселённая» земля или «населённая» территория. Это греческое существительное по своей форме является причастием настоящего времени, медиально-пассивного залога (participium praesentis medii- passivi) от глагола «οίκέω» («живу, обитаю»). При этом причастии подразумевалось существительное «ή γή, γης» («земля»). Обычно ойкуменой называли пространства, известные древним грекам, населённые ими и прочими цивилизованными людьми. Сходное выражение было и у древних римлян, они в таких случаях поминали «римский круг» — «orbis Romänus», имея в виду «круг земель» («orbis terrarum»). Калька греческого «ойкумена» в старославянском языке — это и есть наше слово «вселенная». Любопытно, что в последние века словом «вселенная», вопреки его буквальному смыслу, мы стали называть пустынный и безжизненный космос. «Космос» — тоже греческое слово («ό κόσμος, κόσμου»), обозначавшее миропорядок и мироздание, то есть, в общем, соответствующее теперешнему его пониманию. Интересно тут вот что: по происхождению греческое «κόσμος» связано с понятием красоты: ведь тем же словом называли наряд, украшение. Это существительное восходит к глаголу «κοσμέω» («выстраиваю; привожу в порядок; укра¬
30 Глава 1. Время давнее непрошедшее шаю»). Очевидно, древние греки, обозревая ночное небо, видели там не пугающе-манящую пустоту, как многие из нас, а изящную стройность и соразмерность — именно то, что они и соотносили с понятием красивого и с корнем «κοσμ-». Так было, по крайней мере, с VI века до н. э., когда жил знаменитый математик и философ Пифагор, который, кажется, первым употребил слово «κόσμος» в этом новом значении. А в текстах Нового Завета оно употреблялось в том числе и для обозначения людских множеств. Так и в новогреческом языке, где существительное «о κόσμος» имеет значение: «народ, люди». Измышленный тремя писателями (А. К. Толстым, А. Μ. Жемчужниковым и В. Μ. Жемчужниковым) литератор-графоман Козьма Прутков в «Мыслях и афоризмах» изрёк: «Человек! Возведи взор свой от земли к небу, — какой, удивления достойный, является там порядок!» (Прутков Козьма. Полное собрание сочинений. — Μ.; Л., 1965. — С. 147). Прутков, хоть и был чиновником — директором Пробирной палатки, однако, подобно многим поэтам того времени, любил щегольнуть античным стилем и латинским словцом. Скажем, предуведомления к некоторым своим произведениям он заканчивал указанием точной даты и после русского слова «год» ставил в скобках выписку из латинского словаря. Это выглядело, например, так: «11 августа 1860 года (annus, i)». Вот и в этом афоризме Козьма Прутков следовал мудрому античному миросозерцанию. Получается, что слово «косметика» («ή κοσμητική τέχνη», то есть что-то вроде «искусства украшать») не просто созвучно, а и родственно «космосу». Оба слова: и «космос», и «косметика» — в русском языке недавно, с первой половины XIX века. А прежде греческое «κόσμος», встречавшееся в христианских текстах, переводили на древнерусский как «красота», «мир», «свет». А по-нашему получается так: косметика спасёт космос! Седалище душевных аффектов «Рассматривая историю европейской древней, т. е. греческой, философии, мы видим, что на первых порах и затем ещё — очень долго — душу никак не могут отличить от тела, смешивают их» (Бобров Е. А. Психологические воззрения древних греческих философов. — 2-е изд., испр. и доп. — Варшава, 1910. — С. 4). Душа пребывала в той или иной части человеческого тела. И само понятие души отличалось в древности от того, что стали разуметь впоследствии, под влиянием философии и развитых религиозных систем, вроде христианства. Вот словарная статья из проверенного и надёжного гимназического пособия: «Φρήν, р[одительный падеж] φρηνός, ή, собственно
Седалище душевных аффектов 31 значит:] грудобрюшная перепонка, отделяющая сердце и лёгкие от прочих внутренностей, обыкновенно] во множественном числе]; в пер[еносном значении] ή φρήν и αί φρένες дух, душа, сердце, ум (так как древние считали эту часть тела седалищем душевных аффектов)» (Греческо-русский словарь, сост. А. Д. Вейсманом. — 2-е изд., доп. и испр. — Стлб. 1312). А вот отрывок из письма студентки факультета истории искусств Российского государственного гуманитарного университета Натальи Сергеевны Петровой (11 апреля 2008 года): «И, конечно же, страсти по древнегреческому: замученные аористом культурологи попросили преподавателя учить язык “в контексте культуры”, поэтому теперь мы не только Козаржевского одолеваем, но и читаем Онианса и Тахо-Годи в надежде выяснить, как правильно переводится “френес” и чем же всё-таки думали древние греки — лёгкими или диафрагмой?» Действительно, у ранних греческих авторов существительное «φρήν» могло означать не диафрагму, а лёгкие (Онианс Р. На коленях богов: истоки европейской мысли о душе, разуме, теле, времени, мире и судьбе. — Μ., 1999. — С. 45-65). Оно стало обозначать не только душу и сердце, но даже мысль: этот корень содержится в названии болезни «шизофрения» (буквально: «расщепление сознания»). Многие древние народы представляли себе вместилище души, мысли, сознания весьма конкретно. «Седалищем» чувств, эмоций, разума в человеческом теле могли быть голова, горло или ямочка под горлом, сердце, диафрагма, живот (недаром слово «живот» в славянских языках означало «жизнь», аналогично — ив германских). Это всё потому, что «на той стадии мышления, когда возникали эти представления, человек с трудом воспринимал всё, кроме материальных понятий» (Там же. — С. 71-72). «У Гомера голова вовсе не есть центр духовной жизни человека. Центр этот есть φρήν, или во множественном] ч[исле] φρένες, т. е. диафрагма, грудобрюшная преграда. Здесь именно локализуются ощущения и чувства человека, а также и его настроения. Сознание, разум, память, любовь, ненависть, похоть, сострадание, радость, страх, стыд и т. д. — всё это имеет своё средоточие в диафрагме, отсюда исходят и все человеческие побуждения, импульсы воли...» (Кулаковский Ю. А. Смерть и бессмертие в представлениях древних греков. — Киев, 1899. — С. 8). «Только в XVII в. Рене Декарт связал жизнь человека с его мозгом, а не селезёнкой: “Я мыслю, — следовательно, существую”. И современная наука это подтверждает. Человек живёт ровно столько, сколько живёт его мозг» (Красухин К. Г. Откуда есть пошло слово: заметки по этимологии и семантике. — Μ., 2008. — С. 83).
32 Глава 1. Время давнее непрошедшее Так чем же всё-таки думали древние греки — диафрагмой, что ли?.. По крайней мере, головой они стали думать не сразу. А что у русских находится в том месте, где диафрагма? Вот у Антона Павловича Чехова там гнездилась душа! В письме от 5 февраля 1893 года из своего поместья Мелихова в Серпуховском уезде Московской губернии он сообщал: «Солнце светит вовсю. Пахнет весной. Но пахнет не в носу, а где-то в душе, между грудью и животом» (Чехов А. П. Собр. соч.: В 12 т. — Μ., 1957. — Т. 12: Письма 1893-1904. — С. 10). Голытьба голимая Вошедшее во многие современные языки слово «гимназия» — греческого происхождения. «Γυμνάζω» — «упражняю в гимнастике, тренирую», так что «τό γυμνάσιον, ου» (по-латыни «gymnasium, i η», а по-русски «гимнасий») буквально: «место для упражнений». Связано это слово с прилагательным «γυμνός, ή, όν» — «голый». Дело в том, что для занятий спортивными упражнениями раздевались — иначе одежда, в которой не использовались ни пуговицы, ни резинки, ни «молнии», ни липучки, ни кнопки, просто-напросто не могла бы удержаться на теле. От этого же греческого корня происходят также слова «гимнастика» и «гимнастёрка» (рубашка для занятий гимнастикой). Уже в античности слово «гимназия» стало обозначать школу, и в самом выборе термина заметно, насколько важными считались тогда физические упражнения. Именовавшиеся гимназиями учебные заведения стали впоследствии создаваться в Западной Европе, примерно с XVI века. А со второй половины XVIII века это слово стало повсеместно употребляемым. Например, в Пруссии с 1812 года гимназиями стали называть те средние учебные заведения, окончание которых давало право поступать в университеты. В России, где старались воспроизводить германскую систему образования, затем устроили так же. Особенное внимание в западноевропейских и русских гимназиях уделялось уже не физкультуре, а классическим языкам и математике. Да и голыми по ним не бегали: для поддержания строгости, дисциплины, а также ради некоторой элитарности в гимназиях обычно вводили форменную одежду. I «Лицо, для которого учебно-воспитательная деятельность является его профессией» — это, конечно, педагог. Слово греческое. Но вот у самих древних греков оно обозначало не учителя и не воспитателя, а приставленного к ребёнку дядьку-надзирателя. Неред¬
Нахлебник, компаньон, чужехлеб 33 ко это был доверенный раб. Он присматривал за дитятей, ну и сопровождал его — например, на учёбу. Но сам не учил! Слово «о παιδαγωγός, ού» вполне ясно выражает суть: от существительного «ό, ή παΐς, παιδός» («дитя, ребёнок; мальчик, подросток; девочка, девушка») и глагола «άγω» («веду»). Буквально: «детовод», то есть тот, кто провожает ребёнка. Не обучает, а ведёт его — в прямом смысле слова. Правда, постепенно слово «ή παιδαγωγία, ας» всё-таки получило значение: «образование; воспитание; образованность». Было у древних греков и ещё одно замечательное слово — «ή παιδεία, ας» (это не только «воспитание; учение», но и «образованность» тоже). Так что «пайдейя» — это учёность вместе с учтивостью, что-то вроде нашей «интеллигентности». Римляне заимствовали греческое слово для обозначения дядьки-провожатого (да и прочие однокоренные слова), и у них появилось существительное «paedagogus, i т». А живший в первой половине II века до н. э. римский комедиограф Публий Теренций Афр (или Афер; Р. Terentius Afer) в шутку именовал словом «paedagogus» воздыхателя, который провожал свою возлюбленную в школу и обратно. Нахлебник, компаньон, чужехлеб Лингвист Константин Геннадьевич Красухин писал, что слово «паразит» «довольно необычно»: «Дело в том, что все слова по большей части относятся к какому-нибудь слою языка. <...> Что же касается паразита, то это слово, кажется, кочует по всем слоям и подъязыкам. Подвыпивший пролетарий выразит свой гнев восклицанием: “У, паразит!” О паразитах говорят медики и биологи. Политологи и экономисты бурно обсуждают вопрос о паразитических группах населения, языковеды — о паразитарных словечках и частицах (типа э-э, стало быть, это самое, типа, употребляемых не к месту). Даже юристы включают это слово в свою терминологию: советский уголовный кодекс осуждал людей, ведущих паразитический образ жизни (к числу осуждённых, как известно, относился Иосиф Бродский)» (Красухин К. Г. Откуда есть пошло слово: заметки по этимологии и семантике. — С. 167. Здесь и далее курсив автора. —В. К.). Существительное «ό σίτος, σίτου» по-гречески значит «хлеб», а приставка «παρα-» — «около, возле». Получается, что «ό παράσιτος, ου» — это, по толкованию старого гимназического словаря, «кушающий или обедающий у кого, нахлебник, тунеядец, паразит» (Греческо-русский словарь, сост. А. Д. Вейсманом. — 2-е изд., доп. и испр. — Стлб. 939). Судя по всему, поначалу слово «παράσιτος» не имело пренебрежительного оттенка, им называли прислужников — например, при религиозных церемониях (многие из этих церемоний
34 Глава 1. Время давнее непрошедшее сопровождались пиршествами). Или же так могли называть гостей, приглашавшихся к общественно-государственной трапезе. В Афинах дежурная часть Совета пятисот, численно составлявшая десятую часть и дежурившая в течение одной десятой части года, именовалась «пританами» («οί πρυτάνεις», а в единственном числе — «ό πρύτανις, πρύτανεως»). Они заседали и угощались в специальном круглом здании — пританее («τό πρυτανεΐον, ου»). Приглашение кого-либо постороннего к такому пиру считалось большой честью. Затем в средней аттической комедии (IV век до н. э.) и новой аттической комедии (с конца IV века до н. э. и далее), где преобладали семейно-бытовые сюжеты, стал особенно распространённым типаж «парасита» — льстеца, угодника, который ради угощения на дармовщинку готов пресмыкаться перед хозяином и его гостями. Попав в латинский язык, это слово стало писаться так: «parasitus, i т». А вообще-то у римлян ему соответствовало их собственное, образованное от понятного им корня слово «conviva, ае m,f» — «сотрапезник» (ср. глагол «vivo, vixi, victum, vivere 3» — «живу» и существительное «vita, vitae/» — «жизнь»). Римляне и пирушку-то называли существительным «convivium, i п», которое буквально значит что-то вроде «совместной жизни». «Хлеб» по-латыни — «panis, panis т». Приставка «соп-», нередко изменявшаяся в «сот-», означает совместное действие. Существительное «compania, ае/» в так называемой народной (или «вульгарной») латыни стало обозначать сообщество, то есть тех, кто вместе столуется. К нему восходит наше «компания». Однокоренное слово — «компаньон». Оно вошло в русский язык из французского, а в нём существительное «compagnon т» — от народно-латинского «companio, companiönis т» («тот, кто ест хлеб вместе с кем-либо»). По наблюдению К. Г. Красухина, «паразит» и его точный перевод (калька) на русский язык — «нахлебник» — не одно и то же. Мол, нахлебник — «это не тот, кто живёт чужим трудом, а тот, кто столуется в чужой семье, обычно оплачивая свои обеды и ужины». И пример: «Всем памятный Александр Иванович Корейко был нахлебником у ребусника Синицкого, но никто бы не обвинил его в паразитировании на семье Синицких». Хотя Красухин уточнял: «Правда, в современном языке слова нахлебник и паразит сблизились» (Красухин К. Г. Указ. соч. — С. 168). Конечно, сблизились: оба они в обыденной речи — ругательные, равносильные по содержащейся в них экспрессии. А в старинном и несколько забавном русско-греческом словаре Ивана Фёдоровича Синайского «παράσιτος» переводится как «чу- жехлеб» и «чужехват», при производных словах «чужехлебство», «чужехлебствую» (Русско-греческий словарь, сост. Иваном Синайским. — 2-е изд., испр. и доп. — Μ., 1869. — С. 698).
Как поёт реактивная артиллерия 35 Как поёт реактивная артиллерия Как она поёт? Да прекрасно поёт! Среди оружия Второй мировой войны известна американская многоствольная реактивная установка, которую устанавливали на башню танка «Шерман» («Sherman»). Её прозвали «Каллиопой». Американцы пишут это слово своей привычной латиницей так: «Calliope». А в одном из российских справочников по военной технике реактивную установку обозвали странным словом мужского рода — «Каллиоп» (Мощанский И., Хохлов И. Агония Рейха: операции в Германии и Чехословакии 16 апреля — 17 мая 1945 года. — Μ., 2006. (Сер. «Бронетанковый музей». — Вып. 9). — С. 4-5). Очевидно, авторы решили на английский манер не читать последнюю, «немую», по их мнению, букву «е». И напрасно! Имя этого монстра — греческого происхождения. Последняя буква в английском написании отражает греческое окончание у существительного женского рода («-η»). В общем, это девочка. Собственно, поначалу «Каллиопой» называли музыкальный инструмент, похожий на орган. И уже затем — реактивную установку, из-за её внешнего вида, схожего с органом (конструкция из множества труб, с которых устремлялись ракеты), да ещё с намёком на издаваемый ею жуткий, громкий и тягучий звук. Звук тут важен! У древних греков Каллиопа (ή Καλλιόπη, ης) — одна из девяти муз, дочерей Зевса и Мнемозины. Она покровительствовала эпическому стихосложению. Её имя происходит от прилагательного «καλός, ή, όν» («красивый, прекрасный») и существительного «ή όψ, οπός» («голос, звук; речь, слово»; родственно греческому «τό έπος, επεος» — «слово, речь; поэтическое произведение» и латинскому «vox, vocis/» — «голос, звук; слово»). Так что имя музы Каллиопы значит: «прекрасноголосая». Да, древние эпические поэмы некогда напевали под аккомпанемент музыкального инструмента. В пластическом искусстве Каллиопу часто изображали девушкой с навощёнными дощечками и палочкой («стилем») в руках — мол, она всегда готова записывать очередной шедевр. Биологи назвали «каллиопами» симпатичных певчих птичек — соловьёв-красношеек, выделив подрод «Calliope». Ведь они певчие, «прекрасноголосые»! В романе Ивана Сергеевича Тургенева «Дворянское гнездо» (1858) об одной из второстепенных героинь, немолодой женщине, говорят: она так глупа, «что только тряпки не сосёт». О ней даже «почти сказать нечего: звали её Каллиопой Карловной; из левого её глаза сочилась слезинка, в силу чего Каллиопа Карловна (притом же она была немецкого происхождения) сама считала себя за чувствительную
36 Глава 1. Время давнее непрошедшее женщину; она постоянно чего-то всё боялась, словно не доела, и носила узкие бархатные платья, ток и тусклые дутые браслеты» (Тургенев И. С. Дворянское гнездо // Тургенев И. С. Собр. соч.: В 12 т. — Μ., 1954. —Т. 2: Рудин. Дворянское гнездо. — С. 182,183-184). Значит, таковым могло быть личное женское имя, и оно контрастировало с ничтожностью его носительницы. Среди русских личных имён оно встречается только в мужском варианте — Каллиоп (Петровский Н. С. Словарь русских личных имён: около 2600 имён. — Μ., 1966. —С. 127). Так вот и вышло, что изящная, прекрасноголосая муза на войне обернулась смертоносным чудищем. Не на жизнь, а на смерть Словом «ό αγών, άγώνος» древние греки называли состязание, соперничество, борьбу. Особенно такое соперничество, которое не было непременно связано с материальным вознаграждением: когда человек соревновался из честолюбия, охваченный азартом, чтобы доказать, что именно он — самый-самый. Учёные-античники считают так называемый агональный дух важнейшей характеристикой общества, культуры, мировоззрения античных греков и возводят к такому социально-психологическому свойству многие их достижения. Вот от этого-то слова и происходит современный медицинский термин «агония». Из греческого — в позднюю латынь, оттуда — во французский, а из него — в другие языки. Собственно, у греков была и такая форма — «ή αγωνία, αγωνίας». Кажется, впервые стал именовать предсмертное мучительное состояние «борьбой» живший в V-IV веках до н. э. греческий врач Гиппократ, который описал его с медицинской точки зрения. Образованные медики до сих пор употребляют латинское выражение «facies Hippocratica» («Гиппократово лицо»). Так говорят об особом предсмертном выражении лица у тяжело больного, изнурённого страданием человека — именно Гиппократ обратил серьёзное внимание на такой признак близкой кончины. В подборе «агонального» термина ощущается эвфемистическое табуирование смерти и слышится надежда — ведь борьба же! Да и то: ведь и в толковом словаре подчёркивается, что агония — это не обязательно конец. Пишут так: «...Изменения во время А[гонии] в ряде случаев обратимы, на чём основана реанимация» (Новый словарь иностранных слов: более 60 000 слов и выражений / Гл. ред. В. В. Адамчик. — Μ.; Минск, 2005. — С. 21). Вот какое сравнение приводил датский философ, богослов и писатель Сёрен Обю Кьеркегор
Не на жизнь, а на смерть 37 (Soren Aabye Kierkegaard, 1813-1855) в трактате «Болезнь к смерти» (1849): «...B отличие от расхожего мнения, будто от отчаяния умирают и само оно прекращается с физической смертью, главная его пытка состоит в том, что не можешь умереть, как если бы в агонии умирающий боролся со смертью и не мог умереть» (Кьеркегор С. Болезнь к смерти: изложение христианской психологии ради наставления и пробуждения // Кьеркегор С. Страх и трепет / Пер. с дат. С. А. Исаева — Μ., 1993. — С. 259). С. Кьеркегор, несомненно, знал этимологию греческого слова «агония». Кстати, он предпочитал публиковать свои работы под греко-латинскими псевдонимами. Восприятие смерти как нападающей на человека воинствующей, вооружённой захватчицы было широко и повсеместно распространено среди простых людей в разные эпохи. Агония могла пониматься как борьба за человеческую душу. Чёрт, несколько чертей (либо целая свора бесов) ратоборствовали с ангелами или же с самой душою. В средневековой Западной Европе было представление о состязании демонов и ангелов за душу умирающего (Махов A. E. Hostis antiquus: категории и образы средневековой христианской демонологии: опыт словаря. — Μ., 2013. — С. 65-69; Его же. Hortus daemonum: словарь инфернальной мифологии Средневековья и Возрождения. — Μ., 2014. — С. 56-58). На Руси, по крайней мере, с XVII века бытовала книжная притча с примечательным названием «Прение Живота со Смертью», которая пошла в народ и стала духовным стихом «Об Анике-воине». Видимо, не случайно и Владимир Иванович Даль начинал толкование слова «агония» с указания на «борьбу», да ещё в этаком старорусском духе: «Борение жизни со смертью; издыхание, отход, лежание на смертном одре; последний час; беспамятство, бессознательность умирающего» (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. — Т. 1: А-3. — С. 5). В Лешуконском и Вилегод- ском районах Архангельской области диалектологами Московского государственного университета записано выражение «бороться с душой», которым в народе обозначали отделение души от тела в момент смерти. Говорили: «Ужэ з душой бореца, а не можэд долго помереть, уш последни здохи»; «3 душой борюця» (Коконова А. Б. Народные представления о душе: (по материалам Архангельской области) // Живая старина. — 2012. — №2. — С. 31). Явно под воздействием осознаваемого значения этого греческого слова у Владимира Александровича Соллогуба в повести «Тарантас» (она создавалась в первой половине 1840-х годов) говорилось: «Долго продолжалась борьба жизни со смертью, долго мучился и томился больной. Наконец он умер» (Соллогуб В. А. Тарантас: путевые впечатления // Соллогуб В. А. Избранная проза. — Μ., 1983. — С. 318). Вот и сановник Дмитрий Александрович Оболенский (1822-1881)
38 Глава 1. Время давнее непрошедшее описывал в дневнике кончину своего отца, случившуюся 15 апреля 1855 года, теми же словами: «Надежды на спасение не было никакой. <...> Борьба жизни со смертью была довольно продолжительна. Несколько раз казалось, что наступает последняя минута. Дыхание становилось редким, и вслед за сим пульс поднимался и силы возвращались» (Записки князя Дмитрия Александровича Оболенского. — СПб., 2005. — С. 69. Курсив мой. — В. К.). У Николая Семёновича Лескова в финале романа «Соборяне» (1872) представлена смерть героя — дьякона Ахиллы: «Ахилла был в агонии и в агонии не столько страшной, как поражающей: он несколько секунд лежал тихо и, набрав в себя воздуху, вдруг выпускал его, протяжно издавая звук: “у-у-у-х!”, причём всякий раз взмахивал руками и приподнимался, будто от чего-то освобождался, будто что-то скидывал. <...> ...В это самое время Ахилла вдруг вскрикнул сквозь сжатые зубы: — Кто ты, огнелицый? Дай путь мне! Захария робко оглянулся и оторопел, огнелицего он никого не видал, но ему показалось со страху, что Ахилла, вылетев сам из себя, здесь же где-то с кем-то боролся и одолел...» (Лесков Н. С. Соборяне: хроника // Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. — Μ., 1957. — Т. 4. — С. 318). Большой Змей Драконовскими законами называют всякие чрезмерно суровые, жестокие установления. И не потому, что такие жестокости напоминают способ действий сказочного змея-дракона. Просто так звали законодателя древних Афин, который впервые в этом формирующемся полисном государстве ввёл в 621 году до н. э. писаные законы, составленные на основе устного права. Они касались главным образом уголовных дел и были в самом деле немилосердны к преступникам. Серьёзным преступлением, каравшимся смертной казнью, считалась даже кража плодов из чужого сада. Ну, если в основе Драконовых законов лежало обычное право, то эта суровость объяснима: простой народ в таких случаях почти всегда безжалостен (а государь или избранный правитель, опытный и ответственный, бывает и милосерден). В дореволюционной России сплошь и рядом случались чудовищные по жестокости самосудные расправы с ворами, совершавшиеся вопреки законодательным запретам и церковным увещеваниям. Причём творили эти лютые зверства люди самые обычные — крестьяне справные, трезвые, работящие, уверенные в своей правоте: ведь поймали-то злодея, а сами они — приличные люди! По-гречески имя афинского законодателя — «ό Δράκων, Δράκοντος». Значит, по-русски его можно называть или Драко¬
Большой Змей 39 ном, или Драконтом. А вообще-то существительное «ό δράκων, δράκοντος» означает: «змей». Так что мальчика в Афинах VII века до н. э. папа с мамой назвали Змеем! Священная змея жила на афинском Акрополе, жрецы подкармливали её. В ней видели воплощение змеевидного местного героя Эрихтония («ό Έριχθόνιος, ου»). Про Эрихтония говорили, что он являлся то ли сыном, то ли воспитанником главной богини города Афины. Там издавна был архаический культ змеи, которая, очевидно, в некоторой степени ассоциировалась с самой Афиной, выявляя её потаённую, подземную, хтониче- скую сущность. Обыкновение давать людям имена, обозначающие животных, бывало у разных народов. Конечно, этакое имя даётся в честь животного почитаемого, мифологического. У германцев бывали мужские имена, означавшие «волк» и «медведь». «Волчьи» имена популярны у немцев по сей день — Wolf, Wolfgang. Для южных славян характерно мужское личное имя Вук, то есть «волк». Или вот греко-латинские «львиные» имена — Леон («ό Λέων, Δέοντος»), Леонид («ό Λεωνίδας (либо Λεωνίδης), ου»). Такое именование человека было перенято не только римлянами, оно прижилось и в наших северных широтах — русское Лев. У современных израильтян есть мужские имена Ари (лев) и Ариэль (Божий лев). Судя по всему, большая популярность «звериных» и особенно «птичьих» фамилий у восточных славян тоже может быть связана с традицией уподоблять человека животному, наделяя его таким прозвищем. О вице-президенте Российской Академии наук, филологе-эпиграфисте, специалисте по греческому языку Петре Васильевиче Никитине (1849-1916) рассказывали: «В 1893/94 учебном году он, тогда ректор Санкт-Петербургского университета и профессор историко-филологического факультета, вёл обязательные в то время занятия по греческому языку со студентами второго курса. Читали и переводили историческое сочинение Геродота. Речь шла об архонте-законодателе Драконе. Студент... не знал ничего о Драконе и затруднился переводом. — Кто же это Дракон? — басит Никитин. — Это животное, — басом отвечает студент. — Какое же это животное? — Это морское животное. — Ну, всё же, какое?! Быть может, кит? — Нет, не кит. Морское животное!! — Так, может быть, селёдки?! — Нет, не селёдки!.. Морское животное. Тогда Никитин разъясняет студенту его ошибку» (Васенко П. Г. Мелочи прошлого быта: анекдотические факты из жизни «высоко¬
40 Глава 1. Время давнее непрошедшее поставленных» лиц, артистов, происшествий театрального мира, духовных, академиков, профессоров и других учёных, педагогов, директоров учебных заведений. — СПб., 2004. — С. 45). А ведь студент не так уж прост! Кажется, он догадывался, что сказочно-мифологические драконы — это существа, связанные с водной стихией. Пройдут десятилетия, прежде чем такой взгляд на дракона станет обосновывать знаменитый фольклорист Владимир Яковлевич Пропп (1895-1970) (Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. —Л., 1986. —С. 253-258). Многоножки Среди обозначений рабов в древнегреческом языке, кроме обычного «ό δούλος, δούλου» («раб»), было и такое словечко — «то άνδράποδον, ου». Начальный корень этого существительного — от «ό άνήρ, άνδρός» («мужчина, муж»), а само оно родственно именам Андрей, Александр и слову «ό άνθρωπος, ου» («человек»). Второй же корень — от «ό πούς, ποδός» («нога, ступня»), которое родственно латинскому «pes, pedis т» («нога, ступня»). Значит, раба обзывали существом «человеконогим»! Это, конечно, ругательное обозначение вроде нашего «тварь». Тем самым раба-человека как бы уравнивали с бессловесными животными и даже с предметами домашнего обихода — например, с треножником и со столиком. Даже живший в IV веке до н. э. величайший греческий учёный Аристотель — и тот именовал раба «одушевлённым орудием труда» («τό έμψυχον οργανον»). Римский учёный-энциклопедист I века до н. э., автор множества трудов по различным отраслям знания Марк Теренций Варрон (Μ. Terentius Varro) в своём трактате «О сельском хозйстве («De re rusticä») писал, что раб — это «сельское говорящее орудие труда» («instrumentum rusticum vocale»). Для Варрона рабы были одной из трёх разновидностей орудий, наряду с «немым» («instrumentum rusticum mutum») и таким, что способно издавать звуки («instrumentum rusticum semivocale» — буквально: «полуговорящим»). Древние греки с самых ранних эпох своей истории очень ценили треножники — металлические котлы на трёх длинных опорах (иногда — только подставки, без котлов). Это были полезные в быту предметы: на них кипятили воду и подогревали пищу. Но у них имелись также иные, более значимые функции: треножники служили призами в ритуальных состязаниях, их подносили в дар богам, на треножнике в Дельфах восседала пророчица-пифия. Они бывали богато украшены орнаментом. По-гречески «треножник» — «ό τρίπους,
Рабыня Лидия и счастливчик Аркадий 41 τρίποδος», где первый корень — от числительного «τρεις, τρεις, τρία» («три»). Похожее слово — «τό τετράπουν, τετράποδος» («четвероногое», sc.: животное), где первый корень — от числительного «τέσσαρες, τέσσαρες, τέσσαρα»; в Аттике говорили: «τέτταρες, τέτταρες, τέτταρα» («четыре»). Существительное «ή τράπεζα, ας» («стол») происходит от таких же двух корней, то есть оно буквально означало: «четырёхногий» (предмет). И хотя греки классической и эллинистической эпохи во время пиршества не сидели за столами, а возлежали на ложах, тем не менее именно от этого древнегреческого существительного происходит наше нынешнее слово «трапеза». Известно такое латинское выражение: «ex pede Hercülem» — «по ноге Геркулеса» (sc.: можно узнать), то есть по отпечатку ступни, по отдельной части чего-либо можно догадаться обо всём остальном, о целом. Ступни Геркулеса-Геракла, судя по всему, были и впрямь значительны. Согласно мифу, этот греческий герой своими ступнями промерил и установил длину дистанции для игр в Олимпии. Более известна латинская поговорка, восходящая к древним грекам: «Ex ungue leonem» — «по когтю льва» (sc.: узнают). Так что количество и, скажем так, качество ног было важным смыслообразующим признаком для предметов, животных, а также некоторых антропоморфных сущностей вроде рабов и мифологических героев. Рабыня Лидия и счастливчик Аркадий Некоторые распространённые личные имена — так сказать, географического происхождения. Слово «Лидия» вообще-то является названием древней страны в западной части Малой Азии («ή Λυδία, ας»), так что это женское имя обозначает уроженку страны Лидии. Мужское имя «Анатолий» происходит от Анатолии — внутренней области Малой Азии. Нередко таким словом («ή Ανατολή, ής») греки именовали страны Востока, поскольку это существительное в буквальном смысле означает: «восход солнца». В общем-то, такие имена очень напоминают клички покупных рабов. Греки и римляне не озабочивались воспроизведением варварских имён своих рабов и иной раз предпочитали называть их попросту Скифом, Ливийцем, Сирийцем и т. п. На некоторых античных вазах встречаются оставленные мастером-гончаром надписи такого типа: «Сделал Скиф». Историки-античники, основываясь на таких случаях, прежде иногда утверждали, что рабский труд играл очень важную роль в ремесленном производстве, раз уж рабам доверяли расписывать вазы. Однако, судя по всему, это не обязательно
42 Глава 1. Время давнее непрошедшее могли быть прозвища рабов. В одном из эпиграфических памятников Херсонеса Таврического упомянут некий Сириек, составивший историю явлений почитаемой херсонеситами богини Девы (Парфе- нос, «ή Παρθένος, ου»). Его имя можно перевести как «маленький сириец» (от названия страны Сирии — «ή Συρία, ας»), и нет оснований думать, что он был по происхождению раб-варвар. А брат греческого поэта Гесиода (жившего, очевидно, в VII веке до н. э.) носил имя Перс («ό Πέρσης, ου») — точно так же называли уроженца Персии. Похоже, что этнические греки могли давать своим детям имена, звучавшие как прозвища-этнонимы. В одной из отечественных работ на эту тему говорится, что имя Скиф стоит в ряду «племенных наименований» — таких, как Египтянин (Αίγυπτας), Армянин (’Αρμένιος), Ассириец (Άσσύριος), Перс (Πέρσης), Киммериец (Κιμμέριος). Особенно примечательным является греческое имя Киммериец, встречавшееся далеко от места обитания полулегендарных северопричерноморских киммерийцев (а именно в городе Эфесе и на острове Родосе) да и довольно поздно, когда от киммерийцев уже и следа не осталось — в V-III веках до н. э. (см.: Кадеев В. И. Об этнической принадлежности носителей имени Σκύθας в Херсонесе Таврическом // Советская археология. — 1974. — № 3. — С. 56-63). Среди русских тоже бывало что-то похожее: «Ясно, что иногда родители находили удовольствие, давая своим детям экзотические имена. Это очевидно на примере трёх братьев Кошкиных (XVI в.), которых звали Басурман, Арман и Аргун» (Унбегаун Б.-О. Русские фамилии. — 2-е изд., испр. — Μ., 1995. — С. 167. Курсив автора. — В. К). Имя Аркадий происходит от названия центральной части Пелопоннеса — страны Аркадии («ή ’Αρκαδία, ας»). В эллинистической и римской поэзии жизнь аркадских пастушков и пастушек рисовалась идиллическими красками («Et ego in Arcadia»), так что это имя стало ассоциироваться со счастьем. Комический актёр по фамилии Счастливцев, действующее лицо драмы Александра Николаевича Островского «Лес» (1871), носит подходящее имя Аркашка. Хотя мог бы, наверное, обозначаться и латинским именем Феликс (ср. прилагательное одного окончания «felix, felicis» — «счастливый, ая, ое»). Летом 1925 года в городе Вятке выступал вместе с циркачами заезжий куплетист Николай Георгиевич Емельянов, взявший себе именно такой псевдоним — Аркадий Счастливцев. И вот «заведующий Вятским гублитом, губцензор» Бабкин обвинил его в том, что тот уже в первом своём выступлении, на эстраде городского сада «Аполло» декламировал много не представленных предварительно цензуре текстов. А среди них были «еврейские анекдоты с акцентированием, подчёркнуто двухсмысленные куплеты и репризы». Эстрадного артиста допрашивали местные чекисты. Ему запрети¬
Психопомп и огурчики 43 ли всякие выступления, а чем вообще всё это дело закончилось, неизвестно (Государственный архив социально-политической истории Кировской области. — Ф. 1. — Оп. 3. — Д. 51. — Л. 1-3). Этот Емельянов-Счастливцев, кажется, был из Питера. Между тем на Вятке и своих, натуральных Счастливцевых немало — это известная в тех местах фамилия. Психопомп и огурчики Имя древнегреческого бога Гермеса («ό Έρμης, Έρμου») стало основой для прилагательного «герметичный» («герметический») — «неявный, скрытый, тайный, закупоренный». Как известно, Гермес был богом дорог, путешественников, торговли, плутовства, пастушества, вестником богов. И ещё его функцией было сопровождение умерших в загробный мир. Распространённые эпитеты Гермеса — Психагог и Психопомп. Первый корень в этих словах — существительное «ή ψυχή, ψυχής» («душа»). А второй — от глагола «άγω» («веду») или же от глагола «πέμπω» («посылаю, отправляю; провожаю»). Оба эпитета: «Ψυχαγωγός, όν» и «Ψυχοπομπός, όν» — обычно бывают так называемыми прилагательными двух окончаний. И означают они соответственно: «Ведущий души (sc.: в Аид)» и «Проводник душ». В городе Вятке летом 2017 года обнаружилась фирмочка с приметным названием «Гермес. Ритуальные услуги». Непременный атрибут Гермеса — жезл «кадуцей» (от греческого названия жезла как принадлежности вестника «τό κηρΰκειον, ου» или, точнее, от слова на дорийском диалекте древнегреческого языка «τό καρύκειον, ου», которое было заимствовано латынью — «caduceus, i т»). Кадуцей украшен двумя извивающимися змеями, а это твари хтонические и смертоносные. Жезлом он умел вызывать мгновенный сон (ср. представления, что олицетворённые Сон-Гипнос («ό 'Ύπνος, ου») и Смерть-Танатос («ό Θάνατος, ου») — братья). Так что Гермес связан и со смертью, и с путями-дорогами. По обочинам и на перекрёстках стояли столбообразные его изображения — гермы. Интересно, что по Русскому Северу ещё в недавнем времени в подобных же местах располагались почитаемые часовенки-голбцы — иногда просто в виде большого деревянного креста с углублением для иконы. Проезжие дороги и нахоженные тропы всегда и у всех бывали связаны с реальными опасностями для путешествующего (дорожные споры и раздоры, столкновения, переворачивание экипажей на склонах, хлипкие мостки, разбойники, волки), а ещё — с тем обстоятельством, что в традиционном, мифологизированном
44 Глава 1. Время давнее непрошедшее мировосприятии дальний путь мог привести в «иной мир», как это случалось с героями волшебных сказок. Связь Гермеса с опасной, тёмной стороной мироздания привела к тому, что в эллинистическую эпоху (IV—I века до н. э.) он стал считаться покровителем тайных, оккультных знаний, умений и наук. Всё сокровенное находилось в ведении Гермеса, почитавшегося в ипостаси Трисмегиста («ό Τρισμέγιστος, ου»). Это его обозначение происходит от слов «τρις» («трижды») и «μέγιστος, η, ον» («самый большой; величайший»). «Трижды Величайший»! Такой эпитет, возможно, появился под влиянием свойственных египетским божествам эпитетов. Например, египетского бога мудрости и магии Тота, покровителя учёности, помощника умерших в загробном мире, именовали «Дважды Величайшим» и «Трижды Величайшим». Про Гермеса Трисмегиста, которого во времена поздней античности стали называть уже не богом, а легендарным египетским мудрецом, говорили, будто он изобрёл способ наглухо закрывать стеклянную трубку с помощью таинственной печати. Вот оттого-то и прижилось в современных языках слово «герметичный». Отсюда же происходит термин «герменевтика», обозначающий способы познавать истинный, неявный, сокровенный смысл текста — например, литературного текста или нарративного (повествовательного) исторического источника. А слово «герметичный» («герметический») в нашей нынешней речи слишком уж опростилось, характеризуя всё подряд: и герметичный детектив (это где число подозреваемых строго ограниченно), и утеху огородников — герметически закупоренные в трёхлитровую банку огурчики. Заседаем — воду льём! Античный прибор для измерения сравнительно небольших отрезков времени — водяные часы — назывался «клепсидрой». Принцип его устройства прост: вода равномерно капала сверху вниз — из одной ёмкости в другую. Чаще всего это был терракотовый сосуд с отверстием в днище, куда вставлялась бронзовая трубка. Эту трубку опускали в другой сосуд, поставленный ниже. При раскопках афинской агоры одна такая клепсидра была обнаружена. По объёму перетёкшей воды судили о том, сколько времени прошло. Вот, мол, сколько воды утекло!.. Так же устроены и песочные часы, которые до сих пор иногда применяются, например, при медицинских процедурах. Клепсидрами оснащались древнегреческие суды. До нас дошли тексты судебных и политических речей знаменитых ораторов. Речи в суде произносились при ограничении времени, чтобы тяжущиеся не слишком забалтывались. Но когда надо было процитировать
<;Ква» в переводе 45 закон, то нужное для этого время не учитывалось. Поэтому в речах встречаются призывы «остановить воду» («έπιλαμβάνειν τό ΰδωρ»). И сразу вслед за тем читали текст закона. Так вот, греческий термин «ή κλεψύδρα, ας» буквально означает: «крадущая воду». Он происходит от глагола «κλέπτω» («краду»; ср. «клептомания») и существительного «τό ύδωρ, ΰδατος» («вода»). «Ква» в переводе Вообще-то в России лягушки не лают, не шипят, не скрежещут, не стрекочут, а квакают, произнося «ква-ква!». Но вот в «Балладе о кустах» (1996) Дмитрий Быков обронил фразу: «Звучит лягушачье “бре-ке-ке”. Вокруг цветёт резеда» (Быков Д. Л. Письма счастья: двадцать баллад и другие стихотворения. — Μ., 2009. — С. 419). Кроме квакания, лягушки также бре-ке-ке-кают! Причём «бре-ке-ке», в отличие от «ква-ква», — это, так сказать, термин интернациональный. ...И тогда старая жаба решила, что Дюймовочка вполне годится в жёны её сынуле. А тот реагировал этак: «Брекке-ке-кекс! — молвил сын, больше он ничего не умел сказать» (пер. с дат. А. Ганзен). Почему же знаменитый датский поэт, драматург и писатель-сказочник Ганс Христиан (иначе по-русски: Кристиан) Андерсен (Hans Christian Andersen, 1805-1875), автор сказки «Дюймовочка», решил, что лягушачьи и жабьи реплики должны звучать именно так? Задолго до Андерсена лягушачья тематика громко прозвучала на сцене афинского театра Диониса. В 405 году до н. э. в Афинах была поставлена комедия Аристофана «Лягушки». Пьеса о том, как бог театральных представлений Дионис отправился в царство Аида, чтобы там выяснить, который драматург всё-таки лучше — Эсхил или Эврипид. Оба великих афинских трагика V века до н. э. к тому времени уже пребывали в загробном мире. Как это часто бывало в античной драме, название пьесы связано с тем, в масках каких именно персонажей выступал хор. А тут хор изображал лягушек — потому что, оказывается, на пути в Аид расположено огромное болото. Вот они и квакали: Брекекекекс, коакс, коакс! Брекекекекс, коакс, коакс! Болотных вод дети мы, Затянем гимн, дружный хор, Протяжный стон, звонкую нашу песню. Коакс, коакс! (Aristoph. Ranae. 208-213. Пер. с древнегреч. А. И. Пиотровского.)
46 Глава 1. Время давнее непрошедшее Ключевое слово таково: «βρεκεκεκέξ». Античный классик Аристофан и задал моду во всяческой земно- водности. А уж образование-то создатель «Дюймовочки» худо-бедно, но получил! Киники-циники «...Вот, кстати, характернейшее для оверграунда извращение смысла враждебных ему понятий — название этих самоотверженных моралистов превращено в ярлык безнравственности, да только Бог шельму метит — не было в греческом корне никакого “ц”, это они взяли огласовку средневековой латыни, уроды!» (Ремизова Μ. С. Весёлое время: мифологические корни контркультуры. — Μ., 2016. —С. 15). О звуке «ц» — верно. По-гречески они «киники». Это значит: «собачники», от существительного «ό ή κύων, κυνός» («собака»). Мол, вели себя, как собаки — бесстыже. «Самоотверженные моралисты», да? Ну, смотря как мораль понимать. На лицо ужасные Живёт в Африке и Юго-Западной Азии группа птиц, которых по-русски именуют абиссинскими дроздами. По латинской классификации, это «Crateropus». В густых кустарниках восточной Африки обитает один из этих видов — белолицый абиссинский дрозд (Брэм А. Э. Жизнь животных: В 3 т. — Μ., 2007. — Т. 2: Птицы. — С. 29). Личиком, значит, она бела, эта птичка. А латинское её название таково: «Crateropus leucopygius». Стоящее вторым прилагательное вполне очевидно — уже буква ипсилон («Y у») в этом латинском слове указывает на его греческое происхождение. По-гречески «λευκός, ή, όν» — это «белый, ая, ое», а вот «ή πυγή, πυγής» — «зад»! Известно мраморное изображение античной богини любви и красоты Афродиты (Венеры) из Национального музея в итальянском Неаполе. Эту статую именуют «Каллипигой» («ή Καλλίπυγη, ης»). Первый корень этого названия — от прилагательного «καλός, ή, όν» («прекрасный, ая, ое»), а второй корень — от этого самого существительного. Богиня представлена в длинной тунике, подол которой она плавным движением приподняла, и, оглядываясь назад, приобнажилась в изящном повороте. Возможно, эта найденная в Риме статуя — подражание скульптуре, что находилась в греческих Сиракузах и была посвящена Афродите некой молодой женщиной, превзошедшей на конкурсе красоты свою сестру. Древние греки вообще весьма ценили эту часть тела. «Эстетическое наслаж¬
Сатанинский конь 47 дение, очарованность каллипигией не оставили столь глубокого следа в сознании ни одного другого народа и не нашли такого отражения в любом другом искусстве и литературе» (Лихт Г. Сексуальная жизнь в Древней Греции. — Μ., 1995. — С. 137. Курсив автора. —В. К.). Значит, слово «leucopygius» куда как ясное! Так что там белеет у абиссинского дрозда? Лицо?.. Сатанинский конь В юмористическом рассказе Николая Александровича Лейкина (1841-1906) «Около бегемота и носорога» (1906) городские обыватели, толпящиеся в зоологическом саду возле клетки, в которой сидит бегемот, перебрасываются репликами: «— Как вы его назвали? — Гиппопотам, мадам. — А ведь это бегемот. Вот даже и на дощечке написано. — Его зовут и бегемот, и гиппопотам, и нильская лошадь. - Нильская лошадь, вы говорите, господин? А нешто актёр Нильской на этой животине ездить будет? — задаёт вопрос длиннополый сюртук. — На юродивые вопросы я не отвечаю. В бытность в Париже, сударыня, я видел... — В реке Ниле ловится — ну вот и нильская лошадь, — пояснил сюртуку чиновник. — А я думал, что актёру Нильскому для игры такую лошадку приготовили. Их, барин, из Сибири с Ледовитого моря привезли?» А какой-то купец втолковывал своей супружнице: «— Сейчас вон барин рассказывал, что в заграничных землях на них по рекам ездят, а потому они по-тамошнему речными лошадями называются. Запрягут их парой в барку — вот те и пароход. — Ни в жизнь бы, кажись, на таком звере не поехала. — Жрецы ездят... Попы ихние. Ведь это в Египте, и по реке Нилу... В фараоновой земле, — поясняет чиновник» (Лейкин Н. А. Шуты гороховые: Повести. Рассказы. — Μ., 1992. — С. 270-272). Прибывший летом 1903 года в Германию петербургский подросток (он стал впоследствии знаменитым филологом) Виктор Максимович Жирмунский (1891-1971) занёс в свой дневник замеченное в берлинском зоологическом саду: «Тут же близко в клетках, в бассейне воды, находится бегемот, или нильская лошадь...» (Жирмунский В. Μ. Начальная пора: Дневники. Переписка. — Μ., 2013. — С. 31). Кажется, первым из европейцев описал африканского гиппопотама живший в V веке до н. э. Геродот, «отец истории». В самой-то Греции эти твари не водились. Вот каким Геродот увидел гиппопо¬
48 Глава 1. Время давнее непрошедшее тама: «...Это четвероногое животное с раздвоенными бычьими копытами, тупорылое, с лошадиной гривой и выдающимися вперёд клыками, с лошадиным хвостом и голосом, как у лошади, величиной с огромного быка. Кожа гиппопотама такая толстая, что, когда высохнет, из неё делают древки для копий» (II. 71. Пер. с древнегреч. Г. А. Стратановского). Наименование животного, использованное Геродотом, вполне прозрачно: «ό ίππος ό ποτάμιος». Существительное «ό, ή ίππος, ίππου» значит: «конь». А прилагательное «ποτάμιος, а, ον» образовано от существительного «ό ποταμός, οΰ» («река») и, следовательно, означает: «речной». Похоже, что Геродот в самом деле пытался найти что-нибудь лошадиное в облике и повадках гиппопотама — хоть бы и голос (вообще-то этот зверь ревёт, и рёв его, переходящий в низкий рык, едва ли напоминает лошадиное ржание). Знаменитый немецкий зоолог, путешественник и писатель-натуралист Альфред Эдмунд Брэм (Alfred Edmund Brehm,1829-1884), описывая в своей «Жизни животных» этого зверя, замечал: «...C лошадью он не имеет и тени сходства, хотя греки, а за ними и немцы и окрестили его именем водяной лошади (Hippopotamus, Flusspferd); арабское название бегемота джамус-дэль-баар (речной буйвол) тоже нельзя назвать особенно удачным; всего лучше сравнить его с колоссально откормленной свиньёй, да и то лишь отчасти» (Брэм А. Э. Жизнь животных: В 3 т. — Т. 1: Млекопитающие. — С. 418). Ну, гиппопотам хотя бы ревёт низким тоном, как буйвол. А уж на лошадь — и верно, никак не похож. Почему ж он — «лошадь»? Возможно, дело в том, что всякий древний грек был готов обнаружить в воде именно коня. У греков, как у многих иных народов Евразии, водная стихия могла олицетворяться в виде коня и потому с этим-то животным и ассоциировалась. К примеру, древнегреческий бог Посейдон изначально был подателем плодородия, в его власти была влага не морская, а пресная. Он и сам, судя по мифам, не раз оборачивался конём, да и непременными спутниками его бывали кони, на которых он, став уже богом морей, умудрялся разъезжать по морским волнам. В прежние времена случалось, что русские рыбаки по весне, в начале летнего промыслового сезона, приносили в жертву водяному лошадь, топя её в реке. Если не живую лошадь, то хотя бы конский череп. Так что конь - пусть и не водное животное, но тесно связанное с водой в мифах, легендах, преданиях греков и других европейцев. Кстати, древние египтяне, которые, конечно же, куда лучше жителей Европы представляли себе гиппопотама и даже умели охотиться на него, именовали его вовсе не «конём», а «водяной свиньёй» и ещё, вероятно, «водяным быком».
Сатанинский конь 49 Русским людям было непросто разобраться в том, как выглядит южное экзотическое животное гиппопотам, притом что его название намекало на коня. На иллюстрациях, сопровождавших древнерусский перевод трактата жившего в VI веке византийского автора Козьмы Индикоплова «Христианская топография», «коня водного» или «коня речного» изображали в виде копытного животного с головой собаки либо волка, а иначе — как обыкновенного коня, только с двумя или тремя клыками (Белова О. В., Петрухин В. Я. Фольклор и книжность: миф и исторические реалии. — Μ., 2008. — С. 171). Гиппопотам в наше время иначе называется «бегемотом». Слово это древнееврейское. В 40-й главе ветхозаветной Книги Иова так названо некое огромное и мощное животное. Там дано выразительное, запоминающееся описание: «Вот сила его в бёдрах его, // И крепость в мышцах чрева его. // Напрягает хвост свой, словно кедр, // Сухожилья на ляжках его переплелись. // Кости его — медные трубы, // Кости его, как железный брус». Там же говорится, что это самое величественное из созданий Бога. И что чудище Бегемот питается травой, а обитает при водных потоках и болотах, отдыхая под зарослями лотосов и тростника (Иов. 40: 10-19. Пер. Μ. И. Рижского, см.: Рижский Μ. И. Книга Иова: из истории библейского текста. — Новосибирск, 1991. — С. 81; коммент, на с. 142-143). Судя по всему, обрисованный в Ветхом Завете монстр — это действительно гиппопотам, разве что преувеличенный, мифологизированный. Само слово «бегемот» является формой множественного числа от того слова, которое означало: «домашняя скотина». То есть у грозного древнееврейского бога Яхве (ставшего Богом единым, когда сложилась монотеистическая система иудаизма, и затем — христианским Богом-Отцом) даже этакая страхолюдная тварь — всего лишь домашнее животное. Ну, а множественное число, очевидно, использовано для пущей гиперболизации зверя. И Бегемот в самом деле вошёл в мифологию и фольклор некоторых народов Азии и Африки как баснословное чудище. Палестинские арабы рассказывали, что Аллах велел ангелу держать Землю и поставил его на скалу, а скалу водрузил на спину (или на рога) быка по имени Бегемот. Быка же поставил на кита по имени Левиафан. Мусульмане Судана считали этого зверя не созданием Аллаха, а сотворённым Сатаной исчадием ада, оборотнем. Знаменитый аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес (Jorge Luis Borges, 1899-1986), эрудит и выдумщик, в своей «Книге вымышленных существ» (писавшейся в 1950-1960-х годах) сообщал: «Молва о бегемоте достигла аравийских пустынь, где его образ был изменён и возвеличен. Жители Аравии превратили его из слона или гиппопотама в рыбу, плавающую в бездонном море...» Там его стали называть Багамутом. И был
50 Глава 1. Время давнее непрошедшее «столь громаден и ослепителен Багамут, что глазам человеческим не под силу его лицезреть» (Борхес X. Л. Книга вымышленных существ / Пер. с исп. Е. Μ. Лысенко. — СПб., 1999. — С. 12-13). Филолог и культуролог Юрий Михайлович Лотман (1922-1993) писал: «...По мере развития “культа сатаны” (sc.: в Западной Европе. — В. К.) в XV-XVII вв. Книга Иова стала подвергаться специфической и неожиданной для нынешнего читателя интерпретации. В Библии, в частности, в Ветхом Завете, искали подтверждений демонологическим увлечениям времени. Найти их было нелегко, так как невротический сатанизм совершенно чужд Священному писанию. Тогда, в соответствии с традицией аллегорического истолкования Библии, начались поиски образов, которые можно было бы принять за метафоры дьявола. <...> В упоминаемых там Левиафане и Бегемоте видели аллегорическое описание дьявола или собственные имена его демонов-служителей. Показательно, что в Книге Иова действительно упоминается дьявол (“приидоша Аггели Божии предстати пред Господем и диаволъ прииде посреде их (Иов 2,1)”), но образ этот был слишком беден, и его затмили красочные фигуры Бегемота и Левиафана». Позднесредневековые католические специалисты по ведьмам стали описывать дьявола и его приспешников выражениями, взятыми из Книги Иова и относившимися там к Бегемоту (и постоянно упоминавшемуся вместе с ним чудовищному Левиафану). Когда Михаил Афанасьевич Булгаков в романе «Мастер и Маргарита», который он писал в 1930-е годы, назвал одного из приспешников разгуливающего по красной Москве Сатаны Бегемотом, то его выбор оказался вписанным в устойчивую традицию обозначать таким именем некоего могущественного, звероподобного, похотливого демона (Лотман Ю. Μ. Об «Оде, выбранной из Иова» Ломоносова // Из истории русской культуры. — Μ., 1996. — Т. 4: XVIII — начало XIX века / Сост. А. Д. Кошелев. — С. 637-656.). Да, и похотливого тоже. Про Бегемота в Книге Иова говорится, что жилы его гениталий напряжены. В основных славянских изданиях сказано смягчённо: «чресла», «бёдра», а в тексте принятой у католиков латинской Библии (Вульгаты) вполне откровенно: «nervi testiculorum ejus». Столь же недвусмысленно — ив первопечатной чешской Библии 1488-го года («zily narokuow jeho spojene jsu»), и в славянском переводе Библии, сделанном жившим в XV веке белорусским издателем и просветителем Франциском (Георгием) Скориной («жилы ядер(ъ) его споены суть») (Мурьянов Μ. Ф. Несколько уточнений к «Словарю языка Скорины» // Мурьянов Μ. Ф. История книжной культуры России: очерки. — СПб., 2007. — Ч. 1 / Сост. и вступ. ст. Т. А. Исаченко. — С. 499). Охарактеризованный так Бегемот считался дурашливым, шутовским демоном.
Помесь воробья и верблюда 51 Вот не повезло животному: одно его имя, греческое, — несуразно; другое же, еврейское, сперва было безобидным обозначением домашнего скота, а в позднем Средневековье стало зловещим именем демонским! Помесь воробья и верблюда Как малоизвестного им гиппопотама греки обозвали «конём», так и малознакомого страуса они называли «воробьём». Воробей по-гречески — «ό, ή στρουθός, οϋ». И этим же словом стали называть африканского страуса! Приходилось, правда, иной раз уточнять, что речь идёт отнюдь не о малом греческом воробушке. Тогда указывали: «ό μέγας στρουθός» («большой воробей»), «στρουθός κατάγαιος» («наземный воробей»), «στρουθός ό Λιβυκός» («ливийский воробей»), «στρουθός ό έν Λιβύη» («тот воробей, что в Ливии»). И наконец, древние греки предпочли именовать страуса «воро- бьеверблюдом»! Существительное «ό κάμηλος, ου» значит: «верблюд», так что слово «ό στρουθοκάμηλος, ου» именно так и переводится. Означает оно страуса. Пожалуй, это слово обрисовывает гигантскую африканскую птицу несколько точнее, чем «воробей». Но всё равно забавно. Воробьям вообще везёт на нелестные сравнения и прозвища. В античные времена подметили, что воробьи спариваются довольно часто, и потому их стали считать птицами Афродиты. Слово «воробей» («στρουθός») у греков было ругательством в адрес мужчины или же прозванием гетер (благо это существительное могло быть и мужского, и женского рода). А сейчас иной раз приходится слышать, что воробьи — это и вовсе крысы с крыльями... В латыни страуса называли заимствованным греческим словом — «struthio, struthionis т». Из латыни это наименование вошло в современные языки и в итоге превратилось в привычную для нас форму — «страус». Притом что принятое в биологии обозначение одного из видов африканских страусов — всё то же фантасмагорическое «struthio camelus». Интересно, что тверской купец, путешественник Афанасий Никитин, побывавший в 1466-1472 годах в Персии и Индии, в описании своего странствия для обозначения страуса использовал слово «девякуш». Это тюркское слово состоит из двух корней, которые также означают «верблюда» и «птицу». Живший в России в первой половине XVI века православный учёный по прозванию Максим Грек написал для поучения русских своих читателей короткий текст «Слово о хранении ума». Вот это сочинение целиком в переводе на современный русский язык: «Есть
52 Глава 1. Время давнее непрошедшее животное струфокамил, находящееся в странах ливийских, величиною с собаку, имеющее крылья кожаные, тело голое, без перьев, ходит, но не летает, яйцо приносит большое, белое и очень гладкое, которое церковники, обыкновенно, вешают в церкви под паникадило — не для красоты, а для назидания: ибо этим они учат нас, чтобы мы свои мысленные очи, то есть ум, всегда с прилежным вниманием имели устремлёнными к Самому Создавшему нас преблагому Богу, если, действительно, желаем сделать души свои плодоносными, а не бесплодными, подражая этой птице, которая, положив яйцо своё против себя, неуклонно устремляет к нему своё око и непрестанным взиранием своим оплодотворяет его; если же по какому-либо случаю отведет от него своё око, то оно загнивает и цыплёнок в нём не зачинается» (Сочинения преподобного Максима Грека в русском переводе. — Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1911. — Ч. 3: Разные сочинения. — С. 180-181). К греческому слову «στρουθοκάμηλος» восходят церковнославянские и старинные русские наименования сказочных птиц: «струфокамил», «стратил», «стратим». В русском фольклорном «Стихе о Голубиной книге» «матерью всех птиц» названа птица «страфил(ь)». По бесчисленным вариантам текста «Голубиной книги» встречаются такие слова, как «естрафиль», «истрофиль», «страхиль», «стрихиль», «вострихиль», «страхвирь», «страфель», «стрефел». Так что баснословие вознесло страуса в высший птичий ранг, сделав его равным «царю зверей» льву. В написанной в 1833 году пушкинской «Сказке о рыбаке и рыбке» был и такой, не вошедший в напечатанный вариант текста, эпизод превращений корыстной и честолюбивой старухи. Перед тем как она возжелала быть владычицей морскою, ей захотелось стать римским папой. Вернулся старик с берега морского и увидал нечто вроде католического монастыря: Перед ним вавилонская башня На самой на верхней на макушке Сидит его старая старуха На старухе сорочинская шапка На шапке венец латынский На венце тонкая спица На спице Строфилус птица. Филолог, пушкинист Михаил Фёдорович Мурьянов (1928-1995), обративший внимание на этот отрывок, писал: «Картина оригинальна, не имеет ничего общего с описанием этого эпизода в сказке братьев Гримм и тем более с церемониалом Ватикана: она выглядит как непонятный гротеск в сравнении с меткими штрихами реалистических
Помесь воробья и верблюда 53 портретов старухи в роли столбовой дворянки и царицы». По его мнению, «наиболее обещающим для текстологического разбора должно быть ключевое слово Строфилус, в русской лексикографии отсутствующее». Уже до Μ. Ф. Мурьянова учёные, в связи со «Строфилус-пти- цей» пушкинской сказки, указывали на «Голубиную книгу», в которой фигурирует подобная «матерь птиц». Μ. Ф. Мурьянов не отрицал этого. Он тоже полагал, что Пушкину мог быть известен фольклорный «Стих о Голубиной книге». Однако он не придал значения многочисленным и разнообразным вариантам имени волшебной птицы из русской «Голубиной книги». Его интересовал только тот вариант, что встретился у Пушкина — Строфилус, который не засвидетельствован «в русской лексикографии». Он настаивал: «Но существует упрямый факт — название Строфилус в этой фонетической форме мы обнаружили не в записях русских фольклористов, а только в материалах средневековой латинской лексикографии...» Слово «strofilus» известно по рукописи английского происхождения, датированной 1200 годом. Это вариант более правильного написания «trochilus», которое происходит от древнегреческого «ό τροχίλος, ου». Так называли небольшую птичку, в том числе, очевидно, крапивника (по биологической классификации — Troglodytes parvülus). А крапивник в западноевропейском фольклоре — птица знатная, это птичий «царь». Правда, крапивник крохотный, но зато с необычайно звучным голосом. По старинному преданию, между птицами было устроено состязание, кто выше взлетит, и выше всех поднялся орёл, но в последний момент с его спины вспорхнул крапивник. По-немецки его обычно именуют названиями, в которых подчеркивается королевское достоинство: «Schneekönig т» (буквально: «снежный король»), «Zaunkönig т» (буквально что-то вроде «королька на заборе») (Мурьянов Μ. Ф. К тексту «Сказки о рыбаке и рыбке» // Временник Пушкинской комиссии, 1969 / Ред. Μ. П. Алексеев. — Л., 1971. — С. 103-106). В общем, Μ. Ф. Мурьянов предположил, что фольклорная птица, залетевшая в пушкинскую сказку, — это крапивник. Между тем вся совокупность сведений указывает на то, что отмеченное в средневековой рукописи слово «strofilus» (как вариант названия «trochilus») появилось под влиянием хорошо известного латинского обозначения страуса («struthio»). Именно огромная, быстрая, сильная и экзотическая птица страус по праву могла бы считаться «царём птиц». Крапивник же в легенде — царёк самозваный, добившийся своего звания обманным путём. Просто его греко-латинское обозначение оказалось, в конце концов, созвучно греко-латинскому наименованию страуса. ...Рассказывали, что императрица Анна Иоанновна (1730-1740), которая вообще очень любила зверей и птиц (охотиться на них люби¬
54 Глава 1. Время давнее непрошедшее ла ещё больше), в саду при своём петербургском дворце, среди прочих диковинных птиц, держала двух «строфокамилов». Жена дворцового управителя вспоминала, как провела день 16 июня 1738 года во дворце: «...И ходят две птицы величиною и от копыт вышиною с большую лошадь, копыты коровьи, коленки лошадиные, бедры лошадиные, а как подымешь крыло — бедры голы, как тело птичье, а шея как у лебедя длинна, мер в семь или восемь, длинняя лебяжьей; головка гусиная и носок меньше гусиного; а перье на ней такое, что на шляпах носят. И как я стала дивиться такой великой вещи и промолвила: как та их зовут, то остановил меня лакей: “постой”. И побежал от меня во дворец и прибежа ко мне возвратно — “изволила государыня сказать: эту птицу зовут строкофамиль; она де яицы те несёт, что в церквах по паникадилам привешивают”» (Русский быт в воспоминаниях современников: XVIII век / [Предисл. А. В. Буторова]. — Μ., 2012. — С. 329). В Москве второй половины XVIII века эту заморскую диковину демонстрировали за деньги: благородные платили по своему изволению, купцы — по 24 копейки, простому же народу объявляли цену при входе. «Показывалась также на Тверской, в екатерининское время, у жены Шаберта де Тардия, привезённая из Африки птица “струс”, которая больше всех птиц в свете, чрезвычайно скоро бегает, имеет особенную силу в когтях, на бегу может схватить камень и так сильно оным ударить, как бы из пистолета выстрелено было; оная же птица ест сталь, железо, разного рода деньги и горящие уголья» (Пыляев Μ. И. Старая Москва: Рассказы из былой жизни первопрестольной столицы. — Μ., 2000. — С. 107). Николай Семёнович Лесков в очерках «Печерские антики» (1883), где он вспоминал о Киеве середины XIX века, приводил такую историю. Два офицера, решив поиздеваться над встречным монахом, обращаются к нему: «— Нам очень хотелось бы отыскать здесь одного нашего земляка иеромонаха. — А какой он такой и как его звать? — Отец Строфокамил. — Строфокамил? не знаю. У нас, кажется, такого нет. А впрочем, спросите братию. Несколько человек подвинулись к офицерам, которые, не теряя ни малейшей тени серьёзности, повторили свой вопрос братии, но никто из иноков тоже не знал “отца Строфокамила”. Один только сообразил, что он, верно, грек, и посоветовал разыскивать его в греческом монастыре на Подоле» (Лесков Н. С. Печерские антики: (отрывки из юношеских воспоминаний) // Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. — Μ., 1958. — Т. 7. — С. 182).
Слонопотам 55 И докажите, что не верблюд!.. Итак, «верблюд» по-гречески — «ό κάμηλος, ου». Ещё одним экзотическим зверем для древних греков был жираф. Современное, распространённое во многих языках слово «жираф» — арабского происхождения. А греки называли это животное причудливым существительным «ή καμηλοπάρδαλις, εως». В слове очевиден первый корень (он откуда? — от верблюда!), а второй корень — от существительного «ή πάρδαλις, εως», которым обозначали большую кошку — леопарда, барса, пантеру. То есть жирафа древние греки назвали «верблю- добарсом» или «верблюдопантерой»! Экие химеры копошились в их головах... В Саратове обитал учёный эллинист И. Ф. Синайский, который, мысля уже совершенно по-гречески, и родной язык подтягивал под эллинские образцы. В свой словарь он поместил хорошее русское слово «верблюдопард» и объяснил его: «ή καμηλοπάρδαλις, εως» (Русско-греческий словарь, сост. Иваном Синайским. — 2-е изд., испр. и доп. — С. 67). Название это было заимствовано римлянами — «camelopardälis, is/». Альфред Брэм в «Жизни животных» так его пояснял: «...Во всём животном царстве нет ни одного представителя с более странной фигурой тела. Необыкновенно длинная шея, высокие ноги, круглое туловище с покатой спиной и красивая голова, украшенная тёмными умными глазами, — такова общая наружность жирафа, этого высочайшего из всех зверей: при длине в три аршина его тело достигает трёх сажен высоты! Подобная наружность вполне оправдывает его название верблюдо-пантеры». И следом А. Брэм счёл нужным добавить пассаж в стиле Геродота: «Скажем больше: жираф, по нашему мнению, представляет смесь не только верблюда и пантеры, но и многих других животных. В самом деле, его толстое стройное туловище и продолговатая голова походят на лошадиные, широкие плечи и длинная шея словно взяты от верблюда, большие подвижные уши — от быка, лёгкие ноги — от антилопы, наконец, желтоватая, с бурыми пятнами шкура чрезвычайно похожа на мех пантеры» (Брэм А. Э. Жизнь животных: В 3 т. — Т. 1: Млекопитающие. — С. 418). Принятое у биологов латинское название этого зверя («camelopardälis giraffa») до сих пор несёт в себе память о давнем вер- блюжье-барсовом недоразумении. Слонопотам Появившееся в древнегреческом языке восточное по происхождению название слона (ό έλέφας, έλέφαντος) вошло затем в латынь
56 Глава 1. Время давнее непрошедшее («elephantus, i m»), а оттуда и во многие европейские языки. Правда, у славян появилось иное обозначение этого животного — «слон». Существительное «слон» неясного происхождения: его то сближали с тюркским «аслан, араслан» («лев»), то производили даже от глагола «(при)слонять(ся)» — мол, про слона говорили, будто он спит стоя, прислоняясь к дереву (так в славянской книге «Физиолог», по рукописи XV века: «егда хощетъ спати дубе ся вслонивъ спитъ»). Однако в русском языке всё же объявился и «элефант», но в неожиданном виде, утратив по дороге своё истинное обличье. Латинское «elephantus» было заимствовано готским языком — «ulbandus». А уже готское слово вошло в славянские языки, ср. древнерусские формы «вельбудъ», «вельблудъ», откуда позднейшее русское «верблюд». По пути изменился и смысл: античный слон, то есть могучее животное-тяжеловоз, превратился в иного тяжеловоза-гиганта — верблюда. И тот, и другой зверь были для германцев и славян баснословными. А если этимология, производящая славянское «слон» от тюркского «аслан», верна, то и в таком случае одно животное обернулось другим: лев стал слоном. Свинка-щетинка Гиене не везёт. Мало того, что она считается животным мерзким — трусливым, злобным, некрасивым, так у неё вдобавок имечко какое- то сомнительное. По-гречески «ό, ή ΰς, ύός» — это «свинья». А свинью недолюбливали во все времена. Точнее, любили только в хорошо приготовленном виде. Вот от этого-то слова древние греки и вывели обозначение для несчастной твари — «ή ύαινα, ας» («гиена»). Что общего между ночным, стайным, плотоядным животным и свиньёй? Кажется, всё дело в том, что у гиены по хребту — щетина. А ведь свиньи в античные времена тоже были «длиннощетинистые»! Такой, весьма отдалённой похожести грекам хватило, чтоб обозвать гиену словом, которое означало что-то вроде: «свиноподобная». Или, как пояснял слово «ύαινα» филолог-классик Александр Константинович Гаврилов, «свинуха» (Древнегреческо-русский словарь / Сост. Т. Майер, Г. Штайнталь; рус. версия А. К. Гаврилова. — СПб., 1997. — С. 121). Вообще заметно, что древние греки отличались неумеренной фантазией: они хватались за весьма отдалённые ассоциации, когда им приходилось подыскивать имена для экзотических зверей. В России зверя гиену иной раз (нарочно или умышленно) путали с геенной огненной, то есть адской преисподней, где вечный плач и скрежет зубовный. В написанной в первом десятилетии XIX века и изданной впервые в 1818 году книге, автор которой скрылся за
Фараонова фара 57 подписью «С. фон Ф.» (много позже стало ясно, что им являлся учитель немецкого языка в гимназии города Владимира С. К. фон Фе- рельцт), есть такой отрывок: «Во всей природе нет ни одного живот- наго, столь хитраго и злобнаго, как вы. Безопаснее можно идти на плачь геенны, нежели на ваши ласковыя приглашения» (Путешествие критики, или Письма одного путешественника, описывающего другу своему разные пороки, которых большею частию сам был очевидным свидетелем: сочинение С. фон Ф. — Μ., 1951. [Памятник русской сатирической публицистики начала XIX века.] — С. 50. Курсив мой. — В. К.). Антон Павлович Чехов в письме к Марии Владимировне Киселёвой от 13 сентября 1887 года сообщал о том, как поживают их общие знакомые — собака и кот. Про первую сказано: «Собачка без спины, которую наш Корнеев зовёт гееной (так! —В. К.), здравствует» (Чехов А. П. Собр. соч.: В 12 т. — Μ., 1956. — Т. 11: Письма 1877-1892. — С. 155). Адская собачка?.. Пресмыкающийся лев Хамелеон! Название этой твари — греческое: «ό χαμαιλέων, χαμαιλέοντας», оно происходит от наречия «χαμαί» («на земле; на землю») и существительного «ό λέων, λέοντος» («лев»). Что-то вроде земляного, приземлённого, пресмыкающегося льва. Такое обозначение хамелеона встречается у Аристотеля (IV век до н. э.), причём уже тогда слово имело также переносное значение: «переменчивый человек». Но при чём тут вообще лев? Объясняют так: «...По некоторому (весьма, конечно, отдалённому) внешнему сходству (в уменьшенном виде) с “царём хищников”» (Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: 13 560 слов. — 2-е изд., стереотип. — Μ., 1994. —Т. 2. — С. 331). Фараонова фара В русский язык слово «фара» вошло поздно (должно быть, только в первые годы XX в.) из французского языка. «Phare т» по-французски означает «маяк, фонарь маяка; фара», и сами такие значения с очевидностью указывают на происхождение этого слова. Во французском оно — из латыни («pharus, phari т»), а в латынь пришло из греческого. По-гречески же «ή Φάρος, Φάρου» — название островка при входе в гавань Александрии Египетской, того самого островка, на котором в III в. до н. э. было воздвигнуто одно из семи чудес света, гигантский маяк. Это название у древних греков стало нарица¬
58 Глава 1. Время давнее непрошедшее тельным и относилось уже ко всякому маяку: «ό φάρος, φάρου» — «маяк». Вот и в новогреческом слово это обозначает как маяк, так и фару. Брачное узилище В юмористическом рассказе Николая Александровича Лейкина «В монументной лавке» (1906) купчиха заказывала памятник новопреставленному супругу. На монументе должны быть стихи, которые она принесла с собой, ей «один сочинитель написал на записке». Как она заявила, «он хоть и полоумный, а пишет славно». Стихи вот такие: Сей памятник супругу, Как истинному другу, Поставила жена. Быв с ним двадцать годов, три месяца и шесть дён сопряжена. (Лейкин Н. А. Шуты гороховые: Повести. Рассказы. — Μ., 1992. — С. 200) Удачная рифма: жена — сопряжена! «Отчего ж не ожениться, отчего ж не вступить в супружество, что не совокупиться узами-το брачными?» — рассуждал герой повести писателя и этнографа Сергея Васильевича Максимова «Питерщик (похождения кулачка)», которая была создана в середине 1850-х годов, а позже вошла в его книгу «Лесная глушь» (1871). Таковы были слова главного героя — немолодого уже «питерщика», то есть крестьянина, пожившего в Петербурге на заработках, а потом вернувшегося в родимую деревню, где он стал учить ребятишек грамоте и прислуживать в церкви. В общем, человек он бывалый, грамотный, да и церковный. И речь у него складная. Оттого в его разговоре со старухой-матерью о возможной женитьбе — эти старинные, чинные словеса: «супружество», «брачные узы» (Максимов С. В. Собр. соч.: В 7 т. — Μ., 2010. — Т. 6: Лесная глушь: очерки. — С. 514). В письме А. П. Чехова к Н. А. Лейкину от 21 июня 1888 года традиционные «узы» появляются в ироническом контексте: «Я сам охотно бы зануздал себя узами Гименея, но увы! Обстоятельства владеют мною, а не я ими» (Чехов А. П. Собр. соч.: В 12 т. — Μ., 1956. — Т. 11: Письма 1877-1892. —С. 237). В древней Италии, где в I тысячелетии до н. э. жили индоевропейские народы, был такой воинский ритуал: побеждённых врагов, сложивших оружие и сдавшихся, заставляли проходить «под игом». Прямо на месте битвы втыкали два копья, а сверху, поперёк, прикре¬
Брачное узилище 59 пляли третье, делая тем самым что-то вроде ворот. Это и было позорное «иго», под которым одного за другим прогоняли сдавшихся воинов. Так поступали со своими пленниками римляне, но и сами они иной раз терпели этот позор от других италиков — например, от самнитов. Русским словом «иго» передаётся латинское «iugum, i η», которое означало: «ярмо, хомут; парная запряжка волов», а в переносном смысле — «рабство». Прошедшие «под игом» разгромленные враги, став пленниками, уподоблялись рабочей скотине да ещё «говорящему скоту» — рабам. Показательно, что однокоренным существительным «coniunx, coniügis m,f» римляне называли супруга или супругу. «Соп-» — это приставка со значением соединения, вроде нашей «с(о)-», а корень тот же, что и в слове «iugum». В древнегреческом языке был глагол «συζεύγνυμι» («запрягаю вместе; соединяю, связываю; сочетаю браком»), где «συ-» — приставка (её полный вариант «συν-»), со значением соединения, а корень такой же, что и в существительных «τό ζεύγμα, ζεύγματος» («иго, ярмо; связь, соединение»), «τό ζεύγος, ζεύγεος» («парная запряжка; запряжённая парой повозка»), «ό ζυγός, ου» и «τό ζυγόν, ού» («ярмо, иго; бремя»). От глагола «συζεύγνυμι» происходят существительные «ή συνζυγία, ας» («соединение, связь; спаривание, любовная связь») и «ό, ή σύζυξ, σύζυγος» («супруг; супруга»). Вот и славянское «супруг» строится по той же модели, оно родственно глаголам «прясть», «запрягать» и существительному «упряжка». У древних греков был глагол «δαμάζω», означавший применительно к животным: «приучаю к ярму, укрощаю», а ещё: «подчиняю, смиряю; поражаю насмерть, убиваю». Он мог использоваться также по отношению к девам, женщинам, богиням и тогда имел значение: «насильно отдаю в жёны, выдаю замуж». В этих смысловых оттенках проглядывает не только идея принуждения к брачному сожительству, но и возможное уподобление тягловой скотины и замужней женщины, подпадающей под власть мужчины. Выходит, что «супруги» — буквально: «сопряжённые», «соединённые», «одноупряжники», наподобие пары тягловых животных. В древнерусских текстах встречаются такие примеры: «Имамъ же два супруга воловъ...»; «Вы в напастехъ утеха и в темници освобождение, супруго Борисе и Глебе!»; «Повелевають намъ гонити десять супругъ». Специалист по истории русского языка Владимир Викторович Колесов, приведя эти свидетельства, так их прокомментировал: «И волы в упряжке — супруги, и братья — тоже супруги. <...> Два вола в одной упряжке, два брата, погибшие одновременно и за одно дело; наконец, двадцать упряжных животных, которых нужно пригнать из стада, — это всё супруги. Соединённые навечно ка¬
60 Глава 1. Время давнее непрошедшее ким-либо чисто внешним образом» (Колесов В. В. История русского языка в рассказах. — 3-е изд., перераб. — СПб., 2005. — С. 111). Интересно, что в Вятской губернии отмечено колоритное слово «подпряга» (то есть «любовница, наложница»; вот пример: «У него, поди, в городе-то подпряга есть») (Областной словарь вятских говоров. — Киров, 2012. — Вып. 8: П / [Под ред. 3. В. Сметаниной]. — С. 76). Оно явно происходит от глагола «подпрягать», наподобие того, как к кореннику в тройке подпрягали ещё двух пристяжных лошадей. И действительно, во Владимирской губернии это же самое слово имело такое значение: «молодая лошадь, которую приучают к полевой работе» (Словарь русских народных говоров / Гл. ред. Ф. П. Соро- колетов. — СПб., 1994. — Вып. 28: Подель — Покороче. — С. 150). Тем самым любовницу уподобляли лошади, причём не главной в запряжке, а пристяжной. Было на Вятке и словечко «подстёга» («бранное слово по отношению к гулящей женщине»; примеры: «Уй ты, подстёга, целые дни и ночи где-то шатаешься»; «Ну и баба подстёга!») (Областной словарь вятских говоров. — Вып. 8. — С. 83). Это слово в значении «любовница» известно также в Ярославском и Костромском краях, а в бранном значении («дрянь, сволочь, паскуда, непотребная женщина») — ив других местностях, от Курской губернии до Пермской (Словарь русских народных говоров. —Вып. 28. — С. 197). Глагол «подстёгивать», от которого происходит существительное «подстёга», в русских говорах означает: «впрягать пристяжную лошадь» (Там же). Согласно метафоре, лежащей в основе этих диалектизмов, близкие отношения — нечто вроде упряжки, которую надо с усилием, напрягаясь, тащить. Крестьянин-поэт из Вятской губернии Иван Григорьевич Зыков (1873-1924) в стихотворении «Женитьба» (1907) рассуждал о том, что вступать в брак нужно с оглядкой, обдуманно, всё взвесив. Надо, мол, ещё до засылки сватов подробно разузнать о невесте, потому что, пожалуй, жену свою не сможешь этак запросто на другую какую-нибудь обменять. Вот как это у него звучит: ...Дай себе задачу Прежде сватовства, Ведь жена не кляча (тут же вписано: плохая лошадь. — В. К.), Нет ей меновства? (Государственный архив Кировской области. — Ф. Р-128. — On. 1. — Д. 420. — Л. 10 об.; ср. л. 63) Та же символика запрягания содержится в прозрачных по смыслу старинных русских словах «подъяремник» и «подъяремница», которыми обозначали супругов. В незаконченном романе Василия Трофимовича Нарежного (1780-1826) «Гаркуша, малороссийский раз¬
Брачное узилище 61 бойник», над которым писатель работал в последние годы жизни, жена священника названа «подъяремницею»: «Вероятно, что и отец Евплий с своею подъяремницею от стуку громового и молнийного блику всю ночь не спали...» (Нарежный В. Т. Гаркуша, малороссийский разбойник // Нарежный В. Т. Избранные сочинения: В 2 т. — Μ., 1956. —Т. 2. —С. 544). У славян отмечено немало обрядовых действий с хомутом (ярмом), терминов и выражений со словом «хомут», которые относились к свадьбе и супружеской жизни. Это, например, девичьи гадания о замужестве с использованием хомута, это диалектные фразеологизмы, вроде: «хомут надеть» (женить, выдать замуж), «в хомуте ходить» (о замужестве), «найти хомут» (нарожать много детей) и т. п. (Белова О. В. Хомут // Славянские древности: этнолингвистический словарь / Под общ. ред. Н. И. Толстого. — Μ., 2012. — Т. 5. — С. 457-458). Примечательный образ использовал герой повести Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка «Верный раб» (1891, из цикла «Уральские рассказы»). Двое мужчин, доверенных слуг у богатых господ, сговариваются меж собой. Им нужно подставить под гнев грозного супруга барыню-генеральшу, и они решают, что можно будет действовать через её горничную Мотьку. Для этого один из них, Савелий, должен завязать близкие отношения с Мотькой, чтобы выведать все тайны барыни. Другой говорит ему: «А Мотька всё знает и всё тебе обскажет, ежели ты её в оглобли заведёшь... Бабы на это просты» (Мамин-Сибиряк Д. Н. Верный раб: Повесть // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: В 10 т. — Μ., 1958. — Т. 4: Уральские рассказы. — С. 528). Русский этнограф и фольклорист Дмитрий Оттович Шеппинг (1823-1895), рассуждая о мифологическом значении «навязов и нау- зов» (то есть всевозможных узлов и связываний), касался и символики брака. Он упоминал о слове «супруг», образованном от «прястпъ, пряду, пряжа и прячь (неупотреб.) — запрягать...», однако утверждал: «Но несмотря на этот обычай покупки невест, брак нисколько не теряет значения свободного договора между мужем и женою... и это добровольное и обоюдное соединение принимает имя супружества (супруг от “прячь”)» (Шеппинг Д. О. Русская народность в её поверьях, обрядах и сказках. — Μ., 2012. — С. 159, 160. Курсив автора. — В. К ). Однако все данные свидетельствуют скорее о том, что брачное соединение понималось как весьма жёсткое и едва ли добровольное. Латинское «iugum», греческое «ζυγός», старославянское и древнерусское «иго» — всё это слова родственные, восходящие к одному и тому же древнейшему индоевропейскому корню, который запечатлелся в балтийских, германских, индоиранских и других язы¬
62 Глава 1. Время давнее непрошедшее ках. Так что древнейшие носители индоевропейских диалектов, ещё до окончательного разделения праиндоевропейской общности, судя по всему, уже знали парную запряжку домашних животных, умели пахать на них землю и перевозить грузы. В индоевропейских языках лингвистически выраженный образ связывания, соединения переходил в значение: «договор, союз». Например, латинское существительное «nodus, nodi т» («узел») означало также: «связь; обязанность; договор». И тот же древний корень «*nedh-» («свивать, завязывать»), который имелся в латинском «nodus», в других языках обозначал «договор». А слова, которыми называли способную выдержать значительное усилие жилу или верёвку, в индоевропейских языках стали выражать понятие силы (Мурьянов Μ. Ф. Сила (понятие и слово) // Этимология. 1980 / Отв. ред. О. Н. Трубачёв. — Μ., 1982. — С. 50-56). Вот и русские слова «обязать», «обязанность» родственны глаголу «вязать». В них смысл принудительной обязательности производен от связывания, закрепления. «Обязанный» (исходно: «обвязанный») как бы связан своим обязательством. Представление о супружестве как о парной запряжке — очень древнее. Брак в традиционном обществе при моногамии — дело обязательное, серьёзное, общественно значимое: коли взялся за брачный гуж, так живи семейно, как все приличные люди, и не отлынивай от деторождения. Замечено, что славянское название обрядового хлеба на свадьбе — «каравай» — очевидно, является родственным слову «корова», и невеста у славян уподоблялась корове (а жених — быку). Эта обрядовая символика явно восходит к глубочайшей древности, когда позднепервобытные индоевропейские племена были в первую очередь скотоводами (знавшими и земледелие тоже). Стада коров и быков почитались у них главной ценностью. На рубеже XX-XXI веков в странах Европы, Дальнего Востока и бывшего СССР внезапно возник и тут же укоренился новый обычай — при заключении брака навешивать замочек на ограждении какого-либо моста (или даже просто где-нибудь на решётке, ограде), а ключи бросать вниз, в воду. Обычай-το это новый, но смысл его схож с древней символикой брачного соединения — прочного и чуть ли не принудительного, как у волов в запряжке. Интересно, что у героя повести С. В. Максимова «Питерщик» разговоры с матушкой и затем с дядей о вероятной женитьбе как-то сами собою обернулись скотоводческими образами и метафорами. Вот он матери заявляет: а что, если жена будет строптивая, «согру- бления станет делать, да взвозжает тебя? — волком взвоешь». А старуха-мать рада, что сынок наконец-то решил «ожениться», и отвечает: не беда, мол, — такую, как водится, бить надо. И дядюшка
Пить или жить? 63 ему советует: «...Умей дать жене ход, не пущай вожжей, что лошади, и брыкаться не станет; а не стегай по щекотливому-то месту — и норову не покажет и повезёт тебя ходко, и набок, в колею какую, не свалит». Тогда уж сам герой «лично отправился уторговывать невесту...» (Максимов С. В. Указ. соч. — С. 515, 517). Уторговывать. Словно рабочую скотину. Когда будущее позади «Представления о находящемся впереди прошедшем и позади — будущем свойственны многим языкам. В латыни прилагательное antiquus “старый, прежний” (от которого происходит античный, антиквар) произведено от предлога ante “впереди, перед”, posterus “дальнейший” — от post “позади, после”. В древнегреческом предлог πρό “перед” часто имеет значение “раньше”». То же и в славянских языках. Например, в русских словах «прошлое», «прошедшее» содержится приставка «про-», которая вообще-то означает движение вперёд. А в основе слов «предок», «прежний» лежит церковнославянское наречие «предъ» (соответствующее русскому «перед»). Предлогами и приставками «после», «по» (например, в словах «пополудни», «пополуночи») мы обозначаем будущие события. (Красухин К. Г. Откуда есть пошло слово: заметки по этимологии и семантике. — Μ., 2008. — С. 36. Курсив автора. —В. К.) Древние греки были общительными и компанейскими. Они любили под вечер собираться в чьём-нибудь гостеприимном доме и пировать. Вино приличные люди пили разбавленным, так что опьянение достигалось не сразу и обычно бывало не чрезмерным. А ещё на званых вечерах-пирушках обсуждали всякие интересные темы, забавлялись виноплесканием — коттабом («ό κότταβος, ου»), заигрывали друг с другом, с флейтистками и гетерами. Такое приятельское пиршество у греков называлось словом «τό συμπόσιον, ου» (по-русски можно говорить «симпосион» или «сим- посий»). Слово это происходит от глагола «συμπίνω». «Συμ-» — фонетически изменённый вариант приставки «συν-», значение которой, так сказать, соединительное, оно соответствует русскому слову «вместе» и приставке «с-». А «πίνω» — значит: «пью»; от этого глагола происходит, к примеру, существительное «ή πόσις, πόσεως» («питьё; напиток; попойка»). Дружеские пиры были столь важной составной частью греческой частной и общественной жизни, что у живших в V-IV веках до н. э.
64 Глава 1. Время давнее непрошедшее философа Платона, писателя и историка Ксенофонта имеются произведения, так и озаглавленные — «Пир» («Симпосий»). А знаменитый греческий автор I-Π веков н. э. Плутарх написал большое сочинение «[Тсс] Συμποσιακά», в котором излагаются рассуждения на всяческие любопытные темы во время застолий (см.: Плутарх. Застольные беседы / Изд. подгот. Я. Μ. Боровский [и др.]; отв. ред. Я. Μ. Боровский, Μ. Л. Гаспаров. —Л., 1990; переизд.: СПб., 1994). Впрочем, если собрать все-все античные тексты, в традиционном обозначении которых есть слово «пир», то они выстроятся целой библиотечной полкой. Слово это вошло в латинский язык («symposium, i η»), а оттуда в иные языки и в русский тоже — «симпозиум» (в облике этого русского слова явно видны следы латинского произношения). Значение его с древнегреческих времён несколько изменилось: теперь им называют научные собрания и заседания, конференции и съезды учёных. И не потому, что учёные, встречаясь, тоже устраивают вечеринки и банкеты, а в память о Сократе, Платоне и других великих, которые, выпивая в дружеском кругу, умели сочетать это с умными рассуждениями, выискивая истину не только на дне своего килика. Что и говорить, слово для обозначения попойки у греков было достаточно откровенным — дескать, совместная выпивка. Римляне же для этого использовали и своё собственное, незаёмное слово — «convivium, i и». Приставка «соп-» в латыни соответствует греческой «συν-», а глагол «vivo, vixi, victum, vivere 3» означает: «живу». Так что латинский термин, по контрасту с греческой прямолинейностью, можно сказать, камуфлирует своим уклончивым переносным смыслом совместное употребление лёгких алкогольных напитков. Предупредительность В 390 году до н. э. войско галлов напало на римлян и захватило город, вокруг которого тогда ещё не было укреплений. Последним оплотом обороны стал Капитолийский холм. Там располагалось святилище покровительницы женщин богини Юноны, высшего женского божества в римском пантеоне. Вместе с Юпитером и Минервой Юнона числилась в составе так называемой капитолийской триады, то есть среди трёх главных божеств, почитавшихся на Капитолии. В святилище Юноны обитали её священные птицы — гуси. Римские авторы впоследствии так рассказывали о случившемся. Глухой ночью галлы стали карабкаться на холм. Стража их не заметила. И только гуси тревожно загоготали, разбудили римских воинов, которые сумели дать отпор подкравшимся врагам. Капитолий взят не был, галлы вступили с римлянами в переговоры и, получив большой выкуп, ушли.
Сжалься 65 Согласно одной легенде, после того, как гуси богини Юноны предупредили римлян и тем самым спасли их, богиня получила прозвание Монета (Moneta, ае /), от латинского глагола «moneo, monui, monitum, monere 2» («обращаю внимание, предупреждаю; ободряю; предвещаю; вдохновляю; наказываю»). По другой легенде, Юнону стали так называть после того, как она предупредила свой народ о землетрясении. При храме Юноны Монеты начали чеканить деньги. Оттого металлические деньги и стали называться «монетами». Три весёлых буквы «Римлянин вора (fur, φώρ) по числу букв называл homo trium literarum, человек трёх букв, немец — lange Finger, длинные пальцы, а рус[с]кий —у него руки долги, или с ящичком» (Снегирёв И. Русские в своих пословицах: рассуждения и исследования об отечественных пословицах и поговорках. — Μ., 1831. — С. 165. Курсив автора. — В. Кд. Правда, греческое существительное «ό φώρ, φωρός» — всё же с острым, а не с облечённым ударением. Сжалься Константин Николаевич Леонтьев (1831-1891) по своим рано определившимся склонностям — литератор, по образованию и первоначальному занятию — врач, затем дипломат. Он был консервативным публицистом — знатоком и ценителем Востока, недоброжелателем Запада, а под конец жизни стал монахом. В посмертно опубликованном тексте под названием «Моё обращение и жизнь на св. Афонской горе» К. Н. Леонтьев вспоминал о детстве в поместье Кудинове Калужской губернии и об отце: «Отец жил давно особо, не с нами, в небольшом флигеле, бедно убранном; в нём он заболел ужасною болезнью (miserere), в нём умер, в нём и лежал на столе в довольно тесной комнате» (Леонтьев К. Н. Моё обращение и жизнь на св. Афонской горе // Леонтьев К. Н. Египетский голубь: Роман, повести, воспоминания. — Μ., 1991. — С. 503). Та же болезнь упомянута и в медицинском анекдоте, который приведён в рассказе Николая Семёновича Лескова «Кадетский монастырь» (1880). Речь там шла об упрямце — главном враче некой лечебницы. Подходит он к больному и спрашивает у сопровождающего доктора, что с ним. Ему отвечают: мол, «так и так... весь аппарат бездействует, что-то вроде miserere». Тогда главный врач рекомендует тому лечебное масло, да в большом количестве — двадцать капель. И на следующий день осведомляется: «А что больной
66 Глава 1. Время давнее непрошедшее с miserere: дали ему двадцать капель?» Оказалось, что дали, но он всё равно умер. «Однако проняло?» — спрашивает этот врач. А что больной умер, ему дела нет — главное, что проняло... В комментарии к рассказу слово «miserere» переведено и пояснено: «Жалеть, иметь сострадание (латп.); здесь — безнадёжное состояние больного» (Лесков Н. С. Кадетский монастырь // Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. — Μ., 1957. — Т. 6. — С. 341). Перевод неточен: эта глагольная форма — не инфинитив (неопределённая форма), а императив (повелительное наклонение). Да и смысл передан неверно: так обозначалось не «безнадёжное состояние» вообще, а совершенно определённый недуг. Эта «ужасная болезнь» — кишечная непроходимость, вызванная заворотом кишок. Возникает она по разным причинам: от непереваренной пищи, от попадания в кишечник посторонних предметов, от грыжи либо опухоли и т. п. Начаться может внезапно. Сильнейшая боль, рвота, упадок всех сил, а дальше, если больному не помочь, — смерть в страшных мучениях. Кроме всего прочего, от несчастного отвратительно разит, его рвёт каловыми массами. В общем, такой припадок — внезапен, мучителен, он омерзителен для окружающих и он фатален. В старину этот ужас носил расхожее название «miserere» или, на французский лад, «colique de miserere» («colique />> — значит: «колика, резь»). Латинское слово «miserere», собственно, означает: «сжалься, помилуй». Это форма повелительного наклонения (imperativus praesentis activi) в единственном числе от так называемого отложительного глагола (verbum deponens) «misereor, miser[i]tus sum, —, misereri 2» («имею сожаление, испытываю сострадание, жалею»). Одна из самых употребительных католических молитв, покаянный 50-й псалом, начиналась так: «Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam» («Помилуй меня, Боже, по великому милосердию твоему»). «Secundum» в этой фразе — предлог, который употребляется с винительным падежом (Асе.) и означает: «вдоль; вслед за, после; соответственно, по причине». Кроме того, при богослужении у католиков читалась молитва «Agnus Dei» («Агнец Божий», то есть «ягнёнок» — имеется в виду Иисус Христос), в которой повторялись слова: «Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis» («Агнец Божий, искупающий прегрешения мира, помилуй нас»). В XVII-XVIII веках европейскими композиторами было написано немало религиозных музыкальных произведений с названием «Miserere». Так что наименование страшного припадка кишечных колик сделано по ключевому слову католической молитвы. Это походит на заклинание, на мольбу о спасении — о том, чтобы чаша сия миновала. Издревле люди, опасаясь болезней, обозначали их иносказательно, уклончиво, вежливо. Например, лихорадку русские именовали
Немецко-латинские волки 67 «тёткой», «кумой» (мол, родственница и кума не станут вредить). И догадывались: имя — столь значимая часть всякого существа, что не стоило бы называть олицетворённую, демоническую болезнь истинным либо прямолинейно-грубым именем — вдруг она проявит свой нрав! Галльский петух «Gallia, Galliae f» — это латинское название древней страны, Галлии (нынешней Франции). «Gallus, Galli /и», соответственно, — житель Галлии, «галл». Галлы принадлежали к группе кельтских народов. Кельты по-гречески: «οί Κελτοί, Κελτών» или «οί Κελταί, Κελτών», а по-латыни: «Celtae, Celtarum m». Большая группа воинственных кельтов, которых называли галатами («οί Γαλάτσι, Γαλάτων», «Galatae, Galatarum m»), вторглась в III веке до н. э. в Грецию и Малую Азию, производя повсюду большие разрушения. Многие из них осели в центре Малой Азии — в области, которая стала именоваться Галатией («(ή Γαλατία, ας», «Galatia, ае />>). Лишь царь Пергамского государства Аттал I Сотер (241-197 годы до н. э.) смог разгромить галатов. По-гречески «галатом» («ό Γαλάτης, ου») могли называть всякого кельта, а «Галатией» («Γαλατία») — даже и Галлию. Вошедшие в греческий и латинский языки слова «кельты», «галлы», «галаты», судя по всему, являются вариантами одного и того же этнонима. В латинском языке было своё слово «gallus, galli т», которое произносилось так же, как обозначение галла. «Gallus» — это «петух», «gallina, gallinae/» — «курица» (а вот женское имя Галина тут ни при чём). По созвучию домашней птицы и человека из страны Галлии петух сделался символом Франции. «Когда я училась в инязе, один нерадивый студент, запамятовав, что “петух” и “галл” переводятся одним словом — gallus, зачитал преподавателю такую фразу: “У галла есть шпоры”, за что и схватил “двушечку”» (Новодворская Валерия. У каждого галла есть шпоры // Дилетант: исторический журнал для всех. — 2013. — № 9 (21). — С. 51). Немецко-латинские волки В XIX веке классическая образованность была очень востребованной. Особенно в Германии — самой просвещённой стране тогдашнего мира, где лучше всего было налажено образование: и начальное, и особенно гуманитарное — гимназическое и университетское. Недаром говорили, что Франко-прусскую войну 1870-1871 годов (как
68 Глава 1. Время давнее непрошедшее и предшествующую ей войну Пруссии с Австрией в 1866 году) выиграл прусский школьный учитель. Учёный и публицист Карл Генрих Маркс (Karl Heinrich Marx, 1818-1883) жил со своей большой семьёй бедно, часто переезжал, преследовался полицией, ради заработка сотрудничал с различными периодическими изданиями. Уже в студенческие годы он читал по-латыни римских авторов эпохи ранней Империи — Тацита и Овидия. Его докторская диссертация называлась: «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура» (1841). Да и позже он почитывал античных авторов (в подлинниках, разумеется) в свободное время и ради познавательного интереса, отдыхая от своих главных трудов. А немецкий социалист и публицист Вильгельм Фридрих Вольф (Wilhelm Friedrich Wolf, 1809-1864) был близким другом Маркса. Это ему Маркс посвятил первый том трактата «Капитал». Вольф завещал своё состояние Марксу, и в 1864 году, после неожиданной смерти Вольфа, эти деньги Марксу очень помогли. Так вот, среди товарищей у Вольфа была кличка «Лупус» (ср. немецкое «Wolf τη» и латинское «lupus, lupi т» — «волк»). Эта фамилия, как нередко бывает, происходит от личного имени. «Волчьи» имена Вольф (Wolf) и Вольфганг (Wolfgang) распространены у германцев с давних времён. У сербов тоже были мужские и женские «волчьи» имена — Вук (это существительное, собственно, и означает волка), а ещё Вучко, Вукадин, Вукослав, Вукодраг, Вучи- на — всего более пятидесяти вариантов. Римляне древнейшей эпохи почитали волков. Полагали, что они — звери Марса, популярного бога плодородия и войны, покровителя римских воинов. Встретить волка означало у римлян удачу. Одно из самых ранних скульптурных изображений древней Италии — так называемая Капитолийская волчица (Lupa Capitolina). Это изображение волчицы, которая, согласно легенде, вскормила Ромула и Рема — будущих основателей Рима. Ежегодно 15 февраля древние римляне отмечали Луперкалии (во множественном числе: Lupercalia, Lupercalium или Lupercaliorum η) — праздник плодородия и очищения, который начинался возле святилища бога плодородия Фавна («Faunus, i т»; а женой его считалась Фауна — «Fauna, ае />>). Фавну покланялись также под именем отождествлявшегося с ним древнего бога стад Луперка («Lupercus, i т»). Имя Луперка образовано от существительного «lupus» и глагола «arceo, arcui, —, arcere 2» («ставлю преграду, запираю; удерживаю, препятствую; отгоняю»). У римлян, как и у некоторых других народов, слово «lupus» могло быть прозванием человека. Например, таков был когномен (прозвище) римского консула Публия Рутилия Лупа (Р. Rutilius Lupus), погиб¬
Немецко-латинские волки 69 шего в 90 году до н. э. во время Союзнической войны римлян с италиками (91-88 годы до н. э.). Точно так же (Р. Rutilius Lupus) звали и жившего в I веке н. э. римского ритора, автора сочинения о «фигурах речи». А впоследствии Лупусом Феррьерским называли жившего в IX веке учёного-филолога, аббата Феррьерского монастыря, собирателя и знатока рукописей античных авторов. Известен и живший в XIV-XV веках третий генерал католического ордена иеронимитов Лупус де Ольмедо. Так что латинских и латинизированных Волковых было немало. Культуролог и филолог Вадим Юрьевич Михайлин, вслед за некоторыми другими учёными, писал об архаических обрядовых традициях мужских воинских инициаций у древних иранцев, кельтов, германцев, римлян, греков. Во время ритуализированных походов юноши, отправлявшиеся на дальние границы обжитого пространства, представлялись, а для архаического мировосприятия —действительно являлись, волками (как вариант — собаками). В связи с этим В. Ю. Михайлин замечал: «Напомню также о статистически невероятном обилии в Европе и в России “волчьих” имён и фамилий. Действительно, Волковых в России в несколько раз больше, чем, к примеру, Медведевых, хотя медведь и считается традиционным национальным символом. А если к Волковым добавить ещё и Бирюковых с Одинцовыми, статистика станет ещё более показательной» (Михайлин В. Ю. Тропа звериных слов: пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. — Μ., 2005. — С. 337). Ну, положим, не все «бирюки» да «одинцы» — «волчьи». К тому же если Медведевых у нас и меньше, чем Волковых, то ненамного. А слова, обозначавшие медведя, тоже были основой личных имён. И вообще: на самом деле не «медвежьи», не «волчьи» и не «заячьи», а «птичьи» фамилии у русских бьют рекорды популярности. Хотя архаично-обрядовые отождествления и ассоциации людей с мифологическими «волками» (инициационные, воинские, юношеские, свадебные) у древних народов, действительно, бывали — тут В. Ю. Михайлин прав. Личные имена, образованные от названий зверей и птиц, давались для того, например, чтобы беззащитный младенец мог заручиться поддержкой могущественного покровителя — мифологизированного зверя или птицы. Кроме того, наделение ребёнка таким именем могло делаться и ради обмана злых сил, которые готовы были его погубить — теперь это, мол, уже не человеческий детёныш. Знаменитый сербский филолог Вук Караджич (Вук КарациИ, 17871864) писал, что родители дали ему это имя потому, что в семье «не держались» дети: «Если у какой-нибудь женщины не живут дети, то
70 Глава 1. Время давнее непрошедшее она даёт ребёнку имя Вук, так как думает, что детей поедают вешти- цы, а на волка они не посмеют напасть (вот поэтому и меня назвали таким именем)» (цит. по: Толстой Н. И., Толстая С. Μ. Имя в контексте народной культуры // Язык о языке: Сб. ст. / Под общ. рук. и ред. Н. Д. Арутюновой. — Μ., 2000. — С. 606). И болгарско-греческий волк В Болгарии, где существует удивительное разнообразие личных имён, был период увлечения греческим языком и греческой культурой, и тогда люди меняли свои славянские имена на те же по смыслу, но «более благозвучные» греческие — то есть калькировали их. Специалистка по традиционной культуре болгар Ирина Александровна Седакова приводит в своей книге такие примеры: «Вълко стал Ликаоном, Драгомир — Харилаосом, Люба — Ератпо и т. п.». И далее: «Наступившие впоследствии времена антигреческих настроений вызвали обратный процесс: греческие имена менялись на болгарские или “болгаризированные”» (Седакова И. А. Балканские мотивы в языке и культуре болгар: родинный текст. — Μ., 2007. — С. 110. Курсив автора. —В. К.). Имя Вълк по-болгарски означает «волк». Другие мужские и женские «волчьи» имена у болгар — это Вълчо, Вълка, Вълчана, Вълкана. А красочное имя Ликаон (ό Λυκάων, Λυκάονος), которое отмечено ещё в древнегреческих мифах, — от греческого слова «ό λύκος, λύκου» («волк»). I римские волчицы Латинское словечко «lupa, lupae/» («волчица»; ср. «lupus, lupi m» — «волк», например, тот люпус, что «in fabülä») в разговорной речи древних римлян стало обозначать проститутку. Соответственно, существительным «lupanar, lupanaris η» называли публичный дом. Можно себе представить, сколько насмешек бывало по этому поводу, особенно если учесть, что Капитолийская волчица, выкормившая Ромула и Рема, стала гордым символом великого города! Рассказывают, что сандалии этих жриц любви (конечно, жриц той богини, что по-гречески именовалась бы эпитетом Пандемос — «ή ’Αφροδίτη Πάνδημος», а не Урания — «ή ’Αφροδίτη Ούρανία») при ходьбе оттискивали на песке букву «i». Слово «i» было формой повелительного наклонения, настоящего времени, единственного числа (imperativus praesentis activi) от глагола «eo, ii, itum, ire 4» («иду»). Мол, иди давай, поспешай, следуй за мной по пятам... А в Древней Греции проститутку могли назвать «кобылкой» («ή ίππος, ίππου»), и ещё всякими иными словами.
Семейный капитал 71 Чему свидетелями были? Профессор-медик Лев Ефимович Этинген (1930-2011) в издаваемом Российской академией наук иллюстрированном научно-популярном журнале «Человек» вёл рубрику с поэтическим названием «Дано мне тело». В одной из его статей сравнивались половые органы мужчин и женщин, с привлечением этнографических, мифологических и культурно-исторических данных. Л. Е. Этинген писал: «“Тестис” (лат. “яичко”) не только общепринятый анатомический термин, но и дословно “маленький свидетель”. В древнем Риме при даче клятвы рука прикладывалась именно к месту нахождения половых органов» (Этинген Л. Е. Половые органы мужчины и женщины // Человек. — 2011. — № 1. — С. 171). Насчёт того, что свидетель это «маленький», — неправда. В латинском термине величина никак не акцентирована. Но, действительно, значения «мужское яичко» и «свидетель» по-латыни выражаются совершенно одинаково, существительным «testis, testis τη». Правда, чаще «мужское яичко» обозначается словом «testicülus, i т» (ср. русский медицинский термин «тестикулы») — вот в этом слове и вправду есть уменьшительный суффикс «-cui-». Сколько месяцев в году? Название сентября (по-латыни: September, Septembris τη) происходит от числительного «septem» («семь»), октября (October, Octobris τη) — от «octo» («восемь»), ноября (November, Novembris τη) — от «novem» («девять»), а декабря (December, Decembris τη) — от «десятки» («decem»). Следовательно, последний месяц года в календаре римлян — десятый! Как так? Просто первоначально у них год состоял из десяти месяцев. Да и начинался год весной — с марта. Потом год стали вести с зимы, добавили январь и февраль, число месяцев достигло двенадцати. Тогда сентябрь стал девятым, октябрь — десятым, ноябрь — одиннадцатым, а декабрь —двенадцатым. Так и поныне. Антон Павлович Чехов в письме к брату Александру Павловичу от 17 января 1887 года то ли в шутку, то ли всерьёз заклинал: «Ввиду твоего бедственного состояния и дабы не умножить пролетариата, не роди больше. Этого хотят Мальтус и Павел Чехов» (Чехов А. П. Собр. соч.: В 12 т. — Μ., 1956. — Т. 11: Письма 1877-1892. — С. 117). Под «пролетариатом» он имел в виду бедноту. Однако Чехов окончил
72 Глава 1. Время давнее непрошедшее классическую гимназию и наверняка знал, что латинское слово «пролетарии» накрепко связано с деторождением. Согласно реформе римского царя Сервия Туллия (578-534 годы до н. э.) всё мужское население формирующегося Римского государства стало подразделяться на пять имущественных классов. Вне классов стояли те, кто обладал собственностью на сумму менее чем 12 500 (по другой версии — 11 000) медных монет — ассов («as, assis τη»). Таких малоимущих граждан называли «пролетариями» («proletarii»). Латинское существительное «proles, prolis f» означает: «отпрыск, потомок; род, потомство». От него происходит прилагательное «proletarius, а, um» («производящий потомство; простонародный»). А существительное «proletarius, i т» стало обозначением человека из низшего имущественного разряда. Почему? Потому что, когда собственности или вовсе нет, или очень мало, то всё богатство — дети. В Риме той эпохи у главы семейства («pater familias») власть над домочадцами была огромной (она называлась «отеческой властью» — «patria potestas»). Пенсий по старости не платили. Удачно выдать замуж дочь — прибавка к семейному бюджету. Сын вырастет — и станет содержать старика-родителя. В крайнем случае, папаша, пользуясь своей «patria potestas», мог ребёнка и в рабство продать. Рассчитайсь! Римские женские имена были, на нынешний взгляд, несколько странными. Дочь в качестве личного имени получала родовое имя отца. Так называемое родовое имя (nomen gentile) — второе по порядку в наборе имён мужчины. Скажем, у человека по имени Марк Туллий Цицерон (Marcus Tullius Cicero) дочь стала бы называться Туллией (Tullia), а у Гая Юлия Цезаря (Caius Julius Caesar) — Юлией (Iulia). И если у мужчин имена бывали трёхчастными, то женщины довольствовались одним-единственным именем. Разве что уточняли, кому именно эта Туллия или Юлия приходится дочерью, а после замужества — чья она жена. Если в семье рождалось несколько дочерей, то для различения их, одинаково названных, применяли в качестве своеобразных прозвищ прилагательные или числительные: Старшая (Maior), Младшая (Minor); Первая (Prima), Вторая (Secunda), Третья (Tertia) и т. д.! Медный век «Очень интересна судьба ещё одного слова, обозначавшего крупный промежуток времени, — эра. Оно заимствовано из латыни
Деревенька моя 73 (aera), но тщетно было бы его искать в речах Цицерона или стихах Горация, поскольку слово эра в современном понимании появилось гораздо позднее. До средних веков в латыни известно было слово aes (родительный падеж aeris) “медь”. Поскольку же из меди чеканились монеты, слово получило новое значение — “деньги, ценности”, а также “долги” и “жалованье”. Возникшее из множественного числа слово aera получило значение “счёт, цифра”. И только в VI веке н. э. появилось современное значение — “промежуток времени”. Впервые его употребил в этом значении замечательный испанский учёный-энциклопедист Исидор Севильский» (Красухин К. Г. Откуда есть пошло слово: заметки по этимологии и семантике. — С. 41-42. Курсив автора. — В. К.). Латинское существительное «aes, aeris η» — среднего рода, так что форма именительного падежа множественного числа (Nom. pl.) у этого слова, действительно, такова: «aera». Эта известная филологическая шутка приводится, к примеру, в учебнике А. А. Реформатского: «...Два римлянина поспорили, кто скажет (или напишет) короче фразу; один сказал (написал): Eo rus [эо рус] — “я еду в деревню”, а другой ответил: I — “поезжай”. Это самое короткое высказывание (и написание), которое можно себе представить, но вместе с тем это вполне законченное высказывание...» (Реформатский А. А. Введение в языковедение. — Μ., 1996. — С. 35. Курсив автора. —В. К.). Александр Александрович Реформатский (1900-1978) писал свой знаменитый учебник (впервые опубликованный в 1947 году «Учпедгизом») как «пособие для учительских институтов». И тем не менее он, кажется, полагал, что пединститутские первокурсники обязаны сами разобраться в этом латинском диалоге. Наверное, стоило бы уточнить, что имеется в виду глагол «eo, ii, itum, ire 4» («иду; передвигаюсь»). Существительное же «rus, ruris η» — это «деревня». Глагол «ео» — переходный; для обозначения направления (куда?) он употребляется с винительным падежом (Асе.) без предлога. Деревенька моя «О rus!.. Ног. О Русь!» Таков эпиграф ко второй главе пушкинского «Евгения Онегина». «О rus!» (то есть «о, деревня!») — это из «Сатир» жившего на рубеже нашей эры римского поэта Горация: «О rus, quando ego te aspiciam!» («О деревня! Когда я увижу тебя!» — II. 6. 60). Интересно совпадение с тем словом, которое писатель и учёный Владимир Владимирович Набоков (1899-1977), растолковывая его
74 Глава 1. Время давнее непрошедшее западным читателям, назвал «древним поэтическим названием России». В. В. Набоков писал, что он обнаружил такой же каламбур в дневнике Стендаля: дескать, в 1799 году французские аристократы в Гренобле, бежавшие от революционного разгула и ожидавшие из Швейцарии спасительного для них А. В. Суворова, высказывались так, имея в виду русские войска. У Стендаля Горациева фраза отмечена, по крайней мере, дважды и в его литературных текстах, причём один раз — с такой же каламбурной отсылкой к Руси-Рос- сии (см.: Набоков В. В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина. — Μ., 1999. — С. 239; Бабичев Η. Т., Боровский Я. Μ. Словарь латинских крылатых слов. — Μ., 1982. — С. 562). Любопытно, что во многих европейских языках одним и тем же словом обозначается и страна, и сельская местность: по-английски «country», по-французски «pays т», по-немецки «Land и». Деревенщина От латинского глагола «colo, colui, cultum, colere 3» («обрабатываю, возделываю землю; занимаюсь чем-либо; почитаю, уважаю, поклоняюсь») происходят существительные «cultus, us т» и «cultura, ае /», буквально означающие «обработка земли, возделывание», а также «поклонение, почитание; занятие; воспитание, образование». Эти значения отразились и в нашем словоупотреблении: с одной стороны, мы говорим о культуре личности и общества (в высоком, так сказать, смысле), а с другой — о сельскохозяйственных культурах и их произрастании. «Колонистом» может также называться поселенец, занимающийся возделыванием земли. Да и само существительное «colonia, ае/>>, обозначающее: «земельный участок; выселки; группа переселенцев» — хорошо характеризует захватнические устремления римлян, которые, в отличие от древних греков, морскую колонизацию не проводили, зато стремились занять, освоить и обработать плодородные земли в Италии. Как известно, сельские жители зачастую воспринимаются — по контрасту с городскими — отсталыми, косными, неразвитыми. От латинского «rus, ruris и» («деревня») происходит слово «rusticus, i т», которое означает сразу и «крестьянин», и «грубиян». Да и русские слова «деревня», «лапоть (лапоть деревенский)», «лапотник», «колхозник» либо выражение «ну ты и село!» (произносимые с особой интонацией) звучали издевательски. Вот эпизод из рассказа Ивана Сергеевича Шмелёва (1873-1950) «Родное» (1920), где говорилось о путешествии на поезде по дореволюционной России: «...Радостно-пьяный возглас ввалившегося во 2-ой класс овчинного мужика с пилами, — “никак, мать честная, не туды!?” — и насмешливый окрик
Камешки 75 проводника — “прёшь-то куда, де-ре-вня!..”» (Шмелёв И. С. Родное (из потерянной рукописи) // Шмелёв И. С. Избранные сочинения: В 2 т. — Μ., 1999. — Т. 2: Рассказы. Богомолье. Лето Господне: Романы. — С. 62). Есть у нас и иные обзывательства — всё о том же: «Алёха сельский», «сельпошник», «хуторской», «плуг» и др. (см.: Березович Е. Л. Язык и традиционная культура: этнолингвистические исследования. — Μ., 2007. — С. 140-141). Так вот, от латинского «colönus, i т» («земледелец; крестьянин- арендатор, колон; житель колонии») происходит германское существительное, которое с середины XVI века появилось в английском языке, — «clown». Оно затем было заимствовано другими языками. В русском это слово — с середины XIX века. Развитие значений таково: неотёсанный деревенский парень — шут в старинных пьесах — цирковой артист-клоун. Камешки Г _ . - . Приборчик для подсчётов называют калькулятором. Эта штучка по происхождению совсем недавняя. А само слово «калькулятор» — давнишнее. По-латыни «calx, calcis/» — «известняк, известь». Поскольку финишную мету на древних ристалищах обозначали, посыпая известь или мел, то это же самое слово стало обозначением финиша, призовой цели, а также конца, итога. И ещё одно его значение — «игральный камень». (Кстати, точно так же — «calx, calcis/» — называли и пятку.) Уменьшительная форма этого слова, образованная с помощью распространённого латинского суффикса «-cui-», — «calcülus, i ш» («камешек»). Камешками играли, и слово «calculus» может обозначать: «ход в игре; действие, мероприятие». Камешками также и голосовали. В афинских судах, при равном количестве поданных «за» и «против» голосов, выносился оправдательный вердикт. Считалось, что сама покровительница города, богиня Афина, незримо присутствуя, выступает в защиту. И её белый камешек решает дело, оправдывая обвиняемого. Так что выражение «calcülus Minervae» («камешек Афины») означает: «голос в защиту, в оправдание кого-либо». Греческую Афину римляне отождествляли со своей богиней Минервой, и даже в этом устойчивом выражении имя римское, а не греческое. А ещё камешками было удобно считать. «Calculus» — это также и счётный камешек. Существительное же «calculator, calculatoris т» обозначало счётчика, счетовода, преподавателя арифметики. Вот и для современного счётного устройства стали использовать старинное, латинское по происхождению, слово, в котором запечатлён
76 Глава 1. Время давнее непрошедшее древний прообраз счётной машинки — простенький набор камешков для всевозможных подсчётов. Собственно, так были устроены античный абак («ό αβαξ, αβακος»; «abacus, i m») и более поздние бухгалтерские счёты — деревянная рама с параллельно протянутыми металлическими прутиками, на которых были нанизаны свободно передвигающиеся влево и вправо круглые бусины. На одном прутике — единицы, на другом — десятки и т. п. Ещё не очень старые люди прекрасно помнят эти созданные на античный манер счёты и издаваемый ими дробный щёлкающий звук, а ведь место им уже в музее! Правда, с точки зрения иностранца, ещё в начале XIX века русским счётам было самое место в какой-нибудь западноевропейской палате чудес. Французская писательница баронесса Жермена де Сталь (1766-1817), которая в 1812 году побывала в России, среди прочих диковин и самобытностей нашей страны, мимоходом отметила и такую: «Крестьяне считают посредством особого счётного прибора: его я видела у служащих на почте» ([де Сталь Ж.] 1812 год. Баронесса де Сталь в России // Россия первой половины XIX в. глазами иностранцев / Подгот. текстов и вступ. ст. Ю. А. Лимонова; пер. с франц. Н. Ржиго — Л., 1991. — С. 57). Похоже, что это те самые счёты. Если они использовались почтовиками, то, значит, они были не только «крестьянским прибором» — им пользовались и те служащие, которым необходимо было постоянно что-либо подсчитывать. Стимулирование или подстрекательство? Существенное существительное «стимул» отчего-то не попало ни к Преображенскому, ни к Фасмеру, ни к Черных (см.: Этимологический словарь русского языка / Сост. А. Преображенский. — Μ., 1910-1914. — Т. 1-2; Μ.; Л., 1949. — Т. 3; Фасмер Μ. Этимологический словарь русского языка. — 3-е изд., стереотип. — СПб., 1996. — Т. 1-4; Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. — 2-е изд., стереотип. — Μ., 1994. — Т. 1-2). Оно латинское. По-латыни «stimülus, i m» — это «стрекало», то есть палка с заострённым концом, которой погоняли животных. И ещё «стимулами» называли колья, употреблявшиеся в военном деле: воткнутые в землю остриями кверху и расположенные плотными рядами, они препятствовали движению вражеской конницы. Выражение «calcitrare contra stimülum (adversus stimülum)» значило «идти (буквально: брыкаться) против рожна». По наблюдению специалиста по русскому языку академика Виктора Владимировича Виноградова, в русском литературном языке это слово распространяется как неологизм с 1840-х годов. Оно вошло или прямо из латинского, или через посредство польского и немецкого языков. И в 1860-х годах по¬
Слово и дело 77 пало в активный лексикон русской журналистики (Виноградов В. В. История слов: около 1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связанных. — Μ., 1999. — С. 1019-1020). Такое вот стимулирование... Или подстрекательство? Агитатор По-латыни «agitator, agitatoris τη» — «погонщик животных». И конкретно — возница на конских бегах в цирке. Иначе возницу называли «auriga, aurigae т», но, согласитесь, первое слово звучит убедительнее. Слово и дело Распространённейшее латинское существительное «res, rei/», как известно, означает: «предмет, вещь; дело», а ещё: «обстоятельство; состояние» и многое другое. Традиционный римский общественно-государственный уклад именовался «res publica» («общественное дело»). А вот как пояснялось значение существительного «res» в старом гимназическом словаре: «собственно,] предмет, о котором идёт или может идти речь; отс[юда] предмет в широком смысле...» (Петрученко О. Латинско-русский словарь. — 9-е изд., испр. — Μ., 1914 (репринт, переизд.: Μ., 1994). — С. 553. Курсив автора. —В. К.). «Идёт или может идти речь»... Значит, это слово поначалу имело отношение к говорению, речи, к тому, что сказано, произнесено вслух. Однокоренное слово из родственного индоевропейского языка — это, например, греческое существительное «τό ρήμα, ρήματος» («сказанное; речь», а в языке Нового Завета ещё и «вещь; событие; обстоятельство»), которое восходит к глаголу «εϊρω» («говорю»). От глагола «εϊρω» происходит наше слово «ирония». Сперва «ή ειρωνεία, ας» означало заданный, «проговорённый» вопрос, потом — вопрос, ставящий в тупик, то есть насмешку. Так называли сократовский метод ведения беседы и рассуждения — нарочитое незнание, притворное самоумаление, связанное с несколько насмешливым, «ироническим» отношением к собеседнику. В частности, за эту, раздражавшую многих, манеру диалога философ Сократ и пострадал: народный суд («гелиэя») демократических Афин приговорил его в 399 году до н. э. к смертной казни. А существительное «ρήμα» связано с «ритором» («ό ρήτωρ, ρήτορος») и «риторическим искусством» («ή ρητορική τέχνη»). Однокоренным глаголом в латинском языке является «ого, orävi, orätum, oräre 1» («говорю; прошу»), откуда существительные «оратор»
78 Глава 1. Время давнее непрошедшее («orator, oratoris /и») и «оракул» («oracülum, i η»). В русском языке однокоренной им — глагол «орать» (то есть произносить громко). Родственно этим словам и русское существительное «речь», связанное со старинным глаголом «реку» (говорю), а отсюда: «изрекать», «пророк», «рок» (в значении: «судьба»; буквально: «изречённое») и др. В некоторых славянских языках корень «-рек-/-реч-» может означать не только «сказанное», но ещё и «вещь, дело». Таковы словенское «гее» и польское «rzecz», так же и в других славянских языках. Например, по-польски «stan rzeczy» — «положение дел», «biuro rzeczy znalezionych» — «бюро находок» (буквально: «найденных вещей»). Под влиянием польского слово «речь» получило дополнительное значение: «вещь, предмет» — ив русском языке. В одном из лечебников XVII века сказано: «камень есть речь суровая». То же — в украинском. Петербургский физик Арсений Борисович Березин в одном из своих рассказов вспоминал, как в 1956 году он, вместе с другими ленинградскими участниками проводившейся во Львове всесоюзной научной конференции, ездил на экскурсию по Прикарпатскому краю: «Хозяйка открыла сундуки и начала вытаскивать оттуда разные “речи” По-украински “речи” значит “вещи”. И когда мы с Жорой первый раз увидели в Киеве вывеску “Речи напрокат”, мы очень удивились. “Надо же, у нас в Ленинграде речи сочиняют кустарно ко всякому удобному и неудобному случаю, мучаются, переживают, а здесь пожалуйста — «Речи напрокат!»” Мы зашли. На полках стояли керогазы, фотоаппараты “ФЭД”, бритвы “Харькив”, магнитофоны “Днепр”, но речей нигде не было видно» (Березин, Арсений. Рассказы // Звезда. — 2009. — № 4. — С. 97). Так вот, когда латинское выражение «res publica» переводили на польский язык, то для передачи существительного «res» использовали этот старинный славянский корень — по-польски «rzecz» (сейчас читается: «жэч»). И получилось привычное обозначение Польского государства — «Речь Посполитая» («Rzecz Pospolita» или, как пишется ныне, — «Rzeczpospolita»). И хотя так обычно называют именно Польшу, но в официальных ситуациях используется и полное наименование: «Rzeczpospolita Polska» (то есть «Польское государство»). С другой стороны, и «дело; вещь» может обозначаться корнем, имеющим отношение к говорению: «Ведь для человека вещь становится реальной только тогда, когда она названа. Любопытно, что само слово вещь содержит корень, обозначающий “голос, говорение”. Прасла- вянскому *uek-tis соответствует древнеиндийское vivakti “говорить”, латинское vox (вокал), греческое έπος “голос”. Называние — приспосабливание предмета к говорящему и начало его познания» (Красухин К. Г. Откуда есть пошло слово: заметки по этимологии и семантике. — С. 180). Латинское существительное «vox, vocis f» — «голос;
Нервический мужчина 79 слово, термин». А древнегреческое существительное «τό έπος, επεος» основными значениями имело всё же не «голос», а «слово; речь; стихотворное произведение (особенно эпическое)». Но также и «дело»!.. Здравомыслие Выражение «Mens sana in corpore sano» («В здоровом теле — здоровый дух») обычно употребляют в таком смысле: мол, дух (хотя вообще-то точнее — ум) бывает здравым, если и тело здорово. На самом деле, живший в I-Η веках римский поэт-сатирик Ювенал в своих «Сатирах» сказал чуть иначе и уж во всяком случае — о другом. У него так: «Orandum est ut sit mens sana in corpore sano» (X. 356). Мол, будем же молиться, чтобы ум... Или, как в переводе Д. Недовича и Ф. Петровского: «Надо молить, чтобы ум был здравым в теле здоровом». В «Словаре латинских крылатых слов» Николая Тихоновича Бабичева и Якова Михайловича Боровского о смысле этой фразы сказано чересчур витиевато: «Стих “orandum est ut sit mens sana in corpore sano” направлен против одностороннего увлечения телесными упражнениями. В настоящее время слова “mens sana in corpore sano” обычно употребляются в противоположном смысле — против односторонности в обратном направлении» (Бабичев Н. Т., Боровский Я. Μ. Словарь латинских крылатых слов. — С. 446). По поводу переиначенной нынешним восприятием латинской сентенции филолог и культуролог Вадим Юрьевич Михайлин заметил: «[Новой] Европе... не впервой отыскивать в античности обоснование собственных идей и иллюзий, вчитывать в древний текст современные смыслы и подпиливать цитаты под заказ. Любой, кто читал Ювенала, знает, что максима насчёт здорового тела и здорового духа в оригинале звучит несколько иначе. Это не утверждение, а едва ли не безнадёжное пожелание тупым современным Ювеналу атлетам-профессионалам...» (Михайлин В. Ю. Тропа звериных слов: пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. — Μ., 2005. — С. 310). Нервический мужчина Латинское слово «nervus, i т» означает: «жила, сухожилие; струна, тетива; сила, мощь», а также то, что в латинско-русских словарях обозначается латинским же словосочетанием «membrum virile» (буквально: «мужской член»). Соответственно, прилагательное «nervösus, а, um» — это «жилистый, мускулистый, сильный, крепкий, мощный». Например, «vir nervosus» — «крепкий мужчина». Марк Туллий Цицерон таким эпитетом наградил Аристотеля (разумеется,
80 Глава 1. Время давнее непрошедшее в переносном смысле) — «Aristot61es nervösus». Имя римского императора Нервы от того же латинского корня — Μ. Cocceius Nerva (96-98 гг.). В греческом языке существительное «τό νεϋρον, νεύρου», однокоренное латинскому «nervus», значило: «жила, мускул; сила, мощь», в более поздних текстах — «нерв». Вообще в некоторых древних языках слова со значением связующей ткани, нити, верёвки, тетивы — всего того, что, будучи натянутым и напряжённым, скрепляет и удерживает, — выражают также понятие силы, мощи. Интересно, что в русском языке латинское по происхождению слово «нервный» стало указывать на свойство, едва ли не противоположное тому, которое имелось в виду в соответствующих латинских словах. Девушкин Римский поэт I века до н. э. Вергилий полностью именовался так: Публий Вергилий Марон (Р. Vergilius Maro). С V века закрепляется чуть иная форма его имени, с другой гласной в первом слоге: Вир- гилий (Virgilius). Это вариант, явно подтянутый под латинское существительное «virgo, virginis/» («девушка»), от которого, дескать, имя и произошло. В средние века полагали, будто великий поэт был по-девичьи скромен. Тогдашних ценителей поэзии не смущало, что Virgilius (Vergilius) — это родовое имя (nomen gentile) мужчины-римлянина, которое наследовалось, наподобие нашей фамилии. Поэт Вергилий Марон был сыном своего отца Вергилия Марона (в его случае было унаследовано также «прозвище», или иначе когно- мен — «cognomen, cognominis л»). Кроме того, и по сведениям античных авторов, и по сохранившемуся портрету заметно, что поэт отличался грубыми, совсем не девичьими чертами лица (Хафнер Г. Выдающиеся портреты античности: 337 портретов в слове и образе. — Μ., 1984. —С. 87). Сапожок Император по имени Калигула? Не было такого! Был римский император Гай Юлий Цезарь (С. lulius Caesar), который правил с 37 по 41 год н. э. В латыни имелось существительное «caliga, caligae/» («сапог»). Такую обувь носили военные, и само это слово в переносном смысле стало обозначать солдатчину, военную службу. A «caligati, caligatorum τη» (во множественном числе) — это обычные, рядовые солдаты. Будущий император родился в семье знатного римлянина, полководца Германика (С. lulius Caesar Germanicus, 15 год до н. э. —
Буквальность 81 19 год н. э.). В детстве он бывал с отцом в военных лагерях и одевался, как маленький воин. Легионеров умиляли сапожки мальчика. «Сапожок» — по-латыни: «caligüla, ае /»; слово с уменьшительным суффиксом «-cui-». Вот ребёнка и прозвали военным «сапожком» — Калигулой. А уж потом он стал императором и придавил собою Рим. Так что Калигула — это вовсе не имя и даже не часть длинного императорского имени. Горячит Выпивохович Крепкий Римский император Нерон (Nero, Nerönis) правил с 54 по 68 год н. э. Он был усыновлён своим предшественником, императором Клавдием, и стал зваться Тиберием Клавдием (Tiberius Claudius). Живший в I-П веках историк и писатель Гай Светоний Транквилл (С. Suetonius Tranquillus) сообщает о его поведении в те годы: «Ещё новичком его называли в лагерях за безмерную страсть к вину не Тиберием, а “Биберием”, не Клавдием, а “Калдием”, не Нероном, а “Мероном”» («...Pro Tiberio Biberius, pro Claudio Caldius, pro Nerone Mero vocabatur». Suet. Tib. 42. Пер. с лат. Μ. Л. Гаспарова). «Caldum (или calidum), i η» — «вино, разбавленное горячей водой»; «bibo, bibi, — , biböre 3» — «пью»; «merum, i n» — «неразбавленное вино». Буквальность Вошедшее во многие современные языки слово «элемент» — из латыни («elementum, i η»). Происхождение его с достоверностью не выяснено. Но есть гипотеза, что это оформленные как единое существительное названия трёх латинских букв: «1», «т», «п» (многие из таких существительных в латыни заканчиваются на «-tum», они среднего рода). До XVI века в латинском алфавите не было йоты («j»), так что именно с буквы эль («1») начинался второй десяток букв алфавита. Слово «elementum» означало: «первичная материя, стихия, первоначало; возникновение», а во множественном числе (Nom. pl.: «elementa, örum n»): «буквы; начальные правила». Прилагательное «elementarius, а, um» — «начальный; начинающий учиться»; отсюда распространённое и у нас слово «элементарный» применительно к основам наук и школьным учебникам — например, что-нибудь такое: «Элементарная греческая грамматика». По крайней мере, когда живший в первой половине I века до н. э. римский поэт и философ Тит Лукреций Кар (Т. Lucretius Carus) в поэме «О природе вещей» («De rerum natura») излагал атомистическую теорию своих предшественников — греческих мыслителей, то гре¬
82 Глава 1. Время давнее непрошедшее ческий философский термин «άτομος, άτομον» (буквально: «неделимый, ая, ое») он передавал, среди прочего, и словом «elementum». Почему же буквы из второго десятка по алфавиту могли дать название для «первоосновы»? Вероятно, оттого, что первая десятка символизировала мир очевидный, находившийся вблизи наблюдателя. А вторая десятка — мир метафизический (то есть буквально по-гречески: лежащий по ту сторону природы — «μετά τά φυσικά»), постигаемый умом. Именно он многим философам представлялся первичным, основным, главным. Латинским «elementum» римляне переводили древнегреческий термин «τό στοιχεΐον, ου» («тень от стрелки солнечных часов; буква; основание, элемент, основополагающий принцип»), а во множественном числе «τά στοιχεία, ων» — «алфавит; первоначала, элементы». Это существительное происходит от глагола «στοιχέω» («выстраиваюсь в военном порядке; следую по порядку»). Однокоренным словом является существительное «ό στίχος, ου» («ряд; строка в книге или стихотворении»). В русском же языке близкое родство заимствованных из греческого слов «стих» и «стихия» не ощущается. Уй! Вот целиком одна статья из хорошего и большого латинско- русского словаря: «hui! interj. (возглас изумления, негодования или насмешки): h., tam cito? Тег как, так скоро?; h., tardus est! Ter ах, как он бестолков!» (Дворецкий И. X. Латинско-русский словарь. — 2-е изд., пе- рераб. и доп. — Μ., 1976. — С. 481). «Тег» — конечно, Terentius, римский комедиограф Публий Теренций Афр (или Афер; Р. Terentius Afer, II век до н. э.). Кстати, прилагательное «tardus, а, um» — «медленный, ая, ое». Может, тогда для перевода комедийной реплики лучше: «тормоз»?.. Однако произносилось это словцо хитро. Буквой «h» передавался гортанный придыхательный звук. А дифтонг «ui» звучал подобно немецкому «ü», вслед которому быстро следовал гласный «i». Получается так: «Латинское междометие hui передаёт звук присвиста при выражении удивления» (Линдсей В. Μ. Краткая историческая грамматика латинского языка / Пер. и дополнения Ф. А. Петровского.—Μ., 1948. —С. 22). Старушенция В латинском языке есть два слова, внешне очень похожих: «änus (также: annus), i m» — «круг, кольцо; заднепроходное отверстие», а ещё «änus, us f» — «старуха». А ведь имеется и «annus, i m» — «год» (ср.: «анналы», «историки-анналисты»).
Благосклонный 83 Благосклонный В обращённом к широкой публике российском журнале был напечатан отрывок из книги итальянского популяризатора науки Альберто Анджелы «Один день в Древнем Риме: повседневная жизнь, тайны и курьёзы». Вот абзац из этой публикации: «Поразительно, что мужской половой орган, имеющий много разных имён (mentula, virga, hasta, penis; а словом cunnus называют женский орган), обозначается также и словом fascinus; слово это происходит от латинского fas, “благосклонный”, ибо он является источником семени — синонима плодовитости и процветания. Именно поэтому он в состоянии отгонять несчастья и оберегать от злых духов. Вот почему его живописные или скульптурные изображения можно встретить повсюду: на улицах, в лавках и частных домах» (Анджела Альберто. Секс в Вечном городе // Огонёк. — 2010. — № 31 (9 авг.). — С. 48). Латинское «fas п» — очень важное для римлян понятие. Существительное это несклоняемое (indeclinabile). И означает оно нечто вроде высшей, божественной воли; нечто, предопределённое судьбой, дозволенное самими богами. Им обозначалось то, что имело сакральное, религиозное значение — в противоположность тому, что называлось существительным «nefas indecl. п» («беззаконие, нечестие, грех»). В общем, перевод слова «fas» прилагательным «благосклонный» не слишком точен. К тому же какая бы то ни было скло- нённость, даже благая, в таком контексте абсолютно неуместна. Существительное «fascinus, i т», как и близкое к нему существительное «fascinum, i п», действительно, могло обозначать то, что в словарях именуется «membrum virile». Но исходными значениями слова «fascinum» были такие: «околдовывание, наговор; фаллический амулет». Известно, что и в Древнем Риме, и в иных странах изображения мужских и женских половых органов нередко служили для наведения порчи, а ещё чаще — для отгона порчи. Так что становится понятным общее значение этого слова (околдовывание) и конкретное (охранительный амулет как средство от колдовства). Да-да, амулеты бывали именно такими по своей форме, оттого и сам мужской половой орган мог называться «fascinus» или «fascinum». Существительные «fascinus» и «fascinum» происходят от глагола «fascino, fascinavi, fascinatum, fascinare 1» («околдовываю, завораживаю»). А сам этот глагол — от того же корня, что и существительное «fascis, fascis т» («связка, вязанка, пучок»). Это же существительное во множественном числе («fasces») обозначало «фасции», то есть пучки прутьев, в которые иногда втыкали топорик. Фасции были сакральной принадлежностью следовавших за высшими римски¬
84 Глава 1. Время давнее непрошедшее ми магистратами стражников — ликторов («lictor, lictöris τη») и служили символом жёсткой власти (такая власть называлась по-латыни «imperium, i η»). Вязанка хвороста называлась также словом «fascina, fascinae/» («фашина»). От этого латинского корня в итальянском языке произошло существительное «fascio т» — «связка, пучок, пачка; союз, объединение», а уже от него на рубеже 1910-1920-х годов образовались политические термины «fascismo т» («фашизм») и «fascista т» («фашист»), с очевидной отсылкой к суровому римскому государственному порядку и жёсткой, «имперской» власти. Кроме того, древнеримские фасции могли символизировать также единство и сплочённость, то есть в некоторой степени — социалистические идеалы. А итальянские фашисты, как и германские национал-социалисты, идеологически были близки к прочим разнообразным социалистическим течениям, особенно в начале своей (к счастью, недолгой) истории. «Не зря товарищ Сталин обозвал немецких нацистов (национал-социалистов, биологических социалистов) — фашистами. Социалистический, общинный смысл латинского корня “фашио” (пучок, то есть единство) в русском языке совершенно неуловим. А вот социализм, пусть даже “национал”, — он в любом языке социализм. Зачем же признавать такое родство?» (Кудрин Олег. Фон Кихот Готический // Октябрь. — 2011. — № 1. — С. 133). Строго говоря, «фашио» — это не «латинский корень», а итальянское слово, восходящее к латинскому корню. Однако смысл этой образности — пучок прутьев как символ сплочённости, — разумеется, остаётся. Конечно, латинские слова «fascino», «fascinus», «fascinum», «fascis» родственны по происхождению слову «fas», но всё же обозначение мужского полового члена («fascinus») в этой группе слов явно вторично, производно и лишь косвенно соотносится с понятием сакрально должного, одобряемого богами («fas»). В разговорной речи обычно имеется множество разнообразных терминов для обозначения половых органов. Часто это слова с растительной или животной символикой, применительно к мужчинам — разнообразные «петушки» да «корешки». Вот и другие упомянутые Альберто Анджелой именования мужского полового члена — эвфемизмы. «Virga, ае/> — это буквально: «ветвь; палка», «hasta, ае/» — «копьё». Слово «mentüla ае/» в большом латинско-русском словаре деликатно объясняется по-латыни же как «membrum virile», а следующее за ним прилагательное «mentulatus, а, um» (ой, разве могут у него быть формы женского и среднего рода?) — так: «majore mentula instructus» (Дворецкий И. X. Латинско-русский словарь. — 2-е изд., перераб. и доп. — Μ., 1976. — С. 631). А вот слову «penis, is т» в этом словаре повезло больше, оно объяснено прямо-таки русским
Нехороший человек 85 языком, и первое значение — «хвост». Слово же «cunnus, i т» тоже удостоилось внятного перевода, исходное его значение («хлебец, булка, плюшка») указано не в начале. (Там же. — С. 738, 278.) Нехороший человек Нехорошим человеком можно назвать радикала. А потому что редиска! «Radix, radicis/» — по-латыни: «корень», а также, в переносном смысле: «основание, база». Римляне ещё называли так всякий съедобный корнеплод, преимущественно редьку и редиску. Неудивительно, что этим латинским словом, когда оно вошло наконец в славянские языки, и у нас начали называть съедобный огородный корень, а именно «радис» (такая форма засвидетельствована в XIX веке), «редис» или, с применением уменьшительного суффикса — «редиску». Этот же латинский словесный корень, обозначавший корень растительный, стал использоваться для такого человека, который «зрит в корень», доходит до корней, отталкивается от корней, стремится к коренному переустройству чего-либо (от позднелатинского прилагательного «radicälis, е» — «корневой; коренной»). В общем, используя иное латинское слово, такого можно было бы назвать и «фундаменталистом» тоже («fundamentum, i η» — «основание»). От латинского «radix» происходит и «редька». В «Воспоминаниях» литератора Владимира Александровича Соллогуба (1813-1882), опубликованных впервые в 1886 году, приведён анекдот об Иване Сергеевиче Тургеневе. Дескать, как-то раз в Париже в кругу друзей Тургенев рассказывал о том, как он вместе со своим приятелем чиновником Николаем Михайловичем Жемчужниковым обедал в лондонском клубе. Тургенев согласился на обычный, принятый в клубе «обед дня», а Жемчужников заявил, что будет, увы, «как всегда, есть свои бараньи котлеты», поскольку его желудок «уже ничего более варить не может!». И вот торжественно разряженные дворецкие церемонно подносили Жемчужникову одно за другим серебряные блюда под серебряными крышками, возглашая: «first cotlett», «second cotlett», «third cotlett» (по-английски правильнее: «cutlett». —В. К.). Тургенев не выдержал: «...Мною вдруг обуяло какое-то исступление: что есть мочи я ударил об стол кулаком и принялся как сумасшедший кричать: “Редька! Тыква! Кобыла! Репа! Баба! Каша! Каша!” “Иван Сергеевич? Что с вами? Что это вы?!” — с испугом воскликнул Жемчужников. Он подумал, что я лишился рассудка. “Мочи моей нет! — ответил ему я, — душит меня здесь, душит!.. Я должен себя русскими словами успокоить!”»
86 Глава 1. Время давнее непрошедшее Правда, Жемчужников сразу после выхода в свет мемуаров Соллогуба опровергал этот рассказ. В комментарии к изданию мемуаров сказано: «Однако трудно представить себе, что рассказ, вызвавший возражения Жемчужникова, явился в полной мере вымыслом Соллогуба» (Соллогуб В. А. Воспоминания / Коммент, и текстология И. С. Чистовой; предисл. А. С. Немзера. — Μ., 1998. — С. 188-190, 334. Примеч. 10). Недлинный ряд исконных и обыденных русских слов (по версии Тургенева) начинается с заимствования из латыни. Блистательный В Римской республике было такое обыкновение: тот, кто хотел добиваться какой-либо выборной должности (квестора, эдила, претора, консула), появлялся на людях в выбеленной тоге. (Вообще-то тога — традиционная одежда римских граждан — могла быть и тёмной, и расшитой разноцветьем, и с пурпурной каймой.) В столь выделяющейся одежде гражданин обходил тех людей, которых просил подавать за него голос, а во время выборов стоял рядом с должностным лицом. Эта тога именовалась «белоснежной» («toga candida»). Прилагательное «candidus, а, um» происходит от глагола «candeo, candui, — , candere 2» — «являюсь белым, блестящим; блистаю, сияю». Соответственно, и прилагательное «candidus» означает: «ослепительно белый, белоснежный; блистающий красотой; ясный, яркий, лучезарный; благоприятный, одобрительный; радостный». Таким образом, буквальное значение белизны и чистоты переходило в переносный смысл ясности, благоприятствования и одобрения. От этого названия одежды происходит слово «candidatus, i τη» — «претендент на должность, кандидат». Слово получилось, что и говорить, удачное — серьёзное и красивое. Вот в рассказе писателя Эдуарда Ароновича Шульмана (19362014) говорится о том, как парнишка-ремесленник накануне Первой мировой войны поступил в одной из западных губерний России в учительский институт: «Первоначально его зачислили кандидатом в воспитанники. Никаких официальных прав или преимуществ это звание не давало, однако с его помощью заполучил он рублёвые уроки на Рудницкой, Торговой, Квасной улицах, где сочетание “кандидат в воспитанники” внушало даже больший трепет, нежели голое “воспитанник”. Ибо “кандидат”, слово звучное и яркое, как медная труба, украшало убогие домишки, подобно свежеокрашенным наличникам
Собачья пора 87 или подновлённому крыльцу» (Шульман Э. Чужая смерть // Лехаим: ежемес. лит.-публицист. журнал. — 2005. — № 1. — С. 64). Герой повести Алексея Феофилактовича Писемского «Тюфяк» (1850) — Павел Бешметев. Он окончил Московский университет и по семейным обстоятельствам был вынужден вернуться на родину, в провинциальный городок. Однако Павел не оставлял мечту сдать в университете экзамены «на кандидата», чтобы в конце концов стать профессором. «Фектиста Саввишна, внимательно осмотрев Павла, начала с ним разговаривать, вероятно, для узнания его умственных способностей; она сначала спросила его о матери, а потом и пошла допытываться — где он, чему и как учился, что такое университет, на какую должность кандидат; и вслед за тем, услышав, что учёный кандидат не значит кандидат на какую-либо должность, она очень интересовалась знать, почему он не служит и какое ему дадут жалованье, когда поступит на службу» (Писемский А. Ф. Тюфяк // Писемский А. Ф. Собр. соч.: В 9 т. — Μ., 1959. — Т. 1. — С. 353). Франсуа-Мари Вольтер в 1759 году в Женеве опубликовал повесть «Кандид, или Оптимизм», которая сразу стала настолько популярной, что за один год была издана восемь раз. Вот как она начинается: «В Вестфалии, в замке барона Тундер-тен-Тронка, жил юноша, которого природа наделила наиприятнейшим нравом. Вся душа его отражалась на лице. Он судил о вещах довольно здраво и очень простосердечно; поэтому, я думаю, его и звали Кандидом» (Вольтер. Кандид, или Оптимизм // Вольтер. Стихи и проза / Пер. Ф. Сологуба. — Μ., 1987. —С. 166). Собачья пора «Canis, canis т, f» — по-латыни: «пёс, собака». Собак подмечали и на звёздном небе: «Canis Maior» — созвездие Большого Пса. А самая крупная звезда этого созвездия называлась «Canicula» (или «Sirius»). «Собачьи» обозначения Сириуса и его созвездия были ещё у древних греков. Существительное «canicula, ае />> вообще-то является уменьшительной формой от «canis», то есть оно означает: «собачка». И вот когда в середине июля бывал ранний восход этого собачьего созвездия, тогда и наступала самая знойная пора года. В это время старались по возможности отдыхать. Так и закрепилось собачье прозвание каникулярных дней. В позднеантичную эпоху использовали слово «каникулы» уже в таком значении, говорили: «caniculares, ium» (подразумевая при этом прилагательном существительное во множественном числе «dies», то есть «дни»). Во французском, английском и немецком языках соответствующие, восходящие к латыни, словосочетания сохранили своё древнеримское значение
88 Глава 1. Время давнее непрошедшее самых жарких дней лета: «jours caniculaires m», «dog-days», «die Hundstage» — словом, «собачьи дни». А «каникулы» в этих языках соответственно: «vacances />>, «holidays», «die Ferien». В русском языке тоже засвидетельствовано выражение «собачья жара». Хотя для нас понятнее и естественнее «холод собачий». Или вообще — «такая погода, что хороший хозяин собаку на двор не выгонит». Дворец Палатинский холм (Palatinus mons) — самый знаменитый из семи холмов города Рима, на котором первоначально и располагалось поселение. Позже этот холм стали называть ещё и «Палаци- ем» («Palatium, i η»). Император Август, правивший с 31 года до н. э. по 14 год н. э., воздвиг на нём свой дворец. После там строили дворцы Тиберий, Калигула, Нерон, а ещё императоры династии Флавиев. Получилось так, что название холма стало употребляться для обозначения роскошной императорской резиденции, то есть дворца. В современных языках дворец обычно именуется латинским корнем, восходящим к названию Палатинского холма: по-итальянски «palazzo m», по-испански «palacio т», по-французски «palais τη», по-английски «palace», по-немецки «Palast m» и т. д. Так же и в некоторых славянских языках. В немецком есть ещё образованное от того же латинского термина существительное «Pfalz/», которым в средние века называли императорскую резиденцию. Так стали именовать и одну из германских территорий. А в древнерусском языке от этого латинского корня, через греческое посредство («τό παλατίον, ου»), образовалось слово «палата» (или «полата»), известное уже с XI века. В старину этим словом называли и дворец, и дом, и комнату, и шатёр. Начиная, по крайней мере, со времени Петра I «палаткой» обозначают полотняное передвижное временное жилище — например, солдатское. Вот так у нас римский «дворец» преобразовался в туристическую палатку и в торговый навес. Нечто подобное произошло на русской почве и с персидско-тюркским словом «сарай», которое вообще-то означало: «ханская резиденция; дворец». А ещё от имперского Палати- на-Палация в русской речи получились «полати» деревенской избы. Мышки под кожей Латинское слово «mus, muris m» — значит: «мышь» (иногда также: «крыса» или какой-либо мелкий пушной зверёк). Звук «г» в косвенных падежах появился на месте звука «s» по так называемому закону ротацизма, согласно которому к IV веку до н. э. в латинском
Мышки под кожей 89 языке «s» между гласными сперва стал звонким, а затем перешёл в «г». Это произошло и в окончаниях глаголов неопределённой формы — например, окончание неопределённой формы глагола в настоящем времени действительного залога (infinitivus praesentis activi) некогда было «-se», а не «-ге» (ср. сохранивший верность старине глагол «esse»). Латинская «мышь» с уменьшительно-ласкательным суффиксом становится «мышкой»: «muscülus, i т». Этим же словом называли и мускул, мышцу! Так что наше слово «мускул» — то самое, латинское, мышиное. Соответственно, и существительное «мышца» — это перевод латинского «мускул» на старославянский и церковнославянский (оно стало означать: «плечо; сила, крепость, могущество»). А из церковнославянского мышка прошмыгнула уже и в русский язык. В славянском слове «мышца» легко опознаётся уменьшительно-ласкательный суффикс (ср. «блюдо — блюдце», «дно — донце», латинское «sol, solis т» — русское «солнце»). Литератор и переводчик Василий Кириллович Тредиаковский (1703-1768) в своём «Слове о мудрости, благоразумии и добродетели» (1752) употреблял это слово (во множественном числе) в таком виде — «мышицы», сделав примечание: «musculi» (Тредиаковский Василий. Сочинения и переводы как стихами, так и прозою. — 2-е изд. — СПб., 2013. — С. 298). Образное уподобление мускула мышке было ещё в древнегреческом языке. По-гречески «мышь» — «ό μυς, μυός», а однокоренное «ό μυών, μυώνος» — «мышечный узел; мускулатура». Вероятно, под влиянием греческого и латинского словоупотребления в некоторых других европейских языках (не только славянских) мускулатуру стали именовать терминами, производными от «мыши». Почему словом, обозначавшим мелкого шустрого зверька, стали называть подкожные перекатывающиеся бугры? В этимологическом словаре немецко-русского лингвиста Макса Фасмера (1886-1962) сказано: «Это объясняется некоторым сходством между сокращающейся мышцей, особенно под кожей плеча, и бегущей мышью...» (Фасмер Μ. Этимологический словарь русского языка. — 3-е изд., стереотип. — СПб., 1996. — Т. 3. — С. 27). Профессор-медик Лев Ефимович Этинген писал: «Если заглянуть в латинский словарь, то окажется, что мышцы когда-то представлялись маленькими таинственными образованиями, напоминающими бегающее под кожей у человека животное, в особенности заметными на руках, что и дало основание для названия пучков этой биологической ткани “мышатами”. Латинское “musculus” означает маленького живого грызуна, имеющего головку, тело и хвост. Такие же отделы современные анатомы выделяют и в мышце» (Этинген Л. Е. Чем мужчина отличается от женщины: очерки сравнительной анатомии. — Μ., 2012. — С. 72).
90 Глава 1. Время давнее непрошедшее Просто «город» Известно, что римляне иной раз именовали свою столицу «Городом» («Urbs»). В «Фастах» жившего на рубеже нашей эры римского поэта Овидия говорится, что у римлян, в отличие от иных народов, «протяжённость города и мира одинакова» («spatium est urbis et orbis idem». — II. 684). Всякого вновь избранного римского папу XIII— XIV веков в качестве главы католической церкви как города Рима, так и всего мира благословляли с использованием формулы «городу и миру» («urbi et orbi»). И сам римский папа благословлял верующих в дни важных празднеств, обращаясь к «городу и миру». По одной из версий, турецкое название Константинополя — Стамбул — также восходит к слову «город», только греческому. Жившие в Восточной Римской империи (Византии) греки назвали свою столицу на старинный римский манер просто «Городом» — «Πόλις» («ή πόλις, πόλεως» — по-гречески: «город»). После завоевания турками в 1453 году Константинополь по-турецки, да и во многих иных языках, именуется Стамбулом («Istanbul»). Возможно, это слово является искажённым греческим выражением «εις τήν πόλιν» (как ответ на вопрос: «Куда?» — «В город»). По тогдашним средневековым правилам чтения (ср. итацизм) дифтонг «ει» и гласная буква «η» (ита) читались как «и». Вот и получалось что-то вроде: «истинполин», да ещё и с турецким акцентом. В общем, Стамбул получился.
ГЛАВА 2. БИБЛЕЙСКОЕ Священные книги иудеев, собранные в Ветхом Завете, переведены на древнегреческий язык ещё в ΠΙ-II веках до Рождества Христова. Новый Завет был написан уже по-древнегречески. Иудеи и христиане много веков жили в Римской империи, где повсюду звучала латынь. Так христианская Библия — порождение Ближнего Востока — оказалась неразрывно связана с языками эллинов и римлян. Библейские понятия, идеи, образы, имена — для всего этого выбирался как можно более точный способ передачи. Священное Писание в латинском варианте распространялось по Западной Европе, а в греческом — по Европе Восточной. В тех краях Библию стали излагать на пока ещё варварских наречиях германцев, кельтов, славян. При этом формировались письменные языки европейских народов и преображались сами их культуры. Финикийские книжки «Библия в переводе значит: “писание”, то есть Священное Писание»; «Библия — это буквально: “книга”»; «Слово “Библия” в переводе означает: “священные книги”». Такие утверждения встречаются часто, даже слишком часто. Нет, не «писание». Нет, не «книга» и не «книги». Нет, не «священные». На восточном берегу Средиземного моря, в Финикии, на территории нынешнего государства Ливан, в древности располагался город Библ, название которого по-гречески — «ή Βύβλος, Βύβλου». Во II—I тысячелетиях до н. э. у него были постоянные торговые и иные взаимодействия с фараоновским Египтом. Можно сказать, что Библ был средоточием влияния самобытной египетской культуры на Восточное Средиземноморье и сопредельные страны, центром, из которого распространялись достижения египетской цивилизации и культуры. В Древнем Египте из росшего в долине Нила тростника папируса изготавливали грубую и шероховатую писчую бумагу. Её завозили в Библ, откуда она расходилась повсеместно. И потому словом, образованным от наименования города Библа, древние греки стали называть это египетское растение («ή βύβλος, βύβλου»). А термином
92 Глава 2. Библейское «ή βίβλος, βίβλου» — «папирусный свиток; книгу». Уменьшительная форма от «βίβλος» — «τό βιβλίον, ου» («небольшой папирусный свиток; книжица»). Множественное число от этого существительного будет таким: «τά βιβλία, βιβλίων». Так что «Библия» — просто «книги». Точнее, «книжки». Их там — ив Ветхом, и в Новом Завете — много: по старой традиции, терминами «βίβλος», «βιβλίον» называются такие части текста, которые у нас теперь соответствуют большим главам. А в древности каждая такая «книга» умещалась на одном папирусном свитке. «Библия в точном переводе с греческого вовсе не Книга, а Книжечки. Много Маленьких Книжечек. Вот формат человека. Человечества. <...> Люди потрясают Книгой, припадают к Книге, размахивают Книгой, как молотом и мечом. А для Бога она — книжечки. Он и назвал её так, с лёгкой улыбкой» (Шелехов Михаил. Левиафан: истории Городка Давидова // Новый мир. — 2013. — № 11. — С. 85). Новое толкование генезиса Карен Армстронг (Karen Armstrong) — британская писательница-религиовед, автор научно-популярных сочинений. Её стали издавать и по-русски. Вот, к примеру, небольшая книжка «А Short History of Myth». Перевод был напечатан в Москве в 2005 году немалым, десятитысячным тиражом под названием «Краткая история мифа». На 5-й странице этого издания указаны другие работы модного автора. И среди них — такая: «Истоки: новое толкование генезиса (1996)». Уф... Ну, хоть бы слово «генезис» с прописной (заглавной) буквы напечатали бы. Это же название библейской книги! Первая книга Ветхого Завета по-гречески называется «ή Γένεσις, Γενέσεως», что значит: «рождение, творение; изготовление; происхождение, начало». По-латыни: «Genesis, Genesis,/». Так и на многих других языках, которые используют латиницу. А у нас она именуется «Книгой Бытия». В действительности сочинение К. Армстронг таково: «In the Beginning: A New Interpretation of Genesis» («В начале: новое понимание “Книги Бытия”»). Кажется, в одном старом русском романе обнаруживается слово «бытие» в таком же, необычном для нас сейчас, значении — «происхождение». Это незаконченный роман Василия Трофимовича Нарежного (1780-1825) «Гаркуша, малороссийский разбойник», над которым он работал в последние годы жизни. Там рассказывалось, как хороший парень, пастух-бедняк Гаркуша, по прихоти судеб стал разбойни¬
Почему йота? 93 ком. Вот разбойница Олимпия, которая родилась «подданной богатого пана Гурждия», рассказывает Гаркуше о своём детстве: «Отец мой, походя нравом и ухватками на своего вздорного пана, был у него дворецким, следовательно, имел возможность удовольствовать своё и панское лихоимство, злость и прочие страсти. Он сквозь пальцы смотрел на сомнительное поведение жены своей, а моей матери, которая почти без всякого закрытия своевольно обходилась с паном, и по всему дому носился слух, что в бытии моём дворецкий не имел ни малейшего участия» (Нарежный В. Т. Гаркуша, малороссийский разбойник // Нарежный В. Т. Избранные сочинения: В 2 т. — Т. 2. — С. 575. Курсив мой. —В. К.). Почему йота? А почему, собственно, в поговорке упоминается греческая буква йота (йота)? Поговорка восходит к евангельскому изречению: «Ни одна йота, ни одна черта не пройдёт из закона, пока не исполнится всё» (Мф. 5: 18). Здесь речь о Законе Моисея; «не пройдёт» — то есть не исчезнет. Да, Новый Завет написан по-гречески, так что здесь греческая буква и упомянута. Но почему, скажем, не альфа? Конечно, йота — буковка худенькая, маленькая. Но суть, видимо, в том, что из всех букв греческого алфавита именно йота может писаться в уменьшенном размере — под строкой, в виде чёрточки. Это так называемая йота подписная. Она бывает в несобственных дифтонгах. Так называются дифтонги, где сперва идёт долгая гласная (обозначаемая буквами альфа, омега, эта), а следом — йота. В несобственных дифтонгах йота обычно не читается. Когда используют прописные буквы, то в несобственных дифтонгах применяется йота приписная, то есть йота пишется обычным порядком вслед за первой гласной дифтонга, но она всё равно не читается. А когда пишут буквами строчными, то тогда в несобственных дифтонгах изображают йоту подписную. Такая йота под другой буквой — под первой частью несобственного дифтонга — бывает уменьшенной. Например, слово «песнь» по-гречески можно написать так: «ωδή» либо так: «ΩΙΔΗ». В общем, йота может быть меньше прочих букв. Но это не главное. Известно, что греческий алфавит происходит от финикийского протоалфавита. И облик греческих букв, и большинство их названий, и даже их взаиморасположение друг за другом по условному, принятому порядку — всё это греки заимствовали у финикийцев, лишь кое-что переиначив и доделав (установив, например, буквы и для обозначения гласных звуков). А начертание греческой йоты восходит к финикийской букве юд. Такова же ивритская буква йод (или йуд). Финикийская юд писалась как небольшой штришок —
94 Глава 2. Библейское наподобие апострофа. И была она меньше прочих. Так что даже уменьшенные размеры греческой йоты традиционны — связаны с обличьем финикийской буквы-прообраза. Специалисты по Новому Завету знают, что греческий язык евангельских текстов прост — это язык тех людей, для которых он не был родным. А ещё он несколько неуклюж и своеобразен — такова бывает речь людей, которые думают на своём родном языке, а потом почти буквально воспроизводят это средствами чужого языка. Судя по всему, в евангельском изречении поначалу имелась в виду именно эта буква-прообраз — финикийско-еврейский уменьшенный письменный значок. Значит, даже на такую крохотную буковку нельзя ничего менять в священном тексте. В истории христианской Церкви имеется яркий пример значения йоты. «Здесь можно вспомнить классический пример из византийского богословия — историю с одной только изменённой “йотой”, внесённой арианами в термин “единосущный” (греческое “омоусиос”) и превратившей его в “подобосущный” (греческое “омиусиос”). Это искажало учение святого Афанасия Александрийского, закреплённое авторитетом Первого Никейского собора, о соотношении сущности Отца и Сына. Именно потому Вселенские соборы запретили под страхом анафемы любые, даже самые незначительные перемены в Символе веры» (Кожурин К. Я. Протопоп Аввакум: жизнь за веру. — Μ., 2011. — С. 143). Имеются в виду слова «όμοούσιος, α, ον» («единосущный, ая, ое») и «όμοιούσιος, α, ον» («подобосущный, ая, ое»). У Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина в очерке «Опять в дороге» (1873, из цикла «Благонамеренные речи») приводится речь адвоката, а в ней — фраза: «Определение это до такой степени верно, что тут нельзя ни убавить, ни прибавить ни одного слова, ни одной буквы, ни одной йоты» (Салтыков-Щедрин Μ. Е. Собр. соч.: В 10 т. — Μ., 1988. — Т. 5: [Благонамеренные речи]. — С. 266). Интересно, что примеры выстроены тут, скажем так, по размеру: от «слова» — к «букве». И затем уже, в-третьих, следует конкретная буковка, самая малая из всех — йота. Появились и варианты поговорки: «ни одна йота», «ни йоты» (совсем ничего, нисколько), «от йоты до йоты» (всё в точности, полностью). Например, в рассказе Михаила Илларионовича (Ларионовича) Михайлова «Поэт» (1852) говорится: «Самые близкие приятели его, у которых он перезанял столько денег, не знали ни йоты ни о его происхождении, ни о его воспитании, ни о его средствах к жизни; точно он с облаков свалился» (Михайлов Μ. И. Поэт: Рассказ // Михайлов Μ. И. Сочинения. — [Б. м.], 1915. — Т. 1. — С. 342). Или как у Петра Дмитриевича Боборыкина в романе «В путь-дорогу!..» (1863-1864), где сказано: «На улицах каждый день повторялась йота в йоту одна
Можно ли увидеть ад? 95 и та же история» (Боборыкин П. Д. В путь-дорогу!.. — СПб.; Μ., 1885. — Т. 3. (Боборыкин П. Д. Сочинения. — Т. 3). — С. 189). И все эти вариации указывают на самую малую малость. «— А зачем ему в игольное ушко? — машинально спросил Коно- ныхин, хотя верблюд к его делу никак не относился. — Там, братан, лучше, чем в сплошной пустыне. Верблюд же в сплошной пустыне живёт! Кроме колючек ни одного колодца. Тут любой верблюд в царствие небесное захочет. Ты в царствие небесное хочешь? — Не тороплюсь, — сказал Кононыхин, хотя в последнее время тоже жил в сплошной пустыне. — Не истинно ты православный, сын мой! — укоризненно сказал Сапог-Мефодий. — Ты хоть крещёный?» (Лавришко Владимир. Даже верблюду легче...: Рассказ // Октябрь. — 2013. — №4. — С. 100). И действительно, зачем верблюду пролезать через игольное ушко? А ведь определённо говорится: «Εύκοπώτερόν έστιν κάμηλον διά τρήματος ραφίδος (или βελόνης) διελθεΐνή». Есть разные толкования этой новозаветной поговорки. В том числе такое. «Верблюд» по-гречески — «ό, ή κάμηλος, ου». А вот — очень похожее по звучанию и написанию слово «ό κάπηλος, ου», значение которого «мелкий торговец; обманщик». Получается, что даже верблюду проделать этот трюк легче, чем лукавцу. Объясняют и по-другому. В Новом Завете встречается разночтение: «ό κάμιλος, ου», что значит: «толстая верёвка, канат». Разница в одной букве, и даже йота там — долгая по звучанию. Обычную-то нитку через игольное ушко проденешь, а верёвку потолще — никак. Можно ли увидеть ад? «Большие жизнелюбы, они (древние греки. — В. К.) представляли себе посмертную судьбу человека в неясных и довольно мрачных тонах: бесплотные души умерших ведут унылое и безрадостное существование на туманных лугах подземного царства — Аида. <...> Напомним тут, что позднейшее христианское слово “ад” напрямую происходит именно от “Аид”. Можно сказать, что древнегреческая религия — это религия “с адом, но без рая”. Или, по крайней мере, почти без рая: как мы видели, для некоторых величайших героев делалось-таки исключение. Но подавляющее большинство людей ждала за порогом смерти совершенно одинаковая судьба» (Суриков И. Е. Сон и смерть, тело и душа, Артемидор и Фрейд: заметки
96 Глава 2. Библейское о некоторых специфических чертах античного греческого менталитета // Античный мир и археология: Межвуз. сб. науч. тр. / Отв. ред. С. Ю. Монахов. — Саратов, 2011. — Вып. 15. — С. 8, 9). Загробный мир, как и бога, правившего в нём, древние греки именовали Аидом (ό Άιδης, Άιδου), то есть «невидимым» (и «невидящим») — от того же древнего индоевропейского корня, к которому восходят латинский глагол «video, vidi, visum, videre 2» («вижу») и русский «видеть». К корню «-ιδ-» добавлена приставка «а-» (так называемая «alpha privativum»), со значением отрицания, вроде наших приставок «не-» и «без-». Такое название страшного для живых загробного мира — эвфемизм, то есть заменительное, нейтрально звучащее слово. По-русски, в зависимости от способа чтения греческого текста, « Άιδης» иногда передают как «Гадес». И действительно, слово «ад» восходит к греческому «Аид». Баптист Купец из города Слободского Вятской губернии Ксенофонт Алексеевич Анфилатов (1761-1820) в начале XIX века старался наладить торговлю с Соединёнными Штатами Америки напрямую. В 1806 году он отправил в Америку два корабля — один из Архангельска, другой из Санкт-Петербурга. В книге о Ксенофонте Анфилатове приведены их названия: «Иоганнес Баптист» и «Эрц-Энгель Михаель». К счастью, эти названия там пояснены: «Иоанн Креститель», «Архистратиг Михаил» (Ксенофонт Алексеевич Анфилатов: очерк его жизни и деятельности / Сост. Г. А. Замятин. — СПб., 1910. — С. 81-82). Ну, всё же не «архистратиг» — «архангел». А вот Иоанн Креститель в переводных текстах и вправду нередко превращается в Иоанна (Иоганна, Джона) Баптиста. Однокоренные греческие глаголы «βάπτω» и «βαπτίζω» означают: «погружаю» (обычно — в воду). В Новом Завете «βαπτίζω» может иметь значение: «мою; крещу», а в страдательном залоге («βαπτίζομαι») — «моюсь, крещусь». Соответственно, существительное «τό βάπτισμα, βαπτίσματος» — это «погружение в воду; крещение», а «ό βαπτιστής, οϋ» — «креститель». Последнее слово вполне можно выводить с прописной буквы: оно относится именно к древнееврейскому пророку Иоанну Предтече (Иоанну Крестителю). Он и над Иисусом произвёл обряд, при котором посвящаемый погружался в воды реки Иордан. Обряд этот на многих языках именуется греческим по происхождению словом (например, по-английски «baptism», «baptizing»), которое буквально значит «погружение». А у славян прижилось слово, производное от существительного «крест» (например, по-русски — «крещение»).
Помазанник 97 Поменяли имя на Христа У историка и политолога Алексея Викторовича Малашенко в рассказе «Депутатами рождаются» есть эпизод, когда герой попал в Третьяковскую галерею: «Третьяковка его потрясла. Она была маленькой, чистой, на её стенах висели большие картины. Первая же картина художника Иванова поразила его наповал. Она была огромной, простиралась от дверей до дверей. Чтобы рассмотреть картину, нужно было ходить вдоль неё. Ещё больше поразило Семёна её название “Явление Христа народу”. Семён, конечно, знал, кто такой Христос, но, во-первых, почему ему поменяли имя на Христа, во-вторых, он не мог понять, для чего этот Иванов её вообще нарисовал» (Малашенко А. Депутатами рождаются // Ех libris-ΗΓ. — 2008. — № 40 (6 нояб.). — С. 4). В общем, Семён слыхал, что был такой Христос, но не мог взять в толк, отчего «Христоса» называют Христом. Да и многие ли в наших палестинах знают отчего?.. Шутки шутками, а оговорки случаются. Последний руководитель Советского Союза Михаил Сергеевич Горбачёв, например, тоже как-то раз при телекамерах и микрофонах ляпнул что-то вроде «Христоса». В русском языке установилось правило передачи кириллицей древнегреческих и латинских терминов, согласно которому окончания «-ος» и «-us» (обычно у слов мужского рода), «-ον» и «-um» (у слов среднего рода) отбрасываются. Исключения допустимы. Например, короткие названия островов в Эгейском море на «-ος» (кстати, они в греческом — женского рода) сохраняют эти окончания и по-русски: Хиос, Наксос, Лемнос, Лесбос, Родос... Прижившаяся в русском языке форма имени «Христос» (а не «Христ») — в общем, тоже исключение. Бога требовалось обозначать абсолютно точно, вот потому-то и закрепилось у нас это заимствованное имя прямо с греческим окончанием. А в косвенных падежах, при склонении по-русски, окончание именительного падежа, как водится, заменяется соответствующими русскими окончаниями косвенных падежей: Христос, Христа, Христу... Помазанник Форма имени «Христос»?.. Строго говоря, это не имя. В древнегреческом языке был глагол «χρίω» («намазываю, умащаю»). От него образуется отглагольное прилагательное «χριστός, ή, όν» («намазанный, ая, ое»). Этим греческим термином перевели древнееврейское слово «мессия» (в греческом языке — «ό Μεσσίας, Μεσσίου», а в
98 Глава 2. Библейское русском переводе — «помазанник»). И получилось так: «ό Χριστός, Χριστού», по-латыни же: «Christus, Christi т». Дело в том, что у древних евреев был торжественный обряд помазания маслом того, кто считался Божьим избранником. Христиане, по примеру древних евреев, стали «помазывать» епископов при их посвящении, да и монархов тоже — на царствование. У средневековых католиков государь мог обозначаться: «Christus Domini», то есть «помазанник Господень». Кто спаситель? «lesus Hominum Salvator» — это означает: «Иисус, Спаситель людей». А по первым буквам — «IHS». Греками же латинская аббревиатура могла восприниматься как начало имени Иисуса («ό ’Ιησούς, ’Ιησού»), как первые три греческие буквы его имени — «ΙΗΣ». Рыба при могиле В первые века христианства символом новой религии нередко бывало схематичное изображение рыбы. Такие изображения встречались на раннехристианских надгробиях и на стенах катакомб. Рыба по-гречески — «ό ιχθύς, ιχθύος». Это слово понималось христианами как аббревиатура. И они расшифровывали пять букв так: «ΙΧΘΥΣ» — это, дескать, значит: «’Ιησούς Χριστός Θεού Υιός Σωτήρ», то есть «Иисус Христос, Сын Бога, Спаситель». Последнее слово иногда определялось иначе, например: «ό σταυρός, σταυρού» («крест»). Христиане стали наделять древнейший по своим истокам символ рыбы особыми смыслами. Среди первоучеников Иисуса, апостолов, было несколько рыбаков. Их, ловцов рыб, Иисус сделал «ловцами человеков». Поскольку верующий очищался посредством крещения в воде и приобщался ко Христу посредством евхаристии (вкушением и питием), то и вода, и рыба становились мистическими аллегориями. Рыба к тому же символизировала евхаристию. Живший во II-ΠΙ веках христианский богослов и писатель Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан (Q. Septimius Florens Tertullianus) называл собратьев по вере «pisciculi», то есть «рыбки» («pisciculus, i т» — это уменьшительно-ласкательная форма от «piscis, piscis т» — «рыба»). Клеветник У главного злого духа иудео-христианской мифологии, противника Бога — множество имён и прозваний. Оно и понятно: имена
Светильник 99 и обозначения всего опасного, смертоносного, недоброго древние люди табуировали, стараясь не называть прямо, выражаясь околь- но, именуя нейтральными или даже «добрыми», «приятными» заме- нительными терминами — эвфемизмами. К тому же в формировавшейся монотеистической, выстроенной этически системе верований абсолютному Добру соответствовало абсолютное Зло. И то и другое складывалось постепенно, собираясь из многих различных богов, духов и демонов, каждый из них обладал своими особенностями, именами и культовыми эпитетами. Слово «дьявол» — греческое: «ό διάβολος, ου». Оно стало использоваться при переводе иудео-христианских священных книг на греческий язык. Корень греческого слова — тот же, что в глаголе «βάλλω» («бросаю, кидаю, мечу»). Этот глагол с приставкой «δια-» (её основное значение «через, насквозь»). «Διαβάλλω» в прямом смысле означает: «перебрасывать; переводить, переправлять», а в переносном — «сеять рознь; оговаривать, клеветать; обманывать». Выходит, что «дьявол» буквально: «клеветник». Так средствами греческого языка постарались передать смысл еврейского «satan», арамейского «satana» («Сатана»). Этими семитскими словами обозначали противостоящего, противника. В судебной практике древних евреев так называли обвинителя, который во время процесса перечислял проступки обвиняемого. Сатана мыслился обвинителем людей перед Богом. Должно быть, и клеветником! «Если в Ветхом Завете дьявол осмыслен как обвинитель человека перед Богом, который ставит под сомнение верность человека Богу и предлагает Богу её испытать... но не клевещет на него, то позднее функция обвинителя была переосмыслена как роль клеветника...» (Махов A. E. Hostis antiquus: категории и образы средневековой христианской демонологии: Опыт словаря. — Μ., 2013. — С. 133). Так вот по-гречески он и оказался назван «клеветником». В старославянском и древнерусском языках дьявола иногда обозначали словом «супостат», которое буквально означает что-то вроде: «стоящий напротив; враждебный». «Светильник» — это Люцифер. Значение слова вполне очевидно: латинское имя собственное «Lucifer, Luciferi, т» происходит от прилагательного «lucifer, lucifera, luciferum» — «светоносный, ая, ое». А само это прилагательное состоит из двух корней, ср.: «lux, lucis/» («свет») и «fero, tuli, latum, ferre 3» («несу»). Так что имя Люцифера вполне себе светоносное. Тем более что, судя по оттенкам заключённого в слове «lux» смысла, дневной свет
100 Глава 2. Библейское в эпоху античности связывался с пышным растительным произрастанием и самой жизнью; с ясностью, славой, спасением — то есть имел положительные ассоциации. Этот античный Люцифер считался сыном богини Зари (у греков её имя Эос — «ή Έως, Έω»; у римлян Аврора — «Aurora, ае/»). И сам Люцифер был божеством утренней звезды — планеты Венеры. Греки называли его Эосфо- ром («ό Εωσφόρος, ου») или Фосфором («ό Φώσφορος, ου») — слова тоже прозрачные и светоносные. По форме это прилагательные двух окончаний, то есть у них форма мужского рода (с окончанием «-ος») используется и для женского рода, а форма среднего рода — обычная, с окончанием «-ον»: «εωσφόρος, ον» и «φώσφορος, ον». Второй корень в этих словах — от глагола «φέρω» («несу»; очень похоже на родственный латинский глагол «fero»). Первый же корень означает либо «ή έως, έω» («рассвет, утренняя заря», а также имя собственное богини Зари — «Эос»), либо «τό φώς, φωτός» («свет»). Химический элемент, способный светиться в темноте, средневековыми алхимиками был назван «фосфором» (хорошо, что хоть не «Люцифером»!). Его витиевато именовали: «phosphorus mirabilis» («дивный светоносец»). В славянских переводах Библии прозвище Люцифер передано как Денница (от слова «день»). Обычно «денницей» именовали Венеру — самую яркую из планет, которая на вечернем небе становится видна прежде иных планет, утром угасает после прочих, а при благоприятных обстоятельствах только она бывает видима и днём. Так что Венеру называли и вечерней звездой, и ещё чаще — звездой утренней (Мурьянов Μ. Ф. Названия планеты Венера в зеркале языка // Мурьянов Μ. Ф. История книжной культуры России: Очерки. — СПб., 2007. — Ч. 1. — С. 463, 465). Как и почему благодатное слово «Люцифер» стало одним из имён дьявольских — не слишком ясно. В ветхозаветной книге пророка Исаии повествовалось о царе Вавилона, который-де бахвалился, что станет выше всех и уподобится Богу. О нём там сказано: «Как упал ты с неба, Денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы» (Ис. 14:12). Эту фразу принято было относить к Сатане, восставшему на Бога и низвергнутому с небес. Конечно, сверкнувший в небесах луч солнца — обращённый вниз, как бы упавший на землю — мог бы стать основой для такой метафоры. Но ведь и сам Христос в священных текстах именуется «звездой светлой и утренней», и вообще Бог уподобляется светящему солнцу. Да, Сатана — это что-то вроде пародии на Бога, он подражает Богу своей ложной светоносностью. Античные солнечно-звёздные (солярные и астральные) культы также были ранним христианам ненавистны — чего стоит культ иранского по происхождению солнечного божества Митры, этого главного соперника иудейского Бога в восточных провинциях Рим¬
Светильник 101 ской империи! Столь выдающийся знаток античной и средневековой традиции, как филолог Сергей Сергеевич Аверинцев (1937-2004), и тот писал: «Такое “светлое” обозначение сатаны не могло не быть парадоксальным...» (Аверинцев С. С. Люцифер // Мифы народов мира: Энциклопедия / Гл. ред. С. А. Токарев. — Μ., 1981. —Т. 2. — С. 84). «Раннее Средневековье редко использовало это именование дьявола, поскольку традиция применяла его и к Иисусу Христу, однако в эпоху позднего Средневековья оно становится не менее распространённым, чем “Сатана”. Противоречие между внутренней формой слова (lucifer — несущий свет) и его применением к дьяволу несло большие затруднения для богословов и порождало многочисленные интерпретации, неуверенно утверждавшие, что имя Люцифера сознательно — из неясных риторических соображений — противоречит его сущности: “Поскольку он есть властитель тьмы, именован Люцифером по противоположности (per contrarium)”... Порой предполагали, что после падения Люцифер сменил не только внешность, но и имя, став “Люцифугом” (“бегущим от света”), — это имя (Lucifuge) фигурирует, в частности, в одном из французских текстов договора с дьяволом...» (Махов A. E. Hostis antiquus: категории и образы средневековой христианской демонологии: Опыт словаря. — Μ., 2013. —С. 243). Поэт Георгий Владимирович Иванов (1894-1958), который эмигрировал через несколько лет после революции, в своей книге «Петербургские зимы» (первое издание вышло в 1928 году) вспоминал о жизни людей своего круга — столичной богемы — в первые годы Советской власти. Эти воспоминания — не документальные очерки, они в значительной степени искажают реальность, хотя некоторые сюжеты, которые вроде бы схожи с легендарными, оказываются точны. Итак, в 1920 году Г. В. Иванов стал случайным свидетелем разговора одного его знакомого с неким философствующим старичком-сапожником. А тот, похоже, был «чёртопоклонником». Он внушал собеседнику, что мало отвернуться от Бога, «надо ещё перед Ним заслужить», «в сердце своём его одного иметь». И говорил: «Потом, вот записочку эту возьми, переписать надо, знаешь. Да не на машинке, от руки. Потрудись во славу его». Через полгода знакомому Г. В. Иванова, поэту Николаю Степановичу Гумилёву пришло письмо, начинавшееся так: «Перепишите и разошлите эту молитву девяти вашим знакомым. Если не исполните — вас постигнет большое несчастье...» А далее — молитва: «Утренняя Звезда, источник милости, силы, ветра, огня, размножения, надежды...» Оказалось, что письмо прислал сапожник, услугами которого пользовался Гумилёв. И это был, конечно же, тот самый старичок-сапожник, что проповедовал преклонение «перед Ним». Н. С. Гумилёв, дескать, тог¬
102 Глава 2. Библейское да заметил: «Странная молитва. Ведь Утренняя Звезда — звезда Люцифера» (Иванов Г. В. Петербургские зимы // Иванов Г. В. Чёрные ангелы. — Μ., 2006. — С. 22-24, 27. Курсив автора. — В. К.). Текст «странной молитвы» относится к так называемым святым письмам. В России они отмечаются со второй половины XIX века, хотя истоки этого полуфольклорного жанра, характеризующего народную религиозность, — гораздо более ранние и, по-видимому, западноевропейские. Фольклорист, исследователь культуры Александр Александрович Панченко в книге о русских мистических сектах (хлыстах и скопцах) подробно разбирает малоизученный вопрос о «святых письмах» и «письмах счастья». Известно, например, одно такое пространное «письмо», обнаруженное среди бумаг, относящихся к поздней «христовщине» (секте скопцов), но и «оно не имеет специфических черт хлыстовского или скопческого происхождения». Так что, хотя Панченко всерьёз занимался культурными традициями сектантов, в его распоряжении не было существенных сведений о степени распространённости «святых писем» именно среди таких групп. По его предположению, «магические письма представляют собой “надконфессиональное” явление и могут, с определёнными различиями, иметь хождение и среди православных, и среди представителей других христианских вероисповеданий, и среди сектантов» (Панченко А. А. Христовщина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект. — Μ., 2002. — С. 345). Разумеется, приведённая в мемуарах Г. В. Иванова история может и не быть достоверной во всех своих деталях, однако само обнаружение вскоре после революции «святых писем», обращённых к «Утренней Звезде» —Люциферу, не удивительно. Недаром ведь рукописные магические послания особенно часто появлялись в эпохи социальных кризисов. Вполне возможно, что тогда активизировались сек- танты-«чёртопоклонники», которые занимались распространением, так сказать, «святых писем». Игрища бесовские «Представление о деяниях дьявола как о некоей игре отражено уже в раннехристианской словесности. Формированию этого представления способствовала и семантика самого латинского глагола (il)ludere, который несёт в себе сложное сочетание смыслов: “насмехаться” и “дразнить”, но в то же время и “играть”, и “обманывать” (создавать “иллюзию”). Игра, уже в силу многозначности глагола, обозначающего игровое действие, сопряжена с такими ключевыми темами демонологии, как обман и иллюзия (illusio — от illudere). <...>
Вестники 103 Играть, illudere, в демоническом контексте всегда означает “обманывать”, но также и “создавать иллюзию” (illusio). Игра демона обязательно — обман; но к обману как таковому, к обману как лжи здесь, в сфере демонического, прибавляется ещё и особый элемент иллюзорности: демон создаёт некую выморочную ситуацию, наполненную призрачными образами, фантазмами, на монашеском языке — “симулякрами”, среди которых человек теряет себя, совлекается с пути праведности» (Махов A. E. Hostis antiquus: категории и образы средневековой христианской демонологии: опыт словаря. — Μ., 2013. — С. 184-185. Курсив автора. — В. К.). Вестники «Ангел» — слово древнегреческое. Его использовали для передачи по-гречески тех упоминаемых в Ветхом Завете бесплотных существ, которые, в частности, были вестниками Божьей воли. Собственно, в греческом языке дохристианской эпохи слово «ό άγγελος, ου» и означало «вестник, посланец». Двойную гамму («γγ») нужно читать как «нг». Греческое слово «άγγελος» на Руси писали, ориентируясь либо на его звучание — тогда выходило «ангелъ», либо же на его написание в греческом языке — выходило «аггелъ». В результате этакого лингвистического недоразумения появилось у нас два слова для обозначения духов. Обычно их различали так: мол, ангелы — это Божьи вестники, слуги Господа, а вот аггелы — злые духи, падшие ангелы, слуги Сатаны. Говоря словами Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, из его рассказа «Похороны» (1878, цикл «Из “Сборника”»), «область ангельская резко отличалась от области аггельской...» (Салтыков-Щедрин Μ. Е. Из «Сборника» // Салтыков-Щедрин Μ. Е. Собр. соч.: В 10 т. — Μ., 1988. —Т. 4. —С. 333). Слово «Ангел» могло быть мужским именем — такое имя до сих пор популярно у болгар. Но ведь и «Аггел» тоже бывало именем крещёных младенцев! Ясно, что добрые христиане и в этом случае имели в виду доброго ангела Господня. Вряд ли такое имечко должно было злым своим смыслом обезопасить ребёнка от злых духов. А вот как поясняется слово «аггел» в «Словаре устаревших слов»: «Искажённое греч. angelos — вестник». И — помета: «Не смешивать с ангел1» (Рогожникова Р. П., Карская Т. С. Словарь устаревших слов русского языка: по произведениям русских писателей XVIII-XX вв. — Μ., 2005. — С. 27. Курсив авторов. —В. К.). Смешивать и вправду не следует. Но что же тут искажено?.. Да и не «angelos» всё же, а скорее уж — «aggelos». Лучше объяснять так: «В церковно-славянском и русском народном обиходе иногда было принято в отличие от добрых
104 Глава 2. Библейское Ангелов называть Б[есов] “аггелами” что соответствует написанию, но не произношению греческого слова άγγελος — “ангел”» (Аверинцев Сергей. Собр. соч.: София — Логос: словарь. — Киев, 2006. — С. 84). Загробные таможни Мытарства — это испытания, которые угрожают человеческой душе после смерти, но до окончательного решения её участи на Страшном суде. Для их обозначения в Библии применяется греческое существительное «τά τελώνια» (во множественном числе) от «τό τελώνιον, ου» («таможня, место взимания пошлины»). Старославянское, древнерусское и современное русское «мытарство» происходит от слова «мытарь» («таможенник, взиматель пошлины за ввоз; хитрец, обманщик»). А сама такая пошлина — «мыто» или «мыт». Так что у славян для точной, буквальной передачи библейского термина использовано точно соответствующее понятие. Критический день Страшный суд по-гречески обозначается словосочетанием «ή ήμέρα τής κρίσεως», то есть буквально: «день суда». Какой именно суд, поясняется латинским его прозванием: «indicium universale» («всеобщее судилище»). По-гречески использовано существительное «ή κρίσις, κρίσεως» («разбор, суд; спор, состязание; приговор, осуждение; решительный исход»). Это греческое слово вошло в русский и другие языки — «кризис». Господи, помилуй! В книге о коренном восточнославянском населении Молдавии приводится такой этнографический факт. Зимою, на Крещенье, когда бывало освящение воды у колодца, некоторые из присутствующих крестьян восклицали: «Кирилейса!» (Суляк С. Г. Осколки Святой Руси: очерки этнической истории руснаков Молдавии. — Кишинёв, 2004. — С. 114). Этот возглас — переиначенное греческое, прочитанное по системе итацизма, выражение «Кириэ элеисон!» («Κύριε έλέησον»), то есть «Господи, помилуй!». Существительное «ό κύριος, κυρίου» означает: «господин, владыка; хозяин». Так могли называть и хозяина рабов. Это слово стали использовать христиане для именования Бога — недаром ведь они охотно называли себя «рабами Божьими». Существительное стоит здесь в звательном падеже (Voc.) — им призывают Бога. Точный перевод можно сделать, применив старинную, сохра¬
Господи, помилуй! 105 нившуюся в нашем языке именно для такого случая форму звательного падежа при обращении к Богу: «Господи!» А глагол «έλεέω» значит: «сострадаю», и «έλέησον» — это форма второго лица, единственного числа, повелительного наклонения в аористе (imperativus aoristi). То есть «смилуйся, пожалей», именно во втором лице единственного числа — как бы «на ты». Ведь даже в тех языках, где имеются специальные формы для вежливого обращения (по-русски это формы множественного числа: не «на ты», а «на вы»), к тому, кто несоизмеримо выше тебя, принято обращаться «на ты». У нас этого удостаивались Бог, царь, барин, а также покойник. На православных богослужениях такое обращение к Господу обычно пропевается быстро-быстро, часто-часто. Англичанка Элизабет Джастис (Elizabeth Justice, 1703-1752), которая пожила в Санкт-Петербурге 1734-1737 годах и вскоре выпустила в Великобритании книгу о России, несколько наивно описывала бросившуюся ей в глаза особенность: «Русские ходят в церковь вечером, как и днём. Отправление обрядов состоит в том, что они крестятся, кланяются и бьются головой о пол, повторяя часто и быстро, как только возможно, слова: “Господи, помилуй нас”. И те, кто проговаривает это быстрее всех, считаются самыми набожными» (Джастис Э. Три года в Петербурге // Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях: Введение. Тексты. Комментарии / Пер. с англ. Ю. Н. Беспятых. — СПб., 1997. — С. 97.). Как и некоторые другие иноязычные выражения (вроде «аллилуйя»), эти слова из уст священно- и церковнослужителей могли звучать непереведёнными, на языке оригинала. А значит, совсем уж странно для простых верующих. Ведь это даже не церковнославянизм, который иной раз бывал более или менее понятен для русского уха. И как только не переиначивали этакое, воспринимаемое обычно на слух, выражение! В древнерусских текстах первый его слог записывался то как «кюр», то как «кир», то как «кур». Да и дальше по-разному. Например, в рукописи новгородского мирянина Добрыни Ядрейковича (Андрейковича), который в конце XII или в самом начале XIII века побывал в Царь- граде (Константинополе), а впоследствии стал новгородским архиепископом с именем Антоний, так сказано о царьградском крестном ходе с мощами преподобного Стефана Нового: «...Святый Стефанъ новый въ монастыри лежитъ; и на память его главу приносятъ къ погребу идеже седелъ вверженъ; главу же его носитъ епархъ чрезъ всю нощь, со множествомъ людей со свещами, зовуще: киролесу» (Путешествие новгородского архиепископа Антония в Царьград в конце 12-го столетия / С предисл. и примеч. П. Савваитова. — СПб., 1872. — С. 127-128).
106 Глава 2. Библейское Вот из греческого обращения к Богу и получился русский глагол, которого в других языках, даже славянских, нет — «куролесить» (то есть «озорничать, вести себя бесчинно и буйно»). И стали появляться в народной речи причудливые речения. Например, такая загадка: «Идут лесом, поют куролесом, несут деревянный пирог с мясом». Или поговорка: «Поёт куролесу, а несёт аллилую». Загадка-το, кстати, про похороны. Слово, Дело, Идея? «В начале было Слово». Или точнее — на тех древних языках, что некогда только и употреблялись для христианского богослужения: «Искони бе Слово», «In principio erat Verbum», « Εν αρχή ήν ό Λόγος». Так в Евангелии от Иоанна. «В начале было Слово». С первых строк Загадка. Так ли понял я намёк? Ведь я так высоко не ставлю слова, Чтоб думать, что оно всему основа. «В начале Мысль была». Вот перевод. Он ближе этот стих передаёт. Подумаю, однако, чтобы сразу Не погубить работы первой фразой. Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть? «Была в начале Сила». Вот в чем суть. Но после небольшого колебанья Я отклоняю это толкованье. Я был опять, как вижу, с толку сбит: «В начале было Дело», — стих гласит. (Гёте И. В. Собр. соч.: В 10 т. — Μ., 1976. — Т. 2: Фауст: трагедия. — С. 47. Пер. с нем. Б. Л. Пастернака) Фауст, главный герой трагедии Иоганна Вольфганга фон Гёте (Johann Wolfgang von Goethe, 1742-1832), — учёный, замысливший перевести Библию на немецкий язык. Вообще-то в принятом немецком переводе Библии ключевая фраза звучит так: «Im Anfang war das Wort», а мудрствующий Фауст решил, что вернее будет: «Im Anfang war die Tat». Философ Владислав Аркадьевич Бачинин, комментируя это место в трагедии Гёте, указывал на слишком вольное обращение героя с библейским текстом и на его домыслы при переводе: «Фауст читает Новый Завет особым образом. ...Фауст исполнен радикального недоверия. Он ведёт себя со Священным Писанием так, будто имеет дело с недобросовестным лавочником, норовящим его обмануть, обсчитать, обвесить. <...> Фауст не желает принимать во внимание, что
Слово, Дело, Идея? 107 речь идёт не о простом слове, а о Боге, именуемом Логосом, Словом. Предложенная им фраза “В начале было дело” звучит как вызов Божьему Слову и его Автору. Самонадеянное переиначивание библейского текста выглядит как дерзкий жест богоборца. <...> Радикально перетолковывая библейский смысл, он бестрепетно привносит грубую отсебятину, идущую наперекор смысловому зачину Евангелия от Иоанна. Тем самым он поднимает настоящий филологический бунт, где “дело” двинулось наперерез “Слову”, человеческое восстало против Божьего» (Бачинин В. А. Профессор Лютер и доктор Фауст: теологическая контроверза // Человек. — 2016. — № 2. — С. 62, 63). Да, пожалуй, для Фауста замена в Священном Писании священного Слова «делом» (хотя тоже Божьим!) была решительным разрывом с традицией. Но так ли уж неправ был герой Гёте в своих попытках уразуметь, что имелось в виду в древнем тексте? Насколько подходящи для передачи различных оттенков смысла новозаветного «Λόγος» термины новых языков («Wort», «Слово»)? Древнегреческое существительное «ό λόγος, λόγου», которое обычно переводят как «слово», достаточно рано стало обозначать также «идею, причину», а ещё: «суждение, определение, основание, категорию, счёт» и т. д. Это понятие — поистине ключевое для греческой мысли и речи. У него насчитывают около сорока значений. От этого корня происходят современные термины «логика», «логарифм» и множество иных, в которых «логос» (а точнее, «-лог-ия») — значит «наука». Уже греческий философ VI-V веков до н. э. Гераклит мыслил Логос в качестве системообразующего принципа бытия. По Гераклиту, Логос вечен, и его познание равносильно познанию мира. Живший на рубеже нашей эры эллинизированный еврейский философ и богослов Филон Александрийский полагал, что Логос — труднопостижимый воплощённый смысл бытия, посредник между божеством и бесформенной материей. Учение Филона Александрийского было воспринято ранними христианами, а также гностиками, приверженцами так называемого гностицизма — религиозно-философского течения поздней античности (примерно со II века н. э.), которые называли себя «истинными христианами». Понятый таким образом Логос начал отождествляться с Сыном Божьим — Иисусом. Вот почему Евангелие от Иоанна открывается стихом, ставшим хрестоматийным: «Έν αρχή ήν ό Λόγος, καί ό Λόγος ήν προς τόν Θεόν, καί ό Λόγος ήν ό Θεός» («В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»). Полагают, что на развитие значения древнегреческого термина мог также повлиять древнееврейский (или арамейский) оригинал, который, судя по всему, существовал: ведь хотя Новый Завет написан по-гречески, соз¬
108 Глава 2. Библейское дававшие его люди — евреи, разговорным языком которых на рубеже нашей эры был близкий древнееврейскому арамейский язык. А соответствующий греческому «логосу» древнееврейский термин «мемра» (или «маамар») означал не только «слово», но и «творческий импульс». Евангельское понятие «ό Λόγος» стало обозначать единство слова и дела; всеобщий принцип бытия; созидательный творческий принцип, соединявший дух и материю и т. п. Это явилось результатом долгого развития философско-религиозной мысли античного и ближневосточного миров. Потому-то в статье лингвиста Константина Геннадьевича Красухина о древних индоевропейских истоках терминологии, обозначающей «слово» и тому подобные понятия, сказано: «... Общепринятый перевод евангельского текста... не вполне точен. Возможно, наиболее адекватная интерпретация была бы такой: В начале была Идея» (выделено автором. — В. К.). К этому месту сделано примечание: «Предложено в беседе с автором этих строк проф. И. Г. Добродомовым» (Красухин К. Г. Слово, речь, язык, смысл: индоевропейские истоки // Язык о языке: Сб. ст. / Под общ. рук. и ред. Н. Д. Арутюновой. — Μ., 2000. —С. 29). Да, учёные допускают, что адекватным переводом греческого «Λόγος» на старославянский (и далее — на русский) язык мог бы стать иной термин, а не «Слово». Историк Игорь Николаевич Данилевский, обсуждая значение деятельности славянских просветителей, святых Кирилла и Мефодия, заметил: «Они переводят греческое “logos” как “слово”, а не как “дух” или “знание”. И в этом, на мой взгляд, весь смысл и значение реформы Кирилла и Мефодия. Если бы “logos” они перевели словом “дух” или “знание”, восточно-славянская культура была бы совсем другой» (Данилевский Игорь. Что читали в Древней Руси? // Знание — сила. — 2012. — № 3. — С. 100). Предложенный в журнале «Знание — сила» перевод греческого «λόγος» как «знание» мог бы стать хорошей альтернативой в том случае, если бы «знание» у нас означало сразу и логически сделанный вывод, и мистическую интуицию. Или, точнее, если бы в результате такого перевода ключевого богословского термина в нашей речи и мысли сформировалось бы именно такое понимание того, что есть знание. А «дух» — не очень-то подходит по смыслу. Однако при сотворении мира он присутствовал: «...καί πνεύμα Θεού έπεφέρετο επάνω τού ύδατος» («...и Дух Божий носился над водою». Быт. 1: 2). И всё же это совершенно разные слова — «λόγος» («verbum») и «πνεύμα» («spiritus»). Было бы странно, если бы по-славянски эти различные понятия выражались одним и тем же термином. «Мы, как видно, зацепились за этот крючок, и даже самые просвещённые головы на ТВ призывают бережнее обходиться с родным языком, по¬
Поэт Урана и Геи 109 тому что, мол, как известно, в начале было Слово. Деталь, достойная человеческой комедии» (Крыщук Николай. Возвращение к слову // Звезда. — 2015. — Νθ 3. — С. 208-209). Какое слово? Бог есть Слово. Потому и учение, которое занимается истолкованием божественного, называется «богословием». Так? Нет, не так. Ну, в общем, правильно лишь то, что, по христианскому вероучению, Бог — это Слово, и толкуют об этом богословы. Но вот сам термин «богословие» (применимый, кстати, не только к христианской религии), — это русская калька греческого «ή θεολογία, ας» (от существительных «ό θεός, θεού» — «бог» и «ό λόγος, λόγου» — «слово»). А этот самый «λόγος» у греков был весьма многозначен. Так могли называть и каждое отдельное слово в речи, и прозаический текст целиком (что повлияло на славянскую и русскую терминологию, ср.: «Слово о полку Игореве», «Слово о Законе и Благодати», «Слово о погибели Русской земли» и т. п.). В конце концов так стали называть и учение, науку — ведь наука в античности была не экспериментальной, а умозрительной; это были именно изложения — связные, логичные (вот ещё один термин от того же корня). И у нас на Руси «словом» иногда называли учение. В позднеантичные времена так же могли именовать и нечто вроде космического Разума, великого Творца-Демиурга. Выходит, что библейское «Слово» — это на самом деле позднеантичный «Логос», со всеми сложными оттенками его значения. Философ, профессор Московской духовной академии и Нижегородской духовной семинарии Николай Константинович Гаврюшин в своих воспоминаниях писал: «Я давно для себя вывел формулу, что филология — самая христианская наука, ибо она — “любовь к Слову-Логосу”» (Гаврюшин Н. К. «Александровская эпоха»: из воспоминаний о Московской духовной академии // Тр. Нижегородской духовной семинарии: Сб. работ преподавателей и студентов / Гл. ред. митр. Нижегородский и Арзамасский Георгий. — 2012. — Вып. 10. — С. 121). Всё же в термине «теология», как и в десятках других, аналогичных ему, корень «-лог-» отражает значения античного «логоса» более узко: здесь это «прозаический текст; научный трактат; учение, наука». Поэт Урана и Геи «В христианском “Символе веры” — кратком изложении православного вероучения — говорится о едином Боге-отце, творце неба
110 Глава 2. Библейское и земли. Однако на греческом языке (на котором и был первоначально записан “Символ веры”) фраза “Творец неба и земли” звучит неожиданно: “Поэт Урана и Геи”. Никто из образованных людей, конечно, не заподозрит христиан в языческом многобожии. Просто в греческом языке не имелось других слов, кроме этих, для обозначения физических неба и земли» (Иванов С. И. Детский курс античной мифологии. — Μ.; СПб., 2015. — С. 10. Примеч. 1). Действительно, выглядит это так: «ποιητήν ούρανοΰ και γής» (первое слово стоит в форме винительного падежа, единственного числа — Асе. sing.). Заслуженный преподаватель 4-й Московской гимназии, филолог Александр Григорьевич Преображенский (ок. 1850 — 1918), составляя «Этимологический словарь русского языка», был озадачен, казалось бы, совершенно очевидным словом «прохлада». Дело в том, что у этого существительного есть и такое значение: «нега, праздность, лень». И произносится оно в народной речи нередко со звуком «к» — «проклада», «проклад». Преображенский основной формой счёл именно ту, в которой «к», и в словарной статье «Прохлада» он только лишь дал отсылку к основной статье «Проклада». О существительном же «проклада» он заметил, что «трудно установить первоначальную форму: проклад-: прохлад-». Если «прохлад-», то «ничто не мешает соединить схолод, холодить и проч.». Тогда, согласно Преображенскому, приходится предполагать старославянское влияние на это русское слово, ведь корень там «хлад», а не «холод». Далее он писал: «Если же первоначально проклад-, то это самостоятельная группа, труднообъяснимая» (Этимологический словарь русского языка / Сост. А. Преображенский. — Μ., 1910-1914. — Т. 2: П-С. — С. 137, 129-130. Разрядка автора. —В. К.). В общем, Преображенский допускал, что слово «проклада» в значении «нега, праздность, лень» не является производным от «прохлада» и не связано с «хлад». Те, кто после него рассуждал о происхождении и значении существительного «прохлада», разумеется, не сомневались в том, что оно однокоренное с «хлад». И всё же, если «прохлада» — это холодок, то при чём же тут «нега, праздность, лень» (как, вслед за другими лексикографами, определял значение этого слова Преображенский)? Старославянское влияние, которое очевидно в краткогласном корне «хлад» (вместо предполагавшегося Преображенским полногласного восточнославянского «холод»), как будет показано, вполне тут закономерно. Можно сказать, что оно и является ключом, объясняющим странноватое значение этого слова. Жаль, что сам Преображенский не обратил внимания на этот ключ.
Cool 111 В известной книге французского историка-медиевиста и культуролога Филиппа Арьеса (Philippe Aries, 1914-1984) «Человек перед лицом смерти» (1977) есть такой отрывок, описывающий средневековые западноевропейские представления о рае: «В “Деяниях Павла и Теклы” “небо, где почиют праведники” описывается как “место освежения, насыщения и радости”. В надгробных текстах “свежесть”, “освежить” нередко используются вместо слов “покой”, “покоиться”. “Освежи нас, Ты, который всё можешь”, — гласит одна надпись из Марселя, которую можно датировать концом II века н. э. В Вульгате, латинском переводе Библии, в Книге Премудростей рай назван также refrigerium, местом свежести. В том же смысле употребляется это слово и в древнейшем каноне римской мессы, при поминовении усопших: “в месте свежести, света и мира”. Во французских версиях литургии этот образ исчезает: очевидно, по мнению переводчиков, свежесть прохлады не вызывала у жителей более северных стран таких приятных ассоциаций, как у южан Средиземноморья!» (Арьес Ф. Человек перед лицом смерти / Пер. с франц. В. К. Ронина. — Μ., 1992. —С. 56). Латинское существительное «refrigerium, i п» (буквально: «прохлада, свежесть», а в переносном смысле: «облегчение, утешение»), действительно, использовалось преимущественно в христианской литературе — как античной, так и более поздней, средневековой. Оно происходит от глагола «frigeo, (frixi), —, frigere 2» («охлаждаюсь, остываю»). От этого же латинского корня образованы современные термины «фригидность» и «рефрижератор». Вообще-то образ «прохладной воды» за гробом известен был и в дохристианские времена. Жители Римского государства в эпитафиях на могилах близких упоминали, например, «холодную воду» Осириса (Голубцов А. П. Из чтений по церковной археологии и литурги- ке. — СПб., 2006. — С. 433). Культ Осириса по происхождению — древнеегипетский, но во времена Римской империи он уже был широко распространён по средиземноморским землям. Филолог, специалист по истории и культуре античности и Византии Юлиан Андреевич Кулаковский (1855-1919) в научно-популярной книге о древнегреческих воззрениях на смерть и бессмертие приводил сведения о надписях на золотых пластинках, которые были найдены на юге Италии, где в древности жили греки. В этих надписях можно заметить влияние знаменитых древнегреческих религиозно-философских учений — пифагореизма и орфизма. На золотых пластинках писалось наставление путнику, которому предстояло отправляться в загробный мир — Аид. В них упоминался источник с прохладной водой, из которого душа умершего должна будет испить. Кулаковский заключал: «Блаженство за гробом
112 Глава 2. Библейское здесь есть награда за праведность, душа есть начало божественное, свою жажду утоляет она прохладной водой. Эта прохлада есть то самое, что римляне перевели своими словами refrigerium и refrigeratio, которые получили доступ и в христианские эпитафии: in refrigerio anima tua, deus te refrigeret. Образы и идеи древнего языческого Аида восприняты были христианством и примирены в нём с новой верой в Единого Бога» (см.: Кулаковский Ю. А. Смерть и бессмертие в представлениях древних греков. — Киев, 1899. — С. 110-111. Разрядка автора. —В. К.\ Впрочем, вполне возможно, что древнегреческие представления о прохладе подземной воды не имеют прямого отношения к христианскому образу рая и райского блаженства. В конце концов, и при средневековых процессах в Западной Европе над обвиняемыми в колдовстве использовался «суд холодной воды» («iudicium aquae frigidae»): «Подсудимого с связанными руками и ногами на верёвке бросали в воду, и если он держался на поверхности воды, это являлось доказательством его вины, если же он тонул, это являлось свидетельством его невинности. А не тонуть в таких условиях человек мог почти что только по злой воле палача, державшего в руках другой конец верёвки» (Сперанский Н. В. Ведьмы и ведовство: из истории борьбы церкви с еретическими движениями. XV-XVII вв. — 2-е изд.. — Μ., 2012. — С. 84). Так что, бывало, прохладная водица ассоциировалась с мучительством, а вовсе не с приятностью. Вода рек, озёр, ручьёв, родников вообще обычно называется холодной (таковы, к примеру, постоянные фольклорные эпитеты водных источников) — просто потому, что она в тёплое время года и впрямь холоднее воздуха, да и ощущения вымокшего человека тоже это подтверждают. Какими же ещё могли быть в представлении древних греков находившиеся в Аиде подземные источники вод, если не прохладными?.. Представление о райской «прохладе», вероятно, подкреплялось идеей огненного ада, который во всём противоположен раю. «Сочетание холода и жара с давних пор присутствует в описаниях ада. <...> И всё же именно огонь является главным орудием адской пытки; при этом огонь вполне реален, хотя и имеет совершенно особую природу» (Махов A. E. Hostis antiquus: категории и образы средневековой христианской демонологии: Опыт словаря. — Μ., 2013. — С. 39; см. также: с. 33-34,40). Понятно, что в России, как и в иных странах, лежащих к северу от Средиземноморья, «свежесть прохлады» не могла служить постоянной метафорой блаженства. В XVIII веке при оплакивании умершего супруга его старая жена причитывала так: «Отец ты мой, я с тобою пожила, точно у печки погрелась» (см.: Снегирёв И. Μ. Воспо¬
Cool 113 минания // Снегирёв И. Μ. Старина Русской земли: историко-археологические исследования, биографии, учёно-литературная переписка, заметки и дневник воспоминаний. — СПб., 1871. — Τ. 1. — Книжка 1. — С. 153). Да и сам рай в русском народном понимании казался местом тёплым (Березович Е. Л. «Рай идёт в этом райке...»: к образу рая в русской языковой традиции // Этимология. 2009-2011 / Отв. ред. Ж. Ж. Варбот. — Μ., 2012. — С. 27-28). А вот ад русским людям нередко представлялся не огненно-жгучим, а студёным. Живший на Русском Севере, на реке Печоре, старообрядческий книжник С. А. Носов (1902-1981), записывавший свои необычные религиозные видения, одно из них озаглавил так: «Суд и осуждение в студенец». Это видение, по классификации фольклористов, относится к жанру «обмираний», когда душа человека во время сна или обморока временно попадает в «иной мир» и там ей показывают рай и ад, причём подробнее всего — наказания грешников. Носову пригрезилось, что предстал он перед «Судьёй», который разбирал «содеянные дела в жизни». Когда Судья вопросил его: «Какое мучение по своим делам избираете возмездием?», — то он захотел только избавления от огня вечного. Судья объявил: «Низвести в студенец истления!» Под ним расступилась земля, его помчало куда-то — мимо горящей бездны, где мучились человеческие души, мимо долины пепла. Затем он почуял «почву вечной мерзлоты» и, прижатый сверху осьмиконечным крестом, недвижимый, очутился в «студен- це». Когда же через два года его освободили, то он поднялся и увидел вокруг себя осеннюю тундру (Носов С. А. Видения // Арт: республиканский лит.-публицист., ист.-культуролог., худож. журнал. Сыктывкар, 1998. —№ 1. — С. 139-143,153). Согласно представлениям книжника-старообрядца, в преисподней и вечный пламень есть, и «студенец истления», так похожий на привычную северянам тундру. В 1997 году исследователи записали от женщины-старообрядки из Верхокамья (территории на границе Удмуртии и Пермского края) рассказ о рае и аде. Поведав об огне, она добавила: «Ешшо на холод ставят, а холод-то [адский], не наш! Я в книге маленькая видела» (Смилянская Е. Б. «Три дороги есть: одна в ад в муку, другая в огонь, а третья в рай...»: повествования о вере и спасении старообрядцев Верхокамья // О своей земле, своей вере, настоящем и пережитом в России XX-XXI вв.: к изучению биографического и религиозного нарратива / Под ред. Е. Б. Смилянской. — Μ., 2012. — С. 75). Интересно, что в Толковом словаре Владимира Ивановича Даля слово «прохлада» объяснялось не только как «холодок», но и как «тепло»: «умеренная или приятная теплота, когда ни жарко, ни холодно; летний холодок, тень и ветерок». В народной речи и в старинных русских текстах это слово и его производные означали: «покой,
114 Глава 2. Библейское нега, обилие, жизнь в довольстве, утеха»; во множественном числе — «забавы, игры, потехи, гульба, безделье, увеселенья» («У него только прохлады на уме. Брось эти прохладушки, неделанного дела много!»). Глагол «прохлаждаться» имел значение: «жить в неге, покое, довольстве, в роскоши; веселиться, забавляться, пробавляться, тешиться, покоиться в неге, отдыхать». «Прохладник или «прохлад- чик» — это «охотник до прохлад, лентяй, тунеяд, или праздный любитель забав и потех» (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. — Μ., 1956. — Т. 3: П. — С. 525). Наблюдения В. И. Даля подтверждаются иными записями диалектизмов. Действительно, слова «прохлад» и «прохлада», а также прочие, образованные от этого же корня, описывали не только физически ощутимый холодок, но и удовольствия, развлечения, негу, безделье, покой — в противоположность труду. Слова с такими значениями часто встречаются в старинных народных песнях (Словарь русских народных говоров / Гл. ред. Ф. П. Сороколетов. — СПб., 1999. — Вып. 33: Протка — Разлука. — С. 25-26). В драме Александра Николаевича Островского «Гроза» (1859) странница Феклуша, подлащиваясь к богатой купчихе Кабановой, говорит: «...Оттого у вас тишина в городе, что многие люди, вот хоть бы вас взять, добродетелями, как цветами, украшаются; оттого всё и делается прохладно и благочинно» (Островский А. Н. Гроза: драма в пяти действиях // Островский А. Н. Собр. соч.: В 10 т. — Μ., 1959. — Т. 2: Пьесы 1856-1861. — С. 252). Слог у Феклуши выспренний, и речь она ведёт по-учёному да по-церковному. «Делается прохладно» — не значит «с прохладцей», а значит: чинно, спокойно, благопристойно, богоугодно. Недаром вслед за тем она противопоставляла нравы тихого городка Калинова московской суете. В самом начале очерков Николая Семёновича Лескова «Старые годы в селе Плодомасове» (1869) есть такая фраза: «Но, живучи во всём этом довольстве и прохладе, род Плодомасовых не размножился...» Непосредственно перед тем Лесков упомянул о «родном гнезде» Плодомасовых: «Это большое старое село лежало среди дремучих лесов, на берегу местности свежей, здоровой, богатой и лесами, и лугами, и водами, и всем тем, что восхитило очи творца, воззревшего на своё творение, и исторгло у него в похвалу себе: “это добро зело”, — это прекрасно» (Лесков Н. С. Старые годы в селе Плодомасове // Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. — Μ., 1957. — Т. 3. — С. 193). Заметно, что упоминание о ветхозаветном предании, вместе с цитированием по-церковнославянски, наводят автора на старинное славянское слово «прохлада» (в значении: «райский уют»). Древнегреческий глагол «θάλπω» означал: «согреваю, сушу, жгу», а в языке Нового Завета — «согреваю; забочусь, лелею». Этот
Cool 115 глагол стали переводить как «прохлаждаю», а ещё: «покровительствую, прикрываю; согреваю» (Древнегреческо-русский словарь / Сост. И. X. Дворецкий. — Μ., 1958. — Т. 1: А-Л. — С. 768; Полный церковно-славянский словарь (со внесением в него важнейших древне-русских слов и выражений) / Сост. Г. Дьяченко. — Μ., 2004. (Репринт). — С. 520). Церковнославянское существительное «прохладъ», связанное с «хладом», «холодом», означало: «прохлада, свежесть» (Фасмер Μ. Этимологический словарь русского языка. — 3-е изд., стереотип. — Т. 3. — С. 385). Церковнославянское прилагательное «прохладный» значило: «отрадный, лёгкий», а глагол «прохлажда- ти, прохладити» — «утешать, давать отраду» (Седакова О. А. Церков- нославяно-русские паронимы: материалы к словарю. — Μ., 2005. — С. 289). Так что уже в церковнославянском языке у этого слова появлялось значение «теплота» (в том числе и в переносном смысле, как «забота» и «отдохновение»). И в древнерусском языке «прохладъ» — это «удовольствие», а «прохладьныи» — «пользующийся удобством, почётом» (Материалы для словаря древне-русского языка по письменным памятникам: труд И. И. Срезневского. — СПб., 1902. — Т. 2. — Стл. 1602-1603). Да и вообще во многих языках термины, обозначавшие тепло, в переносном смысле означали заботу, ласку, уют; словами же, описывавшими холод, называли что-либо неприятное и в прямом, и в переносном смысле. Библейская лексика и символика, связанная с характеристикой рая и ада, в средние века и в Новое время воздействовала на европейские языки, включая русский. Однако условия жизни европейцев, которые обитали в более холодных, по сравнению с Палестиной, северных землях, повлияли и на сами библейские образы. Так вот и получилось, что райские кущи, которые у древних евреев ассоциировались с лёгкой прохладой, у христиан Севера представлялись, скорее, местом, где тепло. Русским же людям ад иной раз казался не огненным пеклом, а студёной ледяной пустыней, вроде тундры.
ГЛАВА 3. ЛАТИНСКИЙ ЗАПАД Латынь была языком древних римлян. Это так. Но латынь продолжала жить и развиваться позднее, в эпоху средних веков и раннего Нового времени. Она столетиями оставалась языком науки и Церкви в странах Западной и Центральной Европы. Она сплачивала христианский мир, храня в своих текстах духовные ценности этого мира и соединяя его с античным наследием. Учёные люди использовали латынь для общения друг с другом. В родных местах человек получал, говоря по-нынешнему, среднее образование и при этом выучивал латынь. А потом мог покинуть отчий край. Он доучивался где угодно и в каком угодно учебном заведении: ведь в любом университете преподавание базировалось на общей для всех латыни. Римский культурный слой Город Аугсбург (Augsburg) расположен в германской земле Баварии. Это город красивый, старинный, связанный с важными историческими событиями. Он вырос из римской колонии Августы Вин- деликорум (Augusta Vindelicorum). Колонию эту римляне основали в 15 году до н. э., при императоре Октавиане Августе, после победы над местным племенем винделиков. В современном немецком названии города, кроме традиционного «Burg т» («город»), слышен отголосок слова «Augusta». Оно женского рода, потому что подразумевается существительное «colonia, ае/», то есть «выселки, поселение». Этим существительным древние римляне обычно называли поселение своих граждан на чужой территории. Ещё одна такая римская колония была основана на реке Рейне, в той части германской территории, которая позднее стала Пруссией. Живший в I веке до н. э. римский полководец и государственный деятель Марк Випсаний Агриппа в 38 году до н. э. установил в этом месте, в земле племени убиев, постоянный лагерь для двух легионов. В этом лагере родилась его внучка Юлия Агриппина (15-59 годы н. э.), жена императора Клавдия (41-54 годы н. э.) и мать императора Нерона (54-68 годы н. э.). В 50 году на месте этого лагеря Агриппина велела основать колонию ветеранов, которая стала именоваться Colonia Agrippinensis (или Colonia Agrippina). Французы назы¬
Мы не рабы, рабы немы 117 вают этот город Cologne, и это французское название стало частью слова «одеколон», что буквально означает «кёльнская вода» («eau de Cologne»), по месту его изобретения. А по-немецки название города прежде писалось: «Cöln», сейчас же пишут: «Köln». Что кричала ворона О жившем в IV веке Афанасии, епископе Александрии Египетской, сложили такую легенду. Многие люди почитали его за волшебника. Однажды язычники обратились к нему с вопросом: «Что такое кричит ворона, которая сидит на крыше?» Афанасий Александрийский ответил: «Ворона кричит “cras”, a “cras” по-латыни значит “завтра”, а “завтра” не принесёт вам ничего хорошего». И правда, на следующий день, по приказанию императора, один из языческих храмов был закрыт. Lapsus linguae Венгерская переводчица и литератор Като Ломб (Lomb Kato, 19092003) писала о речевых ошибках, которые часто допускают те, кто изучает чужие языки: «Итак, не будем сердиться на ошибки и не будем их стыдиться. Они — источник многочисленных ценностей... в том числе и языков. Да, да, не удивляйтесь — именно языков! Такие романские языки, как французский, итальянский, испанский, португальский, провансальский, румынский, сложились в результате плохого усвоения латыни, овладеть которой как следует у народов, завоёванных римлянами, не было ни желания, ни возможностей» (Ломб К. Как я изучаю языки. — Μ., 1978. — С. 149. Авторизованный пер. с венгер. А. Науменко). Культуролог Игорь Григорьевич Яковенко примерно о том же судил так: «Всякий раз, когда я сталкиваюсь с борцами за чистоту русского языка, у меня возникает вопрос: как с данных позиций следует оценивать разложение, лексическое обеднение и засорение варварскими заимствованиями высокой латыни, происходившие в эпоху между Ш-Х веками новой эры. Напомним, что в результате этих печальных процессов родились испанский, итальянский, французский, румынский и другие романские языки» (Яковенко И. Г. [Выступление на круглом столе к 90-летию со дня рождения А. И. Солженицына] // Нева. — 2008. — № 12. — С. 204). Мы не рабы4 рабы немы Это, конечно, гипотеза, но весьма убедительная. Французский историк-медиевист Жак Ле Гофф (Jacques Le Goff, 1924-2014) писал
118 Глава 3. Латинский Запад о раннем Средневековье: «Англосаксы, славяне поставляли “человеческий скот” для средневековой торговли до того, как были интегрированы в христианский мир и защищены тем самым от рабства» (Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада / Пер. с франц. Ю. Малинина. — Μ., 1992. — С. 142). Да, в эпоху раннего Средневековья множество славян попадало в плен и становилось рабами. Славян с VII века европейские народы называли склавинами (а также склавами, стлавами и т. п.). Эти термины явно производны от самоназвания славян, то есть от корня «слав/слов-» (со значением: «говорить словами, говорить по-человечески»). В греческом же языке буквосочетание «-si-» (точнее, «-σλ- ») невозможно, потому в нём закреплялись такие формы этого этнонима, в которых между звуками «s» и «1» были вставные согласные. В общем, из-за многолюдства пленников, которые были славянами по происхождению, для обозначения невольников начали использовать этноним. Наибольшее распространение получил термин, появившийся в тогдашней латыни. Раба стали называть словом «sclavus, i т». Хотя прежде довольствовались словом «servus, i m». А уже от латинского «sclavus» происходят слова со значением «раб» во многих европейских языках — например, английское «slave», немецкое «Sklave m», французское «esclave m, /», итальянское «schiavo т» и др. Вообще в речи самых разных народов модель: чужестранец — значит, раб — была весьма продуктивной. Популярный в своё время русский писатель и большой патриот Михаил Николаевич Загоскин (1789-1852), начиная 4-ю часть своего романа «Рославлев, или Русские в 1812 году» (1831), спорил с французскими авторами, которые, дескать, совсем не зная Россию, безапелляционно о ней судили, причём не в нашу пользу. Загоскин приводил перечень нелепостей и несообразностей, среди которых, насколько можно судить, и явные глупости, и всякие недопонятые иностранцами недослышки, и нарочито акцентированные Загоскиным неточности. Вот такое, например: «...Что в России нет соловьёв; но зато есть фрукт величиною с вишню, который называется арбузом; что русские происходят от татар, а венгерцы — от славян; что Кавказские горы отделяют Европейскую Россию от Азиатской; что у нас знатных людей обыкновенно венчают архиереи; что ниема глебониш попоиско рюскоф — самая употребительная фраза на чистом русском языке; что название славян происходит от французского слова esclaves и что, наконец, в 1812 году французы били русских...» (Загоскин M. Н. Рославлев, или Русские в 1812 году // Загоскин M. Н. Соч.: В 2 т. — Μ., 1988. — Т. 1: Историческая проза. — С. 539. Курсив автора. —В. К.).
Языческий гриб 119 «...Что название славян происходит от французского слова esclaves», это не так. Однако то латинское слово, к которому восходит французское, —по-видимому, и есть название славян. Убогий От латинизированного имени «Христос» («Christus, i т») происходит латинское обозначение христианина — «Christianus, i т». В южнофранцузском диалекте слово стало таким — «cretin» (при общефранцузском «chretien т»). Южнофранцузское диалектное словечко, поначалу имевшее значение: «христианин», превратилось в обозначение юродивого, а затем и человека слабоумного, крайнего дурака. Оно было заимствовано многими языками, включая русский. Вот как выдающийся лингвист объясняет это: «...Потому что слабоумных считали угодными богу существами» (Фасмер Μ. Этимологический словарь русского языка. — 3-е изд., стереотип. — Т. 2. — С. 375). Интересно, что у русских от обозначения христианина (видимо, от того же латинского существительного «Christianus») произошло слово «крестьянин». Поначалу «крестьянин» и значило «христианин», а нынешний его смысл — с XIV века. Появлению такого значения способствовало развитие монастырского землевладения. И вообще большинство наших «крещёных» жило по деревням да сёлам и занималось сельским хозяйством. Замена звука «х» на «к» в начале слова перед согласными «р» и «л» обычна для русского языка (ср. однокоренные слова: «крупа» и «хрупкий», «клобук» и «нахлобучить»). Языческий гриб Слово «pagus, pagi т» в латинском языке имело значение: «сельская община, село, деревня; область, округ, район». Соответственно, существительное «paganus, i т» обозначало крестьянина, а прилагательное «pagänus, а, um» означало: «сельский, деревенский». В первые века христианства у этих слов появилось ещё одно значение: так стали называть язычников и всё языческое. Дело в том, что христианство поначалу распространялось по античному Средиземноморью как религия преимущественно городская. В отдалённых от крупных центров местностях да по деревням народ ещё долгое время оставался приверженным традиционным языческим верованиям и обрядам. Таков, можно сказать, социологический закон: «Уходя вперёд, город сбрасывает всё устаревающее в деревню; последняя является естественным хранилищем всех потерявших актуальность социокультурных форм. Деревня испытывает посто¬
120 Глава 3. Латинский Запад янный дефицит формальности и получает её от города по мере устаревания последней; деревенская культура — своего рода музей форм, от форм религии до форм одежды» (Шипилов А. В. О русском и нерусском: заметки по истории допетровской Руси // Общественные науки и современность. — 2006. — № 3. — С. 83. Курсив автора. —В. К.). Так вот и получилось, что словарный корень, обозначавший всё деревенское и отдалённое, начал ассоциироваться с прежним религиозным укладом. Даже само понятие язычества обычно выражалось словом «paganismus, i т», образованным от этого латинского корня при помощи распространённого греческого суффикса («-ισμ-»). Язычество называли также «сельской», «мужицкой» верой: «religio pagäna» (прилагательное в женском роде, потому что «religio, religionis f» — существительное женского рода). Закрепившееся новое значение привело к тому, что у славян появилось давнее, эпохи христианизации, заимствование из латыни — прилагательное «поганый», которое первоначально означало: «языческий». А также: «богомерзкий; противный». Эпитетом «поганые» наделялись коснеющие в привычном идолопоклонстве «языци», то есть языческие племена и народы. В русских былинах говорится об Идолище Поганом — это такой враждебный богатырь, представитель тёмной, чужой силы, всякой «нехристи» да «татарщины». Его называли также «нечестивым», «некрещёным», «жидовским», «проклятым». А впоследствии, уже на русской почве, возник глагол «поганить» и прочие производные слова. Стало быть, представление о религиозной нечестивости и ритуальной нечистоте уступило место воплощённому в этом корне представлению о нечистоте обычной, бытовой — например, несъедобности. Так что имеющееся у нас слово «поганка» указывает вовсе не на использование такого гриба, ну, скажем, древними язычниками в обрядово-шаманских целях, а просто-напросто предупреждает о его ядовитости. Латинское Средневековье «Латынь в иерархии языков занимала первое место. Долгое время она была единственным языком письменности. Когда же её монополия была нарушена и наряду с ней стали складываться национальные литературные языки, латынь сохраняла привилегированное положение. То был сакральный язык, гарант единства веры. Профаны им не владели. Быть грамотным значило знать латынь. Соответственно сохранялось, как существенное и значимое, утвердившееся в поздней античности деление людей на litterati и illitterati. Первые — образованные, то есть знающие латынь. Вторые — неграмотные, “идиоты”. Idiota в тогдашнем понимании — человек, кото¬
Exempla 121 рый довольствуется знанием лишь грубого родного языка, данного ему от рождения, между тем как со знанием латыни не рождаются, его приобретают упорным, длительным трудом... Таким образом, оппозиции “латынь — родной язык” и litteratus — illitteratus соответствует противопоставление школы и жизни, культуры и природы... Истины христианства должны были излагаться преимущественно на латыни, и именно на латыни нужно было обращаться к Богу. В Европе прочно забыли о том, что Вульгата («Biblia Vulgata» — «Общепринятая Библия», перевод с греческого и древнееврейского на латынь, официально принятый Католической церковью. — В. К.) есть перевод Библии, и господствовало убеждение, что латынь это и есть тот именно язык, на котором Господь высказал своё учение... Можно ли в таком случае отрицать, что произведения, написанные на латыни, уже в силу этого обстоятельства обладали привилегированным статусом, пользовались более высоким авторитетом, нежели сочинения на народных языках? Выкованный историками литературы и языка термин “латинское средневековье” выражает вполне реальное содержание. <...> ...Грамотность расценивалась в средневековом обществе как привилегия, как определённое социальное преимущество, и присущие этому обществу антагонизмы дополнялись и осложнялись высокозначимым противопоставлением грамотных, образованных, посвящённых — невежественным, неграмотным, непосвящённым. Docti имели доступ к сокровищнице знания, idiotae прямого доступа к ней были лишены, и им приходилось довольствоваться теми крупицами этого знания, которыми делились с ними litterati. Феодальная, политическая, экономическая зависимость осложнялась также и зависимостью духовной, проистекавшей уже из самого факта монополии элиты на литературу. Как сказано в анонимном трактате XIII века “О клире”, “тот, кто образован [сведущ в латыни], естественный господин над невеждами”...» (Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры // Гуревич А. Я. Избранные труды: культура средневековой Европы. — СПб., 2007. — С. 24, 26). Exempla В начале 1980-х годов в факультетском отделении библиотеки Ленинградского университета студентам-историкам старались не выдавать на руки книги, напечатанные до 1917 года. Но для студентов кафедры истории Древней Греции и Рима было сделано исключение: ведь им приходилось для занятий раздобывать тексты античных авторов — на древнегреческом и латинском языках. А многие такие издания были дореволюционными гимназическими пособиями.
122 Глава 3. Латинский Запад Мне тогда понадобился римский писатель I века н. э. Валерий Максим (Valerius Maximus) с его «Достопамятными деяниями и высказываниями» («Factörum et dictorum memorabilia», в 9 книгах). Я знал по ссылкам, что у этого не самого известного античного писателя есть нечто любопытное для характеристики афинского демократического политика V века до н. э. Эфиальта, которым я тогда занимался. Эфиальт в 462 году до н. э. провёл в Афинах реформу старинного аристократического Совета Ареопага и вскоре после того был кем-то убит. Американский историк Роберт Сили писал о нём: «...Эфиальт — фигура обескураживающая и загадочная» (Sealey R. A History of the Greek City-States, c. a. 700-338 В. C. — Berkeley, 1976. — P. 258). А сам я решил так: «Не прервись его жизнь в момент первого триумфа — кто знает, может быть и Перикл остался бы в истории всего только младшим сподвижником Эфиальта» (Коршунков В. А. Эфиальт и значение реформы Ареопага // Античное общество и государство: (проблемы социально-политической истории): Межвуз. сб. / Отв. ред. Э. Д. Фролов. — Л., 1988. — С. 67). MAXIMI DE FA¬ C Τ O R V Μ D 1 С Τ О R V E MEMORABILIVM EX* cmplis libri nouem, cura &. accurato Rudi о recogniti. Hit adicdmus Exempla Chri Iliana mul* tiuarta>in ufurn Chriiliangiuucnruciejra uc cam trhnicorumiquani Cbriftiano- rum exemplorum rheiaurum co mundum habeat. V N А* C V Μ H m 1 C H 1 LQRITI GLAREA- К I, Fund) Clarooorfs >pud eundem VALERI VM MA¬ X! Μ VM Annotationi but. · Com gcmino Udhcc Return μ. Vabo- rum locupktifr.mo, С мп Guin & Prinlrgio Csrf-Miitfl. В 4 i f L E АЕ, EX OFFICINA HBNRICPmiNA,
Exempla 123 Валерия Максима переводить на русский язык не спешили (не так давно вышел наконец русский перевод, но совершенно не удовлетворительный). И вот я, студент-античник, спустившись в подвал истфака, где располагалась наша факультетская библиотека, попросил любое, какое найдётся, издание Валерия Максима. И там мне бестрепетно выдали старую латинскую книгу. Это был изданный в швейцарском городе Базеле томик 1577 года — ничего более позднего не нашлось: (Valerii Maximi de factorum dictorumque memorabilium exemplis libri novem, cura et accurato studio recogniti. His adiecimus Exempla Christiana multivaria, in usum Christianae iuventutis... Basiliae: ex officina Henricpetrina, 1577). Я отвёз раритетную книгу в общежитие и по ней стал переводить нужные мне отрывки. Об Эфиальте римский автор писал под рубрикой «О постоянстве» (De constantia). И прочёл я там такое. Неподкупному и решительному государственному мужу Эфиальту, который обвинял своих политических противников из Совета Ареопага, пришлось подать судебную жалобу на некоего Демострата. Сделал он это, несмотря на мольбы своего возлюбленного, каковым был, оказывается, сын того самого Демострата, «мальчик выдающейся красоты» по имени Де- мохар. Валерий Максим выводил мораль: «Прежде чем одолеть преступника, Эфиальт победил самого себя» (III. 8. 4). Такое вот достопамятное «постоянство» на античный лад... К этому изданию Валерия Максима был приложен средневековый сборник «примеров» («exempla»), повторявший структуру античного текста, с подобными же рубриками. Приложение так и называлось: «Exempla Christiana multivaria» («разнообразные христианские примеры»). Вообще такого рода религиозно-назидательные «примеры» были распространённым жанром средневековой европейской литературы. Я, разумеется, полюбопытствовал, что же помещалось там под той же рубрикой «О постоянстве». Обнаружилась захватывающая история об одном раннехристианском святом подвижнике, которого всячески искушал дьявол, но тот был крепок в своём постоянстве и не убоялся даже чудовищной повозки, что мчалась прямо на него, грозя задавить, но от слова Божьего вмиг исчезла. А на одной из начальных страниц книги была читательская помета — чернильная надпись со словами из молитвы: «In manibus Domini sors est salusque mea» («В руках Господа судьба и спасение моё»). И название какого-то немецкого городка да ещё точная дата, относившаяся, насколько я помню, к началу XVII века. Сия почтенная и назидательная книга достаточно належалась у меня в общежитской тумбочке и в конце концов была сдана обратно в подвал истфака.
124 Глава 3. Латинский Запад Спустя некоторое время библиотека университета проводила для студентов встречу с сотрудниками отдела редких книг. Этим отделом в 1962-1984 годах заведовал Александр Хаимович Горфункель — кандидат исторических и доктор философских наук, специалист по философии эпохи Возрождения. Его помощником тогда был Николай Иванович Николаев. Когда народ стал уже расходиться, я подошёл к Горфункелю с Николаевым и осторожно заметил, что вот ведь какой раритет, а числится за факультетским отделом, и иным студиозам даже на руки выдаётся. Мне, конечно же, было сказано, что это непорядок и Валерия Максима надо непременно перевести в отдел редких книг. Надеюсь, так и было сделано. Труды Сеятеля SATOR AREPO TENET OPERA ROTAS Это «магический квадрат», известный с древнеримских времён. Такой текст много раз находили и в Помпеях, и в Британии, и в Месопотамии. Обратите внимание: каждая строка читается снизу вверх и сверху вниз, а также справа налево и слева направо. И получается одна и та же фраза: «Sator Arepo tenet opera rotas». Значит, это особо изощрённый текст — и палиндром (слово или фраза, которые одинаково читаются слева направо и справа налево), и акростих (текст, в котором начальные буквы отдельных стихов, прочитанные вместе, представляют какое-либо имя или изречение). А ведь это ещё и собственно квадрат — буквы, вписанные в эту геометрическую форму, читаются одинаково сверху вниз и снизу вверх. Кстати, центральные оси квадрата составляют крест из многозначительного слова «tenet». «Магический квадрат» писали или произносили, как заклинание. Его изображали над входом в дом, на люльках младенцев, на хлебном каравае перед отправкой в печь. Считалось, что он защищал от пожара, от сглаза и болезней. Нередко его писали на бумаге, которую потом сжигали, высыпали пепел в вино и это вино выпивали — так можно было добиться исполнения желаний. «Магический квадрат» распространялся вплоть до позднего времени — в рукописных сборниках, гадательных книгах, календарях. Из Европы он
Труды Сеятеля 125 проникал на территорию Российской империи: во второй половине XIX века в Витебской губернии знали, что после укуса бешеной собаки надо было писать или произносить эти слова. «Sator, satöris т» — «сеятель»; «teneo, tenui, tentum, tenere 2» — «держу» или «удерживаю, сдерживаю; обладаю, имею; достигаю»; «opus, operis η» — «дело, работа; вещь, произведение»; «rota, rotae/» — «колесо; круг». Маловразумительное «Агеро» понимают как имя собственное. Выходит: «Сеятель Арепо держит...», а далее надо выбрать одно из двух оставшихся слов в качестве прямого дополнения (в форме винительного падежа, множественного числа — Асе. pl.) к глаголу «tenet» — или «opera», или «rotas». То есть сеятель Арепо либо «трудится» («tenet opera» придётся переводить именно так), либо «колёса держит». А второе оставшееся слово согласовать с прочими в связную фразу будет труднее всего. Ну, допустим, если «держит», то, так сказать, держит «по-деловому» или лучше: «со старанием». Похоже, что речь идёт о чём-то сельскохозяйственном. Что-то вроде: «Сеятель Арепо трудится над колёсами». Хотя, разумеется, можно попробовать разглядеть в этой фразе и какое-нибудь иносказание — недаром ведь она считалась магической. Многозначные слова «teneo», «opus», «rota» позволяют при желании нагрузить тёмную фразу иными смыслами. Люди Средневековья охотно пускались на поиски сокровенного. «Сеятелем» могли именовать божество, намекая на его созидательную, творческую сущность. Живший в I веке до н. э. римский поэт Публий Вергилий Марон именовал Юпитера сеятелем (то есть творцом) людей и богов («sator hominum deorumque»). Иисус рассказывал притчу о Сеятеле, где Сеятель — Бог, а семя — слово Божие (Мф. 13: 1-23; Мк. 4: 1-20; Лк. 8: 1-15). Христианское представление о Боге-Сеятеле встречается и позднее — например, в анонимном стихотворении VIII—IX веков, которое так и начинается: «Sancte sator» (оно приведёно в кн.: Хрестоматия по латинскому языку: Средние века и Возрождение / Авт.-сост. Н. А. Фёдоров. — Μ., 2003. — С. 200). Есть предположение, что в Римской империи «магический квадрат» мог быть символом принадлежности к христианской общине. Из входивших в «магический квадрат» букв можно было сложить молитвенную фразу, обращённую к Богу: «Ого Те, Pater, ого Те, Pater, sanas». «Oro, orävi, oratum, oräre 1» означает: «говорю; прошу; молюсь», a «sano, sanavi, sanatum, sanare 1» — «лечу, исцеляю». «Pater, patris m» — это «отец», а местоимение «tu» («ты») в форме винительного падежа, единственного числа (Асе. sing.) будет «te». В переводе: «Молю Тебя, Отче, молю Тебя, Отче, [Ты] исцеляешь». В любом случае надо помнить, что искать потаённое знание в искусственно подобранном наборе букв — такое же дело, как докапы¬
126 Глава 3. Латинский Запад ваться до смысловых глубин в стишках-палиндромах: может, и подберётся любопытное, но разве что случайно. Семь смертных грехов Смертными грехами назывались те, что вели к погибели души. Имеется в виду смерть духовная. Эти греховные состояния считались первичными, исходными, из них проистекали все прочие грехи. Обычно таких грехов насчитывали семь, но иногда восемь. Список семи смертных грехов сложился в середине I тысячелетия. А с XIV века стало употребляться искусственно созданное латинское слово «saligia». Оно составлено из первых букв латинских терминов, обозначавших семь грехов. В ходу был даже глагол «saligio, saligiävi, saligiätum, saligiäre 1», означавший: «совершаю смертный грех». Вот эта «SALIGIA»: Superbia («гордыня»), Avaritia («алчность»), Luxuria («погоня за наслаждениями; похоть»), Invidia («зависть»), Gula («чревоугодие; обжорство и пьянство»), 1га («гнев; гневливая мстительность»), Acedia («леность; уныние»). В других языках были свои мнемонические приёмы. Например, по-английски говорили: «PEGSLAW» — «peg’s law» (то есть что-то вроде «закона-ориентира») — от английских названий семи грехов: Pride («гордыня»), Envy («зависть»), Gluttony («чревоугодие»), Sloth («лень»), Lust («похоть»), Avarice («алчность»), Wrath («гнев»). Правда, грехи в этом английском варианте не вполне совпадают с латинским перечнем: лень («sloth») может подразумеваться и под латинским словом «acedia». У православных нет общепризнанного списка основных грехов. То их семь, то восемь, а то и больше. Да и сам перечень изменчив. Развратная механика Средневековья Со времён поздней античности сложился канон из семи основных учебных предметов. Он существовал в Западной Европе в эпоху Средневековья и назывался «septem artes liberales», то есть «семь свободных искусств». Эти семь дисциплин подразделялись на «тривиум» («trivium, i η», буквально: «троепутье») и следующий за ним «квадривиум» («quadrivium, i и», буквально: «четырёхпутье»). Первый набор включал в себя грамматику, диалектику и риторику, а второй — арифметику, геометрию, астрономию и музыку. Некоторые средневековые учёные полагали, будто прилагательное «liberalis, е» («относящийся к свободе; достойный свободного человека») происходит не от прилагательного «liber, ИЬёга, ИЬёгит» («свободный, ая, ое»), а от существительного «liber, libri т» («книга»).
Мостострой 127 Тогда выходило, что речь идёт о «семи книжных искусствах». Таковым противопоставлялись семь «механических» или «развратных» («septem artes adulterinae»). Это странное наименование получалось оттого, что прилагательное «mechanicus, а, um» («механический, ая, ое») сопоставляли с существительным «moechus, i т» («прелюбодей»). Семь «механических» или «развратных» искусств — это ткачество, кузнечное искусство, мореплавание, земледелие, охота, медицина и лицедейство (драматическое искусство). Латинское существительное «moechus, i т» — заимствование из греческого языка («ό μοιχός, μοιχού» — «развратник, прелюбодей»). А латинское прилагательное «mechanicus, а, um» производно от существительного «mechanica, ае/>> («механика»), которое тоже в латыни — из греческого. По-гречески «ή μηχανή, μηχανής» — «вымысел, хитрость; сооружение; средство», и это существительное, попав в латынь, стало выглядеть так: «machina, ае/>>. А уж от него — и «машина», и «махина». Вместе с поговорочным «богом», который — «из машины» («deus ex machina»). Папа римский именуется «понтификом» или, точнее, «верховным понтификом» («pontifex maximus»). Это любопытный пример того, как верховный жреческий титул языческой эпохи в конце концов стал званием высшего католического иерарха. Существительным «pontifex, pontificis т» в Древнем Риме называли жреца. С царских времён в Риме существовала коллегия понтификов. Это была, по сути, высшая жреческая коллегия государства. Первоначально в неё входило пять человек, а позднее — пятнадцать. Руководил ею великий (или верховный) понтифик — «pontifex maximus». Понтифики надзирали за другими жреческими объединениями, ведали составлением календаря (служившего годовой программой культовых церемоний), вообще занимались обрядами и жертвоприношениями, имели отношение к сакральному праву и т. п. Великим понтификом был знаменитый полководец, политик, а после и правитель Рима Гай Юлий Цезарь (100-44 годы до н. э.). Эту должность занимал правивший Римом с 31 года до н. э. по 14 год н. э. император Октавиан Август, а затем и все следующие римские императоры. В итоге титул великого понтифика за тысячу лет стал чем-то вроде обозначения высшего религиозного руководителя Рима, сакрального «отца» римского общества и государства. Его-то и приняли на себя христианские первосвященники, руководители Римской епархии и всего западнохристианского мира — папы, считавшиеся епископами города Рима.
128 Глава 3. Латинский Запад Само слово «pontifex» во многом загадочно. Точнее, второй-то корень этого существительного ясен — от глагола «facio, feci, factum, facere 3» («делаю, совершаю»). Этот распространённый глагол мог иметь и особенное значение, связанное с чудодейным сотворением чего-либо сакрального. Вот и в русском слове «чародей» второй корень (от глагола «деяти», то есть «делать») имеет тот же оттенок. А относительно первого корня имеются разные точки зрения. Но с античных времён и до сего дня самой распространённой версией является та, что связывает его с существительным «pons, pontis m» («мост; настил»). Например, полагают, что жрецы-понтифики первоначально должны были наблюдать за постройкой и ремонтом свайного моста в Риме, который был не просто переправой, но также местом религиозных церемоний. Правда, латинское существительное «pons» восходит к индоевропейскому названию дороги — недаром оно родственно русскому «путь». Известно также, что ритуал мог осмысляться как своего рода дорога. Так что, вероятно, в древнем слове «pontifex» отразилось метафорическое обозначение ритуала как пути. И тогда понтифики — значит: «устроители ритуала». Вообще же дороги, мосты, переправы у древних римлян, как и у многих других народов, имели важное ритуально-мифологическое значение. Известный филолог, специалист по разнообразным аспектам индоевропейских языков и культур, Владимир Николаевич Топоров (1928-2005) писал об этом так: «В мифопоэтической традиции [мост] выступает прежде всего как образ связи между разными точками сакрального пространства. В этом смысле М[ост] изофункцио- нален пути, точнее, — наиболее сложной его части. М[ост] мыслится обычно как некая импровизация ещё неизвестного, не гарантированного пути. М[ост] строится как бы на глазах путника, в самый актуальный момент путешествия и на самом опасном месте, где путь прерван, где угроза со стороны злых сил наиболее очевидна, подобно перекрёстку, развилке дорог (ср. мотив чудовища, хищного зверя, злого духа, дурного человека и др. у входа на М[ост] и обычай отмечать начало и конец М[оста] украшением, шестом, символическим знаком, зооморфным образом типа сторожевых львов, грифонов и т. п.). Постройка М[оста] сопровождалась особым ритуалом. <...> Наведение М[оста] открывает путь из старого пространства и времени к новому, из одного цикла в другой, как бы из одной жизни в другую, новую» (Топоров В. Н. Мост // Мифы народов мира: Энциклопедия / Гл. ред. С. А. Токарев. — 2-е изд. — Μ., 1992. — Т. 2. — С. 176-177). В. Н. Топоров описал архаические представления о мостах и их наведении преимущественно по фольклорным и мифологическим данным. Но кроме того, почти все семейные обряды представляли собой упорядоченную череду передвижений в пространстве, причём
Устно или письменно? 129 это пространство осмыслялось как особенное, сакральное. Яркий пример — традиционная свадьба. Она даже в самое недавнее время у русских и соседних с ними народов России развёртывалась в мифологизированном, опасном пространстве, которое людям нужно было стремительно преодолевать, используя различные словесные и предметные обереги, потому что в нём свадебному поезду угрожали колдуны, оборотни и прочие тёмные силы. Точно так же родильные, инициационные и погребальные обряды представлялись движением по опасному пути, с заходом в «иной мир» или выходом из него, а в случае с инициацией — с временным в нём пребыванием. Многие календарные обряды тоже нередко разумелись как прибытие олицетворённого праздника (и всем надо его встречать), гостевание праздника у людей (с угощением и весельем), а затем — уход-отъ- езд-провожание-сжигание-растерзание этого мифологизированного персонажа. Такую структуру имела русская Масленица. Сюжеты волшебных сказок, как и некоторых иных жанров фольклора, тоже выстраивались вокруг путешествия главного героя в «иной мир». Видимо, отдалённо схожей с римскими понтификами была религиозно-профессиональная, жреческая корпорация «мостовщиков» у древнего балтского народа пруссов. В средние века одна группа ревностных католиков стала именоваться «Мостовым братством» (по-латыни — «Fratres pontifices», а по-французски — «Freres pontifes»). Это было монашеское объединение. Рассказывали, что основатель братства Бенедикт, бывший тогда ещё бедным пастухом, в 1178 году, во время солнечного затмения, возвестил во французском городе Авиньоне епископу и собранному народу, что он послан небесами, чтобы построить мост через реку Рону. Римский папа утвердил устав «Мостового братства» в 1189 году. В братстве состояли жившие без затворничества и обетов рыцари, монахи и рабочие. Ими руководил великий магистр. Они занимались общественными работами, которые тогда ещё не являлись особенной заботой государства. Это были устройство и поддержание в порядке мостов, дорог, перевозов, госпиталей для путешественников и паломников. Активнее всего братство действовало в южной Франции. После того, как братья-монахи накопили богатств и у них, по мнению современников, произошла порча нравов, папа Пий II в середине XV века «Мостовое братство» упразднил. Устно или письменно? Народно-поэтическое, обычно устное, повествование о жизни какого-либо человека или о каком-либо историческом событии, сохранившемся только в предании, — легенда. Слово «легенда» латин¬
130 Глава 3. Латинский Запад ского происхождения, от глагола «lego, legi, lectum, legere 3» («собираю; читаю»). Соответственно, «legenda» — это герундив женского рода (gerundivum — отглагольное прилагательное, обозначающее необходимость действия), в именительном падеже, единственного числа (Nom. sing.). То есть переводится эта латинская форма так: «та, которую следует читать». Средневековые католики начали именовать этим словом похвалу («laudatio, laudationis/») и житие святого («vita, vitae f»), которые следовало прочитывать в храме в день, посвящённый празднованию памяти этого святого. Затем так же стали называть всякие благочестивые и назидательные религиозные сказания о чудесных событиях из жизни святых — в том числе и тех, кто не был канонизирован, но и не отвергался Церковью. Большой известностью в те времена пользовалась книга монаха-доминиканца, архиепископа генуэзского Якова Ворагинского (lacöbus a Voragine или lacöbus de Voragine, ок. 1230-1298), получившая название «Золотая легенда» («Legenda aurea»). Конечно, содержавшиеся в таких повествованиях сведения малодостоверны. Например, рассказ о том, как святой Георгий одолел змея, — как раз оттуда. Да и вообще Георгий стал одним из самых популярных святых христианского мира после того, как этот рассказ оказался частью «Золотой легенды». Вот потому-то, с развитием исторической критики, легенды начали восприниматься скептически. И само слово «легенда» приобрело значение повествования о недостоверном. Учёные обратили внимание также на устные, распространённые в народе, предания и легенды. В XIX и XX веках собирание и изучение фольклорных легенд стало одним из важнейших направлений фольклористики. Самым влиятельным в отечественной науке исследователем фольклорных и полуфольклорных легенд был филолог, основоположник сравнительно-исторического литературоведения, академик Александр Николаевич Веселовский (1838-1906). Так слово «легенда», которым когда-то обозначался письменный текст для чтения вслух, стало относиться к повествованию з/стнолгу. Хотя у него есть и такое значение: «легендой» называют надписи на монетах, гербах, географических картах и т. п. В этом значении проступает старинный смысл средневекового латинского слова: надписи, знаки, пометы вместе с их расшифровками — они-то точно не для пересказа, а для чтения. Бабка писателя Николая Семёновича Лескова (1831-1895) Акили- на (Александра) Васильевна Алферьева (ок. 1790 — ок. 1856), согласно семейным воспоминаниям, была простовата. Сын писателя, Андрей Николаевич Лесков (1866-1953), генерал-лейтенант и автор законченной в 1949 году объёмистой книги о жизни своего отца, писал о пра¬
Ут, ут — козёл тут! 131 бабушке: «...Многие, разговаривая с Акилиной Васильевною, улыбались, а то и морщились, когда она говорила “ехтот”, “лыгенда” или “мораль”, понимая второе слово как “переделку в народном духе” а последнее — оскорбительным» (Лесков А. Н. Жизнь Николая Лескова: по его личным, семейным и несемейным записям и памятям. — Μ., 1984. — Т. 1. — С. 82). О том, что «русский простонародный ум производил встарь слово “мораль” (“мараль”) от глагола “марать” (“ма- раль пущать”)», напомнил в одной своей работе филолог Сергей Сергеевич Аверинцев (1937-2004) (Аверинцев, Сергей. По поводу статьи А. Зубова «Пути России» // Континент. —1994. — № 81. — С. 174). У Акилины Васильевны произношение и толкование некоторых важных словес сильно отдавало просторечием и простодушием, но вот в понимании того, что такое «лыгенда», она, пожалуй, не ошибалась. Что, где, когда До нас дошли десятки так называемых покаянных книг, которые составлялись начиная с VII—VIII веков и позднее. Они написаны на «вульгарной латыни», очень простой, чтобы их мог понять любой принимающий исповедь священник. О том, какие вопросы задавались на исповеди, можно судить по латинскому двустишию: Quis, quid, ubi, per quos, quoties, cur, quomodo, quando, Quilibet observet animae medicamina dando. В переводе: Кто, что, где, посредством чего, как часто, почему, как, когда — Пусть рассмотрит это каждый, давая душе целительное облегчение. Ут, ут — козёл тут! В очерке Николая Герасимовича Помяловского «Бегуны и спасённые бурсы» (1863) есть эпизод, в котором один бурсак попросил другого подучить его церковному пению. Тот сказал, что сперва надо ноты выучить. «Отправились они в Камчатку (на задний ряд. — В. К.) и затянули: “ут, ре, ми, фа” и т. д.» (Помяловский Н. Очерки бурсы // Помяловский Н. Мещанское счастье. Молотов. Очерки бурсы. — Μ., 1984. —С. 400). Митрополит Евлогий (Георгиевский, 1868-1946) во второй половине 1930-х годов вспоминал о том, как он подростком проходил курс наук в духовном училище города Белёва Тульской губернии (1877-1882 годы):
132 Глава 3. Латинский Запад «Помню учителя пения о[тца] диакона Бимберекова. Мы сложили о нём песенку и распевали её, поджидая его в классе: Ут, ут, — козёл тут... Ре, ре, — на дворе... Ми, ми, — за дверьми...» (Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: воспоминания, изложенные по его рассказам Т. Манухиной. — Μ., 1994. — С. 24). У Н. Г. Помяловского и митрополита Евлогия несколько непривычный перечень нот: открывает его нота «ут», а не «до». «Ut, re, mi, fa, sol, la, si». Именно такими были названия музыкальных тонов, предложенные в XI веке итальянским музыкантом, монахом-бенедиктинцем Гвидо д’Ареццо. Собственно, он и придумал записывать музыку с помощью расположенных на разной высоте значков-нот (от латинского «nota, notae/» — «заметка»). Образованы эти названия от начальных слогов первой строфы оды к Иоанну Крестителю, написанной бенедиктинским монахом, выходцем из лангобардов Павлом Диаконом (VIII век): Ut queant laxis resonare fibris Mira gestörum/amüli tuorum Solve polluti Zabii reatum Sancte Johannes. Чтобы струнами свободными могли воспеть Чудеса деяний рабы твоих, Освободи уста виновного в речах греховных, Святой Иоанн. Первая нота из-за соображений удобства и благозвучия при распеве была впоследствии заменена на другую — «do», от подходящего по смыслу слова «Dominus, i т» («Господь»). Но и название «ut» кое- где оставалось. Как просклонять мужика Социальная напряжённость на средневековом Западе проявлялась в том числе и в опасливом отношении к крестьянам-вилланам. Даже существовал специальный термин «виллания» — подлость, моральное убожество. Любопытно, что наименование древнеримского загородного поместья («villa, villae/»), которое и сейчас у нас является уважительно-престижным словом, в Средневековье обернулось названием грубого мужика: от слова «villa» произошло это позднелатинское «villanus, i τη».
Псы Господни 133 Деклассированные клирики — голиарды — бывали особенно непримиримы к мужланам. В голиардической поэме «Склонение крестьянское» предлагалось склонять слово «виллан» так: Nom. sing.: hic villänus — этот виллан. Gen. sing.: huius rustici — этой деревенщины. Dat. sing.: huic tferfero — этому дьяволу. Асе. sing.: hunc furem — этого вора. Abi. sing.: ab hoc depredatöre — этим грабителем. Voc. sing.: o, latro! — о, разбойник! Nom. pl.: hi maledicti — эти проклятые. Gen. pl.: horum tristium — этих презренных. Dat. pl.: his mendacibus — этим лжецам. Acc. pl.: hos nequissimos — этих негодяев. Abi. pl.: ab his infidelibus — этими нечестивцами. Voc. pl.: о, pessimi! — о, подлейшие! (Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. — Μ., 1992. — С. 279-280. Пер. с франц. П. Уварова. С исправлением опечаток. —В. К.) Псы Господни Католический орден братьев проповедников («Ordo fratrum praedicatorum») чаще именовался орденом доминиканцев — в честь основателя этого ордена святого Доминика (1170-1221). «Dominus, i т» — «Господь», отсюда мужское личное имя «Dominicus, i т», а «Dominicänus, i т» — член ордена доминиканцев. Герб ордена изображал собаку, которая несёт в пасти горящий факел. Так выражалось двойное назначение этой организации: охранять Церковь от ереси и просвещать мир проповедью истины. Вот в научной статье украинского археолога говорится об античном золотом перстне эпохи раннего христианства, в котором была вставка из оникса с изображением собаки. Комментарий: «Собаку ранние христиане считали символом пастыря, его помощником, следящим за стадом». К этому месту редактор сборника и переводчик статьи (с украинского), археолог Юрий Юрьевич Шевченко сделал такое примечание: «Видимо, отголоски подобных представлений ещё на исходе XII в. отразились в названии католического ордена Доминиканцев. Дословно — “Господни собаки”, или “псы Господа”» (Левада Μ. Е. Заметки об археологических «древностях» // Христианство в регионах мира: (христианская мозаика) / Отв. ред. Μ. Ф. Альбедиль, Ю. Ю. Шевченко. — СПб., 2011. — Вып. 3. — С. 266). Так ли?
134 Глава 3. Латинский Запад Всё же орден назван по имени основателя — святого Доминика. Но доминиканцы, действительно, бывали ревностными инквизиторами, преследовали еретиков и ведьм. Потому их стали называть «псами Господними», произнося слово «Dominican!» как два сходно звучащих слова: «Domini canes», от «Dominus, Domini т» («Господь») и «canis, canis m,f» («собака»). В книге переводчицы Натальи Леонидовны Трауберг (1928-2009) заходит речь о нелепостях редактирования и комментирования хороших книг, написанных известными зарубежными учёными. В комментарии к одной из таких книг «кстати сообщается, что бернардинцы — “псы Господни”». Н. Л. Трауберг печально заметила: «Это не так. Лучше уж просто не писать» (Трауберг Н. Л. Невидимая кошка: Сб. ст. — Μ.; СПб., 2009. — С. 51). Разумеется, не названный по имени комментатор спутал с доминиканцами других монахов — бернардинцев, которые придерживались монашеского устава святого Бернара (Бернарда) Клервоского (Bernhard de Clairvaux, 1091-1153) — канонизированного Римско-католической церковью аббата монашеской общины во французском селении Клерво. А почему «псами» обозваны именно бернардинцы, мало ли было разных католических орденов? Наверно