Tags: литературоведение   история русской литературы  

Year: 1947

Similar

История русской литературы XVIII века

История русской литературы ХѴIII века: Учебник для университетов

«...душевно к вам привязан». Переписка графа Александра Воронцова и бригадира Алексея Дьяконова 1780-e годы

История русской литературы. Том первый. Древнерусская литература. Литература XVIII века

Text 
                    
АКАДЕМИЯ
ИНСТИТУТ

НАУК

ЛИТЕРАТУРЫ

СССР

(ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ

И

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ
акад.

П. И. ЛЕБЗДЕВ-ПОЛЯНСКИЙ

I акад. />. С. ОРЛОВ. |

акад.

(председатель),

М. А. ШОЛОХОВ,

чл -корр. Н. К. ПИлСАНОВ, проф. Г. А. ГУКОВСКИЙ,
проф. В. А. ДЕСНИЦКИЙ, проф. В Я. КИРПОТИН
проф* Л. А* ПЛОТКИН*

ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА

АКАДЕМИИ

1947

НАУК

ЛЕНИНГРАД

СС

с р


НАУК

АКАДЕМИЯ
ИНСТИТУТ ЛИТЕРАТУРЫ

СССР

(ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

сто р и я
русской
ЛИТЕрАТурЫ

И

ТОМ

IV
ЛИТЕРАТУРА XVIII века
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РЕДАКТОРЫ ТОМА
Проф. Г. А. ГУКОВСКИЙ, проф. В. А. ДЕСНИЦКИЙ

ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА

АКАДЕМИИ

1947

НАУКСССР

ЛЕНИНГРАД


АВТОРЫ ЧЕТВЕРТОГО ТОМА

Член-корреспондент В. П. Адрианова-Перетц (Введение, глава IV); членкорреспондент Н. К. Пиксанов (Введение, глава III); действительный член
Академии педагогических наук РСФСР Д. Д. Благой (Конец века, глава!);
^профессор Г. О. Винокур^ (Введение, глава V); профессор Г. А. Гуковский
(Введение, глава I, §§ 1, 2, 3 и 6; 1760—1770-е годы, главы II,
XVI и XVII; Конец века, главы VI и X); Г. В. Битнер (Конец
века, главы VII, VIII и IX); А. В. Западов (1760—-1770-е годы,
главы VI—XIII); В. Д. Кузьмина (Введение, глава II); | 4. М-Кцкилевич\
(1760—1770-е годы, глава III); Л. И. Кулакова (1760—1770-е годы, гла­
вы IV, XIV и XV; Конец века, главы III—V); Г. П. Макогоненко (Вве­
дение, глава I, §§ 4 и 5; 1760—1770-е годы, глава I. §§ 3—5):
Д. К. Мотольская (1760—1770-е годы, глава V); | А. В. Пимпянс^ий\

(Конец века, глава II);

И.

3. Серман (1760—1770-е
§§ 1-2).

годы,

глава I,


ВВЕДЕНИЕ


ГЛАВА I

Основные течения общественной мысли
1760—1780-х годов
1
силия русского народа, направленные со времени царствования
Петра! к созданию военной мощи обновленного государства, при­
вели к середине XVIII в. к результатам весьма внушительным.
Решительным победам России на международной арене сильно
способствовала и новая государственная организация, созданная Петром
Россия стала могучей державой, и ее влияние на европейские дела было
обеспечено. Выход на Запад через Балтийское море был завоеван еще
Петром. Ближайшие соседи — Швеция, Курляндия, Польша — были ослаб­
лены. Победы русских войск, разгромивших во время Семилетней войны
самую сильную армию Западной Европы, возглавленную прусским королем
Фридрихом II, были показателем все возраставшей мощи русского государ­
ства. В то же время создалась школа выдающихся русских дипломатов,
умело действовавших в сложной обстановке международных противоре­
чий эпохи. Правительство Екатерины II продолжало и расширяло внешне­
политические успехи первой половины века. Оно удачно извлекло выгоды
международного положения и умело использовало могучие силы русского
народа. На юге расположился опасный сосед — Турция, державшая в своих
руках Крым и не пускавшая Россию К Черному морю, крайне нужному и
как путь для торговли с Западом, и в военном отношении.
При Екатерине II Россия вела две войны с Турцией и вела их с бле­
стящим успехом. Турецкое войско до того времени считалось в Европе
страшной силой; не раз разбивало оно армии германских государств и на­
полняло ужасом всю Центральную Европу. Поэтому война с Турцией пред­
ставлялась в XVIII в. делом чрезвычайно опасным, и, когда русская армия
двинулась в 1769 г. через степи в Крым и Бессарабию, Европа не верила
в возможность успеха; Франция принялась помогать туркам и деньгами,
и советами, и техникой, но русские солдаты и военачальники преодолели
все опасности и одержали ряд побед, потрясших весь мир. Крым был завое­
ван, неприступные крепости падали, взятые штурмом. В результате первой
турецкой войны (1769—1774) Турция перестала быть сильным врагом для
России. Черное море было открыто для русского флота. Вскоре Крым был
окончательно присоединен к России. Весь юг европейской части нашей
страны начал оживать. Возникли города: Одесса, Николаев, Екатеринослав
(ныне Днепропетровск) и другие. Открылась торговля с Западом через
Черное море. Степи Новороссии стали заселяться. Затем во вторую турец­
кую войну (1787—1791) русские войска опять победили турок и тем самым
окончательно лишили Турцию ее прежнего значения.

У


8

ВВЕДЕНИЕ

Значительны были завоевания этого же времени и в области культу­
ры. В 1760—1790-х годах был открыт ряд школ как в столице, так и в
провинции. Московский университет вырос в это время в крупный центр
культуры. Русская наука окрепла, и плеяда русских ученых, наследников
Ломоносова, выступила на арену просвещения. В Петербурге и в Москве
организовался ряд литературных и научных обществ. В частности, для
сельского хозяйства имела некоторое значение деятельность Вольно-эконо­
мического общества в Петербурге, популяризовавшего в своих изданиях
многочисленные достижения агрономической науки и опыт лучших агро­
номов.
Русское искусство переживает во второй половине XVIII в. период
большого подъема. Петербург, Москва и ряд провинциальных городов
украшаются превосходными зданиями. Слава русской столицы как одного
из красивейших городов мира распространяется по всей Европе. Россия
дает в то же время превосходнейшую школу портретной живописи, соеди­
няющую изящество и тонкость вкуса западного искусства XVIII в. с здо­
ровыми реалистическими тенденциями. Живые люди, показанные с глубо­
ким пониманием их социальной физиономии и индивидуального характера,
смотрят на нас с портретов гениального русского мастера Дмитрия Гри­
горьевича Левицкого. Рокотов, Боровиковский и многие другие живописцы
воссоздают на своих полотнах галлерею типов своей эпохи.
Растет значение русской интеллигенции. Высокообразованные люди,
владеющие высотами мировой культуры, в 1770—1790-х годах исчисляются
уже не единицами и даже не десятками, а сотнями. Их выдвигают и наи­
более передовые слои дворянства, и более демократическая социальная сре­
да. Количественно и качественно расцветают литература и журналистика.
Уже в 1772 г. Н. И. Новиков в «Опыте исторического словаря о русских
писателях» перечисляет около 220 крупных и мелких литераторов своего
времени. За 25 лет, с 1776 по 1800 г., было издано в России почти
втрое больше книг, чем за 50 лет до того (с 1725 по 1775 г.), а именно,
около 6500 книг, не считая церковных изданий, газет и журналов. Литера­
турная жизнь страны становится все более интенсивной. Создаются лите­
ратурные школы, разгорается борьба различных течений и группировок
в литературе и в журналистике. Наконец, русская литература выдвигает
плеяду таких замечательных, поистине великих писателей, как Фонвизин,
Державин, Радищев, Крылов.
Не только количественно кадры русской культуры выросли во второй
половине XVIII в.,— но и качественно они определились характерным обра­
зом. До середины века наука, искусство, литература были в основном
сгруппированы вокруг двора, вокруг правительства или вокруг узких ари­
стократических кружков. За пределами этой верхушечной культуры нахо­
дилась, в сущности, только семинарская, уже архаическая, ученость схола­
стического образца и, конечно, объемлющее всю страну море народной
культуры, выдвинувшей Ломоносова. Но культура нового типа, просве­
тительская по преимуществу, принуждена была замыкаться в рамки
узкого круга «верхов», даже тогда, когда ее носители искренне стремились
к широкому, всенародному полю деятельности, как это было у Ломо­
носова.
В этом отношении положение изменилось во второй половине века.
Образовательные мероприятия Петра I, деятельность первых русских про­
светителей XVIII в., Кадетский корпус и Московский университет, распро­
странение русской книги и прессы, театр,— все это при росте обществен­
ного самосознания и обострении классовых противоречий в условиях гос-


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

9

подства крепостнических отношений,— целый комплекс причин и фактов
привели к тому, что в России появилось множество культурных — уже поновому культурных — людей, вовсе не связанных в своей культурной рабо­
те с правительством и, что не менее важно, в ряде случаев не связанных
даже с правящим помещичьим классом. Происходит разветвление культу­
ры, социальная дифференциация ее, более отчетливо выявленная, чем это
могло быть раньше. Двор, правительство в своем культурном бытии и в
своей литературной пропаганде решительно оторвались от основного и пе­
редового течения русской культуры, замкнулись в реакционном застое,
превратились в открытого неприятеля всего здорового, смелого, молодого в
общественном движении и литературе. Инициатива культурного строитель­
ства окончательно покинула правительственные сферы. Екатерина II начала
свое царствование попыткой отставить Аомоносова от Академии Наук,
отстранением его от влияния на дела науки и культуры. В 60-х годах
потерял симпатии императрицы даже Сумароков. Фонвизин, Новиков, Ра­
дищев, молодой Карамзин — деятельность всех их была неприемлема для
правительства Екатерины. Державин на первых порах, казалось, нашел
поддержку в императрице, но ее вельможи приняли уже «Фелицу» с неодо­
брением, а затем и сама Екатерина не смогла ладить с независимым в
своих мнениях поэтом. «Российская Академия» была организована не для
поддержки литературного движения эпохи, а в противовес ему. Правитель­
ственные круги обособились от народа и даже от передовых кругов дворян­
ства в замкнутом дворцовом бытии и пытались создать свою собственную
литературу, апологетическую по отношению к деспотии, к режиму крепост­
нической полицейской монархии. Руководила этой литературой сама Ека­
терина II.
От этой придворной литературы полностью отделилась литература пе­
редовых кругов дворянства, в высших своих проявлениях, в деятельности
Новикова, Фонвизина и др. соприкасавшаяся с демократическим дви­
жением.
Это демократическое культурное движение, именно во вторую полови­
ну XVIII в. явственно выступающее на историческую арену, постепенно
отмежевывается от властвующей дворянской культуры. Оно не едино и да­
леко не всегда в полной мере сознательно и социально смело. Буржуазные
элементы его тяготеют к союзу_с дворянством и к «законопослушности», в
соответствии с характером самой русской буржуазии, не созревшей до ре­
волюционной программы и готовой добиваться лишь своей части прибылей
от крепостнической эксплоатации народа. Но были и другие элементы в
культуре этой поры, «разночинские», в большей или меньшей степени тяго­
тевшие к демократическому мировоззрению, ориентировавшиеся на настрое­
ния и чаяния закрепощенной массы. Ноты демократического протеста слы­
шатся уже в 1760 и 1770-х годах в творческой деятельности Чулкова и По­
пова; в работах ученых и публицистов — Козельского, Десницкого и дру­
гих антифеодальные настроения оформляются уже явственно. А демокра­
тическая в самом глубоком смысле деятельность Радищева, писателя-рево­
люционера, отмечает высшую точку, достигнутую народной мыслью
XVIII в.
Так мы подходим ко второй особенности этого периода: он отмечен
оформлением, выявлением в творческой и организационной области неза­
висимой от правительства общественной мысли, открыто заявившей о сво­
их правах, создавшей свои очаги просвещения, свою прессу, свою публи­
цистику, свое мировоззрение. Это было уже относительно широкое обще­
ственное движение, выдвинувшее и Новикова, и Радищева, создавшее ряд


10

ВВЕДЕНИЕ

обществ и объединений. Русская культура и литература, нашедшие свою
аудиторию, вырастали в силу, с которой приходилось считаться и пра­
вительству.

2
Завоевания русского народа во второй половине XVIII в. были зна­
чительны и в военной и в культурной области. Но тот же самый период
отмечен дальнейшим развитием крепостничества и самодержавного произ­
вола. Материальными плодами усилий и побед русского народа воспользо­
валось по преимуществу дворянство. Оно все более усиливало эксплоатацию крестьян, добившись бесконтрольной и неограниченной власти над ни­
ми. Крепостное право открыто обнаружилось как безоговорочное рабство.
Указ Петра III о «вольности дворянства», освободивший дворян от обяза­
тельной службы государству и дававший им ряд других преимуществ и
привилегий, был преддверием к социальной политике правительства Екате­
рины II. В 1765 г. был издан указ, дававший помещикам право ссылать
своих крестьян на каторгу. В 1767 г. под страхом каторги было запрещено
крестьянам жаловаться на своих помещиков.
Верхи помещичьего класса, увлекаясь внешней стороной западной
культуры, втянулись в привычки непомерной роскоши. Пример подавал
двор императрицы, тративший на праздники, пиршества, наряды огромную
часть государственного бюджета. Щербатов писал:
«Двор, подражая или, лучше сказать, угождая императрице, в золототканные одежды облекался, вельможи изыскивали в одеянии все, что есть
богатое, в столе — все, что есть драгоценное, в питье — все, что есть реже,
в услуге — возобнови древнюю многочисленность служителей, приложили
к оной пышности в одеянии их. Экипажи возблистали златом; дорогие ло­
шади, не столь для нужды удобные, как единственные для виду, учинились
нужны для вожения позлащенных карет. Домы стали украшаться позоло­
тою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогими мебелями, зеркалами
и другими. Все сие доставляло удовольствие самим хозяевам, вкус умно­
жался, подражание роскошнейшим нарядам возрастало, и человек делался
почтителен по мере великолепия его жития и уборов».
Мода стала тираном дворцового окружения, разорителем дворянских
поместий. Модный дворянин-вельможа должен был всем отличаться от про­
стого человека: и выученным изяществом движений на манер танца, и ро­
стом, приподнятым высокими каблуками, и яркостью блестящего, цветного
или златотканного платья, и сложной прической искусственно седых, напуд­
ренных волос, и самим языком, по возможности французским. Мода была
не просто причудой в этом кругу: она строила придворную культуру, обос­
новывала идеологию. Мода включала русского знатного дворянина в евро­
пейскую дворянскую культуру, поднимала его над всей родной страной.
Это была «верхушка страны» — дельцы, разорявшие захваченные ими кре­
постные заводы, выжимавшие с дикой жестокостью деньги из народа; им
было, в сущности, не до культуры, но они считали себя обязанными имити­
ровать культуру, представшую им в облике парижской моды, чтобы импо­
нировать другим, да и себе самим. Подлинной культуре приходилось
плохо в окружении этой жадной своры модных дикарей.
В руках вельмож скоплялись чудовищные богатства. Так, например,
Потемкин был «хозяином» четверти миллиона крепостных. Он беззастен­
чиво черпал деньги для своих причуд из государственной казны, присваи­
вал себе и раздавал своим любимцам десятки тысяч десятин земли.


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

11

На крепостных фабриках и заводах рабочих заставляли работать с ран­
него утра до поздней ночи в каторжных условиях, почти без оплаты. Поме­
щики получили полную власть над личностью крепостного; они изби­
вали своих «рабов», ссылали их, когда хотели, в Сибирь, пытали, мучи­
ли,— и правительство смотрело на все их деяния сквозь пальцы. Основное
социальное противоречие эпохи, противоречие крепостничества, обострялось
и обнажалось до предела.
Естественно, что все передовые силы общества и культуры в центре
своего внимания поставили вопрос о внутреннем устройстве государства, о
его социальном укладе. Завоевания петровского времени, победы русского
войска и русской культуры, обеспечив внешнеполитическую и культурную
самостоятельность и мощь России, ставили настоятельно вопрос о ее даль­
нейшем движении вперед; этому движению явно уже начинал мешать ре­
жим крепостничества и самодержавия. И вот началась в русской литера­
туре великая борьба против того и другого, тянувшаяся в течение полу­
тора столетия.
На западе Европы наступала эпоха свержения феодализма. Передовые
круги французской буржуазии, в те времена полной революционного пафоса,
готовы были объединиться с народными массами в борьбе против общего
врага — феодального уклада. На арену истории выходит плеяда писателей,
публицистов, философов, ставящих своей задачей просветить широкие
круги населения Франции, дискредитировать феодализм, показать неспра­
ведливость власти феодального короля, показать возмутительную деятель­
ность церкви, пособника и участника подавления народа, разрушить
власть феодальных предрассудков. Французские просветители требовали
ликвидации дворянских привилегий, ликвидации деспотии, ликвидации вла­
сти и влияния церкви. «Раздавите гадину», т. е. церковь,— таков был ло­
зунг всей многообразной деятельности вождя просветителей Вольтера. На
позиции материализма и полного отрицания бога стали философы-просве­
тители: Дидро, Гельвеций, Гольбах. Самым радикальным и демократиче­
ским в политическом смысле из всей плеяды свободных мыслителей Фран­
ции этого времени был Жан-Жак Руссо, доказавший право народа на
революцию против угнетателей.
Проповедь французских просветителей звучала далеко за пределами
их отечества. Вольтер стал властителем умов, слава которого простира­
лась от Лондона и Мадрида до Петербурга и даже до Иркутска. Изгнан­
ный из своего отечества, изгнанный затем Фридрихом II из Пруссии,
Вольтер поселился в Швейцарии, в местечке Ферней, и Ферней стал
одним из умственных центров мира. Туда сотнями тянулись энтузиасты
свободы и поклонники Вольтера; и туда же ездили послы монархов
Европы, желавшие задобрить опасного для них человека, голосу которого
повиновались и во Франции, и в Германии, и в России иногда больше,
чем голосу королей и императоров.
Чем острее и мучительнее ощущалось лучшими русскими людьми недо­
вольство крепостническими порядками, подьяческим режимом, самодержа­
вием, тем живее они откликались на проповедь просветителей, тем с боль­
шим энтузиазмом они включались в пропаганду идеалов свободы, вольтерианство становится распространенным явлением в России. Множество
людей отказывается от прадедовской веры в христианского бога, отказы­
вается признать существующий социальный порядок справедливым и
нормальным.
Произведения французских просветителей в тысячах экземпляров рас­
ходятся в России в подлиннике; в то же время появляется много переводов


12

ВВЕДЕНИЕ

их на русский язык. Русское просветительство становится фактом большого
общественного значения.
Казанова, побывавший в России при Екатерине II, записал: «Я имел
много случаев заметить, каким уважением пользуются французские книги
со стороны русских, т. е. людей образованных или претендующих на обра’
зованность. Говоря о французских книгах, я разумею сочинения Вольтера...
Особы высшего круга только и бредили Вольтером... Фернейский патриарх
был в их глазах альфа и омега всякого знания и всякой премудрости».
Начиная с 1750-х годов, множество переводов произведений Вольтера
появилось в России как отдельными книжками, так и в журналах. Среди
переводчиков мы встречаем имена крупных писателей и рядом с ними имена
культурных аристократов. Таковы, например, Сумароков, Богданович, Хе­
расков, Княжнин, Фонвизин и др. Одним из первых переводчиков Воль­
тера был юноша А. Р. Воронцов, впоследствии друг и покровитель Ради­
щева, с двенадцатилетнего возраста зачитывавшийся Вольтером. Усердным
пропагандистом Вольтера в 1780-х годах был состоятельный помещик
И. Г. Рахманинов, издавший ряд своих переводов произведений Вольтера.
Помимо печатных изданий переводы вольтеровских произведений расходи­
лись в списках. «Письменный Вольтер был тогда столько же известен,
как и печатный»,— писал митрополит Евгений Болховитинов,— не говоря
о распространенности его в подлиннике. По официальным цензурным све­
дениям павловского времени, «сочинения Вольтера ввозились в великом
множестве и находились во всех книжных лавках».
Вслед за Вольтером распространялись по России сочинения Руссо,
Дидро, Гельвеция, Рейналя, Мабли и др. Эти сочинения и идеи падали
на подготовленную почву. Современник Винский рассказывает: «Вера, не
тронутая в своем составе, начинала в сие время несколько слабеть; несодержание постов, бывшее доселе в домах вельможских, начинало уже
показываться -в состояниях низших, как и невыполнение некоторых об­
рядов с вольными отзывами насчет духовенства и самых догматов, чему
виною можно поставить теснейшее соотношение с иностранцами и начавшие
выходить в свет сочинения Вольтера, Ж.-Ж. Руссо и других, которые
читались с крайнею жадностью».
По мемуарам XVIII в. по литературе того времени мы знаем много
людей, «зараженных вольтеризмом», увлеченных идеями отрицания. Еще
гораздо большее число таких людей, несомненно существовавших, осталось
нам неизвестно. Фонвизин рассказывает о целой группе дворянских интел­
лигентов 1760-х годов, увлекавшихся атеистическими идеями. И. И. Дмит­
риев говорит в своих записках о широком влиянии Вольтера и Руссо. Некий
Сербин «заразился религиозным неверием, сделался, как называли его со­
седи, безбожником». Болотов, человек наивный в своей реакционности, был
поражен, убедившись, что аристократ князь Гагарин — вольтерианец: «Он
любил читать книги и по дням большую часть времени занимался, сидючи
один в комнате, чтением. Но я, нашед его читающего французскую извест­
ного безбожника Гельфеция книгу, не только удивился, но даже и содрог­
нулся, узнав, что и старик сей был, по примеру многих, заражен до глупо­
сти вольтерианизмом и, находясь при дверях самого гроба, не переставал
обожать Вольтера, сего Гельфеция и других подобных им извергов и раз­
вратителей человеческого рода». Рядом с этим аристократом стоит другой,
кн. Д. А. Голицын, русский посланник в Париже, а потом в Гааге, прия­
тель Вольтера и того же Гельвеция. Голицыну принадлежит честь первого
издания посмертного труда Гельвеция «О человеке» (1773). Безбожником


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ

1760 —1780-х ГОДОВ

13

и материалистом был и ученый-естественник (минералог) Карамышев, при­
водивший в ужас своими бутадами Хераскова.
До нас дошли многочисленные сведения о вольномыслии передовых
людей эпохи прежде всего именно в области религиозно-философской.
Однако это вовсе не значит, что этим дело и ограничивалось. Вольнодумцыатеисты почти всегда бывали и свободолюбцами в области политики.
Увлекаясь материализмом Гельвеция, избирая его своим учителем, они не
могли не видеть, не воспринимать его ненависти к деспотии, к рабству, к
произволу. Идеи Руссо имели по преимуществу социально-политический
характер. И русские вольтерианцы, и руссоисты были радикально мысля­
щими людьми в вопросах политических.
Вольнодумство всякого рода захватило даже культурных представите­
лей духовенства. Архиепископ Платон зачитывался Вольтером, Гельвецием,
Руссо; будущий историк и противник Вольтера, митрополит Евгений Бол­
ховитинов, в бытность свою семинаристом, увлекался теми же писателями.
Архиерейский служка Добрынин, автор замечательных мемуаров, был
усердным учеником энциклопедистов.
Основы философского и политического учения просветителей, пусть в
умеренной интерпретации, проникали в преподавание правительственных
учебных заведений, кадетских корпусов, Московского
университета.
Вольнодумство проникало даже в круги, близкие к трону. В журнале
«Невинное упражнение» (1763), издававшемся под руководством прия­
тельницы Екатерины II, Е. Р. Дашковой, печатались переводы отрывков
книги Гельвеция «Об уме». Граф П. С. Потемкин, близкий родственник
«светлейшего» и один из придворных карьеристов, переводил Руссо, в част­
ности, его рассуждения о начале неравенства и о науках и художествах и
«Новую Элоизу», что не помешало П. С. Потемкину впоследствии просла­
виться чудовищным грабежом и убийством в целях наживы, когда он на­
чальствовал на Северном Кавказе. Между тем было бьг неверно относить
вольнодумство аристократов и придворных только за счет моды на вольтерианство, хотя несомненно, что такая мода была и кое-кто кокетничал ею.
В основе всего этого течения, охватившего самых разных людей, от неко­
торых магнатов до разночинцев-ученых, лежало весьма серьезное обстоя­
тельство: недовольство социально-политическими порядками России. Самое
это недовольство было разное: между фрондой либеральных аристократов
и социальным гневом демократа-ученого Козельского пролегала пропасть.
Но и аристократы, и Козельский на первых порах видели перед собой
одного врага — крепостническую деспотию, и это создавало некое услов­
ное единство их, правда, уже в 1760-х годах постоянно дававшее трещи­
ны, а позднее окончательно распавшееся. Когда произошло расслоение и
поляризация, каждому «вольтерианцу» приходилось решать, куда ему
итти, и многие, смутившись духом, покинули «вольтерианство» ради мисти­
ки или даже ради услужения деспотии и церкви. Зато другие углубили
свой радикализм, на почве которого вырос Радищев. В частности, Пуга­
чевское восстание, как никогда, обнажило противоречие между поме­
щичьей фрондой и первыми шагами демократической идеологии.
В 1762 г., когда на трон вступила Екатерина II, просветительское дви­
жение в России было уже в полной силе. Противодействовать ему открыто
Екатерина не могла, особенно на первых порах. Она была обязана троном
не только гвардейцам, возглавленным Орловым и стремившимся к осуще­
ствлению чаяний и настроений основной реакционной массы крепостников,
но и возглавленной Паниными дворянской интеллигенции, более или менее
либеральной и сильно затронутой влиянием просветительской мысли.


14

ВВЕДЕНИЕ

Приходилось лавировать, давать неопределенные обещания либералам и
в то же время укреплять позиции крепостников. Вскоре Екатерина поняла
и хорошо усвоила, что именно крепостники —• основная сила дворянства,
что опираться надо на них. Но в течение ряда лет, во всяком случае до
Пугачевского восстания, Екатерина заигрывала с либералами, демонстри­
ровала свое сочувствие передовым идеям века, говорила, что Вольтер — ее
любимый писатель, ее учитель. Впрочем, в Вольтере она видела не столь­
ко освободительного мыслителя, сколько остроумца и тонкого дипломата
от литературы, а передовые идеи в ее практике приобретали весьма уре­
занный характер. В 1760-х годах развивается целое течение официального
«просветительства», в сущности противостоящее подлинному просветитель ­
ству как дворянскому, так и демократическому. Создавая это официальное
течение, Екатерина имела в виду ввести движение подлинной общественной
мысли в рамки, удобные для нее, для помещичьего правительства вообще.
Желая создать в своей стране иллюзию просвещенной монархии,
Екатерина была заинтересована в общественном мнении Западной Европы.
Прежде всего ей надо было заручиться поддержкой вождей общественного
мнения, вождей всей Европы, перо и влияние которых могли ей очень при­
годиться и в ее внешней политике и в создании ее личного авторитета.
Вступив на престол, Екатерина немедленно предприняла для этого ряд
шагов. В первую очередь ей нужна была поддержка Вольтера. Она всту­
пила с ним в переписку, и эта переписка длилась ряд лет и была весьма
обильна; в итоге она составила изрядный том. Екатерина писала Вольтеру
о себе, осыпала старого мудреца комплиментами, держала его в курсе
политических, а в особенности внешнеполитических дел России, освещая
их так, как этого хотелось ей, Екатерине. Она сообщала Вольтеру, что в
России установлена полная веротерпимость, свобода мнений. Затем она
уверяла Вольтера, что весь народ в России благоденствует, что в России
нет мужика, которой не ел бы курицы, когда ему угодно, а с некоторого
времени «они предпочитают курам индеек». Конечно, Екатерина хорошо
знала, что крестьяне в России мяса не видят месяцами, а иногда и года­
ми. Письма Екатерины к Вольтеру написаны изящным французским
языком, правда, появившимся в результате правки их помощниками импе­
ратрицы (она сама недостаточно владела вполне литературной письменной
французской речью).
Уже через несколько дней после переворота, возведшего Екатерину на
престол, она обратилась к Дидро с приглашением приехать в Петербург для
окончания «Энциклопедии», изданию которой всячески мешало французское
королевское правительство. Дидро уклонился от этого предложения. Тогда
Екатерина, знавшая, что Дидро был беден, купила его библиотеку и остави­
ла ее в пожизненное пользование философа, назначив его библиотекарем
его же собственной библиотеки с определенным жалованьем. Этот эффект­
ный жест произвел самое чарующее впечатление среди всей интеллигенции
Европы, и Екатерина решила еще усилить впечатление. Через два года она
перевела на имя Дидро его библиотекарское жалованье за 50 лет вперед.
В самом начале своего царствования Екатерина настойчиво приглашала
приехать в Россию и Даламбера; она писала ему: «Приезжайте со всеми
своими друзьями; я обещаю вам, а также и им, все удовольствия и удоб­
ства, какие только могут от меня зависеть, и может быть, вы найдете
здесь более свободы и спокойствия, чем у себя». Речь шла даже о том,
чтобы Даламбер взял на себя обучение и воспитание сына Екатерины —
Павла. Неподкупный философ не приехал к Екатерине, но она продолжа­
ла писать ему письма, посылала ему свой «Наказ» для демонстрирования


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

15

своего свободомыслия и либерализма, уверяла его, что в России более сво­
боды, чем во Франции. Екатерина переписывалась и с другими, менее
заметными деятелями просветительного движения и одаривала их.
Однако, она не решалась прямо обратиться к Руссо, которого
она и ненавидела и боялась ; соблазнить его она все же попыталась, рас­
считывая на затруднительное положение Руссо, изгнанного из Франции,
а затем и из Швейцарии. В 1763 г. граф К. Разумовский, президент
Академии Наук, приехал в Страсбург, когда там был Руссо; он должен
был подарить Руссо свою библиотеку, дать ему пенсию и пригласить его
жить в одно из своих имений на Украине. Свидание Руссо с Разумовским
не состоялось. Руссо уехал раньше, чем русский вельможа смог увидеть
его. В 1767 г. к Руссо обратился с письмом фаворит Екатерины Григорий
Орлов. В этом развязном письме, явно продиктованном Екатериной, Рус­
со приглашался в Гатчину, где ему обещалась тихая, мирная, приятная
жизнь. План Екатерины, спрятавшейся за якобы частное лицо, не удался.
Руссо ответил Орлову прямым и твердым отказом; его письмо вежливо,
но не лишено иронических нот и намеков на цель, двигающей Орло­
вым, и на нежелание Руссо играть роль забавника и остроумца при меце­
нате. Письмо Орлова и ответ Руссо были тогда же напечатаны в одном из
парижских журналов.
Екатерина добилась того, что французские просветители хвалили ее.
Однако они не были так наивны, чтобы вполне верить ее либеральным де­
кларациям. Вольтер писал в частном письме Даламберу: «Философии не
приходится особенно хвалиться такими ученицами..., как прекрасная Като»
(так он называл Екатерину). Да и сама Екатерина, заявлявшая охотно о
своей приверженности передовым идеям просветительства, на самом деле не
принимала своих собственных заявлений всерьез. Своему приятелю и вер­
ному слуге Гримму, тоже просветителю, но человеку продажному, Екате­
рина писала о философах, которых она официально прославляла: «Эти
люди думали часто совсем не так, как проповедывали». В письмах к Гримму
имеются весьма нелестные отзывы о Рейнале, единомышленнике и соратнике
Дидро, отчасти о Даламбере. Екатерина уверяла Вольтера и других, что
она читает и перечитывает Вольтера от доски до доски. Но вот что она
пишет Гримму: «кто же в силах прочесть 52 тома Вольтера?» А когда еще
в 1767 г. Екатерина отправила путешествовать двух молодых людей, воспи­
танием которых она руководила, она запретила им посещать Лозанну или
Женеву, «чтобы не быть в близости от Вольтера».
Когда Д. А. Голицын обратился к Екатерине II с просьбой поддержать
затеянное им издание труда Гельвеция (уже умершего) «О человеке», суб­
сидировать издание и разрешить посвятить книгу ей, Екатерине (с целью
обезопасить и себя и родственников автора от преследований). Екатерина
всячески уклонялась от согласия и тянула дело до гех пор, пока Голицын
не решился печатать книгу на свой страх и риск. Что же касается Руссо, то
Екатерину он возмущал всегда. Несмотря на все свои прекрасные слова, она
издала уже в 1763 г. указ, запрещавший продажу таких книг, «которые
против закона, доброго нрава и которые во всем свете запрещены, как на­
пример «Эмиль» Руссо».
Практика Екатерины вообще полностью расходилась с ее «вольтерианскими» декларациями. Так, например, вместе со всеми просветителями Екате­
рина заявляла о своем решительном осуждении пытки. Но вскоре после ее
вступления на престол началось следствие о заговоре против нее Гурьева и
Хрущева, и она приказала пытать обвиняемых, а затем пытка систематиче­
ски применялась в течение всего XVIII в.


16

ВВЕДЕНИЕ

Основой основ политического мировоззрения просветителей был тезис о
власти законов над государем. Екатерина тоже любила поговорить о зако­
нах, но ее современник М. М. Щербатов писал: «Ничто ей не может быть
досаднее, как то, когда, докладывая ей по каким делам, в сопротивление
воле ее законы поставляют, и тотчас ответ от нее вылетает: разве я не могу,
невзирая на законы, сего учинить?»
Характерный конфликт между словом и делом Екатерины обнажался
при ее личных встречах с просветителями. Так например, в 1773 г. в Пе­
тербург приехал Дидро. Он прожил здесь пять месяцев — в это время
как раз разыгралось Пугачевское восстание. С Екатериной он виделся
постоянно и с глазу-на-глаз.
Он наметил в своих беседах с Екатериной обширную программу не­
обходимых преобразований, начиная с освобождения крестьян и ликвида­
ции самодержавия и кончая распространением просвещения в народе. Все
эти проекты, конечно, нисколько не повлияли на царицу, занятую в это
время подавлением восстания порабощенного народа. На обратном пути из
России Дидро написал свои замечания на «Наказ» Екатерины, из которых
видно, что ей не удалось обмануть его; как честный человек, он сказал ей
то, что думал, но он понимал, что проповедует тщетно. В своих замечаниях
он писал: «Нет и не может быть истинного государя, кроме народа... Екате­
рина несомненно является деспотом. Намеревается ли она остаться им... или
она отречется от деспотии? Если она останется им, то пусть она составляет
свое уложение, как хочет: ей не нужно одобрение нации. Если же она отка­
жется от самодержавия, то надо, чтобы ее отречение было оформлено».
Эти заметки стали известны Екатерине только после смерти Дидро; она
крепко рассердилась на философа, которого, впрочем, никогда не уважала
и не понимала. Она писала Гримму о рукописи Дидро: «Это — настоящая
болтовня, в которой нет ни знания обстоятельств, ни благоразумия, ни
предусмотрительности. Если бы мой наказ был во вкусе Дидро, то он дол­
жен был перевернуть все вверх дном».
Характер социальной демагогии имел также ряд мероприятий Екате­
рины в самой России. В 1765 г. было основано в Петербурге Вольно­
экономическое общество, ставившее своей задачей главным образом усо­
вершенствование земледелия в России. В числе учредителей Общества
были крупные вельможи, начиная с фаворита Екатерины Гр. Гр. Орлова^
В 1765—1766 году в Общество поступили два письма от «неизвестной
особы», ставившие на разрешение следующий вопрос: «В чем состоит или
состоять должно... имение и наследие хлебопашца», т. е. его собствен­
ность. Ко второму письму был присоединен ящичек с тысячью червонцев.
Подписаны письма были буквами «И. Е.» (т. е. императрица Екатерина).
Общество объявило через печать в России и за границей конкурс на луч­
шую работу на заданную «неизвестной особой» тему, причем самая тема
была сформулирована так: «Что полезнее для общества,— чтоб крестья­
нин имел в собственность землю, или токмо движимое имение и сколь
далеко его права на то или иное имение простираться должны?» Таким
образом, на обсуждение был поставлен, в сущности, вопрос о границах и
характере крепостничества. На конкурс было представлено 162 работы со
всех концов Европы. Лучшей из них была признана работа, написанная
французским ученым Беарде де л’Абе, который считал необходимым осво­
бождение крестьян. Впрочем, сами члены Общества изо всех сил препят­
ствовали напечатанию статьи Беарде, и лишь нажим со стороны прави­
тельства заставил их уступить. Русских сочинений на конкурс было пред­
ставлено всего семь, и только одно из них было отмечено конкурсной


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

17

комиссией — либеральная статья ученого юриста А. Я. Поленова. Впро­
чем, члены комиссии, возмущенные вольностью мыслей и выражений
Поленова, потребовали, чтобы он переработал свою статью, смягчив ее, и
все же отказали ему в напечатании его работы. Вообще из всей шумихи с
конкурсом Вольно-экономического общества ничего не вышло, как этого
и хотела Екатерина, затеявшая все это дело. Подавляющее большинство
работ, присланных на конкурс, не было опубликовано; само собой разу­
меется, что никаких практических выводов из конкурса правительство
Екатерины не сделало.
Другие, еще более «невинные» домонстрации «либерализма» относятся
к 1767 г. В этом году Екатерина со свитой путешествовала по Волге. Перед
выездом она получила из Франции от Мармонтеля, просветителя и сотруд"
ника «Энциклопедии», экземпляр только что вышедшей его книги «Велиза­
рий», содержавшей изложение в художественной и популярной форме уче­
ния о государстве в понимании энциклопедистов умеренного толка. «Вели­
зарий» вызвал жесточайшие нападки во Франции со стороны реакционных
церковников за проповедь веротерпимости; вокруг книги разгорелась острая
полемика, в которой принял участие и Вольтер.
Прочитав «Велизария» на Волге и хорошо зная о том шуме, который
был вызван книгой, Екатерина послала Мармонтелю любезнейшее письмо,
выражавшее сочувствие его идеям. Затем Екатерина и ее придворные взя­
лись коллективно перевести книгу Мармонтеля на русский язык.
В том же 1767 г., когда Екатерина переводила «Велизария», в Москве
были изданы три тома «Переводов из Энциклопедии», т. е. избранных ста­
тей, переведенных из знаменитого издания Дидро н Даламбера. Участника­
ми издания, переводчиками были те же придворные Екатерины, которые
участвовали в переводе «Велизария» (А. П. Шувалов, А. И. Бибиков,
С. М. Козмин и др.), а также литераторы из круга Хераскова (сам Херас­
ков, Ржевский, бр. Нарышкины, Домашев и др.) и, наконец, три профессо­
ра-медика, привлеченные, видимо, в качестве специалистов. Организато­
ром издания, печатавшегося при Московском университете, был директор
университета Херасков. Без всякого сомнения, «Переводы из Энциклопе­
дии» выходили по указанию Екатерины. Было предположено издать це­
лую серию этих сборников, но дело ограничилось тремя.
Отбор статей для этого издания характерен; в основном тут даны ста­
тьи на невинные темы: Словопроизведения, Наррация, Одежды римлян,
Гамак, Баня, Желчь и т. д., и лишь несколько статей иного характера: Пра­
во естественное, Экономия, Нравоучение (переводчики бр. Нарышкины). В
целом получалась видимость издания для русского читателя знаменитой
книги, гонимой во Франции, видимость «свободомыслия» властей, а особо­
го «соблазна» для читателя на самом деле не было. Екатерина считала
нужным как бы пропагандировать это издание в своем журнале «Всякая
всячина».
Видимо, это фальсифицированное издание «Переводов из Энциклопе­
дии» побудило ученого-демократа Я. П. Козельского, как бы в ответ, высту­
пить с двумя томами: «Статьи о философии и частях ее из Энциклопедии,
переведенные надворным советником Яковом Козельским» (1770). В про­
тивовес официальному изданию, Козельский дает совсем иной отбор статей
из «Энциклопедии». Первый том его работы занят статьями общими, но
заключающими принципиальные установки знаменитого издания француз­
ских просветителей: Философия, Философ, Философский разум, Аогика,
Диалектика, Метафизика, Богословие и др. Во втором томе дан свод
большого числа статей на юридические темы и статьи о политике. Издание
-

История русской литературы, том IV


18

ВВЕДЕНИЕ

Я. Козельского было не единственным. В том же 1770 г. появилась более сме­
лая книга «О государственном правлении и разных родах оного, из Энци­
клопедии переводил Иван Туманский, Правительствующего Сената пере­
водчик». В этой книге даны переводы таких статей, как Демократия, Дес­
потическое правление, Монархия, Олигархия, Самодержавство, Самодержец,
Тиранство, Тиран и т. д. Можно сказать, что в книге собрана выжимка,
квинтэссенция боевых, смелых, свободолюбивых мнений «Энциклопедии».
В результате получилась книга значительной силы, звучавшая в высшей
степени радикально.
Таким образом, наиболее прозорливые из подданных Екатерины пре­
красно понимали характер ее деклараций и стремились ответить на офи­
циальное искажение, фальсификацию просветительского движения пропа­
гандой настоящего просветительства, глубоко прогрессивных идей его. Дело
в том, что декларации и демагогия императрицы не могли остаться совсем
без последствий. Как ни фальшива была шумиха вокруг официального про­
светительства, она развязывала умы и в особенности языки. Отчасти именно
то «послабление» в вопросах идеологии, которым отмечены первые годы
екатерининского царствования, послужило внешним толчком для выявления
накопившихся в среде передовой дворянской интеллигенции освободитель­
ных идей, как и накопившихся культурных тенденций «низов», недворян­
ского населения страны. Цензурный зажим был затруднен псевдопросветительской болтовней Екатерины; апелляции подданных к примеру монархини
создавали возможности для политических дискуссий, вовсе не желательных
для самой монархини. Острота этих дискуссий теснейшим образом была
связана с тем, что общее социально-политическое положение дел в стране
все более обнаруживалось как остро неблагополучное. Недовольство все
более росло и в широких массах и среди интеллигенции. Крестьянство
волновалось; то здесь, то там вспыхивали восстания.

3
К 1760-м годам уже явственно оформились внутри дворянства течения
мысли, оппозиционные деспотическому правительству. Само собой разумеет­
ся, эти течения не выражали настроений и чаяний большинства помещичье­
го класса, весьма довольного добытыми им «вольностями» и с готовностью
поддерживавшего правительство. В оппозиции оказались наиболее культур­
ные группы дворянства, дворянские интеллигенты, видевшие и понимавшие
варварский и гибельный характер действий правительства, ненавидевшие
бюрократию и полицейщину, добивавшиеся свободы инициативы и движе­
ния страны вперед.
Впрочем, и в составе дворянской оппозиции, сыгравшей чрезвычайно
большую роль в русской культуре и литературе второй половины XVIII в.,
не было единства. В основном здесь следует различать два течения: аристо­
кратическое, так сказать, олигархическое, продолжавшее неугасшую тради­
цию «верховников» 1730 г., уходившее корнями в древнюю Русь (боярские
и княжеские претензии, идеология князя Курбского и др.), и открыто про­
светительское, связанное с проникновением буржуазных идей Запада в
Россию, стремившееся перевести Россию на рельсы буржуазного развития,
в сторону умеренного и постепенного привития ей гражданской свободы в
пределах капиталистического прогресса; это течение было первым, еще ог­
раниченным и непоследовательным, предвестием декабристского движения.


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

19

О первом из этих течений писал своему правительству французский
дипломатический представитель в Петербурге Жене в 1791 г., вспоминая
попытку ограничения самодержавия в 1730 г.: «Они предполагали дер­
жать ее (Анну Иоанновну) в зависимости, но были запуганы, и с того
времени государь крепко держит их в руках. Теперь же ...они только ждут
удобного случая, чтобы
разбить оковы. Наша ре­
волюция не может послу­
жить им примером, потому
что они считают ее принци­
пы несовместимыми с си­
стемой рабства, на которой
основано их благосостоя­
ние, они
предпочитают
подражать
Польше...»
Крупнейшим представите­
лем этой аристократиче­
ской оппозиции Екатери­
не II был в 1760—1780-х
годах князь Михаил Ми­
хайлович Щербатов, обра­
зованнейший человек, серь­
езный ученый-историк, бле­
стящий оратор и публи­
цист, неукротимый хули­
тель правительства.
Он
выдвинулся в Комиссии
для составления нового
уложения, созданной Ека­
териной в 1767 г. Именно
эта Комиссия дала толчок
его дарованиям, его стра­
стной натуре политического
бойца
ü ’

Князь М. М. Щербатов.
Портрет маслом
работы де Куртейля

Еще на выборном со­
брании ярославских дворян он произвел сильное впечатление. Ему удалось
провести здесь составленный им наказ депутату, и сам он был избран
этим депутатом. В Комиссии Щербатов
развернул кипучую дея­
тельность: он произносил речи, вносил предложения, работал в частной
подкомиссии и т. д.
Основным трудом Щербатова, изданным еще в XVIII веке, была
«История Российская»; Щербатов написал пятнадцать книг этой «Исто­
рии», но не закончил ее, доведя изложение до конца XVI столетия.
«История» Щербатова написана тяжелым языком; основная идея ее, про­
славление «прав» аристократии, затуманена обилием хаотически изложен­
ного разноречивого фактического материала. Но Щербатов ввел в науч­
ный оборот множество новых данных, почерпнутых им из архивов. Его
труд был впоследствии широко использован Карамзиным в его «Истории
государства Российского». Параллельно с работой над «Историей Рос­
сийской» Щербатов писал очень много статей, книг, мнений публицисти­
ческого характера, затрагивавших ряд существенных вопросов социально­
политического строя России. Все эти его работы не могли быть изданы
в XVIII столетии из-за той резкой критики, которой Щербатов подвергал


20

ВВЕДЕНИЕ

политику Екатерины II и даже ее личный характер. Не была издана и
утопия Щербатова «Путешествие в землю Офирскую».
Во всех своих произведениях Щербатов выступал в качестве последова­
тельного, сознательного и упорного идеолога русской помещичьей аристо­
кратии. Он решительно отвергал мысль о каких бы то ни было реформах
в области крепостничества, настаивая на нем, как на основе бытия России.
В то же время Щербатов подверг критике государственную жизнь
России и практику самодержавия. Щербатов глубоко ненавидел бюрокра­
тизм, произвол, деспотизм российского помещичьего самодержавия. Он
«охулял» всю деятельность Екатерины и ее правительства, безжалостно
разоблачая мишуру и ложь, искусно скрывавшую от наивных наблюдате­
лей истинный характер их. Буйное красноречие Щербатова, его взволно­
ванная речь, неправильная, усложненная, но чрезвычайно сильная и жи­
вая, свидетельствуют о большой его искренности.
Иной характер имели деятельность и мировоззрение «партии» дворянлибералов, в 1760—1770-х годах все более возраставшей и укреплявшей
свои позиции. В эти годы она имела и своего политического вождя, круп­
ного государственного деятеля, вельможу и руководителя внешней политики
России, графа Никиту Ивановича Панина, и свой литературный отряд, к
которому примкнул Фонвизин, и своих представителей как в армии, так и
дипломатическом корпусе (кн. Н. В. Репнин, Я. И. Булгаков, П. И. Панин
и др.). «Программа» этого течения русской общественной мысли сводилась
в основном к требованию замены самодержавия дворянской конституцией,
ограничивающей власть монарха, и к смягчению» крепостничества, введе­
нию в «законные» рамки взаимоотношений помещиков и крестьян. Царь
должен был подчиниться незыблемым «фундаментальным законам», как го­
ворили тогда; политической, экономической и культурной инициативе дво­
рянства, а затем и буржуазии должна была быть предоставлена свобода,
гарантированная выборными государственными институтами; крестьянин
должен был получить обеспеченные законом права личности и собственно­
сти; он должен был перестать быть рабом, и его экономические повинности
должны были определяться законом; всякие попытки помещиков тиранство­
вать и превышать свою власть должны были пресекаться государством.
Деспотия, фаворитизм, власть «случайных» людей, бюрократия подьячих,
сосущих кровь из народа, террор полицейщины — все это должно быть нис­
провергнуто. Таковы были чаяния дворян-либералов, с жадностью впиты­
вавших веяния западной просветительской мысли, поклонников и учеников
Монтескье и немецкого политического писателя и теоретика Юсти, близко­
го к Монтескье, но пошедшего несколько дальше него.
Дворянский либерализм стал реальной общественной силой ко времени
вступления на престол Екатерины II. Н. И. Панин поддержал переворот,
свергнувший Петра III, рассчитывая установить в России ограниченную
конституционную монархию. Однако его планы не удались: реакционное
большинство помещичьего класса, представленное гвардией, поддержало
самодержавие. Вскоре после воцарения Екатерины Панин подготовил указ
о реформе Сената, справедливо воспринятый современниками как первый
шаг к ограничению самовластия. Екатерина подписала было этот указ, но
затем сразу же уничтожила его еще до опубликования. Тогда же П. И. Па­
нин, боевой генерал и во многом единомышленник своего брата, подал про­
ект об ограничении прав помещиков над крестьянами; проекту не было
дано хода. Все попытки либералов провести свои чаяния в жизнь легальным
путем рушились одна за другой. Около 1770-х годов они, повидимому, об-


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 17G0—1780-х ГОДОВ

21

ратились к иному пути осуществления своей программы — к подготовке за­
говора. Необходимо было устранить Екатерину II. Они надеялись на вос­
питанника Н. И. Панина, Павла Петровича, еще юношу, находившегося в
эти годы под влиянием своего воспитателя. Но и эти планы рухнули. Пра­
вительство Екатерины зорко следило за своими врагами и постепенно оттес­
нило их от влияния на армию, на государственные учреждения, лишило их
всех способов действовать, задушило их инициативу, запретило их пропа­
ганду. Это подавление либеральной оппозиции происходило исподволь в
1770-х и первой половине 1780-х годов.
Но победа правительства была только внешней; идеи либерализма в
дворянской среде не были убиты, а, наоборот, все более распространялись
и углублялись. Можно сказать, не боясь преувеличения, что командные вы­
соты художественной литературы на протяжении 1760—1770-х годов нахо­
дились, несомненно, в руках передовых дворян-либералов, в руках оппози­
ции правительству. Но была еще одна сила в русской общественной мысли
и литературе, рост которой в 1760-х годах угрожал правительству не менее,
чем успехи дворянской оппозиции,— это были демократическая литература,
наука и публицистика.
Говоря о внедворянских идеологических течениях середины XVIII сто­
летия, необходимо помнить, что решающим, основным классовым противо­
речием эпохи было противоречие крепостничества — борьба между помещи­
ками и крестьянами; это ставило русских разночинцев, людей «третьего
чина» (т. е. «третьего сословия») в особое положение. Конечно, когда пра­
вительство Екатерины II считало необходимым принимать меры для созда­
ния в России «третьего чина людей», оно попадало впросак, так как этот
«чин» уже существовал и давал себя чувствовать. Но он не был достаточно
зрел, чтобы образовать самостоятельное мировоззрение и искусство.
Настоящую идеологическую мощь внедворянские течения мысли приобрета­
ли лишь в меру преодоления буржуазного мировоззрения, в меру прибли­
жения к народу, прежде всего, в условиях того времени, к крестьянству.
В самом деле, «третье сословие», располагавшееся между двумя клас­
сами-антагонистами — помещиками и крестьянами, слабое в силу слабости
промышленного развития России, было далеко не едино. Феодальное окруже­
ние расщепляло, дифференцировало его, не давало ему сплотиться хотя бы
временно в тактический блок. К тому же не все непомещичьи классовые
группировки оказывались антипомещичьими. Существовали группы — купе­
чество, бюрократия и др., паразитировавшие при помещичьей власти; они
находились под непосредственным идеологическим и даже эстетическим
влиянием дворянства, обеспечивавшего им материальное благополучие, уде­
лявшего им крохи, а иногда и изрядные куски своей добычи от эксплоатации крестьян. В то же время в екатерининской (и отчасти елизаветинской)
России мелкая буржуазия, не единая, выделявшая «разночинную» интелли­
генцию, была близка к мелкому чиновничеству и отчасти склонна к услуживанию правительствующему режиму; но, с другой стороны или в другой
своей части, она была склонна к смыканито с демократической массой (т. е.
в конце концов в условиях XVIII в. с крестьянством) и с ее идеологией.
Буржуазия же, т. е. в первую очередь «именитое российское купечество»,
была прежде всего законопослушна и держалась консервативной ориента­
ции. Она не была радикальна ни в своей практике, ни в своей идеологии,
несмотря на стремление оторвать себе, может быть, отчасти и за счет дво­
рянства, кусок экономической власти. Поэтому и в проявлениях буржуаз­
ной идеологии в литературе XVIII в. мы не найдем подлинного
радикализма, хотя сама по себе эта идеология имеет достаточно яркие


22

ВВЕДЕНИЕ

специфические черты, отличающие ее от непосредственно дворянского миро­
воззрения.
Иной характер могло иметь творчество писателей «разночинского кру­
га», более демократических по своим установкам.
Для представителей разночинных прослоек было два возможных пути
в помещичьей стране: либо итти на службу помещичьему режиму, либо
занять позицию протеста против феодального закрепощения. И мы видим
во всех областях социальной практики и, в частности, в литературе выход­
цев из разночинных низов, идущих этими двумя путями. С одной сторо­
ны, это Василий Рубан, начавший свою ^литературную жизнь в кружке и
в журнале Хераскова, но вскоре покинувший своих либеральных учителей,
пошедший служить хозяевам страны и ставший позорной фигурой в гла­
зах писателей, даже вовсе не радикальных. Недалек от него и Осипов, сын
подьячего, забавлявший своими стихами любителей примитивного комиз­
ма («Вергилиева Енеида, вывороченная наизнанку», 1791—1796), а сам
служивший в тайной канцелярии; он же ремесленно стряпал полезные
книги, вроде пособия по домоводству «Старинная русская ключница и
стряпуха» или пособий по коневодству, сельскому хозяйству и карточной
игре.
Но были писатели и ученые, вышедшие из разночинных слоев, не же­
лавшие служить помещичьей культуре, не отказывавшиеся от своей соб­
ственной идейной линии, работавшие над созданием идеологии антифео­
дального демократического характера.
Следует учитывать при этом, что художественная литература, создан­
ная в идеологической атмосфере демократического разночинства, менее
остра, смела, радикальна, чем публицистика и наука, возникшие на той же
почве. Наиболее выдающиеся и, конечно, немногочисленные представители
этой среды, более или менее осознавшие общность своего пути с путем
народа, прежде всего принимались за то, что им более всего представля­
лось «делом», т. е. за науки и, в частности, за политическую науку и
философию. Им и трудно было пробиться со своими идеями в более за­
метную область поэзии или вообще изящной словесности, и сами они
больше были заинтересованы в построении основ мировоззрения, чем в
искусстве.
Начиная с 1760'х годов накапливаются в области политических учений
и философии материалы для построений подлинно радикального демократи­
ческого мировоззрения, в итоге приведшие к формированию революционно ­
го мировоззрения Радищева. В деятельности представителей этого течения
русской культуры менее всего ощущались воздействия буржуазного и даже
мелкобуржуазного оппортунизма; они более всего были ориентированы на
оформление народных чаяний, и в то же время именно они не только не от­
ставали в культурном отношении от лучших представителей дворянской
общественной мысли, но, несомненно, стояли на более высокой ступени куль­
туры, знания и понимания. Именно достижение этих высот общеевропей­
ской культуры позволило ученым и публицистам-демократам подняться над
узостью мелкобуржуазного мироощущения и увидеть бесконечные горизон­
ты, открывающиеся тому, кто идет вместе с народом. Целая группа скром­
ных, казалось бы, деятелей науки и просвещения, не богатых, не помещиков,
разночинцев по происхождению, работавших в направлении революционизи­
рования мысли, — это было явление незаурядное и важное. Это не значит,
что мы обязательно найдем у них прямые высказывания против крепостного
права или монархии. Нужно помнить о том, что как раз те писатели, кото­
рые смогли бы стать на антикрепостнические позиции, почти всегда не могли


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

23

высказать до конца прямо свои убеждения в силу цензурного и вообще пра­
вительственного зажима. Мы находим у идеологов демократического лагеря
не столько прямые политические высказывания, сколько пропаганду ан­
тифеодального мировоззрения; мы находим искания общефилософского, эти­
ческого, юридического характера, пусть более или менее отвлеченные, но в
итоге подкапывающиеся под основы помещичьего мировоззрения, оправды­
вающего все виды феодального подавления и рабства. Такие искания осво­
бождали сознание, и в этом заключалась их немалая и вполне реальная по­
литическая роль.
В 1769 г. магистр Московского университета Дмитрий Аничков напи­
сал небольшое исследование-диссертацию «Рассуждение из натуральной
богословии о начале и происшествии натурального богопочитания». Он
доказывал, что происхождение религии земное; плохо прикрытый атеизм
автора явствовал из «Рассуждения» от начала до конца. Московский
архиепископ Амвросий подал донос в Синод о «соблазнительной», вред­
ной» атеистической работе Аничкова, и началась тяжелая цензурная исто­
рия, к счастью, не окончившаяся катастрофой для смелого магистра, но
все же затруднившая ему университетскую карьеру, несмотря на то, что он
согласился на некоторое смягчение и новую перепечатку своей работы.
Говорили, что вдохновителем или помощником Аничкова при написа­
нии им «нечестивой» диссертации был другой работник университета, из­
вестнейший русский юрист XVIII в. Семен Ефимович Десницкий. Десницкий был учеником Адама Смита (он учился в Глазго). В своем «Слове
о прямом и ближайшем способе к изучению юриспруденции» (1768) он
нападает на монахов, говорит, как и Аничков, что богов создал страх
человеческий, затем доказывает, что власть в государстве произошла не от
бога, а историческим путем. Далее он требует для России гласного суда
с прениями сторон.
В «Юридическом рассуждении о пользе знания отечественного законо­
дательства и о надобном возобновлении оного в государственных высокопокровительствуемых училищах» (1778) Десницкий позволяет себе выпады
против малограмотных дворян, которые «думают, что они родятся судьями».
Он говорит — с опозданием на десять лет — о правах и обязанностях чле­
нов законодательной комиссии © духе парламентских свобод, пропаганди­
рует мысль о замене бюрократического аппарата суда, где действуют чинов­
ники, судом законоведов.
Десницкий, едва ли не первый в России, пытается мыслить историче­
ски, даже историко-социологически. Он стоит на пути преодоления механи­
стичности рационалистического мировоззрения; он отказывается от теории
общественного договора. В «Юридическом рассуждении о вещах священ­
ных» (1772) он стремится показать, что нормы общественной морали явля­
ются результатом социальной природы человека, а не созданы договором; не­
лепо освящать их верованиями в божество. Боги, по Десницкому,— продукт
социальной жизни, и религия еще в древности служила государственным
целям. Христианская религия возникла, по его мнению, из языческой.
Не от богов идет мораль, а потребности общественной морали порождают
богов.
В «Юридическом рассуждении о начале и происхождении супруже­
ства» (1775) Десницкий развертывает большую историко-социологическую
схему. Он оптимистически смотрит на историю человечества и формулирует
понимание ее как неизменного прогресса общества. Излагая историю инсти­
тута брака, Десницкий различные формы его объясняет формами хозяй­
ственной жизни человека. Он делит историю человечества на три эпохи,


24

ВВЕДЕНИЕ

или стадии; первая из них — эпоха дикости, когда человек жил ловлей зве­
рей; вторая—эпоха «сельского жития»; «на последок открывается смерт­
ным и самое высочайшее состояние, коммерческое».
Характерно,
что при исследовании истории брака Десницкий привлекает и этнографиче­
ский /материал о порабощенных народностях тогдашней России.
Нет необходимости говорить о других трудах Десницкого. Этот попо­
вич-профессор, обучавший не одно поколение студентов, горячо, последова­
тельно, смело пропагандировал свое прогрессивное мировоззрение. Как мыс­
литель он не просто шел за своими западными учителями, а шел вместе с
ними в первых рядах культурной передовой творческой мысли, разрушав­
шей власть феодальных схем в культуре. Это было совсем не то отношение
к демократической мысли Запада, которое заставляло Сумарокова или
Хераскова перекраивать учение Монтескье на дворянский лад. Это была
сама демократическая мысль, появившаяся в России. При этом Десницкий
силен тем, что он — не просто ученик французских просветителей-демокра­
тов; он осложняет их учение элементами историзма, идущими от англий­
ских мыслителей. Еще в середине XIX в. историк юриспруденции в России
писал о Десницком, что он, «первый русский преподаватель права, созна­
вал уже необходимость всестороннего его изучения — потребность соедине­
ния методов философского, исторического и догматического. Факт этот тем
более заслуживает особенное наше внимание, что и в университетах Запад­
ной Европы во времена Десницкого не помышляли еще о таковом слиянии
методов». 1
Вместе с Десницким учился в Глазго профессор медицины Московского
университета Семен Зыбелин. В речах на медицинские темы он находит по­
воды для высказываний социально-политического характера. Он интересует­
ся крестьянским бытом, крестьянскими детьми; он остро ставит проблему
народонаселения, хорошо изучив соответствующие статистические данные,
относящиеся и к Европе, и к России. Среди причин медленного роста насе­
ления России он указывает «особливо чрезвычайные налоги и утеснения,
кои заставляют больше воздыхать, нежели помышлять о браке». И едва
ли не смелым намеком звучало в похвальной речи Зыбелина* Екатерине II
(такие речи профессора должны были сочинять) прославление Комиссии
уложения и Наказа, «из которого законы ныне проистекают и как из источ­
ника и впредь почерпаемы быть должны»; это было сказано в 1787 г.,
когда Комиссия уложения уже не существовала фактически более восемна­
дцати лет, а Наказ был забыт.
Ученые-демократы встречались не только при Московском университете.
В Петербурге развернулась деятельность замечательного публициста и уче­
ного Якова Павловича Козельского. Он был учителем, депутатом Комиссии
нового уложения, затем — чиновником. Но прежде всего это был литератор,
ученый, просветитель.
Он писал книги по математике, механике, анатомии, ботанике, филосо­
фии, переводил исторические сочинения и другие книги; это был человек
энциклопедических интересов и знаний, сторонник опытных и практических
знаний и враг схоластики; он хотел, чтобы наука служила жизни, и соот­
ветственно реформировал принципы методики преподавания. Он — сторон­
ник свободной науки: «это коммерция произведений ума, подобная и подоб­
ного свойства с коммерциею произведений, потребных телу, она умирает без
вольности».2 Он считает, что в России «строгость цензуры» и фанатизм
1 А. Станиславский. О ходе законоведения в России и результатах совре­
менного его направления, Казань, 1853, стр. 34—35.
2 Рассуждения двух индейцев, стр. 36—37.


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

2б>

духовенства, т. е. тирания власти, губят науку, а процветает она в «Альби­
онском, Гельветическом и Батавском обществах», т. е. в Англии, Голландии
и Швейцарии,— европейских государствах, наиболее близких по тем време­
нам к 'буржуазной демократии. Козельский против цензуры. В конце жизни
он, как и Десницкий, стремился преодолеть теорию естественного права.
В 1788 г. он писал: «Натуральное право, натуральный закон, дела челове­
ческие и этика есть та же юриспруденция, да только что филозофы положи­
ли натуральное право и натуральный закон в своем умствовании вовсе не­
справедливо; а надобно искать натурального права и закона не в голове их,
а в кафрах и готтентотах». Центральное произведение Козельского — «Фи­
лософические предложения» (1768). Дух свободной критической мысли, дух.
отрицания настоящего веет в этой книге. Козельский свергает авторитеты;
он требует на все доказательств, опыта, разумного убеждения. Он сенсуа­
лист и явно склоняется к материализму.
По отношению к своим учителям, даже к Руссо, Козельский сохраняет
полную свободу мнения. Соглашаясь с Руссо, что первобытно-дикое со­
стояние людей — самое счастливое, он считает, однако, что, поскольку оно
утеряно, народам приходится развивать культуру в целях самосохранения.
В главах книги, посвященных политическим вопросам, Козельский,
не скрывая этого, агитирует против самовластия; он сочувствует рес­
публике и демократии. Он дает широкую развернутую программу, уто­
пическую, но смелую и радикальную. Он недвусмысленно высказывается
против всякого социального неравенства — и сословного, и имуществен­
ного, против всякого угнетения человека человеком и сословия сословием.
Он проектирует общество, в котором установлена всеобщая трудовая
повинность (§ 424), в котором все работают, в котором «всякого
человека труд уравненный, думал бы я положить такой, чтобы он мог
содержать себя, престарелых родителей и малолетних детей»; при этом
различия благосостояния ограничиваются. Он считает нормой труда для
человека восьмичасовой рабочий день: «Но надлежит знать,’что хотя я и
советую иметь трудолюбие, но не чрезвычайное, которое может укоротить
жизнь человека. Мне думается, что для труда человеку довольно восьми
часов в сутки, другие 8 часов может он употребить на одеяние, кушание
и забаву, а третьи 8 часов на сон» (§ 426).
Козельский хорошо знает аргумент крепостников, которые говорили,
что надо раньше просветить народ, а потом давать ему свободу. Он пишет:
«Многие люди беспрестанно говорят, что облегчение делать невыполированному народу в его трудностях предосудительно; и я думаю, что некото­
рые из них говорят сие по незнанию, что выполировать народ иначе нельзя,
как через облегчение его трудностей, а другие по неумеренному самолюбию,
что почитают в неумеренном господствовании над людьми лучшую для себя
пользу» (§ 420); он видит классово-эгоистический характер помещичьей
агитации и знает: • через свободу идут к просвещению народы,
а не наоборот.
В своих мечтах об обществе тружеников, свободных, небогатых, добро­
детельных, равных, Козельский перекликается отчасти с Мабли (при этом
влияние Мабли исключено по хронологическим соображениям). Он высту­
пает против роскоши и ее защитников, имея в виду, вероятно, Монтескье.
Козельский решительно полемизирует с христианской моралью все­
прощения и непротивления, издевается над непротивленцами. Он требует
мести злодеям, требует применения к ним зла. Он обвиняет философов,
стремящихся идеологически обезоружить социальный гнев порабощенных.
Он призывает к индивидуальной мести угнетателям.


26

ВВЕДЕНИЕ

Наконец, Козельский поставил вопрос о восстании угнетенных,— и
оправдал его.
В 1766 г. Козельский издал свой перевод книги Мозера «Государь и
министр», своего- рода учебника для правителей государства. Этому перево­
ду он предпослал предисловие, в котором изложил, в связи с темой книги,
некоторые свои соображения. Он начинает с резкого нападения на роскошь
двора и роскошь вельмож, на обилие слуг у знати, «от чего, чаятельно, во
многих столичных городах хлеб и другие надобности бывают дороги». Да­
лее он рисует свой идеал страны тружеников:
«Также сказать можно, что всякий человек создан натурально так, что
надобно ему есть, пить, прогуливаться, отдохнуть; но ежели он, при всех
сих выгодах, добровольно не захочет трудиться, то законным образом мож­
но его к тому и принудить. Все человеческие нужды в разных народах от­
правляются разным образом. В иных местах все сии нужды весь гЛрод ис­
правлять может умеренно, а в другие, напротив того, одна часть народа
едят, пьют, веселятся, а о труде не только не заботятся, но еще его и пре­
зирают; а другая часть народа работают, и работают без отдыху; каково
бы то было в таком народе веселье, ежели б другая беспрестанно трудяща­
яся часть его не промысляла ему хлеба. Ежели б за такую праздность, неу­
меренную роскошь и другие излишества и пороки наказываны были винова­
тые денежным штрафом, то бы через то доходы в областях могли доволь­
но увеличиться праведным и законным образом; но жаль, что противное
тому делается на свете, и во многих областях собираются подати с людей
за земледелие, художества и другие полезные дела».
Далее Козельский обрушивается на церковное ханжество и лицемерие,
на «военное правление» и т. д. Наконец он считает, что право наследова­
ния как привилегий, так и имуществ вредно; он выступает против самой
основы классового неравенства общества его времени: «Я много раз
удивлялся тем человеческим неправым рассуждениям, что они обыкновен­
но называют таких обладателей неправосудными, которые за родитель­
ские преступления простирают казнь и на детей их, хотя они
в том и не имели участия; и такие их жалобы и подлинно
справедливы; но когда, напротив того, остается детям богатое наследие
после родителей их, которых за важные службы наградили их облада­
тели, то они от того не отказываются. Ежели подумать чистосердеч­
но о сей поступке, то она не только чудна, но и смешна некоторым обра­
зом». Неумеренные «награды» знати идут за счет народа. Все богатства го­
сударства уже розданы «предкам». «При таком случае вотще правосудие
вопиет награждение заслужившему, казнь заслужившему, а не потомкам
его. Когда в какой области монаршее попечение простирается на поддан­
ных его так далеко, что дети их обоего пола воспитываются на его иждиве­
нии [т. е. он хочет бесплатного и, повидимому, общедоступного обучения],
когда они имеют впредь по своим заслугам верно и правосудно награжда­
емы быть; когда законы гласят, чтоб всякий человек пользовался таким
жребием, который бы не превосходил, ни недостаточе|н был против его до­
стоинства, то в такой области к чему наследие, к чему приданое!»
Козельский чувствует сам, что его утопия вызовет возмущение,
и прибавляет:
«В том я не сумневаюсь, чтоб такие мои рассуждения не тронули кого
из моих читателей,, хотя они и на возможной справедливости основаны; но
ежели они посмотрят на них беспристрастными глазами, то без сумнения
увидят и правду и пользу, и в таком случае несравненно большая часть
людей, или как прямее сказать, все они были бы гораздо благополучнее
обыкновенного».


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

27

В 1765—1766 гг. вышли два тома «Истории Датской, сочиненной гос­
подином Гельбергом» в переводе Якова Козельского. Переводчик обильно
снабдил текст Гольберга своими примечаниями, и примечания эт*и иногда
весьма обширны. При этом они не имеют характера фактического коммента­
рия, а содержат политические и моральные оценки, даваемые Козельским
тем людям и событиям, о которых идет речь в тексте. По своему замыслу,
по направлению мысли Козельского, его примечания единообразны: они
представляют смелую оценку вольнолюбцем истории царей и тиранов. Ко­
зельский с большой силой нападает на «право' войны», на царей, любящих
войну и не интересующихся делами народа, на стремление к славе, добыва­
емой ценою ж(изни множества людей. Эта тема развернута Козельским уже
в предисловии к книге, и в ряде примечаний он резко выступает против
политики захватов и расширения государства; он нападает на царя-тирана
и властолюбца, который, «не, удовольствовавшись геройством в кровопроли­
тии своих подданных, вздумал еще искать себе той чести, чтобы история
его прославляла разорителем и других неповинных народов».
Затем Козельский последовательно старается показать тиранство, сви­
репость, гнусность царей. Он ненавидит тиранов — угнетателей народов.
Он оправдывает кровавую месть как ответ на угнетение. Датчане ограбили
Англию и уехали, оставив некоторое число воинов. Англичане поднялись
и перебили всех датчан. Козельский пишет:
«Вот какое награждение за грабежи, наглости и убивства... В таких-то
случаях и самые добродетельные и человеколюбивые люди принуждены бы­
вают против своей воли делать, а по крайней мере утверждать такие крово­
пролитные отношения, так что наглецы в таком случае, при всей своей край­
ней погибели, не имеют и той последней отрады, чтоб хотя сожалели об
них другие люди».
Козельский с ожесточением нападает на римскую церковь, за которой
в его изложении явно стоит церковь вообще; он доволен, когда отбирают
богатства у церкви; он враг церковного ханжества.
В работах Десницкого, Аничкова, Козельского и других передовых дея­
телей русской культуры накапливались предпосылки роста демократической
общественной мысли, тем более, что некоторые из них были педагогами
и что их влияние на молодежь не могло не сказываться довольно широко.

4
Уже в 1760-х годах, вскоре после восшествия на престол, Екатерина II
убедилась в сложности социальной обстановки в империи. Брожение в
народе, неустойчивость положения правительства, борьба течений в обще­
стве,— все заставляло ее беспокоиться за судьбу своей власти.
Крепостная масса волновалась. Подавленные русским правительством
народы Поволжья не хотели покориться угнетателям и оказывали им во­
оруженное сопротивление. Фабричные рабочие разделяли настроение кре­
стьянства. Екатерина прибегала к весьма жестоким мерам подавления. За
завесой ее мнимого вольтерианства лилась обильно кровь народа, понужда­
емого к повиновению. Но справиться с затруднениями не вполне удавалось;
особенно смущал правителей страны разброд в самом дворянстве. Прави­
тельство решило открыть отдушину общественному мнению, предоставить
ему высказаться и направить его в своих целях, одновременно сделав еще
одну и поистине грандиозную инсценировку свободомыслия Екатерины —
«философа на троне».
Таково было начало Комиссии для сочинения нового уложения 1767—
1768 гг.


28

ВВЕДЕНИЕ

В конце 1766 г. был опубликован указ Екатерины о созыве огромной
комиссии из выборных от различных сословий людей для выработки нового’
уложения, законов, долженствующих определить во всех деталях государ­
ственный строй империи. Получалось впечатление созыва некоего парла­
мента, и в таком именно виде постаралась Екатерина представить свое на­
чинание на Западе. Русские общественные деятели знали, конечно, что
Комиссия — не парламент, но они могли на первых порах надеяться, что
силою вещей она превратится в парламент, чего, однако, не случилось.
На самом деле, екатерининская Комиссия нимало не была парламентом,
и «монаршистам», по Монтескье, т. е. конституционалистам, либералам, она
не приносила радости, несмотря на обставившие ее декорации почти демо­
кратического типа. Дело в том, что Екатерина не придумала своей Комиссии^
а следовала, созывам ее, старинной традиции русского царского правитель­
ства. И, в первой половине XVIII в. не раз созывались подобные комис­
сии для помощи правительству в законодательной работе, причем в них при­
сутствовали выбранные от дворянства, купечества, духовенства. Последняя,
такая депутатская Комиссия, созванная в конце царствования Елизаветы,
начала работать уже при Екатерине. Новая Комиссия 1767 г. должна была
отличаться от прежних только величиной, пышным ритуалом, громкими
фразами о блаженстве россиян, некоторой публичностью (хотя ход ее
работ не опубликовывался в печати), но не своими правами. Никаких
прав, кроме совещательных, Комиссия не получила. Именно глубокая и
основанная на фактах уверенность всех сословий в бесплодности работ
Комиссии 1767 г., подобной в этом отношении другим Комиссиям, при­
вела к уклонению избирателей от своих обязанностей, равно как к укло*
нению депутатов от выполнения своих.
В Петербурге не более 15% лиц, получивших (Избирательное право, уча­
ствовало' в выборах, в Москве — только 1О°/о.
Екатерина позаботилась, чтобы Комиссия была всецело послушным
орудием ® руках правительства. Крепостные крестьяне не были в ней
представлены. Не было допущено к выборам и духовенство. Процент пред­
ставительства других категорий демократического населения был ничто­
жен. Выборы проходили под контролем правительственной бюрократии.
Самые заседания Комиссии были организованы так, чтобы лишить обмен
мнений характера парламентских дебатов (обсуждение всех вопросов впере­
межку, требование представления речей в письменном виде, постоянный
нажим на ход прений со стороны правительственного начальства и т. д.).
Наконец, Комиссия не голосовала, т. е. не выносила никаких решений.
Депутаты привозили выданные им их избирателями наказы Комиссии.
Дала свой Наказ Комиссии и Екатерина II. Это была целая книга, над
которой она долго работала и которая была предназначена не для реального
руководства работами Комиссии (да в ней и мало было практических ука­
заний), а для нового блистательного эффекта в Западной Европе. Наказ
Екатерины был напечатан по-русски и по-немецки, а потом на четырех язы­
ках (в одной книге роскошного вида) и распространялся за границей.
В самом деле, Наказ императрицы производил впечатление довольно ли­
берального документа. Это объяснялось тем, что значительное большин­
ство его пунктов представляло собой простые выписки из книги Монтескье
«О духе законов» и из работы итальянского юриста Беккариа «О преступ­
лениях и наказаниях», широко популяризовавшей принципы передового уче­
ния о государстве, созданного французскими просветителями. Однако Ека­
терина так искусно выбрала эти выписки и так отредактировала их, что
вся боевая суть, весь подлинный смысл теорий Монтескье и Беккариа ока­
зались вытравленными, и Наказ Екатерины, заключая элементы либераль-


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

29

ной фразеологии, на самом деле не давал возможности ставить в Комиссии
вопросы о сколько-нибудь серьезных реформах.
В первоначальной редакции некоторые пассажи Наказа были сформули­
рованы более либерально, например, в нем ставился, хотя и неопределенно,
вопрос о желательности освобождения крестьян. Екатерина поставила эту
первую, рукописную редакцию Наказа на обсуждение в кругу видных) пред­
ставителей дворянской общественности и, воспользовавшись их возражени­
ями, с готовностью немедленно изъяла из Наказа те места, которые могли
сколько-нибудь помешать помещикам господствовать над страной.
Комиссия для сочинения нового уложения в составе 564 депутатов от
дворянства, купечества, казенных крестьян и т. д. торжественно открыла
свои заседания в Москве, в Кремле, в 1767 г. Как ни старались предста­
вители правительства свести к нулю свободу дебатов, как ни запуганы и
бессловесны были депутаты от демократических слоев населения, Комис­
сия оказалась менее покорной, чем того хотела Екатерина. Депутаты вошли
во вкус своих обязанностей и прав. Не имея возможности голосовать, они
придумали все же способ выражать свое отношение к выступлениям и пред­
ложениям ораторов. Они присоединяли под рукописью его речи или «мне­
ния» свои подписи к подписи оратора — «а с сим мнением согласны», и
затем следовал иногда длинный список имен. Прения в Комиссии проходи­
ли бурно.
Дворяне-либералы, сидевшие в Комиссии в немалом сравнительно чис­
ле, оказались зажатыми между двумя враждебными им силами: тупой
реакцией ’n поднимавшей голос демократией; они явно испугались и откры­
то выступили только при обсуждении статута, положения о дворянстве, где
оратором от них выступил поэт А. В. Нарышкин.
Еще более, чем любители добродетели из круга Хераскова, была испу­
гана и в то же время разгневана Екатерина II. Ее подданные не желали
просто и скромно разыгрывать роль в том представлении, которое она да­
вала; они принялись всерьез обсуждать вопросы, подлежавшие, по мнению
Екатерины, только ее личному суждению. Обострение прений приводило к
явной опасности превращения Комиссии в некую независимую силу. Самое
обнаружение такой непримиримости классовых противоречий было недопу­
стимо для правительства. Комиссию надо было во что бы то н!и стало лик­
видировать. В 1768 г. заседания ее были прекращены под благовидным
предлогом начала войны с Турцией и отъезда большей части депутатов на
эту войну. (Сначала был распущен пленум Комиссии, а частные подкомис­
сии должны были продолжать работу, но вскоре и они исчезли). Офици­
ально Комиссия продолжала считаться существующей, и в течение многих
лет еще числилась ничего не значившая маленькая канцелярия, якобы
ведавшая делами так и не собравшейся вновь Комиссии. На самом
же деле вся затея, или, как назвал ее Пушкин, «фарса наших депутатов,
столь непристойно разыгранная», была прикончена менее, чем через два
года после ее начала. Еще раньше были пресечены возможные последствия
распространения либеральной фразеологии Наказа, составленного самой
Екатериной: 24 ^сентября 1767 г., т. е. очень скоро после открытия Комис­
сии, Сенат, разославший 57 экземпляров напечатанного Наказа в высшие
правительственные учреждения, предписал указом, чтобы экземпляры эти
«ссдержаны были еденственно для сведения одних тех мест присутствую­
щих» и не выдавались никому, не только посторонним лицам, но даже
и чиновникам. Таким образом, не только не позволялось списывать Наказ,
но даже читать его. Так императрица запретила сама свою книгу.
Между тем Комиссия далеко не прошла бесследно для русского общест­
ва. Дело было не только в том, что она подняла множество существенных


30

ВВЕДЕНИЕ

социально-политических вопросов и обнаружила множество фактов и мне­
ний, с которыми пришлось потом считаться Екатерине и правительству во
всей их деятельности. Дело было также и в том, что она стимулировала
подъем гражданского самосознания в самых различных слоях. Казалось,
русская общественная мысль и общественная инициатива, задавленные века­
ми гнета, бессильны, но вот стоило хотя бы в фиктивных и урезанных фор­
мах предоставить слово этой общественной мысли — и немедленно появи­
лись люди, способные обсуждать политические проблемы, способные воз­
главить и направить общественное мнение различных классов. Немедленно
из среды безгласных подданных явились пламенные ораторы, публицисты,
агитаторы. В Комиссии в речах Коробьина, Козельского и других депутатов
пережила свой первый расцвет русская политическая речь как особый и
важный вид публицистики и литературы вообще. Публицистическое искус­
ство Радищева возникло на основе отечественной традиции, заявившей свои
права на жизнь еще в 1767—1768 гг., когда сам Радищев был юношей.

5
Роспуск Комиссии нового уложения был мотивирован началом войны с
Турцией. Через четыре года правительству Екатерины II пришлось спешно
заключить мир с побежденным внешним врагом, так как поднялся значи­
тельно более страшный враг — внутренний. Началась крестьянская война.
Пугачев поднимал народ на борьбу с помещиками.
Еще в начале своего царствования Екатерина II писала в секретном
письме обер-прокурору князю Вяземскому: «Всякая малость может приве­
сти крестьян в отчаяние. Прошу быть весьма осторожну, дабы не ускорить
и без того довольно грозящую беду, ибо если мы не согласимся на умень­
шение жестокости и у мирения человеческому роду нетерпимого положения,
то и против нашей воли сами оную [свободу] возьмут рано или поздно».
Сразу же по восшествии на престол Екатерина поклялась быть верной
защитницей дворянских интересов. В дни либеральных увлечений, в серьез­
ность которых многие современники искренно верили, она писала такие,
например, приказы воинским командам, высылавшимся для подавления
крестьянских восстаний:
«Стращать их [крестьян] не только императорским гневом, но и
жестокою казнью, а на последок огнем, мечом и всем тем, что только от
вооруженной руки произойти может», потому что «намерены мы помещи­
ков при их имениях и владениях нерушимо сохранять, а крестьян в
должном их повиновении содержать».
В 1773 г. с удивительной быстротой разнеслась ко стране весть, что
объявился мужицкий царь, который жалует крепостным крестьянам волю и
землю, а всех господ и помещиков, «всех оных противников нашей власти
и возмутителей империи и разорителей крестьян» приказывает «ловить,
казнить и вешать». К Пугачеву потянулись сотни и тысячи крепостных.
Против восставших были двинуты многочисленные .войска, и после почти
двухгодичной войны, к концу 1774 г., главные силы народа были разбиты.
Обманом и подкупом удалось заполучить руководителя восстания — Пуга­
чева. 10 января 1775 г. его казнили в Москве.
После казни началась жестокая расправа над бунтовщиками. В де­
ревнях озлобленные помещики, оттерпевшиеся после двухгодичного страха
перед народом, с еще большей жестокостью стали наказывать, запарывать
на смерть непокорных, вешать и ссылать в каторжные работы смутьянов;
в городах за всякое смелое слово преследовали. Сатира была запрещена.
Пропаганде просветителей был положен конец. Мода на вольтерианство
в «высшем свете» проходила. В стране началась реакция, воплотившаяся'


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

ЗТ

в режиме Потемкина. В ряде мер, принятых по укреплению помещичьего
государства, по усилению власти дворянства и его правительства, стоят
и изданные после восстания Положение о губерниях и Жалованная гра­
мота дворянству, указ о дополнительных привилегиях господствующему
классу.
Жестокая расправа над восставшими ни в коей мере не разрешила
основных противоречий между крепостным крестьянством и помещиками
Положение оставалось попрежнему напряженным. Дворянство понимало,
что в лице народа оно имеет непримиримого врага, которого лишь времен­
но удалось укротить. Пугачевское восстание вскрыло могучие силы наро­
да, его решимость к действиям, не угасавшую в нем надежду добыть силой
отнятую волю. Призрак крестьянской революции на протяжении несколь­
ких десятилетий будет внушать животный страх правительству и дворян­
ству; политические события Европы станут восприниматься с учетом воз­
можных повторений восстания у себя в стране.
Восстание Пугачева явилось тем крупным событием в истории Рос­
сии XVIII в., которое прямым или косвенным образом обусловливало даль­
нейший характер развития и общественно-политической мысли и лите­
ратуры.
Чувство страха и стремление к социальному самосохранению толкали
многих, даже недовольных екатерининским режимом, дворян в объятия
правительства, заставляли былых фрондеров забывать о своих оппози­
ционных настроениях. Петр Панин был призван для расправы с мятеж­
никами. Сумароков славил Екатерину за ее решимость в действиях против
Пугачева.
Годы, следовавшие за разгромом восстания,— это годы укрепления
правительственной власти, годы консолидации дворянства. Литературу на­
водняет пышными, но сервильными одами Петров, поэт, усиленно (выдви­
гаемый Екатериной. Ему создают авторитет, его провозглашают наслед­
ником Ломоносова. s Активизирует свою писательскую деятельность и
Екатерина. И именно в это время умолкает сатира Новикова, в отвлечен­
но моральном духе начинает писать ранее дерзкий Майков.
Одним из следствий наступившей (реакции явилось широкое распро­
странение масонства в России. Созданные по образцу западноевропейских
масонских орденов, многочисленные и разноликие русские религиозно-фи­
лософские тайные общества объединили те группы дворян, которые были
недовольны правительством, его политикой, его разнузданно-деспотиче­
ской практикой. Но, охваченные боязнью радикального разрешения соци­
альных противоречий, эти люди предпочли уйти от беспокойной действи­
тельности в ложи братьев «свободных каменщиков храма Соломонова».
Однако эпоха упадка и застоя была кратковременной. Уже в конце
70-х годов появились первые признаки возрождения. В 80-е же годы в
развитии общественного движения и литературы наступает пе'релом.
Россия не была изолированным государством. Она находилась в слож­
ных и многосторонних отношениях и связях с Европой. Общественное дви­
жение, культура, литература и искусство Европы находили в России непо­
средственный отклик и сочувствие.
В конце 70-х годов всю Европу всколыхнули события за океаном, в
далекой Америке. То была первая в XVIII в. революционная война, война
американского народа за свою независимость, за республику, за первую
декларацию прав человека и гражданина. События эти нашли отклик в
русском обществе; они поддержали и укрепили новые силы, ускорили подъ­
ем общественного движения и литературы. Наступили годы расцвета твор­
чества и общественной деятельности Радищева, Фонвизина, Державина^
Крылова, Княжнина и многих других.


32

ВВЕДЕНИЕ

Революция за океаном была важнейшим этапом в развитии политиче­
ских и социальных идей XVIII в. во всем мире. В Америке «возникла
впервые... идея единой вел/икой демократической республики... была провоз­
глашена первая декларация прав человека и был дан первый толчок евро­
пейской революции XVIII в.» 1 Америка выступала пионером в борьбе за
свободу. Она показывала пример Европе, и Европа училась у Нового све­
та. По выражению Маркса, американская революция «прозвучала набат­
ным колоколом для средних классов Европы».
В борьбу американского народа за свою независимость против Англии
была вовлечена вся Европа. На стороне молодой республики выступили
Франция, Испания, Нидерланды. Заинтересованность событиями проявили
и другие страны Европы. Россия, Пруссия, Дания, Швеция, Австрия и ряд
других стран объявили в 1780 г. «вооруженный нейтралитет».
Театр военных действий привлекал всеобщее внимание. Политическая
атмосфера Европы тех лет была накалена. Заокеанский «набатный коло­
кол» звучал призывно. В Ирландии стали вспыхивать восстания. Во всей
Европе американские события вызвали общественный подъем. Революция
в Америке небывало усилила воздействие освободительных 'идей француз­
ского Просвещения.
В России к американским событиям прежде всего проявляло усиленный
интерес правительство. Русские послы в Англии, Франции, Пруссии и
других странах получили инструкции высылать подробные донесения о
всех мероприятиях правительств и об откликах в общественных кругах,
какие вызывает война. Не удовлетворяясь этим, Екатерина пользовалась
для тех же целей жившим в Париже частным агентом Гриммом. Состоя на
жаловании у русской императрицы, Гримм с необыкновенной тщательно­
стью и аккуратностью доносил о настроениях французского общества,
ю политических мероприятиях правительства, о действиях посла республи­
ки Франклина, пересылал американские газеты и журналы, — в общем
держал в курсе всех официальных и неофициальных известных ему слу­
хов. В переписке Гримма и Екатерины постоянно встречается обсуждение
американских дел. Интерес Екатерины к тому, какой общественный ре­
зонанс вызвали эти события, заставил ее выписывать больше трехсот
«еженедельных листов» Европы.
Ни в коей мере не сочувствуя освободительной войне, Екатерина в своих
целях хотела, чтобы победили американцы. Это обстоятельство имело
большое значение для России в том смысле, что устранялись препятствия
для печатания подробной информации об американских делах, что цензура
не запрещала статей, выражавших сочувствие американцам. Это и объяс­
няет, почему так широко и открыто могли обсуждаться в обществе и осве­
щаться в русских периодических изданиях вопросы, связанные с американ­
ской освободительной войной.
А об этой войне русское общество было прекрасно осведомлено. Преж­
де всего необходимо указать на сведения, получавшиеся из первых рук.
Н. И. Панин сосредоточивал у себя в руках всю дипломатическую пере­
писку, все донесения послов, и Фонвизин, секретарь Панина, знал подроб­
но весь ход американских и европейских дел. Кроме того, Фонвизин еще в
1777—1778 гг., во время своего путешествия по Франции, внимательно при­
сматривался к царившему в стране оживлению, к поведению и распоряже­
ниям американского посла Франклина.
В числе посланников был и С. Р. Воронцов, державший в курсе всех
событий своего брата А. Р. Воронцова. Но заграничная корреспонденция
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч., т. XIII, ч. 1, стр. 21.


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

33

А. Р. Воронцова этим не ограничивалась. Он получал, например, информа­
цию об английских делах, о парижских откликах и настроениях от своей
сестры кн. Е. Р. Дашковой, которая с 1778 по 1782 г. жила за границей,
преимущественно в Англии и Франции. С Воронцовым же был связан ряд
писателей — Радищев, Державин и др.
Обильным источником, знакомившим русское общество с положением
дел в Европе, были французские, английские и немецкие журналы, газеты
и книги. Эти издания можно было в достаточном количестве найти и у
Воронцова, и у Радищева, и у Новикова. Большой популярностью пользо­
вались в Петербурге и книги Рейналя об Америке. Но о революционной
войне, о всеевропейском сочувствии к ней широкие круги общества узнавали
прежде всего из газеты «Московские Ведомости», узнавали благодаря ста­
раниям Новикова. В двух журналах — «Московском издании» и «Прибав­
лениях» и в газете «Московские Ведомости» Новиков широко освещал
всколыхнувшие всю Европу события. Общество уже интересовалось поли­
тикой, и Новиков удовлетворял этот запрос хорошо поставленной информа­
цией. Через каждые два дня выходил свежий номер газеты, дававшей сооб­
щения из Франции, Англии, Пруссии, Америки, Голландии, Испании и
других стран. Газета знакомила русского читателя с ходом военных дей­
ствий, с поведением американских солдат, охваченных патриотизмом, с пре­
ниями в английском парламенте, где была сильная оппозиция правитель­
ству, требовавшая прекращения несправедливой войны и предоставления
независимости американским областям.
Новиков стремился показать и то, как заражающе действовал на
народы пример героической страны. В № 67 «Московских Ведомостей» за
1783 г. он напечатал сообщение о положении дел в Англии: «слух носится,
что служащее добровольно в Ирландии войско приняло намерение старать­
ся приобресть отечеству своему такую же независимость, какою поль­
зуется теперь Северная Америка». В дальнейших номерах газеты печа­
тались
сообщения
о
продолжавшихся освободительных
попытках
ирландцев.
«Московские Ведомости» стремились внушить читателю мысль, что
события за океаном /имеют огромное историческое значение. В газете часто,
например, печатались материалы, подобные парламентской речи маркиза
Камартена в защиту Америки, в которой он «совершенное отделение амери­
канских селений от великобританской короны называл важною переменою
в истории мира». Из новиковских «Ведомостей» русский читатель узнавал
и о восторженной встрече, какую устроил демократический Париж Франк­
лину, и об отправлявшихся в Америку защищать дело молодой республики
волонтерах, и о конституциях штатов республики, и о декларации независи­
мости.
’
Новиков печатает в «Московских Ведомостях» много статей о вождях
американской революции, в том числе в переводе с французского заметку о
Вашингтоне, в которой излагается концепция народной революции, назва­
ны условия, способствующие успешному ее развертыванию, определена
роль Вашингтона в революционной войне.
Печатала сообщения о европейских и американских делах и другая рус­
ская газета — «Петербургские Ведомости», редактировавшаяся Богданови­
чем. Правда, эти сообщения чаще всего носили официальный, информаци­
онный характер. Но и там можно было встретить сочувственные статьи и
заметки.
Американская война взволновала и увлекала не только взрослых, но и
детей. Вот что вспоминает о своих детских годах Карамзин, бывший про­
тивником восставшего народа: «С каким восторгом, будучи пансионером
3

История русской литературы, том IV


34

ВВЕДЕНИЕ

профессора Шадена, читал я »во время американской войны донесение тор­
жествующих британских адмиралов. Родней, Гоу не сходили у меня с язы­
ка; я праздновал победы их и звал к себе в гости маленьких соучеников
моих».
Американские события и вызванный ими общественный подъем в Ев­
ропе оказали значительное влияние на русское общество, обусловили акти­
визацию деятельности русских писателей, усилили их антикрепостнические
выступления и (обозначили перелом в развитии литературы. В 80-е годы
происходит не только радикализация творчества многих писателей, не толь­
ко вступают в литературу новые замечательные писатели, увлеченные общим
потоком, но, главное, литература испытывает очевидный качественный рост.
Это |в какой-то мере сближает сатирическое творчество Фонвизина и
Крылова с тираноборческими трагедиями Княжнина и Николева, граж­
данскую поэзию Державина с просветительной деятельностью Новикова.
Высшим проявлением этих новых традиций в литературе явились произве­
дения Радищева.
События революционной войны возбудили в Радищеве глубокий ин­
терес. Факты свидетельствуют, что он не только следил за ходом (военных
действий, но тщательно изучал причины революционного выступления аме­
риканцев, изучал жизнь страны и народа, с пристальным вниманием отно­
сился ко всем законоположениям нового правительства. Радищеву были
известны и иностранные газеты, и журналы, и книги Рейналя, и «Собрание
законов республики».
Победу американского народа Радищев встретил с воодушевлением.
В годы, когда все прогрессивные группы европейского общества ликовали
по случаю победного исхода революционной войны, Радищев пишет оду
«Вольность» — первую революционную русскую оду. Пример вооружен­
ного народа вдохновляет Радищева.
К тебе душа моя воспаленна.
К тебе, словутая страна.
Стремится, гнетом где согбенна
Лежала вольность попрана;
Ликуешь ты, а мы здесь страждем.
Того ж, того ж и мы все жаждем;
Пример твой мету обнажил...

Ода ярко свидетельствует о диле воздействия американских событий
на русскую жизнь. Для Радищева естественно и логично установление свя­
зи между американской революцией и будущими событиями русской
истории.

6
Интенсивность общественной жизни второй половины XVIII в., остро­
та классовых конфликтов этого периода, бурные проявления народного
гнева, крестьянская война, потрясшая до основания помещичью монархию
в 1773—1774 гг., затем воздействия зарубежных буржуазных револю­
ций,— все это отразилось в сложной и напряженной борьбе литературных
течений, в столкновениях идеологий и смене художественных стилей, ха­
рактеризующих литературное движение этого периода.
К шестидесятым годам XVIII в. в русской литературе установилось
временное и непрочное господство классицизма, определившего стилистиче­
ский характер творчества ведущих дворянских писателей этого времени,
Сумарокова и его учеников, повлиявшего и на мощное творчество Ломоно­
сова. Но уже те же 1760-е годы принесли первые веяния нового стиля —


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

35

сентиментализма и предромантизма,— и с этого же времени начался
распад классицизма, подтачиванье его устоев и изнутри, его собственными
противоречиями, и извне.
Первые проявления нового эстетического мировоззрения наблюдаются
в 1760-е годы сразу в двух течениях русской литературы, прежде всего у
писателей-«разночинцев»: Федора Эмина, Чулкова, Лукина и др. Выступив
в эти годы в литературе, они с первых же шагов определили свои позиции
как чуждые традициям классицизма, связанным в их глазах с традициями
дворянской, вообще верхушечной социальной культуры. Они пришли не из
дворянских интеллигентских кружков, салонов, кабинетов, а из гущи
жизни, из необеспеченных городских низов и принесли с собой не поиски
чистой разумности классицизма, а интерес к человеческой личности в ее
повседневной жизни, интерес к «маленьким людям», интерес к культуре
народа, к национальной «неученой» поэзии, к обычаям старины, сохраняв­
шимся в «среднем сословии» и в крестьянстве и покинутым дворянскими
верхами. На этой основе и вырастают ранний русский сентиментализм и
предромантизм разночинского толка.
Одновременно с этим постепенная радикализация дворянского либера­
лизма вела учеников Сумарокова к поискам новых форм искусства. В пере­
довом отряде дворян-либералов, все более обострявших свою борьбу с
реакцией, все более явственно ощущались воздействия буржуазного про­
светительства. Политические идеи буржуазного наступления во Франции
проникали в сознание дворянских либералов; эти идеи воплощались в
отказе от застывших уже норм классицизма.
В 1766 г. выходит в свет роман Ф. Эмина «Письма Ернеста и Доравры» — подражание «Новой Элоизе» Руссо; годом раньше Лукин ставит на
сцене своего «Мота, любовию исправленного», уже не столько комедию,
сколько сентиментальную драму. В конце 1760-х годов начинаются фоль­
клорные разыскания и публикации Чулкова и Попова, и их опыты введения
элементов фольклора в книжную литературу. С другой стороны, в «Брига­
дире» Фонвизина уже звучат ноты передовой сентиментальной драматургии
Запада.
С 1760-х годов широкой волной проникают в Россию книги западных
сентименталистов, пред романтиков, писателей «бури и натиска». Популяр­
ность этих книг порождает множество переводов их на русский язык. Уже
в 1760-х годах переводится Руссо, с 1770-х годов идут обильные переводы
Гесснера, драм Лессинга, Дидро, Мерсье, затем романов Ричардсона, затем
«Вертер» Гете и многое, (многое другое переводится, расходится и имеет
успех.
Конечно, классицизм не падает сразу. Он еще живет и создает крупные
произведения; он существует и не уступает своих позиций до конца, века;
gh существует и застывает, становится постепенно к концу века стилем ре­
акции в официальной оде, в официальной хвалебной поэме; он живет и пе­
рестраивается в духе требований просветительства в трагедии Княжнина и
Николева, отчасти даже в прозе Фонвизина.
Именно сочетание, борьба, переплетение и столкновение традиций клас­
сицизма с растущими элементами сентиментализма и предромантизма со­
ставляют Характерную особенность литературы 1770—1780-х годов.
В особенности остро стал вопрос о проникновении новых течений ли­
тературы в русскую литературную культуру в пору крестьянской войны и
после нее. Именно в это время классицизму *и идеологии сумароковской
школы был нанесен самый сильный удар. Страх перед крестьянской рево­
люцией заставил многих из среды дворянских либералов сдать свои пози­
ции. Ясность, законченность, самоуверенность мировоззрения Сумарокова
З*


36

ВВЕДЕНИЕ

не могли сохраниться после испытания 1773—1775 гг. Вся литература,
начиная с 1774 г. и до «Путешествия» Радищева, была незримо проникнута
мыслью о катастрофе, чуть-чуть не поглотившей дворянскую монархию. Не­
мало из бывших фрондеров-дворян, испугавшись размаха событий, в пани­
ке бросилось вправо, примирилось с «деспотией» и стало служить ей; так
было, например, с Богдановичем. Другие, как Херасков или Майков, прихо­
дили в отчаяние, оказавшись между двух огней,— между террором деспотии
и ужасом перед крестьянской революцией. Ни та, ни другая не могла быть
приемлемой ни для Хераскова и его друзей, ни даже для Новикова. Их
мировоззрение, оформившееся в рамках классицизма, не могло устоять; оно
базировалось на твердой вере в разумные нормы, в силу «истины», в силу
государственного объединения и подчинения сословий. Жизнь страшным»'
испытаниями доказала им, что эта вера ложна, иллюзорна. Для них насту­
пило разочарование в «разумной» действительности. «Но где же нет
мечты? Вся наша жизнь — мечта», —пишет Херасков. А ведь Сумароков
писал: «Ум здравый завсегда чуждается мечты», и Херасков раньше
верил ему.
В 1770-х годах многие дворянские интеллигенты уходят от ак­
тивной политической жизни в мистику, в масонство, в идеалы самоусовер­
шенствования, в поэзию мечты и душевного умиления. Херасков, еще рабо­
тая над «Россиядой», поэмой, выдержанной в стиле классицизма, пишет
сентиментальные драмы. Масонские журналы проповедуют принципы
сентиментализма; кружок Хераскова пропагандирует Геснера, появ­
ляется молодежь вроде Муравьева или Львова, строящая! лирику и прозу
русского сентиментализма. Из этого движения вырастает Карамзин.
Это было, однако, лишь одно течение русского сентиментализма, течение
дворянское, уходящее от активности и политической действенности, созда­
ющее культ душевного спокойствия, углубляющееся в душу человеческую,
чтобы забыть о бурях общественной действительности. Этому течению про­
тивостоит другое, демократическое <и активное, ориентированное не на
идиллию и умиление Геснера и не на пессимизм Юнга, а на разрушительное
мировоззрение, на бунтарство и радикализм Дидро и Руссо. Элементы это­
го сентиментализма и предромантизма усваивают не только писатели-разно­
чинцы, но и те наиболее передовые, смелые и стойкие из дворянских либе­
ралов, которых потрясения 1770-х годов заставили не отказаться от борьбы,
а, напротив, усилить и углубить ее. Таков был Фонвизин в «Недоросле»,
таков был Радищев, поднявшийся в своем мировоззрении до подлинной де­
мократической революционности. В этом течении культ личности сентимен­
тализма был культом свободы, интерес к «низкой» действительности был
проповедью социального переустройства общества, обращение к фольклору
окрашивалось в демократические тона.
Именно в этом втором радикальном крыле сентиментализма явственно
проступали элементы будущего реализма. Стремление наиболее передовых
писателей этого стиля обнажить социальные язвы феодально-крепостниче­
ской действительности с ее бюрократией, произволом, разгулом помещичь­
ей реакции приводило к стремлению поставить и разрешить в литературе
проблемы социальные, сказать правду об обществе, в котором они задыха­
лись. Реальная жизнь проникала в литературу в журнальной прозе «Живо­
писца», и в комедйи Фонвизина, и в бессмертной книге Радищева. Элемен­
ты народности позволили Державину, величайшему русскому поэту
XVIII в., ввести в свое творчество и элементы реалистического изображе­
ния человека и природы.
Таким образом, XVIII столетие подготовляло литературные движения
и литературные завоевания XIX в. Романтизм Жуковского вырос на почве,


ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ

ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ 1760—1780-х ГОДОВ

37

возделанной сентиментализмом Карамзина и его предшественников. Револю­
ционный романтизм декабристов был дальнейшим развитием радикального
сентиментализма и предромантизма писателей—современников Пугачевско­
го восстания, американской и французской революций.
Вслед за событиями в Америке последовала революция во Франции,
возвестившая гибель феодализма на Западе Европы. Активизация русских
писателей и радикализация их творчества в 80-е годы были лишь одним,
правда, очень сильным и ярким, из проявлений общественного подъема и
возбуждения. Именно 80-е годы были отмечены попыткой создания первых
в России политических организаций. Политическая активность общества в
эти годы была большой. Настроения его были таковы, что оно оказывалось
способным давать членов и в революционное общество Кречетова, и в
«Общество друзей словесных наук», создавать *и поклонников радищевской
книги, и активный круг читателей и зрителей, сочувствовавших обществен­
ным позициям Фонвизина, Княжнина, Николева и Новикова. При провер­
ке исторических фактов утверждения старой науки об идейной отсталости
России в XVIII в. оказываются ложными. В рассматриваемую эпоху рус­
ское общество не было целиком консервативным и угодливым в отноше­
нии к власти; Радищев не был одиночкой, выступившим с книжным
бунтом в атмосфере общественной пассивности и безразличия к
социально-политическим вопросам.
В 1789 г. произошла революция во Франции. Революционные собы­
тия оказали сильное влияние на передовую часть русского общества.
В демократически настроенных слоях брожение принимало весьма репйггельный характер. Вырастают кружки литературно-политического ха­
рактера, и в некоторых из них радикальные идеи имеют усиленное хожде­
ние. В 1788—1789 гг. вокруг журнала «Утренние часы», издававшегося
известным пропагандистом Вольтера И. Г. Рахманиновым, образуется кру­
жок, с которым связан и И. А. Крылов, печатавшийся в «Утренн1их часах».
С этим кружком связано и «Общество друзей словесных наук», В котором
работал Радищев и которое издавало в 1789 г. журнал «Беседующий
гражданин».
В 1795 г. была конфискована книга «Новейшее повествовательное
землеописание», в которой говорилось о Франции, да и о России, в духе,
противном «законному и самодержавному правлению». Эту книгу в свое
время приготовило к печати то же «Общество друзей словесных наук», к
которому принадлежал Радищев.
В 1793 г. был посажен в крепость замечательный агитатор-разночинец
Ф. В. Кречетов, ненавистник царской тирании, за несколько лет до того
вступивший на путь активной революционной работы. Еще в 1785 г. он
создал общество с широкими просветительными и, негласно, антиправи­
тельственными задачами. Общество просуществовало несколько лет. Членов
общества было около сорока.
Будучи арестован, Кречетов был обвинен в тяжких «преступлениях»:
«Он, негодуя на 1необузданность власти, восстав на злоупотребления, воз­
вращает права народу, довольно уже слышно народного ропота на неправосудие, и не возжечь бы попустительством еще большего пламени»,— так
писал о Кречетове доносчик Малевинский. Кречетоз о самой Екатерине
«непристойные слова произносил: она де павшая на роскошь и в распутную
жизнь, а не знающая в правлении престолом, и управляют им наемники,
потому (недостойная престола и удобно будет и лишить ее оного, как убий­
цу». Он «произносил непристойные и укоризненные слова на высочайшую
честь императорского !величества, також и на высочайших наследников...
И весь Сенат ругал, яко воры и разбойники, и сама же потакает им и


38

ВВЕДЕНИЕ

делает заодно. И так всё то чинил он, Федор Кречетов, великую противность
к святым церквам, яко идолослужение производил и называл всех право­
верных идолопоклонниками. И пророчествует к величайшему бунту такому,
которого еще не бывало». Он задался целью «правоверных избавить от
ига царского, в котором поныне по слепоте своей страдают»; он уговаривал
солдат, «чтобы всем офицерам и штатским перевязали бы руки», он требо­
вал свободы всем крестьянам. Следствие выяснило также, что Кречетов со­
бирался открыть школу для мужчин и женщин, «лучших же учащихся, по
окончании курса, намеревался послать в губернии и таким путем устроить
в России вольность». Он намеревался уничтожать все княжеские и дворян­
ские титулы. Кречетов предрекал восстание народа в России/ которое мо­
жет «разрушить все власти в мгновение ока». Он говорил о разврате пра­
вительства; «сочинители же ослепляют пышными одами, что настал де зо­
лотой век, а мерзкое духовенство в храмах лицемерит и льстит, из пышных
слов составляя поучения, а потом, гладя усы {и бороды, отходят в свои
кельи и там упиваются в роскоши и изобилии своего богатства, взятого от
пота и крови ближнего».
О законоположениях Екатерины II Кречетов говорил, «что все, мол,
это сделано для Емельки Пугачева, чтоб могущественнее тиранию укре­
пить». Арестованный Кречетов, конечно, отрицал, что он агитировал среди
солдат и стремился к революции. Его, без сомнения, подвергли пытке, но
без успеха. Впрочем, свидетели подтверждали, что он хотел путем увели­
чения числа членов своего общества «обработать умы с целью действовать
к общей пользе». Все это происходило уже после процесса Радищева.
О напечатании книги Радищева Кречетов отозвался отрицательно, но го­
ворил, что Екатерина поступила с ним строго и неправильно,— так сказал
один из свидетелей; этот же свидетель показал, что цель Кречетова Йыла
«свергнуть власть самодержавия, сделать либо республику, либо чтонибудь, чтоб всем быть равными», что кречетовский проект создания сети
школ во всей стране имел задачей поднять политическое самосознание на­
рода, что Кречетов стремился к такому положению, когда общество будет
требовать от государя исполнения своей воли, «а за неисполнение оных
тотчас бы самодержавия власть слетела».
В конце 1796 г. и начале 1797 г. некий отставной прапорщик Иван Рож­
нов, происхождением попович, был осужден за произнесение «дерзновен­
ных и законопротивных слов»; он говорил, «что государи все тираны, зло­
деи и мучители, и что н!и один совершенно добродетельный человек не
согласится быть государем; что был на вахт-параде, смотрел на то, как на
кукольную комедию; что люди по природе все равны и не имеют права
наказывать других за проступки, коим сами подвержены..., что иконы суть
идолы и что поклоняющиеся оным с отменным усердием все бесчестные лю­
ди, по его замечанию». Иван Рожнов был присужден Петербургской
Уголовной палатой и Сенатом к лишению чинов и ссылке «в тяжкую ра­
боту». Правительство помещиков и в дальнейшем жестоко расправлялось
с проявлениями демократических и революционных идей, как оно рас­
правилось еще в 1790 году с Радищевым и его книгой. Но подавить и
прекратить развитие передовой демократической мысли в русском обще­
стве оно не могло. Русская действительность порождала в лучших рус<ких людях стремление к свободе народа, и это стремление не только не
угасло, но все более и более разгоралось. В конце XVIII столетия это
умственное движение выдвинуло великого Радищева.


ГЛАВА II

Рукописная книга и лубок во второй
половине XVni века

одного и правильного представления о русской литературе
XVIII в. нельзя получить, ограничиваясь изучением только печатной книги.
Многие литературные произведения, не попадавшие в печать
по условиям цензуры, расходились в ту эпоху среди Читателей в рукопис­
ных копиях. Таковы многочисленные и разнообразные сатирические произ­
ведения— от солдатских ta крестьянских памфлетов («челобитных», «жа­
лоб», «плачей») до «Придворной грамматики» Фонвизина.
Печатная книга не всегда была доступна как по своей относительно вы­
сокой цене, так и вследствие сравнительно небольших тиражей изданий,
порой не доходивших до рядового, особенно провинциального, читателя.
Материал занимательного и серьезного чтения широкие круги русских гра­
мотных и образованных людей вплоть до конца XVII! в. находили часто
попрежнему в различных рукописных сборниках и лубочных изданиях.
Социальный состав читателей этой литературы был чрезвычайно раз-,
нообразен. На это указывают владельческие и читательские записи, сохра­
нившиеся в старинных рукописях и книгах; об этом говорят также непо­
средственные свидетельства, дошедшие до нас в переписке и мемуарах.
Рукописная книга и лубок находили себе место даже в знатных дворянских
семьях Москвы и Петербурга, ютились на полках библиотек в помещичьих
усадьбах, ходили по рукам среди армейских чинов, подьячих и канцеляри­
стов, нередко передавались из поколения в поколение в семьях купцов, ме­
щан и даже крестьян.
Часто до самого конца столетия переписываются уже напечатанные
произведения, от богослужебных книг и правительственных распоряжений
до разнообразных повестей светского содержания.
Во второй половине XVIII в. переписывание рукописей перестает быть
достоянием немногих книжников-профессионалов. В связи с общим ростом
культуры 1и грамотности круг писцов к концу XVIII в. становится разно­
образным: среди них мы встречаем мужчин и женщин решительно всех
сословий. Житийные и богослужебные книги, как этого и естественно было
ожидать, в большинстве переписываются духовенством. Переписыванием
светских книг в XVIII в. занимаются очень часто мелкие чиновники, осо­
бенно «канцеляристы» или «копеисты». Ряд произведений и сборников
переписывался в деревнях грамотными крестьянами.
Среди писцов в XVIII в. имелись и женщины. Были среди них спе­
циальные «писцы». Переписывали книги также и женщины, не бывшие

ТПТ
II
II


40

ВВЕДЕНИЕ

профессионалками. Переписыванием книг занимались даже некоторые
дворянки.
Рукописная книга была известна читателям конца XVIII в. либо в
виде списков отдельных произведений, либо в виде более или менее обшир­
ных сборников. Нередко одно и то же произведение, широко распростра­
ненное в отдельных копиях, одновременно входило в состав многих сбор­
ников.
Принципы составления сборников были так же разнообразны, как в
петровскую эпоху и еще ранее, в Московской Руси. Произведения часто
объединялись по жанровому или тематическому признаку.
Так как рукописные сборники обслуживали самые различные круги
читателей, состав их, естественно, должен был отличаться большим разно­
образием. Произведения древней русской литературы и фольклора сочета­
лись в рукописной книге с переводивши авантюрно-галантными «гистори­
ями» начала XVIII в., исторической и практической литературой петров­
ского времени, произведениями писателей XVIII в.
Материалы, собранные исследователями, показывают, что нет ни одно­
го литературного жанра древней Руси, который в том или другом виде не
пользовался бы распространением до XIX в. При этом часто, наряду с
редакциями допетровского времени, встречаются новые творческие обработ­
ки старинных повестей.
Агиографическая повесть в XVIII в. попрежнему в ряде сборников
занимает значительное место. Еще в древней Руси начался процесс сбли­
жения ее со сказкой, с одной стороны, с семейно-бытовой повестью —
с другой. Этот процесс продолжается и в XVIII в. Не случайно по­
этому, что из оригинальных русских житий в XVIII в. большой по­
пулярностью пользуется «Житие Петра и Февронии Муромских»,
вобравшее в себя сказочные мотивы и бытовые картины еще в XVI в.
Оно известно в XVIII в. в 41 списке двух различных редакций, воз­
никших еще в XVI—XVII вв. Кроме того, в 1790 г. создается новая
редакция этого произведения. В ней опущены предисловие и по­
слесловие, сокращено само изложение событий в начале и конце произ­
ведения; кое-где произведены стилистические подновления текста (вместо
«не вемы како именуются» — «не знаю... како их зовут»; вместо
«кисляжти» — «квасу» и т. п.). В ряде мест вставлены мелкие детали
для конкретизации и придания живописности рассказу (в старорусской
редакции князь Петр, испытывая Февронию, посылает ей «едино повесмо
льну»; в редакции XVIII в. добавлено: «самова доброва, белова»; детали­
зировано и чудо с деревьями: в старой редакции — «обретеся те деревца
зело велика древие имуще ветв!ие и листие», в новой — «обретесь те древа
зело велика и ветве зеленое зыблются махаемы ветры» и т. п.). Кроме того,
ряд элементов старой житийной повести осмыслен по-новому. Феврония
изображена как крестьянка, «дочь бобыльская». Бояре недовольны, что она
не отвыкает от своего «деревенскова обычая не по-боярски ходити бес­
чинно». В некоторых местах новый редактор проводит мысль о выборности
властей — князя и бояр.
Эти новые осмысления свидетельствуют о демократических вкусах ав­
тора, переработавшего старорусское житие в 1790 г. Но не все жития со­
храняются до конца XVIII в. как произведения повествовательной лите­
ратуры. Некоторые из них переходят на страницы рукописных сборников
виршей, попадают также в печатные песенники. Параллельно уже в конце
XVlII в. они проникают в устное народное творчество в виде духовных
стихов, созданных на основе древнерусского жития. Такова была, напри­
мер, судьба жития Алексея человека божия.


Петруха-Фарнос
Лубочная картинка XVIII века


42

ВВЕДЕНИЕ

Уже Радищев в своем «Путешествии» описывал исполнение духовного
стиха об Алексее человеке божьем нищим слепым певцом перед «ямским
собранием» на станции Клин.
Нет почти ни одной исторической военной повести, переводной и
оригинальной, (которая не переписывалась бы в XVIII в. «Девгениево де­
яние», «Александрия», «Троянская история», разнообразные повести о та­
тарском иге, «История о Казанском царстве», повести эпохи «Смуты»,
различные повести об Азове — все они известны в списках XVIII в.,
некоторые даже в лицевых. Отдельные повести под пером редакторов
XVIII в. получают новую творческую переработку. Так, например, «Девгениево деяние» было переработано в XVIII в. В старинную византийскую
повесть был сделан ряд вставок, являющихся отзвуками русского фолькло­
ра и письменной древнерусской повести, в частности повестей о Мамаевщине. Герой ее, непобедимый Девгений, приобрел черты сказочного русского
царевича и былинного богатыря.
Творческая переработка «Девгениева деяния» связана с тем, что вооб­
ще богатырская «гистория» в рукописной традиции сохранила популяр­
ность во второй половине XVIII в. В качестве примера можно указать
«Гисторию об Илье Муромце», известную в это время в ряде списков,
«Повесть о князе Владимире и о богатырях Киевских» и др. Это — свое­
образные обработки былинных сюжетов в форме сказок о богатырских
подвигах, написанных порой ритмической речью. Традиция такой обработ­
ки сюжетов народных эпических песен идет еще из XVII в., когда аналогич­
ным методом была создана, например, «Повесть о семи богатырях». Одно­
временно в середине XVIII в. образ Ильи Муромца становится известным
в лубочных листах и печатных лубочных сказках.
Во второй половине XVIII в., наравне с русскими богатырскими «ги­
сториями» предыдущих столетий, известны также рукописные переделки
переводных рыцарских романов. К этому времени переводные романы пре­
терпевают глубокую русификацию, они сближаются с русским фолькло­
ром и в глазах читателей превращаются в народную сказку. Такова была,
например, судьба рыцарского романа о Бове-королевиче.
В списках XVlII в. нередко встречается творческая самостоятельная
разработка ряда эпизодов старорусской повести, причем особенное внимание
уделяется раскрытию психологии и мотивировке поступков героев. Так, в
списках повести о Бове XVII в. вражда Гвидона и Додона не мотивиро­
вана, любовь Милитрисы к Додону до ее замужества только указана.
В списке 1764 г. оба эти эпизода получили тщательную разработку в со­
ответствии со вкусами нового читателя.
Наряду с богатырской и рыцарской повестью древней Руси, в руко­
писях XVIII в. известны также старинные воинские повести. Во второй
половине века многократно переписываются такие произведения, как
«Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков», «История о Ка­
занском царстве», «Повесть о взятии Царьграда турками», наконец, пове­
сти о Мамаевом побоище. Каждая из этих повестей известна в XVIII в.
в нескольких редакциях, что, несомненно, указывает на их широкую попу­
лярность.
Наряду с повестями агиографическими, богатырскими, воинскими, в
рукописях XVIII в. нередко встречаются семейно-бытовые повести допет­
ровской Руси. Исключительно в рукописях XVIII в. дошли до нашего вре­
мени повести о Савве Грудцыне, Карпе Сутулове, Фроле Скобееве, и
только анализ текста позволяет отнести их возникновение к концу XVII в.
Во второй половине XVIII в. повесть о Флоре Скобееве была переделана
Иваном Новиковым в печатном сборнике «Похождения Ивана Гостиного


РУКОПИСНАЯ КНИГА И ЛУБОК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII В.

43

сына» под заглавием «Новгородских девушек святочный вечер сыгранной в
Москве свадьбой». Близость образцов повести о Флоре Скобееве к героям
популярного в XVIII в. плутовского романа, острые положения, юмор, на­
конец, живой и яркий язык были причинами, которые обеспечили этому
произведению широкую известность.
Из литературного даследия древней Руси в XVIII в. пользовалась
также популярностью разнообразная сатирическая литература. Повести о
Ерше Ершовиче, о Шемякином суде, о Куре и лисице, Калязинская чело­
битная широко известны в списках второй половины XVIII в. Каждое
из этих произведений известно в это время в нескольких рукописных ре­
дакциях и попадает в лубочные листы. Некоторые рукописные редакции
сохраняют характер социальной сатиры первоначальных текстов, другие
постепенно утрачивают его, и произведение осмысляется как комическая
сказка, прибаутка.
Причиной этому было следующее: сатира XVII в. была сатирой-паро­
дией. Так, например, повесть о Ерше являлась пародией на определенные
формы приказного судопроизводства. Когда судебные формулы и порядки,
бывшие общеупотребительными в XVII в., стали исчезать из живого быта
или заменяться другими, острота сатиры перестала ясно ощущаться чита­
телями. Это и обусловило возможность перехода сатирической повести в
комическую сказку о животных. С другой стороны, такая антиклерикальная
пародия, как «Калязинская челобитная», нисколько не утратила своей зло­
бодневности и во второй половине XVIII в. Она полностью сохраняет по­
этому свой первоначальный характер сатиры на быт монашества в форме
пародийной челобитной. Из повествовательных жанров допетровской Руси
в XVIII в. большою популярностью пользуются так называемые «смехо­
творные повести» (фацеции, жарты). Вплоть до конца XVIII в. они
широко известны в рукописной традиции.
Еще А. Н. Пыпин указывал, что рукописные сборники фацеций оказа­
ли воздействие на печатную литературу XVIII в. Так, например, расска­
зы «О раздробившем по писанию куре», «О двух татях и о протопопе»,
«О невежливом госте» вошли в состав «Похождений Ивана Гостиного сы­
на», рассказ «О двух девицах и о Балвере» — в печатный сборник «Стари­
чок-весельчак», наконец, рассказ «О индерлянском тате» стал лубочной
сказкой «О воре и бурой корове». Занимательный характер фацеций не­
редко подчеркивается их заглавием. Так, в одном^ сборнике они озаглав­
лены:
Книга глаголемая фацеци или жарты польския
Повестки и утешки московские.
От пяти разных трактов преложенны
И во единственен порядок сопряженны...

Аналогичное заглавие имеет и сборник фацеций:
Польские забавные жарты.
Которые охотно и так как играть в карты,
Сочинены не для гисторического чтения,
Токмо для единого своего увеселения...

В сборниках конца XVIII в. фацеции переписываются не только с руко­
писных оригиналов, но «и из печатных сборников анекдотов, созданных на
их основе: «Старичка-весельчака», «Товарища разумного и замысловатого»
и др.


44

ВВЕДЕНИЕ

2
Наряду с разнообразной повествовательной литературой допетровского
времени в составе сборников второй половины XVIII в. ^встречается также
литература начала и первой половины этого столетия.
Продолжает бытовать старинный рыцарский роман, сохраняются пере­
воды народных книг Западной Европы; потом переводятся популярные
приключенческие романы XVIII в., сентиментальные повести, затем зна­
менитые произведения европейской литературы, как «Приключения Телема­
ка» Фенелона, «Потерянный рай» Мильтона, «Локон волос» Попа, наконец,
«Илиада» и «Энеида», рукописные тексты которых появляются значительно
раньше печатных изданий.
Помимо переводных произведений, в сборниках второй половины
XVIII в. порой встречаются оригинальные русские повести, созданные в
первой половине столетия, как, например, «Повесть об Александре россий­
ском дворянине», «О российском матросе Василии Кориотском». Иногда
записи показывают, в какой социальной среде переписывались и читались
эти повести.
Авторы «гисторий», заимствуя мотивы из западноевропейских произ­
ведений, делали своих героев русскими и переносили действие в обстанов­
ку петровской эпохи. Порой встречались и такие произведения, авторы
которых создавали своеобразную контаминацию мотивов переводного
рыцарского романа, лишь кое-где привнося бытовые картины и черты ми­
ровоззрения русского XVIII в. Такова, например, история королевича Архилабона, «сочинена трудами Правительствующего Сената действительного
коллегии юнкера Петра Орлова. В Москве 6-го марта 1750 года»—как гла­
сит запись )на рукописи.
Петровская эпоха принесла в рукописную книгу еще один новый эле­
мент — «деловую» литературу. Копии указов и различных документов, био­
графии исторических деятелей, реляции о походах и торжествах — вот
материал, который встречается на страницах рукописных сборников и во
второй половине XVIII в.
Так, в одном из сборников, наряду со словом «Палладия мниха» «О
втором пришествии Христове и о страшном суде и о будущей муце и о
умилении души», а также повестями древней Руси о Мамаевом побоище
или о Бове-королевичу имеются переводные «Истории» и произведения
исторического характера о восшествии на престол Елизаветы, о царство­
вании Петра I.
Эта, на первый взгляд «деловая», литература могла осмысливаться чи­
тателем XVIII в. как занимательное чтение.
Несколько реже, чем повести предшествующей эпохи и переводная бел­
летристика первой половины XVIII в., встречаются на страницах сборни­
ков списки повествовательных произведений второй половины XVIII в. Все
же порою среди выписок из сатирических журналов, биографии Марка
Аврелия, басен и т. п. встречаются выписки из таких произведений, как
«Непостоянная фортуна» или «Похождения Мирамонда» Ф. Эмина.
Повидимому, проза дворянских писателей от Хераскова до Карамзина
была сравнительно мало популярна среди читателей рукописных сборников,
а такие писатели, как Эмин и Чулков, доходили до своих читателей глав­
ным образом в печатном виде.
. Зато привлекает внимание своим разнообразием состав стихотворной
части рукописных сборников: от виршей в традиции XVII в., сатир Кан­
темира, послания Ф. Прокоповича Кантемиру, от произведений Тредиа-


РУКОПИСНАЯ КНИГА И ЛУБОК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII В.

45

ковского и Ломоносова до стихотворений Державина, Капниста и Карам­
зина все основные явления и жанры русской поэзии XVIII в. были широ­
ко представлены в этих сборниках.
Порой попадаются целые сборники произведений одного писателя,
например, сатир Кантемира или произведений Ломоносова. Но гораздо
чаще произведения поэтов XVIII в. попадают в состав смешанных сборни­
ков самого пестрого содержания. Некоторые из составителей подчеркива­
ют разнообразие материала в специальном обращении к читателю или да­
ют своим рукописным книгам характерные названия, например «И то
и сьо»...
Сборник «И то и сьо» оправдывает свое заглавие. Наряду с одами
и эпиграммами Сумарокова, баснями и сатирами разных авторов,, в состав
его входят такие произведения, как «Размышления о тождестве и приват­
ной жизни Христа Господа», «Размышление о блудном сыне» или «Слово
в неделю мясопустную».
Попадая на страницы рукописных сборников, произведения поэтов
XVIII в. нередко подвергались общей судьбе рукописной литературы —
они теряли автора, становились анонимными.
В состав рукописных лирических сборников в XVIII в. почти всегда
входила устная песня, при этом не только русская, но часто и украинская.
Такие сборники в XVIII в. были распространены преимущественно в раз­
ночинской читательской среде.
На страницах рукописной книги второй половины XVIII в. довольно
полно представлена также драматургия. Диапазон произведений достаточ­
но широк — от пьес петровской эпохи, еще основанных на традициях
школьной драмы XVII в., до трагедий и комедий классицизма. Иногда от­
дельные пьесы вплетаются в состав сборников смешанного содержания. Так,
например, комедия Сумарокова «Приданое обманом» находится в составе
сборника сатирических повестей; «Трессотиниус» Сумарокова вплетен сре­
ди копий с Указов и разнообразных исторических материалов; «Тамира и
Селим» Ломоносова вместе с «Действием о князе Петре златых ключах»
и двумя вариантам^ «Эсфири» входит te сборник смешанного состава. За
этими произведениями в сборнике следуют ода на заключение мира с Тур­
цией в 1730 г., идиллия Ломоносова «Полидор», отрывок из «Диоптры»,
описание хождения в Иерусалим, две проповеди и ода Собакина на въезд
Елизаветы Петровны в Петербург в 1742 г.
На страницах рукописной книги находят приют и расходятся в много­
численных списках произведения, преследуемые цензурой или совсем не
пропущенные ею.
Из сатирических произведений, созданных в первой половине XVIII в.,
в рукописных сборниках второй половины столетия широко представлены
сатиры Кантемира. При этом в выборе текстов сатирика авторы рукопис­
ной книги не идут вслед за печатным изданием 1762 г. Еще при жизни
Кантемира его сатиры расходились в списках первой редакции, и эта тра­
диция целиком продолжается б рукописных сборниках второй половины
XVIII в.
Некоторые рукописные тексты Кантемира содержат эпиграммы и ва­
рианты, не только не вошедшие в издание 1762 года, но и в издание про­
изведений Кантемира, вышедшее в 1867 г. под редакцией В. Я. Стоюнина.
В ряде списков сатиры Кантемира сопровождались комментарием, в кото­
ром разъяснялись читателю не только непонятные имена и термины, но !и
намеки на современников, например, на Георгия Дашкова. Сатиры Кан­
темира были настолько популярны, что вызывали подражания в рукопис­
ной литературе.


46

ВВЕДЕНИЕ

Значительным распространением в списках пользовались полемические
произведения Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова 50—60-х годов.
Основные этапы этой полемики нашли отражение в рукописной книге вто­
рой половины XVIII в. Так, на страницах рукописных сборников находи­
ла себе место и басня Тредиаковского «Самохвал» (1752), вероятно на­
правленная против Ломоносова, и полемика вокруг «Сатиры на петиметров
и кокеток» Елагина, и полемика вокруг «Гимна бороде» Ломоносова.
Наконец, в рукописные сборники попали и стихотворные полемиче­
ские выпады Сумарокова против Ломоносова из «Трудолюбивой пчелы»
и ответная полемическая басня Ломоносова «Свинья в лисьей коже», кото­
рую автор не счел нужным опубликовать в печати.
Особой группой в рукописных сборниках являются произведения под­
польной поэзии, направленные против императрицы Екатерины и ее фаво­
ритов и, позднее, всесильных вельмож императора Павла I. Много стихов
на смерть всесильного, всем ненавистного Потемкина «носилось в народе»
и затем попало в различные рукописные сборники.
В сатирической рукописной поэзии, наряду с обличением всесильных
вельмож, нередко встречается также обличение тяжести полицейско-бюро­
кратического режима в лице низовых чиновников, грабеж, притеснений
самоуправство которых непосредственно чувствовало население. Таковы,
например, «Сатирическая песня на исправников» и стихотворение «Секре­
тарь». Поэтому же особенно часто вплоть до начала XIX в. переписыва­
ются из басен и эпиграмм Сумарокова именно те, которые направлены про­
тив «подьячих».
Антиклерикальная, порою даже антирелигиозная тематика также на­
ходит отражение в рукописной книге XVIII в. Облик церковника-невежды,
врага просвещения, был знаком читателям рукописной литературы уже по
первой сатире Кантемира и «Гимну бороде» Ломоносова. На страницах
сборников второй половины XVIII в. встречается ряд произведений, по­
священных той же теме. Во-первых, многократно переписываются уже, упо­
мянутые антиклерикальные сатирические повести древней Руси, и наряду
с ними, создается новое произведение—«Притча о крестьянском сыне», в
котором дается пародия на христианские молитвы и вероучения. Во-вторых,
появляется новая сатира на высшее духовенство, представители которого
«с удовольствием живут на земле, хотя заживо слывут святым1И». Автор
этой сатиры утверждает полную ненужность монашества. По его мнению,
чернец лишь в тягость обществу. Наконец, на страницы рукописных сбор­
ников попадает также скептическое, почти атеистическое «Послание к слу­
гам» молодого Фонвизина.
В рукописной литературе второй половины XVIII в. выделяются в осо­
бую группу произведения, созданные в среде крепостного крестьянства.
Это сатирические, бытовые повести, которые встречаются в сборниках бок­
о-бок с сатирическими произведениями посадско-крестьянской литературы
XVII в.
_
В этом отношении чрезвычайно характерен сборник собрания За­
белина (№ 536/82), где, наряду с повестями о Куре и лисице, о попе Сав­
ве, о Ерше, помещены новые произведения: «Повесть Пахринской деревни
Камиино» и «Сказание о деревне Киселихе».
Крестьянской рукописной литературе XVIII в. были известны также
«плачи». Классическим примером такого произведения является знамени­
тый «Плач холопов».
На страницах ряда сборников, особенно тех, которые складывались во
второй половине XVIII в., в демократической среде, нередко можно !встретить основные жанры фольклора.


РУКОПИСНАЯ КНИГА И ЛУБОК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII В.

47

3
Наряду с рукописной книгой во второй половине XVIII в. все боль­
шее распространение получает так называемая «лубочная литература».
Печатание иллюстрированных гравированных изданий начинается в
России вместе с книгопечатанием в конце XVI в. Но вплоть до середины
XVIII в. иллюстрация выполняется обычно отдельными мастерами ь
небольших мастерских, и изготовление ее стоит дорого. Она сосредо­
точена почти исключительно в книгах религиозного или учебного со­
держания.
Лишь во второй половине века впервые появляются фабрики лубочных
изданий. Наиболее крупными были две московские фабрики купца Ахметьева, где печатали с медных досок, и другая, неизвестно кому принадлежавшаял где специально печатали гравюры на дереве. Кроме того, в
конце XVIII в. открывается ряд мелких фабрик в Москве и в селах Вла­
димирской губернии. На этих фабриках во второй половине века целая
плеяда русских граверо-в (Нехорошевский, Пастухов, Скобелкин, Тихоми­
ров, Чуваев) специально работала над изготовлением разнообразных лу­
бочных изданий. Созданная по их рисункам гравюра раскрашивалась
вручную или же пускалась в продажу без раскраски.
В XVIII в. (как и позднее, в XIX в.) известны две основные разно­
видности лубочных изданий: лист, состоящий из гравированной картинки
с краткой подписью, и книжка, содержащая от 8 до 32 листов с картинка­
ми на каждом листе и связным текстом под ними. При этом (вследствие
Низкого качества бумаги) лубочная книжка всегда печаталась с одной сто­
роны листа, вторая же оставалась белой.
Кто были читатели лубочных изданий в XVIII в.? Изящные раскра­
шенные гравюры, изображающие героев популярных романов в виде кон­
ных рыцарей, галантных ’кавалеров или героинь этих романов в виде рос­
кошно одетых дам, едва ли имели распространение среди демократических
читателей, но зато эти картинки были широко известны в дворянской среде.
Так, например, Болотов в своих «Записках» рассказывает следующий эпи­
зод из своего детства: приехав домой, в деревню, он хотел разъяснить сво­
ей неграмотной матери, чему он научился по истории; с этой целью маль­
чик нарисовал ей красками «на целом листе Бову-королевича или древнего
рыцаря на коне в полном его вооружении и в воинских доспехах».
С другой стороны, сатирические листы, изображающие дворянских
щеголей и щеголих, сатирические повести и сказки, осмеивающие не­
справедливый суд, лживость церковников и осуждающие распущенность
светского общества, вероятнее всего, распространялись и демократиче­
ской среде.
Состав лубочной литературы, так же как и рукописной, отличался
большой пестротой. И это вполне понятно, так как лубок служил для са­
мых разнообразных целей.
Лубочные картинки с видами церквей и изображениями святых изда­
вали монастыри и распространяли их среди богомольцев.
Правительство использовало лубочные картинки для широкой пропа­
ганды. Так, например, ряд картинок, изданных в XVIII в., был посвящен
семилетней войне, затем первой турецкой войне, причем текст заимство­
вался из «Московских Ведомостей». Последнее обстоятельство чрезвычай­
но характерно. Лубочная картинка в XVIII в. в среде малограмотного
населения нередко играла роль газеты и плаката. Наряду с военными
известиями сюда заносилась и хроника происшествий, реальных и фанта­
стических: известия о чудовищах в Испании (1760 и 1776), о дивной


48

ВВЕДЕНИЕ

птице, прилетевшей в Париж (1776), изображения комет, описания
стихийных бедствий: землетрясений, извержений вулканов, сведения о при­
бытии в Москву персидского слона (в 1796 г.) или труппы английских
жонглеров.
Основная масса лубочных книжек служила материалом для заниматель­
ного чтения, а персонажи, изображенные на лубочных листах, были пре­
красно знакомы читателям рукописной литературы. Недаром в некоторых
рукописных сборниках XVIII в. вклеены лубочные печатные заставки и
гравированные картинки, которые заменяют орнамент и миниатюру старин­
ных рукописей.
В лубке представлена древнерусская повествовательная традиция: жи­
тия и легенды наравне со старинной воинской повестью, переводным рыцар­
ским романом, фацециями и сатирой. Оригинальная русская воинская по­
весть почти неизвестна в лубочных изданиях. Исключением является сказа­
ние ю Мамаевом побоище, которое попало в лубок через посредство «Си­
нопсиса» Иннокентия Гизеля. В течение XVIII в. «Синопсис» имел свыше
10 печатных изданий. В середине XVIII в. он дал материал для лубочной
картины «Мамаево побоище» и лубочной повести в 24 картинках. Кроме
того, повесть о Куликовской битве, восходящая к редакции «Синопсиса»,
попала и в печать в конце XVIII в.
Древнерусская воинская повесть через посредство «Синопсиса» пере­
ходит в лубок и позднее, через него, в устное народное творчество (сказка
«про Мамая безбожного»).
Популярными жанрами лубка в XVIII в. являются жития и легенды.
Они сближаются в лубочных изданиях со сказкой. Христианско-назида­
тельный элемент занимает в них второстепенное место, зато на первый план
выступает фантастика: чудеса и демонология. Этим и объясняется своеоб­
разный отбор житийного и легендарного материала в лубочной литературе.
Из переводных произведений громадной популярностью пользуются по­
весть о мытарствах Феодоры (из жития Василия Нового), рассказы о
борьбе с бесами Антония, житие Марии Египетской. Описание же жизни
святого в лубочных изданиях и листах чрезвычайно кратко. Точно так же
отбирается для луба и материал древнерусских сборников легенд: перевод­
ных патериков, «Великого зерцала» и др. Повесть о старце Герасиме и
Льве, разнообразные демонологические и богородичные сказания из пере­
водных сборников давали богатую пищу фантазии и многократно воспро­
изводились в лубке в XVIII в.
Такова же была судьба и переводной воинской повести в лубке. Ска­
зочные элементы «Александрии» выступают ясно в лубочных изданиях.
Из эпизодов «Александрии» только два попали в лубок: битва Александра
с Пором, царем Индийским, и встреча с «дивьими людьми». Индия слыла
в средневековой Европе страной сказочных чудес. Это представление в
древней Руси было закреплено в «Повести об Индийском царстве» и в ли­
цевых редакциях «Александрии» XVII в., подробно рассказывавших о
встречах Александра с «дивьими людьми». Подпись на лубочном листе,
изображающем этих «дивьих людей», заимствована из апокрифического от­
кровения Мефодия Патарского. Сведения об этих «дивьих людях» имеются
также в лубочных «Космографиях» XVIII в. наряду с краткими характе­
ристиками ^основных европейских государств.
Аналогичный процесс совершается в лубочной литературе с перевод­
ным рыцарским романом. В этом отношении типичны лубочные переработки
романа о Бове. Только иллюстрации сохраняют еще довольно ясно следы
копирования западноевропейских образцов. Но в основу лубочного текста
положена контаминация сильно руссифицированных редакций XVII в., в


РУКОПИСНАЯ КНИГА И ЛУБОК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII В.

49

которых чужеземные одром и сама манера повествования сближаются с рус­
ским фольклором. Аналогичной переделке подверглась в лубке конца
XVIII в. другая переводная западноевропейская рыцарская повесть о Пет­
ре златые ключи. Через такие лубочные обработки западноевропейских
сюжетов переводная i рыцарская повесть переходила в русский фольклор и
уже с конца XVIII в. становилась известной, наравне с рукописью и лу­
бочным изданием, также в устной традиции. Так, уже Радищев указывает,
что многие из его современников знают сказку о Бове «во рассказах мамы,
няни» (поэма «Бова»).
Во второй половине XVIII в. вера в гадания была почти так же сильна
в широких кругах населения, как в древней Руси, и лубочные издания в
виде разнообразных гадательных книг, сонников, календарей имели широкое
хождение.
*
Заканчивая перечень древнерусских произведений, использованных в
лубке второй половины XVIII в., необходимо указать на переводные фа­
цеции. Именно оттуда перешла в лубок сказка «О индерлянском тате», на­
званная в лубочных изданиях «Сказкой о воре и бурой корове». Из басен
Эзопа через посредство виршевых фацеций в лубочные издания попали две
притчи: «О лисице и журавле» и «Зачем мать сына худо учила».
Наряду с забавными фацециями попадает в лубок и социальная са­
тира XVII в.: «Калязинская челобитная», «Повесть об ерше».
Какие же произведения литературы XVIII в. являются достоянием
лубочных изданий? Туда, естественно, проникает книжная сказка. Так, на­
пример, лубочная сказка начала XIX в. о Добрыне Никитиче возникла на
основе сказки из сборника В. Левшина. Сказка об Адольфе, принце Лап­
ландском, попадает в лубок из рукописного перевода французского печатного
оригинала.
/
Наряду со сказками, заимствованными из печатных изданий (русских
и чужеземных), в лубочных листах довольно широко представлены
эпиграммы и басни писателей второй' половины XVIII в. Сюда по­
пали и «Снежный ребенок» Аблесимова, и басни Сумарокова («Лиса и
виноград» и «Рассеянная Молочница»), и его эпиграммы на распущенность
нравов.
Такой отбор произведений, конечно, не случаен. В сатирических лубоч­
ных картинках XVIII в. довольно большое внимание уделено теме падения
нравов. Эта тема широко разрабатывалась в журналистике, ее затрагивал
также Радищев в ряде глав «Путешествия из Петербурга в Москву». О ней
писали не раз авторы рукописных сатир. Лубочные картинки в этом отно­
шении входят в общий поток сатирической литературы XVIII в. Продаж­
ность, отсутствие твердых семейных устоев, волокитство и распущенность,
увлечение щеголей и щеголих вычурными нарядами и прическами,—все это
нашло отражение в сатирических лубочных листах. Мнение об их цинизме
преувеличено. Так же как Сумароков в ряде своих эпиграмм, как Радищев в
«Путешествии», авторы этих картинок просто называют вещи своими име­
нами. Здесь нет нисколько любования пороком; наоборот, он осуждается к
осмеивается.
Вообще следует отметить, что бытовые сюжеты довольно популярны
в лубочных листах. В них представлены народные увеселения в Москве
XVIII в. на семик и масляницу,— с пьянством, обжорством, пляской, ка­
таньем и кулачными боями; в них изображается также старинная святоч­
ная потеха,-/— как «медведь с козою проклажаются». Пьянство и кабацкий
4

История русской литературы, том IV


50

ВВЕДЕНИЕ

разгул нашли свое отражение в лубке, так же как раньше, в XVII в., в
рукописной сатире. На лубочных листах нередко также встречается изобра­
жение пения и пляски (бычок, трепак) по-д звуки народных инструментов.
Встречаются в лубках изображения разных шутов, карликов. Это харак­
терная деталь дворянского и придворного быта XVIII в.
Так бытовые лубочные картинки сохранили для последующих поколе­
ний черты русского быта XVIII в. в его праздниках и буднях, удержав не
только общие контуры, но даже ряд мелких деталей.
Следует учесть при этом, что в течение всего XVIII в. лубочные изда­
ния не подвергались цензуре (кроме изображений святых и царских пор­
третов). Мысль писателя и художника могла находить здесь полное, ни­
какими оковами не стесняемое выражение.


ГЛАВА III

Масонская литература
русской литературе XVIII в. участвовали

В

многие выдающиеся

писатели — члены масонских лож: И. П. Елагин, А. П. Сумаро­
ков, М. М. Херасков, В. И. Лукин, В. И. Майков, Н. И. Но­
виков, H. М. Карамзин, И. В. Лопухин, М. М. Щербатов,
И. Н. Болтин, М. И. Веревкин; профессора: Маттеи, Чеботарев,
П. И. Страхов и др. Даже Радищев был членом ложи «Урания». Один
этот кратчайший перечень удостоверяет, что в масонство включались
писатели самых разнообразных видов творчества. Здесь и поэты, и рома­
нисты, и драматурги, и публицисты, и критики, и журналисты, и историки,
и юристы. Их участие в литературе растягивается на долгие годы, на де­
сятилетия,— на целых полвека: от пятидесятых годов до девяностых вклю­
чительно. Писатели-масоны нередко имели долгий литературный стаж, ис­
пытывали сложную эволюцию, и выделить из нее специфически масонское
трудно или прямо невозможно. Бывали писатели, случайно попадавшие в
масонскую ложу, бывали и такие, которые к масонству формально не при­
надлежали, но по существу были родственны масонскому мировоззрению.
Само это мировоззрение не было целостным и неподвижным. Оно эволю­
ционировало и имело сложную филиацию идей.
Тем не менее, в литературном масонстве есть известное своеобразие,
которое позволяет в сложном и противоречивом литературном движении
XVIII в. выделить характерные черты многолюдной группы писателеймасонов и осмыслить эти черты в их единстве.
Поэтому в задачу настоящего обзора входит рассмотрение тех фактов
масонской публицистики и масонского художественного творчества, кото­
рые придают им на фоне общерусской литературы второй половины
XVIII в. черты своеобразия, хотя и не резко выраженного, но во всяком
случае, отличающего литературную продукцию масонства.
Если характерной чертой русской литературы XVIII в. в целом являет­
ся ее гражданственность, ее политическое звучание, ее патриотизм, то для
масонской литературной продукции более типична проблематика индиви­
дуально-этическая, с большим или меньшим отрывом от общенародных ин­
тересов того или иного момента, с уходом в вопросы религии и морали,
взятых вне конкретных условий данного этапа развития русской жизни.
Конечно, это не значит, что масонская литература вырастала независимо
от социальной обстановки, от исторических событий второй половины
XVIII в.; напротив, масонская литература как раз была реакцией на эти
события — русские и зарубежные,— но реакцией своеобразной.


52

ВВЕДЕНИЕ

Эта первая особенность масонской литературы определяет и вторую
черту настоящего обзора — его сжатые тематические границы, оставляю­
щие за пределами рассмотрения те стороны литературной деятельности пи­
сателей-масонов, которые вливаются в общенациональную русскую лите­
ратуру, с ее широкими постановками вопросов государственной, социально­
политической и культурной жизни народа.
Масонские ложи появились в России вскоре вслед за распростране­
нием масонства на Западе. На Западе выделение масонства как религиоз­
но-общественной организации, из-под власти церковной дисциплины было
связано с развитием деизма,— и в России масонство тоже связано с деи­
стическими движениями. Видоизменением деизма на Западе было воль­
терьянство — и в России вольтерьянство было связано с развитием масон­
ства. На Западе получил распространение руссоизм — он отобразился и
в русском масонстве, в особом варианте. Мощное развитие материализма,
создавшего и у нас своих приверженцев, вызвало на Западе сопротивление
в форме растущего мистицизма, в форме влияния Сен-Мартена,— мисти­
цизм отобразился и в России. Французская буржуазная революция вызва­
ла на Западе яростное сопротивление своему победоносному движению;
в реакционной среде возникла своя обширная контрреволюционная публи*
цистика,— она откликнулась и в русской масонской среде аналогичной антиреволюционной литературой.
Тесная связь с западными движениями бросается в глаза при изуче­
нии истории русского масонства.
Но не менее тесна его связь и с русской жизнью.
Политические движения в русском дворянстве при Елизавете отобра­
зились и на политической ориентации масонства, в составе коего были и
Елагин, и Сумароков. При Екатерине II крупнейшие политики, такие как
братья Панины и другие вельможи, бывали членами масонских лож. В ан­
тагонизме с политикой императрицы масоны ориентировались на наслед­
ника престола Павла Петровича, поддержавшего масонов, когда он сам стал
императором., Социальная принадлежность русского масонства к дворян­
ству явилась доминантой и в формировании масонского мировоззрения, и
в литературном творчестве, и в практической деятельности масонских орга­
низаций.

2
Возникнув в начале XVIII в. в Англии, масонские организации не­
обыкновенно быстро распространились по всей Европе и в Соединенных
Штатах Америки, просуществовали в течение всего XIX в., не исчезли и
в XX в. За два века существования масонство испытало бесчисленные
трансформации — в разных странах, в разных эпохах, в разных обществен­
ных кругах, в разных сочетаниях идеологических элементов, в разных
организационных формах и целевых заданиях.
Оргаризационные формы масонства в XVIII в. были необычайно
разнообразны и сложны. На западе мирно сосуществовали или воинство­
вали между собою или друг друга сменяли: английские ложи, шведская
система, тамплиерство, система Цинненфорда, «Новый Израиль», розен­
крейцерство, иллюминатство. В России воспроизводились все эти системы,
но возникали и местные своеобразия — елагинская система, система Мелиссино, рейхелевские ложи, московские мартинисты. Внутри той или иной
системы существовала своя иерархия групп и ячеек: отдельные «ложи»,
группы лож, объединяемых в «провинцию», центральное управление всей


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

53

системы. Внутри отдельной организации или группы организаций — особая
иерархия членов и должностей: ученик, товарищ, мастер, ритор, гроссмей­
стер и др. Взаимоотношения отдельных лож между собою, групп лож с
центральным управлением регулировались изобильными постановлениями,
актами, уставами и пр. Масонские организации были полуконспиративными или вовсе тайными. Поэтому многое в печатных и письменных доку­
ментах не договаривалось или излагалось иносказательно. При разнообра­
зии «систем», при многолюдности состава членов, при постоянном между­
народном общении, в условиях тайных и полутайных организаций, при со­
перничестве или вражде «систем» и групп,— легко появлялись в масонской
среде самозванцы и авантюристы, вроде Калиостро, Сен-Жермена, или
честолюбцы и карьеристы, и это спутывало тогдашние отношения и позд­
нейшие исследования масонства.
Масонство на Западе возникло в составе общего социально-политиче­
ского и культурного движения XVIII в. На нем сказалось влияние не­
уклонного развития европейской буржуазии, буржуазной культуры, науки
и философии. В Англии в XVII в. и еще сильнее в XVIII в., сложился
деизм
как религиозно-философское учение передовой буржуазии в ее
борьбе с феодальным миром. Выдвигая права разума и научного исследо­
вания, деизм направил свою критику на так называемые «положительные
религии», как христианство, иудейство, ислам — с их догматикой, с их
кастовой церковностью, с обрядностью, суеверием, своекорыстием клира.
Деизм отвергал «откровение», чудеса, «божественное провидение», вмеша­
тельство божества в действие законов природы, хотя и признавал бытие
бога как создателя мира. Отвергая авторитет церкви, противопоставляя
ему авторитет разума, деизм проповедывал веротерпимость, свободу лич­
ности. Здесь философский деизм тесно сочетался с буржуазным либера­
лизмом одновременно развивавшимся в Англии. В противовес христиан­
ству деизм выдвигал «естественную религию» и хотел обосновать ее на ра­
зуме. В 1794 г. Робеспьер пытался превратить деизм в государственную
религию, провозгласив культ Верховного существа. Деистами были и Воль­
тер, и Руссо.
На протяжении десятилетий в разных странах деизм не оставался
единым. В нем были различные течения — от крайнего левого, близкого
к осознанному атеизму и материализму, до правого, где еще сберегался
христианизм, вера в бога — разумного творца законов природы. Объеди­
няла всех деистов критика обрядностей, суеверий, корыстности духовен­
ства, насилий церкви над совестью, религиозного обскурантизма.
Именно умеренный деизм повлиял на религиозно-философские воззре­
ния масонства. Отклики деистической критики религиозных суеверий,
своекорыстия церковников и т. д. будут слышаться не только в западном,
но и в российском масонстве на протяжении всего XVIII в.
Как и деизм, масонство возникло и впервые определилось в среде
английской либеральной буржуазии, которая после переворота 1688 г. про­
должала бороться против феодальной аристократии и католической
церкви. Образование первой масонской ложи в Лондоне относится к
1717 г., а первый кодекс масонских статутов («Книга уставов») был
опубликован в 1723 г. и стал потом, в переводах и переработках, основным
конституционным документом для масонских лож и их объединений. Уже
в «Книге уставов» сказалась умеренность масонства: масон «не может
стать ни бессмысленным атеистом, ни лишенным нравственности нечестив­
цем». Первые ложи были по своему составу буржуазными; в них входили


54

ВВЕДЕНИЕ

купцы, ремесленники, интеллигенты. Христианский характер масонства
не был резко подчеркнут: членами лож бывали и евреи.
Но буржуазия еще была недостаточно сильна. Учитывая соотношение
социальных сил, раннее английское масонство скоро пошло на уступки.
«Гроссмейстерами» масонских лож постепенно стали избираться герцоги,
графы, лорды. Эта аристократизация масонского руководства, а за нею и
ослабление религиозного свободомыслия стали еще углубляться, когда
масонство — необычайно быстро — начало распространяться на континен­
те. В большинстве стран «великим мастером» мог быть только дворянин.
«Гроссмейстерами» французских лож являлись принцы крови. В первой
немецкой ложе состоял кронпринц, будущий прусский король Фридрих II.
Деистические тенденции потухали, усиливался христианский дух; в Польше,
Голландии и Франции воспрещалось принимать в ложи евреев. В ложах с
преобладанием аристократов усиливается пышность ритуала, растет слож­
ность иерархии, «степеней», иногда до чудовищных размеров: до 99 сте­
пеней. Вот перечень должностных’лиц «директории» Великой национальной
ложи шведской системы (в России, в 70-х годах XVIII в.): великий пре­
фект, канцлер, вице-канцлер, прелат Петербургского капитула, начальник
нововступающих, великий хранитель, декан, прокуратор, два великих ин­
спектора храма, великий казнохранитель, великий милостынесобиратель,
великий герольд. Аристократизация руководства резко противопоставляла
его рядовому масонству. Князь Гагарин, став великим префектом капитула,
принял на себя «должность охранения втайне от масонской толпы учреж­
дения капитула».
На континенте прогрессивные тенденции английского масонства встре­
тили поддержку у французских последователей деизма, у Вольтера, Дидро.
Оба они числились в масонских ложах. У Вольтера, в его борьбе против
феодально-церковного старого порядка, нашлось немало сближений с
масонской публицистикой. Членами масонских лож были Лессинг, Гете,
Моцарт, Гайдн, позднее Фихте.
Однако последовательное развитие деизма — в направлении атеизма
и материализма — неизбежно должно было привести к антагонизму с ма­
сонством, движением умеренным в своей основе. Параллельно распростра­
нению масонства в Европе росло движение французского материализма.
В 1746 г. были изданы «Философские письма» Дидро; в 1747 г. Ламетри
опубликовал свою книгу «Человек-машина»; в 1751 г. начала издаваться
«Энциклопедия»; в 1758 г. опубликован трактат Гельвеция «Об уме»; в
1761 г.— книга Робинэ «О природе». На протяжении пятнадцати лет
были обнародованы крупнейшие боевые трактаты материализма. К ним
позднее присоединились: «Система природы» Гольбаха (1770), «О че­
ловеке» Гельвеция (1773).
Социальное самочувствие умеренных кругов буржуазии и, тем более,
аристократии, как чуткий сейсмограф не могло не отметить колебания
почвы. Становилось необходимым защищать не только деизм или теизм
от атеизма и материализма, но и монархию и правящие сословия от демо­
кратизма и революции. Реакцией на выступления французских материали­
стов 40—60-х годов явилось усиление в масонстве христианских начал,
мистических настроений, интереса к «оккультным наукам», к поискам
философского камня й жизненного эликсира и т. д. Возрождались средне­
вековые склонности и вкусы.
Наиболее характерно тяга к мистике и поворот к политическому кон­
серватизму выразились в деятельности принадлежавшего к масонству


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

55

французского мистика Сен-Мартена и в его рассуждении «О заблуждени­
ях и истине» (1775). Сен-Мартен («Неизвестный философ») прямо вы­
ступил против атеистического и материалистического мировоззрения.
Мощное просветительское движение того времени Сен-Мартен объявил
«ложным просвещением»» и иступил с ним в борьбу. Он проповедывал ми­
стическую теорию непосредственного общения с миром сверхъестествен­
ным, с божеством, и т. д.
Когда Вольтер прочел книгу Сен-Мартена «О заблуждениях и исти­
не», он написал Даламберу: «Не думаю, чтобы когда-нибудь было напе­
чатано что-либо более абсурдное, более темное, сумасшедшее и глупое,
чем эта книга». Тем не менее, абсурдная книга имела огромный успех —
и не только во Франции и в Германии, но и в России. Это — потому, что
она ответила потребностям обширного общественного круга, напуганного
быстрым и мощным развитием материализма, атеизма, а вслед за ними —
демократизма и революционных идей.
Выступая против разума и религиозного отрицания, Сен-Мартен одно­
временно выступил и против политического радикализма, в защиту архаи­
ческих авторитарных форм. Он проповедывал, что основа государственно­
сти— подчинение, что падшее человечество «обречено пресмыкаться», что
только избранные призваны господствовать над падшими; цари суть из­
бранники бога, они — существа высшей породы, поставленные на управле­
ние народом.
Те прогрессивные рационалистические, критические и оппозиционные
элементы, какие имелись в раннем английском масонстве и которые при­
сутствовали иногда в масонстве на континенте (что и давало возможность
включиться, хотя бы временно, в масонские ложи Вольтеру, Дидро, Гете,
Лессингу, Гердеру), начинали, в борьбе с материализмом, сменяться эле­
ментами мистическими, реакционными. Книга Сен-Мартена является
гранью между рационалистическим и мистическим масонством.
В борьбе за авторитарные основы мысли и политики Сен-Мартен и
поддержавшее его масонство не были единственными антагонистами про­
светителей и материалистов. Были антагонисты еще более крайние и злост­
ные. Для них и масонство было подозрительно и даже прямо враждебно.
Это были реакционные правительства и господствующая церковь, преж­
де всего католическая. Деистические тенденции масонства еще в 1737 г.
вызвали в Риме учреждение конгрегации из кардиналов и иезуитов для
преследования масонства. Папа Климент XII буллой осудил масонство; его
преемники подтвердили это осуждение. Когда орден иллюминатов, боров­
шийся с католическими церковниками и религиозным фанатизмом, соеди­
нился с масонством, баварское правительство декретами 1784—1786 гг.
запретило масонские организации. Знаменательно, что именно в те же
годы Екатерина II развивает литературную полемику с масонами и «разо­
ряет» масонские ложи в Москве.
В начале французской революции, в дни общего подъема, ложа «Вели­
кого Востока» от имени масонов поднесла дар Национальному собранию.
Но при дальнейшем углублении революции умеренность масонства вновь
обнаружилась, и во времена якобинской диктатуры большинство француз­
ских масонских лож было закрыто.
В политических судьбах западного масонства (как и русского) круп­
ную роль играла близость его к тем или иным правительственным кругам.
Когда в Пруссии в 1786 г. умер король Фридрих II и на престол вступил
Фридрих-Вильгельм II, сам принадлежавший к ордену розенкрейцеров,


об

ВВЕДЕНИЕ

члены розенкрейцерского ордена Вельнер и Бишофсвердер становятся
прусскими «министрами, руководителями политики Пруссии в духе розен­
крейцерства. Но с другой стороны, в России, при нерасположении Екате­
рины II к Пруссии, приход к власти прусских розенкрейцеров отозвался
гонениями на русских розенкрейцеров. Нерасположение русской царицы к
шведскому правительству сказалось в начале 80-х годов репрессиями Ека­
терины II против русских масонов шведской системы. Но та же Екатери­
на II, при всем своем недоброжелательстве к масонам, оказывала содей­
ствие польскому масонству, придерживавшемуся русской политическом
ориентации.

3
Русское масонство XVIII в. было тесно связано с масонством запад­
ным и в организационном, и в политическом, и в социальном, и в идейном,
и в литературном отношениях. Все виды организации и «систем» западного
масонства (английского, шведского, немецкого, французского) были ото­
бражены в русском масонстве. Как и на западе, масонство в России было
связано с правящими кругами, с внешней и внутренней политикой и испы­
тывало на себе ее колебания и повороты; один из этих поворотов решил
и судьбу масонских организаций в конце XVIII в.
Вместе с тем в русском масонстве было немало своеобразного, обуслов­
ленного самой русскою жизнью, чем и обеспечены были тесные связи рус­
ского масонства со всем общественным, культурным и литературным дви­
жением в России.
Масоны-иностранцы появились в России еще в начале 30-х годов
XVIII в. В 1741 г. генерал Кейт явился «провинциальным великим ма­
стером» в России. Связи с масонскими группами были для иностранцев,
приезжавших в Россию,— дипломатов, негоциантов — хорошим средством
налаживать деловые отношения. Но это же настораживало бдительное рус­
ское правительство, не без оснований опасавшееся политических интриг
через посредство масонских организаций. В 1747 г. было произведено рас­
следование целей масонских лож и был допрошен масон граф H. Н. Го­
ловин, заподозренный в сношениях с прусским королем. Новое расследова­
ние состоялось в 50-х годах. Отсюда начинается цепь правительственных
мер по контролю над масонскими ложами.
В елизаветинское царствование масонство быстро распространяется,
вовлекая в свой состав и придворных вельмож, и крупных столичных чи­
новников, и провинциальных администраторов, и офицерство, и деятелей
литературы и искусства. В 1756 г. в Петербурге уже существует масонская
ложа, где участвуют: вельможа Р. Воронцов, историки Щербатов и Бол­
тин, писатель Сумароков, офицеры гвардейских полков. Про императора
Петра III ходила «повсеместная молва», что он сам был масоном; это
побуждало, по утверждению Болтина, «весьма многих вступать в сей
орден». В первое время своего царствования и Екатерина II не была
враждебна к масонству, и оно тогда быстро распространялось. Попрежнсму
среди масонов было много иностранцев. Заседания масонских лож часто
велись на немецком, французском, английском, даже итальянском языках.
На иностранных же языках излагалась и масонская литература. Впрочем,
и русские масоны, принадлежа к высшему русскому обществу, где в ели­
заветинское время прежняя популярность немецкого языка сменилась
увлечением французским языком, охотно «работали» на чужом языке.
В Москве работала особая типография для печатания масонских книг
на немецком языке.


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

57

Особенно широкое распространение получило русское масонство в 70-х
годах. Тогда во главе его стал крупный деятель эпохи И. П. Елагин,
«тайный советник, сенатор, ордена Белого орла кавалер, Главной Дворцо­
вой канцелярии член и Главный Директор музыки и театра», видный
участник литературного движения. Диплом на звание провинциального ве­
ликого мастера он получил из Лондона в 1772 г. Скоро под его управле­
нием оказалось до четырнадцати лож — в Петербурге, Москве, Владимире,
даже — в Молдавии (две офицерские ложи). Ложи работали на основании
устава: «Права, преимущества и обряды Главный Провинциальный
ложи».
Это было время расцвета великосветского и сановного масонства. По
подсчетам Г. В. Вернадского, в 1777 г. в придворном штате из 32 камерге­
ров 11 были масоны, в императорском совете из 11 членов — 4 масоны, в
сенате из 19 сенаторов—5 масоны, в государственной коллегии иностран­
ных дел из 5 «присутствующих» — 2 масоны и т. д. В провинции многие
губернаторы были масонами. Такое изобилие высокопоставленных лиц в
ложах создавало популярность масонству в рядовом дворянстве и в чинов­
ничестве. К концу 70-х — началу 80-х годов в России насчитывалось до
2500 масонов и до 100 масонских лож. Не мудрено, что братья елагинских
лож, по свидетельству Новикова, масонством «почти играли как игруш­
кою: собирались, принимали, говорили много, а знали -мало». Какими об­
рядами, сравнительно мало изменявшимися на всем протяжении истории
русского масонства, обставлялся прием в орден, не надо рассказывать;
это отлично изображено Л. Толстым в «Войне и мире» (прием Пьера Бе­
зухова, т.П, ч. 2, гл. III и IV). Сами масоны, т. е. лучшие из них, смуща­
лись наплывом случайных людей, искавших в ложах или выгодных зна­
комств для карьеры, или развлечения. В 1782 г. московские масоны писа­
ли герцогу Брауншвейгскому: «Пышные церемонии рыцарства, кресты,
кольца, епанчи и родословные поколения [т. е. генеалогии.— Н. П.] дол­
жны были произвести великое впечатление над нациею военною [т. е. Россиею.— Н. П.], в которой только одно знатное дворянство работами наши­
ми занималось... Между нами такая пышность не может быть неприятною,
ибо все члены наши предводительствовали батальонами или целыми
армиями! Весьма приличествуют и кресты оным особам, которые и в
общежитии таковыми знаками чести украшены или ничего так жадно не
желают, как получения оных».
Для истории культуры и, в частности, литературы мало интересна эта
многолюдная «толпа» случайных гостей масонства. Исторически значимы
основные масонские кадры. Они создавали масонскую литературу, они
вырабатывали масонское мировоззрение, они участвовали в общественном,
просветительском, политическом движении. Лучшие из них много работали
и над собою, и для братьев-масонов, и для общества. Они переживали
иногда очень глубокие кризисы и повороты. Таков, например, тот же И. П.
Елагин. Под руководством известного масонского деятеля Рейхеля Елагин
выполнил огромный круг чтения «древних и новых любомудрецов», куда
входили и «отцы церкви», и Пифагор, и Платон, и Цицерон, и огромная, в
36 томах, «церковная Флериева повесть» («Церковная история» Флери,
Париж, 1691—1737), и многое другое. Целые пять лет (1777—1782)
длилась эта масонская учеба. Позднее Елагин читал мистическую литера­
туру под руководством доктора Эли и очень сожалел, что не знает древне­
еврейского и греческого языков. Много читали и другие крупные масоны,
например,- И. В. Лопухин. До конца жизни читал и учился Новиков.


58

ВВЕДЕНИЕ

То, чему учился у Рейхеля и Эли И. П. Елагин на грани 70-х и 80-х
годов, знаменует поворот не только в его личных поисках, но и в поисках
всего русского масонства.
В 50—70-х годах русское масонство было теснее всего связано с
английским масонством, масонством рационалистическим, еще близким к
деистическому корню, к политическому либерализму. Это соответствовало
настроениям дворянского либерализма и вольтерьянства в кругу Сумаро­
кова и Елагина. В те годы в масонстве еще сказывался культ разума, раз­
рабатывалась рационалистическая мораль, в противовес церковной догме
выдвигалась «естественная религия». Исследователи установили, что в
ранних елагинских ложах масоны «почти сплошь вольтерианцы, обратно,
среди русских поклонников Вольтера едва ли не все в 1770-е годы были
масонами» (Вернадский). Именно такое настроение давало возможность
Радищеву стать членом ложи «Урания».
Но на Западе масонство поворачивало к аристократизации своего со­
става, к христианизации воззрений, к политическому консерватизму, к ми­
стике. На очередь становились мартинизм и розенкрейцерство.
Этот поворот отразился и в России. Если на Западе масонов отпуги­
вало развитие материализма и политического радикализма накануне фран­
цузской революции, то в России к этим мотивам, чутко воспринимавшим ­
ся русскими масонами, присоединился еще свой, местный: Пугачевское
восстание.
Угроза социального переворота, гибели дворянских привилегий под
ударами крестьянского восстания заставила русское масонство отшатнуть­
ся от либеральных политических тенденций и стремиться к союзу с креп­
кой властью абсолютизма, русского самодержавия. Подготовлялась и связь
с оплотом самодержавия — православием. С увлечением было подхвачено
учение Сен-Мартена о «подчинении», о предызбранности государственной
власти. Но с таким же энтузиазмом воспринималась и пропагандировалась
его борьба против разума и апология «откровений»—со всеми производ­
ными мистическими и каббалистическими учениями. В один голос с СенМартеном высказывался против разума и рационалистической философии
новый идеолог русского масонства, московский профессор Шварц в своих
лекциях «О трех познаниях» в 1782 г. За семь лет до французской револю­
ции Шварц вступил в ожесточенную борьбу с Гельвецием, проповедывал,
что «никакое умствование человеческое и никакая мудрость века сего не­
удобны, без истинного упования на бога и предания ему себя совершенно,
довести нас до истинных познаний». Поход против разума, стало быть,
и против науки, быстро и широко развертывался. В год перевода на рус­
ский язык пресловутого рассуждения Сен-Мартена «О заблуждениях и
истине» (1785) на русском же языке (в переводе с немецкого) в Москве
вышла книга под длиннейшим названием: «Истина религии вообще, в двух
частях, из которых в первой доказывается истина религии вообще противу
неверия вольнодумцев и натуралистов, а во второй утверждается истина
христианской религии, следуя священному писанию противу неверия нату­
ралистов». Здесь идет борьба не только против атеистов, но и против деи­
стов. А в Орле руководители масонской ложи проповедывали на собра­
ниях: «Наложим же узду на борзый наш разум и пленим его в послуша­
ние веры», «преклоним ухо наше к вещанию откровения».
Наложение узды на разум отозвалось глубоким падением теоретиче­
ской мысли и привело к худшему виду масонства — к (мракобесному розен­
крейцерству. В поисках «истинного масонства» русские братья командирова-


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

59

ли в 1781 г. Шварца в Берлин, и он установил там связь с орденом
Златорозового креста. На Вильгельмсбадском масонском конгрессе 1782 г.
Россия была признана самостоятельной масонской провинцией. Но это не
оградило русских масонов от подчинения реакционному розенкрейцерству.
70-е и 80-е годы стали вторым крупным периодом истории масонства в
России — временем мистического масонства.
Особый отпечаток на русское масонство наложило включение москов­
ских мартинистов-розенкрейцеров в «политическую интригу», связывав­
шую немецкую берлинскую дипломатию с наследником престола Павлом
Петровичем и тем самым вызывавшую гнев Екатерины II. Русские масоны,
в антагонизме с западным предреволюционным радикализмом и в страхе
перед восстанием крестьян, все теснее сближались с дворянской монархией.
В этой линии они были, конечнр, весьма «благонадежны» и как самодер­
жицу всероссийскую готовы были поддерживать и Екатерину II. Но импе­
ратрицу это мало успокаивало. Она знала, что масоны еще больше тяго­
тели к цесаревичу Павлу, а это также не было случайностью. Екатерина на
протяжении всего своего долгого царствования неоднократно раздражалась
против масонов, когда их орденские связи с другими государствами расхо­
дились с очередными поворотами ее собственной международной политики.
Так это было раньше в отношении Пруссии. Кроме того, относясь с недо­
верием ко всякой мистике, царица с раздражением наблюдала поворот ма­
сонства к алхимии и «тайным наукам», связанным с наибольшей орденской
конспирацией, которая ее всего глубже волновала. В 1785—1786 гг. Ека­
терина открывает целый литературный поход против русского масонства,
сочиняя и ставя на театр одну за другой свои разоблачительные комедии
и составив памфлет «Тайна противунелепого общества».
Не последнюю роль в преследовании Екатериной масонства играло
то обстоятельство, что в атмосфере полного подавления общественного мне­
ния в период после пугачевского движения масонские ложи, не доступные
или, по крайней мере, не легко доступные для политического надзора, пред­
ставляли почти единственную возможность для развития нелегальной об­
щественности. Именно эта сторона масонства привлекла к себе Новикова,
просветителя, организатора ряда полезных педагогических, литературных
и общественных мероприятий; это же обстоятельство, несомненно, повлия­
ло и на вхождение Радищева в масонскую организацию.
В начавшемся гонении масоны обращали свои надежды к наследнику
престола, настойчиво стремясь вовлечь его в борьбу за масонство. Попытки
эти заходили очень далеко. Крупные политические деятели эпохи,
Н. И. и П. И. Панины, близкие к Павлу, оба были масонами. Наследник
престола, живя в Гатчине, начинал велги свою собственную внешнюю по­
литику, находясь в тайных сношениях с прусским послом, обещая русско­
му послу в Берлине Румянцеву наградить его по вступлении на престол.
Гр. П. И. Панин составил проект манифеста, который был бы опублико­
ван Павлом по воцарении. Через любимца Павла знаменитого архитектора
В. И. Баженова московские розенкрейцеры неоднократно (с 1784 г.) вели
с Павлом переговоры и посылали ему масонские книги. Дело зашло так
далеко, что в журнале «Магазин свободнокаменщический» за 1784 г. (т. I,
ч. 1) была напечатана Песнь Павлу, где со всей откровенностью выраже­
ны нетерпеливые ожидания масонов, чтобы их гонительницу Екатерину по­
скорее сменил благожелательный Павел. В 1785 г. царица наряду с лите­
ратурной полемикой с масонами предпринимает и административные ре­
прессии.


60

ВВЕДЕНИЕ

В 1785 г. царским указом московский митрополит Платон должен был
«как самого Новикова испытать в законе нашем, так и книги его типогра­
фии освидетельствовать». В 1787 г. указом московскому главнокомандую ­
щему Еропкину запрещено не только вновь печатать, но и продавать напе­
чатанные книги «до святости относящиеся», кроме печатаемых от Синода.
В 1789 г. масоны потеряли для своего издательства университетскую типо­
графию. В 1792 г. Новиков был заключен в Шлиссельбургскую крепость.
Этим годом прерывается пятидесятилетняя деятельность русского ма­
сонства. Она возобновляется только по восшествии на престол Павла. При
Александре I ей предстоит новый расцвет, а потом — угасание.

4
Социальный состав русского масонства был дворянский. Если в пер­
вых масонских ложах, учрежденных иностранцами, членами были купцы и
ремесленники, если позднее в некоторые русские ложи попадали люди этих
же сословий или чиновники-разночинцы, то это было явлением временным
и случайным. Чиновники вступали в масонство из житейского расчета, из
угождения начальству и в масонской деятельности влияния не имели.
Крупные должностные лица, участвовавшие в масонстве, сами принадле­
жали к дворянству. Выше мы видели, как много масонов было среди при­
дворных чинов, сенаторов и т. д. Явственно выделялась в составе масонов
аристократическая группа. В петербургских ложах Елагина и Мелиссино
участвовали: князья Несвицкий, Вяземский, Одоевский, графы Фермор,
Толстой, Воронцовы, барон Унгерн-Штернберг. Одну из рейхелевых лож
так и называли «княжеской». По «шведской системе» «работали» князья
Гагарины, Долгорукие, Куракины, Репнин, графы Строганов, Мусин-Пуш­
кин, Шуваловы. Когда в масонство вошел «отставной поручик» Новиков,
он там был окружен графами Паниными, князьями Долгорукими, Черкас­
ским, Трубецким, Щербатовым, Одоевским. Лица, принадлежавшие к
«низшим сословиям», в русское масонство не принимались. Один из ма­
сонских рукописных статутов гласил: «Никто чуждый, если он не свободен
или зависит от кого, не может быть достоин к принятию в орден, разве в
служащие братья» (т. е. прислугой). Впрочем, и в печати, в журнале «Ма­
газин свободнокаменщический» за 1784 г., в первом же номере, заявлено:
«подло и несправедливо судить о масонских ложах как о слабой и несмысленной черни... Ложи каменщиков никому, кроме* черни, не затворены».
Дворянское социальное самосознание властно подчинило себе многих
не лишенных гуманности масонов. Таков, например, И. В. Лопухин, один
из виднейших московских масонов 80—90-х годов; о его гуманности еще
придется говорить. Среди его публицистических сочинений есть одно,
носящее длинное название: «Излияние сердца, чтущего благость единона­
чалия и ужасающегося, взирая на пагубные плоды мечтания равенства и
буйной свободы, с присовокуплением нескольких изображений душевной
слепоты тех, которые не там, где должно, ищут причин своих бедствий»
(М., 1794). Здесь проблема крепостного права обобщена и возведена в
степень религиозно-философского принципа. Возмущаясь доктриной поли­
тического равенства и свободы, Лопухин берется доказать, что равенство
было бы невозможно, «даже если бы на земле существовал золотой век,
воспетый стихотворцами».
Как в природе явления, по убеждению Лопухина, построены по стро­
гой иерархии подчиненности, так должно быть и в социальном мире с его
иерархией сословий. Цель усилий власти есть общественное благо, «в кото-


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

61

ром последний пастух, по мере своего состояния, должен поль­
зоваться таким же участием, как и первый вельможа по мере своего».
Это распределение благ по сословным степеням и есть единственное «воз­
можное равенство в благосостоянии гражданском,— по пристойности чи­
нам и степеням, нужным в экономии государственной, а не то мечтательное
равенство, которого буйство столько бедствий в Европе приключило».
Подхватывая ту же тему о неравенстве, другой авторитетный москов­
ский масон О. А. Поздеев десятью годами раньше Лопухина и пятью
годами раньше французской революции в «Магазине свободнокаменщическом» за 1784 г. ораторствовал «в опровержение непросвещенных, которые
думают, что мы вольными каменщиками именуемся потому, что намерены
всеобщее восстановить равенство, не последуем никакому закону и живем
по своим прихотям. Таковая вольность не есть вольность, а рабство.
А рабство, в смысле обыкновенном принятое, для многих людей былс
свободою. Носящий оковы и в темнице заключенный может быть свободен.
Ибо такового человека внешность терпит угнетение рабства, но внутренно
может он быть свободен».
Этот круг мыслей и аргументов был привычным и излюбленным в ма­
сонской среде. Херасков в поэме «Пилигримы», перелагает их в стихи:
Где ты, любезная, сияешь, добродетель,
Там счастливы равно раб, пленник и владетель.

Для Лопухина и Хераскова, людей в личной жизни гуманных и беско­
рыстных, такие рассуждения еще можно почесть «пленной мысли раздра­
женьем», давлением религиозной традиции. Впрочем, и они знали, не мог­
ли не знать о жестокостях крепостничества.
Но факты не поколебали общих взглядов Лопухина. О крепостном
праве он писал (1807): «в России ослабление связей подчиненности кре­
стьян помещикам опаснее нашествия неприятельского». Еще определеннее —
через два года: «народ требует обуздания и для его собственной пользы.
Для сохранения же общего благоустройства нет надежнее милиции, как
управление помещиков».
Здесь из-под религиозных формул начинали обнажаться классовые,
помещичьи установки. Это наблюдаем мы у Поздеева, одного из популяр­
нейших среди масонов ораторов на морально-религиозные темы. Как поме­
щик Поздеев проявил себя злостным крепостником и безжалостным при­
теснителем крестьян. Qh отягощал их чрезмерными работами, подвергал
«нещадным» истязаниям, продавал в рекруты. На своем крепостном стек­
лянном заводе он ввел каторжные условия труда и наказаний, отчего кре­
стьяне-рабочие разбегались из его вотчины. Дело дошло до прямого возму­
щения. Поздеев злостно объяснял это как отголоски Пугачевского восста­
ния, как «желание безначальства», «дабы не было дворян», и требовал от
Лопухина, бывшего тогда в милости у Павла, для усмирения крестьян
«экзекутного духа», т. е. карательных военных отрядов.
В вопросе о крепостном праве вскрывалась самая глубокая ложь, са­
мое глубокое противоречие в масонском мировоззрении и поведении. Как
христиане, масоны должны были считать крепостных своими «братьями во
Христе». Об этом они много и выспренно ораторствовали на собраниях в
ложах. В порывах «чистосердечия» они признавали зло крепостничества.
Один из самых искренних и бескорыстных масонов С. И. Гамалея в своей
речи к «братьям» проповедывал: «мы никого не щадим», «мучим слуг
и домашних», «ядим и пьем, и не мысля о том, что каждый кусок наш


62

ВВЕДЕНИЕ

напоен кровавым потом или слезами наших братии служащих». Образ
помещика-чужеядца становился даже обычным в моралистической публици­
стике масонов. Так, в журнале М. Невзорова «Друг юношества», издавав­
шемся под руководством Лопухина, печаталось такое воззвание к «господи­
ну, обладающему великими поместьями»: «осмотри весь дом свой, обеги
глазами совести образ жития твоего и рассмотри: не слезы ли человеческие
текут в реках твоей роскоши? не кровью ли разрисованы великолепные
стены твоих чертогов? не из беднейших ли рубищ нагих и голодных кре­
стьян сотканы гобеленовские твои обои? не стон ли и плач разоренных
слышится в твоих оркестрах?»
,
Но и сам автор этой замечательной инвективы требует от обличаемого
магната только: «сделайся вместо восточного сладострастного, гордого и
алчного сатрапа полезным помещиком», «будь благодетельным, милости­
вым, христианином-господином» — не больше. И тот же Гамалея в той же
речи, где говорит о слезах и кровавом поте крепостных, когда ставит во­
прос: «но, может быть, кто скажет: они для того родились, чтобы тебе
служить», то отвечает без колебания: «так, любезные братья, они для того
родились, чтобы тебе служить». Единственное, что советует масон Гамалея
помещику, это—«не утесняй их, извиняй их слабости неумышленные»,
«удерживай их от пороков».
Целостность и устойчивость социального дворянского самосознания у
масонов обнаружились и еще укрепились в эпоху Пугачевского восстания.
Во главе правительственных войск, посланных на усмирение, стоял
гр. П. И. Панин, масон. Среди офицеров под его командой было немало
масонов. Дежурным офицером при Панине состоял масон Поздеез.
Вывод из социально политических потрясений времени сформулировал
тот же Поздеев с предельной лаконичностью: «государь самодер­
жавный, подкрепленный множеством дворян». Многословнее и с претензи­
ей на широкие обобщения рассуждает о самодержавии И. В. Лопухин в
цитированном «Излиянии сердца, чтущего благость единоначалия» (1794).
Лопухин убеждал здесь читателей, что «не можно на земле и во внешно­
сти устроить благоденствие», что при всяком, даже наилучшем, правлении
неизбежны беспорядки, а потому частным людям лучше совсем не мечтать
о перемене правления. Лучшей формой его является монархия, за которую
говорят и «здравый рассудок и свидетельство мудрейших, и опыт наших
веков».
При всем нерасположении к Екатерине, вызываемым отчасти ее гоне­
ниями, русские масоны сочувствовали основному направлению ее социаль­
ной политики.
~
Не могли они не сочувствовать царице и в ее борьбе с французской
революцией.
Русскому
масонству угрозы революции почув­
ствовались раньше 1789 г., как и западному феодально­
му миру. Выше отмечалось усиление реакционных движений в Европе
задолго до революционного взрыва. Это отразилось и в России. Увлече­
ние Сен-Мартеном здесь, как и на Западе, было симптоматично. Револю­
ционному 1789 году предшествовало не только революционное движение в
философии и естествознании, но и в политической практике народов.
Французской революции предшествовала революция американская. Эта
революция отозвалась и в русском обществе. Впечатления борьбы за сво­
боду Соединенных Штатов ложились на души, взволнованные Пугачевским
восстанием (и московским чумным бунтом 1770 г.).


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

63'.

Русские масоны дружно высказывались против французской револю­
ции. Лопухин в «Излиянии сердца, чтущего благость единоначалия»,
обличал поведение Франции, пытающейся осуществить «мечты равенства
и буйной свободы». Для масона А. М. Кутузова (письмо к кн. Трубец­
кому, 1792) Франция — «гнездо цареубийц, ядомешателей, грабителей^
разбойников». Нет нужды выписывать другие подобные высказывания.
Развертывание революционного движения, удары, наносимые француз­
ской революцией не только «второму», дворянскому сословию, но и сосло­
вию «первому», т. е. духовенству,— церкви, христианству, религии,— дали
русскому масонству новые и сильные стимулы борьбы против революции,
против ее антирелигиозных тенденций. Претерпевая гонения Екатерины II,
масоны в самозащиту выдвигали свою антиреволюционную благонадеж­
ность, свой христианизм.
Скрытым упреком Екатерине за покровительство вольтерьянству про­
звучал отзыв митрополита московского Платона, когда ему пришлось,
по требованию царицы, обревизовать и оценить издательскую продукцию
новиковского кружка. Митрополит явно предпочел масонскую литературу
«вольтерьянской» («гнусные и юродивые порождения так называемых эн­
циклопедистов» ).
Здесь, перед лицом общей революционной опасности, намечалось еди­
нение двух церквей: господствующей православной и «внутренней» ма­
сонской.
В полувековой истории русского масонства XVIII в. отношение к не­
му православной иерархии колебалось. В елизаветинское время, когда в ма­
сонстве сказывались сильнее черты рационалистические, русское духовен­
ство в своих проповедях и даже в стихотворных памфлетах изобличало*
масонов, сбивая в одну кучу «скотоподобных, безбожных атеистов, отступ­
ников, раскольников, ариян» — и масонов. В рядовом духовенстве недобро­
желательство к масонам осталось навсегда. Но в верхах столичного
духовенства, петербургского и московского, наблюдалось и иное, прямо
сочувственное отношение. Оно особенно усилилось в 80-х годах, когда
московское масонство, теряя элементы рационализма, все сильнее стало
тяготеть к мистицизму и к православной традиции. Одна памятка-донос
1762 г. называла «Преображенского полка протопопа Андрея яко подозри­
тельного человека, масона». В 1776 г. в московскую ложу «Равенства» был
принят священник церкви в Столешниках. В 1780-х годах был «теоретиче­
ским братом» священник (впоследствии митрополит) М. М. Десницкий.
В 1791 г. в Риге в ложу «Малого Света» был принят священник Григорий
Ефимов. Назывались и другие имена из среды белого и черного духо­
венства.
Заранее можно сказать, что список таких имен невелик. Но существен­
нее то, что масонство сблизилось с православной церковной иерархией по­
литически, идейно. Выше отмечалось смелое сочувствие к масонам со сто­
роны московского митрополита Платона. Добавим, что тот же Платон дал
свое благословение на открытие «Дружеского ученого общества» (октябрь1782 г.). Общество рассылало бесплатно книги по духовным семинариям.
В 1777 г. В. И. Майков пишет «Оду преосвященному Платону—о бес­
смертии души». Масонский журнал «Утренний свет» был посвящен архи­
епископу новгородскому и санктпетербургскому Гавриилу. Многие масоны
соблюдали строго все обряды православной церкви. На Вильгельмсбадском
конгрессе они защищали преимущества православия перед католичеством.
И. В. Лопухин в своих книгах твердо высказывался в пользу «греческой»,.


64

ВВЕДЕНИЕ

т. е. православной, церкви. Масон Ильин усердно посещал московские цер­
кви и составил подробный их реестр.
Еще показательнее вовлечение духовенства в масонскую литературу.
Здесь чрезвычайно выразителен пример иеромонаха, потом архиерея
Аполлоса (в миру А. Д. Байбакова). Аполлос кончил Московскую духов­
ную академию, но слушал лекции и в Московском университете. Он препо­
давал пиитику и риторику в духовной академии и напечатал «Правила
пиитические», первый в России печатный курс теории словесности, ставший
учебником в школах и выдержавший с 1774 по 1826 г. десять изданий.
Это был ученейший иерарх: он написал много трудов — по богословию,
философии, поэтике, педагогике, даже статистике; имена Бейля, Локка,
Ньютона, Коперника, Мопертюи мелькают в его сочинениях. Ему принад­
лежит много произведений стихотворных — оригинальных и переводных.
Показательно, что Аполлос был вовлечен в круг новиковских московских
изданий. Русские масоны очень пропагандировали поэзию Геллерта; и вот,
в университетской типографии Новикова в 1782 г. печатаются «Песни
духовные славнейшего X.* Ф. Геллерта» в стихотворном переложении стар­
ца Аполлоса. В том же 1782 г. «иждивением Н. Новикова и Компании»
издается трактат иеромонаха Аполлоса «Вера, надежда, любовь — учения
богословского состав».
Еще характернее, что Аполлос был романистом-новеллистом. В 1779 г.
было напечатано: «Лишенный зрения Ураний, несчастный государь. Свя­
щенная повесть, сочинил иеромонах Аполлос» (типография Московского
университета). В повести проводится близкая масонству тенденция, что у
всех народов бог один и тот же. В следующем году Аполлос печатает:
«Неразрывный союз двух братьев. Повесть, из любомудрия почерпнутая»
(М., 1780), а еще через три года: «Кто есть истинный друг? Иносказа­
тельное со нравоучением повествование» (М., 1783). Все три повести при­
надлежат к жанру аллегорических романов, широко популярных в XVIII в.
В масонской литературе к этой категории принадлежали романы Херас­
кова «Кадм и Гармония», «Полидор».
Следует при этом в полную меру оценить вступление церковника в
светскую литературу. Участие духовенства в литературе XVIII в. обычно
локализуется в петровском времени и представительствуется именем Фео­
фана Прокоповича. Между тем оно не прерывается и позже. Так, из круга
«Собрания старающихся о переводе иностранных книг» вышло издание:
«Разговоры Лукиана Самосатского, переложенные с греческого языка свя­
щенником Ив. Сидоровским и коллежским регистратором Матвеем Пахо­
мовым» (СПб., 1775 и 1776).
В 1783 г. Екатерина II учредила, по примеру Парижской академии,
Российскую Академию (отдельно от Академии Наук) — для очищения и
обогащения русского языка и русского витийства и стихотворства; из
78 членов этой Академии 19, т. е. четверть всего состава, были предста­
вителями церковной иерархии. Аполлос был членом Российской Ака­
демии.
Характерно при этом* что виднейшие из церковных писателей сбли­
жались с масонством. В начале 80-х годов намечался между ними некото­
рый блок. Он мог бы укрепиться, но начатые Екатериной II преследова­
ния масонов оборвали начавшееся сближение.


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

65

5
Как мы видели, масонское движение было необычайно многолюдно.
Внутри обширных периодов своего развития, в общении и борении с
разнородными общественными и идеологическими группировками масон­
ство раскрыло большую сложность своей идейной жизни, внутренние
противоречия и антагонизмы. В русском масонстве имелись и прогрессив­
ные элементы. Их необходимо учесть.
Особо следует сказать о Н. И. Новикове. Известно, что он долго ко­
лебался, вступать ли в масонство; в орден он был вовлечен по настоянию
друзей, ценивших в нем крупную силу. Вступая в масоны, Новиков ставил
условием: «чтобы мне открыть три первые градусы наперед, и ежели я
найду что противное совести, то чтобы меня не считать в числе масонов».
По вступлении в число братьев Новиков находил, что в елагинских ложах
«в собраниях почти играли масонством, как игрушкой, ужинали и весели­
лись». Более удовлетворила его, на время, система Рейхеля: «тут было все
обращено на нравственность и самопознание». А Новикова в масонстве
увлекала именно проблема морального самоусовершенствования. Правда,
позднее, с поворотом московских масонов к розенкрейцерству, стали возра­
стать тяготения Новикова к мистике; недостаток естественно-научного об­
разования облегчил увлечение «герметическими» науками. В этом раскры­
лась подлинная драма идейных исканий великого деятеля русского про­
свещения. Но Новиков никогда не отказывался от служения науке, просве­
щению, гуманизму. Об этом хорошо напоминает А. Н. Веселовский:
«в «Словаре российских писателей» Вольтер назван славным европейским
писателем, и наряду с ним поставлены Дидро, Локк, Руссо, Шекспир...
«Утренний свет» старается воспитывать вкус читателей искусным подбо­
ром произведений древних и новых европейских авторов и передает из
«Персидских писем» Монтескье одну из лучших «утопий» XVIII в., притчу
о Троглодитах (Утренний свет, ч. IV), прославляющую гражданские до­
блести, дух братства и солидарности в воображаемой «аравийской» респуб­
лике. В «Московском издании» 1781 г. переведена из Энциклопедии статья
о философе; в «разговоре Аспазии с Аристиппом» требуется для женщин
одинаковое воспитание с мужчинами; «Покоящийся трудолюбец» высказы­
вается за свободу печати, против крестьянского рабства».
К характеристике, данной Веселовским, можно было бы многое доба­
вить. Широко организованная Новиковым в 1787 г. борьба с народным
голодом — высокая общественная заслуга писателя-масона. Необходимо
помнить, что новиковское издательство, печатая масонские книги, издавало
также множество книг иного типа, иногда прямо антагонистических масон­
ству. Именно в разгар масонской деятельности Новиков предпринял в
1788—1790 гг. замечательное издание: «Магазин натуральной истории,
физики и химии, или новое собрание материй, принадлежащих к сим трем
наукам»; вышло десять частей, заключавших в себе свыше четырех тысяч
страниц статей (переводных) по естествознанию. У Новикова в 1783 г.
был напечатан «Дух Бюффона». Сохранив в идейной борьбе свою рели­
гиозность и еще усилив ее в общении с мартинистами в 80-е годы, Нови­
ков, однако, сберег и уважение к свободной критике. В 1785 г. в своем
масонском журнале «Покоящийся трудолюбец» Новиков дает отповедь фа­
натикам и пустосвятам, нападающим на философию и науку и кричащим,
что «ныне все, будучи напоены Вольтеровым духом, никаких мыслей не
имеют о набожности». «Они, рассеивая в народе худые мнения о мужах^
5

История русской литературы, том IY


66

ВВЕДЕНИЕ

которым просвещенные веки одолжены вечной благодарностью, хотят, что­
бы все люди были подобными им пустосвятами. Кто бы ни был Вольтер,
хотя, впрочем, и он в некоторых случаях неизвинителен, при всем том он
один гораздо был полезнее для общества, нежели все полчище пусто­
святов».
В этом твердом и достойном заявлении сказались не только личное
уважение Новикова к историческому значению Вольтера, но и давние сбли­
жения русского масонства с вольтерьянством. В ложе «Урания» участво­
вали, например, бывшие лейпцигские студенты Радищев, Рубановский, Челищев и поклонники Вольтера Бибиков и Волков. Масон Ф. И. ДмитриевМамонов напечатал в 1769 г. аллегорию «Дворянин-философ», близкую
вариацию к «Микромегасу» Вольтера. Среди русских переводчиков Воль­
тера много масонов: А. Р. Воронцов, А. П. Сумароков, Ал. Спиридов,
М. М. Херасков, Е. В. Рознотовский. Переводы из Вольтера нередко пере­
водчиками посвящались масонам: гр. 3. Г. Чернышеву, О. П. Козодавлеву, И. И. Михельсону. В учрежденном Екатериной II «Собрании стараю­
щихся о переводе иностранных книг» немало переводили из Вольтера и
энциклопедистов, а среди членов Собрания было много тогдашних или
будущих масонов: Гамалея, Кутузов, Левшин и др. Будущий масон, поэт
И. Ф. Богданович в журнале «Невинное упражнение» перевел поэму Воль­
тера «На разрушение Лиссабона», перевел и его комедию «Нанина, или
побежденный предрассудок». Трагедия Вольтера «Брут» и его же «Сати­
рические и философские сочинения» (в том числе «Похвала разуму») на­
печатаны «иждивением Н. Новикова и Компании» в Москве в 1783 и
1784 гг.
В вольтерьянстве (употребляя это выражение как собирательное для
обозначения сходных явлений в просветительском движении вообще) рус­
ских масонов привлекала критика церковников, религиозных суеверий,
шарлатанства, лицемерия, нетерпимости и фанатизма и т. п. Масоны так­
же сочувствовали Вольтеру в изображении идеального монарха — просве­
щенного, внимающего советам «философов» (в поэме «Генриада», в траге­
диях и др.). Чутко улавливали масоны и совсем иные черты воззрений
Вольтера — проповедь сохранения религии для народных масс как «узды»,
разделения общества на две группы: «образованных и богатых» и неиму­
щих, обязанных работать, полемику против атеистов и материалистов, про­
тив Гельвеция и Гольбаха. Постепенно отслаивался Вольтер удобный и
отводился Вольтер воинствующий, революционный — с его ненавистью к
абсолютизму, к феодальной аристократии; наконец — к церкви как госу­
дарственному установлению.
Пересмотр вольтерьянства, борьба с Вольтером обострились по­
сле 1789 г., так же как и критика Руссо. Но следует помнить, что рань­
ше наши масоны многообразно проявляли свой интерес к Руссо и рус­
соизму.
Переводы из Руссо становятся часты в конце 60 — начале 70-х годов.
Некоторые переводы принадлежат масонам. Русских масонов подкупала в
Руссо проповедь освобождения «чувства», «сердца» от уз «рассудка»,
борьба с городской цивилизацией в пользу жизни на лоне природы, лю­
бовь к этой природе, учение о воспитании вне церковности и обрядности,
культ «чувствительности» и т. п.
Здесь были элементы прогрессивные; они были восприняты масон­
ством и введены в художественную литературу. Но и здесь, как и с воль­
терьянством, как и с деизмом, масонство с руссоизмом обошлось в соответ-


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

57

ствии с теми границами и пределами, в каких вообще двигалась масонская
мысль.
Учение о причинах неравенства людей, о собственности как источнике
социального зла, о резких имущественных различиях, обусловливаемых
монархической и аристократической формой правления, призывы к
равенству и ломке существующего порядка, проповедь демократизма, все
то, что наиболее смело сформулировано в «Общественном договоре»,— все
это или не воспринималось, или отвергалось масонством. И. В. Лопухин,
в молодости поклонник Руссо, поставивший ему памятник в своем поместье,
. потом резко полемизировал с «Общественным договором» в своем «Заме­
чании на известную книгу Руссову» (1805). Здесь Лопухин словно спорит
с радищевской одой «Вольность».
Этим, однако, не устраняются некоторые соприкосновения социальных
воззрений и переживаний Лопухина с Руссо и с другими европейскими
гуманистами-просветителями. Лопухин выгодно отличается не только от
крепостника-масона Поздеева, но и от более просвещенного масона М. М
Щербатова. В суровую щербатовскую программу входили и смертная
казнь, и преследования раскольников, и другие репрессии.
Лопухин держался противоположных взглядов. . Здесь сказались и
личный мягкий характер, и особенности масонского гуманизма и терпимо­
сти. В Уголовной палате, где служил Лопухин, он имел много случаев про­
явить свое мягкосердечие и гуманность. Об этом он рассказывает в своих
«Записках». Велики были его усилия на практике смягчить ужасные те­
лесные наказания, тогда практиковавшиеся. Характерны также его принци­
пиальные взгляды в области уголовной политики. Его общим правилом
было, чтобы «невинный не был осужден», а виновный понес наказание
«сколько можно умеренное». Вслед за «Наказом» Екатерины он рассуж­
дал: «Может ли быть правило мудрее и справедливее того, что лучше оста­
вить без наказания многих виноватых, нежели одного невинного осудить,
и случаи преступлений, коих совершенно доказать не можно, предоставлять
правосудию всевидящего?» «Мщение, как зверское свойство тиранства, ни
одною каплею не должно вливаться в наказания. Вся их цель должна быть
исправление наказуемого и пример для отвращения преступлений». Сле­
дует в полную меру оценить одну коротенькую фразу в «Записках» Лопу­
хина: «говорили, что я развожу злодеев и воров».
Обличения у Лопухина практики русских судов напоминают описания
злоупотреблений и жестокости чиновников уголовной палаты у Радищева
в «Путешествии» (глава «Зайцево»).
И. В. Лопухин был плодовитым и очень типичным масонским публи­
цистом. Именно поэтому приходится часто ссылаться на его сочинения.
Из его высказываний мы вновь и вновь убеждаемся в наличии неодолимо
тесных пределов и границ, в какие заключена масонская прогрессивность.
Но она все же имелась. Ее ограниченность обнажалась в теоретиче­
ских — философских, политических, социальных — суждениях масонов.
В художественных произведениях, в творчестве образном, всегда много­
значном и суггестивном, эта ограниченность сказывалась и воспринималась
не так остро. Здесь легко возможно было расширительное толкование —
в зависимости от идейной настроенности читателя. В таком случае расши­
рялось и прогрессивное воздействие масонской литературы. Но и са­
ми писатели-масоны именно в художественном творчестве бывали свобод­
нее, смелее, чем в теоретических суждениях. Здесь их «личный опыт» —'


68

ВВЕДЕНИЕ

моральный, бытовой, общественный, а также художественно-литератур­
ный,— становился «шире и глубже опыта их класса», по мудрому слову
Горького о Пушкине.

6
Литературная производительность русского масонства — рукописная и
печатная — огромна.
Из всех группировок русской общественности
XVIII в. масонство было наилучшим образом организовано идеологически.
Изобильные постановления, статуты, уставы и пр. регулировали «рабо­
ты» масонских лож. На масонских собраниях в большом количестве произн4сились публичные речи. Новички проходили целый курс масонского
учения под руководством авторитетных старших братьев. Между братьями
шла оживленная переписка по теоретическим вопросам, огромная доля коей
сбереглась до нашего времени, как и рукописи многих речей и поучений
масонских руководителей. Не менее изобильна печатная традиция масонства:
брошюры, книги, сборники, журналы, художественные произведения.
Без сомнения, из всего наследия художественной русской литературы
XVIII в. трудно выделить спецйфический масонский материал. Вот перед
нами творчество А. П. Сумарокова. Со второй половины 50-х годов и до
кончины (1777) Сумароков был масоном. Таким образом, вся его огром­
ная продукция за двадцать лет формально должна быть признана масон­
ской. Однако его творчество шло в общем движении русской литературы,
театра, журналистики, подчиняясь общей закономерности литературного
развития и чаще всего теряя свою масонскую специфичность.
То же необходимо сказать о столь же обильном и многообразном
творчестве М. М. Хераскова. В его произведениях домасонского периода
уже наличествуют родственные масонству элементы; но и в произведениях
масонского периода видим многое такое, что не имеет специфическом ма-сонской окраски и выводит творчество Хераскова из масонского русла в
широкое течение всей русской национальной литературы.
Выше нам пришлось особо выдвинуть из масонской среды Н. И. Но­
викова, деятельность которого, при всех ее теснейших связях с масонством,
при всех увлечениях розенкрейцерством, высоко поднимается над масон­
скими перегородками в своем просветительном размахе.
Поэтому в дальнейшем изложении будем собирать в общую характери­
стику только те черты литературного творчества, которые более или менее
специфичны для масонства, отвлекая их от целостного творчества отдель­
ных писателей, принадлежавших масонству.
В той культурной столичной дворянской среде, в которой вырастало
масонское движение, западная масонская литература воспринималась пре­
жде всего в подлинниках: на французском, немецком и английском языках.
Характерно, что и оригинальные работы русских масонов иногда писались
и печатались раньше на французском языке и только потом по-русски.
Так, книга И. П. Тургенева «Кто может быть добрым гражданином и вер­
ным подданным» написана и напечатана (в Москве!) по-французски в
1790 г. и только через шесть лет издана по-русски. В Москве печатались
масонские мистические книги и на французском и на немецком языках,
несомненно предназначаясь для распространения за границей. Все крупней­
шие произведения западной масонской и мистической литературы были
переведены на русский язык в XVIII в. Ангел Силезский, Арндт, Я. Беме,
Д. Бэньян, И. Гюйон, Иоанн Масон, Пордеч, Рамзай, Сен-Мартен, Фома
Кемпийский и длинный ряд иных писателей (в том числе и «отцов церк-


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

69

ви») были переведены и напечатаны (иногда и перепечатаны повторными
изданиями) в новиковском московском издательстве. Сюда надо присоеди­
нить то, что печаталось еще в елизаветинское время и позже — в конце
XVIII и начале XIX вв.
Наряду с произведениями теоретическими масоны переводили на рус­
ский язык и множество произведений литературы художественной, возник­
шей в западной масонской среде или близкой к ней по своей идейности.
Выше отмечалось, что «Песни духовные» X. Ф. Геллерта были усвоены
русской литературой в переложениях старца Аполлоса, «иждивением»
новиковского издательства. «Духовные оды» Геллерта (1757) оказались
близки однородным русским произведениям русских авторов масонского
круга — у Сумарокова, В. И. Майкова и др. Усвоены были (в переводе ма­
сона Вас. Левшина, 1787 и др.) «Идиллии» С. Гесснера, близкие русскому
масонству по тяготениям к природе, к «пастушеским нравам» и т. д.,— равно
как и дидактическая поэзия А. Галлера. С таким же усердием осваивалась
поэзия Юнга (в переводах масонов Кутузова и Лопухина), Томсона и
других английских поэтов. Переводились и романы Галлера («Альфред,
король англосаксов», 1788; «Фабий и Катон», 1793), Геллерта («Жизнь
шведской графини», 1792). В эпоху расцвета русского масонства, в 80-х
годах, в Москве усердно издавались переводы романов и поэм Виланда —
его поздней поры, с проповедью добродетели, легкой иронией над челове­
ческими слабостями, хвалами «светлой и тихой радости», с фантастически­
ми сюжетами, наконец, с симпатиями к просвещенному абсолютизму (пере­
воды: «Новый Дон-Кихот», 1782; «Комбаб», 1783; «Агатон», 1783—1784;
«Муэарион, или философы Греции», 1784; «Оберон, царь волшебников»,
1787). Еще раньше (1778) в журнале «Утренний свет» были напечатаны
его «Симпатии» и «Видения мира невинных человеков». Большим успехом
в масонской среде пользовались сентиментальные романы, начиная с Ри­
чардсона, особенно — «Новая Элоиза» Руссо. Сильное влияние оказывал
Фенелон; популярен был Прево. Его знаменитый у русских читателей'
роман «Приключения маркиза Г***, или Жизнь благородного человека,
оставившего свет» был переведен и напечатан масоном И. П. Елагиным
еще в 1750—1760-х годах (переиздан в 1780 и 1793 гг.).
Новейшая драматургия Запада — героизированная классическая траге­
дия с революционной тематикой и идеологией, буржуазная драма типа
Бомарше или Мерсье с ее демократическими тенденциями — не располагала
русских масонов к усвоении? ее произведений в своем литературном репер­
туаре. Однако драматургия типа Вольтера — с критикой церковников, с по­
становкой проблемы идеального монарха-философа — находила отклик в
оригинальном творчестве масонов-писателей. Когда встречалось в запад­
ной литературе подходящее по тенденциям драматическое произведение,
оно усваивалось масонской литературой. Так, тот же трудолюбивый Ела­
гин перевел с немецкого и напечатал в 1771 г. трагедию Браве «Безбож­
ный» (переиздана в 1786 и 1787 гг.). Переводились и переделывались и
западные «слезные драмы».
Учитывалась и особого типа эстетика и теория литературы. Так, из
рассуждений Сен-Мартена усваивались и его высказывания об искусстве
и литературе. Он ставил искусство ниже природы и жизни, но истинная
«натура» по Сен-Мартену — тот высший мир, коего тенью является зем­
ная жизнь. Красота земная есть только отблеск красоты божественной.
Музыка — хвала богу, ее место во храме. Поэты должны воспевать деяния


70

ВВЕДЕНИЕ

и законы верховного существа. Только «пророческая поэзия» есть истин­
ная поОзия. Содержание важнее формы.
Оказывали влияние и эстетические воззрения популярного среди ма­
сонов Юнга, формулированные в его рассуждении «Об оригинальном сочи­
нении» (оно переведено у нас позднее — в 1812 г. священником И. Граци­
анским)— с 'борьбой против французского классицизма, с утвер­
ждением: гений выше правил, с пропагандой изучения двух книг:
книги природы и книги человека.
Под воздействием Сен-Мартена и вообще пиетистических воззрений
на науку и искусство был построен курс эстетико-критических лекций од­
ного из виднейших идеологов московских масонов проф. И. Г. Шварца,
читанный им в Московском университете. Речь шла о «тонкости живописи,
стройности скульптуры, совершенстве архитектуры». У себя на дому в сен­
тябре— декабре 1782 г. Шварц прочел приватный курс «о трех позна­
ниях — любопытном, приятном и полезном», т. е. о познании научном,
художественном и религиозном. «Любопытным познанием названо такое,
которое питает наш разум, но не есть необходимо для пользы вечной,
будущей жизни или спокойствия духа. Любопытное познание заставляет
нас познавать, например, отчего гром? что такое воздух? каким образом
земля производит растения? и пр. сему подобное. Познание приятное есть
живопись, стихотворство, музыка и тому подобное. Оно удовлетворяет
наш слух, наше зрение и воображением питает наш разум. Познание
полезное есть необходимое для человека. Оно научает нас истинной любви,
молитве и стремлению духа к высшим понятиям». Как и Сен-Мартен, Шварц
подчиняет науку и искусство религии. Только в надежде, что искусство и
литература, должным образом направленные, послужат религии, они допуска­
ются Шварцем в масонский обиход, в частности — в состав воспитания
юношества. Так как мысли, по словам Шварца, «суть источник всех совер­
шенств и несовершенств наших, то для приведения их помощью воображе­
ния в порядок и гармонию нужно, кажется, молодых людей упражнять в
словесных науках, в музыке, в живописи и занимать их гармониею приро­
ды, которая, красотами своими привлекая чувства человеческие, делает их
нежнейшими и удобнейшими к чистой любви, и приводя в приятное вос­
хищение, заставляет примечать действия природы, приводит их в удивле­
ние порядку оной, возвышает их мысли до источника природы и, наконец,
воспламеняет в них чистую любовь к богу».
Любовь к природе, религиозно-этические задания человеческой дея­
тельности, «гармонический» строй душевной жизни — эти начала действи­
тельно отображались в той литературе, которая отбиралась для использо­
вания из западного запаса или создавалась самим русским масонством.
В результате тридцатилетних трудов был создан своеобразный «круг чте­
ний», который мы и называем масонской литературой.

7
Собрания в масонских ложах сопровождались не только «речами» и
«рассуждениями», но также исполнением вокальной музыки на стихотвор­
ные тексты. Поэтому в масонской среде в течение десятков лет было созда
но огромное количество гимнов, хоров и песен ритуального назначения.
Множество их осталось в рукописях. Но не малое количество попало и в
печать. Так, за один только 1784 год в двух частях журнала «Магазин
свободнокаменщический» было напечатано 24 хора и песни. Печатались
такие песни и в других масонских журналах, например, в «Утреннем свете».


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

71

«Вечерней заре», «Покоящемся трудолюбце»; появились и печатные сбор­
ники масонских песен (ср. «Собрание разных песен, ко умилению души
служащих», М(., 1785). Часто это были переводы с иностранных языков.
Образцом являлся немецкий поэт-мистик XVII в. Ангел Силезский (Ио­
ган Шефлер) с его двумя стами «духовных стихотворений», популярных
в Германии не только в XVIII, но и в XIX в. Перевод его стихов (без
имени автора) напечатан был в Москве в 1784 г., в новиковском издании,
под характерным названием: «Райские цветы, помещенные в седми цветни­
ках» (в том же году напечатано и в «Избранной библиотеке», ч. II). Одна­
ко изобильны и самостоятельные русские опыты в том же религиозном
духе. Исходя из готового круга идей и настроений, не претендуя на своеоб­
разие художественной формы, такие стихотворные произведения часто пе­
чатались анонимно как «массовая продукция». Но иногда из толпы без­
вестных масонов-стихотворцев выделялся тот или иной автор, более плодо­
витый, более одаренный или активный. Таков, например, Ф. П. Ключарев,
друг Новикова и Шварца, печатавший свои масонские стихи в журналах
«Вечерняя заря», «Приношение религии», «Ипокрене» и др.; таковы поэ­
тесса Турчанинова, казанский поэт С. А. Москотильников.
Вот одна из типичных песен, напечатанных в «Магазине»:
Мирскую суету оставьте,
Низриньте роскоши кумир,
И нравы ваши здесь исправьте,
Согласных звук внимая лир,
Которы в честь Творца вселенной,
В честь истины его святой,
В сердца смягченны впечатленной.
Сплетают песни с простотой.
Познайте таинства Природы,
Познайте и ее Твооца,
И в краткие сей жизни годы
Старайтесь знать свои сердца... и т. д.

Мирская суета, прельщение роскошью и чинами, исправление нравовг
борьба с пороками, гимны «творцу вселенной», познание таинств природы,
самопознание, братское единение — вот мотивы этой песни, характерные
для масонской ритуальной лирики. Познание бога через природу и непо­
средственное, мистическое общение с божеством было предметом рассуж­
дений и в теоретических трактатах масонов. Так, Лопухин горячо говорит
о «святом навыке вез деприсутствия божия», который всемерно следует вое
питывать в б|ратьях-масонах.
Устойчивым (и настойчивым) мотивом масонской лирики является
самопознание, воспитание «внутреннего человека».
Покрыты мраком, развлеченны,
О чувства! миром ослепленны,
Сберитесь купно внутрь меня,
Мне нужно ныне знать себя.

В соответствии с уклоном в религиозность перестраивается вся мораль
и эмоциональность. Своеобразную трактовку в масонской поэзии получает
мотив любви. Любовь трактуется не как плотская страсть, а как религиоз­
ное, христианизированное чувство. В одной масонской песне говорится:

_

Любовь — душа всея природы,
Теки сердца в нас воспалить,
Из плена в царствие свободы
Одна ты можешь возвратить.

„


ВВЕДЕНИЕ

72

О христианской любви к ближним говорит масонский поэт Ключарев
в стихотворении «Размышление»:
Коль малознающие мы в таинствах любви!
Лишь чувствием ее ты сердце оживи,—

— и словно чудо совершится:
Ты узришь ада в рай пресветлый превращенье.
Мрак ненавиденья и подозренья чад,
И горькой зависти мертвящий душу яд
Преобразятся в свет, неизреченну сладость...
И Т. Д.

Мысль поэтов-масонов постоянно возвращается к загробной жизни —
в сопоставлениях с бренной жизнью земной. Размышления о неизбежной
для всех смерти навевают масону мысль о своеобразном равенстве людей.
Но и в земной жизни, в религиозно-нравственных отношениях людей,
братьям-масонам мыслилось тоже некое моральное равенство:
Не будь породой здесь тщеславен.
Ни пышностью своих чинов,
У нас и царь со всеми равен,
И нет ласкающих рабов.
Сердец масонских не прельщает
Ни самый блеск земных царей,
Нас добродетель украшает
Превыше гордых всех властей!

Отсюда мысль поэта-масона приближалась к роковому вопросу о кре­
постных. Возникало некое заболевание совести. Оно отобразилось в стихо­
творении одной поэтессы:
Для нашей роскоши, для прихоти своей
Мы мучим, не стыдясь, подобных нам людей;
С презреньем некоим на их труды взираем,
Гордяся леностью, их силы изнуряем;
Не помним и того, что на один конец
Равно готовит всех, и нас и их, творец...
Неужто будет век одна для них чреда?
...Не может быть того! Творец сие исправит,
Унизит гордость в нас, их выше нас поставит.

Защищая свое авторитарное мировоззрение, а с ним и социальные
привилегии, масоны нередко от самообличений переходили к обличению,
к нападению на врагов. Одним из таких врагов был вольнодумец, материа­
лист, атеист. При открытии ложи певались такие стихи:
Беги от нас, злой вольнодумец,
Распутный, мест сих удались!
Беги, неистовый безумец,
Безбожник адский, здесь не зрись.

Охарактеризованная выше обрядовая, ритуальная лирика масонства
охватывает довольно обширный круг тем религиозного, морального, соци­
ального содержания. Нетрудно убедиться, что основное в этой тематике
глубоко традиционно и черпалось оно из общего фонда христианской поэ­
зии—богослужебной, житийной, проповеднической и иной.
'
Имеются достаточные основания сближать масонские песни и хоры с
традицией старого русского духовного стиха. Но не менее оснований утвер­
ждать, что масонская поэзия сама оказала влияние на развитие новейшего
русского духовного стиха — сектантского. Когда в конце XVIII в. образова*


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

7$

лась секта «духоносцев», то на собраниях ее читалось сочинение Лопухина
«О внутренней церкви»; под влиянием этой масонской книги написано со­
чинение главаря «духоносцев» Котельникова «Воззвание к человекам о по­
следовании внутреннему влечению духа Христова». Впрочем, верность рус­
ского масонства основам православия отозвалась на том, что масонская
религиозная поэзия имела успех и в православных кругах. Масонский гимн
«Коль славен наш Господь в Сионе», написанный Херасковым, был совер­
шенно освоен в этих кругах. Стихотворная религиозная поэзия, склады­
вавшаяся в православных духовных семинариях, печатавшаяся в духовных
журналах, весьма родственна масонской. «Канты», печатавшиеся в сборни­
ке православной алтайской миссии в XIX в. и распространявшиеся среди
русского духовенства и монашества и в прицерковной среде, очень близки
сборникам масонских хоров и песен, издававшимся в XVIII в.

8
Не выключалась масонская поэзия и из традиций большой русской
литературы XVIII в. Еще у Кантемира читаем «Песнь I. Противу безбож­
ных», где поэт убеждает: «Тщетную мудрость мира вы оставьте, злы
богоборцы!.. Признайте бога, иже управляет тварь всю, своими созданну
руками»; далее следует изображение природы, знаменующей величие
творца. «Песнь II. О надежде на бога» приглашает человека положиться
на благой промысел «властелина мира». У Тредиаковского встречаем оду
«На непостоянство мира».
Когда позднее Сумароков пишет цикл своих «духовных од» и потом
издает целый сборник под названием «Некоторые духовные сочинения»
(1774), то здесь одинаково легко улавливаются и масонские мотивы, и об­
щие черты традиционной русской «духовной» поэзии XVIII в. Сам Сума­
роков живо ощущал свою масонскую принадлежность. В одной из его пе­
сен находим такую декларацию-апологию:
Кто хулит франмасонов
За тайный их устав,
Что те не чтут законов.
Своих держатся прав:
Когда бы ты спросился
Как верен франмасон.
В котором он родился,
Тот держит и закон...
...Любить людой как должно,
И бедным помогать,
И сколько где возможно
Беды им отвращать.
Словом тебе сказати,
Он честный человек,'
А тайну их спознати,
Нельзя тебе во век.

В 1777 г. В. Майков, уже в то время масон, создал цикл философскорелигиозных од, родственных масонскому мировоззрению: «Ода преосвя­
щенному Платону — о бессмертии души и рассуждении бесконечных наших
желаний», «Ода ищущим мудрости», «Ода счастье».
Что касается Хераскова, то в 70—80-х годах он становится ведущим
писателем в масонском кругу. Им создается цикл лирических произведе­
ний, поэмы крупного идеологического значения, драматические произведе­
ния, наконец,— романы большой популярности и влияния.


74

ВВЕДЕНИЕ

Но следует отметить, что и в произведениях более ранних, 50—60-х
годов, когда Херасков еще не вступил в масонский орден, в его творчестве
уже накоплялся идеологический и эмоциональный материал, родственный
масонской настроенности. Подобно Сумарокову, Херасков стоял на высо­
ком уровне культуры как художественной, так и философской и политиче­
ской. Он воспринял в свое сознание многие элементы просветительного
движения своего времени, элементы «вольтерьянского» свободомыслия, по­
литического либерализма, оппозиции к церковникам, социального гуманиз­
ма. Его творчество насыщено идейностью. И когда он, выпуская в 1767 г.
сборник своих стихов, дал ему название «философические песни», то он
имел на это свои права. Его культура, как и его дарования, ставила его в
первый ряд деятелей русской национальной литературы XVIII в.
Однако и Херасков, как и многие другие крупные деятели масонства,
оказался в плену тех социально-политических сил, которые ставили русско­
му масонству непреодолимые ограничения. Это суживало размах его мысли
и творчества. «Философические песни» в другом издании были переимено­
ваны в «Оды нравоучительные», и это точнее определило их идейный
характер. Философия присутствовала в поэзии Хераскова и поднимала ее
выше уровня средней тогдашней литературы. Но философия эта была мо­
рально-религиозная. Еще до принятия в масонство Херасков свободно и
убежденно вступал в круг традиционного христианского мировоззрения.
И это характерно отобразилось на его литературной деятельности.
В 1764 г. он издает стихотворный цикл: «Мысли, выбранные из «Эккле­
зиаста», и три начальные главы из «Премудростей Соломоновых»,— прав­
да, являющийся переводом из Вольтера (переизданы в 1779 и 1785 гг.).
Позднее, в 1782 г., он анонимно печатает девять своих духовных стихотво­
рений под характерным заглавием: «Утешение грешных» (в 1784 г. его
собрат по масонству И. В. Лопухин перепечатывает эти стихи в «Избран­
ной библиотеке для христианского чтения»). Стихи предназначались для
пения на масонских собраниях. Херасков создает целый цикл «нравоучи­
тельных од»,— и следует выделить своеобразие этого жанра; он был устой­
чив в масонской литературе и противополагался оде хвалебной, торже­
ственной, викториальной.
В разработке жанра духовной, нравоучительной, философической оды
участвовали и Сумароков, и В. И. Майков, и Херасков, и др. Скоро опре­
делился и круг образов, эмоций, тематики этого жанра; впрочем, многое
было взято готовым из русской традиции времен кантемировских и еще бо­
лее ранних, а также — из западного фонда пиетической лирики.
Как и многим писателям-масонам, Хераскову свойственно глубокое,
интимное восприятие природы. Иногда он как-будто перепевает в этом кру­
ге мотивы ломоносовской лирики природы, но ему чужд пафос натурали­
ста, познающего «натуру» в ее автономной жизни. Для Хераскова приро­
да — отображение бога, через творение он познает творца.
Наблюдая природу, поэт стоит как бы «на пороге двойного бытия»:
И в мире мир другой живет!
В восторге нисхожу на землю.
Древа, луга, поля объемлю,
К источникам склоняю слух,
В них чувствую — и жизнь, и дух!

Перед масоном стояла проблема борьбы с греховностью, «внутреннего
делания».


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

75

Разрешение этой проблемы в личной жизни масона иногда бывало ис­
полнено огромных и болезненных напряжений. Здесь бывали возможны
целые душевные драмы.
В стихах Хераскова на темы самосовершенствования много родствен­
ного не Только масонской ритуальной песенной лирике, но и старым рус­
ским «духовным стихам» и позднейшим сектантским песням. Но Херасков
был не только мистиком и моралистом, он был энергичным общественни­
ком. Он стремился связать с проблемами социальной и политической жиз­
ни свои эпические художественные произведения — поэмы и романы.
Впрочем, жизнь откликнулась и в лирике Хераскова.
В нравоучительной оде «Знатная порода» он раскрывает излюбленную
в масонской (и общей либеральной) публицистике тему о знатности про­
исхождения и личных заслугах:
Не славь высокую породу,
Коль нет рассудка, ни наук;
Какая польза в том народу,
Что ты мужей великих внук?.

И поэт находит достойные слова и мысли, чтобы определить подлин­
ную «знатность»:
Будь мужествен ты в ратном поле,
В дни мирны — добрый гражданин;
Не чином украшайся боле,
Собою украшай свой чин.
В суде разумным будь судьею,
Храни во нравах простоту:
Пленюся славою твоею,
И знатным я тебя почту.

Оппозиция чванному и жадному до привилегий вельможеству — черта,
характерная для всего русского масонства. Она сказалась и на масонской
новеллистике (ср. нравоучительную басню В. И. Майкова «Конь знатной
породы»).
Смущенная совесть масона ставила и социальную проблему о богатых
и бедных. У Хераскова имеется ода «Богатство». Она начинается смелым
обращением: «Внемлите, нищи и убоги!» И читатель нашего времени ждет
резкого противопоставления бедных и богатых — в защиту бедных и в от­
рицание богатства. Но ода лукава. Исконная вражда и борьба между бо­
гатым и бедным снимается в ней с обсуждения софизмом, будто жизнь ни­
щего и убогого приятнее и спокойнее, чем богатого, «коль нечего ему
терять». Правда, в той же оде имеется одна особенная строфа:
Хоть вещи все на свете тлеют.
Но та отрада в жизни нам:
О бедных бедные жалеют,
Желают смерти богачам.

А в соседней оде «Злато», парной к оде «Богатство», Херасков отка­
зывается и от того софизма, будто бедному живется спокойнее и счастли­
вее, чем богатому:
Имущий злато в век робеет,
Боится ближних и всего;
Но тот, кто злата не имеет.
Еще несчастнее того.


76

ВВЕДЕНИЕ

Как же после этого быть?—Этот вопрос в социальном порядке не
разрешается, и тут вступает в силу его религиозно-моралистическое реше­
ние: «добродетельный благочестивый муж и в цепях свободен, а злой и в
чертогах и во славе раб» (А. Лабзин). И здесь вновь обнажается глубо­
чайшая фальшь масонской доктрины. Эта фальшь становилась очевидной
наиболее искренним масонам, которые осмеливались взглянуть на вещи
«глазами совести» (М. Невзоров).

9
Религиозно-моральная лирическая поэзия была самым популярным,,
самым распространенным жанром в масонской среде. Она не только удо­
влетворяла чисто эстетическим потребностям — она несла обрядовую, ри­
туальную функцию. Масонская лирика культивировала несколько поэтиче­
ских жанров: гимн, оду, хор, песню. Но весь круг идей и эмоций, волно­
вавших масонство, был охвачен масонской лирикой, и русское масонство, при
богатстве его культурных и литературных сил, при большой активности в
пропаганде, стремилось подчинить себе и другие большие литературные
формы. В них оно сумело досказать многое, чего не успевало выразить в
лирических жанрах.
В годы бурного роста масонского движения, т. е. в 70-е годы, Херас­
ков много работал над созданием прославленной поэмы «Россияда» (напе­
чатана в 1779 г.), в которой явственно звучат религиозные мотивы.
В «Россияде», помимо этих мотивов, захватывали масонов и иные, род­
ственные им: мотив патриотический, освобождение родины от монгольского
ига; мотив гражданский, государь, внимающий мудрым советникам (совет
бояр, где независимый во мнениях советник изобличает льстеца, склоняю­
щего царя к самовластию) — эти мотивы не менее близки и дороги
передовому масонству. Они отзовутся и в масонской новеллистике.
Peлигиoзнo-миcfичecкиe и моральные тенденции усилены в другой,
позднейшей поэме Хераскова «Владимир» (напечатана в 1785 г.). Самый
выбор темы свидетельствует об этом: «христианское просвещение Влади­
мира, России просветителя, нареченного равноапостольным». Впрочем,
автор меньше всего заботится о воссоздании в поэме исторических обстоя­
тельств принятия христианства на Руси. Он пользуется исторической темой
для религиозно-нравственного иносказания. В предисловии к третьему из­
данию поэмы (1809) Херасков пишет: «Ежели кто будет иметь охоту про­
честь моего «Владимира», тому советую, наипаче юношеству, читать оную
не как обыкновенное эпическое творение, где по большей части битвы, ры­
царские подвиги и чудесности воспеваются; но читать, как странствование
внимательного человека путем истины, на котором сретается он с мирскими
соблазнами, подвергается многим искушениям, впадает в мраки сомнения,
борется со врожденными страстями своими, наконец преодолевает сам себя,
находит стезю правды и, достигнув просвещения, возрождается». В основу
поэмы положена идея нравственного возрождения человека под влиянием
христианства. При этом «Внутреннее богослужение» противополагается
«внешней церкви», официальной церковности.
Следует обратить внимание на аллегоризм, иносказательность поэмы
«Владимир». Эта особенность произведения еще более сближает его с ма­
сонством. Вся масонская обрядность проникнута аллегоризмом, символи­
кой. В этой обрядности многое символизирует «обращение», «возрождение»,


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

77

«странствие» человека на пути к богу. Под «малым стадом у пастыря» поэмы
можно было легко ^подразумевать масонское братство. Герой поэмы князь
Владимир, проходит ступени богопознания, как их проходили и масоны,— от
низших степеней к высшим. Вот почему необходимо считать поэму Хеоаскова одним из наиболее декларативных документов масонской художе­
ственной литературы.
Иносказательность, аллегоризм, символика присущи и другим, сказоч­
ным поэмам Хераскова: «Пилигримы, или искатели счастья» (1795), «Бахариана». И здесь аллегорически изображается «странствование» души, ее
заблуждения и, наконец,— обретение покоя в религиозно-мистическом со­
зерцании. В «Бахариане» Неизвестный (герой поэмы-сказки), плывущий
в лодке,— это человек в житейском море; злая волшебница с ее прельще­
ниями — страсти; красавица Феллана — непорочность. Найти эту Фелла­
ну можно только с помощью истинного (разумей — масонского) просвеще­
ния. Следует отметить жанровое своеобразие этих двух поэм: здесь совме­
щаются мистическая патетика и юмор, сказочная фантастика и религиоз­
ная символика.
Самое название поэмы «Пилигримы» приводит нас еще к одному сбли­
жению русской масонской литературы с западной литературой. На Запа­
де были изобильны аллегорические поэмы и романы с давних времен и
особенно в XVIII в. Многие из них переводились на русский язык. Сре­
ди переведенных для нас здесь особенно любопытны аллегорические про­
изведения с темой «странствия», например, «Путешествие добродетели»
(«Утренний свет», 1777), «Таинственное путешествие в остров добродете­
ли» (М., 1781), «Чудные приключения шести принцесс Вавилонских и на­
граждение их в храме добродетели, где изображается в иносказательном
смысле жизнь человеческая» (М., 1791). Такие произведения помогают
осмыслить закономерность появления аллегорических произведений Хера­
скова в особом кругу общеевропейского литературного и общественного
движения,— того, в котором вращалось и русское масонство. В этом кру­
гу религиозной, пиетистической, мистической литературы большой славой
в XVIII в. пользовалась поэма английского проповедника-мистика XVII в.
Джона Беньяна: «Странствие пилигрима» (1678 и 1684). Аллегоризм ярко
выражен в этой поэме; персонажи — Уступчивый, Убежденный, Верующий;
олицетворения — Отчаяние, Лицемерие, Невежество, Добродетели. Герой
поэмы, неся на плечах бремя греха, странствует по узкому пути спасения,
руководимый Евангелием. Характерно, что наряду с высокими мистико­
моралистическими материями в поэме Беньяна дается простор и юмору.
Перевод этой поэмы, под заглавием «Любопытнее и достопримечательное
путешествие христианина», был напечатан в Москве в 1782 г.— за три
года до поэмы Хераскова «Владимир» и задолго до его поэмы «Пилигри­
мы». Следует признать прямую связь «Странствия» Беньяна с масонскими
поэмами Хераскова, как и с группой русских и переводных «странствий »,
появившихся в 70—80-х годах. Среди них некоторою известностью пользо­
вались поэмы Семена Боброва: «Таврида» и «Древняя ночь вселенной»,
тоже аллегорические, тоже с темой о скитаниях в поисках истины. «Глав­
нейшим предметом» поэмы «Древняя ночь» является «истина бессмертия
души» — тема, постоянно занимавшая масонов.
О Беньяне же надо досказать, что его «Странствие» эпизодически
захватило и внимание Пушкина, конечно, без увлечения мистикой авто­
ра,— в 1835 г. Пушкин переложил в стихи начало первой части поэмы
Беньяна.


78

ВВЕДЕНИЕ

10
В 1782 г. был издан Херасковым (анонимно, якобы в переводе с араб­
ского) роман «Золотой прут». Здесь в форме восточной легенды, опять
аллегорически изображаются странствия души и обретение ею истины
(мистической, масонской). С этим романом мы вступаем в новую область
масонской литературы: новеллистику.
Как отмечалось выше, масонские круги освоили большое количество
произведений западной романистики. И здесь надо постоянно помнить, что
в состав чтения и усвоения входили не только переводы, но и оригинальные
тексты на языках французском, немецком, английском. Однако и перевод­
ная романическая литература была изобильна. Здесь были и Вольтер, и
Руссо, и Монтескье («Персидские письма»), и Фенелон, и Прево, и Ричард­
сон, и Галлер, и Виланд, и Террасой, и многие другие крупные и меньшие
романисты. Не все пользовались одинаковым почетом и вниманием. Воль­
тер и Руссо принимались, как выше указано, с ограничениями. Но кри­
тика «жрецов», «волхвов», церковников, суеверий и фанатизма, а также
деспотизма у Вольтера и Монтескье, постановка проблемы воспитания в
«Эмиле» Руссо нашли живой отклик в масонстве.
«Властителем дум» долгие годы и десятилетия оставался Фенелон.
Критика городской жизни с ее приобретательством, призывы к возвраще­
нию на лоно природы, идиллии пастушеской и земледельческой жизни, про­
поведь морально-религиозного воспитания — обеспечили «Телемаку» мно­
гочисленные русские переводы и подражания. Насчитывают до десяти пе­
реводов романа Фенелона в XVIII в.; любопытно, что ко времени расцве­
та масонской литературы относится большое количество переводов «Теле­
мака» (1782, 1786, 1788). Переводились и другие произведения Фенелона;
его «Диалоги мертвых» создали целый устойчивый жанр в русской лите­
ратуре. В масонской среде высоко ценилось рассуждение Фенелона «О вос­
питании девиц» (третье издание перевода выпущено университетской типо­
графией Новикова в 1788 г.). В 1787 г. новиковское издательство напеча­
тало «Краткое описание жизней древних философов, с присовокуплением
отборнейших их мнений, систем и нравоучений; сочинено г. Фенелоном,
архиепископом Камбрийским»; любопытно, что перевод сделан Евгением
Болховитиновым, будущим митрополитом.
Под знаком Фенелона прошло все романическое творчество Хераско­
ва, виднейшего представителя масонской новеллистики, — а именно три
его романа: «Нума, или процветающий Рим» (1768), «Кадм и Гармония»
(1786) и «Полидор, сын Кадма и Гармонии» (1794). Романы растянулись
почти на тридцать лет и отобразили идеологическую эволюцию автора:
слева направо, от деизма и либерализма к мистицизму и консерватизму.
Впрочем, резкого перелома или кризиса не было, и уже в первом романе
(до вступления в масонский орден) Херасков обнаружил многие тенден­
ции, обострившиеся позднее. Зато и в двух позднейших романах автормасон сберег некоторые черты свободных воззрений, критики, гуманизма.
Все три романа принадлежат к типу тогдашних «политических» рома­
нов (Staatsromane), ставивших проблемы государственной власти и ее
форм: абсолютистской, аристократической, демократической, проблемы
взаимоотношений политических и социальных сил — вельможества, народа,
духовенства. Затрагивались такие явления,^как рабство, народные восста
ния. Настойчиво выдвигалась проблема идеального устроения человеческого
общества, предлагались социально-политические утопии.


МАСОНСКАЯ ЛИТЕ РАТУГА

7^

В истолкование своего первого романа («Нума») Херасков писал:
«ежели нет благополучных обществ на земле, то пусть они хотя в книгах
находятся и утешают наши мысли тем, что и мы со временем можем учи­
ниться счастливыми». Он сам называл свой роман «Утопией» и тем са­
мым включил его (как и позднейшую дилогию о Кадме и Гармонии) в
группу популярных в XVIII в. утопических романов и рассуждений. Здесь
на первом месте следует назвать «Утопию» Томаса Мора (1516), именно
в XVIII в. получившую новую силу и влияние. В русской литературе ее
переводы появились в разгар масонского движения (1789 и 1790 гг.), но
культурные русские люди знали «Утопию» давно — или в английском под­
линнике, или во французском переводе, или в многочисленных пересказах и
подражаниях. Внимание и сочувствие масонов могла привлекать в «Уто­
пии» критика злоупотреблений королевской власти и поиски компромисса
между религией и разумом. Но влияние «Утопии» не могло быть велико
в масонской среде, в силу смелости коммунистических воззрений Т. Мора,
его отрицания частной собственности. Только отвращать могла масонов
тенденция Мора сосредоточить жизнь и труд в городе, организовать зем­
леделие как общую трудовую повинность граждан, построить на естество­
знании образование утопийцев.
Кроме «Похождений Телемака» Фенелона, большим успехом пользо­
валось «Путешествие Кира» известного масона шотландца Рамзея, много­
кратно переведенное у нас (1763, 1765, 1785), «Жизнь Сифа, царя Еги­
петского» Террасона (перевод Д. И. Фонвизина, изданный в 1762—1768,
П изд.— 1787—1788), Гольберга «Подземное путешествие» (1762), Гал­
лера «Плоды трудов прозаических сочинений» — с изображением «само­
властного в государстве единоначалия» и «аристократического, или властию законов ограниченного, в государстве правления» (1783—1784, 1793).
А. А. Нартовым, впоследствии розенкрейцером, было переведено с фран­
цузского и издано в 1766 г. еще одно подобное произведение: «Спокойствие
Кирово».
В тоне этих умеренных западноевропейских утопий слагались в рус­
ской масонской среде романы Хераскова, «Путешествие в землю Офирскую» масона-публициста и историка кн. М. М. Щербатова (около 1784 г.),
«Новейшее путешествие» масона В. А. Левшина (1784).
Задачей своего первого политического романа Херасков ставил изоб­
ражение процветания общества под управлением мудрого и добродетель­
ного монарха.
Когда Херасков писал «Нуму», он еще не вступал в масонский орден.
Вместе со всем передовым дворянским обществом он переживал подъем про­
грессивных настроений в первые годы царствования Екатерины II, в эпо­
ху Комиссии для составления нового уложения. В «Нуме» отобразился
максимум политического либерализма и религиозного свободомыслия, до
которого поднимались писатели сумароковского круга. Вместе с Сумароко­
вым и В. И. Майковым Херасков потом стал сближаться с масонством, и
одно вступление в масонский орден уже знаменовало передвижение слева
направо.
В масонскую пору Хераскову предстояла дальнейшая эволюция. Она
отобразилась во втором романе: «Кадм и Гармония». И здесь основной за­
дачей ставится изображение идеального царя-мудреца.
Черты «политического», «государственного» романа обеспечивали
«Кадму» живой интерес читателей и прогрессивное влияние. Но роман напи­
сан после Пугачевского восстания, после американской революции, в годы


80

ВВЕДЕНИЕ

перед французской революцией, когда в масонстве обострялась борьба
с атеизмом и материализмом. Все это откликнулось в романе усилением
черт политической умеренности и борьбы с религиозным вольномыслием.
И для автора, и для читателей было очевидно, что роман, с известными
•оговорками, приемлет «существующий строй» русской дворянской мо­
нархии.
В третьем романе: «Полидор, сын Кадма и Гармонии», написанном
после потрясений 1789 г., после катастрофы новиковского движения, охра­
нительные тенденции еще больше усилились. Правда, и здесь Херасков
еще сберегает некоторые черты прогрессивного мировоззрения, но они по­
давляются нахлынувшими иными тенденциями. Истинное счастье для
государства — просвещение и правосудие, «равногласное» и для слабого,
и для сильного. Монарх в своих действиях должен быть ограничен обще­
ственным мнением и законом. Попрежнему Херасков ведет борьбу с суе­
вериями и корыстолюбцами-жрецами, с «нелепыми истуканами» — идола­
ми в храмах. Попрежнему для него «добродетели, а не порода делают лю­
дей почтенными». Попрежнему, отвращаясь от корысти и насилий в совре­
менном мире, Херасков пытается создать картину утопической страны,
где царствует труд, где все пашут землю, где властители показывают на­
роду пример в работах, где отправляется всенародно обряд торжествен­
ного сеяния.
Но последним из трех романов Херасков еще круче повернул своим
фронтом в сторону врага слева. Здесь Херасков, оставаясь в кругу масон­
ских воззрений и настроений, повторяя в образах высказывания масонской
публицистики, включается и в широкий круг русской антиреволюционной
литературы 90-х годов, в поток статей, стихотворений, брошюр и книг —
оригинальных и переводных,— который возник после 1789 г. и развивался
широко в 90-е годы, переплескиваясь и в XIX в. Сам Херасков еще раз,
не в романе, а в поэме «Царь, или спасенный Новгород» (1800), посвя­
щенной Павлу I и оппонирующей трагедии Княжнина «Вадим Новгород­
ский» (1793), высказался в защиту старого режима и против революции.
Это было закономерно, как закономерно было восхваление Екатери­
ны II и у Лопухина тех же лет: после 1789 г. монархия и монархисты
естественно стремились сомкнуться в борьбе с общим врагом.
И опять характерны ранние предвосхищения темы вольнодумца-мя­
тежника в масонской литературе: образ нечестивца Рувада в романе Хера­
скова 1794 г. уже давно, за треть века, был намечен тем же автором в дра­
матической пьесе 1761 г. «Безбожник» (образ Руфина).
Три романа Хераскова — самое крупное, что создано в русской утопи­
ческой романистике масонского круга. Но ими эта романическая литера­
тура не исчерпывается. Сюда относятся безвестная, анонимно напечатан­
ная в Калуге в 1793 г. повесть упомянутого выше масона-поэта Ф. П.
Ключарева: «Испытание честности». Более известна повесть-утопия масо­
на-розенкрейцера В. Левшина: «Новейшее путешествие» («Собеседник
любителей российского слова», 1784). Это — странное двойственное про­
изведение. Близкий Новикову человек, усердный его сотрудник в изда­
тельском деле, переводчик и подражатель Вольтера, Левшин проявляет в
своем «Новейшем путешествии» и религиозное, и политическое вольно­
мыслие, интерес к проблемам научного естествознания (Левшин был пере­
водчиком «Естественной истории» Раффа, 1785; «Словаря натуральной
истории», 1788; «Чудес натуры», 1788). Он проявляет черты рационализ­
ма и деизма. О мироздании он рассуждает так: «Творец миров не создал


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

81

ничего чрезъестественного, ни похожего на волшебство: все действующие
причины имеют основание свое в природе». Житель луны, побывав на
земле, дает жизни людей отрицательную, сатирическую характеристику:
«Зависть, злоба, честолюбие, гордость, зверство суть наследственные по­
буждения, коими провождаются все их деяния. Я прошел все части насе­
ления, видел просвещенных и диких; но различие между ими было мало­
важно: дикие производили то наглостию, что просвещенные совершают ис­
кусством». Колко говорится о плутовстве жрецов на земле, о самовластии
государей. Когда герой повести Нарсим попадает на луну, он обрадован
тем, что «не видит монархов и ратников», «не видит нигде молитвенных
храмов».
Однако, когда Левшин характеризует идеальную жизнь утопического
общества на луне, он фатально сбивается на пастораль: на луне не знают
войны, но не знают и наук; жители луны занимаются только земледелием
и скотоводством: «завидное состояние! Кажется, одни радостные звуки сви­
рели провождаются к ушам моим». И опять вполне закономерно, что ко­
гда после такой ни к чему не обязывающей лунной идиллии Левшин воз­
вращается на землю, он кончает прославлением благодетельного правления
Екатерины II.
Еще менее утопичен утопия-роман масона кн. М. М. Щербатова «Пу­
тешествие в землю Офирскую г-на С..., шведского дворянина» (написан
около 1784 г.; в свое время напечатан не был). В этом «Путешествии»
есть известные элементы фантазии, домыслов о будущем, которое и самому
автору-утописту представляются мечтательным. Но еще более здесь дело­
вого реформизма, практических предложений, представляющих собою толь­
ко крайнее развитие того, что уже намечалось в самой жизни. Во многих
своих чертах «Путешествие» Щербатова не утопия, а скорее «проект»,
один из тех проектов нового государственного устройства, какие сочиня­
лись в екатерининское время или позже, в первой половине царствования
Александра I.
Пожалуй, наиболее утопично в романе-проекте Щербатова то, что от­
носится к религиозному строю. Здесь Щербатов смело идет против исто­
рически сложившихся форм господствующей церкви. Он заявляет себя
свободомыслящим и тут сближается с рационалистическим, деистическим
масонством. Он провозглашает принцип: «мы — люди, а потому суть
твари, одаренные рассудком». Поэтому таинств в офирской религии нет.
Брак — «не есть дело, касающееся до веры, но до гражданских законов, а
благословение, чинимое бракам во храме, есть токмо дабы оные учинить
тверже и непоколебимее». Жертв офиряне не приносят: «ибо лучшая жерт­
ва высшему существу есть сердце чистое». Жреческого сословия нет. Обя­
занности священника несут уважаемые граждане, избираемые обществом;
«многие из них и другие места имеют»; один, например, служит началь­
ником «вышнего земского суда». Доходов от храма священники не полу­
чают. Молитвы в офирской церкви весьма кратки; «их весьма немного:
1) ежедневные, 2) на рождение младенца, 3) на бракосочетание и 4) на
погребение». Общественная молитва совершается в храме, описание коего
у Щербатова живо напоминает обстановку облачения и обряда в масон­
ских ложах.
Весьма близки к масонству и заботы Щербатова об исправлении
нравов офирян, обуздании страстей и пр. Офирские власти неусыпно
следят за этим. «Каждый разврат нравов, ярко явное непочитание к роди­
телям своим, сварливость, . жестокие поступки с подданными своими,
мотовство, излишняя роскошь — унимается благочинными» (выборными
6

История русской литературы, том IV


82

ВВЕДЕНИЕ

должностными лицами). Здесь отзывается борьба русского масонства,
какую оно упорно вело против придворной роскоши и распущенности, а
также — мечта подменить социальные реформы моральным перевоспитанием.
Близок к масонским воззрениям и высказываниям Щербатов и в об­
щих суждениях своих о царской власти. Одна из надписей в Офирском
царском дворце гласит: «не народ для царей, но цари для народа, ибо
прежде, нежели были цари, был народ». Настойчиво проводится излюблен­
ная масонами мысль: «царь должен сам первый законам страны своей по­
виноваться, ибо по законам он и царь, а разрушая их власть, разрушает и
повиновение подданных к себе». Словно повторяя «Нуму», Щербатов пи­
шет, что император Офирский, верховный распорядитель военной силы, не
имеет, однако, вооруженной почетной стражи: «государь, быв окружен
стражею, почтет не столь нужну себе любовь народную и, не имея опас­
ности, может ввергнуться в таковые поступки, которые ему самому и госу­
дарству вред нанесут вместо того, что, не имев стражи, он всегда старается
в любви народной ее себе сыскать». Император не может начинать насту­
пательную войну по своей воле: «Он должен собрать совет не токмо из
членов хранилища законов, но также и всех обретающихся в столице че­
тырех первых степеней людей». Законодательная власть изъята из рук
государя. «Цари не бывают ни ремесленниками, ни купцами, ни стряпчи­
ми и не ощущают многих нужд, которые их подданные чувствуют, а потому
и неудобны суть сами сочинять законы». Законодательство передается
представителям всех свободных классов общества — от вельмож до ремес­
ленника. В офирском государстве обеспечено обязательное и даровое
обучение: «нет ни единого гражданина, которого бы в школах не учили
правам и законам их страны».
В других элементах своих реформаторских воззрений автор «Путе­
шествия» начинает отступать от среднемасонского гуманизма в сторону
крепостнического правого масонства. Утопическое государство Щербато­
ва — сословное государство с последовательно и резко проведенным неравен­
ством прав отдельных общественных групп. В полицейском государстве
Щербатова «все так рассчитано, что каждому положены правила, как ему
жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь
служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки, даже содержание
скота, дров и освещения положено в цену; дается посуда из казны по чи­
нам; единым жестяная, другим глиняная, а первоклассным серебряная, и
определенное число денег на поправку, и посему каждый должен жить, как
ему предписано». После того как мы узнаем, что «первоклассным» людям
выдается посуда «серебряная», становится сомнительным, что у офирян нет
«ни богатства, ни убожества». Но характерна черта: «живут каждый
служащий на определенном от казны жалованьи». Все потребление в стра­
не нормировано законом. В особом положении находится армия. Ее орга­
низация напоминает будущие военные поселения Аракчеева. Солдаты наби­
раются из определенных селений; солдатские поселения распределяются по
полкам, каждое селение образует роту «под начальством своих офицеров».
«Каждый отставленный солдат, по выслужении урочных лет, не токмо дол­
жен в селение его полка возвратиться, но и в самую ту роту». Вопреки
сентиментальному пацифизму других масонских утопий, утопия Щербато­
ва, не колеблясь, обусловливает в составе государственных учреждений «ли­
тейный дом», где пушки льются «без всякой разности с европейскими в
способе литья». В Офирской земле имеются крепости, вооруженный флот.
Вопреки пасторальным утопиям, в Офирской земле разработана целая си-


МАСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

83

стема государственных репрессий. Применяются тюрьмы, арестантские ра­
боты, смертная казнь за политические преступления, цензура печати; во­
преки масонским идиллиям, имеется и многолюдная бюрократия с слож­
ной иерархией и знаками отличий. В утопии Щербатова учтены все «до­
стижения» полицейской государственности конца XVIII в. Полицейская
регламентация доведена до того, что «каждый офирянин имеет должность
[обязанность.— Н. 77.] под опасением немалыя пени, кто бы он ни был,
придти единожды в неделю в храм божий и ему краткую молитву прине­
сти».
Основу всей щербатовской утопии составляет сословный строй. На
вершине пирамиды помещается сословие «благородных». «Благородные»
имеют исключительное право на владение населенными имениями и на
государственную службу. А из среды «благородных» еще выделяется осо­
бая привилегированная группа — «вельможная знать». Она делит с импе­
ратором верховную власть, она заседает в Офирском парламенте, ее приви­
легии охраняют «основательные законы» (конституция). Основу же соци­
альной пирамиды образуют «рабы» (разумей — крепостные). Государствен­
ная регламентация, которую Щербатов педантично вводит во все обще­
ственные отношения, сразу отступает перед властью рабовладельца. Его
отношения к рабам-крепостным ничем не регламентируются. Господа бес­
контрольны в распоряжении своими рабами. В «Катехизисе законов»,
преподаваемом Офирскому дворянскому юношеству, имеются только об­
щие моралистические наставления: «не будь жесток к твоим рабам»; «не
отяготи излишними податьми и работою и не оскорби их жестокими на­
казаниями, ибо правительство на все сие имеет присмотр и обличенного
тебя в таковых беспорядках лишит управления твоих имений». Взятие
жестокого помещика под опеку применяется только в случаях особых
зверств, а моральные увещания хорошо нам знакомы из публицистики
других масонов, как и Щербатов, твердо стоявших на крепостнических по­
зициях.
’
Крепостническая основа щербатовской утопии самоочевидна. По неумо­
лимой классовой жестокости масон Щербатов здесь объединяется с край­
ними реакционерами-масонами, как Поздеев. «Путешествие в землю Офирскую» написано после Пугачевского восстания, явившегося страшной угро­
зой дворянской власти. «Путешествие» — отклик стремлений укрепить
диктатуру крепостников. Для щербатовской «утопии» характерны как по­
мещичий безграничный деспотизм, так и система сыска и суровые уголов­
ные репрессии до казней включительно.
Щербатов разошелся с лучшими представителями русского масонства во
многом, начиная со своих общих антигуманных тенденций. Разошелся Щер"
батов с ними и в своих пристрастиях к «вельможной знати». Лучшие масо­
ны, от Сумарокова и до Лопухина и Новикова, были в оппозиции к вель­
можеству. Из западных авторов, принятых в русской масонской среде, раз­
ве только Галлер с его политическими романами («Альфред, король
англосаксов», 1773, и «Фабий и Катон», 1774), возвеличивающими ари­
стократическую республику, может сопоставляться с магнатскими тенден­
циями «Путешествия в Офирскую землю».
Масонскую литературу трудно обособить от других литературных на­
правлений и группировок как в идейном, так и в жанровом или вообще
стилевом отношении. Масонская литература, выросшая из определенной
социальной среды, именно — дворянской, отображала в себе родовые
черты дворянской идеологии. Так, масон-историк кн. М. М. Щербатов в
6*


84

ВВЕДЕНИЕ

своей утопии воссоздает тот же культ дворянской исключительности, дво­
рянских привилегий, что и историк Татищев в трактате «Разговор в пользу
наук и училищ», а Татищев масоном не был. Масонские поэты обличали
в стихах французскую революцию так же, как и Державин, отрицательно
относившийся к масонству.
Масонские поэты культивировали жанр оды так же, как и другие
русские поэты, не бывшие масонами. Масонская драматургия не только вос­
принимала традиционную форму классической трагедии, но осваивала и
новейший драматургический жанр слезной комедии. Масонская романиче­
ская литература создавалась в готовых формах большой романической
русской и западной литературы.
Русское масонство не оказалось в состоянии создать свой особый ли­
тературный стиль. Оно пользовалось готовой литературной традицией за­
падного и русского классицизма и особенно сентиментализма.
Но своеобразие масонского общественно-идеологического движения
создавало предпосылки для своеобразий литературных. И мы вправе го­
ворить о масонской лирике, масонской поэме, масонской трагедии, масон­
ском романе, как особых явлениях в пределах общего движения русской
литературы XVIII века.


ГЛАВА IV

Старообрядческая литература Х¥Ш века
1
тарообрядчество XVII в. во всех его разветвлениях характеризует­

С

ся оппозицией (активной или пассивной) не только церкви, но и
крепостническому государству. Иначе складывалась идеология
1
старообрядчества в XVIII в., когда оно разбилось на «толки»,
или «согласия»,— общины, различавшиеся отношением их к церковным во­
просам и к государственной власти. Наследники посадских старообрядцев
XVII в., торговые слои посада — города XVIII в., вместе с зажиточным
крестьянством, образовали верхний слой ряда «согласий» (объединенных
в так называемых поповщине и беспоповщине), имевших более или менее
правильную церковную организацию. Спаянные тесно хозяйственными,
интересами, эти старообрядцы имели во главе представителей крупного
торгового или промышленного капитала, и менее имущие члены «согласий»
оказывались в полном экономическом подчинении своей верхушке. Экономи­
ческие интересы этих общин еще с начала XVIII в. заставили их руково­
дителей пойти на примирение с «слугами антихриста», т. е. с правитель­
ством, признать царскую власть, обязаться содействовать ее хозяйствен­
ным предприятиям, и ценой огромных налогов эти старообрядцы иногда
получали право временно сохранять свои церковные порядки. Однако*
гонения вспыхивали периодически с новой силой, и только дальнейшие
уступки правительству и огромные взятки администрации — светской и ду­
ховной— помогали в отдельных случаях ослаблять нажим на «старую веру».
В верхнем классовом слое этих «согласий» никакие формы оппозиции
государству не пользовались поддержкой. Здесь утвердились наиболее
реакционные элементы старообрядчества; проповедью крайнего консерва­
тизма, презрения к светской науке эта верхушка держала в темноте и под­
чинении основную массу городского и крестьянского населения старообряд­
ческих центров, которые в XVIII в. возникли в разных местах: в По­
морье, Стародубье, на Волге, в Забайкалье, даже в Москве (возле двух
старообрядческих кладбищ — Преображенского и Рогожского). Однако ма­
лоимущие члены этих «согласий», а также выделявшиеся из них новые'
«толки», состоявшие из крестьян и мелкого мещанства, спорили с господ­
ствовавшим направлением старообрядчества не только по чисто церков­
ным вопросам, но прежде всего сталкивались в вопросе об отношении к
правительству: группы « мораль щиков» продолжали, как и в XVII в.;
выражать свой пассивный протест против государства массовыми
самосожжениями; угнетаемое помещиками крестьянство возводило в догмат


86

ВВЕДЕНИЕ

бегство от мира и скрывалось в лесах; более умеренные, уходя с насижен­
ных мест, строились в глуши на далеких окраинах, оставаясь некоторое
время недосягаемыми для властей; наиболее активная часть старообрядцев —
крестьян и казаков оказалась в войсках Пугачева.
Такая резкая дифференциация старообрядцев в XVIII в. оставила в их
литературе заметные следы. При наличии общих тем, интересовавших, хотя
и в разной мере, все старообрядческие «толки», сохранилось некоторое ко­
личество произведений, выражающих идеологию только определенных
групп. Однако составить себе полное представление о литературной про­
дукции старообрядческих писателей XVIII в. на основании сохранивше­
гося рукописного и печатного материала невозможно. Нельзя учесть,
сколько сожжено было старообрядческих книг во время разгромов ски­
тов, общежитий и церквей сначала войсками русских императриц в
XVIII в., а позже — неумеренно усердными синодальными миссионерами,
пытавшимися «обращать в истинную веру» упорных староверов.
Для старообрядческой культуры в целом в XVIII в. характерна иде­
ализация допетровской, точнее дониконовской Руси. Обвиняя Никона в
«латинстве», старообрядцы отрицательно относились ко всему, что шло с
Запада — от короткого платья до икон, исполненных приемами западной
живописи. Старообрядцы и в XVIII в. продолжали жить литературными
интересами Московской Руси, преимущественно до XVI в. Наплыв свет­
ской литературы, так явно ощущавшийся в XVII в., не затронул библио­
теку старообрядца XVIII в. В ней попрежнему преобладает церковно­
нравоучительная книжность, в прекрасных списках сохраняются сочинения
отцов церкви, сборники житий, поучений, полемическая против латинства
литература, эсхатологические произведения, апокрифы и т. д.
Осваивая литературное наследие Московской Руси, старообрядцы вно­
сили свои характерные добавления в старые памятники, придавая им спе­
цифический оттенок.
4
Из новых переводов XVII в. уважением пользуются «Великое Зер­
цало», богородичные легенды Звезды Пресветлой. Но ни один роман, ни
одна «утешная повесть», говорящая о радостях земной жизни, не проникает
в библиотеку старообрядца. От Стефана Яворского и Феофана Прокопо­
вича в нее попадают риторики, на которых учатся старообрядческие «ви­
тии»; из поэтов нового времени — один Ломоносов, да и то лишь своими
переложениями псалмов и одами — «Утреннее размышление о божием ве­
личестве» и «Вечернее размышление о божием величестве». Преобладающий
тип старообрядца-книжника в XVIII в.— начетчик, державший в памяти
запас аргументов из церковной письменности в защиту своей старой веры.
Ссылки на эти авторитеты — единственный способ доказательства. Отсут­
ствие способности критически мыслить закрепляет мрачные суеверия, пло­
дит невероятные легенды, порождает нетерпимость, которая в конечном
итоге обособляет старообрядцев от всего остального мира, замыкает круг,
сквозь который почти не пробиваются новые умственные движения. Кос­
ность и невежество собирают в конце концов под знамя старой веры наи­
более отсталые и пассивные элементы. Лишь изредка в характеристике «не­
честия», водворившегося, по убеждению старообрядцев, после разделения
церкви, звучат ноты социального протеста, осуждение властей, богатых. Но
даже рядом с умеренной критикой общественных неустройств в правитель­
ственных и близких к ним сатирических журналах XVIII в. эта старооб­
рядческая сатира бледна и невыразительна.


СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII ВЕКА

87

2
Наиболее определенную литературную манеру выработали в XVIII в.
писатели, вышедшие из крупного центра поморского старообрядчества —
Выговской пустыни. В 1694 г. она была основана на реке Выге (в Олонец­
ком крае) Данилом Викулиным и Андреем Денисовым. Организацией
своей культурной жизни эта пустыня обязана именно Андрею Денисову и
его брату Семену. Родом из князей Мышецких, новгородских бояр, оба
брата Денисовы были незаурядными организаторами, и под их умелым
руководством бедная пустынь в первой четверти XVIII в. превратилась
в крупное торгово-промышленное хозяйство, владевшее промыслами, пахот­
ной землей и торговавшее с рядом городов, в том числе и с Петербургом.
По настоянию Денисовых выговцы рано пошли на примирение с правитель­
ством, без чего не могло развиваться их сложное хозяйство. Они согласи­
лись на предложение Петра I помогать ему в работах на Повенецких же­
лезных заводах и за это получили право сохранять обычаи старой веры.
Наладив прочно материальный быт своего общежития, Денисовы за­
нялись организацией в нем книжного дела. По сохранившемуся (в ко­
пии) описанию Выговской библиотеки, сделанному Семеном Денисовым в
1730-х годах, в ней было к этому времени 257 названий книг. Среди них.
обращает на себя внимание ряд руководств по риторике (Софрония Лихуда, Стефана Яворского и Феофана Прокоповича), Грамматика Мелетия
Смотрицкого, Диалектика Иоанна Дамаскина, сокращенная А. Денисовым
«Великая Наука» Раймунда Люллия. Помимо богатого подбора богослов­
ской и церковно-исторической литературы, здесь был и русский Хронограф
и Уложение Алексея Михайловича; позже библиотека пополнилась и свет­
скими поучительными повестями, баснями Эзопа; были в ней и переложе­
ния псалмов Ломоносова, история Роллена в переводе Тредиаковского, и
«Потерянный рай» Мильтона, и переведенное в середине XVIII в. с фран­
цузского сочинение аббата Болиарда «Истинный христианин». В откры­
той Денисовыми школе, где, кстати сказать, учились дети обоего пола, обу­
чали не только грамоте, но и развивали в учащихся умение владеть книж­
ной славяно-русской речью, преподавали правила виршевого стихотвор­
ства и теорию ораторского искусства. Из этой школы вышли выговские
литературные деятели, ряд которых начинают братья Денисовы. Создан­
ная ими литературная традиция прочно держалась в писаниях поморцевстарообрядцев до конца XVIII в. Ее закрепляло не только усердное чте­
ние сочинений обоих братьев, но и школа, где риторические правила ил­
люстрировались выдержками из их сочинений (еще в рукописной риторике
конца XVIII в. эти примеры приводятся как образцовые).
Основная черта выговской литературы, определившаяся уже в сочине­
ниях Денисовых,— это ее отвлеченно-богословский характер, стилистиче­
ская изысканность, заменившая страстную и непосредственную речь старо­
обрядческих писателей XVII в. Компромиссная тактика заставила и са­
мих Денисовых и их учеников воздерживаться от каких бы то ни было вы­
падов по адресу светской власти, да и по отношению к православным цер­
ковникам быть осторожными, чтобы не поссориться с Синодом. Примером
такой дипломатической полемики были знаменитые «Поморские ответы»
Денисовых на 106 вопросов посланного Синодом иеромонаха Неофита о раз­
ногласии старообрядцев с православными. В своей литературе выговцы
замкнулись в кругу вопросов догматических, обрядовых, церковно-истори­
ческих. Они прославляли мучеников за старую веру, писали многочисленные


8S

ВВЕДЕНИЕ

послания по вопросам текущей церковной и хозяйственной жизни сво­
его общежития, в прозе и в виршах сочиняли торжественные слова на
праздники церковные и местные (вроде дней именин своих наставников),
неумеренными панегириками провожали в могилу своих старцев и стариц.
Во всех этих произведениях много технического уменья, стилистической
изощренности, за которой исчезает искреннее чувство даже тогда, когда
оно, вероятно, было, например, в воспоминаниях о Соловецкой осаде, о
мучениках первых лет старообрядчества.
Образчиком исторического стиля выговцев может служить «История
о отцах и страдальцах Соловецких, иже за благочестие и святые церковные
законы и предания в настоящем времени великодушно пострадаша» — по­
весть о Соловецком восстании 1668—1676 гг. Под пером С. Денисова по­
весть об этом крупном общественном явлении превратилась в типично
церковное сказание, где все сведено к столкновению «блаженных отец, кро­
ви своя за благочестие проливших», с войсками, силой вынуждающими
их принять «новопечатные книги». В повести нет ни слова о боярах, стрель­
цах и казаках, участниках восстания Разина, присоединившихся к защит­
никам монастыря.
С внешней стороны «История» представляет типичный образец ритор­
ского искусства выговской школы. Выдержанный славяно-русский язык, в
котором даже в бытовых эпизодах не прорывается живая речь, обилие
пышных эпитетов, составных слов («глубоконощие», «вышеестествен»
ит. п.), вычурных образцов, повторяющих старую манеру русского Хроно­
графа («к пристанищу утишия ладийцу словесе низпустивше, упокоимся»,
т. е. закончим сказание), сложных сравнений, противопоставлений целых
рифмованных эпизодов,— все это создает особый украшенный стиль.
Характер панегириков носят и биографии старших расколоучителей,
собранные С. Денисовым в обширный сборник «Виноград Российский».
Быт совершенно подавляется в биографических писаниях Денисова нагро­
мождением риторических украшений, с помощью которых автор прослав­
ляет мученичество своих героев — «златокованных труб», «всеблагоревностных воинственниц». «Гневояростно», «всеругательно» «всемучительныс
судии» заключают их во «всемрачные темницы», казнят «языкоотрезанием
и рукоотсечением», «огнепалением» и другими муками. К попыткам старших
старообрядцев соединить церковный протест с оппозицией против госу­
дарственного строя Денисов относится с явным осуждением. Фантастикой
чудес он пользуется умеренно: не дар чудотворения, а безграничное терпе­
ние и стойкость в исповедании старой веры должны, по мысли Денисова,
доставить его героям славу мучеников. Их биографии — развернутые в по­
весть панегирики, соединяющиеся с полемикой против никониан.
Гораздо проще манера письма у настоятеля Выговского общежития
Ивана Филиппова, который, вскоре после смерти С. Денисова, около
1744 г., составил «Историю о зачале Выговския пустыни, како зачася, и в
коих летах и от каковых жителей населися, и в ней о начале двою обите­
лей и различных скитов». Этот сборник рассказов о первых поморских
старообрядцах, положивших начало распространению старой веры во всем
Поморье, в том числе и на Волге, об организации обоих выговских обще
житий и об Андрее Денисове особо,— представляет главный исторический
источник для изучения Выга кач влиятельного старообрядческого центра.
По собственному признанию И. Филиппова, он «не украсих краснословием
своею грубостию и неучением» эти рассказы. Это заявление, однако, от­
носится далеко не ко всей «Истории». Общий очерк гонений на веру при


СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII ВЕКА

89

Никоне, биография Андрея Денисова и заключения к некоторым отдель­
ным рассказам не лишены словесных ухищрений; однако риторство у Фи­
липпова несравненно умеренней, чем у Денисова. В большинстве рассказов
Филиппова речь хотя и славяно-русская, но простая и ясная, а временами
переходящая в просторечие. Его биографии фактичнее, они дают живые об­
разы фанатиков-старообрядцев, а не отвлеченные фигуры мучеников
за веру.
Панегирический стиль выговской литературной школы достигает
наивысшего развития в разнообразных произведениях, посвящавшихся выговцами своим наставникам после их смерти.
Слова на погребение, «рифмы воспоминательные», «плачи» то вирше*
вые, то стилизованные под церковные песнопения, до конца XVIII в.
блещут изысканной вычурностью славяно-русского языка, гиперболически
выражающего горестные настроения. Риторически украшенная речь, вве­
денная в литературу выговцев сочинениями Денисовых, доживает в этой
ее разновидности до самого разорения Выговских и соседних с ними Лексинских скитов.
Усердно культивировалось выговцами и виршевое искусство. В по­
морских рукописных сборниках XVIII в. встречаются специальные выпис­
ки, касающиеся стихосложения. Приводятся примеры стихов «иройского»,
«элегийского», «ироэлегийского», «иамвийского», «несовершенна и нечиста»,
«хромого» и т. д.; в качестве образцовых рекомендуются переложения
псалмов Ломоносова. Выговцы ввели специальную терминологию, харак­
теризовавшую настроения стихов: стихи «умилительные», «сожалитель
ные», «преболезненного воспоминания», «молебные», «покаянные» и т. д.
Разнообразные виды вирш, которым учили пиитики XVIII в., применялись
старообрядческими поэтами главным образом в торжественных случаях:
«плачи» и «поздравления» преобладают в стихотворных опытах выговцев.

3
Из исторических сочинений выговцев наибольшим успехом у всех
«толков» старообрядчества пользовалась «История о отцах и страдальцах
соловецких», признававшихся всеми староверами подлинными мученика­
ми за веру. Остальные сочинения выговских «Платонов, Демосфенов и Со­
кратов» получили распространение главным образом среди беспоповцев,
определив надолго торжественный стиль их посланий, слов, биографий. Нг
этим торжественным стилем пользовалось лишь книжно образованное мень­
шинство.
Старообрядческая масса, в которой было немало грамотных, хотя и не
искушенных в тонкостях словесного витийства начетчиков, имела свою ли­
тературу, ближе отвечавшую ее невысокому культурному уровню. Воспи­
танные на нравоучительной и церковно-легендарной литературе Москов­
ской Руси, книжники, вышедшие из этой демократической массы старооб­
рядцев, создали довольно обширную безымянную литературу, отдельные
произведения которой не поддаются в большинстве точной датировке
и лишь изредка носят на себе следы какого-либо определенного «толка».
В этой среде по старым образцам продолжают слагаться украшенные
повести и стихи о «предтече антихриста» — Никоне; народные предания
сказочного характера и вырастающие на их основе повести внушают
необходимость подчиняться некоторым бытовым запретам, например, не
курить табак, не употреблять в пищу чай, кофе, картофель; значительное


90

ВВЕДЕНИЕ

количество «стихов», более или менее умело воспроизводящих форму виршей,
рассказывает о важнейших событиях в жизни старообрядческих общин,
о преследовании ~их никонианами, о внутренних несогласиях их, передает
настроения людей, живущих мыслью о близком конце мира, мечты их об
идеальной «пустыне», наконец, сатирически изображает никониан и их
нововведения.
На основе легендарного материала, разукрасившего еще в XV7II в.
биографию патриарха Никона, главного врага в глазах старообрядцев,
«предтечи антихриста», в первой четверти XVIII в. была сложена старо­
обрядческая «Повесть о рождении и воспитании и о житии и кончине
Никона, бывшего патриарха московского и всея России. Собранная от
многих достоверных повествователей, бывших во дни отец наших» Эта
повесть должна была опровергнуть, по мысли старообрядцев, ранее ее
сложенное «Житие святейшего патриарха Никона, писанное некоторым быв­
шим при нем клириком» (Иваном Шушериным). Автор-старообрядец знал
и это сочинение, и все легенды, изображавшие Никона предтечей антихри­
ста. Не стесняясь в бранных эпитетах по адресу Никона, повесть изобра­
жает его «коварным лицемером», который «плени» царя и начал «восходити
на толь высокия степени». Новых легенд, относящихся к Никону, повесть не
создает. В первой четверти XVIII в. уже остыло то непосредственное
негодование, которое подсказывало пострадавшим от Никона современни­
кам самые нелепые рассказы о нем, укреплявшие представление о Нико­
не
предтече антихриста. «Повесть о рождении и воспитании» нашла
живой отклик среди читателей, и списки ее встречаются еще в XIX в.
К. теме повести примыкают и неуклюжие вирши, которые до середины
XIX в. возникали в разных углах старообрядческого мира, поддерживая
мысль о Никоне-антихристе или предтече его.
Многочисленные запреты, охранявшие старообрядца от «прелести
мира», «соблазна сатаны», подстерегающего его на каждом шагу, облека­
лись часто в форму кратких изречений, читающихся в большинстве руко­
писных старообрядческих сборников: табак, картофель, чай и кофе в этих
изречениях — те «плевелы», которые «божиим попущением грех ради
наших» «нанесе сопротивник», т. е. антихрист, чтобы погубить человека.
Проклятием, загробными муками грозят эти изречения и носящим новую
одежду, подстригающим бороду, вообще принимающим нововведения
петровского времени. Нравоучительные сентенции, иногда построенные
на осмыслении названия предмета («Аще кто дерзнет пити чаю, той
и отчается самого господа бога», или «Аще кто дерзнет пити кофию, но
и в том человеке будет ков и лукавство и не будет самого господа бога
в сердце его» и т. д.), неизменно заканчивались проклятием. Часть из
них является отголоском народных преданий, возникавших в связи с по­
явлением в быту новых предметов. Следующим шагом в развитии этих
преданий было появление книжных повестей легендарно-сказочного харак­
тера, рассказывавших о том, как появились на земле все эти «соблазны».
Еще из литературы XVII в. перешли к старообрядцам повести
«о хранительном былии, мерзском зелии, еже есть табаце», о «хмеле»
и «душепагубном вине». Под пером начетчика старообрядца краткая
повесть XVII в. о табаке (см. настоящее издание, т. II, ч. 2), возникшая
еще до появления старообрядчества, в связи с тем, что московское пра­
вительство запрещало табак вообще всем «православным христианам»
и наказывало нюхавших табак рваньем ноздрей, разрослась в обширное
сказание, соединившее сказку с ссылками на Апокалипсис. Именно вави-


СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII БЕКА

91

донская «любодеица», принесшая в мир «чашу, полну мерзости и сквер­
ны», соблазнила людей и «мерзким зелием табачной травой». Сатана,
связанный Христом после воскресения, «умыслил на земли плевел посадити». Сохранив старую фабулу о происхождении табака из «трупа
смрадного блудницы», старообрядец сильно распространил ее нраво­
учительными речами и повторениями апокалиптических предсказаний.
По типу повести о табаке в конце XVIII в. у средневолжских старо­
обрядцев сложилась литературная повесть о картофеле. Известный
в России с первой половины XVIII в. картофель при Екатерине II усер­
дно пропагандировался среди населения. Недоверие к новому растению
было, очевидно, распространено не только среди крестьян; поэтому жур­
налы во второй половине XVIII в. печатали ряд статей, рекомендующих
картофель как питательный и даже целебный овощ. У старообрядцев,
наиболее консервативных среди крестьянства, это недоверие было особенно
сильным и вызвало появление религиозно оправданного запрета. Вера
в растения, порожденные злой силой из трупа грешника, в свое время
легшая в основу легенды о происхождении табака, и на этот раз поддер­
жала отрицательное отношение к незнакомому растению. По типу лите­
ратурных и народных преданий о табаке к концу XVIII в. из кратких
изречений и устных рассказов составилась повесть о картофеле. Блудни­
цей в этой повести оказывается дочь царя Мамера (герой популярной
у старообрядцев повести «О 12 снах царя Мамера», известной на Руси
с XIII в.), которая «по диаволовому действию совокупилася со псом»,
за что и была убита отцом. На месте, где ее зарыли, через много лет
человек, искавший лечебные травы для врача, нашел необыкновенное
растение. Раскопали место, где оно росло, и нашли «белые жилы, а по
жилам круглые яйцы», которые шли от трупа. Этими «яйцы» стали
лечить «разслабленного», и он «скорое здравие получил». Тогда распло­
дилась повсюду «поганая картофель» и «в Россию дошла», и только
«малая некая часть человек» спаслась от нее — остальные «осквернились».
Приблизительно в то же время возникла другая разновидность повестей
о картофеле, отразившая борьбу старообрядцев с сектой хлыстов. Эта по­
весть рассказывает также о произрастании картофеля из трупа — на
этот раз трупа «нечестивого мужа», какого-то волхва или знахаря. С этим
мотивом сплелся сказочный сюжет об избрании в цари человека, перед
которым сама загорается свеча. В ритуале хлыстов существовало избрание
«бога»; свечи в этом ритуале играли большую роль, и, надо думать, не
случайно этот сказочный мотив был введен в рассказ о нечестивце, из
трупа которого выросло зловредное растение. Дело и в этой повести, как
в повести о табаке, происходит в царстве Анепсия. Шесть мужей собира­
ются в капище, они «молишася своим богом и нарекоша сами себе святы­
ми» (намек на хлыстовские радения). Чтобы решить, кому из них быть
«богом и царем», они ставят среди капища свечу и поочереди подходят
к ней. Перед старейшим свеча не загорелась, но «когда вторый нача кланятися», она зажглась. Оскорбленный «старейший» ушел от них, собрал
своих почитателей и поселился в другом капище. После смерти на его
могиле вырос картофель. Повесть кончается рядом предсказаний того, как
наказаны будут употребляющие в пищу картофель. Эта нравоучительная
часть напоминает заключение старообрядческой повести о табаке.
Картофель к середине XIX в. перестал пугать даже старообрядцев,
и легенды о нем сохранялись уже лишь как литературные отголоски
когда-то живого верования. Иной была судьба запрета табаку. В течение


92

ВВЕДЕНИЕ

всего XVIII и XIX вв. этот запрет был в полной силе среди старообряд­
цев всех толков, и этим объясняется то, что в сатирах на «никониан»
старообрядческие писатели неизменно возвращались к обличению «табашников».

4
В массе безымянной и недатированной литературы, обращавшейся
среди старообрядцев разных толков в XVIII и XIX вв., выделяется
некоторый определенный репертуар «стихов», которые повторяются
в многочисленных рукописных тетрадях. Некоторые из этих стихов пели
даже на молитвенных собраниях; они имели свои напевы, напоминающие
церковное пение (часть их записана на крюковых нотах). Это не был
фольклор в настоящем смысле слова, хотя неграмотные староверы многие
стихи запоминали на слух. Следы книжной формы сохраняют даже наибо­
лее потерпевшие при устной передаче стихи. И в рукописных сборниках
стихи подвергаются переделкам, разделяя судьбу всей старорусской руко­
писной книжности. Крайне ограниченная тематика, застывшее в определен­
ных рамках мировоззрение, не допускавшее индивидуального разрешения
темы,— приводили к однообразию изобразительных средств в старообряд­
ческих стихах. Вырабатывались постоянные формулы для выражения тех
или иных настроений, застывшие образы, легко переносившиеся из одного
стиха в другой. Этим книжное в своей основе старообрядческое стихо­
творство напоминает фольклор.
Общий тон старообрядческой поэзии —минорный. Жизнь старооб­
рядца, проходившая в постоянном ожидании ужасов, которые могли притти с разных сторон, сделала то,- что большая или меньшая степень песси­
мизма, безнадежности окрашивает его поэзию. После короткого проме­
жутка относительного спокойствия при Петре I, который сравнительно
терпимо относился к старообрядцам, если они не отказывались выполнять
общественно-полезные работы и платили наложенные на них двойные по­
дати, наступили надолго тяжелые для старообрядческих общин годы. Дер­
жавшая в руках крупные капиталы верхушка старообрядцев ценой огром­
ных взяток откупалась от открытых репрессий, но на малоимущую и при­
том менее склонную к компромиссам массу «ревнителей старой веры» эти
репрессии обрушивались со всей силой. Старообрядцы отвечали на них
разно: одни до конца XVIII в. самосожигались, другие убегали на окраи­
ны, третьи шли в войска Пугачева.
Крепко спаянные прочной организацией, старообрядцы быстро нала­
живали жизнь на новых местах, заводили сельское хозяйство, ремесла,
даже мануфактуры. Но правительство настигало их и насильственно воз­
вращало на места, откуда они бежали. И снова через несколько лет где-ни­
будь на русских окраинах или за рубежом вырастали целые старообрядче­
ские слободы. В этой тревожной жизни создавались стихи, вспоминавшие
расправу правительственных войск с мирным населением; немудрено, что
грусть, переходящая иногда в отчаяние, характерна для таких воспоми­
наний:
Боже, приидоша времена до нас.
О них же прорекоша еще прежде нас,
Пустыня была всем прибежище.
Ныне уже и там нет убежища,
Рассылают нас, разлучают нас...

Так оплакивали стародубские старообрядцы свое житье, когда в
1764 г. их второй раз выгнали с Ветки, где они прочно устроили жизнь:


СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII ВЕКА

93

Цвела обитель более ста лет,
Ныне опустела, уже ее нет.
Звон был удивленный, аки гром гремел,
Собор разных птиц сладко песни пел.
Теперь все замолкло, и нет ничего.
Погибло, истлело, травой заросло.

Этот стих слагали те старообрядцы, которые не считали возможным
активно сопротивляться власти:
'
Мы власти повинуемся,
За обидящих богу молимся...
За царя молити у поли будем,
Про житье свое во век не забудем...

«Скорбным воздыханием» полны стихи поморцев, вспоминающие о
преследованиях старой веры:
Зело злобно враг тогда возреве,
Кафоликов род мучити повеле.
Святых пастырей вскоре истреби,
Увы, жалости огнем попали,
Четы иноков уловляхуся,
Злым наказанием умерщвляхуся,
Всюду вернии закалаеми,
Аки класове пожинаеми...

«Горький плач», «преболезненное сокрушение», «рыдание», «реки
слезные» вызывает у автора описание того, как «всюду беднии утесняеми,
от отечества изгоняеми». Но поморцы, твердо верившие в близкий конец
мира, утешались этим:
Уже жизнь ся скончевается,
И день судный приближается,
Ужаснись, душе, суда страшнаго
И пришествия преужасного.
Окрылись, душе, крилы твердости,
Растерзай, душе, мрежи прелести,
Ты пари, душе, в чащи темные,
От мирских сует удаленные...

Самосожигатели в стихах своих устами Христа звали:
Не сдавайтесь вы, мои светы.
Тому змию седмиглаву,
Вы бегите в горы, вертепы,
Вы поставьте там костры бЪльшие
Положите в них серы горючей»
Свои телеса вы сожгите.

Ожидание страшного суда не давало покоя староверу. С ужасом вгля­
дываясь в окружающую жизнь, он искал признаков приближения «послед­
него времени»:
Идут лета всего света,
Приближается конец векаПришли времена лютыя,
Пришли годы тяжкие.
Не стало веры истинныя,
Не стало стены каменныя.
Не стало столпов крепких,
Погибла вера христианская.


94

ВВЕДЕНИЕ

А иногда наивный автор видит приближение антихриста в том, что
люди
Усы, бороды стали брити,
Латинскую одежду носити.

В этих стихах звучат и ноты социального протеста:
Стали у нас судии неправедные,
Пастыри при церквах запоицы и пияницы.
Отягощали люди даньми тяжкими...
Лихоимцы все грады содержат,
Немилосердые — в городах первые.
На местах злые приставники...

Жизнь в мире, полном соблазнов, за которые человек обречен на веч­
ную муку за гробом, вызывает у старообрядцев представление о другой,
идеальной жизни в пустыне, «в тихом пристанище», где бессильны против
человека все козни дьявола. Стихи «о прекрасной мати-пустыне» — наибо­
лее поэтическая часть старообрядческой литературы.
От литературы XVII в. старообрядцы переняли поэтические стихи
царевича Иоасафа, в пустыню входящего. В понимании старообрядцев,
слагавших стихи по этому типу, пустыня — скит, удаленный от жилья:
в старообрядческих стихах пустыня «строится».
Кто бы нам построил
Мать прекрасную пустыню,
Не на жительном бы месте,
Не слыхать бы нам и было
Человеческого гласу
И женского соблазну.
Ох, ты, матушка, пустыня
Распрекрасная рання:
Еще кто бы тебя поставил
Среди темного лесу, во зеленой во дубраве.
Не слыхать бы в тебе было
Прелестного злого мира...

В отличие от стихов о царевиче Иоасафе, пустыня которого богата ле­
сом, цветами, поющими птицами, старообрядец в порыве аскетизма ищет
иногда места, «где бы люди не ходили, где бы птицы не летали...»
Мало интересны стихи, в которых нападали друг на друга старообряд­
ческие толки, обсуждая свои разногласия главным образом по обрядовым
вопросам. Эти богословские рассуждения, с ядовитыми выпадами по адре­
су противников, изложенные рифмованными строками, представляют отдел
стихов, наименее распространенных, так как бытовали они в тесном кругу
споривших между собой руководителей толков.
Зато сатиры на «никониан» дожили в рукописной традиции чрезвы­
чайно долго. Излюбленная тема этих сатирических стихов — употребление
табаку, запрет на который твердо соблюдался староверами всех разно­
видностей.
До XIX в. в старообрядческой литературе пользуются успехом стихи,
где насмешки над курящими и нюхающими табак перемежаются угрозами
адских мучений, где сатира соединяется с утомительными нравоучениями.
С конца XVIII в. в рукописных сборниках среди старообрядческих
стихов переписывается «Стих о пышности и табаке», где дан карикатурный
образ «молодого человека» нового времени.


СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII ВЕКА

9^

Он
в жилетке показует красоту премногу,
в панталонах кланяется, оттопыря ногу,
а бороду тщится почище обрить,
да нос табаком набить.
Не имеет в дому ладану и кадила,
а только держит в роте табашное курила.
Крестится — только около носу мотает.
Подобно как в балалайку играет.

Даже в аду у табашников особое место. В «Ведомостях из ада», когда
описывается суд сатаны над всеми собравшимися грешниками, читается
следующий выпад по адресу табашников:
...пришел ряд до табашных,
Сатана не знал бы о грехе гаком,
Но один нос набит был крепко табаком.
Сатана, увидя в иосу сморчки,
Приказал подать вострые крючки,
И тем прочистил носы табашны,
Приказал им с смолою месить квашню...

Пародирующие «Адскую почту» (сатирический журнал XVIII в.)
«Ведомости из ада» представляют резкую сатиру на господствующие клас­
сы. Рамкой для этой сатиры служит рассказ о том, как внук сатаны «на­
строил в аде множество мук», и «князь тьмы» встречает там грешников
разных званий и профессий. Вот привели вельмож-бояр, и сатана обе­
щает им:
Я велю греть чай не b самоваре,
Но для роскошных и жирных тел
во аде есть большой котел;
чтоб вам промочить скаредну душу,
разогрею вам олово вместо пуншу.

«Беспечным чернецам»
бес смеясь сказал:
А вы, зачем, отцы,
вы жизнь свою проводили в монастырях,
вам должно жить в райских краях.
Но видно вы не бережно жили,
и в моей области честь заслужили.

Внезапно скончался злой откупщик,
который был процентщик и ростовщик.

Сатана ядовито спрашивает его:
Много ли, мой друг, ростовых денег скопил?
Но злой откупщик тем возопил:
Я столь много успел скопить,
Что мог бы у тебя и ад откупить.
Бес усмехнувшись рек:
Подлинно ты злой человек,
Ты и во аде хотел кабак завесть,
Ну, брат, здесь твоя миновалась честь.
Надеялся на деньги и бога забыл,
Проценты копил и роскошно жил.
Вот здесь узнаешь, как грабить бедных.
Ступай в ад и будешь в последних.


96

ВВЕДЕНИЕ

Наконец,
пригнали грешников целой собор.
Митрополиты, архиепископы (епископы)
Иереи, евреи, целовальники, сапожники,
Башмачники, портные, пьяницы, табашники.
Клеветники, подлые дворяне
И развратные миряне,

а за ними толпа нищих и убогих. Всех отправил сатана в ад и только ни­
щим сказал:
Вы бегите, убогие твари,
Здесь место заняли вельможи и бояре.
Нищие, пройдя страшное мытарство,
Подхватя свои сумки, и драло в небесное царство.

Форма этой последней сатиры — ритмическая проза — сближает ее с
лубочной и рукописной литературой второй половины XVIII в.
Есть некоторое основание думать, что из старообрядческой среды вы­
шла лубочная картинка «Мыши кота погребают», одна из самых популяр­
ных не только в XVIII в., но еще и в XIX в. В композиции этой картины
и сопровождающем ее тексте предполагают карикатуру на похороны
Петра I; мыши — исторические лица, начиная с «чухонки — Маланьи» —
будто бы Екатерины I.

5
Наиболее отчетливо старообрядческая литература, особенно стихо­
творная, отразила мировоззрение одного из «согласий», выделившихся из
общей массы после подавления восстания Пугачева. Все более нищавшее
в тяжелой обстановке помещичьего хозяйства второй половины XVIII в.
крестьянство, разочаровавшись, в возможности стихийным движением бо­
роться с организованной государственной силой, перешло на пассивный
протест, придав ему религиозную окраску. «Бегуны», или «странники», как
называлось это новое «согласие», учили, что весь современный государ­
ственный строй — порождение антихриста, что все гражданские порядки
установлены дьяволом, а потому необходимо бежать из этого мира и со­
противляться власти антихриста не активной силой, а неисполнением его
законов. Последовательные бегуны, действительно, бежали и скитались по
лесам, скрываясь от людей. Но как только к неимущему крестьянству, ко­
торому нечего было терять при бегстве, примкнуло мелкое городское ме­
щанство, переобремененное налогами и повинностями, в учение бегунов
внесена была существенная оговорка. Мещанство, все же владевшее какойто собственностью и не желавшее от нее отказываться, не выполняло
реально обязательного бегства, но перешло на роль «странноприимцев»,
которые прятали у себя в домах настоящих бегунов.
Наиболее употребительной формой литературы бегунов были стихи.
Определенный репертуар их, бытовавший сначала в рукописных сборни­
ках, в XIX в. был напечатан. Наряду с общими не только старообрядцам,
но и православным стихами о пустыне, об Иосифе Прекрасном, о страш­
ном суде, об Адаме, плачущем после изгнания, и т. д. и некоторыми старо­
обрядческими стихами (например, об Андрее Денисове), бегуны создали
свои стихи, отражавшие их идеалы и настроения. Господствующие мотивы
этих стихов — бегство от мира, скитания в пустыне, искание «града», в


СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII ВЕКА

97

образе которого бегуны представляли царство божие, мысли о смерти, за­
гробной жизни, страшном суде и т. д.
Наибольшее число бегунских стихов воспевает пустыню, куда бегут из
мира антихриста. Здесь та же идеализация природы, как и в стихах о ца­
ревиче Иоасафе:
Я сокроюсь в лесах темных,
Водворюся со зверями,
Там я стану жить...
Там приятный воздух чист,
И услышу птичий свист,
Нежны ветры тамо дышут
И токи вод журчат...

Мир, в противовес пустыне,— «вредные места», «лестная отрава»,
«суетный», «прелестный» (т. е. соблазнительный). Однако, покидая «мира
всю приятность», бегуны тоскливо думали о предстоящем одиночестве:
странница, например, горюет: «Все забыли, позабыли и забросили меня...»
Никому здесь одиноку бедну странницу не жаль,
Хотя добрых людей много, но чужие все кругом.
Все чужие, нет родного, нет сочувствия ни в ком...

Странник задумывается, кто его похоронит на чужой стороне:
Не отец, не мать родные не поплачут обо мне,
И на гроб рука чужая кинет горсть земли сырой...
И никто моей могилушки никогда не посетит.
Разве пташечка честная на ней сядет, воспоет...

Эти стихи своей манерой, настроением, даже тоническим размером
приближаются уже к мещанскому «жестокому» романсу.
Популярный в поэзии XVIII в. мотив о неизбежности смерти и о ра­
венстве всех перед ней звучит часто в бегунских стихах, выраженный в
разной литературной манере.
Иногда это вирши:
Возрим мы, братие, на древние роды,
Где царь, князь и воин, богатой и убогой
Кто тя может убежати, смертная кончина...

Или:
Сколько было на сем свете мудрых патриархов,
Высокого жития святых иерархов.
Коль многие на кафедрах риторы гремели,
Славны философы в первенстве сидели.
Македонский Александр ужасен был миру.
Многие царства предались Персидскому Киру.
Целым светом завладела Августа держава.
Проникнула в мир Петра Российского слава.
И всех славных тех царей смерть не убоялась,
Внезапу, как темна нощь, под жизнь их подкралась...

Тот же мотив в песне (уже тонической), сохранившейся, впрочем, в
поздних списках:
Все исчезнет в этом мире,
Как трава и цвет в полях,
Бедный в рубе, царь в порфире
Обратятся оба в прах...
7

История русской литературы, том IV'


98

ВВЕДЕНИЕ

Сатира на современность сплетается в бегунских стихах, как и у старо­
обрядцев вообще, с идеализацией прошлого. В древности не только вера,
но и вся жизнь была лучше:
Расширялись наши грани,
Как на пир, мы шли на сечь.
Цари наши брали дани,
Сокрушали вражий меч...
Ныне люди только знают посмеяться старине,
Звезды на небе считают, царства видят на луне.
Видят там леса и горы, степи, реки, всякой злак.
Не проникнут их лишь взоры, есть ли кофей да табак.

'

Здесь — общее всем старообрядцам недоверие к светской науке.
У бегунов получило окончательную наиболее полную народно-литера­
турную обработку сказание о невидимом граде Китеже. Под названием
«Книга, глаголемая летописец», это сказание в редакции старообрядцевбегунов объединило полуисторические полулегендарные рассказы о князе
Георгии Всеволодовиче, строителе многих городов, монастырей и церквей
в Заволжье, в том числе и Малого и Большого Китежей, о разорении этих
городов татарами (причем Батый как эпическое имя предводителя татар
заменил исторического Эдигея, в 1405 г. разорившего окрестности Городца) и народное предание о скрывшемся под водой озера Светлояра городе
или монастыре, увидеть который могут лишь отличившиеся благочестием
христиане. Бегуны, соединяя весь этот материал, придали легенде о неви­
димом граде оттенок своего учения. Отождествив этот град с Большим Ки­
тежем, они с помощью литературных источников (библейских сказаний,
толкований на Апокалипсис и житий святых) доказывали, что «град
Больший Китеж невидим и покровен рукою божиею был до конца века
сего многомятежна», потому что в Московском государстве «антихрист
царьствует». Но тому, кто «нераздвойным умом и верою несумненною обе­
щается» не рассказывать о виденном, покажется это «благоутишное пристанице», а тому, кто «начнет славити везде, и таковому закрыет господь
и покажется ему лесом и пустым местом». Царствующий в Московском
государстве Петр I, которого бегуны считали антихристом, навел «скорби
и печали»; от них надо бежать «в горы и в вертепы и в пропасти земные».
Догмат о бегстве от мира антихриста, характерный для бегунов, вызвал
в повести особый акцент на тех цитатах из толкований на Апокалипсис, где
речь идет о «граде святом», «новом Иерусалиме», так часто встречающем­
ся в литературе бегунов. Наконец, типично для бегунов и осуждение бога­
тых, которые поставлены наряду с «патриархом (Никоном), царями, кня­
зьями и воеводами», получившими «чашу полну всякия скверны и смрада»
из рук апокалиптической жены.
Составители «Книги» заключили ее рассказом о том. что повесть
составлена на соборе (в 1780—1790-х годах такой собор происходил в
Сопелках, б. Ярославской губернии, центре бегунского согласия) «на
утверждение всем православным христианом», и присоединили проклятие
тем, кто «прибавит или всяко пременит едину точку или запятую» в этом
«уложении». Таким образом, народная легенда, восходящая к преданиям
дохристианского язычества, приравнялась в сознании старообрядцев-бегу­
нов к догмату.
Бегунские стихи в своем большинстве, как и «Книга, глаголемая лето­
писец»,— памятники, обнаруживающие некоторую степень книжной обра­
зованности их авторов. Но бегунам была знакома и примитивная форма


СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVIII ВЕКА

99

лубочной литературы XVIII в. с характерной для нее ритмической прозой
и наклонностью стилизовать или пародировать готовые образцы. Интерес­
ный пример такой литературы представляют бегу некие паспорта.
Бегуны отвергали все юридические формы гражданской жизни, введен­
ные после Петра: делом антихриста они считали перепись населения, раз­
межевание земли, рекрутчину, паспорта. Взамен официальных паспортов,
бегуны выработали несколько разновидностей своих паспортов, в которых
среди молитвенных обращений, пародируется форма гражданского обычно­
го в XVIII в. паспорта, выдававшегося крестьянам, которые шли из своей
деревни «для прокормления себя работою в своем уезде». Эти паспорта вы­
давали помещики, ограничивая не только сроком, но и определенным рай­
оном действительность документа. Ряд указов предостерегал против «во­
ровских» или «фальшивых» паспортов, которые ходили по рукам с сере­
дины XVIII в.
В рукописной литературе XVIII в. известны пародии на эти «воров­
ские» паспорта, в рифмованной прозе излагающие разрешение воровать:
«1747 году генваря с первого дня уезду города Ростова села Толстова
церкви Рождества Христова вотчины князь имя рек Пестова крестьянина
Разбегая Ивановича Прыткова отпущен прокормитца в работу для скудо­
сти и бедной ево ремесла скорой добычи и легкой шыбаевой работы в
Московской уезд в разные волости и вотчины, где прилучитца впредь до
сроку сего 747 г. ноября месяца до последних чисел» (следует маршрут,
где разрешается -быть отпущенному); «жить ему и кормитца в тех пока­
занных местечках без пашпорту, и воровать ему без пошлины, а краденова
ему продавать без порук таким же ворам и мошенникам» и т. д.
Аналогичную пародию на паспорта, но без юмористического оттенка,
представляют и бегунские паспорта: «Объявитель сего, Иерусалима града
вышнего, аз раб Христов уволен в разные города и селения, для ради
себя прокормления, всякими трудами и работами... Дано сие от нижеписанного числа впредь на один век, а по прошествии оного числа явиться
мне в место нарочито. Сей пашпорт явлен в части святых, и в книгу животну под номер будущего века записан». Интересно отметить, что в середине
XIX в. эти бегунские паспорта выродились в разбойничью песню, которая
записана от воровской шайки, действовавшей около бегу некого центра
Сопелок.
Литература старообрядчества в XVIII в. во всех ее разветвлениях,
основанная на принципе крайнего консерватизма, запрещавшего «прибавити ни убавити, ниже всяко пременити» в наследии дониконовской Руси,
упорно отгораживавшаяся от новых требований жизни, все же медленно
поддавалась их воздействию. Тонический стих заменяет в ней старые вир­
ши, живой язык врывается в литературную речь. Но тематика не меня­
лась — «ни на едину точку, или запятую».
_
В своем стремлении охранять старину старообрядцы именно в XVIII
и XIX вв. оказали все же одну несомненную услугу истории русской куль­
туры: они сберегли много памятникрв русской литературы, живописи и
зодчества дониконовского времени. Из среды старообрядцев выходили не­
заурядные знатоки этого древнерусского культурного наследия, и в музеях
и древлехранилищах нашей родины сбереглось немало материалов, собран­
ных именно этими «ревнителями» старины.


ГЛАВА V

Русский литературный язык во второй
половине XVIII века

главе 3-й III тома «Истории русской литературы» кратко обозна­
чены основные пути развития русского общенационального языка
в первой половине XVIII в. Отправным пунктом этого развития
было скрещение двух исконных начал русского письменного сло­
ва — книжного и обиходного,— своеобразно осуществлявшееся в различ­
ных отделах послепетровской русской письменности, в том числе и худо­
жественной литературы. К середине XVIII в., благодаря усилиям теорети­
ков литературного языка, каковы Кантемир, Тредиаковский, Ломоносов,
в этот процесс в значительной мере было внесено нормализующее
начало, особенно заметно и плодотворно сказавшееся в литературной
практике и теории второй половины века. Громадное значение в этом отно­
шении принадлежит языковой доктрине русского классицизма, популяри­
зация которой связана с именем Ломоносова и его основополагающими
трудами по русскому языку. Ломоносов лучше других деятелей этого вре
мени понял, каким путем объективно совершается развитие русской лите­
ратурной речи, и именно он сделал прочным приобретением русского куль­
турного сознания взгляд на русский литературный язык как на результат
скрещения начал «славенского» и «российского». В его учении о русском
литературном языке главное значение, несомненно, должно быть придано
указаниям на «славенороссийский» элемент, состоящий из таких фактов
языка, которые «употребительны в обоих наречиях», т. е. и в обычном
русском языке, и в языке церковных книг. К этому «славенороссийскому»
ядру, в зависимости от литературных условий и художественных целей, до­
бавляются то собственно «славенские» материалы, если только они «рос­
сиянам вразумительны» и «не весьма обветшали», то собственно «россий­
ские», «которых нет в славенском диалекте». Таким путем закреплялось
право художественной литературы выходить за рамки все более прочно
складывавшегося общеупотребительного русского языка в разных напра­
влениях и создавалась возможность различать не только со стороны
поэтики, но и со стороны языка основные жанры классицизма, например,
оду и эпопею, с одной стороны, басню и комедию — с другой. Понятно,
насколько высока была практическая полезность подобной концепции в чи­
сто литературном отношении для той поры, когда литература вообще пред­
ставлялась системой соподчиненных, но обособленных жанровых явле­
ний — высоких, средних и низких. Но так как так называемый средний
или посредственный слог практически осуществлялся по преимуществу в

В


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

Ю1

литературе не художественной, а публицистической и деловой (научной,
прикладной и т. д.), то в то же время разграничение трех стилей русского
языка оставляло свободный путь для дальнейшего успешного развития
языка общенационального на указанной почве соединения языков «славенского» И* «российского» в одну цельную структуру.
Не случайно Ломоносов ничего не говорит о трех стилях тогда, когда
ведет речь не о языке художественной литературы, а просто о русском
языке. В его «Российской грамматике» (1755) есть различные стилистиче­
ские замечания, но они касаются только таких возможных вариантов
языкового употребления, которые не выходят за рамки «славенороссийского» ядра русской речи. Такое значение имеют, например, предостерегаю ­
щие указания относительно причастий на щий, которые, как учит Ломоно­
сов, «производятся от глаголов славенского происхождения: венчающий,
пишущий, питающий; а не весьма пристойно от простых Российских, кото­
рые у Славян неизвестны: говорящий, чавкающий». Разумеется, слова
венчающий, пишущий, питающий в данном случае для Ломоносова слова
не «славенские», а «славенороссийские». Вообще грамматика Ломоносова
основным образом имеет в виду язык «славенороссийский», т. е. книжный
русский язык новой, уже не церковно-славянской формации. Поэтому не­
смотря на нередкие упоминания о «штиле», вроде: «Ее в просторечии, ея
в штиле употреблять пристойнее», никаких форм, которые для этой эпохи
были собственно церковно-славянскими, в «Грамматике» нет. Так, в ней не
даются формы простых прошедших, формы склонения, вроде: pynt, нозЪ
и т. д. С другой стороны, в полном единодушии с Тредиаковским Ломоно­
сов осуждает формы именительного падежа множественного числа, вроде:
известии, учреждении, вместо: известия, учреждения, как формы, не согла­
сующиеся с представлением о «славенском» вкладе в «славенороссийскую»
речь, т. е. в то, что иначе именовалось средним слогом.
Как уже указано, образцы этого слога находим преимущественно в
таких отделах письменности XVIII в., которые не входят в число основных
и стойких жанров художественной литературы классицизма. Это сочине­
ния научные, популярные, общеобразовательные, публицистические и т. д.
В отношении морфологии это язык, одинаково чистый как от славянизмов,
так и от бытовых элементов в той мере, в какой те и другие не втягива
лись в процесс скрещения обоих этих начал и потому не входили в скла­
дывавшийся общеупотребительный фонд средств русского книжного языка.
Из двух «славенских» вариантов в этот общеупотребительный фонд попа­
дал менее книжный и архаичный, например, не явльшийся, а явившийся;
из двух просторечных — менее чуждый языку церковно-славянскому, на­
пример, конкуренция форм типа письма — писъмы решалась, по крайней
мере, законодателями языка в пользу первой, а постепенно, хотя и на про­
тяжении длительного периода, это отражается и в практике. В лексическом
отношении развитие общерусского книжного языка новой формации отра­
жается особенно наглядно в постоянном обогащении его терминологии все
новыми словами, втянутыми в общее употребление (сначала письменное, а
затем и устное) из церковно-славянского языка, составленными по его
образцам или представляющими заимствования из международного фонда
общеевропейской лексики. Как легко убедиться из терминологического ука­
зателя к сочинениям Ломоносова, составленного в 1871г. А. Будиловичем,
Ломоносов пользовался обширнейшим кругом терминов западноевропей
ской науки, многие из них передавая соответствующими русскими словами,
а другие оставляя в русском тексте непереведенными. Ср., с одной стороны,


102

ВВЕДЕНИЕ

безвоздушное место (vacuum spatium), влажность воздуха (humiditäs
aeris), воздушный насос (anthlea pneumatica), весы чувствительные
(balanx exactissima), жидкое тело (liquidum fluidum), зрительная труба
(tubus opticus), истолкование (explicatio), наклонение света r(inflexio
luminis), опыт (examen, experimentum), плоскость (planum), преломление
(refractio), склонение (declinatio, inclinatio), явление (pha.enomen), a
с другой — амфитеатр, ареометр, атмосфера, барометр, глобус; горизонт;
дирекция (направление), експедиция, идравлический, инструмент, кониче­
ский, махина, натура, натуральный, нерегулярный, обелиски, практика,
приватный, привилегия, пропорция, проекция, сфера, термин (предел),
трактат, фигура, формула и мн. др. Разумеется, многие термины этого рода
должны были попадаться на глаза читателю XVIII в. не только в специ­
альных сочинениях по точным наукам и технике, но и в более популярной
литературе. В большом числе случаев это переводные сочинения. Для при­
мера можно назвать книгу «Диэтетика, или наука, предлагающая правила
весьма нужныя и полезный к сохранению здравия. Перевод с французская
го. М. 1791». Здесь встречаются слова, вроде диэта, температура, аппетит,
критический, меланхолический, холерический, сангвинический, 'флегматиче­
ский, гистерический, периодический, натура, натурально, параличъ и пр.
Здесь же встречаем и такие книжные образования, как удобопресуществлсние, кровообращение, млекоподобнаго соку, удобосваримый и т. д. Много
терминов западноевропейского происхождения, ставших уже более или ме­
нее привычными для образованного и читающего слоя, находим, например,
и в переведенной В. Левшиным с немецкого книге «Чудеса натуры, или
собрание необыкновенных и примечания достойных явлений и приключе­
ний в целом мире тел, ч. 1—2. М. 1788», представляющей чтение одновре­
менно и развлекающее и назидательное. Здесь часто встречаются выраже
ния, вроде: нервная система, органическое бытие, мелодические звоны,
меланхолическое сложение, магнитная материя, атмосферный воздух, критическия изпытания, симпатия и антипатия и т. п. В особенности должны
были содействовать популяризации западноевропейских слов, означающих
теоретические понятия, сочинения гуманитарного содержания, касающиеся
вопросов общественной жизни, морали, права, философии и т. п., вроде,
например, сочинений Д. Аничкова, С. Десницкого, Я. Козельского. Круг
читателей у таких авторов не мог быть велик, но те читатели, которые у
них все же были, привыкали постепенно к таким словам и выражениям4
как аноним, инвенция, прожекты, натуральное право, юриспруденция,
этика и т. п., передавая их более широким кругам цивилизованной части
тогдашнего общества, для которых они с течением времени стали вполне
естественными и даже необходимыми терминами духовной жизни. Почти
без исключений — все это слова, составленные из греко-латинского мате­
риала и навсегда вошедшие в русский книжный язык.
Терминологический запас нового книжного русского языка, как уже
сказано, постоянно обогащался также словами, составленными из нацио­
нального словообразовательного материала, по исстари известным книж­
ным образцам или непосредственно из них заимствованными. Этот процесс
очень ярко охарактеризован в замечательной статье В. О. Ключевского
«Императрица Екатерина II», где, между прочим, читаем: «Под влиянием
непривычной работы мысли над вопросами морали, политики и общежития
законодательный и литературный язык получил философско-моралистиче­
скую окраску, запестрел отвлеченной терминологией академического красно­
речия, выражающей нравственные основы и связи общежития. Пошли в


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

ЮЗ

ход слова: добронравие или благонравие, человечество, человеколюбие, по*
печение о благе общем, блаженство общее и частное, отечество, граждане
и сограждане, чувствительность, чувствование человеческого сердца, добродетелъные души и т. п.». Ключевский правильно отметил и ту опасность,
которая связывалась с популяризацией этих «красивых слов и неясных по­
нятий». «Хорошие слова,— говорит он,— став ходячими, в непривычном
обществе скоро изнашиваются, теряют смысл, так что, произнося их, «че­
ловек ничего уже не мыслит, ничего не чувствует», как говорил Стародум
в Недоросле [по поводу «всечасного употребления» слова должность, т. е.
обязанность]. Такие слова не оказывали прямого действия на нравы и по­
ступки, на подъем жизни, но, украшая речь, приучали мысль к опрятно­
сти... С этой стороны »можно! придавать народно-воспитательное значение
указу 19 февраля 1786 года, предписавшему во всех деловых обращениях
лиц к власти заменять слово раб словом подданный. Хорошие слова часто
подобно костылям поддерживают слабеющие мысли». Вряд ли можно
найти лучший пример живого употребления подобных «хороших слов», чем
«Недоросль» Фонвизина. Здесь речь Правдина, Стародума, Милона,
Софьи сплошь состоит из таких книжных выражений, передающих новые
понятия общественной и духовной жизни, как например, «из собственного
подвига сердца моего, не оставляю замечать тех злонравных невежд, кото­
рые, имея над людьми своими полную власть, употребляют ее во зло бес­
человечно»; «с какою ревностью помогает он страждущему человечеству»;
«пользуясь сиротством ея, содержат ее в тиранстве»; «облегчать судьбу
нещастных»; «служить отечеству»; «поехал я немедленно, куда звала меня
должность»; «неправосудие разтерзало мое сердце, и я тотчас взял отстав­
ку»; «и добродетель также своих завистников имеет»; «возможно ль, дя­
дюшка, чтоб такие истинны не для всех сердец чувствительны были»; «он
для пользы отечества не устрашается забыть свою собственную славу»
и т. д. Иноязычных слов в этой речи нет совсем, но в ней немало галли­
цизмов (трогать сердце, делать должность, сделать знакомство, не знали
еще заражать людей, подвергать жизнь и ïip.) и вся она построена очень
книжно.
•
Очень важно обратить далее внимание на общие 1 приемы построения
связной речи, какими характеризуется новый русский общеупотребитель­
ный книжный язык в сравнении с старым деловым языком. Поиски
равнодействующей между примитивным фразовым строем с характерными
для него неотчетливыми границами между отдельными звеньями речевого
потока и запутанной, риторической ученой конструкцией ораторского искус­
ства на церковно-славянском языке с течением времени привели, не без
помощи западноевропейских образцов, к выработке логически стройней,
расчлененной конструкции, которая является сейчас общей для различных
национальных языков новой Европы. Эволюция, которую в данном отно­
шении пережил русский язык среднего стиля за XVIII в., сразу же замет­
на при простом сопоставлении двух следующих одножанровых отрывков,
каждый из которых типичен для своего времени и в прочих отношениях.
Сначала приводим отрывок из путевых записок графа Б. П. Шереметева,
относящихся к 1697—1699 гг. (изданы только в 1773 г.):
«Потом сторожевые увидели в далекости четыре корабля турецких, о чем
и сказали, и того ж часа ни мало не мешкав, подняв парусы на всех гале­
рах и греблею, гнали не малые часы, постройся в ордер баталии, и уже не в
великой далекости были, как при том же явилась тартана, которая бежала
из Александрии до Барбарии до города Туниса: и они Мальтийцы, знатно


104

ВВЕДЕНИЕ

видя, что тех кораблей не догнать, поворотились за тою тартаною, и в ско­
рости ее почали догонять, а как приближились, стреляли по той тартане
из пушки с генеральской галеры, и на той тартане выставили флак фран­
цузского короля, и те галеры, оный французский флак увидя, отвернули,
и сказали боярину, что та тартана французская, везут-де французы турец­
ких купцов в Тунис, и повернув оныя галеры пришли к тому урочищу,
откуда погнали, на вечер не обедав: и тут генерал чинил боярину и брать­
ям его во всем всякое удовольствование, и со всех галер капитаны и знат­
ные кавалеры приезжали на генеральскую галеру, и витався отдавали
уклон боярину, и поздравляли боярина, приписуя то прогнание и страх не­
приятелям его счастию, и ужинав говорил генерал боярину, яко бы прося
соизволения, итти с вечера через канал до Мальта: и за час до вечера,
подняв парусы, побежали, и ту ночь бежали всю великою погодою, от ко­
торой погоды на галерах были в великом страхе; а фелюки, на которых
ехал боярин, были привязаны к двум галерам, и едва их не потопило».
Для сравнения приводится отрывок из заграничных писем Фонвизи­
на. В письме к П. И. Панину из Парижа от 20/31 марта 1777 г. читаем,
между прочим, следующее:
«Обращусь теперь к описанию двух происшествий, кои по приезде
моем занимали публику. Первое, поединок Дюка де Бурбона с Королевским
братом Графом...; а второе, прибытие сюда Г. Вольтера. Граф в маскараде
показал неучтивость Дюшессе де Бурбон, сорвав с нее маску. Дюк, муж
ея, не захотел стерпеть сей обиды. А как не водится вызывать формально
на дуэль Королевских братьев, то Дюк стал везде являться в тех местах,
куда приходил Граф, чем показывал ему, что его ищет и требует неотменно
удовольствия. Несколько дней публика любопытствовала, чем сие дело
кончится. Наконец Граф принужденным нашелся выдти на поединок.
Сражение минут с пять продолжалось, и Дюк оцарапал его руку. Сие
увидя один стоявший подле них Гвардии Капитан, доложил Дюку, что
Королевский брат поранен, и что как драгоценную кровь щадить надобно,
то не время ль окончать битву? На сие Граф сказал, что обижен Дюк и
что от него зависит продолжать или дерестать. После сего они обнялись
и поехали прямо в спектакль, где публика, сведав, что они дрались, обер­
нулась к их ложе и апплодировала им с несказанным восхищением, крича:
браво, браво, достойная кровь Бурбона! Я свидетелем был сей сцены, о
которой весьма бы желал видеть мнение Вашего Сиятельства».
Таковы были, в общих чертах, судьбы среднего слога, выросшего с
течением времени из «славенороссийского» языка в общерусский письменный
стандарт, в том смысле этого термина, как он иногда применяется к обо­
значению национальных языков в их общих культурных функциях. Но соб­
ственно художественная литература принимала небольшое, скорее — кос­
венное участие в выработке этого стандарта в течение XVIII в. Вплоть до
эпохи Карамзина и Пушкина русская художественная литература, как об­
щее правило, по своему языку оказывалась или «выше», или «ниже» опи­
санной средней нормы. В практике тех литературных жанров, которые име­
ли особенно важное значение для русского литературного развития после
40-х годов XVIII в., как это отразилось и в учении Ломоносова, на основ­
ной грунт «славенороссийских» языковых средств наслаивались обильными
отложениями собственно «славенские» речения, т. е. такие церковно-сла­
вянские слова, выражения, формы, которые к тому времени не были усвое­
ны развивавшимся общеупотребительным письменным языком и потому
ощущались как нечто, чему принадлежит выразительная функция «высо-


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

105-

КОСТИ». В том, что неассимилированные общим употреблением славяниз­
мы были признаком именно высокого, а не всякого грамотного, ученого
письменного языка, как было когда-то, естественно сказались результаты
общего процесса демократизации и популяризации письменной речи в Рос­
сии. Но, с другой стороны, это означало, что художественная литература,
в ее наиболее важных господствующих разделах, в известной мере оказы­
вала противодействие означенному процессу, образуя своеобразное препят­
ствие на его пути. Так создавалось движущее противоречие в стилистиче­
ской истории русского языка той поры. Но все же очевидно, что судьба
неассимилированных славянизмов в русском литературном языке стала все­
цело зависеть от судьбы «высокого» в самой литературе.

2
Церковно-славянская письменность давала высокой поэзии XVIII в.
не только грамматический и словарный материал, но также материал для
поэтических сюжетов и образов. Она поддерживала в употреблении неко­
торые жанры, например, переложения псалмов, а также известный круг
мотивов и картинных представлений, вроде, например, образа реки, теку­
щей медом и млеком, рукоплещущих берегов, вопиющих камней и т. п.
Известно, в частности, пристрастие Ломоносова к ветхозаветным образам,
столь характерное для некоторых проявлений его одического стиля. Все
это могло служить лишним поводом для употребления славянизмов в по­
этическом языке, но существенного значения для истории самого русского
поэтического языка не имеет. Когда у Ломоносова бог говорит: «Моя дес­
ница мещет гром, Я в пропасть сверг за грех Содом, Я небо мраком по­
крываю»,— то каждое слово из этой ветхозаветной картины, в том числе
десница, мещет, вполне возможно у Ломоносова и иного писателя тех лет
в любом ином одическом контексте и ничего специально «библейского»,
именно как слово, не заключает. Ср. в оде 1741 г.: «Твоя десница в первой
год Поля багрит чрез кровь противных», где речь идет о военных трофеях
никогда не воевавшего и не царствовавшего младенца, «императора и само­
держца» Иоанна III. Выбор слов здесь обусловлен не конкретной темой, не
данным поэтическим образом, а самим жанром произведения. С точки зре­
ния истории русского поэтического языка, для установившегося с 40-х гг.
литературного словоупотребления это-то и представляется самым существен­
ным. Высокая поэзия получила возможность, а в известном смысле, и дол­
жна была пользоваться «славенской» лексикой и фразеологией как сред­
ством украшения речи, для любых собственно литературных заданий, во­
обще возможных в «высоком роде стихотворения».
В результате, во второй половине века застаем в русской поэзии за­
крепленный круг лексических средств церковно-славянского происхожде­
ния, или колорита, в различных вариациях и пропорциях постоянно упо­
треблявшихся в произведениях высокой поэзии разных писателей этого вре­
мени. Подробное рассмотрение этого материала могло бы осветить многие
частные проблемы истории русского поэтического языка не только в XVIII,
но также и в XIX и даже в XX вв. Но так как в данном случае это сде­
лать невозможно, то ниже приводится для образца лишь небольшой список
наиболее обычных слов этого рода, составленный по произведениям Ломо­
носова, Сумарокова, В. Майкова, Петрова, Хераскова, Кострова и др.
поэтов второй половины XVIII в. и способный дать общее, хотя и очень
элементарное, представление об упомянутой лексике. Оставляя в стороне


106

ВВЕДЕНИЕ

те церковно-славянские параллели к собственно русским по происхожде­
нию словам, которые создавались иным звуковым видом того же корня
(вроде: брада при борода, нощь- при ночь, елень при олень и т.п.), можно
характеризовать эту лексику словами, вроде: алкать (также алчный, алчба)9
багряница, брань, брашно, весь (селение), вертоград, внушить (услышать,
ср. еще у Жуковского: внуши мой глас, созданье!), воспящатъ, вотще,
вперить, выспръ, выя, вещать, вящщий, глагол, година, гонзатъ-угонзнутъ
(избежать, скрыться; Херасков: и тако угонзнул не поврежден ни чем),
гряду (инф. и прош. время не употребляются), денница, дерзать; десница,
длань, днесь, довлеть (быть достаточным, а затем и быть нужным, над­
лежать), живот (жизнь, например, Сумароков: И во злобе устремленных
на драгой живот Петров; Херасков: стонают души те, которые мучимы в
их были животе), злачный, зрак, зреть, кой (также кий, например, Петров:
Кий звук я слышу издалеча; Костров: Но кий предмет смущает очи),
коль, купно, ланиты, ликовствоватъ (Сумароков: Тобою всякое дыханье
ликовствует; В. Майков: Возликовствуй, Екатерина!), лепота, лёта (годы,
возраст), лик (собрание), лобзать, ложесна, мета, мечта, или мечтание (при­
зрак, видение, например, у Хераскова: Багрово облако к Герою приближа­
лось, мечтание чудное исходит из него; у Державина: Мечту стоящу я
спросил), мнить, мышца (рука, например, Петров: При мышцах горлицы
криле; В. Майков: И гордых мышцы сокруши), нижё (Майков: Младен­
цев сущих не жалеешь, ниже прекраснейших девиц), одр, око, оный, от­
верзать, паки (очень часто у Сумарокова, Майкова, редко у Ломоносова),
перси, персть, перст, позор (зрелище), помавать, претить (препятствовать),
пря (спор; Ломоносов: решу нелицемерно при), рамена, се (вот), cкyдeлъi
сретать-срести (ср. Костров: где образ твой, богиня, срящу), сонм, стогна
(Херасков: по стогнам светлого не видно торжества), стопы, течь (итти, бе­
жать, например, Майков: велит к оружию им течь; Петров: Геройства
Росс на подвиг тек), тщиться, уста, устне (губы), ущедрить (реже в
сходном значении угобзитъ) хлябь, хребет (спина, например, Капнист:
Я зрю вас устрашенных и обращающих хребет; Херасков: на коня...
садился, щитом хребет покрыв), чадо, чело, человеки (род. падеж, множ,
числа обычно человеков), чертог, чрево, чресла, яко (часто у Сумарокова)
и т. д. Легко убедиться, что большая часть слов этого списка держалась
в русском поэтическом употреблении очень долго, вплоть до середины
XIX в. и затем снова появляется в поэзии начала XX века, хотя в раз­
ное время и у представителей разных поэтических школ этот материал
имел неодинаковый объем и обладал разной стилистической выразитель­
ностью. Можно думать, что разную экспрессивность подобные ходячие
славянизмы могли приобретать в разных поэтических школах уже и в
пределах XVIII в. Повидимому, именно в этом направлении можно вос­
пользоваться для целей истории языка наблюдениями Г. А. Гуковского в
области литературной борьбы между «ломоносовцами» и «сумароковцами».
То, что в поэзии Ломоносова и последующих приверженцев его поэтиче­
ского стиля служило для создания эффектов пышности и великолепия, в
поэзии «сумароковцев» могло служить той рассудочной устанавливаемой
иерархии высоких и низких жизненных ценностей, которая, согласно вы­
водам Гуковского, характеризует собой литературный стиль русского
классицизма. Таким образом, один и тот же языковой материал мог об­
служивать разные стили поэзии, но существенно не забывать, что мате­
риал здесь все-таки один и тот же, одинаково употребляемый для выра­
жения «высокого», хотя само «высокое» понималось разными писателями
по-разному. Иначе говоря, лингвистически не представляется возможным


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

Ю7

оперировать такими величинами, как «язык Ломоносова» или «язык
Сумарокова», а тем более противопоставлять их одну другой на том
основании, что Сумароков в своих «Вздорных одах» пародировал поэти­
ческий стиль Ломоносова. Язык высокой поэзии XVIII в. повсюду пред­
ставляет один и тот же языковый уклад, стилистически выделившийся из
общих материалов русского языка, но способный приобретать разную
экспрессивную окраску в зависимости qt того, чтб означает «высокое»
именно в данной поэтической системе. Нужно еще упомянуть о том, что
на фактическом составе языка различных од не могли не отражаться
значительные тематические отличия, существовавшие между хвалебно-тор­
жественной одой и той медитативно-элегической одой, образцы которой
встречаются у Сумарокова или Хераскова. По отношению к одам послед­
него образца не лишен был бы даже основания вопрос, имеем ли мы в
данном случае дело с подлинно высоким жанром.
Язык высокой поэзии XVIII в. имел и ряд других специфичных
особенностей. Разумеется, вполне равноценны упомянутым церковно-сла­
вянским словам были полученные через церковно-славянское посредство
грецизмы, вроде: елей, крин, нектар, понт и т. д. В большом ходу были
сложные слова, составленные в греческом вкусе, вроде: быстротекущий,
громогласный^ злосердый, златострунный f огнедыщащий, светоносный,
тьмочисленный и т. д. Высокую экспрессию создавали и известные из ста­
рого книжного языка словообразовательные варианты глаголов, вроде:
снити, внити при сойти, войти; пожерти, стерти при пожрать, стереть; предписовати, испытовати (наст. вр. предписую, испытую), двигнутъ при дви­
нуть, такие архаизмы в образовании основ наст, вр., как зижду (от здать),
жену (от гнать), (н)емлю [от(н)иматъ] и т. д. Ср. в «Россияде» Хераско­
ва не только: «женут врагов, разят, и в бегство обращают», но и гипер­
славянизмы, вроде: «не отженил совета», вместо «не отогнал». Высокая
поэзия очень широко пользовалась всеми теми морфологическими архаиз­
мами, которые считались допустимыми в стихотворном языке «вольностя­
ми», вроде энклитических форм местоимений (мя, тя, ся и т. п.), инфини­
тивов на ти безударное, зват. падежа и т. д., причем нет сомнения, что
все подобные формы, помимо своего чисто версификационного значения,
могли приобретать также в рамках соответствующих жанров значение
элементов языка высокого и торжественного. Интересно, как частность,
что Ломоносов совершенно не пользуется такими формами, как мя, тя,
ся и очень редко прибегает к инфинитиву на ти безударное, тогда
как в стихах Сумарокова эти языковые условности представлены в изо­
билии. Но и помимо «вольностей», в высокой поэзии XVIII в. встречаем
немало морфологических архаизмов, которые употреблялись, повидимому,
из чисто стилистических побуждений. Сюда относятся, например,
сложные формы причастия мужского рода в именительном падеже един­
ственного числа без суффиксального согласного щ и ш, вроде седяй, создавый, нередко употреблявшиеся в функции, не отличимой от функции
деепричастия, например в «Россияде» Хераскова: Но бог развратные
сердца познавый в них, лик светлый отвратил, отрынув прозьбы их;
далее причастия прош. вр. архаического образования от глаголов с те­
матическим гласным и, вроде: явлъшийся, избавлъший, рождший. К чи­
слу этого рода признаков высокого стиля, надо думать, относились также
архаические формы косвенных падежей от слов ср. рода с исконной основой
на с, вроде: с небеси, очеса, древеса; им. мн. типа раби, ангели; далее ма­
терь, дщерь вм. мать, дочь; окончание ъми, в твор. пад. множ, числа не
только в словах женского рода на ъ, вроде хоругвьми, но также мужского,


]08

ВВЕДЕНИЕ

вроде: мечъми, неприятелъми, и даже среднего, например у Кострова г
И сон, сын черного Морфея, летит с мечтанъми от очей. Очень долгодержались в поэтическом употреблении формы дат. и предложи, пад. ед.
числа — земли, например у Ломоносова: И жертву ныне возжигают пред
Солнцем на земли светящим, или у Сумарокова: Нет тебя, Елисавета, нет
уж больше на земли. Изредка на протяжении XVIII в., в особенно возвы­
шенных тирадах, можно встретить также архаические формы склонения мн.
числа слов мужского и среднего рода, вроде: со враги, в путех, в мужех
(Сумароков, Ода на победы Петра Великого), даже на облацех (Костров,
Ода на день рождения Екатерины II, 1779 г.). Надо, однако, признать, что
перечисленные здесь особенности морфологии не образуют грамматической
основы поэтического языка, а являются в ней именно «узорами», хотя бы
обильными в отдельных случаях. Морфологическим же фундаментом по­
этической речи, от которого наблюдаются отдельные отступления у тех
или иных писателей, была «правильная» система форм, исключавшая из
употребления те факты русского просторечия, которые не совпадали с фак­
тами, известными из церковно-славянского предания, в отличие от фактов,
совпадавших в обеих областях языка. Таким образом, церковно-славян­
ская грамматика полностью вообще сохраняла и в это время свое значе­
ние регулятивного орфографического и морфологического принципа по
отношению к русскому литературному языку.
О синтаксических нормах высокого стиля говорить в кратком обзоре
трудно. Обычно по этому поводу говорится о разного рода инверсиях.
Среди них наблюдаются иногда очень резкие отклонения от норм живой
речи, вплоть до отделения предлога от управляемого им имени. Тредиаковский порицал Сумарокова за строку: Не преклони к их ухо слову, а
Сумароков выговаривал за аналогичные построения Ломоносову — ср. у
Ломоносова: В другой на Финских раз полях. Вообще же не мешает отме­
тить, что инверсии далеко не всегда порождались версификационными
условиями, например, у Ломоносова в строке: нагреты нежным воды
югом — ритм не препятствует перестановке слов нежным и воды. Употреб­
лялись также отдельные типы синтагм, усвоенные из церковно-славянской
традиции, вроде конструкции да с настоящим или будущим временем в
значении нашего чтобы с инфинитивом или с прош. временем (да придет
в значении чтобы притти или чтобы пришел), дательного самостоятельно­
го, винительного с инфинитивом и т. п. Наконец, разного рода косвенные
свидетельства говорят о том, что существовала и произносительная норма
высокого слога, требовавшая отличного произношения t от е (вопрос
о том, как фактически осуществлялась эта норма, несмотря на ряд иссле­
дований, остается до сих пор не вполне ясным), произношения г фрика­
тивного, а не взрывного, и недопускавшая аканья и произношения звука
о на месте прежнего е под ударением не перед мягкими согласными.
Церковное происхождение всех этих орфоэпических норм очевидно. По­
следняя из этих норм засвительствована также рифмами, вроде: озер —
пещер, лед — след, сел (род. падеж множ, числа) — дел и т. п., но
нужно тут же отметить, что в текстах XVIII в. нередко встречаются так­
же рифмы, противоречащие этой норме, особенно тогда, когда ударяемому
гласному рифмы предшествует шипящий, т. е. согласный не парный по
мягкости-твердости, ср. такие написания в рифмах Ломоносова, как пред-*
почол — зол, чужою — хвалою и т. д.
Таков, приблизительно, круг средств высокого слога. «Сим штилем, го­
ворит Ломоносов, преимуществует Российский язык перед многими нынеш­
ними Европейскими, пользуясь языком Славенским из книг церьковных».


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

109

Очень важно, однако, помнить об ограничениях, которые Ломоносов уста­
навливает для употребления славенских слов в русском языке, именно о его
указаниях на то, что даже и в высоком стиле не должно быть места словам
«неупотребительным» и «весьма обветшалым», вроде: обаваю, рясны, овогда, свене. Это указание Ломоносов делает дважды, и оно лучше всего
показывает, что для Ломоносова «славенские речения» — это не основа, а
только стилистический узор высокого слога. Кстати будет заметить, что
одно из осужденных здесь Ломоносовым слов, именно слово рясны (бахро­
ма, вышивки), однажды употреблено им самим, но еще в 30-х гг., в переводе
оды Фенелона. Таким образом, и в этом отношении Ломоносов опирался на
практический литературный опыт. Сделанное Ломоносовым обобщение
русского поэтического опыта 40—50-х годов, как раз вследствие своей проч­
ной связи с объективной литературной действительностью, стало вслед за
тем одним из самых могущественных факторов закрепления исторически сло­
жившихся стилистических навыков, и в этом отношении значение ломоно­
совской теории для последующей истории русского языка в поэтическом
употреблении было поистине громадно. Стилистическая система «высокого
слога» и основанная на ней теория Ломоносова потеряли свое жизненное
значение и стали, наоборот, тормозом дальнейшего литературного развития
только тогда, когда противопоставление высокого и низкого, лежавшего в
основе прежней практики, стало бессодержательным пережитком прежде все­
го для самой литературы, но ликвидация этого противопоставления сама по
себе уже означала ликвидацию проблемы славянизмов как признаков обособ­
ленного стиля языка. Следовательно, и по отношению к позднейшим зада­
чам литературной обработки языка теория Ломоносова сохраняла свое
историческое значение необходимой предуготовительной работы, потому
что ничто лучше этой теории не доказывало, что вне рамок «высокого» сла­
вянизмы не образуют самостоятельной и живой стилистической категории в
русской литературной речи.
Множество славянизмов в поэзии сентименталистов и романтиков —
факт очевидный, но если Батюшков или Жуковский предпочитали писать
в стихах ланиты, а не щеки, чело, а не лоб, то для них это были уже слова,
в поэтическом отношении ничем не отличавшиеся от таких совершенно не
«славенских» слов, как, например, розы, мирты, арфа, меланхолия и т. п.
Таким образом, теория Ломоносова сыграла также и свою положительную
роль в борьбе за новый тип литературно-художественного языка, порож­
денного разложением русского классицизма, хотя бы сами участники этой
борьбы далеко не всегда сознавали, чем они в действительности были обя­
заны Ломоносову.
Но раньше чем наступило это время, русский классицизм успел по­
строить прочное литературное здание на той основе, которую он нашел как
в практических опытах, так и в теоретических рассуждениях Ломоносова.
В области высоких жанров успехи классицизма преимущественно связаны
с созданием трагедии и эпопеи. Эти два жанра, вместе с унаследованной от
прежнего литературного развития одой, создавали надежные условия для
разработки впервые оформленного Ломоносовым высокого поэтического
языка. Классическая трагедия, первый образец которой был дан Сумароко­
вым в 1750 г., и классическая эпопея, значительно позднее, только в
1779 г. впервые в полном объеме осуществленная Херасковым в «Россияде»,
дают достаточный материал для общего ознакомления с историей высокого
стиля языка в эпоху расцвета русского классицизма. Грамматический и лек­
сический материал в этих произведениях всецело соответствует указанному
выше стандарту, что, разумеется, не исключает возможности частных и


по

ВВЕДЕНИЕ

индивидуальных несовпадений. При оценке таких несовпадений нельзя подда­
ваться соблазну переоценки известных теоретических положений, встречаю­
щихся в литературе того времени. Именно, не следует представлять себе
дело так, словно фактическое употребление языка в точности соответство­
вало тому, что требовалось в теории. Например, Ломоносов в своей
«Грамматике» учит, что в «славенских» словах род. пад. ед. числа мужского
рода непременно должен оканчиваться на а, а не на yt и что, следова­
тельно, нужно писать ангелъскаго гласа, хотя можно писать птичья голосу.
Но это не мешало самому Ломоносову писать: «От гладу завсегда блед­
неет их лице», «И мраку их не знал» и т. п. Не следует также преувеличи­
вать объективное значение тех замечаний о языке, которые возникали в
ходе полемики между отдельными писателями и их приверженцами. Так,
Сумароков заявлял, что слово етот он считает вольностью, допустимой в
трагедии, но не в оде. Это как будто согласуется с позднейшим по времени
указанием Ломоносова на то, что театральные сочинения пишутся «средним
стилем», но, во-первых, и сам Ломоносов не исключал совершенно высокого
стиля из трагедии, а во-вторых, и фактически никакой существенной раз­
ницы между языком трагедии и оды или эпопеи установить невозможно,
если не прибегать к натяжкам и не придавать преувеличенного значения
третьестепенным мелочам. В ответ на упрек Тредиаковского за употребление
в трагедии слова опять вместо паки, Сумароков писал: «Но прилично ли
положить в рот девице семьнадцати лет, когда ,она в крайной с любовником
разговаривает страсти, между нежных слов паки, а опять слово совершенно
употребительное». Речь здесь идет, очевидно, о реплике Офелии в «Гамле­
те» (явл. 5 действ. V): «Когда ты совершиш намерение грозно, Тогда моим
опять любовником быть позно». Но принимать объяснение Сумарокова за
чистую монету было бы неосторожно, потому что слово опять находим, на­
пример, и в реплике наперсницы Астрады в «Хореве» (действ. I, явл. 1),
так что здесь дело не в молодости и не в страстности героини, а скорее
именно в общеупотребительности данного слова, а главное потому, что те
же семнадцатилетние героини Сумарокова обычно без всякого труда изре­
кают тирады, сплошь состоящие из славянизмов и архаизмов, нисколько не
более естественных в их устах, чем слово паки. Та же Офелия говорит (III,
3): «Какой преступок мой, иль паче кая злоба, Понудила тебя сей пла­
мень истребить», или: «Всегдашнее мя зреть желанье отменя». Оснельда з
«Хореве» говорит: «Отверзи мне врата любезныя темницы», «Живот мечта­
ние и преходящий сон», Ксения в «Дмитрии Самозванце» говорит: «Но
кая красота мне язву подала, Что мя соделати неверной предприемлешь»
и т. д. В том-то и дело, что классическая трагедия исключала возможность
индивидуальной или хотя бы общепсихологической характеристики героев по
языку. Царь, вестник, героиня, наперсница, боярин, раб — все говорят
здесь совершенно одинаковым языком, именно — языком жанра, а не ха­
рактера, языком вообще трагедии, а не данного социального положения,
возраста или пола. То же находим и в трагедиях Княжнина. Например,,
в «Росславе» шведская княжна Зафира говорит: «Великия души твоей я
гласу внемлю», в «Вадиме» Рамида, дочь героя трагедии, говорит: «Коль
мало лютых мук, которы предприемлю» и т. п. Этой твердой норме жанро­
вого языка трагедии серьезный удар был нанесен только Пушкиным в «Бо­
рисе Годунове».
Что касается «Россияды» Хераскова, то подробное рассмотрение за­
ключающихся в ее тексте фактов языка могло бы представить очень боль­
шой интерес с той стороны, что здесь норма высокого стиля выражена очень


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

111

цельно и ясно. Олъяснение этому следует искать прежде всего в самом
жанре эпопеи, принудительно диктующем строгую выдержанность стиля, а
также и в факте позднего появления «Россияды», отразившей, таким обра­
зом, громадный опыт целых четырех десятилетий в области обработки и
шлифовки высокого поэтического языка. Большинство «правил» в «Россияде» соблюдается неукоснительно. В поэме почти не встречается полногласие, а
только такие слова, как град, власы, класы, брег, глава (одним из редких
исключений является слово голос), слово ночь встречается, как правило,
только в рифме (очи — ночи, в ночи — ключи), а обычно имеет вид нощь;
слова, вроде: алчба, вещать, лепота, грядет, зреть, рещи, стогна и пр. поч­
ти никогда не заменяются их обиходными параллелями, архаические фор­
мы, вроде: с небеси, изшедый и т. п. встречаются постоянно. Существенно^
что Херасков употребляет оборот дательного самостоятельного, например:
«Еще не кончившу теченья солнцу дни9 достигли мирного убежища они»,
т. е. оборот, о неупотребительности которого Ломоносов сожалеет, но кото­
рый сам вводить в употребление не решался. Ср. и в прозе Хераскова:
«Звуку умолкшу, жрица возникла, и Полидору тако рекла» и др.

3
Высокому слогу как языку известных жанров литературы классицизма
противостоял низкий, или простой слог, обслуживавший другие жанры ли­
тературы, именно те, которые имели своим предметом не идеальную, а кон­
кретную, «низкую» действительность. Эта вторая разновидность литератур­
но-художественного языка второй половины XVIII в. возникла на почве
тех средств русской речи, которые имели повседневное употребление в об­
щественной среде, создававшей литературу того времени. В некоторой мере,
в зависимости от предмета изображения и художественных намерений, в
указанных литературных жанрах привлекались к делу и элементы языка
низших слоев общества. Нужно, однако, сказать, что различия в повседнев­
ном, домашнем языке высших и низших общественных групп, независимо
от различий чисто диалектных, во второй половине XVIII в. были гораздо
менее значительны, чем это наблюдается в XIX и XX вв. Обиходный
русский язык господствующей общественной среды в течение всего XVIII в.,
в особенности же в последние его десятилетия и далее — в XIX в., посте­
пенно уступал место новому общеупотребительному языку, который скла­
дывался на почве описанного выше среднего слога. Этот процесс пере­
устройства обиходной речи господствующей среды был естественным выра­
жением общего культурного перерождения самой этой среды, выделявшей
в своем составе все более значительные передовые слои носителей русской
национальной культуры. По мере того как язык среднего слога оседал в бы­
товой, повседневной речи носителей русской национальной культуры, пре­
вращаясь, таким образом, из языка книжно-письменного в язык общий, в
прежней бытовой речи русского дворянства совершалось расслоение, анало­
гичное тому, какое совершалось в церковно-славянском языке. Известные
элементы этой речи вытеснялись из употребления, отходя в область упо- ’
требления вульгарного, провинциального и т. п., другие, наоборот, закреп­
лялись в употреблении общем, сливаясь там в одно целое с элементами кни­
жного происхождения. Следовательно, в какой-то момент русской истории
формы, слова, выражения живого просторечия, из числа тех, которые не за­
креплялись в общем употреблении, приобретали значение художественных
узоров на среднем фоне нового общеупотребительного языка, совершенно


112

ВВЕДЕНИЕ

так же, как это происходило с соответствующими разрядами славянизмов.
Но в середине XVIII в. подобное характерологическое, специфически
художественное назначение элементам живой речи принадлежало, вероятно,
в относительно редких случаях. От исследователя художественных свойств
языка в произведениях низких жанров, во всяком случае, требуется очень
большой такт для того, чтобы не принять общеупотребительное за созна­
тельно отобранное.
В языке басен, комедий, мемуаров, сатирической журнальной литера­
туры второй половины века то и дело встречаются слова и выражения, как
стибрить, подтяпать, калякать, кобениться, сволочь (в значении толпа,
сброд), рыло, брюхо, нахлюстаться, дать стречка, заварить брагу, остать­
ся в голях, кто бабе не внук, в мошне ни пула или ни шелега. Ср. в бас­
нях Сумарокова слова, вроде: сертят (шляются, мотаются), куромша (ветренник), потазал (побранил, побил), рожу смуру, свербит спина, боярам
был набитой брат (ровня), припехнулся (с речью, т. е. обратился), заткни
себе за глотку, кашу встюрила лисица, врютился олень по самы в лужу уши.
В комедиях того же писателя: двойнишник (двойник), крашенинныя бостроки (телогреи), шилъническим ремеслом питаться, намнясъ, матушка твоя
колобродит и т. п.; в «Сбитенщике» Княжнина находим: похимистил
(украл), взабылъ (в самом деле), я его так врючу (запутаю): в «Ябеде»
Капниста: зетит он далеко, щечит за пропуск дел, не горазд читать, писать
и поготовъ (подавно), запазушны друзья, тебя как чорта окарнашу, на ле­
стницу вздеруся; в «Моте, любовию исправленном» Лукина: своего притоманнаго (т. е. заработанного) попросить не можно.
Разумеется, в комедиях речь отдельных персонажей часто не совпадает:
положительные герои обычно говорят в них языком несколько облагоро­
женным, свободным от крайностей фамильярной речи и без резкого «просто­
народного» колорита. Особенно резкой и наглядной становится это проти­
вопоставление положительных и отрицательных персонажей по языку к кон­
цу века, например в «Недоросле» Фонвизина, но следы его заметны и ра­
нее. В некоторых случаях отталкивание от «простонародной» речи выра­
жается и в прямых признаниях действующих лиц. Например, в комедии
'Сумарокова «Рогоносец по воображению» Ниса, жалуясь на свою судьбу,
говорит, что ей «должно еще ожидати такова жениха, которой будет гово­
рить: чаво табе сердецуско надать? байста со мной; и другия подобный
этому крестьянские речи», а действующую в этой комедии помещицу Ха­
вронью автор с явным намерением заставляет говорить не только табе, сабе,
но и табя, сабя, что в действительности вряд ли было возможно. Хавронья
говорит: такой пригожий, преузорочный и обходительной, что вось табе;
коверкает иностранные слова, например в прозументах, какую-то интермецию и т. д.
И все-таки, даже принимая во внимание все подобные явления стили­
зации, приходится думать, что обиходная речь тогдашнего дворянства, в
особенности провинциального, не отделилась еще во второй половине
XVIII в. окончательно от крестьянских диалектов. Исключительно инте­
ресные данные этого рода можно найти в известных «Записках» Болотова,
как показывают следующие немногие примеры: узг топора (острие), промо­
лол я ее всю (книгу), закуркал, нашла такая шаль, под караул подтяпали,
ни кукнешъ, сколько-нибудь понаблошнился и много кое-чего знал, покуда
он еще не оборкался (привык), стрякотки-блякотки, навлечет на вас колты
и хлопоты, следовал за нами назиркою до самого Ревеля, обострожиться
^устроиться), она встрянуласъ меня, во время сутормы и перваго замеша-


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

тельства (суеты), ненавидел всякое коварство, шильничество и мытарство,
жена его была старушка самая шлюшечка, бу де бы он стал слишком барабошитъ, около замка шишляю (вожусь), тазать (выговаривать, наказы­
вать), гузатъ (медлить), жустарить (жевать, грызть); ср. далее выра­
жения, вроде: крутить и юрить отъездом, сам с себя не сколок, всем
и не ума было взглянуть, поскакал во всю пору, что ни есть поры мочи,
приехали мы не в голос и уже за полночь, все сшито было на чортов клин,
ехали мы себе в прохвал, бежать благим матом и т. д.; ср. в «Трутне» Но­
викова: «отцовского то у тебя именья стренъ-брень с горошком» (ничего не
осталось), «перекрапывает на свой салтык» «полно де ево отпряла Всякая
всячина очень хорошо» и пр.
Из грамматических особенностей, которые признавались «низкими» в
теории, но довольно часто в течение XVIII в. употреблялись и не в низких
жанрах, надо отметить формы склонения, как сто рублев, три дни, из стре­
мя (на стреме и т. д.), яйи,ы, тенеты, письмы, укрепленъев, сородичев, здоровъев. Теснее связаны именно с низкими жанрами встречающиеся в изоби­
лии глаголы на ыва, среди которых особенно важны непрефиксальные, на­
пример у Болотова: правливал, ужинывал,
ночевывал, купывались,
гащивал,
ползывал,
заставливал, не переваживалась.
Особо надо
упомянуть постпозитивные частицы ста, -сте, -стани, а также частицы
ат, -та, -то, на которые в свое время обращал внимание М. Г. Халанский.
Важно подчеркнуть, что в комедиях, в которых, очевидно, по условиям пе­
редаваемой в них разговорной речи, эти частицы особенно часто встреча­
ются, их можно найти и в речи таких персонажей, которые не наделены
специальными приметами носителей простонародной языковой стихии, а по­
тому можно думать, что эти частицы были более или менее обыкновенным
явлением тогдашней разговорной речи. Ср. речь кредитора Докукина в ко­
медии Лукина «Мот, любовию исправленный»: «Желаю-сге здравствовать,
Василий Матвеевич. Не прогневайся пожалуйста, что я так рано забрел
к вам. Мне-стани по дороге идти случилося... Скажи-сте пожалуй! ...Такая в
них нужда, что-сте и промолвить стыдно». Ср. в «Опекуне» Сумарокова:
«Нельзя ли-ста твоей милости подумать как бы перевод-то денежный при­
нять в свои руки? — Для чего бы-ста не подумать» и пр. В комедиях
Плавильщикова Халанский отмечал случаи, вроде: ин тово-стани с тобою
мы сладим иным чередом; статимо ли дело-ста, хорошее ли-сте дело и т. п.
Ср. в новиковских «Письмах к Фалалею»: перевелись-ста старые наши боль­
шие бояре; нет-ста, что ни говори, а старая воля лучше новой. Частицу -ат,
представляющую собой отражение постпозитивного -от в акающем произ­
ношении, находим в громадном количестве случаев в комедиях Сумарокова,
без всякого различия между персонажами. Например, благородный Валерий
в «Опекуне» говорит: «Нет, сударь, плут-ат ты, а не мы». Также и низкий
(в моральном отношении) герой комедии Чужехват: «Однако кафтан-ат на
тебе не по простоте природы зделан». Ср. у Аблесимова: «Дворянин-ат вить
хороший дочь-ту нашу не возьмет» и т. д. Ср. в баснях Сумарокова «Каков
бишь ваш-ат мост»; у Новикова: «хлеб-ат мы и здесь едим» и пр.
В частности, язык комедий XVIII в. представляет еще тот специальный
интерес, что он был для писателей этого времени одним из узаконенных
приемов литературного изображения живой речи. На комедийные тексты
XVIII в. с некоторыми основаниями, разумеется, следует смотреть, как на
ценный источник для познания обиходного языка соответствующих обще­
ственных слоев того времени. Но не следует забывать и того, что язык
в этих текстах подчинен известной литературной традиции и отражает
8

История русской литературы, том IV


114

ВВЕДЕНИЕ

установившуюся манеру передавать диалогическую речь, особенно в репликах
отрицательных персонажей и персонажей низкого социального положения.
Заслуживает внимания тот факт, что лица, редактировавшие текст ранних
комедий императрицы Екатерины II, вносили в него частое употребление
постпозитивных частиц, в автографическом тексте отсутствующих. Другое
любопытное явление того же рода представляет язык щеголих и петиметров,
сатирические отражения которого находим во многих комедиях, сатириче­
ских журналах и т. д. В этих литературных произведениях язык щеголих
и петиметров предстает в виде своеобразного модного жаргона, в котором
обычная русская речь как бы растворена в бессмысленном нагромождении
арготических терминов галантного быта, иноязычных, преимущественно
французских, заимствований, калькированных слов и оборотов речи, мака­
ронических сочетаний и т. д. Много внимания уделяет этому жаргону «Жи­
вописец», в котором, между прочим, находим и особый «Опыт модного
словаря щегольского наречия». Интересно, что образцы модного жаргона,
опубликованные «Живописцем» в 1772 г., в ряде случаев в точности совпа­
дают с появившейся в том же году комедией Екатерины II «Именины гос­
пожи Ворчалкиной», причем в одном из номеров «Живописца» (лист 9) в
тексте сатирического письма щеголихи и прямо упоминаются персонажи на­
званной комедии. Эта литературная перекличка по поводу щегольского на­
речия обнаруживает своеобразную литературную подкладку в самом факте
воспроизведения образцов модного жаргона в печати. Вот некоторые из
этих образцов: беспримерно, как они смешны; беспримерно, как славна; си­
деть разбросану; быть совсем развязану; развязан в уме; меня за это назы­
вают резвым ребенком; мужчина, притащи себя ко мне; держу ее своим
болванчиком (болванчик означает возлюбленного или возлюбленную;
«Живописец» указывает и на французский источник этого слова: idole de
mon âme — «кумир моея души, так как это употребляется во всех фран­
цузских романах и любовных письмах»); строить дворики (faire la cour);
бросаю на нее гнилой взгляд; махаться (ухаживать за кем-нибудь, иметь с
кем-нибудь любовную интригу, например, в «Именинах г-жи Ворчалкиной»:
«Я знаю, что у них великое махание; только мне кажется, что он в болван­
чики ей не годится»; теснота в голове; ужестъ, радость, как он не ловок
выделан; влюблен до дурачества; фелъетирую их (листы журнала) без
всякой дистракции; как привяжется он ко мне со своими декларасъонами,
и т. д. Ср. в «Именинах г-жи Ворчалкиной»: «Как смешны Спесов и дру­
гие, которые дают себе воздухи» (т. е. которые важничают — qui se don­
nent l’air); «Как могут люди азардоватъ свой живот, поверяя его скотине»
(т. е. рисковать своей жизнью, доверяясь лошади — о езде верхом). Тут же
находим образцы макаронической речи, вроде заявления Фирлифюшкова:
«Лег me coucher в шестом часу après minuit» и т. д.
Жестоким преследователем макаронической щегольской речи был Су­
мароков. Уже в 1759 г. Сумароков напечатал свою известную статью «Об
истреблении чужих слов из русского языка», положения которой им еще
раз были развиты через пятнадцать лет в сатире «О французском языке».
В своих комедиях Сумароков дал немало острых образцов пародического
изображения смеси «французского с нижегородским». В комедии «Пустая
ссора» встречаем: вы мне так флатируете; я вас адорирую; вы дистре; из
одоратера зделали своим амантом; пардонабельно любить мужа; имею ин­
тенцию ваш диспут финировать; я тебе нос кассирую; опре де вас всегда
в конфузии и т. д. Особенно интересна в данном отношении комедия «Мать
совместница
дочери», где подобным
макароническим
языком гово-


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

Ц5

рит Минодора, мать, отбивающая жениха у дочери. Она, например, говорит:
«Да неуж ли вам без женитьбы и любить не капабелъно, будто только и
кариспаденции, как муж и жена». Или: «Я имею честь имети к вашему
патрету, или к вашей персоне отличной решпект, и принимала вас безо вся­
кой церемониялъности и без фасоний». Ср. соответствующие места в тексте
«Бригадира» Фонвизина: «Я капабелъна с тобою развестись, если ты
меня еще так шпетить станешь»; «ваш резонеман справедлив» и т. д. Все
это, разумеется, карикатура, но она сохраняет большое историческое зна­
чение, свидетельствуя о наличии особого стиля разговорной речи во вто­
рой половине XVIII в., в котором иноязычные модные слова имели чисто
стилистическую, а не терминологическую функцию. Эта функция достаточно
наглядно проступает хотя бы в таких примерах из «Записок» Болотова:
выслушивать таковые ея предики и нравоучения; он был муж, или паче
сказать, носил только имя мужа полковничей метресы или любовницы;
дело, о котором я теперь расскажу, основывалось на мошенническом комп­
лоте или заговоре между чухнами; имевший с покойным родителем моим...
небольшую суспицию и на него досаду; получать... выговоры и репреманты
и пр. Ср. в «Пригожей поварихе» Чулкова: «Купил мне новый сервиз, или
попросту посуду».
Следует далее упомянуть и о том, что в письменности XVIII в. пред­
метом изображения изредка служила и крестьянская диалектная речь. Как
следует из сделанной выше ссылки на комедию Сумарокова «Рогоносец по
воображению», литературным показаниям этого рода не всегда можно при­
давать подлинное диалектологическое значение. Роль подобных диалектиз- ‘
мов — чисто театральная. Но XVIII в. оставил нам и более интересные
опыты изображения крестьянской речи. Уже давно в этом отношении обра­
щено внимание на комедию Лукина «Щепетильник», в которой действуют
двое рабочих, родом из Галича, Костромской губернии. Их реплики заклю­
чают в себе явления местной фонетики, в историко-диалектологическом
отношении вполне достоверные, например, переход ^ в .и, цоканье, дзеканье:
ниту, роцимой (т. е. родимый), посмотрець, я цаю, двадчать и т. п. Еще
более любопытным памятником литературного изображения диалектной ре­
чи в XVIII в. является книжка Василия Березайского «Анекдоты древних
пошехонцев» (1798), в которой очень последовательно и цельно, большими
тирадами, передана прямая речь пошехонских персонажей, с ее фонети­
ческими, грамматическими и лексическими приметами. Таковы, между про­
чим, смешение ц и ч, дзеканье, смешение с и ш, исчезновение интервокаль­
ного йота и т. д. Вот небольшой образец: «Давайц'Ь ребяци его прицалимъ
и сбуркамъ [выбросим] его въ велико ци насе озеро, а то 1онъ не токмя сцо
росъ [рожь], да и головы наси подтоцыць». Или: «Тото циво [диво] ребя­
ци! у насъ въ Посехонь^. раздобаривали они, домовой ходиць толко по
ноцамъ до n't yHOBS, а и то невицимкой, ва тутъ окоянной поосерець б^ха
дня, и люц ^й [людей] не полохатца.— Да мышь ево цосно отпотцывали»

и т. д.
4
Не приходится пространно доказывать, что нормы языкового употреб­
ления, в том виде, как они слагались в теоретических воззрениях и в пси­
хологии второй половины XVIII в., вовсе не всегда отражаются в текстах
последовательно. В течение всей второй половины века продолжаем наблю­
дать значительные колебания в языке, в особенности со стороны орфогра­
фии и морфологии. В «Душеньке» Богдановича, в соответствии с условиями


116

ВВЕДЕНИЕ

жанра, широко представлена лексика низкого стиля, вроде: режет правду
в слух; иные хлипали, иные громко выли; поехала она на щуке шегардой,
подлый шпынь и пр. Но это не препятствует употреблению в том же тексте
таких, несомненно, книжных форм, как горестьми, напастъми; старших
сестр своих; когда размножилось повсюду царско племя; и малой меры и
большая, или таких рифм, как де ла Фонтен — имен и др. В значительной
мере такие книжные элементы удерживались в произведениях низких жан­
ров на правах версификационных «вольностей». С другой стороны, и повидимому чаще, находим обиходные варианты в языке высоких жанров, как,
например, формы, вроде: уважаючи, стенаючи, блаженствы, от молниев,
растениев и пр. в «Россияде» Хераскова. Обилие подобного рода противо­
речий в текстах XVIII в., как стихотворных, так и прозаических, означает,
что нормализующие тенденции, шедшие от теоретиков языка и литературы,
не могли подчинить себе целиком живые процессы, совершавшиеся в языке
этого времени. Не случайно по различным поводам подобного рода происхо­
дили и литературные дискуссии. Но помимо прочего, прочному внедрению
провозглашаемых норм в языковую практику препятствовали также те явле­
ния собственно литературной жизни XVIII в., которые не вмещались в
иерархическую жанровую схему, выработанную классицизмом.
Примером могут служить некоторые произведения Державина. В той
мере, в какой Державин пользовался традиционными литературными фор­
мами классицизма, высокий слог остается нетронутым и цельно выдержан­
ным и в его произведениях. Это легко наблюдать на его религиозных или
хвалебно-торжественных одах. Но, продолжая культивировать подобные
жанры, традиционная схема которых не мешала ему и в них проявлять свою
яркую поэтическую индивидуальность, Державин одновременно создает и
такие литературные формы, которые в узаконенных росписях классицизма не
значились. В результате в русской литературе стали появляться стихотво­
рения, которые, совпадая по ряду мотивов и внешних признаков компози­
ции с одами, тем не менее были написаны откровенно низким слогом. Сам
по себе низкий слог был для 80-х годов вовсе не новостью и успел уже к
тому времени получить достаточно богатое литературное выражение. Нов­
шество Державина заключалось не в самих формах языка, а в новости
применения *этих форм. Дело было не в том, что Державин в иных случаях
писал «низко», а в том, что его «низко» написанные стихотворения претен­
довали на такое литературное значение и обладали такими литературными
функциями, которых у собственно низкой литературы быть не могло. Это
Ьыл «забавный русский слог», но им все-таки воспевались «добродетели» им­
ператрицы. Такие произведения Державина, как «Фелица», «На счастье»,
«Вельможа» и т. д., функционировали не как басни или «увеселительные
эпиграммы и песни», а именно как оды, т. е. были «большой» литературой,
а потому их низкий слог должен был производить эффект острой новизны.
С другой стороны, так как это были все-таки оды, то указанный жанр не
был свободен и от известных одических трафаретов, имевших свое узако­
ненное, высокое языковое выражение. Поэтому в некоторых произведениях
Державина, например, в оде «На счастье», давно уже выделенной в этом от­
ношении Я. К. Гротом, возникало парадоксальное столкновение двух сти­
лей языка, не создававшее никакого нового единства. Например, начало
оды, выдержанное в обычном тоне:
Всегда похвально, препочтенно.
Во всей вселенной обоженно
И вожделенное от всех,
О ты, великомощно щастье.


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

117

и следующие затем выражения, вроде: «в сердцах их зиждут алтари», «на
шаровидной колеснице», «во след блистающей деннице», «куда хребет свой
обращаешь, там пепел в грады претворяешь», точно соответствующие норме
высокого слога, не дают неподготовленному читателю никакого повода пред­
полагать в дальнейшем тексте оды такие яркие образцы низкого слова, как,
например, знаменитая пятая строфа:
В те дни, как всюду скороходом
Пред русским ты бежишь народом
И лавры рвешь ему зимой,
'
Стамбулу бороду ерошишь,
На Тавре едешь чехардой;
Задать Стокгольму перцу хочешь,
Берлину фабришь ты усы:
А Т*емзу в фижмы наряжаешь»
Хохол Варшаве раздуваешь.
Коптишь Голландам колбасы,

и ниже следующие выражения: «вселенну в трантелево гнут», «и припевает
хем, хем, хем», «и так, и сяк нахмуря рожи, тузят инова иногда» и т. д.
Все это мотивировано Державиным как масляничное произведение, «напи­
санное под хмельком». Но от этого ода не теряла своей литературной функ­
ции, а ее язык не становится глаже, оставаясь в решительном противоречии
с заповедью Ломоносова, учившего «разбирать высокие слова от подлых и
употреблять их в приличных местах по достоинству предлагаемой материи,
наблюдая равность слога». Таким образом, новые литературные явления
конца XVIII в. создавали такие условия, при которых претендующая на
значительность литература в известных случаях уже не подчинялась тра­
диционной стилистической схеме. Эта схема здесь еще не отменена и не за­
мещена никакой новой, но строгое соблюдение ее уже не удовлетворяет не­
которым, по крайней мере, литературным потребностям.
Несоответствие заданной стилистической схемы с живыми потребностя­
ми литературы конца века еще более ярко обнаруживается в языке неко­
торых произведений Радищева, прежде всего в его «Путешествии». Как
известно, Радищев был очень склонен к высокому книжному стилю языка,
превосходя в этом отношении многих своих современников. В «Путешествии»
Радищева — нередкость такие архаизмы склонения, как во градех, по чадех,
на крылех, в сущности в это время литературе уже неизвестные. У него
встречаем не только формы типа телеси, чему можно приискать параллели
и у других писателей эпохи, но также забвени, рождены, что значительно
труднее встретить в других текстах. Причастия архаического образования,
вроде: носяй, вещаяй, предваряяй, невозмогаяй, взалкавый, возмнивый у
Радищева попадаются буквально на каждом шагу. Радищев употребляет да­
же формы аориста, что, несомненно, является архаической крайностью для
конца XVIII в., например, в «Путешествии»: «Не ведаете вы, колико согре­
тых пред вами»; в «Вольности»: «Превзыде зло твою главу», «Но не
прыспе еще година». Повидимому, крайностями надо признать также
рекл вм. обычного рек, формы нетематических глаголов, вроде: есте, веси.
Оборот дательного самостоятельного встречается в радищевских текстах
безусловно чаще, чем можно было бы ожидать на основании общей нормы,
например: «Вещавшу сие старцу, юношеский румянец покрыл сморщен­
ные ланиты его», «Возмущенные соки мыслию, стремилися, мне спящу, к го­
лове, и тревожа нежный состав моего мозга, возбудили в нем воображение».
«Если едущу мне, нападет на меня злодей», ^представшим им пред него,
первой вопрос его был о том, кто проломил голову его сыну». Обращает


118

ВВЕДЕНИЕ

на себя внимание множество употребляемых Радищевым отвлеченных
существительных на ние, вроде: возседение, воспоминовение, гремление,
зыбление, кривление, проницание, прохождение, прошение (милостыни),
раздавание, шумление. Постоянными для Радищева являются не только та­
кие слова, как внезапу, возкраие, воспрядать, вождаемый, кормило, досязать, отишие, прободать, соглядать, или сложные слова, вроде: зерцало­
видный, ужасоносный, но также и такие подьячески-церковные трафареты,
как аможе, егда, еже, елико, дондеже, николи, паки, тако, сице, яко, убо
и пр.; например: «бди убо да паки не удалюся от тебя», и т. д. Но в «Пу­
тешествии» легко отслоить страницы, написанные высоким слогом, от стра­
ниц, написанных слогом низким и средним, причем всякий раз выбор слога
стоит в прямой зависимости от жанрово-стилистических особенностей со­
ответствующих страниц как отдельных звеньев литературного произведения.
Высокий слог находим по преимуществу в главах назидательных и пропо­
веднических, в тех местах книги, где содержится ораторски, кафедрально
построенное изложение философских и морально-политических идей; ср.,
например, описание сна в главе «Спасская полесть», монолог идеального
дворянина в главе «Крестьцы» и т. п. Естественно, находим высокий слог
и в высокой поэзии Радищева, прежде всего в самом ее ярком образце, в оде
«Вольность». «Низкий», или «простой», слог находим чаще всего в пере­
даче диалогов, например, в разговоре сводницы Ш. и ее приятельницы Н.
из главы «Зайцово», в передаче речи Анюты из главы «Едрово» и пр. Сред­
ний слог находим преимущественно в чисто-повествовательных отделах «Пу­
тешествия». Любопытным примером перехода от одного стиля языка к
другому может служить в «Путешествии» короткая глава «Любани», начи­
нающаяся передачей диалога барина и крестьянина («по грибы до по яго­
ды», «перьвинькому то десятой годок», «дело то и споро»), затем переходя­
щая в авторский комментарий к этой беседе, где естественно появляется
речь книжная и отвлеченная («Член общества становится только тогда из­
вестен правительству его охраняющему, когда нарушает союз обществен­
ный, когда становится злодей»), заканчивающаяся патетически формулируе­
мыми выводами из этих размышлений («Сия мысль всю кровь во мне возспалила... Вдруг почувствовал я быстрый мраз протекающий кровь мою, и
прогоняя жар к вершинам нудил его разспростиратся по лицу»). Во всем этом
нет никаких отступлений от стилистических норм классицизма, если не счи­
тать отступлением соединение разных литературных стилей в одном переплете,
вследствие новости самого жанра, и язык Радищева с этой точки зрения
есть вполне язык своей эпохи. Три стиля речи, заповеданные русской лите­
ратуре Ломоносовым, нигда не сливаются у Радищева в одно целое, и каж­
дый раздельно несет свою особую функцию. Новость, как и у Державина,
заключалась только в их совмещении в пределах одного произведения, а
это зависело от требований самого жанра «Путешествия». С этой течки
зрения далеко не безразличными представляются некоторые места диало
гов Радищева, в которых морализирующий автор отвечает носителям «про­
сторечия» на таком языке, который его собеседникам, очевидно, недосту­
пен. Ср. разговор с Анютой: «Кабы батюшка жив был и ето видел, то бы
даром, что ты господин, нагрел бы тебе шею.— Неоскорбляйся моя лю­
безная Анютушка, неоскорбляйся, поцелуй мой не осквернит твоей непо­
рочности... Поцелуй мой есть знак моего к тебе почтения и был изторгнут
восхищением глубоко тронутыя души».
Однако действительный удар той системе литературного языка, кото­
рая сложилась на почве литературы классицизма, был нанесен только то-


РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

Ц9

гда, когда литературе трех стилей оказалась противопоставлена литература
одного, общего стиля. Язык этой литературы нового типа, вождем которой
был Карамзин, есть дальнейшее развитие среднего слога, но только пере­
несенного с деловой и теоретической почвы на почву беллетристики. По
-своему морфологическому строю — это правильный книжный язык своего
времени, за отдельными частными исключениями соответствующий, при
мерно, нормам «Грамматики» Ломоносова. Но с синтаксической стороны
эта новая стадия среднего слога значительно отличается от прежней, так
как она приспособлена к нуждам светской беллетристики, ориентированной
на западноевропейские образцы. Что касается лексического состава среднего
слога в этой его новой формации, то церковно-славянские слова, не вошед­
шие в общее употребление и не слившиеся с общим фондом русских слов,
сохраняют выразительное художественное значение теперь только в поэзии,
где употребляются, однако, как слова уже не «высокие», а именно —
поэтичные, в духе сентиментализма и романтизма. За пределами поэтиче­
ского языка в употреблении, как правило, сохраняются только такие сла­
вянизмы, которые вошли в общий язык и слились в нем со словами
собственно русскими. «Низких», «подлых» и «простонародных» слов
в этом языке не может быть уже потому, что темы и сюжеты, которыми
предполагалось бы употребление таких слов, в новой, так называемой «лег­
кой» поэзии (элегия, баллада), в светской повести и других родственных
жанрах, не имеют места и даже избегаются. Исключением остаются лишь
домашние свободные жанры литературной шутки, пародии, эпиграммы
и т. д., но и здесь низкая лексика освобождается от провинциализмов и
«простонародных» элементов, отражая, таким образом, процесс чистки раз­
говорного языка, происходивший в узком кругу образованных слоев дво­
рянства под влиянием литературы и насаждаемых ею правил вкуса. Тер­
минологические средства старого среднего слога в литературном языке
конца XVIII и начала XIX в., если можно так выразиться, беллетризуются и тем самым популяризуются в среде читателей; слова, вроде: амфитеатр,
готический, натура, фантом, феномен и пр. употребляются в повестях и
журнальных статьях уже не только как термины, но и как слова общелите­
ратурные. Все эти процессы и составляют содержание той реформы рус­
ского литературного языка, которая стала в представлении современников
и потомков соединяться с деятельностью Карамзина. Но основной смысл и
результат этих процессов был тот, что языком литературы стал общенацио ­
нальный русский литературный язык, соединивший в общем синтезе «славенское» и «российское» начала, а различные уклонения от его общей
нормы в ту или другую сторону в лучшем случае сохранили только
характерологические функции, вообще же — превратились в пережиток.
~^Й555^—


1760—1770-е годы


ГЛАВА 1

Новиков
иколай Иванович Новиков родился 27 апреля 1744 г. в родовом
селе Тихвинском, Коломенского уезда Московской губернии.
С детства Новиков был записан в гвардию, но фактически не
служил. С 1756 г. его имя встречается в списках учеников дво­
рянской гимназии при Московском университете. Учился Новиков
три года во французском классе и за успехи в науках отмечался как «до­
стойный награды». Можно думать, что у Новикова, как и у Фонвизина,
«вкус к словесным наукам» пробудился именно в гимназический период.
В 1760 г. Новиков по неизвестным причинам ушел из гимназии, а в январе
1762 г. он, как и все гвардейцы, числившиеся в отпуску, был потребован
в Петербург и явился в Измайловский полк.
После переворота 28 июня 1762 г., в котором Измайловский полк
первым принял участие, Новиков, среди множества награжденных, получил
унтер-офицерский чин. Служба в гвардии не отнимала много времени, и у
Новикова была полная возможность заниматься самообразованием. Он за­
вязывает знакомства с литераторами и с 1766 г. начинает книгоиздатель­
скую и книготорговую деятельность.
Как литератора Новикова привлекают к работе в Комиссии по сочи­
нению нового уложения в качестве секретаря. «Взят был в Комиссию о со­
чинении проекта нового уложения и определен в Комиссию о среднем роде
людей, где и находился содержателем дневной записки и во время диспутов
прикомандирован был в общее собрание к держанию гневной же записки.
В 1768 году от Комиссии уволен и отставлен поручиком».
Ни для кого из русских писателей той эпохи работа Комиссии не име­
ла такого большого значения, как для Новикова. В его жизни это был
такой период, который надолго определил и его мировоззрение, и его прак­
тическую деятельность как писателя, журналиста и изд*геля.
После 1768 г. Новиков служил около пяти лет переводчиком в Коллегии
иностранных дел. После 1774 г. он не служил вовсе. Основным содер­
жанием его жизни стала общественная и журнально-литературная дея­
тельность.
В своих сатирических журналах, в первую очередь в «Трутне» и в
«Живописце», Новиков вынес на обсуждение широкой читательской аудито­
рии вопросы русской жизни, поставленные и нерешенные «первым русским
парламентом».
12 января 1769 г. был разыгран последний акт «непристойной
фарсы» — неугодная императрице Комиссия по уложению под удобным

И


124

1760—1770-е ГОДЫ

предлогом была закрыта. Но игра оказалась слишком опасной. Комиссия
возбудила толки в обществе, породила вольнолюбивые мысли, обнаружила
людей, отважившихся поднять голос в защиту прав народа. В условиях,
когда общество было возбуждено неожиданной развязкой дела о создании
новых законов, а Екатерина II с особой силой почувствовала необходи­
мость овладения общественным мнением, и возникла идея издания сатири­
ческих журналов.
Екатерина объявила о своем решении дать право частным лицам на
издание сатирических журналов, причем разрешалось издавать журналы
анонимно. Первым в январе 1769 г. вышел журнал «Всякая всячина».
Официальным издателем считался статс-секретарь Екатерины Козицкий,
но фактически руководила журналом сама императрица.
Разрешая сатиру, Екатерина, понятно, не собиралась давать ей свободу
развития. Журнал «Всякая всячина» был призван направлять общественное
мнение и руководить всеми периодическими изданиями.
С первых же листов «Всякая всячина» начинает разъяснять дозволен­
ные принципы сатирического изображения: «не целить на особ, но един­
ственно на пороки», помня при этом, что «добросердечный сочинитель»
«изредка касается к порокам, чтоб... примером каким не оскорбить челове­
чества», а больше «описывает твердого блюстителя веры и закона, хвалит
сына отечества, пылающего любовью и верностью к государю и обществу».
На основе этих принципов и строилась сатира журнала. Неумело,
трудным и темным языком журнал обличал суеверие, скупость, мотовство,
сплетни — так называемые пороки вообще, никак не связанные ни с реаль­
ными лицами, ни с конкретными условиями русской действительности.
Допустив на первых порах сатиру, если она направлена не на лицо, а
на пороки вообще, Екатерина вскоре отказала и в этом. Она объявила, что
в ее государстве вообще нет пороков и порочных людей, а есть только сла­
бости, присущие всему человеческому роду. Самодурство и деспотизм поме­
щиков, взяточничество и произвол судейских чиновников, продажность и
развращенность придворных объявлялись слабостями человеческими.
Проповедь такого рода не могла не вызвать протеста в русском обществе,
в числе передовых деятелей которого были такие люди, как Козельский, Десницкий, Коробьин, Аничков, Эмин, Новиков и десятки других. Первым с кри­
тикой и обличением «Всякой всячины» выступил журнал Эмина «Смесь».
Но наиболее серьезным противником «Всякой всячины», противником,
который объявил беспощадную войну правительственному органу и нанес
ему решающий удар, дискредитируя в глазах общества его высокопостав­
ленных авторов, был Новиков. Его журнал «Трутень» (издавался с мая
1769 г.) быстро завоевал авторитет в широких кругах общества.
Характер своего издания Новиков определил взятьем из басни Сума­
рокова эпиграфом, который бил по предисловию «Всякой всячины».
— Они работают, а вы их труд идите,— говорил Новиков.
Весь материал журнала распадается на две части, на изображение двух
миров: «они» — крестьяне, забитые, измученные филатки, и «вы» — дво­
ряне, тунеядцы, бездельники, «без благодарности» поедающие то, что при­
надлежит крестьянам.
Новиковский журнал замечателен прежде всего стремлением к отобра
жению явлений русской жизни, к показу социальной практики основных
общественных групп. Это стремление Новикова связано с его убеждением,
что существующий режим несправедлив, неразумен и потому должен быть
изменен в соответствии с тем, что подсказывает человеческий разум.


НОВИКОВ

125

Основное место в журнале занимает материал, обличающий дворян­
ство как господствующий, стоящий у власти класс. Новиков создает образ
Безрассуда, стремясь вскрыть то типическое и главное, что определяет
убеждения и практику помещика-дворянина. Этим главным является, как
показал Новиков, классовый эгоизм. «Безрассуд болен мыслию, что кресть­
яне не суть человеки»; он рассуждает: «я—господин, они — мои рабы, они
для того и сотворены, чтобы, претерпевая всякие нужды, и день и ночь ра­
ботать и исполнять мою волю исправным платежом оброка: они, памятуя мое
и свое состояние, должны трепетать моего взора». Отсюда деятельность
Безрассуда сводится только к тому, чтобы собирать крестьян». Так ставил­
ся Новиковым вопрос о социальном паразитизме, который и приводил, по
его мнению, к моральному вырождению дворянства. Безрассуды не заняты
общественно-полезным трудом. Они — тунеядцы, погруженные в эгоисти­
ческие мелочные дела. Один из породы Безрассудов, вельможа Недоум,
«ежедневную имеет горячку величаться своею породой». Другой, Скудоум,
«сынок приказного человека, грабившего целый свет», «презирает свою
почтения достойную супругу, которая не только что его сделала щастие,
но и всей Скудоумовой фамилии, а Скудоум, не чувствуя ни мало к ней
благодарности, таскается по всему городу и влюбляется в таких, с коими
обхождение наносит бесчестие». Третий — Мешков — «имеет болезнь для
своего прибытка людей поносить. Он обманывает всех по своей возможно­
сти: в глаза льстит, а заочно ругает, и для получения какой-нибудь вещи
не щадит ни чести, ни добродетели, ни совести, ни законов». Четвертый —
«Глупомысл» «хочет непременно знатным быть господином, хотя имеет чин и
весьма маленький». И так, из номера в номер проходит вереница созданных
Новиковым образов правителей России.
Эти Глупомыслы и Мешковы не любят родины, презирают народ, ра­
болепствуют перед всем иностранным, клевещут на русских, говоря, что
«русские ничего хорошо делать не могут, как иностранные».
Именно этим стремлением показать губительные последствия социаль­
ного паразитизма и объясняется обилие в «Трутне» материалов о щеголях,
щеголихах, придворных бездельниках, развратниках, плутах и мошенниках.
Еще более мрачную картину представляет деятельность дворян-чинов­
ников, прежде всего судейских. Значительная часть статей журнала посвя­
щена обличению произвола приказных, их жульничества и взяточничества.
Новиков показал, что в России люди не защищены законами, что суда нет,
а есть учреждения, отданные на откуп чиновникам, которые открыто гра­
бят и притесняют население. «Трутень» помещал не только такого рода
объявления: «Некоторому судье потребно самой свежей и чистой совести
до нескольких фунтов», или: «Недавно пожалованный воевода отъезжает в
порученное ему место и для облегчения в пути продает совесть», но давал
и развернутые статьи о русском правосудии. Укажем только на две, наибо­
лее интересные, вызвавшие переполох в правительственном лагере. Пер­
вая— письмо дяди к «любезному племянничку» (лист II) и вторая —
история, как у судьи пропали часы (лист XIII). Напечатание их было
вызовом правительству, обличением лживости заверений Екатерины об
искоренении неправосудия в России, о благополучии подданных.
Еще радикальнее была разработана Новиковым тема крепостного
права. В ту пору вся литература, не только правительственная, но и оппо­
зиционная, сумароковская, изображала крестьян как счастливых поселян,
веселых пастушков, с чувством сожаления взирающих на бедных дворянгорожан, лишенных возможности вкушать сельское блаженство. И вот


126

1760-1770-е ГОДЫ

в годы, когда не улеглось еще возбуждение от речей депутатов в защиту
крепостных, Новиков сказал правду об их жизни.
Но этим Новиков не ограничился. Он одним из первых в русской ли­
тературе прямо поставил вопрос о крестьянстве, об условиях его существо­
вания в самодержавном крепостническом государстве. Эта тема с особой
силой развернута в знаменитых «Копиях с отписок», помещенных в
«Трутне».
Замечательна здесь уже самая форма «отписки», то-есть реального
документа. Язык «отписок» сух. Это главным образом язык фактов и цифр.
«Указ твой господский мы получили,— пишет староста «государю Григорью Сидоровичу»,— и денег оброчных со крестьян на нынешнюю треть со­
брали: с сельских 100 душ 123 рубли, 20 алтын; с деревенских с 50 душ
61 рубль, 17 алтын; а в недоимке за нынешнюю треть осталось на сель­
ских 25 рублев, 4 гривны, на деревенских 13 рублев, 49 копеек; да послано
к тебе, государь, прошлой трети недобранных денег с сельских и деревен­
ских 43 рубля 20 копеек, а больше собрать немогли: крестьяне скудны,
взять негде»...
«С Филаткою, государь, как поволишь? денег не платит, говорит, что
взять негде: он сам все лето прохворал, а сын большой помер, остались
маленькие ребятишки; и он нынешним летом хлеба не сеял, некому было
землю пахать, во всем дворе одна была сноха, а старуха его и с печи не
сходит. Подушные деньги за него заплатил мир, видя ево скудость; а за
твою, государь, недоимку, по указу твоему, продано ево две клети, за
3 рубли, за 10 алтын, корова за полтора рубли, а лошади у него все пали»
другая коровенка оставлена для ребятишек, кормить их нечем: миром ска­
зали, буде ты его в том не простишь, то они за ту корову деньги отдадут,
а ребятишек поморить и ево в конец разорить не хотят». Такова неумоли­
мым языком цифр нарисованная картина жизни крестьян.
Новиковский «Трутень» — это значительное явление в истории рус­
ской литературы. Время его издания — время господства литературы клас­
сицизма. Многообразная и противоречивая жизнь России середины XVIII в.
не находила своего прямого отражения в этой литературе. Она трансфор­
мировалась в рационалистическом сознании классиков и запечатлевалась в
условных, логически отвлеченных, лишенных социальной конкретности об­
разах.
Изображение действительности в «Трутне» было сатирическим, но
сатира эта во многом отличалась от сатиры классицизма, который утверж­
дал сатиру на общий порок. Там скупой русский помещик и скупой фран­
цузский буржуа строились по одной схеме — все конкретное, историческое
и индивидуальное исчезало. Заслуга Новикова в том, что одним из первых
он попытался отступить от этого принципа. В XXV листе «Трутня» по­
мещено письмо Правдолюбова, в котором отвергается сатира на общий по­
рок и отстаивается сатира «на лицо». При этом замечательно, что отстаива­
лась не фактография, не изображение индивидуально случайного, но в ка­
кой-то мере типического. Вот как еще не совсем точно и удачно было сфор­
мулировано это требование к сатире: «Критика на лицо, [но] без имени,
удаленная поелику возможно и потребно».
Выставляя требование критики «на лицо», Новиков не переходил еще,
разумеется, на позиции реализма, однако в весьма существенном вопросе
расходился с классиками. Его внимание привлекают реальные жизненные
факты, события, поведение людей, живущих в данной исторической обще­
ственной среде. Поэтому обличаемый Новиковым порок всегда социальна


«Трутень». Первое тиснение. Титульный лист


128

1760-1770-е ГОДЫ

обусловлен, показан как результат классовой практики его носителей. Та­
ким образом, защищая принцип конкретного сатирического изображения,
Новиков ратовал за активное, действенное искусство. Поэтому за каждой
статьей, очерком, жанровой сценой журнала можно даже теперь, через
столько лет, ощутить или даже обнаружить то реальное событие, которое
послужило для Новикова предметом изображения.
В листе XVI, в разделе «Ведомости» читаем: «Из Кронштадта на
сих днях в здешний порт прибыл из Бурдо корабль: на нем кроме самых
модных товаров, привезены 24 француза, сказывающие о себе, что они все
бароны, шевалье, маркизы и графы». В действительности же, как пояс­
няется дальше, это были мошенники и проходимцы, приехавшие в Россию
на легкий заработок быть «учителями и гофмейстерами молодых
богатых людей». Заметка эта не есть выпад против галломании дво­
рянства вообще. Это обличение позорного для дворянства реаль­
ного факта. Из записок члена французской миссии Мессельера известно,
что нашествие в Россию французов, «побывавших в переделке у парижской
полиции», приобрело стихийный характер. Французская миссия, вместе с
посланником, были крайне смущены, узнав, «что у многих знатных господ
живут беглецы, банкроты, развратники..., которые по здешнему пристра­
стию к французам занимались воспитанием детей значительных лиц». «Гос­
подин посол,— пишет Мессельер,— счел приличным предложить русскому
министерству... сделать исследование...» и «самых безнравственных отпра­
вить морем по принадлежности».
Выше уже говорилось, что острота сатиры на приказных («Письмо дя­
ди к племяннику») состоит прежде всего в том, что речь идет не о пороках
приказных вообще, а о реальных событиях, в том, что шумиха, поднятая
вокруг указов Екатерины II об искоренении лихоимства,— лжива, что ни­
чего не изменилось, что и после новых указов воровать можно так же спо­
койно. То есть и в данном случае описываются события реальной жизни.
В этом и состоит отличие новиковской критики «на лицо» от сатиры
на общий порок.
29 сентября 1766 г. Екатерина издала указ, запрещавший торговлю
крепостными во время рекрутских наборов. 13 января 1769 г. этот указ был
повторен, так как его не соблюдали. А 13 октября, то есть во время очеред­
ного рекрутского набора, в «Трутне» появилась заметка о новоизобретен­
ном плутовстве помещиков, которые обходят этот указ (лист XXVI). Она
вскрывала реальные злоупотребления, указывала на неспособность или не­
желание правительства действительно искоренять эти преступные действия.
Именно этим стремлением к конкретности, правде и объясняется по­
строение «Отписок». Сама попытка языком цифр и бытового документа об­
рисовать положение и характеры крестьян и помещика была новаторской.
Ставя перед собой задачу обличить произвол помещика, Новиков рисует не
абстрактные фигуры деспотов, обрушивается не на отвлеченно-моральные
категории деспотизма, но стремится дать такие подробности и детали, ко­
торые бы указывали, как именно русский помещик притесняет и разоряет
русских крестьян.
«Копии с отписок» передают не только реальную картину бедствующей
под игом помещиков русской деревни. Новиков стремится дать нравствен­
ную характеристику людей двух миров. Разоренные, нищие, голодные кре­
стьяне сообща помогают Филатке, платят за него подать, дают ему корову.
Помещик остается глухим к мольбам гибнущего человека, потому что
власть и собственность убили в нем все человеческое, сделав его жестокой


Н. И. Новиков.
Портрет маслом работы Д. Г. Левицкого


НОВИКОВ

129

и безрассудной куклой. Способность чувствовать, понимать человеческое
горе, проявлять благородство, великодушие,— утверждает новиковский
«Трутень»,— могут лишь те, кто трудятся, те, кого эти Безрассуды на­
зывают «подлыми». Такой показ крестьян был принципиально нов, и в
этом одна из заслуг Новикова. В дальнейшем это получит продолжение в
«Путешествии из Петербурга в Москву» Радищева.
Острота социальных и общественных вопросов и тем, разрабатывае­
мых на страницах «Трутня», его активность в полемике со «Всякой всячи­
ной» определили не только успех Новикова в обществе, но и растущее воз­
мущение Екатерины II дерзким и вольнолюбивым издателем. Характер по­
лемических выступлений Екатерины менялся из месяца в месяц, принимая
все более отчетливое выражение окриков и прямых угроз. После помеще­
ния Новиковым «Копий с отписок» Екатерина уже не полемизировала, а
просто запретила «Трутень». Только через месяц, надо полагать после
долгих хлопот, удалось возобновить издание. Именно это положение объ­
ясняет, почему изменился характер «Трутня» в 1770 г. Во второй части
журнала Новиков, действительно, отказался от обличения приказных, поме­
щиков и придворных. Но в то же время, подготовленный полемикой со
«Всякой всячиной», он перешел к обличению власти. Конечно, делал он это
замаскированно и осторожно,— открытый выпад просто не мог бы увидеть
света.
Как и в первой части, основной тон и направление нового года своего
издания Новиков определил эпиграфом (опять из Сумарокова):
Опасно наставленье строго.
Где зверства и безумства много.

Ведущей темой в журнале стала тема удушения «Трутня», тема обличения
власти, объявившей поход свободному, правдивому слову.
Всего во второй части вышло 17 листов, из них в девяти идет речь о
том, что журнал заставили изменить* направление, что его принудили и
принуждают отказываться от прежнего тона, что его преследуют.
Наконец, в листе XVII Новиков печатает «Расставание или послед­
нее прощание с читателем»: «Против желания моего, читатели, я с вами
разлучаюсь». Этим расставанием и прекратилось издание «Трутня», кото­
рый закрылся, как закрылись все журналы «поколения» 1769 г.
Неутомимость Новикова в прбпаганде смелого сатирического слова, его
стремление нести правду в читательские массы, воспитывать их в духе со­
противления насилию, находили отклик в обществе. Эмин напечатал в
«Смеси» письмо к Новикову, автор которого одобряет смелого издателя,
благодарит за нужный отечеству труд.
Так, после закрытия оказавшейся излишне строптивой Комиссии по
уложению, Екатерина потерпела поражение и в своей вторичной попытке
овладеть общественным мнением — с помощью журналистики.
Вынужденное прекращение «Трутня» заставило Новикова быть более
осторожным. Следующий его журнал (ежемесячник) «Пустомеля» печатался
якобы для маклера Фока, подставного лица; Новикову после недавнего за­
крытия «Трутня» не разрешили бы издание журнала.
«Доношение» в Академию Наук с просьбой печатать «Пустомелю»
датировано 26 мая 1770 г., следовательно, от закрытия «Трутня» (27 апре­
ля) прошел только месяц. Этим и объясняется столь строгая конспирация,
к которой был вынужден прибегнуть Новиков. «Пустомеля» начал с более
9 История русской литературы, том IV


130

176p- 1770-е ГОДЫ

или менее скромной сатиры, и все-таки он просуществовал только два месяца.
Это обстоятельство заставляет внимательно заняться его содержанием.
Июньская книжка содержит вступительную статью под названием:
«То, что употребил я вместо предисловия», начало повести «Истинное при­
ключение», «Ведомости» из Константинополя и Москвы и «Загадки».
В июльской и последней книжке напечатаны: «Завещание Юнджина
Китайского хана к его сыну», статья о толках, которые вызвала первая кни­
га журнала, «Послание к слугам моим» Д. И. Фонвизина и «Ведомость».
Видимо, что-то из напечатанного в этом номере «Пустомели» было для
Екатерины страшнее обличений судей-взяточников, отчего она и поспешила
пресечь только что появившийся новый журнал.
Что же это был за материал? В 1770 г. исполнялось 16 лет наследнику
престола, великому князю Павлу Петровичу. Оппозиционно настроенные по
отношению к режиму Екатерины дворянские либералы, группировавшиеся
вокруг братьев Паниных, считали, что наступает удобный момент заставить
Екатерину уступить трон законному наследнику Павлу.
Новиков, как и многие передовые деятели эпохи, рассчитывал, что сме­
на лиц на троне может изменить режим в стране. На этой основе могло
произойти сближение Фонвизина и Новикова, реальным выражением кото­
рого явилось печатание в «Пустомеле» «Послания к слугам» и «Завещания
Юнджина».
В «Трутне» 1770 г. в листе VIII была помещена статья «Чензыя ки­
тайского философа совет, данный его государю». В основу этого смелого
«совета» был положен текст переведенных А. Л. Леонтьевым подлинных
сочинений китайских философов, вышедших отдельной книгой в 1772 г.
(«Китайские мысли»). Новиков мог воспользоваться переводом Леонтьева
еще в рукописи. «Завещание Юнджина» взято Новиковым из этого же
перевода Леонтьева.
Так как восточная, в том числе и китайская, оболочка воспринималась
в литературе XVIII в. только как маскировка, то читатели журнала не
могли не применить содержание «Завещания» к современности.
А содержание это таково: Хан Юнджин, чувствуя приближение смер­
ти, велит вельможам возвести на престол своего сына. Напечатано «Заве­
щание» в июльской книжке за два месяца до исполнения Павлу 16 лет;
«Завещание» нельзя рассматривать иначе, как призыв к Екатерине II до­
бровольно уступить трон.
Подробности «Завещания» также совпадают с историей отношений
Павла и Екатерины.
«Завещание Юнджина» и послужило, как естественно предположить,
поводом к закрытию «Пустомели», и Новикову только через полтора года
удалось снова добиться нрава на издание сатирического журнала.

2
Русская действительность накануне Пугачевского восстания была пол­
на таких неразрешимых общественных противоречий, что всякая попытка
правдивого их изображения в искусстве неизбежно превращалась в сатиру.
Этим и был обусловлен как характер самого значительного из новиковских
журналов («Живописец», 1772), так и всей литературно-общественной дея­
тельности Новикова в первой половине 70-х годов («Кошелек», 1774^
«Древняя Российская вивлиофика», 1773 1775; «Повествователь древностей
российских», 1776).


«■-

ЦЖИВОПИСЕЦЪ
ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ

&

на
ff

177a годЪ

СОЧИНЕН1Е.'
Гйв

II

g
inniiUUIU

I ВЪ СЛН КТП ET ЕР EJf р г %.
»tsîSiSSS^^
«Живописец». Титульный лист.

щff


132

1760-1770-е ГОДЫ

Исходным пунктом социальных взглядов Новикова явилась развитая еще
в трагедиях Сумарокова теория древнерусских добродетелей и древнерус­
ских свобод, уничтоженных самодержавием. В послепетровской России в
жизни и нравах дворянства Новиков не находил тех национальных начал
морали и нравственности, которые представлялись ему идеальной основой
допетровского уклада русской жизни. Новиков видел величайшую угрозу
правильному развитию страны в так называемой «французомании», в от­
рыве русского дворянского сословия от традиций национальной культуры
и, особенно, в прямой и открытой враждебности дворянства ко всему рус­
скому, к русской культуре, к своему народу. По мнению Новикова, дворян­
ство относится к русскому народу как к враждебному покоренному племе­
ни. Так, один из персонажей «Живописца» Худовоспитанник, вернувшись
из Турции по окончании войны, «приезжает в другую неприятельскую
землю, а именно в свое поместье... Там рубил неверных, а здесь сечет и
мучает правоверных».
Французское влияние казалось Новикову опасным и разрушительным
постольку, поскольку для него к 70-м годам стал неприемлемым материа­
лизм Гольбаха, Гельвеция, Дидро. Восхваляя в своих журналах Вольтера
(«Прорицалище нашего века, славный Вольтер»), Новиков в то же время
гневно клеймит тех, «которые заражены французскими натуральной
системы книгами» (намек на известную книгу Гольбаха «Система при­
роды»— «Système de la nature»).
Французские мыслители, распространившие материализм и в область
морально-этических вопросов, в представлении Новикова оказались повин­
ны в апологетике буржуазного расчета, наживы и приобретательства.
Разумный эгоизм, утилитарность в применении истин морали, отсутствие
отвлеченных моральных идеалов — все это, в представлении русских про­
светителей 70-х годов, оборачивалось житейской практикой царского двора,
правящей бюрократической верхушки, разгулом эгоистически-собственнических страстей дворянского сословия. «Называют просвещенным веком тот,
в котором учтивое обхождение не другое что значит, как токмо обман и
торжественный договор в пользу всех и всяких страстей; в котором просве­
щение преступает пределы разума..., в котором своевольность получает
хвалу, в котором злости почитаются искусством... будущее бред, бог
такой владыка, которому не служат, вселенная есть фамилия без на­
чальника»,— писал Новиков, имея в виду прежде всего французских мате­
риалистов.
Новиков как писатель формировался внутри русского классицизма, он
рационалистически, точнее сказать механистически, представлял себе
взаимоотношения между сословием и личностью, между самосознанием че­
ловека и выражением этого самосознания в слове. Сатира Новикова носит,
так сказать, «словесный» характер; для него стиль речи, манера человека
говорить, лексическая окраска его «разговоров» прямо и непосредственно
выражают идеологию данного персонажа, показывают его общественное
лицо. Поэтому самая распространенная форма сатирической статьи в новиковских журналах — рассказ-исповедь от первого лица, рассказ, который
является одновременно и саморазоблачением персонажа сатиры. Вот почему
борьба против французомании, против «новейшей французской философии»,
против этики разумного эгоизма принимает форму пародирования и высмеи­
вания «щегольского наречия», языка петиметров.
Дворянство, по мнению Новикова, потеряло связь со своим народом,
и этот непоправимый разрыв проявился заметнее всего в языке высшего об-


НОВИКОВ

133

щества: «...Да то беда,— говорит Нарцисс,— что я не знаю русского языка.
Покойный батюшка его терпеть не мог; да и всю Россию ненавидел: и со­
жалел, что он в ней родился; полно, етому дивиться нечему; она и подлинно
ето заслуживает...» («Живописец», лист III). «Модное щегольское наречие»
для Новикова — наиболее убедительное доказательство разобщенности дво­
рянства с национальной культурой. Обилие лексических заимствований из
французского языка («Я всегда фельетирую без всякой дистракции», «Не
умела ретироваться в свет»), галлицизмов в оборотах («строить двори­
ки» — faire la cour, и т. д.) превращает язык щеголей в нечто совершен­
но чужеродное, чуждое общерусскому языку.
В специальном «Опыте модного словаря щегольского наречия» («Живо­
писец», лист X) Новиков указал на самую существенную черту щегольско­
го языка — убожество, бедность понятий, узость лексического запаса, при­
способленного только для салонной болтовни и любовного ухаживания, «ма­
ханья». На подобном же приеме сатирического разоблачения характера пер­
сонажа с помощью стиля его речи построено большинство статей «Живо­
писца» и «Кошелька».
Однако в новиковской сатире намечаются уже внутренние сдвиги.
Оставаясь еще рационалистической, она движется к овладению конкретной
действительностью, к преодолению отвлеченно схематического ее изображе­
ния. Новиков широко применяет в своих журналах имитацию различных
видов «деловой», нелитературной для эстетики классицизма, письменности.
Уже в «Трутне» появляются «Ведомости», то есть газета со всеми отделами
и рубриками тогдашней русской прессы, с соблюдением стилистических
форм газетных статей; появляются «рецепты», наконец, «письма» к издате­
лю. Условность делового характера этих статей совершенно очевидна, но,
вместе с тем, очевидно и стремление Новикова придать иллюзию докумен­
тальности своей журнальной сатире. С особенной силой сказалось это стре­
мление в «Письмах к Фалалею», а ранее — в «Трутне» в «Копии с отпис­
ки». Введение «внелитературных» жанров, стремление к документальности,
хотя бы и условной,— все это свидетельствует о поисках путей преодоления
рационалистического метода постижения действительности.
«Живописец» двигался по пути, намеченному «Трутнем», но теперь Но­
викову приходилось действовать осторожнее, особенно в вопросе о право­
судии, почему Новиков здесь его почти и не касается. Зато в «Живописце»
был помещен «Отрывок путешествия в *** И *** Т ***», справедливо
приписываемый Радищеву и являющийся самым смелым выступлением про­
тив крепостного права в литературе XVIII в., вплоть до радищевского же
«Путешествия из Петербурга в Москву». Во второй части журнала, выхо­
дившей в 1773 г., заметно снижение тона сатиры. Еще более заметно эти
в «Кошельке» (1774), последнем сатирическом журнале Новикова, просу­
ществовавшем всего два месяца.
Здесь основным объектом сатиры стало антинародное по духу, офран­
цузившееся дворянство. Впервые в своей журнальной практике Новиков, ви­
димо, хотел провести через весь журнал одного героя, французского аван­
тюриста Шевалье де Мансонжа (mensonge — ложь). Недолговечность жур­
нала объясняется, несомненно, остротой политического положения в стра­
не — атмосферой гражданской войны.
Одновременно с собственно журнальной деятельностью Новиков зани­
мается составлением биографического словаря русских писателей. «Опыт исто­
рического словаря о российских писателях (1772) был своеобразной демон­
страцией успехов новой русской культуры, независимой от правительства.


134

1760—1770-е ГОДЫ

В;лед за словарем Новиков издает периодическое собрание старинных
документов, «Древняя Российская -вивлиофика, или собрание разных древ­
них сочинений...» «Вивлиофика» была своеобразным историческим журна­
лом, предназначенным документально изобразить современным поколениям
«начертание нравов» их предков, «великость духа их, украшенного просто­
той»,— как писал Новиков в «Предисловии» к первой книжке (1773). За
три года издания (1773—1775) «Вивлиофика» заметно улучшилась, но
число подписчиков с 1774 г. настолько уменьшилось, что Новикову в
1775 г. пришлось прибегнуть к материальной поддержке Екатерины II.
В 1776 г. Новиков начал было новое издание по типу «Вивлиофики» —
«Повествователь древностей российских», но дальше первой книжки оно не
пошло.
В том же 1776 г. Новиков выпустил сборник документов о боярине Артемоне Матвееве: «История о невинном заточении». Матвеев представлен в
этом сборнике как идеальный гражданин, истинный сын отечества. «Исто­
рия о невинном заточении» посвящена Новиковым П. А. Румянцеву, только
что в результате интриг Потемкина отстраненному ст дел. Позднее мате­
риалом новиковского предисловия к книге об Артемоне Матвееве восполь­
зовался Рылеев для своей думы «Артемон Матвеев», часто воспроизводя
буквально целые фразы своего источника. Так исторические публикации и
исторические воззрения Новикова оказались полезными русскому граждан­
скому романтизму, создали для него и материал и некоторые идейные пред­
посылки.
Сила сатиры новиковских журналов в том, что она в Фалалее и его
родных, в щеголях и щеголихах показывает прежде всего их античеловече­
скую сущность, их враждебность идеалу человека и гражданина. У Новико­
ва нет типичного для западного сентиментализма середины века замыкания
в рамки семьи, умиления и преклонения перед святостью семейного очага
и семейными добродетелями. Разложение семьи не занимает особо важного
места среди тем новиковских журналов. Человек — объект сатиры — инте­
ресует Новикова прежде всего как человек общественный, как социальный
тип, в его общественных связях и отношениях. Гражданское общество и его
противоречия — вот сфера действия новиковской сатиры, и в этом самое
важное отличие великого русского журналиста-сатирика от его западных
предшественников и современников!
Новиков, несомненно, знал сатиры Рабенера; в предисловии к первой
им изданной книге «Дух Пифагоров» (1766) он ссылается на немецкого
сатирика. Знал Новиков и журналы Стиля и Аддисона, если не. в подлин­
нике, то в многочисленных французских переводах. Их особенность — это
смешение мотивов собственно сатиры и нравоучения, морализации в ультрапротестантском тоне. Сатиры Рабенера еще менее остры политически; он
настаивает на необходимости для сатирика уважать веру и правительство,
нападать на пороки вообще, а не на порочных людей. Как следствие такой
программы сатира erö ограничивается бытовыми темами, насмешками над
злыми женами, педантами-учеными и т. д.
Новиковские журналы представляют новый этап в развитии европей­
ской сатирической журналистики в период подготовки буржуазной револю­
ции на Западе и крестьянского восстания в России., Своей сатирической
силой и глубиной постановки насущных вопросов русской жизни журналы
Новикова обязаны, может быть, неосознанному чувству надвигающейся
катастрофы и желанием ее предотвратить, уменьшить бремя угнетения,
превращающее русского крепостного в раба.


НОВИКОВ

135

Положительное значение творчества Новикова — в практическом про­
возглашении правдивого и безбоязненного изображения темных сторон
жизни* угнетения и произвола, разврата и невежества, неправосудия и
взяточничества. Вопросы, поднятые Новиковым, на целое столетие еще
оставались самыми основными, насущными вопросами русской жизни, от
ответа на которые не мог уйти ни один честный общественный деятель.

3
16 января 1775 г. в Москве, на Болоте, казнили Емельяна Пугачева.
Весь год ознаменовался разгулом террора; русское общество быстро почув­
ствовало, что наступила реакция. Одним из ее следствий явилось широкое
распространение масонства в России. Новиков испытывает сомнения в вер­
ности избранного им пути борьбы (сатира нападения),—эти сомнения и
приводят его к масонству. По свидетельству людей, близко знавших Нови­
кова, он почувствовал себя в эту пору на распутьи, «а потому неожиданно
попал в общество масонов». Знаменательно при этом, что масонство для
него не явилось логическим завершением его исканий, что не он пришел в
общество, а масоны пришли к нему, воспользовавшись его слабостью. «Со­
бравшись к нему в дом, они предварительно, как бы посторонним образом,
говорили ему о своем обществе и, не взяв обета скромности, прочли ему
принятие и против всякого его ожидания поздравили его членом своего об­
щества».
Но все эти поиски не оторвали Новикова от раз и навсегда избранного
им пути служения обществу. «Патриотическая ревность к возлюбленному
отечеству», «пылающие желания приобщать что-либо к пользе и благосо­
стоянию своих сограждан» побудили Новикова и в изменившейся обстановке
продолжать деятельность на поприще просвещения. В течение 1777 г. он под­
готовляет, а с сентября начинает издавать журнал «Утренний свет». Разо­
чаровавшись в успехе сатиры нападения, Новиков отказывается от борьбы,
переходит к обоснованию нравоучения как главной функции литературы.
Уже в предисловии Новиков формулирует свой принципиальный отказ
от сатиры и в особенности от сатиры «на лицо». Он обещает «давать вос­
чувствовать... наказание единым токмо порокам». Главное в этих побужде­
ниях не обличение, а нравоучение: «Порок и человек, сии два предмета
должны в наших сердцах быть подобны двум параллельным линиям, кото­
рые вечно одна другой прикоснуться не могут».
Значительное место в журнале отведено изложению положительных
идеалов. Мораль как практическая философия, как изложение системы
взглядов на поведение человека в обществе составляет содержание журнала,
причем эта особенность журнала не есть результат «падения» Новикова,
а лишь свидетельство начала нового этапа в его идейном развитии. Необ­
ходимо помнить, что вся практическая философия просветителей XVIII в.
в ее общем виде выражалась в понятии морали. Общественное бытие чело­
века, его отношение к государству, к окружающим людям, к самому себе —
все это находило свое выражение в этом необыкновенно емком понятии.
Мабли принадлежат слова: Политика — это общественная мораль, мораль —
это частная политика. Распространение принципов морали на общественные
и политические отношения людей — это типичная черта и французских про­
светителей.
.
«Утренний свет» — первый в России популярно-философский журнал,
сыгравший значительную роль в развитии русской литературы. Особо


136

1760—1770-е ГОДЫ

велика его роль в подготовке к пропаганде зарождавшегося русского сенти­
ментализма.
Философская система, изложенная на страницах журнала, была враж­
дебна рационализму. Она провозглашала человека, человеческую личность
в ее внесословной сущности центром мироздания, объявляла познание чело­
веком самого себя главной задачей. А проблема человека как высшей цен­
ности, провозглашенная просветителями и сентиментализмом руссоистско­
го типа, была весьма актуальна в ту историческую эпоху. И в философии
«Утреннего света» мы находим непрямое, очень осложненное отражение
принципов французского прогрессивного сентиментализма.
«Человек — истинное средоточие сотворенной земли и всех вещей», он
«есть нечто возвышенное и достойное» — это сказано в первом же номере
журнала. «В природе человеческой находится много такого, что внушает в
нас истинное к нему почитание и искреннюю любовь. Бессмертный дух, да­
рованный человеку, его разумная душа, его тело с несравненным искусством
сооруженное... суть вещи, которые безмерно важны». «Человек со всеми
дарованиями, находящимися в нем,— читаем мы дальше,— тогда только
является в полном сиянии, когда воззрим мы на него, яко на часть беско­
нечный цепи действительно существующих веществ».
Журнал рассматривает., двоякое отношение человека к миру — человек
как цель и человек как средство. «Всякая вещь в мире есть цель всех дру­
гих и средство ко всем другим».
«Если человеков почтем за цель всего мира, то как великолепно поста­
влены они в оном, как средоточие всей окрестности творения, как владыки
мира». Все в мире подчинено человеку, все раскрыто перед ним, и «челове­
ки могут, по благоугождению своему, всем царствовать и все учреждать,
а из прочего, что не в их власти состоит, могут они себе, по крайней мере,
когда восхотят, почерпнуть увеселение». Но это только одна сторона
вопроса.
«Если бы люди были токмо единою целию всех вещей всего мира, а
при том не были бы средством оных, то при том были б они подобны шме­
лям, которые у трудолюбивых пчел поедают мед, а сами оного не делают».
И Новиков выдвигает идеал активной личности, занятой общественно-полез­
ной, нужной для родины деятельностью. При этом существенно, что свое
достоинство человек должен завоевать в труде. «Тщетная честь! бедное до­
стоинство, которое людей равняет со свиньями, проедающими все время
жизни своея, и в сластолюбии валяющимися во грязи, и которые уже после
смерти становятся средством. Истинные человеки не должны тако проводить
жизнь».
«Всякий, в государстве ли, в земле ли какой или во граде живущий
человек, почитая себя средством, долженствует своему отечеству и каждому
сочлену служить и быть полезен».
Именно деятельность человека как гражданина есть истинное «исполне­
ние своего царственного достоинства», которое и «уподобляет человека все­
вышнему божеству». Такова эта философия, часто использующая аргументы
христианства, одетая в словесную теологическую оболочку, но не совпадаю­
щая с церковной точкой зрения, ибо философия, уравнивающая человека с
богом, была враждебна официальному христианству.
Признав человека высшей ценностью, журнал делал вывод, который
сыграл огромную роль в развитии русского сентиментализма: главное для
человека— «познание самого себя». «Все мы ищем себя во всем». «Нет ни­
чего для нас приятнее и прелестнее, как сами себе». Это уже почти карам­
зинское: «Что человеку (между нами будь сказано) занимательнее самого


НОВИКОВ

137

себя». Но эта философия «Утреннего света» была лишена боевой остроты
и политической направленности французского сентиментализма. Отстаивая
идеал гармонической активной личности, Новиков продолжал оставаться на
позициях моральной философии. Ему чуждо было радищевское понимание
активности человека. У Радищева герой «не скот, не дерево, не раб — но
человек», человек — протестант, бунтующий, прокладывающий дорогу для
«борзых смельчаков». Идеал же активности Новикова московской поры не
включал в себя социального протеста.
'
Новиков был в курсе философской жизни своего времени. Он подходил
к разным учениям и философским школам самостоятельно и критически.
Мораль французских просветителей с ее острым и смелым подчеркиванием
пользы, наслаждения, понятая Новиковым как безрассудное следование
страстям, как принижение разума и возвеличение чувств, была ему чужда.
Чувственные удовольствия он всегда ставил ниже духовных, а исполнение
добродетели, по Новикову, приносит человеку чисто духовное наслаждение.
Прямолинейно понятое «разумное себялюбие» (Гольбах) отвергалось имг
оно не могло быть положено в основу социальных добродетелей. В филосо­
фии «здравого смысла», дошедшей до Новикова через Мендельсона, его при­
влекала именно практическая сторона учения, стремление свести науку и
философию с высот отвлеченных истин к интересам простого человека, сде­
лать ее общеполезной, понятной и нужной человеку в его природном стрем­
лении к добру.
По основам своих убеждений Новиков является последователем морали­
зующей просветительской философии, отстаивая идеал совершенной лично­
сти по Шефгсбери как гармоничное сочетание разума и страсти. В духе
деизма он считал бытие бога и бессмертие души необходимыми предпосыл­
ками нравственности. Выступая страстным ревнителем просвещения, Нови­
ков стремился сделать истины этического учения известными и доступными
широкому кругу русских людей, требовал от науки практического служения
человеку, определяя ее задачу: приносить пользу.
Но система Шефтсбери также вызывала возражения Новикова. Субъек­
тивный критерий морали Шефтсбери, по которому важны лишь добрые на­
мерения человека, а не последствия его поступка, чужд Новикову. Для него
прежде всего важен результат, осуществление доброго намерения, а само
добро понимается как общеполезность. Чуждо Новикову и утверждение
Шефтсбери о враждебном моральном чувстве, ибо для него добро есть то,
что необходимо воспитывать, внушать, «вкоренять» в человека, примерами
жизни доказывая важность и полезность делания добра.
Эта неудовлетворенность широко распространенным этическим учением
эпохи повела Новикова к исканиям, которые столкнули его в конце концов
с этикой Бэкона. Интерес к Бэкону привел Новикова к стремлению непо­
средственно пропагандировать его сочинения, для чего он и печатает две его
книги: «О мудрости древних» и книгу, включающую все основные вопросы
бэконовской морали, известную под названием «Сокращение бэконовой фи­
лософии».
До сих пор в литературе отмечалась в «Утреннем свете» только одна,
на три странички, статья Бэкона «О скептицизме». В действительности Но­
виков напечатал 5 глав из книги «Сокращение бэконовой философии», при­
чем главы наиболее важные: «О страстях», «О добродетели», «О скепти­
цизме», «О воображении» и главу «О перемене человеческих дел». Но дело
не ограничивается интересом к этим только статьям Бэкона. Все оригиналь­
ные статьи журнала (предисловие, заключение и др.), принадлежащие


138

1760—1770-е ГОДЫ

редактору, то есть самому Новикову, характер содержания и принцип
подбора материала в журнале свидетельствуют о глубоком плодотворном
изучении Бэкона Новиковым, о систематическом его интересе к принципам
этики английского философа.
Нравственная философия Новикова учила видеть в человеке творца и
хозяина окружающей его природы.
Идеал Новикова — активная личность. Свое достоинство человек
утверждает в деятельности, направленной на благо общества. Счастье —
это чувство достоинства человека. Только тот «пребудет на высочайшей сте­
пени достоинства человеческого», кто, совершенствуя себя и просвещая
разум, будет упражняться в добродетелях, в оказании услуг «возлюбленно­
му отечеству и дражайшим согражданам». Воздаянием добродетели служит
«внутреннее удовольствие», испытываемое человеком после совершения доб­
рого (общеполезного) дела.
Кроме работ Бэкона, в «Утреннем свете» были напечатаны переводы
большой работы Мендельсона «Федон, или о бессмертии души» и знамени­
той книги Паскаля «Мысли», направленной против рационализма. Допол­
нялся теоретический отдел журнала и рядом очерков, в популярной форме
знакомивших читателя с жизнью и воззрениями таких крупных философов
древности, как Платон, Гераклит, Анаксагор, Аристотель и др. Значение
этих биографий велико. Они не только давали русским людям необходимые
общеобразовательные сведения; это была целая галлерея положительных
литературных героев. Очерк о каждом философе превращался в панегирик
достоинств человека.
Философские позиции журнала объясняют отчасти, почему в области
литературы он стал пропагандистом сентиментализма. Однако, так же
как в области философии, журналу был свойствен эклектизм и в от­
ношении литературы. Наряду с лучшими образцами нового европейского
литературного направления журнал печатал и мало художественную пере­
водную беллетристику.
Переводы западноевропейских сентименталистов в «Утреннем свете»
связаны с именем мало изученного писателя Алексея Кутузова, стоящего у
истоков русского сентиментализма.
В «Утреннем свете» за подписью А. К. было помещено два перевода:
«Путешествие добродетели» и знаменитые «Ночи» Юнга. Позднее перевод
«Путешествия добродетели» вышел отдельным изданием, и из писем Куту­
зова мы знаем, что он принадлежит ему. Отдельным изданием вышли и
«Ночи» Юнга в переводе Кутузова.
В истории европейского сентиментализма юнговские «Ночи» сыграли
большую роль. Поэма Юнга — лирическое излияние скорбящего по утрате
близких одинокого человека. Жалобы сердца, интимные переживания, мяту­
щийся дух — вот что привлекает внимание поэта. «Утренний свет» первый
дает перевод (прозаический) Юнга на русский язык.
«Путешествие добродетели» — перевод немецкого романа, принадлежа­
щего к популярной серии сентиментальных путешествий, восходящих к
Стерну и Якоби. Необходимость путешествий, по мнению автора, доказы­
вается опытом великих путешественников, каков, например, Стерн. Они «до­
ставляют путешествующему тончайшее изображение характера и националь­
ные красоты каждого народа», помогают «совершеннее познать человеков»
и «внутренние достоинства богатыя души». В романе воспевается дружба,
добродетельные дела, с восторгом рассказывается о любви «нежного сердца».
Кроме Юнга, журнал помещал переводы из Виланда, Геснера, Мозера


НОВИКОВ

139

и др. Русских оригинальных произведений печаталось немного, но и они
утверждали новое направление. Особый интерес представляет одна из ма­
леньких пьесок «Восхождение солнца», в которой автор стремится научить
читателя наблюдать, понимать и чувствовать окружающую человека
природу.
Обзор содержания журнала позволяет сделать заключение, что издате­
ли его вели довольно последовательную линию. Философски он был напра­
влен против рационализма, этой теоретической основы классицизма; лите­
ратурно — выступал пропагандистом новой эстетики, эстетики чувства и
сердечного воображения; политически — развивал нравоучение как сред­
ство воспитания человека, добродетель которого должна была проявляться
в сфере практической деятельности на благо отечества.
Философские статьи журнала оказали влияние и на других писателей
и прежде всего на Державина, который был подписчиком «Утреннего све­
та». В ряде его од, написанных после 1777 г., и в оде «Бог» особенно мож­
но увидеть следы этого влияния. В отдельных случаях речь может итти
даже о словесных совпадениях.
Наконец,, журнал оказал влияние на постановку в русском обществе
ряда философских проблем. От «Утреннего света» берет начало полемиче­
ская разработка вопроса о бессмертии души, завершившаяся известным
трактатом Радищева «О человеке, его смерти и бессмертии». Вне учета
того, что накануне этого трактата проблема бессмертия усиленно развива­
лась масонами, нельзя правильно понять идейную направленность радищев­
ского философского выступления.

4
В 80-е годы в развитии русской литературы и русской общественной
мысли происходит перелом. После нескольких лет реакции и упадка насту­
пает полоса подъема. В соответствии с этим литература испытывает бурный
рост, достигая наивысшего в XVIII в. расцвета: произведения этого перио­
да прочно входят в золотой фонд русской литературы («Недоросль», «При­
дворная грамматика» Фонвизина; «Путешествие из Петербурга в Москву»
Радищева, тираноборческие трагедии Княжнина и Николева и многие дру­
гие). В эти годы вступают в ее ряды новые авторы — Державин, Радищев,
Крылов и др. Некоторые писатели, выступившие раньше, именно в 60—
70-х годах, создают наиболее радикальные свои произведения.
Это оживление и активизация литературы, этот качественный рост, это
сильно выразившееся стремление поднимать социально-политические во­
просы связаны с тем общественным подъемом в России и в Западной Евро­
пе. который возник в связи с начавшейся американской революцией 1776—
1783 гг., первой в XVIII в. буржуазно-демократической революцией.
Уже в конце 70-х годов, но особенно с начала 80-х, когда революция
завершилась победой, внимание передовых кругов русского общества было
приковано к Америке. О ходе революции, как и о событиях в Европе, свя­
занных с освободительной войной, русское общество было хорошо осведом­
лено. Обильным источником, дававшим сведения об Америке, были фран­
цузские и английские журналы, газеты и книги, в достаточном количестве
приходившие в Петербург и Москву. Но о революционной войне, о сочув­
ствии к ней в большинстве стран Европы русское общество раньше всего
узнавало из двух русских газет—«Петербургских Ведомостей» и особенно
«Московских Ведомостей» Новикова.


ио

1760—1770-е ГОДЫ

Еще во время издания «Утреннего света» в жизни Новикова произо­
шли большие перемены. В начале 1779 г., с помощью своих друзей, в ча­
стности Хераскова, ему удалось взять в аренду типографию Московского
университета сроком на десять лет. Новиков переехал из Петербурга в Мос­
кву и с головой ушел в новую работу: из редактора журнала он превратил­
ся в издателя книг и газеты «Московские Ведомости».
До аренды Новиковым университетской типографии газета эта была
мало популярна. Содержание ее почти исключительно сводилось к публика­
ции правительственных указов и торговых объявлений. Поэтому число под­
писчиков не превышало ничтожной для газеты цифры — 600. Новиков,
умевший чутко постигать настроение общества, угадывать его интересы и
запросы, понял, что после томительных лет реакции наступил перелом и
общество стало интересоваться политикой. Главной же «политикой» в
1779 г. были американские дела. Новиков реорганизует «Московские Ведо­
мости», меняет их направление, заполняя их подробными сведениями о ев­
ропейских и американских событиях.
Вероятнее всего, именно это содержание «Московских Ведомостей»
принесло им невиданный успех. По свидетельству Карамзина, уже в
ближайшие годы число подписчиков возросло до 4000. Но можно утвер­
ждать, что реальных читателей у новиковской газеты было значительно
больше.
В обстановке общественного подъема и развертывается деятельность
Новикова. Не удовлетворившись только газетной политической информаци­
ей, он решает издавать новый журнал, который бы отвечал требованиям
дня. Старый журнал «Утренний свет», который издавался еще и в 1780 г.,
Новиков считал непригодным для этого. Поэтому, закрыв «Утренний
свет», он с января 1781 г. начинает издавать новый журнал «Московское
ежемесячное издание», «заключающий в себе собрание разных лучших ста­
тей, касающихся до нравоучения, политической и ученой истории, до фило­
софических и словесных наук и других полезных знаний». Уже в самом за­
главии был подчеркнут светский характер журнала, указывалось, что на его
страницах будут разрабатываться политические вопросы. Политику обещал
Новиков и в заключении к «Утреннему свету».
В предисловии заявлялось, что прямое намерение журнала «состоит в
том, чтобы по примеру некоторых просвещенных народов, распространять
знание, на котором основание свое имеет мудрость, яко предмет и доля че­
ловеческого рода». Журнал заявлял о своей приверженности прежним про­
светительским задачам. «Причина всех заблуждений человека есть невеже­
ство, а совершенства — знание». Науки — это могущественное оружие в ру­
ках человека, поэтому они заслуживают самого глубокого уважения. Без
«науки разума» человек неспособен исполнять предназначенную ему долж­
ность добродетельного гражданина. «Человек при рождении своем и не
имея в жизни опытов, оживляющих силы и способности, полученные от
природы, ничем не разнится от скотов и животных». Инстинкты и страсти
могут увлечь человека на путь чувственных удовольствий. «Уловленный на­
стоящими и всегда новыми для него прелестями», человек, не просвещен­
ный «наукой разума», не может понять тех обязанностей, которые на него
налагаются как на человека, живущего в обществе. Человек же должен
иметь «всегда главною мечтою совершенство свое, то есть совершенство
духа, состоящее в познании бессмертных истин, которыми восхищает­
ся и возносится до вышнего царства духовного или разумного: то наука
разума не может не споспешествовать ему в толь славных его
подвигах».


НОВИКОВ

141

«Рассматривая свойства, силы и природу человеческую, без сомнения
видеть можно, какие свойственны и приличны человеку удовольствил».
Чувственные удовольствия человек не должен отвергать, но в то же время
ограничиваться ими он не имеет права, ибо он может получить еще и дру­
гие, более «приличные человеку». Эти иные радости и удовольствия чело­
век испытывает на общественном поприще, исполняя долг перед отечеств >м
и перед гражданами в осуществлении стремления «быть полезным друг
другу и человеческому обществу». Таково было содержание философ­
ского предисловия к первому номеру журнала, написанного самим Но­
виковым.
Обещанный в новом журнале политический отдел в основном посвящен
вопросу о войнах, их характере и, соответственно, о должностях и обязанно­
стях человека во время войны. В годы, когда внимание всего европейского
и в том числе русского общества было занято освободительной войной аме­
риканцев, освещение и теоретическая разработка вопроса о войне на стра­
ницах журнала звучали злободневно и политически остро. Если в газете
давалась лишь политическая информация, то в журнале Новиков стал под­
нимать принципиальные вопросы, связанные с войной, стал разрабаты­
вать проблемы гражданских доблестей, героизма и патриотического
воодушевления как главных добродетелей человека. В то же время жур­
нал свидетельствовал о том, как велик был интерес к американской
войне.
Поднимая вопрос о войне, журнал стремится прежде всего разъяснить
само понятие войны, либо опровергнуть ошибочные представления о ней.
В статье «Рассуждение о войне» развивается замечательная мысль о суще­
ствовании справедливых и несправедливых войн (терминология журнала).
Этот принцип выдвигается как основной критерий при определении отно­
шения к войне. Войны несправедливые, ведущиеся ради корыстных целей,
осуждаются. Войны справедливые приветствуются. «Что же должно тому
[справедливой войне] побуждать? Любовь к отечеству, любовь к благу об­
щественному обязуют нас посвятить с удовольствием имения и жизнь нашу
к подкреплению государства и к благополучию сограждан». В этом случае
«нет ничего беспорочнее, как приняться за оружие и исполнить свое наме­
рение. Злополучия, соединенные с сим, не столь будут чувствительны; по­
елику через оные избегаем больших... Вопль нескольких вдовиц покажется
маловажным, ежели рассудим, что смертию оплакивающихся ими избавлено
все государство от оной».
Справедливыми войнами «Московское издание» считает не только обо­
ронительные войны, но и те, которые ведутся во имя освобождения отече­
ства от поработителей. Журнал указывает на пример возвышения и укреп­
ления голландской республики, «ибо какое бы было средство, возвысившее
ее до такого степени, на котором она еще пребывает? Не война ли?» В год
опубликования этой статьи в войне рождалась новая Северо-американская
республика. Печатая ее, журнал как бы комментировал, разъяснял обиль­
ный материал о войне американцев, сообщаемый «Московскими Ведомостя­
ми». В статье не только формулировалось сочувственное отношение к этой
войне, но и ставился вопрос о гражданских доблестях. Человек обязан при­
готовить себя к исполнению долга перед согражданами и отечеством,
должен уметь «с веселостию идти» на поле брани и, презирая смерть
и опасность, быть первым в числе защитников родины. Поэтому журнал
ставит перед собой задачу, воспитывая общество в этом духе, по­
мочь человеку понять не только свои достоинства, но и обязан­
ности.


142

1760—1770-е ГОДЫ

Соответственно теоретическому положению статьи «Рассуждение о вой­
не» журнал подбирает литературный материал. Например, «Письмо Стра­
тона к сыну» есть напутственное слово отца сыну, идущему сражаться за
отечество. Вот каким обращением начинается это письмо:
«Ступай, мой сын, глас отечества призывает тебя к его защищению,
глас, который добродетельным гражданином должен предпочтен быть всем
прочим рассуждениям».
Особое внимание заслуживает «Письмо от сына, умирающего на сра­
жении, к отцу». Это письмо — исповедь патриота, доблестного мужа, пав­
шего смертию героя за родину, за счастье сограждан. Здесь получил свое
завершение новиковский идеал активной человеческой личности. События
подсказали конкретные черты абстрактному идеалу.
Смертельно раненный в сражении, этот воин вспоминает об отце и,
желая его утешить, ободрить, пишет письмо. Но утешение это особого ро­
да — оно состоит в обращении к добродетели отца.
. Всем людям суждено умереть, рассуждает он. «Жить—есть уже начи­
нать умирать»; поэтому «мало выиграешь слезами, печалию, чтоб владеть
сею вещию несколько минут более». Страшиться смерти патриоту нет при­
чин. Смерть страшна только тем, кто жил в покое, в удовлетворении стра­
стей — смерть для них наступила после бесцветной жизни. «Сколь (же)
щастливо умер тот, ежели им спасенное отечество его хвалит и почитает то
место, где покоятся его кости! Благородное потомство считает его в числе
героев, и хотя ни один гробный камень не сказывает его имени свету, но
история возвещает».
.
«Презрительная смерть, родитель мой, должна только опечаливать ро­
дителей: несчастный юноша, бывающий в цветущих летах жертвою порока,
требует слез от друзей своих: что ж до того, кто умер«за отечество, отече­
ству его и оплакивать должно!»
Как бы подчеркивая прежнюю свою верность просветительским идеа­
лам, Новиков помещает в «Московском издании» перевод из «Энциклопе­
дии» — статью «Философ», солидаризируясь с ее выводами о роли и
значении философа в обществе. Выяснению вопроса, какие общественные
условия способствуют развитию наук, посвящена статья «О главных при­
чинах, относящихся к приращению художеств и наук». Статья эта без
подписи, видимо, оригинальная. Мысли, развиваемые в ней, близки к
многочисленным новиковским высказываниям, и можно предположить, что
и статья принадлежит ему. В статье выдвигаются два тезиса. Первый:
только свобода способствует расцвету наук и художеств, и второй: только
народ есть истинный хранитель завоеваний науки.
Вся статья была полна намеков на политический режим России, что
делало ее весьма злободневной. И это не единичный случай в «Московском
издании». Журнал не однажды осмеливался говорить о политическом
устройстве государства, о социальных условиях жизни человека. Так, в ста­
тье «О государях» решительно осуждается деспотизм самодержца, разобла­
чается господствующий при дворах фаворитизм.
В области литературы «Московское издание», как раньше «Утренний
свет», продолжало пропаганду сентиментального направления. Журнал за­
полнен рассказами, повестями, письмами чувствительного содержания. Тема
любви и дружбы разрабатывалась даже в специальных статьях типа
«О любви и дружбе», «О дружбе госпожи де Ламберт».
Во второй части была напечатана «Понтийская повесть Геро и Ле­
андр». Эта повесть предвосхищает карамзинские элегии в прозе, грустные


Автограф H. И. Новикова. Письмо к неизвестному. Первая страница


144

1760—1770-е ГОДЫ

лирические медитации о трагическом в любви, о таинственном роке, подсте­
регающем человеческое счастье.
Особо разрабатывается в журнале жанр писем. Вздохи, восклицания,
слезы, меланхолические раздумья определяют их стиль. Искренние, глубоко
интимные переживания передаются взволнованным, эмоционально припод­
нятым языком.
Три письма Силии и Парменида — это история об испытаниях любви.
Сильная и чистая любовь Парменида помогла ему выйти победителем из
этих испытаний. Письма прославляли силу любви и красоту чувства, рас­
крывали тайный мир человеческой души.
В «Московском издании» были помещены три оригинальные статьи за
подписью А. К., т. е. принадлежащие Кутузову: «Почему не хорошо пред­
узнавать судьбу свою», «Наставление отца к сыну, который отъезжает в
Академию» и «О приятности грусти». Особо замечателен этюд «О прият­
ности грусти». В нем сформулирована философия мучительной радости, рас­
крыто характерное для сентиментализма вообще и в частности для творче­
ства Карамзина чувство меланхолии. Грусть приятна, провозглашает Куту­
зов; этого не могут понять лишь рационалисты, люди, «которые рассуж­
дают о сердце человеческом не по собственным чувствованиям своим и не
из опытов, но единственно по некоторым правилам системы своея». Они
недоумевающе спрашивают: «Как человек в печали своей ищет радости, и
старается быть в грусти, чтобы быть веселу? Какое противоречие!» Но это
противоречие мнимое. Допустим, говорит Кутузов, что «несколько часов
бываю я печален, ибо не имею того, чего желаю и что имеют другие. Пе­
чаль сия есть неприятное чувствование, и действие мысли моей, что я несча­
стлив. Однакож я не противлюсь ей, хотя она и неприятна. Для чего же?
Она награждает меня за вход, который позволю ей в сердце мое. Она по­
лагает воображению моему цену, что я заслуживаю лучшего жребия и
столько же, или еще более достоин его, нежели другие. Она питает самолю­
бие мое; я почитаю печаль мою доказательством, что я должен быть сча­
стливее, нежели есть, хотя и доказывает она то, что я несчастлив. Приходят
и хотят мне мешать печали моей. Но нет! Я не хочу, чтобы мешали мне в
оной. Я чувствую, что потеряв ее и представления о достоинствах моих, и
слабые преимущества других людей потеряют силу свою, и для того не по­
зволю я лишать себя печали сей, и начинаю любить оную».
Задолго до Карамзина новцковские журналы «Утренний свет» и «Мос­
ковское издание» философски подготовляли и стилистически оформляли
сентиментализм в литературе. Эти журналы вели борьбу с философией ра­
ционализма и с поэзией отвлеченной разумности. Только после такой под­
готовки Карамзин, сам воспитанник новиковского кружка, смог быстро и
легко утвердить сентиментализм как ведущее направление литературы, а его
произведения смогли завоевать популярность в широких кругах читающей
публики.

5
С переездом Новикова в Москву окончательно оформляются и укреп­
ляются его масонские связи. Масонские идеалы всеобщего братства людей,
нравственного воспитания человека, морального возрождения человеческой
личности были близки и дороги просветителю Новикову. За несколько лет
своей масонской жизни Новиков переменил ряд лож, переходил из системы
в систему, ибо искал все время истинного масонства, «где бы все, было об­
ращено на нравственность», где бы основой объединения людей было не


НОВИКОВ

145

только личное самоусовершенствование, но и работа на благо сограждан, па
благо отечества. Оттого, оставаясь все время просветителем, верящим в си­
лу и величие человеческого разума, Новиков, начиная с вступления в ложу,
всегда отвергал все орденские обряды, «упражнения», «практические рабо­
ты» по вызыванию духов, различные алхимические опыты, поиски панацеи
и способов делать золото.
К 1781 г. Новиков — уже один из руководителей московских масонов,
сумевший вовлечь в круг своей просветительской работы многих «братьев».
В начале 1782 г. из Берлина вернулся профессор Московского университета
Шварц, привезший с собой право на открытие нового ордена — розенкрей­
церов. Во главе нового ордена, приказом из Берлина, назначался Шварц.
Тем же приказом Новиков подчинялся Шварцу и обязывался проявлять
беспрекословное повиновение новому верховному начальнику. Эта необходи­
мость подчинения Новикова вызывалась все возраставшим его стремлением
утвердить в ордене свою независимость, не допустить влияния братьев-масог
нов на его журнальные и книгоиздательские дела. Поэтому к моменту
утверждения в Москве розенкрейцерства между его руководителем Швар­
цем, а после его смерти заместителем — Шредером, с одной стороны, и Но­
виковым— с другой, разгорается борьба. Шварц стремился использовав
свою власть и подчинить себе Новикова, лишить его независимости, заста­
вить быть послушным орудием ордена. Внутриорденская борьба неизбежно
стала общественной борьбой, борьбой двух разных философских и полити­
ческих убеждений, временно уживавшихся внутри одной общей организации.
Первым выражением этой борьбы явилось издание Шварцем и его уче­
никами журнала «Вечерняя заря», направленного против философских и по­
литических* позиций «Московского издания». Следуя масонской дисциплине,
Новиков обязан был издавать в своей типографии масонский богословскомистический журнал. Вдохновителем же и единственным руководителем
«Вечерней зари» был Шварц, сотрудниками были его ученики — откровен­
ные мистики — Лабзин, Антоновский, Максимович, Давыдовский и др.
Они и являлись хозяевами журнала, как то было особо объявлено в нем.
Поэтому прежде всего журнал счел нужным отречься от враждебного ему
«Московского издания»: Шварц открыто объявил, что его журнал является
преемником «Утреннего света», демонстративно умалчивая о только что
начавшем выходить в том же издательстве «Московском издании»; обходя
новиковский журнал, Шварц отрекался от него.
Само название «Вечерняя заря» уже окутано мистическим туманом.
Некогда первый человек Адам блистал «полдневным светом мудрости», но
после грехопадения «прежнее его просвещение заступила тьма», и «человече­
ский разум несчастным падением нашего праотца весьма потемнился, и сието изображает наш смутный и бледный свет Вечерней зари».
Издатели изгоняют политику со страниц журнала, осуществляя свое
намерение методически и последовательно излагать масонское учение. Каж­
дый номер журнала открывался философско-психологической статьей, вроде
«Рассуждения о бессмертии души», «О соединении души с телом», «О бы­
тии бога», «О совести» и т. д. Затем следовали стихотворные переложения
псалмов, нравоучительные тенденциозные переводные повести и, наконец,
обязательные стансы, рондо, мадригалы и загадки. В конце каждого номера
печаталась очередная специфически масонская статья «О египетском
учении».
Богословско-мистическим направлением проникнуто все содержание жур­
нала. Общественные интересы ему чужды. Главная цель издателей —
Ю История русской литературы, том IV


146

1760—<770-е ГОДЫ

помочь человеку достичь того высшего света мудрости, которого лишился пра­
отец Адам. Несмотря на то что у современного человека «свет разума едва
можно уподобить вечернему свету», все же «сего света и мы не лишены, он
есть в нас, однако закрыт и так сказать задавлен нашими дурными дела­
ми». Средством достижения этого «света» журнал считает: 1) познание
себя как основы того нравственного очищения, которое делает возможным
общение души с богом; 2) познание природы, в которой скрыто величие
бога; 3) познание священного писания, где скрыта тайна божества. Как
видно, эта программа в принципе чужда позициям «Московского издания».
На первый взгляд может показаться, что журналы были близки в вопросе
о нравственном воспитании человека, но это только кажущаяся близость.
Для Шварца в «Вечерней заре» нравственность нужна для того, чтобы
сделать возможным для человека божественное откровение. Общественную
деятельность человека он объявляет суетным и греховным делом. Нрав­
ственное же воспитание, по Новикову, нужно для его служения обществу,
родине.
Новиковской пропаганде просвещения и наук, его гимнам разуму уче­
ники Шварца противопоставляют мудрость священного писания, веру, бо­
жественное откровение. Священное писание и египетское учение— вот основ­
ной источник мудрости, указываемый «Вечерней зарей». Такого рода идей­
ное содержание было типично для розенкрейцерства. В этом смысле харак­
теристику, данную Плехановым розенкрейцерству как «мрачной и свирепой
реакции против просвещения XVIII в.», можно распространить и на «Ве­
чернюю зарю».
Выступила «Вечерняя заря» и против новиковского идеала человека.
У Новикова человек лишен божественных начал. Он принадлежит к миру
животных, отличаясь от них тем, что одарен волею и разумом. «Вечерняя
заря», опровергая это утверждение, развивает теорию о троичности челове­
ческого существа. Бог — один в трех лицах, и человек, сотворенный по об­
разу божию, состоит из трех частей: тела, души и духа.
«Человек принадлежит к царству духов», объявляет журнал, или, вер­
нее, «Полип оного царства». «Сим образом исключаем мы действительно
человека из царства животных, между которыми он по сие время обыкно­
венно считался».
Приведенные материалы свидетельствуют, что «Вечерняя заря» и «Мо­
сковское издание» стояли на различных и даже противоположных позициях,
что Шварц решил бороться с влиянием новиковского журнала, с новиковским течением внутри масонства.
Прекратив «Московское издание», Новиков не изменил своих убежде­
ний. Больше того, он еще шире развернул осуществление программы, наме­
ченной «Московским изданием».
В 1782 г. он подготовляет, а в 1783—1784 гг. издает новый журнал —
«Прибавления к Московским Ведомостям». Издавая при газете журнал, Но­
виков получал возможность распространять его в небывалых по тому вре­
мени тиражах. Анализ статей «Прибавлений» свидетельствует о том> что
вероучение Шварца и розенкрейцеров Новикова не коснулось. В новом
журнале он попрежнему сочувственно относится к американской револю­
ции, попрежнему развивает просветительские идеи. Учитывая возросший в
обществе интерес к политике и к революционной стране, Новиков спешит
сообщить массу сведений о Соединенных Штатах. Он увеличивает в газете
разделы, посвященные Америке, дает в «Прибавлениях» статьи вроде «Из­
вестия о Пенсильвании», «О провинции Виргинии» (штаты молодой респуб-


НОВИКОВ

147

лики), «О влиянии независимости соединенных областей Северо-американ­
ских в политическое состояние Европы». Последняя статья начиналась
такими словами: «Объявление независимости соединенных Северо-американ ­
ских областей принадлежит к самоновейшим приключениям нашего века».
Автор статьи, профессор Геберлин, хотя и считает, что конституционная
монархия, пожалуй, была бы лучше установленной республики, но называет
Америку страной истинной свободы, высказывает предположение, что она,
вероятно, будет «прибежищем свободы, изгнанной из Европы роскошью и
развратом».
1783 год, когда закончилась американская война, явился годом
наивысшего общественного подъема и проявления симпатий к революции за
океаном. В сентябре этого года, в связи с подписанием мирного договора
между Англией и Америкой, по которому признавалась независимость рес­
публики, Новиков широко освещает это событие. Он не только дает по­
дробные сведения о ходе переговоров, о торжествах в Америке и Париже,
не только печатает текст договора — результат вооруженной борьбы наро­
да, но и помещает серию биографий деятелей революции, героев освободи­
тельной войны. Под заглавием «Примечания о некоторых славных людях
нынешнего столетия» даются на страницах «Московских Ведомостей» био­
графии славных мужей американской революции и др. Вот несколько корот­
ких выписок, характеризующих тон и содержание этих «примечаний»:
— Рейналь — автор книги об Индии и Америке. Его заслуга в том,
что он «приучал народы размышлять о своих важнейших интересах».
— Франклин — великий муж, за свои заслуги перед наукой и револю­
цией будет «в некоторых веках почитаться божеством».
— Адамс — «первый споспешник американской вольности».
— Лафайет — «сей младый герой есть один из тех великих умов, кото­
рые открывают для себя новую стезю. Он первый, преодолев все преграды,
вступил в пространное поле, куда слава приглашала мужество». Он из
Франции уехал в Америку, чтобы сражаться за свободу и этим стяжал
себе великую славу.
Но в центре внимания была фигура Вашингтона, полководца, полити­
ческого деятеля, добродетельного человека. В «Прибавлениях» Новиков дает
большую статью: «Краткое описание жизни и характера генерала Васгингтона», в которой восторженно описывается жизнь этого человека. Вашинг­
тон для него — идеал истинного гражданина и сына отечества. Не ограни­
чиваясь этой характеристикой, Новиков в «Московских Ведомостях»
помещает в переводе с французского статью с характеристикой Вашингтона
как вождя народной революции. В ней изложена концепция народной рево­
люции, названы условия, способствующие успешному ее развертыванию,
определена роль Вашингтона как человека, который «весьма нужен был для
воспоследовавшей в Америке перемены». Своеобразие войны американцев,
по мнению автора, в том, что идеал свободы, за которую дрался народ, был
идеалом и его политических руководителей и Вашингтона в том числе.
А когда «народ и его предводители,— заключал свою теорию автор ста­
тьи,— ведомы суть тем же духом и воспламенены теми же страстями, то пер­
вое волнение соделывает совершенную перемену; в гаком случае нация со­
ставляет одну глыбу, которая подавляет все своею тяжестью и величиною,
которым ничто сопротивостать не может».
Отношение Новикова к рабству негров в Соединенных Штатах и в эти
годы в принципе отрицательное. Он — противник рабства как системы и
не хочет удовлетвориться только принципом моральной свободы. В этом
10*


148

1760—1770-е ГОДЫ

отношении заслуживает особого внимания переводная статья «Понятие о тор­
ге невольниками». Автор статьи защищает продажу людей, так как считает,
что продаются в неволю только преступники, и потому нет ничего плохого
в том, что труд их идет на пользу общества. Можно быть уверенным, что
статья эта с изложением «философии» невольничества была напечатана
Новиковым только как повод для помещения примечания от издателя. Оно
давало возможность высказать свое отношение к рабству. Вот что писал в
примечании Новиков:
«Хотя и не выпустили мы предварительного защищения торга неволь­
никами, однако не соглашаемся на оное. Здесь не место исследовать, не вы­
крадывают ли многих невольников из их земли, все ли сии невольники бы­
вают преступники, в лучшее ли приходят они состояние, могут ли они
когда-либо быть счастливы в невольничестве у европейцев, или обыкновенно
поступают с ними ужаснейшим образом. Извинения, что мы в Европе
делаем подобные несправедливости, что посредством торга невольниками
производится много добра, которое без оного должно бы оставлено быть —
все сии извинения не уважаются перед судилищем рассудка и человечества
и не доказывают еще справедливости права, присвояемого белыми человека­
ми над черными их собратьями».
Несмотря на издание нескольких журналов и газеты «Московские
Ведомости», все же необходимо признать,
что главным делом
Новикова в эти годы было книгоиздательство. С момента аренды универ­
ситетской типографии Новиковым начинается новая полоса не только в его
жизни, но и в истории русской культуры, русского просвещения.
В распоряжении Новикова были две типографии: с 1779 г. универси­
тетская и с 1784 г. вновь созданная при «Типографической компании».
«Типографическая компания» была организована Новиковым как товари­
щество на паях. Ему удалось вовлечь в нее видных богатых масонов, чтобы
собрать капитал, нужный для задуманного большого предприятия. Капитал
компании составлял огромную по тому времени сумму — около 200 000 руб­
лей. Это дало возможность оборудовать большую типографию на 20 пе­
чатных станков, что позволяло во много раз увеличить размах начатой
работы.
Характер издаваемых Новиковым книг определялся широкими просве­
тительскими целями. Прежде всего России нужна была грамота. И Нови­
ков большими тиражами выпускал учебные пособия: азбуки, буквари, грам­
матики, учебники по истории, математике, географии, книги для первого
чтения, рассказы по истории. Но стране нужна была и литература по при­
кладным наукам. И Новиков издавал серии книг по сельскому хозяйству,
агрономии, медицине. Больше того, при «Московских Ведомостях» он издает
в 1780 г. особое приложение — «Экономический магазин», журнал по сель­
скому хозяйству. Для редактирования этого журнала был привлечен из­
вестный агроном А. Т. Болотов.
Вопросы воспитания, педагогики были особо важны для Новикова*. Не
ограничиваясь статьями в «Прибавлениях», он издает книги по педагогике,
а с 1785 г. опять-таки при своих «Ведомостях» организует специальный
журнал для детей — «Детское чтение для сердца и разума». Это был первый
детский журнал в России, редактировать который Новиков поручил моло­
дым литераторам А. А. Петрову и H. М. Карамзину.
Очень обильно издавалась художественная литература, большими ти­
ражами шли переводы наиболее ходких и известных в Европе беллетристи­
ческих произведений. С 1782 по 1786 г. все при тех же «Московских Ведо-


НОВИКОВ

149

мостях» издавалась «Городская и деревенская библиотека для забавы- и
удовольствия, для разума и сердца», специальный комплект в 12 книг, со­
стоявший из переводов французских и немецких романов и новелл.
Истинный характер направления книгоиздательства
определяют
прежде всего современные сочинения по философии и литературе. Типогра­
фиями Новикова были изданы: Локк («О воспитании»), Свифт («Похож­
дения Гулливера»), Шеридан («Школа клеветы»), Смоллет, Фильдинг,
Стерн, Юнг, Блэкстон, Поп, Гольдсмит и многие другие. Германия пред­
ставлена Лессингом («Эмилия Галотти», «Солдатское счастье», «Клад»),
Клопштоком, Виландом, Геллертом, Геснером и др. Главным же источником
книг для Новикова была Франция. Помимо многочисленных из­
даний произведений Мольера, Корнеля, Расина и других писателей XVII в.,
Новиков поставил перед собой задачу дать русскому читателю максимум
произведений корифеев просвещения. Поэтому переводы Вольтера — от­
дельные произведения и собрания сатирических и философских сочинений —
по количеству стоят на первом месте— 14 книг. В таком количестве не пе­
реводился и не издавался ни один автор. Издаются также сочинения Да­
ламбера, оба известных «Рассуждения» Руссо и другие его произведения.
Дидро представлен двумя драмами (две его повести были изданы в «Город­
ской и деревенской библиотеке»), Бомарше — комедиями «Фигарова же­
нитьба» и «Евгения», Мерсье—пьесой «Беглец». Изданы также повести
Монтескье, отдельные произведения Сорена, Мармонтеля и многих других.
При чтении росписи изданных Новиковым книг обращает на себя внимание
отчетливая ориентация на литературу нового направления. Отсюда и это
пристальное внимание к «слезной драме», и к «сентиментальным путешест­
виям», и к произведениям типа «Ночей» Юнга.
Издание сочинений, подобных перечисленным, дополнялось десятками
книг по истории, экономике и политике. Подбор произведений этого раздела
определялся теми же соображениями, какими определялось содержание
политического отдела журнала «Прибавление». Так оказалось изданным но­
вейшее сочинение, уже учитывавшее опыт национально-освободительной
войны Америки, «История о аглинской торговле, мануфактурах, селениях
и мореплавании оныя в древние, средние и новейшие времена до 1776 года,
достоверным показанием справедливых причин нынешней войны в Северной
Америке». Книга была издана в 1783 г. В 1787 г. выпускается в переводе с
французского «Амстердамский мещанин, беспристрастный политик, или
письмо одного голландца к своему марсельскому корреспонденту о при­
шествии Российского флота в Средиземное море». Печатаются также «Новое
путешествие в Западную Индию» (то есть Северную Америку), «Вильгельма
Пэна, основателя и законодателя Пенсильванской провинции, плоды уедине­
ния» и множество аналогичных книг.
Новиковские книги составили значительный фонд в общей сумме всех
изданных в XVIII в. русских книг.
Время 1779—1789 гг. в истории русского просвещения В. О. Ключев­
ский справедливо назвал «новиковским десятилетием».
Сказанное выше о практической просветительской деятельности Нови­
кова в московский период его жизни позволяет решитъ вопрос о характере
его масонства, о его отношении к ордену розенкрейцеров.
С 1779 г. главным для Новикова становится просветительская обще­
ственная деятельность. Но для осуществления широких замыслов нужны
были люди, нужна была организация. Типичным для Новикова было
стремление каждое свое начинание превращать в большое общественное


150

1760—1770-е ГОДЫ

дело. Издательская же деятельность вообще немыслима без широких
общественных связей. По масонству Новиков сближается с розенкрейцерами.
Как и всегда, он и здесь сохраняет независимость своей деятельности. Ве­
руя, что основная масонская доктрина о братстве людей составляет глав­
ную цель объединения масонов в орден, Новиков стремился использовать
этих, состоящих в организациях, людей для больших общественных дел.
Отсюда и привлечение «братьев» к своей работе, и создание «Типографи­
ческой компании», и мероприятия, связанные с организацией школ, воспи­
тательных домов, бесплатной аптеки и т. д.
Ближайшие годы показали Новикову, что моральное учение розенкрей­
церов не совпадало с основами его нравственной философии.
Поэтому связи Новикова с розенкрейцерами после 1784 г. строятся
главным образом на практических делах по «Типографической компании».
Личные же отношения с Лопухиным, Тургеневым и другими могли быть
близкими еще и потому, что доктрина масонства в ее общем виде опреде­
лила во многом его мировоззрение; религиозность, признание веры наряду
с разумом, исключительное внимание к нравоучению — все эти черты идей­
ной жизни Новикова в значительной мере определялись масонством. Но это
масонство, чуждое мистицизму и антиобщественным устремлениям розен­
крейцеров, дополнялось у Новикова просветительством. Отсюда своеобразие
общественной, глубоко положительной и огромной по масштабу просвети­
тельской деятельности Новикова.
Для понимания идейных позиций Новикова в московский период надо
помнить, что масонство — это не странная прихоть и особенность воззрений
небольшой кучки московских деятелей, а значительное явление идеологиче­
ской жизни XVIII в. Учение масонов о гуманности, о любви к людям, о
нравственном усовершенствовании и самовоспитании, его фразеология, его
организационная форма привлекали самое пристальное внимание большин­
ства передовых деятелей литературы, философии, политики и культуры и
Англии, и Франции, и Германии, и Соединенных Штатов Америки. Больше
того, исторические обстоятельства сложились так, что почти все крупные
просветители Европы и Америки были масонами, имели организационнооформленные связи с масонскими ложами. Во Франции парижская Ложа
Наук объединяла таких масонов, как Вольтер, Дантон, Франклин, Камилл
Демулен, Гудон, и многих других.
Особую популярность и известность в XVIII в. получило американское
масонство, прежде всего, конечно, благодаря таким своим деятелям, как
Франклин и Вашингтон. Франклин и Вашингтон, крупные политические
руководители буржуазной революции, занимали и в масонстве видные места.
Масонство Франклина и Вашингтона импонировало Новикову, было близ­
ко ему по духу. Если некоторые принципы моральной философии Франкли­
на не разделялись Новиковым, то перед личными достоинствами этих двух
людей он преклонялся. Именно они, как нельзя лучше, подходили к его
идеалу человека, любящего отечество, отдающего свои силы на благо со­
граждан, уважающего свободу и независимость людей, верующего и в силу
божественного покровительства, и в могущество разума, открывающего че­
ловеку путь следования гражданским добродетелям через нравственное
усовершенствование. Организационно и практически связанный с розенкрей­
церами («Типографическая компания»), Новиков не был удовлетворен их
учением, их практическими работами и проповедью мистицизма, и продол­
жая свои поиски вернейшей системы, он нашел ее, наконец, в американском’
масонстве.


НОВИКОВ

151

Несмотря на широкий размах своего книгоиздательского предприятия,
Новиков не ограничивался им и стремился расширить и разнообразить
формы своей общественной деятельности. Своего кульминационного разви­
тия она достигла в 1787—1789 гг., когда в условиях охватившего Россию
голода Новиков выступил инициатором и организатором общественной по­
мощи голодающим крестьянам.
Блестяще развернувшаяся в 80-е годы деятельность Новикова сделала
его одной из виднейших фигур в общественной жизни страны. У Ека­
терины II были с Новиковым давние счеты — еще со времени издания
«Трутня». В середине 80-х годов у нее созрело решение прекратить, нако­
нец, деятельность этого человека, становившегося все более и более опасным.
В 1785 г. против Новикова были приняты особые меры: выпускаемые им
книги стали дополнительно контролироваться, через митрополита Платона
Новикова начали «испытывать в вере», через губернатора вызывать на До­
просы и т. д. 1 мая 1789 г. у Новикова отняли типографию — кончился де­
сятилетний контракт, и Екатерина повелела университетской типографии
Новикову не отдавать. И, наконец, 13 апреля 1792 г., после расправы с
Радищевым, напуганная французской революцией, Екатерина издает указ
об аресте Новикова. Масонство было избрано предлогом для расправы.
Новикову инкриминировались серьезные вещи — связь с прусскими розен­
крейцерами-авантюристами, проповедь мистицизма, масонских обрядов,
алхимических работ; его заключили на 15 лет в крепость без суда. Сде­
лано это было сознательно — не могла же в самом деле Екатерина объявить,
что осуждает на 15 лет человека за то, что он неустанно заботился о про­
свещении народа. Необходимо было дискредитировать Новикова как дея­
теля, как человека популярного, пользовавшегося большим уважением и
авторитетом в обществе. Поэтому его и объявили корыстным (организация
типографий и помощи голодающим), честолюбивым и невежественным че­
ловеком (распространение масонских обрядов и алхимических наук), по­
литическим интриганом (связь с Пруссией). Это было ложью. Но именно
клевета и была нужна Екатерине, решившей, наконец, навсегда покончить
с человеком, вызывавшим ее гнев в течение всего ее царствования.
Для Новикова наступила гражданская смерть. Он был изъят из обще­
ственной жизни. В заключении усилилась болезнь. Когда после смерти Ека­
терины Павел I освободил Новикова, он вышел из крепости сломленным
человеком. Нужда и болезни наполнили его жизнь страданиями. В религии,
в молитвах и даже в масонских «упражнениях» пытался он искать утеше­
ния. 31 июля 1818 г. он умер, будучи уже дряхлым стариком.


■^OM>bCOOCZ>WZ>O<XX>OQWX<XX>^^

ГЛАВА II

Фонвизин
енис Иванович Фонвизин родился 3 апреля 1745 г.

Д

Он происхо­

дил из старинного дворянского рода. Его предок, барон Петр
фон Визин, рыцарь-меченосец, был при Иване IV взят в плен вме­
сте с сыном Денисом, а затем служил русскому царю в качестве
русского дворянина. В XVII в. Фонвизины перешли в православие и
совершенно обрусели. Отец писателя был помещиком хорошего до­
статка; сам воспитанный «по старинке» (он родился в 1700 г.) и будучи
человеком не очень образованным, хотя и любителем чтения, он и сына
своего обучал по-домашнему и по-ветхозаветному. Денис Фонвизин в ран­
нем детстве немало упражнялся в чтении церковных книг и участвовал в
качестве чтеца-псаломщика во время домашних богослужений. Иностран­
ным языкам дома его не обучали.
Десяти лет от роду Фонвизин поступил в только что открытую гимна­
зию при Московском университете. В гимназии он вскоре выделился свои­
ми способностями и успехами. Он изучал латинский, немецкий, а затем и
французский языки и зарекомендовал себя удачными литературными высту­
плениями. Выступал он на торжественных актах с речами — на русском и
немецком языках, а в 1760 г. директор университета возил его в числе луч­
ших учеников в Петербург для представления куратору Шувалову. В Пе­
тербурге Фонвизин видел Ломоносова и побывал в театре, который произ­
вел на него неизгладимое впечатление.
.
В том же 1760 г. Фонвизин, учившийся вместе со своим братом, впо­
следствии второстепенным поэтом, был «произведен в студенты». В универ­
ситете он учился два года; тогда же он выступил впервые в печати.
И своими семейными связями, и своими связями по гимназии и уни­
верситету Фонвизин был подготовлен к вхождению в кружки передовой
дворянской интеллигенции. Его отец был человеком петровского закала,
чуждым грабительской жадности, охватившей помещиков в середине века.
И отец и мать писателя были дворянами «хороших» родов, имевшими право
считать себя аристократами, ничем не обязанными трону (мать Фонвизина
была из рода Дмитриевых-Мамоновых). Впоследствии сестра Фонвизина
вышла замуж за В. А. Аргамакова, один из родственников которого был
директором Московского университета, а в доме другого жил и учился юно­
ша Радищев. Фонвизин еще в ранней юности был знаком с некоторыми
литераторами из круга Сумарокова и Хераскова. С самими Сумароковым и
Херасковым он был довольно близок и в 1760-х годах и позднее. В уни­
верситете Фонвизин учился с Н. И. Новиковым и со многими участниками
кружка Хераскова. Он сам стал членом этого кружка, придавшего его ли-


ФОНВИЗИН

153

тературным дебютам серьезно-моралистический характер, несмотря на
склонность Фонвизина к иронии, несмотря даже на некоторую распущен­
ность, свойственную ему в это время, как и большинству молодежи тех лет.
В 1761 г., шестнадцати лет от роду, Фонвизин выступил в печати в
качестве переводчика книги Л. Гольберга «Басни нравоучительные», издан­
ной при университете; к этому же году относится и перевод очерка «Пра­
восудный Юпитер», помещенный в журнале Хераскова «Полезное увеселе­
ние». В следующем году он поместил несколько переводов в журнале про­
фессора Рейхеля «Собрание лучших сочинений к распространению знания и
к произведению удовольствия». В это время он, видимо, занимался пере­
водами и вообще литературным трудом почти профессионально. Во всяком
случае, литературным занятиям он уделял очень много времени. Повидимому тогда же Фонвизин перевел в стихах трагедию Вольтера «Альзира»,
один из ярких памятников борьбы великого ненавистника фанатизма с
«культурой», подавляющей свободу человека. Перевод «стал делать много
шума», как вспоминал впоследствии сам Фонвизин. Впрочем, текст перево­
да обнаруживает, что Фонвизин не только еще не вполне правильно понимал
в это время французский язык, но и не совсем овладел свободной стихо­
творной речью. Очевидно, не художественные достоинства перевода (весьма
скромные), а идейное содержание пьесы было причиной вызванного ею
«шума». Перевод «Альзиры» не был издан в XVIII в., как и выпол­
ненный Фонвизиным тогда же перевод «Превращений» («Метаморфоз»)
Овидия. С того же 1762 г. начал печататься обширный перевод Фонвизина
политико-нравоучительного романа Террасона «Геройская добродетель, или
жизнь Сифа, царя Египетского» (4 части, 1762—1768). Это была книга в
духе фенелонова «Телемака»; в ней перемешивалось изображение древнего
Египта, как его представляли себе в XVIII в., с элементами авантюрного
романа и,— более всего,— с поучениями царям и вельможам и с своеобраз­
ной утопией — изображением идеального патриархального государства и
идеального государя-философа. Нет сомнения в том, что «Сиф» воспри­
нимался во времена Фонвизина как книга политически смелая. Сам Фонви­
зин так излагает ее содержание в предисловии к своему переводу:
«Сие сочинение, разделенное на десять книг, в рассуждении исправления
нравов есть весьма полезно. Египетский Сиф представлен здесь героем,
почерпшим мудрость от нравоучения, через которое он, будучи еще в цвету­
щей юности, в состоянии уже был делать другим наставления. Потом, пришед в совершенные лета и находясь по случаю в долговременном плене,
употребил сие время в изыскании неизвестных стран, кои освободил от
ужасных суеверий. При ^возвращении своем, побуждаем будучи геройскою
добродетелью, избавил знатнейшую республику от неприятелей, приступив­
ших уже к вратам градским. Но пришед в отечество, сделался он благодете­
лем тех, коих имел причину почитать себе злодеями; наконец, посвятил ге­
ройство благополучию общества».
Проза перевода «Сифа» не лучше стихов перевода «Альзиры». Сем­
надцатилетний Фонвизин упорно работает над своим языком, но еще не
нашел ни своего стиля, ни своего понимания языковых проблем. Он ищет
ощупью, экспериментирует, но читать его переводы трудно. Несомненный и
довольно быстро осуществившийся (года в два) перелом в языке Фонви­
зина произошел в 1763—1764 гг., когда он стал работать под руководством
и под явным влиянием Елагина, признанного в те годы мастера стиля.
Переходный характер имеет перевод повести Бартелеми «Любовь Кариты и Полидора», выполненный Фонвизиным в 1763 г. (или, может быть.


154

1760-1770-е ГОДЫ

<*ще в 1762 г.). Эта повесть — нечто вроде стилизации в духе александрий­
ских романов и, прежде всего, «Дафниса и Хлои».
В конце 1762 г. Фонвизин уволился из университета и поступил пере­
водчиком в Коллегию иностранных дел. Юноша Фонвизин вполне пришел­
ся ко двору в Коллегии. Его переводы составили ему определенную репута­
цию, так же, как его остроты, явно вольнодумные и дерзкие. Впоследствии
он вспоминал об этом времени: «Острые слова мои носились по Москве, а
как они были для многих язвительны, то обиженные оглашали меня злым
и опасным мальчишкою... Меня стали скоро бояться, потом ненавидеть».
Вскоре Фонвизин был послан с небольшим дипломатическим поручением
в Германию. Затем, в следующем году, он перешел на службу к кабинетминистру И. П. Елагину, заведовавшему театрами. Повидимому, Фонвизин
избрал новую службу именно для того, чтобы стоять ближе к театру, уже
тогда привлекавшему его творческое внимание.
’ Вокруг Елагина сгруппировался небольшой, но активный кружок лите­
раторов, главным образом работавших для театра. Этот кружок поставил
своей целью создать или, вернее, расширить репертуар русского театра,
преимущественно за счет переводов иностранных комедий. При этом сам
Елагин и его сотрудники имели в виду создание именно национального ре­
пертуара; они явственно испытывали на себе влияние новых идей буржу­
азного просвещения и оформлявшегося в это время сентиментализма с его
интересом к национальной тематике и национальному стилю. Отсюда —док­
трина, выдвинутая кружком Елагина и решительно высказанная ’ в печати
одним из его членов Лукиным,— о необходимости переделки заимствуемых
с Запада пьес, «склонения их на наши нравы», замены чужих имен и обы­
чаев своими, русскими. Отсюда же и тема, излюбленная в кружке: сатира
против «чужебесия», против галломании, против забвения национальных
традиций. Сам Елагин «склонил нет русские нравы» комедию Гольберга'
«Jean de France» («Француз-русский»), в которой изобличается юноша,
побывавший в Париже и вернувшийся на родину галломаном. Борьба с гал­
ломанией играет существенную роль в «Бригадире» Фонвизина, написанном,
повидимому, в 1766 г. (роли Иванушки и Советницы). Тезис елагинского
кружка о «склонении на наши нравы» Фонвизин осуществил в стихотворной
драме «Корион» (1764): это — переделка драмы Грессе «Сидней»; Фонвизин
дал слуге героя русское имя Андрей да и других действующих лиц назвал
так, что они могут сойти за русских (Зиновия, Менандр); он перенес дей­
ствие пьесы в подмосковную деревню, ввел в нее упоминания русских бы­
товых явлений. В пьесе сказались и передовые политические настроения
Фонвизина. Он вставил в нее отсутствующий в оригинале диалог слуги
Андрея с крестьянином, в котором с резкостью говорится о тяготах жизни
крестьян, о поборах, о взятках, которые с них дерут, об избиениях их. «Ко­
рион» — психологическая драма; ее прообраз «Сидней» был одним из
первых сентиментально-психологических произведений французской дра­
матургии. Пьеса Фонвизина — не комедия в смысле Буало или Сумарокова,
а именно драма, первая попытка перенести сентиментализм на русскую сце­
ну. В ней повествуется о любовной тоске и вообще о меланхолии некоего
дворянина Кориона, ставшего мизантропом и покинувшего свет. Он гово­
рит:
Противен город мне, и двор, и весь сей свет:
Они наполнены премножеством сует.
Я отвращенье к ним жестокое имею;
Доволен буду я судьбиною моею,
Когда останусь здесь в спокойствии весь век
И буду от сует свободный человек.


ФОНВИЗИН

155

В конце концов Корион принимает яд; но все кончается благополучно;
возлюбленная возвращена Кориону, и Андрей объявляет, что он заменил
яд водой и что, таким образом, Корион не отравился. Комедийная раз­
вязка не устраняет серьезного, даже трагического тона почти всей пьесы.
В высшей степени сентиментальный характер имеет и изданный в
1769 г. перевод Фонвизина повести Арно «Сидней и Силли, или благодея­
ние и благодарность», а также его перевод поэмы в прозе Битобе «Иосиф»,
вышедший в том же 1769 г. «Сидней и Силле»—типичная семейная по­
весть «английского» стиля, впрочем, не лишенная еще и приключенческого
характера, но в основном посвященная патетическому изображению высо­
ких добродетелей и лирических состояний. «Иосиф», появившийся на фран­
цузском языке только в 1767 г. и сразу же снискавший значительный
успех во всей Европе,— это лирическое повествование на библейскую тему,
чрезвычайно трогательное, уделяющее много места именно поэтической пе­
редаче психологических состояний; поэма эта исполнена бесконечного умиле­
ния чрезвычайными добродетелями ее героев. В ней силен элемент руссоистической идеализации жизни первобытных пастухов и — в тесной связи
с этим—вообще романтической идеализации древних народов. Самый
склад поэмы — лирическая ритмическая проза, напоминающая и Геснера и
даже Оссиана, имеет специфический сентиментально-романтический харак­
тер. Сам Фонвизин в своих мемуарах не без гордости писал, что повесть об
Иосифе «послужила мне самому к извлечению слез у людей чувствитель­
ных. Ибо я знаю многих, кои, читая Иосифа, мною переведенного, проли­
вали слезы».
Перевод «Иосифа» был выполнен Фонвизиным более совершенно, чем
его переводы 1761—1763 гг. На этой новой работе Фонвизина сильно
сказалось влияние Елагина. Елагин был пропагандистом «славенщины» в
русской речи, торжественно-лирической окраски и ритмической организа­
ции прозы. Таким именно языком, притом весьма звучным и ясным при
всей орнаментальности и славянизации, переведен «Иосиф». Стиль этого
перевода близок также к величественному стилю «Нумы Помпилия» Херас­
кова и, в свою очередь, без сомнения, повлиял на сентиментально-патети­
ческий язык поздних романов Хераскова, например, «Кадма и Гармонии».
Живя в Петербурге, Фонвизин встречался с Сумароковым, бывал
усердно в «свете», но, пожалуй, больше всего увлекался общением с вольно­
думцами, которых немало появилось в обществе в это время и которые
открыто проповедывали свои взгляды, пользуясь относительной свободой
мнений первых лет царствования Екатерины II. В это именно время
(1763—1766) Фонвизин испытал на себе наиболее значительное влияние
философских идей Просвещения, шедших из Франции. К восприятию их
он был вполне подготовлен в Московском университете и в кружке Хера­
скова, в те годы разделявшего деистические взгляды умеренных просвети­
телей. В своих мемуарах Фонвизин писал: «В то же самое время вступил я
в тесную дружбу с одним князем, молодым писателем [Ф. А. Козлов­
ским], и вошел в общество, о коем я доныне без ужаса вспомнить не могу.
Ибо лучшее препровождение времени состояло в богохулии и кощунстве.
В первом не принимал я никакого участия и содрогался, слыша ругатель­
ство безбожников; а в кощунстве играл я и сам не последнюю роль, ибо
всего легче шутить над святыней и обращать в смех то, что должно быть
почтено».
Это было написано в конце жизни Фонвизина, когда он под влиянием
тяжкой болезни впал в истерическую религиозность. Поэтому Фонвизин


156

1760—1770-е ГОДЫ

излагает события не совсем точно. Козловский, поэт, ученик Сумарокова и
приятель Хераскова, был близок со всем кругом, воспитавшим Фонвизина.
Сам Фонвизин не только острил, но весьма серьезно сомневался в бытии
бога. Далее Фонвизин старается доказать, что он отказался от философ­
ского вольномыслия уже в 1766 г. Действительно, в это время он сделал
попытку пересмотреть свое отношение к вопросам религии и отказаться от
«крайностей» материализма и атеизма. Однако он не вернулся к церковно­
сти, остановившись, повидимому, на философском деизме, удовлетворявшем
большинство передовых людей XVIII в. России, как он удовлетворял и на
Западе таких мыслителей, как Монтескье, а позднее даже Мабли. В 1766 г.
Фонвизин в чрезвычайно остроумном письме к сестре весело и совершенно
неприкрыто издевался над церковными обрядами, над всяческой церковной
мистикой, и все это по поводу наступавшей пасхи.
В «Бригадире», написанном тоже в 1766 г., в роли Советника Фонви­
зин дал злую и очень смелую по тем временам сатиру на церковность. Антицерковный характер имеет и сатира на «кутейников» в «Недоросле»
(роль Кутейкина), еще в 1780—1783 гг. Первый же набросок «Недоросля»,
относящийся, примерно, к 1763—1764 гг., густо насыщен сатирой не толь­
ко на старозаветную церковную обрядность, но и вообще на религиозность,
'для Фонвизина этого времени неразрывно связанную с дикостью, невеже­
ством отсталых провинциальных помещиков. Для современников Фонвизин
остался безбожником навсегда. Дворянский сатирик Д. П. Горчаков неодо­
брительно писал о том, что Фонвизин шутил «священным писанием»,
очевидно, имея в виду именно «Бригадира» и «Недоросля». Да и сам
Фонвизин напечатал в 1769 г. свое антирелигиозное стихотворение «Посла­
ние к слугам». Однако в том же «Бригадире» есть и ноты борьбы против
активного материализма. Взгляды французских материалистов на взаимо­
отношения детей и родителей, мысль о том, что дети ничем не обязаны
родителям и что родители не должны иметь власти над детьми, Фонвизин
заставил идиотским образом излагать своего Иванушку. Между тем эта
мысль не прошла мимо русских вольнодумцев. Излагая эту мысль в Комис­
сии 1767—1768 гг., Я. П. Козельский требовал соответственного изменения
законодательства. Эту же мысль страстно защищал Федор Козельский в
стихотворении «Размышление о любви отечества». Ее же отстаивал Ради­
щев в «Путешествии из Петербурга в Москву», в главе «Крестцы». А все
же Фонвизин и в 1760-х, и в 1770-х годах, и даже позднее сам оставался
вольнодумцем.
Тем менее мог и хотел Фонвизин отказаться от своего политическо­
го вольномыслия. Политические взгляды и искания Фонвизина в 1760-е
годы, несомненно, шли по линии разработки передового мировоззрения его
времени. В 1766 г. был напечатан его перевод книги «Торгующее дворян­
ство, противуположенное дворянству военному, или два рассуждения о том,
служит ли то к благополучию государства, чтобы дворянство вступало в
купечество. С прибавлением особливого о том же рассуждения г. Юстия».
История этой книги такова. В 1754 г. маркиз де Лассе выступил в париж­
ском журнале со статьей, в которой, признавая торговлю делом необходи­
мым, а купечество — классом весьма важным, протестовал в то же время
против разрешения дворянам торговать. Его взгляды совпадали со взгля­
дами Монтескье, изложенными в «О духе законов». В 1756 г. аббат Куайе
выпустил книгу о торгующем дворянстве, направленную против статьи
де Лассе; он доказывал пользу для государства и для самого дворянства
от вовлечения дворян в капиталистические операции. В том же году по-


ФОНВИЗИН

157

явился ответ аббату Куайе, анонимная книжка «Военное дворяство, или
французский патриот». Затем немецкий юрист и государствовед Юсти,
весьма популярный в России в 1760-х— 1770-х годах, перевел статью де
Лассе и книжку Куайе на немецкий язык и прибавил к ним свои замечания,
в которых поддерживал точку зрения Куайе. Книгу Юсти и начал перево­
дить Фонвизин, но издал только первую часть ее, трактат Куайе и предис­
ловие Юсти. Почему издание не завершилось и был ли выполнен перевод
второй части книги, неизвестно. Остается неясной и позиция самого Фонви­
зина в данном споре, поскольку он ограничивался ролью переводчика и со­
бирался представить читателю обе точки зрения. Во всяком случае, перевод
«Торгующего дворянства» показывает, что Фонвизина интересовали уже г
середине 1760-х годов конкретные вопросы социально-политической жизни.
Книга же Куайе не могла не привлечь его внимания и не вызвать его сочув­
ствия резкой критикой дворянства, его нравов, понятий, жизни,— крити­
кой, вполне относившейся и к русскому «сословию благородных». Книга
эта — гимн буржуазии, прославление грядущего капитализма. Куайе хочет,
чтобы буржуазия ликвидировала дворянские предрассудки; дворянство по­
теряло силу, оно нищает. К временам феодальной власти дворянства Куайе
относится отрицательно.
Около 1763—1766 гг. началось оригинальное творчество Фонвизина,
одновременно и в области поэзии и в области драматургии. В дошедших до
нас произведениях этой поры явственно видны идеологические установки
вольномыслия молодого Фонвизина.
Фонвизин писал стихи только в молодости. Но он написал их больше,
чем до нас дошло. А дошло до нас полностью всего два стихотворения и
еще два в отрывках («Послание к Ямщикову» и сатира «К уму моему»),
если не считать незначительной эпиграммы и приписываемого Фонвизину
отрывка послания к Княжнину. Но и эти два полностью сохранившихся и
напечатанных при жизни Фонвизина стихотворения дают ясное представ­
ление о его поэтическом творчестве. Фонвизин-поэт был исключительно са­
тириком, и сатира его имела достаточно острое направление. Его стихотво­
рения ходили по рукам и имели успех; их хорошо знали в обеих столицах.
Первое из дошедших до нас стихотворений Фонвизина — это баснясатира «Лисица-казнодей» (казнодей значит проповедник). Это ядовитое
и остроумное разоблачение официальных похвал монархам в торжественных
речах, одах и т. п. С необычайной смелостью Фонвизин нападает здесь на
русских деспотов. В басне рассказывается следующее: царь-лев умер. Лиси­
ца-казнодей произносит на его похоронах панегирик его добродетелям и
прекрасному его правлению. Это — злая пародия на настоящие панегирики
царям. Далее идет убийственная характеристика тиранической деятельности
Царя.
«О, лесть подлейшая»,— шепнул Собаке Крот,
Я знал Льва коротко: он был пресущий скот,
И зол, и бестолков, и силой вышней власти
Он только насыщал свои тирански страсти...»

Так как эта басня написана около 1762—1763 гг., т. е. вскоре после
смерти императрицы Елисаветы Петровны, то вполне возможно, что она
имеет конкретного адресата. Если это так, ее сатирическая сила еще увели­
чивается. Во всяком случае, Фонвизин выступает в своей басне как нена­
вистник российской деспотии, российских политических порядков вообще и в
то же время как ненавистник духовенства, елейно прославлявшего все то, что
возмущало Фонвизина. Следует отметить, что Фонвизин почти до конца


158

1760-1770-е ГОДЫ

своей жизни не изменил взглядам, выраженным в «Лисице-казнодее»;
в 1787 г. он сам отдал басню для напечатания в журнале учеников благо­
родного пансиона при Московском университете «Распускающийся цветок».
«Лисица-казнодей» — стихотворение, по своему стилю близкое к сумароковской манере; Фонвизин, подобно Сумарокову, пишет совершенно свободным
разговорным языком, не боится резкости выражений, называет вещи свои­
ми именами. Но есть и отличия от сумароковских басен. Во-первых, Фонви­
зин сохраняет александрийский стих, замененный уже у Сумарокова разно­
стопным ямбом; во-вторых, он почти не дает речи от лица автора, тогда как
у Сумарокова автор, длинно разговаривающий с читателем, выступает в
баснях на первый план. Фонвизин и в своей басне — драматург. Он дает
диалог, заполняющий почти всю басню. Наконец, басня Фонвизина почти
совсем или даже совсем лишена сюжета и поэтому приближается к сатире.
Эта особенность останется свойственной в дальнейшем почти всем прозаиче­
ским произведениям Фонвизина.
Все указанные черты своеобразия построения «Лисицы-казнодея» со­
хранены и во втором его стихотворении, диалоге-сатире, без всякого основа­
ния названном «Посланием к слугам моим Шумилову, Ваньке и ПетруЬке»;
никакого послания здесь нет, а есть передача беседы автора с тремя слугами.
Блестящее остроумие Фонвизина, проявившееся в «Лисице-казнодее», а
потом расцветшее в его комедиях и в его сатирической прозе, свойственное
Фонвизину владение меткими формулами и всеми богатствами живой рус­
ской речи торжествуют в «Послании» подлинную победу. Белинский сказал
что оно «переживет все толстые поэмы того времени».
В «Послании к слугам» Фонвизин выступает против основ церковного
учения и против всяческих защитников религии, говоривших о божествен­
ной цели мироустройства; Фонвизин заявляет, что он не знает, на что
создан свет, и что создан он,— во всяком случае, в части человеческого
общества,— отвратительно, а вовсе не так мудро, как уверяли защитники
религии и церкви.
Вот как рассуждает в фонвизинском послании кучер Ванька, с которым,
очевидно, солидарен автор:
Попы стараются обманывать народ.
Слуги — дворецкого, дворецкие — господ.
Друг друга господа, а знатные бояря
Нередко обмануть хотят и государя;
И всякий, чтоб набить потуже свой карман.
За благо рассудил приняться за обман.
До денег лакомы посадские дворяне,
Судьи, подьячие, солдаты и крестьяне.
Смиренны пастыри душ наших и сердец
Изволят собирать оброк с своих овец.
Овечки женятся, плодятся, умирают,
А пастыри притом карманы набивают,
За деньги чистые прощают всякий грех,
За деньги множество в раю сулят утех.
Но если говорить на свете правду можно,
То мнение мое скажу я вам не ложно:
За деньги самого всевышнего творца
Готовы обмануть и пастырь, и овца.
Что дурен здешний свет, то всякий понимает.
Да для чего он есть, того никто не знает.

«Послание к слугам» было написано около 1765—1766 гг. (напечатано
впервые в 1769 г. и затем много раз переиздавалось). Еще раньше, около
1764 г., Фонвизин, как указано выше, начал писать комедию «Недоросль»,


ФОНВИЗИН

159»

но не окончил ее. Это была пьеса о провинциальных дворянах, совершенно
диких и невежественных, но весьма усердных по части церковных обрядов.
Они очень плохо воспитывают своего сына Иванушку, вырастающего него­
дяем. Им противопоставлен культурный дворянин, давший образцовое
образование своему сыну. Комедия должна была получиться довольно
живая и забавная; язык ее — острый и реальный фонвизинский язык; но
идейная глубина ее далеко отстоит от будущей знаменитой пьесы
Фонвизина, носящей то же название.
В 1766 г. был написан «Бригадир». Фонвизин, обладавший, кроме ли­
тературного, еще и дарованием чтеца-актера, читал комедию при дворе и в
гостиных знатных вельмож. Комедия имела большой успех. Никита Ива­
нович Панин уловил в ней нотки, показавшие ему, что молодой автор ее —
человек близких ему взглядов. Он познакомился с Фонвизиным, обласкал
его, и «сердце мое с сей минуты к нему привержено стало»,— вспоминал
впоследствии Фонвизин.
Действительно в «Бригадире» уже довольно явственно заметно стрем­
ление молодого автора критиковать если не основы, то типические проявле­
ния всего строя жизни помещичьего класса, той «низовой массы» его,
наиболее некультурной, отсталой и реакционной, которая поддерживала
крепостническую политику самодержавия. Именно дикость нравов, тупо­
умие, развращенность, политическое неразумие дворянства были объектом
остроумного изображения и разоблачения в «Бригадире». При этом Фонви­
зин видит опасность увлечения дворянства всем западным, наносной внеш­
ней «европеизации» быта,— и он нападает на галломанию, на презрение
молодых дворян к здоровым началам отечественной культуры, к родному
языку. Комедия Фонвизина проповедует идею национальной самобытности
культуры и идею гражданского самосознания и подлинного просвещения.
Само собой разумеется, что просветительская установка комедии была в
то же время установкой политической; она требовала изменения форм жиз­
ни во имя идеала гражданственности и высокой моральной культуры. В то
же время Фонвизин опирается в «Бригадире» на определенную социаль­
ную программу, пусть не развернутую, но достаточно ощутимую. Он про­
тив пролезания к власти подьячих, бюрократов. Советник — наиболее тем­
ная фигура во всей галлерее отрицательных образов комедии. Он не дворя­
нин, с точки зрения Фонвизина. С другой стороны, сам Бригадир — бра­
вый воин — не лишен симпатичных автору черт; он наделен умом, он
подкупает своеобразным прямодушием. В отношении к Бригадиру Фонви­
зин применяет критику, отчасти дружескую; в отношении к Советнику он
беспощаден, и это потому, конечно, что Бригадир — офицер: он делает,
хоть и плохо, но настоящее дело, а Советник — бюрократ, взяточник, враг
государственного блага, с точки зрения Фонвизина.

2
В 1769 году Фонвизин окончательно разошелся с окружением Елаги­
на, да и с ним самим, и охладел к своей работе в придворном ведомстве.
Его политические интересы и мысли влекли его в штаб дворянского либе­
рализма, группировавшийся вокруг Н. И. Панина. Он перешел на службу
в иностранную коллегию, руководимую Паниным, и быстро выдвинулся
здесь. Вскоре он стал главным помощником своего начальника, занял от­
ветственный пост секретаря коллегии (нечто вроде товарища министра
иностранных дел), а затем и другом Панина. В годы напряженной работы
в коллегии, поглощавшей целиком и время и силы Фонвизина, созрело


160

1760-1770-е ГОДЫ

окончательно его политическое мировоззрение. Он стал одним из руководя­
щих деятелей либеральной оппозиции 1770-х годов, причем в этой среде
он занимал наиболее решительную позицию, видимо, отличавшуюся и от
взглядов самого Панина; Фонвизин стремился к преодолению дворянских,
помещичьих традиций, тяготевших над Паниным и его окружением; он
двигался от этих традиций в сторону буржуазного демократизма и радика­
лизма, хотя и он не смог порвать с дворянскими привычками мысли. Впро­
чем, перед лицом общего врага, крепостнической реакции и самодержавия,
Фонвизин и Панин были союзниками, и их ближайшие стремления во мно­
гом совпадали.
Фонвизин сблизился и с друзьями Панина и с его братом, генералом
Петром Ивановичем.' Никита Панин очень дорожил Фонвизиным и как
талантливым писателем, помогавшим оппозиции своим сатирическим пером,
и как энергичным и усердным помощником в дипломатической работе.
Получив от правительства в 1773 г. большие поместья, Панин подарил
Фонвизину имение с тысячью с лишним душ. В среде русских дипломатов
Фонвизин также пользовался значительным влиянием; к его помощи и
поддержке они прибегали нередко в затруднительных случаях.
Именно в 1770-е годы дворянский либерализм вступает в активную
борьбу с правительством, все более отчетливо становившимся на путь реак­
ции, особенно после Пугачевского восстания и перехода власти в руки
Потемкина. И Фонвизин все более резко выступает против правительствен­
ной политики. Он все еще не может порвать с представлением о том, что
наследственному дворянству, по его мнению долженствующему быть носи­
телем культуры, чести, государственного разума, следует «возглавлять на­
цию», руководить страной. Но сравнение его идеала с реальным обликом
помещичьего класса, дикого, жадного, жестокого и эгоистического, толкало
Фонвизина к отрицанию тех форм помещичьего господства, которые он
наблюдал вокруг себя. И он протестовал, как против рабства крестьян,
так и против бесправия вообще, насаждавшегося полицейской системой
самодержавия. Между тем Фонвизин остро ощущал глубокие сдвиги в
общественном бытии и в общественном сознании. Буржуазная революция
нависла над Европой. В России крестьянское восстание наполнило ужасом
помещичье общество. Утопия, имевшая феодальную оболочку, была для
Фонвизина спасительным миражем. Он хотел ее противопоставить напору
враждебных сил, и сам не замечал того, что его утопия строилась не столь­
ко на основе знания фактов прошлого (это прошлое вовсе и не было похо­
дке на мечту Фонвизина), сколько на основе идей будущего, идей, властно
требовавших права на осуществление, идей просветительских, новых, пере­
довых. Это выразилось и в том, что в публицистике Фонвизина, как и в
его художественном творчестве, понятие о дворянине все более теряло
узкосословный и даже узкоклассовый характер, превращаясь в понятие
лучших людей отечества. Отсюда оставался один шаг до признания дво­
рянских привилегий недействительными. Фонвизин не сделал этого шага,
но он подготовил его. Он попытался создать компромисс между поме­
щичьими правами и «естественным правом» просветителей, готовивших
французскую революцию. Компромисс не мог удаться. Надо было или от­
казаться от идеи народного блага, или же понять ее так, по крайней мере,
как ее поняли декабристы. Фонвизин не мог сделать ни того, ни другого.
Подобно Сумарокову, подобно большинству передовых политических
мыслителей его времени, Фонвизин опирается в своих взглядах на учения
французских просветителей. В основе его концепции идеального государства
лежат взгляды Монтескье. Но если Монтескье, рисуя различные типы госу-


Д. И. Фонвизин.
Портрет маслом работы Ж. Ф. Карафа


ФОНВИЗИН

16]

дарственного устройства, готов предпочесть буржуазную демократию, с ее
движущим принципом — добродетелью, аристократической ограниченной
монархии, движущая пружина которой, по Монтескье, честь,— Фонвизин
пытается примирить оба принципа. Он считает, что возможен, и в частно­
сти для России возможен, средний тип государства — ограниченная тверды­
ми законами монархия, допускающая развитие буржуазной демократии и в
то же время сохраняющая преобладание дворянства; при этом он считает,
что в таком идеальном, по его мнению, государстве принципом действий
человека и гражданина должны быть и добродетель и честь, т. е. он стре­
мится к утопии, объединяющей признаки гражданской свободы с привиле­
гиями, долженствующими быть гарантией от деспотических поползновений
центральной власти.
Без сомнения, Фонвизин не пошел далее парламентских чаяний умерен­
ных просветителей ; революционно-демократическое мировоззрение Руссо
или Мабли в своих конечных выводах ему чуждо. Но он взял кое-что и от
Руссо.
Близка Фонвизину эклектическая система Юсти. Эта система изложена
в книге Юсти «Существенное изображение естества народных обществ и
всякого рода законов», в русском переводе Авр. Волкова вышедшей в свет
в 1770 г. Юсти во многом следует за Монтескье, но в некоторых существен­
ных пунктах вступает с ним в спор. Он старается при этом примирить
Монтескье с Руссо. Совсем по Руссо (по «Общественному договору») Юсти
говорит, что источником всякой власти является только народ. По Руссо
он доказывает, что люди не могут сами «подвергнуть себя строжайшему
правлению», т. е. угнетению. «Люди были бы наибезумнейшие, когда бы
добровольно и с намерением променяли неоцененное свое благо, то есть
вольность, на рабство». Его тезис таков: «Люди не могли никогда иметь
воли покориться необузданной власти другого»; это — тезис Руссо.
«Каждый правитель и правительство, принуждающие подданных
своих по одному своему своенравному хотению, делают таким образом
истинное мучительство, ибо присвояют себе власть, им никогда не вверяе­
мую, и прямо идущую против воли и намерения, сопрягающих людей в гра­
жданских учреждениях».
Из этих положений Руссо сделал последовательный вывод: он доказал
этим право народа на революцию. И вот тут-то Юсти и отступил от Руссо,
отказался от его вывода. Этот пункт чрезвычайно важен,— и он явно соот­
ветствует позиции Фонвизина. Юсти пишет:
«Когда же, наконец, народ находится в крайнем страхе порабощения от
наружных неприятелей, коим противиться невозможно, или от ху^ых по­
ступков правительства, то в таком случае естественным образом основатель­
ная власть народа возобновляется. Ибо когда народ увидит, что средство и
образ, для употребления соединенных оного сил предустановленные, намере­
нию нимало не способствуют, и государство уже к падению наклоняется, то
в таком случае будет несогласно с пользою общества, ежели оно в медлен­
ности и малодушии станет ожидать своей погибели, но вместо того должен­
ствует народ сам рассмотреть тогда собственные свои надобности и делать
полезные заключения. Всякая власть от другого учреждения по естеству
вещи тогда престает, и возвращается к своему началу, как скоро явно ока­
жется, что сия установленная власть намерению своему нимало поспеше­
ствовать не может, или не поспешествует...
Между тем можно весьма погрешить, когда кто из сего заключить похочет, что основательная власть народа вознесена над деятельною верховною
11 История русской литературы, том IV

•


162

1760-1770-е ГОДЫ

властию, и потому право имеет присвоить себе в довольно важных слу­
чаях судительное познание и верх над последнею. Такое погрешительное
учинили англичане заключение из основательный сея власти и величества
народа, как они в прежнем веке короля своего Карла I пред суд позвали,
осудили и действительно казнили; однако тем незагла димое пятно в исто­
рии сделали. Погрешность наиглавнейше состоит в том, когда себе вообра­
зим, что народ по силе основательный своея Власти деятельную власть за­
конным или повелительным образом кому-нибудь поручает так, как госпо­
дин своему подданному что-нибудь исполнить приказывает».
Именно таким компромиссом объясняется и политическая позиция Фон­
визина. Он не хочет революции, боится народного восстания, считает нуж­
ным сделать все, чтобы предотвратить его. Но в то же время он считает,
что «худые поступки правительства» лишают его права на поддержку и что
необходимо вмешательство подданных в дела государства. Отсюда — заго­
ворщический характер их действий, не переходящий в революционный.
Юсти — лютый враг тирании; он требует ограничения монархии. Он
старается доказать монархам, что «честь и чин государя не происходят от
неограниченный власти». Он требует, чтобы гарантией свободы в монархии
(т. е. ограниченной монархии) были выборные от народа «поверенные».
Говоря о формах государственного правления, Юсти вступает в поле­
мику с Монтескье, установившим три такие формы: деспотию, монархию и
республику. Юсти утверждает, что деспотйи как особой формы государства
не существует, так как деспотия — не государство, а преступление. «Вообще
насильственное начальство [так переведено здесь слово — деспотия] невоз­
можно признавать особливым правления образом, оно ничто иное есть, как
злоупотребление власти единоначалия [т. е. монархии], или такое единона­
чалие, которое не имеет предметом намерения государства и, следовательно,
мучительски правительствует... Злоупотребление же не есть и быть не мо­
жет особым родом правления».
В сущности так же смотрел на дело Фонвизин, если он озаглавил так
называемое «Завещание Панина», сочинение о пагубности именно деспотии
в России, так: «Рассуждение о истребившейся в России совсем всякой фор­
ме государственного правления и от того о зыблемом состоянии как импе­
рии, так и самих государей».
Далее Юсти возражает Монтескье, считавшему, что наследственное
дворянство есть неотъемлемый атрибут монархии и что оно гарантирует
ее от перерождения в деспотию.
«Исключая одну Турцию, все деспотические государства имеют наслед­
ственное и знатное благородство, как-то: Япония, Индия, Сиам, Цейлон и
прочие. Но нигде благородство деспотству препятствовать не могло. Что
ему делать, когда оно утеснено, и когда правитель всю возможную власть
себе присвоил? Сыскивается всегда довольно таких людей, которые для ко­
рысти своей бывают орудиями к порабощению других».
Очевидно, что такое же положение было и в России. Фонвизин (и Па­
нин) признавал,— например в «Завещании Панина»,— что «благородство»
в России утеснено деспотией, что оно само по себе оказалось бессильным
предотвратить насилие деспотии. Следовательно, и в этом существенном
пункте Фонвизин согласен с Юсти.
Юсти ненавидит деспотию не менее Монтескье. При этом его яркие и
гневные тирады против деспотии очень близки и по содержанию, и по тону,
и по стилистической манере к фонвизинским. Характерно, что и Юсти и
Фонвизин особо выделяют и подчеркивают вопрос о фаворитизме, о недо-


ФОНВИЗИН

163

стойных любимцах деспота, роль которых им представляется исключительно
пагубной.
В то же время Фонвизин очень многими мыслями обязан и Монтескье.
В центре его политической концепции,— как и у Монтескье, и у Юсти,—
стоит ненависть к деспотии, к неограниченному «беззаконному» само держа*
вию. Деспотия для Фонвизина — это правительство Екатерины II, прави­
тельство Потемкина. «Царь, коего самовластие ничем не ограничено»,—
первый враг Фонвизина. Конституция, «фундаментальные законы» (по
Монтескье) — первое его требование. Неприкосновенность «фундаменталь­
ных законов», ограничивающих деспотию, должна гарантироваться свободой
граждан, и, прежде всего,— свободой дворянства. Само по себе дворянство
должно руководиться не узко классовым эгоизмом, а честью и доброде­
телью, должно быть культурным, идеальным сословием лучших граждан
страны, по образцу Правдина и Стародума.
«Фундаментальные законы», ограничивающие монархию, должны, с дру­
гой стороны, определять границы власти дворян над крестьянами, и гаран­
тией неприкосновенности крестьянских прав является монарх, правитель­
ство. Такова утопия Фонвизина: в стране нет рабов, нет и деспота; люди не
принадлежат людям, а все являются слугами государства; крестьяне кормят
все государство и в том числе дворян; дело дворян руководить крестьянами
и всей страной. Власть царя и свобода дворянства уравновешиваются. Это
была попытка применить государственное учение просветителей к крепо­
стнической стране, попытка безнадежная. Но крушение этой попытки вы­
явило в ней то, что было в ней существенного —борьбу с рабством,
борьбу с деспотией. Пусть это была война во имя мечты. Мечта рас­
сеялась, война с самодержавием, с рабовладением осталась.
Конкретная, практическая социальная программа Фонвизина явствует
из его записки «Краткое изъяснение о вольности французского дворянства
и о пользе третьего чина». Первая часть этой записки представляет пере­
вод, а вторая — почти целиком оригинальное сочинение Фонвизина. Запис­
ка не была напечатана в XVIII в., да и не предназначалась, вероятно, для
печати. Анонимный текст ее сохранился в архиве Воронцовых среди бумаг
Н. И. Панина. Авторство Фонвизина бесспорно устанавливается на осно­
вании недвусмысленного указания П. А. Вяземского, человека и исследова­
теля весьма осведомленного, и ясных языковых признаков (напечатана за­
писка анонимно в «Архиве кн. Воронцова», т. XXVI, 1882; потом не
переиздавалась). Первая часть записки — панегирик французскому дворян­
ству, его усердной службе отечеству, его свободе,— панегирик, сам по себе
мало содержательный. Для Фонвизина он мог представлять интерес как
противопоставление свободы, гордости, чести французских дворян низкопо­
клонству и угнетению русских.
Вторая часть записки названа «Рассуждение о третьем чине». Здесь
дана апология буржуазии. Правда, автор считает, что глава государства —
дворянство; о третьем чине он говорит двойственно: «он — душа общества;
он политическому корпусу есть то, что желудок человеческому».
Уделяя третьему сословию подчиненное место, ниже дворянства, автор
все же всячески прославляет его.
«Народ земледельчеством своим производит плоды, различных сортов
товары, первые материи богатства. Но третий чин, составляя одно с наро­
дом, от коего происходит сам и который оного привлекает, старается о ма­
нуфактурах, устанавливает промены вещей, оценивает товары, учреждает
И*


164

1760—1770-е ГОДЫ

оных расходы. Словом, он делает комерции и производит счастие благо­
родных».
«Есть некоторые из благородных, кои успели в науках, имевших от них
покровительство; но третий сей чин есть убежище наук и освященное место
человеческого познания. Нет такого рода заслуг и добродетели, которых бы
не производил третий чин. Кольберт, Вобан, Розе, Корнейль, Расин, Мольер
были все от третьего чина. Он произвел великих ораторов, великих стихо­
творцев и великих министров. Медики, хирургики, физики, натуралисты,
живописцы, рещики, гравировальщики, золотарики, словом, все художники
во всех родах имеют свое происхождение от третьего чина. Во внутренно­
сти оного произошли те славные банкиры, те великие купцы, кои повеле­
вают торгом во всем свете и кои бывают помощию великих государств.
Благородные имеют без сомнения похвальные качества, но иногда не до­
стает им случая производить оные в действо. Напротив того, третий чин
упражняется ежедневно в благоразумии, честности, изобильном вспомоще­
ствовании, точности, постоянстве, терпении и правосудии».
«Всякая держава, в коей не находится третьего чина, есть несовершен­
на, сколь бы она ни сильна была: сие весьма ясно видеть можно... Третий
чин есть училище великих людей, в нем воспитываются добрые подданные
во всех родах, коих государь находит при случае со всеми их способно­
стями».
Далее Фонвизин переходит к положению в России. Он считает необхо­
димым и нетрудным делом создание третьего сословия и в России. Источни­
ком его должен быть народ, крестьянство. «Надлежит только продавать
освобождение всем знатным купцам и славным художникам» из крепостных.
Надо создать цеха, и «каждый цех должен купить освобождение всем своим
членам». Фонвизин считает необходимым допустить детей крепостных в
учебные заведения и, в частности, в университет (вспомним это же требо­
вание Ломоносова).
’ «Равным образом все те, кои, упражняясь с успехом в науках, обучатся
в университете вышним наукам, как то юриспруденции, философии, мате­
матике, медицине, хирургии, аптекарству и протчим полезным знаниям,
должны иметь освобождение, по атестатам, кои они получать будут. Когда
всякой в состоянии будет упражняться в том, к чему имеет’ дарование, со­
ставят все нечувствительно корпус третьего чина с протчими освобожденны­
ми, о коих выше упомянуто. Равным образом должно быть сему и в рассу­
ждении художеств. Все те, кои в оных успеют, должны иметь освобождение.
Что может возбудить более к добрым делам, как надежда почти уже из­
вестная получить вольность свою и найтить свое счастие?»
Фонвизин требует далее мероприятий для улучшения методов земле­
делия и развития вольнонаемного труда. Он заключает: «Словом, в России
надлежит быть: 1) дворянству совсем вольному, 2) третьему чину совер­
шенно освобожденному и 3) народу, упражняющемуся в земледельстве, хотя
не совсем свободному, но по крайней мере имеющему надежду быть воль­
ным, когда будут они такими земледельцами или такими художниками (т. е.
ремесленниками), чтоб со временем могли привести в совершенство деревни
или манифактуры господ своих».
Следовательно, Фонвизин требует ограничения крепостничества, предо­
ставления права освобождения от него как по образованию, так и по купе­
ческой и ремесленной деятельности; он считает необходимым предоставить
крестьянству широкие права на получение высшего образования (оно было
закрыто в XVIII в. для крестьян законом) и на занятие любой деятельно-


ФОНВИЗИН

165

стью. Фонвизин придает огромное значение росту и свободе буржуазии,
мелкой буржуазии и интеллигенции, вышедшей из народа (в сумме это и
есть «третий чин»), хотя над всем возносит дворянство.
Вся эта программа имеет буржуазно-освободительный характер. Фон'
визин хочет избегнуть революции постепенной социальной реформой; но
самый характер реформы, предлагаемой им, направлен на реорганизацию
социальной системы в том ее виде, который существовал в России.
В начале 1780-х годов политическая борьба правительства крепостников
против дворянских либералов подходила к концу; Потемкин расправлялся
круто и решительно с крамолой внутри помещичьего класса. В это именно
время и литературно-общественная борьба Фонвизина с реакцией достигла
своей высшей точки. В 1782 г. Н. И. Панин был лишен возможности дей­
ствовать: он был уволен в отставку. Его разбил паралич, и в следующем
году он умер. Перед его смертью Фонвизин написал один из самых ярких
документов русской публицистики XVIII столетия,— политическое заве­
щание Панина, как бы манифест всей его политической группы, содержа­
щий суровый обвинительный акт против самодержавия Екатерины и По­
темкина. Завещание это называлось так: «Рассуждение о истребившейся в
России совсем всякой форме государственного правления и от того о
зыблемом состоянии как империи, так и самих государей». Рассуждение
предназначалось для будущего императора Павла Петровича, воспитанника
Панина; оно должно было быть вручено ему лишь после вступления его
на престол и быть руководством для него при проведении им реформ,
предполагавшихся необходимыми.
Завещание Панина было целиком написано Фонвизиным, лишь «по
мыслям» его друга и начальника, мыслям, без сомнения, разделявшимся
Фонвизиным, хотя быть может и не исчерпывавшим основных положений
его политического мировоззрения.
Завещание Панина написано вовсе не тем разговорным, домашним язы­
ком, который обработан с таким блестящим искусством, например, в пись­
мах Фонвизина. В согласии с ответственным политическим заданием этого
произведения, оно написано высоким языком, патетическим стилем, но в то
же время оно чуждо школьной риторики елагинского стиля, повлиявшего на
фонвизинский перевод «Иосифа» и в полной мере использованного Фонви­
зиным в его «Слове на выздоровление Павла Петровича» (1771). Язык
«Завещания Панина» — ясный и в основном чистый русский язык. Стиль
завещания — это совершенно новый ораторский стиль, страстный, исполь­
зующий контрасты, периоды, остроумные и блестящие формулы и сентен­
ции, стиль парламентского красноречия. Зарождался этот стиль когда-то у
Феофана Прокоповича; затем он разрабатывался ораторами Комиссии
1767—1768 гг. Но только Фонвизин придал ему подлинное совершенство,
сблизив его с принципами красноречия французских публицистов-просвети­
телей. В сущности стиль «Завещания Панина» приближается к будущей
манере ораторов французского Национального собрания и журналистов
1789—1793 гг.
«Завещание Панина» — это и памфлет и программа одновременно.
Прежде всего Панин и Фонвизин требуют ограничения самодержавия
твердыми законами, обязательными для самого монарха и гарантирован­
ными гражданскими правами.
«Без непременных государственных законов не прочно ни состояние го­
сударствами состояние государя... Где же произвол одного есть закон вер­
ховный, там прочная связь и существовать не может, тамо есть государство, но
нет отечества, есть подданные, но нет граждан. Тут подданные порабощены


166

1760-1770-е ГОДЫ

государю, а государь обыкновенно своему недостойному любимцу...» «Тут
алчное корыстолюбие довершает общее развращение; головы занимаются
одним промышлением средств к обогащению. Кто может — грабит, кто не
может — крадет».
_
С величайшим негодованием обрушиваются Фонвизин и Панин на
фаворитизм,— высшее, по их мнению, выражение разгула самодержавной
власти, гнуснейшее порождение деспотии. Все зло самодержавного произво­
ла воплотилось для них в облике некоронованного тирана Потемкина.
О нем именно в «Завещании» сказаны беспощадные слова:
«Но если провидение в лютейшем своем гневе к человеческому роду
попускает душою государя овладеть чудовищу, который все свое любочастие
полагает в том, чтоб государство неминуемо было жертвой насильств и
игралищем прихотей его; если все уродливые движения души влекут его
первенствовать только богатством, титлом и силою вредить; если взор его,
осанка, речь ничего другого не знаменуют, как: боготворите меня, я могу
вас погубить; если беспредельная его власть над душою государя препро­
вождается в его душе бесчисленными пороками; если он горд, нагл, коварен,
алчен к обогащению, сластолюбец, бесстыдник, ленивец,— тогда нравствен
ная язва становится всеобщею, все сии пороки разливаются и заражают
двор, город и наконец государство».
Панин и Фонвизин подвергают жестокой критике государственный
строй царской и помещичьей России, отсталой крестьянской страны. Они
выступают против полицейского гнета, подавляющего общественную ини­
циативу; они протестуют против бесправия и угнетения.
Положение России под властью неограниченного самодержавия Фон­
визин рисует так:
ч
«Теперь представим себе государство, объемлющее пространство, како­
вого ни одно на всем известном земном шаре не объемлет, и которого по
мере его обширности нет в свете малолюднее; государство, раздробленное
слишком на тридцать больших областей и состоящее, можно сказать, из
двух только городов, из коих в одном живут люди большею частию по нуж­
де [т. е. в Петербурге], в другом большею частию по прихоти [т. е. в Мос­
кве]... государство, которое силою и славою своею обращает на себя внима­
ние целого света и которое мужик, одним человеческим видом от скота
отличающийся и никем не предводимый, может привести, так сказать, в, не­
сколько часов на самый край конечного разрушения и гибели [здесь имеет­
ся в виду восстание Пугачева]; государство, дающее чужим землям царей
и которого собственный престол зависит от сотворения кабаков для зверской
толпы буян, охраняющих безопасность царския особы; государство, где есть
все политические людей состояния, но где ни которое не имеет никаких пре­
имуществ, и одно от другого пустым только именем различается; ...государ­
ство, где люди составляют собственность людей, где человек одного состоя­
ния имеет право быть вместе истцом и судьею над человеком другого
состояния, где каждый, следственно, может быть завсегда или тиран, или
жертва; государство, в котором почтеннейшее из всех состояний, должен­
ствующее оборотом отечества купно с государем корпусом своим представ­
лять нацию, руководствуемое одною честию, дворянство уже именем только
существует и продается всякому подлецу, ограбившему отечество; где знат­
ность, сия единственная цель благородный души, сие достойное возмездие
заслуг, от рода в род оказываемых отечеству, затмевается фавером, погло­
тившим всю пищу истинного любочестия,— государство не деспотическое:
ибо нация никогда не отдавала себя государю в самовольное его управление


ФОНВИЗИН

167

и всегда имела трибуналы гражданские и уголовные, обязанные защищать
невинность и наказывать преступления; не монархическое: ибо нет в нем
фундаментальных законов; не аристократия: ибо верховное в нем правле­
ние есть бездушная машина, движимая произволом государя; на демокра­
тию же и походить не может земля, где народ, пресмыкайся во мраке глу­
бочайшего невежества, носит безгласно бремя жестокого рабства».

Автограф Д. И. Фонвизина. Письмо к П. И. Панину.

В этой исключительной по гражданскому подъему и ораторскому та­
ланту тираде как бы заключены все особенности политической ориентации
Фонвизина. Он считает, что дворянство, руководимое честью, должно
«представлять нацию»; но в то же время он с благородной независимостью
говорит о великом назначении этой нации, о рабстве народа, им ненавиди?
мом, о бесправии крепостных, о необходимости законности; за его гневны­
ми приговорами встает идеал, который движет им.


168

1760—1770-е ГОДЫ

Фонвизин и Панин считают, что царское правительство неустойчиво:
«Такое положение долго и устоять не может; при крайнем ожесточении сер­
дец... вдруг все устремляются расторгнуть узы нестерпимого порабощения.
И тогда что есть государство? Колосс, державшийся цепями. Цепи разры­
ваются, Колосс упадает и сам собой разрушается. Дсспотичество, рождаю­
щееся обыкновенно от анархии, весьма редко в нее опять не возвра­
щается».
«Для отвращения таковые гибели» Панин и Фонвизин предлагают не­
медленно приступить к реформам. Но все же они оговариваются: сразу
одним ударом уничтожить крепостничество нельзя. Нельзя потому, что
мгновенное уничтожение крепостного права, по их мнению, может опятьтаки повлечь за собою крестьянское восстание.
Фонвизинское завещание Панина не скоро дошло до Павла, а когда и
дошло, царь не обратил на него никакого внимания. Но завещание сделало
свое дело: оно стало известно декабристам и сделалось одним из рукопис­
ных пропагандистских произведений, использованных тайным обществом;
и в печати декабристы нередко использовали формулы фонвизинского
манифеста и пассажи из него. Если Фонвизин сам не сделал революцион­
ных выводов из той картины России и ее управления, которую он дал в
«Завещании», как и в своих художественных произведениях^—то такие
выводы сделали за него дворянские революционеры начала XIX столетия.

3
Переход Фонвизина на службу к Панину явно повлиял на его ли­
тературную работу в двух отношениях. Отныне все творчество Фонвизина
было подчинено политическим задачам, вытекавшим из все более обостряв­
шегося недовольства его существовавшим в России режимом. С другой
стороны, количественно творчество Фонвизина значительно падает, но в то
же время качественно поднимается на недосягаемую высоту. Он перестает,
в сущности, быть профессионалом-писателем и становится политическим
деятелем, использующим в борьбе свое великое дарование. Почти совер­
шенно прекращается переводческая работа Фонвизина, прежде всего прида­
вавшая его участию в литературной жизни профессиональный характер.
За переводы Фонвизин берется отныне лишь в меру потребностей пропа­
ганды. Характерна еще одна деталь: имя Фонвизина и ранее не всегда
проставлялось на изданных им работах (анонимность вообще — нередкое
явление в литературе XVIII века), но все же оно появлялось в печати не
раз. Начиная же с 1768 г. оно совершенно исчезает из печати. Ни одно из
произведений, изданных Фонвизиным с этого времени, не было подписано.
Даже на запоздалом IV томе «Сифа» помечено: «Переведена с француз­
ского языка», вместо: «Перевел Денис фон-Визин», как это было на первых
трех томах.
Вероятно, в конце 1760-х годов, на переломе двух периодов жизни и
творчества, «елагинского» и «панинского», Фонвизин начал писать коме­
дию, от которой до нас дошел лишь отрывок, самое начало. О содержании
комедии мы не можем судить. Любопытно, что в ней должен был действо­
вать некий благоразумный человек с именем Стародум. Тогда же, повидимому, Фонвизин переводил комедию Буасси «Les dehors trompeurs ou
l’homme du jour» («Обманчивая наружность, или человек по моде», 1740).
До нас дошло три явления I действия этого перевода, но исчерпывается ли
этим все переведенное Фонвизиным, неизвестно.


ФОНВИЗИН

169

Комедия Буасси, пользовавшаяся значительным успехом во Франции и
державшаяся там в репертуаре в течение всего XVIII в., могла заинтересо­
вать Фонвизина своей идейной направленностью. Буасси дал в ней сатиру
на петиметров, на «высший свет». Он нападает на пустоту, безделье, легко­
мыслие, распущенность нравов, беспринципность, некультурность светских
людей; им незнакома серьезная мысль, они отказались от добродетели и
разума, они смеются над всем высоким, честным, искренним; они пренебре­
гают всеми законами истины и добра во имя салонного изящества и изыс­
канного распутства. А в своем доме такой светский жуир, умеющий пленить
«общество» маской благовоспитанности и благосклонности,— грубый, чер­
ствый тиран, которому чужды все человеческие чувства. Сатира Буасси мягка,
неглубока, нисколько не поднимается до серьезного социального обобщения.
Его комедия, писанная остроумными легкими стихами,— светская комедия,
изящная, благопристойная, построенная на забавных кви-про-кво; это —коме­
дия в духе светского развлекателя, остроумнейшего и блестящего Реньяра.
Фонвизин переводил Буасси прозой, очевидно, ради большей реально­
сти, подобно Дидро, Седену, Мерсье, которые отказались от условной формы
комедийного стиха. И хотя Фонвизин и не «склонял» чужую комедию «на
наши нравы», он придавал стилю своего перевода (впрочем, точного) боль­
шую естественность, грубоватую простоту и разговорную реальность, чем
это было в оригинале.
На протяжении всех 1770-х годов Фонвизин писал или, вернее, печатал
очень мало, собственно, почти ничего. В 1771 г. он выступил с одной печат­
ной речью-статьей, в 1777 г.— с одним переводом, а в 1779 г.— с двумя
не очень большими переводами; может быть, ему принадлежит небольшая
серия очерков в 1772 г.— и это все за десять лет, вплоть до появления
«Недоросля». Это были годы активной политической жизни, годы Пугачев­
ского восстания, затем — годы реакции правительства и широких замыслов
группы Панина.
Первое же оригинальное выступление Фонвизина в печати после его
перехода на службу к Панину имело явно политический характер. Это
было «Слово на выздоровление его императорского высочества государя це­
саревича и великого князя Павла Петровича», вышедшее отдельной бро­
шюрой в 1771 г.
Общеизвестно, что Никита Панин еще в 1762 г. считал необходимым
возвести на престол не Екатерину, а своего воспитанника Павла Петровича.
Этот план не удался, но и Панины и многие из оппозиционно настроенных
по отношению к правительству Екатерины дворян вообще и потом не оста­
вляли мысли о возведении на престол Павла. В 1768 г. был раскрыт за­
говор Опочинина против Екатерины в пользу Павла. В 1771 г., когда поло­
жение в государстве было крайне неустойчиво и восстания вспыхивали в
разных местах его, вопрос о Павле возник вновь. На далекой Камчатке
ссыльный поляк Беньовский поднял бунт среди своих собратьев по ссылке
и избрал в качестве лозунга, понятного им, именно Павла Петровича, кото­
рого он объявил «императорским величеством», т. е. императором. В Петер­
бурге в это время подозрительность Екатерины по отношению к сыну и ее
неприязнь к нему проявлялись при дворе открыто и довольно решительно.
Именно в этом году Павел перенес опасную болезнь; боялись за его жизнь;
особенно тревожились люди круга Панина, возлагавшие надежды на Павла.
В августе Павел выздоровел, и по этому-то поводу Фонвизин выступил со
своим словом, написанным в высокоторжественном стиле славянизирован­
ных ораторских произведений, образцы которых дал Ломоносов.


170

1760^1770-е ГОДЫ

«Слово» Фонвизина — официальный документ; поэтому в нем выска­
зан ряд комплиментов Екатерине, обязательных в таком выступлении. Но
подчеркнутое выдвигание значения Павла Петровича как надежды и опоры
всей страны, имело в 1771 г. определенное политическое значение, которое
не могло быть приятно императрице. Фонвизин высказывается в тонах вы­
сокой гражданственности; он говорит о себе: «Я... исполню долг граждани­
на». У нег.о идет речь не о подданных монарха, а о гражданах, о своих со­
гражданах. О Павле он высказывается так, что становится ясным его отно­
шение к нему, именно как к чаемому монарху. «Се Павел, отечества надеж­
да, драгоценный и единый залог нашего спокойства...», «возможно ли без
трепета воспомянуть те лютые часы, в кои едва не пресеклась жизнь толико
драгоценная, жизнь толиким народам нужная. И как не ужасаясь привести
себе на мысль те самые минуты, в кои носящие гром тучи разверзалися над
Россами». Фонвизин повествует о том, как якобы весь народ горевал во
время болезни Павла. «Не моя, но Павлова жизнь,— говорил старец,—
потребна к счастию детей моих». «Иной, в крепости лет своих, истинный
сын отечества и усердный сердцем к Павлу, познав опасность предстоящую
и возмутясь духом, устремляется к другу своему. «Трепещи», вопиет ему,
«гибнет отечество наше: Павлова жизнь едва ли не в отчаянии, и что с нами
будет, когда его лишимся?»
Здесь говорится как будто об императоре, уже царствующем. Далее
Фонвизин рисует в идеальных тонах мужество самого Павла: «Он знал, что
с сохранением жизни его сопряжено истинное благо народа, им любимого и
ему усердного»; опять Павел выступает как монарх. Фонвизин обращается
затем к Н. И. Панину с настоящим дифирамбом, тем более многозначитель­
ным, что уже в это время Екатерина искала случаев, чтобы избавиться от
влияния опасного для нее вельможи (его брат, бывший его опорой в армии,
был уже в это время в своей деревне в опале и под «присмотром» полиции).
«Но ты, который благим воспитанием вселил в него сие драгоценное
нам чувство, муж истинного разума и честности, превыше нравов сего века!
Твои Отечеству заслуги не могут быть забвенны. Ты вкоренил в душу его
те добродетели, кои составляют счастие народа и должность государя. Ты
дал сердцу его ощутить те священные узы, кои соединяют его с судьбою
миллионов людей и кои миллионы людей с ним соединяют».
В конце «Слова» Фонвизин обращается к самому Павлу Петровичу и
дает ему наставления в духе государственной доктрины Панина; он поучает
«своего» монарха, и его поучения — это протест против реального прави­
тельства Екатерины, поступавшего обратно тому, чего хочет Фонвизин:
«Позволь, о государь! вещать тебе гласом всех моих сограждан. Сей
глас произнесет тебе некие истины, достойные твоего*внимания. Буди право­
суден, милосерд, чувствителен к бедствиям людей,— и вечно в их сердцах
ты будешь обитати. Не ищи, великий князь, другия себе славы. Любовь
народа есть истинная слава государей. Буди властелинохм над страстями
своими и помни, что тот не может владеть другими с славою, кто собой вла­
деть не может. Внимай единой истине и чти лесть изменою. Тут нет верно­
сти к государю, где нет ее к истине. Почитай достоинства прямые и на­
граждай заслуги. Словом, имей сердце отверсто для всех добродетелей —
и будешь славен на земле и угоден небесам».
20 сентября 1772 г. исполнялось совершеннолетие Павла Петровича.
С этой датой связывались новые надежды дворянской оппозиции на то, что
Павел получит возможность влиять на государственные дела; вновь возник
вопрос о смене российского монарха. В октябре того же года Новиков пере'


ФОНВИЗИН

171

печатал вновь «Слово на выздоровление Павла Петровича» в «Живопис­
це»,— «по желанию многих из моих читателей», как он указал сам в своем
журнале. В данных обстоятельствах политически острый смысл «Слова» вы­
ступал с особой яркостью.
Вообще Фонвизин поддерживал в начале 1770-х годов какие-то отно­
шения с Новиковым, с которым он был в это время близок в политическом
смысле. В 1770 г. в новиковском «Пустомеле» было перепечатано «Послание
к слугам» Фонвизина. В «Живописце» была помещена серия очерков,—
переписка Фалалея,— которые, как это можно с большой степенью вероят­
ности утверждать на основании исследований последнего времени, принад­
лежат перу Фонвизина. Этих очерков всего пять: первый из них, «Письмо
уездного дворянина к его сыну»,— это смелая сатира на помещиков. «Пись­
мо» переносит нас в круг отношений и понятий Простаковых и Скотининых. «Уездный дворянин» пишет: «.;.с мужиков ты хоть кожу сдери, так
не много прибыли. Я, кажется, и так не плошаю, да што ты изволишь сде­
лать: пять дней ходят они на мою работу, да много ли в пять дней сделают;
секу их нещадно, а все прибыли нет: год от году все больше мужики ни­
щают; господь на нас прогневался...» И ниже: «И во святом писании ска­
зано: друг другу тяготы носите, и тако исполните закон христов: они на
нас работают, а мы их сечем, ежели станут лениться; так мы и равны,— да
нашто они и крестьяне: его такое и дело, што работай без отдыху...» и т. д.
В конце сообщается о собаке, которую укусила другая, бешеная: «Ну, да
полно и было за ето людям; Сидоровна твоя всем кожу спустила: то-то
проказница; я за то ее и люблю, што уж коли примется сечь, так отделает,
перемен двадцать подадут...» Одно место Новиков выпустил в статье и сде­
лал здесь примечание: «Я нечто выпустил из сего письма: такие мнения
оскорбляют человечество». В «Письме» есть и пассаж для цензуры: «уезд­
ный дворянин» пишет о том, что «бояре» свихнулись: «недалеко от меня
деревня Григория Григорьевича Орлова; так знаешь ли, по чему он с них
[крестьян] берет, стыдно сказать, по полтора рубля с души, а угодьев-то
сколько: и мужики какие богатые...» и т. д. Этот пассаж в то же время мог
дать пример для подражания. Вообще, оброк, видимо, пропагандировался
здесь, а барщина унижалась.
В дальнейших номерах «Живописца» были помещены письма самого
Фалалея, сына «уездного дворянина», опять его отца, его матери и дяди.
Все они вместе составляют как бы серию очерков, написанных с необычай­
ной художественной силой и посвященных одной теме — изображению ту
пой, жестокой, полной суеверий жизни, хамства и гнусности мелкого про­
винциального дворянства. «Письма эти замечательны по мастерству сво­
его лукавого юмора»,— пишет Добролюбов.
«Письма к Фалалею» демонстрируют высшую точку развития искус­
ства сатиры 1769—1774 гг., как в смысле полноценного умения нарисовать
живой человеческий образ, окруженный и объясненный социальной средой,
породившей его, как в смысле высокого гражданского просветительского па­
фоса, осуждения крепостнического варварства, так и в смысле самого языка,
слога этого блестящего произведения.
После 1771—1772 гг. Фонвизин молчит около пяти лет. Затем, в
1777 г., он выступает с переводом «Слова похвального Марку Аврелию»
Тома, одного из французских просветителей. Фонвизин взялся за этот
перевод, без сомнения, потому, что в произведении Тома были изложены
его собственные взгляды на поведение идеального монарха и государствен­
ного деятеля вообще.


172

1760-1770-е ГОДЫ

Под покровом скромной роли переводчика Фонвизин давал уроки бу­
дущему самодержцу Павлу Петровичу и в то же время имел возможность
. горько осудить практику Екатерины, столь непохожей на Марка Аврелия,
изображенного в переведенной книжке. В ней повествуется о том, как во
время похорон Марка Аврелия «вдруг старец некий предстал среди наро­
да... Все познали Аполлония, стоического философа..., а сверх того учитель
и друг был Марка Аврелия». Аполлоний обращается с речью к римлянам
и к Коммоду, наследнику Марка Аврелия. Последнему он говорит: «Днесь
ты царствовати будешь. Уже ласкательство заразить тебя готово. Глас
вольности, может быть, в последний раз услышится тобою». Глас вольности
пред лицом тирана — такова формула всего творчества Фонвизина в 1770—
1780-е годы.
Не случайны и упоминания с высоким пиететом имен Катона и Брута
в «Слове». Старец Аполлоний цитирует сочинение Марка Аврелия. По­
следний сурово порицает в царе «сластолюбие», «роскошь». Но ведь их
крепко возлюбила Екатерина. Марк Аврелий восклицает: «О боже! не
создал ты ни царей быть утеснителями, ни народы быть утесненными».
Марк Аврелий, подобно Фонвизину, противник рабства:*
«Я начинаю вольностию, римляне! ибо вольность есть первое право
человека, право повиноваться единым законам и кроме их ничего не бояться.
Горе рабу, страшащемуся произносить ее имя! Горе той стране, где изрече­
ние его вменяется в преступление! Бедствие сие было при тиранах ваших, но
что произвела тщетная их лютость? Погасила ль она в сердцах отцов ва­
ших сие великодушное чувствование? Можно угнести его, но не истребить;
оно пребывает везде, где души тверды; оно в оковах сохраняется, в темни­
цах обитает, под ударами мучителей возрождается. Доколе оно в вас,
о римляне! дотоле вы бодрственны и добродетельны пребудете».
Нет никакого сомнения в том, что эта яркая тирада в переводе Фонви­
зина имела прямое применение к нему самому, к его друзьям и единомыш­
ленникам. Далее идут весьма сильные инвективы in tyrannos — против
«самовластия столь же ненавистного, но подлейшего любимцев государских»; автор резко порицает тирана, «который все в ничто преобращал для
того, что все относил к единому себе, и казался вещающим к народам: име­
ние ваше, кровь ваша, все мне принадлежит; страждите и умирайте! Я знаю,
римляне, что никогда вы не давали, ниже могли давать сих ненавистных
прав вашим государям; но когда они во едино время суть князи, судии,
первосвященники и полководцы, то кому поставить власти их преграду,
если они ее не поставят?»
Понятно, что Марк Аврелий, «вооруженный всей силой неограниченныя власти, слагает ее с себя добровольно», ограничивает могущество мо­
нарха, «умножает силу законов», словом, заменяет деспотию монархией в
том духе, как это считал необходимым и Фонвизин. Марк Аврелий уважает
и бедных людей и земледельцев. Он стремится не только к свободе, но и
к равенству. «При нем низкая порода не исключала от должностей и до­
стоинств государственных. Руки, влачившие плуг, водили при нем претор­
ские стражи, и для избрания супруга своей дщери обратил он очи на
помпеянина, который, вместо знатных предков, имел единое достоин­
ство. Союз с добродетелью, вещал он, не может владыку земного обес­
славить».
Но Фонвизину приятно и то, что идеальный монарх «Слова» уважает
дворянство, правда, понятое по-фонвизински: «Возвышавший сим образом


ФОНВИЗИН

173

знаменитых плебеян, не мог забыть дворянства государственного, но хотел,
чтоб оно знатность свою делами подкрепляло. Презирал его, если оно токмо
что надменно; почитал его, если добродетельно; помогал ему, если оно
бедно».

Таким образом, перевод «Слова» Тома явился как бы сводкой взгля­
дов самого Фонвизина в области политики, сводкой не вполне точной, не
имеющей характера программы, но достаточно определенной в ее общей тен­
денции.
Фонвизин перевел «Слово» высоким стилем; оно соприкасается в этом
отношении с «Иосифом» и оригинальным «Словом на выздоровление Пав­
ла Петровича». Фонвизин сохранил и в 1777 г. от «елагинской» манеры
стремление к ритмической организации сложной фразы, известный ритори­
ческий налет ее. Но в то !же время он постепенно отходил от напряженной
славянизации, от перегрузки своей речи аппаратурой патетики и торже­
ственности. В этом отношении уже «Слово» 1771 г. было шагом в направ­
лении к простоте русской речи в условиях торжественного жанра. В пере'
воде «Слова» Тома Фонвизин еще более упрощает язык, стараясь, однако,
не утерять его торжественности. Манера «Слова» о Марке Аврелии уже
недалека от языка идеальных героев «Недоросля», впрочем, отличающегося
еще более «светским» характером, например, допускающего галлицизмы.
В 1777—1778 гг. Фонвизин путешествовал по Европе и довольно долго
пробыл во Франции. Поводом к путешествию была болезнь жены Фонви­
зина, но можно думать, что он имел и некоторые дипломатические поруче­
ния к западным дворам,— не от русской императрицы, конечно, но от руко­
водителя русской внешней политики Н. И. Панина, который вел свою ди­
пломатию, не всегда спрашиваясь у Екатерины и не всегда в ее интересах.
Во всяком случае, Фонвизин, в это время уже сам крупный деятель, «пра­
вая рука» Панина, путешествовал как магнат и был любезно принимаем
коронованными особами и важными сановниками.
Литературным плодом путешествия была серия писем Фонвизина к
П. И. Панину и параллельная ей серия писем его к сестре Федосье Иванов­
не. Это были не обычные частные письма, а скорее очерки, оформленные
в виде писем. В особенности это относится к письмам к Петру Панину, для
которых письма к сестре были иной раз как бы первыми набросками, эски­
зами. Письма к Панину Фонвизин тщательно обрабатывал стилистически.
Несколько дошедших до нас черновиков показывают, с какой серьезностью
Фонвизин подходил к разработке их языка. Затем Фонвизин использовал
в этих письмах не только свои личные наблюдения, но и литературный ма­
териал, например, известную в то время книгу Дюкло «Размышления о
нравах нашего времени», дающую довольно резкую осуждающую характе­
ристику французского дворянского общества середины XVIII в. Дюкло
вовсе не был радикалом; это был умеренный моралист, не больше; но его
книга давала достаточно материала, удостоверяющего деградацию, разло­
жение феодального уклада в самой психике, в быту, в нравах властвующего
сословия, причем этот материал был изложен остроумно и живо. Впрочем,
необходимо отметить, что рядом с умеренным Дюкло Фонвизин, повидимому, использовал для характеристик французского «общества» и гневные ин­
вективы Руссо в письмах любовника Юлии из Парижа («Новая Элоиза»).
Письма Фонвизина из-за границы, и в частности письма к П. Панину,
не были, конечно, предназначены для одного лица. Они должны были


174

1760-1770-е ГОДЫ

играть роль своего рода публицистических статей, известных читателю в
списках, как бы подспудной журналистики передового круга.
В смысле использования частного письма в качестве формы для публи­
цистики, очерка или художественного произведения, Фонвизин включился
в общеевропейское течение, характерное для XVIII в. Нужно напомнить,
что традиции писем, предназначенных для распространения, для печати,
была чрезвычайно развита в пору Возрождения, в частности в Италии и
затем во Франции, где уже в XVII в. по стопам Аретино, Бембо или Каро
усердно шли такие мастера художественного письма, как, например, Баль­
зак и Вуатюр. Однако эта традиция во французской литературе заглохла
с падением изысканного стиля «précieux», представителями которого были и
указанные писатели. Эпоха классицизма не способствовала расцвету литера­
турного письма, отвергая ценность частной жизни человека и индивидуаль­
ного восприятия мира в литературе и в идеологии вообще. Наоборот, по
мере формирования в XVIII в. новой, сентиментальной или предроманти*
ческой, эстетики вновь возникает интерес к письму как проявлению индиви­
дуальности, психологическому признанию или зарисовке конкретных быто­
вых наблюдений. В 1762 г. был напечатан первый сборник знаменитых пи­
сем г-жи де Севинье, вскоре же заслуживших всеевропейскую славу. Севинье была еще тесно связана с традицией прециозной литературы; но ее
письма, превосходно написанные, были наполнены бытовыми зарисовками,
мелочами придворнбй и светской жизни, конкретными сведениями о людях
»«событиях. Эта их жизненность в свете новых задач антиклассического ли­
тературного движения была по-новому воспринята. Раннему сентиментализ­
му оказались близки и нужны также лирические пассажи писем Севинье, го­
ворящие о ее любви к дочери, живущей далеко от нее; материнское чувство,
дружба матери и дочери, даже семейные детали, подробности личного бы­
та — все эти мотивы включались в систему поисков новой литературы. Во
второй половине XVIII в. письма стали привычной формой как рукописной,
так и печатной художественной литературы и публицистики во Франции.
Психологические и бытовые письма, пересыпанные размышлениями, но в
основном являющиеся как бы очерками и материалами о душевной жизни,
эскизами психологических романов, как, например, письма г-жи Леспинас
или Аиссе, хотя и не печатались при жизни их авторов, были известны в
литературных кругах, как и письма, например, законодательницы вкуса, хо­
зяйки салона, сыгравшего большую роль в истории просветительского дви­
жения, г-жи Дю Дефан. Исключительна была роль публицистических писем
Вольтера. Его огромная переписка во многом заменяла газету, являлась
орудием пропаганды идей фернейского мудреца и организации общественно­
го мнения вокруг задач, им выдвигаемых. При цензурных затруднениях
прессы письма вообще превращались в замену ее, письма политические и
бытовые, содержавшие и информацию, и передовые статьи, и фельетоны.
Так родились в середине века письма-газеты. В 1747 г. Рейналь начал пи­
сать серию писем к герцогине Саксенготской, и эта серия превратилась в ру­
кописную газету «Nouvelles littéraires». С 1753 г. в виде писем к той же
герцогине стал составлять свою «Correspondance littéraire, philosophique
et critique» Мельхиор Гримм,— и скоро вытеснил своего конкурента Рейналя. «Correspondance» Гримма сделалась регулярной рукописной газетой,
подписчиками которой были коронованные лица, в том числе Екатерина II.
Фонвизин, без сомнения, читал «Корреспондецию» Гримма, так как без
нее не могла обойтись коллегия иностранных дел. Гримм сообщал и освещал
в своих письмах-листках все новости Парижа, как литературные и театраль-


ФОНВИЗИН

175-

ные, так и политические и бытовые. «Издавалась» «Корреспонденция»
Гримма вплоть до 1792 г. Она сделалась в конце концов «изданием» кол­
лективным: когда Гримм уезжал из Парижа, ее номера писали Дидро, г-жа
Эпине и др. В 1780-х гг. и в Германии появился рукописный журнал, но
совсем другого характера. Это тоже были письма. Их писал Лафатер, рас­
сылавший письма циркулярно многочисленным подписчикам, для которых
они размножались от руки. Это были письма-рассуждения, моральные, пси­
хологические, религиозные, философские. В России получал эти письма,
например, Карамзин.
В то же время письма становятся излюбленной формой художественной
литературы, романа. Романы Ричардсона, «Перувианские письма» г-жи Графиньи (а еще раньше — «Персидские письма» Монтескье) сделали эту
форму широко принятой во всех европейских литературах, причем именно
у Ричардсона письма стали служить мотивировкой углубленного психологи­
ческого анализа и широкого бытописания в романе. Завершителем этой ма­
неры романов в письмах был Руссо со своей «Новой Элоизой». Наконец,
соединение писем как литературно-обработанных документов и публици­
стики с сентиментальным романом в письмах оформилось в описаниях пу­
тешествий (тоже сентиментальный жанр) в виде писем. В английской ли­
тературе укажем, например, на «Взгляд на общество и нравы во Франции,
Швейцарии и Германии» Дж. Мура (1778), во французском переводе на­
званный «Письма английского путешественника» (1782), или на «Письма
В. Кокса» о Швейцарии (франц, перевод—1781); во французской лите­
ратуре— «Письма об Италии» Дюпати (1785); в немецкой — «Письма
одного саксонца из Швейцарии» (1785).
В России еще в середине XVIII в. частное письмо не воспринималось
как материал художественной обработки (конечно, иначе было в Москов­
ской Руси). Превосходные письма Ломоносова не создавались им для чита­
телей и предназначались только тем, кому они были адресованы. Харак­
терно, что в 1750-х годах не установилась еще и самая терминология, и пись­
мо не имело еще твердого названия; Сумароков, например, письмами по ста­
ринке называет литературные произведения, творения писателя. Собствен­
но культура художественно обработанного письма начинается в России в
пору сентиментализма (письма Карамзина) и расцветает в начале XIX в.,
когда создают циклы п^рем П. А. Вяземский, А. И. Тургенев и др. В на­
чале этой традиции и стоит Фонвизин, цикл писем которого соотносится с
западными явлениями этого же типа; в частности, журналистика в письмах
(Гримм)—это и было то, что хотел создать Фонвизин и что он создал.
Белинский писал, что письма Фонвизина из Франции «по своему со­
держанию несравненно дельнее и важнее «Писем русского путешественни­
ка»; читая их, вы чувствуете уже начало французской революции в этой
страшной картине французского общества, так мастерски нарисованной на­
' шим путешественником».
В самом деле, Фонвизин попал за границу в острый момент. Амери­
канская революция потрясла Францию, в которой уже назревал свой рево­
люционный взрыв. Фонвизин увидел во Франции разгул и развал феодаль­
ной власти, беспомощность и тиранию деспотического королевского прави­
тельства. С другой стороны он увидел растущую буржуазию, уже гото­
вившуюся захватить власть, рост капиталистических отношений, пролета­
ризацию широких слоев городского населения. Все это вызывало его
резкое неодобрение, раздражало его. Он презирает феодальную власть
старой Франции и не доверяет прогрессу в капиталистических формах..


176

1760-1770-е ГОДЫ

«Первое право каждого француза есть вольность; но истинное настоящее
его состояние есть рабство; ибо бедный человек не может снискивать
своего пропитания иначе, как рабскою работою; а если захочет
пользоваться драгоценною своею вольностью, то должен будет уме­
реть с голоду. Словом,— вольность есть пустое имя, и право сильного
остается правом превыше всех законов»,— писал Фонвизин П. И. Панину.
Дворянские привычки мысли Фонвизина заставляют его неодобрительно
отзываться об угождении французских дворян народу. С другой стороны
продажность, произвол, неправосудие «высшего общества» возмущают его.
Столь же отрицательно оценивает он и культурную жизнь Франции. Оста­
ваясь на позициях деизма, он насмехается над церковным фанатизмом,
над суеверием, над химерами, выгодными для духовенства. Но он озлоб­
ленно нападает и на философов-материалистов, самых передовых мысли­
телей запада в его время. «Д’Аламберты, Дидероты — в своем роде такие же
шарлатаны, каких видел я всякий день на бульваре; все они народ обма­
нывают за деньги, и разница между шарлатаном и философом только та,
что последний к сребролюбию присоединяет беспримерное тщеславие». И в
другом месте, в письме к сестре, Фонвизин пишет о французских писателях:
«Все они, выключая весьма малое число, не только не заслуживают почте­
ния, но достойны презрения». И опять: «Из всех ученых удивил меня
Д’Аламберт. Я воображал лицо важное, почтенное, а нашел премизерную
фигуру и преподленькую физиономию». Он спешит подвести под свое раз­
дражение идейную базу: «Сколько я понимаю, вся система нынешних фи­
лософов состоит в том, чтоб люди были добродетельны независимо от рели­
гии, но они, которые ничему не верят, доказывают ли собою возможность
своей системы? Кто из мудрых века сего, победив все предрассудки, остал­
ся честным человеком? Кто из них, отрицая бытие божие, не сделал инте­
реса единым божеством своим и не готов жертвовать ему всею своею мо­
ралью?» Те же, в сущности, мысли вложил Фонвизин впоследствии в усга
Стародума в «Недоросле».
Иначе относится Фонвизин к Руссо, наиболее последовательному из
всех передовых мыслителей Франции XVIII в. в смысле политического ра­
дикализма. Руссо, сам выступавший против материалистов, видимо, устраи­
вает Фонвизина. Без сомнения, Руссо и как писатель-художник импонировал
ему. Не случайно, что именно у Руссо заимствует Фонвизин некоторые
черты характеристики французского общества. Еще через несколько лет, во
время второго своего путешествия по Европе, Фонвизин писал сестре из Ита­
лии, что здесь «Вольтер, наш любимый Руссо и все почти умные авторы за­
прещены. Французская литература, можно сказать, здесь вовсе неизвестна».
Изучив Францию, ее государственный строй и экономику, ее искусство
и быт, Фонвизин сделал вывод: «Славны бубны за горами,— вот прямая
истина».
^
И в другом месте: «Если кто из моих сограждан, имеющих здравый
рассудок, вознегодует, видя в России злоупотребления и неустройства и
начнет в сердце своем от нас отчуждаться, то для обращения его на долж­
ную любовь к отечеству нет вернее способа, как скорее послать его во Фран( цию. Здесь, конечно, узнает, но самым опытом скорее, что все рассказы о
здешнем совершенстве сущая ложь, что люди везде люди, что прямо умный
и достойный человек везде редок и что в нашем отечестве, как ни плохо
иногда в нем бывает, однако, можно быть столько же счастливу, сколько
и во всякой другой земле, если совесть спокойна и разум правит воображеI нием, а не воображение разумом».


И. А. Дмитревский.
Портрет маслом работы неизвестного художника


ФОНВИЗИН

177

Фонвизина интересует Франция не только и не столько сама по себе,
сколько потому, что он надеется, изучив ее, лучше понять пути России.
Любовь к России заставляет его искать лекарств от язв, разъедавших ее.
За границей он убедился в том, что путь Франции, путь буржуазной рево­
люционности не отвечает его идеалам. Для России он хочет другого, чем
то, что он увидел во Франции; чего именно он хочет — он и сам ясно не
представляет себе. Но он знает, что в России плохо, и знает, что именно
в России прежде всего плохо: рабство и самодержавно-чиновничья деспотия.
В 1786 г. Фонвизин больной уезжает за границу (в третье путешест­
вие). Он записал в своем дневнике: «Совет венского моего медика Столя и
мучительная электризация, которою меня бесполезно терзали, решили меня
поспешить отъездом в чужие края и избавиться Москвы, которая стала мне
ненавистна. Сия ненависть так глубоко в сердце мое вкоренилась, что, я
думаю, по смерть не истребится». Москва для него — не только место физи­
ческих мучений. Россия для него — прежде всего страна, отданная на поток
и разграбление угнетателям. Он переехал границу: «и я возблагодарил вну­
тренне бога, что он вынес меня из той земли, где я страдал столько душев­
но и телесно». Однако за границей он тоскует по родине.
В 1787 г. он вернулся в Россию: он подъехал к постоялому двору в
бурю: «Дождь ливмя лил. Мы стучались у ворот тщетно; никто отпереть
не хотел, и мы, простояв больше часа под дождем, приходили в отчаяние.
Наконец, вышел на крыльцо хозяин и закричал: «Кто стучится?» — На
сей вопрос провожавший нас мальчик кричал: «Отворяй: родня Потемки­
на». Лишь только произнес он сию ложь, в ту минуту ворота отворились, и
мы въехали благополучно. Тут почувствовали мы, что возвратились в
Россию».
Во имя того, чтобы отечество освободилось от Потемкина, от само­
управства, от деспотии, Фонвизин сражался всеми доступными ему средства­
ми, в том числе и идеями французских просветителей, даже тех самых, ко­
торых он бранил.
1780—1783 гг. были годами, когда Екатерина II и Потемкин решили
разделаться с оппозицией.
В эти годы был создан «Недоросль», написанный около 1781 г. и по­
ставленный в 1782 г. (напечатан только в 1783 г.). Правительственные
органы долго не пропускали комедию на сцену, и лишь хлопоты Н. И. Па­
нина через Павла Петровича привели к ее постановке. Комедия имела шум­
ный успех. Вот, что пишет Современник о первом представлении «Недорос­
ля в бенефис И. А. Дмитревского, игравшего Стародума: «Несравненно
театр был наполнен, и публика апплодировала пьесу метанием кошельков.
Характер Мамы (т. е. роль мамки Еремеевны) играл... актер г. Шумский
к несравненному удовольствию зрителей. Сия комедия, наполненная за­
мысловатыми изражениями и множеством действующих лиц, где каждый в
своем характере изречениями различается, заслужила внимание от публи­
ки. Для сего и принята с отменным удовольствием от всех»... (Драматиче­
ский словарь, 1787).
Сам Фонвизин удостоверяет, что публика вполне оценила значение тех
идей, носителем которых в комедии является Стародум. В «Письме к Ста­
родуму» (1788) он писал: «Я должен признаться, что за успех комедии
моей Недоросль одолжен я Вашей особе».
Однако вовсе не вся публика одобряла «Недоросля». В правительствен­
ных кругах к комедии отнеслись отрицательно,— прежде всего по полити­
ческим мотивам, но отчасти и из-за реализма комедии, уяснявшего ее
12 История русской литературы, том IV


178

1760—1770-е ГОДЫ

сатирическую направленность. Характерно, что «Недорослю» пришлось вы­
держать цензурный натиск не только в столице. Одновременно с постановкой
комедии в Петербурге, Фонвизин отдал ее для постановки в Москве «Со­
держателю» московского театра Медоксу. И вот московская цензура, в
свою очередь, испугалась и не пропускала комедию. По этому поводу Фон­
визин писал еще в сентябре 1782 г. Мздоксу: «Мой брат, я надеюсь, пере­
дал Вам известный пакет и объяснил Вам, мой дорогой Медокс, решение,
принятое мною, чтобы заставить замолкнуть все толки, возбужденные
упрямством Вашего цензора. Ваше долгое молчание слишком ясно доказало
мне неуспех ваших стараний получить разрешение. Я положил конец интриге
и мне кажется, что тем я доказал самое достоверное наличие разрешения
играть мою пьесу, поскольку актеры двора ее императорского величества
представили ее с письменного разрешения правительства. Сыграли ее 24 сего
месяца. Успех был полный... Вы можете уверить г. цензора, что во всей
моей пьесе и, следовательно, и в местах, которые его сильно напугали, не
было изменено ни одного слова». (Привожу письмо в переводе с француз­
ского).
Цензурные мытарства комедии Фонвизина отражали отрицательное
отношение к ней правительственных кругов в целом. Сохранилось даже из­
вестие, что недоброжелательное отношение известной части, видимо, влия­
тельных лиц, привело к давлению на театральный коллектив и что актеры
сначала не хотели играть «Недоросля». Д. И. Хвостов в сатире «К разу­
му» (подражание Буало) писал:
Лишь Недоросля как фон Визин написал,
Надменин автора исподтишка кусал.
Тут стрелы злобные отвеюду полетели,
Комедию играть актеры не хотели,—

и в примечании: «Недоросль фон Визина вытерпел большое гонение, что
известно современникам и театральной архиве» («Невский зритель», 1820,
ч. III, сентябрь). Также и Пимен Арапов в своей «Летописи русского
театра» сообщает, что «Недоросль... обратил на себя негодование при­
дворных».
Без сомнения, официальное отношение к «Недорослю» выражал и
Богданович в своей эпиграмме: «От зрителя комедии Недоросля»; в этой
эпиграмме Богданович формулирует недовольство реалистическим изобра­
жением дикого поместного быта в комедии Фонвизина:
Почтенный Стародум,
Услышав подлый шум,
Где баба непригоже
С ногтями лезет к роже.
Ушел скорей домой.
Писатель дорогой,
Прости, я сделал то же.

Следует заметить, что легенда, будто бы на первом представлении «Не­
доросля» Потемкин сказал Фонвизину: «Умри теперь, Денис, или хоть боль­
ше ничего уже не пиши: имя твое бессмертно будет по этой одной пьесе»,—
ложна. Она возникла в начале XIX в.; впервые она была изложена в «Рус­
ском вестнике» в 1808 г. (№ 8, стр. 264), но еще без уверенности в под­
линности сообщаемого факта (и притом с более двусмысленной редакцией
слов Потемкина). Легенда эта, невероятная уже вследствие активно враждеб­
ных отношений Потемкина и панинского секретаря Фонвизина, вследствие


Автограф Д. И. Фонвизина. Ранний текст «Недоросля»


180

1780-1770-е ГОДЫ

того, что и «Недоросль» был непосредственно направлен против потемкин­
ской политики, падает хотя бы по той причине, что во время первого пред­
ставления «Недоросля» Потемкина не было в Петербурге — он был на юге
России.
.
Реалистическая сила комедии Фонвизина была так велика, что совре­
менники хотели видеть в ее героях изображение действительных лиц. Так,
Шаховской сообщает, что «сочинитель, как я слышал, в свободно-мыслящем
и благородном лице Стародума хотел представить брата своего покрови­
теля и начальника», т. е. П. И. Панина; впрочем, сам Шаховской скорее
готов считать роль Стародума возникшей вследствие литературной тра­
диции.
Еще гораздо позднее в окрестностях Ярославля был распространен
слух, будто оригиналом для роли Митрофанушки послужил какой-то дво­
рянчик из тех мест, из семьи не то Мустафиных, не то Долгово-Сабуровых
(«Древняя и новая Россия», 1877, № 3). В. Бурнашев («Петербургский ста­
рожил») передавал даже слух, будто в роли Митрофана изображен А. Н.
Оленин («Иллюстрация», 1861, № 158).
Справедливо писал П. А. Вяземский: «В сей комедии так много действи­
тельности, что провинциальные предания именуют еще и ныне несколько
лиц, будто служивших подлинниками автору. Мне самому случалось встре­
титься в провинциях с двумя или тремя живыми экземплярами Митрофа­
нушки, то-есть будто служившими образцом Фон-Визину. Вероятно, преда­
ние ложное, но и в самых ложных преданиях есть некоторый отголосок
истины» (П. Вяземский, «Фон-Визин»).
В «Недоросле» Фонвизин, давая острую социальную сатиру на рос­
сийских помещиков, выступил и против политики помещичьего правитель­
ства его времени.
Фонвизин поручил представлять свою точку зрения Стародуму. Именно
поэтому Стародум является идейным героем комедии; и именно поэтому
Фонвизин впоследствии писал, что успехом «Недоросля» он обязан Старо­
думу. В пространных разговорах с Правдиным, Милоном и Софьей Ста­
родум высказывает мысли, связанные с системой взглядов Фонвизина.
Стародум подвергает убийственной критике развращенный двор совре­
менного деспота. В первом явлении третьего действия Стародум дает
резкую характеристику двору Екатерины II. И естественный вывод делает
Правдин из этого разговора: «С вашими правилами людей не отпускать
от двора, а ко двору призывать надобно».— «Призывать? А зачем?» —
спрашивает Стародум.— «Затем, зачем к больным врача призывают». Но
Фонвизин признает русское правительство в данном его составе неизлечи­
мым; Стародум отвечает: «Мой друг, ошибаешься. Тщетно звать врача
к больным неисцельно. Тут врач не пособит, разве сам заразится».
В последнем действии Фонвизин высказывает устами Стародума свои
заветные мысли. Прежде всего, он высказывается против безграничного
рабства крестьян. «Угнетать рабством себе подобных беззаконно». Он тре­
бует от монарха (как и от дворянства) законности и свободы.
Ставя в свой комедии вопросы политики дворянского государства,
Фонвизин не мог не затронуть в ней и вопроса о крестьянстве и крепост­
ном праве. В конечном счете, именно крепостничество и отношение к нему
решало все вопросы помещичьего бытия и помещичьей идеологии. Фонвизин
ввел в характеристику Простаковых и Скотининых и эту характерную и
чрезвычайно важную черту: они — изверги-помещики. Простаковы и Скотинины не управляют крестьянами, а мучают и беззастенчиво грабят их,


ФОНВИЗИН

181

стремясь выжать из них побольше доходов. Они доводят крепостную
эксплоатацию до крайнего предела, разоряют крестьян.
И опять здесь выступает на сцену политика правительства; нельзя да­
вать много власти Простаковым,— настаивает Фонвизин,— нельзя предо­
ставлять им бесконтрольно хозяйничать даже у себя в поместьях, иначе
они разорят страну, истощат ее, подорвут основу ее благосостояния. Ди­
кие расправы с крепостными, безграничная эксплоатация их Простаковыми были делом опасным и в другом отношении. Фонвизин не мог не
помнить о Пугачевском восстании.
Существенным моментом в идеологической направленности комедии
Фонвизина было и ее заключение: Правдин берет под опеку поместье Про­
стаковых.
Вопрос об опеке над помещиками-тиранами, о контроле над действиями
помещика у себя в деревне был, в сущности, вопросом о возможности вме­
шательства правительства и закона в крепостнические отношения, вопро­
сом о возможности ограничения крепостнического произвола, о введении
крепостного права хоть в какие-нибудь нормы. Вопрос этот неоднократно
выдвигался передовыми группами дворянства, требовавшими законодатель­
ного ограничения крепостничества. Правительство отвергало проекты зако­
на об опеке. Фонвизин ставит этот вопрос со сцены. При этом развязка
«Недоросля» — это изображение не того, что фактически делает власть,
а того, что она должна делать и не делает.
Защищая Правдиных и нападая на Скотининых, Фонвизин подчерки­
вал культурность первых и некультурность вторых.
Воспитание для Фонвизина так же, как и для его учителей, это основа
и оправдание дворянских привилегий.
Уже Сумароков считал, что именно «учение», образование, воспитание
добродетели и разума отличают дворянина от его подданного-крестьянина.
Херасков, ученик Сумарокова и отчасти учитель Фонвизина, также много
писал о воспитании. Он требовал, чтобы дворянских детей не давали песто­
вать нянькам, мамкам, дядькам из крепостных слуг. Так и в «Недоросле»
крепостная «мама» Еремеевна только вредит делу воспитания Митрофануш­
ки. В пятом действии «Недоросля» Стародум нападает на дворян-отцов,
«которые нравственное воспитание сынка своего поручают своему рабу
крепостному».
Для Фонвизина тема воспитания — основная в его литературном твор­
честве О^воспитании дворянских детей писал Фонвизин в комедии «Выбор
гувернера», в статьях для журнала «Друг честных людей, или Стародум»;
о недостатках своего собственного воспитания скорбел в «Чистосердечном
признании в делах моих и помышлениях»; о воспитании должна была итти
речь в неоконченной комедии «Добрый наставник».
И «Недоросль» — прежде всего комедия о воспитании. В первом ее на­
броске, написанном за много лет до того, как закончен был общеизвестный
текст комедии, это в особенности видно. Воспитание для Фонвизина — не
только тема общих нравоучительных рассуждений, а животрепещущая злобо­
дневная политическая тема.
Фонвизинский Стародум говорит: «Дворянин! Недостойный быть дво­
рянином — подлее его ничего на свете не знаю». Эти слова направлены про­
тив Простаковых и Скотининых. Но они направлены и против всего
помещичьего класса в целом, как против него направлена в сущности вся
комедия. В пылу борьбы с угнетателями отечества и народа Фонвизин
переходил грани дворянского либерализма и специфики дворянского
мировоззрения вообще. В самом деле, в чем заключалась основа


182

1760-i 770-е ГОДЫ

борьбы Фонвизина? Он выступал против самодержавия и рабства.
А
ведь это и были устои подавления народа, устои феодально­
абсолютистского государства. Какова бы ни была положительная про­
грамма Фонвизина, в своей отрицательной программе он был поистине про­
грессивен.
Фонвизин хотел противопоставить дурным дворянам идеальных дворян.
Но ведь эти идеальные дворяне никак не были типическим явлением. В ли­
це Стародума и Правдина Фонвизин хотел изобразить лучших людей своей
среды, конечно, идеализировав их. Но дело в том, что его идеальные дворя­
не по своему мировоззрению уже не столько дворяне-помещики, сколько пре­
восходные граждане того превосходного государства почти равных людей, в
котором все работают на пользу общества. Напротив, Простаковы-Скотинины — это был подлинный портрет большинства класса помещиков, и
их изображение было гневной сатирой на весь этот класс, на угнетателей на­
рода. Таким образом, «Недоросль» фактически был обвинительным актом
российскому крепостничеству.

5
1782—1783 годы, годы отставки и смерти Никиты Панина, годы по­
следней отчаянной борьбы Фонвизина за свои идеалы против деспотии, бы­
ли, как уже сказано, высшей точкой расцвета фонвизинской литературной
деятельности. В 1782 г. был поставлен и в 1783 г. напечатан «Недоросль»,
в 1783 г. было написано так называемое «Завещание» Панина. В том же
1783 г. Фонвизин выступил с рядом очерков в правительственном органе,
журнале «Собеседник любителей российского слова», и эти его выступления
привели его к открытому столкновению с императрицей.
«Собеседник», начавший выходить именно в 1783 г., издавался при
Российской Академии под наблюдением и при ближайшем участии Екате­
рины II. Сама Екатерина печатала в нем из номера в номер по частям свои
«Записки касательно Российской истории» и свои фельетоны под общим
серийным названием «Были и небылицы», в которых императрица делала
попытки писать остроумно и легко; однако, фельетоны получались тяже­
ловесные. И вот рядом с этими изделиями монаршего пера стали появляться
в журнале блестящие, острые статьи Фонвизина.
В первом номере «Собеседника» был напечатан анонимно «Опыт рос­
сийского сословника» Фонвизина. Это небольшая работа, дающая тонкий
семантический анализ оттенкам значений синонимов.
Фонвизин подбирает примеры нарочито: «Сколько судей, которые, не
имев о делах ясного понятия, подавали на своем роду весьма много мнений,
в которых мало мыслей». «Не действуют законы тамо, где обиженный при­
тесняется». «Сумасброд весьма опасен, когда в силе». «Глупцы смешны в
знати». «В низком состоянии можно иметь благороднейшую душу, равно
как и весьма большой барин может быть весьма подлый человек... Презре­
ние знатного подлеца к добрым людям низкого состояния есть зрелище,
унижающее человечество».
Итак, сотрудникам Екатерины досталось в синонимах Фонвизина. Но
вот он пишет о самой императрице; это—пример на синонимы «основать,
учредить, установить, устроить». «В России Екатерина II основала общество
благородных девиц, учредила наместничества, установила совестный суд и
устроила благочиние». Невозможно не видеть в этой тираде издевательства,
насмешки, пародии. Вместо обычных и ставших обязательными заявлений о


НЕДОРОСЛЬ,
К0МЕД1Я
вЪ пяти д1>йств!яхЪ.
Представлена вЬ первый разЬ
ВЪ САНКТПЕТЕрВурГЪ
Сентября 24 дня 178&

Продается у Клостермана, противЪ адмиралтейства,
вЪ дом-6 мещанскаго клоба. No. гоб.

ВЪ СанктлетербургЪ^
Печатана вЪ вольной шилографш у Шнора.
1783.
Д. И. Фонвизин, «Недоросль», Титульный лист


184

1760

1770-е ГОДЫ

том, что Екатерина устроила блаженство россиян, дала им свободу, просве­
тила их, вдохнула в них души и т. д. и т. д.— немыслимо мало «заслуг»:
Смольный институт, наместничества, по мнению оппозиции, окончательно
задушившие инициативу и свободу подданных, совестный суд и «благочи­
ние»,— вот и все, что Фонвизин готов признать следствием двадцати лет
царствования Екатерины II.
В третьем номере «Собеседника» были помещены знаменитые «Вопро­
сы» Фонвизина. Когда он прислал их в редакцию журнала, Екатерина сна­
чала не догадалась, кто их автор; ее подозрение пало на Ив. Ив. Шувало­
ва. Конечно, скоро недоразумение выяснилось. Между тем, содержание во­
просов было чрезвычайно смело, имело открытый политический характер
и вызвало величайшее раздражение Екатерины, которую вопросы задевали
непосредственно. В предисловии к ним автор обещал, если они будут напе­
чатаны, прислать немедленно продолжение их. Автор думал, судя по этому
предисловию, что отвечать на его вопросы будут читатели журнала: «Отве­
ты и решения наполнять будут Собеседника и составлять неизсыхаемый
источник размышлений, извлекающих со дна истину». Таким образом Фон­
визин вознамерился «и больше, ни меньше, как открыть публичную печат­
ную дискуссию по ряду вопросов политической жизни России, причем дис­
куссия эта должна была протекать в правительственном журнале как раз
в тот момент, когда правительство ликвидировало оппозицию. Попытка
Фонвизина была так смела, что пресечь ее взялась сама Екатерина, при­
давшая своему выступлению решительный характер и обставившая его не
без шума. Вопросы Фонвизина с его предисловием были напечатаны в
«Собеседнике» и тут же «обезврежены», да еще по принципу острастки, что­
бы другим не повадно было. Предисловию Фонвизина было в журнале
предпослано редакционное предисловие, в котором говорилось: «Издатели
Собеседника разделили труд рассматривать присылаемые к ним сочинения
между собой понедельно, равно как и ответствовать на оные, ежели того
нужда истребует. Сочинитель Былей и Небылиц, рассмотрев присланные во­
просы от неизвестного, на оные сочинил ответы, кои совокупно здесь прила­
гаются». Разумеется, все читатели знали, кто такой этот «сочинитель Былей
и небылиц», да и самый тон ответов не вызывал сомнений.
Фонвизин спрашивал: «Отчего много добрых людей видим в отстав­
ке?» Вопрос имел острый смысл в пору, когда в отставке оказался Н. И.
Панин и вообще представители оппозиции. Екатерина ответила неловким
вывертом: «Многие добрые люди вышли из службы вероятно для того, чго
нашли выгоду быть в отставке».
М. М. Щербатов, прочитав вопросы Фонвизина и ответы Екатерины,
как, вероятно, и многие, возмутился этими ответами. Он написал новые во­
просы в ответ на ответы Екатерины и заготовил предисловие и послесло­
вие к ним, якобы от лица малообразованного провинциального дворянина.
Неизвестно, послал ли Щербатов свою статью в «Собеседник»; во всяком
случае, напечатана она была только в 1935 г. На приведенную только что
отписку Екатерины Щербатов ответил: «Для чего они нашли выгоду быть
в отставке?», и далее развил этот справедливый вопрос.
Фонвизин спрашивал,— и его вопрос характерен для антифеодальной
тенденции его политической программы: «Если дворянством награждаются
заслуги, а к заслугам отверсто поле для всякого гражданина, отчего же ни­
когда не достигают дворянства купцы, а всегда или заводчики или откуп­
щики». Екатерина ответила: «Одни, быв богатее других, имеют случай ока­
зать какую ни на есть такую заслугу, по которой получают отличие». Щер-


ФОНВИЗИН

185-

батов вскрыл сущность ответа императрицы: «Следственно, кто богатее, как
бы ни получил богатство, хотя бы разорением части государства, будет
полезнее подданный нежель усердный и умный, но бедный гражданин. Ведь
после сего, ведь разве всем воровать и богатиться, а потом наворованного
часть дать и сказать: я сделал услугу».
Фонвизин требует гласного суда: «Отчего у нас тяжущиеся не печа­
тают тяжеб своих и решений правительства?» Екатерина опять уклонилась
от ответа: «Для того, что вольных типографий до 1782 г. не было». Спра­
ведливо уличил ее Щербатов: «Не тяжущимся надлежит печатать определе­
ния вышнего правительства, но правительству самому, ибо сим оно дает от­
чет народу в справедливости своих суждений и налагает на себя обязанность
противуречительно не решить, а не вольным типографиям печатать
определении судебных мест...»
Фонвизин сетует на то, что передовое дворянство, задавленное реак­
цией, не может собираться для обсуждения дел культуры и государства: «От­
чего не только в Петербурге, но и в самой Москве [Москва — штаб оппо­
зиции] перевелися общества между благородными?» Опять Екатерина лживо
уклоняется: «От размножившихся клобов». Фонвизин укоряет правитель­
ство в том, что дворянство развращено, погрязло в долгах. Екатерина счи­
тает, что дворяне сами виноваты. Фонвизин намекает на полицейский тер­
рор: «Отчего в наших беседах слушать нечего?» Екатерина в ответ наме­
кает на то, что она недовольна содержанием «бесед», и это недовольство,
видимо, оправдывает в ее глазах пресечение «бесед»: «От того, что говорят
небылицу». Фонвизин говорит о том, что в «высших сферах» подвизаются
негодяи: «Отчего известные и явные бездельники принимаются везде равно
с честными людьми?» Екатерина отвечает: «От того, что на суде не изобли­
чены», а Щербатов уличает ее во лжи: «Так только тот бездельник, кто под
виселицу подведен? Однако и такие чины получают и в обществе прини­
маются».
Фонвизин поставил два вопроса прямо о Екатерине,— о ее государ­
ственной деятельности. Именно с середины 1770-х до середины 1780-х годов
Екатерина находилась в законодательной горячке, была одержима законо­
дательной манией, как она сама говорила. Она издавала законы, положе­
ния, перекраивала жизнь страны и была уверена в том, что лучше ее зако­
нов не может быть. А вот Фонвизин, явно игнорируя все ее усилия, не
считая ее законы заслуживающими серьезного внимания, требуя, очевидно,
общественного участия в законодательной работе, спрашивал: «Отчего в
век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?» Екате­
рина не выдержала и прикрикнула на непокорного подданного: «Оттого,
что сие не есть дело всякого». Фонвизин не побоялся задать вопрос о Ко­
миссии нового уложения 1767—1768 гг.; явно эту Комиссию он разумел в
вопросе: «Отчего у нас начинаются дела с великим жаром и пылкостию, по­
том же оставляются, а нередко и совсем забываются?» Ответ Екатерины
намеренно неясен: «По той же причине, по которой человек стареется».
Фонвизин задел в своих вопросах и политику Екатерины, и ее лично,
и ее двор, и правительство. Он . писал: «Отчего в прежние времена шуты,
шпыни и балагуры чинов не имели, а нынче имеют и весьма большие?» Ека­
терину обидело не только то, что, по Фонвизину, лучшие люди были в от­
ставке, а в правительстве действовали либо бездельники, либо шуты,— но
и то, что Фонвизин позволил себе персональный намек: шпынем называли
в придворных кругах друга Екатерины вельможу Л. А. Нарышкина. Ответ
Екатерины вначале также намеренно неясен, а затем обнаруживает ее


186

1760-1770-е ГОДЫ

раздражение: «Предки наши не все грамоте умели. NB. Сей вопрос родился
от свободоязычия»...
Екатерина не ограничилась резкими ответами на вопросы Фонвизина.
В следующем же, четвертом, номере «Собеседника», в очередном продолже­
нии «Былей и небылиц» она многословно и злобно обрушилась на крамоль­
ные вопросы. «Дедушка», представляющий в фельетонах императрицы точ­
ку зрения автора, говорит: «Молокососы! не знаете вы, что я знаю; в наши
времена никто не любил вопросов, ибо с оными и мысленно соединены были
неприятные обстоятельства». Намек-угроза здесь достаточно явен; и далее:
«Нам подобные обороты кажутся неуместны, шуточные ответы на подобные
вопросы не суть нашего века; тогда каждый, поджав хвост, от оных бегал».
Затем Екатерина издевалась над самыми вопросами и пародировала их,—
и опять задевала их с разных сторон. Наконец, «дедушка» специально оста­
новился на вопросе о шутах, шпынях и балагурах, вопросе, его крайне разо­
злившем; по поводу этого-то вопроса он говорит: «В прежние времена врать
не смели, а паче письменно, без ... опасения... Когда дедушка дошел до
шпыней, тогда разворчался необычайно и крупно, говоря: шпынь без ума
быть не может, в шпиньстве есть острота; за то, продолжал он, что человек
остро что скажет, ведь не лишить его выгод тех, кои в обществе даются в
обществе живущим, или обществу служащим».
Без сомнения, Екатерина не удовлетворилась литературными назида­
ниями и угрозами Фонвизину. Ему пришлось сдать позиции. В следующем,
пятом, номере «Собеседника» в тексте «Былей и небылиц» Екатерина опуб­
ликовала покаянное письмо «К г. сочинителю Былей и небылиц от сочини­
теля Вопросов», сопровождавшееся торжествующими комментариями самой
царицы. Между тем, Фонвизин вовсе не собирался не только менять свои
позиции, но даже отказываться от борьбы. В том же самом четвертом номе­
ре журнала, в котором Екатерина бранила вопросы, Фонвизин поместил
две статьи «Челобитная российской Минерве от российских писателей» и
продолжение «Российского сословника». Первая из этих статей — это свое­
образное прошение от русских писателей к Екатерине II с жалобами на
вельмож, «кои достигли до знаменитости, не будучи сами умом и знанием
весьма знамениты», которые угнетают литераторов и Литературу. Эти люди
«забыли, что умы их суть умы жалованные, а не родовые, и что по статным
спискам всегда справиться можно, кто из них и в какой торжественный
день пожалован в умные люди». Они постановили «всякое знание, а осо­
бливо словесные науки почитать не иначе, как уголовным делом», и писа­
телей «к делам не употреблять», а уже служащих «от дел отрешать».
Смысл этого «прошения» ясен: это — протест против похода реакции, ре­
шившейся удалить от всякого влияния дворянскую оппозицию, главным
образом сосредоточившуюся в рядах литераторов. Не менее смело было
продолжение «Сословника».
«Честный человек не закону повинуется, не рассуждению следует,
не примерам подражает; в душе его есть нечто величавое, влекущее его
мыслить и действовать благородно. Он кажется сам себе законодателем.
В нем нет робости, подавляющей в слабых душах самую добродетель. Он
никогда не бывает орудием порока. Он в своей добродетели сам на себя
твердо полагается». И новые выпады против врагов: «П р а з д н ы й ша­
тается обыкновенно или без дела у двора, или в непрестанных отпусках,
или не служа в отставке и исчезает с именем презренного тунеядца». Или:
«Власть может повелеть такое-то дело предать забвению, но нет на свете


ФОНВИЗИН

187

власти, которая могла бы повелеть то же самое дело не только забыть, ниже
запамятовать».
В конце статьи Фонвизин поместил,— также в виде примера,— целый
очерк, биографию некоего «известного Глупона», вельможи и дурака: очерк
написан резко, сатирически зло; нет сомнения, что в нем изображен какойто реальный сановник.
Фонвизин не собирался и далее прекращать кампанию в журнале; но
ему пришлось прекратить ее. Он приготовил для «Собеседника» еще одну
статью, направленную против вельмож, против двора (т. е. правительства)
и против придворных подхалимов. Статья называлась «Всеобщая при­
дворная грамматика». Она не была допущена в печать, повидимому, самой
Екатериной II. Но она ходила по рукам в списках. Радищев упоминает ее
с сочувствием в «Путешествии из Петербурга в Москву». «Придворная
грамматика» была вершиной фонвизинской сатиры 1783 г.
Судьба «Вопросов» и «Придворной грамматики» научила Фонвизина,
выступать в журнале с боевыми произведениями он больше не мог. В седь­
мом номере «Собеседника» он поместил «Поучение, говоренное в Духов
день иереем Василием в селе П***>. Это — забавная проповедь, в которой
сельский иерей обращается к крестьянам не с выспренными отвлеченностя­
ми, а с простой и даже грубоватой речью на тему о вреде пьянства, обра­
щаясь персонально к отдельным слушателям. Видимо, Фонвизин хотел ука­
зать духовенству полезное занятие вместо обычных его действий, по его
мнению, бесполезных или вредных. В «Поучении Василия» Фонвизин дал
в густо сентиментальном тоне умиленную характеристику идеального патри­
архального крестьянина, предвосхищающего карамзинского Фрола Силина.
Но политической остроты, сатиры, нападений на власть в этой статье Фон­
визина нет. В десятом номере «Собеседника» было помещено второе и по­
следнее продолжение «Российского сословника». Ни одного примера, имею­
щего политическое звучание, ни одного сатирического выпада в этом про­
должении нет. Зато в конце его есть такой пример: «Исцеля себя от лож­
ного любочестия, пошел в отставку и живу в покое».
В самом деле, когда этот номер «Собеседника» вышел в свет, Фонви­
зин был уже не у дел. Тотчас же после смерти Никиты Панина он был при­
нужден выйти в отставку. Все пути для участия в политической жизни стра­
ны были для него отрезаны. Тогда же для него, в основном, закрылась и
литература. Ни «Недоросля», ни «Вопросов» Екатерина не могла простить
Фонвизину, как она не могла простить ему близости к Паниным. Запреще­
ние «Придворной грамматики» было первым проявлением политики запрета,
примененной к нему Екатериной. С 1784 г. Фонвизин тяжко заболел. В том
же году он уехал за границу, жил в Германии, в Италии и вернулся только
через год, летом 1785 г. В августе Фонвизина постиг апоплексический удар.
Меньше чем через год, летом 1786 г., он опять уехал за границу, главным
образом с целью лечения, а также для того, чтобы избавиться от опального
положения, мучившего его на родине. Он лечился в Вене, в Карлсбаде, за­
тем в Тренчине и вернулся в Россию только осенью 1787 г. Летом 1789 г.
он опять поехал лечиться в Ригу, Бальдон и Митаву — до осени. Лечение
не помогло. Фонвизин был наполовину парализован и говорил с трудом;
последние годы его жизни были чрезвычайно тяжелы. Но он все время
пытался заниматься литературой, делал выписки, писал.
В 1784 г. он написал на французском языке некролог Н. И. Панина
и анонимно напечатал его отдельной брошюрой. На титульном листе поме­
чено место печати: Лондон; то же издание было повторено через четыре


188

1760-1770-е ГОДЫ

года с пометой: Париж. На самом деле книжка была издана, конечно, в Пе­
тербурге. Ложные пометы были сделаны для отвода глаз, для правитель­
ства, для Екатерины. Напоминать лишний раз о Панине, а тем более хва­
лить его было опасно. А Фонвизин именно хвалил Панина, излагал биогра­
фию врага императрицы в тонах прославления великого гражданина, «коего
душа столько же была благородна, как и его происхождение». Фонвизин
и не скрывал политической смелости своей работы; он писал: «Здесь пред­
стоял бы случай изобразить душу и сердце сего почтеннейшего мужа про­
стым повествованием всех подробностей только долговременного его делами
управления; здесь было бы место представить во всей истине труды и по­
двиги его служения: какую твердость и неустрашимость являл он в проис­
шествиях, возмущавших спокойствие души его; как в течение двадцати лег
боролся он непрестанно то с невежеством, то с надменностью людей невос­
питанных, захвативших всю ту силу и доверенность, которые следуют
одним истинным достоинствам; как отвращал он устремление и ухищрение
сильных, руководствуемых пристрастными своими видами на разрушение
основанной им внешней системы, приобретшей отечеству истинную славу;
с каким великодушием терпел он все и со всех сторон оскорбления; с каким
презрением сносил все коварства мелких душ, искавших уязвлять его при­
вязками, недостойными века Екатерины II; но время жизни его так еще
ново, что важные причины не допускают открыть подробности всего того,
что, без сомнения, через некоторое время история предать потомству не
оставит».
Фонвизин прославляет Панина именно за те черты его облика, которые
характеризуют его не как слугу монарха, а как независимого деятеля: «Ха­
рактер покойного графа Никиты Ивановича достоин был искреннейшего
почтения и любви. Он имел твердость, свойственную душе великой. Ника­
кие прельщения, никакие устрашения не могли никогда ее поколебать. Не
было на свете власти, которая могла бы заставить его предложить госуда­
рю свое мнение или согласиться с мнением государя, вопреки внутреннему
своему убеждению. Сею самою твердостию колико благ сделал он для оте­
чества и колико зол до него не допустил! Почтен был душевно от своих
друзей и неприятелей. Титло честного человека дано ему было гласом целой
нации».
В 1786 г. фонвизинский некролог Панина был напечатан по-русски в
журнале «Зеркало света» и отдельной брошюрой. В том же году в «Новых
ежемесячных сочинениях» появилась повесть Фонвизина. «Каллисфен».
Это —: сильное и мрачное произведение. Его содержание замечательно. В нем
говорится о мудреце, который пытался научить царствовать добродетельно
Александра Македонского. Но царь, развращенный придворными и неогра­
ниченной властью, сделался гнусным тираном; ему стали докучать наста­
вления мудрого Каллисфена; когда же Каллисфен громко назвал его
чудовищем, недостойным имени человека, он был подвергнут пытке и
умер в тюрьме. Судьба Фонвизина была похожа на судьбу Кал­
лисфена.
Рассказ написан сжато, без всякой лирики; он полон едкой иронии и
блестящих эпиграмматических формул. Картины придворного подхалимства,
гнусного издевательства над человеческой личностью, разврата и всяческого
безобразия, данные без всякого подчеркивания, как бы спокойно, с горьким
смехом, именно вследствие сдержанности автора, скрытого гнева, извнугри
освещающего изложение, производят и до сих пор сильное впечатление.
Фонвизин явно учился этой манере убийственной сатиры у Вольтера.


ФОНВИЗИН

189

автора «Кандида». В свою очередь он дал образец для русской политиче­
ской сатиры в форме экзотической повести, в которой за людьми отдален­
ной эпохи легко угадываются современники писателя.
В 1788 г. Фонвизин хотел издавать сатирический и нравоучительный
журнал под многозначительным названием «Друг честных людей, или
Стародум». Он заготовил для журнала ряд своих статей, напечатал объяв­
ление о журнале. На этом дело и кончилось: журнал был запрещен еще до
выхода первого номера. Заготовленные для него статьи дошли до нас; тут,
кроме «Всеобщей придворной грамматики», были превосходные сатириче­
ские очерки: о помещике Дурыкине, человеке вроде Скотинина, и о том, как
он искал учителя для своих сыновей, о вельможе, обделывающем темные
делишки совместно с чиновником Взяткиным, «Разговор у княгини Халдиной» — о воспитании, о правосудии и т. д. Эти сатирические очерки про­
должали и идейную и художественную линию «Недоросля».
Следует отметить, что «Разговор у княгини Халдиной», впоследствии
вызвавший положительную оценку Пушкина, близок по построению и мане­
ре к философско-публицистическим диалогам Дидро, а переписка Стародума
с Софьей, повидимому, зависит от неоконченного Руссо продолжения «Но­
вой Элоизы», где, как и у Фонвизина, счастье идеальной пары, устроенное
в конце предшествующего произведения, разрушено изменой одного из су­
пругов — под влиянием столичного разврата.
Между 1790 и 1792 гг. Фонвизин написал или, вернее, набросал коме­
дию в трех действиях «Выбор гувернера». Это произведение не может итги
ни в какое сравнение с «Недорослем» и даже с «Бригадиром». Оно написано
довольно вяло. Правда, можно думать, что дошедший до нас текст комедии,
чрезвычайно краткий, был бы развит Фонвизиным при дальнейшей работе
над комедией. В ней выводится княжеская семья, помешанная на своей кня­
жеской спеси, некультурная и безобразная. Князь и княгиня, которым пред­
лагают двух гувернеров для их сынка, отклоняют услуги умного и доброде­
тельного Нельстецова и принимают проходимца-француза. Положительные
герои, Нельстецов и Сеум беседуют в пьесе о французской революции, к
которой они,— и, стало быть, Фонвизин,— относятся отрицательно. Впрочем,
рассуждения Нельстецова-Фонвизина по этому поводу характерны. Он во­
все не бранит революцию за низвержение трона самодержца и вообще за
уничтожение старого режима. Он как будто даже сочувствует ликвидации
«князей» во Франции. Он вообще не бранит революцию так, как это дела­
ли реакционеры и даже умеренные консерваторы. Он рассуждает, и рассуж­
дает только о социальной стороне дела. Он не верит в успех революции; он
не верит, что французам удастся установить «равенство состояний», «какие
бы законы они ни сделали; ибо всегда одна часть подданных будет прине­
сена в жертву другой». Отсюда вопрос, естественно возникающий из его раз­
мышлений: «Но когда не могут быть законы, кои бы всякого частного чело­
века делали благополучным, то что же остается делать законодателю?»
Ответ Фонвизина таков: «Остается расчислить так, чтоб число жертвуемых
соразмерно было числу тех, для благополучия коих жертвуется». Следова­
тельно, Фонвизин и в начале 1790-х годов стоит за социальные реформы,
за смягчение и относительное «равновесие» в неравенстве, за ликвидацию
строя, при котором миллионы приносятся в жертву тысячам, сотням и даже
десяткам.
К последним годам жизни Фонвизина относится ряд его набросков.
Тут и отрывок «О древне-римских обычаях», и наброски «Ипократ и Демо­
крит», «В Риме» и др. Повидимому, к этому же времени относятся


190

1760—1770-е ГОДЫ

короткие отрывки-наброски двух комедий (одна: «Добрый наставник», дру­
гая— без названия). Тогда же Фонвизин начал переводить «Илиаду»
(шестую песнь) и «Смерть Авелеву» Геснера.

В 1790 г. Фонвизин собрался переводить Тацита; он написал об этом
Екатерине II; она не позволила ему познакомить русских читателей с исто­
риком-тираноборцем. Жизнь Фонвизина угасала в вынужденном бездей­
ствии и в физических мучениях. В течение 1791 г. его четырежды поражал
удар. Он впал в судорожную религиозность и стал считать свою предше­
ствующую политическую да и литературную деятельность греховной. Он
написал об этом в наброске под названием «Рассуждение о суетной жизни
человеческой», который явился откликом на смерть Потемкина. Религиозно­
покаянный характер должны были иметь и мемуары «Чистосердечное при­
знание в делах моих и помышлениях», начатые Фонвизиным в конце жизни
(смерть прекратила работу Фонвизина над мемуарами). Но вот что заме­
чательно: Фонвизин не мог переделать себя. И в эту последнюю пору его
гибели и религиозного исступления он оставался резким сатириком. Ника­
кого патриотического нравоучения у него не получилось. Он хотел каяться
и поучать вере и смирению, но в написанных им главах «Признания» он
быстро и, конечно, поневоле,— покинул постный тон и дал ряд ярких, бле­
стящих, остроумных и очень злых бытовых зарисовок, дышащих сатириче­
ским гневом против дикости, некультурности, варварства русского дворян­
ского общества. Он хотел смириться,— и невольно переходил в наступление,
и опять «грешил» поистине праведным гневом. Самый интерес его к своей
собственной личности, к живому индивидуальному человеку, к себе, как к
индивидуальности,— был проявлением не церковной морали, а общеевропей­
ского передового литературного движения, нашедшего свое выражение в
подъеме и распространении жанра мемуаров, именно как литературного
жанра, и в расцвете романа в мемуарной форме. За «Признанием» Фонви­
зина стоит не церковная литература, а «Жизнь Марианны» Мариво, рома­
ны Прево, наконец, «Исповедь» Руссо, на которую сам Фонвизин указывает
в первых же словах «Вступления» к своим мемуарам («Исповедь» была на­
печатана в 1781—1782 гг. неполностью и в 1788 г.— целиком).

6
Не только политическая прогрессивность творчества Фонвизина, но и
художественная его прогрессивность определила то глубокое уважение и
интерес к нему, которые явно проявил Пушкин. Точно так же, как для
декабристов и Пушкина Фонвизин был предшественником по линии поли­
тической идеологии, так для Пушкина он был предшественником по форми­
рованию реалистического метода в литературе. В этом именно заключалась
великая заслуга Фонвизина перед русской литературой, поскольку элементы
реализма, введенные им, были теснейшим образом связаны с его передовым
политическим мировоззрением, с его борьбой против самодержавия и кре­
постнического рабства. Элементы реализма возникали в русской литературе
1770—1790-х годов одновременно на разных ее участках и разными путями.
Но Фонвизин сделал в этом направлении больше других,— если не говорить
о Радищеве, пришедшем после него и не без зависимости от его творческих
открытий,— потому что именно Фонвизин впервые поставил вопрос о реа­
лизме как философском принципе, как системе понимания человека и
общества. В этом смысле его эстетические завоевания отличались от метода
Чулкова и даже на другом материале — Державина, которые не поднялись
выше эмпиризма натуралистического толка, лишенного элементов философ-


ФОНВИЗИН

19Î

ского обобщения. У Чулкова преобладала протокольная запись фактов,
фотография отдельных деталей быта, недостаточно осмысленных. Фонвизин
сделал попытку осмысления материала жизни в реалистическом направ­
лении.
Реалистические моменты в творчестве Фонвизина были связаны с его
сатирическим заданием. Именно отрицательные явления действительности
он умел понять в реалистическом плане, и это специфически определяло не
только охват тем, воплощенных им в новой открытой им манере, но сужало
и самый характер его постановки вопроса. Фонвизин включается в этом
отношении в традицию «сатирического направления», как его назвал Белин­
ский, составляющего характерное явление именно русской литературы
XVIII в. Это направление своеобразно и едва ли не раньше, чем это было
на Западе, подготовляло образование стиля критического реализма. Само
по себе сатирическое направление выросло в недрах русского классицизма;
оно в конце концов взорвало принципы классицизма, но его происхождение
от классицизма же очевидно.
Фонвизин вырос как писатель в литературной среде русского класси­
цизма 1760-х годов, в школе Сумарокова и Хераскова. На всю жизнь его
художественное мышление сохранило явный отпечаток влияния этой
школы.
Так у него многие персонажи строятся не по закону индивидуаль­
ного характера, а по заранее данной ограниченной схеме морально-социаль­
ных норм. Мы видим сутягу,— и только сутягу, советника, галломана Ива­
нушку — и весь состав его роли построен на одной-двух нотах; у солдафона
Бригадира, кроме солдафонства, мало характерных черт.
Фонвизин видел в человеке не личность, а единицу социальной или
моральной схемы общества. Он пишет некролог-биографию своего учителя
и друга Никиты Панина; в этой статье есть горячая политическая мысль,
подъем, политический пафос; есть в ней и послужной список героя, есть и
гражданское прославление его; но нет в ней человека, личности, среды, нет,
в конце концов, биографии. Это — «житие», схема идеальной жизни не свя­
того, конечно, а политического деятеля, как его понимал Фонвизин. Еще
более заметна антипсихологическая манера Фонвизина в его мемуарах. Они
названы: «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях»,— но
раскрытия внутренней жизни в этих мемуарах почти нет. Между тем Фон­
визин сам ставит свои мемуары в связь с «Исповедью» Руссо, хотя тут же
характерно противопоставляет свой замысел замыслу последнего. В своих
мемуарах Фонвизин прежде всего блестящий бытописатель и сатирик; ин­
дивидуалистическое автораскрытие чуждо ему. Мемуары в его руках пре­
вращаются в серию нравоучительных зарисовок типа сатирических писемстатей журналистики 1760-х— 1780-х годов. Они дают при этом исключи­
тельную по богатству остроумных деталей картину социального быта в его
отрицательных проявлениях, и в этом их огромная заслуга. Люди у Фон­
визина-классика статичны. Бригадир, Советник, Иванушка, Улита (в ран­
нем «Недоросле») и т. д.,— все они даны с самого начала и не развиваются
в процессе движения произведения. В первом действии «Бригадира», в экспо­
зиции, они сами прямо и недвусмысленно определяет все черты своих
схем-характеров,— и в дальнейшем мы видим лишь комические комбинации и
столкновения тех же черт, причем эти столкновения не отражаются на внут­
ренней структуре каждой роли. Затем характерно для Фонвизина словесное
определение масок. Солдатская речь Бригадира, подьяческая — Советника,
петиметрская — Иванушки
в сущности исчерпывают характеристику.


192

1760-1770-е ГОДЫ

За вычетом речевой характеристики не остается иных, индивиду­
ально-человеческих черт. И все они острят; острят дураки и умные, злые
и добрые, потому что герои «Бригадира» — все же Герои классической
комедии, а в ней все должно быть смешно и «замысловато», и сам Буало
требовал от автора комедии, чтобы «слова были повсюду изобильны остро­
тами» («Поэтическое искусство»). Русские классики презирали сюжетные
жанры. И Фонвизин чаще всего чужд интереса к сюжетной стороне произ­
ведения. И у него в ряде произведений, в раннем «Недоросле», в «Выборе
гувернера», в «Бригадире», в повести «Каллисфен» сюжет — только рамка,
более или менее условная. «Бригадир», например, построен как ряд комиче­
ских сцен и, прежде всего ряд объяснений в любви: Иванушки и Совет­
ницы, Советника и Бригадирши, Бригадира и Советницы; всем этим парам
противопоставлена — не столько в движении сюжета, сколько в плоскости
схематического контраста — пара образцовых влюбленных: Добролюбов и
Софья. Действия в комедии почти нет. «Бригадир» очень напоминает в
смысле построения сумароковские фарсы с парадирующей перед зрителем
галлереей комических персонажей.
Однако, удержаться на «высотах» классического бесстрастия Фонвизин
не мог. Напряженность политической борьбы толкала его на радикаль­
ные шаги в отношении к восприятию и изображению реальной действитель­
ности, враждебной его мировоззрению. Борьба активизировала его жизнен­
ную зоркость. Он ставит вопрос об общественной активности писателягражданина более остро, чем это могли сделать дворянские писатели до
него. «При дворе царя, коего самовластие ничем не ограничено... может ли
истина свободно изъясняться?» — пишет Фонвизин в повести «Каллисфен».
А ведь перед ним именно задача — изъяснить истину. Возникает новый
идеал писателя, писателя-бойца, передового деятеля просветительского дви­
жения.
Почему в России почти нет культуры красноречия?—ставит вопрос
Фонвизин в «Друге честных людей», и отвечает: «Никак нельзя положить,
чтоб сие происходило от недостатка национального дарования, которое
способно ко всему великому, ниже от недостатка российского языка, кото­
рого богатство и красота удобны ко всякому выражению. Истинная при­
чина малого числа ораторов есть недостаток в случаях, при коих бы дар
красноречия мог показаться. Мы не имеем тех народных собраний, кои витии
большую дверь к славе отворяют и где победа красноречия не пустою
хвалою, но Претурою, Архонциями и Консульствами награждается. Демос­
фен и Цицерон в той земле, где дар красноречия в одних похвальных
словах ограничен, были бы риторы не лучше Максима Тирянина, а Проко­
пович, Ломоносов, Елагин и Поповский в Афинах и Риме были бы Демос­
фены и Цицероны». Итак, отсутствие свободы, отсутствие общественной
жизни, недопущение граждан к участию в политической жизни страны,—
вот по Фонвизину причина отсутствия красноречия. Искусство и политиче­
ская деятельность связаны друг с другом теснейшим образом. Для Фонви­
зина-писатель— «страж общего блага», «полезный советодатель государю,
а иногда и спаситель сограждан своих и отечества».
Так возникает активная, политически насыщенная литература, полная
практической жизненной силы, неспособная отказаться от вглядывания в
жизнь родины, поскольку она хочет бороться с нею и во имя нее.
Именно такое гражданственное понимание роли литературы и писателя
привело Фонвизина к перестройке всех основ системы классицизма в дра­
матургии. Он порывает с отвлеченностью комедийной традиции класси­
цизма для того, чтобы показать на сцене как бы кусок живой жизни, во


ФОНВИЗИН

193

всей ее неприкрашенной грубости. Он хочет поразить зрителя резким впе­
чатлением сходства изображенного на театре с окружающей его правдой
повседневного быта, он добивается этого для того, чтобы тем убедительнее
раскрыть свою политическую мысль, свое отрицание общественных устоев

Д. И. Фонвизин.
Портрет маслом работы К. Фогеля.

жизни его эпохи. Поэтому-то уже в «Бригадире» Фонвизин как бы вводит
зрителя (и читателя) в дом Советника и заставляет его наблюдать быт
этого дома. На сцене разливают и пьют чай, загадывают на картах, играют
в карты, в шахматы. Актеры говорят не в зрительный зал, а друг другу;
они перебрасываются карточными терминами по ходу игры и т. п., т. е.
появляется словесный материал, сущность которого не в чистом развитии
13 История русской литературы, том IV


194

1760-1770-е ГОДЫ

темы данного типа-характера, а в воспроизведении жизненной ситуации;
слово не само по себе декламируется актером, а сопровождает житейское
действие человека, которого должен воплотить актер. Еще гораздо более
отчетливо видна эта реалистическая установка в «Недоросле». Пятнадцать
лет, отделяющие «Недоросля» от «Бригадира», не прошли даром для
Фонвизина в данном отношении.
«Недоросль» построен как картина одной семьи, семьи ПростаковыхСкотининых. Фонвизин вводит нас в бытовой интерьер этой семьи. Пьеса
сразу, с самого начала, вводит зрителя в быт сценой примеривания нового
кафтана. Затем на сцене урок Митрофана, за сценой — семейные скандалы
и т. д. При этом в «Недоросле» вовсе не все смешно. В этой комедии
больше злой сатиры, чем юмора. В ней есть элемент серьезной драмы,
есть мотивы, которые должны были умилить, растрогать зрителя. В «Не­
доросле» Фонвизин не только смеется над пороками, но и прославляет
добродетель. «Недоросль» — полукомедия, полудрама.
Фонвизин вывел своих Скотининых и Простаковых на сцену во всей
их реальной неприглядности, потому что он должен был бороться с ними,
с их властью, потому что ему уже казалось неубедительным просто «разум­
ное» осуждение невежества и варварства, потому что в разгаре борьбы он
должен был показать не варварство, а варваров, чтобы картина потрясла
зрителей своей несомненной правдой, чтобы она кричала о невозможности
терпеть скотининское безобразие. Его комедия беспощадна, страстна, резка;
он не боится грубого слова, он не боится и острого комического эффекта,
напоминающего народные «игрища». В этом отношении он больше ученик
Сумарокова, чем Лукина, потому что уже Сумароков отказался в тоне своих
комедий от предписанного Буало бесстрастия и изящной сдержанности и
уже он черпал свободно из источника «площадного» театра. Однако рез­
кость Сумарокова и его связи с народной сценой приобретают у Фонви­
зина и большую глубину и большую художественную яркость, так как они
обоснованы реалистически и в то же время обоснованы пафосом политиче­
ской борьбы с реакцией.
Грубость языка и действий Простаковой — не грубость Фонвизина, а
яркая деталь ее жизненного облика. «Простонародность» сцены драки учи­
телей глубочайшим образом связывается с призывом к избавлению народа
от беспросветного рабства под властью варваров, объективно звучащим
во всей комедии. И это, и самая священная злоба Фонвизина делают его
пьесу не столько комической, сколько страшной, несмотря на много очень
смешных мест в ней.
Между тем Буало всячески подчеркивал: греческая комедия только
тогда стала хороша, когда «научилась смеяться без горечи, сумела поучать
и осуждать без желчи и яда и стала невинно нравиться в стихах Менан­
дра»... «Не дело автора комедии идти на площадь и прельщать там чернь
низкими и грязными словами; нужно, чтобы его действующие лица шутили
благородно..., чтобы его стиль, скромный и нежный, становился высоким в
нужных местах». Все эти правила нарушил Фонвизин. Его пьеса нимало
не невинна; она полна горечи и яда; ее стиль — нисколько не скромный, и
во всем этом сила Фонвизина.
Буало писал о Мольере, что он, может быть, и мог бы претендовать на
первенство в комедии, «если бы он был меньше дружен с народом, если бы
он не заставлял часто своих героев кривляться, покидая ради шутовства
тонкую приятность и соединяя без всякого стеснения Табарена с Терен­
цием». Сила Фонвизина (и отчасти даже Сумарокова) в том, что и он не
боялся в этом смысле дружить с народом.


ФОНВИЗИН

195

Чрезвычайно велики достижения Фонвизина-драматурга в решающе
важном вопросе,— в методе изображения человека, характера.
В «Бригадире» Советница, Советник, Иванушка, а тем более Софья и
Добролюбов,— еще маски, хотя, кроме двух последних, и очень живые и
яркие; при этом они условно распределены на два лагеря — дурных и хоро­
ших образов-схем. Но уже Бригадирша, Акулина Тимофеевна,— образ иного,
нового типа. Недаром именно роль Бригадирши поразила наиболее умных
и понимающих современников своей жизненностью. Так именно реагировал
на комедию Фонвизина Н. И. Панин, только что познакомившийся с моло­
дым драматургом. Сам Фонвизин рассказывает в «Чистосердечном призна­
нии» о том, что во время чтения комедии у наследника престола «паче всего
внимание графа Никиты Ивановича возбудила Бригадирша». «Я вижу,—
сказал он мне,— что вы очень хорошо нравы наши знаете, ибо Бригадирша
ваша всем родня; никто сказать не может, что такую же Акулину Тимо­
феевну не имеет или бабушку, Или тетушку, или какую-нибудь свойствен­
ницу». По окончании чтения Никита Иванович делал свое рассуждение на
мою комедию. «Это в наших нравах первая комедия,— говорил он,— и я
удивляюсь вашему искусству, как вы, заставя говорить такую дурищу во
все пять актов, сделали, однако, роль ее столько интересною, что все хочет­
ся ее слушать». В другом месте «Чистосердечного признания» Фонвизин
указывает, что роль Бригадирши построена на материале наблюдений над
живым человеком, над матерью девушки, за которой сам Фонвизин ухажи­
вал в шестнадцатилетнем возрасте; тем самым опять-таки указывается жиз­
ненность этого образа.
В самом деле, в отличие от персонажей классической комедии, роль
Акулины Тимофеевны психологически сложна. Бригадирша осуждена авто­
ром за глупость, скупость, невежество, крохоборство, и в этом отношении
она обычный, хоть и усложненный, отрицательный персонаж классической
комедии; но она в то же время несчастная женщина, забитая солдафономмужем и- все-таки сердечно преданная ему, она — магь, умиляющаяся, гля­
дя на своего сына, и минутами ее становится жалко. Гворческой победой
Фонвизина в этом смысле является вторая сцена четвертого действия
«Бригадира» — разговор Акулины’Тимофеевны с Добролюбовым и Софьей.
Этот разговор — лишний с точки зрения правила единства действия; к тому
же он нисколько не смешон. Но он крайне нужен для углубленного понима­
ния образа Бригадирши, и это для Фонвизина важнее всяких правил.
Акулина Тимофеевна плачет; Добролюбов спрашивает ее, о чем ее
слезы.
.
«Бригадирш а.— Я, мой батюшка, не первый раз на веку плачу.
Один господь видит, каково мое житье.
С о ф ь я.— Что такое, сударыня?
Бригадирш а.— Закажу и другу, и ворогу идти замуж.
Софья.— Как, сударыня? Можете ли вы говорить это в самое то
время, когда хотите вы того, чтоб я женою была вашего сына?
Бригадирш а.— Тебе, матушка, для чего за него нейти. Я сказала
так про себя...
...С о ф ь я.— Да о чем же?
Бригадирша (плача).— О том, что мне грустно. Теперь Игнатий
Андреевич напади на меня ни за что, ни про что. Ругал, ругал, а господь
ведает за что. Уж я у него стала и свинья, и дура; а вы сами видите
дура ли я.
Добролюбо в.— Конечно, видим, сударыня.
13-


196

1760—-1770-е ГОДЫ

С о ф ь я.— Да за что он так на вас теперь напал?
Бригадирш а.— Так,— слово за слово. Он же такого крутого нра­
ва, что упаси господи; того и смотрю, что резнет меня чем ни попало;
рассуди же, моя матушка, ведь долго ль до беды: раскроит череп разом!
После и спохватится, да не что сделаешь.
Добролюбо в.— Поэтому ваша жизнь всякую минуту в опасности?
Бригадирш а.— До лихого часу долго ли.
С о ф ь я.— Неужели он с вами столько варварски поступал, что вы от
него уже и терпели на это похожее?
Бригадирш а.— То нет, моя матушка. Этого еще не бывало, чтоб
он убил меня до смерти. Нет, нет еще!
Добролюбо в.— Об этом, сударыня, вас никто и не спрашивает.
С о ф ь я.— Довольно, ежели он имел варварство пользоваться своим
правом сильного.
Бригадирш а.— То он силен, матушка. Однажды, и то без сердцов,
знаешь, в шутку, потолкнул он меня в грудь, так веришь ли, мать моя,
господу богу, что я насилу вздохнула: так глазки под лоб и закатились, не
взвидела света божьего.
С о ф ь я.— И это было в шутку!
Бригадирш а.— Насилу отдохнула; а он — мой батюшка — хохо­
чет, да тешится.
Добролюбо в.— Изрядный смех!
Бригадирш а.— Недель через пять, шесть и я тому смеялась, а
тогда, мать моя, чуть-было-чуть богу души не отдала без покаяния.
Добролюбов.— Да как же вы с ним жить можете, когда он и в
шутку чуть было вас на тот свет не отправил?
Бригадирш а.— Так и жить. Ведь я, мать моя, не одна замужем.
Мое житье-то худо-худо, а все не так, как бывало наших офицершей. Я все­
го нагляделась. У нас был нашего полку первой роты капитан, по прозванью
Гвоздилов; жена у него была такая изрядная, изрядная молодка. Как,
бывало, он рассерчает за что-нибудь, а больше хмельной: так, веришь ли
богу, мать моя, что гвоздит он, гвоздит ее, бывало, в чем душа останется,
а ни дай ни вынеси за что. Ну, мы, наше сторона дело, а ино наплачешься,
на нее глядя.
С о ф ь я.— Пожалуйста, сударыня, перестаньте рассказывать о том, что
возмущает человечество».
Прекрасно рассказанная — чисто народным складом — история капи­
танши Гвоздиловой, как бы обобщает тему, подымает ее до уровня типиче­
ской; перед нами судьба русской женщины, жены, доставшейся во власть
грубому мужу, тема неизбывного горя женщины, которая могла ведь быть
в сущности хорошей, любящей, терпеливой и счастливой женой. Это тема
многих народных песен, и Фонвизин, приближаясь к реализму, приближает­
ся к народному творчеству. Существенно здесь и то, что его Акулина
Тимофеевна не подведена под мерку схемы. Она — человек, и несмотря
на то, что в ней до крайности искажен идеал человека и гражданина,
Фонвизин видит и показывает в ее образе ценность человеческого самого
по себе.
В еще большей степени все это относится к «Недорослю», в особен­
ности, к роли Простаковой и, пожалуй, еще к роли Еремеевны.
Простакова. несомненно,— отрицательная фигура, при этом данная
типологически, собирающая множество отрицательных черт своего клас­
сового типа. Она невежественна, корыстолюбива, жестока, цинична; она —


ФОНВИЗИН

197

изверг во всех, кажется, отношениях, и ее социальная практика должна вы­
зывать отвращение и ужас. Но все же она — человек. Фонвизин, при всех
ее отталкивающих пороках, наделяет ее материнским чувством, и это спа­
сает жизненность ее образа. Ее материнская любовь тоже приобретает без­
образные формы, но все-таки это — остаток человеческого достоинства,
хотя бы и искаженного до последней степени. В этом смысле значительна
заключительная сцена «Недоросля». Простакова понесла кару за свои
пороки; она лишена власти, унижена, осрамлена; она больше не
может быть помещицей в том смысле, как это понимает она сама; и вот
тогда-то, когда помещица в ней погибает, в ней как бы просыпается мать,
человек. Она бросается к своему детищу: «Один ты остался у меня, мой
сердечный друг, Митрофанушка!» — говорит она народным складом при­
читанья. И здесь именно она терпит последнее и самое тяжкое пораже­
ние: грубый хам Митрофан отталкивает ее. Она восклицает: «И ты! и ты
меня бросаешь! А, неблагодарный!» — и падает в обморок. Этот возглас
ее — возглас трагического героя. И в самом деле, сцена эта трагична, и об­
раз Простаковой в эту минуту углубляется в глазах автора и зрителя.
Комедия превращается в трагедию порочного человека, но все-таки челове­
ка. Фонвизин подчеркивает это отношением в эту минуту к Простаковой
идеальных действующих лиц пьесы.
«Софья {подбежав к ней),— Боже мой! она без памяти...
Стародум (Софье),— Помоги ей, помоги. (Софья и Еремеевна по­
могают),
Правдин (Митрофану).— Негодница! Тебе ли грубить матери?
К тебе ее безумная любовь и довела ее всего больше до несчастья...
Стародум (Еремеевне),— Что она теперь? Что? ...»
Итак, Правдин уже знает, что случившееся с Простаковой,— это несча­
стье, Стародум и Софья волнуются за нее, помогают ей. И это не просто
эффектная концовка пьесы. Это углубление роли Простаковой подготовле­
но всей комедией. Простакова — мать; она — человек, и ее нравственное
безобразие начинает пониматься не как случайный порок, который может
быть исправлен усилием воли порочного. Почему Простакова так ужасна?
Ведь она могла бы быть человеком не хуже других, ведь в ней есть корень
всех добродетелей — человеческое доброе чувство, любовь. Ответ на
этот вопрос дан всей комедией. В том, что Простакова изверг, виновато
воспитание, виновата среда, виноват уклад жизни, сделавшие ее извергом;
виновато, по Фонвизину, и правительство, виноват и указ о «вольности
дворянства», виновато, в конце концов, крепостничество. Простакова стала
извергом потому, что бесконтрольное рабовладение развращает рабовла­
дельца, способствует его моральной гибели, превращает его в раба своих
страстей, в зверя.
В этой концепции, органически заключенной в образе Простаковой,—
высшая точка, достигнутая великим дарованием Фонвизина. Здесь он по­
дошел вплотную к реалистической постановке вопроса в самом глубоком
смысле слова. Здесь он открыл дорогу пониманию человека как личности
и одновременно как социального явления.
Существенно и то, что проблема, заключенная в образе Простаковой,
оттеняется и пополняется в «Недоросле» образом Еремеевны. И ее роль
осложнена чертами человечности, снимающими схематизм отрицательной
характеристики. Это важно в особенности потому, что ведь Еремеевна —
«раба», не дворянка, и традиции дворянского мышления тем менее могли
подсказать понимание ее образа как такого, в котором сущность — это по­
пранное достоинство личности. Между тем, именно так отнесся к этому


198

1760- 1770-е ГОДЫ

образу Фонвизин и доказал этим, что в достигнутых им высотах творчества
и понимания он свободно перешагнул через эгоистическую узость класса.
Образ Простаковой наглядно показывает, как рабовладение искажает
достоинство и ценность человека в рабовладельце. Образ Еремеевны демон­
стрирует, как рабство искажает достоинство человека в рабе, потому что
трагизм этой смешной фи* фы заключен в том, что она — раба «духом,
как и состоянием», как выразился об одном из своих героев Радищев. Она
усердствует в службе своим барам до подлости, и это именно вызывает
чувство отвращения не только у нас, но и у Фонвизина, умеющего ценить
свободный дух в человеке превыше всего. Но опять, Еремеевна — человек,
она могла бы быть другой, если бы не рабство, сгубившее ее человеческое
достоинство. Ведь Фонвизин написал: «В низком состоянии можно иметь
благороднейшую душу, равно как и большой барин может быть весьма
подлый человек». И он же сказал: «Равенство есть благо, когда оно, как
в Англии, основано на духе правления» (письмо к П. И. Панину). Как ни
усердствует Еремеевна, услужая господам, она не получает от них ничего,
кроме издевательства и побоев. Она горюет из-за этого, и ее также стано­
вится жалко. Она смешна, но она несчастна, и ее несчастье заставляет
Фонвизина отнестись к ней серьезно.
Второе действие «Недоросля» оканчивается любопытной сценой.
Простакова при Кутейкине и Цыфиркине грубо обругала Еремеевну за
недостаток усердия к Митрофанушке.
*
«Еремеевна (заплакав).— Я не усердна вам, матушка! Уж как
больше служить, не знаешь... рада не токмо что... живота не жалеешь... а
все не угодно.
К у т е й к и н.— Нам- во свояси повелите?
Ц ы ф и р к и н.— Нам куда поход, ваше благородие?
Г-жа Простаков а.— Ты же еще, старая ведьма, и разревелась.
Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда.....
....К у т е й к и н.— Житье твое, Еремеевна, яко ’гьма кромешная. Пой­
дем-ка за трапезу, да с горя выпьем сперва чарку...
Ц ы ф и р к и н.— А там другую,— вот-те и умножение.
Еремеевна (в слезах).— Нелегкая меня не приберет. Сорок лет
служу, а милость все та же...
К у т е й к и н.— А велика ль благостыня?
Еремеевна.— По пяти рублей в год, да по пяти пощечин на день.
(Кутейкин и Цыфиркин отводят ее под руки).
Ц ы ф и р к и н.— Смекнем же за столом, что тебе доходу в круглый
год».
’
В этой сцене Еремеевну жалко, она вызывает сочувствие, она — жерт­
ва; ее стараются развеселить Кутейкин и Цыфиркин, и последнее в особен­
ности примечательно. Человеческое, душевное отношение к несчастной
«рабе» проявили не баре, ради которых она готова «живота не жалеть»,
а, наоборот, нищая братия — Кутейкин и Цыфиркин; их участие к Ереме­
евне, даже их шутки трогательны.
Фонвизин был величайшим мастером языка. Он знал русский язык
и умел им пользоваться, как никто другой в XVIII в., во всяком случае,
до Карамзина. Сочность, яркость, образность его речи беспримерны, и
в этом отношении наследниками его в русской прозе являются великие
сатирики Гоголь и Салтыков-Щедрин. И в своем языке Фонвизин преодо­
левает классические каноны жанровой классификации и литературной
условности речи. Но здесь, однако, он связан еще во многом с классиче­
ской манерой. Он еще пишет торжественное «Слово» на выздоровление


Фонвизин

199

Павла Петровича специфическим «высоким» языком, не тем, которым он
писал сатирические статьи или стихотворения. Он дает еще — по Сумаро­
кову — речевые маски комических персонажей в комедии. Но основная
стихия фонвизинского языка — реальная разговорная речь, живая, подлин­
ная стихия бытового языка. Перед Фонвизиным стоит задача передать
речью не сущность условного жанрового типа творчества, не только схему
маски-роли, а реальность фактической языковой практики его эпохи.
Фонвизин любит еще острить во что бы то ни стало, любит словесный
орнамент, игру словами, каламбуры,— и умеет великолепно пользоваться
словесным узором. Но он ценит и эмпирическое наблюдение практики
языка, он подслушивает живую речь. Его языковый реализм эмпиричен,
он в плену у разговорного языка, но и это было путем, по которому шел
реализм в данной области.
Я. К. Грот так говорит о стиле Фонвизина: «По замечанию князя
Вяземского, небрежности в слоге и в языке, встречающиеся в дорожных
письмах Фонвизина, оправдываются тем, что эти письма не назначались
для печати. Мы полагаем, что небрежность, с какою они писаны, состав­
ляет в них великое достоинство, потому что обнажает перед нами вседнев­
ный или, так сказать, домашний язык того времени. Видим, что люди
образованные тогда говорили почти точно так же, как нынче, но так
писать никто не умел, кроме Фонвизина».
Фонвизин по праву занял почетное место в истории русской литерату­
ры. Мало того, это был первый русский прозаик и драматург XVIII столе­
тия, творчество которого может считаться крупным фактом не только рус­
ской, но и европейской литературы в целом. Основанием для такого утвер­
ждения является не одна бесспорно выдающаяся талантливость его произ­
ведений, но и совершенная их оригинальность. При этом Фонвизин исполь­
зовал в своей литературной работе многое, созданное западными писателя­
ми и в драматургии и в журнальной сатире; он не боялся иногда прямо
заимствовать тот или иной мотив, то или иное наблюдение, замечание,
выражение. Таких заимствований немало указано учеными и б «Недоро­
сле», и в очерках-статьях Фонвизина, и в письмах к Панину о Франции.
На этом основании в дореволюционной науке делались даже попытки
объявить Фонвизина писателем не самобытным, а подражателем. Так, на­
пример, с некоторым злорадством уличал в заимствовании Фонвизина
А. Н. Веселовский в своей книге «Западное влияние в новой русской
литературе», ядовито замечая, что именно Фонвизин, якобы, «проникав­
шийся с годами нетерпимою национальною гордостью должен бы, каза­
лось, обладать большею самостоятельное! ью». Не говоря о раннем «Корионе», Алексей Веселовский пытается доказать, что «Бригадир» написан
под влиянием комедии датского драматурга XVIII в. Гольберга. Между
тем, ни сюжет, ни действующие лица комедии Гольберга не.сходны с фонвизинской. Сходство заключается только в фигуре Иванушки, в роли которо­
го есть несколько — весьма немного — заимствований, и то не прямых. Од­
нако самый этот образ «русского парижанина» — французомана, мешающе­
го русскую речь с французской, есть уже в ранних комедиях Сумарокова
(Дюлиж в «Чудовищах», 1750, и Дюлиж в «Пустой ссоре», 1750). Нечего
и говорить о всей системе образов «Бригадира», о стиле, о художественной
манере этой комедии: они очень далеки от Гольберга.
Так же обстоит дело и с указанными в науке заимствованиями в дру­
гих произведениях Фонвизина. Так, например, Алексей Веселовский
указал, что переписка помещика Дурыкина со Стародумом в «Друге че­
стных людей» заимствована у немецкого сатирика Рабенера. Соединенными


200

1760-1770-е ГОДЫ

разысканиями Евгения Болховитинова, П. А. Вяземского, H. С. Тихонравова
указаны заимствования в речах Стародума в «Недоросле» из «Ха­
рактеров» Лабрюера, из книги Дюфрени «Серьезные и смешные забавы»
(1706—1719), из книги Дюкло о нравах. Знаменитый разговор о пользе
географии в том же «Недоросле» восходит к аналогичной сцене в новелле
Вольтера «Жанно и Колен» (1764). К этому можно добавить и то, что
разговор об истории в той же сцене (в особенности в первоначальном
тексте комедии) восходит к такой же остроте в комедии Детуша «Ложная
невинность, или деревенский поэт» («La fausse Agnès ou le Poète campag­
nard». 1759).
•
Следует заметить, что указание на заимствование рассуждения о храб­
рости и неустрашимости в реплике Милона (д. IV, явл. 6) из книги
Жирара «Словарь синонимов» неверно. Это место появилось лишь в пере­
издании книги Жирара после смерти Фонвизина. Он заимствовал его из
книги Тюрпена де Криссе «Опыт о военном искусстве» («Essai sur l’art
de la guerre» P. 1754. T. I. Discours préliminaire»).
Между тем все эти заимствования не могут поставить под вопрос сте­
пень оригинальности творчества Фонвизина, в частности его комедий.
Заимствованные мотивы, включаясь в самостоятельно созданную систему
образов, подчиняются ее законам. Между тем тот тип комедии, который
создал Фонвизин, не имеет источника на Западе. Он переплавил все заим­
ствованное из лучших традиций России и Запада в свой собственный
сплав и отлил из него своеобразное создание. При этом он опирался на
родную русскую традицию. С начала XVIII в. русские писатели обрабаты­
вали материалы, взятые с Запада, по-своему, в манере, обоснованной
специфически национальными особенностями истории русской культуры.
Но именно Фонвизину удалось на основе этой предварительной работы
установить первые твердые очертания русской прозы и драмы, тяготеющих
к реализму. Никак невозможно свести его комедию к «влиянию» или дру­
гому иному типу воздействия какого бы то ни было западного драматурга.
Напротив, творческие открытия Фонвизина оказали большое влияние на
русскую литературу XIX столетия, и его произведения вошли в золотой
фонд русской культуры.


ГЛАВА ш

Майков
1
овременники очень высоко ценили Майкова как поэта, ставя его

С

в один ряд с такими поэтами, как Херасков. С течением времени
торжественные и духовные оды Майкова, его трагедии и послания
основательно позабылись, и автор их стал представляться поэтом
«низкого» жанра, творцом фривольной «ирои-комической» поэмы и грубых
басен, написанных низким «простонародным» языком. В кругах «высокой
литературы» к Майкову складывается полупрезрительное отношение, выра­
жением которого может служить эпиграмма Хемницера:
Что Майков никогда писав не упадал,
Ты правду точную сказал.
Я мненья этого об нем всегда держался:
Он сколько ни писал, нигде не возвышался.

М. А. Дмитриев мимоходом замечает о нем: «Майков никогда не считал­
ся на ряду с лучшими поэтами; он имел особый не высокий круг читателей».
Реабилитировать Майкова, защитить от нападок критиков его комиче­
ское дарование пытался Пушкин в письме Бестужеву от 13 июня 1823 г.:
«Елисей истинно смешон,— писал он,— ничего не знаю забавнее обращения
поэта к порткам:
Я мню и о тебе, исподняя одежда,
Что и тебе спастись худа была надежда!

А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи,
Когда для пирогов она у ней топилась:
И тем подобною Дидоне учинилась.

А разговор Зевеса с Меркурием, а герой, который упал в песок
И весь седалища в нем образ напечатал.
И сказывали те, что ходят в тот кабак.
Что виден и поднесь в песке сей самый знак,—

все это уморительно».
Василий Иванович Майков родился в 1728 г. в семье ярославского по
мещика. Отец его отставной капитан лейб-гвардии Семеновского полкабыл любителем театра « покровительствовал знаменитой ярославской труп
пе Ф. Г. Волкова.


202

1760-1770-е ГОДЫ

В. И. Майков не получил в детстве серьезного общего образования. Он
недолгое время обучался в академической гимназии в Петербурге и вскоре
же, в 1742 г., был зачислен на службу в Семеновский полк. В начале
1743 г., согласно правительственному указу, он был отпущен домой на че­
тыре года «для наук».
Однако и эти четыре года не восполнили образования поэта: он не
приобрел основных по тому времени знаний — знаний новых и древних язы­
ков. Этот факт в биографии В. Й. Майкова неоднократно указывался и
его сторонниками и его врагами.
Незнание Майковым иностранных языков, несомненно, наложило свой
отпечаток на характер его творчества. Оно стимулировало интерес Майко­
ва к национальному фольклору и самобытной повествовательной литера­
туре конца XVII, начала XVIII в.; с другой стороны, оно явилось при­
чиной поверхностного знания им западноевропейских литератур, сведения
о которых он получал большей частью из вторых рук.
С 1747 г. начинается действительная служба Майкова в полку. В Се­
милетней войне Семеновский полк не участвовал, и Майкову пришлось тя­
нуть служебную лямку в Петербурге; служил он, по всей вероятности, не
очень усердно, так как в 1760 г. возникла канцелярская переписка о его
нерадении к службе.
25 декабря 1761 г. Майков увольняется из военной службы в чине
капитана и с 1762 г. поселяется в Москве.
Еще живя в Петербурге, он сблизился с Сумароковым, Елагиным,
Ив. Мелиссино, Херасковым. С 1762' г. стихотворения Майкова начинают
появляться в печати, в журналах «Полезное увеселение» и «Свободные
часы», издаваемых под редакцией Хераскова. К этому времени относится
его сближение с кружком Хераскова, группировавшимся около Москов­
ского университета.
Литературные дебюты Майкова тесно связаны с «сумароковским»
направлением в поэзии, и прямое влияние «сумароковцев» определило в
идейном, а отчасти и в стилистическом отношении характер первого пе­
риода его творчества.
Позднее поэтическое творчество Майкова заметно осложняется идей­
ным влиянием Н. И. Новикова и писателей его круга. Если в московский
период творчества Майков пишет шутливую поэму «Игрок ломбера» (1763),
целиком укладывающуюся в представление классицизма о жанре ирои-комической поэмы в духе «Налоя» Буало, то в 1769 г. он создает поэму «Елисей,
или раздраженный Вакх», выпадающую, несмотря на кажущуюся ортодо­
ксальность, по своим тематическим и стилистическим установкам из кано­
нов классицизма и вместе с тем родственную передовым сатирическим жур­
налам 1769 г., в которых Майков участвовал. В «Трутне» он напечатал
несколько стихотворений, в «Смеси» же, как предполагают исследователи
он поместил под обычной своей подписью «В. М.» злую сатиру на духовен­
ство. В 1766 г. Майков снова определился на службу, но уже по граждан­
скому ведомству. Он занимает должность товарища губернатора Москов­
ской губернии, одновременно состоя «сочинителем», т. е. одним из секрета­
рей в Комиссии по сочинению нового уложения.
С этих пор у нас уже имеются довольно определенные указания
на общественные связи Майкова. Он вращается в среде образованного
дворянства, его близкими знакомыми являются братья А. И. и‘В. И.
Бибиковы, кн. Ф. А. Козловский и др.; он сходится со многими лите­
раторами и актерами. Одновременно растет и его известность как
писателя.


МАЙКОВ

203

С 1762 по 1768 г. Майков написал и опубликовал несколько од (в том
числе оду «На страшный суд»), басен, отрывков перевода овидиевых «Пре­
вращений» и упоминавшуюся выше поэму «Игрок ломбера». Поэма эта при
своем появлении имела большой успех, побудивший автора переиздать ее
дважды — в 1765 и 1774 гг. Оригинальность поэмы, обусловившая ее успех
у Читателей, состоит в том, что она в гротескных чертах описывает партию
модной в те годы игры в ломбер и затем развивает «теорию» этой игры.
В XVIII в. на карточных столах проигрывались огромные состояния.
Благополучие целых дворянских родов нередко рушилось за одну ночь азар­
тной игры. Именно этим объясняется тот факт, что и Сумароков и Херас­
ков, и Майков направили стрелы своей сатиры против картежников. В об­
щую линию борьбы с дворянским увлечением картами включается и «Иг­
рок ломбера».
В 1768 г. Майков покидает службу и переезжает в Петербург, где жи­
вет до 1775 г. Эти семь лет являются периодом творческого и политиче­
ского подъема Майкова, апогеем его литературной деятельности и славы.
Он с головой уходит в литературную борьбу, которая носила в то время
ярко выраженный общественно-политический характер, и выступает в ней
с позиций Новикова и Эмина, другими словами, с позиций русского про­
светительства, бичевавшего «неразумные» стороны монархии Екатерины II,
самовластие, взяточничество, откупщичество, галломанию и т. п. Позиция
национального самоопределения, занятая сатирическими журналами Нови­
кова, несомненно импонировала «руссофилу» Майкову.
Из внешне-биографических фактов петербургского периода отметим сле­
дующее. В 1770 г. Майков был назначен прокурором Военной коллегии под
начальством графа 3. Г. Чернышева; в том же году он избран в члены
Вольно-экономического общества. Майков ничего не печатал в периоди­
ческих изданиях Общества, но принимал активное участие в его трудах;
членом распорядительного комитета он избирался трижды.
Наконец, в том же 1770 г. Майков завел в Москве полотняную фабри­
ку по выработке парусного холста, но предприятие это окончилось неудач­
но, вследствие чумы, разразившейся в Москве в 1770—1772 гг. и разо­
гнавшей рабочих с фабрики.
В Вольно-экономическое общество Майков был избран как помещик и
владелец полотняной фабрики. По всей вероятности, его избранию способ­
ствовало также ходатайство за него его начальника по службе графа 3. Г.
Чернышева, являвшегося одним из видных членов общества. Вольно-эко­
номическое общество, организованное по инициативе Екатерины II в
1765 г., ставило перед собой задачи осуществления !идей физиократов, т. е.
в обстановке XVIII в.— организацию дворянского сельского* хозяйства на
более передовой основе. Когда в Обществе обсуждался вопрос о напечата­
нии одного премированного произведения, в котором указывалось на необ­
ходимость отмены крепостного права, Чернышев, патрон Майкова, голосо­
вал за его опубликование.
Активное участие Майкова в трудах Общества свидетельствует о его
-симпатии прогрессивным политико-экономическим идеям и в достаточной
•мере характеризует его общее умонастроение в ту пору.
С 1773 г. Майков начал посещать масонскую ложу «Урания», где
великим мастером был В. И. Лукин, а в 1775 г* он сам сделался великим
провинциальным секретарем Великой провинциальной ложи.
Около половины 1775 г., в связи с общим изменением политики Ека­
терины II после подавления восстания Пугачева и мира с Турцией,
Майков покидает Петербург и поселяется в Москве, подальше от двора и


204

1760-1770-е ГОДЫ

правительства. Его друзья и покровители,, в том числе и граф 3. Г. Чер­
нышев, были отодвинуты в это время на задний план, и им на смену при­
ходят новые люди во главе с Потемкиным.
С этого момента начинается третий и последний период в жизни и
творчестве поэта, отмеченный в основном влиянием масонских идей.
В 1769 г. Майков пишет трагедию «Агриопа», поставленную на петер­
бургской сцене 13 октября того же года. Это классическая трагедия, напи­
санная по образцу трагедий Сумарокова, с отчетливо выраженной просве­
тительной тенденцией. В «Агриопе» Майков трактует актуальную тему
узурпации власти со стороны пришельца путем убийства законного престо­
лонаследника. Аристон, наперсник «греческого князя» Телефа, отговаривая
его от намерения похитить престол у царевны Агриопы, заканчивает свою
речь следующей сентенцией:
Кто скиптры у владык злодейски исторгает,
Того всевышний гнев ужасно постигает.

Как бы намеком на судьбу Петра III звучат слова «злого гения» пье­
сы Азора, стремящегося? выдать свою дочь замуж за Телефа и тем са­
мым захватить в руки государственную власть:
«Последний мой совет представлю пред тобою»,— говорит он, обра­
щаясь к Телефу:
’
Возмогут корабли твои нам в том помочь.
На них ты повели отдать цареву дочь,
И, не вредя чрез то своей ни мало славы.
Вели ее отвезть на край сея державы,
А там под стражею в довольствии хранить.

Как и во всякой классической трагедии, герои трагедии Майкова раз­
дираемы противоречиями долга и чувства. Агриопа любит Телефа, но в то
же время видит в нем хищника, посягающего на престол ее предков:
Неверный, мил ты мне, но мил уже напрасно,
Щадить тебя теперь для общества ужасно.

Трагедия кончается примирительно: Телеф после гибели любимой девушки
Полидоры осознает низость своего поступка, возвращает царский венец
Агриопе и кончает жизнь самоубийством. Характерно, что Телеф не пред­
ставлен злодеем; он просто слабовольный человек, который не может со­
владать со своими страстями, стать выше них, как то подобает государю.
В эгэм заключается причина его гибели.
В 1773 г. Майков пишет свою вторую трагедию «Фемист и Иеронима»;
трагедия была взята на придворный театр, но так и не была поставлена
из-за смерти артистки Троепольской. Тема трагедии — освобождение Гре­
ции из-под турецкого ига — была в то время весьма актуальной, поскольку
совпадала с мыслью об освобождении греков, проявившейся в русской по­
литике в начале 70-х годов; но, кроме этого, трагедия «Фемист и Иерони­
ма» могла иметь еще и особое политическое звучание, поскольку она призы­
вала к борьбе с тираном. Образцом тираноборческой патетики могут слу­
жить следующие слова героя пьесы Фемиста, обращенные к султану Маго­
мету II:
.
Но ты познай теперь тиранску власть свою:'
Вся Греция в твоих оковах тяжких стонет,
Европа, Азия в крови несчастных тонет:
Византия, дотоль цветущий в свете град.
Под властию твоей преобратился в ад;
Ты воздух в нем своим дыханьем заражаешь


В. И. Майков.
Портрет маслом работы неизвестного художника


Майков

205

И казнью подданным ужасной угрожаешь.
Не я един, не я, но весь желает свет.
Да смерть тебя, злодей, ужасная ссечет!

Наряду с тираном в трагедии дан образ народного героя, «князя гре­
ческого» Фемиста. Обращаясь к самому себе, он говорит:
Уж время настает отмщенья моего.
Не трать, Фемист, не трать, гы времени сего.
Оно для твоего намеренья полезно;
Спасай от. варваров отечество любезно.

В трагедии имеются, наконец, прямые намеки на русскую историю, на
современные Майкову события. Так, например, наперсник Магомета
Осман отмечает активную роль гвардии, какую она всегда играет при
дворцовых переворотах:
Примеров множество возможно сих представить,
Их [т. е. янычар] наглость может все сие располагать.
На троны возводить и с тронов низвергать...

В начале 70-х 'годов, в связи с совершеннолетием цесаревича Павла
Петровича, в оппозиционных правительству кругах обсуждался вопрос о
передаче русского престола наследнику. Участие в его обсуждении принял
и Н. И. Новиков, опубликовавший в «Пустомеле» отрывок перевода из ки­
тайского философа Ченцзыя, в котором престарелый император отказы­
вается от престола в пользу своего совершеннолетнего наследника.
В трагедии Майкова этот актуальный политический вопрос нашел свое­
образное отражение: янычары, возмущенные Магометом II, требуют вос­
шествия на престол его молодого наследника Баязета.
Кроме вышеназванных трагедий, Майков переложил в стихах с про­
заического подстрочника трагедию Вольтера «Меропа» и, повидимому, пы­
тался переложить его же «Мариамну» (в бумагах поэта имеется черновик
подстрочника). По примеру Сумарокова он пытался также написать тра­
гедию на «русскую» тему, действие которой должно было происходить в
Славенске; от этой трагедии до нас дошел только список действующих лиц
и наброски первой сцены.
'
Среди лирических стихотворений Майкова самое заметное место зани­
мают торжественные оды. Первые из них (по времени написания) связаны
с именем Екатерины II. В 1762 г. Майков, одновременно с Ломоносовым,
Сумароковым и Херасковым, приветствует ее воцарение и в ближайшие
пять лет посвящает ей ряд од.
В оде 1763 г. («Ода на прибытие ее величества из Москвы в Яро­
славль») имеются строфы, говорящие об идейной близости в ту пору Май­
кова с панинско-сумароковской группой, участвовавшей в известной мере
в подготовке переворота 23 июня 1762 г.
Майков относится враждебно к предшественникам Екатерины, в ча­
стности к Петру III. Он подсказывает Екатерине политику продолжения
петровской просветительской деятельности. Эта идея сформулирована им
в первой оде 1762 г., в которой тень Петра, обращаясь к «чадам России»,
говорит:
Екатерину возведите
На утвержденный мною трон.
Она отверзет к славе двери,
К тому в ней кровь воспалена...
Она правдивый даст вам суд,
Она мои дополнит правь;/'
Она исправит грубы нравы,
Пред ней враги ее падут.


206

1760-1770-е ГОДЫ

Просветительские мотивы в одической лирике Майкова усиливаются к
1767 г. Так, в оде «На случай избрания депутатов для сочинения проекта
нового уложения 1767 года» изложена политическая программа Сумароковской группы: царь—это не самовластный деспот, а в известной мере слу­
га своих подданных. Ода 1767 г. «На всерадостный день коронования ее
величества» целиком посвящена теме просвещения.
•'
Резко меняется тематика од Майкова в петербургский период его
жизни. С середины 1768 по 1774 г. Майков ни одной оды не посвящает
лично Екатерине II. Нужно думать, что это не случайно и, по всей види­
мости, стоит в связи с общей радикализацией его взглядов и разочарова­
нием в политике Екатерины.
Оды петербургского периода в основном посвящены прославлению рус­
ского оружия, прославлению внешней политики России. Формально эти
оды, как того требовал декорум, преподносились императрице, но обычно
уже в самом заглавии рядом с ее именем упоминалось имя какого-либо
военного деятеля. Например: «Ода ее императорскому величеству Екатери­
не Второй, императрице и самодержице всероссийской, на взятие Бендер
войсками ее императорского величества под предводительством генерала
графа Панина». Майков прославляет героизм русского войска («Ода на
победу при Днестре и взятие Хотина»):
О вы, прехрабрые герои,
Любезны росские сыны.
Вожди, начальники и вой.
Успехом быв ободрены,
Победы дале простирайте,
С трофея на трофей ступайте,
Да видит то пространный свет.
Что для российския короны
Не страшны войска миллионы,
И ей нигде препоны нет!

Он прославляет также героизм русских военачальников («Ода победо­
носному российскому оружию»):
Румянцев войски побеждает.
Там Панин грады осаждает,
Орловы вражески страны
Оружьем храбро покоряют.
Везде враги успех теряют.
Везде и все побеждены.

Кроме од, Майков пишет еще ряд мелких стихотворений на те же те­
мы, посвященных графу А. Г. Орлову, графу 3. Г. Чернышеву, памяти кня­
зя Ф. А. Козловского и др.
.
Что касается просветительских мотивов в одической лирике этого пе­
риода, то они звучат с особой выразительностью.
Так, в оде «Война», напечатанной в журнале Хераскова «Вечера»
(1773), поэт отрицает героизм в хищнической завоевательной войне:
Убивством всякий воин жаждет,
Из коих весь составлен строй,
Убийца каждый там герой...

Он рисует утопический идеал «златого века», когда:
В таком-то были в совершенстве
Живущи твари на земли,
В свободе, братстве и равенстве
Счастливу жизнь свою вели.


МАЙКОВ

207

О, жизнь, которой нет примера,
Меж всех была едина вера.
Меж всех единый был закон,
И царствовал над всеми он.

Но вот появляется в мире война, и:
Любовь и дружба исчезает,
Там сильный слабого терзает,
Там давит бедного богач:
Тиран, не тронут, внемлет плач.

В послании графу Григорию Григорьевичу Орлову Майков высказы­
вает просветительский взгляд на обязанности вельможи-гражданина:
Не тем ты есть велик, что ты вельможа первым —
Достойно сим почтен от росской ты Минервы
За множество твоих к отечеству заслуг,—
Но тем, что обществу всегда ты верный друг...

Характерно здесь самое противопоставление общества монарху.
В политическом отношении интересна ода Майкова «На выздоровление
цесаревича и великого князя Павла Петровича, наследника престола россий­
ского». Выше мы говорили об отношении к Павлу со стороны оппозицион­
ной правительству группы, которая видела в нем своего кандидата на престол.
Фонвизин написал в 1771 г. «Слово на выздоровление великого кня­
зя...», напечатанное отдельно и в новиковском «Живописце»; слово это по
своему содержанию сходно с одой Майкова, в которой Павел именуется
«отраслью корени Петрова»; последняя же строфа оды недвусмысленно
намекает на желание ее автора видеть Павла монархом.
Значительное место в оде уделяется и политическому вождю группы
Н. И. Панину.
Если тематика и идейное содержание од Майкова в основном близки к
одам Сумарокова, то по своему стилю они им противостоят. В них нет той
«гладкости», «чистоты», того «среднего штиля», каким характеризуются оды
Сумарокова. Поэтика майковских од восходит к ораторскому «иррациона­
лизму» одической лирики Ломоносова. По сравнению с одами Ломоносова
оды Майкова более упорядочены в самой структуре свойх образов, в своей
лирической композиции. Здесь перед нами следы несомненного общекуль­
турного влияния сумароковской школы в широком смысле слова; влияние это
испытал на себе даже такой «иррациональный» лирик, как В. Петров, оды
которого отмечены печатью рационализма в композиционном отношении.
Знакомый нам по одам Ломоносова напряженный патетический стиль, на­
сыщенный высокими церковно-славяниз|мами, составляет особенность стиля
майковских од. Вот пример подобного стиля, взятый из «Оды победонос­
ному русскому оружию»:
Какая буря наступает х
И тьмит всходяща солнца луч?
Какая молния блистает
Из серою надменных туч?
Какие сердце движут волны?
Смущенны мысли, страха полны.
Внимают преужасный гром,
Не паки ль бог во гневе яром
Летящей молнии ударом
Сражает пагубный Содом?


1760—1770-е ГОДЫ

208

Проявлением этого напряженного патетического
«бурные» пейзажи, столь излюбленные Майковым.
В оде 1762 г. читаем:

стиля

являются

Нева, стремяся в бурно море,
Со шумом волн в взаимном споре
Несет ко Окрестным брегам.

В оде «На случай избрания депутатов для сочинения проекта нового
уложения 1767 года» имеется следующее сравнение:
Его владение, как воды.
Которы, с гор лиясь, ревут,
Большие камни с мест их гонят,
Древа матеры с корня клонят,
Терзают берег свой и рвут.

«Кипяща пеною вода», «шумящи волны», «в морях кипеть престали
волны» и т. п. выражения в одах Майкова встречаются часто.
Майков принимает, наконец, и са!мый принцип ломоносовского слово­
употребления, над которым так едко издевался Сумароков («Критика на
оду»), принцип сочетания слов различных семантических планов по эмо­
циональному признаку.
У него... «луга и горы рассмеются», «...песок мутится», «рог россий­
ских воев... гром и пламень мещет» и т. п. Тучи у него получают эпитеты
«надменные», «грозящие». Он даже заимствует у Ломоносова его выраже­
ние: «кони бурными ногами...»
У Майкова («Ода на новый 1763 год»):
И кони бурными ногами
Несут небесными полями
Планет прекрасного царя.

У Ломоносова:
Там кони бурными ногами
Взвивают к небу прах густой. 1

Громоздкие аллегории, столь чуждые сумароковской поэтике и, напро­
тив, органические в одах Ломоносова, часто встречаются у Майкова.
Ломоносову подражает Майков и в одических зачинах, в которых он, по
его примеру, обращается к лире, музе и т. д.
Отказ Майкова в одах от стилистических принципов Сумарокова не
противоречит тому, что в целом он как поэт принадлежит к сумароковской
школе.
Ломоносов, вплоть до Державина, являлся законодателем в жанре
оды; отсюда подражание ему, даже со стороны «сумароковца» Майкова,
было делом естественным. Однако подобное поэтическое «вольнодумство»,
как увидим ниже, не пришлось по нраву Сумарокову, который до конца
дней считал Майкова своего рода отступником. Не помогли и неоднократ-

1 Ср. в пародии Сумарокова «Дифирамб Пегасу»:
Стремись, Пегас, под небеса:
Дави эфирными брегами
И бурными попри ногами
Моря и горы и леса!


МАЙКОВ

209

ные заявления со стороны Майкова, в которых тот заверял в своей «орто­
доксальности» и превозносил поэтическое дарование Сумарокова. В 1775 г.
он пишет оду «О суете мира», посвященную Сумарокову. В том же году
в «Сонете М. Н. Муравьеву» Майков поучает своего адресата:
Чтоб был подобен слог певцов приятных слогу,
Как Сумароков всем к тому явил дорогу,
То пением своим, поверь, не согрубишь.

Через год, в 1776 г. он пишет программное стихотворение, «Оду о
вкусе Александру Петровичу Сумарокову», заявляя себя в нем последова­
телем сумароковской поэтики:
Твоей прелестной глас свирели,
Твоей приятной лиры глас
Моею мыслью овладели,
Пути являя на Парнасе:
Твоим согласием пленяясь,
Пою и я, воспламеняясь.
И се твоим приятным тоном
И жаром собственным влеком,
Спознался я со Аполлоном
И музам сделался знаком;
К Парнассу путь уже мне сведом.
Твоим к нему иду я следом.

Далее Майков как бы отрекается от своего
шлого:

«ломоносовского» про­

Не пышность—во стихах приятство;
Приятство в оных — чистота,
Не гром, но разума богатство
И важной речи — красота.
. Слог должен быть и чист и ясен;
Сей вкус с природою согласен.

В 1777 г. в «Надгробной надписи Александру Петровичу Сумарокову»
он повторяет свою высокую сценку умершего поэта:
Пиит и русския - трагедии отец,
Прекраснейших стихов разумнейший творец,
Он первый чистоты во оных был примером.

Но уже ответ Сумарокова на оду «О вкусе» заставляет нас несколько
насторожиться. Сумароков усиленно предупреждает Майкова от излишне­
го «витийства», агитирует за ясность и разумность в стихах, другими сло­
вами, за отказ от «ломоносовщины», за принятие его, сумароковской, кон­
цепции поэтического стиля. И все это преподносится в ответ на те излия­
ния Майкова, в которых тот заверяет «учителя» в своей верности сумароковской школе.
Расхождение Майкова с Сумароковым можно проследить на примере
их борьбы с официальным придворным одописцем 60—70-х годов Василием
Петровым. Если Сумароков боролся с Петровым как с продолжате­
лем ломоносовской иррациональной поэтики, то Майков видел в нем лишь
псевдоломоносова, жалкого подражателя гениального поэта, ли­
шенного по сравнению с ним главного — гражданского и патриотического
пафоса, дававшего внутреннее содержание и обоснование его поэтике. В
«Елисее» Майков возмущается тем, что Петрова сравнивают с Ломоносо­
вым, что... славного певца с плюгавцем соравняли.
«Плюгавец» — это не кто иной как Петров. Острота этой харак­
теристики станет для нас очевидной, если мы вспомним, что при дворе
14 История русской литературы, том IV


210

1760-1770-е ГОДЫ

Екатерины Петрова называли вторым Ломоносовым, а Потемкин впослед­
ствии демонстративно величал своего любимца «Великим Петровым».
Новиков в «Опыте исторического словаря о российских писателях»,
по тем же причинам, что и Майков, весьма холодно отозвался о Петрове.
Центральным произведением Майкова, написанным ш в петербург­
ский период, является шутливая ирои-комическая поэма «Елисей, или
раздраженный Вакх». Она появилась в печати в ноябре 1771 г., но Май­
ков начал ее писать, и она сделалась известной в рукописи, в первой поло­
вине 1769 г. По крайней мере, в начале этого года были известны первые
три песни поэмы, поскольку в «Стихах на качели» Чулкова (апрель — май
1769 г.) на них уже имеется пародия. 1 «Стихи на качели» направлены про­
тив врагов Чулкова — Эмина и Майкова. В них он высмеивает поэму «Иг­
рок ломбера» и дает развернутую пародию на «Елисея»: тут и травестированный Олимп, и драка пьяных в кабаке, и описание кулачного боя, со­
впадающее с аналогичным описанием в «Елисее».
В конце 1768 г. или в самом начале 1769 г. стала известна в рукописи
первая песнь «Энеиды» в переводе придворного поэта Василия Петрова. 2
Перевод этот был, несомненно, инспирирован кругами, близкими Ека­
терине II. Монументальная эпическая поэма была призвана сыграть в Рос­
сии XVIII в., примерно, ту же роль, какую она сыграла при своем
появлении в Риме во времена Августа; она должна была прославить вер­
ховную власть.3
По ряду причин выбор для этой цели именно «Энеиды» казался удач­
ным. Перевод «Енея» Петров посвятил цесаревичу Павлу, но уже прозаи­
ческое «Предуведомление» к переводу он заканчивает стихами, из которых
следует, что перевод адресован не Павлу, а самой императрице:
Ты пети мне велишь, Владычица сердец!
Тебе моих трудов начало и конец.

В том же «Предуведомлении» переводчик, защищаясь от своих крити­
ков, прозрачно намекает на то, что его труд нашел покровительство при
дворе в лице Екатерины. Он цитирует письмо некоего «сединами и муд­
ростью украшенного мужа», в котором тот ему якобы пишет: «Прилежи
к наукам: мала ли награда трудов твоих, слабо ли побуждение — похвала
тех уст, коими вещает премудрость, воззрение очей, кои проливают ра­
дость, та десница, кою ты лобызаешь, тот щит, которым Минерва тебя
покрывает?» В первом издании «Енея» над текстом перевода был изображен
орнамент с вензелем Екатерины II. Все это вместе »взятое заставляет нас
по-новому взглянуть на содержание переведенной Петровым эпической
1 Вопрос о датировке «Елисея» в пользу 1769 г. решен в статье А. В. Зяпадоча
«И то и сё» журнал Чулкова; Сборник «XVIII век», вып. II, изд. АН СССР. «Елисей»
писался Майковым в течение полутора-двух лет, и пятая песнь поэмы была им напи­
сана не ранее конца 1770 г., поскольку в ней говорится о работе Хераскова над поэмой
«Чесмесский бой» (опублик. в 1771г.). Муза обращается к поэту со словами:
Итак не льстись теперь на помощь ты мою.
Я битву Чесмскую с Херасковым пою...

2 Первая песнь «Енея», как озаглавил Петров свой перевод «Энеиды», опубликована
в начале 1770 г. См.: В. П. Семенников. Русские сатирические журналы 1769—1774 гг.,
СПб., 1914, стр. 33—34 (примеч.).
3 Окончив издание «Енея», Петров писал в послании к Екатерине:
На нем [т. е. русском языке] о Виргилии, Твой славный век трублю...


МАЙКОВ

211

поэмы. Не является ли первая песнь «Энеиды», выхваченная из общего
контекста, аллегорическим восхвалением Екатерины II в образе карфаген­
ской царицы Дидоны? Такое предположение подтверждается, кроме указан­
ного выше, следующими фактами: во-первых, центральным моментом пер­
вой песни «Энеиды» является рассказ Венеры о Дидоне, о ее бегстве от
коварного брата Пигмалиона, о ее воцарении в Карфагене, изображение
мудрого и славного правления царицы в граде финикиян; последнее в осо­
бенности могло рассматриваться как некая аллюзия, намек на «безмуж­
нюю» императрицу Екатерину II; во-вторых, не случайно, что Петров опу­
бликовал сперва только первую песнь своего перевода «Энеиды». После­
дующие песни, в которых рисовалась покинутая Дидона, кончающая само­
убийством, естественно, нарушали начатую первою песнью аллегорию, и
они появились лишь в 80-х годах (1781—1786), т.е. спустя одиннадцать и
более лет после опубликования первой песни. Таким образом, первая песнь
«Енея» вполне могла быть воспринята лицами, которым она адресовалась,
как законченное целое. Характерна еще одна деталь: дружинник Энея,
Илионей, обращаясь к Дидоне, величает ее именем «Монархиня»:
И ты не нарушишь души своей покою
Заслугою к сему, Монархиня! герою.

В этом наименовании Дидоны, по всей видимости, так же скрыт на­
мек на внутреннюю связь ее образа с образом русской «монархини» Ека­
терины II. 1
В стихотворном посвящении перевода Петров говорит, что он избрал
вид творчества лишь потому, что не в состоянии воспеть доблестей Екате­
рины собственными, так сказать, средствами:
О естьлиб то 2 текло,
Как жар велит быстро.
Я мыслей в высоте Марону подражая,
И большим, нежель он, усердием пылая
Потщился бы пред всей вселенной показать.
Чем выше Августа Твоя Августа Мать!3

Современники, боровшееся с Петровым, прекрасно понимали, что пере­
вод «Энеиды» находился под непосредственным покровительством двора и
самой императрицы. Так, Новиков в феврале 1770 г. в VI листе «Трутня»
(ч. II) поместил ответ издателя дерзкому полемисту «Трутня» 1769 г., бо­
ровшемуся со «Всякой всячиной»: «Письмо г. Правдолюбова напечатано
не будет: оно задевает «Всякую всячину»..., в нем г. Правдолюбов делает рас­
суждение о всех еженедельных сочинениях минувшего года и полагает им
цену, нападает также своей критикой на некоторую переводную в стихах по­
эму и прочее. Я сообщаю г. Правдолюбову, что подобных сему писем и
впредь печатать не буду». 4
В 1770 г. вышло анонимно изданное на французском языке произведе­
ние Екатерины «Антидот» (т. е. противоядие), в котором она весьма по­
хвально отозвалась о Петрове и, в частности, дала восторженный отзыв
о его переводе «Энеиды».
Выступление императрицы, естественно, во многом осложняло борьбу
с Петровым.
1
слово
2
3
4
14*

Во втором издании первой песни Петров подчеркнул эту связь, напечатав все
«монархиня» заглавными буквами.
Речь идет о поэтическом пере.
Посвящение, как было указано, адресовано цесаревичу Павлу.
«Некоторая переводная в стихах поэма»—без сомнения. «Еней» Петрова.


212

1760—1770-е ГОДЫ

Перевод «Энеиды» еще до его появления в печати был встречен недо­
брожелательно оппозиционно настроенной по отношению к правительству
группой писателей. Среди них наиболее активно выступали против офици­
ального придворного поэта Эмин, Майков и Новиков; они издевались
главным образом над «пухлым», тяжеловесным слогом перевода. «Смесь»
1769 г. поместила две резкие критические статьи, направленные против
«Енея»; «Трутень» в 1770 г. также смеялся над Петровым и его перево­
дом и опубликовал эпиграмму о слове «рыгать», неоднократно употреблен­
ном переводчиком.
Эпиграммы на неудачливого переводчика стали модой. В их числе
была и эпиграмма Майкова:
Коль сила велика Российского языка!
Петров лишь захотел — Виргилий стал заика.

Наиболее значительным среди всех этих нападений против Петрова и
его перевода «Энеиды» явилось выступление Майкова, который задумал
свою шутливую поэму «Елисей, 'или раздраженный Вакх» в качестве свое­
образной пародии на «Енея» Петрова. В дальнейшем, поставив перед со­
бой задачи более широкой сатиры, он, естественно, отклонился от обычно­
го «скарроновского» толкования сюжета «Энеиды», включив в него ряд
новых эпизодов (например, эпизод с откупщиком и некоторые другие), но,
тем не менее, следы этого первоначального замысла в поэме Майкова со­
хранились весьма отчетливо.
Литературная форма борьбы отнюдь не снижала в ту пору ее полити­
ческой заостренности. Это понимал и сам Петров, когда в поисках защиты
от своих литературных противников он прибегал к своеобразному полити­
ческому доносу. «Что до меня,— писал в «Предуведомлении» обиженный
переводчик,— видя бесполезное сих удальцов повредить мне покушение,
сердечно сожалею, что они употребляют на зло свои таланты и драгоцен­
ную вольность, дарованную умам 1 от Екатерины Премудрой. Подаваемое
мне от высоких и просвещенных особ ободрение в сердце моем всегда силь­
нее будет действовать тех укоризн, какие обыкновенно праздные головы
против других выдумывают».*
По поводу этого места «Предуведомления» Новиков поместил в «Трут­
не» «Письмо к издателю», в котором говорится: «Вы критиковали какогото стихотворца — может быть и весьма справедливо: да дело в том со­
стоит, что вы его... задели за живое. Он на вас разгневался, как раздра­
женный стихотворец, пылал яростью и желал отомстить свою обиду. По
нещастию, общему всех читателей, это случилось в то самое время, когда
сей стихотворец издавал в печать книжку своего перевода. Тут он себя
удовлетворил: ибо в книжке, состоящей менее трех листов, написал на че­
тырех листах предисловие, в котором пространно утверждал, что критикую­
щие — люди злые, а критики их неосновательные, что они в силу указов
дарованную вольность умам употребляют во зло, осмелясь критиковать
о
человека, достоинства свои совершенно знающего».
1 Наказ, гл. 20, ст. 484 (примеч. Петрова).
2 Это же «Предуведомление» Петрова, сделанное им к переводу первой песни «Енея»,
очевидно, имеет в виду и Майков, когда он обращается к «благосклонному читателю»
«Елисея» со следующими словами: «Я хотел было написать к сей поэме преогромное
предисловие, в котором намерен был подробно изъяснить побуждающую меня к сочине­
нию ее причину; но рассудил, что как бы ни важна была причина, даже до того, что
хотя бы я наконец и поклепал какого-нибудь почтенного мужа, что он меня принудил
к сему сочинению, сказав мне: «не смотри-де всех критиков и пиши-де то, что тебе на
ум взбредет, ты-де пишешь хорошо»,— однако ж, все сие ни мало не украсило бы моего


МАЙКОВ

В цитированном нами стихотворном посвящении перевода
следующие строки, с которыми переводчик обращался к Павлу:

213

имеются

Ты слабый труд принять в Покров свой удостоишь,
Снизшествием к нему злых ропот успокоишь...

Борьба, следовательно, велась в открытую: те, кто боролись с
Петровым, боролись в действительности с силой, за ним стоящей, боро­
лись через его голову с Екатериной.
Именно в этом смысле существенно то, что «Елисей» является своеоб­
разной пародией на «Енея» Петрова. В поэме Майкова мы встречаем от­
дельные стихи, а иногда даже целые формулы и мотивы, пародирующие
соответствующие места перевода «Энеиды».
Так, зачин «Елисея» в точности соответствует зачину «Енея»:
Пою стаканов звук, пою того героя... («Елисей»)
Пою о р у ж и й звук, и подвиги гер о я... («Еней»)

В обеих поэмах совпадают, разумеется, с учетом ком1ическюго смеще­
ния в «Елисее», стихи, в которых дается описание столицы Юноны
• («Еней») и Вакха («Елисей).
Петров: Против Италии, где Тибр лил в море воды
Вдали от Тирян град воздвигнут в древни годы,
Богатством славен был и браньми Карфаген,
Юноной всем странам и Саму предпочтен;
В нем скиптр ее, в нем щит хранился с колесницей:
Она намерила вселенныя столицей
Сей град произвести, коль есть на то предел;
Под особливым он ее покровом цвел.

Майков: Против Семеновских слобод последней роты
Стоял воздвигнут дом с широкими вороты,
До коего с тычка1 не близкая езда;
То был питейный дом названием Звезда,
В котором Вакхов ковш хранился с колесницей;
Сей дом был Вакховой назначен быть столицей;
Под особливым он его покровом цвел,
В нем старый сам Силен раскинувши сидел.

Без сомнения, именно пародия Майкова заставила Петрова во втором
издании перевода в корне переработать эти стихи; вместо них появились
следующие:
Против Италии на бреге удаленном,
От устий Тибровых пучиной отделенным.
Богатый древле цвел и бранноносный град,
Зовомый Карфаген, селенье Тирских чад... и т. д.

Петров переделал также стихи, которые Майков слегка измененными
ввел в свою поэму, напечатав их курсивом:
Под воздухом простер свой ход веселый чистым.
Поехал, как Нептун, по вод верхам пенистым.

сочинения, буде бы оно само по себе не заслужило от благосклонного читателя похвалы».
У Петрова «один сединами и премудростью украшенный муж» советует ему не обра­
щать внимания на критиков. «Тебя ругают,— пишет он,— не дивись: таковые варвары
оскорбляющие неповинное трудолюбие во всех веках бывали. Им обыкновенная казнь
презрение». Далее этот «премудростью украшенный муж» расточает похвалы по поводу
труда Петрова и отмечает благосклонное внимание, оказанное ему Екатериной.
1 Кабак на Петербургской стороне.


1760 -1770-е ГОДЫ

214

В первой редакции «Енея» они звучат так:
Под воздухом простер поезд веселый чистым
Стремя коней в полет по вод хребтам пенистым.

Во второй редакции:
При солнечном простер поезд веселый свете
И вожжи послаблял коням своим в полете.

Майков снабдил эти стихи сатирическим отступлением, полным наме­
ков, направленных против Петрова и, косвенно, против покровителей его
таланта:
Прости, о муза, мне, что так я захотел
И два сии стиха неистово воспел:
Тебе я признаюсь, хотя в них смысла мало.
Да естество себя в них хитро изломало;
Чрез них-то, может быть, хвалу я получу;
Отныне так я петь стихи мои хочу;
Мне кажется, что я тебя не обижаю,
Когда я школьному напеву подражаю.

В «Елисее» пародируется традиционное для эпических поэм обращение
к музе и при этом обыгрывается дважды употребленное Петровым архаи­

ческое слово «п о в е ж д ь»:
Майков: О муза, ты сего отнюдь не умолчи,
П о в е ж д ь или хотя с похмелья проворчи,
Коль попросту тебе сказати невозможно!
П о в е ж д ь, ты ведаешь вину сего неложно,
За что пиянства бог, на всех откупщиков
Устроя таковой прехитростнейший ков,
Наслал богатыря сего не очень кстати
Любимую свою столицу разоряти.

Ср. у Петрова: Повеждь, о Муза, мне чем сильно божество
Не толь не слыханно подвиглось суровство.
Повеждь, за что богов царица негодуя.
Послушника богов зол бурею волнуя
Неизглаголанным подвергнула трудам?

Майков пародирует также

включение Петровым монолога в ткань поэмы:

Майков: (Вакх) Имея очеса слезами окропленны.
Вещает так: «О ты, правитель всей вселенны...

Ср. у Петрова: Венера, светлый зрак слезами окропленной
Возведши изо уст износит глас таков...
Майков- Тогда отец богов сыновни речи внемлет
И отягченные вином глаза подъемлет,
Такой с усмешкою на Вакха взор возвед,
Какой имел, как шел с Юноной на подклет;
Облобызал его и так ему вещает:...

Ср. у Петрова: Тогда отец богов и человеком оный
Таков с усмешкою к ней [Венере] обративши зрак,
Каким обык небес осиявати мрак,
И нежно дщерь свою облобызав вещает... 1

В свете этих примеров мы вправе предположить, что Майков, не знав­
ший иностоанных языков, впервые в деталях ознакомился с «Энеидой» по
переводу Петрова (в общих чертах сюжет поэмы ему, разумеется, был из1 Во второй редакции «Енея» Петров все эти стихи в корне переработал.


МАЙКОВ

215

вестей и раньше) и отталкивался в своей пародии «Энеиды» именно от
данного перевода. Характерно, что в подробностях в «Елисее» пародиру­
ются лишь мотивы первой песни «Энеиды», с которой Майков позна­
комился, очевидно, в рукописи в 1768 или в 1769 г. Гнев Вакха в «Елисее»
соответствует гневу Юноны в «Энеиде», жалоба Вакха и комический моно­
лог полупьяного Зевса — жалюбе Венеры и предсказаниям Зевса. Елисей,
находящийся у начальницы Калинкинского дома, напоминает Энея, гостя­
щего у Дидоны; при этом любопытна следующая деталь: Эней окружен
облаком, делающим erîo невидимым; Елисей щеголяет в шапке-невидимке.
Старушка — начальница Калинкинского дома — влюбляется в ямщика
Елесю при посредстве Амура:
Она ему стена, теперь скажу я смело,
Понеже Купидон вмешался в это дело,
Он сердце у нее внезапно прострелил,
И пламень внутрь ее неистовый вселил.

Это напоминает момент зарождения любовной страсти к Энею у Ди­
доны:
По изволению Амур Венеры дея
Из мыслей гонит вон Дидониных Сихея,
И покушается любовну страсть вдохнуть,
Во праздну и от той давно отвыкшу грудь.

По просьбе начальницы Елисей рассказывает ей о своей судьбе, «пре­
ужаснейшей и кроволитной ссоре», приключившейся между валдайцами и
зимогорцами. Рассказ Елисея является пародией на рассказ Энея о битве
Троян с ахейцами (II и III песни «Энеиды»), сднако совпадений в дета­
лях между обоими рассказами мы не находим. Это лишний раз говорит о
том, что Майков имел в своем распоряжении лишь первую песнь «Енея».
Политическая острота пародии Майкова определяется тем, что роль
Дидоны у Него играет начальница исправительного дома для проституток.
Не исключена возможность и того, что Майков сознательно превращает
петровскую аллюзию на императрицу в сатирический шарж. Так, напри­
мер, блудливый нрав старушонки во многом напоминает нрав самой импе­
ратрицы, которая к этому времени уже утратила ореол величия в глазах
таких людей, как Новиков, Майков и др. Острота данной пародии усугуб­
ляется еще нем, что Майков как бы «продолжав т» сюжет первой пес­
ни «Енея». В 1770 г. Петров, повидимому, не рискнул изобразить падение
Дидоны и измену ей Энея. Майков же довольно подробно рисует нескром­
ные утехи старушки-начальницы с ямщиком Елесей и коварное бегство по­
следнего из Калинкинского дома. При этом вскрывается внутренняя связь
образов ямщика Елеси и начальницы с образами Энея и Дидоны. «Забыв­
чивость» новой Дидоны, ее способность быстро «утешиться», опять-таки
могла звучать как дерзкий намек.
Борьба Майкова с Петровым не ограничилась тем, что он написал па­
родию на его «Енея». В том же «Елисее» Майков неоднократно издевает­
ся над самим одописцем, называя его то «спасским школьником», то «по­
рядочным дьячком», который при этом, однако, «прескверный стихо­
творец».
Кроме «Енея», Майков пародирует также знаменитую оду Петрова
«На карусель»: в «Елисее» Вакх у него летит на тиграх крылатых, у ко­
торых:
Восходит пыль столпом из-под звериных бедр...


1760-1770-е ГОДЫ

216

К этому Майков добавляет:
Хоть пыль не из-под бедр восходит, всем известно.
Но было оное не просто, но чудесно.

По всей видимости, в первом издании оды «На карусель», до нас не
дошедшем, говорилось о пыли, которая «восходит из-под конских бедр»;
это послужило материалом для многих пародий, в том числе и для пародий
Майкова. У Сумарокова в его «Дифирамве Пегасу» (пародия на оду «На
карусель») читаем:
Храпит Пегас и пенит губы,
И вихрь восходит из-под бедр..

Это же неудачное выражение обыгрывалось Майковым и в стихотворе­
нии под названием «Епистола М. М. Хераскову», специально посвященном
вопросу о Петрове:
Худая чистота стихов его и связь
Претят их всякому читать, не подавясь.
Без переноса он стиха сплести не может
И песнь свою поет, как кость пес алчный гложет,
И сей-то песни он в натянутых стихах,
Поднявшись из-под бедр как конских
легкий прах.
Повыше дерева стоячего летая
И плавный слог стихов быть низким почитая...

В «Елисее» Майков пародирует также и следующие стихи из оды «На
карусель» :
Орел, когда томимый гладом
Шумя на воздухе парит,
Узревый птиц, летящих стадом,
Разить, постигнуть их горит;
И вдруг пустясь полетом встречным,
И крыл движеньем быстротечным.
Уже за ними гонит близ,
И алчну челюсть раздвигая
О остры когти протягая.
Кружит по ним и вверх и вниз.

Ср. в «Елисее»:
Подобно как орел, когда от глада тает,
Над жареной вокруг говядиной летает,
Котора у мордвы на угольях лежит,—
Летая так, Ермий с задору весь дрожит...

Л. Н. Майков предполагает, что по поводу оды «На карусель» напи­
сана и басня «Сова», где под видом «совушки» изображен Василий Петров,
пытающийся своим «мерзким гласом» удивить тех птичек, «которые слы­
хали соловья». Соловей — это Ломоносов, с кем любили при дворе
сравнивать Петрова.
Петров, разумеется, не оставался в долгу и, сколько хватало его сил,
обливал грязью Майкова и своих остальных противников. В «Предуведом­
лении» к переводу он нападает на Эмина, называя его «Алжирцем»; в по­
слании «К... из Лондона» (1772) он издевается над Майковым («Гораций
он в Морской и Пиндар в Миллионной»), иронизирует над его «Елисе­
ем» — «шутливой пиесой», «по точным правилам и хохота по весу». Однако


МАЙКОВ

217

весьма знаменательно, что при этом он объединяет Майкова с Новиковым.
О последнем в послании говорится:
Словарник знает все, в ком ум глубок, в ком мелок;
Рассудков и доброт он верный есть оселок.
Кто с ним ватажился, был друг ему и брат,
Во святцах тот его не меньше как Сократ.

Одним из таких «Сократов» для Новикова, по мнению Петрова, и яв­
ляется Майков, который говорит от своего имени в послании:
Смотрит-ко, тамо [т. е. в «Словаре»] я, как солнышко, блистаю.
На самой маковке Парнаса превитаю!

Далее Петров намекает на друга и покровителя Майкова графа 3. Г.
Чернышева:
Какой-то там живет на Мойке меценат.
Что пестует твой слог, а ты тому и рад,
И думаешь, что в н_м не ведь какая злоба;
Но истинных красот не знаете вы оба;
Не видит проку он, кроме тебя, ни в ком;
Причина вся тому, что ты ему знаком.

О Майкове упоминает Петров и в послании к Екатерине; критика обра­
щается к поэту со словами:
Что ты, гласит, певец, парнасской полон спеси,
Кричишь так пьяного во образе Елеси?

,

Кроме Петрова, с Майковым боролся Чулков. Выше мы говорили, что
в журнале «И то и сё» он пародировал «Елисея» в поэме под названием
«Стихи на качели». Весьма показательно, что наряду с Майковым в «Сти­
хах» высмеивается его единомышленник Эмин, который., по словам Чулко­
ва, «был бессовестней бессовестного турки».
Кроме пародийного использования «Энеиды», (источниками написания
«Елисея» Майкову послужили популярные еще и в его время повести и
новеллы XVII в., распространявшиеся большею частью в рукописных сбор­
никах. Л. Н. Майков, обследовавший этот вопрос, устанавливает, что лю­
бовные похождения героев в поэме напоминают рассказы о женских «преле­
стях», в которых женщина всегда лукава и безнравственна, а мужчина —
ловкий молодец (например, Фрол Скобеев); в тех же рассказах блудливые
«жены» обычно виртуозно прикрывают свое распутство (ср. увертки на­
чальницы перед «командиром стражи»). Елисей, переряженный в женское
платье, попадает в Калинкинский дом,— этот эпизод, по всей видимости,
навеян Майкову повестью «Фрол Скобеев», герой которой таким же обра­
зом попадает в дом Ордина-Нащокина на девичью вечеринку. Невидимый
Елисей, забавляющийся в Калинкинском доме, напоминает, по словам
Л. Н. Майкова, непрошенного таинственного гостя из Жития Иллариона
Суздальского, который наделал столько бед своим невидимым пребыванием
в женской богадельне. Наконец, лукавство жены откупщика, скрывающей
от мужа свою связь с Елисеем, напоминает женские увертки, рассказан­
ные в старинной повести «О лукавой жене и прикащике». Аппетит Елеси,
проявленный им при опустошении подвалов откупщика, приводит на память
баснословный аппетит Кедрилы-обжоры, описание драк — сцены из народ­
ных фарсов и т. д.


218

1760-1770-е ГОДЫ

В «Елисее» мы находим и прямую цитацию фольклорного материала.
Так, Зевс увещевает Вакха словами сказочной пословицы:
...ты останься здесь и больше не тужи,
И просьбу такову до утра отложи,
А утро вечера всегда помудренее.

Описание одеяния Вакха взято Майковым из народной песни:
Багрян сафьян до икр, черкесски чеботы
Превосходили все убранства красоты;
Персидский был кушак, а шапочка соболья,
Из песни взят убор, котору у приволья
Бурлаки волгские напившися поют,
А песенку сию Камышенкой зовут...1

Мотив из былины о Василии Буслаеве использован Майковым для изо­
бражения рукопашного боя.
Из народной же сказки взят им образ шапки-невидимки, который
сюжетно соответствует облаку, делающему Энея невидимым.2
Значение шутливой поэмы Майкова «Елисей, или раздраженный Вакх»
не покрывается тем, что она является пародией, правда политически зао­
стренной, на «Енея» Петрова. Поэма эта представляет собою сатиру на
современность, проводимую автором с позиций новиковских журналов, с по­
зиций русского просветительства.
Майков нападает на петиметров и на галломанию совсем в духе
«Трутня».
В «Елисее» мы часто встречаем излюбленный мотив тогдашних сати­
рических журналов — обличение подьячих.
В поэме Майкова дается злая сатира на откупщика, ханжу и скупца.
1 Здесь Майков имеет в виду популярную народную песню:

Что по-ниже было города Саратова,
А повыше было города Царицына,
Протекала, пролегала мать Камышенка река...
По Камышенке плывут струги, а на стругах сидят казаки:
На них шапочки собольи, верхи бархатные,
•
Еще смурые кафтаны, кумачем подложены.
Астраханские кушаки полушелковые.
Пестрядинные рубашки с золотым галуном,
Что зелен сафьян, кривые каблуки...

2 Майков был одним из первых писателей середины XVIII в., обратившихся в
поисках сюжетного и стилистического материала к фольклору. Фольклорная тематика
и система образов использована им главным образом в баснях, однако «простонародным»
слогом он задумал написать даже оду; отрывок ее, сохранившийся в бумагах поэта,
впервые опубликован Л. Н. Майковым в Собр. соч., 1867 г.:

Во златой век на севере,
При премудром правлении
Тишиной наслаждалося
Всероссийское воинство.
Что не громом, не молнией —
Вероломными советами
Загорался восток войной,
Что войной неправильной... и т. д.
Интерес Майкова к фольклору, к самобытной рукописной литературе надо вос­
принимать в орбите идей национального самоопределения, культивировавшихся в круж­
ке Новикова и пропагандируемых его сатирическими журналами.


МАЙКОВ

219

к которому Вакх, ради мести, подсылает ямщика Елесю. 1 Суеверие откуп­
щика Майков бичует с просветительских позиций.
Иногда в поэме звучат и антиклерикальные ноты. Так, Елисей, попав­
ший в воспитательный дом для проституток, полагает, что находится в
девичьем монастыре, а начальницу дома, приняв за игуменью, величает
«святая мати».
Майков отказывается от балагурства и фривольного тона, когда рису­
ет полицейскую тюрьму, в которой томится Елисей. Порой он подымается
здесь до обличительного стиля:
Ермий приходит в тюрьму,
Где скука, распростри свою ужасну власть,
Предвозвещала всем колодникам напасть.
Там эрелися везде томления и слезы,
И были там на всех колодки и железы:
Там нужных не было для жителей потреб.
Вода их питие, а пища только хлеб,
Не черновидные стояли тамо ложи,
Висели по стенам цыновки и рогожи,
Раздранны рубища — всегдашний их наряд,
И обоняние — единый только смрад;
Среди ужасного и скучного толь дома
Не видно никого в них было эконома;
Покойно там не спят и сладко не едят,
Все жители оттоль как будто вон глядят,
Лишенны вольности, напрасно стон теряют,
И своды страшные их стон лишь повторяют.
Их слезы, их слова невнятны никому.
Сей вид ужасен стал Ермию самому.

В тех же тонах Майков возмущается недостойными, с его точки зрения,
народными развлечениями — травлей медведя и
кулачным1И боями
(ср. притчу Сумарокова «Кулашный бой»).
Если против откупщиков, подьячих, взяточников и т. п. Майков на­
правляет жало беспощадной сатиры, то к крестьянскому люду он относится
с добродушной усмешкой, не лишенной, быть может, доли барского пре­
небрежения. Крестьяне в поэме смешны, но нимало не отвратительны, как
отвратителен в ней откупщик.
Наряду с серьезной сатирой мы находим в «Елисее» и просто балагур­
ство, грубую полнокровную эротику, отчасти напоминающую эротику
Баркова. Но в стилистическом отношении и это балагурство и эта эротика,
несомненно, имели свой смысл и содержание.
Майков считался создателем в России жанра ирои-комической поэмы,
Новиков в своем отзыве о нем отмечал, что он «сочинил... прекрасную
поему, Игрок ломбера, и другую в пяти песнях, Елисей или раздра­
женный Вакх во вкусе Скарроновом, похваляемую больше первой тем
паче, что она еще первая у нас такая правильная шутливая издана поема»...
(«Опыт... Словаря», стр. 154).
Пародируя этот отзыв, В. Петров в письме «К... из Лондона» писал о
Майкове:
Сей первый издал в свет шутливую пиесу,
По точным правилам и хохота по весу.
1 Завязка «Елисея» построена на факте увеличения цены на водку. Разумеется,
«Елисей» ни в какой мере не является ни апологией пьянства, ни осуждением его
(мотив этот трактуется исключительно в комическом плане); поэма Майкова в данном
отношении направлена не против «ярыжек», а против откупщиков, взвинчивавших
цены на водку в целях собственного обогащения.


220

1760-1770-е ГОДЬТ

Сумароков «Епистолой о стихотворстве» канонизировал в нашей лите­
ратуре два вида ирои-комических поэм: в стиле Скаррона и в стиле Буало.
В обоих случаях принцип комизма один и тот же; он заключается в
разрыве классического единства формы и содержания, понимаемого в
системе строго замкнутых жанров. Ирои-комическая поэма возможна лишь
тогда, когда в художественном создании имеется четкое представление о
жанрах, о прикрепленности той или иной стилистической «формы» к тому
или иному «содержанию».
Первая шутливая поэма Майкова «Игрок ломбера» написана в оснон
ном по рецепту Буало: низкий сюжет рассказан высоким слогом, для обри­
совки обыденных явлений автор приводит сравнения из области мифологии
и античной поэзии.
В «Елисее» Майков не придерживается какого-либо одного принципа
ирои-комической поэмы (именно этого требовала поэтика классицизма);
органически объединяя их обоих, он все же отдает известное предпочтение
бурлескному принципу Скаррона 1 (это относится главным образом к сце
нам на Олимпе).

-

А ты, о душечка, возлюбленный Скаррон,
Оставь роскошного Прияпа пышный трон,
Оставь писателей кощунствующих шайку,
Приди, настрой ты мне гудок иль балалайку.
Чтоб я возмог тебе подобно загудить,
Бурлаками моих героев нарядить;
Чтоб Зевс мой был болтун, Ермий шальной детина,
Нептун как самая преглупая скотина,
И словом, чтоб мои богини и божки
Изнадорвали всех читателей кишки.

Или в другом месте поэмы:
А ныне паки я гудочек мой приемлю
И паки голосу певца Скаррона внемлю?
Уже он мысль мою во след себе влечет.
Уже и слог его здесь паки потечет. 2

Ориентация Майкова на Скаррона весьма знаменательна. Мы видели,
что Сумароков допускает бурлеск, рассматривая его наряду с ирои-комиче­
ской поэмой типа «Налоя» Буало, но тем не менее бурлеск по самой сути
своей враждебен дворянскому классицизму, ибо открывает пути к сниже­
нию, а в перспективе — к уничтожению его поэтического инвентаря. Тот же
Сумароков в другом месте, в «епиграмме» на «Плачевное падение стихо­
творцев» и др., возмущался бурлеском:
Окончится ль когда Парнасское роптанье?
Вс драме скаредной явилось воспитанье:
Явилося еще сложение потом,
Богини дыни жру г, Пегас стал, видно, хром...

В ярких «скарроновских» тонах написаны Майковым сцены на Олимпе.
Из них наиболее интересной представляется сцена с Нептуном, по­
скольку она весьма красочно символизирует «скарроновское» отношение
Майкова к традиционному классицизму. Полезно сравнить тщедушного,
выжившего из ума старикашку Нептуна в «Елисее» с грозным образом вир1 Это, разумеется, не подлинный Скаррон, автор шутливой, но отнюдь не грубой
«Перелицованной Энеиды», а Скаррон в интерпретации русских классиков и, в первую
голову, в интерпретации Сумарокова.
о
2 Майков, кроме «Комического романа», переведенного на русский язык, ничего из
Скаррона не читал.


МАЙКОВ

221

гилиевского бога вод, который властным движением руки усмиряет
морскую стихию.
Но Майков далеко не всюду придерживается стилистического принципа
скарроновсксго бурлеска. «Перелицованная Энеида» Скаррона в представ­
лении русских классиков предполагает изложение высокого сюжета ан­
тичной героической поэмы низким площадным слогом; у Майкова же
основная сюжетная линия его поэмы противоречит этому условию, так как
главным действующим лицом в «Елисее» является не античный герой, а
зимогорский ямщик, Дидона не превращена автором в «подлу женщи­
ну», а ее у него заменяет начальница Калинкинского дома. Античные
боги у Майкова имеют дело не с героями, и не с героями комически-сниженными (Скаррон), а с ямщиками, крестьянами, кабатчиками, откупщиками,
проститутками и т. п. Изображение в «Елисее» «низкого быта» воспринима­
лось последующим^ поколениями как отказ Майкова от традиций жанра
ирои-комической поэмы. Так, А. А. Шаховской в предисловии к своей
ирои-комической поэме «Расхищенные шубы» писал: «В нашем языке Васи­
лий Иванович Майков сочинил «Елисея», шуточную поэму в 4 песнях.
Отличные дарования сего поэта и прекраснейшие стихи, которыми напол­
нено его сочинение, заслуживают справедливые похвалы всех любителей
русского слова; но содержание поэмы, взятое само из простонародных
происшествий, и буйственные действия его героя не позволяют причесть
сие острое и забавное творение к роду ирои-комических поэм, необходимо
требующих благопристойной шутливости».
С другой стороны, «низкий сюжет «Елисея», вопреки требованиям
Буало, рассказан Майковым, в основном не высоким языком героической
поэмы, а тем же сниженным разговорным, каким написаны им «скарроновские» сцены на Олимпе. Грубыми диалектизмами насыщено описание драки
зимогорцев с валдайцами, построенное в стилистическом и синтаксическом
отношении по образцу эпических описаний рукопашных боев. Ермий рас­
сказывает начальнице Калинкинского дома:
Я множество побои различных тамо зрел:
Иной противника дубиною огрел1,
Другой поверг врага, запив через колено,
И держит над спиной взнесенное полено,
Но вдруг, повержен быв дубиной, сам лежит
И победителя по-матерны пушит;
Йные за виски друг друга лишь ухватят,
Уже друг друга жмут, ерошат и клокатят.
Хотя б и бритый к ним татарин подскочил,
И тот бы, думаю, е р о ш к а получил.
А вы, о бороды, раскольничье убранство,
Вы чувствовали тут всех большее тиранство:
Лишь только под живот кто даст кому тычка,
Ан вдруг бородушки не станет ни клочка,
И в ней распишется рука другого вскоре.

Согласно канону Буало, Майков должен был бы написать эту «низ­
кую» сцену высоким языком героической поэмы.
Высокий слог используется в «Елисее», как правило, лишь для пароди­
рования «пухлой» и громоздкой речи перевода «Энеиды». Майков сам
неоднократно подчеркивает внутреннее несоответствие между этим слогом и
«низким» содержанием «Елисея»; он демонстративно отказывается от
«скрытого» ирои-комического принципа, лежащего в основе «Налоя» Буало,
отрицая рационалистический комизм.
.
1 Разрядка всюду наша.— Ред.


222

1760-1770-е ГОДЫ

Приведем наиболее характерные примеры
приема:

подобного

подчеркивания

Побегли ямщики, как робкие татары,
Когда на их полях блеснул российский меч:
Так должны ямщики тогда все были бечь...
Но слог сей кудреват и здесь не очень кстати,
Не попросту ль сказать: они должны бежати...

Трикраты он себя с песку приподымал,
Трикраты на него он паки упадал,
И наконец на нем лежит и чуть-чуть дышит
И Елисееву победу тамо пишет,
А попросту, песок он задницей чертил...

Начальница, обращаясь к Елисею, говорит:
Со мною у тебя едино будет ложе,
А попросту сказать, единая кровать...

В этом же плане приходится рассматривать и сочетание (иногда в од­
ном стихе) «высоких» и «низких» выражений.
Например:
О муза, умились теперь ты надо мною;
Расстанься хоть на час с превыспренней страною;
Накинь мантилию, насунь ты башмаки,
Восстани и ко мне на помощь притек и...
А ныне паки я гудочек мой приемлю...

Более глубокий и принципиальный отход Майкова от классицизма в
жанре ирои-комической поэмы выразился в создании им нового принципа
комизма. Принцип комизма, основанный на логическом несоответствии сти­
ля »и содержания различных поэтических жанров, хотя и имеется в поэме,
но преодолевается Майковым в сторону комизма ситуаций и положений,
которые смешны сами по себе, независимо от их соотнесенности к жанру
героической поэмы (драка валдайцев и зимогорцев) или того, что они вы­
ражены площадным языком басен (сцены на Олимпе).
Недаром Пушкина восхищали в «Елисее» именно ситуации, а не раци­
оналистический комизм, получившийся в результате насильственного раз­
рыва жанровых форм и содержания. В письме к Бестужеву Пушкин отме­
чает как «забавные» эпизоды обращение поэта к порткам, сжигание началь­
ницей елесиных портков, разговор Зевса с Меркурием и «знак», отпеча­
танный в песке «седалищем» героя. Начальница, сжигающая елесины порт­
ки, сравнивается Майковым с Дидоной, однако комизм данной сцены за­
ключается не столько в этом сравнении, сколько в ситуации, которая смеш­
на сама по себе. Точно так же сам по себе смешон и разговор Зевса с Мер­
курием, независимо от того, что его ведут олимпийские боги,— последнее,
разумеется, усугубляет комизм всей сцены, но не определяет его.
Это стилистическое своеобразие «Елисея» обеспечило ему в дальней­
шем успех у демократического читателя, для которого ускользали рассы­
панные в нем намеки на литературную современность, ускользала тонкая
пародия на «Енея» Петрова и пр., но зато оставался полнокровный ко­
мизм отдельных положений, злая сатира и грубоватая эротика.
Наряду с новым принципом комизма в поэме Майкова выступает и
новый герой. Ямщик Елеся — это уже не обобщенный тип классической
комедии, представитель той или иной страсти, «однолинейный» характер,
а «безликий» герой, меняющийся в зависимости от ситуаций, аналогичный


МАЙКОВ

223

лесажевскому Жиль-Блазу. Автору важен не он, не его характер, а те при­
ключения, в которых он участвует и стержнем которых он является. Ели­
сей не отрицателен и не положителен: он комичен. Таким образом возни­
кает новое качество смеха, являющегося результатом юмористического от­
ношения автора к своему герою. Разумеется, это лишь зарождающиеся тен­
денции в поэме Майкова, сосуществующие в ней наряду со старыми, тради­
ционными (например, сатира на откупщика, подьячих и т. п.).
,
При помощи основной сюжетной линии своей поэмы Майков не соби­
рается защитить какой-либо идеологический тезис; сюжет строится у него
по принципу занимательности, по принципу, враждебному установкам клас­
сицизма. Эпизоды в «Елисее» логически не вытекают один из другого, а
нанизываются в полуфантастическом беспорядке. Эта особенность сближает
«Елисея» с «мещанской», повествовательной литературой 60-х годов.
XVIII в., с романами Чулкова и Эмина.
.
Новое отношение наблюдается у Майкова и к бытовой детали. Для
писателей классицизма она не могла явиться объектом самостоятельного изо­
бражения; они использовали ее лишь как средство доказательства общих
идеологических положений, например, в басне. Для Майкова же, напротив,
бытовая деталь являлась весьма ценным объектом изображения. Бытовой
фон сюжетного повествования в «Елисее» перегружен подобного рода де­
талями (например, описание сенокоса, полицейской тюрьмы, топография
Петербурга, портрет откупщика и пр.), которые у Майкова отнюдь не
служат доказательством чего либо, а представляют для автора интерес сами
по себе. Тяготение к конкретному, «неповторимому» факту сближает Май­
кова в эстетическом плане с Новиковым, сатира которого всегда отправля­
лась от частного, от конкретного.
«Елисей» Майкова в стилистическом отношении весьма симптомати­
чен. Он свидетельствует о том, что к концу 60-х годов в недрах русского
классицизма уже наметился тот кризис, который в дальнейшем приведет к
взрыву классических /норм и к построению новой эстетики сентиментализма.
Язык «Елисея» представляет собою сплав разнородных элементов:
тут и разговорная речь, иногда, правда, нарочито сниженная и замы­
словатая (в этом сказываются следы влияния классицизма с его представ­
лением о словах, смешных по природе), и «высокий» слог, насыщенный
церковно-славянизмами, высокость которого, однако, снижается сопостав­
лением с «низкой», стихией разговорного языка, и фольклорные обороты,
взятые Майковым из народных песен и сказок. Язык этот, живой и вырази­
тельный, без сомнения, сыграл положительную роль в развитии русского
стихотворного сатирического стиля.

2
По своему идейному содержанию и отчасти по стилистическому оформ­
лению к «Елисею» примыкают «нравоучительные басни и сказки», напи­
санные Майковым еще в первый период его литературной деятельности
(они изданы в двух томиках в 1766 и 1767 гг.).
В баснях и сказках Майкова мы находим в неразвитом состоянии те
элементы, которые несколькими годами спустя разовьются в «Елисее».
В качестве источников басен Майков использовал русские переводы Эзопа,
Федра, Гольберга, «индейского философа Пильпая» («Двое прохожих и
клад»), притчу из «Истории о Варлааме и Иосафате» («Дуб и мышь»), а
также народные анекдоты и сказки («Повар и портной», «О хулителе чу­
жих дел», «Крестьянин, медведь, сорока и слепень»).


.224

1760- 1770-е ГОДЫ

Некоторые басни Майкова оригинальны и обязаны своим происхожде­
нием самой действительности, окружавшей их автора. Таковы басни: «Вор
и подьячий», «Вор», «Общество», «Неосновательная боязнь» и др. Но и те
басни, содержание которых Майковым заимствовано из иностранных источ­
ников, в значительной степени им руссифицированы.
Просветительская тематика басен Майкова непосредственно восходит
к тематике сумароковских «Притч». Подобно Сумарокову, Майков обличает
подьячих, «неправедных судей».
В ряде басен Майков, с тех же просветительских позиций, обличает
суеверие («Наказание ворожее», «Суеверие» и «Неосновательная боязнь»).
Басни «Повар и портной» и «Господин со слугами в опасности жизни» нацравлены — первая против барской спеси, вторая — против барской трусо­
сти и подлости; переводная басня (из Гольберга) «Конь знатной поро­
ды» — против дворян, которые кичатся не своими заслугами, а знатным
происхождением.
Язык басен Майкова, в основном сниженно-разговорный, продолжает
и развивает традицию басенного языка Сумарокова. По сравнению с послед­
ним в нем усилены фольклорно-диалектные элементы, элементы живой раз­
говорности.
Бурлескный стиль, играющий видную роль в «Елисее», зарождается у
Майкова в его баснях. Комическое снижение античных образов имеется в
басне «Нерону острый ответ дворянина, приехавшего в Рим»:
Ко Нерону один представлен был детина.
Похожий на него и ростом, и лицом;
А Нерон всем была известная скотина...

и в басне «Солнце и луна».
Эротическая концовка басни «Крестьянин, медведь, сорока и слепень»
своей реалистической образностью снижает предшествующую ей любовную
сцену, написанную Майковым в условных тонах галантной поэзии.
В начале семидесятых годов Майков отходит от непосредственной лите­
ратурно-политической борьбы и снова сближается с группой Хераскова, с
которым его связывала старинная дружба. Однако Майков оставался верен
самому себе, верен сумароковским и новиковским традициям в литературе.
В таком аполитичном журнале, каким был журнал Хераскова «Вечера»
(1772—1773 гг.), Майков напечатал оду «Война», с ярко выраженной про­
светительской тенденцией, и переложения четырех псалмов, свидетельствую­
щих о том, что Майков, отказавшись от сатиры, изменил лишь тактику:
его псалмы в обобщенной аллегорической форме выражают те же оппози­
ционные по отношению к правительству настроения, что и его сатира.
Правда, в «Вечерах» Майков поместил наименее острые в политическом
смысле псалмы, но и в них встречаются отдельные места, весьма вырази­
тельные по своему обличительному пафосу, по своему напряженному поэти­
ческому тону (например, перелож. 136 псалма):
Вавилонска дщи проклята,
Дщи греха и суеты,
Тот блажен, кем без возврата
Опустеешь вечно ты.
Тот блажен, кто алчный пламень
В тя с войною принесет
И кто, взяв, твоих о камень
Всех младенцев разбиет.

В 1773 г. Майков издает книгу стихов («Разные стихотворения Васи­
лия Майкова, Книга первая. В СПБ-ге»), в которой публикует еще девять


МАЙКОВ

225

переложений из библии, замечательных по своей гражданской тематике и
обличительному пафосу.
Характерно, что ни одно из библейских переложений Майкова, повидимому, по цензурным соображениям, не было перепечатано в собрании его
сочинений 1809 г. Из тринадцати переложений одиннадцать написаны Май­
ковым в 1773 г. И это, разумеется, далеко не случайно. 1773 год является,
как мы знаем, годом, в который началась масонская деятельность Майкова
(он примкнул к ложе «Урания»), в связи с чем у него, очевидно, и возни­
кает такой напряженный интерес к библейской тематике.
Переложения из Библии замыкают период политической активности ав­
тора «Елисея». Под влиянием реакции, наступившей вслед за разгромом
пугачевского восстания, Майков отходит от политики и замыкается в узкий
круг масонских идей самопознания и нравственного самоусовершенствова­
ния, одновременно с этим разрабатывая в литературе жанры раннего сенти­
ментализма.
Летом 1775 г. Майков переезжает в Москву, где описывает торжества,
происходившие в июле 1775 г. по поводу мира с Оттоманскою Портою.
4 сентября того же года он получил чин бригадира и был назначен главным
членом в конторе Мастерской и оружейной палаты, в ведении которой со­
стояли древние драгоценности, принадлежавшие императорскому двору.
В Москве Майков поддерживал связь с А. П. Сумароковым, М. Н. Му*
равьевым, Д. И. Хвостовым и другими литераторами. 22 сентября 1775 г.
он был избран в «Вольное российское собрание при Московском универси­
тете», в «Трудах» которого в 1778 г. напечатал «Оду преосвященному Пла­
тону, архиепископу Московскому и Калужскому... о бессмертии души в рас­
суждении бесконечных наших желаний».
В Москве Майков примкнул к масонской ложе под председательством
H. Н. Трубецкого й в 1776 г. ввел в эту ложу знаменитого впоследствии
масонского деятеля И. Е. Шварца.
В начале 1778 г. Майкова «без его искания», по словам М. Н. Му­
равьева, вызвали в Петербург, где ему предложили должность герольдмей­
стера. Майков вернулся в Москву, еще не приняв должности. 17 июня
1778 г. он скоропостижно скончался пятидесяти лет от роду.
Пугачевское восстание явилось причиной серьезного идеологического
кризиса для многих передовых представителей дворянства, в том числе и
для Майкова. В 1775 г. он пишет «Оду о суете мира», проникнутую реля­
тивизмом и скепсисом:
Коль во свете все пременно.
Все нетвердо, ломко, тленно,
Сан, богатство, жизнь — мечта...
Чем же свет нам толь прелестен,
Коль всему конец известен?
Что же в нем не суета?

Эти настроения являются следствием тех потрясений в умственной и
политической жизни страны, которые были вызваны в ней волной крестьян­
ского восстания. Испугав Майкова, восстание в известной мере прими­
рило его с правительством; 22 сентября 1775 г. он подносит оду Екатерине,
посвященную «торжественному дню ее коронования», и в том же году по­
свящает ей перевод четырех песен овидиевых «Превращений».
Однако, подлинную опору Майков находит для себя все же не в пра­
вительстве Потемкина, а в масонстве, в идеале нравственного самоусовер­
шенствования.
15 История русской литературы, том IV


226

1760—1770-е ГОДЫ

С 1777 г. Майков активно участвует в масонском журнале Н. И. Но­
викова «Утренний свет».
К концу семидесятых годов, под влиянием предшествовавших политиче­
ских событий в русской литературе получают распространение тенденциозно­
идиллические мотивы; в идеализированных тонах начинает изображаться
классовый мир в деревне — между гуманным помещиком и его «простосер­
дечными» крепостными; мифологическая тематика, в противоположность
классицизму, начинает использоваться в целях создания легких полушутли­
вых произведений. Творчество позднего Майкова тесно связано с этим на­
правлением в литературе. Уже после смерти Майкова, в 1779 г., Новиков
опубликовал в «Утреннем свете» его поэму под названием «Суд Паридов».
Эта поэма в какой-то мере перекликается с «Душенькой» Богдановича; ее
мифологический сюжет трактован Майковым в духе галантной поэзии ро­
коко (ср. в особенности триумф Венеры). Несмотря на некоторую игри­
вость сюжета, он рассказан Майковым высоким языком, насыщенным церковно-славянизмами, лишенным и тени разговорности.
В 1777 г. Майков написал пастушескую драму с музыкой «Деревенский
праздник, или увенчанная добродетель», впервые представленную в Мо­
сковском театре в том же году. Эта помещичья идиллия на основе оброчной
системы, в которой аркадские пастухи и пастушки перенесены в послепугачевскую русскую деревню, характеризует умонастроение Майкова той
поры. Вот отрывок из первого явления второго действия:
«Г о с п о д и н. Да в том-то и состоит прямое домостроительство, чтоб
крестьяне не разорены были. Ведь они такие же люди; их долг нам пови­
новаться и служить исполнением положенного на них оброка, соразмер­
ного силам их, а наш — защищать их от всяких обид и, даже служа госу­
дарю и отечеству, за них па войне сражаться и умирать за их спокой­
ствие. Вот какая наша с ними обязанность.
Хор

Мы руками работаем
И за долг себе считаем
Быть в работе таковой.
Дав оброк, с нас положенной,
В жизни мы живем блаженной
За господской головой».

В связи с попытками Майкова создать произведения в духе раннего
дворянского сентиментализма нужно рассматривать и самый факт его сбли­
жения с молодым провозвестником этого сентиментализма М. Н. Муравь­
евым, литературными занятиями которого он одно время руководил.


ГЛАВА IV

Княжнин
/7 II ков Борисович

Княжнин родился 23 октября 1742 г. в семье
В псковского вице-губернатора. До шестнадцати лет он воспитывался
В дома, затем был отвезен родителями в Петербург и отдан на вос«■■» питание адъюнкту Академии Наук Модераху. Учась в гимназии
при Академии Наук, он одновременно посещал частный пансион, в котором
изучал французский, немецкий и итальянский языки.
В 1764 г. Княжнин поступил на службу в иностранную коллегию под
начальством Н. И. Панина, затем по протекции гр. К. Г. Разумовского был
назначен, с чином капитана, адъютантом при дежурных генералах императ­
рицы. Попав в круг богатой военной молодежи и увлекшись излюбленным
ее развлечением — карточной игрой, Княжнин проиграл большую часть
своего имения и растратил около 6000 рублей казенных денег. Это было
в 1773 г. Военная коллегия приговорила его к разжалованию в солдаты.
В 1774 г. ему возвратили звание капитана, но имение его было отдано под
опеку матери, а сам Княжнин был исключен со службы. Четыре года он
бедствовал. Наконец, «прощенный» в 1778 г., он был взят на службу в ка­
честве секретаря И. И. Бецким, ведавшим образовательными учреждения­
ми, воспитательным домом, работами по постройке дворцов. Секретарем
Бецкого Княжнин оставался до самой смерти. Одно время он преподавал
уроки «российского штиля» в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе.
Любовь, которую вызвал к себе среди кадет Княжнин — воспитатель и
педагог, засвидетельствована благоговейными отзывами С. Н. Глинки.
Избранный в 1783.г. в члены Российской Академии, Княжнин работал по
составлению словаря русского языка.
Недошедшее до нашего времени первое поэтическое произведение Княж­
нина «Ода к Икару» было написано еще в детстве. Выступил в печати он
в 1769 г. с трагедией «Дидона» и переводом с итальянского «Записок исто­
рических о Морее, о царстве Негропонтском и прочих близлежащих
местах».
До 1773 г. Княжнин успел перевести с французского чувствительный
роман «Несчастные любовники, или истинные приключения графа Коминжа,
наполненные событий жалостных и нежные сердца чрезвычайно трогаю­
щие» (1771) и написать трагедию «Владимир и Ярополк» (1772)—пе­
ределку «Андромахи» Расина.
С 1773 по 1778 г. Княжнин не печатает ничего (по крайней мере, под
своим именем), кроме перевода «Генриады» Вольтера (СПб., 1777), но
большая подготовительная работа, проведенная в течение этих лет, обнару­
жилась в 1779 г., когда почти одновременно вышли переведенные им«


228

КНЯЖНИН

повидимому, ранее и напечатанные без имени автора трагедии Корнеля:
«Сид», «Цинна, или Августово милосердие», «Смерть Помпеева». В том же
году впервые представлена оригинальная комическая опера Княжнина
«Несчастье от кареты», в которой заметны антикрепостнические настроения
автора.
После того как житейское положение Княжнина стало более прочным, и
он возвратился в «свет», круг знакомств его расширился. В числе гостей
его дома можно встретить самых разнообразных лиц — от Г. А. Потем­
кина до И. А. Крылова. ^/Дружеские отношения связывают его с И. А.
Дмитревским, Ф. Г. Кариным, Д. И. Фонвизиным. В конце 70-х годов он
близок к кружку Львова — Капниста, бывает в доме Дьяковых, в домаш­
нем театре которых после восьмилетнего перерыва ставится его «Дидона». 1
Начиная с 1784 года, года выхода «Росслава», последовал период наи­
большей творческой активности Княжнина. В 1785 г. он издает «Титове
милосердие», в 1786 г.,— трагедию «Владисан», комедию «Хвастун», пе­
ревод «Родогюны» Корнеля.
В 1787 г., с помощью покровителя, Княжнин получает возможность
цздать на казенный счет собрание своих сочинений. В последние годы
жизни Княжнин написал комедии «Скупой» (1789), «Неудачный примири­
тель, или без обеда домой поеду» (1790) и наиболее значительные свои
произведения — трагедию «Вадим», комедию «Чудаки»; наконец, он начал
работу над трагедией «Ольга», оставшейся недописанной.
Среди других произведений Княжнина в плане выяснения его миро­
воззрения представляет интерес «Речь, говоренная в публичном собрании
Императорской академии художеств, при выпуске из оной питомцев, в
1779 году». Княжнин говорит о роли воспитания в жизни человека. Воспи
тание дает «благородные чувствования», производит «полезного граждани­
на» и дает ему звание «достойного члена общества», «титло благородное,
которого ни раб, ниже дерзкий своеволец никогда заслужить не может».
Воспитание возвышает человека к «разумному» принятию вольности, сво­
боды, «небесной пищи, укрепляющей душу», оно «способствует и к совер­
шенству свободных художеств, прославляющих государства, и потому сво­
бодными нареченных, что никогда под иго рабства уклониться не могли».
Княжнин старается ограничить свой гимн свободе и вольности, отделяя
«разумную вольность» от «необузданного своеволия». Он вносит оговорку
и в прощальный призыв к питомцам: «Будьте счастливы! но так, чтоб
отечество ваше было вами блаженно; и для сего будьте свободны; но так,
как должно человекам, почитая честью носить преславные узы граждан­
ских должностей». Княжнин обращается к «правителям земным», должным
«владычествовать не пресмыкающимися узниками, но свободными, но при­
носящими самоизвольно сердца свои в дар человеколюбивому величию»,—
«и человечество упадшее возводить воспитанием на степень человечества».
В последние годы жизни Княжнина его взгляды стали более радикаль­
ны. В трагедии «Вадим Новгородский» он выступает против мысли Екате­
рины II об искони присущем России монархическом правлении и устами
своего героя произносит горячие речи против монархии, в защиту свободы,
в защиту республиканского правления. Резкая постановка вопроса о сво­
боде и республике вызвала последующее сожжение трагедии, но к счастью
для автора, она стала известна императрице только после его смерти.
1 Сведения об этом спектакле сохранились в неопубликованном письме М. Н. Му­
равьева к сестре Ф. Н. Муравьевой.


Я. Б- Княжнин.
Гравюра по рисунку Ф. Форопонтова.


230

1760-1770-е ГОДЫ

В словаре БантышКаменского высказано предположение, что Княжнин
пострадал за «Вадима». Еще более определенно говорит Пушкин: «Княж­
нин умер под розгами». Однако трагедия оставалась неизвестной до 1793 г.
и потому не могла повлиять на судьбу автора, умершего 14 января 1791 г.
В «Записках» Глинки с большой осторожностью указывается, что ко­
нец Жизни Княжнина «отуманила» статья «Горе моему отечеству», в кото­
рой Высказывались мысли о необходимости государственных реформ,
предупреждающих народные волнения, ибо французская революция дала
новое направление веку. Есть достаточно оснований полагать, что скоро­
постижная смерть Княжнина была вызвана обстоятельствами, имеющими
прямое касательство, если не к розгам, упоминаемым Пушкиным, то к
«разговору» с С. И. Шешковским по поводу этой статьи.
Говоря о литературной деятельности Княжнина, необходимо отметить
основную особенность его творчества, вызвавшую пушкинскую характери­
стику: «переимчивый Княжнин». Большинство произведений его восходит к
иностранным источникам, что не дает, однако, права говорить только о
подражании, тем более нетворческом, ибо достаточно даже беглого сличения
пьес Княжнина с использованными им произведениями, чтобы увидеть не
только сходные черты, но и различия. К Княжнину вполне приложима
автохарактеристика Жуковского: «У меня все чужое или по поводу чужого,
и все, однако, мое». В особенности это относится к княжнинской драматур­
гии, во многом определившей и во всяком случае наметившей развитие
русского театра начала XIX в. Трагедии его ведут к пьесам Озерова, коме­
дии в большинстве своем пролагают путь Шаховскому, Хмельницкому, ран­
нему: Грибоедову.

2
Автор монументальных классических трагедий, переводчик «Генриады» Вольтера, Княжнин-лирик увлекается чувствительностью Геснера, пе­
ределывает поэму Грессе.
Это кажущееся противоречие до некоторой степени может быть объяс­
нено высказываниями самого Княжнина (в «Отрывках из риторики»). От­
казываясь от признания абсолютной силы разума и упоминая вскользь о
необходимости управления страстями посредством рассудка, он говорит о
влиянии страстей на человека, настаивая на том, что они являются наибо­
лее действенной силой, при помощи которой искусство может двигать
людьми.
Помимо истинных страстей, называемых автором «порывами бури, ко­
торые, не давая нам образумиться, мчат нас к какому-либо предмету», он
говорит о «чувственных» или «приятных страстях», относя к ним «друже­
ство, веселость, вкус». «Тогда душа не бывает смятенна сими сильными
сотрясениями, которые ее выводят из обыкновенного ее положения: она
легкими страстями столь приводится в движение, сколько надобно, чтоб
сама себе могла соделывать удовольствие, не быв ничем волнуема, подобно
спокойному человеку, наслаждающемуся в прекрасный день гулянием в ро­
щах, близ чистых источников».
Изображение и возбуждение великих страстей, любви и ненависти,—
по словам Княжнина,— область трагедии. На долю лирики остаются «чув­
ствования», приносящие мирное удовольствие, не смущающее души. Соот­
ветственно этому разрыву, чуждому и теории и практике сумароковского
классицизма,— ибо, выдвигая разум как единственно объективный критерий
истины, Сумароков хотел быть воспитателем во всех случаях жизни,—


КНЯЖНИН .

231

Княжнин почти лишает лирику гражданских мотивов, учительного харак­
тера, одновременно отказываясь и от тенденциозной х нравоучительности
Хераскова. Стихотворения его изобилуют эпикурейскими мотивами, иногда
фривольными намеками; «сказка» у него лишается моралистического от­
тенка, превращаясь в стихотворную новеллу, анекдот («Феридина ошибка»).
Эпикуреизм окрашивает медитативную лирику, переводную и оригинальную,
и воспринимается как возможность утверждения личной независимости.
Я не могу тебе представить.
Что гордости возможет льстить,
Ни знатностью тебя прославить,
Могу лишь вечно я любить.
Не колесницы и чертоги,
Где смертны кажутся нам боги,
Где низки так суть боги те,
Даю лишь сердце благородно,
Тиранов чуждо и свободно,
Твоей подвластно красоте.

Предупреждая карамзинские мотивы, Княжнин восклицает в стихотво­
рении «Стансы к богу»:
Чувствительность! О, дар божествен!
Ты нас прямей ведешь к концу;
И крыл твоих полет торжествен
Возносит сердце ко творцу.

Тема «Бедной Лизы» разработана Княжниным в «сказке» «Флор и
Лиза» (1778), названной позднее романсом «Наказанная неверность». Оба
эти жанровые определения не точны, ибо сказка обычно имела иной ха­
рактер, для романса же произведение слишком велико. Это типичная сти­
хотворная новелла со всеми аксессуарами сентиментальной поэзии. «Преле­
стная», «нежная» Лиза, блистающая «прелестьми», бедна. Накануне назна­
ченного дня свадьбы она узнает, что Флор предпочел ее любви богатство.
Она умирает, завещая поставить свой гроб в храме, где должно свершиться
«брачно торжество».
Завещание исполнено. Флор, мучимый совестью, трепещет, увидев
гроб, приблизившись же, узнает свою возлюбленную.
В завершение мрачной картины, невеста, блистая златом, спешит в
храм, но —
О страх! жених ее с иною
Во гробе вечно сопряжен.
Сраженна лютою судьбою.
Бежит далеко страшных стен.

После Карамзина произведения такого рода стали трафаретными, но в
данном случае перед нами первый законченный образец, любопытный уже
потому, что он создан в 1778 г.
Басни Княжнина по своей стилистической приглаженности близки к
басням Хемницера. Среди них попадаются смелые выпады против «могущих
куролесов» («Мор зверей», «Дуб и трость», «Меркурий и Аполлон»).
Увлечение фольклором, характеризующее 80-е годы XVIII в., не за­
трагивает Княжнина. Особняком стоит в его творчестве литературно обра­
ботанный фольклорный разговор «Ладно и плохо».
Один жанр кажется выпавшим из поля зрения Княжнина — ода. За
всю свою жизнь он написал только в 1773 г. «Оду на день бракосочетания


232

1760—1776-* ГОДЫ

великого князя Павла Петровича с великой княжной Наталией Алексеев­
ной». В 1783 г. он высмейзает одописцев в «Письме княгине Дашковой на
случай открытия Академии Российской».
Я ведаю, что дерзки оды,
Которы вышли уж из моды.
Весьма способны докучать;
Они всегда Екатерину,
За рифмой без ума гонясь,
Уподобляли райску крину,
И в чин пророков становясь,
Вещая с богом, будто с братом,
Без опасения пером
В своем взаймы восторге взятом
Вселенну становя вверх дном,
Отсель в страны богаты златом
Пускали свой бумажный гром.

В своем принципиальном отказе от хвалебного жанра Княжнин не
был одинок. Легкая поэзия и сентиментализм являлись путем, по которому
шло в 70—80-х годах большинство поэтов, становившихся в молчаливую
оппозицию режиму, не желавших включаться в число представителей офи­
циальной поэзии. В тех же случаях, когда поэт и обращался к оде, он ме­
нял ее характер. Так, следует сказать, что само «Письмо к Дашковой» —
деформированная ода, облеченная в форму письма и потерявшая свои
специфические черты.
В области поэтической формы Княжнин не являлся крупным рефор­
матором. Редкие попытки усложнения системы рифмовки, обращение к
трехстопному ямбу не были событиями в русской поэзии. Общая высокая
культура стиха, легкость его — основные достоинства стихотворений
Княжнина, отмечающие, в частности, одно из лучших его произведений —
перевод стихотворения Вольтера «Ты и Вы».
Неподдельный комизм, яркие характеристики героев, умелое ведение
интриги свойственны комедиям Княжнина «Хвастун» (1786) и «Чудаки»
(1790). Сюжеты их заимствованы; первая представляет переделку комедии
Брюйеса «Значительный человек» (L’important), вторая — комедия Детуша «Странный человек» (L’homme singulier). На сцене проходит знако­
мая русскому читателю галлерея щеголей, галломанов, людей, помешавших­
ся на знатности рода, ловких слуг.
В «Хвастуне» Верхолет, совместно со своим слугой, ловким пройдохой
Полистом, пускает пыль в глаза окружающим, уверяя, что он попал в
«случай», стал графом, получил имение «с Торжок или Тверь» и т. п. Ему
верят и его дядя Простодум, помещик, ожидающий «милостей» от нового
вельможи, и добродушная, но ослепленная честолюбием помещица Чванкина, готовая сделать дочь графинею и против ее воли. Кончается комедия
по закону жанра благополучно: Верхолет разоблачен, Милена, дочь Чванкиной, освобождается от угрозы разлуки с любимым человеком. Комедия
не лишена ориентации на современность: легкость, с которой Верхолету
удается обманывать окружающих, говорит не только об их глупости, но и
о теми, что факт превращения ничтожества в вельможу не был исключением
в жизни. «Случай», столь частый во времена Екатерины П, приносил
чины, «честь», а «честь рождает ум», говорит слуга Верхолета Полист. Раз­
вращенность нравов, погоня за чинами, раболепие перед сильным, незави­
симо от его личных качеств — черты, отличающие героев «Хвастуна». Нрав­
ственное падение дворянства — тема комедии. Идеал дворянина рисуется в


КНЯЖНИН

235*

речах Честона, положительного героя пьесы, отца возлюбленного Милены
Замира:
...всякий человек, породой отличенный
Быть должен гражданин, заслугами отменный,
А впрочем, род — мечта; и что дворянство есть?
Лишь обязательство любить прямую честь.

Характерна сама абстрактность речей Честона, напоминающих много­
численные мысли о долге дворянина, развитые и Кантемиром, и Сумароко­
вым, и Фонвизиным. Жизнь не давала образцов идеального гражданинадворянина, многочисленнее и сильнее были Верхолеты и Простодумы. Под
личиной «доброго простака», как называет Простодума Честон, скрывается
глупый, невежественный и в то же время жестокий и алчный помещик. Он
привез деньги, которые скопил
Не хлебом, не скотом, не выводом теляток,
Но кстати в рекруты торгуючи людьми.

Просто дум — вариант Скотинина по своим умственным и нравствен­
ным свойствам, но Скотинина, охваченного жаждой власти, хотя бы в пре­
делах своей округи.
«Чудаки» — комедия характеров. Перед зрителем проходят философ­
ствующий дворянин Лентягин, его жена — «прошедшая княжна», кича­
щаяся своим родовым дворянством, их дочь -— «ветренница смиренная» и
серия женихов — галломан Ветромах, честный, но чрезмерно робкий влюб­
ленный Прият, судья, тупой солдафон майор и два «великие писатели
стихов» — представитель «громкой» поэзии Тромпетин и идиллик — Сви
релкин.
Большинство героев повторяло традиционные комические фигуры.
Галломания и кичливость высмеивались русской комедией, начиная с Су­
марокова, сутяга-судья и майор продолжают фонвизинских Советника и
Бригадира и т. д.
Одной из наиболее интересных фигур является Прият, «весьма роман­
тический дворянин», сквозь черты которого сквозит злая насмешка автора
над увлечением буколической поэзией. Так, чтобы угодить отцу возлюблен­
ной, Прияту нужно назваться Семеном. Но его изысканный слух не может
вынести столь грубого имени:
Семен! коль жестоко название ушам.
Не лучше ль Филимон, иль Тирсис, иль Арсам,
Или хотя Аркас?

Чувствительный герой рисует в воображении возлюбленную и представляет,,
как он будет
...у ног ее вздыхать,
На мяконьких лугах между цветов у речки.
Пасутся издали невинны где овечки...

Следующие слова героини, создающие гротескный портрет чрезмерно
чувствительного Прията, намечают облик Шаликова-Вздыхалова, высмеян­
ного позднее Вяземским в «Выходе Вздыхалова»:
...Я не хочу любить
Того, который все исподтишка вздыхает;
Который робкими шагами подступает;
Которого любовь как будто хочет красть.
Он сердца не берет, а щиплет все по точке,
Во фраке мердоа и в розовом платочке,
По вечерам один, задумчив и смущен,
Так томен и уныл, как будто селадон.
По рощам и лугам, с овечками гуляет,
Иль под окном моим по холодку пылает...


234

1760—1770-е ГОДЫ

Роль Прията интересна и потому, что он должен выполнять роль иде­
ального влюбленного, и, высмеяв его, Княжнин лишил пьесу положитель­
ного героя. Вообще комедия не раскрывает симпатий автора и лишена явной
тенденции. Человечнее других персонажей — Лентягин, сын кузнеца, не­
давно ставший дворянином, проповедующий идею всеобщего равенства; но
и он нарисован как очень недалекий человек, нелепым утрированием уни­
чтожающий большие идеи. Его нежелание модно одеваться превращается
в мученье для слуги:
Уж скоро пять часов не отхожу я прочь;
В такое время бы оделась и кокетка —

говорит слуга Пролаз, уставший выслушивать наставления своего хозяина.
Тот же Пролаз указывает, что идея равенства в устах миллионера превра­
щается в одну из барских затей, прихотей. Следует вспомнить, что пьеса
была написана в то же время, что и «Вадим Новгородский», чтобы понять,
что шум, поднимаемый Лентягиным, является бурей в стакане воды.
Как будет весело: мой зять, Пролаз и я,
Отменной мудрости отборная семья,
Подымем дурости людские мы на шутки,
И дома у себя растопчем предрассудки;
В тулупах, в колпаках мы век златой введем.

Единственный представитель здравого смысла — это слуга Пролаз, но и
он, не раскрывая взглядов автора, заключает пьесу мыслью,
«Что всякой, много ли, иль мало, но чудак...»

В истории русской комедии «Хвастун» и «Чудаки» были значительны­
ми произведениями не только по содержанию, но и по форме. По существу
они явились первыми значительными стихотворными комедиями. Комедии
Сумарокова и Фонвизина были написаны прозой. Херасков в предисловии
к французскому изданию «Чесмесского боя» отмечал как событие в литера­
туре появление своего «Ненавистника», первой большой комедии в стихах.
Но пьеса Хераскова, недостаточно живая и веселая, не пользовалась осо­
бым успехом. Не создали традиции стихотворной комедии и пьесы Николева и др. И только в стихотворных комедиях Княжнина появляется легкий
разговорный язык, сочетающийся с блестящим искусством диалога, комиз­
мом ситуаций и характеров, который был усвоен русской комедией в стихах
вплоть до Грибоедова. Не случайна высокая оценка Вяземского, сказавшего
в статье «О жизни и сочинениях Озерова»: «Лучшая комедия в стихах на
нашем театре «Хвастун».
'
Среди комических опер Княжнина наиболее значительна пьеса «Не­
счастье от кареты» (1779)—одно из наиболее отчетливо антикрепостниче­
ских произведений русской драмы XVIII в.
Драматизм, присущий «Несчастью от кареты», несмотря на ряд весе­
лых и смешных моментов этой пьесы, полностью отсутствует в комической
опере Княжнина «Сбитенщик». Сюжетно она близка к «Школе мужей»
Мольера, итальянским комедиям, «Севильскому цирюльнику» Бомарше, к
многочисленным произведениям, в основу которых положен рассказ о хитро­
сти, преодолевающей старания ревнивца удержать силой любовь молодой
женщины. В «Сбитенщике» фигурирует скупой старик, задумавший же­
ниться на своей воспитаннице, запирающий ее на множество замков. Идя
по пути, намеченному Аблесимовым в опере «Мельник, колдун, обманщик и


княжйип

23ö

сват», Княжнин руссифицирует имена своих героев, переносит вместо дей­
ствия в Петербург. Старый ревнивец назван купцом Макеем, принявшим из
предосторожности имя Болдырева, Сбитенщик — Степан, работник Болды­
рева — Фаддей, работница — Власьевна. Даже героиня названа Пашей, и
только влюбленный в нее офицер Извед сохраняет условное имя, как и дру­
гой претендент на руку Паши,— Болтай. Извед говорит бледным условным
языком театрального влюбленного, иногда подцвеченным чувствительными
ариями. Условно простонароден язык Фаддея, прибавляющего чуть не к
каждому слову частицу «ста»: «слышу-ста», «подихта», «Да денег-ста
нет». Все остальные персонажи говорят живым русским языком, лишенным
нарочитой театральности. В это число попадает и Паша, героиня, к которой
автор относится, как в «Чудаках» к Прияту, с некоторой иронией и придает
ее облику легкие бытовые очертания. Купеческая дочка, воспитанная за
семью замками, она наивна до глупости, и Княжнин охотно потешается над
ней.
Подлинный герой пьесы — сбитенщик Степан, умный, находчивый,
устраивающий любовные дела своего доверителя Изведа. Его роль перера­
стает функции обычного ловкого слуги; сбитенщик интересен сам по себе.
Это русский Фигаро и по своему остроумию, находчивости, и по демокра­
тической биографии, целиком раскрывая которую автор выясняет значение
образа для комедии. Степан был солдатом, но, решив, что «честнее людей
лечить, нежели бить», постарался перейти в аптеку, где «просветился в раз­
ных высоких науках», как-то: «был силен толочь миндаль, сахар, корицу и
прочее». За кражу его отставили, предварительно отобрав «искусством на­
житой изрядный достаточек». «Окончив науки», он «вступил в большой
свет. Служил у знатных, у. судей, у военных, у иностранных и прочая. Все
прошел, всего насмотрелся, все наскучило. Узнал, что все на свете вздор... и
удалился от света». Как герою Бомарше его парикмахерское искусство, так
Степану сбитень помогает проникать во все дома, даже к Болдыреву, кото­
рый не пускает мужчин, опасаясь за свою «вскормленницу».
Умудренный житейским опытом, Степан убежден, что людские отно­
шения зависят от денег.
Кажется, не ложно,
Все на свете можно
Покупать,
Продавать;
Только должно
Осторожно
Поступать.

Иноземная родословная образа Степана затушевана отдельными штри­
хами: товаром, которым он торгует (сбитнем), чистым русским языком, ко­
торым он говорит, поговорками и т. д.
«Сбитенщик» пользовался большой популярностью, но раздавались и
упреки в недостаточно выдержанном национальном характере, в заимство­
ваниях. Плавильщиков в литературно-полемической комической опере
«Мельник и сбитенщик соперники» сталкивает героев пьес Аблесимова и
Княжнина. Сбитенщик грозит: «Я тебе покажу, что ты ничего не стоишь»,
а Мельник отстаивает свои преимущества: «Нет, тпру, сбитенщик! погодь
немного, чего стоит мельник, о том все добрые люди скажут, не хорохорься,
не хорохорься; что же ты расхвастался, что ты богат, что ли! да кто те
знает, где ты взял? Может быть, ты и украл где. Притоманное ли это твое,
а я люблю своим родным хвастать».


236

1760—1770-е ГОДЫ

В статье «Театр», требуя создания подлинно национальной драматур­
гии, Плавильщиков останавливается на комедиях Княжнина и упрекает их
в искажении русской действительности, в неправильной обрисовке русских
нравов. Наиболее резким нападкам подвергся именно независимый демо­
кратический герой Княжнина. «...Многие сочинители... подумали, что рос­
сийский крепостной слуга будет низок на театре, и не заблагорассудили
войти во внутренность сего состояния и с прилежанием испытать, что мож­
но извлечь из него, решились по образцу французских комедий выстав­
лять наших слуг Криспинами, и уверили себя, что они правильно поступи­
ли, когда вложенные остроты в роли сих слуг производили громкий смех в
толпе. Но я думаю о том совсем напротив: я хочу видеть крепостного своего
слугу, в собственном его виде возбуждающего приятный смех; и со всем
тем никогда не позволю ему говорить на мой счет колкой остроты и мне в
глаза; и когда я в беседе с равными мне, то никогда ему вмешаться в наш
разговор также не позволю».
При всем значении, какое имело требование создания национального
театра и справедливости упреков Плавильщикова в том, что драматурги
уделяли слишком незначительное внимание русскому быту, он не учел, на­
падая, в частности, на Княжнина, особенностей его мировоззрения и самогорусского быта. Изобразить крепостного, возбуждающего «приятный смех»,
было нелегко вообще, а для Княжнина тем более. Либо крепостной доведен
до состояния раба духом, вроде Фаддея в «Сбитенщике», или негодяяприказчика в «Несчастьи от кареты»; либо он — человек, и тогда само по­
ложение делает его героем драмы, а не веселой комедии.
Заимствований Княжнин не скрывал. Аналогичный «Сбитенщику» сю­
жет использован им дважды: в комических операх «Скупой» (1789) и
«Притворно-сумасшедшая» (напечатана в 1801 г., сюжет заимствован у
Реньяра).
Уменьшение в комической опере элемента серьезности, чувствительно­
сти, внимание к развлекательной стороне сюжета, к комизму, часто очень
поверхностному, умелое ведение запутанной интриги, непринужденность и
быстрота действия, стремление расцветить пьесу меткими словечками, остро­
умными репликами, обильно использованные переодевания — все это харак­
теризует комические оперы Княжнина 1780-х годов, являющиеся переход­
ной формой к водевилю начала XIX в.
Водевильный характер еще более присущ комической опере «Мужья
женихи своих жен», строящейся на путанице, переодевании и узнавании, и
комедии «Траур, или утешенная вдова».

3
Вершиной творчества Княжнина являются его трагедии. Первая из них
«Дидона» (1769) была одобрена одним из самых строгих судей своего
времени — Сумароковым. В основе этой трагедии лежит эпизод четвертой
песни «Энеиды» Виргилия, обработанный драматургически Лефран де Помпиньяном (Це Franc de Pompignan, 1734) в трагедии «Дидона» и Метастазио в лирической драме «Покинутая Дидона» (1724).
Все три писателя довольно точно следуют рассказу Виргилия, и общий
источник обусловил сходство трагедий. Княжнин почти сохраняет состав
действующих лиц, намеченный Помпиньяном, но отходит от своих предше­
ственников в композиции произведения, в развязке и обрисовке образов.


КНЯЖНИН

237

Сохраняя традиции сумароковской трагедии, он, оттесняя несколько
образы Дидоны и в особенности Ярба, играющего большую роль во
французской и итальянской трагедиях, выдвигает на первый план пережи­
вания Энея, сосредоточивая внимание зрителя на происходящей в нем борь­
бе долга и. страсти как главном двигателе поступков человека. Впрочем,
произведение лишено четкой тенденции: проведя своего героя сквозь долгие
колебания (гораздо более долгие, чем те, которые проходили герои Сума­
рокова), Княжнин принуждает Энея выйти победителем из борьбы со свои­
ми страстями, но страдания Дидоны и ее трагическая гибель заставляют
зрителя сомневаться в необходимости этой победы «разума» или «долга».
На противоречии строится образ Дидоны. Княжнин, единственный из
всех писателей, касавшихся этой темы, подчеркивает в своей героине черты
«мудрой правительницы». «Блаженством подданных моих мой трон кре­
пится» — говорит она и незадолго до трагической развязки защищает
своих подданных перед Ярбом:
Когда меня к бедам определяет рок,
Почто к рабам моим невинным ты жесток?..

Согласно логике сумароковской трагедии, мудрая правительница дол­
жна победить свои «слабости», свою страсть, но у Княжнина, отказываю­
щегося от тенденции и следующего Виргилию, правительницу в душе Ди­
доны побеждает женщина. Усложняет Княжнин самую схему русской клас­
сической трагедии, включая в свою пьесу Ярба, не играющего фактически
никакой роли в развитии основной линии Дидона — Эней. Особый инте­
рес трагедии придает развязка. Княжнин оказывается смелее Помпиньяна,
заставляющего свою героиню покончить с собой традиционным ударом
кинжала, и подходит ближе к «Энеиде», в которой Дидона погибает на
костре, возженном в память мужа. Русский драматург, вводя прием Метастазио, показывающего охваченный огнем город, устраивает эффектное зре­
лище, причем логически совершенно оправданное; Ярб, мстя за отвергнутую
любовь, зажигает Карфаген, пламя охватывает чертоги, и Дидона на гла­
зах у зрителей бросается в огонь. Развязка «Дидоны», освобождая траге­
дию от сумароковской «суровой простоты», заставляла последующих писа­
телей задумываться над вопросами обновления театральных форм.
Влияние Княжнина вскоре сказывается на творчестве Н. П. Николева
и М. М. Хераскова. Особой сценической яркости достигает сам Княжнин в
своей четвертой по счету трагедии «Титово милосердие».
В 1785 г. Екатерина II велела передать Княжнину как одному из
крупнейших русских драматургов 80-х годов, через директора театров
В. И. Бибикова, о ее желании видеть на сцене историю мудрого римского
императора Тита, прославленного историками и драматургами, прибегав­
шими не раз к помощи этого образа при создании панегирика монархам.
В честь германского императора Карла VI написана пьеса Метастазио
«La Clemenza di Tito», являющаяся переделкой трагедии Корнеля «Цинна». Людовик XV изображался в трагедии Де Беллуа «Titus». В послед­
нем произведении есть прямые намеки на современность: написанное вско­
ре после болезни Людовика XV, оно изображает Тита едва оправившим­
ся после двухмесячной болезни; мотив заговора на жизнь императора
должен был намекать на покушение Дамьена и т. д. Требование Екатери­
ны было не совсем тонким и скромным намеком. Княжнин понял его и
выполнил заказ; в течение трех недель он писал «Титово милосердие»,
трагедию, скомпилированную из переводов пьес Метастазио и Де Беллуа.


1760—1770-е ГОДЫ

238

Замысел Екатерины удался. В пышном феерическом зрелище прославля­
лась сладость жизни при мудром монархе.
За год до выхода «Исторического представления из жизни Рюрика»,
пьесы самой Екатерины, к названию которой с некоторым жеманством до­
бавлялось. что она написана «без соблюдения обыкновенных театральных
правил», Княжнин пишет произведение вне всяких «правил», отказом от
которых является уже факт написания трагедии «вольными стихами», разно­
стопным ямбом. Он идет дальше опер-трагедий Метастазио — к величе­
ственной итальянской séria, оставляя ее типические очертания. Он вводит
не только хор, выступающий несколько раз на протяжении трагедии, начи­
нающий и заканчивающий ее, но и балет, «представляющий радость рим­
лян и усердие их к Титу».
Грандиозность спектакля поддерживалась введением массовых сцен;
в списке действующих лиц появляются «сенаторы без речей», воины, лик­
торы, преторы, народ, заменяющие немногочисленных сумароковских «вои­
нов», по отношению к которым не надо было отмечать «без речей», ибо
это было ясно само собою. В пьесе три акта, но на протяжении их Княжнин
пять раз переносит место действия, меняя декорацию. Площадь перед зда­
нием Капитолия сменяется «гульбищем», усаженным деревьями, затем
«театр представляет Сенат», за ним следует кабинет Тита, в обстановке
которого автор показывает внутреннюю борьбу, происходящую в душе Тита.
Апофеоз монарха, вновь требует массовой сцены, и последние три явления
перенесены в обстановку площади, наполненной толпами народа, воинов,
ликторов, преторов, сенаторов и т. д.
Среди многочисленных признаков, являющихся показателями заботы
автора о ходе спектакля, можно указать незначительную, но любопытную
деталь — обилие ремарок. В трагедиях Сумарокова или раннего Хераскова
их почти нет; немного их и в первых русских комедиях: только в комической
опере, жанре, наиболее близко подходящем к изображению быта, автор по­
дробнее говорит об обстановке, в которой происходит действие, дает указа­
ния актерам. По мере того как сценическая площадка перестает быть только
площадкой и по мере превращения palais à volonté, русских универсаль­
ных «чертогов» в точно определенное место действия, растут ремарки, намеча­
ющие мизансцены, взаимоотношения актеров, перестающих говорить речи,
обращенные к публике. В то же время приобретает значение жест, слово пере­
стает быть единственным орудием, доводящим мысль до сознания зрителя.
Помпезность, пышность, строящие спектакль «Титово милосердие», об­
рамляли облик «мудрого» монарха, связь образа которого с Екатериной
раскрывалась уже в начале трагедии словами Анния:
Сената глас тобою восхищенна
Отечества отцом тебя нарек,
Давно так всех сердцами нареченна:
Что чувствует народ, сенат то рек.

И ответом Тита:
Отечества отца
Дрожайше нареченье,
Есть Титова венца
Верховно украшенье.
Но я, старался сего достоин быть,
Не смею титлом сим священным украшаться.
Доволен, если мог то имя заслужить;
Я не хочу хвалами возвышаться.

Этот диалог (кстати сказать, переведенный Княжниным из трагедии.
Метастазио) воспринимался как намек на Екатерину, отказавшуюся в


КНЯЖНИН

239

1767 г. от поднесенного ей делегацией Комиссии уложения звания «матери
отечества».
’
В созданный по заказу гимн Княжнин вносит элемент политической
программы, распространяя по сравнению с Метастазио и Де Беллуа те мо­
нологи, в которых говорится об обязанностях монарха по отношению к под­
данным, о долге вельможи ит. д. Знаменательны слова Тита, обращенные к
сенаторам:
Отечества отцы,
Величья римского подпоры!
Прострите быстро ваши взоры
В подвластны нам вселенный концы;
Не кроется ль где зло, которо бы хоть мало
Покой и счастие народов отнимало?
Вещайте мне сие: всегда я помню то.
Что все мое величие ничто,
Когда подвластные стонают.
Вы мрак моей рассейте слепоты;
Откройте мне народа тяготы,
Которы власть монархов обвиняют.

Среди многих требований, предъявленных монарху, особенно сильно
звучит требование строгой пуританской добродетели в личной жизни и при­
зыв к милости:
О милосердие! тобой владыки мира
Подобятся богам.

На фоне лести, создаваемой спектаклем, отрезвляюще должен был дей­
ствовать суровый отпор Тита, данный льстецам:
Престаньте каждого во мне вы долг владыки
Считати за дела велики.
Пусть ваш глагол всечасно мне твердит
Не то, что сделал я,— что делать надлежит. .
Се долг прямый друзей к седящим на престоле.
Вещати истину, то в вашей воле;
Но похвалы всегда имеют лести вид:
Меня не отягчайте ими боле.

В основу трагедии «Владисан» (1786) положен конфликт «Меропы»
Вольтера: в центре внимания зрителей—страдания матери, оберегающей
сына от преследований тирана, узурпировавшего трон через тайное убий­
ство законного монарха, мужа героини. Княжнин изменяет интригу, не­
сколько усложняя ее. Устранив основной момент «Меропы», узнание сына,
он оставляет в живых считавшегося мертвым князя Владисана, мужа герои­
ни, чем вызывает дополнительный мотив — ревность.
Как и «Титово милосердие», трагедия «Владисан» интересна по своей
внешней эффектности, театральности. Обстановка строго обдумана, пред­
меты, переставшие быть случайными, «играют» на сцене, создавая настрое­
ние зрителя. Гробница, едва видная в «Меропе», выдвигается Княжниным
на первый план, причем она является не только поэтической деталью, обус­
ловливающей тональность пьесы, но и необходимым элементом, включен
ным в ход действия. Мрачность колорита трагедии оттеняется с первого мо­
мента черным одеянием Пламиры. В четвертом действии, происходящем
«глубокой ночью», гробница освещается лишь светильником, из нее слышен
«стон» мнимоумершего князя, появляющегося в одежде странника.
Сострадание зрителя должно было вызываться и появлением на сцене
крайне редкого в классической трагедии персонажа ребенка (на русской


?40

1760—1770-е ГОДЫ

сцене он появлялся только в «Идолопоклонниках» Хераскова). В отличие
от вольтеровского Эгиста, юноши, Княжнин называет Велькара «младен­
цем», что не мешает Велькару произносить «разумные» речи:
Родитель мой, отец народа своего,
Умел ли царствовать? а я, я сын его.
Какое можешь ты подать мне наставленье?
Коварство лишь твое единое ученье;
(Указывая на Пламиру. Указывая на себя.)
Вдовицу, сироту на троне притеснять!
Коль должно, чтоб владеть, мне только это знать,
Не стоит трон того, чтоб быть на нем злодеем.

Хор, введенный Княжниным, придает пьесе характер трагедии-оперы,
•ибо, лишенный функции античного хора, он является лишь аккомпанемен­
том, созвучным настроению героев, и рассчитан на усиление реакции зри­
теля. Той же цели служила «меланхолическая» музыка, написанная при­
дворным музыкантом Брюланом. В первом действии хор назван «печаль­
ным», во втором — «негодующим», в четвертом «хор народа» превращается
в «хор граждан, обнаживших свои мечи».
Зри нашу клятву ты’ на острых сих мечах!
На них твоим врагам сверкает смерть и страх!
Да упадет тиран со трона,
Да упадет во ад!
Сей враг, рушнтель сей закона,
Смутя злодействами наш град!

Все указанные трагедии говорят о том, что, начиная с «Дидоны»,
Княжнин постепенно отходит от классических норм, разрушает -принципы
сумароковской драматургии, устанавливает новое отношение к драматиче­
скому произведению.
Не удовлетворяясь положениями вольтеровской школы, допускавшей
использование приемов зрительного характера, он в своем стремлении к
внешней эффектности, пышности, приближается к Метастазио, а в «Владисане» привносит колорит оссиановской поэзии. Декоративность, пышность
превращает «Титово милосердие» и «Владисана» в яркие, запоминающиеся
зрелища оперного характера, предвосхищающие во многих чертах характер
псевдоисторической драмы начала XIX в.
’
В указанных трагедиях Княжнина театрально-декоративные и эмоцио­
нальные эффекты отодвигают на задний план гражданские, воспитательные
идеи автора, более озабоченного вопросами эстетического порядка, чем непо­
средственной проповедью политических учений со сцены.
Прямо противоположные позиции характеризуют «Росслава» и «Вади­
ма Новгородского», трагедии, в которых Княжнин выступает как продолжа­
тель традиций гражданского классицизма й выдвигает на первый план
идейное содержание, раскрывающееся в предельно простых и ясных формах.
Особняком стоит «Софонисба», трагедия, написанная на сюжет, обра­
ботанный итальянским поэтом Триссино еще в начале XVI в. (1515); затем
к нему обращались Мере (1629), Корнель (1663), Вольтер (1770) и др.
На общем фоне творчества Княжнина эта пьеса представляет некото­
рый интерес как попытка создания трагедии, лишенной какой бы то ни
было морализующей тенденции. Столкновение государственных и личных
интересов, долга и страсти разрешается в ней трагически. Прав римский
вельможа Сципион, требующий в целях интереса Рима отказа Массиниссы
от любви и закабаления в рабство Софонисбы. Прав и Массинисса, пред­
почитающий смерть возлюбленной ее унижению:


КНЯЖНИН

241

Священной должности я твердый исполнитель,
Для сей я должности и твой теперь мучитель.
Все в жертву ей несу, и самого тебя:
Коль должно, ей отдам на жертву и себя.

Произведением, подготовляющим появление «Росслава», явилась тра­
гедия «Владимир и Ярополк» (1772), в которой Княжнин сочетает сюжет
расиновой «Андромахи» с летописным рассказом об убийстве князем Вла­
димиром Святославичем брата Ярополка. Большинство сцен следует в по­
рядке, намеченном Расином, многие явления переведены, Клеомена напоми­
нает Андромаху, Рогнеда целиком повторяет Гермиону, Ярополк — Пирра,
Владимир — Ореста. Вадим, вельможа Владимира, равноценен Пиладу, дру­
гу Ореста; Свадель, вельможа Ярополка,— Фениксу, названному Расином
наставником Ахилла, а затем Пирра. Но в то время как у Расина и Пилад,
и Феникс равно выполняют функцию наперсников, Княжнин придает Сваделю, композиционно лишней фигуре, не играющей никакой роли в разви­
тии интриги, большую самостоятельность, активность.
Свадель — резонер, передающий голос автора, осуждающий тиранство;
к нему гораздо больше, чем к Фениксу, идет название наставника, воспита­
теля, учащего князя любви к отечеству. Свадель — образ, ведущий свое
начало от сумароковского Гостомысла («Синав и Трувор») и проходящий
через все творчество Княжнина — от «Дидоны» до «Вадима Новгородско­
го». Устами Сваделя осуждается удельное междоусобие: «Россию русский
князь Россией истреблял»; укоризненной тенью стоит он возле заблуждаю­
щихся героев, отдающихся влечению слепой страсти.
К чему, Россия, ты теперь приведена
Волнением страстей твоих князей строптивых!
Твоя зависит честь от взоров жен кичливых.
Страна героев днесь — игралище любви,
Вернейших чад твоих ты плаваешь в крови.

Честность, твердость, неустрашимость, патриотизм изображены Княж­
ниным не как индивидуальные черты Сваделя, а как основные качества,
должные принадлежать «истинным» вельможам, противостоящим покорным
слугам трона, показанным во «Владисане». Когда эти последние изъявляют
покорность тирану, героиня «Владисана» Пальмира бросает им горькие
упреки:
О малодушные! под иго преклоненны.
Вы слабых удручать лишь только дерзновенны.
Без чести, без души, народные главы,
Для счастья своего велики только вы.

По концепции Княжнина, высказанной во «Владимире и Ярополке».
вельможи должны являться опорой страны, руководителями ее, стоять и
над народом и над троном, ограничивая самовластие монарха.
Народам и царям вельможи суть оплот.
Коль в буйности на трон волнуется народ,
Вельможей долг его остановлять стремленье;

Но если царь, вкуся величества забвенье,
Покорных подданных во снедь страстям поправ,
Исступит из границ своих священных прав,
Тогда вельможей долг привесть его в пределы.
16 История русской литературы, том IV


242

1760—1770-е ГОДЫ

4
• Любовь к отечеству, двигающая Сваделем, формирует характер Росслава, героя одноименной трагедии Княжнина, представленной 8 февраля
1784 г. Это произведение впервые во всю ширь ставило вопрос о националь­
ной гордости русских людей, о великом значении слова «русский».
Гуманистические принципы, идеи просветительства, рост передовой об­
щественной мысли издавна находили свое отражение в русской драматургии
XVIII в.
Проблемы долга правителя перед страной, взаимоотношения монарха
и подданных, земного происхождения царской власти, проповедь религиоз­
ной терпимости, свободы разума, осуждение самовластия, насилия, корысто­
любия, мести, войны с захватническими целями звучали на русской сцене,
начиная с конца 40-х годов XVIII в.
Воспитывая в своих слушателях чувство собственного достоинства,
самоуважения, драматурги много говорили о высоком значении «Человека»,,
о долге гражданина перед обществом, иногда заменяя это слово отечеством;
но несмотря на часто повторяющиеся русские имена, речь у них шла о граж­
данине и отечестве в общечеловеческом смысле слова, вне применения к
конкретной стране и национальности. Общий рост национального самосо­
знания в конце XVIII в., законная гордость русских людей поразительны­
ми успехами своего отечества и в битвах, и в области культуры, естественно,
вызывали интерес к прошлому России, к родному фольклору и потребовали
изображения русских нравов на театре. Первой пошла по этому пути коме­
дия под пером Фонвизина. Классическая трагедия, космополитическая по
своему характеру, ограничивалась обращением к псевдо-«исторической»
тематике.
Княжнин первый попытался соединить классические принципы с изо­
бражением особых черт, присущих русскому народу, черт героической люб'
ви к родине в первую очередь. Слова Сваделя
Какой Россиянин, отечество любя.
На пользу общества не принесет себя?

становятся принципом, строящим трагедию «Росслав». Перед зрителем —
русский полководец, попавший в плен к датскому королю-тирану Христиерну. Христиерн старается заставить Росслава выдать Густава Вазу, союзника
русских и борца за освобождение Дании от * тирании. Все силы оказывают­
ся недостаточными, чтобы сломить упорство Росслава.
Княжнин подчеркивает, что героизм Росслава не случайное и не еди­
ничное явление в России: ч
Колико сограждан, толико там героев.

Качества вельможи отступают в «Росславе» на задний план
перед качествами народного героя. Согласно традиции классицизма, он
характеризуется одной чертой, но оригинальность образа в том, что черта
эта не абстрактно-психологическая, а национальная, народно-героическая
прежде всего. «Я Росс» — говорит он, и в этом слове заключена вся его ха­
рактеристика.
Необычность, незаурядность темы сознавалась автором, и в посвящении
трагедии кн. Дашковой он просит суда «сочинению, где не обыкновенная
страсть любви, которая на российских театрах была представляема, ю
страсть великих душ, любовь к отечеству, изображена».


КНЯЖНИН

243

Впрочем, Княжнин не удерживается и вводит «обыкновенную страсть»,
однако только для того, чтобы ярче оттенить героизм и патриотизм Рос->
слава, целиком подчиняющего страсть долгу.
Тиранка слабых душ, любовь — раба геооя.
Коль счастья с должностью не можно согласить.
Тогда порочен тот, кто хочет счастлив быть:
Се добродетели единые законы.
Неодолимые меж нами суть препоны;
Я помню честь и долг; хоть смертно я горю,
В Зафире я княжну врагов российских зрю. .
И если б днесь ее и было сердце вольно,
Чтоб пламень погасить — я Росс, сего довольно.

Угроза Зафиры покончить самоубийством, в случае отказа Росслава
бежать из темницы, лишь на мгновение оставляет его в нерешительности.
«Довольствуйся и тем, что я поколебался»,— отвечает он на упреки воз­
любленной.
Княжнин воплощает в своем герое все положительные качества, прису­
щие, по его мнению, русскому человеку. Так, на упреки русского посланни­
ка Любомира в излишней твердости он отвечает:
Ты смерть за общество бедою почитаешь,
А ты, мой друг, себя ты Россом называешь,

Росслав отказывается выполнить приказание русского князя, потому
что оно, по его мнению, не соответствует интересам отечества (князь хочег
выкупить Росслава из плена и отдает за него завоеванные у шведов земли).
На предложение Любомира он отвечает гневными словами, направленными
и против князя и против «щитов отечества» — вельмож.
Сын родины, но не «трепещущий раб», Росслав на замечание
Любомира —
«Что князь тебе велит, то должно быть священно» — отвечает, что
князь не имеет права располагать жизнью подданного в тот момент, когда
она должна быть принесена в жертву интересам отечества:
...в жертву общества назначен я судьбою.
Россия! ты должна торжествовати мною.
Тут власть молчит, и я из власти исключен.
Лишь добродетели единой посвящен.
Ничто меня, ничто не может свободити.
Не может повелеть мне князь мой подлым быти...

Росслав отказывается от престола, считая обязанности гражданина бо­
лее достойными уважения, чем царский «пышный чин». Великодушный по
отношению к побежденному врагу, он неумолим в обличении тирании, и
одна из его тирад о суде времени над царями по силе гнева, пафосу,
стилистическому оформлению напоминает рылеевское «К временщику».
Трагедия имела огромный успех, и в сознании современников Княжнин
был прежде всего автором «Дидоны» и «Росслава». Правительство также
одобряло патриотическую тенденцию произведения, не учтя опасности, кото­
рую несла трагедия, утверждающая, что долг патриота выше долга
подданного и прославляющая героя, готового во имя интересов родины
вступить в борьбу с какими угодно препятствиями, даже с властью
монарха.
1780-е годы знаменуются в русском театре с одной стороны активи­
зацией передовой, свободолюбивой драматургии, с другой — усилением
16*
‘


244

1760-1770-е ГОДЫ

правительственных тенденций в области драмы. В эти годы Екатерина II
обличает масонство в комедиях «Обманщик» (1785), «Обольщенный (1785)
и «Шаман Сибирской» (1786); .она же стремится дискредитировать тирано­
борческие тенденции в «Историческом представлении из жизни Рюрика»
(1786). В основу последнего произведения легло летописное предание о
призвании на княжение в Россию Рюрика, наделенного в пьесе императри­
цы чертами мудрого благотворительного правителя, своею деятельностью
обеспечивающего счастье народа. Пьеса, претенциозно пышная, должна
была явиться апофеозом монархической власти. Включенный в нее эпизод,
повествующий о восстании Вадима, должен был еще увеличить торжество
принципа самодержавия. Руководителя восстания Екатерина превратила в
юношу, родственника «законного» правителя, объяснила причины выступ­
ления Вадима его честолюбием и под конец заставила его смириться, окон­
чательно раздавив его великодушием князя.
Говорить о случайности выбора столь скользкой в 1786 г. темы вряд
ли возможно. Утверждая превосходство самодержавия, Екатерина хотела
направить общественное мнение против самой мысли о восстании, «разобла­
чить» ее. Попытка направить общественную мысль по желательному для
правительства руслу потерпела фиаско, так же как и в 1769 г. в истории со
«Всякой всячиной». Менее чем через три года автор. «Дидоны», «Росслава»
и «Титова милосердия» подхватил указанную Екатериной тему и написал
трагедию «Вадим Новгородский», являющуюся одной из идейных вершин
передовой русской драматургии XVIII в.
В «Вадиме Новгородском» рисуется столкновение монархических и рес.публиканских идей, воплощенных в образах Рюрика и Вадима. Отдельные
сцены напоминают вольтеровские трагедии «Brutus» и в особенности «La
mort de César». Ситуация 2-го явления V действия, когда Вадим просит
Рамиду доставить орудие «желанной смерти» и упрекает богов, предавших
мир тиранам, близка к предпоследней сцене трагедии Сорена «Спартак»;
сходны и развязки обоих произведений и предсмертные слова героев. Сход­
ство объясняется не столько непосредственным заимствованием, сколько тем,
что «Вадим Новгородский» принадлежит к тому же роду пьес классическо­
го репертуара — просветительского агитационного характера.
Княжнин одел своего героя в костюм новгородского воина, но придал
ему суровую добродетель римлянина. В «Вадиме» (как и в «Росславе»,
несмотря на то, что Росслав является воплощением «Росса») узнаются чер­
ты Гракхов, Катона, Брута в том виде, как они в вольтеровской трактовке
преломлялись в сознании людей XVIII в.
По остроте постановки политических проблем, инвектив против деспо­
тизма, фанатической проповеди идей политической свободы пьеса Княжни­
на сближается с произведениями, созданными представителями буржуазно­
революционного классицизма XVIII в. Она не только повторяет Сорена, но
в какой-то мере предвосхищает Мари-Жозефа Шенье. Роднит писателей и
манера письма.
В «Вадиме Новгородском», как и в предшествующем ему «Росславе»,
нет ни великолепия театральных эффектов, ни сложности интриги. Центр
тяжести сосредоточен на четкой обрисовке образов, выразителей опреде­
ленной идеи. Монолог строится в большинстве случаев как политическая
проповедь.
Слово приобретает вновь самодовлеющую ценность. Оно и только оно
несет мысли, идеи. Беспрерывно фигурирующие в речах героев понятия —
самодержавие, самовластие, тиран, гражданин, гражданские силы, народ,


КНЯЖНИН

245

отечество, общество, закон, свобода; вольность; рабство; раб; рабская душа,
оковы — превращают трагедию в яркое публицистическое произведение.
Сами эти слова встречались и в более ранних русских трагедиях, но у
Княжнина они меняют свое значение. Так, внося новое содержание в поня­
тие «тирания», обозначая им всякую монархию, а не только деспотию,
Княжнин обостряет политическую ситуацию «Вадима Новгородского», со­
здает новый этап русской тираноборческой трагедии.
Рурик в изображении Княжнина не рисуется тираном в том смысле
слова, какое вкладывали в него Сумароков, Херасков, Николев. Он являет­
ся воплощением мудрого правителя, справедливого «отца» народа, идеаль­
ного «просвещенного» монарха, о котором так много говорилось в XVIII в.
Его речи даже гуманнее речей Рюрика «Исторического представления», хотя
Екатерина заставила своего героя цитировать «Наказ», наполненный, как
известно, выдержками из Монтескье и Беккариа. Рурик Княжнина повто­
ряет образ Августа из «Цинны» Корнеля и его преемника в литературе —
«Тита» Метастазио, Де Беллуа и самого Княжнина. Он — «спаситель граж­
дан, который от богов к отраде смертным дан», он «небесны благости с со­
бой на трон вознес». Оправдываясь перед Вадимом, Рурик говорит:
Желал ли я венца, ты ведаешь то сам.
Я нес не для себя спасенье сим странам:
Народом призванный, закрыв его я бездну,
Доволен тем, что часть окончил вашу слезну...

Отверженную мной я принял здесь корону,
Чтоб вашему для вас покорствовать закону.
Чем трон я помрачил? Где первый судия?
Вы вольны, счастливы, стонаю только я!
Который гражданин, хранящий добродетель.
Возможет укорить, что был я зла содетель?
Единой правды чтя священнейший устав,
Я отнял ли хотя черту от ваших прав?

Но картина благоденствия народа под правлением Рурика меркнет
перед прославлением Вадимом вольного Новгорода:
И се те славные, священные чфтоги,
Вельможи наши где, велики, будто боги,
Но равны завсегда и меньшим из граждан,
Ограды твердый свободы здешних стран,
Народа именем, который почитали,
Трепещущим царям законы подавали.
О Новград! что ты был, и что ты стал теперь?
(Обращаясь ко всем.)
Героев сонм! его величье ты измерь;
А я от горести, его в оковах видя,
Бессилен то свершить я жизни ненавидя...
Вы содрогаетесь? И как не трепетать,
Когда из рабства бездн осмелимся взирать
На прежню высоту отечества любезна!
Вся сила Севера пред оным бесполезна.
Его могущество, не знающе врагов,
Равнялось в ужасе с могуществом богов.
А днесь сей пышный град, сей севера владыка —
Могли ли ожидать позора мы толика!
Сей горный исполин владыки сам у ног
Повержен, то забыл, что прежде он возмог!

Ненависть Вадима объясняется тем, что власть Рурика, заменившая
отнятую свободу, «прелестная власть» — «гнусно бремя», знаменующее
«отечества паденье», трон — «свободы страх», венец — орудие рабства.


246

1760—1770-е ГОДЫ

Рурик — тиран, ибо он монарх; слово характеризует не человека, а принцип.
Ключ к пониманию трагедии дают слова Пренеста:
Что в том, что Рурик сей героем быть родился?
Какой герой в венце с пути не совратился?
Величья своего отравой упоен —
Кто не был из царей в порфире развращен?
Самодержавие повсюду бед содетель,
Вредит и самую чистейшу добродетель
И, невозбранные пути открыв страстям.
Дает свободу быть тиранами царям.
Воззрите на владык вы разных стран и веков.
Их власть — есть власть богов, а слабость—человеков!

Борьба с тираном —г удел «граждан». Этому слову Княжнин придает
особую окраску. Пресмыкающиеся перед властью не могут иметь отечества.
«Истинные сыны его», те, кому «боги» дали «сердце, чтоб дерзать, и
руку — чтоб разить» — небольшая группа смелых мужественных людей
объединяется вокруг Вадима. Один из них, Вигор, лично оскорбленный Ва­
димом и Пренестом, отвечает на подозрение в измене:
...Довольно слова
Ко оправданию всей чести моей.
Россиянин — таков как ты, таков как я —
Коль слово изречет, должны и боги верить!
Единые рабы удобны лицемерить.

Народ рисуется как пассивная сила. За него готовы «пролить кровь»
Вадим, Пренест, Вигор. Среди вельмож есть «рабы», но и все «граждане»
из числа вельмож. Последнее обстоятельство вскрывает классовую ограни­
ченность Княжнина.
Трагедия оканчивается внешней победой Рурика. Восстание подавлено,
народ на коленях упрашивает князя не отказываться от престола. Видя все­
общее унижение, Вадим восклицает:
О гнусные рабы, своих оков просящи!
О стыд! весь дух граждан отселе истреблен!
Вадим, се общество, которого ты член!

Однако морально побеждает Вадим. Княжнин заставляет властелина
оправдываться перед мятежным республиканцем, уважать в нем героя,
искать его дружбы. Но Вадим и обезоруженный непримирим.
Мне другом? Ты? в венце? Престани тем пленяться!
Скорее небеса со адом съединятся!

Получив «драгоценный дар» — меч, Вадим закалывается со словами:
В средине твоего победоносна войска,
В венце, могущий все у ног твоих ты зреть,
Что ты против того, кто смеет умереть?

Слова Вадима и оправдание самоубийства героя, боровшегося до по­
следней минуты, не побежденного, были созвучны предсмертным словам
Спартака, героя трагедии «Spartacus» Сорена: «Il vécut non sans gloire
et meurt en homme libre».
По свидетельству сына Княжнина, трагедия «Вадим» была написана
за несколько месяцев до французской революции. В 1791 г. Княжнин умер.


КНЯЖНИН

247

Российский Феатр 1786 г. Фронтиспис и титульный лист

В 1793 г. трагедия была найдена опекуном его детей Чихачевым в бумагах
покойного и продана книгопродавцу Глазунову, который получил разреше­
ние напечатать ее отдельным изданием в количестве 1200 экземпляров.
Одновременно она печаталась в 39-й части «Российского феатра». Через
полтора месяца после выхода в свет трагедия попала в руки Екатерины,
которая прекрасно поняла мысль автора. «Простив» в 1786 г. Николеву
выступление против тирании, она не могла оказаться снисходительной в
1793 г. к Княжнину, выступившему против всякой монархии и вообще
предсказывавшему словами Пренеста возможность превращения любого
«либерального» монарха в деспота. Екатерина увидела в книге и выступле­
ние против своей власти и личное оскорбление. Дашкова, вызванного для
объяснения (книга печаталась в академической типографии), Екатерина
спросила: «Скажите, пожалуйста, что я вам сделала, что вы распростра­
няете против меня и моей власти такие опасные правила?» Началось след­
ствие. Были допрошены Глазунов, дети Княжнина, за ними Н. Ф. Эмин и
В. В. Ханыков, ознакомившиеся, по показанию сыновей автора, с трагедией
еще при жизни Княжнина.
Особо жестокое отношение к «Вадиму Новгородскому» было обуслов­
лено временем: после событий французской революции, казни Людови­
ка XVI, после «Путешествия» Радищева трагедия была расценена как про­
тивоправительственная и преступная. Сенат вынес решение: «Оную книгу.


248

1760—1770-е ГОДЫ

яко наполненную дерзкими и зловредными против законной самодержавной
власти выражениями, а потому в обществе Российской империи нетерпимую,
сжечь». Даже в 1849 г. в собрание сочинений Княжнина «Вадим» включен
не был, и еще в 1871 г. трагедия была напечатана с пропуском четырех
строк: «Самодержавие, повсюду бед содетель...» и т. д., только в 1914 г.
она была издана полностью.
В XVIII в. в печать успели проникнуть два отклика на «Вадимам.
В 1793 г., еще до изъятия его, в августовской книжке «Санкт-Петербург­
ского Меркурия» появилась статья Клушина, который возражал против
трактовки образа Вадима и предлагал переделать его в духе «Исторического
представления» Екатерины.
Резкий отзыв о трагедии дал реакционный графоман — стихотворец
Н. Струйский, издавший в 1794 г. в собственной типографии брошюрку:
«Письмо о российском театре нынешнего состояния». Оно представляет со*
бою стихотворное послание к Дмитревскому, направленное против «яда
вольнодумства и безначалия», распространяемого, по мнению автора, писа­
телями, попавшими под влияние Вольтера, который «язык свой вычистил
на излиянье зла» и «на все, что в свете есть, на все он покусился». Наибо­
лее ярыми вольтерьянцами Струйский считает Николева и Княжнина.
Его возмущают похвалы Княжнина «прегнусному Вадиму» и примене­
ние названия тирана к Рюрику: «Российских он князей их предка ослав­
ляет». Откликается он и на восхваление вольности:
Нас учат: будь ты зверь! прерви свои оковы!

В писателях, подобных Княжнину и Николеву, Струйский видит опас­
ность для государственного порядка, тем более страшную, что французская
революция, по его мнению, является результатом «вольности писцов».
Из последующих, крайне редких, отзывов о трагедии интересны стро­
ки, посвященные ей Воейковым:
...Моя любимая трагедия — Вадим!
С какою .силою начертан Княжниным
Новогородский Брут и Цезарь величавый!
Один — блистающий в короне чистой славой,
Свободу благостью заставивший забыть,
И от безвластия власть спасшую любить;
Другой свиреп и яр, как тигр неукротимый,
По добродетелям за полубога чтимый...
Обоим — славная, ужасная судьба!
И нерешенною осталася борьба
Величья царского с величьем гражданина:
Корнелева пера достойная картина.

Вопреки словам Воейкова, вопрос Княжниным был решен. Он на сто­
роне того, кто готов пролить кровь за возвращение народу отнятой у него
царями свободы, но и автор и герой признают безнадежность борьбы, ибо
«коварством Рурика граждански слабы силы».
Доказательством, что современники поняли мысль Княжнина, была и
расправа правительства с трагедией, и статьи Клушина и Струйского, и
дальнейшая судьба развитых им в трагедии образов и проблем. Начиная
с 90-х годов XVIII в. и по 30-е годы XIX в. предание о Вадиме привле­
кало внимание писателей, и отношение к нему зачастую служило показа­
телем мировоззрения автора.
Плавильщиков первым вернулся к этой теме, но так как после Княж*
нина о Вадиме упоминать было неудобно, то он переменил имена и назвал
свою трагедию «Всеслав»; только в собрании сочинении, изданном в 1816 г.^


КНЯЖНИН

249

пьеса получила свое название «Рюрик». Плавильщиков сохраняет сюжетную
схему «Вадима Новгородского», но придает образам трактовку Екатери­
ны II. Так же как у Княжнина, дочь Вадима, названная Пламирой, любит
Рюрика, так же отец обещает отдать ее руку тому, кто убьет князя (Пре­
нест и Вигор объединены под именем Вельмира). Благородство Рюрика,
добродетель его восхвалены выше меры. Вадим обрисован в самых черных
тонах. Истинной причиной его протеста против рабства и тирании, его не­
нависти к Рюрику является жажда власти. Рюрик отнял у него возмож­
ность управлять Новгородом и за это должен быть наказан. Властолюбие
толкает Вадима на бунт, преступление, клевету и унижение. Гордый вель­
можа, он на коленях умоляет Пламиру убить Рюрика. Он отдает в руки
стражи дочь, мешающую ему, и обвиняет ее в покушении на цареубийство.
Только под занавес, прощенный князем, Вадим раскаивается и проклина­
ет гордость, «мать всех злодейств».
.
Херасков в поэме «Царь, или освобожденный Новгород» ( 1800) высту­
пает и против Княжнина и против французской революции. Его Ратмир —
Вадим достоин, по мнению автора, когда-то проповедывавшего гуманность,
только смерти.
Наоборот, в трактовке, близкой Княжнину, предание о Вадиме исполь­
зовано передовыми поэтами 20-х годов XIX в. Тема вольного Новгорода —
одна из основных тем поэтов-декабристов, воскрешающих «священную ста­
рину». Вадим, Марфа Борецкая поднимаются на щит, становятся символа­
ми борьбы с самодержавием. Рылеев пишет думу «Вадим».
Пушкин в 1822 г. начинает писать трагедию «Вадим», и герой ее вновь
превращается в борца за благо народа.
Чертами, родственными княжнинским героям, наделяет Вадима и его
единомышленников Лермонтов в поэме «Последний сын вольности». Бойцы,
объединившиеся вокруг Вадима, знают, что они погибнут в неравной борь­
бе, но к ним вполне применимы слова Княжнина о людях, которые имеют
«сердце, чтоб дерзать, и руку, чтоб разить». Они погибают. В единоборстве
с Рюриком гибнет и их вождь, умирающий как
Последний вольный славянин...
Свободы витязь молодой.

Трудно, конечно, сказать, насколько в этих произведениях отразилось
прямое влияние «Вадима Новгородского» (хотя у Пушкина, например, ис­
ходным пунктом трагедии остается возвращение Вадима в Новгород). Не­
сомненно, однако, значение произведения, в котором автор сумел поставить
насущнейшие вопросы и ответить на них таким образом, как отвечала наи­
более прогрессивная часть писателей XIX в., и одновременно вызвать не­
нависть со стороны самодержавия, свыше 120 лет не допускавшего траге­
дию к полному воспроизведению в печати, несмотря на все усилия ученых
доказать ее безобидность и даже якобы монархические тенденции автора.


ГЛАВА ▼

Николев
\ иколай Петрович Николев родился в 1758 г.; воспитывался он в
доме кн. Е. Р. Дашковой, которая приходилась ему дальней род­
ственницей. Еще в юные годы он жил теми умонастроениями, ко­
торые культивировались в .кругу Дашковой и Паниных.
Писать Николев начал очень рано, если верить его соб­
ственным указаниям.
С 1776 г. началась его военная карьера: он поступил в гвардию, но
вскоре вынужден был уйти в отставку, так как на двадцатом году жизни
ослеп. Недуг не помешал ему писать интенсивно, помногу. Воспоминания
современников рисуют его человеком, совершенно поглощенным своим
трудом.
Н. П. Николев жил преимущественно в Москве, иногда в своем под­
московном имении, где у него был свой театр, в котором он сам нередко
играл. Театр вообще был одним из сильнейших его увлечений.
В 1792 г. Николев, очевидно, благодаря близости к Е. Р. Дашковой,
был избран в члены Российской Академии, а с 1811 г., со времени органи­
зации «Беседы», он становится ее почетным членом. Для «беседчиков» Нчколев — живая реликвия XVIII в., символическое выражение архаизирую­
щих тенденций их общества, но отнюдь не писатель, стоявший в свое время
на прогрессивных позициях.
•
В последний раз прозвучало имя Н. П. Николева в 1812 г., когда столь
органичное для него чувство патриотизма нашло для себя благоприятную
почву.
Умер Н. П. Николев в 1815 г.
Большая часть стихотворных произведений Николева впервые увидела
свет только в пяти томах его «Творений», изданных в 1795—1796 гг.; дра­
матические произведения, наиболее популярные из всего литературного на­
следия Николева, печатались и отдельными изданиями и вошли в «Россий­
ский феатр». Несомненно способный поэт, внимательно прислушивавшийся
к современному ему литературному движению, Николев охотно и даже
несколько эклектично отдавал дань разным литературным направлениям.
Эпитет «переимчивый» в полной мере можно отнести и к нему. Он пишет
в манере Ломоносова, Сумарокова, Державина, Нелединского-Мелецкого и
Дмитриева.
Начав свой творческий путь как ученик школы Сумарокова, Николев
в зрелые годы все более отходил от нее. В 1791 г. он суммировал свои
взгляды на поэзию в «Лиро-дидактическом послании», посвященном
Е. Р. Дашковой, и в обширных к нему примечаниях. Здесь Николев выби­
рает себе в литературные образцы Державина.

И


НИКОЛЕВ

251

Державин воспринимался в 80-х годах как поэт, разрушавший класси­
цизм. Для Николева ориентация на Державина означала требование сбли­
зить поэзию с жизнью, сделать ее менее условной, придать ей более интим­
ный, более частный характер, сделать форму более свободной, гибкой, по­
движной. Ему нравится игра державинского воображения, своеволие, живо­
писность и динамичность его стиля, когда песнь
...затем полна,
Шутлива, правильна, вольна,
И вкус и разум утешает.

Приверженность зрелого Николева к державинскому началу сказывает­
ся не только в пересмотре некоторых принципов классической поэтики, но
и в ироническом отношении к карамзинской линии литературного развития.
Ему больше по душе простонародность, нежели идилличность, предметная
конкретность, нежели повышенная эмоциональность. Поэтому он позволяет
себе даже пародировать элементы карамзинского стиля, хотя сам не раз
подпадает под его влияние.
Влияние Державина было преобладающим в творчестве Николева. Ему
были близки шутливые интимные интонации прославленного поэта, его пря­
мота, нарочитая грубоватость, интерес к частной человеческой жизни. По­
добно Державину, Николев — один из героев своих произведений. Поэтому
с чисто державинской любовью он говорит о быте, о занятиях своих и Сво­
их друзей, о своих симпатиях и антипатиях.
Ближе всего Николев к Державину в одах-сатирах и в дружеских по­
сланиях, а в описаниях «предметного» мира он иной раз прямо перекли­
кается с Державиным:
Вестфальский окорок, раскормленный каплун,
С молоками пирог и устриц ста четыре
За стерлядью в аршин: такой к питью зовун!
Что если б на таком и Магомет был пире?

Николев — принципиальный сторонник простонародности в поэзии.
Отсюда — нарочитая «неуклюжесть» словесных оборотов, наличие неологиз­
мов, созданных по образцу народных слов (например, «зовун»), широкое
использование элементов народного просторечия. Такие слова и сочетания
слов, как «правда-матка», «подагра-старуха», «цыдулка» и т. п., встреча
ются у него сплошь и рядом.
Одним из наиболее популярных произведений Николева была его ода
«Русские солдаты, гудошная песнь на случай взятия Очакова». В этой оде
все декларативно, все принципиально — от герое© ее и до отдельных выра­
жений типа «русский турке дал туза», «хоть за турка чорт радеет, русский
чорта за рога» и т. п.
Николев был убежденным сторонником самобытности поэзии, инди .;идуального и национального своеобразия ее. В «гудошной оде» он созна­
тельно порывает с одической традицией в целом, в частности с традицией
прославления героев-полководцев; вместо них он прославляет простых сол­
дат, и в этом принципиальное отличие этого произведения от «солдатской»
песни Сумарокова: «О ты крепкий, крепкий Бендер град!», воспевающей
П. И. Панина. И «гудошная песнь», и другие произведения Николева сви­
детельствуют о его интересе к народному языку, к пословицам и пого­
воркам.
При своей приверженности к «безыскусственности» и «простонародно­
сти» Николев все же не избегает влияния поэтов-сентименталистов. 80-е и


2.52

1760-1770-е ГОДЫ

90-е годы — это время расцвета сентиментально-романсной лирики в «на­
родном» духе, и Николев оказывается где-то рядом с Нелединским-Мелец­
ким и Дмитриевым. Он создает цикл песен, вошедших в пятый том его
«Творений» под общим заголовком «Собрание разных; песен». ' И в этом
жанре он все же сохраняет присущие ему индивидуальные черты. Он, как
правило, менее условен, нежели сентименталисты, и менее изыскан. И лекси­
ческий строй его песен, и синтаксис их, и ритм, а главное самый принцип
развития темы обнаруживают более органическую связь его с народной
песней, нежели это можно наблюдать у Дмитриева.
Близость николевских песен к песням народным проявляется не только
в их внешних особенностях, но и в их эмоциональном строе. Они в боль­
шинстве жизнерадостны, и «дух унылый», которому он иногда придается,
отнюдь не типичен для них.
Имеется много свидетельств популярности песен Николева в конце
XVIII и в начале XIX вв. Такие песни, как «Вечерком румяну зорю...»
или «Взвейся, выше понесися...», переходили из песенника в песенник, осо­
бенно первая из них.
В творчестве Николева присутствует высокое сознание общественного
долга поэта; шире всего в его творчестве представлены мотивы гра­
жданские. Они полны настоящего пафоса и ставят Николева в смысле идей­
ной насыщенности в один ряд с Державиным — автором «Вельможи» и
«Фелицы», и Капнистом — автором «Оды на рабство».
Основная тема гражданской лирики Николева — это тема тирании. Эта
тема волновала его и в 80-х и в 90-х годах. Несмотря на враждебное отно­
шение к французской революции, о которой он, правда, говорит немного,
упоминая в качестве ее важнейшего атрибута «гильотинку», он не избегает
этой очень острой для конца 80-х и начала 90-х годов темы. Нужно было
быть мужественным человеком, чтоб после Пугачевского восстания и фран­
цузской революции, после событий, отбросивших далеко вправо многих ли­
берально мысливших до того дворян, оставаться верным свободолюбивым
идеалам молодости.
Как ни прославляет Николев Екатерину II—«премудрую Фелицу»,
как он ни противопоставляет монархию тирании, которой в России якобы
нет, тем не менее стихи, обличающие тиранию, настолько взволнованны и
непосредственны в выражении авторских эмоций, что трудно поверить в
полную абстрактность их содержания.
Как правило, в контексте его произведений два понятия — «монархия» и
«тирания» — сливаются. Многие детали его обличительных стихов конкре­
тизируют тираноборческую тему применительно к русской действительности.
К числу наиболее значительных произведений Николева относится его
ода-сатира «Отец отечества». Это не прославление Екатерины, получившей
титул «матери отечества», мудрой и справедливой правительницы, и даже
не «наказ» ейш а злая сатира на «отцов отечества». Николев в приподнято­
декламационной форме, роднящей этот тип произведений с патетическими
монологами персонажей трагедий, говорит о тирании как об источнике бед­
ствий людей. Говорит он в этой оде и о «возмездии». Удел царей — вечный
страх перед справедливым возмездием, и хотя это не народное возмездие, а
предстоящие угрызения совести, тем не менее, вследствие абстрактности
формы, многое здесь можно истолковать иначе, более широко и обобщенно.
Ода «Отец отечества» — одно из самых сильных и откровенных в
XVIII в. выражений враждебного отношения к тирании, насилию, рабству.
Можно предположить, что ода мыслилась Николевым как некое предосте­
режение Екатерине перед лицом французской революции.


НИКОЛЕВ

253

Если вопрос о тирании глубоко волновал Николева, то другой вопрос,
столь злободневный для второй половины XVIII в.— вопрос о крепостном
праве — почти не находит отражения в его стихотворных произведениях.
Он — сторонник сохранения существующего соотношения между сословия­
ми. Вместе с тем, он лишен сословной спеси, в представителях всех сосло­
вий он раньше всего ищет проявления человеческого достоинства. Сам он в
своем сознании прежде всего человек, а не дворянин, и как таковой он ра­
вен всем другим людям:
Я
Я
И
И

человеком быть хочу;
обращаюся как с братом
с генералом и с солдатом,
над спесивым хохочу.

В драматургии, сыгравшей наибольшую роль в создании его кратко­
временной славы, Николев является преимущественно последователем Сума­
рокова и соратником Княжнина. Влияние западноевропейской «слезной »
драмы коснулось его лишь вскользь, и только жанр комической оперы по­
влиял на поэта. Драматические произведения Николев писал в 70-х и 80-х
годах. Всего им опубликовано восемь комедий, комических и волшебных
опер и две трагедии; некоторые его драматические произведения, как об
этом свидетельствуют мемуары, остались ненапечатанными.
Комедии Николева распадаются на две группы: одна продолжает тра
диции комедии интриги, другая, при всей близости к этой традиции, оказы­
вается теснейшим образом связанной с русской действительностью. Комедии
первой группы гораздо явственнее, нежели комедии второй группы, обнару­
живают свою зависимость от западноевропейских источников.
Наиболее значительна среди комедийных произведений Николева — его
комическая опера, или, как он ее назвал, «драма с’голосами» — «Розана и Лю­
бим» (1776). Разыгранная впервые в Московском театре в 1778 г., она сразу
завоевала симпатии публики, и по ее требованию «была играна сразу че­
тыре раза» и много раз аплодирована» («Драматический словарь»).
Жанр комической оперы формально давал возможность показать на
сцене крестьян, однако они нередко превращались в героев идиллий. В «Ро­
зане и Любиме» ничего идиллического нет. Даже концовка пьесы—«прозре­
ние» дворянина Щедрова, преследовавшего своими домогательствами кре­
стьянку Розану и осознавшего свою неправоту, не создает впечатления
условной идиллической развязки, при которой наступает всеобщее прими­
рение, никак и ничем не мотивируемое. Традиционный сюжет о любви по­
мещика (или приказчика) к крестьянской девушке осложняется в этом
произведении темой «бунта». Крестьянин Излет не хочет мириться с по­
мещичьим произволом и намерен вступить в борьбу с помещиком.
Как ни различны типы крестьян, изображаемых Николевым, все они
одинаковы в своих отрицательных суждениях о барах. Даже совсем покор­
ные псари, и те весьма трезво судят о барах:
Барское щастье — наше нещастье,
Барское ведро — наше ненастье,
Их забота
Наша сухота;
Их забава
Наша отрава.
Их беда
. Хлеб да вода;
Хлеб да вода —
Наша еда.

•


1760—1770-е ГОДЫ

254

На произведении, несомненно, сказалось влияние «буржуазной» драмы.
Используя принципы последней, Николев вместе с тем отправляется от
материала русской действительности и превращает свою драму в отражение
радикально-политических идей, которые были связаны с крестьянской рево­
люцией. Именно это обстоятельство придает ей национально-русский харак­
тер. Наоборот, в изображении крестьянского быта Николев далек от жиз­
ненности и правдивости. Да и условность самого жанра не располагала к
этому. Только элементы «простонародной» речи и характер некоторых ре­
плик должны были создать иллюзию подлинной жизни.
Сохранившиеся списки этой пьесы (очевидно, режиссерские) свиде­
тельствуют о том, как театр старался «смягчить» социальную остроту мно­
гих эпизодов и «сгладить» ее язык. Так, в одном из списков исчезает
песня барских псарей, барин назван не «беззаконником», а «бездельником >,
исчезают слова о том, что дворяне «затрясутся» перед судом 'земного бога
и т. д. При сокращении пьесы выпало явление, изображающее Щедрова в
отрицательном свете, но сохранилось явление наиболее идиллическое —
возвращение Любима вместе с рыбаками с рыбной ловли.
Николев впоследствии в вопросе о помещиках, и крестьянах не подни­
мался до уровня идей, лежавших в основе этой «драмы с голосами». Напро'
тив, в следующей своей комической опере «Прикащик», написанной в
1777 г., он как будто «нейтрализует» содержание предшествующего произ­
ведения: в этой драматической пустельге» рассказывается о «добром бари­
не», который через своего управителя избавляет крестьянскую девушку от
любви жестокого приказчика.
В 1784 г. была написана, а 12 февраля 1785 г. представлена в Москве
трагедия Николева «Сорена и Замир», в которой очевидна связь, а местами
и полемика с «Росславом» Княжнина, представленным в Петербурге в
1784 г. и напечатанным тогда же. «Сорена» сразу же получила широкую из­
вестность, чему немало содействовал донос главнокомандующего Я. А. Брю­
са Екатерине II, в котором обращалось внимание на одно из «предосуди­
тельных» мест «Сорены», и запрещение им пьесы после второго представле­
ния. Екатерина предпочла дать трагедии свое толкование и тем «обезвре­
дить» ее; она сняла запрет с «Сорены», которая продолжала ставиться на
сцене Московского театра. Успей трагедии был велик.
«Сорена» связана с рядом трагедий Вольтера, в первую очередь с
«Альзирой». В качестве учителей Николева в жанре высокой трагедии
нужно назвать Сумарокова с его «Дмитрием Самозванцем» и Княжнина,
из «Росслава» которого в «Сорене» имеются заимствования.
В «Сорене и Замире» Николев создал тираноборческую трагедию, яв­
ляющуюся одним из наиболее радикальных драматических произведений
XVIII в. В ней на каждой странице встречаются такие слова, как «свобо­
да», «вольность», «отечество», «рабство», которые определяют ее идейный
и эмоциональный строй.
Наибольшего идейного напряжения достигает Николев в той сентенции,
которая привлекла внимание Брюса и послужила поводом для отправки
трагедии Екатерине II.
_

Исчезни навсегда сей пагубный устав,
Который заключен в одной монаршей воле!
Льзя ль ждать блаженства там, где гордость на престоле,
Где властью одного все скованы сердца?
В монархе не всегда находим мы отца.


НИКОЛЕВ

255

Трудно точно сказать, каковы были положительные политические идеа­
лы Николева, какое содержание он вкладывал в понятие «свобода», верил
ли в возможность существования «отцов отечества» на троне или отвергал
любую монархию. Во всяком случае, смысл его трагедии — в призыве к
борьбе за свободу, в ненависти к тирании.
Николев, создав «Сорену», не отошел впоследствии от затронутых в
ней проблем, между тем как антикрепостническая тема после «Розаны и
Любима» в его творчестве больше не проявлялась. Это, конечно, показа­
тельно. Тема эта требовала не обобщенных сентенций, в равной мере отно­
сящихся к разным народам и разным временам, а большей конкретности з
изображении России, русских помещиков и русских крестьян. Этого Нико­
лев не в состоянии был сделать. Это сделал Радищев.
Несмотря на известную идейную сбивчивость, определяющей тенденци­
ей в творческом пути Николева была высокая гражданственность. Именно
поэтому, несмотря на ограниченность дарования, в историко-литературном
процессе он занимает место рядом с теми писателями, которые завещали
XIX веку идеи свободы, ненависти к рабству и тирании.


ГЛАВА VI

Эмин
TT Т арактер литературной деятельности Федора Александровича Эмина
и выразившееся в ней мировоззрение определяют его как писателя,
< стоявшего вне круга русской дворянской культуры XVIII в. Ча^А XX стые замечания Эмина о том, что «купечество есть душа государ­

ства», нападки на дворянство сочетаются у него, однако, с безусловным
признанием основ феодально-дворянского режима; в .целом взгляды Эмина
отражают настроения русской буржуазии XV III в., не только не являвшей­
ся революционным классом наподобие буржуазии французской, но вполне
примирившейся со своим местом в системе российской монархии и даже
мечтавшей о расширении крепостного права в свою пользу.
Все попытки установить подлинную биографию Федора Эмина были
безуспешны; он создал о себе столько легенд, так запутал вопрос о своем
происхождении, что отличить выдумку от правды крайне затруднительно.
Существуют, по крайней мере, четыре различные версии его биографии. Во
всех этих версиях документирован только один пункт, а именно: в 1758 г.
к русскому посланнику в Лондоне кн. А. М. Голицыну явился некий Маго­
мет Емин, заявивший о своем желании принять греческо-русскую веру и
вступить в русское подданство. Он был окрещен в домовой церкви посоль­
ства, а впоследствии, 11 октября 1761 г., ему был выдан паспорт, в котором
значилось, что Магомет Емин рожден от российских родителей, приехал из
Константинополя и по своему желанию направляется в Россию. Паспорт
этот был приложен к просьбе Эмина о приеме его в службу, поданной им по
приезде в Петербург в начале июня 1761 г.; в просьбе содержался очеред­
ной вариант его биографии.
Если полагаться на показания самого Эмина, то датой его рождения
следует считать 1735 г. Национальное его происхождение загадочно: отец
его не то венгерец, не то поляк, принявший магометанский закон во время
своего пребывания в Турции, а может быть, оставшийся там католиком.
Как и где рос и воспитывался Эмин, что он делал до перехода в русское
подданство, установить невозможно. Несомненно, однако, что Эмин объездил
страны Европы и Ближнего Востока, знал несколько языков и некоторое
время находился на турецкой службе, по собственным его словам, в качестве
янычара; сложив с себя это звание, он и явился в Лондоне к русскому по­
сланнику.
Так или иначе, в 1761 г. Эмин поступает в Петербурге учителем в
Сухопутный шляхетский кадетский корпус, оттуда переходит в Иностран­
ную коллегию в качестве переводчика, а затем, с чином титулярного совет­
ника, определяется в кабинет императрицы. Служба, видимо, оставляла ему
большие досуги, которые он целиком заполнял литературной работой. Эмин


ЭМИН

257

быстро выучился русскому языку — весьма возможно, что он знал его и
раньше,— и проявил себя изумительно плодовитым автором, успев опубли­
ковать за девять лет свыше 25 книг — самостоятельных сочинений и пере­
водов. Умер он 18 апреля 1770 г.
Энергичный и практический человек, Эмин превратил создание лите­
ратурных произведений в доходную статью. Он получал прибыль от своих
книг, и одно это обстоятельство резко отделяет его от группы ведущих
дворянских литераторов. Эмин работал на широкий читательский рынок и
выпустил один за другим серию романов. В 1763 г., через два года после
своего приезда в Россию, Эмин издал оригинальные роману: «Любовный
вертоград, или непреоборимое постоянство Камбера и Арсены» (II изд.
1780), «Приключения Фемистокла» (II изд.. 1781), «Непостоянная форту­
на, или похождение Мирамонда» (в трех частях, II изд. 1784; III изд.
1792) и переводе итальянского романа «Бесщастный Флоридор». В 1764г.
вышли романы «Награжденное постоянство, или приключения Лизарка и
Сарманды» (II изд. 1788), «Горестная любовь маркиза де Толедо, перевод
с гишпанского» и «Басни нравоучительные». С 1766 по 1769 г. Эмин издае!
четыре тома романа «Письма Ернеста и Доравры» (1766, II изд. 1792).
и свои исторические работы: «Польская история», перевод французского со­
чинения Солиньяка (1766), и три части «Российской истории жизни всех
древних от самого начала России государей» (1768—1769). Он принимает
участие в сатирической журналистике 1769 г., издавая одновременно два жур­
нала— еженедельную «Смесь» и ежемесячную «Адскую почту». Последняя
книжка Эмина («Путь ко спасению») была издана в год его смерти.
Темпы литературной деятельности Эмина были поистине необычайны;
правда, многое в его сочинениях является компиляцией. Он охотно пользо­
вался доступными ему источниками, однако всегда подвергал заимствован­
ное переработке.
z
Мировоззрение Эмина, носившее буржуазный характер, в то же время
было ограничено уступками, которые делались им дворянской идеологии, и
в этом смысле он типичен для своего века. Эмин порой остро ставил вопрос
о назначении и ценности дворянства. «Кто полезнее обществу,— спрашивал
он в журнале «Смесь»,— простой ли мещанин, у которого работают около
двухсот человек и, получая за то деньги, исправляют свои надобности,—
или превосходительный Надмен, коего все достоинства в том только состоят,
что на своем веку застрелил 6 диких уток и затравил 120 зайцев?» Тем не
менее, хотя Эмин был убежден в полезности существования такого «меща­
нина»-фабриканта, однако, он не заходит далеко в своей критике основ фео­
дально-дворянского режима, и более того,— он признает эти основы незыб­
лемыми. В этих условиях он ратует лишь ’ за повышение удельного веса
купечества, за предоставление ему больших прав и привилегий. Утвержде­
ния о том, что «купечество есть душа государства и весьма оную хранить
надлежит, чтобы тело не похудело» («Приключения Фемистокла»), востор­
женное описание положения купцов в Англии, где они составляют почтен­
ное и влиятельное сословие («Письма Ернеста и Доравры») связаны у Эми­
на с защитой интересов торговли в России, о чем он подробно говорит в
своем романе.
В то же время Эмин внимательно присматривается к состоянию кре­
стьянства. Его высказывания противоречивы. Он соглашается с системой
феодального неравенства и признает, что судьбу каждого человека опреде­
ляют права, доставшиеся ему при рождении. С другой стороны, следует
указать на несомненный демократизм социальных взглядов Эмина. Журналы
17 История русской литературы, том IV


258

1760 - 1770-е ГОДЫ

его «Адская почта» и «Смесь» принадлежат к числу наиболее смелых
по тону и критическому материалу сатирических изданий XVIII в. Расска­
зывая в «Смеси» («Речь о существе простого народа») о том, как искусный
анатом сравнивал головы крестьянина и аристократа, Эмин добавляет,
что анатом «через свой микроскоп увидел, что крестьянин умел мыслить
основательно о многих полезных вещах. Но в знатной голове нашел весьма
неосновательные размышления: требование чести без малейших заслуг, вы­
сокомерие, смешанное с подлостью, любовные мечтания, худое понятие о
дружбе и пустую родословную. Наконец, уверил меня, что простой народ
есть создание., одаренное разумом, хотя князья и бояре утверждают про­
тивное». Статья эта появилась раньше новиковского «Рецепта для господи­
на Безрассуда» («Трутень», 1769), в котором ему рекомендовалось сравни­
вать боярские и крестьянские кости до тех пор, пока он не найдет по ним
отличие между господином и крестьянином,— и превосходит этот «рецепт»
своей резкостью.
В «Адской почте» Эмин говорит о том, что помещики вольны отнимать
у дворовых все, в нарушение всех божеских и человеческих законов. Один
из таких владельцев, отобрав у своего крестьянина наличные сбережения,
не удовлетворился этим и «велел сечь его, чтоб ему родил деньги, и бил до
тех пор его, пока он издыхать не начал. После лежал сей бедняк месяца с
два, и, наконец, барин продал его другому. Все... учат малолетних своих де­
тей десяти заповедям, а редко кто и последнюю наблюдает. Одних только
ослов, которых здесь нет, не берут, а жену чужую и имение отнимать
можно».
Эмин знает, что закон всегда будет на стороне крепостников и что кре­
стьяне юридически и фактически бесправны. Он рассказывает характерный
эпизод продажи крестьянина в рекруты вопреки указу, запрещавшему со­
ставление крепостей до окончания рекрутского набора. Подобная уловка
крепостников разоблачена и Радищевым в одной из глав «Путешествия из
Петербурга в Москву» («Городня»).
Сочувствие к угнетенному положению крестьянства заметно и в отдель­
ных местах романов Эмина. Критикуя злоупотребления крепостным правом,
Эмин, однако, не поднимается до протеста против его сущности, и намечен­
ная им конкретная политика консервативна.
Журналы Эмина «Смесь» и «Адская почта'», издававшиеся им в
1769 г., не целиком оригинальны: содержание многих статей он черпал из
европейских, преимущественно французских, источников, приспособляя их
к русским нравам. Замысел «Адской почты, или переписки хромоногого
беса с кривым» явно тяготеет к Лесажу. Журнал имел успех, был переиздан
в 1788 г. и, повидимому, оказал влияние на выбор Крыловым литературной
формы для своего первого журнала «Почта духов» (1789), представляю­
щего также переписку различных вымышленных существ, наблюдающих че­
ловеческую, точнее, русскую жизнь и легко находящих в ней объекты своей
сатиры. Из журналистов 1769 г. Эмин более других связан с западноевро­
пейскими изданиями и чаще обращается к переводному материалу; видимо,
облегчение авторского труда и позволяло ему выпускать одновременно два
журнала, не считая остальных его литературных трудов, приходящихся на
это время.
Эмин принимает активное участие в развернувшейся между журналами
1769 г. полемике, поддерживая позиции новиковского «Трутня». Вместе с
Новиковым он ведет кампанию против М. Чулкова с его журналом «И то
и сё», против В. Лукина с его комедиями, в которых «очень много пустых


ЭМИН

259

слов и в награждение сего излишества слишком мало толку», против В. Пе­
трова, называя его сочинения «нескладными и наудачу писанными».
Эмин правильно уловил противоречивое отношение «Всякой всячины»
к общественным «порокам» и «слабостям», и в ответ на увещания жшь
дружно, не ссорясь, не вводя в искушение подьячих, заявляет, чтб «бабуш­
ка» русских сатирических изданий в добрый час «намеряется исправлять
пороки, а в блажной дает им послабление. Она говорит, что подьячих иску­
шают и для того они берут взятки; а это так на правду походит, как то,
что чорт искушает людей и велит им делать злое... для чего ей защищать
подьячих? Знать, что они-то истинное ее поколение».
Эмин нападает на «Всякую всячину» за ее нетерпеливость к критике
и за неожиданные начальственные окрики, срывавшиеся со страниц журна­
ла по поводу особенно задевавших это официозное издание замечаний.
Вступаясь в журнале «Смесь» за Новикова, объявленного «Всячиной»
«неприятелем рода человеческого», Эмин доказывает, что в статьях'
«Трутня» «нет ни злонравия, ни невежества, а есть едкая соль».
Он защищает право журналистов на сатиру, ссылаясь на классических
авторов и высмеивая ложное человеколюбие, не решающееся осуждать
пороки.
Не затрагивая основ религии, Эмин делает мишенью своей сатиры не­
радивых церковников. В «Адской почте» он дает сатирические сцены мона­
стырского быта; порицая обжорство и пьянство монахов, Эмин изображает
настоятеля, у которого «губы весь день не усыхают», так что он не владеет
руками и ногами и должен просить слугу перекрестить его на ночь. В «Сме­
си» Эмин заявляет, что «ни в одном обществе нет столько беспорядков, как
между попами»,, и возмущается их корыстолюбием.
В русской литературе 60-х годов XVIII в. Эмин выступил прежде все­
го как романист; он разрабатывал жанр, игнорировавшийся классической
поэтикой, и явился первым крупным создателем романа на русской почве.
Первым светским любовным романом в России был перевод Тредиаковского
французской книжки Тальмана «Езда в остров любви». Линия эта не име­
ла продолжения. Попрежнему среди читателей бытовала рукописная по­
весть, переделки авантюрных и рыцарских романов, о которых с пренебре­
жением отзывались представители «высокой» литературы, поэты классиче­
ской школы, державшиеся мнения о пагубности увлечения романами. Тем
важнее отметить, что Эмин выступает принципиальным защитником романа
как жанра. Он утверждает, что «романы, изрядно сочиненные и разные
нравоучения и описания разных земель с их нравами и политикой в себе
содержащие, суть наиполезнейшие книги для молодого юношества к при­
влечению их к наукам. Молодые люди из связно-сплетенных романов осно­
вательнее познать могут состояние разных земель, нежели из краткой гео­
графии... Нравоучение и старым людям полезно... Роман всякого и чина и
звания людям должен принесть удовольствие» («Непостоянная фортуна»,
ч. II).
В Предисловии к роману «Непостоянная фортуна» Эмин говорит, что
романы приносят пользу читателям, сообщая им в занимательной и легкой
форме необходимые знания. Романы заменяют «Философические и физиче­
ские сочинения, до чтения которых редко кто охоту имеет».
Эмин писал свои романы, ориентируясь на «всякого чина и звания лю­
дей»; книги его имели большой читательский успех и выходили повторными
изданиями; с течением времени они все глубже уходили в толщу менее


260

1760—1770-е ГОДЫ

культурных читателей, Об Эмине иронически вспоминает Пушкин, характе­
ризуя героиню «Домика в Коломне».
В ней вкус был образованный. Она
Читала сочиненья Эмина.

О романе Эмина «Непостоянная фортуна, или похождение Мирамонда»
говорит Карамзин в «Рыцаре нашего времени», упоминая его в числе рома­
нов, прочитанных Леоном, в которых «герои и героини, несмотря на много­
численные искушения рока, остаются добродетельными; все злодеи описы­
ваются самыми черными красками; первые, наконец, торжествуют, послед­
ние, наконец, как прах исчезают». Читая эти романы, Леон открыл для
себя «новый свет»; «он увидел, как в магическом фонаре, множество чуд­
ных действий, приключений — игру судьбы, дотоле ему совсем неизвестную.
Перед глазами его беспрестанно поднимался новый занавес: ландшафт за
ландшафтом, группа за группою являлись взору».
Карамзин, в сущности, точно передает характер не только «Мирамон­
да», но и большинства романов Эмина и к его словам остается добавить
немногое. Действительно, бури, кораблекрушения, нападения морских раз­
бойников, путешествия по восточным странам, любовные сцены, разлуки,
неожиданные встречи — все эти элементы авантюрных романов используют­
ся Эминым в его произведениях; зачастую они переходят в них в качестве
готовых шаблонов из западноевропейской беллетристики. Бьет в глаза
пестрый калейдоскоп географических названий; действие молниеносно пере­
носится из одной страны в другую, причем страны эти лишь называются,
без сколько-нибудь серьезных попыток дать представление о них читателю.
Так, в «Непостоянной фортуне» герои перебрасываются из Турции в Анг­
лию, Марокко, Египет, Венецию, Германию, Францию и т. д. Особенно
любит Эмин восточный колорит; эту черту его высмеял Чулков в «Плачев­
ном падении стихотворцев».
Нет необходимости искать образец, которому подражает Эмин,— на­
столько распространенными были положения, эпизоды и коллизии, вклю­
ченные в его романы «Непостоянная фортуна, или похождение Мирамонда»,
«Награжденное постоянство» и др.
Эмин охотно предоставляет в своих произведениях место политическим
рассуждениям, диалектическим наставлениям и советам; главную роль
играют они в романе «Приключения Фемистокла». Беседы двух путеше­
ственников, Фемистокла и его сына Неокла, составляют содержание романа;
беседы эти построены по схеме разговоров Ментора и Телемака в романе
Фенелона «Телемак». По своей политической сути «Телемак» имел харак­
тер наставления правителям, показывая через образцы различных государ­
ственных систем непригодность деспотических форм правления и развивая
учение о просвещенной монархии. Эти черты сглажены в романе Эмина,
примечательно отражающем неустойчивость и двойственность социальных
устремлений автора.
Эмин осуждает дворянскую спесь, подтверждает свою известную фразу
о том, что «купечество есть душа государства», с сочувствием говорит о
стране, где нет дворянства и главенствуют хлебопашцы, и в то же время
приходит к выводу, что, кроме «порядочного хлебопашества», нужно и «из­
рядное правление» и что «один благоразумный министр столько может при­
нести пользы отечеству, сколько несколько тысяч крестьян». Фемистокл
настаивает на безусловном подчинении граждан правительственной власти;
мятеж при этом условии — «ничто иное есть, как тяжкое разума изнеможе-


ЭМИН

261

ние». Эмин с насмешкой говорит о тяге крестьян к просвещению как об од­
ной из причин падения земледелия.
Не обладая сколько-нибудь глубоким и последовательным философским
мировоззрением, Эмин доводил до крайности неверно истолкованную им
философию Руссо, отрицая вообще значение науки и ценность знания. Огра­
ниченный кругозор крестьянина представляется ему лучшей гарантией сча­
стливой жизни.
Резкие .колебания от примитивного механистического взгляда на душев­
ную жизнь человека до утверждения, что «бог есть всё», до богословских
размышлений в религиозной книжке «Путь к спасению» свидетельствуют о
неустойчивости, невыработанности философского мышления Эмина.
В связи с романами Эмина должна быть рассмотрена и его «Российская
история жизни всех древних от самого начала России государей» (1767—
1769), обратившая внимание современников цепью исторических неточностей
и прямых выдумок. Имея перед собой опыт Ломоносова и ощущая актуаль­
ность задания, Эмин отнесся, однако, к написанию истории как К созданию
очередного своего романа. Оставив, в стороне русские летописи и вниматель­
ное изучение трудов Татищева и Ломоносова, он заимствовал факты и осве­
щение их преимущественно из иностранных источников, не указывая послед­
них. Общая концепция его монархическая, верноподданническая.
Первые сведения о славянах Эмин приписывает античным историкам
Плинию, Тациту, Плутарху, Иосифу Флавию, у которых имени славян не
встречается вовсе; ложные ссылки на показания историков довершаются
выдумыванием авторов, например, Диодора, ссылки на никому из ученых
не известные летописи («Брунакова древняя литовская летопись», якобы
изданная в 1630 г.). Неправильно прочтя указание никоновской летописи
о «друзем князе», Эмин истолковал его как имя Друза, болгарского князя.
Он изображает Аскольда государем Южной России задолго до появления
Рюрика, путает задунайских и волжских болгар, касогов (черкесов) считает
казаками, населяет татарами побережье Черного моря в половине XII в.
и т. д. Исторические анахронизмы, путаница географических имен и поня­
тий дополняют представление о научной ценности «Истории» Эмина, вы­
звавшей сатирический стишок Чулкова в его журнале «И то и сё»:
Кто цифров не учил, но летописи строит
И Волгою брега Санктпетербургски моет,—
Дурак.
Кто взялся написать историю без смысла
И ставит тут Неву, где протекает Висла,—
Дурак.
„

При всем том «История» Эмина давала читателю связный беллетризованный рассказ о первых событиях русской истории (доведенный до
1231 г.), рисовала фигуры царей и полководцев, изображая их героями;
автор вкладывал им в уста вымышленные речи, стараясь представить, что
именно могли они говорить в том или ином случае. Всех исторических героев
Эмин заставляет разговаривать языком 60-х годов XVIII в., каким он вла­
дел сам, не делая попытки воспроизвести старинную русскую речь. Вот как
он передает речь княгини Ольги:. «Ольга, паки взошед на могилу своего
супруга, прослезилась, сии промолвила слова: «Прими, любезный супруг,
сию жертву и не думай, что она последняя. Сколько сил моих будет, не пре­
мину стараться о конечном убийц твоих разорении». Принцип ясен и
приходится отметить, что он по существу не отличается от карамзинской
манеры воспроизведения речи исторических персонажей. «Ольга с ласкою


262

1760—1770-е ГОДЫ

ответствовала: «Мне приятна речь ваша. Уже не могу воскресить супруга.
Завтра окажу вам всю должную честь. Теперь возвратитесь в ладию свою,
и когда мои люди придут за вами, велите нести себя на руках» («История
государства российского», т. I). Карамзин переводит летописный рассказ
языком «Бедной Лизы»; Эмин выдумывает текст обещания Ольги—здесь
резкая грань между ними в отношении к источникам. Но стремление при­
близить историю к современному читателю, составляющее заслугу Карам­
зина, было свойственно и Эмину.
Роман Эмина «Письма Ернеста и Доравры» (4 части, 1766) представ­
ляет собой одно из наиболее ранних проявлений сентиментализма на рус­
ской почве, задолго предупредившее его расцвет в 90-е годы. Бесспорное
влияние «Новой Элоизы» Руссо на этот роман не дает все же права счи­
тать его переводом или простым подражанием французскому образцу;
в трактовке темы, в ее наполнении Эмин проявил некоторую самостоятель­
ность. Новинкой в России был самый вид романа в письмах, возникший на
Западе как новый сентиментальный жанр, позволявший изображать пере­
живания и мысли человека, раскрывать его внутренний мир. В центре по­
вествования Эмина находятся «обыкновенные», рядовые люди с их чувства­
ми и думами, взятые автором в моменты сложных психологических колли­
зий. Жизнь этих людей и хочет изобразить Эмин, заявляя в предисловии,
что он не смел придать своему роману благополучный конец и соединить
Ернеста с Дораврой, потому что «такой конец судьбе не понравится», а он
был «принужден написать книгу по ее вкусу».
Для читателя, не знакомого с иностранными языками и не знавшего,
например, Руссо (первый перевод «Новой Элоизы» вышел в 1769 г.),—
а именно для такого «массового» читателя писал Эмин,— в его романе от­
крывался новый мир простых человеческих отношений, житейских случай­
ностей и понятных чувств. В романе рассказывалось о том, как Ернест, че­
ловек небогатый, незнатный, полюбил Доравру, дочь знатных родителей,
отделенную от него сословной стеной. Ернест, нерешительный и колеблю­
щийся меланхолик, не осмеливается открыть свое чувство, он боится оскор­
бить добродетель Доравры и готов удалиться от нее в «дикую пещеру».
Доравра признается ему в любви и вызывает этим его восторженные излия­
ния. Пусть они еще неуклюжи по языку и не очень далеко уходят от любов­
ных объяснений в старых русских рукописных повестях, тем не менее появ­
ление их в романе Эмина означало новый шаг в развитии русской прозы;
любовная тема и связанные с нею психологические переживания до сих пор
разрабатывались лишь в лирике Сумарокова и в трагедии. «Прекрасная
Доравра, естество пречистое», «приятностей собор», «бытие совершенное»,—
восклицает Ернест и так изображает свои ощущения после первого поцелуя:
«Ах! из уст твоих я высосал сей сладкий яд, от которого вся моя воскипела
кровь». Ернест весь во власти своих чувств, только они занимают его вни­
мание, он следит за оттенками своих настроений и анализирует их. «Нет
большего наслаждения, как иметь весьма чувствительную душу. Когда че­
ловек не имеет чувства, то счастья в природе нет». Этот тезис, выдвинутый
в романе Эмина, является в то же время краеугольным камнем сентимен­
тального отношения к действительности. В природе Ернест ищет отклика
на свои переживания, и если под пером Эмина «сельская натура» не обладает
еще теми прелестями, которые открыл в ней Карамзин, это не меняет суще­
ства дела.
Внимательное сопоставление романа Эмина с «Новой Элоизой» Руссо
показывает наличие совпадений вплоть до деталей. Однако Эмин далеко


ЭМИН

263

ие во всем следует за Руссо. Ему чужда новая мораль французского писа­
теля, и он снимает сущность конфликта, намеченного в «Новой Элоизе».
Мотив социального неравенства героя и героини, составляющий основу ро­
мана Руссо и обусловивший его выдающееся прогрессивное значение, в*
«Письмах Ернеста и Доравры» не играет роли. Наметив разницу в социаль­
ном положении своих героев в начале произведения, Эмин причину их раз­
луки переносит во-вне: соединению любовников мешает вернувшаяся жена
Ернеста, а не сословные предрассудки, играющие решающую роль в сюжете
романа Руссо. Эмин отказался от социально острого решения темы, предло­
женного Руссо, и не отошел от традиционного для классицизма конфликта
между любовью и долгом, построив по его оси отношения героев.
Типичная классическая схема освежается лишь допущением чувства, не
изгоняемого теперь беспощадно и способного ужиться рядом с «должно­
стью». Идея эта непосредственно раскрыта Эминым в одном из писем До­
равры к Ернесту: «Когда судьба нас с тобою навеки разделила, то люби
свою жену,— сие твоя тебе велит должность, но и меня не забудь, несча­
стную... Люби жену свою так, как тебе позволяет право закона; а меня
люби как тебе повелевает добродетель и сердца своего склонность». В по­
следней части этой формулы обозначено то новое отнощение к чувству, ко­
торое прокламировалось сентиментализмом Руссо; в первой содержится
традиционное для классицизма утверждение примата разума, долга, зако­
на. Эмин не решился в этом столкновении передать победу чувству; вот
почему так велико значение Карамзина, окончательно порвавшего нити
связей с классицизмом и открывшего просторную дорогу свободному чув­
ству. Герои Эмина — еще под
властью
литературных
образцов
классической трагедии, им они желают подражать, хотя и мечтают о люб­
ви, но о такой, которая «имеет награду в себе самой».
Подобно героиням классических трагедий, Доравра не может нарушить
родительской воли, и подобно сумароковской Ильмене, она выходит замуж,
оставаясь верной долгу и велениям разума.
Если, с одной стороны, в концепции Эмина многое идет от классическо­
го трагедийного конфликта, то, с другой, он явственно предуказывает лейт­
мотив карамзинской прозы — собеседование человеческой души с великой
натурой, причем бросается в глаза даже сходство выражений: «Иду в заго­
родные рощи, чтобы лесам сообщить мою печаль, ненавидя людей за то,
что они того роду, что и я,— и что меж сим несчастным родом меня злопо­
лучнее нет! Но и рощи меня не веселят,— осень иссушила их живность и зеленость... Бросаюсь на землю, хладеть начинающую, и зрю, что трава, на
ней растущая, легла и пожелтела» и т. д. В родственных Карамзину тонах
даны у Эмина и описания приятностей сельской жизни, имеющей в глазах
его героев большие преимущества перед жизнью городской.
В то же время в романе «Письма Ернеста и Доравры» достаточно заме­
тен социально-нравоучительный элемент. Эмин вводит обширные рассуж­
дения героев на темы любви, «должности», воспитания, религии, свободы
воли, включает и ряд высказываний на политические темы. Рассуждения
Эмина о Франции и об Англии, хотя и не носившие подчас оригинального
характера и почерпнутые из различных источников, имели то значение, что
приобщали русского читателя к знакомству с общественным укладом и нра­
вами европейских народов. Настоящие путешествия и описания их появятся
позже; письма о Франции Фонвизина (1777—1778) не были изданы в
XVIII в.; только «Письма русского путешественника» Карамзина (1791—
1802) по-настоящему познакомили русских людей с жизнью Запада. За


264

1760—1770-е ГОДЫ

Эминым остается только инициатива одной из первых попыток представить
современникам взгляд на состояние европейских стран в беллетристическом
произведении.
Ернест осуждает французов, которых, по его мнению, даже трудно на­
звать людьми, до того они переменчивы, ветрены, легкомысленны; «опорачивание есть вкус, властвующий французами, так . как рассудок без заклю­
чения есть свойственное оному народу преимущество». Зато с восторгом
он описывает Англию, где больше всего ему бросилось в глаза блестящее
положение купечества. Купцов в России, говорит Ернест, «я всех почитал
за мужиков и стыдился почти с ними говорить без нужды»; но в Англии
«знатные господа у них купечествуют и много есть в Англии купцов, из
знатнейших происходящих фамилий. Через купечество Англия сделалась
вольною землею; купечество взаимно увеличило славу их государей...» Вос­
хваляя английское купечество, Эмин сожалеет о слабости положения купцов
в России и предлагает ряд мер для его упрочения. Затрагивает он в этом
романе и вопрос о крепостном праве. Гуманным отношением к крестьянам
отмечены некоторые пассажи в «Письмах Ернеста и Доравры».
Таким образом, несомненной представл яется выдающаяся роль, сыгран­
ная Эминым в подготовке русского сентиментализма. Школьно-распростра­
ненное утверждение о том, что сентиментализм в России начинается с Ка­
рамзина, почерпнувшего его у западноевропейских писателей, должно быть
основательно пересмотрено. Сентиментальная поэзия и драма зачинались в
России задолго до Карамзина в творчестве Хераскова, Львова, Муравьева;
сентиментальный роман и повесть имеют своим предшественником Эмина.
Разумеется, в своем творчестве Эмин связан с западноевропейской литера­
турой и учитывает ее опыт, но, во-первых, неверно было бы требовать от
него отказа от связей с мировой литературой; во-вторых, речь идет не о
простом подражании или заимствовании, а о творческом усвоении и перера­
ботке созвучных и близких нашему автору мотивов; в-третьих,, стало быть,
при анализе русского сентиментализма, как он сложился в творчестве Ка­
рамзина, необходимо опираться уже и на русскую его традицию, существо­
вавшую в продолжение двух или даже трех десятилетий, что при сжатости
и напряжении русского литературного процесса XVIII в. является сроком
немалым.


ГЛАВА VII

Лукин
русской драматургии второй половины XVIII в. намечаются
линии отхода от традиций классической трагедии и комедии.
Влияние «слезной драмы», заметное уже в раннем творчестве
Хераскова, но своеобразно приспособленное к нуждам дворян­
ского искусства, проникает в произведения авторов, выключающихся из
системы феодального мировоззрения. Видное место в кругу таких авторов
занимает В. И. Лукин, драматический писатель и переводчик, ориентиро­
вавшийся на нового читателя и зрителя из непривилегированных классов
и мечтавший о создании общедоступного народного театра.
Владимир Игнатьевич Лукин родился в 1737 г. Он происходил из не­
богатой и неродовитой, хотя и дворянской, семьи. Он рано пошел на службу
в придворное ведомство, где ему покровительствовал И. П. Елагин, впослед­
ствии кабинет-министр и видный сановник. Умер Лукин в 1794 г. в чине
действительного статского советника.
Литературная деятельность Лукина развилась под началом Елагина. Он.
участвовал в переводе знаменитого французского романа Прево «Приклю­
чения маркиза Г., или жизнь благородного человека, оставившего свет», на­
чатом Елагиным. В 1765 г. на сцене появились четыре комедии Лукина:
«Мот, любовью исправленный», «Пустомеля», «Награжденное постоянство»
и «Щепетильник». В том же году они были напечатаны, составив два томи­
ка «Сочинений и переводов Владимира Лукина». За исключением «Мота»,
они являются переделками пьес Буасси («Le Babillard»), Кампистрона
(«L’amante amant») _ и французского перевода с английского оригинала
пьесы «Boutique de bijoutier». После 1765 г. Лукин переводит и переделы­
вает еще несколько комедий.
Комедии Лукина явились заметным вкладом в русскую драматическую
литературу. До их появления русская комедии имела только три пр лзведения Сумарокова («Тресотиниус», «Чудовищи», «Пустая ссора»), пьесы —
«Француз русский» Елагина, «Безбожник» Хераскова, комедии А. Волко­
ва. На сцене обычно ставились переводные комедии, далекие от русской
действительности и лишенные характерных бытовых и типологических черт.
Сознавая этот недостаток современного ему репертуара, Лукин стремится
исправить его в собственной драматургической практике, подкрепляя ее
теоретическими рассуждениями.
Высказывания Лукина не имеют характера законченной эстетической
программы, не отличаются последовательностью; настроение его довольно
смутно, но, тем не менее, оно вносит принципиально новое отношение к
задачам русской драматургии и вызывает оживленную полемику. Против­
ников Лукина, к числу которых принадлежали основные журналы 1769 г.
(«Трутень» Новикова, «Смесь» Эмина и журнал Екатерины II «Всякая

®


266

1760—1770-е ГОДЫ

всячина»), раздражали стилистические недостатки пьес Лукина и его попытки
оспорить незыблемый авторитет Сумарокова. «Отец русского Парнаса» без­
раздельно господствовал тогда на сцене, и Лукин столкнулся именно с ним.
Лукина объявили «единственным хулителем» первого русского драматиче­
скою поэта; Сумароков открыто выражал свое неприязненное отношение к
Лукину, и последний с горечью говорил, что «мнимо-властный судия [разу­
меется Сумароков] в наших словесных науках присуждал меня из города
выгнать за то, что я отважился выдать драму пятиактную и тем сделал в
молодых людях заразу». Однако пьесы Лукина, несмотря на порицание
критиков, часто шли на сцене и сопровождались успехом у публики.
Впрочем, Лукин не оставался в долгу у своих противников и энергично
полемизировал с ними в предисловиях к своим пьесам, иногда приобретав­
ших солидный объем; он защищал свое право при переводах иностранных
пьес «склонять их на русские нравы», приближая к зрителю речи и поведе­
ние заимствованных из европейских пьес персонажей. Признавая, что на­
циональная драматургия находится еще в младенческом состоянии, Лукин
был убежден в правильности своих взглядов, тем более, что, по его выра­
жению, оригинальные труды требуют больших сил и времени, «многих и
врожденных и учением приобретенных дарований, которые для составления
доброго писца необходимы» и которых он, по его словам, не имел. До появле­
ния такого «писца» Лукин почитал возможным по мере сил обогащать ре­
пертуар русской сцены, приспособляя для нее чужеземные пьесы.
Обосновывая свою точку зрения, Лукин писал в предисловии к коме­
дии «Награжденное постоянство» так: «Мне всегда несвойственно казалось
слышать чужестранные речения в таких сочинениях, которые долженствуют
изображением наших нравов исправлять не столько общие всего света, но
более участные нашего народа пороки; и неоднократно слыхал я от некото­
рых зрителей, что не только их рассудку, но и слуху противно бывает, еже­
ли лицы, хотя по нескольку на наши нравы походящие, называются в пред­
ставлении Клитандром, Дорантом, Циталидою и Клодиною и говорят речи,
не наши поведения знаменующие».
Лукин говорил о том, что зрители переводной чужестранной пьесы не
принимают морали на свой счет, относя ее к порокам, свойственным изобра­
жаемым на сцене чужестранцам. Вследствие этого, по его мнению, теряется
воспитательное значение театра, этого чистилища нравов. Когда приходится
заимствовать пьесу иностранного репертуара, ее необходимо подвергнуть
переработке и привести в соответствие с бытовыми условиями русской
жизни.
Попытки Лукина усвоить переводные комедии русскому репертуару,
сблизить их с русской жизнью, несмотря на их несовершенство, следует
расценить как стремление ускорить процесс создания национальной коме­
дии, основанной на материале русской действительности.
Понятие «русского» совпадало зачастую у Лукина с понятием «народ­
ного». В этом именно смысле следует понимать статью Лукина в форме
письма к Б. Е. Ельчанинову, в которой он рассказывает об организации в
Петербурге «всенародного театра». Театр этот был сколочен на пустыре за
Малою Морскою и охотно посещался «низкия степени народом». Играли
в нем любители, «из разных мест собранные», а главные роли выполнял
наборщик академической типографии. Рассказывая об этом театре, Лукин
выражает уверенность, что «сия народная потеха может произвести у нас
не только зрителей, но со временем и писцов, которые сперва хоть и не­
удачны будут, но впоследствии исправятся».


ЛУКИН

267

Он отдает должное развитию и достоинствам читателей и зрителей из
непривилегированных классов и защищает их от нападок дворянских лите­
раторов. Возражая «пересмешникам», утверждавшим, что «слуги наши ни­
каких книг не читают», Лукин горячо заявлял: «Неправда..., очень многие
читают; а есть и такие, которые пишут лучше пересмешников. А мыслить
все люди могут, потому что каждый из них с мыслями, кроме вертопрахов
и дураков, родится».
Лукин явно симпатизирует этим новым читателям и зрителям. Он с
возмущением описывает поведение в театральном партере «чистой» публики,
занятой сплетнями, пересудами, шумящей и мешающей спектаклю, не раз
возвращаясь к этой теме и сохраняя, таким образом, для исследователей
картины театральных нравов своего времени. Было бы трудно найти у Лу­
кина четко выраженное демократическое мировоззрение — едва ли он им
обладал в сколько-нибудь полной мере,— однако он ориентируется на ауди­
торию третьесословного порядка, для нее он хочет писать свои пьесы.
Нельзя также пройти мимо сожаления Лукина о том, что в пьесе «Щепетильник» ему плохо удалось передать крестьянскую речь, потому что он,
«не имея деревень», с крестьянами живал мало и редко с ними разговари­
вал», и мимо его оправдания: «Полно, у нас не все те крестьянский язык
разумеют, которые наделены деревнями; немного сыщется помещиков, в со­
брание сих бедняков по должности входящих. Есть довольно и таких, кото­
рые от чрезмерного изобилия о крестьянах иначе и не мыслят, как о жи­
вотных, для их сладострастия созданных. Сии надменные люди, живучи в
роскошах, нередко добросердечных поселян, для пробавления жизни нашей
трудящихся, без всякия жалости раззоряют. Иногда же и то увидишь, чго
с их раззолоченных карет, шестью лошадьми без нужды запряженных,
течет кровь невинных земледельцев. А можно сказать, что ведают жизнь
крестьянскую только те, которые с природы человеколюбивы и почитают
их разным созданием, и потому об них и пекутся».
Эти обличения Лукина, вместе с выпадами его против других обще-*
ственных недостатков, сближаются с выступлениями сатирической журнали­
стики, вернее, предупреждают ее на несколько лет. Нужно оценить смелость
подобных высказываний писателя, учесть его тягу к сближению с массой
недворянских читателей, чтобы представить себе остроту литературной
борьбы, разыгравшейся вокруг Лукина в конце 1760 — начале 1770-х годов.
Борьба шла вокруг проблемы трагедии и слезной драмы, непримири­
мым противником которой выступал именно Сумароков. Защищая принци­
пы классической эстетики, он отрицал новое буржуазное понимание искус­
ства и новые требования к драматургии, высказывавшиеся третьим сосло­
вием и сформулированные в середине XVIII в. во Франции Дидро. Для
Сумарокова буржуазная драма была «пакостным родом» драматических
представлений, заклейменным им на примере пьесы Бомарше «Евгения».
В России 60-х годов XVIII в. не встречается еще прямых образцов этого
жанра, но приближение к ним заметно в драматургической практике Луки­
на, отвечавшей в какой-то мере назревавшим запросам общества.
В своей оригинальной комедии «Мот, любовью исправленный» Лукин
смело нарушает учение классической поэтики о комедии: «Комедия враждеб­
на вздохам и печали» (Буало). Он идет по следам Лашоссе, Детуша, Бомар­
ше, отразивших в своих комедиях стремление к сценической правде и есте­
ственности, давших изображение жизни скромных рядовых людей и склон­
ных воспитывать зрителей включением элементов морали и открытых нра­
воучений. Опыт этих образцов «слезной комедии» и «мещанской драмы»


268

1760—1770-е ГОДЫ

учитывает Лукин, несколько наивно поясняя в предисловии к «Моту» свои
намерения. Он вводит в комедию «жалостные явления», показывает борьбу
противоположных чувств в героях, драматизм страсти, вступившей в кон­
фликт с требованиями чести и добродетели; этого ждет, по словам Лукина,
часть зрителей, притом малая часть. Для удовлетворения требований «глав*
ной части» он включает комические моменты; смешение это носит еще ме*
ханический характер.
Лукин задается важной целью: показать на сцене исправление челове*
ка, изменение его характера. Герой комедии Добросердов, запутавшийся в
столичном омуте молодой дворянин, под влиянием 'любви к Клеопатре воз­
вращается на путь добродетели и порывает с грехами юности. Судьба его
должна служить примером молодым людям, которых автор хочет уберечь
от «опасности и позора», вызываемых карточной игрой и мотовством.
В предисловии Лукин подробно описывает игорный дом, сожалея об участи
молодежи, попадающей в лапы карточным «художникам», «худа и зла творителям». Один из таких опасных людей изображен в пьесе; это Злорадов,
мнимый друг Добросердова. Не умея еще заставить его действовать на сце­
не, раскрыть его натуру чисто художественными средствами, Лукин застав­
ляет его самого говорить: «Раскаяние и угрызение совести совсем мне неиз­
вестны, и я не из числа тех простаков, которых будущая жизнь и адские
муки ужасают. Лишь бы здесь пожить в довольстве, а там что со мною ни
случится, о том не пекуся. На мой век дураков и дур будет!..»
Не удалось Лукину создать и образ Клеопатры; она не включена в
действие, бесцветна и появляется лишь в двух-трех сценах, так что лучшие
качества ее, возбудившие любовь Добросердова, остаются невыясненными
для зрителя. Гораздо живее представлены второстепенные фигуры кредито­
ров, которых Лукин пытается заставить говорить характерным языком.
Новое для русской сцены Лукин говорит в комедии «Щепетильник».
Щепетильниками назывались купцы, торговавшие перстнями, кольцами,
•запонками, серьгами и прочим мелким товаром. К «щепетному» товару
были отнесены затем и предметы импортной галантереи. В пьесе Лукина
Щепетильник — человек с необычной для купца биографией. Он — сын
офицера и сам отставной офицер, но не дворянин. Отец, терпя нужду, все
же дал сыну столичное воспитание, редкое в ту пору даже для дворянских
детей. Будущий Щепетильник поступил на службу, но оказался слишком
честным человеком, для того чтобы мириться с несправедливостью и
льстить своим начальникам. Выйдя в отставку без всякого награждения,
он принужден был добывать средства существования и сделался купцом, но
купцом особого рода, своеобразным мизантропом, в глаза обличающим
пороки своих покупателей-дворян и говорящим им дерзости. Модный то­
вар Щепетильник продает втридорога, считая справедливым помогать ра­
зорению мотов и раздавая третью часть нажитого бедным.
В комедии перед прилавком Щепетильника, устроенным в вольном
маскараде, проходят щеголихи, волокиты, взяточники, льстецы, пороки
которых обличает резонер-купец в назидание зрителям.
Резкие и правдивые речи Щепетильника бичуют порочных представите­
лей дворянского общества. Третьесословный положительный герой, так >м
образом, впервые появляется на русской сцене в комедии Лукина.
По сравнению с оригиналом в комедии «Щепетильник» прибавлено не­
сколько действующих лиц. В числе их находятся двое крестьян, работников
Щепетильника; эти работники — первые крестьяне, заговорившие в нашей
комедии простонародным языком, и языком точным. Лукин, прибегая к фо-


ЛУКИН

269

нетической транскрипции, передает говор галичских крестьян, с характер­
ными переходами «ц» в «ч», «и» в «е» и т. д. Он вообще стремится инди­
видуализировать речь персонажей. Так, в примечании он доказывает, что
«все иностранные слова говорят такие образцы, которым они свойственны;
а ЩепетилЬник, Чистосердов и племянник говорят всегда по-русски, разве
изредка повторяют слово которого-нибудь пустозвяка». Зато речь петиметра
Лукин передает смешанным русско-французским арго, высмеивая ковер­
канье родного языка и предупреждая в этом направлении нападки последу­
ющих сатириков. «Атташируйся к нам,— говорит щеголь Верхоглядов,—
так и сам савант-ом будешь. Маленькое похабство, авек эспри выговоренное,
анимирует компанию; это марк де бон сан, трез естиме в дамских серкелях,
при игре карточной, а лучше всего на балах... Во мне эксепте селя много
есть меритов» и т. д.
Если драматургический талант Лукина был невелик и пьесы его с
художественной стороны не представляют сейчас особого интереса, то взгля­
ды Лукина на задачи русского театра, на дело создания национального ре­
пертуара, проделанные им в этом направлении опыты — заслуживают вни­
мательной и благодарной оценки. Дальнейшее развитие эти опыты получают
в русской комической опере, а позднее — в литературной деятельности
П. А. Плавильщикова, обратившегося в своих бытовых комедиях «Сиделец»
и «Бобыль» к сюжетам из купеческой и крестьянской жизни.


ГЛАВА VIII

Чулков
1

ихаил Дмитриевич Чулков — романист, поэт, историк, жур­
налист, экономист, собиратель фольклора, в течение ряда
лет профессиональный литератор. Он один из наиболее
ярких представителей группы разночинных, «демократиче ­
ских» писателей второй половины XVIII в. и занимает в ней вид
самостоятельное место. Биографические данные о Чулкове полностью со­
хранились; вероятным годом его рождения считается 1734.
Чулков происходил из бедной недворянской семьи, как о том можно
судить по автобиографическим намекам в журнале «И то и сё». 1 Впервые
упоминается он в числе актеров ярославской труппы Волкова, в 1752 г.
прибывшей в Петербург. В 1756 г. Чулков обучался в только что открытой,
гимназиям при Московском университете; в 1761 г. он был назначен в труп­
пу придворного театра, откуда в 1765 г. перешел в дворцовый штат на
должность придворного лакея. Это звание принесло вскоре Чулкову много
обидных насмешек со стороны его литературных противников.
В бытность свою актером Чулков писал для театра; до нас дошла
неизданная в XVIII в. комедия его «Как хочешь назови». Однако первым
значительным выступлением Чулкова в печати был его роман «Пересмеш­
ник», первый том которого вышел в 1766 г. В эту пору Чулков уже не
служит, он выпускает несколько своих книг, а в 1769—1770 гг. выступает
как издатель журналов «И то и сё», «Парнасский щепетильник» и как ав­
тор романа «Пригожая повариха». Неустойчивое положение разночинцалитератора заставило Чулкова искать государственной службы; в 1772 г.
он служит в Сенате в звании коллежского регистратора, занимается изу­
чением юриспруденции, результатом чего является изданный им «Юри­
дический словарь» (5 частей, 1781—1788).
Из остальных многочисленных произведений Чулкова следует назвать
обширный труд «Историческое описание российской торговли» (21 книга,
1781—1788) — первая работа на эту тему, построенная на изучении архив­
ных документов, законодательных постановлений, указов и т. д. Фундамен­
тальное исследование это было предпринято Чулковым по заказу прави­
тельственных учреждений и напечатано на казенный счет. Оно имеет несом­
ненный исторический интерес. Издал Чулков также «Экономические запис­
ки», «Сельский лечебник» и другие книги практически-прикладного харак­
тера, необходимые широкому кругу читателей и пользовавшиеся большой,
популярностью.

М

1 Чулков писал: «И то и сио», что произносилось как «И го и сё».


М. Д. Ч у л к о в.
Портрет маслом работы неизвестного художника.


ЧУЛКОВ

271

Продолжая свою службу в Сенате, Чулков в 1789 г. добился дворян­
ского звания, предварительно приобретя поместье с несколькими десятка­
ми крестьян. Умер он в 1792 г.
На фоне культуры господствовавшего помещичьего класса Чулков,
представляется не совсем обычной фигурой. В предисловии к своим книгам,
и в журнале «И то и сё» он говорит о своей бедности и зависимости поло­
жения: «я не из тех людей, которые стучат по городу четырьмя колесами
и подымают летом большую пыль на улицах...»,— говорит он в предисло­
вии к «Пересмешнику» (1766) и называет далее себя «мелкотравчатым со*
чинителем». Читателя журнала «И то и сё» он предупреждает: «Не ожидай
от меня высоких и видных замыслов, ибо я и сам человек неважный и когда,
правду тебе сказать, не утруждая совести, то состоянием моим похожу на
самое сокращенное животное». Жалобы на бедность у Чулкова вовсе не
носят отвлеченного литературного характера; это вынужденные признания
бедняка-литератора, озабоченного хлопотами о насущном хлебе. «Дому я не
не имею, хозяином не слывал от рождения и, может быть, до самой смерти не
буду иметь сего названия»,— с горечью замечает он в журнале «И то и сё».
Мировоззрение Чулкова политически неотчетливо. Он избегает глу*
боких социальных обобщений, сатирическое жало его притуплено. Ведущей
идеей литературного творчества Чулкова является борьба за свое место в.
обществе; этой чертой отмечена и его биография. То, что представителям
дворянского сословия давалось по праву рождения и состояния, Чулков и
люди его социального типа должны были зарабатывать или брать с бою,
ибо за ними не стояли ни богатство, ни сословные привилегии. Понимая
жизнь как борьбу за Существование, убедившись в этом на собственном
опыте, Чулков приходит к мысли о праве сильного, побеждающего в этой,
борьбе, и безошибочно нащупывает главную пружину, помогающую челове­
ку из низов пробраться на верхнюю ступеньку феодальной лестницы. Эта
пружина — деньги. Мир собственнических отношений раскрывается перед,
нами в высказываниях Чулкова с большой конкретностью.
По денежному тарифу Чулков исчисляет и литературное творчество..
Негодуя на муз и Аполлона, не способных обогатить сочинителя, он вос­
клицает: «Я их любил и любил бы завсегда, если бы они несколько были
побогатее, а иногда приходит на меня и такое время, что я бы весь Парнас
с музами и с Аполлоном продал бы за полтину; но то моя беда, что ни
□дин невежда не дает мне за него ни одной копейки» («И то и сё»). Вы­
зовом высокому классическому искусству звучат строки из «Стихов,
на Семик» Чулкова:
•
Известие сие во-первых я даю,
Что авторство мое за деньги продаю:
Копейка мадригал, с^ полушкой эпиграмма.
Три денежки рондо, а пять копеек Драмма,
Елегия алтын, пять денежек сонет,
Идиллия хоть грош, полушка за билет,
Дешевле всех стихов спускаю с рук я оды.

Все рассчитано и переведено на денежный счет. Мерилом является не
только рубль, но и аршин. Чулков часто обращается к этому сравнению. Он
мерит «дела аршином, как купец товары», год для него подобен аршину:
«аршин имеет в себе четыре четверти, а год имеет четыре времени».
Власти денег, силе полноценных звонких рублей и копеек, силе туго на­
битого кошелька посвящены многие строки и страницы произведений
Чулкова. Для него ясно, что «прибыток имеет силу и все перевершит»:


272

1760—1770-е ГОДЫ

имеющий деньги крестьянин не склонится перед дворянином, и, наоборот,
разорившийся аристократ значит гораздо меньше разбогатевшего крестья­
нина («И то и сё»).
Часто встречается у Чулкова мысль о том, что общественным положе­
нием, богатством следует овладевать всеми доступными средствами. Новое
конкретное содержание темы уже не укладывается ни в оду, ни в эклогу.
Чулков пишет роман «Пригожая повариха», обращается к жанру новеллы.
Таково «Письмо странствующего молодца», помещенное в 4-й неделе жур­
нала «И то и сё»,— рассказ о купеческом сыне, вырвавшемся на волю изпод родительской опеки и попавшем в лапы аферистов. Купчик был недале­
ким человеком и не знал, что делать со своими деньгами. А другой «моло­
дец», о котором Чулков повествует во 2-й неделе, поступил гораздо умнее.
Он также «посетил» родительскую кассу, взял 500 рублей, но уехал с ними
учиться; изучил иностранные языки, различные науки, сделался «столько
разумен, что и сто рублей ему не цена». «От препятства возрастает в людях
охота»,— говорит Чулков, порицая недальновидных родителей, запре­
щающих детям учиться, и одобряя даже такой скользкий путь овладения
знанием, как присвоение родительских денег. Для него важно, что образо­
вание дает человеку дорогу в обществе, помогает создать себе прочное по­
ложение в жизни; в этом смысле оно является такой же ценностью, как
и богатство.

2

.

Первое значительное произведение Чулкова «Пересмешник, или славенские сказки» (т. I—IV, 1766—1768; т. V, 1789)—крайне своеобразное и
сложное собрание повестей и сказок. Чулков, надевая на себя маску веселого
рассказчика, балагура, забавляет читателя созданиями своей прихотливой
фантазии.
Свободно ориентируясь в многочисленных волшебно-рыцарских ро­
манах, рукописных повестях, устных сказках, в античной мифологии, в ро­
манах и новеллах «плутовского» типа, Чулков использует богатство их мо­
тивов, перерабатывая заимствованное в сторону сближения с русской
жизнью, и обильно вводит славянскую мифологию, в значительной степени
придуманную им самим.
Герои сказок «Пересмешника» — Силослов, Алим, Аскалон, Прелепа,
Асклиада — служат предметом борьбы между злыми и добрыми силами. На
пути к своему соединению герои претерпевают множество приключений, по­
падают в волшебные замки, на очарованные острова, воюют с чудовищем,
превращаются в животных, в камни, в деревья, погибают и воскресают по
воле своих могущественных покровителей. Начав повествование о главном
герое, Чулков перебивает его вставными рассказами второстепенных персо­
нажей, в которые, в свою очередь, вплетаются новые вставные эпизоды;
прием этот характерен для греческого романа и для рыцарских романов и
поэм.
География в «Пересмешнике» фантастическая, но Чулков предпочитает
держаться пределов славянских земель и в качестве места действия назы­
вает Новгород, Старую Руссу, «Винету», город, якобы стоявший на месте
Петербурга, и др. Действие происходит в языческие времена, и Чулков
развертывает «Олимп» славянской мифологии, используя, вместе с тем,
персонажей мифологии античной. Увлеченный идеализацией славянской
старины, автор превозносит доблести своих героев-славян, заявляя, напри-


ЧУЛКОВ

27

мер, следующее: «Если б он был не славянин, то, конечно, отчаялся бы при
случае сем жизни, и умер бы от ужаса на сем пустом берегу», но герой
счастливо побеждает все опасности.
В то же время некоторые повести «Пересмешника» имеют в своей осно­
ве наблюдения автора над русской жизнью и окрашены бытовыми подроб­
ностями; таковы: «Пряничная монета», «Драгоценная щука», и, в особен­
ности, «Горькая участь», где рассказывается биография крепостного кресть­
янина. Чулков вначале определяет значение крестьянина в государстве
вообще: «Крестьянин, пахарь, землевладелец— все сии три названия, по
преданию древних писателей,— в чем и новейшие согласны,— означают
главного отечеству питателя во время мирное, а в военное крепкого защит­
ника, и утверждают, что государство без земледельца обойтися так, как че­
ловек без головы жить не может». Вслед за этим принципиальным опреде­
лением он показывает, как живется «питателю» и «защитнику» отечества —
крепостному крестьянину. Голод, стужа, тяжкий труд — вот неизбежные
спутники жизни народа. Чулков — зоркий наблюдатель; от его взгляда не
ускользает социальное расслоение крестьянства, и едва ли не впервые в ли­
тературе он дает характеристику «съедуги» — кулака-мироеда.
Героя повести Сысоя Дурносопова «съедуги» не в очередь отдают в
солдаты. Н а медицинском осмотре он был забракован, но кулаки подку­
пили лекаря, и Сысою забрили лоб. Сысой стал «изрядным солдатом»;
после потери правой руки его уволили в отставку, он вернулся домой и за­
стал всю семью свою зверски убитой. Чулков сатирически изображает кар­
тину следствия, проведенного городским чиновником и не давшего никаких
результатов; он заключает повесть указанием на подлинно горькую участь
«несчастного воина», нищего и одинокого человека, уже не имеющего на­
дежды улучшить свое состояние.
Чулков остается чуждым рационалистическим схемам поэтики класси­
цизма, он высмеивает их в своих полемических поэмках и пропагандирует
жанры, отрицавшиеся господствовавшей литературной школой. Писателиклассики презирали «увлекательность» романов: фабульная заниматель­
ность интриги, бытовой колорит не должен был затемнять высокой борьбы
идей, поединка страстей в их произведениях, предназначенных для слуша­
теля и читателя, признающего господство «законов разума».
Изучение рукописного романа показывает, что он распространялся в
широкой среде недворянских читателей; ориентацией на эту же среду от­
личается литературная деятельность Чулкова.
В 1770 г. Чулков издает роман «Пригожая повариха, или похождение
развратной женщины» (часть первая). Вторая часть либо не была написа­
на, либо не увидела света по цензурным соображениям. «Повариха» — книга
редкая, зачитанная, дошедшая до нас едва в нескольких экземплярах. Пове­
ствует она о судьбе одинокой молодой женщины, волей обстоятельств став­
шей на скользкий путь авантюристки. Героиня романа Мартона, вдова уби­
того в Полтавской баталии сержанта, оставшись в нищете, вынуждена об­
ратиться к своему единственному капиталу — красоте и молодости. Стре­
мясь к успеху, к обогащению, она неразборчива в средствах: плутует,
лжет, обманывает и обкрадывает своих любовников, твердо помня, что по­
кой и почет обеспечивают только деньги. Мартону не занимает моральноэтическая сторона ее поведения, она не различает, что хорошо, что дурно с
нравственной точки зрения. Более того: «Добродетель мне была и издали
незнакома,— говорит она,— итак на двух словах согласилися мы со своим
любовником проматывать его господина»; «я не знала, что то есть на свете
18 История русской литературы, том VI


274

1760—1770-е ГОДЫ

благодарность, и о том ни от кого не слыхивала, а думала, что и без нее
прожить на свете возможно». По-деловому просто рассказывает Мар­
тона о своих отношениях с любовниками — это отношения продавца и по­
купателя.
В то же время Мартона способна на живое и бескорыстное чувство.
Она полюбила офицера Свидаля «без всякого торгу», и весть о его смер­
ти доставляет ей истинное горе. Эта черта делает личность ее более при­
влекательной для читателя, не допускает превращения ее в некую схему
порока.
Чулков часто прибегает к мифологическим сравнениям, поступая с ними
по «ирои-комическому» принципу, применяя их иронически и пародийно.
Эту особенность «Пригожей поварихи» следует истолковать как полемиче­
ский удар по манере классической литературы, проецировавшей отношения
и характеристики своих героев на мифологический экран. «Поистине ска­
зать, вы русская Елена,— говорит Мартоне один из ее любовников,— а что
сказывают о Венере, то таким бредням я не верю. Все молокососы старают­
ся быть Парисами и продают глаза свои на вес. Избавь меня, судьба, чтоб
участь несчастного Менелая не воспоследовала за мною». Когда другой
любовник обкрадывает и бросает Мартону, она сравнивает свою участь с
несчастной участью Филлиды, покинутой Демофонтом, и повторяет это
сравнение при другом похожем случае, и т. д.
Заметной особенностью стиля «Пригожей поварихи» является включе­
ние в ее текст народных пословиц и поговорок, употребляемых для подкреп­
ления авторской мысли, в качестве резюме к рассуждениям Мартоны, в ка­
честве разъяснения некоторых ее поступков. Оставшись вдовой, Мартона
«наслёдила сию пословицу: шей, вдова, широки рукава, было бы куда класть
небылые слова». Появление первого поклонника Мартона отмечает поговор­
кой: «На красненький цветочек и пчелка летит». Поступив к нему на содер­
жание, Мартона вспоминает пословицу: «Богатство рождает честь»—и изо­
бражает из себя знатную госпожу; о своем неожиданном успехе она говорит
пословицей: «Доселева Макар гряды копал, а ныне Макар в воеводы по­
пал», а выгнанная из дома женой любовника утешает себя также послови­
цей: «Неправ медведь, что корову съел, неправа и корова, что в лес забре­
ла». Примеров этих достаточно, чтобы показать манеру Чулкова оперировать
пословицами, характерную для его пррзы и в журнальных статьях и под­
черкивающую его стремление использовать богатство народной речи.
Образ Мартоны — тип человека, всеми доступными средствами добьь
вающего свое личное счастье, понимаемое как материальное благополучие,—
впервые появляется в русской литературе на страницах романа Чулкова.
Новым было и беспристрастное отношение автора к своей героине; он не
осуждает ее поведения, он уклонился от оценки этической стороны ее по­
ступков. Чулков рассказывает о том, что он наблюдал в окружающей жиз­
ни. Он воспроизводит бытовой фон эпохи, повествует о многочисленных
житейских фактах и случаях. Несмотря на крайне эмпиричный, местами
протокольный характер этих зарисовок быта, появление их в русской прозе
было принципиально важно. При этом Чулков не поднимается над действи­
тельностью, не обобщает ее разрозненных явлений рукой чуткого худож­
ника; он заносит подряд разнородные свои наблюдения, не заботясь о вну­
тренней связи целой картины. Эта черта отражается и в стиле Чулкова, ли­
шенном литературных украшений, простом, обыденном, разговорном языке
временами близком к языку канцелярскому.


ЧУЛКОВ

275

3

Чулков активно выступал на поприще журналистики. В дни расцвета
сатирических журнале:. , вслед за «Всякой всячиной», официозом, открыв­
шим серию периодических изданий 1769 г., Чулков начал выпускать свой
журнал «И то и сё». Позднее стали выходить «Ни то ни сё» Рубана.
«Смесь» Эмина, «Трутень» Новикова и другие журналы, сразу начавшие
оживленную полемику между собой и против «Всякой всячины». Полемика
эта велась вокруг принципиального вопроса о пределах возможного в сати
ре, о том, что следует понимать под пороками общества и что называть
человеческими слабостями.
В «Трутне» появился ряд заметок и писем, затрагивавших главное зло
эпохи — крепостное право; Новиков отстаивал необходимость подлинной
сатиры, способствующей исправлению нравов. Резко в этом направлении
выступали журналы Эмина — «Смесь» и «Адская почта». Но Чулков н°
поддержал эту линию. Он обошел молчанием злоупотребления крепостным
правом и не высказал своих взглядов на положение крестьянства. Центр
его внимания лежал в другой стороне. Однако он принял участие в полемике
со «Всякой всячиной», несомненно, зная о том, кто скрывался за его под­
ставными редакторами. Даже заглавие его журнала «И то и сё» пародирует
заглавие журнала императрицы. Иронизируя над «Всякой всячиной», вы­
смеивая ее желание видеть «улыбательную сатиру», Чулков заявил ей: «Ты
исправила наши нравы и доказала нам, что надобно обедать, когда есть за­
хочется. Твоя философия научила нас и тому, что ежели кто не имеет лоша­
ди, то тот непременно пешком ходить должен». Издеваясь над «бабушкой»
сатирических изданий, Чулков прохаживался и по адресу «Смеси» и «Трут­
ня», находя, например, что «Трутень» переполнен «язвительной бранью и
ругательствами» и что автор его «объявил себя неприятелем всего рода че­
ловеческого». Меткая сатира «на лица», бесспорно присутствовавшая в обо­
их журналах, была Чулкову не по душе. Далек он также от больших обще­
ственных вопросов, выдвигавшихся передовыми журналистами. Поэтому
лицо его журнала иное.
Чулков знает своего читателя — человека из городской, малообразован­
ной, мещанской среды. Для него он создает свой журнал, ему он рассказы­
вает свои истории, учит житейской мудрости, говорит о всемогущей силе
рубля и аршина, поучает деловой опытности и забавляет его. Что читатель
нуждались в такого рода изданиях, показывает многолетний успех кургановского «Письмовника», книги, с которой журнал Чулкова имеет много обще­
го. В обоих обширно представлены анекдоты, на 80 процентов одни и те же
и в одинаковых редакциях, взятые, повидимому, из одного источника,
в обоих изданиях налицо стихи и народные песни; пословицы, обильно рас­
сыпанные Чулковым в тексте, выделены Кургановым в особое «Присовокуп­
ление»; нгйсонец, в обоих изданиях есть толковый и мифологический слова­
ри. Наличие последних характеризует стремление Чулкова дать своему чи­
тателю запас необходимых культурных сведений, объяснить иерархию
античного Олимпа, предложить систему славянской мифологии, истолковать
термины делового, преимущественно коммерческого языка. И в этой близо­
сти обоих изданий следует искать причину того, что журнал Чулкова не
переиздавался, в то время как журналы Новикова и Эмина выдержали по
нескольку перепечаток. Злободневные намеки, встречающиеся в журнале
«И то и сё», устарели, песни Чулков издал в 1770 г. отдельно, свои стихи
также, этнографические заметки выделил в особую книгу, а в остальном
его заменил непрерывно переиздававшийся «Письмовник».
18*


276

1760—1770-е ГОДЫ

Но если Чулков не вступал в обсуждение общественных проблем, что
делали некоторые его собратья журналисты, то он вел оживленную полеми­
ку со своими литературными противниками. Отрицая жанры классического
искусства и основы его эстетики, Чулков выдвигал жанры сюжетного рас­
сказа, фельетона, бытового очерка; в журнале «И то и сё» он печатает, на­
пример, подробные описания святочных гаданий, свадебных обрядов со всем
их песенным репертуаром, что имеет непосредственное этнографическое зна­
чение.
Интерес Чулкова к фольклору, заметный во всех его работах, особенно
ярко сказался в издании им четырех томов «Собрания разных песен >
(1770—1774), вскоре переизданного Новиковым под заглавием «Новое и
полное собрание российских песен» и начавшего собою длиннейшую цепь
русских песенников. В свою книгу Чулков поместил много стихов современ­
ных поэтов, но наряду с ними широко представлено народное творчество,
в котором Чулков свободно ориентировался. Правда, подобно большинству
собирателен XVIII — начала XIX в., Чулков весьма некритически отно­
сился к устным текстам и не стеснялся исправлять их, жалуясь на «неискусство» слагателей: «инде ни стиха, ни рифмы, ниже мысли узнать мне было
не можно,— говорит он в предисловии, называя некоторые песни загадками,
которые приходилось ему отгадывать,— а попадал ли я на авторские мысли,
в том заподлинно уверить мне никого невозможно»,— добавляет он. Песенник
Чулкова широко использовался последующими составителями сборников
песен, черпавших из него народные баллады, свадебные, исторические песни
и былины. Записи этих текстов произведены были, видимо, самим Чулко­
вым; таким образом, за ним остается инициатива одной из первых попыток
собирания песенного фольклора.
В своих стихотворениях «Плачевное падение стихотворцев», «Стихи на
Семик», «Стихи на качели», напечатанных в журнале «И то и сё», а затем
выпущенных отдельным изданием, Чулков, в духе ирои-комической тради­
ции, подвергает осмеянию высокие образцы героической эпопеи как веду­
щего жанра литературы классицизма.
Создателем и теоретиком ирои-комической поэзии в России был Сума­
роков; в его трактовке и в опытах его последователей жанр этот входит в
русло дворянского классицизма как одно из его характерных проявлений.
Основанием его служит либо комическая перелицовка героических античных
сюжетов, либо торжественный, героический рассказ о похождениях «низко­
го» героя. Для поэмок Чулкова характерно их фельетонное оформление.
Ирои-комический момент не является в них организующим, он проходит,
уступая место различным бытовым картинкам, полемическим выпадам, паро­
дийным намекам и т. д. Чулков писал их для журнала, с намерением «пове­
селить куму», т. е. старался развлечь своего читателя. Балагурство, шутки,
поговорки и пословицы перемежаются в его стихах с точными рассказами
о народных праздниках, с песнями и рассказами об обычаях и суевериях.
Множество бытовых наблюдений автора разбросано по этим страницам; та­
ково описание кулачного боя в «Стихах на качели»:
Против военных прав мальчишки начинают,
Друг друга по щекам ладонями щелкают;
Не в зубы юноши, но метят парня в глаз,
А отрок отроку дает получше раз.
В минуту славное сражение явится,
Не рвется воздух тут и солнышко не тмится.

В таких же тонах описано народное гулянье в Семик.


ЧУЛКОВ

277

Если Майков смотрит на своего ямщика Елисея и на его похождения
сверху вниз, то Чулков описывает незатейливый народный быт как его оче­
видец и участник — черта, различающая их, несмотря на все сходство коло­
рита поэмы Майкова с произведениями третьесословных писателей.
Чулков открыто высмеивает излюбленные жанры «высокой» поэзии.
Он протестует против пышности и «звона» стихов, против космических
масштабов одической поэзии. Высмеивая героическую поэзию классицизма,
Чулков противопоставляет ей народную традицию старинной рукописной
повести:
...Храброго «Бову» в поэму претворю.
«Петра Златых ключей» сказание не складно,
Но с рифмами его в стихи поставлю ладно.
«Евдона Берфу» я в поэзию вмещу...

В начале своих поэмок Чулков помещает традиционное обращение к
музе, но муза его «поет плачевным гласом, таким, как волк поет в лесу
пред смертным часом», и нужно это для того,
Что б мать сыра земля услышала твой стон
И был бы на гумнах крестьянских слышен он.

Во втором своем журнале «Парнасский щепетильник» (1770) Чул­
ков устраивает литературный аукцион с продажей стихотворцев. Каждый
из них является пародией на живое лицо; так, в стихотворце драматическом
угадывается сатирический портрет Хераскова; остальные оригиналы неяс­
ны. Однако Чулков не смог закрепить за журналом литературно-сатириче­
ское направление: нападки на плохих стихотворцев звучали однообразно и
были лишены полемической соли. От номера к номеру Чулков расширяет
тематические границы издания и вскоре начинает помещать в нем хозяй­
ственные советы и рецепты. «Парнасский щепетильник» имел значительно
меньший успех у читателей, чем журнал «И то и сё», и с трудом дотянул до
конца года.
Следует указать, что в первом номере «Щепетильника» Чулков напеча­
тал «Древние русские простонародные загадки», числом 15. Как и послови­
цы в журнале «И то и сё», они были записаны самим издателем, и этот ма­
ленький подбор явился первым печатным собранием русских загадок. Чул­
ков правильно определил в заглавии их народный характер. Эти «древние
загадки» живут и сейчас; кто не знает загадок: «Кругленько, маленько,
всему миру миленько»; «Поутру на четырех, в полдень на двух, а к вечеру
на трех»; «Летает птица долгонос, носит платье рудо желтое, а кто убьет,
тот кровь свою прольет»; «Черненько, маленько, в покои вскочило, царя
разбудило» и т. д.
Загадки входили в моду. В 1773 г. В. Левшин выпустил отдельным из­
данием «Загадки, служащие для невинного разделения праздного времени»,
и появление его книжных, литературных загадок, имеющих, несомненно, ино­
странное происхождение, ярче оттеняет народность загадок чулковскик.
Вот, например, загадка Левшина «Любовь»: «Меня на свете нет сладчае и
горчае, приятнее и мучительнее. Чрез мое побуждение смертные населяют
землю, а без меня не могут они быть». Еще более салонный развлекатель­
ный характер носит анонимный сборник 1781 г. «Увеселительные загадки
со нравоучительными ответами, состоящие в стихах». «Сказаниями русского
народа» Сахарова в 1837 г. начинается впервые научное собирание загадок.
Чулков и здесь был одним из зачинателей собирания сокровищ русского
фольклора.


• ГЛАВА IX

Попов

м

1

йхаил Иванович Попов, литератор-разночинец второй полови­
ны XVIII в., не принадлежал к числу ведущих писателей
своего времени ни по силе таланта, ни по значительности
идейного содержания творчества. Он почти не затрагивает
важнейшего вопроса эпохи —крепостного права, не стремится обличать
деспотизм помещиков, но тем не менее именно ему принадлежит одна из
первых попыток показа на сцене русских крестьян (комическая опера
«Анюта»), простых, работящих людей, отягощенных своим бесправным
положением. Бесспорным представляется интерес Попова к фольклору,
проявившийся в собирании народных песен и в подражании им в личном
творчестве. Характерно уважение к русской старине, свойственное Попову
и приводившее его к восхвалению русских национальных достоинств. На­
конец, Попов был одним из просвещенных людей своего века, содейство­
вавших распространению культуры и знаний в обществе, и многолетняя
дружба с Н. И. Новиковым вовсе не была случайным эпизодом в его
биографии.
Сведений о жизненных обстоятельствах Попова почти не сохранилось.
Даже дата его рождения остается неустановленной. Все, что известно о его
биографии, может быть сведено к следующему. Попов был придворным
актером, затем студентом Московского университета, служил в Комиссии по
сочинению нового уложения. Впоследствии он, видимо, занимается лите­
ратурой как профессиональным делом, издает ряд книг, много переводит.
Начало литературной деятельности Попова относится к 1760 г., однако,
первое выступление его в печати приходится на 1766 г. и связано с именем
Н. И. Новикова. Молодой Новиков, уже и в эти годы занимавшийся изда­
тельскими делами, выпустил в свет книгу Попова «Две повести: Аристоноевы приключения и Рождение людей Промифеевых». В посвящении книги
Попов засвидетельствовал глубокое уважение к своему издателю и подчерк­
нул свои дружеские отношения с ним. Впоследствии обоих объединяли и
масонские интересы.
В 1769 г. Попов был привлечен Чулковым к участию в журнале «И то
и сё»; его произведения помещены в нескольких номерах, иногда занимают
их целиком (18, 19, 20-я недели). Попов напечатал в журнале около трех
десятков эпиграмм, несколько элегий, эпитафий, загадок, большую басню
«Пень» и др.
Попов сотрудничал и в других сатирических изданиях 1769 г.; в «Нито,
ни сё» В. Рубана и в «Трутне» Новикова. В 3-м листе новиковского жур­
нала напечатана басня Попова «Два вора», носящая неожиданно резкий для


попов

279

него сатирический характер; в 4-м листе помещена эпиграмма. Попов пра­
вильно понял направление «Трутня», и выступление его было совершенно
в тоне журнала.
Сатира Попова в «Трутне» бьет по грабителям народа, «плутам» и «по­
литикам», по классовой юстиции самодержавного государства и по взяточ­
ничеству судейского аппарата.
Вообще Попов не был чужд критического отношения к современ­
ному строю, несмотря на то, что не вмешивался активно в общественную
жизнь.
Нельзя признать случайным, например, выполненный им перевод
книги Людовика Антония Муратори (1672—1750) «Рассуждение о благо­
денствии всенародном», изданной Новиковым в 1780 г. Появление этой
книги в России в 1780 г. продолжало линию наставлений монархам, пред­
ставленную «Тилемахидой» Тредиаковского. В предисловии Попов, между
прочим, замечает, что книга эта «принесет нашим читателям более пользы,
нежели другие многие книги, забавляющие читателей только на время»,
ибо «рассуждение сие предлагает путь ко всеобщему благу».
Идеал царя-философа, выдвинутый в «Рассуждении», мало подходил
к настроениям Екатерины II после победы над крестьянским восстанием, и
настойчивое напоминание о нем являлось рискованным поступком со сторо­
ны переводчика книги, снабдившего ее сочувственным предисловием, и изда­
теля — Новикова.

2
В 1772 г. вышли в свет «Досуги, или собрание сочинений и переводов
Михайла Попова», куда автор включил различные стихи, песни, комиче­
скую оперу «Анюта», комедию «Отгадай и не скажу», «Краткое описание
древнего славянского языческого баснословия», три переводные комедии
и др. В двух частях «Досугов» Попов собрал далеко не все, написанное им
к этому времени: он отбирал лучшее.
Обращает на себя внимание то обстоятельство, что Попову-поэту со­
всем не свойствен жанр оды. Од в точном смысле этого понятия у Попова
нет. Есть торжественные стихи, посвященные Екатерине II, но они невелики
по размеру, не имеют одического строения и написаны александрийским
стихом, а не традиционным для жанра четырехстопным ямбом; есть торже­
ственное песнопение на выздоровление Павла Петровича; есть хор Екате­
рине II, петый в Благородном собрании,— и всё. Остальные стихотворе­
ния— элегии, басни, эпиграммы, любовные стихи. Попов явно пренебрегает
ведущим жанром поэзии русского классицизма — одою; лирика его лишена
сколько-нибудь официального характера, и это заметно отличает его от мно­
гих современных поэтов.
Свои песни и элегии Попов не «приписывает» какому-либо знатному
лицу, что было в обычае времени, а посвящает «прекрасному полу».
Любовные стихи Попова испытали на себе плодотворное влияние сума­
роковской лирики. Подобно Сумарокову, Попов изображает в небольших по
размеру стихотворениях или песнях различные любовные перипетии/ ра­
дость признания, горечь разлуки и измены любовника. Чувство анализи­
руется в его наиболее общем виде, душевные движения берутся безотноси-.
тельно к человеческой индивидуальности, некоторые ламентации могут оди-.
каково звучать в устах и любовника и любовницы. Но в отличие от Сума­
рокова, Попов не ищет новых ритмических ходов, не разнообразит
строфику.


280

1760—1770-еГОДЫ

Иногда, на фоне устойчивых формул любовной поэзии, у Попова встре­
чаются простые искренние строки:
В сердце, мой свет, я тебя заключаю;
Жизнью считаю твой взор для себя,
Душу свою я в гебе полагаю;
Счастием ставлю и жить для тебя.

В стихах Попова есть непременные пастухи и пастушки, он описывает
их забавы с легким оттенком незамысловатой эротикиИнтонации и приемы некоторых своих песен Попов заимствует из на­
родной лирики, как делал это и Сумароков, но по сравнению с ним в гораз­
до меньшей степени подвергает заимствованное литературной обработке. По­
пов использует в целом систему образов народной поэзии, ее фразеологию,
употребляет типичные приемы фольклорной песни, с ее повторами, паралле­
лизмами, отрицательными сравнениями. В «Досугах» есть два подражания
народным песням, помещенные Поповым в конце раздела любовной поэзии
последними. Одно из них представляет вариант фольклорного текста:
Ты бессчастный добрый молодец,
Бесталанная головушка.
Со малых ты дней в несчастьи взрос.
От младых лет горе мыкать стал...

Вторая песня написана правильным шестистопным хореем, с перекрест­
ной рифмой, что не свойственно народному стиху, но его стилевые особен­
ности сохраняются:
Не голубушка в чистом поле воркует.
Не вечерняя заря луга смочила,
Молода жена во тереме тоскует,
Красоту свою слезами помрачила,
Непрестанно вспоминая мила друга,
Молодого, друга милого, супруга.

Внимание к песне, в особенности к песне народной, присущее Попову,
толкнуло его на собирание фольклорных текстов. Судя по его предисловию
к «Российской Эрате», он имел их более тысячи. Сборники песен, как пока­
зал опыт Чулкова, пользовались большой популярностью. Попов, помогав­
ший Чулкову при составлении «Собрания разных песен», позднее предпри­
нял подобный труд самостоятельно, но не успел его закончить. Подготов­
ленный им к печати сборник «Российская Эрата, или выбор наилучших но­
вейших российских песен, поныне сочиненных», вышел в свет после его
смерти, в 1792 г.
Попов, в согласии с господствовавшим взглядом на народную поэзию
как на поэзию «неправильную», исправлял старинные песни, причем изме­
нял «не токмо разногласие и меру в стихах, но и переставлял оные в иных
с одного места на другое». Часть песен, впрочем, он не трогал, «потому что
нельзя было к оной [поправке] приступить без перемены их слога, по кото­
рому единственно и заслуживают они внимания».
В собрание Попова включено 536 песен, расположенных в первых двух
частях тематически: песни любовные, городские, пастушеские, «на старин­
ный русский вкус», старинные простонародные песни — любовные, святоч­
ные, свадебные и т. д. Особо — песни военные победные, маскарадные^
сатирические, песни современных поэтов — Сумарокова, Майкова, Держа­
вина, самого Попова и др.


ПОПОВ

28 Г

Образцом вкуса для Попова и в 1780-е годы попрежнему остается
Сумароков, которому он остался верен, несмотря на появление Державина.
Цитаты из «Епистолы о стихотворстве», приведенные в предисловии, объяс­
няют критерии составителя в оценке песен и в их отборе.

3
Комическая опера Попова «Анюта» (1772) была одной из первых рус­
ских комических опер вообще и первой, затронувшей крестьянскую тему в
этом жанре на русском театре. Вслед за «Анютой» появляется ряд коми­
ческих опер на сюжеты народной жизни, превосходивших иногда ее по
идейной силе и драматургическим качествам, но инициатива в создании
жанра остается за Поповым. Несмотря на то, что, взяв тему социального*
неравенства, Попов не решился бросить вызов сословным феодальным
предрассудкам, в опере его сказались черты демократического мировоззре­
ния, и в целом она нарушает принципы дворянского искусства.
Проявившийся в обществе интерес к русской старине, к национальной
мифологии, к фольклору, обусловленный ростом общественного самосозна­
ния в 60-е годы XVIII в., широко отразился в творчестве Попова. Он со­
ставляет «Краткое описание древнего славенского языческого баснословия»
(1768), стремясь популяризировать иерархию славянских божеств, харак­
теристика которых взята была из литературных источников. В числе бо­
гов упоминаются Перун, Велес, Чернобог, Дажбог, Световид, русалки —
славянские нимфы, Зевана — славянская Артемида и др. Назначение
некоторых богов остается неизвестным.
Попов сознает мнимо-исторический характер этой мифологии славян
и, указывая, что она почерпнута из различных книг, простонародных
песен, сказок, из сохранившихся обычаев, оговаривается, что его «сочине­
ние сделано больше для увеселения читателей, нежели для важных истори­
ческих справок; и больше для стихотворцев, чем для историков». В 1770 г.
вышел в свет роман Попова «Славенские древности, или приключения
Славенских князей» (3 части; II изд.— 1778; III изд.— 1794).
Постоянный интерес Попова к славянской мифологии заставляет еговводить в роман в качестве руководителей героев Чернобога, Белобога, упо­
минать Перуна, Ладу, Похвиста, Зимцерлу и др. Иногда он приводит от­
дельные мифы, рассказывая, например, о происхождении славянских богов.
Попов охотно включает в роман исторические и географические сведе­
ния о славянах, большей частью фантастические, описывает нравы и
обычаи народа. На этом основании он и назвал книгу «Славенскими древ­
ностями», но, встретив ироническую критику, для второго издания приискал
более подходящее книге название: «Старинные диковинки».
В самом деле, роман этот прежде всего был задуман как книга для лег­
кого занимательного чтения и не претендовал на внимание серьезного чита­
теля. Всевозможные оборотни, превращения, талисманы, злые и добрые
волшебники, предсказания, чародейства, встречи и разлуки любовников, на­
полняющие книгу, составляют постоянный ассортимент жанра и заимство
ваны Поповым из ходячих романов. Психологический элемент в его романе
ничтожен, автор сосредоточен на изображении внешних подвигов и злоключе­
ний героев, которые являются игрушкой в руках богов и лишены самостоя­
тельности и жизненной инициативы. Фантастические события не оставляют
места бытовому колориту; ему Попов не уделяет внимания, в противополож­
ность Чулкову, включившему в свой «Пересмешник» несколько бытовых но­
велл.


282

1760-1770-е ГОДЫ

4
В литературной продукции Попова большое место занимают его пере­
воды с французского (другими языками Попов, повидимому, не владел).
Он был деятельным сотрудником «Собрания, старающегося о переводе ино­
странных книг на российский язык» (1768—1783) и, как свидетельствуют
сохранившиеся его расписки в получении гонорара, перевел для собрания
восемь книг, в том числе несколько пьес. Кроме того, известно еще восемь
переводов Попова, частью напечатанных отдельно, а частью неизданных.
Выбор книг для перевода позволяет до некоторой степени судить о на­
правлении мысли, о литературных интересах и вкусах Попова. Большой
заслугой является его полный перевод, первый на русском языке, поэмы
Тасса «Освобожденный Иерусалим» (1772), выполненный прозой с фран­
цузского перевода Мирабо, почитавшегося наиболее совершенным. По заве­
рению Попова, им руководило намерение «услужить тем из россиян, кото­
рые, не разумея иностранных языков, питают в себе благородную склон­
ность ко чтению изрядных книг». Речь здесь идет о новом демократическом
читателе, не прошедшем школы дворянской культуры, которого литераторыразночинцы стремились приобщить к культуре и знанию вообще. О нем
думали и по-разному заботились Попов, Чулков, Эмин, Лукин, Курганов
и Матвей Комаров, близко с ним связанные и всегда помнившие о существо­
вании широкого читательского круга, не охватывавшегося дворянской ли­
тературой.
Сообщая о трудностях своей работы, Попов говорит, что многие слова
оригинала, каких нет еще в русском, языке, он приискивал в книгах, а ча­
стью придумывал сам. Так, самостоятельно он перевел слова: arcenal —
оружейница, bataillon — сонмица, catapulte — стрелометница, cisterne —
водохранилище, concurrent — соискатель, expérience — опытность, littéra­
ture — письмоводство, и др.
Поэма Тасса имела влияние на роман Попова «Славенские древности»,
и перевод ее совпадал с личными вкусами Попова. Точно так же близким
ему жанром были сказки. Попов перевел сборник «Тысяча и один день» —
персидские сказки, с французского текста Петис де ля Круа (1778—1779,
II изд. 1801). Ему же принадлежит перевод «Вадиных сказок» Вольтера
(1771). Интерес Попова к театру выразился в переводе десятка комедий и
комических опер французского репертуара, ставившихся затем на русской
сцене.
Переводя на русский язык «Рассуждение о благоденствии всенародном»
Муратори (1780), «Белевы путешествия» (1776), Попов руководился про­
светительными и воспитательными целями. Внедрение в обществе знаний,
знакомство с достижениями европейской науки кажутся ему насущной не­
обходимостью. В предисловии переводчика к книге «Выписки о чревовеща­
телях или чревобасниках» (1773) Попов, например, пишет: «Предрассуж­
дения и невежество суть источники суеверия, которому неминуемо подвер­
гается человек, когда не подкрепляется достаточными сведениями и здравым
рассуждением. Ученые нынешнего века всеми силами тщатся преодолеть сих
двух врагов человеческого просвещения и ощутительные показали ® том
успехи. Ничто к сему так не способствует, как попечительное издание в на­
род всех откровений, чинимых учеными людьми повседневно, во всех родах
знаний и наук».
Этот взгляд, эта издательская программа характеризует Попова как
одного из представителей русского просвещения, достойного союзника и
друга Новикова в лучший период деятельности последнего.


ПОПОВ

283

Для Попова-переводчика было важно добиться максимальной точно­
сти языка, освободить речь от излишних иностранных слов, заменяя их
русскими терминами. В раннем его труде — переводе «Двух повестей»
(1776), есть такое примечание к слову «водомет»: «Водомет, un jet d’eau,
ou une fontaine. Признаюсь, что водомет слово новое и выдуманное мною;
и в вольности моей иного оправдания не представляю, кроме сего, что мне
лучше рассудилось положить свое, хоть неупотребительное, однакож наше,
а не французское».
Переводя поэму Дора «На феатральное возглашение» («Досуги»), По­
пов остановился на первых двух песнях, так как третья содержала «многие
речения, принадлежащие к сей материи, которым перевода на нашем языке
еще нет, а без чистого выражения коих исчезли бы все красоты сей песни».
Он считает, что довольно отважился, переведя несколько выражений сле­
дующим образом: la déclamation — феатральное возглашение, acteur —
действователь, l’allégorie — иносказание, caractère — свойство, Ie debit —
зачин, le parterre — помост, la simpathie — сострастие, l’instinct — при­
родное стремление, естественность и т. д.
Попов далек от крайностей подобных замен, характерных для более
поздней эпохи, но необходимость расширения средств родного языка, обога­
щения его новыми словами ему вполне понятна.

Литератор-разночинец, иногда литературный поденщик, Попов добросо­
вестно трудился на пользу российской словесности: не вмешиваясь в поле­
мику, держась в стороне от большой литературной дороги, он делал свое
скромное, но полезное дело. Характеристику его облика дает тонкий наблю­
датель М. Н. Муравьев в одной из своих черновых тетрадей: «...наш добрый
Михайло Иванович Попов, коллежский регистратор или что-нибудь подоб­
ное, сочинитель при уложении.., который быть бы мог сочинителем Муз и
Граций. Верное изображение французских литераторов: беден, прост, до­
бросердечен, трудолюбив и забыт».
Напоминают о Попове его литературные труды — они по праву спа­
сают его имя от забвения.


ГЛАВА X

Комическая опера
1
русском искусстве второй половины XVIII в. видное и своеоб­
разное место занимает комическая опера — жанр небольшого’
театрально-музыкального представления, сочетавшего музыку и
пение с разговорной речью. Комическая опера явилась заметным,
этапом на пути создания русской реалистической комедии вообще,
подобно тому как это произошло и в западноевропейском искусстве.
С начала своего зарождения комическая опера является демократиче­
ским жанром, возникшим <в силу требований новых слоев демократических
зрителей. В западной комической опере на первый план выступают темы
свободы человеческой личности, темы чувства, природы, осуждаются пороки
и предрассудки господствовавшего дворянского сословия. Другими словами,
комическая опера утверждала на сцене новый стиль буржуазного искусства
в лучшую пору его подъема.
Для комической оперы обычным был мотив противопоставления про­
стых, но честных людей из низов — злым и развратным знатным господам.
На русской сцене комическая опера впервые прозвучала осенью 1764 г.;
французская оперная труппа, приглашенная Екатериной II в Петербург, де­
бютировала оперой Кетана (Quêtant)-Филидора «Кузнец» («Le maréchal
ferrant»), фабула которой была заимствована из Бокаччио.
Несложный, но крепко слаженный сюжет, свежая музыкальная речь,
простые люди — ремесленники и крестьяне, действовавшие на сцене,— все
это было новым для публики придворного театра, привыкшей к эффектам
и сложным постановкам итальянской оперы-seria. Переход был очень рез­
ким, и новый жанр удовлетворил далеко не всех зрителей. Как передает
С. Порошин («Записки»), Н. И. Панин заметил, что опера «некоторым
не понравилась; тому причиною полагал Никита Иванович то, что мы
привыкли к зрелищам огромным и великолепным в музыке, ко вкусу
итальянскому, а тут, кроме простоты в музыке и на театре, кроме кузниц,
кузнецов и кузнечих ничего не было».
Вслед за «Кузнецом» последовали постановки других опер Филидора,
Дюни, Монсиньи, и вскоре комическая опера завоевывает внимание русских
зрителей и становится весьма популярной. Она появляется на сценах лю- '
бительских, крепостных и школьных театров, мотивы песенок и арий входят
в быт; в 1773 г. в Петербурге появляется французская труппа комической
оперы. С 1764 по 1800 г. в Петербурге и Москве было поставлено 100 опер
36 французских композиторов.
Жанр комической оперы в русском искусстве, пройдя ступени перево­
да и первоначального освоения, приносит скоро и оригинальные произведем

В


КОМИЧЕСКАЯ ОПЕРА

285

ния: «Мельник» Аблесимова, «Санктпетербургский гостиный двор» Матинского, сыгравшие видную роль в истории русской драматургии. В рус­
ской комической опере замечается то же внимание к низшим слоям обще­
ства, к темам из крестьянской жизни, что и в опере французской.

2
Одна из самых первых попыток изображения на русской сцене кресть­
янской жизни принадлежит М. Попову в его комической опере «Анюта»
(1772).
Своих героев-крестьян Попов заставляет говорить простонародным
языком, передавая его фонетические особенности в письме и сближаясь в
этом направлении с аналогичными попытками Лукина. Он далек от стрем­
ления создать пастушескую идиллию и изображает . трудовой характер
крестьянского быта в противовес мотовству и беззаботности дворянства.
Крестьяне на сцене не сидят без дела; автор указывает в ремарках: «Мирон
рубит дрова и голосом следует за ударами: га... га... га...»; «Филат скла­
дывает дрова». В беседе между Мироном и Филатом раскрываются тяготы,
ложащиеся на крестьянство, притеснения старосты, вымогательства подья­
чих, которые «взятки и с живых и с мертвых собирают». Взаимоотношения
между крестьянином и помещиком четко намечены в песенке Мирона:
Боярская зобота:
Пить, есь, гулять и спать,
И вся их в том робота,
Штоб деньги обирать.
Мужик сушис, крушиса
Потей и роботай:
И после хоть взбесиса,
А денежки давай.

Крестьяне далеки от довольства своей жизнью. «Охти, охти, крестья­
не,— говорит тот же Мирон,— зачем вы не дворяне?»...
Про вас бы работали,
А вы бы лишь мотали.
А нашей так бёды не подымает грудь...»

«Денежки» с мужика вымогает не только барин. Староста требует с
крестьян складчины для подарка подьячему: «мир стал говорить, что ныня
де у нас, Пафнутьич, знать ведь голод»,— но платить все-таки приходится.
От всего сердца идут жалобы крестьян на непосильные поборы, на «злой
кропивный род» судейских.
В «Анюте» ощущается противопоставление городской и крестьянской
жизни и предпочтение сельского быта. Однако социальный протест, поисущий «Анюте», носит робкий и умеренный характер. Демократизм Попова
ограничен уступками дворянской идеологии, и сюжетный конфликт разре­
шается в пользу последней. Анюта, с детства живущая у крестьянина Ми­
рона и назначенная в жены батраку Филату, оказывается дворянкой, до­
черью офицера, теснимого личными врагами и вынужденного скрываться,
отдав дочь на воспитание крестьянам, поэтому она вполне достойна любви
дворянина Виктора.
Попов не решился бросить вызов сословным предрассудкам и снял со­
циальную остроту сюжета, уравняв общественное положение любовников.


286

1760---- 1770-е ГОДЫ

Крестьяне с радостью принимают деньги от Виктора, и неудавшийся жених
Филат униженно благодарит барина. Пьеса кончается нравоучением хора:
Чем не создан ты владеть,
Не старайся то иметь;
Там бывает тьма забот,
Где надеемся быть счастью.
Всех счастливей в свете тот,
Кто своей доволен частью.

Несмотря на примирительный вывод, комическая опера Попова «Аню­
та» представляет большой интерес уже в силу попытки автора вывести на
сцену представителей крепостного крестьянства и построить сюжет на рус­
ском бытовом материале.
В одном из писем к сестре (22 января 1778 г.) М. Н. Муравьев со­
общает:
«На этих днях сидел я целый вечер у Николая Александровича [Льво*
ва], который читал мне свою оперу-комик [«Сильф»?]. Я был прельщен,
ее слушаючи. Тысячу маленьких черт делают эту прелесть, которой нет в
Анюте. Это делает образ мыслить й чувствовать. Я не буду ничего гово­
рить: довольно, а ты может быть это приметила, что я завистлив. Приятно
любить достоинства, хотя в другом». 1
Уменье создавать «тысячу маленьких черт», делающих «прелесть»
произведения, в высокой степени свойственное Львову, не было характерным
для Попова. Изощренному вкусу Муравьева, превосходно осведомленного в
европейской литературе, «Анюта», естественно, могла казаться вещью гру­
боватой и неизящной. Даже в кругу людей, близких Попову, его стремле­
ние передать в опере крестьянскую речь было встречено критически. В раз­
боре «Анюты», помещенном в «Санктпетербургских ученых ведомостях»
(1777, № 8), отмечалось, что крестьяне Попова говорят наречием, «несколь­
ко диким» для оперы: «Стихотворцы, хотя и обязаны в таких случаях
подражать натуре, но им оставлена вольность избирать лучшую: а рос­
сийские крестьяне не все одинаким наречием говорят»; следовательно, мож­
но было найти такое, которое не будет «противным нежному слуху зрите­
лей». В то же время рецензент Л. указывал на другую ошибку автора:
Анюта «разговаривает и мыслит благороднее и больше приятным и пра­
вильным наречием, нежели сколько могло позволить ее крестьянское воспи­
тание». Эта ошибка принципиальная — Попов становится здесь на точку
зрения врожденных преимуществ дворянства; его Анюта, всю жизнь
прожившая среди крестьян, не смешивается с ними, остается «благород­
ной» по праву своего рождения. Неестественность такого положения, как
видим, бросилась в глаза даже тогдашнему критику.
Впрочем, русская комическая опера знает и иное разрешение намечен­
ной в «Анюте» коллизии. Так, в опере «Милозор иПрелеста» («Российский
феатр», ч. XXVI. 1789), герой, приемный сын почтенного крестьянина Чи­
стосерда оказывается на самом деле сыном господина Добронрава. Мило­
зор любит Прелесту, дочь Чистосерда, но из чувства сыновней преданно­
сти, не желая оскорблять дворянскую гордость вновь обретенного отца,
готов отказаться от этой любви. Добронрав, оценивший его чувство и до­
бродетели Прелесты, дает согласие на брак, заметив, что «добронравие ее
заменит недостаток счастья в состоянии рода». Правда, Чистосерд очень
близко стоял к помещичьей семье, оказал ей большие услуги, однако факт
1 Рукописи М. Н. Муравьева в архиве Исторического музея.


КОМИЧЕСКАЯ ОПЕРА

287

мезальянса бесспорен: Прелеста, дочь крестьянина, отказавшегося от от­
пускной, выходит замуж за дворянина. То, на что не решился Попов в
«Анюте», оказалось осуществленным неизвестным автором оперы «Милозор и Прелеста», одержавшим идейную победу над гнетом сословных пред­
рассудков.
Наряду с этими произведениями, в репертуаре появляются комиче­
ские оперы, изображающие жизнь крестьян в идиллических тонах, нима­
ло не сходных с действительным положением крепостных. В таких операх
мы не найдем идеи о равенстве сословий, добрые господа и чувствительные
подданные поют арии на темы земного благополучия и всеобщего счастья.
В том же ряду стоит комическая опера В. И. Майкова «Деревенский
праздник» (1777).
К числу лучших образцов жанра — по силе критики общественных от­
ношений — должны быть отнесены комические оперы Княжнина «Несча­
стье от кареты», Николева «Розана и Любим» и Крылова «Кофейница».
Бесправное, подневольное состояние крестьянства яркими чертами пе­
редано в пьесе Н. П. Николева «Розана и Любим», названной автором
«драмой с голосами». Драма эта опирается на традицию французской коми­
ческой оперы, но дает самостоятельную трактовку темы.
Сюжет драмы заключается в следующем. Помещик Щедров похищает
Розану, невесту рыбака Любима. Родные в отчаянии; узнав, где находится
Розана, отец ее является к Щедрову, и ему удается смягчить помещика,
который отступается от Розаны и передает ее Любиму. Николев подчерки­
вает бесправие крестьян, полную зависимость их от барского произвола.
Песни о «милой воле» в соединении с показом разгула барского само­
властья придают драме Николева антикрепостническое устремление. Отго­
варивая отца Розаны от попыток вернуть ее, один из персонажей пьесы,
лесник, говорит: «Да вить до бога-то высоко, а до царя далеко; а когда те
хочется, так иди се пожалуй, знать ты еще у бар-то в переделке не бывалг
вить это не над турком; тут так те отдубасят, что разве ин де на-поди»
(поет):
Как велит в дубье принять,
Позабудешь пустошь врать.
Не солдату бар унять,
Чтоб крестьянок не таскать.
Бары нашу братью так
Принимают как собак.
Нет поклонов, нет речей,
Как боярин гаркнет бей
В зад и в макушку и в лоб.
Для него крестьянин клоп.

Бытовыми чертами отмечена фигура лесника, помогающего помещику
в похищении Розаны. С большим чувством изображены сцрны горяотца Розаны и поиски ее. Отец — отставной солдат, человек, оказавший
услуги отечеству; Любим — вольный рыбак; и эти указания автора отте­
няют картину помещичьего насилия, распространяющегося не только на.
барских крестьян, но и на людей, от помещиков непосредственно не зави­
сящих.
„
Правда, драма заканчивается благополучно. Щедров, потрясенный некриступностью Розаны и отчаянием ее отца, отказывается от намерения:
овладеть девушкой, но благополучный конец пьесы, может быть, еще резче
указывал на то, что в жизни гораздо чаще встречаются такие же драмы


288

1760—1770-е ГОДЫ

с трагическим окончанием и что внезапное обращение к добродетели одного
помещика является фактом случайным. Общее гуманистическое настроение
.драмы выражено в одной из заключительных песен:
Быть может и мужик
Душою так велик,
Как сильных царств владетель.

И по сравнению с «добродетелями знатных бояр», которые, коли не
разоряют соседей, так увозят девок, не ставят за грех обесчестить бедного
человека с тем, чтобы бросить ему деньги», насколько выше и благороднее
прямые и сильные чувства крестьян, перед которыми, в конце концов, скло­
няется даже развратный помещик.
Значительной остротой постановки вопроса о крепостном состоянии
крестьянства отличается и комическая опера Я. Б. Княжнина «Несчастье
от кареты» (1779). Произведение это оригинальное, хотя и имеет сходство
в некоторых мотивах с другими произведениями на данную тему. Несча­
стье молодой крестьянской чете — Анюте и Лукьяну — приносит карета,
которую вознамерился купить их барин Фирюлин, приказавший для этой
цели продать нескольких крестьян в рекруты. Приказчик, желающий за­
владеть Анютой, прежде всего решает избавиться от Лукьяна, и только
случайность спасает любовников: услышав от них несколько французских
слов, барин, помешанный на подражании всему французскому и презираю­
щий все русское, соглашается освободить Лукьяна от солдатчины. «Нас без­
делка погубила, но безделка и спасла»,— поют крестьяне в финальном хоре.
Княжнин зло высмеивает галломанию русского дворянства. Помещик
Фирюлин, побывав за границей, назьгвает своих крестьян «варварским на­
родом», Россию — «дикой стороной» хотя для «просвещения грубого наро­
да» он вывез только красные каблуки, а его супруга — модные чепчики.
Для того, чтобы удовлетворить минутную прихоть, он не задумываясь, го­
тов пожертвовать благополучием подвластных ему крестьян, и лишь случай,
«безделка», удерживает его от жестокого решения. Заметен в опере мотив
противопоставления честной и безыскусственной крестьянской жизни раз­
вратной пышности города. В городе «шум, великолепие. Золото реками
льется, а счастия ни капли». Осознание бедственной участи крестьян, во­
пиющей социальной несправедливости ясно звучит в словах Лукьяна:
«Как мы несчастливы! Нам должно пить, есть и жениться по воле тех,
которые нашим мучением веселятся и которые без нас бы с голоду по,мерли».
К жанру комической оперы обратился и юноша Крылов, написавший
в 1782 г. оперу «Кофейница». Заслуживает высокой оценки сила социальной
сатиры, примененной Крыловым для изображения Новомодовой, невеже­
ственной, суеверной и жестокой помещицы, выжимающей оброк с крестьян
за четыре года вперед и без милости торгующей людьми. Она увлекается
французскими модами подобно Фирюлину и персонажам сатирических из­
даний и *бьет дворовых людей. Неизмеримо выше нее по моральным ка­
чествам стоит крестьянка Анюта — цельная, неиспорченная натура, способ’
пая на искреннее чувство. Счастливая развязка оперы не уничтожает
тягости картины помещичьего произвола, изображенной Крыловым, вло­
жившим в свою первую пьесу непосредственные наблюдения над усло­
виями жизни крепостного крестьянина.
Однако ни в одном из драматических произведений XVIII в. нет та­
кого последовательного и правдивого изображения крестьянской жизни,
нигде вопрос о тяготах крепостного права не поставлен так резко, как в


КОМИЧЕСКАЯ ОПЕРА

289

драме «Солдатская школа», написанной в 1794 г. и напечатанной только в
1817 г. Используя лучший опыт французской демократической драматур­
гии (Мерсье), оставшийся неизвестным автор создает волнующее и страст*
ное произведение, в котором рисует высокие образы угнетенных крестьян
и преклоняется перед их страданиями и добродетелями.
Теснимый приказчиком Занозой, крестьянин Бедон не соглашается от­
дать за него свою дочь Анюту, несмотря на то, что его судьба находится
в руках всесильного приказчика. Заноза заверстал сына Бедона Иосифа в
солдаты и угрожает семье полным разорением. Узнав о беде и не имея де­
нег, чтобы внести за отца недоимку, Иосиф решает симулировать дезер­
тирство, с тем чтобы «поймавший» его родственник ' получил обещанную
награду, несколько десятков рублей, й погасил недоимку Бедона. План
исполнен, Иосиф ждет расстрела, но причины, побудившие его к побегу,
открываются, и он спасен.
’
Крестьяне обрисованы в драме в героических тонах. Бедон с достоин­
ством переносит выпавшие на его долю несчастья; они не сломили его сво­
бодный дух, он полон гнева к насильникам и не считает нужным скрывать
свои чувства. Приказчику, глумящемуся над его зависимым состоянием,
Бедон с гордостью заявляет: «Приказчик! Над этими бедными и безответ­
ными руками и ногами, которые обрасли от того мозолями, ты приказчик;
а не над головою моею — в ней у меня свой царь — тут ты ничего прика­
зать не можешь». Когда полковник отказывается помиловать Иосифа,
ссылаясь на твердость законов и на то, что он поступил бы так же, если б
его сын был на месте дезертира, Бедон с горечью говорит:
«Тогда... А! Тогда бы сердце ваше заговорило совсем иначе; ваши
глаза потускнели бы от слез и не разобрали бы этих законов; вы просили
бы самого государя, который их пишет; за вас бы вступались и другие
ваши братья большие... Вам бы простили вашего сына, а нам... (с глубоким
вздохом) нельзя простить его, нельзя... ничего... Встаньте, дети! Что на­
прасно трудить его милость. Нам до одного далеко, до другого высоко»,—
заключает он, подразумевая в последних словах царя и бога.
Представители дворянской среды изображены в драме отрицательными
чертами; крестьяне и солдаты представлены настоящими людьми, связан­
ными между собой дружбой и угнетенными общим врагом, обладающими
высокими человеческими чувствами и достойными уважения зрителя.
Имея сходство в литературной манере с «мещанской трагедией» (Иффланд, Мерсье), повторяя некоторые ходы комической оперы (мотив любви
старосты или приказчика к крестьянской девушке), «Солдатская школа»
является оригинальным произведением, замечательным по силе изображе­
ния ужасов крепостного права и по демократическим воззрениям неизвест­
ного автора.

3
В развитии оригинальной русской комической оперы большую роль
сыграла пьеса А. А. Аблесимова «Мельник, колдун, обманщик и сват».
Александр Анисимович Аблесимов (1742—1783) был сыном небога­
того помещика, занимал мелкие должности в военной и гражданской
службах и рано начал свою литературную деятельность. Впервые стихи Аб­
лесимова появились в «Трудолюбивой пчеле», журнале Сумарокова, с ко­
торым он был связан (он состоял одно время переписчиком у Сумарокова).
Напечатанные им в журнале «Элегия» («Сокрылися мои дражайшие уте­
хи...») и несколько эпиграмм написаны под сильным влиянием Сумарокова
и не являются еще сколько-нибудь самостоятельными произведениями.
19 История русской литературы, том IV


290

1760—1770-е ГОДЫ

В 1767—1768 гг. Аблесимов служил в Комиссии по составлению ново­
го уложения. В 1769 г. он выпускает в свет свои «Сказки». В том же году
он участвует в журнале Новикова «Трутень», где помещает несколько сти­
хотворений и писем, частью без подписи, частью под псевдонимом «Азазез
Азазезов».
«Сказки» Аблесимова — это басни, написанные в духе притчей Сума'
рокова, хотя они и лишены лаконизма и выразительности последних. Тема­
ми басен являются обличение судей («Словесный суд»), победа лжи над
правдой («Правда и ложь»), сатирическое изображение щеголей и волокит
(«Женатый хвастун», «Волокита»); автор подсмеивается над женской не­
верностью, над рогоносцами («Мнение козла о свадьбе старого мещанина»
и др.). Аблесимов многословен, часто повторяется, сказки его переходят в
длинные стихотворные фельетоны, в которых иногда встречаются живые
зарисовки быта.
С успехом выступив на театральном поприще («Мельник, колдун, об­
манщик и сват»), Аблесимов в последние годы жизни обращается к жур­
нальной сатире. С помощью Новикова он издает в 1781 г. еженедельный
журнал «Рассказчик забавных басен», составлявшийся главным образом
из произведений самого издателя. Журнал имел сатирическое направление,
и существование его важно учесть, чтобы проследить линию сатирической
журналистики от 60—70-х годов к журналам Крылова и Страхова. Сатира
Аблесимова осторожна и расплывчата, однако для начала 80-х годов она
звучала все-таки резко и, доведя год до конца, издатель простился с чита­
телями, сообщив, что он «невежество привел к негодованию», что «пороки
поклялись своей душею: рассказчик где б попал, сломить ему тут шею», и
недоуменно вопрошая:
В таком случае что ж сказать?
Потребно замолчать.

Аблесимов замолк и вскоре умер в большой бедности.
Наибольшую известность Аблесимову принесла его комическая опера
«Мельник, колдун, обманщик и сват», поставленная на сцене впервые
20 января 1779 г. и напечатанная в 1782 г. Огромный успех оперы отмечает
«Драматический словарь» (1787), указывая на большое количество ее
представлений и прибавляя, что «едва ли не первая русская опера имела
столько восхитительных спектатеров и плескания». Опера держалась на
сцене еще в первых десятилетиях XIX в. и не раз перепечатывалась.
Сюжет оперы задуман остроумно: крестьянину Анкудину, желающему
выдать свою дочь Анюту за крестьянина, и его жене, мечтающей о зятедворянине, «мельник, колдун, обманщик и сват», Фадей представляет же­
ниха Филимона, который удовлетворяет обоим требованиям и, кроме того,
оказывается возлюбленным Анюты. Дело в том, что Филимон — однодво'
рец, т. е. представитель промежуточной прослойки между дворянством и
крестьянством, имевшей право владеть крепостными, но не обладавшей для
этого возможностями.
Главной причиной успеха оперы был ее национальный колорит. На сцене
пелись русские песни — музыка Соколовского была составлена из русских
мотивов,— показывались народные обычаи. Аблесимов умело использовал
фольклор, передал на сцене крестьянскую речь, песни и шутки. Именно это
объяснение популярности оперы выдвигали уже современники Аблесимова.
Актер Зауервейд в своих «Russische Theatraljen» (1784) писал: «Аблесимов был одним из тех немногих русских писателей, которые вполне пони-


КОМИЧЕСКАЯ ОПЕРА

291

мают характер своего народа и сильно содействовали его развлечению.
В других же комических операх наших — «Управителе», «Несчастьи от ка­
реты» и т. п.— слишком много заимствованного».
Показ сцен из народной жизни был возможен в ту пору только в
жанре комической оперы, к которому и обращается Аблесимов, проявляя
при этом большую самостоятельность.
В литературе указывалось, что опера Аблесимова возникла в связи
с оперой Ж.-Ж. Руссо «Деревенский колдун», однако этот вопрос нуждает­
ся в пересмотре. Если и можно говорить о сходстве общей идеи обоих
произведений — retournons à la nature»,— о выборе темы из быта
крестьянства, то детали сюжетов и развитие их в операх Руссо и
Аблесимова различествуют между собой.
В опере Руссо к колдуну обращается Колетта, которую бросил Колен,
увлекшийся богатой и знатной дамой. Колдун советует Колетте притворить­
ся равнодушней к Колену, а затем сообщает последнему, что Колетта его
разлюбила. Это производит должное впечатление, и любовники примиряют­
ся. Как видим, кроме фигуры колдуна, здесь нет ничего похожего на оперу
Аблесимова. Колдун же был частым персонажем французской и русской
комической оперы (ср. «Le Sorcier», «Soldat magicien» и др.) и не проще
ли считать, что обычай ворожей и гадалок — брать плату вперед — был из­
вестен Аблесимову из жизни, чем предполагать непременное заимствование
из оперы Руссо.
Не случайно в пьесе Аблесимова колдуном выступает именно мельник:
в народе говорят, «будто мельница без колдуна стоять не может и уж де и
мельник всякой непрост: они де знаются с домовыми» («Мельник», явле­
ние I). У Руссо нет этой бытовой детали, выдвинутой нашим автором с
большой естественностью. Нет ничего удивительного также и в том, что
колдун в обеих операх ворожит — такова взятая им на себя роль.
Идеализация крестьянского быта, в которой упрекали Аблесимова, ско­
рее свойственна опере Руссо и не может быть распространена на «Мельни­
ка», где действующие лица держатся просто и естественно.
Говорить о заимствовании нашим автором сюжета и мотивов «Мельни­
ка» у Руссо не приходится. Опера эта оригинальна. Однако Аблесимов учи­
тывал традицию французской комической оперы, известной ему по пере­
водам, по русским переложениям, по рассказам, и так как идеи Руссо ока­
зали на нее влияние, то оно отразилось косвенным образом и на творчестве
Аблесимова. Дальше этого влияние не идет, и наш автор полностью со­
храняет свою самостоятельность. Это — очень важное обстоятельство,
обусловившее успех и значение «Мельника». Близость к жизни, стремление
показать на сцене простых людей с их обычаями и делами характеризуют
комическую оперу Аблесимова; построить ее сюжет позволило наличие в
русской действительности особой социальной прослойки — полудворян,
полукрестьян-однодворцев, и этот сюжет найден самим Аблесимовым.
Подводя итоги полемики вокруг «Мельника», автор писал в «Рассказчике
забавных басен»:
Что ж! Про «Мельника» что пели
И порочить что хотели.
Вышло дело, наконец:
Славы звук не уменьшили,
А лишь только погрешили.
Не французский то глупец,
Мельник в русской всей одежде
Ходит так, ходил как прежде...

19*


292

1760—1770-е ГОДЫ

В этих словах он показал понимание выполненной им литературной за­
дачи. В самом деле, «Мельник» не только много лет «ходил» сам по русской
сцене, но и вызвал к жизни ряд подражаний, развивавших показ крестьян­
ского быта, хотя бы и театрально-условного, и использовавших тему мнимо­
го колдовства, с таким успехом разработанную Аблесимовым.
Опера В. Юкина «Колдун, ворожея и сваха» (1791) подражает «Мель­
нику» весьма заметно. Хитрый слуга, стремящийся устроить брак своего
барина Тамира с дочерью Суеверовых, ловко использует их пристрастие к
гаданьям и, показывая им во время ворожбы Тамира, заставляет признать в
нем будущего зятя. В опере подробно изображаются сговор и девичник,
в текст вставлены народные песни, на сцене совершаются народные обряды.
Автор правильно учел наиболее сильные стороны «Мельника» и попытался
их использовать.
Действие пьесы оканчивается, по существу, в первом акте, два после­
дующих акта посвящены демонстрации свадебных обрядов и песен и не свя­
заны с сюжетом. Следует отметить, что такое построение оперы было рас­
считано на интерес зрителей к народным обычаям и было умело использо­
вано автором. Бытовой, этнографический материал начинает приобретать
для драматургии все большее значение, и требование единства действия во­
все перестает соблюдаться авторами.
Другим подражанием «Мельнику» была комическая опера «Вечеринки,
или гадай, гадай, девица, отгадывай, красная» (1788). В ней мельник Сила,
о котором идет слух, что он «водится с чертями», выступает сватом дочери
«упрямого мужика Карпа», исполняя просьбу влюбленного в нее Панфила,
задобрившего мельника подарками. На сцене — крестьянская вечеринка с
играми и песнями.
Веселье прервано приказчиком, который зашел к старосте Карпу изве­
стить о приказе барина: «Взять за три года вперед оброк серебром, кресть­
ян человек с десять отвесть в город и продать в солдаты, да выбрать хоро­
ших холостых ребят пять, годных отправлять должность лакейскую, и
девок столько же, которые из себя получше, в горнишные, и из них, чтоб
была непременно твоя дочь».
Требование приказчика возвращает увлекшихся играми крестьян к дей­
ствительности. Угроза барского произвола нависает над каждой семьей.
Зритель убеждается, что перед ним реальные русские крестьяне, чья жизнь
и имущество зависят от барина.
Карпу удается откупить свою дочь у приказчика; мельник толкует угро­
зу солдатчины как «шутку», разыгранную веселым приказчиком. Свадьба
Панфила и Ненилы не откладывается, но остается совершенно ясным, что
это — единичная удача героев оперы и что она не распространяется на
остальных крестьян: десять других свадеб будут разрушены жестоким при­
казанием.

4
Одновременно с разработкой крестьянской темы, русские авторы начи­
нают затрагивать обширный бытовой материал городской, в особенности
купеческой и мещанской ^кизни. Ярким и самобытным представителем этого
направления был Михаил Матинский, автор комической оперы «Санктпетербургский гостиный двор» (1791; II изд. в 1792 г. под названием «Как по­
живешь, так и прослывешь»).
Матинский был крепостным человеком гр. С. П. Ягужинского, который,
видя способности мальчика, учившегося в гимназии, дал ему отпускную.


КО МИЧЕСКАЯ ОПЕРА

293

Закончив образование, Матинский поступил учителем математики я
русской словесности в Смольный институт. Результатом его преподавания
явился учебник «Начальные основания геометрии для Общества благород­
ных девиц» (СПб., 1798). Кроме этого, Матинский издал «Описание раз­
личных мер и весов» (1779) и переводы из Геллерта — комедия «Богомолга» (1774) и «Басни и сказки» (1788).
В 1789 г. Матинский перевел напечатанное в том же году в «Продол­
жении трудов Вольного экономического общества» (т. XXXV, ч. V) об­
ширное сочинение Георги, написанное в ответ на вопрос, заданный Обще'
ством в 1783 г.: «Как россиянин посредственного состояния все свои нуж­
ды... одними российскими необделанными продуктами удовольствовать
может». Сочинение Георги, дававшее положительное разрешение вопроса,
было награждено премией Общества. Следующим по времени выступлением
его в печати явилось издание оперы «Санктпетербургский гостиный двор»,
сразу завоевавшей широкую известность.
Матинский изображает купеческую и мещанскую среду. Рисуя гостино­
дворские нравы, он выводит на сцену колоритные фигуры купцов во главе
со Сквалыгиным, зятем которого хочет стать отставной подьячий Крючкодей. Опера насыщена бытовым содержанием, в ней участвуют свыше двадца­
ти действующих лиц, не считая фигурантов «без речей»; обилие это вызва­
но не сюжетной необходимостью, а стремлением дать сочнСые картины быта.
Крепкий сюжет, интрига в опере отсутствуют; она представляет собой
собрание сцен, картин купеческой жизни, объединенных ролью ведущих пер­
сонажей (Сквалыгин и др.). Именно такой характер носит, например, первое
действие, изображающее торговлю в Гостином дворе. Модные барыни вы­
бирают товары под зазывания купцов:
Здесь атласы,
Канифасы,
Здесь есть гасы
И каркасы,
Здесь есть шелковы чулки
И остиндские платки.

Барыни бранят русские изделия, отчаянно торгуются, покупая ино­
странные товары; вся сцена имеет чисто жанровый характер.
Пытаясь надуть своих кредиторов, Сквалыгин пускается на явно мошен­
нические проделки; в конце концов они разоблачаются, и свадьба его доче­
ри Хавроньи с Крючкодеем расстраивается. Центральными сценами оперы
были сцены сговора и приготовлений к свадьбе, показанные Матинским с
верными бытовыми подробностями — песнями, плясками и обрядами. Ма­
тинский удачно подражает фольклору.
Изображение обряда старинной русской свадьбы занимало все второе
действие пьесы, ритуал педантично воспроизводился на сцене, включая и
настоящие обрядовые песни.
Именно бытовой колорит был главной причиной огромного успеха опе­
ры Матинского. Ему способствовало и сатирическое изображение купцов и
подьячих.
«Совесть? Да что она такое,— говорит Сквалыгин в ответ на упреки
своего племянника, честного купца Хвалимова.— Совесть! Совесть! А спроси-ко про нее, так я думаю редкий ее и знает, что она за зверь».
Подьячий Крючкодей заявляет, что когда он «зачал учиться говорить,
то не говорил прежде: мама, а кричал: дай». На замечание Сквалыгина,
что подьячие могли бы «научиться и отвыкнуть от подлостей», Крючкодей


294

1760—1770-е ГОДЫ

возражает: «А где бы? Был на нас гонитель Сумароков, да и тот не мог
нас исправить. До проповеди мы не охотники, а в комедию ходим только
посмеяться».
Отличная наблюдательность помогла Матинскому верно передать спе­
цифические особенности жаргона гостинодворцев, а в языке крестьянина
воспроизвести новгородские диалектизмы: «Ваше высокородие! Колды бы
я табе не баил, толды бы ты и турбацил меня, а то суди милостиво, я ажно
охрип, табе крицавши». Крючкодей изъясняется канцелярскими оборотами.
Купец Разживин поминутно приговаривает «тово-'вона-тка», все купцы упо­
требляют частицы «ста» и «сте» для обозначения уважения к собеседнику.
По-своему, своим языком говорят барыни-щеголихи, офицер и прочие дей­
ствующие лица; языковые характеристики их продуманы автором и точны.
Матинский открыл новый социальный материк, показал, как интерес­
но выглядит на сцене мещанский, купеческий быт, какие характерные фигу­
ры встречаются в гостинодворской среде. Было сделано хорошее • начало,
появились и подражатели.
В опере «Невеста под фатою, или мещанская свадьба» («Российский
феатр», 1791, ч. XXXVII) изображаются богатые купцы, которые женят
своих детей, не считаясь с их склонностями и льстясь на большое приданое;
но детям удается перехитрить отцов. Неизвестный автор вводит детальный
показ свадебной процессии, разговор свах о приданом с подробным его
перечислением («еще, матка, двенадцать одеял доброй золотой парчи, как
жар! Соболье, в других бархатное лисье, штофное песцовое, ситцевое кро­
личье, выбойчатое из мышачьих мехов» и т. д.); целое действие посвящает
ворожбе колдуна Фомы,— словом, автор стремится соединить наиболее
выигрышные находки Аблесимова и Матинского, что, впрочем, не очень
удается ему.
Более тщательно разработаны характеры в комедии Осипа Чернявского
«Купецкая компания» («Российский феатр», 1788, ч. XXVII), на которой
сильнее сказалось влияние Матинского. В отличие от оперы последнего, ро­
дители невесты в «Купецкой компании», купцы Простяковы, представлены
неплохими людьми, обманувшимися блестящей наружностью магистратского
секретаря Лицемерова и готовыми отдать за него дочь. Их приятель, чест­
ный купец Чистосердов, открывает им глаза, и свадьба расстраивается.
Комедия кончается раскаянием Простякова в своей ошибке и словами его
о том, что «не тот благороден, кто чин благородный имеет, но тот, кто имеет
дух благородный и живет добродетельно».
В комедии Чернявского «Купецкая компания» изображена положитель­
ными чертами, и ее старинные традиции напрасно пытаются сломить «благо­
родные» чиновники Лицемеров и Вертопрахов. Удались автору фигуры не­
весты, матери ее, снабжающей дочь забавными и естественными в ее устах
поучениями, наконец, самого Простякова. Автор соблюдает близость к бы­
товому разговорному языку, уснащая речь купцов пословицами и пого­
ворками. ’
Следующим этапом на этом пути будут бытовые комедии Плавильщи­
кова, выдвигающие образ положительного героя из купеческой среды и
рельефно передающие особенности купеческого быта.
Русская комическая опера в лучших своих образцах отличалась про­
грессивным гуманистическим направлением, в ней звучал протест против
жестокостей крепостного права, намечались новые герои — крестьяне, ремес­
ленники, солдаты, честные и благородные по духу люди, зачастую противо­
поставленные развратным и недостойным дворянам. Комическая опера вби-


КОМИЧЕСКАЯ ОПЕРА

295

рала в себя народные песни, показывала на сцене народные обычаи и обря­
ды, удовлетворяя существовавшему в обществе интересу к национальному,
русскому. Жанром этим пользовались литераторы-разночинцы, создавшие
его оригинальные образцы (Аблесимов, Матинский), но он был освоен и
литераторами дворянского круга.
Оставляя в стороне оперы, идиллически представлявшие крестьянскую
жизнь, воспринятую как фон для развертывания классической пасторали,
укажем на оперы Княжнина, Николева, Крылова, пропитанные антикрепо­
стническим пафосом и духом сочувствия к угнетенным крестьянам. Именно
в этом заключается выдающееся общественное значение комической оперы,
закрепившее за ней прочное и важное место в истории русской драматургии.
Бытовое начало комической оперы становится вскоре достоянием националь­
ной русской комедии, достигшей своего расцвета в творчестве Гоголя и
Островского.


ГЛАВА XI

Страхов

ишь изредка упоминается имя Страхова в специальной литера­
туре; оно незаслуженно забыто. Страхов обладал незаурядным
литературным дарованием, острым сатирическим пером, и сочи­
нения его—«Сатирический вестник» (1790—1792, II изд. 1795),
«Переписка моды» (1791), «Карманная книжка...» ( 1791—1795)
и др.— в 90-е годы XVIII в. пользовались большой популярностью. Сатира
Страхова затрагивала насущные и разработанные темы, бичевала главное
зло эпохи — крепостное право, и положительное значение страховской
сатиры несомненно.
Страхов родился в 1768 г. в Москве, в чиновничьей семье. Первым
достоверным свидетельством о нем является его перевод романа Гольдсмига
«Вексфильдский священник», вышедший из печати в университетской типо­
графии у Н. И. Новикова в 1786 г. Переводчик отдает себе полный отчет
в достоинстве романа Гольдсмита, называет его в предисловии «образцом
сочинений сего рода» и отмечает прежде всего «живейшие чувствования,
дела, собственно изображаемые, так как оные производятся в общежитии»;
ценность произведения заключается также «в изъяснении добродетели и
свойств ее». Таким образом, Страхов правильно указывает две ведущие ли­
нии романа. Перевод его в отношении языка не всегда удовлетворителен, но
в целом стоит на уровне хороших современных переводов.
Через год Страхов перевел для Новикова восточную повесть Монтескье
«Арсас и Исмения», содержащую, между прочим, описание правления иде­
ального государя и критику деспотизма; ему же, повидимому, принадлежит
составление книги «Дух изящнейших мнений» — сборника нравоучительных
цитат и афоризмов из различных авторов, главным образом из Ларошфуко,
вышедший в издании Новикова в 1788 г.
От переводов Страхов переходит к самостоятельному творчеству. Вслед
за «Почтой духов» Крылова он издает свой «Сатирический вестник»; опи­
раясь на его успех, выпускает «Переписку моды» и «Карманную книжку для
приезжающих на зиму в Москву». Пятилетие 1790—1795 гг. было наибо­
лее продуктивным и значительным в литературной деятельности Страхова.
В половине 90-х годов он начинает фигурировать в служебном мире и с
большим запозданием строить карьеру.
В этот период реакционные настроения в правительственных кругах
чрезвычайно усилились. Напуганная французской революцией, Екатерина
сурово расправлялась с печатным словом. Вольные типографии были закры­
ты. Новиков был заключен. Радищев томился в сибирской ссылке. Под на­
жимом властей была ликвидирована типография «Крылова с товарищи».
После разгрома новиковского предприятия, с усилением цензурного гнета,
приходилось думать о других занятиях и Страхову.

А


СТРАХОВ

297

1798 г. Страхов отправляется на службу в Астрахань директором
шелкового завода, через два года возвращается в Петербург и вскоре полу­
чает новое назначение в Астрахань на должность главного пристава при
калмыках.
Сохранившиеся сведения убеждают в том, что Страхов наметил себе
обширную программу борьбы с злоупотреблениями местных властей и при­
ступил к ее осуществлению. Но здесь он натолкнулся на решительное сопро^
тивление астраханских чиновников, соединившихся с местными владетелями
и богачами. В Петербург полетели доносы, вскоре возымевшие действие.
В 1804 г. Страхов был отстранен от должности и несколько лет состоял под
следствием; в 1810 г. дело было закончено постановлением Государственно ­
го совета; Страхов, не обличенный во взятках, был все-таки «оставлен в
подозрении», а главный доносчик получил выговор. Страхов не только не
признавал себя виновным, но требовал, впрочем, безрезультатно, возмеще­
ния «за бесчестье» и убытки, награждения орденом и определения к месту.
Переехав на жительство в Петербург, Страхов вновь обратился к лите­
ратурным занятиям. В 1810 г. появились две его книги: «О калмыках» и
«Мои петербургские сумерки», в 1811 г.— «Рассматриватель жизни и нра'
вов». Состоявшие из мелких заметок на разные темы, воспоминаний и нраво*
учительных рассуждений, книги эти выражали смятенное душевное состоя­
ние писателя и содержали жалобы его на несправедливые обиды. Встрече iные насмешками журналистов, они скоро были забыты. После 1811 г. имя
Страхова более не встречается в печати, и год его смерти неизвестен.
Литературная деятельность Страхова опиралась на сложившуюся тра­
дицию сатирической журналистики, начало которой было положено изда­
ниями Стиля и Аддисона, а в России — журналами Новикова и Эмина.
С последними он имеет ясно выраженную связь как в смысле тематики,
так и в отношении литературной формы. Однако ближайшее и непосред­
ственное воздействие на Страхова оказал, повидимому, журнал Крылова
«Почта духов» (1789).
В своем издании «Сатирический вестник» Страхов выступает перед
нами в качестве строгого и неумолимого обвинителя дворянского общества.
Он не находит в нем ни единой светлой черты: грубость нравов, пустота и
разврат так называемой светской жизни, погоня за модой, стоящая жизни
и мучений десяткам тысяч крепостных крестьян, презрение к науке, увлече­
ние блестящей внешностью быта,— весь круг дворянских интересов и забот
подвергает сатирик внимательному анализу и клеймит печатью позора. Ни
разу не пытается он сбавить резкость гона, смягчить упрек, нигде не позво­
ляет себе комплиментировать Екатерину II или ее фаворитов. Им руководит
стремление «научить юношество любить истину в собственном ее виде».
Вслед за французскими просветителями Страхов придает большое
значение общественному мнению. Он пишет: «Каждое общество имеет осо­
бенные свои уставы, мысли и правила...; доброе, худое, прекрасное, бесправ­
ное, истина, добродетель таковыми или совсем иными признаются сообрази
месту, мнениям и тому, как люди согласились почитать одно за другое или
сие за первое». С этой точки зрения он рассматривает в своих изданиях все
стороны жизни и быта дворянского общества в столице и провинции.
«Какая всюду пустота!—таким восклицанием начинается «Карманная
^книжка».— Уже богатства Цереры свезены с полей в скирды, поставленные
окрест сельбищ. Стук цепами, стук, предвозвещающий труды, чредящие изо­
билие человека, несносен для ваших благородных ушей... Скука сопутствует
вам во весь день. Не веселит уже вас курение трубки, сидя против камина.


-298

1760—1770-е ГОДЫ

Вечерние беседы за самоваром вам постыли... Дочери ваши и сыновья,
сидя по разным углам, шепчут что-то о Москве. Супруга ваша тысячу уже
раз загадками говорила вам о поездке в Москву... Сентябрь и октябрь суть
те месяцы, в которые истинно благовоспитанные люди не могут жить в де­
ревне... Кидайте сколько можно скорей ваши деревни и скачите на почтовых
из ваших поместий. Подлые ваши попечения о молотьбе хлеба возложите на
ваших старост» (стр. 5—6).
Описав переезд семьи в Москву, сатирик посвящает следующие главы
описанию закупки нарядов, причесок, выезда карет и саней, а затем дает
иронические советы по модному воспитанию, которое следует доверить ино­
странцу— «мусье». Оговариваясь, что он не имеет в виду достойных ино­
земных учителей, Страхов нападает на «незнающих бродячих» наставников,
бывших слуг и камердинеров, обманщиков, бежавших из Франции по сли­
чаю полицейского преследования и нашедших приют в России. Он советует
дворянам нанимать учителя «послушнее, повялее, поучтивее, повеселее, снис­
ходительней к детям и подешевле». При составлении библиотеки надлежит
также следовать моде и избегать книг о добродетели, благонравии, совести
и истинной дружбе, потому что это качества, совсем не принятые в свете.
Когда провинциалы устроились таким образом в Москве, позаботив­
шись о нарядах, о воспитании детей, они могут выезжать и принимать гостей
у себя. «Лейте вино,— обращается к ним автор,— жгите свечи, опустошайте
сласти, производите звон империалами, гремите музыкой, роскошествуйте и
разоряйтесь.— Забудьте о том, что все сие после исправной и верной сметки
заставит вас разорять крестьян прибавкой оброка, сечь их за всякую без­
делицу, кричать за порошинку муки и за золотник масла, вместо богатой
ливреи водить слуг босиком и в рубище, а после большой светлости сидеть
в горнице за одной свечкою».
В следующих частях «Карманной книжки» Страхов описывает клубы,
театры, вечеринки, концерты, различные забавы и игры и кончает сборами
и отъездом помещиков в деревни. Шутливый тон автора не может скрыть
волнующей его тревоги за судьбу тех, чьими трудами создается это видимое
благополучие дворянского света, не может сдержать прорывающегося него­
дования. Помещики не желают видеть в крестьянах людей; для них кре­
постные суть некие машины, вырабатывающие средства на беспечальную
жизнь. «Странные уставы, произведенные свойством века нашего, нашими
нравами и нашими обычаями!— восклицает Страхов.— Кто не ужаснется,
видя, что состоянием и благом целой жизни располагалось с таким безвниманием, равнодушием, жестокостью и небрежением».
В одном из писем «Сатирического вестника» Страхов изображает не­
счастную участь крепостных девушек помещицы Нерассудовой, засаженных
за вязание кружев. С возмущением изображает он сатирический портрет
дворянина Псолюбова, измучившего своих крестьян псовой охотой, содер­
жавшейся «за счет глада и наготы несчастных и грабимых ими земледель
цев». Он протестует против обычая богатых дворян заводить в домах шутов
и приживальщиков, вступаясь за попираемое человеческое достоинство и за­
являя, что невозможно «толь легко располагать участью подобных себе».
Страхов не ставит вопрос об уничтожении крепостного права,—
в XVIII в. на такую высоту смог подняться лишь Радищев,— но уродли­
вость и жестокость крепостнической эксплоатации находят в нем сурового
обличителя. Он полон сочувствия к угнетенным крестьянам. Вместе с тем,
его заботят пагубные последствия рабовладельческой системы для всего го­
сударства. Помещики, для своих прихотей собирающие многочисленную


СТРАХОВ

299

дворню, отнимают работников у хозяйства, увеличивают количество тунеяд­
цев, содержание которых обременяет экономику страны. Сельское хозяйство,
составляющее, по мнению Страхова, основу государственного благополучия,
оскудевает, исчезают изобилие, спокойствие, порядок, тишина. Страхов бли­
зок к взглядам физиократов и не раз как бы иллюстрирует их положения
примерами, почерпнутыми им из современной действительности.
Одним из важнейших общественных пороков Страхов считает бессмыс­
ленную погоню за модой, увлечение щегольством, расточительность и мотов­
ство русского дворянства. В своих обличениях моды и подражания францу­
зам Страхов продолжает традиционную сатирическую линию, представлен­
ную на русской почве именами Кантемира, Сумарокова, Новикова, Крылова
и др. Статистические таблицы показывают, что значительная доля доходов
дворянства тратилась на предметы роскоши и моды; воспоминания и мемуа­
ры современников рисуют потрясающие картины безумного расточитель­
ства, всеобщего увлечения привилегированных классов «демоном моды»,
охватившего не только столицы, но и глухую провинцию.
Страхов затрагивает вопрос о моде во всех своих изданиях. Специаль­
но этой теме посвящена выпущенная им в 1791 г. книжка «Переписка моды,
содержащая письма безруких, модные размышления неодушевленных наря­
дов, разговоры бессловесных чепцов, чувствования мебелей, карет» запис­
ных книжек, пуговиц и старозаветных манек, кунташей, шлафоров, телогрей
и пр. Нравственное и критическое сочинение, в коем с истинной стороны
открыты нравы, образ жизни и важные сцены модного века». Пользуясь
распространенным литературным приемом, сатирик заставляет «мыслить и
чувствовать» модные уборы и объясняет это тем, что ныне истина «учини­
лась для глаз неприятнее едкого дыма» и «должна уже являться в свет не
иначе, чем инкогнито, или, попросту сказать, в платье навыворот». В пере­
писке Моды с Непостоянством раскрывается характеристика «Земли подра­
жательности» — светского дворянского общества, состоящего из верных
подданных моды. «Здесь почитается наиважнейшей наукой переделываться
из людей в обезьяны... Здесь пословицы, выдуманные для осмеяния поро­
ков, учинились правилами поведения, как например: кто кого смога, тот того
и в рога; что твоя честь, коли нечего есть; в брюхе щелк, а на брюхе шелк;
попито, поедено, потешена душенька; ныне жив, завтра умер, и прочая». За
внешностью явления Страхов стремится разглядеть его сущность; в обще­
стве, живущем по таким неписаным волчьим законам, нет места сожалению
о подвластных людях. Это — царство эгоизма, душевной черствости, угне­
тения и насилия. В понятие моды Страхов включает разнообразные черты
повреждения нравов эпохи, когда «остроконечность башмачных носков почи­
талась остротою разума», «тонкость и уютность ножки в прекрасном
шелковом чулочке почиталась за тонкость рассудка».
Суеверное, невежественное, корыстное дворянское общество изврати­
ло понятия о чести и добродетели, нарушает принципы брака.
Брак обусловлен прежде всего понятием «выгодной партии», «числом
лошадей, мешков и жителей изб»; он превратился в торговую сделку, в ко­
торой нет места высокому человеческому чувству.
С неумолимой последовательностью сатирик прибавляет все новые чеоты к большому полотну, изображающему дворянское общество. Он показы­
вает, что не только город, но и провинция заражена общественными по­
роками. В уездах появилась своя аристократия, перед которой раболеп­
ствует мелкая дворянская сошка, составляющая ее свиту и обязанная
ежедневно являться к своим патронам, чьи дома напоминают светлейшие


300

1760—1770-е ГОДЫ

или владетельные дворы. Игра, танцы, обжорство, сплетни и пересуды со­
ставляют ежедневные занятия. Расточительность и мотовство не знают пре­
дела.
Дворянство живет в деревне с мая по сентябрь, зиму проводит в горо­
дах, но хозяйство от этого не улучшается, потому что все время господ ухо­
дит на развлечения. Только три или четыре дня перед отъездом в город
«потребляется на всю экономию, которая у них в том токмо состоит, чтоб
некоторых пересечь, сменить старост, выдать замуж девок, выбрать для про­
дажи годных в рекруты и собрать запас, оброк и деньги...» И снова, под­
черкивая типичность своих персонажей, Страхов заключает: «Такова есть
истинная картина нравов сельских и образа жизни и понятия немалого
числа господ дворян...» Он далек от идеализации сельской жизни, широко
развернутой в сочинениях представителей дворянского сентиментализма во
главе с Карамзиным. Страхов хорошо знает деревню и не надеется встре­
тить там сцен из пастушеских идиллий.
В письме из К. уезда Страхов иронически отмечает, что литературные
описания приятностей сельской жизни далеки от действительности. «Порок
повстречается с нами при первой версте, а добродетели также не найдешь
уже близ стогов сенных».
В заключение «Карманной книжки» Страхов объясняет свою литера­
турную манеру. Философия, познающая «происхождение и свойства ны­
нешнего образа жизни», трудна для читателей большого света. Лучи
изрекаемых истин не достигают тех, для кого они предназначались.
«В рассуждении исправления нравов гораздо более успела забавная са­
тира, посредством коей придается творению вместо глубокомыслия острота,
вместо тонкого открытия и исследования причин — сильное заключение,
представляющее последствие и т. д.» В сатирических обличениях философия
выступает одетая «в модное платье и английский картуз» и достигает своей
цели.
Русским журналистам XVIII в. не удалось создать тип рассказчика,
объединяющий весь материал журнальной сатиры, подобно их английским
собратьям. Но тем охотнее журналисты обращаются к переписке между раз­
ными корреспондентами — людьми, духами, а иногда и неодушевленными
предметами. Законченного образа здесь нет, чаще всего мысли автора рас­
пределяются между персонажами. Но у Страхова несомненно стремление
персонифицировать речь своих героев, снабдить их своей образной манерой
мышления и изложения..
Одним из излюбленных литературных приемов Страхова является па­
родия. Он пародирует ведомости — газету со всеми ее отделами; дает извле­
чение из Модной энциклопедии, руководство, как сочинить, вовсе не учась,
разного рода творения; помещает сатирические объявления о продаже чести,
совести и о покупке ума, о поисках богатых невест и женихов, о продаже
модных товаров. В этом смысле он продолжает линию «Трутня», так бле­
стяще начатую объявлением о «молодом российском поросенке» и «рецептом
для г. Безрассуда». Но эта литературная форма по своему качеству значи­
тельно уступает корреспонденциям в «Сатирическом вестнике» из различ­
ных городов и уездов, зашифрованных начальными буквами их названий.
В них Страхов добивается порой значительной художественно-публицистиче­
ской силы. По сравнению с гладкой прозой Карамзина, язык сатирика гру­
бее, однообразнее; однако и темы его иные, требовавшие гражданского па­
фоса, иронии и суровых обличений; временами он впадает в ораторский
стиль и пользуется приемами неоднократного повторения для усиления речи.


СТРАХОВ

301

Заметки публицистического характера иногда сменяются бытовым очер­
ком. Таково, например, письмо из города М. (Москвы) в «Сатирическим
вестнике», в котором изображаются публичные сады и бульвары Москвы и
забавы гуляющих. «Народным ваксалом» служит какая-то «канавка», где
каждый вечер собирается народ всех состояний. В элегических тонах Стра­
хов описывает возвращение молодежи с гулянья, погоню за хорошенькой
шляпкой, повесу, вздыхающего под окнами незнакомой красавицы. Это
времяпрепровождение кажется ему пустым и безумным, и он обращается к
молодым людям с призывом подумать о быстротечности жизни, чтобы в
последний свой час не жалели бы они о жизни, растраченной попусту, о
днях, бесполезно и невозвратимо прошедших.
При этом, изображая картины богатства и нищеты, довольства и угне­
тения, он все время помнит о тяжком труде крепостных крестьян и указы­
вает на него своим читателям.
Сатирические издания Страхова представляют бесспорный историче­
ский и художественный интерес. Гуманистические взгляды сатирика, обли­
чение жестокостей крепостного права, беспощадное разоблачение неизлечи­
мых пороков дворянского общества делают его продолжателем лучших тра­
диций передовой сатирической журналистики 1769—1772 гг. и союзником
молодого Крылова.


ГЛАВА XII

Ив. Новиков, Комаров, Курганов
11
о второй половине XVIII века формирование недворянского круI
га читателей представляет заметное явление. К книге потянулись
11 J J всевозможные разночинцы — мелкие служилые люди, городские
ill// мещане, ремесленники, однодворцы, грамотные крестьяне; не­
далеко от них отстояла по культуре своей и провинциальная дворянская
«мелкота». Этим новым читателям было чуждо «высокое» искусство клас­
сицизма, они с трудом разбирались в его идейном содержании, чуждом их
жизни и мировоззрению, нередко путались в мифологических и историче­
ских образах. Культура этих читательских слоев была резко отлична от
дворянской культуры. Для интеллигентов, владевших иностранными язы­
ками, был открыт свободный доступ ко всем сокровищам западноевропей­
ской литературы. Они читали в оригинале все, что появлялось во Франции,
Германии, Англии. Массовые «низовые» читатели не знали других язы­
ков, кроме русского, и издатели должны были с этим считаться. Но
требования на массовую книгу росли, спрос расширялся, и печатные изда­
ния могли удовлетворять его только отчасти. Переписка книг от руки
продолжается и во второй половине XVIII в. Подписи и заметки на
рукописях показывают, что в числе их владельцев были гвардейские и
армейские офицеры, чиновники, купцы, посадские люди и, наконец, кре­
стьяне.
В журнале Чулкова «И то и сё» (1769) есть упоминание о приказ­
ном, который кормился переписыванием популярных романов — «Бова
Королевич». «Петр Златые ключи», «Еруслан Лазаревич», «Фрол Скобеев» и т. д. Некоторые из них, как, например «Бову», он переписывал до
40 раз, удовлетворяя требования своих заказчиков. Такое свидетельство
не единично. Владельцы типографий, между тем, берутся за переиздание
отдельных ходких книг. Н. И. Новиков внимательно следил за читатель­
ским спросом, и в общей сумме миллионных оборотов Типографической
компании немалая доля приходится на переиздания. При этом, кроме дело­
вых книг, вроде Юридического словаря, отпечатанного Новиковым
3—4 раза по три тысячи экземпляров, переиздавалась главным образом
беллетристика, романы и повести, в занимательной форме дававшие мас­
совому читателю известные дозы обучения и различных сведений. Свыше
десяти изданий в XVIII в. выдержали книги М. Комарова—«Ванька
Каин», «Аглинский милорд Георг», четыре издания имел «Пересмеш­
ник» Чулкова, столько же «гКивописец» Новикова и т. д.
Линия старорусской повести XVII в. продолжается и в следующем
веке, и с нею во многом связаны некоторые явления письменной литера­
туры XVIII в. Рукописная литература отличалась большей живучестью


Ив.

НОВИКОВ, КОМАРОВ, КУРГАНОВ

303

и не только сохраняла свой прежний фонд, но и осваивала в XVIII в.
новые произведения, в частности переводные, иногда задолго до появле­
ния печатных изданий. Так, перевод «Потерянного рая» Мильтона, выпол­
ненный А. Г. Строгановым, существовал в рукописи уже в 1745 г., в то
время как в печати первый перевод появился лишь в 1777 г.
Новинки английского буржуазного романа сразу после выхода в свет
распространялись в России в рукописных переводах, обгоняя печатные
издания; так, была переведена «Памела» Ричардсона и «Истинный друг,
или житие Давида Симпеля» Сары Фильдинг. «Похождение Телемака»
Фенелона бытовало в рукописном переводе с 1720-х годов, в то время
как первое печатное издание было осуществлено лишь в 1747 г.
Гомерова «Илиада» была переведена Кириаком Кондратовичем в
1752 г. и стала известной в рукописи, печатный же перевод прозой с гре­
ческого Петра Ефимова относится к 1776—1778 гг., а стихотворный пере­
вод Кострова — к 1787 г. Поэма Попа «Похищенный локон» известна в
рукописи под названием «Букля власов похищенных» уже в 1749 г., а в
печати — только с 17^1 г. и т. д.
Кроме указанных переводов, появление которых на русском языке
было событием большого культурного значения, особенно значительную
долю в рукописях представляют романы, рассчитанные на больший круг
читателей, интересующихся просто занимательной книгой. К повестямсказкам типа «Бовы» и «Еруслана» прибавляются романы непосредствен­
но европейского происхождения — «Евдон и Борфа», «Гишпанский шлях­
тич Долторн», «Францыль Венециан», «Милорд Гереон» и др. Продол­
жают переписываться русские «гистории» начала XVIII в.— о Василии
Кариотском, Александре — российском дворянине, королевиче Архилабоне. В рукописный фонд входят и популярные в XVII в. романы типа*
«Азиатской Банизы» Циглера и нравоучительно-сентиментальные романы
вроде «Истории Жанетты», «Истории Карла Орлеанского», «Ипполита
и Жулии». Часть из них впоследствии была напечатана; наоборот, пе­
чатные романы переписывались любителями чтения, так как тиражи их.
все-таки были ограничены.
В непосредственной связи с традицией старорусской повести нахо­
дится сборник Ивана Новикова «Похождения Ивана Гостиного сына»
(1785—1786) как по характеру включенных в него рассказов, так и по
выразившемуся в них мировоззрению. Одна из повестей сборника «Нов­
городских девушек святочный вечер» представляет обработку рукописной
«Повести о Фроле Скобееве»; Новиков заменил имена героев: Фрол на­
зван у него Силуяном Сальниковым, Нардин-Нащекин — Кошкодавовым
и т. д.; но он оставил неприкосновенной сюжетную линию. Он лишь
расширил повествование, ввел необходимые мотивировки, углубил психо­
логические характеристики действующих лиц, шире очертил бытовой фон.
Мыслью о возможности спасения грешного человека в монастыре прони­
зана основная повесть сборника «Похождение Ивана Гостиного сына», и
в этом смысле она развивает настроение, отраженное в «Повести о Сав­
ве Грудцыне». Это не мешает автору сочно изображать привольную мо­
настырскую жизнь, сытое и пьяное безделье монахов.
Сборник Ив. Новикова примечателен своим исключительным внима­
нием к купечеству. Ему посвящено большинство произведений в сборнике:
«О купецком сыне, употребившем свое имение на науки», «О несчастных
приключениях купеческой дочери Аннушки», «Похождение названного
брата Ивана, купецкого сына», «О турецком вельможе, занявшем у


304

1760—1770-е ГОДЫ

русского купца деньгами и товарами. «О повешенном в Гишпании невинном
.купце по происку иезуита» и др.
Рассказы Ив. Новикова воспроизводят ряд черт купеческого быта,
рисуют старозаветный, домостроевский бытовой уклад, пренебрежение
воспитанием детей, из-за чего многие из них становятся на путь воров­
ства и разврата, отсутствие культурных интересов, безделье купеческих
жен, толкающее их к дружбе с винной бутылкой, мошеннические приемы
торговли и т. д.
Рассказы об удачливых купцах сменяются наставительными анекдота­
ми, подобными тем, которые в изобилии собирал Курганов для своего
«Письмовника». Удалые купецкие дети, которым тесно и скучно в преде­
лах родительского дома, выходят на большую дорогу, становятся разбой­
никами; авантюрные сюжеты этого рода Новиков развивает на фоне рус­
ской действительности XVIII в., для которой разбойничество было знако­
мым явлением. Интерес читателей к этой теме широко использовал и
М. Комаров в книге о Ваньке-Каине.
По манере литературного изложения и по трактовке некоторых сю­
жетов Ив. Новиков близок к Чулкову. Так, тема («Пригожей поварихи»
в сходных тонах разработана им в повести «О несчастных приключениях
купецкой дочери Аннушки». Аннушка имеет смутное представление о
нравственности, легко меняет своих любовников,
попадает в «веселый
дом» и оттуда переходит на содержание к богатому старику; рассказ о
своей жизни она заканчивает пословицей, употребляемой и чулковской
Мартоной: «Победны в поле горох да репа, несчастны в мире вдова да
девка». Новиков вообще охотно включает в текст пословицы, но часто
встречаются у него и литературные книжные украшения стиля, вроде сле­
дующего: «Когда Аврора, господствующее божество над началом дня,
стала показываться в небесном полукружии на червленых своих конях,
тогда, вставши с постели, за малоимением у меня денег, дала драгоценно­
сти Иванушке». Свойствен Новикову и юмор, окрашивающий многие
страницы его сборника.
.
Книга Ив. Новикова «Похождения Ивана Гостиного сына» воспри­
няла, таким образом, влияние старинной русской повести и наиболее до­
ходчивых образцов современной прозы Чулковского типа; порой в ней
ясно прощупываются заимствования из сборников фацеций и новелл во
• вкусе Бокаччио, известных в России в устной передаче и* в рукописном
изложении. В целом сборник «Похождения Ивана Гостиного сына» пред­
ставлял занимательное и отчасти поучительное чтение для купеческой и
мещанской среды, на которую он был рассчитан.

2
Автором, так же хорошо знавшим своего массового низового чита­
теля и работавшим для него, был и Матвей Комаров, «житель города
Москвы», как он именовал себя на титулах своих книг. Комаров был
крепостным человеком, а потом домовым служителем. Перу его принадле­
жит несколько книг, пользовавшихся в свое время огромной популярно­
стью; некоторые, как, например, «Повесть о приключении аглинского ми­
лорда Георга», прожили долгую жизнь, спустившись в лубок; последнее
; издание этой книги было напечатано в 1917 г. О распространенности
«Георга» говорит Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо»:
...придет ли времечко
(Приди, приди желанное!),
Когда мужик не Блюхера


Ив. НОВИКОВ КОМАРОВ, КУРГАНОВ

305

И не Милорда глупого—•
Белинского и Гоголя
С базара понесет.

Внимательно относился к произведениям Комарова Л. Н. Толстой,
стремившийся уяснить секрет их популярности в народной среде.
Комаров выпускал одну за другой ходкие книжки, рассчитанные на
малообразованных людей, умело удовлетворяя их запросы. Так, учитывая
пробудившийся читательский интерес к русской старине и историческим
темам вообще, он выпускает «Описание тринадцати старинных свадеб
российских князей и государей» (1785), «Старинные письма китайских
императоров к российскому государю от нынешнего времени за 150 лет»
(1787). Ориентируясь на успех кургановского «Письмовника» и других
подобных изданий, Комаров снабжает своих читателей сборниками «Спут­
ник и собеседник веселых людей» (3 части, 1773—1776) и «Разные
письменные материи, собранные для удовольствия любопытных читателей»
(1791), в которых собраны анекдоты, «замысловатые» речи, короткие по­
вести и новеллы, материал для легкого и занимательного чтения. Он был
отлично знаком со своей аудиторией и подчеркивал, что работает именно
для нее. В предисловии к роману «Невидимка» Комаров пишет: «Чтение
книг вошло у нас в великое употребление; ибо ныне не только просвещен­
ное науками благородное общество, но и всякого звания люди с великою
охотою в том упражняются». И действительно, «всякого звания люди»,
отлученные от господствовавшей в стране дворянской, культуры, охотно
читали книги Комарова и требовали их повторных изданий.
Связанные с западноевропейским авантюрным и плутовским рома­
ном, впитавшие в себя элементы волшебной сказки, романы Комарова не
претендовали на какое-либо нравоучительное и воспитательное значение
и являлись предметом увлекательного чтения (например, роман «Неви­
димка, история о королевиче Атидесе и брате его Полумедесе», 1789).
Знаменитая книга «Аглинский милорд Георг», или в полном наимено­
вании «Повесть о приключении аглинского милорда Георга и бранден­
бургской маркграфини Фредерики Луизы, с присовокуплением к оной
истории бывшего турецкого визиря Марцимариса и сардинской королевы
Терезии», была издана Комаровым в 1782 г. и переиздавалась затем не­
счетное число раз. Она представляет собой переработку рукописной «По­
вести о милорде Гереоне ,и маркграфине Марцимирлее» и не является ре­
зультатом самостоятельного творчества. Повесть не заключает никакой
идеи; авантюрно-сказочный характер ее обеспечил ей интерес малокультур­
ных слоев читателей, требовавших занимательной сюжетной книги.
На основе автобиографии знаменитого разбойника Ивана Осипова, по
прозвищу Каина, переизданной в XVIII в. пятнадцать раз, Комаров
составил «Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел россий­
ского мошенника, вора и разбойника и бывшего московского сыщика
Ваньки Каина, всей его жизни и странных похождений» (1779; в том же
году — II изд., с прибавлением «Каиновых песен» и жизнеописания фран­
цузского разбойника Картуша). Сама по себе автобиография Каина
представляет литературное произведение, отразившее его незаурядную
личность. Написанное бойким слогом, пересыпанным прибаутками, оно
рисует фигуру «веселого вора», одного из героев народной сказки; таким
и хочет представить себя Каин, замалчивая свои кровавые дела. Кома­
ров, лично слышавший рассказ Каина, дополнив его собранными впо­
следствии сведениями и составил авантюрную повесть, с некоторой обидой
указывая в предисловии, что нечего удивляться похождениям Картуша,
20 История русской литературы, том IV


306

1760 -1770-е ГОДЫ

как будто «у нас в России, как подобных ему мошенников, так и других
приключений, достойных внимания, не бывало». Комаров, в основном
следуя автобиографии Ваньки Каина, выбросил грубые сцены, площад­
ные шутки, ввел некоторые мотивировки, разъяснения, свои рассуждения
о судьбе, фортуне, о любви, вставил замечания о пьянстве попов, о суде, о
подьячих и т. д. Он истолковывает поступки Каина и развивает мимохо­
дом брошенные намеки в целые картины. Так появляется, например,
любовная история Каина; словом, Комаров романизирует реальную био­
графию, делая упор не на преступлениях, а на приключениях своего героя
и пытаясь наметить психологию действующих лиц.
Среди книг для «низового читателя» особое место занимает роман
«Несчастный Никанор, или приключения российского дворянина Г.»
(1775). Он построен по образцу знаменитого романа Прево «Приключе­
ния маркиза Г.», имевшего множество подражаний; от многих из них
«Несчастный Никанор» отличается наличием сентиментального элемента,
сохраняя и в этом отношении черты своего прототипа. Неизвестный ав­
тор романа, тесно связанный со своими читателями, уловил приближение
новых вкусов, которым пытался отвечать десятилетием раньше Эмин в
«Письмах Ернеста и Доравры», и придал своему роману сентиментальный
оттенок.. С другой стороны, «Несчастный Никанор» интересен своим быто­
вым колоритом, воспроизводящим некоторые стороны общественного быта
второй половины XVIII в.
По своей сложной композиции «Несчастный Никанор» тяготеет к ро­
манам авантюрного жанра: герой претерпевает всевозможные приключе­
ния, выносит неожиданные удары судьбы, попадает в самые различные
положения. Однако он совсем лишен «героических» качеств; Никанор —
обыкновенный, рядовой, ничем не замечательный человек в жизни, и
симпатии читателей к нему вызываются не его личными достоинствами,
а сочувствием к претерпеваемым им несчастьям. Действие романа проис­
ходит в бытовой обстановке, среди людей бедных, необеспеченных, по­
ступки которых лишены романической красивости и обусловлены прежде
всего материальными заботами. Автор «Никанора» свел высокий образ
романа в низкую социальную сферу, приблизил его к уровню своих
«мелкотравчатых» читателей и явно бил на их чувствительность.
Никанор служил кондуктором в инженерных войсках в Риге и
влюбился в девицу Анету,— этим эпизодом начинаются его приключения.
Легко представить себе аналогичную ситуацию в романе, скажем, типа
приключенческих книг Эмина: несчастье любовников вызывается либо
причинами несходства социального положения, либо внезапной разлукой,
местью влюбленной в героя женщины, жестокостью родителей и т. д.;
все это бывает окутано романическим флером, приподнято над бытом,
над действительностью. Не то в романе о Никаноре. Объяснение неудачи
любовников здесь основывается на бытовых явлениях и фактах. Ника­
нор готов жениться на Анете, но ему мешают служебные обстоятельства.
Он попадает под арест, запутывается по ошибке в дуэльную историю; на­
чальство не дает разрешения на брак и вскоре переводит Никанора в
другой город. Он попадает в отставку, но его направляют служить в
Астрахань. Оттуда Никанор бежит в имение отца, пытается уехать за
границу, его ловят, сажают в тюрьму, а когда он выходит на волю, то уз­
нает, что Анета умерла под плетьми своего жестокого дяди. Мелкий слу­
жащий человек, Никанор не сумел преодолеть даже формальных препят­
ствий своей любви и лишился невесты. Такова одна из линий романа.
В дальнейшем Никанор получает отставку, возвращается на родину
и находит утешение в любви крепостной девушки, обладающей чистой и


Ив. НОВИКОВ, КОМАРОВ, КУРГАНОВ

307

бескорыстной душой. Она отказывается от предложения Никанора же­
ниться на ней, сознавая неравенство их состояний. Никанора женят на
дворянке, но этот брак оказывается несчастным. Через несколько лет
жена бросает Никанора, имение его захватывают родственники, в довер­
шение близкий приятель лишает его всех наличных денег; Никанор ока­
зывается вынужденным сам обеспечивать свое пропитание — делает веера,
но и здесь его надувают купцы. Пережив еще одно любовное несчастье.
Никанор поступает на место домашнего учителя, но заводит роман с уче­
ницей, и его выгоняют из дома. Он зарабатывает на жизнь гаданьем по
руке, живет среди раскольников, выдавая себя за начетчика, по в конце
концов житейские неурядицы доводят его до мысли о самоубийстве. Од­
нако у него нет шпаги, он не имеет денег для покупки ружья, ему прихо­
дится продать мундир, чтобы приобрести оружие — и все-гаки самоубий­
ство не удается. Последние годы свои Никанор проводит в качестве на­
хлебника, приживальщика в помещичьем доме, и эти страницы романа
дышат несомненной правдивостью и отмечены отличным знанием быта.
Роман о Никаноре носит следы самых разнообразных литературных
влияний. Он связан со старинной русской повестью. Знакомство Никано­
ра с Анетой напоминает встречу российского дворянина Александра с
Элеонорой, сходен и тон галантных объяснений.
Любовные сцены еще тесно зависят от сцен галантной любви в по­
вестях петровской эпохи. С другой стороны, автор романа разрабатывает
чувствительные любовные эпизоды в «слезном» духе. Никанор покупает
за 25 рублей «девку» растирать краски для картин, которые он писал на
продажу, но влюбляется в нее и живет с ней как с женой. Убедись в гре­
ховности такого сожительства, он выдает «девку» замуж за лакея. Она
признается мужу, что любит Никанора, и тот, уважая ее чувство, устраи­
вает ей свидание с Никанором. Запутавшись в делах, Никанор решает
отправиться на войну. «Девка» является к нему со своим мужем — и все
трое горюют и плачут: «Какое странное и редко-слыханное приключение
воспоследовало тогда между нами! — Мы все трое заливались слезами, и
во всех нас сопротивные страсти к разрушению спокойствия нашего явно
открыты стали... Девка моя влюблена в меня до бесконечности и, лиша­
ясь меня, не хочет больше в свете сем жива быть! Муж ее влюблен в нее
безмерно и для нее жизнь свою потерять не отрекается!» Никанор мечта­
ет выкупить лакея на свободу и вместе с ним и его женой отправиться на
войну, но денег у него нет. Услышав вскоре, что Никанор уехал, его
прежняя возлюбленная утопилась в Пресненских прудах.
Весь эпизод имеет драматический характер и примечателен, прежде
всего, изображением преданной любви крепостной девушки. До «Бедной
Лизы» автор «Несчастного Никанора» показал, как умеют любить кре­
стьянки; не случайно в жизни Никанора наиболее светлыми чертами от­
мечены отношения с любившими его крепостными подругами; он счастлив
с ними, а не с суровой и враждебной дворянкой-женой, к ним обращено
сочувствие читателя. С известной социальной смелостью автор уравнивает
перед лицом чувства крепостную девушку, крепостного лакея и дворяни­
на Никанора, заставляя читателя умиляться искренностью и силою их пе­
реживаний.
Развивает автор романа и другую типичную для сентиментальных по­
вестей ситуацию — любовь учителя и ученицы. Но для него изображение
быта важнее раскрытия силы чувства, составлявшего основу разрешения
этой темы, например, у А. Клушина в повести «Несчастный М-в» (1793).
В «Несчастном Никаноре» подробно описан дом помещика, у которого
20*


308

1760—1770-е ГОДЫ

поселился Никанор, времяпрепровождение помещика, деревенские забавы
грубые нравы и вседневное пьянство. Переняв ситуацию сентиментальной
повести, автор романа не смог понять секрета привлекательности ее героя —
сильно чувствующей личности, которой тесно в скованном предрассудка­
ми и условностями быте. Никанор его вовсе не такой герой: он прижи­
вается в доме, угождая хозяину, сочиняет стихи и куплеты «на случай»,
он далек от трагического конца, после того как его выгоняют из дома,
когда обнаружились его отношения с ученицей — дочерью помещика.
«Несчастный Никанор» является свидетельством образования новых
литературных вкусов в 70-х годах XVIII в.; элементы сентиментализма,
прикрывающие авантюрную основу романа, представляют пример усвое­
ния демократическими писателями второй половины века ведущих лите­
ратурных тенденций эпохи, с которыми они знакомили массового «низо­
вого» читателя.

3
Место, занимаемое в истории русской литературы Н. К. Кургано­
вым, очень своеобразно. Он не был автором художественных произведе­
ний, писал учебники и прославился как составитель «Письмовника», кни­
ги, которой пользовалось несколько поколений русской читающей публи­
ки. Роль, сыгранная «Письмовником» в развитии просвещения, в распро­
странении популярных знаний, чрезвычайно значительна.
Николай Гаврилович Курганов, сын унтер-офицера, родился в 1728 г.
в Москве. Он обучался в созданной Петром I школе навигационных
наук, переведенной впоследствии в Петербург и преобразованной в Мор:
скую Академию (1741). По окончании курса Курганов был оставлен
лаборантом математических и навигационных наук, «ученым подма’
стерьем», как официально именовалась эта должность. Он выполнял раз­
личные поручения научно-исследовательского характера, а при создании
Морского корпуса (1752) был назначен туда в прежнем звании и в сте­
нах корпуса прошел весь свой дальнейший служебно-педагогический путь,
закончив его на посту инспектора классов. Умер он в 1796 г.
Курганов, получивший в 1774 г. от Академии Наук звание профес­
сора, был сведущим ученым и опытным педагогом. Свои знания он пре­
восходно умел передать учащимся, и свидетельством этой незаурядной
способности являются созданные им учебники и руководства. К числу
их принадлежат, например, «Универсальная арифметика» (1757), во вто­
ром издании (1794) названная «Генеральной», «Генеральная геометрия»
(1765), «Бугорово новое сочинение о навигации, содержащее теорию
и практику морского пути» (1764 и четыре повторных издания до 1802 г.)
и, наконец, знаменитая «Российская универсальная грамматика» (1769),
во втором издании (1777) названная «Книга письмовник» и в слегка из­
мененной редакции выдержавшая до 1837 г. десять изданий. Кроме этого,
Курганов издал еще несколько книг, трактующих темы навигации, море­
плавания и математических наук, высоко ценившихся современными мо­
ряками.
Из многочисленных работ Курганова с историей русской литературы
связан только «Письмовник».
Курганов с большой чуткостью уловил тягу малообразованных чи­
тателей к знанию и в своей книге дал свод энциклопедических сведений,
не претендовавших на глубину, но полезных в житейском отношении.
Грамматика, составлявшая основу книги, была изложена Кургановым
на уровне тогдашней науки доходчиво и ясно. Сообщая грамматические
правила, Курганов подкреплял их примерами и при выборе последних не


Ив. НОВИКОВ, КОМАРОВ, КУРГАНОВ

309

мог удержать сухого тона равнодушного наставника. Подбор примеров
блещет искрами сатиры, сарказма. Неожиданно иллюстрации к законам
языка превращаются в остроумные сатирические сценки, заставлявшие
читателя поневоле призадуматься над окружающим. Определив, напри­
мер, двоеточие как знак, «отделяющий часть речи, которая имеет полный
разум сама во себе, но, однако, оставляет мысль в сомнении и ожида­
нии знать то, что еще следует», Курганов дает образец применений! двое­
точия: «Душа приказного заросла крапивой: одни колючки свидетель­
ствуют о его поносной живучести».
Поясняя, в каких случаях употребляется частица «де», Курганов
иллюстрирует: «Некто кандидат говорил полу-русски так: служил де я
сорок лет, а капиталу нет, и я де в том юристов просил, но они де хотя
и не азардируют ныне на аксиденцию [взятку.—А. 3.], точию де по но­
вомодной поведенции очень политично завтренят» [«кормят завтрака­
ми».— Л. 3.]. Эта частица употребляется еще «в крепостных выписках,
в допросах п в прочих сим подобных приказных делах третьим липом.
Например: Сидор в допросе показал, что пришел к нему Карп, говорил
такую небылицу: это де зело обидно, что де у них, маломощных, пос гой
всегда, у иных иногда, а у многих никогда; а тому де причиною...»
Оборванная автором речь не оставляет читателя в неясности о при­
чинах несправедливого размещения постоя. Применение восклицательного
знака показано следующей фразой: «О, вы окамененные сердца, не имею­
щие ни малого о себе сожаления!» Критическое умонастроение Курганова
сказывается в этом подборе примеров достаточно ясно. Что ему не чуж­
ды были идеи просветительной философии, показывает включенный в
«Письмовник» разговор между книжником и мальчиком, в котором по­
следний на вопрос: «Каким способом управляют народом?», отвечает:
«Мнениями».
Вслед за грамматикой идут «Присовокупления» — обозрение наук,
художеств, собрания анекдотов, пословиц, загадок, поучений, стихов
различных жанров, материалы справочного характера и толковый сло­
варь. Анекдоты, или «краткие замысловатые повести» Курганова разно­
родны по своему составу, но в основном являются переводными. Однако
часть, несомненно, имеет русское происхождение или сочинена самим
Кургановым, остальные же подвергнуты редакторской переделке. В чет­
вертом издании число «замысловатых повестей» доведено до 35. Само­
стоятельный характер имеет подбор русских пословиц — одно из первых
печатных собраний пословиц вообще. «Сбор разных стиходейств» пред­
ставляет собой литературную хрестоматию. Курганов включил в нее сти­
хи Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова, Хераскова, Попова, Чулко­
ва и других современных поэтов: кроме них — ряд произведений фоль­
клорного характера, народных песен, записанных самим составителем
( «Что пониже было города Саратова», «Ах, как далече, далече в чистом
поле» и др.). Курганов представлял своему читателю образцы русской
поэзии, и благодаря его книге многие стихи и песни сделались доступны­
ми широкому кругу людей, в ином случае едва ли имевших возможность
с ними познакомиться.
Желая ввести читателя «Письмовника» в обиход господствующей
«высшей» культуры, Курганов дает основные сведения
по мифологии,
указывая, что «знание сих басен... научает нас разуметь стихоткание и
толкует про исторические и басенные изображения, как на картинах, на
обоях видим». «Русский словотолк», или разноязычный словарь предла­
гал объяснение различных иностранных слов, вошедших в русский язык.


310

1760—1770-е ГОДЫ

Курганов, сберегавший основные начала национального языка, обильно
вводит славянизмы, предупреждая в этом отношении языковую политику
Шишкова и архаистов; он предлагает такие замены-объяснения: нота­
риус — дееписец,
антраша — крышескок,
арсенал — оружница, баро­
скоп — весозар, барбер, цирульник — бритарь, библиотека — книговник,
грамматика — письмовник (см. название книги) и т. д.
Курганов уделил в своей книге место для основных сведений по
гражданской истории, философии, естественным наукам: с особенным
тщанием он разработал отдел астрономии, доказывая вред суеверий, ут­
верждая теорию шарообразности земли и опровергая веру в «небесные
знамения», якобы предвещающие бедствия людям.
Разнообразный, умело подобранный, хорошо, ясно изложенный ма­
териал превращал «Письмовник» в своеобразную энциклопедию, доступ­
ную для малосведущих читателей и открывающую им ряд новых обла­
стей знаний. Кроме того, «Письмовник» давал остроумное занимательное
чтение, прививал вкус к поэзии, снабжал материалом для беседы в об­
ществе. Это значение книги отметил,— впрочем, не без иронии — Пуш­
кин в «Истории села Горюхина», вложив в уста горюхинского летописца
следующие слова: «Чтение Письмовника долго было любимым моим уп­
ражнением. Я знал его наизусть и, несмотря на то, каждый день находил
в нем новые, незамеченные красоты. После генерала Племянникова, у ко­
торого батюшка был некогда адъютантом, Курганов казался мне вели­
чайшим человеком». Кюхельбекер, во время своего тюремного заключения
прочитавший «Письмовник», записал в дневнике: «Письмовник вовсе не
так дурен, как я воображал; напротив, по времени, когда был написан,
может назваться очень порядочною, даже хорошею книгою. И ныне мож­
но в нем найти довольно много любопытного, не говоря уже об очень пол­
ном собрании русских пословиц, между которыми нашел я много мне
вовсе не известных и чрезвычайно замысловатых; но и анекдоты, т. е. те,
которые у него названы анекдотами, а не повестями, все почти хороши, по
крайней мере лучше большей части печатаемых ныне».
Ироническое отношение к энциклопедическому своду «Письмовника»
со стороны представителей наиболее культурного и привилегированного
общественного слоя не мешало успеху этой книги, быстро нашедшей свое­
го читателя, для которого она была полезна и интересна. «Письмовник»
формировал вкусы нескольких поколений читателей, особенно провин­
циальных, служил для них источником научных и литературных сведе­
ний, очень часто единственным, и выполнял эту задачу с большим педа­
гогическим тактом, с художественным вкусом при несомненном демокра­
тизме воззрений его составителя,


ГЛАВА XIII

Памятвики крестьянской литературы
1
11
ековой борьбе между двумя непримиримыми антагониста1ми — крепостными и помещиками, мужиками и барами — все
11 1J силы и средства государственно-полицейского и военного аппа­
рата, а также культуры были на стороне последних. Порабощен­
ный, но непокорившийся народ имел, однако, свою культуру, свое искус­
ство, уходившее корнями в толщу столетий; фольклор, устная поэзия были
- способами выявления его творческого духа. В фольклоре содержатся откли­
ки на важнейшие исторические события, затронувшие народное воображе­
ние, в фольклоре ясно и недвусмысленно выражена ненависть народа к
угнетателям, с такой силой сказавшаяся в крестьянской войне 1773—1774 гг.
В письменной, печатной тем более, литературе второй половины
XVIII в. мы не найдем значительных следов выступлений самого кре­
постного крестьянства. Думы и чаяния народа отражались в его устном
творчестве, где прежде всего и следует искать ответа на вопрос, что вол­
новало русское крестьянство, о чем оно горевало и к чему стремилось.
Что же касается участия в печатных изданиях, то, не говоря уже о цен­
зурных условиях, задерживающую роль здесь играла массовая неграмот­
ность крестьянства. И все-таки некоторые произведения крестьянского
творчества, записанные грамотными людьми из народа, сохранились и
дошли до нашего времени.
К числу памятников подлинно крестьянского происхождения следует
отнести две повести, обнаруженные в одном из рукописных сборников
XVIII в.: «Повесть Пахринской деревни Камкина» и «Сказание о дерев­
не Киселихе». Написанные, как предполагается, одним автором, повести
эти близки по своему сатирическому характеру и стилистическим особен­
ностям. В первой из них высмеивается богатый барин, которого одурачи­
вает ловкий крестьянин-ремесленник Янька Наумов; во второй предме­
том насмешки, становится тупость сына местного богатея и жадность уп­
равителя. Появление повестей связано с распространенной традицией
объяснения местных топографических названий, в данном случае — из
анекдотических происшествий.
Крестьянский герой в «Повести Пахринской деревни Камкина» — ос­
троумный, находчивый человек, близкий к фольклорным персонажам на­
родной сатиры. Попав в имение барина, он «видит сего господина к лю­
дям своим зело немилостива и все его люди помирают голодом, и хлебом
их весьма мало кормит, и то невейкою». Крестьянин наказывает барина
тем, что кормит его людей из барских запасов. Текст оживляют бойкая
игра слов, прибаутки, острая рифмованная речь.


312

1760—1770-е ГОДЫ

Обе повести непосредственно связаны с устным народным творче­
ством и лишены каких бы то ни было книжных влияний. Они примеча­
тельны своим сатирическим отношением к помещику, к управителю;
сквозь веселый сказ пробиваются контуры изображения барской усадьбы
с голодными крестьянами, на стороне которых все симпатии автора.
Неизмеримо резче и трагичнее обрисовано положение крепостного
крестьянства и дворовых людей в другом рукописном памятнике эпохи,
известном под названием «Плач холопов». Как можно судить по упоми­
нанию в его тексте Комиссии уложения, «Плач холопов» был написан
около 1767—1769 гт. неизвестным автором из крепостных, по всей веро­
ятности, грамотным «холопом» — дворовым человеком, барским слугой.
Произведение это выпукло отразило настроение крепостного народа
в годы, предшествовавшие Пугачевскому восстанию, и каждое обвинение,
брошенное автором жестоким господам, было настоящей правдой, под­
тверждаемой всей суммой наших знаний о России XVIII в.
О, горе нам, холопам, за господами жить!
И не знаем, как их свирепству служить!

Так начинает свое стихотворение безымянный автор, описывая даль­
ше несчетные притеснения, чинимые крестьянам и дворовым помещика­
ми. Земля, лес, блага природы и даже лично приобретенное имущество
не принадлежат крестьянам, ими бесконтрольно владеет барин.
В стихотворении неизвестного холопа явственно переплетаются книж­
ное и устное влияние. Самая форма плача связана с этим распространен­
ным фольклорным жанром. Близко к народной песне центральное место
стихотворения: «Ах, когда б нам, братцы, учинилась воля»; применяется
употребление устойчивых эпитетов: «темные леса», «бедная голова», «чу­
жая сторона», «чистое поле», «острая коса». В то же время несомненна
книжная начитанность автора. В «Плаче холопов» характерно отразились
важнейшие общественно-политические темы, обсуждавшиеся в современ­
ной литературе.
Откликом на споры «о собственном рабов имуществе», о праве
крестьян на личную собственность в Комиссии уложения являются стро­
ки «Плача холопов»:
Что на свете хуже сей напасти?
Что мы сами наживем — ив том нам нет власти.

С крестьянской точки зрения вновь сформулированы жалобы на за­
силье «набродов» — иностранцев:
Когда в России набродов сих пущали,
Тогда нам лучшее правленье обещали,
А они российских дворян со однодворцами определили,
А нас, бессчастных, по себе разделили.

Обличает автор классовую юстицию дворянского государства, взя*
точничество судей:
А если украдет господский один грош,
Указом повелят его убить, как вошь.
А барин украдет хоть тысяч десять,
Никто не присудит, что надобно повесить...Умножилась неправда в российских воеводах,
Подарок принесет кто, тот прав и без доводов.

Некоторые мысли стихотворения навеяны выступлениями передовых


ПАМЯТНИКИ КРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

31S

литераторов XVIII в., пропущенными сквозь призму мировоззрения
представителя угнетенной массы народа.
Проблема тирании, деспотизма, столь часто выдвигавшаяся в клас­
сической трагедии, освещена в «Плаче холопов» с крестьянских позиций;
тиранами именуются все господа, и автор с горечью заключает:
Знать, мы все бессчастны на свет рождены,
Что под власть таким тиранам вовек утверждены.

Смысл стихов:
Как нам, братцы, не досадно,
И коль стыдно и обидно,
Что иной и равный нам никогда быть не довлеет,
И то видим: множество нас в своей власти имеет.
...На власть создателя престали уповать
И нами, как скотом, привыкли обладать,—

близок к сумароковскому осуждению недостойных дворян в «Сатире о
благородстве» :
Ах! Должно ли людьми скотине обладать?
Не жалко ль? Может бык людей быку продать!

Автору «Плача», видимо, не чуждо понимание государства как ре­
зультата некоего общественного договора, который выполняется народом
и не выполняется правящими классами. Вместе с тем, в сумароковском
духе осознается назначение дворянства — «просвещать Россию, быть
истинными руководителями народа:
Прежде их затем, тиранов, пущали,
Чтоб они Россию просвещали,
А они уже так нами владеют,
Что и говорить холопы не смеют.

«Просвещенный дворянин» превратился в закоснелого изверга, му­
чителя крестьян, и с ненавистью говорит о нем автор «Плача холопов».
Замечателен подбор эпитетов к слову «господа» в этом стихотворении:
«злые», «лихие», «несытые» тираны-помещики, угнетатели бесправного
народа.
Внимательное чтение «Плача холопов» заставляет вспомнить и Фон­
визина с его сатирическим стихотворением «Послание к слугам моим,
Шумилову, Ваньке и Петрушке». Хронологически факт такой связи
вполне возможен. «Послание» Фонвизина, по его свидетельству, было
написано в середине 1760-х годов и хотя впервые появилось в печати
только в 1770 г. (в журнале «Пустомеля»), задолго до этого стало
известно в рукописи. Об этом говорит сам Фонвизин в «Чистосер­
дечном признании», указывая, что «от сего сочинения» он «у мно­
гих прослыл безбожником». Стало быть, стихи его вполне могли быть из­
вестны автору «Плача», осведомленному в современной литературе человеку.
Что же связывает оба произведения? Выступления в «Послании»
Фонвизина слуг, свободно рассуждающих о недостатках общественного
порядка, могли натолкнуть настоящего холопа на мысль высказать и
свою точку зрения. Он не воспринял атеистической стороны «Послания»,
зато
вполне
воспользовался его критическим материалом. Стихи
Фонвизина:
Скажи, прошу тебя, на что мы созданы?
На что сотворены медведь, сова, лягушка.
На что сотворены и Ванька и Петрушка? —


314

1760—1770-е ГОДЫ

находят сочувственный отклик — повторение у автора «Плача», совпадает
даже интонация и выдерживается метрически шестистопный ямб, хотя во­
обще «Плач» написан свободным стихом типа досиллабических вирш, от
7 до 15 слогов в строке, с мужской, женской и дактилической рифмой:
На что сотворены леса, на что и поле...
Зачем и для чего на свет нас породили? ‘
Виновны в том отцы, что сим нас наградили.

Задавшись вопросом, на что «сотворены» господские холопы, автор
«Плача» минует фонвизинскую иронию и с болью говорит о положении
крепостных крестьян. Как бы своеобразным пересказом стихов Фонви­
зина:
__
;
...а знатные бояре
Нередко обмануть хотят и государя.
.
И всякий, чтоб набить потуже свой карман.
За благо рассудил приняться за обман.
...Что нужды, хоть потом и возьмут душу черти,
Лишь только б удалось получше жить до смерти,—

является характеристика тиранов в «Плаче»:
Царю послужить ни один не хочет,
Лишь только у нас последнее точит.
В то и стремятся, чтоб неправдою мзду собирать,
А того не страшатся, что станут злою смертью умирать.

Однако, принимая формулы оппозиционной литературы, сами по
себе достаточно сильные, автор «Плача холопов» идет гораздо дальше
них. В его стихах слышен подлинный голос крепостного человека, он го­
ворит о том, на что никогда бы не решились Фонвизин и Сумаро­
ков: автор «Плача» требует «злых господ корень переводить», и не­
нависть к помещикам и дворянам разлита по всему стихотворению.
После горестного замечания о том, что господа главенствуют по­
всюду, что
Власть их увеличилась, как в Неве вода,
Куда бы ты ни сунься, везде господа,—

автор, наконец, высказывает свою затаенную мечту:
Ах, когда б нам, братцы, учинилась воля,
Мы б себе не взяли ни земли, ни поля,
Пошли б мы, братцы, в солдатскую службу,
И сделали бы между собою дружбу.
Всякую неправду стали бы выводить
И злых господ корень переводить.

Если фонвизинский Ванька сумел лишь заметить, что «свет... не­
правдою живет», то автор нашего стихотворения говорит уже о необхо­
димости бороться с этой неправдой, выводить ее, т. е. выдвигает как бы
программу решительных и целеустремленных действий, от которой дале­
ки были условные персонажи «Послания» Фонвизина.
Передавая в стихотворении общекрестьянские настроения, автор
«Плача» выступает в то же время и от лица слуг, дворовых, барских
холопов. Для него еще смешивается важное и второстепенное, основное
и производное. Наряду с резким протестом против существа крепостно-


ПАМЯТНИКИ КРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

315

го права, он выдвигает жалобы на плохую пищу, на строгий распорядок
в барских домах, с грустью говорит о безнадежности участи холопов,
забитых и запуганных помещиками. Отлично передано в «Плаче» ощу­
щение враждебности сторон:
Не выходит из голов господский страх.
Будто некакий сидит за плечами враг...

Враг сидел не только «за плечами», но и на плечах крепостного
крестьянства едва ли не в буквальном смысле слова.

2
Спасаясь от «злых господ», автор «Плача холопов» был готов итти
на солдатскую службу. Но солдатская доля в XVIII в. вряд ли была
легче крестьянской участи, и об изменении ее мечтали сами солдаты.
Многолетняя служба навсегда отрывала солдат от родного дома; господ*
ство палочной дисциплины — «девять забей, десятого выучи», — повсе­
местно существовало в армии, исключая, может быть, суворовские отря­
ды. Полновластным распорядителем судеб солдат был полковой коман’
дир. Он бесконтрольно распоряжался суммами, отпускавшимися на со­
держание солдат, и зачастую наживался за их счет. Солдат во множе­
стве употребляли на различных работах вне строя, причем доходы шли
в пользу офицерства; солдаты становились крепостными мастерами и
слугами для офицеров, и, как крепостных, обходя законы, их можно
было продавать и менять.
О том, как солдаты относились к своему положению, какие настрое­
ния были развиты в их массе, мы узнаем из двух рукописных стихотво­
рений: «Челобитная к богу от крымских солдат» и «Горестное сказание».
Оба эти стихотворения написаны, повидимому, одним автором — гра­
мотным солдатом, служившим в одной из частей русской армии в Кры­
му; датируются они концом 1770-х годов (не позже 1782—1783 г г.).
Свою челобитную солдаты подают на Адама — первого человека, за
чьи грехи расплачивается его потомство. Челобитная изложена по
форме и скреплена подписью: «К сей челобитной солдаты крымские
драбанты в Крыму живучи, труды несучи о нужде своей тужили
и руки приложили». Создавая пародию на официальную челобитную,
автор показывает себя человеком, искушенным в бюрократических тон­
костях. С другой стороны, его стихотворение связано с рукописной тра­
дицией, идущей от XVII в. Старая русская письменность также знала па­
родийное использование официальных бумаг, примером чему служит хотя бы
«Калязинская челобитная», обличающая распутных и пьяных монахов.
Библейские мотивы, присутствующие в «Солдатской челобитной»,
также были характерны для старой письменности, произведения которой
были достаточно известны среди грамотного народа. Так, в рукописной
«Повести о Горе-злочастии» несчастная судьба молодца связывается с
прегрешением Адама и Евы.
Однако, взамен отвлеченной морали, солдатский поэт использует би­
блейские параллели для того, чтобы резче осудить виновников тяжелой
солдатской судьбы.
У Адама был один бог, у солдат же «явилось земных божков мно­
го», каждый имеет над ними власть, каждому надо «кадить и почитать».
Над «божками» — начальниками — стоит сама правительница и, несо­
мненно, Екатерину II имеют в виду строки «Челобитной».


316

1760—1770-е ГОДЫ

Другое солдатское стихотворение—«Горестное сказание» — посвя­
щено изображению какого-то реального факта. В нем рассказывается о
некоем начальнике, теснившем не только доверенных ему солдат, но и
окрестное население; была прислана ревизия, результаты которой, каза­
лось, должны были повлечь за собой отстранение начальника. Но ему
удалось оправдаться — он «без жалости шкатулкой тряхнул» — и, к
большому горю крымчан, вернулся на свое' место и принялся за преж­
ние издевательства.
По своему замыслу и настроению «Сказание» близко подходит к «Че­
лобитной». Обличения начальника даны в резких выражениях, перечисле­
ны его немалые вины перед солдатами: он «Безутешно всех гнал и мучил,
Истинно многим наскучил... Милосердием на бедных совсем не внимал,
Имение и жизнь отнимал». Этот солдатский начальник,
...отец, командир и почти владетель.
Не обитает в душе его ни малейшая добродетель.
Неутолимой на всех гонитель,
К лихоимству усердный рачитель.

Сатирический тон резче подчеркивает социальный пессимизм авто­
ра: «Ведь больше словами только наскучим, А свободу вряд ли полу­
чим»,— говорит он в конце стихотворения.
Как и «Челобитная», «Горестное сказание» связано с традициями
виршевсй поэзии; оно написано неравносложным стихом с рифмою, типа
досиллабических вирш и не по образцу народного стиха. В нем встреча­
ются обычные в старорусской письменности элементы церковной рито­
рики; отдельные места изложены лаконичным и выразительным быто­
вым народным языком’.
Судя по тому, что солдатские стихи дошли до нас в нескольких
списках, они пользовались в свое время большой популярностью. Такие
стихи оформляли недовольство солдатской массы, и смелым антиправи­
тельственным делом было распространение их в списках.

3
Потаенные думы и чаяния свои народ издавна выражал в фолькло­
ре. Тематическим центром для устного творчества второй половины
XVIII в. являются песни и сказания, связанные с крестьянской войной.
Проникнутые духом сочувствия к пугачевцам, произведения эти говорят
о той мощной социальной базе, которой обладало восстание 1773—
1774 гг., могучим толчком поколебавшее устои феодально-крепостниче­
ского государства.
Образ Пугачева окрашен в фольклоре тонами подлинного уважения
к герою-защитнику крестьянства и казачества, искреннего сочувствия и
любви. В одной из песен, записанных П. Киреевским (к сожалению без
окончания) говорится о том, как «добрый молодец Емельян казак»,
едет, подобно богатырю, на добром коне и беседует с ним:
Что ты, мой добрый конь, рано спотыкаешься?
Али чаешь над собой невзгодушку,
Невзгодушку, кроволитьеце?
Мы билися трои суточки,
Не пиваючи, не едаючи.
Со добра коня не слезаючи...

у


ПАМЯТНИКИ КРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

317

О походах Пугачева рассказано к песне «В том сударыня простила»:
Полтора года страдали,
Все царя себе искали.
Нашли себе царя —
Донского казака,
Емельяна Пугача
Сын — Ивановича.

Пугачев пошел под Гурьев, после неудачного приступа он вновь со­
брался с силами и направился на Яик:
Под Яик подходил
Батальицу сочинил.
...Сыра земля затряслась.
Мелка рыба вниз пошла,
Мелка пташка со гнезда.
Мелка пташка со гнезда
Укрепила Пугача
Сын — Ивановича.

Песня отразила массовость крестьянского движения, образно пока­
зала, как к Пугачеву примыкали новые сторонники — «мелка пташка
со гнезда»,— разбуженные шумом борьбы.
Встреча арестованного Пугачева с П. И. Паниным, руководителем
армии, действовавшей против повстанцев, изображена в песне так:
Судил тут граф Панин вора Пугачева:
— Скажи, скажи, Пугаченька, Емельян Иваныч,
Много ль перевешал князей и бояр?
— Перевешал вашей братьи семь сот семи тысяч.
Спасибо тебе, Панин, что ты не попался:
Я бы чину-то прибавил, спину-то оправил,
На твою-то бы на шею варовинны вожжи.
За твою-то бы услугу повыше подвесил!

Попрежнему страшен дворянству даже скованный Пугачев. Народ­
ная фантазия заставляет испугаться его даже свирепую мучительницу
Салтычиху. Если в имени Пугачева для народа были заключены надеж­
ды на лучшую жизнь, на хлеб, землю, свинец и порох, то Салтычиха
олицетворяла все черные стороны крепостнической эксплоатапии, звер­
ство истязателей-помещиков. Встреча эта глубоко символична. Салтычи­
ха увидела закованного в цепи Пугачева и «обмерла» от страха, насилу
добралась в свои хоромы и «душу грешную богу отдала», хотя она бы­
ла не робкого десятка и «питалась — страшно сказать — мясом грудных
детей».
Но до нас дошли не только устные отклики на движение восстав­
ших крестьян. Сохранились частично и документы, вышедшие из рук
повстанцев. Уцелели манифесты, воззвания, письма пугачевцев, и зна­
комство с ними расширяет представление о крестьянской письменности
XVIII в.
В сущности, произведения, отмеченные выше,— это плоды подполь­
ной поэзии, передававшиеся с голоса и распространявшиеся в списках по
рукам. Свободно голос крестьянства в XVIII в. раздался только в го­
ды Пугачевского восстания. И свободное крестьянское, казацкое слово
прогремело с огромной силой убеждения и обнаружило настоящую
художественную выразительность. Воззвания Пугачева, написанные в
разгар
ожесточенной классовой
борьбы, замечательны предельной


318

1760—1770-е ГОДЫ

конкретностью своей агитации, способной дойти до сознания каждого ка­
зака и крестьянина. Лозунги восстания, сформулированные в лаконичных,
образных выражениях, действовали безошибочно. Недаром эту сторону
манифестов Пугачева отметил гениальный художник, вдумчивый исто­
рик Пушкин. В одном из замечаний, не вошедших в издание «Истории
Пугачева», он указывал: «Первое возмутительное воззвание Пугачева к
Яицким казакам есть удивительный образец народного красноречия,
хотя и безграмотного. Оно тем более подействовало, что объявления,
или публикации Рейнсдорпа были писаны столь же вяло, как и пра­
вильно, длинными обиняками, с глаголами на конце периодов». Вот
текст этого первого манифеста Пугачева, названного 11ушкиным «образ­
цом народного красноречия»:
«Во именном моем указе изображено Яицкому войску: Как вы, дру­
ги мои, прежним царям служили до капли своей крови, деды и отцы ва­
ши, так и вы послужите за свое отечество мне, великому государю импе­
ратору Петру Федоровичу. Когда вы устоите за свое отечество, и не ис­
течет ваша слава казачья отныне и до веку, и у детей ваших. Будете
мною, великим государем, жалованны: казаки, калмыки и татары. И ко­
торые мне, государю императорскому величеству Петру Федоровичу,
винные были, и я, государь Петр Федорович, во всех винах прощаю и
жаловаю я вас: рекою с вершин и до устья, и землею, и травами, и де­
нежным жалованьем, и свинцом, и порохов, и хлебным провиантом».
Сдержанный ораторский пафос придает тексту внушительную инто­
нацию; перечень благ, передаваемых народу, делает его конкретным и
убедительным.
В немногих, простых и запоминающихся выражениях излагается по­
ложение в стране в обращении пугачевцев ко «всякого звания людям»
города Челябинска:
«Сколько во изнурение приведена Россия, от кого ж — вам самим
то небезызвестно. Дворянство обладает крестьянами, но, хотя в законе
божием и написано, чтоб они крестьян так же содержали, как и детей,
но они не только за работника, не хуже почитали псов своих, с которы­
ми гоняли за зайцами. Компанейщики завели премножество заводов и
так крестьян работою утрудили, что и в ссылках того не бывало, да
и нет».
Челябинск осаждал пугачевский полковник Иван Грязнов. Сохрани­
лось несколько писем его, переправленных жителям города в январе
1774 г., представляющих, кроме исторического, непосредственный лите­
ратурный интерес. Логично построенная речь посланий Грязнова, с на­
родной хитрецой уговаривавшего челябинцев сдаться без боя «императо­
ру Петру Федоровичу», включает в себя и апелляцию к здравому
смыслу горожан и скрытую угрозу взять город силой.
«Я во удивление прихожу, что так напрасно закоснели сердца че­
ловеческие и не приходят в чувство,— начинает Грязнов одно из своих
писем (от 8 января 1774 г.), выражая даже изумление по поводу не­
признания нового Петра Ш.— Вы же думаете, что одна Исетская про­
винция имеет в себе разум, а прочих, почитая за ничто или, словом ска­
зать, за скот. Поверь, любезный, ошиблись».
Грубоватые увещевания сменяются лукавой угрозой:
«Вы, надеюсь, подумаете, что Челябинск, славный по России город,
каменную имеет стену и строение — отстоится. Не думайте, приятные:
предел от бога положен, его же никто прейти не может. А вам, наверно,
говорю, что стоять — не устоять. Пожалуйте, не пролейте напрасно
свою кровь».


ПАМЯТНИКИ КРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

319

Пугачевцы, имевшие достаточные навыки в официальном правитель­
ственном языке деловых бумаг и сочинявшие их не хуже екатерининских
чиновников, не стеснялись прибегать к просторечию, к непринужденному
разговорному тону в своих письмах и увещаниях, обращенных к народу
«Дворяне привыкли всею Россиею ворочать, как скотом, но еще и
хуже почитают собак, а при том без малых жить не привыкли. А государь
все от них тогда отобрать изволил, так через то дворяне умыслили на­
писать хулу, а признали быть за лучшее овладеть Россиею сами и всеми
угодными им угодностями».
Принципиальное значение этих документов крестьянской войны
чрезвычайно велико. Они показывают, какой значительной словесной
культурой владело крестьянство, как умело применяло ее в случае воз­
можности. Манифесты Пугачева и послания его помощников, свидетель­
ствуя, с одной стороны, о понимании ими классовых задач восстания,
вместе с тем показывают их уменье вести широкую массовую агитацию,
включавшую разнообразные средства художественной выразительности.
Прожив свою короткую жизнь, выполнив свою цель, документы эти
надолго были похоронены в секретных архивах правительства. Голос ре­
волюционного крестьянства в письменной литературе XVIII в. прозву­
чал еще раз только в гениальной книге Радищева «Путешествие из Пе­
тербурга в Москву».


ГЛАВА IV

Херасков
1

ворческий путь Михаила Матвеевича Хераскова — одна из са­
мых сложных страниц в истории литературы XVIII в. Круп­
нейший представитель второго поколения русских классиков, он в
то же время явился одним из родоначальников сентиментализ­
ма в России, предшественником, а затем соратником Карамзина. Родился
Херасков 25 октября 1733 г. Отец его, происходивший из знатного рода
валашских бояр, во время Прутского похода Петра I выехал в Россию,
служил в армии и при Анне Иоанновне был майором кавалергардов. Умер
он в 1734 г., оставив вдову, урожденную княжну Друцкую-Соколинскую,
с тремя сыновьями. В 1735 г. она вышла замуж за генерал-кригс-комиссаракн. Н. Ю. Трубецкого, бывшего денщика Петра.!, крупного велыможу
и государственного деятеля.
Раннее детство Хераскова прошло на Украине. В 1740 г. Трубецкие
переехали в Петербург. В 1743 г. десятилетний мальчик был отдан в
лучшее в то время учебное заведение — «Рыцарскую академию», как тогда
называли Сухопутный шляхетный корпус. В годы учения Хераскова в
корпусе ставились спектакли кадет и возникли литературные кружки,
душой которых был Сумароков. По преданию, уже в этот период Херас­
ков писал стихи.
Литературные интересы, развиваемые в корпусе, поддерживались
обстановкой салона Трубецких. Как ни непригляден Трубецкой-делец, но
он был одним из образованнейших людей своего времени. Он был другом
Кантемира, который посвятил ему ряд произведений. Поэт-дилетант,
Трубецкой интересовался вопросами поэзии, по его желанию были из­
даны плоды поэтического состязания между Тредиаковским, Ломоносо­
вым и Сумароковым — их переводы 143-го псалма.
Аристократические родственные связи открывали перед Хераско­
вым возможность блестящей карьеры, но выбор ее был сделан им не­
сколько необычный. После трех лет военной службы, он поступил в ново­
открытый Московский университет на должность асессора. В обязан­
ности Хераскова входило наблюдение за типографией, библиотекой,
театром.
’
В 1758 г., уже в виде своеобразной «премии», ему поручается заведывание синодальной типографией. Судя по материалам, сохранившимся
в архиве Московского университета, Херасков принимал деятельное уча­
стие в его жизни и скоро стал в нем одной из заметных фигур. С 1761 г.
он выполнял директорские обязанности, а в 1763 г. официально был на­
значен директором университета и оставался в этой должности до 1770 г.

Т


М. М. Херасков.
Портрет маслом работы Карла Гоке


ХЕРАСКОВ

321

Московский университет, открытый в 1755* г. по инициативе Ломо­
носова и Шувалова, с первых лет начал играть видную роль в культур­
ной жизни страны. Одним из первых ощутимых результатов его дея­
тельности • было оживление периодической печати. В 1756 г. начинают
выходить «Московские ведомости», с 1760 по 1764 г. при университете*
издаются четыре журнала: «Полезное увеселение» (1760—1762) и «Сво­
бодные часы» (1763), возглавляемые Херасковым, «Невинное упраж­
нение» (1763)—журнал Богдановича и Дашковой, «Доброе намерение»
В. банковского. Кроме них, в 1762 г. издавалось «Собрание лучших со­
чинений к распространению знания и к произведению удовольствия, или
смешанная библиотека о разных физических, экономических, также до
манифактур и до коммерции принадлежащих вещах». Издавал «Собра­
ние» профессор Иоган Готфрид Рейхель, материал составляли переводы,
которыми занимались студенты, в том числе и Д. И. Фонвизин.
С «Московскими Ведомостями» Херасков был связан сначала как
редактор, потом, как чиновник, заведующий типографией, последующие
издания попадали в поле зрения его. как директора университета, под­
линным же его детищем являлось «Полезное увеселение» и последующие
за ним «Свободные часы».
В 1762—1763 гг., совместно с Ф. Г. Волковым и А. П. Сумароко­
вым, Херасков принимает деятельное участие в организации грандиоз*
ного маскарада «Торжествующая Минерва», ознаменовавшего корона­
ционные торжества.
'
В 1767 г., когда Екатерина II во время путешествия по Волге пере­
водила вместе со своими придворными «Велизария» Мармонтеля, Хера­
сков возглавляет группу писателей, переводивших статьи из «Энцикло­
педии». Переводы свидетельствуют о тщательном контроле «свыше»,
ибо статьи отбирались наименее острые, наименее боевые, наименее ак­
туальные.
В 1770 г. Херасков переезжает в Петербург на должность вице­
президента Берг-коллегии и начинает работать над фундаментальным тру­
дом своей жизни — исторической эпопеей «Россиядой». Параллельно с
этим он пишет поэму «Чесмесский бой», трагедию «Борислав», слезные
драмы, комедии. От литературных занятий отвлекала служба; достаточ­
ного состояния, чтобы прожить без нее, он не имел.
Херасков хочет стать писателем-профессионалом; занятия литера­
турой являются, по его мнению, делом государственного значения. В ию­
ле 1774 г. он обращается к Потемкину с прошением об отставке, причем
просит сохранить получаемое в Берг-коллегии жалованье, так как «уволь­
нение ничто иное быть может как новый род службы ее величеству».
Прошел год, прежде чем. последовал ответ. В 1775 г. Херасков был
уволен, но, во-первых, без сохранения содержания, а, во-вторых, отстав­
ка, очевидно, носила характер опалы. Буквально через несколько дней
Херасков пишет новое прошение, более смиренное по своему тону, но
на службу он определен не был. Он уехал в Москву, а затем как один
из видных рейхелевских масонов вновь приехал в Петербург по делу
о слиянии елагинских лож с рейхелевскими. К этому периоду относится
его сближение с Новиковым и совместное начало подготовки издания
«Утреннего света».
Полуопальное положение Хераскова не мешало литературной моло­
дежи видеть в нем учителя, наставника, «командира русских стихотвор­
цев». Салон Херасковых был своеобразным штабом культуры; в нем
встречались Молодые поэты, писатели, деятели просвещения. Фонвизин,
-1 История русской литературы, том IV


322

1760- 1770-е ГОДЫ

Богданович, Державин, Муравьев, Карамзин и многие другие прошли
через него.
Вероятно, «Россияда» примирила с Херасковым правительство. Опала
с него была снята, и 23 июля 1778 г. поэт был назначен четвертым кура­
тором Московского университета. Обстоятельства сложились так, что
фактическим хозяином университета становился Херасков.
Событием большого значения в жизни университета было пригла­
шение Херасковым в Москву Н. И. Новикова, в ведение которого были
отданы «Московские Ведомости», университетская книжная лавка и, са­
м-be главное, передана в аренду на десять лет захиревшая университет­
ская типография.
В августе 1779 г. усилиями Хераскова в университет был назначен
новый профессор немецкого языка И. Г. Шварц, член московской масон­
ской ложи кн. H. Н. Трубецкого (брата Хераскова). «Не известно, что
вызвало его в наше отечество»,— пишет о Шварце H. С. Тихонравов.
Я. Л. Барсков в предисловии к «Переписке московских масонов» убеди­
тельно доказывает неблаговидность целей Шварца, но в глазах Новикова
и Хераскова это был бескорыстный деятель в области масонского про­
свещения.
По инициативе Шварца и при поддержке Хераскова были открыты
масонами Педагогическая (1779) и Переводческая (1782) семинарии.
Последняя была организована на средства членов «Дружеского ученого
общества», в которое также входили виднейшие масоны. Труды воспитан­
ников «Дружеского общества» и университетских питомцев составляли
большую часть сочинений и переводов, напечатанных в журналах: «Мос­
ковское ежемесячное издание» (1781), «Вечерняя заря» (1782), «Покоя­
щийся трудолюбец» (1784).
Прогрессивная мысль о создании кадров образованных переводчиков,
а также русских учителей, могущих заменить невежественных иностранцев,
сочеталась с усиленно насаждавшейся Шварцем* борьбой с французским
влиянием, переходившей в открытую вражду к просветительству, вражду,
делавшую новые учебные заведения оплотом пиэтизма и мистики.
Борьба московских масонов с французской философией основывалась
на том, что они отдавали себе отчет в революционной сущности ее. Зна­
менательна в этом отношении анонимно изданная книга Хераскова «Зо­
лотой прут; восточная повесть, переведена с арабского языка; в Москве
1782 г.»
Ход событий в Америке и завершение американской революции по­
казали, что тревога Хераскова и его друзей и их борьба против влияния
революционных идей не были беспочвенны. С другой стороны^ в 1784 г.
произошло первое столкновение русских масонов с Екатериной II, запре­
тившей печатание «Истории ордена иезуитов», и с Комиссией народных
училищ, также поддержанной правительством.
Первый этап гонений на масонов, начавшийся в 1784 г., завершился в
1788 г. указом, запрещающим куратору университета возобновлять кон­
тракт с Новиковым на аренду университетской типографии и назначением
в 1790 г. на пост главнокомандующего Москвы тупого, ограниченного
кн. А. А. Прозоровского, лучшая характеристика которого дана в пись­
ме Потемкина к Екатерине: «Ваше величество выдвинули из вашего
арсенала самую старую пушку, которая непременно будет стрелять в ва­
шу цель, потому что своей собственной не имеет. Только берегитесь, что­
бы она не запятнала кровью в потомстве имя вашего величества». Но
Екатерина, в которой все явственнее проглядывали черты «достойной ма-


ХЕРАСКОВ.

323

терн Павла» (Герцен), задумавшая разгром «мартинизма», видела в
Прозоровском наиболее подходящую фигуру для достижения своей
цели.
В первом же донесении (в марте 1790 г.) Прозоровский отмечает
«подозрительную» роль Московского университета и делает вывод: «Итак,
всемилостивейшая государыня, Херасков кажется быть
куратором в
университете не достоин». Далее фамилия Хераскова упоминается вновь
в' связи с рассказом о тайных собраниях «секты» в Очакове, подмосков­
ном имении Трубецких и Хераскова. Очевидно, в ответ на это донесение
Екатерина прислала записку, в которой категорически указано: «Хера­
скова отставить».
В это тревожное для масонов время Херасков сохранял подчеркнутое
спокойствие.
Трубецкие и Херасковы продолжали жить в Очакове, в тесном се-'
мейно-дружеском кругу; иногда устраивались семейные праздники, спек­
такли, на которых ставились пьесы Хераскова.
В апреле 1792 г. был арестован Новиков и заключен в Шлиссель­
бургскую крепость. 1 августа был подписан указ, в котором Новиков и
его «сообщники» назывались государственными преступниками. H. Н.
Трубецкой и И. П. Тургенев были удалены из Москвы,-Лопухин прощен,
о Хераскове не упоминалось. Вряд ли Екатерина поверила нарочито наив­
ному заявлению Хераскова, что его оклеветали «какою-то мартинизмою».
Очевидно, учтя, что Херасков сам по себе не представляет никакой
опасности, Екатерина удовольствовалась почти публичным отречением
его от масонства, и, вопреки распоряжению 1790 г., Херасков отставлен
не был, хотя еще в 1792 г. за ним продолжал следить Прозоровский.
В течение нескольких лет Херасков находился в негласной опале, заста­
вившей его в 1795 г. обратиться с прошением', в котором он «просит услы­
шать «моление старца, преклоняющего сединами покрытую главу свою к
монаршим стопам». Екатерина и на этот раз осталась глуха. Только вос­
шествие на престол Павла I принесло Хераскову чин тайного советника,
600 душ, орден Анны I степени.
За несколько месяцев до смерти Павла Херасков, в результате какогото недоразумения, вышел в отставку и вновь занял прежнюю долж­
ность куратора Московского университета лишь после вступления на пре­
стол Александра I, которого он приветствовал стихами:
Как лебедь на полях Меандра .
Поет прощальну песнь свою,
Так я монарха Александра
При старости моей пою...

Реформы в области просвещения, начавшиеся в 1802 г., были чужды
всему складу ума Хераскова, в то время уже семидесятипятилетнего
старика, и он окончательно отошел от дел.
Последние годы он.жил на покое, занимаясь литературой, еще окру­
женный славой, изредка посещаемый молодым^ писателями, но чужой для
них и остро чувствующий свое одиночество. Когда С. Н. Глинка посвятил
ему свою трагедию «Сумбека», Херасков ответил: «Вы это сделали из че­
ловеколюбия. Я отжил уже в свете и для света». В «Мелочах из запаса
моей памяти» М. А. Дмитриев рассказывает такой эпизод: несмотря на
славу Хераскова, никто не хотел печатать «Бахариану», и Херасков из­
дал ее на собственный счет, скрыв это обстоятельство даже от жены,
очень удивившейся, когда ей пришлось уплачивать долг.
21*


324

1760-1770-е ГОДЫ

В 1807 г. Херасков умер. После его смерти была напечатана его
последняя трагедия «Зареида и Ростислав», получившая премию Россий­
ской Академии.

2
Многообразие жанров, отличающее творчество Сумарокова, еще более
характерно для Хераскова.
Поиски разнообразия метрических форм отмечают период деятельно­
сти Хераскова в «Полезном увеселении» и затем вновь обращается к ним
поэт в «Бахариане». В основном же он ограничивает обилие метрических
форм, созданных Сумароковым, канонизируя в русской поэзии ямбическое
«засилье», против которого боролся Радищев.
.
Выступая вначале как продолжатель поэтических принципов Сума­
рокова, Херасков не остается только учеником, он ищет самостоятельного
пути и находит его в создании «философической» оды, в обращении к
проблемам морали и нравственности, к размышлениям о философских ка­
тегориях вечности и мгновения, добра и зла, жизни и смерти.
Источником зла, царящего в мире, являются в первую очередь день­
ги. Деньги господствуют в городе, поэтому оттуда надо бежать в деревню,
но не в крепостную деревню XVIII в., а на лоно природы, где тихо, спо­
койно, можно отдохнуть, заснуть, чтобы забыть о жизни, ибо
...в гражданском шуме.
Мне кажется, не можно
И сна иметь приятна.

Мысль поэта неоднократно возвращается к злу, причем оно прояв­
ляется всюду.; даже время и то само по себе как отвлеченная категория
только «все рушит, портит и разит».
Перед всемогущей силой времени человек оказывается беспомощньш
существом, ничтожеством, «почти ничем», прахом, тем более, что и вся
земля — лишь «капля в океане вечном», точка, «бренный лист в густых
лесах». Человек — ничтожность; поэтому все его стремления, мысли, жела­
ния, богатство Креза, победы Кира, слава, чины, красота, гордость, власть
и, наконец, даже науки — все не больше чем суета.
Чем больше разум просвещен,
То мучится и страждет боле.
Мечтой рождается мечта
И все на свете суета.

Результатом этих мрачных размышлений, признания, что человек —
только прах, является пессимистическое заключение:
И лучше бы рожден ты не был никогда.
Небытие предпочитаю,
Когда со бытием равняю
Сей жизни скорби и труды,
Печали,скорби и беды.

Единственным оправданием жизни человека может служить его лю­
бовь к ближним, любовь к добродетели. Делай и люби добро — «В нем
все блага заключены».
Эта мысль идет у Хераскова почти повсюду вслед за размышлениями
о тщете, суете и ничтожности жизни.


ХЕРАСКОВ

325

Любить добро, творить его, прощать зло надо во имя бога, надо лю­
бить бога, надо жить здесь, помня всегда, что жизнь — мгновенье, а веч­
ность впереди, на небе; там расплата за грехи, там награда за доб­
родетель.
Смягчая однообразие рассужденья, Херасков часто облекает нраво­
учение в форму дружеской беседы — «письма», либо легкой «сказочки».
Даже анакреонтические оды под пером Хераскова теряют свои специфи­
ческие черты, и прославление наслаждения благами жизни заменено в
них проповедью необходимости воздержания, умеренности, нравственного
самоусовершенствования. От нравоучительных од анакреонтические отли­
чаются только пр форме: написаны они белыми стихами и большей частью
трехстопным ямбом.
Интерес к этическим- проблемам и творческие поиски Хераскова на­
ходят отражение в первой его трагедии «Венецианская монахиня» (1758).
В ней заложен дальнейший путь Хераскова, его двойственная литератур­
ная «политика» — вождя послесумароковского классицизма и одного из
родоначальников русского сентиментализма. «Венецианская монахиня»
названа трагедией, и формально она отвечает требованиям, предъявлен­
ным к этому жанру- Сумароковым в «Епистоле о стихотворстве»; в ней
выражены единства времени, места, действия. Но самый выбор героев —
простых смертных, мрачный колорит пьесы, романтический «полночный
час», в который происходит действие— были новыми. Сокращение числа
актов — три вместо традиционных пяти — представляло также отступле­
ние, которое Херасков счел нужным объяснить и оправдать в предисло­
вии. Перенося место действия в Венецию, Херасков приобретал возмож­
ность выступить против законов, стесняющих человеческую свободу:
«Строгие венецианские законы всему свету известны; сия республика,
наблюдая свою вольность, в такую неволю себя заключила, что часто пе­
чальнейшие приключения от того происходят». Одно из них и подало
«мысль к сочинению сей трагедии». Однако содержание трагедии шире
осуждения венецианских законов: в ней заключен протест против мона­
стырей, против религиозного фанатизма, сковывающего человека.
Херасков выдвигает этическую проблему, выясняя, что выше: вер­
ность долгу — монашескому обету или право человека на счастье и лю­
бовь. Оправдание чувства, порочного во всех отношениях с точки зрения
церковной и феодальной морали, выводит трагедию из общего русла
классических произведений и свидетельствует о восприятии Херасковым
одной из значительнейших идей XVIII в. К проблеме борьбы с фанатиз­
мом писатель возвращается не раз, но в трагедиях «Пламена» (1765) и
«Идолопоклонники, или Горислава» (1782) ои делается осторожнее, в
роли фанатиков выступают языческие жрецы.
Антиклерикализм ни на одну минуту не колеблет уверенности Херас­
кова в существовании творца вселенной. В комедиях «Безбожник» (1761)
и «Ненавистник» (1770) он выступает против учения философов-мате­
риалистов, наделяя их последователей резко отрицательными свойствами.
Связь образа Руфина («Безбожник») с материализмом выясняется самим
названием комедии. В «Ненавистнике» Змеяд, желая получить руку бо­
гатой невесты, внушает ей,
Что детская любовь всего на свете ниже,
Любовь к родителям, любовь к ее родным,
Что это подлостью считается в Париже;
Что это свойственно мещанкам лишь одним.
Что власть похитили отцы тогда над нами,
Когда мы связаны бывали пеленами.


326

1760- 1770-е ГОДЫ

Что мы не родились для рабских им услуг.
Что мать помощница, что наш отец нам друг;
Что должны дочери отцам предпочитаться
Затем, что делают нередко счастье им:
Итак, родители им должны поклоняться...

Положения этого монолога обнаруживают, что Херасков рисует па­
родию на гельвецианца, причем, в отличие от фонвизинского Иванушки,
болтающего нечто сходное, Змеяд не глуп, а подл и порочен.
Непосредственно политическая проблематика, характерная для Су­
марокова, в трагедиях Хераскова оттеснена религиозными и моральными
проблемами. В одном лишь случае он приближается к Сумарокову и то в
порядке полемики. Трагедия «Борислав», написанная в 1772 г. (постав­
лена в 1774 г.), вскоре после появления нашумевшего «Дмитрия Само­
званца», одного из наиболее сильных тираноборческих произведений Су­
марокова, развивает противоположную концепцию; в ней тирания осужде­
на, но восстание осуждено еще более.
Двойственная позиция, намечавшаяся в «Венецианской монахине»,
окончательно определяется в деятельности Хераскова 70-х годов. Работая
над «Россиядой», величественным памятником русского классицизма, на­
поминающим о подвигах предков, он в то же время пишет в 1774 г. пьесу
«Друг
несчастных»,
которую
демонстративно
называет «слезной
драммой».
Вопреки утверждениям Сумарокова, Херасков считает правомерным
существование этого нового жанра и пытается приспособить его к идей­
ным запросам русской дворянской интеллигенции.
Всего известно пять драм Хераскова: «Друг несчастных» (1774),
«Гонимые» (1775), «Милана» — драма с песнями (1786), «Школа
добродетели» (1796), «Извинительная ревность» (1796).
«Милана» и «Извинительная ревность» — чувствительные драмы в
духе Коцебу; «Друг несчастных» трактует о необходимости гуманного
отношения к беднякам; «Гонимые» и «Школа добродетели» проповеду­
ют мораль, учащую стоически переносить несчастья и гонения сильных.
Затрагивая внешне «социальную» проблематику, противопоставляя
честную бедность — богатству, добродетель в рубище — пороку, позволяя
себе говорить об общественной несправедливости, Херасков неизменно
подчеркивает, что она происходит либо по неведению государя, либо
вследствие злой воли отдельных личностей. Представленный в его пьесах
конфликт всегда разрешается благополучно, вследствие всемогущей, по
мнению автора, силы примера добродетели.
Перенося центр тяжести на вопросы морали и представляя разрешение
конфликта «божией руке», Херасков делает шаг назад по сравнению с
«Венецианской монахиней» и снимает одно из основных положений передо­
вой драматургии XVIII в.— противопоставление личности обществу. Он
оставляет место раскрытию частных интересов, допускает изображение стра­
даний «обыкновенного» смертного, затрагивает вопросы чистоты семейных
отношений, но нормативность мышления остается для него в силе, и чув­
ствительные герои его сентиментальных драм — те же представители «разум­
ной» действительности, что и добродетельные персонажи классической дра­
матургии, встающие на борьбу с порочными страстями. Знаменательное в
этом отношении сохранение значимости имен: Милад, Красида, Добриян,
Добров, Милана, Пречест, Лаз и т. п.
Принципиальное различие жанров Херасков сводит главным образом к
чисто внешним формальным признакам (возможно, что и в этом сказывает-


XL РАСКОВ

327

ся догматическое мышление), и в своих драмах он использует все приемы
и отдельные типические мотивы сентиментальной и отчасти ранней роман­
тической драматургии. Здесь и изображение нищеты в хижине, и преступ­
ление добродетельного человека, совершенное из любви к детям (в «Друге
несчастных». Характерно, что совершает его все-таки не дворянин, а «про­
столюдин»), и бегство от испорченного света на лоно дикой природы, и
морской берег, и лес, и пещера, и ночь; введение массовых сцен, сражение
перед глазами зрителя (в «Гонимых»); пустыня и дремучий лес (в «Мила­
не»); улица и тюрьма (с тюремщиком, но без арестантов — в «Школе
добродетели»). Не менее важна, наконец, самая терминология, придающая
определенную эмоциональную окраску и вскрывающая тональность пьес:
«добродетель в рубище», «несчастные», «гонимые», «печальные взоры»,
«нежная любовь», «раны сердца», «невинность» и подобные выражения —
неоднократно повторяются в речах героев, изобильно «услаждающих» речь
уменьшительными и ласкательными суффиксами: «детки», «братец», «се­
стрица», «письмецо», «ленточка» и т. д.
Херасков был не единственным русским писателем, утверждавшим в
70-х годах XVIII в. сентиментальную драматургию, но важно, что он, при­
знанный поэтический вождь, имевший огромное влияние на современников,
осознал силу и значение нового направления. Как бы ни было ограничено,
неполно разрешение поставленных им вопросов, самым фактом принятия
нового жанра он открывал дорогу дальнейшим исканиям.
Если в 70-х годах Херасков не поддержал Сумарокова в его борьбе
против буржуазной драматургии и пошел на компромисс, сглаживая острые
углы, вливая в новые формы старую мораль, то в 90-х годах его внимание
привлекает уже сформировавшийся герой буржуазной драмы, представи­
тель третьего сословия, гордо заявляющий о своих правах, и здесь Херасков
сталкивается с писателем, на которого за двадцать лет перед этим нападал
Сумароков,— с Бомарше.
В одной из поздних драм Хераскова «Школа добродетели» централь­
ную роль играет слуга Торпа, своеобразно интерпретированный Фигаро.
Торпа, по настойчивому повторению автора,— «ловкий, остроумный» слуга,
но это далеко не обычный комедийный персонаж в духе Zanni — слу. и
итальянской комедии масок. Херасков делает попытку создать характер и
обосновать его действия. Умный, находчивый, расторопный и, главное, что
подчеркивает автор, наглый, Торпа ведет интригу, выпутывается из труд­
ного положения, завязывает новые узлы.
Как ни сгущает Херасков краски, но в энергии Торпы, в его ловкости,
постоянно отмечаемом остроумии, в его несомненном умственном превосход­
стве над хозяином, мы узнаём Фигаро, но Фигаро разоблаченного, дискре­
дитированного, отрицаемого.
Для полноты характеристики Хераскова-драматурга необходимо отме­
тить его попытку выступить в роли реформатора сцены. «Освобожденная
Москва» (1798) была следующим за «Росславом» Княжнина этапом на
пути создания патриотической трагедии. Пьеса воспроизводила один из наи­
более драматических эпизодов русской истории. Традиционная любовная
интрига (любовь Софьи, сестры Пожарского, к сыну польского воевоцы
Желковского) механически прикреплена к основной теме защиты Москвы, и
классическое единство действия в том смысле слова, как его понимал Сума­
роков, нарушено; не соблюдено и единство места.
Отступление от строгих канонов классической трагедии, перенесение
действия из обычных чертогов в воинский стан, расположенный на фоне


328

1760-1770-е ГОДЫ

Москвы, введение элементов чувствительности, несомненное стремление
показать характеры (Руксалон и кн. Димитрий) доказывают, что Херасков
сознательно создавал новый тип трагедии, развитый впоследствии Озе­
ровым.
Особый интерес трагедии придает попытка автора показать на первом
плане не страсть, не приключения героя, а историческое событие; отсюда
и само необычное название — не «Пожарский», а «Освобожденная Москва».
Действительно, Пожарский—один из главных героев, но не единственный:
и Минин, и Руксалон, и кн. Димитрий имеют не меньшее значение в разви­
тии действия. Конечно, Херасков по-своему оценивает событие: на первом
плане у него не народ, а вожди, но попытка создания трагедии нового ти­
па примечательна.

3
Эволюция политических взглядов Хераскова наиболее ясно прослежи­
вается в его романах: «Нума Помпилий» (1768), «Кадм и Гармония»
(1787), «Полидор, сын Кадма и Гармонии» (1792).
Все они связаны с европейской традицией политико-нравоучительного
романа, ведущей свое начало от «Телемака». Умеренный либерализм Фене­
лона, его борьба с «самовластьем» и склонность к теоретическому разреше
нию политических проблем родственны Хераскову.
«Нума Помпилий» написан в 1768 г., во время деятельности Комиссии
по составлению нового уложения, и отражает требования автора, захвачен­
ного временным подъемом дворянской общественности. Херасков говорит о
необходимости искоренения лихоимства, ябеды, притеснения народа, на­
стаивает на введении твердого законодательства, требует широкого народ­
ного просвещения, воспитания подданных.
От указания непорядков светской власти Херасков переходит к обличе­
нию духовенства, используя в данном случае уроки не Фенелона, а Вольте­
ра и продолжая линию, намеченную в «Венецианской монахине». Один из
центральных эпизодов романа — встреча Нумы с девушкой, насильно посвя­
щенной в весталки. Принесенная в жертву «слабости и суеверию», она про­
должает любить, и чувство ее «чище, нежели хранимый огонь священный».
За встречу с возлюбленным она жестоко наказана, но, по словам нимфы
Эгеры, весталка ни в чем неповинна, злодеи ее бесчеловечны, а «судьи
суеверны и злобны».
Более четкое, чем в «Венецианской монахине», разрешение проблем
объясняется условиями времени: при Екатерине, в эпоху секуляризации
монастырей, можно было говорить свободнее, чем при Елизавете. Херасков
произносит резкий приговор монастырям.
В идеальном государстве Хераскова все трудятся, «вельможи вместе с
земледельцами труды разделяют», в то же время и «простолюдины, сияю­
щие многими достоинствами», могут быть вельможами. Так как не знатная
порода, а только «разум, учение и доброе сердце» дают возможность полу­
чить желаемые чины и «подкрепить род», то родители уделяют большее
внимание воспитанию детей, а сами юноши бросают «вредные государству
игры» и охоту.
Во главе этого «благополучного общества», по мнению Хераскова, дол­
жен стоять монарх, ибо «горе тому народу, который, ужасаясь самодержав­
ной власти единого человека, многим правителям общее блаженство вверяет.
На части расторгнутая власть есть образец расстроенного тела, у которого
один член другому не может повиноваться». Идеальный монарх, по Хера-


ХЕРАСКОВ

329

скову,— избранник народа, просветитель, высоконравственный человек, не
только законодатель, но и благонравный гражданин, и «искусный поселя­
нин», личным примером ведущий за собой народ; он, «отложа царский ве­
нец и скипетр, первый плуг провождает». Огромную роль в жизни страны,
по мнению Хераскова, должны играть советники царя. Сквозь утопию
проскальзывают реальные политические намеки, напоминающие, что царь —
избранник народа — в Государственном совете должен быть только первым
среди равных.
В целом, в первом своем романе Херасков выступает как продолжа­
тель традиций дворянского либерализма, развивая положения, высказанные
Сумароковым в статье «Сон». («Трудолюбивая пчела», 1759), но с харак­
терным для Хераскова подчеркиванием необходимости в первую очередь
нравственного совершенствования людей.
В основу романа «Кадм и Гармония» (1787) положен миф, разрабо­
танный Херасковым самостоятельно. Написанное в период тесной связи
Хераскова с масонством, это произведение продолжает традиции политико­
нравоучительного романа и является воплощением в художественной форме
взглядов московского масонского кружка на природу государства, задачи
монарха. Оригинальность взглядов Хераскова — в неприятии им теории
«святого царя», соединяющего в своих руках светскую и церковную власть,
резко отделенные в «Кадме» и «Полидоре», и в ненависти к обрядности
и фанатизму, воспринятой в молодости от Вольтера. Законченной схемы го­
сударства Херасков не дает; она вырисовывается из отдельных положений,
намечаемых черт. Герой произведения Кадм, как и автор,—не республика­
нец; он в равной мере протестует и против олигархии, и против демократии.
Таким образом, «Кадм и Гармония» — урок царю. Последнее обстоятель­
ство позволяло, наряду с выдвижением положительных идеалов*, развер­
нуть критику реального правления.
Херасков требует от монарха личных заслуг, из которых основной
является добродетель в широком смысле слова. Он не устает напоминать,
что царь — человек, и ему свойственны пороки, заблуждения, увлечения,
вытекающие из «звероподобных» свойств души, иногда являющиеся след­
ствием дурного воспитания, порой происходящие от излишней уверенности
в себе и недостаточного почтения к «высшему существу». Кадм видит гроб­
ницы нечестивых царей, царей-мучителей, «от священного погребения всем
Египтом отчужденные». Здесь царь Нимврод, который «первый похитил
свободу человека, наложил на него иго рабства», царь Дарх «любостяжателен и немилосерд», Садр, «погруженный в роскошь и сладострастие»,
«нечестивые жены под его именем Египтом управляли», Мирис «тщеславен
и любомстителен». Наконец, причина всех несчастий героя повести Кадма — «любострастие».
Часто Херасков противопоставляет развращенным роскошью вельмо­
жам мудрых простых земледельцев. «Истинная добродетель редко в вели­
колепных чертогах и посреди гордого любоначальства видима бывает: ее
любимые убежища хижины и пещеры суть, злато и роскоши отрава для
очей ее, от коих она отвращается с негодованием; велегласные пения, безум­
ные веселости и празднословие слуху ее противны; в непорочных и мудрых
беседах любит она присутствовать»,— говорит Гармония Кадму, поражен­
ному благородством «селянина».
Пагубная для каждого человека роскошь тем более является пороком
царя, так как его пример увлекает за собой подданных, государство исто­
щается, и внешний облик богатства прикрывает всеобщую нищету.


330

1769- 1770-е ГОДЫ

Борьба с роскошью была злободневной темой в литературе. Ее затоагивал Щербатов в «Путешествии в землю Офирскую», она разрабатыва­
лась в одной из излюбленных книг новиковского кружка — «Истина рели­
гии». В соотношении с этим вопросом поднимался и другой: непосильные
подати, налоги, все увеличиваемые Екатериной II в связи с затянувшейся
турецкой войной, шедшие и на поддержание блеска двора «Северной Се­
мирамиды», и на раздачу обильных наград фаворитам, вызывают косвен­
ное осуждение Хераскова.
Ни масонство в целом, ни Херасков не могли разрешить основного во­
проса эпохи — проблемы крепостного права. Решительным противником
рабства был только Гамалея, отказавшийся принять в качестве награждения
300 душ крестьян, заявив, что он с одной собственной душой не знает как
управиться; другие же масоны спокойно уживались с крепостничеством.
Теоретически Херасков разрешает вопрос в духе Гамалеи: вечного про­
клятья достоин царь Нимврод, наложивший на людей иго рабства; когда
истинному мудрецу Кадму предлагают рабов, он принимает их, чтобы не
обидеть дарителей, но немедленно освобождает: «Раб не должен принадле­
жать мудролюбцу, и права не позволяют нам лишать свободы наших
ближних».Христианский демократизм Хераскова сказывается и в подбо­
ре добродетельных героев. В светлых тонах выдержан портрет раба Эвмора, правда, в прошлом сына «честных родителей», царского воспитанника.
Политика для Хераскова неотъемлемо связана с моралью. Исправление
нравов — основная задача, которой подчинены все поднимаемые им про­
блемы, но разрешение ее, согласно масонским взглядам, должно быть де­
лом любви и согласия, а не «гонения и слез».
Лучшее средство, веру в которое писатель сохранил до старости, эго
сила личного примера, и потому такому строгому суду он подвергает и сво­
его заблуждающегося героя и других правителей. Они, поставленные над об­
ществом, должны служить, по его мнению, образцом для подданных. При­
званный «волею богов» в советники царя Афаира, Кадм рекомендует в ка­
честве одного из средств к исправлению развратных нравов вавилонских же­
нитьбу царя на «непорочной деве», дабы целомудренный домашний очаг
стал примером для вавилонян.
Неоднократно Херасков нападает на «нечестивое любострастие», в
котором говорит только страсть, не подкрепляемая рассудком, страсть, пре­
вращающая людей в слепцов, приносящая неисчислимый вред, когда она
овладевает человеком, и тем более царем. Достаточно вспомнить книгу Щер­
батова «О повреждении нравов», в которой он упрекает Екатерину в распу­
щенности, или имена бесчисленных ее фаворитов, чтобы понять, что и в
данном случае Херасков поднимал наболевший вопрос.
Многие страницы романа посвящены восхвалению истинных и разоб­
лачению ложных мудрецов. В первых нетрудно узнать масонов, вернее
розенкрейцеров; это добродетельные, богобоязненные, человеколюбивые
«Сирские мудрецы», признающие «высшее существо». Воспитанные ими
юноши счастливы, ибо они умеют находить счастье не в ложных соблазнах
внешнего мира, а в познании самих себя, в своем внутреннем мире.
Иное отношение автора к «мудрецам ложным». Как и в «Золотом пру­
те», это имя предназначено для философов-материалистов. Для их характе­
ристики Херасков подбирает самые резкие определения. Они проповедуют
«вольнодумство», род «пьянственного состояния», и часто враждуют между
собой: «одни желали учредить республику, другие аристократию, иные
анархию, отметая одно монархическое правление». Эти «умствующие про-


ХЕРАСКОВ

331

светители» (характерен самый термин) познают свою ошибку поздно, когда
«их учение породило своевольство», грубый народ преображается в люто­
го зверя, когда отраву безначалия вкусит...».
Как ни боролся Херасков с французской философией, но влияние ее
сказывается в его собственных взглядах и, в первую очередь, в вопросах
любви и брака. Мораль Хераскова близка к буржуазной морали. В при­
знаваемой им чистой, непорочной разумной любви должно играть роль
только чувство, не разрушаемое никакими преградами. В этом отношении Хе­
расков демократичнее, чем многие авторы комических опер, которые иногда,
не решаясь сочетать законным браком дворянина с крестьянкой, превращали
ее под занавес в дочь благородных родителей. Херасков оправдывает лю­
бовь дочери вельможи к «почтенному поселянину, звероловством одним пи­
тающемуся» (роман «Полидор»), а недоумение и недовольство народа, го­
тового отрешить царя Феогена от престола за его любовь к дочери бед*
ного старца песнопевца, разрешает словами Гармонии: «Что я слышу в Фес­
салии.... что я слышу? Непорочная любовь пороком здесь поставляется...
Вы хотите, чтобы он сочетался со дщерию порфирородною, но кто уверить
вас может, что таковая дщерь благонравнее будет Артемизы?»
Стремясь установить общечеловеческую разумную мораль, пригодную
едва ли не для всех времен и народов, Херасков отдает дань учению Мон­
тескье о климатах, по-своему интерпретируя его. Так, Кадм неоднократно
отказывается то от престола, то от роли царского советника на том основа­
нии, что ему неизвестны «ни нравы, ни законы, ни свойства,, ни выгодности,
ни недостатки народа». И, наконец, закрывая глаза на связь Вольтера со
столь осуждаемыми им философами, в то время как надзиратели масонского
теоретического градуса ополчались против «лжемудрствований Вольтеровой
шайки», а рядовые масоны зачисляли его вместе с Дидро, Гельвецием,
Гольбахом, Кондорсе в «члены Академии развратителей», когда Екатерина
резко изменила свое отношение к бывшему «учителю»,— Херасков нахо­
дит достаточно мужества, чтобы поставить это имя среди немногочислен­
ной группы подлинно великих писателей.
Третий роман Хераскова — «Полидор, сын Кадма и Гармонии»
(1792)—представляет собой продолжение «Кадма». Мысль автора вра­
щается вокруг очерченных выше проблем, но между романами легла фран­
цузская революция, и центр тяжести для Хераскова несколько перемещает­
ся. Теперь обличительный пафос направлен не против дурных царей, а про­
тив «ослушников» царской власти, «мятежников». * Третья и четвертая
главы романа — памфлет на французскую революцию, на ее лозунги.
Истинной причиной революции Херасков считает «дерзновенных вольно*
думцев», т. е. тех же философов. Херасков не находит достаточно резких
слов для изображения революции, мысль о ней преследует его. В конце
книги, изображая, как Полидор рассматривает кости восставших против
богов гигантов, которые несколько тысячелетий не могут найти успокоения,
автор предает страшному проклятию всех мятежников, когда-либо восста­
вавших против власти.
Годы, когда Херасков в «Кадме» рисовал образ идеального монарха и
утопического государства, были периодом надежд на восшествие на престол
«своего» государя, которого можно и должно было учить и воспитывать.
Херасков делал это, намечая пути преобразования страны, набрасывая про­
грамму действий, создавая из отдельных черт утопическое государство.
Годы работы над «Полидором» были временем страшного крушения жиз­
ненных устоев Хераскова. Хотя революцию он предрекал еще и в «Золотом


332

1760 - 1770-е ГОДЫ

пруте» и в «Кадме», она не могла не потрясти его. Не менее страшными
были начавшиеся гонения на истинных мудрецов, «любомудров», пресле­
дование масонов и полный разгром их, решительный отказ от них Павла,
вынужденное официальное отречение самого Хераскова. Рушились все объ­
ективные ценности, на место них приходил призрачный мир иллюзий,
мечты. И потому, если Нума правит Римом, если Кадм, хотя и не вернув­
шийся согласно воле богов на царство, остается жить в идеальном пасту­
шеском государстве, то Полидор, после долгих поисков нашедший истин­
ную мудрость, соединяющую его с умершей женой, остается в призрачном
мистическом царстве, единственном, где можно найти успокоение, вслед­
ствие оторванности его от реального мира.
Жанр классического политико-нравоучительного романа обусловил пре­
обладание дидактического элемента в прозе Хераскова. Описаний в его ро­
манах много, но они обычно так схематичны и однотипны, что увидеть чтонибудь, читая Хераскова, невозможно. Даже там, где конкретность требует­
ся самим предметом изложения, Херасков старательно избегает ее. Знаме­
нательно в этом отношении полное отсутствие портрета, замененного услов ­
ными признаками доблести, молодости, старости, «неистовства», убогости,
красоты. Если же Херасков и задумывает индивидуализировать портрет, то
индивидуализация превращается в стандарт. Все красивые «девы» обоих
романов имеют «белые власы», простирающиеся «волнами по груди», очи
небесно голубые, цвет лица, подобный лилии, румянец, «распускающейся
розе подобный».
В литературном отношении последнее прозаическое произведение Херас­
кова — «Полидор, сын Кадма и Гармонии» — представляется сложнее дру­
гих его романов. Сохраняя основную линию фенелоновского романа, Херас­
ков в изобилии вводит волшебный элемент, во многом заимствованный, как
указывает автор, из «Метаморфоз» Овидия. Наряду с сохранением типич­
ной для Хераскова аллегоричности, в романе заметны черты сентименталь­
ной прозы. Так, в отличие от «Кадма», в «Полидоре» автор как бы отде­
ляется от повествования. Это позволяет ввести зачины в начале первой и
второй книг. В первой раскрывается образ старца-поэта, утомленного
жизнью, барда, певца минувших дней: «Музы, кои беседовали со мной в
моей юности! собеседуйте мне и ныне, когда скучная старость, простирая
над главою моею хладную руку, крылья моего воображения подсекает; ко­
гда мысли мои, времянностью утомленные, ныне токмо в неизмеримой веч­
ности странствуют».
В начале второй книги поэт устанавливает свое место в литературе. Он
с благодарностью вспоминает о поэтах-предшественниках —- Ломоносове и
Сумарокове: «Мне они путь к горе парнасской проложили», а затем, делая
своеобразный смотр литературных сил, приветствует и поучает современни­
ков. Среди них, Державин, «бард времян наших, новый Оссиян, превосход­
ный певец и тщательный описатель Натуры», «любимец муз, русский путе­
шественник Карамзин», «чувствительный Нелединской», «приятный певец
Дмитриев», Богданович, «поэт Душеньки», и, наконец, забывая старинные
распри, Херасков помещает в свой Пантеон «писателя од громогласных,
важностью исполненных», Петрова.
На протяжении романа повествование прерывается нравоучительными
сентенциями, рассуждениями, а изредка замечаниями, в которых эпического
песнопевца сменяет писатель, родственный «чувствительному путешественни­
ку» Карамзину: «Души чувствительные, не читайте сего плачевного пове­
ствования; оно ваши нежные сердца растрогает» и т. п. Влияние утвердив-


ХЕРАСКОВ

333

шегося направления звучит и в дифирамбе дружбе, и не столько в самой
теме , (она поднималась еще на страницах «Полезного увеселения»), сколько
в ее стилистической оболочке: «Душу чистую и нежную имеющие могут
одни сим небесным чувством наслаждаться, которое учиняет их ангелам по­
добным».
В предисловии к «Кадму и Гармонии» Херасков сводит отличие прозы
от поэзии к отсутствию рифмы и стоп, оставляя своему роману все осталь­
ные качества «высокого стихотворства»: «важность и сладость изобретения,
естественность украшения, привлекательность слога, убедительное нравоуче­
ние и остроумие». В своей практике он придерживается этой теории: он не
говорит, а воспевает своих героев размеренной напевной речью, обильно
украшенной эпитетами. При изложении особо важных предметов фраза
удлиняется и доходит до полутораста, двухсот и более слов. Напевность
поддерживается строением фразы, частыми инверсиями, повторами. Несмо­
тря на то, что Херасков несколько раз говорит о своем произведении как
нестопосложном, порой, увлекаясь общим стремлением ритмизировать речь,
он доходит до подчинения небольших отрывков определенному размеру
(иногда с небольшими отклонениями), например:
Вскоре узнал хитрый мавр, что не были то фессалийцы...
Тамо веселые браки при гласах свирелей...
Завтра решился отбыть из Терзитского острова...

или:

'

.

Возгремели цевницы и трубные звуки в толпящемся
Вкруг царских чертогов народе.

Сближение прозы с поэзией, словарь, ритмичность указывают родство
прозы Хераскова и Карамзина. Херасков прокладывал дорогу Карамзину в
«Кадме» и заимствовал многое от своего ученика для «Полидора», стремясь
усугубить приятность и сладость изложения. Именно против этих качеств,
присущих прозе 1790—1810-х годов, и протестовал Пушкин в отрывке
«Д’Аламбер сказал однажды», требуя от прозы «мыслей и мыслей»,
точности и краткости.

4
Обращение Хераскова к поэме позволило ему занять своеобразное мссто среди поэтов XVIII в. Как Ломоносов являлся в глазах современников
в первую очередь «русским Пиндаром», Сумароков — «северным Расином»,
так Херасков был прежде всего «русским Гомером», автором «Россияды» и
«Владимира». Уже после его смерти И. И. Дмитриев писал:
Пускай от зависти сердца зоилов ноют,
Хераскову они вреда не принесут —
«Владимир», «Иоанн» щитом его покроют
И в храм бессмертья проведут.

Значение, которое сам Херасков придавал именно этой стороне своей
многообразной литературной деятельности, выясняется из следующего эпи­
зода: в наиболее критический момент своей жизни, после распоряжении
Екатерины об отставке Хераскова от кураторства, в связи с близостью его
к новиковскому кругу, в разгар гонений на московских масонов, он пишет
письмо к Державину, в котором благодарит его за то, что он «доставил ему
Мецената, как некогда Гораций снискал Виргилию благосклонность любим­
ца Августова... Я хотя не Виргилий, но издали иду его путем, как вы
проворнее меня идете путем Горация». Так как письмо должно было быть


334

176Э - 177С-е ГОДЫ

показано Зубову, а через него стать известным императрице, можно ду­
мать, что«в этом строго обдуманном документе автосравнение с Виргилием
выходит за пределы литературной фразы и скорее является напоминанием
о поэтических заслугах, прежде всего о благосклонно принятой «Россияде».
Действительно, создание национальной поэмы было заслугой поэта, тем
более, что жанр этот считался венцом классической системы жанров. Буало
в «Поэтическом искусстве», высоко оценив трагедию, говорит:'
Но выше, чем она, стал эпос величавый.

Образцом для писателей нового времени считались «Илиада», «Одис­
сея», «Энеида». Италия имела «Освобожденный Иерусалим» Тассо, Порту­
галия — «Лузиады» Камоенса, Англия — «Потерянный рай» Мильтона,
Франция—«Генриаду» Вольтера. В России законченной поэмы не было.
Кантемир не кончил «Петриаду», Ломоносов оставил только две песни
поэмы о Петре Великом, Сумароков написал лишь одну страницу «Дмитриады». Отсутствие национальной поэмы ощущалось современниками как
значительный пробел. Херасков восполнил его и вошел в историю литеоатуры главным образом как творец первой русской исторической эпопеи —
«Россияды». Интересны и другие его поэмы, так как каждая из них пред­
ставляет собой ступень в развитии самого Хераскова, а с ним и русской
поэзии XVIII в.
•
С 1761 по 1805 г. Херасков написал 10 поэм: «Плоды наук» (1761),
«Чесмесский бой» (1771), «Селим и Селима» (1773), «Россияда» (1778),
«Владимир возрожденный» (1785), «Вселенная, мир духовный» (1790),
«Пилигримы, или искатели счастья» (1795), «Царь, или освобожденный
Новгород» (1800), «Бахариана» (1803), «Поэт» (1805). Каждая из них
отделена от предыдущей значительным промежутком времени и является
итогом иногда многолетних поисков, характеризующим пройденный поэтом
этап; соединенные вместе, они дают картину эволюции мировоззрения и
творческого метода поэта. Мы видим в них и молодого Хераскова, высту­
пающего в защиту наук, и розенкрейцера, отказывающегося от разума во
имя веры и откровения, политика панинского толка, и человека, который,
вследствие испуга перед французской революцией, требует твердой власти
неограниченного монарха, и хранителя классической традиции, создающего
классическую эпопею, и поэта, допускающею все большие и большие «воль­
ности», и, наконец, пошедшего на старости лет вместе с молодежью, протя­
нувшего руку будущему поколению, создателя «богатырской» поэмы.
Первый опыт Хераскова — дидактическая поэма «Плоды наук» (1761)
представляет собой одно из многочисленных возражений на диссертацию
Руссо «Рассуждение на тему, предложенную Дижонской академией: способ­
ствовало ли улучшению нравов возрождение наук и искусств». Хотя Херас­
ков ни словом не обмолвился о предвзятости темы и не упомянул имени
Руссо, полемичность звучит в каждой строке поэмы и даже в ее построении.
На этом этапе для Хераскова не существует проблемы разрыва между
наукой и религией, проблемы, ставшей центральной темой поэмы «Вселен­
ная», написанной через тридцать лет, и он прославляет человеческий разум,
могущий познать «божие величие».
С двумя основными положениями первой поэмы Хераскова нам при
дется встретиться позднее. От одного из них — признания абсолютной цен
ности наук — он откажется: в поэме «Вселенная» (1791) он отречется от
рассудка, выступит против разрушающей силы «умствований». Тогда, после
Пугачевского восстания, после французской революции, после многолетнего


ХЕРАСКОВ

335

пребывания в масонской организации, основным пороком, по его мнению,
явится не невежество, а непослушание, вызванное прославленной им когдато пытливостью человеческого ума.
Образцом первой русской героической поэмы является поэма Хераско­
ва «Чесмесский бой» (1771). Тема ее — блестящая победа русского флота,
разбившего в 1770 г. под Чесмой турецкий флот. Произведение пронизано
подлинно патриотической тенденцией. Наряду с изображением Орловых,
адмирала Грейга, Свиридова, кн. Долгорукого, Козловского и др., Херасков
воспел героическую смерть безвестного канонира, доблесть безыменного
Россиянина, ценою жизни снявшего флаг с турецкого корабля, и всех тех,,
кому
...Жизнь не столько дорога
Как честь отечества и собственная слава.
Таких рождаешь ты, Российская держава!

Героизм русского войска подчеркивается трудностями борьбы с чис
ленно превосходящими силами противника и признанием положительных
качеств русского воина:
Я должен почитать в герое п злодея;
Такого зрели мы в сраженьи Хасан-бея;
Как молния с мечем повсюду он летал;
Казалось гром на нас из рук своих метал;
И лавр ему отдать мы были б принужденны,
Когда б не Россами мы были в свет рожденны...

Заключает поэму Херасков развитием мысли о дальнейших победах России
над Турцией, должных привести к овладению Константинополем, что необ­
ходимо, по мнению автора, для установления вечного мира.
«Чесмесский бой» интересен как попытка создания эпического произве­
дения на материале только что происшедшего события. Выбор современной
темы обусловил ряд особенностей поэмы. В одном из примечаний Херасков
говорит: «Должно один раз для всего сочинения моего сказать, что все,
в нем написанное, есть живая истина, исключая стихотворных украшений,
которые всякий благоразумный читатель легко отличить может. Весь оста­
ток расположен по точным известиям, полученным из самых вернейших рук,
и по самым словам, которые сочинитель счастие имел слышать от воспевае­
мых им героев». Действительно, события передаются почти с хроникальной
точностью, герои — подлинные участники сражения. «Поэтические украше­
ния» ограничены. Херасков отказывается от характерного для эпической
поэмы введения «чудесного», от аллегорий, и традиционный мифологический
словарь использован только в сравнениях и метафорах. Основная пружина
действий героев — «любовь к отечеству, любовь к друзьям». Дополнитель­
ная тема дружбы и братской любви Алексея и Федора Орловых органиче­
ски сплетена с основным ходом действия.
Стремление приблизиться к действительности отражается и в языке
поэмы. Почти натуралистически, с характерной и для позднего Хераскова
акцентировкой «ужасных» моментов, подана картина боя в третьей песне;
порой неожиданно появляется почти бытовая деталь:
Феодор, зря войны решительны часы,
Имея по лицу растрепаны власы,
Текущий пот с лица, трудов изображенье,
Стремится как на пир, на страшное сраженье.

Облагораживающее определение «трудов изображенье», не уменьшает
смелости поэта, не побоявшегося в высоком жанре, да еще при описании


336

1760-1770-е ГОДЫ

внешности героя, употребить низкое слово «пот», против введения которого
в поэтическое произведение Карамзин протестовал даже много лет спустя.
Как незаурядное явление в литературе, поэма была принята с большим
сочувствием. В 1772 г. она была переведена на французский язык, в
1773 г.— на немецкий. Французскому переводу Херасков предпослал преди­
словие, в котором с чувством национального достоинства говорит о русской
поэзии, знакомя с ней европейского читателя.
Центральным произведением Хераскова, стоившим ему восьмилетнего
труда, была историческая поэма в двенадцати песнях «Россияда». Соответ­
ственно классической теории, темой поэмы должно было служить важное
событие отечественной истории. В «Россияде» изображено взятие Казани
Иваном IV, событие, которое Херасков считал моментом окончательного
освобождения России от татарского ига.
Поэма преследовала воспитательную цель, указанную автором в преди­
словии: она, должна была научить любить родину и удивляться подвигам
предков. Так как «Россияда» вышла незадолго перед захватом Крыма и в
промежуток между первой и второй турецкой войной, то воспоминание о
борьбе русских воинов с магометанской державой было своевременным, и
читатели увидели в поэме не только прошлое России, но и ее настоящее.
Проекция на современность чувствуется и в другой, более завуалиро­
ванной теме. Не случайно Херасков, перечисляя в предисловии эпические
поэмы, особо выделяет «Генриаду» Вольтера; дело не только в том, что обе
поэмы национально-исторические, но также и в том, что Херасков, следуя
за Вольтером,'вводит в свое произведение второй план — политическую
идею,— конечно, отличную от вольтеровской.
Рассуждая о долге царя перед отечеством и желая развить эту мысль,
Херасков начинает поэму с показа нравственного падения молодого Иоанна
и связанных с этим несчастий страны. «Небесный посол» упрекает царя в
бездействии:
Ты спишь, беспечный царь, покоем услажденный.
Весельем упоен, к победам в свет рожденный;
Венец, отечество, законы позабыл,
Возненавидел труд, забавы возлюбил;
На лоне праздности лежит твоя корона;
Не видно верных слуг, ликует лесть у трона.
Ты властен все творить — тебе вещает лесть;
Ты раб отечества — вещают долг и честь-

Херасков говорит о нужде и страданиях, переносимых рядовыми вои­
нами и требует от царя и полководцев разделения с ними этих страданий,
настаивает на необходимости внимательного отношения царя к подданным,
близкого общения с ними.
Смотри, о государь, на подданных твоих:
Ты, может быть, считал в довольстве полном их;
Льстецы, которые престол твой окружали,
Их в райском житии тебе изображали.
Когда бы ты, чужим поверив словесам,
На скорби не взглянул, на их печали сам,
Ты, став бы упоен сетьми советов вредных,
Льстецов бы наградил, а сих бы презрел бедных...

Войну поэт признает как средство защиты общего спокойствия:
...война
Для мудрого царя быть целью не должна;
Но если общее спокойство кто отъемлет,
Тогда отечество и мощь его не дремлет...


Р0СС1ЯДА
ИРОИЧЕСКАЯ ПОЕМА.

^«™S5!5a^^!!ï^
еЭ
П^СНЬ ПЕРВАЯ.
Ä
©"П010 ошЪ варваров Ь Росспо свобожденну,
.Ж* * Попранну власть ТатарЪ и гордость побВжденну,
^^^^ Движенье древнихЪ войскЪ, труды, кроваву брань,
России торжество, разрушенну Казань.
ОтЪ круга сихЪ времянЪ, спокойствия начало
КакЬ свБюая заря вЪ Россия возсгяло.
А
От-

M. М. Херасков. «Россияда». Первая страница текста изд. 1779 г.


338

1760-1770-е ГОДЫ

На протяжении поэмы Иоанн представлен как идеальный монарх. Но
идеал Хераскова 70-х годов — не бесконтрольный самодержец. «Вельможи
и цари отечеству ограда», говорит поэт, ставя на первое место вельмож, и
героем «Россияды» является не только Иоанн, но и Курбский.
*
Выбор героев раскрывает идеологический замысел поэмы. Херасков
ставит Курбского в положение кн. Я. М. Долгорукого при Петре I, защищая
право дворянства на оппозицию; восхваляя Курбского, он тем самым осуж­
дает последующую политику Иоанна, стремившегося к упрочению неограни­
ченности самодержавной власти. Как ни велико время, отделяющее Херас­
кова от исторического Курбского, взгляды их во многом совпадают, и пре­
жде всего в оценке ведущей роли и значения боярского совета. Сочувствие
Хераскова к «угнетенным» боярским родам сказывается также в возвеличе­
нии пустынника Вассиана, жертвы «первой знаменитей боярской опалы»,
по словам Карамзина, лица «укорительного Иоанну», как замечает Мерзля­
ков. Феодальные и фрондерские симпатии Хераскова отражаются и в поло­
жительной оценке выборного дворянского царя Василия Шуйского.
«Россияда» — «правильная» классическая эпопея со всеми ее характер­
ными особенностями, начиная от темы, рационалистически-схематической
обрисовки образов, громоздкости, до традиционного вступления, долгие
годы заучивавшегося наизусть:
Пою от варваров Россию свобожденну,
Попранну власть татар и гордость низложенну.
Движенье древних сил, труды, кроваву брань,
России торжество, разрушенну Казань.
Из круга сих времян спокойных лет начало.
Как светлая заря, в России воссияло.

В отличие от «Чесмесского боя», Херасков вводит обязательное для
героической поэмы вмешательство высших сил в судьбу действующих лиц
и фантастику, причем не столько выполняет указания Буало, сколько ориен­
тируется на образцы европейских поэм, смешивая воедино различные моти­
вы и элементы, пополняя их собственным вымыслом. Непосредственное уча­
стие в развитии действия принимают святые, ангелы, бог, Магомет, языче­
ские боги, тени усопших, видения, чародеи и, наконец, олицетворения: Без­
божие, Корыстолюбие, Злоба, Стыд и т. д.
В некоторых случаях Херасков прибегает к заимствованиям. Так, опи­
сание казанского леса сделано по образцу очарованного леса в «Освобож
денном Иерусалиме»; пророчество Вассиана, показывающего Иоанну в виде­
нии судьбу России, напоминает схождение Энея в ад («Энеида») и сновиде­
ние Генриха IV в «Генриаде»; традиционен и ад, в котором мучатся нече­
стивые казанские ханы. В образе казанской царицы Сумбеки переплетены
черты Дидоны («Энеида») и отчасти соблазнительницы Армиды («Осво­
божденный Иерусалим»).
Написана «Россиада» высоким слогом, соответствующим значению
жанра, но, с точки зрения писателя-классика,— ясным и простым. Херасков,
как и Сумароков, враг «надутости», «темноты»;, он стремится к точному
словоупотреблению.
«Россияда» была восторженно принята современниками как крупная
победа русского классицизма; успех поддерживала патриотическо-гумани­
стическая тенденция; поднятие на щит русских «крестоносцев» примиряло
правительство с заключающимся в поэме элементе.л оппозиционности. В от­
личие от «Чесмесского боя», «Россияда» содержит ряд религиозных моти­
вов, но они оттеснены желанием создать национальную и вместе с тем


ХЕРАСКОВ

339

дворянскую поэму, далекую от рабского подчинения правительственной
идеологии.
Следующая по времени поэма Хераскова «Владимир» отражает масон­
ские искания автора и тесно связана с розенкрейцерством, цель которого
состояла в «познании бога, чрез познание натуры и себя самого по стопам
христианского нравоучения». Ополчаясь на «умствование человеческое»,
розенкрейцеры стремились свергнуть высоко поднятый просветителями
авторитет разума, а затем предприняли наступление на руссоистский культ
чувства, физической природы человека, на страсти,— все то, что они назы­
вали «самостью человеческой», «брюховным миром». Только путем полного
отречения от мирских интересов и «суемудрствований» исчезает греховный
«внешний» и является «внутренний» человек, «малый мир» (микрокосм),
в котором, «как солнце в малой капле вод», отражается жизнь «большого»
мира. Рождение «внутреннего» человека и является темой произведения
Хераскова. Герой ее князь Владимир представлен в начале поэмы кал
идеальный «просвещенный» монарх; страна, управляемая им, благоден­
ствует:
Его правление подобилось весне.
Когда поля цветут и рощи в тишине.
Ко благу подданных его престол ступени,
Порфира щит для них, венец прохладны тени.

Однако для розенкрейцера важнее внутренний мир человека, и Херас­
ков указывает на нравственное несовершенство своего героя:
Но славой окружив и пышностию трон,
Владимир под венцом был падший Соломон:
Поработил себя презренному кумиру;
Не богу вышнему, работал тлену миру.

Далее на протяжении пятнадцати песен в первом издании и восемна­
дцати — в третьем рассказывается о поисках Владимиром совершенной ре­
лигии, о его пути от язычества к христианству, которое, по мнению автора,
должно далеко отстоять от догм православной церкви и быть лишенным
всякой обрядности.
В предисловии к третьему изданию поэмы Херасков говорит, что «Вла­
димир» — не обычное эпическое произведение, повествующее о битвах и ры­
царских подвигах, а изображение «странствования внимательного человека
путем истины, на котором сретается он с мирскими соблазнами, подвергает­
ся многим искушениям, впадает во мраки сомнения, борется со врожденны­
ми страстями». Главная цель — изъяснить «сокровенные чувствования
души, с самою собою борющейся». Таким образом, по замыслу автора
«Владимир» — опыт психологической поэмы, своеобразной масонской «Одис­
сеи» (помимо самой темы «странствования» человека, в произведении
Хераскова есть ряд мотивов, навеянных «Одиссеей»); внешний мир дан
только как фон, оттеняющий внутреннюю жизнь героя.
Развязка поэмы производит впечатление механической: «просветление»
приходит в результате откровения, христианами становятся все действую­
щие лица, не только Владимир; кажется, что чудо уничтожает роль «старца-рассудка» и снимает необходимость предыдущей борьбы. В конце поэ­
мы художник уступаеЛесто розенкрейцеру, считающему, что высшей сте­
пенью познания является откровение, и только для того, чтобы достичь его,
нужно воспитать разум и чувство, проведя «я» через горнило самопознания.
22*


340

1760 - 1770-е ГОДЫ

В письме к Лафатеру молодой Карамзин называет Хераскова лучшим
из современных ему русских поэтов и добавляет: «Он сочинил две поэмы:
«Россияда» и «Владимир»; последнее произведение остается еще непонятым
моими соотечественниками». Весьма вероятно, что, помимо наличия извест­
ного комплимента наставнику, на что указывает В. В. Сиповский, поэма при­
влекала молодого масона как попытка в художественной форме поставить
волновавший его вопрос «познай самого себя» и как произведение,
вызывающее на дальнейшую деятельность в области раскрытия внутренне­
го мира человека.
Попытка психологического анализа в поэме «Владимир», обращение
Хераскова к сентиментальным драмам, признаки чувствительности, про­
скальзывающие даже в «Россияде», характер его прозы свидетельствуют,
что сближение Хераскова с «Московским журналом» было не случайным
эпизодом, а итогом всей предыдущей деятельности. Связь с карамзинским
направлением подчеркивается и последующими произведениями Хераскова.
Сохраняя пессимистический взгляд на мир, не чуждый и Карамзину,
в поэме «Пилигримы, или искатели счастья» (1795) он говорит о бренно­
сти земного, о тщете человеческих поисков счастья, а в области формы под­
чиняется своим ученикам, разрабатывая легкий стих. Идя за Богдановичем,
он пишет свою полу шуточную, полусерьезную поэму разностопным ямбом;
используя свой ранний опыт по созданию «сказочек», приближается к «Ду­
шеньке» в изяществе и легкости стиха, экспериментирует в области строфи­
ки и т. д.
Влияние новых элементов поэтики прослеживается и в поэме «Царь,
или спасенный Новгород» (1800). Содержание ее, реакционное от начала
до конца, направлено против французской революции, й по замыслу автора
должно было представить «ужас безначальственного правления, пагубу междуусобий, бешенство мнимой свободы и безумное алкание равенства».
Херасков предостерегает Россию от возможного увлечения «пагубным» при­
мером и в подтверждение своей мысли обращается к истории. Тема поэ­
мы — восстание Вадима Новгородского (названного Ратмиром) и «спасе­
ние» Новгорода Рюриком.
Интереснее произведение со стороны формы. Херасков создает новый
образец поэмы, сочетая классическую поэзию с элементами предромантизма.
Примечателен в этом отношении образ соблазненной Ратмиром девы Пламиры. В поэме разрушена «чистота» классического пейзажа и введены чер­
ты оссиановской поэзии, преломленной через поэзию Державина. Характер­
ны такие «унылые» словосочетания, как «томная старость», «туманятся пе­
чальные реки», «печальная тишина», «угрюмый лес», «бледная тень». Хе­
расков вводит цветные эпитеты, идущие, несомненно, от Державина; ис­
пользует он и фольклорный прием отрицательного сравнения. Все эти при•емы еще робки, но само их разнообразие говорит о том, что поэма была за­
думана как своеобразный эксперимент. Экспериментирует Херасков и в
области строфики, и, наконец, рифмы (вторая глава поэмы написана без
рифм).
В поэме «Бахариана» (1803), по указанию самого автора, следует ви­
деть аллегорию. История Неизвестного, ищущего похищенную волшебницей
Злодумой возлюбленную,— рассказ о всяком человеке, «плывущем бытия
во бренной лодочке» и стремящемся соединиться с непорочностью, от кото*
рой его отделяют страсти и «прельщения».
Знай, что повесть странная сия,
Может быть, история твоя.


ХЕРАСКОВ

341

Аллегория в «Бахариане» тоньше, чем в других произведениях Херас­
кова. Она заслонена приключениями Неизвестного рыцаря в «латах коль­
чужных», определяющих характер этой волшебно-рыцарской поэмы в «рус­
ском вкусе».
В данном случае автор «Россияды» следует за представителями предромантической поэзии Н. А. Львовым и H. М. Карамзиным, призывавшим
к созданию антиклассической национальной «богатырской» поэмы. Восемь
глав из четырнадцати написаны «русским» размером, в подзаголовке указа­
но, что перед читателем — «волшебная повесть, почерпнутая из русских
сказок», в нее введены «мамушки и нянюшки», «ветры буйные», «пыль стол­
бом», медовые реки, конь Летунец, царь-девица. Ориентировка на народную
поэзию звучит и в архаизированном названии, происходящем от старинного
слова «бахарь» (сказочник). Нужно заметить, что эти штрихи почти исчер­
пывают «народность» поэмы, ибо, строя свое произведение на основании
принципа «стихотворной вольности», Херасков обращается не столько к
русскому, сколько к интернациональному сказочному материалу, вплоть до
«Сказок 1001 ночи». Вводит он мотивы волшебно-рыцарских романов,
поэм Ариосто, Виланда, античных мифов, в нескольких эпизодах повторяет
«Душеньку». Все заимствования переосмыслены Херасковым в связи с об­
щей морализующей тенденцией произведения, сочетающейся с иронической
вольтеровской манерой, заставляющей поэта вводить никак не свойственные
ему фривольные сценки и эротические намеки.
Поэма исполнена аллюзий на современность в области политики и ли­
тературы. Херасков вновь высказывает отрицательное отношение к фран­
цузской революции, говорит о различных писателях, о литературных тече­
ниях и настойчиво утверждает самостоятельность своего творчества, «соб­
ственный слог» и «свой вкус». Отказом от классического «объективного»
понятия «прекрасного» звучат строки:
Всяк по-свойски разумеет,
Всяк свой вкус в стихах имеет,
Тщетных споров не люблю.

Утверждает свою роль и значение в литературе Херасков и в последней ма­
ленькой поэме «Поэт» (1805).
Стихотворная вольность» позволяет Хераскову разнообразить метрику
«Бахарианы». Часть глав написана, как указывалось выше, «русским» разме­
ром — четырехстопным безрифменным хореем с дактилическими окончания­
ми, три главы — четырехстопным рифмованным хореем, три — четырех­
стопным рифмованным ямбом, к которому обратился и Пушкин в «Руслане
и Людмиле». Нужно указать, что не только стихотворный опыт, но и ряд
поэтических деталей «Бахарианы» были учтены Пушкиным в его первой
поэме. К числу совпадений можно отнести сходство завязки в обеих поэ­
мах — неожиданное похищение Феланы и Людмилы, близость образов Руксила и Рогдая, Злодуны и Наины, Макробия и Финна, общие очертания
волшебного сада, в который переносятся героини; наконец, сходны обман­
чивые видения, навеянные волшебниками: Фелане чудится «Неизвестный
мертв и бледен». Людмила видит бледного раненого Руслана. Так старче­
ское произведение бывшего сподвижника Сумарокова оказалось полезным
для работы молодого Пушкина.
*


ГЛАВА XV

Богданович
ервым значительным произведением «легкой» поэзии конца
XVIII в. была поэма Ипполита Федоровича Богданозича «Ду­
шенька». Она не была единственным произведением Богдановича,
ибо он отдал литературе около сорока лет своей жизни, но имен­
но «Душенька» доставила ему громкую известность, поставила его в
числе значительных писателей своей эпохи. Богданович практически пока­
зал гибкость русского поэтического языка, возможности создания изящ­
ного русского произведения. Его поэма была своевременна, ответила на
запросы общества, побудила многих современников к поэтическому сорев­
нованию, вызвала дальнейшие поиски в области языка, подготовила во
многих чертах язык Карамзина, заставила Хераскова пересмотреть свои
позиции, создать «Пилигримов» и «Бахариану», произведения, в которых
престарелый поэт пошел навстречу своим ученикам в буквальном смысле
слова, ибо Богданович начинал свою литературную деятельность под ру­
ководством Хераскова.
Родился Богданович 22 декабря 1743 г. на Украине. Сын бедного
провинциального дворянина, он был десяти лет привезен в Москву, опре­
делен юнкером в Юстиц-коллегию и отдан учиться в Математическое
училище. Литературные интересы и склонность к театру привели его лет
пятнадцати в дом тогдашнего директора Московского театра М. М. Хе­
раскова, которому юноша сообщил о своем желании посвятить себя сце­
не. По словам Карамзина, Херасков доказал юноше «неприличность ак­
терского звания для благородного человека», посоветовал записаться в
число слушателей Московского университета и приютил у себя в доме.
В течение 1760—1762 гг. Богданович сотрудничал в «Полезном увеселе­
нии». Его стихотворения этих лет не могут претендовать на особую ориги­
нальность и составляют фон журнала, основной характер которого со­
здавали Херасков и Ржевский.
К 1763 г. Херасков сближается с группой Панина — Дашковой; при
помощи последней он начинает издавать журнал «Невинное упражнение»,
одновременно служа под начальством Панина в Иностранной коллегии.
В 1766 г. Богданович был назначен секретарем посольства при саксонском
дворе и в течение двух с половиной лет жил в Дрездене. Вернувшись в
Россию, он продолжал служить под начальством Панина до 1779 г., а в
1780 г. перешел на службу в Санкт-Петербургский архив.
Политическая программа Хераскова была чужда Богдановичу; бедный
шляхтич не мог разделять феодальных симпатий своего учителя, его
консервативной, в конечном счете, оппозиционности; вольтерьянство моло­
дого Богдановича было глубже, органичнее. Знание языков дало ему воз­
можность выступать в течение 60-х годов в роли пропагандиста передовых
идей французской просветительной философии.

П


И. Ф. Богданович.
Гравюра по рисунку Анны Богдановичевой


344

1760—17 70-е ГОДЫ

Своеобразное место среди других журналов начала 60-х годов зани­
мает журнал Богдановича «Невинное упражнение». Основной материал
его составляют переводы таких писателей, как Вольтер и Гельвеций, от­
рывки из книги которого «De l’esprit», наряду с переводимыми Дашковой
статьями Вольтера об эпическом стйхотворстве, идут из номера в номер.
Все статьи и стихотворения, помещенные в «Невинном упражнении»,
анонимны, но можно думать, что в нем, помимо Дашковой и Богданови­
ча, принимали участие и другие сотрудники. Открывается журнал «Речью
о равенстве состояния»:
х
О! мудрый Аристон, взираешь ты бесстрастно
На гордость пышную, на варварство ужасно.
Твои глаза тебе отнюдь вотще не лгут;
Сей свет есть сборище, где дураки живут.
В нем светлостью себя и инак величают,
И мнят, что титлом тем род подлый прикрывают.
Тревожит тщетно нас в нем гнусна суета:
Все смертные равны, лишь в масках разнота...

Рядом с этим стихотворением может быть поставлена переведенная
из Вольтера статья «О коммерции», которая говорит о пользе торговли
и об историческом значении ее и о преимуществах честного купца перед
бездельным дворянином.
Этот перевод мог, конечно, принадлежать вельможе «английской»
складки из окружения Дашковой, но нападки на «бонз», на знатных
невежд, на «гордых подлецов» исходят от тех авторов, которые воскли­
цали:
Напрасно мне писать пустые строки,
Достойнее меня ты во сто крат;
Я беден, ты богат:
В том все достоинство твое, мои пороки.

'

Совсем в другом тоне звучит статья в апрельской книжке, говорящая
о том, что нападки на чрезмерную надменность человека полезны, но не
должны быть преувеличены, ибо «право благодарности... долженствует
нас побуждать к некоторому почтению потомства тех, кои усугубили бла­
гополучие или честь своего отечества»; к тому же автор полагает, что
врожденное благородство присуще скорее человеку, в жилах которого те­
чет кровь прославленных предков, нежели потомку людей «простых» и
«подлых».
Повидимому, нелады среди сотрудников, а не только отъезд двора из
Москвы, и были причйной того, что журнал смог просуществовать всего
полгода.
В «Невинном упражнении» Богданович напечатал свой перевод поэмгя Вольтера «На разрушение Лиссабона», одного из наиболее сильных
произведений великого мыслителя, произведения, исполненного любви
к человечеству и резкого отрицания идеалистического оптимизма, благо­
душия и успокоенности. Это счет, предъявляемый «творцу NÜipa» за зло,
которым наполнен свет, за страдания людей, пламенный протест против
теологии, обрекающей человека на слепое подчинение промыслу и смире­
нию; и если здесь скептицизм Вольтера не переходит в атеизм, то, во
всяком случае, открывает ему прямую дорогу. Хорошо переведенная
поэма должна была производить на русского читателя сильное впечатле­
ние. Богданович сумел передать не только содержание, но самую интона­
цию произведения. Короткая фраза, вопросительная форма ее, частые пе­
реносы создавали иллюзию живой, напряженной полемики.


БОГДАНОВИЧ

354

Мы можем ли себе представить благ творца
Творцом напастей всех? И дети от отца
Возмогут ли иметь мученья повсеместны?
Кому, о боже мой! свои судьбы известны?
Всесовершенный зло не может произвесть.
Другого нет творца, а зло на свете есть...

В 1765 г. Богданович издал поэму в трех песнях «Сугубое блажен­
ство», продолжающую традицию дидактической поэмы, первым русским
образцом которой были «Плоды наук» Хераскова. Произведения сходны
не только по жанру, но и по кругу затрагиваемых проблем. В «Плодах
наук» Херасков, полемизируя с Руссо, нарисовал в самых мрачных тонах
картину жизни первобытного общества, исполненного, по словам автора,
обмана, дикости, междоусобий, разбоя и насилия. Богданович пункт за
пунктом отвечает на обвинения Хераскова и доказывает обратное, утвер­
ждая, что человек по-настоящему и был счастлив только в «век невин­
ности».
Основой, на которой строилось всеобщее благополучие, Богданович
считает материальное равенство, отсутствие собственности:
Богатства собирать никто тогда не мыслил
И ближнему никто не причинял обид,
Но каждый б^1Л богат, хотя никто не числил
Что дом, земля иль плод ему принадлежит.
Земля считалася в то счастливое время
Неразделимою питательницей всех,
И люди бедности не чувствовали бремя
Среди довольствия, покоя и утех.

На обвинение Хераскова, заявлявшего, что первобытные люди не
знали ни дружбы, ни любви, Богданович отвечает, что люди «золотого»
века не имели нужды в «отличном» друге, ибо все были дружны между
собой, и каждый «всех общий был слуга и родственник и друг». С боль­
шим сочувствием говорит Богданович и о том, что любовь была свобод­
ным союзом, не подчиненным никаким условностям^ не связанным фор­
мальными обязательствами.
Хотя со временем любовь их погасала;
Из нежные любви бывал нежнейший друг,
И ненависти страсть минувша не рождала...
Ревнивость никогда любви не развращала
И подозрения не мучили сердец.

Обращаясь к наукам, Богданович не связывает развитие их с возник­
новением власти, как это делает Херасков. Одновременно он полемизирует
с Руссо, считая, что появление наук только усугубило «блаженство» лю­
дей. Причины рождения зла Богданович объяснить бессилен.
Гордость, ненависть, лесть — первые пороки, породившие остальные,
вызвали раздор среди людей. Появились «сильные», они стали править
миром, угнетать слабых, и тогда появилась нужда в правителе, который
мог бы обуздать одних и поддержать других. Последняя, третья, песнь
поэмы представляет собой славословие просвещенного монарха, противо­
поставленного «другим», которые
...Роскоши, тиранство, месть возлюбят
И пошлют на народ за скорбьми скорби вновь.


346

1760—1770-е ГОДЫ

Эта последняя глава предназначалась главным образом для назида­
ния Павлу I, в котором Н. И. Панин и люди его круга старательно вос­
питывали качества «достойного» монарха.
В 1773 г. Богданович вновь напечатал ту же поэму, но в сокращен­
ном виде, под названием «Блаженство народов». В ней оставлено цели­
ком только прославление свободной жизни первобытного человека; части
же, рассказывающие о падении человечества и о роли просвещенного
монарха, сокращены.
В первой половине 70-х годов Богданович переводит трехтомный
труд аббата Верто «История о переменах, бывших в римской республике»,
и проект о вечном мире Сен Пьера в сокращении, сделанном Руссо.
Среди переводов и стихотворений Богдановича, напечатанных им в
сборнике «Лира» (1773), обращает внимание перевод стихов Мармонтеля, в которых французский писатель, обращаясь к Екатерине IÏ, гово­
рит о необходимости для полного блаженства «счастливых» подданных
дать им свободу, причем совершенно ясно, что речь идет об уничтожении
крепостного права. Печатая эти строки, Богданович делает смягчающее их
примечание.
Резкий поворот политики правительства вправо, усилившиеся после
Пугачевского восстания реакционные настроения среди массы дворянства
воочию показали Богдановичу, что голос его и ему подобных по взглядам
людей был гласом вопиющего в пустыне. Не имея сил вступить в число
подлинных бойцов с социальной несправедливостью, он замолкает как
пропагандист просветительских взглядов и, не желая в то же время ста­
новиться на позиции придворного поэта, создает принципиально аполи­
тичное, проникнутое скептически ироническим отношением к действитель­
ности произведение — поэму «Душенька», в которой декларирует свое
служение искусству и только ему.
Удержаться на позициях «чистого искусства» Богдановичу не удает­
ся, тем более, что 80-е годы XVIII в. были годами больших полити­
ческих и социальных сдвигов, вызвавших резкую реакцию со стороны
правительства. В 1783 г. Богдановича, по его словам, оклеветали. «Клеве­
та», очевидно, заключала обвинение в политической неблагонадежности.
Собственные «грехи» поэта усугублялись его долговременной связью с
Паниными, политическая группировка которых была разгромлена именно
в это время. В этот же период неприятности постигают приятеля Богдаиовича по «Полезному увеселению» — литератора С. Г. Домашнева.
Неприятности заставили Богдановича искать поддержки при дворе.
Екатерина, начавшая борьбу с крамолой в литературе, пытавшаяся в то
же время приспособить Княжнина к роли придворного драматурга, зака­
зывает Богдановичу составление сборника русских пословиц в обработке,
соответствующей данному ею определению русского национального харак­
тера, основным качеством которого она считала образцовое послушание.
Богдановичу были даны не только инструкции, но и образец — «Посло­
вицы выборные Российские»,— изданный в 1782 г. небольшой сборник, в
котором Екатерина по-своему обработала народную мудрость.
Богданович подчинился. Его собрание русских пословиц, напечатан­
ное в 1785 г., продолжало линию, начатую Екатериной, и фальсифициро­
вало фольклор в духе сусального правительственного патриотизма. Посло­
вицы разбиты по рубрикам, лицемерно ханжеским уже по своим заглави­
ям: «Благоверие», «Нужная терпеливость», «Почтение к высшим», «Служ­
ба к государю» и т. д. Искажая содержание, Богданович позаботился и о


БОГДАНОВИЧ

347

форме. Он подогнал пословицы под правильные стихотворные размеры, а
в затруднительных случаях вставлял псевдонародные «скать», «де» и т. п.
Век живя-скать, век трудись,
И трудяся, век учись.
Жить мужичком-скать — нескладно,
А жить господином — накладно:
Так будь в середи,
И на край не ходи.
Бывает грех и на старуху,
Впадает-скать и дед в проруху.

На сюжеты пословиц Богданович пишет, опять-таки по заказу Екате­
рины, пьесы. «Безгрешные» и бесцветные, они не имели никакого успеха,
как и лирическая комедия «Радость Душеньки» (1786), лишенная всей
прелести поэмы, ее остроумия и «русского» колорита. «Добромысл, ста­
ринная повесть в стихах», перепевает содержание аллегорических сказок
Екатерины, облеченное в форму «Душеньки».
Из поздних произведений Богдановича некоторый интерес представ­
ляет только драма «Славяне», написанная к двадцатипятилетнему юбилею
царствования Екатерины II.
«
Исследователи XIX в. упрекали Богдановича за то, что он заставил
Александра Македонского разговаривать с огородницей Потапьевной, но
в этом как раз и состоит «изюминка» пьесы. Русский театр знал траге­
дию, в которой действовали «высокие» герои, комедию, куда допускались
представители «низкой» действительности, и, наконец, драму, в серьез­
ных тонах изображавшую обыкновенных людей. Богданович назвал произ­
ведение драмой и создал комедию, в которой Александр Македонский иг­
рает рель резонера, не больше, и высказывает свою доброту, уплачивая
двадцать рублей за съеденную ослами капусту. Чтобы писать таким об­
разом в XVIII в., когда законы жанрового деления были обязательны
для русских писателей, надо было либо ничего не знать, либо решить
посмеяться. Уменье смеяться Богданович доказал «Душенькой».
Несмотря на то, что Богданович в 80-х годах выполнял роль при­
дворного поэта, Екатерина была очень сдержанна в оказании ему «мило­
стей»; он вышел в отставку в 1796 г. почти таким же бедняком, каким
приехал в Петербург. За отсутствием собственного имения он поселился у
брата, но вскоре произошли какие-то семейные неприятности, и Богдано­
вич переехал в Курск. Умер он в 1803 г. Последним значительным делом
его жизни была поддержка, оказанная им, безродным шляхтичем, когдато мечтавшим о театральной карьере, крепостному юноше, будущему вели­
кому русскому актеру М. С. Щепкину.
Из всего творческого наследия Богдановича настоящую славу принес­
ла ему только его поэма «Душенька». Первая песнь ее была издана в
1778 г. под названием «Душенькины похождения»; полностью поэма
вышла в 1783 г. Содержание поэмы заимствовано из произведения Ла­
фонтена «Les amours de Psyché et de Cupidon» (1669), в свою очередь
повторяющего эпизоды романа Апулея «Золотой осел». В основе новел­
лы Апулея лежит античный миф о любви Амура и Психеи. Апулей сое­
динил миф с неоплатоническими воззрениями: душа, погрязшая в чув­
ственности, пройдя ряд суровых испытаний, посвящается в таинства, очи­
щается и становится достойной любви. Основной мотив мифа — поиски
утраченного возлюбленного — повторяется в фольклоре различных наро­
дов (ср., например, русскую сказку «Перушко Финиста ясна сокола»).
Лафонтен, желая, по собственному признанию, прежде всего нра­
виться публике, отбросил философскую идею мифа и заимствовал только


348

1760-1770-е ГОДЫ

эротическую фабулу, несколько изменив ее. Он добавил эпизод встречи
Психеи и Амура в гроте, историю пострадавшего от несправедливых гонений
и нашедшего утешение в философии старика-рыболова и его двух внучек,
томимых девичьим любопытством, рассказ о событиях, предшествовавших
созданию храма Венеры; ввел описание ада, внес новые части в послед­
ние похождения Психеи, превратил ее в «прекрасную эфиопку», изменил
описание очарованного дворца Амура, заставил служить Психее не не­
видимых слуг, а нимф, включил в число развлечений Психеи театральные
представления, и т. д.
Ищет Лафонтен и новую форму. Он несколько раз говорит о пре­
одолеваемых трудностях и видит их в несоответствии между галант­
ностью персонажей и возвышенностью, героичностыо их действий и при­
ключений.
По признанию автора, повесть его являлась произведением нового
характера, выпадающим из общей системы классических жанров; сохра­
няя возвышенное, сообразуясь со «вкусом века», он усиливает элемент
эротики и выдерживает основную линию рассказа в форме салонной
шутки, болтовни.
Богданович подхватывает это последнее свойство манеры Лафонтена
и делает его характерной особенностью своей поэмы, отказавшись вовсе
от «возвышенного» и «героического». Основные принципы, строящие «Ду­
шеньку»,— простота, «вольность», «забавный стих». Они обязывают
поэта тщательно избегать всего того, что может нарушить легкое течение
рассказа.
Ускоряя ход действия, Богданович выпускает вставные эпизоды Ла­
фонтена. Так, сохранив встречу героини со стариком-рыболовом, он
оставляет только обращение к нему Душеньки, минуя длинную историю
жизни самого рыболова; нет у него и рассказа о соперничестве двух кра­
савиц Мира ио и Мегано, трогательная история которых заставляет про­
ливать слезы Психею Лафонтена. Сокращаются распространенные у Ла­
фонтена приставания героини к мужу с просьбой открыть лицо, разговоры
между завистливыми сестрами и между ними и Душенькой и т. д.
В результате, произведение Богдановича сокращается, примерно, на одну
треть по сравнению с романом Лафонтена.
Есть и распространения. У Апулея царь, отец Психеи, только упомя­
нут, у Лафонтена ему посвящено несколько строк; Богданович уделяет
этому персонажу значительное внимание, причем в его портрет включают­
ся снижающие его черты. Вначале не совсем ясно отношение автора к
изображаемому лицу:
Он свету был полезен
И был богам любезен..
Достойно награжден,
Достойно осужден,
И если находил в подсудных зверски души.
Таким ослиные привешивал он уши...

а в конце концов выясняется, что этот правосудный царь
Любил себя казать,
Иных хвалить, иных тазать.
Поесть, попить и после спать.

Ирои-комический принцип положен в основу всей поэмы. «Душенька» не
пародия на определенное произведение или жанр, а попытка создания шу-


И. Ф. Богданович. «Душенька». Иллюстрация из альбома к «Душеньке» с гравюрами Ф. П. Толстого (1820—1840 гг.)


350

1760—1770-е ГОДЫ

точной поэмы особого характера, строящейся не только на количествен­
ном увеличении лафонтеновских «plaisenteries», но и на усугублении об­
щего иронического отношения к рассказываемому. Поэтому даже проща­
ние родителей с дочерью дано в полукомических тонах, а серьезно возвы­
шенное у Апулея и трогательное у Лафонтена шествие Психеи к роковой
горе превращается в шутку. Появляется несомая шестнадцатью человека­
ми «хрустальная кровать, в которой Душенька любила почивать», тамбу­
рины и коклюшки, дорожный туалет, гребенки и булавки. О народе,
который, встречая шествие Психеи, должен слагать гимны, говорится:
«Иные хлипали, иные громко выли».
Все это окружение совершенно соответствует облику героини поэмы,
превращенной Богдановичем в хорошенькую, кокетливую барышню-щего­
лиху. У Лафонтена Психея в первый день пребывания во дворце Амура
выбирает самое простое платье из скромности, а Душенька —
В сей день она себе назначила наряд,
Который был простее;
Затем что Душенька спешила поскорее
Увидеть редкости чудесных сих палат.

В дальнейшем она «со вкусом щеголих обновы надевала». Амур по­
кидает ее «за дурость и за грех». В таком тоне выдерживается «характер»
героини, поэтому единственное серьезное место поэмы — сохранившаяся
от античного оригинала мораль —
Закон времен творит прекрасный вид худым,
Наружный блеск в очах проходит так, как дым;
Но красоту души нигде не изменяет:
Она единая всегда и всех пленяет —

кажется пародией по отношению к Душеньке.
Став на путь создания травестийной поэмы, Богданович избе­
гает разрыва, намеченного Лафонтеном, между героями и приключе­
ниями их. '
Похождения Душеньки вполне соответствуют ее образу. Она и в воде
не тонет, и в огне не горит:
Лишь только бросилась во пламень на дрова.
Как вдруг невидимая сила
Под нею пламень погасила.
Мгновенно дым исчез, огонь и жар потух,
Остался только лишь потребный теплый дух
Затем, чтоб ножки там царевна осушила.
Которые в воде недавно замочила.

Рассказ о том, что в результате желания Душеньки повеситься вся
природа увидела «другое чудо из чудес», выдуман самим Богдановичем и
лишний раз раскрывает эротико-комедийный характер поэмы.
Те эпизоды, которые должны вызвать в читателях книги Лафонтена
жалость, сострадание, Богданович либо вовсе опускает, либо превращает
в шутку, избегая нарушения единого тона рассказа, подчиняясь в боль­
шей степени, чем Лафонтен, закону единства стиля. Так, он не позволяет
Венере высечь провинившуюся героиню и облегчает этапы ее последнего
путешествия. Опускает Богданович описание ада, распространенное Ла­
фонтеном, который заставляет рассказчика даже помолчать несколько
мгновений, чтобы потом, перестроив тон и стиль повествования, перейти


БОГДАНОВИЧ

351

к описанию подземных ужасов. Душенька без особого труда попадает к
Плутону, который
Возвысил вдруг бровей морщины,
Сверкнул блистаньем ярых глаз.
Взглянул... начавши речь, запнулся,
И сроду в первый раз
В то время улыбнулся.

Тем более в шуточных тонах изображаются «мирные» мифологиче­
ские персонажи. Сатурн предстает в роли старого селадона:
А там пред ней Сатурн, без зуб, плешив и сед,
С обновою морщин на старолетней роже.
Старается забыть, что он давнишний дед.
Прямит свой дряхлый стан, желает быть моложе,
Кудрит оставшие волос своих клочки
И видеть Душеньку вздевает он очки.

Вообще манера изображения олимпийцев напоминает Майкова, но
Богданович придает им черты не обывателей, а светских людей, либо ца­
рей. Зефиры похожи на придворных, обстановка очарованного дворца
Амура — на современные автору дворцы. В данном случае Богданович
самостоятелен только в легко-насмешливой манере изображения и во вне­
сении в него некоторой замаскированности.
Поэма Богдановича не лишена намеков на современность, но пре­
имущественно она затрагивает вопросы литературно-полемические, не иду­
щие дальше обычных сатирических нападок на дурные переводы, сквер­
ные стихи, напыщенные трагедии. Насмешку над канцелярским языком
представляет собой указ Венеры, написанный по всем приказным правилам:
Понеже Душенька прогневала Венеру,
И Душеньку Амур Венере в стыд хвалил;
Она же Душенька румяны унижает,
Мрачит перед собой достоинство белил,
И всяку красоту повсюду обижает;
Она же, Душенька, имея стройный стан~.
Того или иного ради,
Венера каждому и всем
О гневе на нее своем
По должной форме извещает...

В шуточной форме введены в античное предание мотивы русской на­
родной поэзии. Могучие богатыри попадают в общество фей и мифологи­
ческих божеств. Между ними живут Змей Горыныч, Кащей бессмертный,
Царь-девица. Венера посылает Душеньку за мертвой и живой водой; ей
же, богине красоты, принадлежат шелковы луга, сытовая вода, кисельны
берега. Амуры с нимфами включаются в русские игры — «веселые хоро­
воды и жмурки, и плетень». Душенька появляется в сарафане и т. д. Все
это нужно автору, чтобы придать своей сказке «русский колорит», отли­
чающий ее от Лафонтена.
Написана поэма разностопным ямбом, причем Богданович подчерки­
вал сознательное допущение поэтической вольности:
...Я формой строк себя не беспокою
И мирных песней здесь порядочно не строю.

Шуточному характеру произведения соответствовал его слог, простой,
легкий, «Забавный», близкий к разговорному. В «Душеньке» впервые поя-


352

1760—1770-е ГОДЫ

вилась в большом произведении свободная поэтическая речь, благозвуч­
ная, изящная, ориентированная на беседу «запросто».
Именно поэтический стиль создал успех «Душеньки», ибо с мифом
о Психее русский читатель мог познакомиться по романам Лафонтена и
Апулея, из которых первый был переведен Ф. Дмитриевым-Мамоновым
в 1769 г., а второй — Е. И. Костровым в 1780 г.
Отступления Богдановича от классицизма ощущались современника­
ми и ближайшим поколением. Карамзин в 1803 г. писал: «Душенька есть
легкая игра воображения, основанная на одних правилах нежного вкуса,
а для них нет Аристотеля».
«Душенька» — оппозиция не только формам, но и идеям русского
классицизма; политическую заостренность трагедий Сумарокова, мораль
Хераскова Богданович заменил отказом от стоической проповеди, полити'
ческой сатиры, написав аполитичную, развлекательную поэму. В 1775 г.,
после восстания Пугачева, потрясшего самодержавно-крепостническую
Россию, произведение, заставлявшее забывать о пережитых волнениях,
соответствовало интересам правительства и было поддержано им.
Но в поэме есть и другое, о чем не следует забывать: Богданович не
включил ничего, что бы служило непосредственным прославлением рус*
ской монархии, хотя он имел перед собой блестящий и соблазнительный
пример в той же книге Лафонтена, который посвятил целые страницы
воспеванию Версаля и могущества короля-солнца.
Отказом от мотивов одической поэзии, посвящением «Душеньки» не
высокопоставленному лицу, а добродетелям Хлои и интимностью зада­
ния —
Любя свободу я мою
Не для похвал себе пою,
Но чтоб в часы прохлад, веселья и покоя
Приятно рассмеялась Хлоя —

Богданович подчеркивал не только уход от гражданской тематики,
но и стремление к личной независимости. И эта черта, как и эпикуреизм,
ироническое отношение к действительности, легкость и изящество стиха
пройдут через всю. русскую «легкую» поэзию, вплоть до Батюшкова и
молодого Пушкина. Поэтому естественно, что пока сохранялся интерес к
самой легкой поэзии, т. е. до 20-х годов XIX в., «Душенька» имела успех,
перечитывалась, переиздавалась. До 1832 г. она выдержала 10 изданий.
Сохранили уважение к Богдановичу Батюшков и Баратынский, про­
тивопоставлявший юмор автора «Душеньки» унылости поэтов, к которым
«пристала» «немецких муз хандра». Пушкин протестовал против преуве­
личенного восхваления Богдановича критиками, называвшими его вели­
ким поэтом, но использовал некоторые черты «Душеньки» в «Руслане и
Людмиле» и увенчал имя поэта в «Евгении Онегине»:
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи.


^glS5SÖg<5gÜOCX»QQ<XXX3QÜÜiOQCXXXaOOQQtl
ГЛАВА XVI

Петров

ушкин в своей юношеской оде «Воспоминания в Царском
Селе», написанной для официального лицейского торжества, пи­
сал о времени царствования Екатерины II:
О громкий век военных споров.
Свидетель славы россиян!
Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов,
Потомки грозные славян,
Перуном Зевсовым победу похищали;
Их смелым подвигам страшась дивился мир;
Державин и Петров героям песнь бряцали
Струнами громозвучных лир.

Здесь торжественная хвалебная поэзия Василия Петрова, официально
признанная выражением величия русского правительства, изучавшаяся в
школах, окруженная ореолом казенного признания, поставлена рядом
с творчеством величайшего поэта XVIII в. Державина. Через де­
сять лет свою пародийную, шуточную и полемическую «Оду его снят,
гр. Дм. Ив. Хвостову» Пушкин начал иронической цитатой из В. Пет­
рова:
Султан ярится. Кровь Эллады
И резво скачет и кипит...

У Петрова ода «На войну с турками» 1769 г. начиналась так:
Султан ярится! Ада дщери,
В нем фурии раздули гнев...

К первым словам своей «Оды» Пушкин сделал примечание, тоже
ироническое: «Подражание г. Петрову, знаменитому нашему лирику».
В 1825 г. наименование Петрова знаменитым могло звучать только комиче­
ски. Официальная слава Петрова к этому времени рассеялась, как дым.
Настоящей популярности он не имел уже давно, еще с 1780-х годов. Неко­
гда поднятый на щит правительственной верхушкой, Петров остался в
русской поэзии одиночкой, не оказал влияния и не вошел глубоко в жизнь
литературы. Потомство забыло его. Ему не помогла поддержка импера­
трицы и самых властных ее вельмож. Человек даровитый, но поэт архаи*
ческий по всему складу своего мышления, он не мог импонировать луч­
шим из своих современников, так как его- бесспорное дарование было на­
правлено ложно. Отдав свое перо на службу реакции, он оттолкнул от себя
23 История русской литературы, том IV


354^

1760—1770-е.ГО ДЫ

все передовое, что было в обществе и литературе. Правительство Екате­
рины II, в мучительных попытках сколотить фронт придворной официоз­
ной поэзии и противопоставить его крепнувшему фронту оппозиции в ли­
тературе, с радостью ухватилось за В. Петрова, готового служить ему
усердно и вполне послушно, за поэта, талант которого можно было под­
держивать, не боясь оказаться в неловком положении. И все же Петров
не смог удержать от поражения правительственный фронт в литературе.
Слишком уж расходились все его творческие и идейные установки с пере­
довым движением века. С бесстыдным низкопоклонством он считал для
себя честью называться «карманным стихотворцем» императрицы. Во
времена Фонвизина, Новикова, Державина, Радищева такая позиция не
могла не лишить авторитета даже даровитого писателя.
Василий Петрович Петров родился в 1736 г. в семье бедного москов­
ского священника. Детство он провел почти в нищете. Учился он в Заиконоспасской академии и учился хорошо, обратив на себя внимание началь­
ства. Затем он был оставлен в той же академии в качестве преподавателя
риторики, пиитики и греческого языка. Смолоду он познакомился, а потом
и подружился с Потемкиным, тогда студентом, а потом офицером гвардии.
В 1766 г. Петров, по предложению одного из своих школьных товарищей,
написал оду «На карусель». Карусель — это было организованное при
дворе с большой пышностью конно-спортивное состязание, в котором
отличились некоторые вельможи, в частности братья Орловы. Самый
повод первого выступления Петрова в литературе характерен: он просла­
вил не победу русского оружия, не какое-нибудь политическое событие,
а придворный праздник. Тем самым он сразу же противопоставил себя
традиции учительной, независимой политической оды его времени. В соот­
ветствии с этим ода Петрова была встречена при дворе приветственно.
В частности, на Петрова обратил внимание тогдашний глава реакционной
«партии» в правительстве и фаворит Екатерины Гр. Гр. Орлов. Видимо,
ею протекции был обязан Петров получением за свою первую еду от
императрицы золотой табакерки с 200 червонцами и присвоением ему
права носить шпагу как дворянину. Он же ввел Петрова во дворец,
«представил» его музу «премудрости пред трон», как выражался сам
Петров в оде Орлову (1771), а в эпистоле ему же (1769) Петров писал:
В святилище доброт введенный я тобой,
Питомец счастливый Минервы стал самой...

и называл Орлова своим предстателем, «вождем счастия». Он усердно
прославлял Григория Орлова, как и его брата Алексея, в восторженных
стихах. Впрочем, когда «случай» или «фавер» Орловых окончился, Петров
не только перестал их воспевать, не только стал так же усердно славить
нового фаворита Потемкина, вспомнив о своих давних ♦отношениях с ним,
но даже забыл о своих прежних стихах, посвященных Орловым. Так, в
выпущенном Петровым в 1781 г. собрании его сочинений оказались «про­
пущенными» и ода и послания Гр. Орлову.
Ода «На карусель», открывшая Петрову путь к успехам при дворе,:
была встречена весьма враждебно в литературном кругу Сума рокоча,
Хераскова, Майкова, Новикова. Однако следующая же ода Петрова «На
сочинение нового уложения» (1767) и последовавшие за ней упрочили
его официальное положение.
.
В 1768 г. Петров был вызван из Москвы в Петербург и получил:
должность переводчика при Кабинете ее величества с исправлением обя­
занностей личного чтеца Екатерины. Громкий голос,
представительная


В. П. Петров.
Портрет маслом работы неизвестного художника


ПЕТРОВ

355

внешность, так же как особое «искусство льстить» и в стихах и в разго­
воре, способствовали его придворному процветанию.
В 1772 г. Петрову удалось получить командировку в Англию для
довершения образования. Он провел там два года, затем побывал во
Франции, в Италии и Германии. Пребывание в Англии оставило свой
след, правда, незначительный, и в его творчестве. Так, он перевел три
песни «Потерянного рая» Мильтона. Впрочем, он вовсе не воспринял но­
вых веяний современной ему английской поэзии и пытался подражать
устаревшему для 1770-х годов поэту английского классицизма А. Попу.
По возвращении в Петербург (1774), Петров был назначен библио­
текарем императрицы. В это время вокруг его имени и творчества все
еще шумела полемика; на него упорно нападали представители передовой
литературы, но его открыто поддерживала и сама Екатерина, и некото­
рые вельможи ее двора. Особенно помогло Петрову восхождение Потем­
кина к кормилу власти. Дружеские связи Потемкина и Петрова не ос­
лабели в это время. Они виделись нередко, много разговаривали, — и
Потемкин одаривал поэта; он даже подарил ему свой дом в Москве.
Екатерина не только хвалила Петрова устно и даже печатно, но и делала
критические замечания на его стихи. Он сам писал ей:
Ты, матерския мне с приятностью улыбки,
Казала некогда в строках моих ошибки,
И я, в усилье дум, и пылкости в ущерб,
Велики правила из уст твоих почерп...

____

И далее он заявляет, что «в моих стихах поправки есть твои» и что «все
скажут: в сих стихах Екатеринин вкус». Все это говорилось по поводу
капитального труда В. Петрова, его перевода «Энеиды», в особенности
выдвигавшегося Екатериной. Первая песнь этого перевода вышла в свет
еще в 1770 г., весь же перевод напечатан к 1786 г. (под названием «Еней»).
В 1780 г. Петров покинул свое место библиотекаря и Петербург.
С этих пор он жил преимущественно в своих благоприобретенных поме­
стьях. Однако Екатерина и Потемкин продолжали помнить его, и он чи­
слился на службе—«при особо порученных от ее величества делах».
Оды он тоже продолжал писать своим порядком, но они уже не вызыва­
ли острых откликов. Петров перестал быть актуальной фигурой в лите­
ратуре. В 1796 г., при получении известия о смерти Екатерины, Петрова
разбил паралич. Впрочем, уже через месяц он изготовил восторженную
приветственную оду Павлу I. Для него началась пора мучительных уси­
лий занять при ноевом царе то же место придворного певца-хвалителя,
которое он занимал некогда при Екатерине; при этом он не старался да­
же скрыть своей цели — урвать от двора весьма реальные блага в виде
поместий. Он пишет жене о своих попытках в этом направлении, о труд­
ности добраться до самого царя и впадает в мрачные размышления:
«Паршивые лирики! Суемся же получать вотчины дешевенько, не поте­
рять бы, что нажито, а на чужое нече зубы скалить. Долг мой воистину
велит мне самодержцев славить: да что, когда они ету грамату не лю­
бят: вить силой мил не будешь... Но, может быть, я в пользу свою рас­
творю императора, сподобясь его увидеть: не лучше ли подействует Цицеронщина, когда не помчит Виргилиевщина: вить муженек твой удал
и на то. Кабы мне волю дали, я б, кажется, смог прослыть царским витием, так, как я некогда слывал карманным Екатерининым стихотвор­
цем...» Усилия Петрова были тщетны. Его позиция и поведение при­
дворного поэта-льстеца, гордящегося свой лестью и соединяющего иска­
тельность с непомерным самолюбием, позиция, напоминающая практику


356

1760 -1770-е ГОДЫ.

поэтов эпохи позднего Возрождения, была до смешного несовременна в
последние годы XVIII века. Времена Симеона Полоцкого давно прошли.
Архаически выглядела и заносчивость Петрова, также напоминавшая
манеру поэтов-педантов XVII в. Еще раньше, когда Российская Акаде­
мия предложила ему, как и другим видным писателям, принять участие
в составлении словаря русского языка, он, в отличие от Фонвизина,
Державина и других, счел это занятие ниже своего достоинства; он пи­
сал тогда: «Кто знает, может быть, сочинять! словарь многие умеют, а
перевесть Виргилия стихами с некоторою исправностью я один удобен».
Между тем, писатели молодого поколения вовсе не благоговейно относи­
лись к его музе, в частности к его переводу «Энеиды»; Хемницер назвал
Петрова именно как переводчика Виргилия «несносным педантом»; Ради­
щев считал этот перевод явлением вредным для развития русского стиха.
Последнюю оду Петров написал в 1799 г.; в этом же году он умер.

2
Василий Петров был человеком широко образованным, владевшим
несколькими иностранными языками, помимо классических.
М. Н. Муравьев, хорошо знавший Петрова лично, прозрачно наме­
кает на то, что в зрелые годы он был склонен к материализму (к Лук­
рецию) в философии и к английским порядкам в социально-политиче ­
ской области. Однако ни тени подобных мыслей мы не найдем в его
творчестве, безоговорочно преданном русскому самодержавию, существо­
вавшему в его время в России социальному укладу и догматам офици­
альной церкви. Впрочем, вольномыслие Петрова не влияло и на его лич­
ную, так сказать, домашнюю практику; приехав как-то в свое имение,
он писал своим родным: «Я еще никого не высек; а многих пересечь
надобно, поберегу до вас».
И оды, и послания В. Петрова содержат совершенно определенную
систему взглядов, прежде всего политических. Это не совсем взгляды
Петрова, это — взгляды Екатерины II; точнее, это — поэтически офор­
мленные установочные декларации правительства. В них отразилась и
политическая демагогия Екатерины II, и ее завоевательные планы, и ре­
акционная суть ее государственной деятельности. В порядке демагогии
и пустопорожних заявлений приверженности к «благу народному»
В. Петров прославляет созыв Комиссии нового уложения; в этой комиссии —
Всяк дати глас свой будет волен...
Чтоб всяк был жребием доволен,

В той же оде 1767 г. Петров славит Екатерину, которая
Дарует своему народу
Писать, что чувствуют, свободу,
Да сами облегчат свой труд.

В оде 1776 г. Петров изображает Екатерину как монархиню-философа
в духе официозного просветительства, противопоставляя ее «тиранам»:
Оставя власть тиранам
Врожденны страсти нам
Насильством укрочати.
Монархиня! Ты шлешь
Узду для оных — разум;
Он — нашим свет стезям,
Он — кормчий действий наших;
Гнушаясь обладать
Толпой непросвещенных.

!

,


ПЕТРОВ

357

Возводиши нам дух
Ко горню созерцанью,
И учишь умиляться.
Жалеть и сострадать.

В послании к Г. И. Силову Петров с большим пылом отстаивав?
мысль, уже давно ставшую общим местом и потерявшую актуальность,
о том, что дворянское достоинство — это лишь пустой звук и что чело­
век низкого происхождения может быть столь же ценным гражданином,
как и аристократ. Эта мысль не могла не быть близка Петрову, самому
плебею по происхождению. Тем не менее, никаких сколько-нибудь опре­
деленных политических выводов он из нее не делает. Наоборот, он весь­
ма конкретен и политически остер там, где <)н отстаивает устои русского
самодержавия. В этом отношении любопытно его послание к гр. Г. Г. Ор­
лову 1769 г. Он начинает его с полемики против Руссо, стремящегося
вернуть людей к их первобытным нравам; Петров недоволен людьми, ко^оые
Из хижин новые в чертоги шлют законы,
Толь поздно наградить мня вольности у^эоны,
На гнусны меж людей пороки огорчась,
Хотят всю общих дел меж ними рушить связь...Дабы пороку к ним отверзлись шире двери,
И люди б одичав бродили так, как звери!
Когда меж смертными сожитие прервать,
Где будут слабые к добру примеры брать?
От зверской лютости пустынного народа
Не воздыхает ли кротчайшая природа?
Колико там она жестоких терпит ран.
Из многих не един, но каждый где тиран!

Таким образом, Петров от мысли о том, что руссоизм тщетно пы­
тается вернуть людям давно утраченную свободу, что он хочет ввергнуть
людей в хаос варварства, переходит к апологии самодержавия и к напад­
кам на его противников. Он прекрасно видит связь между идеями Руссо,
утопически славящего первобытное состояние людей, и идеями Руссо — ав­
тора книги «Об общественном договоре»; жало полемики Петрова направ­
лено не столько против Руссо-философа, сколько против Руссо-политика.
Петров говорит о том, что спорный вопрос о лучшей форме правле­
ния разрешила история России, своим монархам обязанной процвета­
нием.
Поднесь сомнительный премудрых спор решен.
Чем общества цветут, Россия показует...

Екатерина в особенности доказала, что лучшее правление — самодер­
жавное, но, конечно, просвещенное.
Сия природой власть и небом утвержденна.
Толиких истиной веков запечатленна-

Римский сенат был прекрасен, «но меньше ль кроткий нас Октавий
изумляет»? (Петров делает к имени Октавия примечание, разъясняющее
что «под именем его разумеются все монархи»):
Как солнце посреди недвижимо планет
Стоя, повсюду свой распростирает свет,
Объемлет ближние и отдаленны круги, »
На все, на кажду тварь делит свои заслуги:
Так жребием монарх от смертных отделясь.
Свой мир животворит, спокоен быти зрясь..


358

1760—1770-е ГОДЫ

Петров невысоко ценит реальность успехов просвещения, которое он
же сам похваливает в порядке официальной демагогии. В оде па мир
с Турцией 1775 г. он говорит о том, что люди, несмотря на науку, на
просвещение, не стали лучше, что они все еще жаждут «дружней крови»
и недалеки от зверей, что война все еще является высшим законом и
необходимостью, что «тьмы миров насильству тесны» и что «во нравах»
нет совершенства. Вывод из всего этого ясен: если люди — просвещен­
ные звери, то надо ими править так, как они того заслуживают, т. е.
жезлом. Отсюда — решительные суждения Петрова в послании к
Г. Г. Орлову, написанном в Лондоне в 1772 г., видимо, в связи с изве­
стиями о чумном бунте в Москве. Поэт заявляет здесь:
Враг — в недре общества, и нет ему упора;
Гнусняе турков он, болезней, глада, мора...

Петров просит Орлова беспощадно расправиться с бунтующими плебея­
ми; он советует ему помиловать тех, кто только заблуждался и раскаял­
ся; но зачинщиков
Пронзи сих гидр, Орлов, то звание твое...
Перекарай, окуй и ноги им и руки
И пригвозди к горам для вящщей дерзким муки...
Вам казнь написана, о волки агнча стада!
Что чувствуете днесь, стоя при дверях ада?
Я вижу, как злодей зол горьких чашу пьет,
Трясется, мучится, ногами воздух бьет!
Виси, несщастливой! Терзайся, мри. исчезни,
Возьми с собою все и в ад снеси болезни...

Такая поэзия свирепой расправы с непокорными самодержцу хорошо
дополняла расплывчатые формулы прославления «просвещенной» деятель­
ности монарха. В стихотворном пантеоне Петрова палач стоял рядом с
философом на троне, выразительно дополняя его фигуру. Впрочем, чаще
всего, особенно в одах, Петров вообще не рассуждает, а хвалит, прослав­
ляет, приходит в восторг; его приводит в непомерное восхищение все, что
делает императрица, а равно тот вельможа, который именно в данный мо­
мент стоит у власти. Еще критик XIX в. А. Ф. Мерзляков отметил
у Петрова «особое искусство хвалить». В самом деле, ему удавалось на­
полнять десятки страниц пышными, громозвучными, усложненными сти­
хотворными пассажами, заключавшими восторги и похвалы и совершен­
но уклонявшимися от какого бы то ни было отношения к реальности. Са­
мо собой разумеется, что даже в тех местах од Петрова, где он позволял
себе игру в «философию», в меру допущенную тактикой правительствен­
ной демагогии,— ни тени конкретной критики политической действитель­
ности обнаружить невозможно. Петров — всегда апологет власти, и
только. Даже его военные оды, лучшие из написанных им, не лишенные
иной раз несколько напряженного, но мощного вдохновения, постоянно
сбиваются на прославление правительства, дипломатически подготовив­
шего войну; при этом Петров меньше уделяет внимания войскам и пол­
ководцам, добившимся победы. Очень много поэтических усилий Петров
посвящает именно политическому и дипломатическому оправданию войны,
дискредитации противника, пропаганде «восточного проекта» Екатерины
и т. п., так что иной раз героические подвиги русских воинов отодвину­
ты у него в тень. Любопытно, что на всем протяжении одического творче­
ства Петрова Суворов упомянут лишь однажды, в оде на взятие Варша-,
вы 1795 г., и то как бы вскользь, и то лишь в качестве отблеска и придат­
ка славы Екатерины. В оде же на взятие Измаила (1790) прославлен


петров

359

вовсе не Суворов, а Потемкин, не имевший к этой победе прямого от­
ношения. Впрочем, ода на взятие Измаила — едва ли не лучшая из воен­
ных од Петрова — содержит развернутое и, местами, сильное изображе­
ние самого штурма и героизма русских воинов*, не даром отклики этой
оды слышатся кое-где в описании боя в пушкинской «Полтаве» (см., на­
пример, у Петрова: «Смесилися! друг друга рубят, Друг друга колют,
топчут, рвут...»).

3
Официальность поэзии Петрова, ее тенденция выражать не убеж­
дения автора, а мысли и чувства, предписанные ему самодержавным пра­
вительством, позиция Петрова, признававшего, что его долг «воистину
велит мне самодержцев славить», придворный и апологетический харак­
тер его творчества,— все это решительно противостояло идеологическим
стремлениям всех передовых групп русской литературы 1760—1790-х го­
дов. Не менее резко противостоял Петров своей литературной современ­
ности и в области непосредственно художественных, стилистических про­
блем. Его эстетика, его стилевые, поэтические, языковые принципы бы­
ли враждебны как ведущим поэтическим тенденциям 1760—1770-х го­
дов, школе Сумарокова и Хераскова, так и новаторским устремлениям
поэтов более позднего времени — и Державина, и ранних русских сенти­
менталистов. Петрову чужды интересы «разумной» ясности, простоты,
точности языка русского классицизма, как и психологическая утончен­
ность манеры предшественников Карамзина, как и индивидуальная и
жизненная конкретность манеры Державина. Оды Петрова напряженно­
патетичны, грандиозны и в своих образах, и даже, нередко, в своем объ­
еме. Прославляя монархию и ее героев в тонах . восторженного поклоне­
ния, Петров создавал им культ самым стилем своих од, нисколько не
«естественным», не «ясным», т. е. не отвечавшим требованиям эстетики
Сумарокова или Хераскова. Наоборот, он стремился к нарочитой услож­
ненности языка, к приподнятости его, соответствующим ореолу, которым
он хотел окружить власть. Он тяготел к созданию особого усложненно­
го, ученого языка поэзии, оторванного от живой практики разговорной
речи, доступного лишь немногим, щеголяющего необычностью своих эле­
ментов, удивляющего читателя и требующего для своего понимания не
только схоластических знаний, но и навыка и напряжения ума.
Строение фраз у Петрова запутанное, изукрашенное хитроумными
вывертами; он латинизирует русский поэтический синтаксис, продолжая
в этом отношении не столько традицию Ломоносова, сколько традицию
Тредиаковского и схоластики духовных школ, риторической выучки цер­
ковно-книжного типа. Эти же тенденции заметны в его лексике. Сло­
варь Петрова затруднен и не прост: ряд редких, устарелых и славянских
слов отягчает его. Рядом с ними (особенно в посланиях Петрова, но
также и в его одах) появляются выражения грубоватого семинарского
жаргона, также не относящегося к средней норме литературной и разго­
ворной речи, также выисканные и нарочитые. Наконец, ко всему этому
прибавляются по возможности редкостные мифологические имена, мало­
понятные греческие слова, насильственно втиснутые в русскую речь,
хитроумные книжно-ученые термины. В итоге получается словарь пе­
стрый, неровный, удивляющий и противоестественный, также напоми­
нающий лексические приемы Тредиаковского. Эта связь Петрова с доломоносовской поэтической традицией была замечена еще современниками.
Евгений Болховитинов, ученый историк и умный критик конца XVIII —


360

17Ç0—1770-е ГОДЫ

начала XIX в., писал, что «Петров оглядывался на Тредиаковского и не
брезговал иногда самовымышленными выражениями, на него похожими»,
и еще: «Впрочем, замечают, что его слог иногда запинается без нужды
на славянизме, а иногда течет нововыисканными, неупотребительными и
неестественными оборотами; сие особенно» ощутительно в его Энеиде».
Уже в первой оде Петрова «На карусель» читаем: «Живяй дианиных
стрелиц» или «Преяти тщатся лавр мужам» и т. д. У него нередки та­
кие выражения: «От знойных стран вознявшись пруги» (1769), «Осуетилась помышленьми» (1775), «Так солнце зрелит злаки польны» (1775),
«Всяк пользы собственной тектон» (т. е. строитель — греч., 1767) или
такие, например, стихи:
«Отверзи недра днесь, Россия,
Где злато, стакти и касия... (1777)

или: бурный ветр — «Премногу смерть на них дождит, Вертит их, тис­
кает, мождит» (1769), где архаика слога сочетается с грубым «тискает»;
то же, например:
Поставя в строй палящи хляби.
Ты брань громчае вознови,
Нумидских львов в свой стан заграби... (1769).

Современники много издевались над пристрастием Петрова к глаго­
лу «рыгать», который он сам, без сомнения, воспринимал как слово изы­
сканно-архаического стиля, а его читатели воспринимали как вульгаризм
(например,
«Свирепым
пламенем рыгают Прохладны Днестровы
струи...», 1769). Та же лексическая какофония, или лексический диссо­
нанс, в таком восхвалении Екатерины:
Не блеск венца или порфиры,
Что пышны носят короли.
Ее другие характиры
Личат от смертных на земли... 1

Не довольствуясь такими методами «повышения» лексического со*
става своей речи, придания ей ученой чопорности, Петров вводит в нее
составные слова античного, «гомеровского» характера, иногда оправдан­
ные славянским языком, а иногда и новосоставленные, порывая и в этом
с обычным, общепринятым в языке. Уже в оде «На карусель» встреча­
ются слова: «всещедра», «благозрачна», «скородвижна», «мечебитцы»,
«молниебыстр» и т. д.
Петров усложняет свой поэтический язык нарочитым распределе­
нием слов, нагромождением затрудненных синтаксических формул, осо­
быми словесными узорами каламбурного типа и т. п. Например, из оды
Румянцеву 1775 г.:
Горами трудностей преяты,
Воспять не обращают пяты;
Ни чел, ни персей не щадят,
Смертьми дождимы, смерть дождят...

Ко всему этому прибавлялась напряженная метафоричность од Пет­
рова, нарочитое обилие в них риторических фигур, всяческих украшений,
иногда непомерное скопление вычурных развернутых сравнений. Оды
Петрова бьют на эффект, «гремят», сверкают словесным орнаментом; в
шумном, трескучем потоке риторики тонут отдельные мысли, рассыпа­
ются логические связи; волна патетики несет стихотворение. Лишь ино*
1 Характиры — признаки; личат — отличают.


ПЕТРОВ

36Г

гда Петров вкрапливает в этот поток отдельные образные штрихи, зри­
тельные детали реального мира, поданные чаще всего тоже в тонах по­
вышенных, но не отвлеченных. «Я зрю пловущих Этн победоносный
строй... Их парусы — крыле, их мачты — лес дремучий» (ода 1770 г. «На
победу российского флота над турецким») *— это картина военных ко­
раблей. Или-—картина зимней ночи (Ода 1775 г. кн. Г. А. Потемкину)?
Как свод небес яснеет синий,
По нем звезд бездна расстлана,
Древа блестящ кудрявит иней,
И светит полная луна;
Далече выстрел раздается,
И дым, как облак, кверху вьется...

Стиховая сглаженность, метрическая, ограниченность школы Херас­
кова не удовлетворяла Петрова. Он нарушал правильное течение «легко­
го» ямба разрушающими его метрическими отягчениями безударных сло­
гов; скоплением односложных слов, искал сгущения звуковых эффектов,
например, в оде «На карусель»: «Снискать ее, верх счастья, плеск»,
«Коль быстр того взор, мышца меч». «И понт волн черных встрепетал»
(ср. в последнем примере столкновение согласных х-в-с-т-р, затрудняю­
щее произнесение стиха). Начиная с 1770-х годов Петров выходит за
пределы традиционной строфики одического четырехстопного ямба. Он
пишет оды ямбическими строфами из стихов разного объема и разной длины,
чередует строфы различных размеров, строфы с рифмами и без рифм, пи­
шет оды на античный манер, состоящие из строф, антистроф и эподов, как
хоры греческой трагедии, превращая оду в ораторию, и т. п.
Запутанные сложно-хитроумные оды В. Петрова, наполненные исто­
рическими и политическими намеками, аллегориями и особо учеными ми­
фологическими образами, имели в значительной мере схоластический ха­
рактер, и стиль их походил на стиль церковного проповедника, прошед­
шего школу позднелатинской риторики. Это была попытка загнать рус­
скую поэзию в ярмо отжившей мертвой книжности духовных академий,
отвергнуть путь, которым шла и на котором развивалась передовая рус­
ская литература. Сам Петров характерным образом, хотя и в полушуточной манере, сформулировал основы своей эстетики в огромном послании
к Екатерине II. Он видит в поэтическом творчестве прежде всего труд,
науку, хитрое мастерство. Он требует от поэта следования правилам и
образцам («Есть правила на все и славны образцы»). Он выступает про
тив мнения о нравственной пользе, проистекающей из поэзии, т. е. про­
тив эстетики просветительства; он смеется над надеждами русских про­
светителей исправить людей с помощью литературы. Нормы стиля, ко­
торые он предписывает поэту, и самому себе прежде всего, соответствуют
его практике:
Ты разноцветной ляг, строка моя, долиной,
А ты, подруга ей, как хвост тянись павлиной...

Он обращается к поэту:
В иных стихах Невой иль Волгой зашуми
И новым слышащих волшебством изуми;
От общей низкости возвысь твой смысл и речи.
Пленяй и просвещай тем души человечи.
Чудесный лабиринт из замыслов составь...
...Во бытие, чего нет в свете, призови.
Все, что прекрасно есть, велико и чудесно,
В сложении твоем заставь блистать совместно...


362

1760—1770-е ГОДЫ

Не менее характерно и определение поэзии и поэта, данное Петровым:
Между стихами од нет лучше да поэм.
Затем, что род сей поли гадательных эмблем...
Все ероглифика, да все аллегория:
Пиит ни тычки вон (точь в точь)—египетский мудрец:
Задачи он дает, реши, хоть лопни, чтец.
На время, так сказать, из света он уходит,
По солнцу, по луне, по всем планетам бродит...

Очевидно, эта эстетика стиля, похожего на павлиний хвост, сти­
ля, стремящегося изумить читателя шумной новизной. во что бы то ни
стало, манеры, отрешенной от «общей низкости» и усердствующей «воз­
высить» и смысл, и речи, это восхищение чудесами словесного лабирин­
та, эмблемами, аллегориями и загадками в духе иероглифов, эта радость
тому, что читатель обязан ломать голову над хитростью мудреца-поэта,
уходящего «из света» в область потусторонней книжности,— все это мог­
половины
ло только возмущать ведущих русских писателей второй
XVIII в. Понятно поэтому, что битва в литературе вокруг Петрова на­
чалась, как только появилась его первая ода «На карусель», битва и по­
литическая и эстетическая вместе. Первым выступил Сумароков; он на­
печатал злую и остроумную пародию на оду «На карусель» под назва­
нием «Дифирамв Пегасу». Вслед за Сумароковым пошли его ученики, к
ним примкнули и другие противники Петрова; среди них был и человек
совсем иной социальной и литературной ориентации, Федор Эмин, и Ни­
колай Новиков. В передовых сатирических журналах 1769 г. они откры­
ли целую кампанию против Петрова, издеваясь над ним, пародируя его
нелепые, с их точки зрения, стихи, нападая на его высоких придворных
покровителей, желавших видеть в нем «второго Ломоносова». И Сумаро­
ков, и В. Майков, и Эмин, и Новиков на сей раз объединились для
борьбы с общим врагом, с придворной идеологией деспотии в облике
поэзии В. Петрова.
В 1770 г. полемика осложнилась тем, что свое слово о Петрове ска­
зала сама императрица и сказала печатно. В своей книге «Антидот»
она, говоря о русской литературе и русских писателях, демонстративно
обходит молчанием и Хераскова, и Майкова, и Фонвизина, но непомер­
но превозносит похвалами Василия Петрова, которого она сопоставляет
с Ломоносовым. Но противников Петрова не укротила даже «резолю­
ция» царицы. В следующем же году (1771) появился «Елисей» Майко­
ва, содержавший злую и политически острую полемику с Петровым, па­
родию на него, в частности, на первую песнь его перевода «Энеиды».
Майков издевается и над тем, как в стихах Петрова «естество себя хитро
изломало», и над придворно-льстивой позицией Петрова. Он нападает
на тех хвалителей Петрова,
Которые вранья с добром не различают...
И не страшатся быть истязаны за то,
Что Ломоносова считают ни за что.
Постраждут, как бы в том себя ни извиняли,
Коль славного певца с плюгавцем соравняли;
Но мщенья, кажется, довольно им сего,
Что бредни в свете их не стоят ничего...

В этих строках трудно не увидеть дерзкого выпада против автора
«Антидота». Майков насмехался над Петровым и в других произведе­
ниях.


ПЕТРОВ

363

В 1772 г. в журнале салона Херасковых «Вечера» было помещено
стихотворение, ратовавшее против Петрова, который, хотя «портит
только слог певцов преславных россов, уже считается второй здесь Ломо­
носов». В том же году Новиков дал весьма неблагоприятный отзыв о
Петрове в своем словаре русских писателей: «...и хотя некоторые и назы­
вают его уже вторым Ломоносовым, но для сего сравнения надлежит
ожидать важного какого-нибудь сочинения, а после того заключительно
сказать, будет ли он второй Ломоносов, или останется только Петровым
и будет иметь честь слыть подражателем Ломоносова».
Петров не оставался в долгу у своих врагов и, где только мог, оз­
лобленно нападал на них. В «Предуведомлении» к «Енею» он бранит
Эмина, в «Послании к... из Лондона» (1772) бранит Майкова и его
«Елисея» и обрушивается на «словарника» Новикова, на советчиков
Новикова, пародирует довольно забавно сам «Словарь», обвиняя Нови­
кова в пристрастии, и т. д. В послании к . Екатерине II Петров опять
издевается над Майковым и другими своими неприятелями. Особенно
пространно и резко он ругает здесь Сумарокова, насмехаясь над его поэ­
зией и над его личностью. В конце концов он грозит своим врагам ме­
рами нелитературного воздействия — тем, что их смирит «богиня Поли­
ция», которая, послав своих архангелов, отведет их «во место скромного
безмолвия», т. е. в тюрьму. Затем, в послании к Потемкину Петров
опять возвращается к вопросу о своих антагонистах:
Рекою желчь лилась, густел ефир пыжами...
Трещали надо мной чинены бомбы лжами;
Завыл на ветер град литых сатирой ядр;
На стихотворный я лишь выступил театр,

Далее Петров обрушивается на Сумарокова и его школу, выражает
свое презрение к «италианскому вкусу» поэзии своих врагов, «ломаю­
щих язык» ради «возможной нежности», ради благозвучия, ради легко­
сти стиха; он смеется над ними, боящимися «стечения согласных, как
ужа», явно отвечая здесь на обвинение его собственных стихов в небла­
гозвучии, стечении согласных и т. д. Он смеется над слогом своих вра­
гов, одновременно «казистым», и громким, и унывным, «аки тон поме­
шанных курант».
Впрочем, в своей борьбе с недругами Петров опирался не столько
на свой полемический дар, сколько на поддержку двора, водворившего
его официальным порядком в звание великого поэта. Конечно, это могло
произойти лишь потому, что он не был лишен своеобразного дарования.
Этот поэт-схоласт был последним крупным представителем традиции хи­
троумного стихотворчества духовных академии, традиции, восходившей
к придворному барокко начала XVIII в. во всей Европе, а в конечном
счете к ученой латинской поэзии эпохи Возрождения. В условиях лите­
ратуры второй половины XVIII в. искусственная и льстивая поэзия этой
традиции приобретала характер реакции в словесном искусстве; но все
же — в глазах социальных верхов, и не только их
сложная техника
схоластической поэзии, накопленная новой латинской книжностью сто­
летиями и претворенная по-своему в ярком русском слове Петровым,
производила впечатление чего-то величественного и обогащающего рус­
ское стихотворство. Прошло несколько десятилетий после смерти Петро­
ва, и уже Белинский писал: «Петров считался громким лириком... ^Трудно
вообразить себе что-нибудь жестче, грубее и напыщеннее дебелой лиры
этого семинарского певца».


ГЛАВА XVII

Екатерина II

итературная

Л

деятельность

Екатерины II

продолжалась около

четверти века и была необыкновенно обильна, более обильна, чем
сочинительство Фридриха II, с которым Екатерина конкурировала
и в качестве «философа на троне», и р качестве монарха-писателя.
В этом соперничестве она, без сомнения, имела преимущество и потому,
что писала свои произведения в основном сама, без существенной посто­
ронней помощи, в противоположность Фридриху, и потому, что она писала их
в значительном большинстве на языке своих подданных, тогда как прус­
ский король, сам природный немец, открыто презирал немецкую культуру
и немецкий язык и писал свои произведения по-французски. Екатерина ис­
писала за свою жизнь поистине чудовищное количество бумаги. Она и
сама не без хвастливого кокетства говорила о свойственной ей графома­
нии. Нельзя при этом забывать об огромной сумме официальных доку­
ментов и деловых бумаг, а также частных писем, вышедших из-под ее
пера. Она писала законы, притом чрезвычайно длинные законы, целые
тома законодательных установлений, сама писала рескрипты вельможам,
генералам, духовным лицам, своей рукой писала огромное количество
писем своим сотрудникам, друзьям, приятельницам, любовникам и мно­
гим, многим другим. Большинство ее писем к русским людям написано
по-русски. Своим знакомым и корреспондентам за границей она писала
по-французски, реже — по-немецки. Из всех этих языков она, конечно,
свободнее всего владела немецким. Она прожила в России более пятиде­
сяти лет, все это время говорила и писала по-русски, но так и не на­
училась правильно изъясняться на русском языке. Она не только была
примитивно неграмотна по-русски (она писала «исчо» вместо
«еще»,
«заут» вместо «зовут» и т. д.), но и никак не могла усвоить русское
склонение имен, не умела правильно применять согласование, путалась
в родах имен существительных и т. д. Между тем, она с большим аплом­
бом бралась рассуждать о русском языке и даже не стеснялась исправ­
лять слог русским писателям, например, Василию Петрову. И это не бы­
ло просто следствием ее упоения своей властью; она, действительно, об­
ладала и вкусом и общим живым чувством языка. Она хорошо знала
стихию живой разговорной русской речи, помнила и умела применять
множество русских пословиц, поговорок, идиоматических выражений, ха­
рактерных бытовых словечек и оборотов. Поэтому ее русский язык яв­
ляет собой странную смесь, с одной стороны, затрудненных и неправиль­
ных конструкций и форм, с другой — живых, не лишенных сочности и
разговорной характерности красок. Само собой разумеется, что явные


Екатерина II.

Портрет маслом работы Д. Г. Левицкого.


366

1760-1770-е ГОДЫ

ошибки ее языка, как и правописания, выправлялись для печати ее се­
кретарями (как и при написании рескриптов и других официальных бумаг),
вообще помогавшими ей в ее литературной работе. Такими сотрудниками
и редакторами Екатерины были: сначала И. П. Елагин и Г. В. Козиц­
кий, потом А. В. Храповицкий, все три — заметные русские литерато­
ры. Французские тексты Екатерины выправлял ее приближенный граф
А. П. Шувалов, сам писавший французские стихи, высоко ценившиеся
даже в Париже. При всем том сотрудничество этих помощников никогда
не подменяло авторского труда самой императрицы и не простиралось
далее правки ее рукописей — и то правки почти исключительно грамма­
тической — или далее подбора материалов для ее трудов якобы научно­
го характера, или для монтажа отрывков чужих стихотворений, включен­
ных в ее оперы.
Литературная работа Екатерины была весьма многообразна по ха­
рактеру, по жанрам, хотя и едина по своей идейной направленности, по
резко выраженной во всех ее произведениях политической тенденции.
Она писала журнальные статьи и фельетоны длл органов печати, выхо­
дивших под ее более или менее непосредственным руководством; она вы­
ступала и в «чужих» журналах; так, она поместила статью и письмо в
редакцию во враждебном ей «Живописце» Н. И. Новикова. Она на­
писала обширнейший квазинаучный труд по истории России, писала
детские сказки и сочинения по педагогике, предназначенные для воспи­
тания ее внуков Александра и Константина, но имевшие, разумеет­
ся, и более широкое назначение, обращенные к читателю вообще.
Она писала в большом количестве драматические произведения, коме­
дии, исторические драмы, комические оперы. В ее литературном насле- ’
дии драматургия занимает центральное место и количественно и по вни­
манию, которое ей уделяла сама Екатерина. Всего до нас дошло 25 за­
конченных (или почти законченных) ее театральных пьес и отдельные
отрывки из 7 пьес; при этом установлено, что еще несколько пьес не со­
хранилось. Совсем не писала и не могла, не умела писать Екатерина
стихов, но к прозе она питала прямо-таки страсть.
Произведения Екатерины во всех указанных жанрах написаны порусски. Кроме того, ей принадлежит немало произведений, написанных
по-французски. Среди них наибольшей известностью пользовались и в
Западной Европе и в России ее письма к философам-просветителям,
прежде всего и главным образом к Вольтеру, затем к Дидро, Гримму и др.
Это не просто частные письма, а своего рода литературные произве­
дения, очерки и фельетоны, которым придана лишь форма частных пи­
сем. Они заключают суждения.о текущих политических событиях и явле­
ниях культурной жизни, автобиографические зарисовки, очерки русской
жизни, по преимуществу придворной, веселую болтовню о том — о сем,
остроты, сценки и т. п. Переписка Екатерины с Вольтером после смерти
обоих корреспондентов издавалась неоднократно и в оригинале и в рус­
ском переводе.
На французском языке были написаны и изданы и полемические
произведения Екатерины: ее большой труд «Антидот» (Противоядие) и
«Тайна противунелепого общества». Первая из этих книг — развернутое
полемическое разоблачение книги французского астронома аббата Шаппа
Д’Отрош «Путешествие в Сибирь» (1768), содержавшей резкие и не­
справедливые нападки на Россию, русское общество и народ, а также и
справедливые нападки на крепостнический и деспотический уклад русско­
го государства. Опровергая ШапПа, Екатерина защищала и русский на­
род и себя лично. В ее книге объединены содержательные и обильные


ЕКАТЕРИНА. II

367

фактами очерки русской жизни, быта, географии, экономики, культуры и
довольно бесцеремонной ложью при доказательстве блаженства России
под скипетром ее монархов, наличия в России всяческих свобод и т. п.
«Антидот» был издан анонимно в 1770 г. (второй раз 1771—1772 г.).
«Тайна противунелепого общества, открытая непричастным оно­
му» — сатирическая брошюрка, направленная против масонства, масон­
ских организаций и содержащая пародию на обряды, эмблемы и учения
масонов. Она была издана не только по-французски, но и на немецком и
на русском языках в 1780 г. Русский перевод с французского подлинника,
сделанный А. В. Храповицким, был издан с ложной пометой — 1759 г.
Наконец, по-французски Екатерина писала свои неоконченные мему­
ары и довольно многочисленные мемуарные отрывки. Воспоминания Ека­
терины, доведенные до вступления ее на престол, написаны живо и не без
наблюдательности и составляют, пожалуй, самую интересную часть из
всего написанного ею. Они не были рассчитаны на опубликование, во вся­
ком случае ни при ее жизни, ни вскоре после ее смерти; поэтому Екатери­
на в них более проста, естественна и правдива, чем в других своих произ­
ведениях. 1
Французские сочинения Екатерины II не относятся, собственно, к
истории русской литературы. Пожалуй, и русские ее произведения не за­
няли бы в ней сколько-нибудь заметного места, не будь их автором им­
ператрица. Страсть Екатерины к сочинительству нимало не соответство­
вала ее литературному дарованию, о степени которого не может быть двух
мнений. Екатерина не имела писательского таланта, не имела даже серь­
езных способностей. Большой литературный опыт помогал ей в конце
концов написать терпимую пьеску, но не более того. Ее пьесы и другие
произведения редко достигают даже среднего уровня рядовой литератур­
ной продукции того времени. Тем не менее, творчество Екатерины не ли­
шено своеобразного интереса как для истории литературы, так и для
истории русского общества вообще. Во-первых, оно интересно именно
потому, что это — творчество императрицы, что это — реальная и офи­
циальная литературная политика правительства, что это сумма про­
изведений, заключающих, так сказать, царские директивы как обще­
идеологические, так и специально литературного характера. Это обстоя­
тельство придавало произведениям Екатерины особую значительность
и актуальность для их современности, объясняющую большой инте­
рес к ним со стороны и читателей, и зрителей, и литераторов 1760—1790-х
годов. Люди, поддерживавшие власть и благоговевшие перед ней, ловили
каждое слово императрицы как указание и наставление; передовые элемен­
ты общества, настроенные оппозиционно по отношению к правительству,
внимательно присматривались к творчеству царицы, как бы изучая не­
приятеля, оттачивая оружие нападения на него; но всем было интересно
всё, что напишет и опубликует царица. Следует указать, что, несмотря на
анонимность всех выступлений Екатерины II в печати и на сцене, совре­
менники очень хорошо знали, кто является автором этих произведений.
Вообще говоря, в XVIII в. весьма распространенная анонимность литера­
турных публикаций нимало не мешала осведомленности читающей пуб­
лики в вопросах авторства анонимных произведений. Екатерина, кроме
единичных случаев, нисколько не стремилась скрыть свое авторство и,
напротив, несколько щеголяла им, что могло только способствовать
1 Кроме этого, до нас дошло пять незаконченных французских комедий Екатерины^
несколько отрывков французских пьес и одна французская комедия, написанная со­
вместно с принцем де-Линь.


36^

1760—1770-е ГОДЫ

интересу к ее произведениям в публике. Что же касается пьес императрицы,
то интерес к ним и даже успех их увеличивался великолепием их театральных
постановок, прекрасной музыкой в операх и исторических драмах, превос­
ходной игрой актеров, делавших, разумеется, всё, чтобы насытить бледный
текст художественными образами. Все это приводило к тому, что сама
Екатерина была убеждена, будто ее произведения имеют колоссальный
успех. Впрочем, ей немного надо было для того, чтобы самообольщаться.
Ее на каждом шагу окружала такая бесстыдная лесть, что она вообще
твердо уверовала в свою гениальность во всех областях. С полным спокой­
ствием и не стесняясь хвастовством, она писала своим корреспондентам о
всеобщих восторгах по поводу ее сочинений, сама хвалила их изо всех сил,
с легкостью сравнивала себя с Мольером и т. п.
Второе основание историко-литературного интереса к произведениям
Екатерины — в их полемической заостренности. Они приоткрывают перед
нами картину литературных, и даже шире — вообще идеологических, битв
этой эпохи, битв иной раз весьма серьезных, политически насыщенных и
государственно важных. Наконец, третья особенность произведений Ека­
терины, придающая им историко-литературный интерес,— это художе­
ственно-стилевая типичность их для того времени. Не будучи талантли­
вой писательницей, Екатерина II очень чутко присматривалась и прислуши­
валась к тому, что делалось в области литературы и на Западе и в Рос­
сии. Она быстро воспринимала и улавливала последние веяния и новинки
литературной жизни и немедленно реагировала на них. При этом каждое
из новых и новейших литературных открытий, направлений, форм Екате­
рина не только усваивала, но и старалась применить к своим собственным
идеологическим задачам, т. е. приспособить к целям пропаганды русского
помещичьего и полицейского самодержавия и придворной культуры, к це­
лям апологии существовавшего режима. В результате, основные литера­
турные течения, сменившие друг друга в 1760—1790-х годах, оказались
последовательно представленными в творчестве Екатерины, хотя и в иска­
женном, упрощенном, внутренне-перестроенном виде. Следовательно, ли­
тературное наследие Екатерины представляет картину эволюции стилей,
художественных манер от классицизма через ранний сентиментализм раз­
ных оттенков к первым веяниям предромантизма, характерным для дан­
ного периода, в форме, типической для официально-правительственного
восприятия литературных процессов. В этом смысле литературное насле­
дие Екатерины не только выразительно представляет один из моментов
литературной истории XVIII в., но и восполняет в наших представлениях
о ней пробел, который неизбежно должен образоваться, если мы не учтем
в тогдашней литературе той правительственной ориентации, против кото­
рой боролись передовые писатели эпохи.

2
Екатерина выступила впервые в печати в 1767—1768 гг. Первой пуб­
ликацией ее произведения было издание «Наказа», книги не столько пуб­
лицистической, сколько имевшей характер официального государственного
акта, правда, чисто декларативного, а не практического, но все же не ин­
дивидуально-литературного. В 1767 г., во время своего путешествия по
Волге, Екатерина организовала силами своих приближенных коллектив­
ный перевод только что вышедшей во Франции книги Мармонтеля «Ве­
лизарий», книги, вызвавшей гонения со стороны французских властей.
Этот перевод должен был продемонстрировать перед всей Европой про-


ЕКАТЕРИНА II

369

светительское свободолюбие «Семирамиды Севера». Переводчиками «Вели­
зария» были вельможи — граф 3. Г. Чернышев, граф Г. Г. Орлов,
С. Козмин, А. И. Бибиков, граф В. Г. Орлов и др. — и писатели, близкие
ко двору,— И. П. Елагин, А. В. Нарышкин, Г. В. Козицкий, все три —
ученики и приятели Сумарокова. Сама Екатерина перевела девятую главу
книги. В 1768 г. перевод был издан отдельной книгой с титулом: «Велизер, сочинения господина Мармонтеля, члена Французской Академии^
переведен на Волге» и посвящением тверскому епископу Гавриилу (напи­
санным гр. А. П. Шуваловым). Посвящение опальной книги такому лицу
должно было продемонстрировать перед Европой религиозную терпимость
русского правительства и просветительное свободомыслие русской церк­
ви — по контрасту с церковными властями Франции, обрушившимися на
«Велизария» и его автора. Затем книга переиздавалась.
Однако систематически занялась русской литературой и приняла в
ней непосредственное участие Екатерина несколько позднее, именно тогда,
когда перед ней воочию встал вопрос о необходимости правительственной,
опеки над умами, правительственного руководства общественным движе­
нием и открытого нажима на него как мерами административного воздей­
ствия, так и мерами убеждения, через печать. Так возникла «Всякая вся­
чина», еженедельный журнал, издававшийся в 1769 г. под редакцией и
при активном участии Екатерины, помощником которой, скорей всеготехническим, был ее секретарь — литератор и филолог Г. В. Козицкий.
Этот журнал возник в качестве своего рода литературного продолжения
прений в Комиссии для сочинения нового уложения. Полтора года работ
Комиссии вполне доказали Екатерине, что в умах ее подданных крепко
засели, мысли, опасные для ее режима. Императрица решила воздейство-вать на общественное мнение — в целях «отрезвления» его — при помощи
печати. Она решилась сама взяться за это дело и своим примером напра­
вить критику действительности в то русло, которое было приемлемо для
правительства. В то же время она собиралась «осадить» зарвавшихся
вольно думцев.
Екатерина не скрывала официального характера своего журнала.
В тексте «Всякой всячины» были даны читателю достаточно ясные намеки
на этот счет. При эт0м «Всякая всячина» была необыкновенно хвастлива.
Она помещала множество писем к издателю, на все лады расхваливавших ,
журнал, подобострастных, бесстыдно-льстивых. По заданию, деклариро­
ванному «Всякой всячиной», она должна была явиться журналом по пре­
имуществу сатирическим. Но Екатерина понимала сатиру по-своему. Ей
необходимо было вести борьбу с недовольнькми, и это надо было делать
двумя способами: с одной стороны, порицать нежелательные для прави-тельства претензии оппозиции, с другой — показывать пример «благо­
нравной» сатиры.
«Всякая всячина» придерживается умеренно-моралистических взгля­
дов; она любит морализировать «вообще»; политических и социальных во­
просов она избегает, кроме тех случаев, когда она защищает правительство
и нападает на недовольных им. Так, она поместила резкую статью против1
свободомыслящих женщин, занимавшихся литературой и наукой, т. е.
против хозяек салонов, своего рода комитетов оппозиции. Она напала на
«стариков», хулителей современности, приверженных, по мнению журна­
ла, ко всему устаревшему, прошлым временам. «Всякая всячина» издеваласьнад московскими «прожектерами» и «болтунами», под которыми разуме­
лись либералы, группировавшиеся именно в Москве, вдали от правитель­
ственного ока. Вот какие проекты составляют эти люди, в изложении
24 История русской литературы, том IV
-


370

1760-1770-е ГОДЫ

«Всякой всячины»: «Первый состоит в том, чтоб из города Ромны сде­
лать порт. Другой содержит замысел, чтобы сложить подушный оклад, а
вместо того обещает семьдесят миллионов серебряною монетою дохода; и
для того советует нарядить секретную эскадру из двух тысяч кораблей,
коими б завоевать неизвестные острова Тихого 1моря и, убив там черных
лисиц, продавать оные ежегодно на ефимки чужестранным. Пятый, любя
общую пользу, хочет сообщить публике, каким образом удвоить зерна
разного хлеба, и для делания толь полезного опыта просит деревни, му­
жиков и денег. Я спросил: кто делал сии проекты? Мне сказали: люди
острые. А кто же именно? По большей части все проторговавшиеся купцы.
А денег и деревни кто просит? Молодой человек, который отцовское про­
жил». Так старается дискредитировать Екатерина (эта статья, вероятно,
написана ею лично) самый социальный состав и цели оппозиции.
В то же время «Всякая всячина» усердно защищает существующую
власть. Она, не смущаясь, берет под свою защиту «подьячих», т. е. бюро­
кратию, от нападок передовой литературы и все вины в неполадках адми­
нистративной судебной машины перекладывает на самих подданных.
«Подьячих не можно и не должно перевести. Не подьячие и их должно­
сти суть вредны... Подлежит еще и то вопросу: если бы менее было около
них искусителей, не умалилась ли бы тогда и на них жалоба»; как же
сделать так, «чтоб подьячие не приводили никого в изнеможение» — «сие
весьма легко: не обижайте никого; кто же вас обижает, с тем полюбовно
миритеся без подьячих; сдерживайте слово и избегайте всякого рода
хлопот».
Сатириков передового лагеря, вроде Новикова, «Всякая всячина»
ненавидит, осыпает резкими словами, раздраженно бранит их, заявляя,
что осуждать общественные пороки — еще больший порок, признак нена­
висти к человечеству, дерзости, наглости и т. п. Либерализма «Всякая
всячина» не любит. Она сурово порицает мягкое обхождение с крепост­
ными слугами, недвусмысленно рекомендует строгость с ними (вплоть до
порки), считая, что они непременно негодяи.
«Всякая всячина» не только сама почтительна и даже подобострастна
к придворным и всяческим властям, но и своим читателям рекомендует всяче­
скую покорность. «Долг наш, как христиан и как сограждан, велит имети
поверенность и почтение к установленным для нашего блага правительствам
и не поносить их такими поступками, несправедливыми жалобами, коих, пра­
во, я еще не видал, чтоб с умысла случились»,— и ниже вывод: «Любезные
сограждане, перестанем быти злыми,— не будем имети причины жаловаться
на неправосудие». Защищая «правительства», журнал правительства давал
отповедь различным нареканиям и на фаворитов царицы; так, он поместил
сказочку, в которой прославлялся и оправдывался от «наветов» некий «ви­
зирь», в котором сразу можно было узнать Гр. Гр. Орлова.
За пределами борьбы с главным врагом, крамолой, сатира «Всякой
всячины» неизбежно оказывалась расплывчатой, примиренческой, беззубой.
Она касалась главным образом мелочей быта высших слоев общества. Ха­
рактерны такие темы «сатиры» журнала: излишнее обилие мебели в комна­
тах, слишком громкий голос у женщин, привычка пить много кофе, чая,
лимонада, например, в маскарадах и т. п.
Следует отметить, что «Всякая всячина» очень много материала чер­
пала из иностранной морально-сатирической журналистики, в частности из
знаменитого «Зрителя» Аддисона и Стиля, послужившего образцом для
множества журналов Западной Европы. Ряд очерков в журнале Ека­
терины, рисующих якобы русские нравы, оказывается, на поверку, передел-


ЕКАТЕРИНА II

371

ками и переводами (более или менее вольными) из «Зрителя» («Спектато­
ра», как его называли часто в XVIII в.). От Аддисона идет и морализм
«Всякой всячины». Литературная манера Екатерины 1769 г. и ее журнала
целиком определяется поэтикой раннего русского классицизма, к тому же
пропущенного через фильтр правительственной идеологии. Изложение очер­
ков журнала сухо, отвлеченно, лишено живых и конкретных красок. Язык
журнала — казенно-бюрократический. Поучительный тон его, восходящий
к «Зрителю», однако, внутренне отличается от тона английского журнала.
Вместо манеры дружеской беседы и пафоса буржуазных добродетелей, во
«Всякой всячине» господствует либо начальственный окрик, либо доктри­
нерство, бюрократическое и авторитарное, опирающееся на догмы феодаль­
ного иерархического мышления.
Отпор правительственному журналу со стороны Новикова и других
журналистов 1769 г. быстро охладил пыл Екатерины-журналистки. В резуль­
тате, к концу года она начала поход против журналов, возникших по ее же
инициативе или при ее поощрении. Почти все журналы 1769 г. прекратили
существование. Закончилось издание и «Всякой всячины». В 1770 г. были
выпущены накопившиеся в портфеле редакции за прошлый год и еще не на­
печатанные статьи в виде сборников под названием «Барышек Всякия вся­
чины», и на этом первый этап журнальной деятельности Екатерины пре­
кратился.
В 1770 г. вышел в свет «Антидот» Екатерины, а в 1772 г. появилась в
печати и на сцене первая серия комедий императрицы.

3
Ко времени, когда Екатерина выступила на поприще драматургии, рус­
ская комедия прошла уже, хотя и краткий, но обильный творческими иска­
ниями путь. Этот путь начался в 1750 г. памфлетными и остро-сатириче­
скими пьесками Сумарокова, чуждыми бытовизма, дающими галлерею гро­
тескных образов-карикатур без стремления плотно связать их единством
сюжета. За ними пошли комедии Хераскова («Безбожник», 1761) и
А. Волкова, также удаленные от интереса к быту, условные по манере,
строящие стиль русского классицизма на базе традиций старинного русского
театра или народных фарсов. Одновременно развертывается драматургиче­
ская деятельность группы Елагина, пытавшейся насадить на русской сцене
навыки новейшей комедии нравов и ранние веяния сентиментализма. В этом
плане развивалась работа самого Елагина и юного Фонвизина («Корион»),
перелагавших западные пьесы на русские нравы. Из того же течения роди­
лась идея изображения на сцене русских национальных нравов, легшая в
основу творчества Лукина, тесно связанного с Елагиным и его кружком. На­
конец торжеством этого течения явился «Бригадир» Фонвизина, впервые
закрепивший национально-самобытный тип комедии, давший реальные
зарисовки быта и в то же время связанный с традицией ранних комедий
Сумарокова своей композицией слабо сцепленного сюжета, условно объеди­
няющего ряд гротескных сцен и острых шаржированных портретов. Откры­
тия фонвизинской бытовой живописи были подхвачены его современника­
ми, в том числе Сумароковым в его поздних комедиях (1768—1772).
Из всех разнообразных типов комедии, накопленных русской литера­
турой к 1772 г., Екатерина в своих пьесах этого года примыкает к наиболее
раннему, к первым комедиям Сумарокова. Ее образы условны, схематичны
и карикатурны, сюжет либо играет малую роль, либо совсем отсутствует,
заменяясь
последовательной
характеристикой
гротескно-упрощенных


372

1760—1770-е ГОДЫ

типов-масок. Только в одном Екатерина воспользовалась опытом елагин­
ской группы: она научилась у нее технике «склонения на наши нравы»
иноземных пьес; ее первая комедия «О время!» представляет собой пере­
делку пьесы Геллерта «Богомолка» («Die Betschwester»), но действие в
ней перенесено в Москву, и Екатерина попыталась придать тексту местный
колорит, дать некоторые черты московской современности.
В 1772 г. Екатерина выпустила в свет, кроме комедии «О время!», еще
«Именины госпожи Ворчалкиной», «Переднюю знатного боярина» и «Гос­
пожу Вестникову с семьею»; повидимому, к тому же времени относится на­
писание комедии «Вопроситель», по ошибке названной при публикации ее
в 1786 г. (в сборниках Российский фзатр») неверно — «Невеста-невидим­
ка» и сохранившей это название при перепечатках XIX в. (правильное ее
название восстановлено лишь в 1901 г. в Академическом издании сочинений
Екатерины под редакцией А. Н. Пыпина).
Основной нерв, главная суть первых комедий Екатерины, как и боль­
шинства ее позднейших пьес,— не столько в изображении нравов или харак­
теров, сколько в политике. Основу их составляют защита и пропаганда
программы и политики правительства, осуждение всех недовольных режи­
мом, установленным императрицей. Прежде всего в первых комедиях
Екатерины высмеяны общечеловеческие пороки: ханжество, любовь к
сплетням, трусость, грубость, даже глупость и т. п. Екатерина хотела этой
стороной своих комедий указать современной ей сатире путь в сторону от
острых социальных проблем, дать ей образцы мирной морализирующей на­
правленности, в укор «злым» сатирикам-драматургам вроде Фонвизина или
позднего Сумарокова. Затем — и в этом Екатерина освобождала себя от
морально-отвлеченного рецепта сатиры — она дает ряд персонажей, диало­
гов, отдельных намеков на современность, явно направленных на под­
держку правительственной политики. В комедии «О время!» московские
старухи-сплетницы, невежественные, злобные, тупые, недовольны прави­
тельством, пророчат беды, брюзжат на все на свете, беспрестанно бранят
нераспорядительность властей. Так, например, ханжа Ханжахина, жестоко
обращаясь со своими крепостными слугами, не хочет женить их, так как
скупа и жалеет приданое; при этом она говорит: «Надлежало бы правительству-та сделать такое учреждение, чтоб оно, вместо нас, людей-та бы
наших при женитьбе снабжало. Правду сказать, вить оно обо всем в государстве-та печися должно, да полно, что ныне ничего не смотрят». Разу­
меется, на защиту правительства немедленно выступает идеальный резонер
пьесы Непустов. В другом месте Ханжахина сетует: «Я не знаю, для чего
правительство не запрещает таким бедным жениться. Да полно что! Нынече
и ни в чем смотренья-та нет; да кому и смотреть». Сплетница Вестникова
попрекает полицию в том, что она ни за чем не смотрит, отчего и «улицы
так склизки, так скверны, что и ездить нельзя», а умная служанка Мавра
объясняет публике: «А того не скажем, что лошади не кованы, у колес чек
нет и что упряжка скверная». Но Вестникова обобщает: «Да и ни в чем
смотренья нет. О, какие нынче времена! Что-та из етого будет». Вестникова
распускает слухи, что в Петербурге наводнение потопило весь город, что
люди там мрут от голода, «во всем недостаток, ни о чем ни правительство,
ни полиция, и никто не думает. Я и еще кое-что знаю похуже етого; много
оттуда вестей: хороших-та только нет; да не все сказывать надобно...»
Она даже намекает на ожидание серьезных политических событий. Суевер­
ная баба Чудихина недовольна обучением девушек в институте при Смоль­
ном монастыре и т. д.


ЕКАТЕРИНА II

373

Не случайно при этом, что в комедии изображена Москва, центр оппо­
зиции правительству и всяческого вольномыслия. Своих противников Ека­
терина и представила в виде брюзжащих баб, тогда как честь правитель^
ства блюдут умные, идеальные люди.
В «Именинах госпожи Ворчалкиной» — та же тема, но она еще более
заострена. Старая вздорщица Ворчалкина любит все бранить и охулять, и
в ее доме собираются люди того же толка, притом люди, по мнению Ека­
терины, «праздношатающиеся». Характерен и промотавшийся купец Некопейков, засыпающий правительство нелепыми проектами обогащения госу­
дарства, проектами касательно транспорта, флота, ловли крыс и выработки
из крысьих хвостов канатов и т. д. Между прочим, он заявляет: «Еще при­
думал я, как поправить судебные места и господ судей», видимо, солидари­
зируясь с Новиковым и его единомышленниками в их нападках на подья­
чих. Он говорит: «До какого состояния дошло наше государство! Всякой
сам управляется. Всякой думает древним правом мышц доставлять себе суд
и расправу. Мне неотменно надобно сочинить проект к отвращению подоб­
ных непорядков». Характерен и грубый мужлан-дворянин Геркулов и гор­
дящийся своим аристократизмом Спесов, распускающий дурацкую сплетню
о замыслах правительства. Эта компания осуждает действия полиции, от­
крытие воспитательного дома, налоги. Сама Ворчалкина говорит: «Казна
только что грабит; я с нею никакого дела иметь не хочу».
Изображая в самом непривлекательном виде всех этих людей, которые
«хотят переделать весь свет», Екатерина не только издевалась над недо­
вольными ее правлением, но как бы утверждала тем самым, что недовольны ею
одни дураки, болтуны и негодяи, что на самом деле ее полиция хороша, что
судебные места и судей «поправлять» незачем, что все в государстве обстоит
благополучно. Прожектеру Некопейкову устами умной служанки Прасковьи
Екатерина говорит: «Бедное бы состояние наше было и несчастные б мы
были люди, если б общее блаженство от твоей только безмозглой зависело
головы, головы такой, которая и в ветошном ряду порядочного торгу про­
изводить не умела».
Это было назидание подданным, осмелившимся соваться в политику,
в дела правительства. Те же темы всплывают в пьесах «Госпожа Вестникова с семьей» и «Передняя знатного боярина». В этой последней одноакт­
ной пьеске, совершенно лишенной сюжета, изображена толпа просителей у
дверей комнаты всевластного фаворита. Все* они пришли к нему якобы с
важными делами. А на поверку оказывается, что все просители — это туне­
ядцы или жулики, которые своими жалобами и проектами могут только
впустую отнять время у вельможи. Перед нами бедная старушка, приехав­
шая в столицу просить о пособии; не верьте ей, объясняет Екатерина, она
скрывает, что у нее есть деревенька, которая ее кормит, да она же еще и
пьяница. Другие просители не лучше. А они еще осмеливаются судить и
обвинять правительство, осуждать войну с Турцией, хулить руководство
военными операциями. Вывод из пьески таков: жалобы на невнимание пра­
вителей к нуждам граждан неверны. Напротив, те, кто жалуется, кто про­
сит о помощи, о правосудии, сами весьма подозрительны для Екатерины.
Интересен в этой комедии один посетитель передней вельможи, француз
Оранбар; это тоже прожектер; он приехал из Франции, чтобы научить умуразуму русское правительство; о себе он высокого мнения, а о действиях
властей в России очень низкого. «Я добро карман привез... без мене нет
добро... все свет несмысли... я один все знай»,— говорит он. В Оранбаре без
всякого труда можно было узнать французского просветителя, экономиста


374

1760—1770-е ГОДЫ

и государствоведа Мерсье де ла Ривьера. В 1765 г. он приехал по приглаше­
нию Екатерины в Россию, надеясь, что императрица-философ предоставит
ему возможность произвести широкие реформы в ее стране. Однако из его
замыслов ничего не вышло, и Екатерина, повидавшись с ним один раз, от­
правила его обратно. Пытаясь оправдаться в своем поступке, Екатерина не
постеснялась изобразить просветителя-ученого в самом издевательском
виде.
Между 1772 и 1785 гг. в комедийном творчестве Екатерины происхо­
дит перерыв. В это время Екатерина была увлечена своей «легисломанией»,
страстью сочинять законы. В начале 1780-х годов она обратилась к исто­
рии, журналистике, педагогическим сочинениям. Самым крупным трудом
этого времени были «Записки касательно русской истории»—обширная и
беспомощная как в научном, так и в литературном отношении компиляция
выписок из летописей. Впрочем, «Записки» небезразличны к вопросам по­
литическим. Они пронизаны тенденцией прославления самодержавия как
силы, всегда и неизменно спасавшей русское государство, и един­
ственно возможного в России вида правления. «Записки» печатались по
частям в «Собеседнике любителей русского слова», ежемесячном журнале,
выходившем в 1783—1784 гг. при Российской Академии, под руководством
кн. Е. Р. Дашковой и под непосредственным наблюдением самой Екатерины.
Надо полагать, что екатерининские «Записки», занимавшие значительную
часть книжек журнала, и были одним из главных оснований для издания
«Собеседника». В том же «Собеседнике» Екатерина печатала в 1783 г. из
номера в номер серию своих фельетонов «Были и небылицы», объединен­
ных единством действующих лиц и прежде всего единством воображаемого
автора—балагура, шутника и острого наблюдателя. Таково, по крайней
мере, было задание, достаточно явное в тексте «Былей и небылиц», но на
деле не осуществленное. «Были и небылицы» вообще являются самым не­
удачным из всех произведений Екатерины; при постоянном стремлении
острить, они удивительно тупо написаны, плоски, мрачно-скучны, слог их
очень дурен, негладок, а комплименты автора, расточающего самому себе
похвалы за глубокомыслие и изящество при полном отсутствии того и дру­
гого, производят тягостное впечатление. Впрочем, Екатерина в «Былях и
небылицах» сделала попытку откликнуться на новейшее течение европейской
литературы. Она подражает Стерну, его «Тристраму Шенди», имитирует
непринужденную болтовню о том — о сем, интимный, домашний тон друже­
ской беседы, непоследовательность движения темы и мысли. Но глубокая
идейная суть стернианства чужда Екатерине, и, вместо культа свободной
личности, в ее манере сквозит причудливый произвол деспота, а, вместо
интимной жизни простого человека, в сфере ее внимания придворные
сплетни. «Были и небылицы» — это образец приспособления такого передо­
вого эстетического явления, как стернианство, к задачам и вкусам консерва­
тивной среды, поддерживающей крепостническое самодержавие. Содержа­
ние фельетонов императрицы в основном повторяет уже привычные для ее
творчества мотивы: отвлеченное морализирование и злобные нападки на
инакомыслящих и недовольных. Екатерина возвращается к обличению сати­
риков типа Новикова, сердитых, по ее мнению, на весь мир; она изобра­
жает «человека странного, которого нрав склонял его сердиться в таких
случаях, которые других людей приводили к жалости и сожалению». При
этом она многозначительно добавляет, что не следует якобы искать этого
человека «между живыми». В ответ на предложение, якобы сделанное ей,
дать «описание ябедника и мздоимца», она пишет, что «в Быле и небылице


ЕКАТЕРИНА II

375

гнусности и отвращение за собою влекущее не вмещаемо; из оных строго
исключается все то, что не в улыбательном духе». Она нападает на чело­
века, который «поныне еще жалуется на несправедливость воевод и их кан­
целярий, коих, однако, уже нигде нет», и не доволен дру1ими явлениями,
упраздненными попечительным правительством; «понятие» этого человека
«отстало», заявляет Екатерина, «сколько же сие нескладно, он о етом не
мыслит», так как он упрям в своем брюзжании. Устами идеального персо­
нажа своих фельетонов, дедушки воображаемого автора, Екатерина защищает
и славит свой режим, доказывает, что наступили времена свободы, что
«все теперешние пороки ничего не значут», так как они являются лишь про'
явлением бурного движения общества вперед, что добрым знаком «общего
расположения» служит частое обращение граждан не к обычному суду, а к
учрежденному Екатериной третейскому «совестному» суду; учреждение это
на самом деле, разумеется, не играло никакой деловой роли. Впрочем, на­
ряду с такими благополучными картинами, мировоззрение Екатерины ха­
рактерным образом выразилось в том, что в ее изображении огромное боль­
шинство людей — «полуумные», ветреные, упрямые существа. В противо­
положность передовым сентименталистам, утверждавшим культ человека,
она не скрывала презрения к людям, с которыми она считала нужным об­
ращаться, как с детьми или безумцами.
Особое место в «Былях и небылицах» занимают резкие нападки на Фон­
визина за его дерзкие «Вопросы». В сущности Екатерина грозит распра­
виться с непокорными, со всеми, кто • решился бы пойти по пути Фон­
визина.
Еще до издания «Собеседника» Екатерина написала серию педагогиче­
ских сочинений. К ним принадлежат, кроме инструкции для воспитания ее
внуков Александра и Константина, построенной на передовых, по тем вре­
менам, педагогических теориях, также «Гражданское начальное учение»,
«Выборные российские пословицы» и две сказки для детей. Первая из этих
работ — брошюра, состоящая из двухсот с лишком максим, изречений и
кратких положений, претендующих на сообщение ребенку основных сведе­
ний о нравственности, о жизни, о мире; наряду с исчислением месяцев,
дней недели, времен года и т. п. здесь изрекается, например: «Добрые де­
ла сами собою воздаяния приносят» или «В свете ничего совершенного нет»
и т. д. «Российские пословицы» Екатерины не имеют ничего общего с
фольклором; это составленные ею изречения, вроде: «Всегда новизна, да
редко правизна», «С людьми браниться никуда не годится», «Деньги много
могут, а правда царствует» и т. п. Внешняя имитация народных пословиц
не может скрыть искусственности и тенденциозности императорского
творчества; не меняет дела и то, что Екатерина вводит в свой сборничек
несколько подлинных народных поговорок.
Две детские сказки, написанные Екатериной, «Сказка о царевиче Февее» и «Сказка о царевиче Хлоре», замечательны уже тем, что это первый
опыт печатного литературного произведения в данном жанре для детей в
России. Екатерина и здесь учла и усвоила опыт передовой литературной
мысли ее эпохи, но опять-таки по-своему. Ее сказки, в духе времени постро­
енные в форме сказочной аллегории, были написаны для маленьких вну­
ков автора, и это определяло характер заключавшегося в сказках нраво­
учения, адресованного прежде всего царевичам. Тем самым новаторство
Екатерины, усвоившей от своих западных учителей, что ребенок требует
особого психологического подхода, следовательно, и особой по содержа­
нию и стилю литературы, не только ограничивалось, но и приобретало


376

1760—1770-е ГОДЫ

специфический дворцовый характер: новые идеи воспитания и эстетики ока­
зывались применимыми по преимуществу к царским детям. В сказке о Февее
описывается образцовый отпрыск царской фамилии, принц, наделенный
всеми добродетелями, которые приписываются в сказке и самим внукам
Екатерины. В сказке о Хлоре аллегорически повествуется о том, как иде­
альный царевич искал с помощью Рассудка, Честности и Правды розу
без шипов, т. е. добродетель, преодолевая все встречавшиеся на пути со­
блазны, и как ему помогла в этом царевна Фелица. Образы этой сказки
остались навсегда памятны в русской литературе благодаря тому, что
их использовал в своей знаменитой оде к Фелице Державин.

4
В 1785 г. Екатерина возвращается к драматургии; за четыре года она
написала или начала писать до двух десятков пьес, не считая французских
пьесок-«провербов» (пословиц). При этом театральное творчество Екатери­
ны этой поры разнообразно по жанрам, по источникам воздействий и заим­
ствований, по стилевым исканиям.
В 1785 г., когда Екатерина вновь принялась за сочинение пьес, русская
комедия, как и русская драматургия вообще, давно вышла из младенческого
состояния, окрепла, обрела свой собственный самобытный путь. В рус­
ском театре прошло множество произведений значительного количества
драматургов; многочисленные идейные и творческие течения воплощались
в различных театральных и драматургических системах. Завоевала почет­
ное место в театре комическая опера с ее более или менее демократиче­
ской тематикой и настроенностью. Психологический анализ и «живопись
нравов» рядовых людей русского общества нашли свое выражение в драма­
тургии раннего русского сентиментализма. Классическое деление театраль­
ных произведений на трагедию и комедию распалось: родился «средний»
жанр драмы (романически-авантюрный или бытовой), не лишенный тен­
денции к изображению повседневной реальности. Острая политическая тема
и глубокая критика крепостнического уклада жизни проникали на сцену.
Наконец все передовые искания русской драмы объединились в бессмерт­
ном «Недоросле», положившем начало того самобытного пути нашего
театра, который впоследствии привел его к Гоголю. Екатерина усвоила
уроки бурного расцвета русской драмы 1770-х годов; она восприняла выра­
ботанное русскими драматургами техническое искусство построения пьесы,
откликнулась она и на шедшие с Запада веяния театрального искусства.
Но она противопоставила свое творчество, апологетическое и реакционное,
передовой, критической направленности лучших из отечественных драматур­
гов этого времени — Фонвизина, Княжнина, Николева и др.
Попрежнему внимание Екатерины привлекает жанр комедии. При
этом, обращаясь к новым формам драматургии, она не отрекается и от сво­
ей прежней манеры и даже тематики. Так, в 1787 г. она начала две пьесы,
так и оставшиеся незавершенными, в которых она, в духе своих комедий
1772 г., карикатурно изображает «сплетни», «слухи», «выдумки», распу­
скаемые недовольными ее режимом: «Врун» и «Баба бредит, чорт ли ей ве­
рит» или «Рассказы» (вторая пьеса представляет собой, собственно, ва­
риант первой). В прежней своей манере Екатерина написала и три свои
антимасонские комедии, которым она придавала большое политическое зна­
чение и которые усиленно пропагандировала не только в России, но
даже за границей. Эти три комедии — «Обманщик.» (1785), «Обольщен-


ЕКАТЕРИНА II

377

ный» (1785) и «Шаман Сибирский» (1786) — безапелляционно изобра­
жают деятелей масонских организаций жуликами и сознательно объеди­
няют их с интернациональными авантюристами, вроде Калиостро. Масоны
в изображении Екатерины — это либо проходимцы, наживающиеся на лег­
коверии богатых дураков, либо богатые дураки, подчинившиеся влиянию
мистических бредней проходимцев. Антимасонские пьесы Екатерины злы и
агрессивны. Не без оснований она видела в масонстве силу опасную для нее
лично и для ее режима, и, прежде чем организовать поход против этой
силы с помощью полиции, она хотела подготовить общественное мнение с
помощью комедий, а может быть, и убедить некоторых масонов или хотя
бы устрашить их.
Остальные комедии Екатерины, написанные в 1785—1788 гг., лишены
острой политической направленности. Это чаще всего комедии интриги и
«безобидной» шутки. Екатерина пыталась с их помощью насадить на рус­
ской сцене аполитичную «улыбательную» комедию в противовес сатириче­
ской и активной драматургии Фонвизина или Княжнина. Она овладевает
искусством сюжетного сцепления материала, строит пьесы на недоразуме­
ниях, недомолвках, стремится (правда, тщетно) построить комедию на
живом, бойком, остром диалоге во французском духе, подражая не то Ма­
риво, не то Бомарше. Тематика таких пьес по преимуществу семейная, при­
чем императрица стоит на страже добрых нравов, отчасти под влиянием
западной буржуазно-сентиментальной литературы, а главным образом с
целью охраны домостроевских начал всяческой старозаветности. «Сати­
ра» этих пьес более чем умеренна и направлена на довольно безобидные
«слабости». Пожалуй, наиболее резка сатира на сплетника в комедии «Рас­
строенная семья осторожками и подозрениями» (1787), но и она, конечно,
имеет вполне абстрактно-моральный характер. К этой же группе пьес
относится комедия «Недоразумение» (1788) и др. Одновременно с этим
Екатерину занимают поиски психологических тонкостей; она стремится
углубиться в анализ интимных переживаний души,— и эта тенденция соче­
тается у нее с тенденцией изобразить на сцене быт, обыденную жизнь. Во
всем этом сказалось очевидное воздействие драматургии сентиментализма, и
уже не только Мариво или Ла Шоссе, но и Дидро, и Мерсье, и Бомарше;
сказалось и желание победить Фонвизина его же оружием. Такова, напри
мер, комедия Екатерины «Что за шутки?» (не опубликованная до 1901 г.);
об этих же тенденциях свидетельствует психологическая драма-комедия
«Неожиданное приключение», заимствованная, если не переведенная «со
склонением на наши нравы», с французского оригинала. Наряду с попытка­
ми психологического анализа в духе сентиментализма, у Екатерины появля­
ются и мотивы лирической напряженности и внешней «романтики», à la
Коцебу,— например, тоскующая меланхолическая вдова, таинственный
влюбленный, мелькающий за деревьями, закутанный в красный плащ, в
широкой шляпе, закрывающей его лицо,— и тут же нового типа декорация:
сад, расположенный в нем флигель, открытое окно, а за ним героиня. Все
это — в пьесе 1785 г. «Думается так, а делается инако». В этой же пьесе —
попытка дать сочные карикатурные изображения быта провинциальных по­
мещиков à la Фонвизин. Нет необходимости прибавлять, что не только
отсутствие дарования у Екатерины, но и внутренняя опустошенность приме­
няемых ею художественных элементов, их идейная притупленность приво­
дит к тому, что пьесы ее художественно и идейно слабы, они бестолковы,
плохо организованы и плохо написаны; образы у нее не получаются, пер­
сонажи бледны. На фоне выросшей техники и углубившегося искусства


378

1760—1770-е ГОДЫ

русской драматургии 1780-х годов комедии Екатерины этих лет выглядят
довольно убого, хотя они более умело написаны, чем ее же пьесы 1772 г.; рус­
ская драма совершенствовалась и развивалась во много раз быстрее и энер­
гичнее, чем литературная манера императрицы, как ни старалась она уловить
эстетическую злобу дня. Именно в порядке отклика на последние новин­
ки художественной жизни, на увлечения предромантизмом, обратилась Ека­
терина к Шекспиру и даже к Кальдерону, уже поднимавшимся на щит мо­
лодой литературой Европы. Но если для Гердера, Радищева, даже моло­
дого Карамзина Шекспир — это особый мир, подлежащий открытию и
освоению, то для Екатерины Шекспир — это, во-первых, модное имя, вовторых, источник сюжетов, в-третьих, право отказаться от трех единств,
впрочем, давно уже осуществленное помимо Шекспира и в опере и в драме
И на Западе и в России (ср., например, драмы Хераскова 1770-х годов).
В 1786 г. Екатерина напечатала и поставила пьесу с таким титулом:
«Вольное, но слабое переложение из Шекспира, комедия Вот каково иметь
корзину и белье». Это переделка «Виндзорских кумушек»; гЛекспир в ней
исчез; действие не только перенесено в Петербург, но и обужено и сглажено
-со всех сторон; вся пьеса сведена к нравоучительной истории наказания са­
мовлюбленного нахала-селадона, традиционного петиметра русской комедии
XVIII в. Якова Власьевича Полкадова, в которого превратился Фальстаф.
И в целом пьеса Екатерины более похожа на комедию Сумарокова, если не
считать маскарад ведьм и колдунов в пятом действии, чем на Шекспира.
Такой же характер имеет и переделка «Тимона Афинского»: «Вольное
переложение из Шекспира, комедия Расточитель» (1786; пьеса либо дошла
до нас в неполном виде, либо не была закончена). Она превратилась в
нравоучительную пьесу, наставляющую русских дворян (герой ее — русский
дворянин Тратов), что не надо слишком много тратить денег, и в частно­
сти слишком легко разбрасывать их на благотворительство. Комедия Ека­
терины — это как бы вариант «Расточителя» Детуша, очень малое подража­
ние Шекспиру; все философское содержание шекспировской драмы из нее
выпало. До нас дошли лишь незначительные отрывки начатого Екатериной
«вольного переложения» одной из комедий Кальдерона. Здесь опять ин­
тереснее и исторически выразительнее самое обращение ее к Кальдерону,
чем то, что она могла извлечь из него, судя по ее переделкам из Шекспира.
С именем Шекспира связывала Екатерина и свои «исторические пред­
ставления», хроники из древней русской истории. Эти ее пьесы написаны
без соблюдения единств и других правил классицизма, что Екатерина под­
черкивала как свое новаторство; в них нет также единого сюжета; это сме­
шанный род, близкий к феерии, с музыкой, хорами, балетом, шествиями,
рассчитанный на великолепие сценического оформления, на придворную
пышность театрального празднества. В то же время хроники императрицы
пронизаны подчеркнутой политической тенденцией прославления россий­
ского самодержавия. Первая из них имела такой титул: «Подражание Шакеспиру, историческое представление без сохранения феатральных обыкно­
венных правил, из жизни Рюрика» (1786). В ней славилась мудрость рус­
ского древнего самодержца, который, как сообщается в пьесе, имел закон­
ные права на престол в качестве внука Гостомысла, к н я з я Новгородского.
В центре пьесы — легенда о Вадиме и о поднятом им восстании, послужив­
шая впоследствии основой для нескольких вольнолюбивых произведений
русской литературы (Княжнин, Рылеев, Пушкин, Лермонтов). Екатерина
сделала и Вадима князем: он двоюродный брат Рюрика; он нисколько не
республиканец, не идейный противник Рюрика, а просто честолюбец, соста-


Екатерина II
Начальное Управление Олега. Титульный лист


380

1760—1770-е ГОДЫ

вивший заговор, чтобы присвоить власть своего кузена; при этом он злост­
но использует исконную и нерассуждающую покорность русских людей
своим князьям. Рюрик победил Вадима и предлагает ему место своего по­
мощника. Вадим раскаивается, жаждет загладить свою вину и доказать
свою преданность монарху. Грубо реакционная тенденция пьесы еще более
обнаруживается из'за полного отсутствия в ней литературных достоинств.
Вторая хроника Екатерины — «Начальное управление Олега. Подражание
Шакеспиру, без сохранения феатральных обыкновенных правил» (1786) —
продолжает ту же идейную линию. Третья, неоконченная, «Игорь»
(1786), сбивается на лирическую драму о судьбе княжны «булгарской» и
ее жениха, разлученных войной и вновь обретших друг друга благодаря
великодушию и любезности русского князя Игоря.
Начиная с 1786 г. Екатерина работала над серией комических опер, в
которых она стремилась использовать фольклор, откликаясь тем самым на
предромантическое течение, охватившее и русскую литературу. В духе этого
течения ее оперы — это сценические сказки, допускающие гротеск и фанта­
стику, претендующие на игру воображения, красочность и разнообразие
выдумки. Подлинно народно-фольклорного в них нет ничего. Зато в них
есть политический смысл, простужающий вполне отчетливо из-под веселой
шутки. Так, опера «Февей» (1786), построенная на основе сказки самой
Екатерины, заключает назидание Павлу Петровичу слушаться матери-им­
ператрицы, не выходить из ее воли и не стремиться ездить за границу;
иначе говоря, эта опера была одним из тактических ходов в борьбе Екате­
рины со своим сыном. Опера «Новгородский богатырь Боеславич» (1786),
т. е. Василий Буслаевич, своеобразно толкует известный былинный сюжет.
Василий представлен в ней князем новгородским, который силой проучил
дерзких новгородцев, осмелившихся не слушаться самодержца, отказы­
вавших ему в рабском послушании; Василий заставляет их подобострастно
склониться перед спасительной жестокостью самодержавия. Опера о Горебогатыре Косометовиче, которой предпослана сказка того же содержания,
сочиненная Екатериной (1789),— это сатира на шведского короля Густа­
ва III, начавшего неудачную войну против России, а может быть, и на
Павла Петровича, попытавшегося участвовать в военных действиях про­
тив шведов и устраненного от этого дела Екатериной, боявшейся его влия­
ния в армии. Более «невинны» опера «Храброй и смелой витязь Ахридеичь (Иван Царевич)» (1786) и опера-шутка «Федул с детьми» (1790).
В операх Екатерины, как и в ее «исторических представлениях», в прозаи­
ческий текст вставлено множество арий и хоров, частью взятых из стихо­
творений Тредиаковского, Ломоносова, Сумарокова, частью сочиненных се­
кретарем императрицы А. В. Храповицким, частью смонтированных им из
народных песен.
Опера «Федул с детьми» почти целиком составлена из чужих стихов,
т. е. почти не потребовала авторской работы самой Екатерины, и была по­
следним ее опытом в театре и вообще последним ее произведением в обла­
сти писательства. Наступили тяжелые времена для монархов Европы.
Французская революция потрясла троны. Екатерина поняла, наконец,
тщету своих надежд на то, что ее подданные будут покорно выполнять
рецепты морали и политики, подносимые им в фельетонах, комедиях или
операх, составленных во дворце. Ее писательство, в котором всегда было
больше назидания от монарха подданным, чем подлинного творчества,
прекратилось.


КОНЕЦ ВЕКА


ГЛАВА I

Державин1
русской поэзии уже с первой половины XVIII века определились

В

две не только самостоятельные, но и противоположные струи:
«высокая», приподымающая действительность, одическая, ломоно­
совская струя и струя сатирическая — Кантемировская. Наиболее
типическое, законченное художественное выражение обе эти струи нашли:
первая — в поэзии самого же Ломоносова, вторая — в сатирических жан­
рах журналов Новикова и в комедиях Фонвизина. В творчестве одного
писателя нередко переплетались обе эти струи: Ломоносов писал, как мы
знаем, не только оды, но иногда и сатирические произведения. Еще более
яркий тому пример — литературная деятельность Сумарокова, автора не
только од и трагедий, но и комедий, сатирических басен, «Хора ко преврат­
ному свету» и др. Однако, если одическое и сатирическое начала и нахо­
дили свое параллельное выражение в рамках творчества одного и того же
писателя, то они были строжайшим образом изолированы друг от друга
в жанровом отношении. Ломоносовская — пиндаровская — ода должна была
только восхвалять, прославлять, сатира — только обличать.
В творчестве величайшего поэта XVIII в. Державина неизбежная одно­
сторонность каждой из этих поэтических стихий, порознь взятых, сглажи­
вается, стирается; одическая и сатирическая струи синтезируются, сливают­
ся друг с другом. Это позволяет Державину исторически полнее и художе­
ственно-правдивее, чем кому-либо из его предшественников, отразить в сво­
ем творчестве действительность, дать своеобразную и неповторимую кар­
тину нашего XVIII в., особенно второй его половины — екатерининского
времени.

1
Личность Гаврилы Романовича Державина (1743—1816) являет собой
в высшей степени яркий и полнокровный образ типичного представителя рус­
ского XVIII столетия — человека, который исполнен не только идеями и
понятиями, но и предрассудками своего времени и своего класса. Но, наря­
ду с этим, Державин резко выдается из массы своих современников, рель­
ефно выступает из общего фона своими высокими моральными и интел­
лектуальными качествами, делающими его одним из наиболее примеча­
тельных людей екатерининского времени, одним из наиболее колоритных
характеров эпохи. Хотя Державин и вел свой род от некоего татарского
мурзы Багрима, родители его, мелкопоместные казанские дворяне, жили в
большой нужде. Отец поэта, служивший в офицерских чинах по провин1 После того, как эта глава была представлена для настоящего издания, она была
использована автором в его книге «История русской литературы XVIII века».— Ред.


384

КОНЕЦ ВЕКА

циальным гарнизонам, умер, когда мальчику исполнилось всего одинна­
дцать лет. У вдовы, оставшейся с тремя детьми на руках, не оказалось даже
пятнадцати рублей, чтобы заплатить долг покойного. Первыми наставни­
ками будущего поэта были традиционные учителя провинциальных мелко­
поместных дворян — дьячок, пономарь. Позднее мальчик был отдан в школу
к некоему ссыльному немцу Розе; арифметику и геометрию, познания в ко­
торых требовались указами о «недорослях», он прошел под руководством
бывших «служивых». Таким образом, весь комплект учителей из фонвизинского «Недоросля» — Кутейкин, Вральман, Цыфиркин — оказался налицо.
Но сам будущий поэт отнюдь не был Митрофанушкой. Даже посеще­
ние «школы» невежды Розе для живого и восприимчивого мальчика не
прошло бесследно: Державин выучился не только читать и писать, но и
довольно свободно говорить по-немецки. Мать Державина в своем неустан­
ном стремлении наилучшим образом воспитать детей также не походила на
Простакову. Когда в 1759 г. в Казани открылась гимназия, в числе первых
же четырнадцати учеников, поступивших на ее дворянское отделение, ока­
зались и два брата Державины. Директор гимназии драматург М. И. Ве­
ревкин старался привить своим питомцам любовь к литературе; между про­
чим, он заставлял их разыгрывать трагедии Сумарокова. К этому времени
относятся первые литературные опыты и самого Державина. Мальчик
сразу же оказался в числе лучших учеников, но кончить гимназии ему не
удалось: в 1762 г. его потребовали в Петербург на военную службу.
Позднее Державин любил подчеркивать что, главным его учителем
была не школа, а сама многотрудная и богатая всякого рода испытаниями
жизнь: «Всей-то академии нужд и терпения научился я и образовал себя».
Приезд Державина в Петербург и явился как бы определением в эту «ака­
демию». Не в пример дворянским сынкам из состоятельных семей, Держа­
вин в течение свыше десяти лет служил простым солдатом в гвардейском
Преображенском полку, первое время живя в казарме вместе с рядовыми
из крестьян и выполняя наряду с ними всю «черную работу». Активное
участие вместе со всем полком в дворцовом перевороте 1762 г., возведшем
на престол Екатерину II, не внесло никаких перемен в его положение.
Исход энергии и честолюбию Державина открыло начавшееся вскоре
после его производства в офицеры восстание Пугачева. Державин принял
деятельное участие в подавлении «бунта», выполняя ряд ответственных
правительственных поручений. Отношение его к восстанию совершенно ясно
и определенно. В Пугачеве он видел «свирепого бунтовщика», угрожавшего
основам существования помещичьей империи.
Но наряду с этим Державин (и это делает большую честь его уму и
проницательности) сумел достаточно глубоко заглянуть в общее положение
вещей в стране и достаточно точно понять социально-политический смысл
восстания. Причину восстания он видел главным образом в тех угнетениях
и произволе, которые царили повсюду. После года пребывания в охвачен­
ных «колебанием народным» местах Державин писал казанскому губерна­
тору Бранту: «Надобно остановить грабительство или, чтоб сказать яснее,
беспрестанное взяточничество, которое почти совершенно истощает людей...
Это лихоимство производит наиболее ропота в жителях, потому что всякий,
кто имеет с ними малейшее дело, грабит их... если смею говорить откровен­
но, это всего более поддерживает язву, которая свирепствует в нашем оте­
честве». Совершенно те же мысли Державин «смеет» высказать и самой
Екатерине в «Оде на день рождения ее величества, сочиненной во время
войны и бунта 1774 года». Ода эта входит в цикл так называемых Читала-


Г. Р. Державин.
Портрет маслом работы В. Л. Боровиковского


ДЕРЖАВИН

385

гайских од, написанных Державиным во время пребывания в Саратовской
губернии, куда он был командирован. Два года спустя Державин опублико­
вал эти оды отдельной книжкой. Военные труды, заботы и опасности не в
силах были заглушить в деятельном и энергичном гвардейском офицере поэ­
та, все громче и громче себя заявлявшего.
В это же время рельефно выступили и ярко проявились отличительные
черты характера Державина: неукротимая энергия и активность, пылкость
и нетерпеливость, смелость и решительность, прямота, отсутствие необходи­
мой для карьериста ловкости, отсутствие умения подлаживаться и потвор­
ствовать слабостям и капризам высшего начальства и, наоборот, несокру­
шимое чувство собственного достоинства, личной чести. Все это тогда же
сослужило Державину и весьма плохую службу, вызвав против него силь­
нейшее раздражение его начальников. Главнокомандующий граф Петр Па­
нин грозил повесить его вместе с Пугачевым; его обошли наградами; было
даже признано, что он «недостоин продолжать военную службу».
Державин поневоле вынужден был перейти на гражданскую службу в
сенате. Однако способный, инициативный и независимый чиновник и тут при­
шелся не ко двору: он навлек на себя неудовольствие своего непосредствен­
ного начальника, одного из самых влиятельных людей екатерининского вре­
мени, кн. Вяземского, и должен был выйти в отставку.
Но то, что никак не давалось Державину — гвардейскому офицеру и
Державину-чиновнику, неожиданно и блестяще удалось Державину-поэту.
Как раз около этого времени поэтическое творчество Державина достигает
замечательного расцвета. В 1779 г. он создает одно из значительнейших
своих произведений—оду «На смерть князя Мещерского», тогда же пишет
глубоко новаторские «Стихи на рождение в севере порфирородного отрока».
Стихотворения Державина начинают систематически, хотя и без имени
автора, появляться в журналах; на них обращают внимание в литературных
кругах. Однако настоящая литературная слава и широкая известность при
дворе приходят к Державину в 1783 г. с появлением его знаменитой обра­
щенной к Екатерине оды «Фелица».
В «Фелице» Державин (ив этом заключалась и большая политическая
смелость, и замечательная литературная новизна оды) тонкие похвалы Ека­
терине сочетались с резкой сатирой, точнее серией остро отточенных и мет­
ко разящих эпиграмм на ее «мурз»: фаворитов, ближайших придворных.
Державин не боялся задеть здесь и всесильного Потемкина, и того же Вя­
земского. Соответственно двойственной своей природе ода имела для Дер­
жавина и двоякие последствия. Екатерина поспешила щедро наградить
поэта; через несколько дней лично приняла его во дворце; поручила успо­
коить и обнадежить его в связи с отставкой: «Скажите ему, что я его имею
на замечании. Пусть теперь отдохнет, а как надобно будет, я его позову».
Огромен был и чисто литературный резонанс «Фелицы». Ода Держа­
вина сразу сделалась знаменем целого нового направления в литературе.
Певец «Фелицы» в глазах его многочисленных и восторженных почитате­
лей явился не только поэтом, открывшим «непротоптанный, новый путь» —
путь «простоты» — в поэзии, но и вообще крупнейшим поэтом современно­
сти — репутация, окончательно упрочившаяся после написания Державиным
в 1784 г. другой, наиболее просла1вленной его оды — «Бог».
Но одновременно с монаршими милостями и литературной славой «Фе­
лица» навлекла на Державина негодование со стороны высмеянных и сати­
рически изобличенных им екатерининских «мурз». Именно с этих пор
начинается жестокое и непримиримое гонение на Державина со стороны
25 История русской литературы, том IV


386

КОНЕЦ ВЕКА

Вяземского и многочисленной партии его друзей и прихлебателей, причинив­
ших поэту немало и служебных неприятностей, и личных огорчений и обид.
Позиция самой Екатерины в борьбе между Державиным и его вель­
можными «недоброжелателями», испытывавшими сильнейшую ненависть и
к нему самому, и к его «стихотворству», оказалась не только весьма неопре­
деленной, но и прямо двусмысленной. Лично она ничего не имела против
сатирических выпадов автора «Фелицы» по адресу ее фаворитов и прибли­
женных: на темном фоне тем ярче выступало ее «сияние»; так сам Держа­
вин и объяснял, кстати сказать, замысел и структуру «Фелицы». Екатери­
на даже отправила кой-кому из задетых поэтом лиц экземпляры «Фелицы»,
специально подчеркнув места, к ним относившиеся. Но и ссориться всерьез
со своими любимцами из-за смелого поэта и отважного чиновника, почитав­
шего правду выше личных интересов и служебных отношений, Екатерина
не хотела. Подытоживая впоследствии отношение к себе царицы, Державин
замечал: «Должно по всей справедливости признать, что она при всех гоне­
ниях сильных и многих неприятелей не лишала его 1т. е. Державина] своего
покровительства и не давала, так сказать, задушить его; однако же и не
давала торжествовать явно над ними оглаской его справедливости или осо­
бливою какою-либо доверенностью, которую она к прочим оказывала».
Двусмысленность этого отношения не замедлила проявиться вскоре же
после «Фелицы». Решив снова «позвать» Державина на службу, Екатерина
вместе с тем позаботилась услать его подальше от дворца и столицы. Дер­
жавин был назначен губернатором в глухую Олонецкую губернию, только
что тогда образованную. И сам Державин, и другие склонны были рассма1"
тривать это назначение как своего рода почетную ссылку. Подобным обра­
зом был удален лет за пятьдесят до того из Петербурга в Лондон Антиох
Кантемир. Непосредственный начальник Державина, наместник Тутолмин — лицо, очень близко связанное с Вяземским,— так и понимал его на­
значение, иронически величая его «изгнанным мурзой». Соответственно
этому он и повел себя с Державиным, заслав его вскоре еще дальше, на
самое побережье Белого моря, в непроходимые тундры и болота, открывать,
как на месте выяснилось, в сущности и вовсе тогда еще не существовавший
город Кемь. Державину ясны были причины этого: «Я увидел тогда, что
многие знатные люди стихотворства моего не жалуют, а меня гонят, и на
несколько лет совсем оставил поэзию». Действительно, в течение своего оло­
нецкого губернаторства Державин написал всего лишь одно стихотворе­
ние— подражание псалму «Уповающему на свою силу», навеянное столкно­
вениями его с Тутолминым. Всю свою энергию Державин обратил на вы­
полнение административно-служебных обязанностей.
Служебная деятельность Державина сопровождалась рядом резких по­
трясений, провалов и даже катастроф. Олонецкое губернаторство ознамено­
валось громкой ссорой с наместником, сделавшей невозможной их дальней­
шую совместную службу. Подобная же история повторилась во время
губернаторства в Тамбове, куда Державин был переведен Екатериной. Там­
бовское губернаторство закончилось прямым скандалом: смещением Держа­
вина и отдачей его под суд. Многие склонны были приписать все это
вспыльчивому, резкому характеру Державина, его неумению ладить и ужи­
ваться с людьми. О разговоре своем с Державиным в связи с тамбовской
служебной катастрофой Екатерина передавала так: «Я ему сказала, что чин
чина почитает. В третьем месте не мог ужиться, надобно искать причины в
себе самом». Позднее, после одной из многочисленных очередных отставок
Державина, известный остряк граф Ростопчин писал приятелю: «Держа-


ДЕРЖАВИН

387

вин... прямо из генерал-прокурорского дома взлез опять на парнас. Опасно,
чтобы там не прибил Аполлона и не обругал муз». Сам Державин считал,
что он страдает за свою неуклонную приверженность к «правде» всегда и
во всем. «Я тем стал бесполезен, что горяч и в правде чорт»,— восклицал
он в стихах периода одной из его служебных опал. Рассмотрение многочис­
ленных документов, материалов, переписки, сопоставление и проверка сви­
детельств современников удостоверяют, что прав был поэт.
По своим политическим взглядам и убеждениям Державин был чело­
веком, достаточно консервативно настроенным. Он не только отрицательно
относился к революции, но не помышлял и ни о каких больших государ­
ственных преобразованиях, реформах. Пафос его политической мысли и
деятельности — соблюдение существующих законов. Но зато в этом он был
безусловно силен. Державин ставил себе в заслугу, что он «жил, сколь мог,
для общего добра». И в самом деле, злоупотребления любого рода, неправосудие, угнетение бедных и слабых встречали в нем неизменный и ни перед
чем не останавливающийся отпор. Основному закону бюрократического
управления — «чин чина почитает» — Державин всей своей служебной прак­
тикой противопоставлял другой принцип: всякий чин да почитает превыше
всего справедливость, «правду». За правду или за то, что он считал ею, Дер­
жавин действительно готов был биться изо всех сил. Вся его служебная дея­
тельность и проходит под знаком ожесточенной борьбы с неправдой и наси­
лием, от кого бы они ни исходили. Обличая сильных мира в своих сатири­
ческих одах, Державин ведет ожесточенную борьбу с ними и на практике.
Мало того, в своей ревности в исполнении того, что Державин почитал
правым делом, он не останавливался перед столкновениями не только с
вельможами, но и с самими царями. Через три года после отставки от там­
бовского губернаторства исполнилась давняя мечта Державина о непосред­
ственной службе самой императрице. В конце 1791 г. он был назначен Ека­
териной ее личным секретарем при принятии прошений. Однако эта осуще­
ствленная мечта оказалась совсем не тем, на что Державин надеялся.
Теперь, когда он стоял лицом к лицу с самодержицей, у самого подножия
того трона, «где совесть с правдой обитают, где добродетели сияют», как
с полной убежденностью восклицал он в «Фелице», Державин, казалось
ему, имел все основания рассчитывать, что правда восторжествует, что все
бюрократические хитросплетения и узлы будут мгновенно разрублены еди­
ным мановением державной руки его «богоподобной царевны». Но Екате­
рина никак не была заинтересована в том, чтобы ломать ею же в значитель­
ной степени установленную и заведенную бюрократическую машину. Она
даже не хотела входить в существо большинства дел, с которыми Державин
к ней обращался, «лез», по ее собственному энергичному выражению. И в
самом деле, добиваясь справедливости, Державин действовал зачастую с
чрезвычайною настойчивостью. Екатерина прямо жаловалась на него, что
он «не только грубил при докладах, но и бранился». Однажды в пылу
объяснения Державин даже схватил Екатерину за край мантильи. Она
велела позвать из соседней комнаты одного из приближенных, которого
просила побыть при ней, говоря про Державина: «Этот господин, мне ка­
жется, меня прибить хочет».
Не удивительно, что в должности секретаря Екатерины Державин про­
был так же недолго, как и в должности губернатора. Вообще служебная
карьера Державина изобиловала, по его собственным словам, «частыми,
скорыми и неожиданными переменами фортуны», представляя собой ряд
крутых и стремительных взлетов и столь же резких падений. Павел I, при
25*


388

КОНЕЦ ВЕКА

котором Державин занимал несколько высоких постов (президента коммерц-коллегии, второго министра при казначействе и т. п.), подверг его
опале «за непристойный ответ», а Александр I, сделавший было его мини­
стром юстиции,— за то, что он «слишком ревностно служит». В 1803 г.
Державин был окончательно «уволен от всех дел» и последние годы жизни
прожил на полном покое, частью в Петербурге, частью в приобретенном им
богатом новгородском имении, селе Званка.
Оглядываясь на свою служебную деятельность, Державин не без за­
конной гордости мог сказать: «Без всякой подпоры и покровительства,
начав со звания рядового солдата и отправляя через двенадцать лет самые
низкие должности, дошел сам собой до самых высочайших». Но и сюда —
в высшие придворно-вельможеские сферы — в неприкосновенности донес он
замечательную самобытность своего характера: здоровый демократический
дух, цельность и простоту натуры, резкую откровенность, правдолюбие,
смелую прямоту в обращении с сильными мира, гордое сознание своего лич­
ного достоинства. Все эти черты с замечательной выпуклостью проступают
и в поэтическом творчестве Державина.
В соответствии со взглядом на литературу, чрезвычайно распространен­
ным в его время, сам Державин постоянно подчеркивал, что писанием сти­
хов он занимался только в «свободное от службы время», «от должности
в часы свободы». Несмотря на это, по количеству написанного Державин
принадлежит к числу наиболее плодовитых наших писателей. Особенно усили­
валась его литературная деятельность в частые периоды служебных неудач,
опал. Проигрывая как чиновник, Державин неизмеримо выигрывал как поэт.
Вообще, пестрая, исполненная всяческих неожиданностей и треволне­
ний жизненная судьба Державина, огромный размах движения его по сту­
пеням общественной лестницы — из среды дворянского мелкопоместного
«множества» и солдатской казармы на самые верхи империи, в царский
дворец, к подножию трона — исключительно обогатили его поэтический
опыт. Перед пытливо раскрытым, внимательным взором поэта прошла за
его долгую жизнь вся современная ему Россия в ее наиболее значительных
людях и событиях, в самых ярких ее проявлениях. Во время многочислен­
ных служебных скитаний Державин имел возможность соприкоснуться с са­
мыми различными областями народной жизни, с самыми разнообразными
классами, сословиями и отдельными представителями общества — от рядо­
вых солдат до величайших полководцев своего времени — Румянцева, Суво­
рова, от столичных и провинциальных чиновников всех рангов и степеней
до уральских горнорабочих, до закабаленной олонецкой крестьянской бед­
ноты, от Екатерины до Пугачева. Этот богатейший, насыщеннейший жиз­
ненный опыт Державина дал ему возможность с большой широтой охвата
отразить в поэтическом творчестве всю свою современность.

2
В русской лирической поэзии 60-х и 70-х годов XVIII в. продолжали
бороться две литературные школы, две поэтические манеры и традиции.
Общественно-утверждающей, государственной лирике Ломоносова, который
культивировал по преимуществу жанр хвалебной торжественной оды, про­
тивостояла традиция Сумарокова, усиленно проводившаяся его многочис­
ленными учениками. Сумароков и его школа восставали против торжествен­
ной приподнятости, гремящего пафоса, «громкости», «витийства» од Ломо­
носова. От стихов они требовали «простоты» и «естественности» языка и


Званка—усадьба Державина. Гравюра неизвестного мастера


390

КОНЕЦ ВЕКА

стиля. В противовес жанру хвалебной оды, Сумароков и его ученики уси­
ленно культивировали жанры интимной, камерной лирики (так называемая
«анакреонтическая ода», любовная песня, элегия) и сатирические жанры
(сатира, басня, эпиграмма).
Первые поэтические опыты Державина представляют собой непрерыв­
ное колебание между этими двумя традициями, разрешившиеся их конеч­
ным слиянием, художественным синтезом. Молодой Державин начинает
свою литературную деятельность в рамках сумароковской школы: пишет
любовные песенки и разного рода стихотворные мелочи, «безделки» (ма­
дригалы, эпиграммы ит. п.). В одном из стихотворений этой поры он сам
определяет свой творческий путь как противоположный «высокому» пути
«Российского Пиндара» — Ломоносова:
Не мышлю никогда за Пиндаром гоняться
И бурным вихрем вверх до солнца подыматься...
Не треснуть бы с огня
Стихи мои слагать,—
Довольно для меня
Зефиру подражать:
Он нежно на цветы и розы красны дует
И все он их целует;
Чего же мне желать? Пишу я и целую
Анюту дорогую.

Как видим, в известном споре Ломоносова с Анакреоном Державин как
бы становится на сторону последнего. Но и в это время Державин не огра­
ничивается тем, что идет интимно-личным, «зефирным» путем сумароков­
ской школы. В свою раннюю рукописную тетрадь середины 70-х годов, ко­
торая открывается процитированным стихотворением, Державин вносит
отрывок из оды, написанной им в связи с громкими победами русского ору­
жия в первой турецкой войне 1768—1774 гг.
Что день, то звук и торжество,
Летят победами минуты:
Коль склонно вышне божество
Тебе, богиня, в брани люты!
На веток, на юг орел парит;
За славой вихрь не ускорит.
Ты муза, звезд стремись в вершины,
Как мой востоог, несись, шуми,
Еще триумф Екатерины,
Еще триумф звучи, греми.

В этом отрывке, как видим, Державин в явной непоследовательности с
только что заявленным им намерением не возлетать на небеса следом за
Пиндаром, возносится «в вершины звезд», впадает в традиционный стиль
торжественно-хвалебной оды. Первым оригинальным произведением Дер­
жавина, с которым он выступает в 1773 г. в печати, также была именно ода
«На бракосочетание великого князя Павла Петровича», построенная по всем
правилам ломоносовской школы. Во время одного из очередных литератур­
ных нападений на Ломоносова со стороны Сумарокова Державин явно ста­
новится на сторону первого и пишет по адресу Сумарокова резкую ответную
эпиграмму. В 1779 г. он публикует восторженную надпись «К портрету
Михайла Васильевича Ломоносова»:
Се Пиндар, Цицерон, Виргилий — слава Россов.
Неподражаемый, бессмертный Ломоносов.
В восторгах он своих где лишь черкнул пером,
От пламенных картин поныне слышен гром.


ДЕРЖАВИН

391

Одновременно, в том же 1779 г., начинается разрушение Державиным
прочно установившейся в литературе системы ломоносовской оды. В одном
из журналов появляется замечательное стихотворение Державина «Стихи
на рождение в севере порфирородного отрока». Державин начал было это
стихотворение еще в 1777 г., причем стал писать его в обычной манере ло­
моносовской торжественной оды, возлетая «в вершины звезд». Но вскоре
он отказался от этого, уничтожил сделанное и два года спустя написал
стихи совсем в другом роде. Сам Державин в автобиографической записке
1805 года так рассказывает об этом: «Он в выражении и штиле старался
подражать г. Ломоносову...», но «хотев парить, не мог выдерживать посто­
янно красивым набором слов свойственного единственно российскому Пин­
дару велелепия и пышности. А для того с 1779 г. избрал он совсем
особый путь».
Ломоносов в своем программном произведении «Разговор с Анакрео­
ном», противопоставляя друг другу две тематики — героическую и любов­
ную,— соответственно этому противопоставлял и два жанра — оду и ана­
креонтическую песню. Державин, положив в основу своих «Стихов на
рождение в севере порфирородного отрока» тему хвалебной еды — воспе­
вание родившегося монарха, будущего Александра I,— воплощает эту тему
в форме легкой и шутливой анакреонтической песенки. Это подчеркивается
всем строем стихотворения — не только его образностью и языком, но даже
и самым стихотворным размером. Взамен твердо и раз навсегда установлен­
ного Ломоносовым для жанра хвалебной оды ямба, «Стихи» Державина на­
писаны хореем.
,
Отталкивание в этом стихотворении от стиля ломоносовской оды ощу­
щается тем сильнее, что начинается оно словно бы совсем по-ломоносовски:
«С белыми Борей власами»... (ср. в одной из наиболее прославленных од
Ломоносова «На восшествие на престол Елизаветы Петровны 1747 г.»:
«Где мерзлыми Борей крылами...»). Однако это сходство лишь резче под­
черкивает разницу между последующей разработкой обоими поэтами одного
и того же образа-мотива. Борей Ломоносова — традиционный мифологиче­
ский образ; Борей Державина — условно-поэтическое обозначение обыкно­
венной русской зимы, которое тут же и реализуется поэтом, причем реали­
зация эта проводится методом травестирования, бурлескной перелицовки,
«снижения», пересмеивания «высоких» мифологических персонажей:
С белыми Борей власами
И с седою бородой,
Потрясая небесами,
Облака сжимал рукой;
Сыпал ипеи пушисты
И метели воздымал;
Налагая цепи льдисты.
Быстры воды оковал.
Вся природа содрогала
От лихого старика',
Землю в камень претворяла
Хладная его рука;
*
Убегали звери в норы,
Рыбы крылись в глубинах,
Петь не смели птичек хоры.
Пчелы прятались в дуплах;
Засыпали нимфы с скуки
Средь пещер и камышей;
Согревать сатиры руки
Собирались вкруг огней-


392

КОНЕЦ ВЕКЛ

В этих строках Державина перед нами развертывается реальный север­
ный зимний пейзаж, по общей художественности выражения,— мастерству
языка, стиха — решительно превосходящий все, что имелось в додержавинской нашей поэзии. Правда, нимфы и сатиры к реальному пейзажу как буд­
то не имеют никакого отношения. Но, как уже сказано, появляются они в
порядке шутливо-бурлескного пересмеивания нарочитого литературного при­
ема, способствующего тому общему снижению тона хвалебной оды, кото­
рое по всем линиям проводится здесь поэтом. «Стихи на рождение в севере
порфирородного отрока» свидетельствовали. о литературном рождении и
самого Державина как созревшего поэта-художника, вышедшего из-псд
школьной опеки литературных традиций, идущего отныне своим самостоя­
тельным путем.
Новая резко сниженная по отношению к ломоносовским хвалебным
одам форма стихов Державина является естественным выражением начина­
ющегося нового отношения поэта-одописца к самому предмету его воспева­
ния. Российские монархи и монархини в одах Ломоносова и поэтов его
школы воспеваются в качестве земных богов и богинь. Отсюда намеренная
приподнятость всех элементов стиля ломоносовских од — от их образной
системы до лексики и строфики.
Державин в своих «Стихах» еще традиционно пишет по поводу рожде­
ния будущего царя: «Знать родился некий бог», но он же одновременно
обращается к нему и со следующим, столь новым в устах одописца призы­
вом: «Будь на троне человек!» Эту гуманистическую формулу-призыв, на
которой лежит явственный отпечаток «века просвещения», мы постоянно
будем встречать и в дальнейших стихах Державина. «Человеком» прежде
всего и больше всего ощущал себя и сам поэт:
Я любил чистосердечье,
Думал нравиться лишь им;
Ум и сердце человечье
Были гением моим,—

пишет Державин в одном из поздних своих стихотворений, «Признание»,
которое сам он склонен был рассматривать как «объяснение на все свои
сочинения». В этом сознании человеком и себя, и монарха уже содержится
зародыш того нового отношения к верховной власти, которое получит такое
замечательное развитие и горько-саркастическое переосмысление в знаме­
нитых строках пушкинского «Анчара» о «бедном рабе» и его «непобедимом
владыке»: «Но человека человек послал к Анчару властным взглядом».
Так далеко Державин не мог еще пойти. Но и в его творчестве это новое
сознание сыграло исключительно важную роль. Человеку-поэту с другим
человеком, хотя бы и сидящим на троне, естественно говорить на ином,
более обычном, более человеческом языке. Этим и объясняется тот «дру­
гой» — относительно Ломоносова — путь, которым идет, начиная с этого
времени, Державин. Полное свое выражение этот «другой путь» нашел три
года спустя в «Фелице».

3
«Фелица» (первоначальное полное название ее: «Ода к премудрой
Киргиз-Кайсацкой царевне Фелице, написанная некоторым мурзою, издавна
проживающим в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге.
Переведена с арабского языка 1782 года») написана с установкой на обыч­
ную хвалебную оду. По своей внешней форме она представляет собой слов-


ДЕРЖАВИН

393

но бы даже шаг назад от «Стихов на рождение...»; она написана традицион­
ными для торжественной оды десятистишными ямбическими строфами
(«Стихи на рождение...» на строфы совсем не расчленены). Однако на са­
мом деле «Фелица» являет собой художественный синтез еще более широ­
кого порядка.
Название Екатерины Фелицей (от латинского félicitas — счастье)
подсказано одним из ее собственных литературных произведений — сказкой,
написанной для ее маленького внука, будущего Александра I, и незадолго
до того опубликованной в весьма ограниченном количестве экземпляров.
Киевского царевича Хлора посещает киргизский хан, который с целью про­
верить молву об исключительных способностях мальчика приказывает ему
отыскать редкий цветок—«розу без шипов». По пути царевича зазывает
к себе мурза Лентяг, пытающийся соблазнами роскоши отклонить его от
слишком трудного предприятия. Однако с помощью дочери хана Фелицы,
которая дает в путеводители Хлору своего сына Рассудок, Хлор достигает
крутой каменистой горы; взобравшись с великим трудом на вершину ее, он
и обретает там искомую «розу без шипов», т. е. добродетель. Использова­
нием этой немудреной аллегории Державин и начинает свою оду:
Богоподобная царевна
Киргиз-Кайсацкия орды,
Которой мудрость несравненна
Открыла верные следы
Царевичу младому Хлору
Взойти на ту высоку гору,
Где роза без шипов растет.
Где добродетель обитает!
Она мой дух и ум пленяет;
Подай найти ее совет.

Так условно-аллегорическими образами детской сказочки травестийно
подменяются традиционные образы канонического зачина оды — восхожде­
ние на Парнас, обращение к музам. Самый портрет Фелицы — Екатери­
ны — дан в совершенно новой манере, резко отличающейся от традиционно­
хвалебной одописи. Взамен торжественно-тяжелого, давно заштампованного
и потому мало выразительного образа «земной богини», поэт с огром­
ным воодушевлением и небывалым дотоле поэтическим мастерством изобра­
зил Екатерину в лице деятельной, умной и простой «Киргиз-Кайсацкой
царевны»:
Мурзам твоим не подражая.
Почасту ходишь ты пешком,
И пища самая простая
Бывает за твоим столом;
Не дорожа твоим покоем.
Читаешь, пишешь пред налоем
И всем из твоего пера
Блаженство смертным проливаешь.
Подобно в карты не играешь,
• Как я, от утра до утра.

Подобное противопоставление «добродетельному» образу Фелицы кон­
трастного образа порочного «мурзы» проводится потом через все стихотво­
рение. Это обусловливает исключительное, небывалое у нас дотоле жанро­
вое своеобразие «Фелицы». Хвалебная ода в честь императрицы оказывает­
ся в то же время политической сатирой — памфлетом против ряда лиц ее
ближайшего окружения. Еще резче, чем в «Стихах на рождение в севере


.394

КОНЕЦ ВЕКА

порфирородного отрока», меняется здесь и поза певца в отношении предмет
та его воспевания. Ломоносов подписывал свои оды императрицам — «все­
подданнейший раб». Отношение Державина к Екатерине-Фелице, тради­
ционно наделяемой им порой «богоподобными» атрибутами, при всей
почтительности, не лишено в то же время, как видим, некоторой шутливой
жороткости, почти фамильярности.
Противопоставляемый Фелице образ на протяжении оды характерно
двоится. В сатирических местах — это некий собирательный образ, включаю­
щий в себя порочные черты всех высмеиваемых здесь поэтом екатеринин ­
ских вельмож; в известной степени Державин, вообще склонный к автоиро­
нии, вводит в этот круг и самого себя. В высоких патетических местах —
это лирическое авторское «я», опять-таки наделяемое конкретными автобио­
графическими чертами: мурза — и в самом деле реальный потомок мурзы
Багрима поэт Державин. Появление в «Фелице» авторского «я», живой,
конкретной личности поэта, было фактом огромного художественного и
.историко-литературного значения. Хвалебные оды Ломоносова также на­
чинаются подчас от первого лица:
Не Пинд ли под ногами зрю?
Я слышу чистых сестр музыку.
Пермесским жаром я горю,
Теку поспешно к оных лику .

Однако то «я», о котором здесь говорится, представляет собой не индиви­
дуальную личность автора, а некий условный образ отвлеченного «певца»
вообще, образ, который выступает как неизменный атрибут любой оды лю­
бого поэта. С подобным же явлением сталкиваемся мы в сатирах — также
распространенном и значительном жанре поэзии XVIII в. Разница в этом
отношении между одами и сатирами состоит лишь в том, что в одах певец
все время играет на одной единственной струне — «священного восторга»,
в сатирах же звучит также одна единственная, но негодующе-обличительная
струна. Столь же «однострунными» были и любовные песни сумароковской
школы — жанр, который, с точки зрения современников, считался вообще
полузаконным и уж во всяком случае сомнительным.
В «Фелице» Державина, взамен этого условного «я», появляется по­
длинная живая личность человека-поэта во всей конкретности его индиви­
дуального бытия, во всем реальном многообразии его чувствований и пере­
живаний, со сложным, «многострунным» отношением к действительности.
Поэт здесь не только восторгается, но и гневается; восхваляет и одно­
временно хулит, обличает, лукаво иронизирует, причем в высшей сте­
пени важно, что эта впервые заявляющая себя в одической поэзии
XVIII в. индивидуальная личность несет в себе и несомненные черты
народности.
Пушкин говорил о баснях Крылова, что они отражают в себе некую
«отличительную черту в наших нравах — веселое лукавство ума, насмеш­
ливость и живописный способ выражаться». Из-под условно «татарского»
обличья «Мурзы», впервые эта черта проступает в • державинской оде к
Фелице. Эти проблески народности сказываются и в языке «Фелицы».
В соответствии с новым характером этого произведения находится и его
«забавный русский слог», как определяет его сам Державин,— заимствую­
щая свое содержание из реального бытового обихода, легкая, простая, шугливо-разговорная речь, прямо противоположная пышно изукрашенному, на­
меренно приподнятому стилю од Ломоносова.
Одами продолжает традиционно называть свои стихи и Державин, тео-


ДЕРЖАВИН

395

Г. Р. Державин.
Гравюра К. Жуковского по оригиналу Тончи

ретически связывая их с обязательньш для классицизма античным образ­
цом — одами Горация. Но на самом деле он совершает ими подлинный жан­
ровый переворот. В поэтике русского классицизма не существовало стихов
«вообще». Поэзия делилась на резко разграниченные, ни в каком случае не
смешивавшиеся друг с другом, обособленные и замкнутые поэтические
виды: оду, элегию, сатиру и т. д. Державин, начиная со «Стихов на рожде­
ние в севере порфирородного отрока» и, в особенности, с «Фелицы», начи­
сто ломает рамки традиционных жанровых категорий классицизма, сливает
в одно органическое целое оду и сатиру, в других своих вещах, как «На
смерть князя Мещерского»,— оду и элегию.


396

КОНЕЦ ВЕКА

В противоположность однопланным жанрам классицизма, поэт создает
сложные и полножизненные, полифонические жанровые образования, пред­
восхищающие не только «пестрые главы» пушкинского «Евгения Онегина»
или в высшей степени сложный жанр его же «Медного Всадника», но и
тон многих вещей Маяковского.
«Фелица» имела при своем появлении колоссальный успех («у каж­
дого читать по-русски умеющего очутилась она в руках»,— свидетельствует
современник) и вообще сделалась одним из самых популярных произведе­
ний русской литературы XVIII в. Этот громадный успех наглядно доказы­
вает, что ода Державина, которая произвела своего рода революцию в от­
ношении поэтики Ломоносова, полностью отвечала основным литературным
тенденциям эпохи.
В «Фелице» объединены два противоположных начала поэзии Держа­
вина — положительное, утверждающее, и изобличающее,— критическое..
Воспевание мудрой монархини—Фелицы—составляет одну из центральных
тем творчества Державина, которому и современники, и позднейшая критика
так и присвоили прозвание «Певца Фелицы». За «Фелицей» последовали
стихотворения «Благодарность Фелице», «Изображение Фелицы», наконец,
прославленная почти столь же, как и «Фелица», ода «Видение мурзы» (на­
чата в 1783 г., окончена в 1790 г.).
В «Видении мурзы» воспевание Екатерины снова перемежается с сати­
рическими выпадами против вельмож, которые возмутились нападками на
них поэта в «Фелице» и в ответ выступили с обвинениями его — одни в
«неприличной лести», другие, наоборот, в недопустимой фамильярности, в
том, что «очень своевольно с тобою мурза говорит». «Словом,— как ирони­
чески, в народно-поговорочной форме, резюмирует Державин,— тот хотел
арбуза, а тот соленых огурцов». Всем этим недоброжелателям Державин
отвечает в тонах, напоминающих позднейшие знаменитые стансы Пушкина
«Друзьям»:
Но пусть им здесь докажет муза.
Что я не из числа льстецов,
Что сердца моего товаров
За деньги я не продаю
И что не из чужих амбаров
Тебе наряды я крою;
Но, венценосна добродетель!
Не лесть я пел и не мечты.
А то, чему весь мир свидетель:
Твои дела суть красоты.
Я пел, пою и петь их буду,
'
И в шутках правду возвещу;
Татарски песни из-под спуду,
Как луч, потомству сообщу...

В искренности этих стихов мы не имеем оснований сомневаться. После­
дующая судьба темы Екатерины-Фелицы в творчестве Державина лучше
всего доказывает это. Когда в результате тесного личного общения с Ека­
териной, приблизившей к себе своего певца, Державин начал разочаровы­
ваться в том идеализованном образе, который он себе создал, и стал убеж­
даться, что отнюдь не все ее дела «суть красоты»,— тема Фелицы в его
творчестве замирает. Присяжный «певец Фелицы», несмотря на прямые и
недвусмысленно заявленные Екатериной ожидания от него новых хвалебных
стихов, не мог принудить себя писать в прежнем роде: «Несколько раз
принимался, запираясь по неделе дома»,— рассказывает он сам,— но ничего


ДЕРЖАВИН

397

не мог написать,— и тут же поясняет: «Не мог воспламенить так своего
духа, чтобы поддерживать прежний идеал, когда вблизи увидел подлинник
человеческий с великими слабостями». А личному секретарю Екатерины,
призывавшему его продолжать писать хвалебные оды последней, он резко
отвечал: «Богов певец не будет никогда подлец». Правда, это новое отно­
шение Державина к Екатерине проявилось в его поэзии лишь отрицатель­
ным образом: Державин перестал писать ей хвалебные оды, но это не по­
мешало ему придавать исключительно важное значение его прежним «ди­
фирамбам» Фелице. В воспевании Екатерины сам Державин,— и здесь,
конечно, сказывается его историческая ограниченность,— склонен был,
опять-таки совершенно искренно, усматривать чуть ли не свою главную ли­
тературную заслугу, во всяком случае свое наиболее верное право на бес­
смертие (см. стихотворение «Мой истукан», 1794, и др.).

4
Наряду с темой Фелицы — мудрой монархини, «Матери народа»,—
второй основной тематической линией державинской поэзии является бичу­
юще-сатирическое обличение высшей придворной знати — «злых» «князей
мира».
Державин, бич вельмож, при звуке грозной лиры
Их горделивые разоблачил кумиры...

превосходно скажет об этой стороне его поэзии Пушкин. И лира Держа­
вина действительно бывала подчас грозной. В одной из записок, которую
Державин уже в бытность министром юстиции подал Сенату, он писал, что
происхождение, «порода есть только путь к преимуществам, запечатлевается
же благородное происхождение воспитанием и заслугами». И в своих сати­
рических одах, наиболее ярким образцом которой является ода «Вельможа»,
Державин с неукротимой энергией и могучей силой художественной выра­
зительности громит гордящуюся только своей древностью, гербами предков
«позлащенную грязь»,— жалких полубогов, «истуканов на троне», «мишур­
ных царей на карточных престолах». «Не ты, сидящий за кристаллом,
В кивоте, блещущий металлом, Почтен здесь будешь мной, болван!» —
энергично восклицает Державин еще в своей ранней оде «На знатность»
(1774), явившейся первоначальным вариантом знаменитой, написанной два­
дцать лет спустя, оды «Вельможа». Этих же блещущих златом мундиров
и орденов «болванов» (слово в то время разнозначное словам «кумир,
идол) заклеймит поэт в «Вельможе» негодующе-презрительными строками
об осле, который останется ослом, «хотя осыпь его звездами». Образ осла
именно в таком его применении будет развит впоследствии Крыловым в
ряде его басен.
Предельной резкости и силы бичующий голос Державина достигает в
особом, тематически примыкающем непосредственно к сатирическим одам
жанре религиозно-обличительных од.
В этих одах, представляющих собою по большей части переложения
библейских псалмов — жанр, который уже разрабатывался и Ломоносовым,
и Сумароковым,— Державин с пафосом ветхозаветного пророка призывает
небесные громы на «неправедных и злых» — «сильных» мира, «земных
богов».
Самым ярким образцом од-псалмов Державина является замечательное
переложение 81-го псалма, названное «Властителям и судиям». Над этим


КОНЕЦ ВЕКА

398

переложением Державин работал в течение ряда лет, несколько раз его
переделывая (начато около 1780 г., окончательно завершено в 1787 г.),
в 1780 г. Державин попытался опубликовать вторую редакцию переложения
в одном из журналов. Но, по требованию властей, книжка журнала, которая
открывалась как раз этим стихотворением, была задержана, лист с ним был
вырезан и заменен другим.
В 1787 г. Державину удалось напечатать несколько смягченную, близ­
кую к окончательной, третью редакцию переложения. Но когда в 1795 г.,
т. е. в самый разгар французской революции, Державин поднес Екатерине
для предварительного просмотра рукописный том своих сочинений, в кото­
рый внес и эту свою оду, он вдруг заметил, что на одном из очередных
дворцовых приемов императрица встретила его с чрезвычайной холодно­
стью. Что же касается окружающих, то они просто, по собственному позд­
нейшему рассказу Державина в его «Записках», «бегали его, как бы боясь
с ним даже и встретиться, не токмо говорить». То же произошло и на сле­
дующем приеме. Приехав во дворец в третий раз, Державин прямо обра­
тился к одному из наиболее влиятельных вельмож, графу Безбородко, спра­
шивая, разрешены ли его стихи к печати. «Он, услышав от него Вопрос сей,
побежал прочь, бормоча что-то, чего не можно было выразуметь».
Разъяснил все Державину один из приятелей. Он спросил его: «Что
ты, братец, пишешь за якобинские стихи?» — Какие?—«Ты переложил
псалом 81-й, который не может быть двору приятен».— Царь Давид,— ска­
зал Державин,— не был якобинец, следовательно, песни его не могут быть
никому противными». В тот же вечер Державин к ужасу своему узнал от
поэта И. И. Дмитриева, что грозному секретарю тайной канцелярии «кнутобойце» Шешковскому, через руки которого за несколько лет до того прошел
Радищев, велено допросить его, как он смеет писать такие «дерзкие стихи».
Державин тотчас же составил особую оправдательную записку, в которой
«ясно,— как он говорит,— доказал, что тот 81-й псалом перефразирован им
без всякого дурного намерения». Эту записку он отправил фавориту Екате­
рины Зубову и еще двум влиятельнейшим вельможам. Записка возымела
действие: «В следующее воскресенье по обыкновению поехал он во дворец.
Увидел против прежнего благоприятную перемену: государыня милостиво
пожаловала ему поцеловать руку; вельможи приятельски с ним разговари­
вали». Тем не менее, несмотря на «благоприятную перемену», Екатерина
так и не разрешила Державину опубликовать собрание его стихов. Не про­
пущена была цензурой в 1798 г., т. е. уже при Павле I, и окончательная
редакция оды.
В державинской оде и в самом деле имеется несколько крайне смело и
резко звучащих строф:
Восстал всевышний бог, да судит
Земных богов во сонме их.
Доколе,— рек,— доколь вам будет
ГДадить неправедных и злых?...
Не внемлют! — видят и не знают!
Покрыты мздою очеса:
Злодействы землю потрясают.
Неправда зыблет небеса.

Особенно резок конец:
Воскресни, боже! боже правых!
И их молению внемли:
Приди, суди, карай лукавых
И будь един царем земли!


ДЕРЖАВИН

399’

Якобинцем Державин, конечно, не был. Но и во французских револю­
ционерах, среди которых, действительно, тот же 81-й псалом пользовался
большой популярностью, и в их яром политическом противнике, видномрусском сановнике, жил дух века Просвещения. Именно этим объясняется,
что по силе заключенного в концовке державинских стихов призыва божье­
го суда над земными владыками это стихотворение почти может итти в
сравнение со знаменитой концовкой лермонтовских стихов на смерть Пуш­
кина. У Державина, правда, нет расплаты кровью, но зато стихи его метя г
выше, грозят не тем, кто «стоит у трона», а тем, кто сидит на нем.
Нападая на «боярских сынов», «дмящихся» (гордящихся) не личными
заслугами, а «пышным древом предков дальних», Державин, подобно Сума­
рокову, противопостайляет им «истинную подпору царства»—ту социаль­
ную среду, к которой он и сам принадлежал по своему происхождению.
Это — широкие дворянские круги, «росское множество дворян», которое во
время Пугачевского восстания, по словам Державина, «спасло от расхище­
ния империю», «утвердило монаршу власть», а ныне «талантом, знаньем и
умом» «дает примеры обществу», «пером, мечом, трудом, жезлом» служит
его «пользе». Тем не менее в одах-псалмах, как и в некоторых сатирических
одах «певца царей» Державина, зазвучали подлинно гражданские темы »
мотивы. Таковы некоторые строфы того же «Вельможи»:
Не украшение одежд
Моя днесь лира прославляет.
Которое в очах невежд
Шутов в вельможи наряжает;
Не пышности я песнь пою;
Не истуканы за кристаллом,
В кивотах блещущи металлом,
Услышат похвалу мою.
Хочу достоинствы я чтить,
Которые собою сами
Умели титлы заслужить
Похвальными себе делами;
Кого ни знатный род, ни сан,
Ни счастие не украшали;
Но кои доблестью снискали
Себе почтенье у граждан.

Кумир, поставленный в позор,
Несмысленную чернь прельщает;
Но коль художников в нем взор
Прямых красот не ощущает:
Се образ ложныя молвы,
Се глыба грязи позлащенной!
И вы, без благости душевной.
Не все ль, вельможи, таковы?
Не перлы персские на вас
И не бразильски звезды ясны;
Для возлюбивших правду глаз
Лишь добродетели прекрасны;
Они суть смертных похвала
Калигула! Твой конь в сенате
Не мог сиять, сияя в злате:
Сияют добрые дела...

В этих строках, как и в ряде других своих стихов, Державин подхва­
тывает основные образы и мотивы, рассеянные по сатирической литературе
XVIII в.,— от сатир Кантемира и сатиры Сумарокова «О благородстве» до
сатирических журналов Новикова и Эмина. В частности, строка о «шутах»,
наряженных в «вельможи», прямо перекликается с одним из «Вопросов»


400

КОНЕЦ ВЕКА

Фонвизина. Мотив «коня Калигулы» повторяется в русской сатириче­
ской литературе неоднократно. Но под пером Державина эти ходячие мо­
тивы достигают столь высокого патетического накала и одновременно такого
небывалого словесного чекана, что при всей исторической ограниченности,
а подчас и прямо реакционности политических взглядов поэта именно он по
справедливости должен считаться родоначальником той гражданской поэ­
зии, которой по праву будет гордиться позднейшая русская литература
XIX и XX вв. В частности, знаменитое послание Рылеева «К временщику»
непосредственно восходит к традиции державинской обличительной оды.
.Некоторые же строфы «Вельможи» — произведения, отозвавшегося в
«Вольности» Пушкина,— вплотную подводят нас к «Размышлениям v па­
радного подъезда» Некрасова. Недаром с таким высоким уважением произ­
носит имя Державина не кто иной, как Радищев. Не случайно и Рылеев,
вызывая в своих «Думах» в ряду других героев свободы и тень Державина,
прямо приравнивает его гражданский пафос — «к общественному благу —
«ревность» — к пафосу своему и своих современников — декабристов:
Он выше всех на свете благ
Общественное благо ставил
И в огненных своих стихах
Святую добродетель славил.
Он долг Певца постиг вполне,
Он свить горел венок нетленный
И был в родной своей стране
Органом истины священной.
Везде Певец народных благ,
Везде гонимых оборона
И зла непримиримый враг...

Звучавшие для декабристов как нечто свое и близкое гражданские сти­
хи Державина продолжали сохранять это звучание и позднее, среди петра­
шевцев. Один из современников рассказывает: в кружке поэта-петрашевца
С. Ф. Дурова—«однажды зашла речь о Державине, и кто-то заявил, что
видит в нем скорее напыщенного ритора и низкопоклонного панегириста,
чем великого поэта... При этом Ф. М. Достоевский вскочил, как ужаленный,
и закричал: «Как? Да разве у Державина не было поэтических, вдохновен­
ных порывов? Вот это разве не высокая поэзия?» — И он прочел на память
стихотворение «Властителям и судиям» с такою силою, с таким восторжен­
ным чувством, что всех увлек своей декламацией и без всяких комментариев
поднял в общем мнении певца Фелицы».
В своих сатирических одах Державин действительно не только был
«зла непримиримый враг», обличая неправду и беззакония своего времени,
но и «чтил достоинства», «славил святую добродетель». Порочным «судьям
и владыкам» противостоит в них образ высокого духом мужа-гражданина,
’«праведного судии», защитника угнетенных и обиженных, гонителя порока
во всех его видах и степенях, человека, ратующего за «общественное благо»
(выражение самого Державина, подхваченное Рылеевым) и в этом одном
находящего истинную свою награду:
Желает хвал, благодаренья
Лишь низкая себе душа,
Живущая из награжденья...

Поэт, несомненно, рисует здесь некий идеал человека-гражданина; но
столь же несомненно в этом идеальном образе просвечивают для нас и зна­
комые нам реальные черты самого Державина — администратора и госу-


Автограф Г. Р. Державина. «Песнь на смерть Плениры»
Ранний вариант стихотворения


402

КОНЕЦ ВЕКА

дарственного деятеля. Вообще явившаяся впервые в «Фелице» живая лич­
ность поэта не только никогда уже не уходит из державинского творчества,
но все больше конкретизируется, «оплотняется» в последующих его стихах,
обретает в них все более и более устойчиво реальные очертания.
Из тяжелой золотой рамы кованых державинских строф перед нами с
необычайной и яркой жизненностью выступает уже известный нам обли с —
один из замечательных русских характеров, человек горячей крови, живу­
щий всей полнотой бытия, кипуче-деятельный, пылкий, порывистый, увле­
кающийся, честный, прямой, умеющий страстно любить и столь же страстно
презирать и ненавидеть, владеющий даром беспощадно-бьющего слова,
острой насмешки, зачастую переходящей в тонкую автоиронию.
Из од Ломоносова мы ничего не можем узнать о личной жизни поэта.
В стихах Державина перед нами развертывается почти вся его красочная
биография, во всей конкретности отдельных ее эпизодов, со всем многообра ­
зием личных, семейных, дружеских и служебно-общественных связей и от­
ношений. Первым из всех наших поэтов-одописцев Державин спускается с
высот одического Олимпа — мифологизированного обиталища «земных бо
гов» и «богинь» — в сферу обыкновенной человеческой жизни, ярко изобра­
жает частный, семейный быт и свой собственный, и своих современников.
Это замечательное расширение, своеобразная «демократизация» круга
явлений действительности, впервые допускаемых поэтом в свои стихи, име­
ли исключительно важное историко-литературное значение. И недаром даже
Пушкин, уже почти в конце своей жизни, в период работы над «Медным
Всадником», отстаивая право на введение в поэму «ничтожного героя» —
мелкого петербургского чиновника,— ссылался именно на Державина, как
на своего предшественника:
Державин двух своих соседов
И смерть Мещерского воспел,
Певец Фелицы быть умел
Певцом их свадеб и обедов,
И похорон, сменивших пир,—
А знал ли их, скажите, мир?

И в самом деле, строфы стихов Державина перенасыщены реальной
действительностью, окружавшей поэта, густо населены пестрой и многоголо­
сой толпой его современников — царей, полководцев, крупных государствен­
ных деятелей, близких друзей, врагов, наконец просто соседей, вплоть до
привратника его петербургского дома, до крестьянских девушек, пляшущих
народный танец—так называемого «бычка».
Самого поэта смущала эта столь непривычно автобиографическая, сугу­
бо личная окраска его стихов. Это заставляло его порой скептически смо­
треть на будущее своего творчества, отзываться о своих произведениях, как
о «пустяках». «Все это так, около себя, и важного значения для потомства
не имеет: все это скорб забудут». Опасения эти оказались до известной
степени основательными. Многое из мимолетных фактов и эпизодов, мелких
бытовых подробностей, злободневных намеков и околичностей, которыми
переполнены державинские стихи, скоро стало чуждым и зачастую просто
непонятным последующим читательским поколениям. Но с другой стороны,
именно эта «личностность»,— жадная и заинтересованная внимательностью
к окружающему, живая конкретность художественно-поэтического созерца­
ния сделали творчество Державина важнейшим этапом на путях развития
нашей литературы от классицизма к Пушкину и вместе с тем нагляднейшим,
красноречивейшим памятником екатерининской России. «Певец Фелицы»
отражает в своих стихах и все ее время.


ДЕРЖАВИН

403

5
В творчестве Державина нашла замечательное выражение героика его
времени. Подобно Ломоносову, Державин был страстным патриотом. Пат­
риотизм, по словам Белинского, был его «господствующим чувством». Вме­
сте с сатирической журналистикой своего времени — журналами Новикова
и позднее Крылова,— вместе с Фонвизиным Державин резко восставал
против «галломании» — рабского подражания иноземцам, царившего в при­
дворных и высших дворянских кругах. «Французить нам престать пора, но
Русь любить»,— энергично восклицал он. И Державин подлинно
любил Русь.
Жизнь Державина проходила в эпоху могучего роста русского государ­
ства, решившего в это время в свою пользу ряд «вековых споров» и герои­
чески отстоявшего себя от поползновений иноземных держав. В 1760 г.,
когда Державину исполнилось 17 лет, русские войска, за год до этого на­
голову разбившие крупнейшего европейского полководца того времени,
прусского короля Фридриха II при Кунерсдорфе, заняли столицу Пруссии
Берлин.
На глазах 70-летнего Державина прошла народная Отечественная
война 1812 года, завершившаяся разгромом Наполеона и победонос­
ным вступлением русских войск в Париж. Державин был свидетелем
неслыханных дотоле успехов русского оружия — побед Румянцева во
время первой турецкой войны при Ларге и Кагуле, морской победы
при Чесме, взятии во время второй турецкой войны Суворовым, про­
славившим себя годом ранее победами при Фокшанах и Рымнике, кре­
пости Измаил, побед Суворова в Польше, позднее блестящих побед
его же в Италии, небывалого в военной истории по героическому пре­
одолению трудностей перехода русских войск под водительством того
же Суворова через Альпы. «Мы тогда были оглушены громом побед,
ослеплены блеском славы»,— писал об этой поре Белинский.
Героическая мощь, ослепительные военные триумфы России наложили
печать на все творчество Державина, подсказали ему звуки и слова, испол­
ненные подобного же величия и силы. И в человеке превыше всего ценил
он «великость» духа, величие гражданского и патриотического подвига.
«Великость в человеке бог!» — восклицал он в одном из ранних своих стихо­
творений («Ода на великость»). И эта тема проходит через всю его поэ­
зию. Недаром Гоголь склонен был считать его «певцом величия» по преиму­
ществу — определение меткое и верное, хотя и не покрывающее собой всей
сложности державинского творчества. «Стоит пробежать его «Водопад»,—
пишет Гоголь,— где, кажется, как бы целая эпопея слилась в одну стремя­
щуюся оду. В «Водо<паде» перед ним пигмеи другие поэты. Природа там как
бы высшая нами зримой природы, люди могучее нами знаемых людей, а
наша обыкновенная жизнь перед величественной жизнию, там изображен­
ною, точно муравейник, который где-то далеко колышется вдали». «Все у
него величаво,— продолжает Гоголь,— величав образ Екатерины, вели­
чава Россия, созерцающая себя в осьми морях своих; его полководцы —
орлы».
Самого восторженного и вдохновенного барда находят в Державине
блестящие победы русского оружия. По поводу одной из победных од Дер­
жавина («На взятие Измаила», 1790) Екатерина ему заметила: «Я не зна­
ла по сие время, что труба ваша столь же громка, как и лира приятна».
И в своих победных одах, которых появляется особенно много в его творче­
стве в 90-х годах, Державин действительно откладывает в сторону «гудок»
26*


404

КОНЕЦ ВЕКА

и «лиру» — признанные орудия «русского Горация и Анакреона», как вели­
чали его современники,— и вооружается боевой «трубой». В своих победных
одах он в значительной степени возвращается даже к отвергнутой им в свое
время поэтике «громозвучной» ломоносовской оды. Ода «На взятие Из­
маила» и прямо снабжена эпиграфом из Ломоносова. Торжественная при­
поднятость тона, патетика словаря и синтаксиса, грандиозность образов и
метафор — таковы основные «ломоносовские» черты победных од Держави­
на. С извержением вулкана, «с чернобагровой бурей», с концом мира —
«последним днем природы» сопоставляет поэт «победу смертных выше
сил» —взятие русскими считавшейся неприступной крепости Измаил:
Везувий пламя изрыгает,
Столп огненный во тьме стоит.
Багрово зарево зияет,
Дым черный клубом в верх летит;
Краснеет понт, ревет гром ярый.
Ударам вслед звучат удары;
Дрожит земля, дождь искр течет;
Клокочут реки рдяной лавы:
О Росс! — таков твой образ славы,
Что зрел под Измаилом свет!...
Представь последний день природы,
Что пролилася звезд река,
На огнь пошли стеною воды,
Бугры взвились за облака;
Что вихри тучи к тучам гнали,
Что мрак лишь молньи освещали.
Что гром потряс всемирну ось,
Что солнце, мглою покровенно,
Ядро казалось раскаленно;
Се вид, как вшел в Измаил Росс!

Подобные же образцы грандиозной батальной живописи дает Держа­
вин и в других своих победных одах. С огромным воодушевлением, широкой
размашистой кистью рисует он мощные и величавые образы замечательных
военных деятелей и полководцев эпохи во главе с «вождем бурь полночного
народа» с великим, не ведавшим поражений Суворовым. «Кем ты когда
бывал побеждаем? Все ты всегда везде превозмог»,—торжествующе вос­
клицает поэт о Суворове. Длинный ряд державинских стихотворений, по­
священных Суворову и упоминающих о нем («На взятие Измаила», «На
взятие Варшавы», «На победы в Италии», «На переход Альпийских гор»,
«На пребывание Суворова в Таврическом дворце», «Снигирь» и др.), сла­
гается как бы в целую поэму — грандиозный поэтический апофеоз беспри­
мерной воинской славы величайшего из полководцев, того, «кто превосход
ней всех героев в свете был». Знаменательно при этом, что с особенной лю­
бовью подчеркивает Державин в «князе славы», Суворове, черты, родня­
щие его с народом: непритязательность в быту, простоту в обращении,
живую связь взаимного доверия, дружбы и любви между полководцем и
идущими за ним на все воинами:
Идет в веселии геройском
И тихим манием руки, ~
Повелевая сильным войском,
Сзывает вкруг себя полки.
«Друзья!» он говорит: «известно,
Что Россам мужество совместно,
Но нет теперь надежды вам.
Кто вере, чести друг неложно,


ДЕРЖАВИН

405

У мреть иль победить здесь должно»»
«Умрем!» клик вторит по горам.

В отчаянии, что «львиного сердца, крыльев орлиных нет уже с нами»,
Державин в стихах, вызванных смертью Суворова, горестно вопрошает:
Кто перед ратью будет, пылая,
Ездить на кляче, есть сухари,
В стуже и в зное меч закаляя,
Спать на соломе, бдеть до зари,
Тысячи воинств, стен и затворов
С горстью Россиян все побеждать?

Художественно подчеркивая глубокую народность Суворова, Державин
изображает его в характерном облике эпического «вихря-богатыря» русских
народных сказок:
Черная туча, мрачные крыла
С цепи сорвав, все небо покрыла;
Вихрь полуночный, летит богатырь!
Тьма от чела, с посвиста пыль!
Молньи от взоров бегут впереди.
Дубы грядою лежат позади.
Ступит на горы — горы трещат,
Ляжет на воды — воды кипят,
Г раду коснется — град упадает,
Башни рукою за облак кидает?
Дрогнет природа, бледнея пред ним;
Слабые трости щадятся лишь им.

Последняя строка здесь очень выразительна. Постоянно указывая на беспо­
щадность Суворова к врагам родины, Державин вместе с тем всегда отме­
чает в нем и черту русского национального великодушия, милости к «ма­
лым сим» — к слабым тростинкам. В своих победных одах Державин — и
это их замечательная особенность — не ограничивается воспеванием только
вождей и полководцев. Вождям соответствуют их геройские рати — «русски
храбрые солдаты, в свете первые бойцы»:
Какая в войсках храбрость рьяна!
Какой великий дух в вождях!
В одних душа, рассудком льдяна,
У тех пылает огнь в сердцах...

Или в послании «Евгению. Жизнь Званская»:
Дивлюся в Вестнике, в газетах иль журналах
Россиян храбрости, как всяк из них герой,
Где есть Суворов в генералах!

Первый тост в застольной воинской песне Державина «Заздравный
орел», написанной, как он сам поясняет, «в честь Румянцева и Суворова»,
поэт провозглашает за «русских солдат»:
По северу, по югу
С Москвы орел парит.
Всему земному кругу
Полет его звучит.
О! исполать ребяты,
Вам русские солдаты,
Что вы неустрашимы.
Никем непобедимы:
За здравье ваше пьем!


406

КОНЕЦ ВЕКА

Больше того, в ряде стихов Державина из-за создаваемых им колос­
сальных образов полководцев — Репнина, Румянцева, Суворова — как бы
выступают еще более могучие очертания «твердокаменного Росса»,— всего
русского народа.
Именно народ, народный дух, народная крепость и сила спасли страну
в годины наиболее тяжких исторических испытаний: во времена монголь­
ского ига, кровавых оборонительных войн XVII в. Вот как, например, ри­
сует Державин свержение монгольского ига, когда русский народ «три века»
лежал один, всеми оставленный и покинутый, в страшном, близком к
смерти сне:
Лежал он во своей печали,
Как темная в пустыне ночь;
Враги его рукоплескали,
Друзья не мыслили помочь,
Соседи грабежом алкали;
Князья, бояре в неге спали
И ползали в пыли, как червь:
Но бог, но дух его великий
Сотряс с него беды толики.—
Расторгнул лев железну вервь!...
Где есть народ в краях вселенны.
Кто б столько сил в себе имел:
Без помощи, от всех стесненный,
Ярем с себя низвергнуть смел
И, вырвав бы венцы Лавровы,
Возверг на тех самих оковы,
Кто столько свету страшен был?
О Росс! твоя лишь добродетель.
Таких великих дел содетель.
Лишь твой Орел Луну затмил...
О кровь Славян! сын предков славных,
Несокрушаемый колосс,
Кому в величестве нет равных,
Возросший на полсвете Росс!

Не «князьям и боярам», а именно «всему русскому народу», как пояс­
няет сам Державин в примечаниях к той же оде «На взятие Измаила», из
которой заимствованы и только что приведенные строфы, обязана своими
величестйенными победами и современная поэту Россия. И Державин не
устает славить в своих стихах «великий дух» русского наррда, необоримую,
тверже скалы, грудь «Росса», российскую доблесть и силу, которой «нет
преград»: «Чья Россов тверже добродетель? Где больше духа высоты?» —
постоянно спрашивает себя поэт и неизменно, рисуемыми им живыми кар­
тинами и образами русской доблести, исконного русского героизма, отве­
чает: ничья и нигде. Вот русские воины, зная, что «слава тех не умирает,
кто за отечество умрет», со спокойной твердостью и с «сияющей душой»,
молча и непреодолимо движутся на неприступные твердыни Измаила:
Идут в молчании глубоком.
Во мрачной, страшной тишине;
Собой пренебрегают, роком;
Зарница только в вышине
По их оружию играет;
И только их душа сияет.
Когда на бой, на смерть идетУж блещут молнии крылами,
Уж осыпаются громами;
Они молчат, идут вперед.


ДЕРЖАВИН

407

Вот они же, ведомые Суворовым, победоносно переваливают через
альпийские льды и снега, через непроходимые горные потоки и крутые тес­
нины, заполненные притаившимся врагом:
Ведет туда, где ветр не дышит
И в высотах и в глубинах,
Где ухо льдов лишь гулы слышит,
Катящихся на крутизнах.
Ведет — и скрыт уж в мраке гроба,
Уж с хладным смехом шепчет злоба:
Погиб средь дерзких он путей!
Но Россу где и что преграда?
С тобою бог — и гор громада
Раздвиглась силою твоей.

Победы России — грозное предупреждение ее недругам. В стихах, по­
священных победам 1807 г. атамана донских казаков Платова и характерно
озаглавленных «Атаману и войску донскому», Державин с законной нацио­
нальной гордостью, оглядываясь на славное прошлое русской земли, вопро­
шает:
Был враг Чипчак — и где Чипчаки?
Был недруг Лях — и где те Ляхи?
Был сей, был тот: их нет; а Русь?
Всяк знай, мотай себе на ус.

Последняя строка явно адресована Наполеону, неизбежное падение ко­
торого, если он отважится вторгнуться в Россию, Державин предсказывал
еще за несколько лет до войны 1812 г. Уже в старческих своих стихах, по­
священных Отечественной войне 1812 г. («Гимн лироэпический на прогнание французов из Отечества»), слабеющей рукою набрасывает Державин
замечательную характеристику «добльственного» русского народа:
О, Росс! о добльственный народ,
Единственный, великодушный,
Великий, сильный, славой звучный,
Изящностью своих доброт!
По мышцам ты неутомимый,
По духу ты непобедимый,
По сердцу прост, по чувству добр,
Ты в счастьи тих, в несчастьи бодр...

Еще Ломоносов проводил резкую грань между войнами несправедливы­
ми, вызванными стремлением к захвату чужих областей, к порабощению дру­
гих народов, и войнами справедливыми, оборонительными, являющимися
«щитом», т. е. защитой, своей страны. Историческую миссию России он видел
в том, чтобы нести народам мир— «тишину»: «Воюет воинство твое против
войны, оружие твое Европе мир приводит». Эта же ломоносовская нота
настойчиво звучит и у Державина. В своей уже несколько раз упоминав­
шейся и цитировавшейся нами оде «На переход Альпийских гор» поэт, об­
ращаясь к народам Европы, восклицает: «Воюет Росс за обще благо, за
свой, за ваш, за всех покой». Конкретно-политическая наполненность и об­
ращенность этого и подобных лозунгов и деклараций определена и ограни­
чена условиями исторической действительности, классовой природой поэта,
но Державин, как и Ломоносов, сумел почувствовать и сформулировать
здесь то, что составляет существеннейшую черту национальной русской
истории — бескорыстие, героическое великодушие русского народа, не стре­
мящегося к захватам и завоеваниям, но умеющего грудью стать на защиту
родины.


408

КОНЕЦ ВЕКА

6
Наряду с героической стороной современной ему русской действи­
тельности, Державин рисует яркие картины быта эпохи. В его стихах
воочию оживает перед нами праздничная, пиршественная сторона жизни
XVIII в.
«Вредной роскоши» вельмож Державин любит полемически противо­
поставлять «горацианский идеал довольства малым,— умеренности», непри­
хотливость семейного обихода рядового дворянина, который идет «средней
стезей», почитая «всю свою славу» в том, «что карлой он, и великаном, и
дивом света не рожден». Тем не менее в поэзии Державина с йсключительной яркостью и наглядностью отразились весь внешний блеск, все
фейерверочное великолепие екатерининского времени — времени неслыханно
пышных торжеств, потешных огней, победных иллюминаций, «гремящих
хоров» — самой праздничной, «светозарной» эпохи в жизни русского дво­
рянства.
Особенно колоритно в этом отношении составленное Державиным в
стихах и прозе описание знаменитого празднества в Таврическом дворце
князя Потемкина, данного им незадолго перед смертью. Описание это сде­
лано с такой осязательностью, что, читая его однажды ночью в деревенском
уединении, поэт Батюшков пережил почти настоящую зрительную галлюци­
нацию: «Тишина, безмолвие ночи,— рассказывает Батюшков,— сильное
устремление мыслей, пораженное воображение — все это произвело чудес­
ное действие. Я вдруг увидел перед собою людей, толпу людей, свечи,
апельсины, бриллианты, царицу, Потемкина, рыб и бог знает чего не
увидел: так был поражен мною прочитанным. Вне себя побежал к сестре.
«Что с тобой?» «Оно, они!» «Перекрестись, голубчик!..» Тут-то я насилу
опомнился».
С такой же яркой красочностью развертывает Державин «фламанд­
ские картины» частного быта русского дворянства, благоденствующего в
своих городских особняках или на просторах поместного приволья. Пол­
ностью воспроизводя известную оду Державина «Приглашение к обеду»,
обращенную к вельможным «благодетелям» поэта — князю Платону Зубо­
ву, И. И. Шувалову и графу Безбородке,— Белинский замечает: «Как все
дышит в этом стихотворении духом того времени — пир для милостивца,
и умеренный стол без вредных здравию приправ, но с золотою шекснинскою стерлядью, с винами, которые «то льдом, то искрами манят», с бла­
говониями, которые льются с курильниц, с плодами, которые смеются в
корзинках, и, — добавляет Белинский,— особенно с слугами, которые не
смеют и дохнуть!..»
.
С таким же знанием дела, вкусом к мельчайшим конкретным деталям,
замечательной точностью, яркой зримостью любовно подобранных эпите­
тов описывает Державин богато уставленный кушаньями стол в своем име­
нии в селе Званке («Евгению. Жизнь Званская», 1807):
Бьет полдня час, рабы служить к столу бегут;
Идет за трапезу гостей хозяйка с хором.—
Я озреваю стол,— и вижу разных блюд
Цветник, поставленный узором:
Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь, икра, и с голубым пером
Там щука пестрая,— прекрасны!


ДЕРЖАВИН

409

Это действительно своеобразная гастрономическая эстетика, при кото­
рой даже такая обыденно-прозаическая вещь, как закуска за столом, воз­
водится в некий художественный перл создания.
С не меньшей яркостью, обилием живописных подробностей, матери­
альною ощутительностью изображает Державин быт богатого купечества
(«К первому соседу»), работы крестьян в полях и на крепостных фабриках,
их «сельские забавы» («Евгению. Жизнь Званская», «Крестьянский празд­
ник» и др.), народные городские гуляния в праздничные дни («На рожде­
ние царицы Гремиславы» и др.).
Впервые под пером Державина возникает в русской поэзии XVIII в. и
объективный земной мир — природа.
В сатирах Кантемира — с их исключительным вниманием к человеку,
к человеческим порокам и «злонравию» — природы, пейзажей вообще
нет.
В одах Ломоносова чаще всего рисуется некий, столь же абстрактный,
как и образ одического «певца», мифологизированный мир, весьма далекий
от подлинной земной действительности. Имеющиеся в них земные пейзажи
даны или в таком охватывающем, гиперболизированном виде, что могут
быть воспринимаемы не взглядом, а только умом (излюбленная им гигант­
ская картина — точнее даже олицетворенная карта всей России, опирающей­
ся локтем на Кавказ, а ноги уставившей в великую Китайскую стену), или
предстают в условно-персонифицированном виде, вроде метафоры: «брега
Невы руками плещут». Правда, в одах Ломоносова мы встречаем замеча­
тельные картины полярной природы, но и они даны в плане предельной
грандиозности, и для большинства его читателей, никогда не видевших ни
ледяных гор, ни северных сияний, носят точно так же в значительной степе­
ни умопостигаемый характер.
В рассудочной поэзии Сумарокова природы как таковой в сущности
нет. Те же условные элементы пасторального пейзажа, которые находим в
его эклогах, идиллиях и т. п., носят совершенно теоретический характер,
заранее заданный поэтикой жанра. В своей «Епистоле о стихотворстве»
Сумароков требует от пасторального поэта:
Вспевай в идиллии мне ясны небеса,
Зеленые луга, кустарники, леса,
Биющие ключи, источники и рощи,
Весну, приятный день и тихость темной нощи.
Дай чувствовати мне пастушью простоту...

По этому рецепту точно и выписывается сумароковская природа.
Распустилися деревья, на лугах цветы цветут,
Веют тихие зефиры, с гор ключи в долины бьют.
Воспевают сладки песни птички в рощах на кустах,
А пастух в свирель играет, сидя при речных струях.

В стихах Державина перед нами развертывается реальный, зримый,
вещный мир во всей его чувственной наглядности, осязательности, ощутимо­
сти, в обилии красок, звуков, тонов, переливов. В одном из своих стихо­
творений («Радуга») Державин призывает живописца «подражать» вели­
чайшему в мире художнику — солнцу:
Только одно солнце лучами
В каплях дождя, в дол отразясь,
Может писать сими цветами
В мраке и мгле, вечно светясь.
Умей подражать ты ему:
Лей свет в тьму.

-


410

КОНЕЦ ВЕКА

И Державин умел подражать солнцу — заливать потоками света стро­
фы и строки своих стихов. По своей необычайной красочности, ярчайшей
живописности стихи Державина едва ли имеют себе что-либо равное не
только в нашей, но и в западноевропейских литературах. «Какое зрелище
очам!» — Эта державинская строка, снова и снова вариируемая им в ряде
стихов, может быть распространена почти на всю его поэзию. Почти все
в ней сверкает золотом, драгоценными камнями, дорогими пышными
тканями ■— «златом», «сребром», «лазурью», «пурпуром», «бархатом»,
«багряницей». По его стихам разлиты «огненные реки», рассыпаны горы
алмазов, рубинов, изумрудов, «граненых бриллиантов холмы», «бездна
разноцветных звезд».
.
Всю природу рядит он в блеск и сияние. Небеса его — «златобисерны»
и «лучезарны», дожди — «златые», струи — «жемчужные», заря «багряным
златом покрывает поля, леса и неба свод», «брега блещут», луга перелива­
ются «перлами», воды «сверкают сребром», «облака — рубином». Очень
охотно употребляет Державин составные эпитеты типа: «искросребрый»,
«златозарный», в которых каждая составляющая часть выражает блеск,
горение, сверкание. У него встречаются такие строки:
Лазурны тучи краезлаты,
Блистающи рубином сквозь,
Как испещренный флот богатый
Стремится по эфиру вкось.

Таков характерный пейзаж Державина, в создании которого участво­
вала столько же роскошь дворянского быта екатерининского времени, сколько
отзвуки военных триумфов эпохи, отсветы победных зарев Кагула, Измаи­
ла и Чесмы.
Но наряду с подобной парадной, подчас почти по-дворцовому изукра­
шенной природой, в стихах Державина появляются и тонко-выписанные,
точные и правдивые зарисовки русской природы, предвосхищающие пейзаж­
ную живопись Пушкина. Таково, например, описание осени и зимы в
оде «Осень во время осады Очакова».
Уже румяна Осень носит
Снопы златые па гумно,
И роскошь винограду просит
Рукою жадной на вино.
Уже стада толпятся птичьи;
Ковыль сребрится по степям;
Шумящи красножелты листьи
Расстлались всюду по тропам.

В опушке заяц быстроногий,
Как колпик поседев, лежит;
Ловецки раздаются роги
И выжлят лай и гул гремит...

Борей на Осень хмурит брови
И Зиму с севера зовет.
Идет седая чародейка,
Косматым машет рукавом,
И снег и мраз и иней сыплет
И воды претворяет в льды.
От хладного ее дыханья
Природы взор оцепенел.
Наместо радуг испещренных
Висит по небу мгла вокруг,
А на коврах полей зеленых


ДЕРЖАВИН

4Г1

Лежит рассыпан белый пух.
Пустыни сетуют и долы,
Голодны волки воют в них;
Древа стоят и холмы голы,
И не пасется стад при них.

В этих пейзажах, почти непосредственно подводящих нас к осенне­
зимним пейзажам «Евгения Онегина», замечательна конкретная точность
Державина, тщательное соблюдение им «местного колорита». Так, Белин­
ский, отмечая верность описаний Державина в только что приведенных
строфах («по ним вы думаете, что вы в России»), по поводу стихов
«И роскошь винограду просит Рукою жадной на вино» добавляет: «Тоже
прекрасные стихи, но куда они переносят нас—бог весть!» На самом деле
стихи эти вполне соответствуют южно-русской природе; ведь стихотворение
описывает осень не под Москвой, а под Очаковым.

7
Поэтическое творчество Державина отличается не только своей живо­
писной яркостью. Поэт-живописец, в ряде своих стихов он становится и
поэтом-мыслителем. Давая изумительные зарисовки жизни и быта XVIII в.,
где все действительно «дышит духом того времени», Державин в своих поэ­
тико-философских созерцаниях умел зачастую подняться над своим време­
нем, ощутить его ограниченность, обреченность. Радостное, чувственно­
анакреонтическое восприятие Державиным жизни, его эпикурейски-безоб­
лачное, наивно-материалистическое наслаждение всяческими «негами и про­
хладами», омрачается почти с самого начала одним призраком, одной роко­
вой мыслью — мыслью о хрупкости, мимолетности, неминуемой проходящести всех этих «нег и прохлад» — мыслью о смерти. Со страшной силой
мысль о смерти звучит уже в одном из относительно ранних и наиболее за­
мечательных созданий Державина — стихах «На смерть князя Мещерского» :
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами Смерть скрежещет.
Как молнией, косою блещет
И дни мои, как злак, сечет.

Ничто от роковых кохтей.
Никая тварь не убегает:
Монарх и узник — снедь червей;
Гробницы злость стихий снедает;
Зияет Время славу стерть:
'Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
Глотает царства алчна Смерть.

Скользим мы бездны на краю,
'В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою;
На то, чтоб умереть, родимся;
Без жалости все Смерть разит:
И звезды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
И всем мирам она грозит...

Мысль о неизбежной, неотвратимой смерти входит трагической но­
той в радостно-торжествующие, мажорные хоры державинской поэзии.
И это не случайно. Пиршественная пышность, праздничный блеск и


412

КОНЕЦ ВЕКА

сверкание вельможно-дворянской екатерининской России расцветали,—
Державин это остро чувствовал,— в значительной степени «бездны на
краю».
Державин был не только современником американской и французской
революции, но и пережил лицом к лицу грозное крестьянское движение и
восстание Пугачева. На глазах Державина разверзлась та пропасть, кото­
рая едва не поглотила весь дворянско-крепостнический строй. «Подобен мир
сей колесу. Се спица вверх и вниз вратится», «Здесь к небу вознесен на
троне, а там — на плахе Людовик», «Единый час, одно мгновенье удобны
царства поразить, одно стихиев дуновенье, гигантов в прах преобратить» —
не устает твердить поэт в своих одах. На глазах Державина развертывались
пестрые калейдоскопические судьбы многочисленных «возведенцев сча­
стья»,— как называл он екатерининских временщиков. Из социального не­
бытия они подымались на предельные выси империи и подчас так же
стремительно ниспадали со своих мгновенных высот: «Сегодня — бог,ъ а
завтра — прах».
В своей служебной карьере Державин знал тот же непрерывный ритм
взлетов и падений. Вот почему в стихах Державина, наряду с картинами
роскошной, пиршественной жизни, так настойчиво повторяется антитетич­
ная им тема всеуничтожающей, всепоглощающей, всеподстерегающей
смерти: «Где стол был яств — там гроб стоит». Высшего художественного
воплощения это двойное восприятие Державиным жизни своего времени
достигает в его знаменитой оде «Водопад», которую Пушкин справедливо
считал лучшим его произведением вообще. В образе водопада — «алмазной
горы», с «гремящим ревом» низвергающейся вниз в долину, чтобы через
короткое время бесследно «потеряться» «в глуши глухого бора»,— Держа­
виным дано не только аллегорическое изображение жизненной судьбы од­
ной из самых характерных фигур XVIII в.— «сына счастия и славы»
«великолепного князя Тавриды», но и грандиозный охватывающий символ
всего «века Екатерины» вообще. Последними стихами Державина,— напи­
санными им грифелем на аспидной доске,— были знаменитые глубоко
пессимистические строки:
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.

А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы.
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

Непосредственно оптимистическое восприятие мира и пессимистическая
мысль о нем — таково одно из основных противоречий творчества Держа­
вина, подсказанное поэту его временем и ограниченностью его социально­
исторического кругозора.
В поэзии Державина намечаются и два пути преодоления страшной
мысли о смерти. Один из них религия. В творчестве Державина религиоз­
ные мотивы занимают видное место. Наиболее замечательным образом ре­
лигиозных стихотворений Державина является его прославленная ода
«Бог», пользовавшаяся наряду с «Фелицей» особенной популярностью и
долгое время считавшаяся не только наивысшим произведением Держави­
на, но и одним из величайших достижений русской литературы вообще
(хотя уже Пушкин решительно протестовал против этого, как раз хаоак-


ДЕРЖАВИН

413

терно противопоставляя оде «Бог» оду «На смерть князя Мещерского»,
а «Фелице» — «Вельможу»). Первым из всех произведений русской лите­
ратуры ода «Бог» получила и широчайшую мировую известность: многократ­
но переводилась на все основные европейские и некоторые восточные языки
(не менее пятнадцати раз на французский язык, не менее восьми на немец­
кий и т. д.). Но гораздо ближе, органичнее для Державина, чем путь не­
бесных утешений религии, был другой путь — языческо-горацианский путь
наивозможно большего наслаждения «пролетным мгновением», радостями
земного бытия (напр. «Приглашение к обеду»):
Итак, доколь еще ненастье
Не помрачает красных дней,
И приголубливает счастье
И гладит нас рукой своей,
Доколе не пришли морозы,
В саду благоухают розы.
Мы поспешим их обонять

Или («К первому Соседу»):
Доколь текут часы златые
И не приспели скорби злые,—
Пей, ешь и веселись, сосед!

Подобна этому и концовка «Оды на смерть князя Мещерского»
Сей день иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам, конечно:
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою...

««Покой» жизни и есть в устах Державина горацианское наслаждение
жизнью. После потрясающих строф оды, в которых звучит, по словам
Белинского, «вопль подавленной ужасом души, крик нестерпимого отчая­
ния», подобная концовка несколько неожиданна и мелка. Но зато она-то
и делает это стихотворение одним из типичнейших произведений
XVIII века.
В связи с только что сказанным очень значительное место в поэзии
Державина занимает анакреонтическая лирика с ее проповедью всяческих
земных радостей и наслаждений. Если Ломоносов противопоставлял друг
другу героику и анакреонтику, поэзию государственного пафоса и личного
любовного чувства, отдавая безусловное предпочтение первой, Державин в
своем творчестве сумел совместить и то, и другое. Начиная со второй по­
ловины 90-х годов, в периоды опал при Павле и Александре особенно уси­
ливаются в стихах Державина анакреонтические темы и мотивы и тесно свя'
занные с ними мотивы привольной и счастливой «сельской» поместной
жизни, сочувственно противопоставляемой «тесноте» и «затворам» города и
двора.
В 1794 г. одним из ближайших личных и литературных друзей Дер­
жавина Н. А. Львовым был опубликован новый полный перевод греческого
сборника стихов, приписывавшихся Анакреону и переведенных в свое
время еще Кантемиром (при переводах Львова был напечатан и греческий
подлинник). Это, видимо, и послужило непосредственным литературным
толчком к написанию Державиным своих многочисленных переложений и,
в особенности, подражаний Анакреону. В 1804 г. Державин издает свои


414-

КОНЕЦ ВЕКА

Г. Р. Державин. «Анакреонтические песни». Фронтиспис и титульный лист
Гравюра Сандерса по рисунку Тончи (СПб., 1804 г.)

«Анакреонтические песни» отдельным сборником, включая сюда и ряд
более ранних любовных стихотворений. В любовных стихах Державина
иногда сквозит подлинное чувство — такова, например, одна из его ран­
них любовных песенок «Разлука», в которой сквозь условную «сумароковскую» форму прорываются искренняя боль и страстная неутолимая неж­
ность:
Неизбежным уже роком
Расстаешься ты со мной.
Во стенании жестоком
Я прощаюся с тобой.
Обливаюся слезами.
Скорби не могу снести;
Не могу сказать словами —
Сердцем говорю: прости!
Руки, грудь, усга и очи
Я целую у тебя.
Не имею больше мочи
Разделить с тобой себя.

Лобызаю, обмираю,
Тебе душу отдаю.
Иль из уст твоих желаю
Выпить душу я твою-

«Анакреонтические песни» Державина чаще всего не выходят за пределы
здоровой чувственности, окрашиваемой и обостряемой условной «чувствен­
ностью», проникающей в державинскую поэзию из победно-расцветающей


ДЕРЖАВИН

4Î0

в 90-е годы XVIII в. сентиментальной школы Карамзина. Но вместе с тем
державинские «Анакреонтические стихи», свидетельствующие, по справедли­
вым словам Белинского, о «живом» и «артистическом сочувствии поэта к
художественному миру древней Греции», отличаются высокими достоин­
ствами. «Что в Державине был глубоко-художественный элемент,— пишет
Белинский,— это всего лучше доказывают его так называемые «анакреон­
тические» стихотворения. И между ними нет ни одного вполне выдержан­
ного; но какое созерцание, какие стихи!» В качестве образца таких «превос­
ходных стихов» Белинский приводит из стихотворения «Рождение красоты»
строки о Зевесе, который
Распалился столько гневом,
Что, курчавой головой
Покачав, шатнул всем небом,
Адом, морем и землей.

Он же восторженно отмечает строки о создании
пены богини красоты Афродиты:

Зевесом из морской

Ввил в власы пески златые,
Пламя в щеки и в уста,
Небо — в очи голубые,
Пену — в грудь...

8
Творчество Державина развивалось на основе литературной деятельно*
сти Ломоносова и Сумарокова, как наиболее значительных его предшествен­
ников, а также их учеников и преемников. Таким образом, творчество Дер­
жавина вытекало из традиции русского классицизма. Однако в то же время
поэзия Державина далеко выходит из берегов классицизма. Ломоносов и
Сумароков по существу своего творческого метода — рационалисты, строя­
щие в своих стихах некую умопостигаемую действительность. Державин, ко­
торый и сам, наряду с «умом», прямо объявляет своим поэтическим руково­
дителем чувство—«сердце человечье»,— сенсуалист. В свои стихи он пере­
носит ту действительность, которая дана в пашем непосредственном чув­
ственном опыте, воспринимается всеми пятью чувствами.
Действительность классиков расчленена по категориям «высокого» и
«низкого», «возвышенного» и «смешного» и соответственно этому распреде­
лена по строго дифференцированным, накрепко замкнутым друг от друга;
жанровым делениям, языковым «штилям» и т. п., представляющим собой в.
целом стройную иерархическую систему литературных форм, точно соответ­
ствующих тому или иному содержанию. Над утверждением в русской ли­
тературе этой системы особенно много потрудились Ломоносов — главным
образом в отношении литературного языка с его четким разграничением
«трех штилей» — и Сумароков — в отношении создания жанровой иерархии,
в основном опиравшейся на кодекс Буало. В реальной чувственной дей­
ствительности таких резких разделений не существует: одно тесно связано,
переплетено с другим. С тем же самым сталкиваемся мы и в отражающей
эту действительность поэзии Державина.
Поэзия Державина, за отдельными исключениями, по существу своему
представляет полное разрушение ломоносовско-сумароковской литературной
системы. Мы уже видели это в отношении жанров. «Высокое» содержание
торжественной оды излагается Державиным жанром анакреонтической пес­
ни («Стихи на рождение в севере порфирородного отрока»); хвалебная ода


416

КОНЕЦ ВЕКА

^сочетается с сатирой («Фелица») или вовсе превращается в сатиру («Вель­
можа»); включает в себя элементы басни и т. д.
То же самое имеем в отношении образной системы Державина, его
поэтических троп — метафор и т. п. На протяжении одной и той же оды
Державина находим такие строки, как «Небесные прошу я силы, Да их
простря сафирны крылы», и тут же, почти рядом: «И сажей не марают
рож». В своей «Риторике» Ломоносов, говоря о метафорах, замечает: «К ве­
щам высоким и важным не пристойно переносить речений от вещей низких
.и подлых; например: небо плюет не пристойно сказать вместо дождь
идет». Державин опрокидывает это правило. В его стихах мы неоднократно
встречаем такие «опрощенные» образы, как «И смерть к нам смотрит чрез
забор». А в одном из его стихотворений, словно бы прямо полемическиобращенном в этом месте против только что приведенного правила ломоно­
совской риторики, об осени говорится в таких разящих натуралистических
тонах, перед которыми ломоносовский пример: «небо плюет» выглядит со­
вершенно невинной вещью: осень «подняв перед нами юбку, дожди, как
реки, прудит».
Точно такое же смешение «высокого» и «низкого», сочетание прямо
противоположных друг другу элементов имеем в языке Державина. Уже
Гоголь отмечал, что если «разъять анатомическим ножом» слог Державина,
то увидишь «необыкновенное соединение самых высоких слов с самыми
низкими и простыми», при этом столь этнографически-экзотичными, что их
не сыщешь подчас ни в одном словаре. Это непосредственное наблюдение
Гоголя полностью подтверждается лингвистическим анализом, действитель­
но вскрывающим в языке Державина самую причудливую смесь церковно­
славянского элемента с народным. Это выражается не только в наличии в
стихах Державина друг подле друга церковно-славянских и народных слов,
форм, синтаксических конструкций, но и в своеобразном, как бы химическом
их взаимопроникновении. Специально занимавшийся изучением языка
Державина редактор академического издания его сочинений Я. Грот ука­
зывает: «Часто церковно-славянское слово является у Державина в народ­
ной форме и, наоборот, народное облечено в форму церковно-сла­
вянскую».
В этом и, конечно, только в этом отношении язык Державина до из­
вестной степени оказывается близок тому языковому хаосу, который мы
имеем в стихах Тредиаковского. Этим именно объясняется и известный рез­
кий отзыв о языке и слоге Державина, сделанный Пушкиным в 1825 г.
в письме к Дельвигу. Но при всей полемически-заостренной резкости этого
отзыва Пушкин говорит здесь о Державине славами, показывающими, что
для него совершенно очевидна была мера державинского дарования, в
частности, прямо называет его «гением».
•
Действительно, Державин был гениальным поэтом, в отличие от Тредиаковского. Языковый хаос Тредиаковского был выражением той хаотиче­
ской разладицы и неустройства, которые господствовали в языке после­
петровской литературы до Ломоносова. Языковый и жанровый «хаос» Дер­
жавина возникает в результате разрушения им того порядка и строя, кото,рые внесли в язык и литературу Ломоносов и Сумароков. Этот порядок и
строй при всей исторической плодотворности литературного дела Ломоно­
сова и Сумарокова был, однако, осуществлен в узких и ограниченных рам­
ках классической поэтики. Снятие этих ограничений в свою очередь было
весьма исторически-прогрессивным.
Однако, разломав рамки жанровой и языковой иерархии классицизма,
Державин не смог дать новый, более высокий художественный синтез, под-


ДЕРЖАВИН

417

нять литературное развитие на качественно-новую ступень. В этом отноше­
нии он только подготовлял путь Пушкину. В ряде существенных момен­
тов подготовлял он пути и непосредственных предшественников и ближай­
ших учителей Пушкина — Жуковского и Батюшкова. Именно под пером
Державина впервые по-настоящему возникает у нас то, что составляет душу
и жизнь лирической поэзии — лирическое «я», личность поэта. Малотого^
Державин не ограничивается раскрытием внутреннего мира поэта. С еще
большей силой художественно-поэтической выразительности живописует он
в своих стихах внешний мир, окружающую поэта объективную действитель­
ность.
Пишет он, напоминая в этом отношении автора «Недоросля», прямо«с натуры». «Часто заставал я его стоявшим неподвижно против окна и
устремившим глаза свои к небу»,— рассказывает в своих мемуарах поэт
И. И. Дмитриев. «Что вы думаете?» — однажды спросил я его.— Любуюсь
вечерними облаками,— отвечал он. И через некоторое время вышли стихи,,
в которых он впервые назвал облака краезлатъши. В другой раз заметил я,
что он за обедом смотрит на разварную щуку и что-то шепчет; спрашиваю
тому причину.— А вот я думаю,— сказал он,— что если бы случилось
мне приглашать в стихах кого-нибудь к обеду, то при исчислении блюд,
какими хозяин намерен подчивать, можно бы сказать, что будет и щука с
голубым пером. И мы через год или два услышали этот стих».
И все же Державина нельзя назвать реалистом. Художник-реалист от
отдельных ощущений и восприятий восходит к широким типическим обоб­
щениям действительности.
Державин —весь во власти отдельных ощущений. Это делает его поэ­
зию неизмеримо более полнокровной, жизненной по сравнению с рациона­
листической поэзией Ломоносова и, в особенности, Сумарокова. Но, с дру­
гой стороны, изумительная живопись державинских стихов, при несомнен­
ной реалистичности деталей, при всей свежести красок, художественной:
яркости отдельных цветных пятен и мазков, не слагается еще в подлинно­
реалистическую картину действительности.
В стихах Державина изображение бытия чаще всего сводится к тща­
тельному выписыванию быта, живописуемого с «фламандской» красочно­
стью и пестротой, но за исключением отдельных немногих стихотворений,
не подымаемого на высоту обобщения, при котором частное, временное,,
случайное приобретает «общечеловеческое» значение.
Стихи Державина вообще настолько прикреплены, можно сказать,
прикованы к месту и времени, конкретной обстановке, вещам, бытовым
деталям, что без специальных объяснений бывают подчас и просто непо­
нятны. Державин и сам остро чувствовал это.
Подготовляя к печати в 1808 г. собрание своих стихотворений, он
прямо опасался, что многое в них будет неясно новым читателям. С этой
целью он начал вскоре писать к ним подробные автокомментарии. Необ­
ходимость этого он сам мотивировал следующим образом: «Будучи поэт ш>
вдохновению, я должен был говорить правду: политик или царедворец по
служению моему при дворе, я принужден был закрывать истину иноска­
занием и намеками». Положение «политика-царедворца» обязывало. Оно
не только вынуждало Державина прибегать к «иносказаниям и намекам»,
но и прямо заставляло его иногда итти столь неприятным ему и всегда
им же самим резко отрицаемым путем уступок, подлаживания; и все же
Державин-поэт не шел этим путем. Так, он не только сатирически высмеи­
вал всесильного Потемкина в «Фелице», но с неслыханной силой и отва­
гой громил его позднее, в качестве «второго Сарданапала», в «Вельможе».,
27

История русской литературы, том IV


418

КОНЕЦ ВЕКА

Ко времени написания «Вельможи» Потемкин, правда, уже умер. Но
Державин не ограничивается здесь рядом прямых намеков на Потемкина, а
вообще дает обличительный образ временщика, который в такой же мере,
как к Потемкину, мог относиться и к последнему фавориту Екатерины
Платону Зубову.
Вскоре после «Фелицы», по настояниям редактора «Собеседника лю­
бителей русского слова» княгини Дашковой, которая хотела «в угожде-

Е. Р. Дашкова.
С портрета маслом работы неизвестного художника.

'ние императрице сделать приветствие» тому же Потемкину в своем жур­
нале, Державин был принужден написать в его честь «Оду великому боя­
рину и воеводе Решемыслу, писанную подражанием Оды к Фелице
1783 году»... (Решемысл — персонаж из другой сказки Екатерины «О ца­
ревиче Февее»). Державин поступил в данном случае весьма «лукаво».
В образе Решемысла Державин рисует свой идеал истинного вельможи,
наделяя его такими чертами, которых у Потемкина заведомо не было и ко­
торые были прямо противоположны его поро-кам, высмеянным в «Фелице».
Больше того, в последней строфе Державин совершенно открыто это под­
черкивает:
Но, муза! вижу ты лукава,
Ты хочешь быть пред светом права:
Ты Решемысловым липом


ДЕРЖАВИН

419

Вельможей должность представляешь:
Конечно, ты своим пером
Хвалить достоинствы лишь знаешь.

Таким образом, к стихотворению дается необходимый для его пони­
мания ключ, и хвалебная ода превращается почти в сатиру. Пушкин, счи­
тая особым достоинством современной ему поэзии то, что она «не носит
на себе печати рабского унижения», что «наши таланты благородны, не­
зависимы», добавляет в одном из своих литературно-полемических писем
к А. Бестужеву: «С Державиным умолкнул голос лести — А как он
льстил?»
«О, вспомни, как в том восхищенья,
Пророча, я тебя хвалил;
Смотри,— я рек: — триумф минуту,
А добродетель век живет».

Строки эти взяты из оды «На возвращение графа Зубова из Пер­
сии», посвященной Валериану Зубову, брату последнего фаворита Екате­
рины Платона Зубова. С этой своей одой Державин, который и ранее, в
период всесильного господства Зубовых при Екатерине, хвалил Валериана
Зубова, обратился к нему тогда, когда при Павле Зубовы находились в
жестокой опале. Один из знакомых Державина иронически заметил, „что,
конечно, теперь он уже не станет больше «льстить» Зубову. Державин от­
ветил ему,— как он сам рассказывает в «Записках»,— что «в рассуждении
достоинств он никогда не переменяет мыслей и никому не льстит, а пишет
истину», и демонстративно написал эту оду.
И случай с одой Зубову не является чем-то исключительным. Наи­
более охотно воспеваемыми Державиным современниками, которых он по­
ставлял в качестве образца истинных достоинств и подлинного героизма,
оказывались по преимуществу люди, находившиеся в опале: знаменитый
екатерининский полководец Румянцов, подвергнувшийся гонениям со сто­
роны Потемкина и отстраненный им от дел; уволенный одно время при
Павле I в отставку и сосланный под присмотр полиции в свое имение
Суворов. На истинного поэта Державин вообще смотрел, как на слу­
жителя «правды», провозвестника «истины»: долг поэта — «в мир правду
вещать».
Нередко, говоря о взглядах Державина на поэзию и ее значение, ци­
тировали широко известные афористические строки Державина, обращен­
ные им в «Фелице» к Екатерине: «Поэзия тебе любезна, Приятна, сла­
достна, полезна, как летом вкусный лимонад». Однако неправильно, как
это делалось, видеть в этих строках выражение отношения к поэзии са­
мого Державина. Здесь ведь прямо сказано: «Тебе любезна», т. е. речь
идет об отношении к поэзии Екатерины.
В поэтическом самосознании Державина мы, наоборот, находим сле­
ды совсем иного и очень высокого представления о роли и назначении
поэта,— представления, прямо приближающегося подчас к «Пророку»
Пушкина. Так, в своем подражании «Памятнику» Горация, явившемся в
свою очередь, непосредственным литературным источником знаменитого
«Памятника» Пушкина, Державин в одну из основных заслуг вменял се­
бе то, что он вещал «истину царям». В замечательном стихотворении «Ле­
бедь» (также являющемся подражанием Горацию) Державин гордо ри­
сует картину своей посмертной славы среди многочисленных населяющих
Россию народов в чертах, прямо ведущих нас к тому же пушкинскому


420

КОНЕЦ ВЕКА

«Памятнику». Сходен и гуманизм, которым ярко окрашены соответствую­
щие строки обоих поэтов:
С Курильских островов до Буга,
От Белых до Каспийских вод,
Народы света с полукруга,
Составившие Россов род,

Со временем о мне узнают:
Славяне, Гунны, Скифы, Чудь,
И все, что бранью днесь пылают,
Покажут перстом,— и рекут:

«Вот тот летит, что строя лиру,
Языком сердца говорил
И, проповедуя мир миру.
Себя всех счастьем веселил».

В незаконченном стихотворении «Лирик», относящемся к самым послед­
ним годам жизни Державина, поэт, приравнивая себя к псалмопевцу Да­
виду, с гордостью напоминал о том, что, будучи вначале пастухом, Да­
вид, благодаря своему поэтическому дару — «своим восторгом», не только
«стал царь», но и «с самим стязался богом». Здесь опять невольно вспо­
минается пушкинское обращение к поэту: «Ты царь».
Но, если для Пушкина литература была не только основным делом
его жизни, но и основным занятием, профессией, осознание поэта царем
связывалось с предельным утверждением его полной независимости,
высшей творческой свободы: «Ты царь: живи один, дорогою свободной
иди, куда влечет тебя свободный ум...», то Державин — чиновник, губер­
натор, министр,— не мог забывать о своей неизбежной зависимости.
Пушкин призывал своего поэта-пророка «глаголом жечь сердца людей»,
Державин вынужден был, приноравливаясь к требованиям и вкусам Ека­
терины, облекать ту истину, которую он провозглашал царям, в специаль­
но- «улыбательную» форму: «Истину царям с улыбкой говорить». Послед­
няя строка связана рифмой с другой, ей предшествующей — «о доброде­
телях Фелицы возгласить». Провозглашение добродетелей Фелицы хотя
бы и в сниженном «забавном русском слоге» по самому своему заданию
слишком близко примыкало к заданиям традиционной «похвальной» оды.
Державин порой смело опрокидывал, как мы видели, каноны ломоно­
совской «Риторики». Это не мешало, однако, его поэзии во многом еще ос­
таваться риторичной. Равным образом самое вещание «истин» недалеко
еще ушло от традиционной классической дидактики. Замечательные по
своей живописной точности и верности натуре картины природы, даваемые
Державиным, зачастую являлись для самого поэта лишь поводом к после­
дующей прямолинейной-дидактической аллегории, превращающей «прият­
ное» в «полезное» (см., например, его стихотворения «Облако», «Павлин»).
Свойственные Державину риторичность, дидактизм, стремление соче­
тать в поэзии «удовольствие» с «поучением»,— все это связывает Держа­
вина с направлением русского классицизма. Вместе с тем из всех наших
поэтов, связанных с классицизмом, Державин является не только наиболее
«беззаконным», но и наиболее самобытным. У него имеется ряд переводов
и подражаний иноземным образцам — главным образом немецким поэтам,
по большей части второстепенного значения (переводя из Шиллера и Гете,
он избирает тоже вещи малозначительные). Но иноземных учителей,
которые бы определили его творческий путь, у него не было.


ДЕРЖАВИН

421

Правда, сам поэт, говоря о своем особом, «другом» по отношению к
Ломоносову, пути, на который он стал «Стихами на рождение в севере
порфирородного отрока», ссылается на «советы» друзей-литераторов:
Н. Львова, Капниста, Хемницера и на «Наставления» современного ему
французского теоретика, автора нескольких трактатов по эстетике, Батте,
выдвинувшего в качестве основного эстетического требования лозунг «по­
дражания изящной природе». Влияние теории Батте, разделявшейся и
всеми только что названными друзьями Державина, сказывалось и на нем
гамом. Написанное им в последние годы жизни «Рассуждение о лирической
поэзии или оде» в ряде мест является пересказом «Рассуждения о лири­
ческой поэзии» Батте. Отозвались на Державине и призывы Батте к про­
стоте и естественности, как и его основная, восходящая все к тому же Го­
рацию, дидактическая установка во взгляде на задачи поэзии, которая
должна заключать в себе удовольствие и поучение. Примером Горация
склонен был «оправдывать» сам Державин и предпринятое им разложение
жанровой и языковой системы, нашего классицизма. Однако на самом деле
это было связано не столько с теоретическими установками Горация и
Батте, сколько с непосредственной творческой практикой Державина, впер­
вые вводившего в русскую поэзию XVIII века мир живой личности поэта
и картины природы.
Оригинальность, самобытность Державина здесь столь несомненна,
что она дала Белинскому законное право поставить вопрос о народности
державинского творчества. В период раннего увлечения стихами Держави­
на Белинский допускал в этом вопросе даже некоторое преувеличение (см.
его высказывания в «Литературных мечтаниях»). Но и в своей основной
статье о Державине 1843 г. он правильно подчеркивает в поэзии Держа­
вина «черты народности, столь неожиданные и поразительные в то время».
Державин, как и столь многие его современники, живо интересовался
«славянским баснословием» и русским народным творчеством, известным
ему и непосредственно и, в особенности, в литературных обработках Чул­
кова, Попова, Левшина и др. На образах и мотивах, заимствованных из
русских сказок, былин, он прямо строит ряд своих произведений: оперу —
«театральное представление с музыкой в пяти действиях» — «Добрыня»
(1804), обширный (больше 200 стихов) «романс» «Царь-девица». Однако
«народность» этих произвведений носит внешний, условно-литературный ха­
рактер. Черты подлинной народности Державина проявляются не в них,
а рассеяны по всему его творчеству, сказываясь в многочисленных и, дей­
ствительно, народных элементах его языка, в описаниях русской природы,
картинах русской жизни, проявляясь, по словам Белинского, «в сгибе ума
русского, в русском образе взгляда на вещи», свойственном его сатири­
ческим и шутливым одам (по поводу одной такой оды — «На счастие»,—
которой в рукописи сам Державин придал выразительный подзаголовок:
«Писано на масляницу, когда и сам автор был под хмельком», Белинский
писал, что в ней «виден русский ум, русский юмор, слышится русская
речь»).
Но как далеко ни шел Державин по пути преодоления классической
поэтики, все же, как сказано, его творчество во многом продолжало оста­
ваться близким эстетике и теории классицизма, классическим представле­
ниям о задачах и значении искусства. В последние годы жизни Державин
написал уже упомянутый теоретический трактат «Рассуждение о лириче­
ской поэзии или оде» (1811—1815), в котором и сам стремится устано­
вить теснейшую преемственную связь между своим творчеством и почти
вековым развитием русской оды. Но и здесь, опираясь в качестве при­
знанных и основных образцов на теорию и практику русских классиков,


422

КОНЕЦ ВЕКА

Державин в то же время подчеркнуто выдвигает на первое место роман­
тический принцип вдохновения. Ода «не есть, как некоторые думают, одно
подражание природе, но и вдохновение оной... Она не наука, но огонь,
жар, чувство»,— заявляет Державин в начале своего «Рассуждения», а за­
тем, изложив основные признаки и свойства — «принадлежности» — оди­
ческого жанра, снова настойчиво твердит: «Поистине, вдохновение есть
один источник всех вышеписанных лирических принадлежностей, душа
всех ее красот и достоинств: все, все и самое сладкогласие от него проис­
ходит,— даже вкус, хотя дает ему дружеские свои советы... Вдохновение,
вдохновение, повторю, а не что иное, наполняет душу лирика огнем небес­
ным».
Вообще классицизм в творчестве Державина не только расшатывался
изнутри, но и извне на него накладывался ряд чужеродных черт. Держа­
вин издавна увлекался западноевропейскими «поэтами природы» и предромантиками. В 90-е годы огромное впечатление произвели на него так
называемые «Песни Оссиана». В его творчестве это оказалось выражен­
ным, напр., оссиановским колоритом знаменитой оды «Водопад». О не­
сомненном воздействии на «сельские» мотивы Державина сентиментальной
поэзии Карамзина уже было упомянуто. С другой стороны, усиленная раз­
работка Державиным в конце XVIII — начале XIX в. анакреонтических
мотивов подводит в этом отношении его творчество почти вплотную к «лег­
кой», фюжитивной поэзии Батюшкова. Особенно усилилась творческая
деятельность Державина в последние тринадцать лет его жизни (1803—
1816), когда он совершенно освободился от служебных обязанностей. За
это время им написано очень большое число стихов, среди которых имеет­
ся такой, единственный в своем роде шедевр, как «Евгению. Жизнь Званская». Помимо того Державин усиленно обращается к драматургическому
творчеству.
В драматическом роде он пробовал писать и ранее (несколько «про­
логов», неоконченная опера «Батмендий»), но именно за последние годы
нм было написано и переведено очень большое число пьес, по преимуще­
ству трагедий и опер. Среди них имеется несколько произведений на сю­
жеты русской истории: «Героическое представление с хорами и речитати­
вами» — «Пожарский, или освобождение Москвы», попытка объединения
оперы и трагедии; две трагедии «Евпраксия» и «Темный», в которой в
числе действующих лиц фигурирует и его легендарный предок Багрим, и
опера «Грозный, или покорение Казани». Оперы типа опер Метастазио
(две из них он переводит) особенно его увлекают: он готов видеть в них
в это время венец художественно-поэтического творчества — «перечень или
сокращение всего зримого мира», «живое царство поэзии». Одновременно
пишет он в эту пору и комические или, как он их называет, «бездельные»
оперы, и «детскую комедию» «Кутерьма от Кондратьев».
Современники не без основания называли драматические произведе­
ния Державина «развалинами» его таланта, однако они примечательны
тем, что поэт захватывает в них различные стороны не только придворно­
го, но и мелкопоместного и даже мещанского быта. Особенно любопытна
его комическая опера «Рудокопы». В ней едва ли не впервые в нашей ли­
тературе дано изображение крепостных рабочих-рудокопов, в хорах и пе­
рекличках которых содержатся зачатки своего рода «производственной»
поэзии. Например:
Пусть горы могут сталью стать:
Не устать
Нам ломать их, разбивать,
Рассыпать,


Страиица из тетради Г. Р. Державина (1795 г.) с рисунками А. Н. Оленина.


424

КОНЕЦ ВЕКА

Серой, порохом все рвать;
Когда ж там вдруг
Гром грянет, бух!
Сколь всякий из них рад!

Очень интересны написанные в это же время автобиографические «Запи­
ски» Державина — один из выразительнейших мемуарных документов ека­
терининской эпохи.
Литературная позиция Державина в последние годы его жизни ха­
рактерно двойственна. С одной стороны, он является «живым памятником»
XVIII в.; вместе с адмиралом Шишковым он основывает литературное
общество «Беседу любителей русского слова», явившееся оплотом литера­
турного «староверия». С другой стороны, Державин явно сочувствует но­
вым литературным веяниям: в противоположность всем своим литератур­
ным единомышленникам, он «восхищается» Карамзиным, «стоит горой»
за него (он начал даже писать оперу на сюжет одной из его повестей).
Эта двойственность вполне соответствует историко-литературной роли
державинского творчества, завершающего развитие всей поэзии XVIII в.
и вместе с тем, по глубоко верным словам Белинского, зажигающего «бле­
стящую зарю новой русской поэзии».
Не случайно свою лиру «старик Державин» завещает именно такому
яркому представителю новой русской поэзии, как Жуковский:
Тебе в наследие. Жуковской.
Я ветху лиру отдаю.
А я над бездной гроба скользкой
Уж преклоня чело стою.

В этих словах, набросанных Державиным в самые последние годы его
жизни, ярко сказывается еще одна прекрасная его черта: благожелатель­
ность к молодой жизни, идущей ему на смену, душевная щедрость к своим
поэтическим наследникам, неугасимая и бескорыстная любовь к родной ли­
тературе. Еще ярче проявляется эта черта в знаменитом рассказе Пушкина
о чтении им на лицейском экзамене в присутствии Державина своих «Вос­
поминаний в Царском Селе». «Благословение» сходящим в гроб Держави­
ным (год спустя он действительно умер) отрока Пушкина — и в сознании
самого Пушкина, и в глазах современников — явилось своего рода симво­
лическим актом: демонстрацией нерушимости поэтического предания, ус­
тановлением живой связи времен — литературного прошлого и литератур­
ного будущего — XVIII и XIX веков.
Разрушив строй и лад классической языковой и жанровой иерархии,
Державин расчистил дорогу тому новому и высшему художественному
строю, который явило собой творчество Пушкина. Резко отталкиваясь от
Державина (вспомним отзыв о нем Пушкина в письме к Дельвигу), Пуш­
кин вместе с тем глубочайшим образом связан с ним теснейшей историче­
ской преемственностью. Лучше всего эту связь подметил и сфоомулировал
тот же Белинский, заметив в своих пушкинских статьях, что Державин —
это не во-время родившийся Пушкин, а Пушкин — во-время родившийся
Державин.
Историко-литературная двойственность Державина сказалась и на ху­
дожественных особенностях его творчества. Вдохновенный поэт, Державин
был вместе с тем очень* строгим, взыскательным к себе мастером-худож­
ником. Свои произведения он обычно отделывал с необычайной тщатель­
ностью и упорством. Такие вещи, как «Бог», «Видение мурзы», «Водо­
пад», писались в течение ряда лет. Большинство его стихотворений имеет


ДЕРЖАВИН

425

по нескольку редакций, которым зачастую предшествовали прозаические
наброски и планы — прием, к которому, как известно, будет прибегать и
Пушкин.
Помимо поэтического гения, Державин отличался тонкой восприимчи­
востью и к другим искусствам, в частности, обладал способностями и вле­
чением к живописи и к музыке.
В поэзии Державина мы находим огромное количество образов, за­
имствованных из области живописи, ваяния, зодчества, хореографии.
В своих стихах поэт дает ряд замечательно пластических зарисовок ис­
кусства танца. Таково его знаменитое описание плавной, стыдливо-сдер­
жанной пляски «девушек российских», строго-спокойную красоту и цело­
мудренную грацию которых он готов поставить выше воспетых «певцом
Тииским», т. е. Анакреоном, древних гречанок («Русские девушки»). Со­
всем в другом роде, но по-своему не менее выразительно данное Держави­
ным описание знойно-страстной, буйно-неистовой вакхической «цыганской
пляски» (в стихотворении, так названном).
Ряд стихов Державина представляет прямые отклики на поразившие
его явления изобразительного искусства и архитектуры. В державинских
стихах предстают перед нами во всей своей архитектурной пышности и ве­
ликолепии екатерининский Петербург, дворцы и парки Царского Села,
Павловска.
Картинность и музыкальность, доведенные в ряде случаев до высших
степеней художественной выразительности, составляют два замечатель­
нейших свойства его стихов, редко сочетающихся с такой равной силой в
творчестве одного и того же поэта. Это подметила уже современная ему
критика, точно определяя его стихи, как «картины для слуха и взора».
Действительно, если ломоносовская ода является ораторским жанром по
преимуществу,— Державин делает основную установку на «живописность»
своих стихов.
В соответствии с эстетическими понятиями своего времени (в частно­
сти, с теориями Дидро и того же Батте) Державин склонен был смотреть
на поэзию, как на «говорящую живопись». Двойная одаренность — поэта
и живописца — помогла ему дать в своих стихах непосредственные откли­
ки на те или иные поразившие его явления искусства, блестящие образцы
подлинно «говорящей живописи». Таково хотя бы известное описание Ека­
терины II в «Видении мурзы». Этот превосходный словесный портрет
представляет собой точный стихотворный эквивалент знаменитому портре­
ту Екатерины, написанному великим живописцем Левицким.
Изумительной живописностью, необычайной яркостью и богатством
расцветки отличаются и державинские стихи, как мы можем убедиться в
этом хотя бы на описаниях Державиным природы или на его натюрмор­
тах (вроде знаменитого описания уставленного закуской обеденного стола
в послании «Евгению. Жизнь Званская»).
Приведем еще несколько примеров. Вот данное в пурпурной гамме
описание освещенного утренней зарей «шумного и прозрачного источника»»
«текущего с горной высоты» («Ключ»):
Когда в дуги свои сребристы,
Глядится красная заря,
Какие пурпуры огнисты
И розы пламенны, горя,
С паденьем вод твоих катятся!

Но острый глаз художника умеет уловить, а перо поэта — зарисовать
в словах не только резкие краски, но и оттенки, полутона, игру света и тени.


426

КОНЕЦ ВЕКА

неуловимые переливы из цвета в цвет. Вот в «сумрачном» небе — «из лент
полоса»,— «огненная ткань» радуги («Радуга»):
Пурпур, лазурь, злато, багрянец,
С зеленью тень, слиясь с серебром,
Чудный, отливный, блещущий глянец...

Или описание «чернозеленых в искрах» перьев павлина («Павлин»):
Лазурно-сизо-бирюзовы
На каждого конце пера
Тенисты круги, волны новы
Струиста злата и сребра:
Наклонит — изумруды блещут!
Повернет — яхонты горят!

Где ступит — радуги играют!
Где станет — там лучи вокруг!

Как видим на этом последнем примере, оставаясь художником, Дер­
жавин использует и все преимущества поэзии, позволяющей запечатлеть
не только статику, но и динамику природы, последовательность и смену
явлений во времени, показать мир в переменах, в движении. Вот картина
изменений облака («Облако»), которое
...прозрачностью сквозясь
И в разны виды пременяясь,
Рубином, златом испещряясь,
И багряницею стелясь.
Струясь, сбираясь в сизы тучи,
И вдруг схолмяся в холм пловучий,
Застенивает солнца зрак...

Вот закат («Евгению. Жизнь Званская»):
Иль смотрим, как бежит под черной тучей тень
По копнам, по снопам, коврам желтозеленым,
И сходит солнышко на нижнюю ступень
К холмам и рощам синетемным

Приведем из того же стихотворения еще один пример исключительно
красочного натюрморта — зарисовку сельских «даров», приносимых в
барскую «светлицу»:
...с скотен, пчельников и с птичников, прудов
То в масле, то в сотах зрю злато под ветвями.
То пурпур в ягодах, то бархат-пух грибов.
Сребро, трепещуще лещами.

Поэт позволяет здесь не только видеть «бархат-пух грибов», но и как
бы осязать его, ощутить прикосновением. Вообще Державин полностью
реализует в своих картинах природы открываемую поэзией возможность
выходить за пределы только зримого (напр., «Гром»):
Средь тучных туч, раздранных с треском,
В тьме молнии багряным блеском
Чертят гремящих след колес.

И се, как ночь осення, темна.
Нахмурясь надо мной челом,
Хлябь пламенем расселась черна.


ДЕРЖАВИН

427

Сверкнул, взревел, ударил гром,—
И своды потряслися звездны,
Стократно отгласились бездны,
Гул восшумел, и дождь и град,
Простерся синий дым полетом,
.
Дуб вспыхнул, холм стал водометом
И капли радугой блестят.

Державин с равной силой и мастерством рисует здесь картину грозы
не только словами-красками, но и словами-звуками. Вообще в отношении
звуковой, акустической стороны поэзия Державина, как уже сказано, не
менее замечательна, чем в отношении своей живописности, колоризма.
Сам Державин придавал очень большое значение «сладкогласию» и
«сладкозвучию» стихов, «согласию» поэзии с музыкой. Согласие это, по
Державину, выражается прежде всего в «чистом и гладкотекущем слоге,
чтоб он легок был к выговору, удобен к положению на музыку», т. е. в
музыкальности самого стиха («Рассуждение о лирической поэзии или об
оде»). Помимо того, Державин выдвигает и здесь свой постоянный прин­
цип, заимствованный им из поэтики классицизма, но способствующий на­
растанию в его творчестве реалистических элементов,— принцип «подра­
жания природе», т. е. в данном случае звукоподражательности стиха.
«Знаток,— пишет он в том же своем «Рассуждении»,— тотчас приметит,
согласна ли поэзия с музыкой в своих понятиях, в своих чувствах, в своих
картинах и, наконец, в подражании природе. Например: свистит ли выго­
вор стиха и тон музыки при изображении свистящего или шипящего
змия, подобно ему, грохочет ли гром, журчит ли источник, бушует ли
лес, смеется ли роща — при описании раздающегося гула первого, тихо
бормочущего течения второго, мрачноунылого завывания третьего и весе­
лых отголосков четвертой».
В ряде случаев Державину удалось, говоря его же термином, заме­
чательно «одоброгласить» русский стих, создать высокие образцы музы­
кальной плавности, «гладкотекущести». В качестве примера этого может
быть взято знаменитое начало «Видения мурзы», о котором такой выдаю­
щийся знаток, как поэт Батюшков, отозвался так — и слова его в какойто мере сохраняют свою силу вплоть до настоящего времени: «Я не знаю
плавнее этих стихов».
На темноголубом эфире
Златая плавала луна...
Сквозь окна дом мой освещала
И палевым своим лучом
Златые стекла рисовала
На лаковом полу моем.

Легко заметить, что эти строки построены на нагнетении одного из
наиболее музыкальных звуков, плавного звука л (в частности, настойчиво,
в иных строках по три раза повторяемом звукосочетании Ла) при почти
совершенном отсутствии р (в приведенных строках р встречается только
два раза при тринадцати л).
Для того, чтобы еще нагляднее показать свойственные русскому язы­
ку «изобилие, гибкость, легкость и вообще способность к выражению са­
мых нежнейших чувствований», Державин пишет девять анакреонтиче­
ских стихотворений, в которых,— как он сам указывает,— «буквы р совсем
не употреблено».


428

КОНЕЦ ВЕКА

Вот начало одного из них—«Соловей во сне»:
Я на холме спал высоком,
Слышал глас твой, соловей;
Даже в самом сне глубоком
Внятен был душе моей:
То звучал, то отдавался.
То стонал, то усмехался
В слухе издалече он,—
И в объятиях Калисты
Песни, вздохи, клики, свисты
Услаждали сладкий сон.

Вот начало другого:
Теплой осени дыханье,
Помавание дубов,
Тихое листов шептанье
Восклицанье голосов...

Однако, наряду с подобной «легкостью» и «сладкогласием», стих Держа­
вина часто отличается намеренной жесткостью, шероховатостью, сгустка­
ми согласных, нарочитой затрудненностью в расстановке слов.
Едва ли не еще замечательнее стих Державина в отношении «звуко­
подражания». Сам он, в качестве примера этого, приводит строку из свое­
го стихотворения «Мой истукан». Наклонный к автоиронии поэт представ­
ляет себе, что его мраморный бюст будет сброшен неблагодарными потом­
ками и скатится по длинной лестнице царскосельской Камероновой галлереи: «Стуча о крыльца ступень о ступени» — сту... сту... сту... Вот еще
блестящие примеры звукоподражательных строк: «И гул глухой в глуши
гудет», или «Затихла тише тишина» и т. п.
Очень часто стих Державина обладает необычайной мощью звуков,
огромной силой звуковой изобразительности. Таково знаменитое место
«Водопада» (строфы 28—29), где рисуется единственная в своем роде
«картина для слуха» — ощутимо даны самые разнообразные звуки — от
шороха» до «рева» и многократно умноженного отражениями эхо в горах
«гремящего по громам» грома.
Утонченнейшим мастером и знатоком выказывает себя Державин и в
области метрики и ритмики. Его «вольный стих», который он первым дер­
зает перенести из жанра басни в жанры высокой лирики, отличается под­
час, как и его звукопись, замечательной изобразительностью. Вот как, на­
пример, рисует он явление поэту музы, слетающей к нему «как зефир»,
как резвый «ветерочек» («Любителю художеств»):
Как легкая серна
Из дола в дол, с холма на холм
Перебегает;
Как белый голубок, она
То вниз, то вверх под облачком
Перелетает...

Позволяет себе Державин и еще большую метрическую дерзость: пишет
иногда «смешением мер» — соединением различных стихотворных разме­
ров (см. замечательное его стихотворение «Ласточка»). Что касается раз­
нообразия строфического построения стихов, то с Державиным в этом
отношении мало кто может итти в сравнение.
Называя Пушкина первым, подлинно и во всех смыслах, совершенным
«поэтом-художником на Руси», Белинский соглашался признать в стихах


ДЕРЖАВИН

429

Державина только «проблески художественности». Действительно, многое,
что было только начато Державиным, нашло свое завершающее художе­
ственное воплощение в творчестве Пушкина. Однако даже и величайший
Пушкин не реализовал всех возможностей, заключенных в поэзии Дер­
жавина, не охватил всей широты державинского поэтического искусства.
Этим объясняется то, что даже и после Пушкина поэзия Державина про­
должала оказывать непосредственное воздействие на ряд позднейших яв­
лений нашей литературы. Яркая красочность и ослепительный блеск дер­
жавинских зарисовок природы сказались на пейзажной манере Гоголя, ав­
тора «Вечеров на хуторе близ Диканьки», так же как патетически вели­
чавый образ России — в лирических отступлениях его «Мертвых душ».
Предпринятые Державиным опыты «смешения мер», мимо которых
полностью, прошел Пушкин, были продолжены Тютчевым, в лирике кото­
рого вообще своеобразно оживает державинская струя. Некоторые анало­
гии «смешанному» жанру од Державина, соединяющему воспевание с шут­
кой и сатирой,— его «шуточному тону», который вместе с тем «есть истин­
но высокий лирический тон» (Белинский), можно найти в творчестве
Маяковского.


ГЛАВА П

С ентиментализм
середины XVIII века во всей Европе начался процесс отмирания
классицизма в связи с быстрым разложением абсолютной монархии
на Западе и могучими социальными потрясениями в России. Эми­
грация гугенотов (1685) и большие изменения в экономической
жизни Франции происходят тогда, когда в Англии после революции и
окончательного изгнания Стюартов (1688) впервые буржуазия стала сла­
гаться в организованный класс, самостоятельный в своей хозяйственной
деятельности, не достигший еще политической власти, но вполне зрелый
для моральной и культурной организации себя. Моральная журналистика
(«Зритель», с 1711 г.)—первое крупное литературное проявление этой
новой тенденции, а заодно и первое английское оригинальное явление ново­
го типа, сыгравшее общеевропейскую литературную роль (французский
перевод «Зрителя» вышел уже в 1714 г.). Чем больше, тем отчетливее
становится новаторство английской поэзии, причем все главные новые явле­
ния в ней связаны с медленно слагающимися предромантическими вкусами
(пейзажная поэзия, так называемая ночная поэзия, Оссиан, страшный или
готический роман.и др.). Все эти новые явления становятся,— часто немед­
ленно,— известны на континенте, и прежде всего именно во Франции;
очевидно, французская литература XVIII в. далека от недавнего своего
прошлого и особенно жадно воспринимает творческую инициативу англий­
ского предромантизма. Объясняется это в первую очередь тем, что Фран­
ция XVIII в.— страна, в которой наиболее полным образом развернулся
процесс разложения абсолютной дворянской монархии. Через посредство
французского языка, а часто и прямым образом (как, например, в немец­
кой части Швейцарии и через Гамбург во всей Германии), влияние англий­
ского морализма, предромантизма и сентиментального романа приводит,
после неизбежного ' первого периода усвоения новых образов, стиля и слов,
к изменению всех европейских литератур; всюду новые веяния помогают
рождению национально-буржуазной литературы; к половине XVIII в.
европейская литература неузнаваема.
Журналы Стиля, Аддисона и их английских и континентальных про­
должателей были известны у нас в петровское время. В «Примечаниях
к ведомостям» уже с 1731 г. есть переводы отрывков из «Зрителя». Еще
важнее этих отдельных переводов распространение того духа общественного
морализма, реальной критики (хотя бы и ограниченной буржуазными
идеалами авторов) нравственных и бытовых язв феодально-абсолютистско­
го общества, который был главной исторической заслугой нового журна­
лизма; знакомство с ним заметно уже в первых сатирах Кантемира.
Новые явления литературного порядка медленно проникали в Россию.
Но ни одна из важных форм предромантизма не прошла мимо внимания

С


СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

431

русских писателей, а иные подверглись такому глубокому перерождению
‘(например, оссианизм у Державина), что вошли неотъемлемо в развитие
русской поэзии.
Первой отчетливой формой предрс(мантизма была новая пейзажная
поэзия («Времена года», То1мсона, 1726—1730); во Франции поэму Том­
сона узнают очень скоро, а с 1760-х годов начинается длинный ряд фран­
цузских, тоже календарных, пейзажных поэм («Времена года» Сен-Ламбе­
ра, «Месяцы» Руше и др.). Историки литературы XIX в. называли
неправильно это движение «пробуждением чувства природы». Как будто
люди ждали Томсона, что^ы полюбить природу. Дело идет не о психологи­
ческом факте, который столь же древен, как люди, а о новом идейно-лите­
ратурном явлении: в противоположность теме цивилизации и государствен­
ности — основной теме классицизма, новое литературное сознание выдвигает
тему, связанную с интимной жизнью души. Новая пейзажная поэзия еще
и потому противоположна классицизму, что пейзаж ее — пейзаж нацио­
нальный. Как ни связан Томсон с традиционно-школьными пейзажными
формулами Вергилия, его пейзаж, особенно осени и зимы,— пейзаж мест­
ный, английский.
Упоминания о Томсоне в русских журналах встречаются с 1770-х годов,
переводы отрывков его поэмы — с 1779 г. Но интерес к новой пейзажной
поэзии заметен уже в одной поздней оде Ломоносова, где замечательно
внесение чисто русских черт в описание осени (в прежних одах Ломоносова
Зефиры и Бореи восходили к школьной традиции Овидия). В «Россияде»
Хераскова (1779) ряд пейзажных эпизодов, в особенности длинное описа­
ние зимы в начале XII песни, обличает поэта северной страны (пейзаж
у древних естественно был преимущественно летним пейзажем, и школьная
традиция утвердила в классицизме северных стран этот искусственный ли­
тературный пейзаж Греции и Италии). Недаром эпиграмма Державина до­
казывает новизну этой жестокой зимы в поэме Хераскова; любопытен и
шуточный упрек Державина в чрезмерной натуралистичности Хераскова:
от «льдяной кисти» поэта замерзает сам читатель. Впрочем, не кто иной,
как сам Державин стал величайшим преобразователем новой предромантической пейзажной поэзии и тем самым создал национальный пейзаж в рус­
ской поэзии. «Осень во время осады Очакова» (1788) дает описание осени
русское до последних деталей.
Дело, однако, не в верности черт сармой по себе, а в умении найти те
слова, которые раскрывают поэтическое своеобразие русской природы. На
этой оде Державина отчетливо видно, что предромантизм был путем не
только к тому, что наука называет романтиз!мом, но через него и к нацио­
нальному реализму. Так было во всех странах, у нас же именно в этом за­
ключается историческая роль Державина. От его пейзажа — прямой путь
к осени и зиме в «Евгении Онегине».
Иную' роль, хотя не менее важную, сыграли в русской литературе
такие типично-предромантические явления, как «ночная» поэзия и оссиа­
низм, причем тот же Державин превратил общеевропейские элементы этих
новых течений в одно из выражений реальной русской истории 1780—
1790-х годов.
«Ночи» Юнга (1742—1743) преследовали, по мысли автора, релитиозно-моральную назидательную цель. Но Юнг был более поэт, чем он
сам думал. С первых страниц своей книги,, писанной вперемежку прозой и
белыми стихами, он заражает читателя тревожными образами ночного ужаса
•я глубокого одиночества человека, окруженного океаном ночной стихии.


432

КОНЕЦ ВЕКА

Очевидно, Юнг открыл тему эпохи, если успех «Ночей» (точнее, «Ночных,
мыслей») был беспримерным, несмотря на растянутость книги и явную*
скучноватость, по крайней мере, для современного читателя, десятков ее
страниц. С «Ночами» Юнга родилась поэзия тревоги и ужаса. Француз­
ские переводы «Ночей» (полностью и в отрывках), особенно подражания,
неисчислимы. По Европе проходит целая , волна ночной поэзии.. У нас пер­
вый перевод отрывка из «Ночей» появился в «Вечерах» в 1772 г., а более
полный в 1778 г. Державин, прирожденный новатор, сразу был поражен,
этой новой поэзией. Его ода «На смерть князя Мещерского» (1779) —
первая русская «ночная» ода. Первый стих «Глагол времен, металла
звон» по Юнгу называет полуночный бой часов и вводит все дальнейшее
развитие темы в атмосферу трагического страха перед смертью, обострен­
ного страхом ночи. Смысл этой темы у Державина примерно тот же, чтои в западной поэзии. Разложение старых форм жизни всюду вызывало
чувство нервного беспокойства, неуверенность, порожденную быстрым из­
менением исторической обстановки, предчувствие потрясений. Жизнь со­
шла с якоря, будущее неопределимо. Державин нашел у Юнга намек на
возможность новых образов для выражения того трагического понимания
жизни, которое как раз и делает Державина поэтом своей эпохи. В оде
«На выздоровление Мецената» (1781) ночные краски ужаса еще более,
сгущены («Кровавая луна блистала Сквозь покровенный ночью лес»).
Позднее образ ночи осложнится у Державина оссианчческими образами,
зловещего («Водопад», 1791), но самый образ будет преследовать его во­
ображение до позднего периода творчества.
У поэтов конца века, позднее примкнувших к «Беседе», у так называе­
мых архаистов, заметно особое тяготение к трагическим ноктюрнам (Боб­
ров, Шихматов). Ночная, поэзия становится общим местом в массовой
поэзии конца века и у нас, и на Западе.
Иное, чем у Державина, восприятие Юнга мы видим у Карамзина
(в большом программном стихотворении «Поэзия», 1787): «О Ионг, несча­
стных друг, несчастных утешитель!». Но это связано с общим вопросом о
сентиментализме и его концепции морального равенства всех людей. Рус­
скому сентиментализму поэзия Юнга была, конечно, родственна, как и все,
впрочем, течения западной предромантической поэзии, потому, что все они.
обращались к внутреннему миру человека.
Еще глубже, чем тема ночной поэзии, изменил характер европейской^
литературы оссианический стиль. О том, что поэмы древнего шотланскогО'
барда Оссиана, будто бы переведенные Макферсоном (1762), были на деле
талантливой мистификацией мнимого переводчика, никто из современников
тогда не догадывался и не хотел догадываться, так силен был уже в это
время интерес к национальной старине и так распространено было мнение,,
что свои Гомеры должны отыскаться в древней поэзии всех народов. Пере­
воды Оссиана (на французский, немецкий, итальянский, а потом и все ев­
ропейские языки) начались немедленно, а за ними вскоре пошли и перело­
жения прозы Макферсона в стихи и оригинальные произведения в оссиановском духе. Слово «бард» быстро становится всем известным дублетом
слов «поэт» и «певец» (см. у Жуковского и раннего Пушкина, а с оттен­
ком иронии — и доныне). Имена Оскар и Мальвина из поэмы Оссиана
входят в обиход. Но поражены были современники не столько довольно одно­
образным описанием битв древних шотландских богатырей, сколько коло­
ритом этих поэм: дикая природа; унылое однообразие поросших вереском»
равнин; среди ночного мрака зловещий крик филина; белая, как снег, гря-


( E H 'Г II ME НТАЛИЗМ

433

да морского прибоя или белый столб пенящегося водопада; заросшие верес­
ком задетые ногой прохожего щит и меч давно погибшего *воина былых
веков. Вся эта совокупность образов сыграла в развитии предромантизма
громадную роль уже тем, что она была антиклассична; зловещий пейзаж в
ней противополагался декоративному, ярко освещенному солнцем пейзажу
классиков, поэзия непривычного и пугающего — классической поэзии ци­
вилизации и организованной государственности.
В России Оссиан был также переведен; в 1788 г. вышла книжка «Поэ­
мы древних бардов» А. Дмитриева; Державин первый, почти немедленно
использовал некоторые черты оссианической поэзии. Уже в оде «На взятие
Измаила» (1790) за строфами, написанными в традиции ломоносовской
баталистики, непосредственно следуют строфы, в которых русские солдаты
изображены оссианическими воинами (воспроизведено, вопреки действи­
тельной истории штурма, и типичное оссианическое «безмолвие глубокое»,
предшествующее решительной минуте боя). Величайшим памятником оссиа­
низма в поэзии Державина является «Водопад». На этой оде ясно видна и
функция державинского оссианизма, лишь в самом общем смысле совпа­
дающая с функцией оссианизма в западноевропейской литературе.
Державин был потрясен французской революцией. Как консерватор
и вельможа, он ненавидел ее и боялся ее. Но поэт Державин, с всегда свой­
ственным ему поразительным чувством истории, почувствовал глубокое из­
менение, совершившееся в судьбах Европы. Отныне он уже не может быть
прямым, непосредственным поэтом монархической государственности; ее во­
енное величие во вторую турецкую войну представляется ему трагическипротиворечивым величием; он переводит тему мощи екатерининской Рос­
сии на зловещий язык ночи, катастроф и ужаса. В этом смысле совер­
шенно прав Гоголь, увидевший в «Водопаде» поэму, охватившую весь
свой век.
Перевод поэм Оссиана Костровым (1792, второе издание 1818) усилил
оссианические темы в журнальной поэзии конца века. Они быстро стано­
вятся общим местом, тем более, что волна популяризованного оссианизма
идет и от той французской лирики XVIII в., которая нашла отражение в
стихотворном стиле карамзинистов.
Была, однако, в европейском оссианизме и другая сторона, соприкасаю­
щаяся с тем,- что можно назвать предромантическим народоведением. Мак­
ферсон сам задумал свою подделку, когда заметил, как напряженно эдин­
бургская профессура ищет своего древнего шотландского Гомера. Предромантизм сложным образом сплетается с единовременным движением умов,
направленным на узнавание, изучение и воссоздание родной старины. Смысл
этого движения хорошо известен: уже канун эпохи капитализма ставит
вопрос о национально-государственном объединении стран, раздробленных
либо подчиненных чужому государству, а в странах, уже достигших объ­
единения и независимости, встает вопрос о национальном их единстве, что
выражается и в обостренном интересе к народности, своей и чужим.
С предромантизмом же сплетается это движение уже тем, что оно в своей
основе антиклассично: единой традиции Греции и Рима противополагается
равноправная множественность национальных традиций новых, послеантичных, народов. Концепции единоспасающих муз античности, вне которых
все другое есть «готическое варварство», концепции Ренессанса и эпохи
классицизма противополагается медленно назревавшая весь XVIII в. новая
концепция, реабилитирующая свою национальную древность, ее песни,
мифы, язык, ее архитектуру и ее историю.
28 История русской литературы, том TV


434

КОНЕЦ ВЕКА

В Шотландии давно уже шла незаметная сначала работа местных эру­
дитов по собиранию песенного фольклора. Но для широкой литературы
роль откровения народной поэзии сыграл сборник баллад Перси (1765).
Отклики на континенте были почти немедленными. Бюргер с восторгом
изучает сборник Перси, народная баллада кажется ему чистым источником
для новой национальной поэзии; Гердер в ряде статей проповедует обнов­
ление на основе народной песни немецкой поэзии, загубленной профессора­
ми и кабинетными педантами; в Страсбурге в 1771 г. он находит в моло­
дом Гете гениального последователя, который действительно создает новую
лирику на основе народной песни. Бюргер же около этого времени создает
первую художественную балладу «Ленору» (1774), исходя из народных
англо-шотландских баллад сборника Перси. В самой Англии новую худо­
жественную балладу создает молодой Вальтер Скотт.
Все это замечательное движение, пересоздавшее европейскую поэзию
и вместе с тем составившее эпоху в истории зарождения фольклорной нау­
ки, сопровождалось работой литераторов и ученых по собиранию материа­
лов народного творчества. Идея национальности начинает проникать в
европейские литературы так широко, как никогда до тех пор. Слагается и
соответствующая ей новая эстетика, по которой, например, безыскусствен­
ная песнь о древней битве между англичанами и шотландцами превосходит
все, что написали Драйден и Поп, так же как естественность и природ­
ность превосходят подделку.
В России еще Тредиаковский с интересом говорил о народной песне и
старался определить структуру ее стиха. В 1760—1780 гг. литературный
интерес к славянской мифологии, к русской песне, к сказке дает фольклор­
ному движению у нас почетное место в этом общеевропейском литератур­
ном процессе. Несмотря на все очень видные ошибки (Попов некритически
собирает данные о подлинных и небывалых славянских богах; Чулков пе­
чатает, наряду с подлинными песнями, городские рифмованные сентимен­
тальные романсы; Левшин принимает за русские сказки сравнительно не­
давно обрусевшие сюжеты, восходящие к итальянскому волшебно-рыцар­
скому роману), все это движение, представленное, кстати, по преимуществу
литераторами-разночинцами, свидетельствует о полной параллельности
основных тенденций русского и западного предромантизма. И у нас оно
составило эпоху в истории фольклористики и у нас оно мощно повлияло
на художественную литературу в том же антиклассическом направлении,
что и на Западе.
.
Заметим одно отличие русского предромантизма от западного в лите­
ратурном вопросе, родственном только что описанному. Английский предромантизм реабилитировал готическую архитектуру. Как ни старались нор­
манские завоеватели XI в. разрушить замки саксонских баронов, как много
норманских замков ни погибло в войну Алой и Белой Розы, как варварски,
наконец, ни уничтожали осуществители реформации Генриха VIII замеча­
тельные памятники церковной католической готики, в Англии к XVIII в.
осталось достаточно древних памятников архитектуры, чтобы дать материал
для работы эрудитов и специалистов по описанию их. Эта работа подгото­
вила перелом взглядов на готику, заметный в Англии со второй четверти
XVIII в. Еще классик Аддисон, сумевший, однако, оценить прелесть народ­
ной баллады, с пренебрежением говорит о готической архитектуре как о
проявлении уродливого и непросвещенного вкуса предков.
Вообще в эпоху классицизма само слово «готический» было ходким
синонимом понятия варварского, нелепого и грубого. К половине века ан-


СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

435

глийские поэты видят в готике уже великое творение национального архи­
тектурного гения. В Германии Гердер, подведя молодого Гете к Страсбург­
скому собору, вдохновенно проповедует ему о превосходстве готической
архитектуры над античной и над барокко. Поэзия быстро воспринимает
этот перелом в оценках, тем более что он естественно связан с основными
лирическими темами предромантизма: созерцание древнего замка или раз­
валин связано с образом беспощадного бега времени, с эмоцией меланхо­
лии и т. д.
В России времена для понимания древнерусского зодчества еще не
пришли. Не случайно то, что в начале «Бедной Лизы» Карамзин говорит
о «мрачных готических башнях Симонова монастыря», что скорее подхо­
дило бы к описанию не православного монастыря, а католического аббат­
ства. Зато русская парковая архитектура довольно скоро переживает пере­
лом от классического парка (итало-французского) к «английскому», т. е.
к предромантическому ландшафтному парку, эстетическая цель которого —
воспроизведение свободной природы и естественное расположение расти­
тельных массивов. В самой Англии, благодаря деятельности Кента, ланд­
шафтный парк уже в 1740-е годы вытеснил образец Версальского, так на­
зываемого архитектурного, парка. У нас это совершилось при Екате­
рине II, с 1770-х годов, и особенно к концу века.
Сложным образом связаны с предромантизмом и поиски националь­
ных форм для русской поэмы, приведшие с 1790-х годов к созданию целой
цепи поэм, написанных «русским складом» (Карамзин, Львов, Радищев,
Херасков, Радищев-сын и т. д., вплоть до «Бовы» лицеиста Пушкина).
Решающего произведения это движение не создало, но оно содействовало
дискредитации старой классической поэмы, поставило вопрос о нацио­
нальном эпическом стиле (хоть решение в виде однообразного, ритмически
бедного стиха типа: «Ах, не все же слезы горькие...» было недоста­
точным).
Предромантизм изменил и традиционный в эпоху классицизма образ
самой античности. Гомер, прочитанный в свете Оссиана,— несомненный и
важный факт в истории европейских литератур. Заново «перечитываются»
древние, и вместо условного образа классицизма, образа единой, равной
себе от Гомера до Овидия, непогрешимой античной поэзии, пробивается
новое представление о греческом эпосе как национальном эпосе греков,
подобном эпосу других народов. В свете этих взглядов становится невоз­
можным переводить «Илиаду» рифмованным александрийским стихом, как
сделал это Поп, как у нас Ломоносов переводил отрывки из Овидия и Вер­
гилия, В. Петров — «Энеиду».
Рождается вопрос о воспроизведении античного гекзаметра гекзамет­
ром же. Возможность такого гекзаметра Тредиаковский понял, следя за
работой немецких поэтов (особенно Клопштока), но применение гекзаметра
именно к переложению фенелонова «Телемака», т. е. к поэме на античный
сюжет, делает Тредиаковскому величайшую честь, потому что его «Тилемахида» (1766) на много лет опередила перевод гекзаметром «Илиады»
немецкого поэта Фосса. Перевод «Илиады» Кострова александрийским
стихом (1787) был уже запоздалым фактом, а будущая «Илиада»
Гнедича оправдала инициативу Тредиаковского. Русский
гекзаметр
XVIII в. был тоже литературным фактом, направленным против эсте­
тики классиков.
В каком отношении все вышеописанные течения, представляющие раз­
ные формы общего предромантического литературного движения, находятся
к современному им еще более важному и более проблемно-принципиальному


436

КОНЕЦ ВЕКА

течению, которое принято называть сентиментализмом? Ученые XIX в.
были склонны видеть в сентиментализме более широкое движение, по отно­
шению к которому такие течения, как, например, поэзия ночи или поэзия
развалин, были побочным вариантом. Сейчас, когда изучено громадное
число фактов, говорящих о том, как далеко к началу XVIII в. восходит
подготовка будущего литературного переворота романтиков, наука скло­
няется к обратному соподчинению и видит в так называемом сентимента­
лизме часть общего предромантического движения. Это, несомненно, пра­
вильнее, но этим еще не решается вопрос, что же такое сентиментализм,
т. е. чем, например, романы Ричардсона и «Бедная Лиза» Карамзина отли­
чаются хотя бы от оссианизма.
Почти все разновидности предромантизма родственны сентименталь ­
ному восприятию мира. Поэзия ночи, например, неотделима от эмоции тре­
вожного страха, следовательно, обращается к внутреннему миру души.
Оссианизм внушал эмоцию, выражаясь языком эпохи, «священной мелан­
холии». Недаром Вертер в романе Гете читает поэмы Оссиана и в унылом
их колорите находит отклик бурным страстям, кипящим в его душе. Но
вот более сложный случай, который покажет трудность вопроса. С середи­
ны XVIII в., зародившись в той же Англии, распространяется по всем
европейским литературам Так называемая «кладбищенская поэзия», пафос
которой очевидным образом связан со «священной» меланхолией сентимен­
тализма: путник, стоя над гробами, погружен в грустное размышление о
непобедимой силе смерти, неудержимом беге времени, жалком жребии крат­
кой жизни человека. Однако связь далеко не ограничивается столь простой
эмоциональной родственностью. Бесспорный шедевр «кладбищенского»
жанра—знаменитая элегия Грея «Сельское кладбище» (1750), переводив­
шаяся у нас несколько раз в самом конце века, еще до того как перевод
Жуковского (1802) стал одной из важнейших дат в истории русских лири­
ческих стилей. Грей же, начав традиционной ситуацией (путник размыш­
ляет над гробами) развивает ее дальше в социальном, демократическом на­
правлении, составляющем самую душу сентиментализма: в этих гробах
спят «праотцы села», простые поселяне, которым их социальный жребий не
дал возможности развернуть таланты и, быть может, достигнуть славы
Кромвеля или Мильтона; под ногами путника спит недостигнутая слава
и нераскрывшийся гений. А такой ход мыслей восходит к коренному догма­
ту сентиментализма: все люди морально равны, и это равенство важнее,
чем искусственное социальное их неравенство.
Сентиментализм есть, таким образом, предромантическое направление,
связанное с совершенно отчетливым морально-общественным мировоззре­
нием, мировоззрением демократии (чаще всего — буржуазной), вступаю­
щей в глубокий конфликт с окружающим ее сословно-абсолютистским об­
ществом и его государственностью. Конечно, такое или близкое к нему
мировоззрение предполагалось и известными уже нам течениями предро­
мантизма, которые хотя бы по своей противоположности классицизму и
тем более своим стремлением опереться на глубокие внутренние, невидимые
постороннему глазу эмоции души, были тоже выражением конфликта между
новой личностью и феодальной общественностью (вследствие чего нет ни­
чего более неверного, чем видеть, например, в поэзии развалин грусть фео­
дальной души по ушедшему в прошлое миру замков и рыцарей). Но там это
мировоззрение именно косвенно предполагалось, между тем как в сенти­
ментализме оно прямо заявлено, и даже чаще всего открыто провоз­
глашен его бюргерский (как у Ричардсона) или революционно-демо-


СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

437

кратический (как у Руссо) смысл. Поэтому в сентиментализме надо
видеть наиболее полное осуществление всех тенденций предромантической поэзии.
Обычны в старой науке определения сентиментализма как поэзии
сердца в противоположность поэзии разума классиков (как будто Расин не
был как раз поэтом страстей и чувств), или как поэзии «среднего сосло­
вия», в противоположность аристократической поэзии классицизма (хотя
как раз все великие поэты-классики были бюргеры, либо плебеи). Сведение
сентиментализма к прямолинейному выражению идеологии английского
купца представляет пример типичного для буржуазной науки XIX в. упро­
щенного социологизма на базе позитивизма. Все такие определения либо
неверны, либо выдвигают второочередную черту изучаемого явления, и все,
сверх того, даже «социологические», отрывают сентиментализм от действи­
тельной бурной истории XVIII в., которая не так проста, чтобы улечься
в формулу борьба «купца» с «аристократом». Заметим, однако, сразу, что
основной догмат равенства всех- людей в достоинстве и глубине их внут­
ренней жизни, догмат, без которого нет сентиментализма, допускал двоякое
понимание и двоякое применение, чем объясняется возможность распада
сентиментализма на два течения: консервативное и революционное. Все
люди равны морально, следовательно, можно не тревожиться их социаль­
ным неравенством, как оно само по себе ни грустно; это неравенство есть
кажущаяся условность, которая бледнеет перед равенством всех в нрав­
ственном достоинстве; такой сентиментализм мог превратиться на деле в
апологию существующего социального зла (ср. у Карамзина, а тем более
у Шаликова и др.). Все люди равны морально, следовательно, подлежит
разрушению общество, не осуществляющее их социального равенства; та­
кой сентиментализм стал мощной идеологией революционной демократии
второй половины XVIII в. (Радищев, Руссо).
Первой главой в истории русского сентиментализма является перевод,
постановка главных пьес английской, французской и немецкой так назы­
ваемой «мещанской (или бюргерской) драмы» и близкой к ней «слезной
комедии». Драма Лилло «Лондонский купец» (1731) была переведена в
1764 г., «Отец семейства» и «Побочный сын» Дидро — в том же 1764 г.
Постановка «Евгении» Бомарше (рядовой пьесы «английского» жанра, зна­
ком чего являются английские персонажи у французского автора)
вызвала в 1770 г. гнев у Сумарокова, увидевшего варваризацию сцены в
успехе новых пьес, которые нельзя назвать ни трагедиями, ни комедиями.
Он писал Вольтеру и от самого Вольтера получил письмо, одобрявшее
его классическую точку зрения. Дело было, однако, не только в нарушении
жанровых границ; Сумароков был оскорблен тем, что новая мещанская
драма вводит на сцену страсти, чувства и несчастья людей среднего состоя­
ния,— в чем было, действительно, новаторство англичан. Но успех «Евге­
нии» у московской публики был велик. Постановка «Евгении» преврати­
лась в большое литературное событие, и безуспешное сопротивление Сума­
рокова еще более это подчеркнуло. Что же до успеха драм Коцебу, эпигона
и вульгаризатора мещанского театра, то он падает в России на 1790-е и
1800-е годы (в провинции некоторые драмы Коцебу шли еще в 1840-е
годы) и принадлежит истории запоздалого обновления давно отошедшего
в прошлое, когда-то значительного литературного движения.
Для создания оригинальной мещанской драмы в России XVIII в. не
было главной предпосылки: сколько-нибудь многочисленной и сколько-ни­
будь образованной сложившейся буржуазной среды. Поэтому оригинальные


438

КОНЕЦ ВЕКА

ранние слезные драмы не слагаются в цельное течение, а составляют скорее
цепь отдельных произведений. Любопытно, что эта цепь начата не кем
иным, как Херасковым, и притом в те годы, когда он работал над «Россиядой» («Друг несчастных», 1774; «Гонимые», 1775).
В позднейшую эпоху, в годы господства Коцебу, на русской сцене не
меньшим успехом пользовались пьесы «русского Коцебу» — Н. Ильина
(«Лиза, или торжество благодарности», 1802; «Великодушие, или рекрут­
ский набор», 1803) и В. Федорова. Они представляют типичный пример
реакционного вырождения сентиментализма; «чувствительность» подчине­
на в них апологетической цели идеализации крепостного права. В комиче­
скую оперу сентиментальная фразеология и эмоция проникли очень рано,
еще ранее мещанских драм Хераскова («Анюта» Попова, 1772).
Гораздо важнее поистине историческая роль, которую сыграла в Рос­
сии та стадия проблемно-сентиментального романа, которая представлена
и романами Ричардсона, и «Новой Элоизой» Руссо, и «Вертером»
Гете.
Романы Ричардсона, вышедшие в Англии в 1740-е годы, были переве­
дены поздно: «Памела» в 1787 г., «Кларисса» в 1791 г., «Грандисон» в
1793 г., но литераторы и образованная часть дворянства знали их уже
давно по французским переводам. Ведь еще Татьяна (по хронологии дей­
ствия «Евгения Онегина» около 1820 г.) читала их не на английском язы­
ке, которого она не знала, и не в старомодных к этому времени русских
переводах конца XVIII в., а, как ясно видно из всего контекста 3-й главы
пушкинского романа, на французском языке. То же относится и к «Новой
Элоизе» (переведенной, впрочем, уже в 1769 г.), к «Вертеру» и к «Векфильдскому священнику». Уже в 1766 г. «Письма Ернеста и Доравры»
Ф. Эмина открывают довольно длинный список (до 25 произведений) ори­
гинальных романов и повестей, представляющих эту важнейшую стадию в
развитии русского сентиментализма.
В чем оригинальность и своеобразное величие Ричардсона? Почему
этот малообразованный, часто ограниченный писатель мог стать одним из
творцов новоевропейского романа? Дело не в морализме: здесь он продол­
жатель моральной журналистики Аддисона и его школы. Дело даже не в
ярком сочувствии людям среднего состояния, которые у него почти неиз­
менно чище, нравственнее и мужественнее дворян: апологетом людей сред­
него сословия был уже Аддисон, а мещанские персонажи были выведены на
сцену лет за десять до Ричардсона английской буржуазной драмой. Часто
говорят, что Ричардсон создал роман о внутренней жизни героев; это, дей­
ствительно, очень важно, но как раз в этом он продолжил французский
так называемый чувствительный роман XVII в. («Принцесса де Клев» г-жи
Лафайет, 1678), где впервые интерес авантюрный и сюжетный был заме­
нен изображением душевной жизни героев.
Чрезвычайно важно и то, что перенесение центра романа во внутрен­
ний мир героев позволило Ричардсону изобразить «тривиальные» стороны
бытовой жизни (смелое перенесение действия не только в скромную квар­
тиру бедных людей, но и в кабак, в игорный притон). Но и в этом его
превосходят современники Фильдинг и Смоллет. Новаторством была
эпистолярная форма всех трех романов Ричардсона, вызванная стремлением
дать полный простор самовысказыванию героев. Как известно, эта форма
надолго стала приметой романа типа Ричардсона: не только бесчисленные
подражатели — английские, французские и особенно немецкие,— но и Рус­
со и Гете усвоили форму романа в письмах, а отдаленный отзвук ее следует


СЕНТИМЕНТАЛИЗМ

439

видеть в двух вставных, предположительно подлинных, письмах в «Евген­
иин Онегине». Но все эти важные признаки являются все же второочеред­
ными. Действительно новым, тем новым, что дало сентиментальному рома­
ну его собственную проблемность и этим положило основание всему ново­
европейскому роману, было построение романа вокруг одной темы: борьба
героев (чаще всего героини) за верность до конца своему идеалу нрав­
ственности, борьба, которую им приходится вести против целого сонма мо­
гущественных и хитрых врагов. Памела борется и побеждает, переубедив
своего преследователя. Кларисса гибнет, но гибнет, морально победив и
оставшись верна себе до конца.
Этот внутренний принцип романов Ричардсона был в XVIII в. глу­
боко актуален; он выражал веру передовых сил общества в свое нравствен­
ное превосходство над физической силой окружавшего его сословного госу­
дарства. По той же причине принцип этот был революционным. Англий­
ские историки литературы, подробно описывающие восторги читателей Ри­
чардсона, обходят полумолчанием многочисленные факты, говорящие о
злобе, с какой его романы были встречены реакционерами (особенно духо­
венством), несмотря на благочестивый, казалось бы, морализм Ричардсона.
Сейчас мало кто, кроме специалистов, читает восьмитомную «Клариссу».
Уже к концу первой четверти XIX в. Ричардсон стал казаться скучным
(«и бесподобный Грандисон, Который нам наводит сон»), но основной
принцип ричардсоновских романов жил во всей литературе XIX в.
В русском «ричардсонизме», кстати, трудно отделимом от традиций
«Новой Элоизы» и «Вертера», надо тщательно различать романы Н. Эми­
на, П. Львова и др. от «Бедной Лизы» Карамзина, сыгравшей в развитии
русской литературы, по крайней мере, такую же роль, как сам Ричардсон
в литературе общеевропейской. Перед короткой новеллой Карамзина сти­
раются и «Российская Памела» Львова (1789), и «Роза» Эмгна-младшего
(1786), и др.
Все эти романы дают, конечно, благодарный материал для многочис­
ленных выписок, которыми удобно можно иллюстрировать программу рус­
ского «чувствительного сердца»: пламенная любовь к природе, негодование
на общественные установления, противоречащие свободе человеческого чув­
ства, обоготворение любви,, восстанавливающей, вопреки условностям, на­
туральную связь человека с человеком, и т. д.
В «Розе» Эмина циник Ветрогон (ср. кавалер Ловлас) соблазняет Ми­
лона (ср. Грандисон, Сен-Пре) отравой легкого, скептического отношения
к жизни, но Милон верен идеалу «чувствительности», продолжает верить
в достоинство человека и в высокий смысл жизни, доступный только тому,
кто хранит эту веру. Сложный сюжет «Российской Памелы» Львова инте­
ресен попыткой бытовой руссификации сентиментального романа (напри­
мер, приживальщик Плуталов, развращающий доброго, но слабого Викто­
ра). Но все эти авторы заявляют свое «чувствительное» мировоззрение
главным образом в речах и письмах героев, либо заставляют чувствительно­
го героя вступать со злодеем (либо циником) в борьбу, которая повторяет
схему соотношения героев у Ричардсона. Эти авторы не понимают, что
такая борьба вовсе не совпадает с борьбой добродетели и порока в старом
досентиментальном романе, что у Ричардсона и Руссо не простая, прямоли­
нейная борьба готовых, сложившихся характеров, что сами характеры обо­
значаются и слагаются только в этой борьбе, только в минуту кризиса.
Сохраняя те же слова, те же мысли, что у Руссо и у Гете, авторы произво­
дят в сущности переосмысление своих образцов, что объясняется не просто


440

КОНЕЦ ВЕКА

малой одаренностью Клушина, Столыпина, Горчакова, Сушкова (называем
нескольких авторов подражаний «Вертеру»), но и более глубокими при­
чинами.
Русская история 1790-х годов не давала предпосылок для глубокого
массового усвоения проблем сентиментального мировоззрения; проблемы
эти ведь сами могли вырасти только на почве противоречия между бур­
жуазной демократией и сословно-абсолютистским обществом, противоречие
же это на русской почве было только зачаточным, в силу чего массовая
сентиментальная повесть от 1760-х до 1800-х годов могла быть только де­
кларативно, а не художественно сентиментальна.
Иное дело, конечно, сублимация этого противоречия у отдельных, дей­
ствительно крупных писателей. Особняком поэтому стоит «Бедная Лиза»
(1792). Карамзин показал себя оригинальным новатором в этой повести
уже тем, что проблему и сюжет, трактовавшиеся обычно в романе (чаще
всего, длиннейшем романе), он умел сжать до размеров образцово краткой
новеллы, предвещающей будущее совершенство «Повестей Белкина» и «Та­
мани». Достиг он этого, примерно, следующим образом: в «Клариссе»
героиня окружена людьми, поддерживающими ее в ее борьбе, либо, напро­
тив, старающимися склонить ее к уступке соблазнителю; вокруг Ловласа
тоже есть люди, убеждающие его отказаться от злой цели, и другие, на­
ставляющие его ко злу. Карамзин отбрасывает весь этот сложный аппарат
спутников, он оставляет героев одних. Эта разгрузка освободила новеллу
и привела ее к большей отчетливости. Впрочем слабая разработанность
русской «романной» прозы не допускала никакого другого решения,— го­
ворим о решении серьезном, потому что П. Львов не поколебался написать
длинный роман.
В основу новеллы Карамзин положил известную уже нам проблему:
естественному равенству людей в любви противостоит их неравенство в об­
ществе. Проблема эта разрешается не тирадами, не монологами героев, а их
поступками, в которых раскрывается их нравственная личность, и их судь­
бой. Эраст, переоценив себя, вступил в борьбу с ложными догматами об­
щества, но быстро обнаружил свою слабость перед силой недооцененного
врага и уступил; жертвой его поражения стала Лиза. На протяжении не­
многих страниц раскрылись и два характера, и ложное устройство обще­
ства, и неизбежность трагической развязки. Эраст — первый в русской
прозе проблемный герой. Генеалогию героя «Кавказского пленника»
(а, следовательно, и Онегина) следует возводить к «Бедной Лизе» в го­
раздо большей степени, чем к поэмам Байрона. Давно замечено, что Лиза
удалась Карамзину значительно меньше, чем Эраст. Действительно, не
Лиза — предшественница Татьяны Пушкина. Лиза только жертва чужого
характера и чужой проблемной судьбы. Героиня будущего русского романа
начнет слагаться только в поэзии Жуковского; Ленора, Светлана, Маша
Протасова (героиня любовной лирики Жуковского)—вот первая завязь
героинь Пушкина и Тургенева. Так основная проблема сентиментализма
впервые сделала возможным создание будущего реалистического романа,
а проблема эта может быть короче всего выражена так: борьба героя за
утверждение себя, борьба, необходимость которой вытекает из противо­
речия между его нравственными стремлениями и расходящимся с ним
устройством общества. А так как эти стремления в реальной истории
XVIII в. выражали рост и созревание демократии, а ложно устроенное
общество было на деле обществом феодальным, то можно сказать, что в


СЕН Т И М Е } I ТАЛИ 3 A4

441

широком значении понятий «Бедная Лиза» не только хронологически со­
временна французской революции, но и по существу созвучна эпохе.
Эта «современность» отнюдь не была сознательной. Как раз к этому
времени Карамзин становится самым талантливым представителем того
приспособления демократического сентиментализма (и даже руссоизма)
к задачам русской дворянской культуры, которое заметно уже в дворян­
ском течении раннего русского сентиментализма, когда оно было отраже­
нием катастрофы дворянского политического сознания, вызванного Пуга­
чевским восстанием, а теперь стало отливаться в более отчетливые литера­
турные формы под влиянием второй катастрофы — французской революции.
Это приспособление сентиментализма превращает его в явление консерва­
тивного порядка.
Формула такого приспособления нам уже известна: равенство людей
в нравственном достоинстве есть истина основополагающая; «чувствитель­
ное» сердце ею проникнуто и потому не смущается неравенством социаль­
ным, которое пролегает в совершенно иных, «низших» измерениях, даже
не пересекающихся с невидимыми нравственными. В грубых случаях это
приводило к апологии крепостного права. В более серьезной форме та же
постановка вопроса наиболее талантливо выражена в лирико-философской
прозе Карамзина.
Сентиментальная песня, сменяющая к концу века любовную лирику
Сумарокова и его школы, опирается чаще всего на такое же понимание от­
ношения между нравственным миром и миром общественным. Но гораздо
важнее любовных стихотворений, например, Нелединского-Мелецкого, — та
подготовка нового лирического стиха, которая заметна издавна в поэзии
М. Н. Муравьева. Вообще, Муравьев первый наметил то мировоззрение,
которое хорошо нам известно по Карамзину. «Блажен обитатель спокойной
сени... Уединение и бедность ограждают его от нападения нечестивых» —
писал Муравьев. Это значит, что богатые и знатные заблуждаются, ищут
счастья на неверных путях. Слишком очевидно, что, отделяя себя морально
от тех, кто ищет вульгарного счастья, и провозглашая моральный союз со
скромными и обездоленными (ср. «Сельское кладбище» Грея—Жуковско­
го), «чувствительный» поэт становится на деле апологетом каких угодно
форм социального зла. Позиция консервативного русского сентиментализ­
ма — и политическая, и лирическая — найдена. Как скажет Карамзин,
лирик менее одаренный, чем Муравьев, но сильный в программно-деклара­
тивной поэзии:
Пусть громы небо потрясают,
Злодеи слабых угнетают,—
Мой друг, не мы тому виной.

Это написано в 1794 г., т. е. через четыре года после «Путешествия» Ради­
щева. Пропасть между современниками — сентименталистом Карамзиным и
сентименталистом же Радищевым — намечает совершенно отчетливо буду­
щий распад русских писателей на два лагеря в самый день 14 декабря:
Карамзин и Жуковский — во дворце, Рылеев, Кюхельбекер, Одоевский —
на площади.
Такое же глубокое отличие и между двумя противоположными напра­
влениями русского сентиментализма — карамзинским и радищевским.
Стерн — один из оригинальнейших талантов XVIII в., «столетия
безумного и мудрого», как глубоко назвал свой век Радищев. Он имен­
но «безумный мудрец», типичный сын великого века просветительства.


412

КОНЕЦ ВЕКА

Созданный им стиль каприза, попурри мыслей и чувств, бессмыслицы и
непрерывного разрушения всех литературных форм, сам по себе был не
нов. Так писали некоторые авторы XVII в. и особенно XVI (например,
Рабле, влияние которого на Стерна несомненно). Очевидны и нити, связывоющие «Сентиментальное путешествие» (1768) со старым авантюрным
романом: путешествующий и претерпевающий дорожные происшествия
герой Стерна восходит к странствующему и претерпевающему приключения
герою старого романа.
Журналы Аддисона, свободно переходящие от номера к номеру к са­
мым разнообразным темам, тоже подготовили свободную чересполосицу
каких угодно тем и мыслей у Стерна. Но Стерн возвел эту свободу в прин­
цип и принцип этот вывел из основ сентиментального учения о неизмери­
мом превосходстве нравственной личности над всем, что внеположно ей.
«Человек ли должен следовать правилам, или правила должны следовать
человеку?» Этот афоризм, в применении к вопросам стиля, привел Стерна
к другому афоризму: «Если правильно употреблять слова, то писание есть
всего лишь другое название для беседы». В лице Стерна и его бесчислен­
ных подражателей сентиментализм вступил в борьбу уже не с ложным
устройством общества, а с (предположительно) ложным устройством ли­
тературы, т. е. со всеми видами литературной условности.
Признанная слава Стерна уже после первых томов «Тристрама Шенди» (1760) не только в Англии, но сразу же и во Франции, и на всем
континенте, дошла до России очень скоро, хотя переводы запоздали (от­
рывки из «Сентиментального путешествия» — в 1779 г., вся книга только
в 1793 г., а «Тристрам Шенди» в 1804—1807 гг.). Но через французские
переводы, через стернианские произведения Дидро и через многочисленных
французских и немецких подражателей принцип стиля Стерна стал ясен
русским литераторам очень скоро. Сразу выяснилось, что для иных пи­
сателей стиль Стерна стал не принципом, а простым образцом для копиро­
вания. Так Екатерина II, например, писала свои «Были и небылицы»
(1783), наполненные неумной и даже невеселой болтовней о чем угодно, а
иногда и просто бессмысленными списками слов и отрывками незакончен­
ных фраз. Еще в 1830-е годы такой талантливый беллетрист, как Вельтман,
копировал разрывы связей, перестановки абзацов, пропуски и другие
внешние приемы стернианского письма; в том же упражнялся и Сенковский.
У таких последователей великий враг всякой литературной условности
сам превратился в источник новых литературных условностей. Впрочем,
такое воспроизведение приемов Стерна было общераспространенным во
всех европейских литературах от 1760-х годов едва ли не до середины
XIX в. и, в целом, оно тоже сыграло свою роль в создании новой свобод­
ной прозы (например, стернианство Ж.-П. Рихтера). Но в русской литера­
туре уже Карамзин начал гораздо более плодотворную работу по преобра­
зованию прозы через усвоение не форм, а самого принципа речевой
свободы Стерна.
В старой науке всякая работа о Карамзине-писателе сводилась к двум
тезисам: во-первых, он сентименталист, а, во-вторых,— преобразователь
русского литературного языка и стиля. Такое «двуделение» основано на
непонимании того, что то и другое одинаково «сентиментально», потому
что новая проза неотделима от сентиментального мировоззрения, точнее —
от той идеи нравственной свободы личности, которая лежит в основе сенти­
ментализма. Карамзин, и здесь верный своей общей задаче, построил и


СЕНТИМЕН ТАЛИЗМ

443

данную форму сентиментализма в русских условиях, а заодно и согласно
потребностям той дворянской культуры, которая после французской рево­
люции не могла уже быть тою же, что до нее,— впрочем, последнее было
скорее делом учеников Карамзина.
Не случайно то, что элементарные подражатели Стерна писали имен­
но путешествия («Le voyageur sentimental» Верна, «Winterreise» и
«Sommerreise» Якоби). Подражатели уловили особое значение нового
жанра литературного путешествия, особую свободу, которую она давала
для примата личности автора над предметом его рассказа. Еще долгое
время (в русской литературе до Вельтмана) путешествие считалось наи­
более адэкватной формой для стернианского произведения. Недаром само
слово сентиментализм пошло, повидимому, от заглавия «Сентиментально­
го путешествия». Скоро стали писаться и иные путешествия, авторы кото­
рых поняли, что усвоить Стерна не значит писать о чем угодно под пред­
логом фиктивного путешествия, а в свободной форме рассказать действитель­
ное путешествие. Таковы «Reisen eines Deutschen in England» Морица и
многие другие, хорошо известные Карамзину. В «Письмах русского путеше­
ственника» Карамзин примыкает именно к этому жанру путешествия реально­
го, обязывающего к достоверности и серьезности сообщаемых сведений, но
насквозь пронизанного (кроме, конечно, чисто информационных страниц,
либо справок об истории здания) принципиальным превосходством души
автора над всем, что он видел, что рассказывает и вообще может рас­
сказать. В применении к описанию «тривиальных» сцен (например, смена
лошадей, трактир и т. д.) это превосходство приводит к юмору, т. е. к но­
вому виду комического, которое было неизвестно досентиментальной лите­
ратуре и отличается от прежнего комического как раз тем, что юмор
возникает из моральной наблюдательности, доступной только «чувстви­
тельному» сердцу. В «Письмах русского путешественника» есть блестящие
примеры такого сентиментального жанрового письма. Так как такой юмор
возникает в душе, пораженной противоречием между высотой «чувствитель­
ного идеала человека и бытовой тривиальностью его обычной жизни, то
источник этого юмора тот же, что источник патетического. Вследствие
этого возможен свободный переход от сцены у шлагбаума к возвышенному
излиянию любви к природе, а, следовательно, сближаются (столь строго
раздельные в классицизме) разные ярусы речи, применимые к тому и дру­
гому. Является, следовательно, предпосылка, в последнем счете связанная
с сентиментальным мировоззрением, для совершенно нового литературного
языка.
Хотя Карамзин и ограничил эту принципиальную свободу рассказа
и речи, приспособив их к культуре избранного меньшинства, трудно, одна­
ко, переоценить значение «Писем русского путешественника» (равно как и
все другие его произведения, в том числе и публицистику «Вестника
Европы»). Как «Бедная Лиза» открыла русской литературе новый мир
проблемной повести, так «Письма» дали ей новый способ литературной
мысли, а уже ^следствие этого — новую форму литературной речи, Длин­
ная цепь «Путешествий»,— заполняющих литературу первых лет XIX в.
(Макаров, П. Сумароков, Измайлов, Шаликов и др. в 1800—1804 гг.),
поддержала это влияние, но не раскрыла даже отдаленно потенциальной
силы, заложенной в «Письмах» Карамзина. Она раскроется в прозе
Пушкина.
Когда Карамзин путешествовал по Европе (1789—1790), Радищев
заканчивал свое «Путешествие»; в 1790 г. появилось в «Московских ведо­
мостях» извещение о скором появлении «Писем русского путешественника»,


444

КОНЕЦ ВЕКА

и в этом же году вышла в свет книга Радищева. Итак, перед нами два
одновременно вышедших произведения, два памятника русского сентимен­
тализма, больше того, два «Путешествия». Между тем несмотря на все эти
точки совпадения, оба путешествия стоят на противоположных полюсах
общественной и художественной мысли конца века, и как раз на них ярче
всего виден распад русского сентиментализма на два противоположных
течения.
В письме Воронцову из Сибири, вспомнив знаменитое деление у Стер­
на (в начале «Сентиментального путешествия) всех путешественников на
разные категории, Радищев шутя причисляет себя к «путешественникам
по необходимости». Для сибирского его путешествия это, конечно, так.
Но можно предположить, что он должен был задать себе тот же вопрос,
когда еще в 1780-е годы работал над своей книгой. Как бы он тогда на не­
го ответил? Если вспомнить многократное употребление у Радищева сло­
ва «чувствительный» или такую фразу в «Посвящении»: «воспрянул я от
уныния моего, в которое повергла меня чувствительность и сострада­
ние»,— то станет ясно, что он должен был тогда отнести себя не к путе­
шественникам «праздным», «гордым», «скучающим» и т. д., а только к по­
следней у Стерна категории путешественников — «сентиментальных», к ко­
торым Стерн причислял, конечно, и самого себя.
Но в только что приведенной цитате мы видели рядом со словом
«чувствительность» многозначительное новое слово «сострадание», т. е.
на языке Радищева могущественное революционное чувство. Это уже
творчество, это развитие и глубокое видоизменение морального принципа,
положенного самим Стерном в основу его путешествия. Связь «Путе­
шествия из Петербурга в Москву» со Стерном очевидна и в ряде эпизодов,
и в приемах композиции, и в самом заглавии, и в усвоении стерновского
принципа книги, как непрерывного монолога человека, обращающегося к
другим людям (ср. «Исповедь» Руссо).
Все эти связи несомненны, и, однако, не в них лежит центр тяжести
вопроса. Радищев дал «чувствительности» новый смысл, совершенно не из­
вестный ни Стерну, ни Карамзину. У них автор (он же «чувствительный
человек») возвышается над изображаемым потому, что он верен мораль­
ному идеалу, которому неверна или чужда жизнь. Поэтому у них это про­
тиворечие разрешается либо патетически (торжественная клятва в верно­
сти природе, естественности, правде, как бы чужда ни была им жизнь),
либо в юморе.
У Радищева же автор возвышается над изображаемым, как револю­
ционер возвышается над страшным чудовищным миром, которому приго­
вор может быть один — уничтожение. Радищев извлек из сентиментализма
его подпочвенный принцип — демократизм; превратив его в открыто руко­
водящий принцип, он слил его с руководящими идеями революционного
просветительства, чем литературно доказал, что два основных движения
умов XVIII в.— просветительская философия в области мысли и сенти­
ментализм в области художественной литературы — были выражением
одного и того же реального движения реальней истории. Вот почему юмор
Карамзина (в жанровых сценах) превращается у Радищева в совершенно
новое явление революционного изображения быта (крестьянского) и быто­
вых сцен: «юмористический» реализм превратился в реализм социальный,
источник которого — оскорбленное и негодующее чувство социальной спра­
ведливости («я взглянул окрест меня — душа моя с траданиями чело-


СЕН ТИ ME Н Т АЛИЗ м

445

вечества уязвлена стала»; вместо души «чувствительной» душа
«узвленная»).
Так как теперь можно считать доказанным, что знаменитый «Отрывок
из путешествия в ***» в «Живописце» Новикова (1772),— кстати, тоже
«Путешествие»,— написан Радищевым, то становится ясным, как давно
этот совершенно новый принцип социального реализма был им создан. На­
конец, сюда же, к этому же глубокому отличию двух направлений русского
сентиментализма, восходит и резкое расхождение Радищева с Карамзиным
в решении вопроса о языке: вместо тона непринужденной, капризно-сво­
бодной беседы, у Радищева торжественно-архаическая, в небывалой степени
славянизированная речь. И это связано с тем, что путешественник — автор
«чувствительный» — стал у Радищева автором — гражданином и револю­
ционером. Так русский сентиментализм в высшей точке, которой он
достиг,— в «Путешествии из Петербурга в Москву», превращается в нечто
выходящее за пределы сентиментализма, а именно — в социальный реализм,
в завещание Радищева веку Пушкина, Гоголя и Толстого.


ГЛАВА Ш

Львов
азвитие русского дворянского сентиментализма тесно связано с
именем Карамзина. Неверно было бы оспаривать большое значе­
ние этого писателя, но среди причин, подготовивших восторжен­
ный прием «Московского журнала», «Писем русского путешествен­
ника», «Бедной Лизы», нужно отметить деятельность ряда поэтов,
которые в течение двадцати с лишним лет прокладывали дорогу Карамзину.
Одним из наиболее характерных поэтов этой группы был Николай
Александрович Львов (1751 —1803), человек исключительно разносторон­
них дарований: поэт, музыкант, рисовальщик, гравер, архитектор, археолог,
геолог. Не получив в юношестве достаточного образования, он сумел в
течение нескольких лет восполнить пробелы своего воспитания, а затем
стать одним из образованнейших людей своего времени. По возвращении
из-за границы, куда он и Хемницер ездили в 1776 г., Львов был замечен
Безбородкой, стал правой рукой всесильного канцлера и поселился у него
в доме.
Человек большого вкуса, Львов играл ведущую роль в объединившемся
вокруг него дружеском кружке, центральной поэтической фигурой которого
был Державин. Хемницер, Капнист, Хвостов, Храповицкий, Вельяминов
(несколько ранее М. Н. Муравьев) выслушивали советы Львова и зачастую
подчинялись им. Державин в своих «Записках» с благодарностью говорит
о своем друге, который оказал значительное влияние на его литературное
мировоззрение.
В течение всей своей жизни Львов сохранял интерес к литературе. Им
написано значительное количество стихотворений, «Богатырская песнь —
Добрыня», «Ботаническое путешествие на Дудорову гору» (произведение
в стиле «Le voyage de Chapelle et Bachaumont), либретто опер «Ямщики
на подставе», «Парисов суд», «Милет и Милета», «Пастушья шутка для
двух лиц», «Сильф, или мечта молодой женщины» и др. Большинство этих
произведений осталось ненапечатанным, и проследить развитие поэта мы
можем только по дошедшим до нашего времени рукописям.
Свою литературную деятельность Львов начинал как ученик Сума­
рокова, но развивал он преимущественно одну сторону многообразного
поэтического наследия своего учителя,— его песенное лирическое твор­
чество.
Сохраняя приемы, словарь и подчас ритм сумароковской песни, Львов
вносит отдельные изменения; в его песнях обнаженнее звучит преднамерен­
ность «голоса», задача музыкальности, вследствие чего автор чаще прибе­
гает к повторам, к рефрену.
Ранние стихи Львова, при всей их несамостоятельности и узости зада­
ния, представляют интерес как посредствующее звено, помогающее уловить

Р


H. A. Л ь в о в.
Портрет маслом работы Д. Г. Левицкого


ЛЬВОВ

447

переход к творчеству зрелых сентименталистов, связывающее в одну линию
развития таких поэтов, как Сумароков и Дмитриев. Львов постепенно уда­
ляется от простоты и естественности своего учителя, подменяя большое че­
ловеческое чувство сумароковских песен салонной чувствительностью в духе
знаменитых «Овечек» Дезульер.
Путь от сумароковской песни ведет Львова не только к сентименталь­
ному романсу, но и к подлинно народной поэзии. Становясь в один ряд с
крупнейшими представителями европейской литературы, усвоив и перерабо­
тав романтическую теорию Гердера о роли и значении национальной народ­
ной поэзии, Львов один из первых в России выдвигает проблему народности
в литературе, связывая ее в первую очередь с понятием национальности. Уже
в шуточном посвящении комической оперы «Ямщики на подставе» (1788)
он объявляет себя сторонником народного творчества:
Я от тебя не потаю:
По нотам мерного я не причастен вою,
Доволен песенкой простою,
Ямскою, хватской, уда/^ою;
Я сам по русскому нокрою
Между приятелей порою
С заливцем иногда пою.

Написанная по случаю путешествия Екатерины II (о встрече «матуш­
ки» речь идет на протяжении всей пьесы), опера, в отличие от многих про­
изведений из «народной» жизни, затрагивает не совсем безобидный вопрос,
вопрос о несправедливой сдаче ямщика в рекруты, разрешаемый, по услови­
ям жанра, совершенно благополучно. Однако интерес ее в ином — в песнях,
которыми она начинается и кончается,— песнях, фактически создающих
пьесу.
Все использованные в опере песни вошли в подготовленное Львовым
«Собрание народных русских песен с их голосами», положенных на музыку
Прачем; этот сборник был едва ли не основным трудом жизни Львова,
трудом, не утерявшим интереса и значения до наших дней уже в силу того,
что «Собрание» Львова значительно более отвечает требованиям науки, чем
выходившие до этого, нотные песенники.
В борьбе за национальные формы поэзии Львов был очень последова­
телен. Так, в 1799 г. он пишет Державину «Письмо прозой и стихами
вдвойне», в котором протестует против «норвежскаго богословия», заме­
нившего в стихах Державина привычные мифологические образы.
В 1793 г. Львов переложил на русский язык «Песнь Гаральда Смело­
го» размером народной песни «Не звезда блестит в чистом поле», причем,
стремясь передать языковый колорит эпохи, строго отбирает слова, хотя
порою из-за этого ему приходится отходить от подлинника.
В декларативной поэме «Добрыня» Львов выступает с призывом к со­
зданию произведений, национальных и по форме и по содержанию.
Сюжеты их должны заимствоваться из былин, народных сказок, из русской
истории.
Львов выступает и против ямбического засилья, против традиционных
размеров, ведущих свое начало еще от Ломоносова.
Призыв Львова не остался без ответа. На него откликнулись Карамзин
в «Илье Муромце», затем Херасков в «Бахариане», Н. А. Радищев в «Але­
ше Поповиче» и «Чуриле Пленковиче» и др.
Внимание Львова к песням, жанру, в котором Сумароков был наиболее
самостоятелен» развитие этого жанра и обращение к фольклору характерны


448

КОНЕЦ ВЕКА

для стремления поэта обойти французскую классическую традицию. Отсю­
да же идет у него и внимательное изучение в начале 70-х годов Петрарки,
поэта, привлекавшего особое внимание и современников Львова — »немецких
«бурных гениев».
Пытаясь уловить переливы чувства, найти слова для обозначения тон­
ких оттенков эмоции, Львов переводит сонет Петрарки и стихами и про­
зой. Затем Львов углубляется в изучение античности; в ней его привле­
кает лирика Сафо. Глубокий лиризм Сафо несет освобождение от тради­
ционных форм, и в 1778 г. Львов упорно работает над переводом ее од,
стремясь наиболее точно приблизиться к подлиннику. Интерес к античности
сохраняется и позднее: в 1794 г. Львов издает перевод Анакреона. В от­
личие от всех писателей XVIII в., обращавшихся к Анакреону, Львов
стремился передать звучание оригинала. Он переводит его белыми стихами,
сохраняя размер подлинника и создавая первый образец нового понимания
классицизма в русской литературе.
Ряд других произведений Львова свидетельствует о тех же попытках
отойти от традиций классической поэзии. Так, Львов разрабатывает жанр
дружеского послания, причем под его пером оно превращается как бы в
обычное письмо в соответствии с узостью интимной задачи, поставленной
автором, «семейностью» его лирики.
Ироническое отношение к традиционным поэтическим условностям пе­
реносится и в серьезные произведения. «Торжественная ода во вкусе Архи­
лоха. на взятие Варшавы», написанная «античными» строфами, неожиданно
заключается словами:
Пиит бы здесь возвысил тон:
Под кедром лавры зеленеют,
Ахиллы новые в нем зреют.
Пал Троев град. Но я не он.

Легкая шутка, перемежающаяся с фривольным намеком, и ироническая
галантность, нарушаемая неподходящими для салонного разговора словеч­
ками, характерна для Львова, например, в одном из значительных его про­
изведений — «Ботаническое путешествие на Дудорову гору»:
Пустились мерять мы и ямы и равнины
Обутым циркулем тупых и грязных ног...

Достаточно прочитать последнюю строку, чтобы увидеть, что Львов
здесь не предваряет изысканного карамзинского стиля, тем более изощрен­
ного, когда поэт говорит о женщине или обращается к ней, что он противо­
речит ему, оставляя за собой право введения в поэтическое произведение
натуралистических деталей, простой и грубоватой шутки, естественной в
обращении к близкому человеку и создающей иллюзию непринужденного
разговора.
Львов решается на введение просторечия преимущественно в шуточных
произведениях (что не мешает ему ставить напр. в «Добрыне» принципиаль­
ные вопросы). При этом с Державиным роднит его не только разговорная
интонация стиха, а и неотделимость автора от произведения. Так, баллад­
ный эпизод «Ночи в чухонской избе на пустыре» вырастает из лирической
исповеди, повествующей о тоске, чувстве внутреннего холода, вызванном
одиночеством, мраком, свистом ветра, воем волков. В этой балладе, одной из
первых в России, наиболее полно отражаются принципы Львова, его своеоб-


ЛЬВОВ

449

разие. «Ночь» написана «русским» размером, трафаретно-литературные
образы, чередуются с мотивами и образами народной поэзии:
Уже скатерть белобранная
На столе дубовом постлана,
Уж стояли яства сладкие...

Рисунок Н. А. Львова. Из путевого альбома 1802—1803 года с записями
и зарисовками Крыма и Новороссии

Перефразируются плачи:
Умерла моя любезна дочь,
И печаль вошла в мой горький дом.

Фольклорные элементы в свою очередь переплетены со всеми аксессуа­
рами сентиментальной поэзии:
Он летит вперед, надеяся
Встретить ангела любви его.
Воротися, добрый молодец,
Для тебя уж ночь не кончится...

Заключительные строки стихотворения возвращают читателя к реаль­
ности, поясняя, что все, о чем говорилось до сих пор, только плод фантазии
автора, галлюцинации:
Может ветра свист в ущелинах
Мне в пустынном одиночестве
Показался голос девичий.
29 История русской литературы, том IV


450

КОНЕЦ ВЕКА

Если эти стихи еще оставляют место сочетанию фантастики и действи­
тельности, то показанная вначале романтическая обстановка — мрак, пусты­
ня, которым так идет название «Ночь», освещается совсем иначе прозаиче­
ски точньрм добавлением: «в чухонской избе на пустыре», которое снимает
налет таинственности с этих ночных страхов.
Последовательнее Львов в стихотворении «Музыка, или семитония».
Это — романтический гимн музыке, трактуемой как «глагол таинственных
небес»:
Глагол таинственных небес!
Тебя лишь сердце разумеет;
Событию твоих чудес
Едва рассудок верить смеет.
Музыка властная, пролей
Твой бальзам сладкой и священной
На дни мои уединенны,
На пламенных моих друзей.
Как огнь влечет, как гром разит
Закон твоей всесильной власти;
Он чувства нежные родит,
Жестоки умягчает страсти.
Гармония, не глас ли твой
К добру счастливых убеждает,
Несчастных душу облегчает.
Отрадной, теплою слезой?

Укладывающееся по своей стилистической структуре в рамки карам­
зинской поэзии, стихотворение это по своему полному отказу от примата
разума и реальности, по мысли о слиянии человека через искусство (в
данном случае через музыку) с «небесами», по самому прославлению
интуитивного познания красоты стоит в ряду многочисленных произведе­
ний романтиков и в известной мере предваряет поэзию Жуковского.


ГЛАВА IV

Нелединский-Мелецкий

ворческий путь Юрия Александровича Нелединского-Мелецкого
(1752—1828), поэта, стоящего гораздо ближе к Карамзину, чем
Львов, значительно менее разнообразен и широк. Отец его —
светский кавалер и любезник, промотавший в молодости за гра­
ницей большую часть состояния, соединял в себе черты «отъявленного» по­
клонника Вольтера и покладистого придворного. Воспитание сына он пере­
дал своей матери. После ее смерти мальчик перешел к другой бабушке,
урожденной княгине Куракиной. Связанный родством с аристократическими
фамилиями Ю. А. Нелединский уже в детстве бывал в обществе наслед­
ника престола Павла Петровича. Проучившись год в Страсбургском уни­
верситете, Нелединский вернулся в Россию «по справедливым жалобам
приставленного к нему гувернера» и в мае 1770 г. отправился во вторую
действующую против Турции армию, под начальство своего дяди
П. И. Панина.
Победа потемкинского режима, отстранившая Панина, приостанавли­
вает карьеру Нелединского. Несколько лет он продолжает тянуть служебную
лямку, а затем, в 1785 г., выходит в отставку. Поводом для этого, по се­
мейному преданию, послужил характерный для Потемкина, уверенного в
своей безнаказанности, поступок: назначив смотр батальону, которым
командовал Нелединский, «светлейший» принимал парад, сидя на окне
своей комнаты в одной рубашке. -Тотчас по окончании смотра Нелединский,
демонстрируя протест против поведения всесильного фаворита, подал в от­
ставку и поселился в Москве, где группировалось опальное и полуопальное
дворянство во главе с П. И. Паниным. К середине 70-х годов относится
сближение Нелединского с масонами.
До декабря 1796 г. он ведет жизнь полу за штатного чиновника, дирек­
тора Московского главного народного училища. После восшествия на пре­
стол Павла I, новый царь, знавший Нелединского с детства, назначает его
статс-секретарем по принятию прошений. Фавор продолжался два года, до
Начала лопухинской интриги, когда Нелединского, племянника Е. И. Не­
лидовой, постигла неожиданная опала. Несмотря на явную несправедли­
вость, допущенную Павлом, Нелединский соблюдает верность его памяти,
и после 12 марта 1801 г. отстраняется от дел и вновь живет преимущест­
венно в Москве, часто навещая Павловск, оставаясь придворным и пове­
ренным Марии Федоровны. «Истинный Анакреон, самый острый и умный
человек, добродушный в разговорах и любезный в своем быту — вопреки и
эвезде, и сенаторскому званию, которое он заставляет забывать»... —такова
характеристика Нелединского, данная Батюшковым в 1811 г. Сближение
поэта с «большим» двором началось только после 1814 г. и продолжалось
до 1826 г., когда Нелединский вышел в отставку, незадолго до смерти.

Т


КОНЕЦ ВЕКА

452

Политическая оппозиционность Нелединского неглубока, примеров его
гражданского мужества и стойкости взглядов можно привести очень не­
много. Так, в апреле 1789 г., когда умер П. И. Панин, Нелединский напи­
сал стихи, в которых восхвалялся опальный вельможа, как человек, в ко­
тором
...чтили мужество, души великой свойство
И редкое, прямое то геройство,
Которым движим он и истину любя,
Готов был за нее не пощадить себя.

Стихи были напечатаны и раздавались в день похорон. Однако приме­
чание «в рукописи — иначе нежели здесь», по предположению биографа,
означает, что и эти похвальные строки были смягчены в угоду двору.
Связь Нелединского с масонством, заставившим его задумываться
над вопросами морали и религии, породила такие стихи, как «От пороков
удаляясь» и «Молитва», вызвавшие цензурные осложнения. Сквозь приз­
му масонских взглядов воспринимает он и проповедь Руссо.
Наличие руссоистских тенденций Нелединского, как и ограниченное гь
их прослеживаются в «Отрывке письма к Ал. Вас. Нарышкину». Впечатлений
глубокого слияния поэта с природой, очищающей душу от житейской сквер­
ны, приводящей человека к самоуглублению, внутренней сосредоточенности,
усиливается величавым медлительным напевом безрифменного стиха и тор­
жественностью славянизированной речи, обычно не свойственной Неледин­
скому.
Покоя мать, ночь темная проходит
И шествует пролить свой благотворный дар
На часть другую мира.
Вокруг меня вся тварь еще во власти сна;
Но вскоре нежный свет предшественницы солнца
Проникнет до зениц сомкнутых сном очей
И землю озарит, покоем обновленну.
В сей мирный час к тебе, Нарышкин, я пишу!
Ко пробуждению готовяся природы,
Я на тебя склонил мою бродящу мысль.
Тебе, от суеты мирския отчужденну,
Малейши действия приятны естества...

Спокойному восприятию природы мешает сознание несовершенств
жизни. Нелединский знает о социальном неравенстве, понимает историче­
скую несправедливость крепостного права, жалеет о крестьянине,
Которого судьбина угнетая,
И, кроме сил, всего безжалостно лиша,
Ко услужению подобных осудила...

Но эта боярская жалость к тем, кто лишен всего, кроме физической силы,
не заставляет поэта задумываться о причинах неравенства или искать разре­
шения противоречий. Как Карамзин предпочитает чрезмерно реальному
«парню» лирического «поселянина», так и Нелединский, отнеся все за счет
«судьбины», отворачивается от крестьянина и противопоставляет ему и
«несчастным» горожанам некоего «жителя сел», в характеристике которого
проскальзывают черты русского дворянина. Однако и столь ограниченные
гражданские мотивы чрезвычайно редки в лирике Нелединского. Жизнен­
ным credo, выражающим принципиальную гражданскую пассивность поэта,
являются заключительные строки стихотворения «О славе»:
-

...Счастлив тот человек.
Безвредный кто. сыграл себе и ближним век.

«Un libertin qui le sera toute sa vie», по его собственному выраже-


НЕЛЕДИНСНИЙ-МЕЛЕЦНИЙ

453

нию, Нелединский, как и отец его, не прочь кокетничать своим свободо­
мыслием, в конечном счете ни к чему его не обязывающим. В сочетании
с принципиальной антигражданственностью, пассивностью оно приводит к
созданию несложной эпикурейской философии, слегка тронутой влиянием
Руссо, притом Руссо, принятого только в качестве освободителя чувства и
принятого едва ли в большей степени, чем он был принят в гатчинских
покоях Марии Федоровны.
На основе этой бездумной философии вырастает эпикурейская лирика
Нелединского, переводы Пирона (восхищавшие Батюшкова и возмущавшие
«строгого блюстителя нравственности» Ф. Ф. Вигеля), представителей
французской поэзии, стоявших на перепутье классицизма,— Дора, Фло­
риана и русских поэтов — графа А. П. Шувалова, В. В. Ханыкова,
писавших «pièces fugitives» на французском языке.
Нелединский замкнут в рамках анакреонтической лирики. В его стихо­
творениях эпикурейские мотивы чередуются с элегическими, получившими
особое развитие в песнях и романсах. Искренность чувства, звучащая в них,
связана со смелостью поэта, заговорившего уже не о любви вообще, а о
своем личном чувстве. Правда, Темира Нелединского,— под этим именем
он изображал предмет своей любви — Плещееву,— лишена конкретности
державинской Плениры. Теряя свои реальные черты, она превращается в
широкий поэтический образ, источник вдохновения, «божество», которому
поклоняется поэт; но это «божество» вызывает земную страсть, находящую
для своего выражения простые человеческие слова. Неразделенность чув­
ства придала «вдохновенным страстью песням Нелединского» (Батюшков)
глубину и заставила приоткрыть завесу «таинства страдания», раскрытого
русскому читателю в поэзии Жуковского.
Прочнее всего запомнились в потомстве «народные» песни Неледин­
ского «Выйду ль я на реченьку», «Ох, тошно мне» и т. п. Они пользовались
огромной популярностью, дошли до низового читателя, укрепились в быту.
Одна из них («Ох, тошно мне») легла в основу известной песни Рылеева и
Бестужева.
Нелединский допускает в свою лирику фольклорные мотивы в той сте­
пени, в какой к ним прибегал Сумароков, считавший, что народная поэзия
является лучшим образцом простодушного выражения душевного состоя­
ния. Соблюдая основное требование Сумарокова, Нелединский строит песню
на основе максимальной «простоты» и «естественности», сохраняет основную
песенную сумароковскую лексику, видоизменяя ее тон введением сентимен­
тальной фразеологии. Рядом с традиционной «мучительной страстью»
появляется страдающий «томный дух», «биение сердца», «смерть — при­
бежище несчастных», «унылые чувства», «царство теней». «Народность»
песен Нелединского ограниченна, условна. Фольклорные заимствования
(ритм, одна-две строки народной песни, изредка образ или имя) не строят
песни, а только окрашивают ее одним-двумя штрихами, не нарушая основ­
ного лексического потока, в течении которого предупреждается карамзин­
ская ориентировка на «приятность».
Несомненное лирическое дарование Нелединского, простота и искрен­
ность чувства вызвали положительную оценку Пушкина и краткий, но
выразительный отзыв Белинского, указавшего в «Литературных мечтаниях»,
что в песнях Нелединского «сквозь румяна сентиментальности прогляды­
вало иногда чувство и блестки таланта».


ГЛАВА V

Муравьев
воеобразное место среди поэтов 70—90-х годов занимает Михаил

С

Никитич Муравьев. Он известен как наставник Александра I,
деятельный попечитель Московского университета, товарищ мини­
стра народного просвещения в первые годы царствования Але­
ксандра I, учитель и воспитатель К. Н. Батюшкова, отец двух декабристов.
Меньше говорилось о Муравьеве-поэте, и оригинальность его поэтических
позиций лишь недавно привлекла внимание науки.
Родился Муравьев в 1757 г. Вместе со своим отцом, крупным провин­
циальным чиновником, он много ездил по России. Полукочевая жизнь
оторвала Муравьева от поместья, познакомила с жизнью города, расширила
круг интересов, но помешала получить законченное систематическое обра­
зование. После полуторагодичного пребывания в гимназии он поступил в
Московский университет, но через несколько месяцев, весной 1770 г., дол­
жен был покинуть его. Прерванное обстоятельствами образование Муравь­
ев пополняет упорной самостоятельной работой; в двадцатилетием возрасте
он владеет уже французским, немецким, латинским, греческим, итальянским
языками, а в конце 80-х годов изучает английский. В 1770 г. он заканчи­
вает свой первый литературный труд, начатый в Москве и посвященный
ректору университетской гимназии Шадену,— перевод с немецкого «Жизнь
Эрнеста, по прозванию благочестиваго, герцога саксонского». Работа обна­
руживает несомненное влияние моралиста Шадена.
К 1770—1771 гг. относятся и первые попытки самостоятельного твор­
чества. Жизнь в Вологде, Архангельске, поездки в Холмогоры и Ку рост­
ров — места, где все дышало воспоминаниями о великом сыне севера, много­
численные рассказы, предания и легенды вызывали естественное преклоне­
ние перед Ломоносовым и желание следовать его примеру. Ломоносов был
для юноши Муравьева первым образцом «гражданина отечества», «Росса»
и сохранил свое обаяние на много лет как пример, тем более достойный под­
ражания, что он «сам себе сделал дорогу сквозь все препятствия природы
и невежества». Можно сказать с уверенностью, что лучшие качества Муравь­
ева — постоянное стремление к просвещению, личному и в особенности на­
родному, вера в прогресс человечества,— развивавшиеся под влиянием
французских просветителей, были разбужены деятельностью великого рус­
ского ученого и поэта.
Приехав в октябре 1772 г. в Петербург и зачислившись в Измайлов­
ский полк, Муравьев много работает над собой, посещает лекции в Акаде­
мии Наук, занимается механикой, физикой, математикой, естественными на­
уками, историей. Во всех этих областях знания Муравьев остается дилетан­
том; главным образом его внимание привлекает литература, поэзия. Первым
живым учителем его в этой области был В. И. Майков, затем Львов, позд­
нее — Херасков, Новиков. Посещает он часто В. Петрова и даже М. Попова.


М. Н. Муравьев.

Портрет маслом работы Ж. Л. Монье


МУРАВЬЕВ

455

Из общения с поэтами Муравьев твердо усвоил одно убеждение: в ка­
ких бы отношениях с окружающими ни находился поэт, в стихах он должен
быть «чист». Чувство человеческого достоинства оскорбляется в нем общим
раболепием; в условиях потемкинского режима он хочет жить так, чтобы
сохранить независимость. Мысль о необходимости свободы для художника
и о тлетворном влиянии света Муравьев формулирует в стихотворении «Жи­
вописец», рассказывающем о художнике, расплатившемся за приближение
к богатству потерею дарования.
В 1777—1778 гг. два писателя кажутся Муравьеву достойными уваже­
ния — Новиков и Херасков. Они и оказали сильнейшее влияние на молодо­
го поэта в тот период, когда складывались его литературные, политические
и отчасти философские взгляды, поставив перед ним во всю ширь проблемы
морали и нравственного самоусовершенствования.
Но усиливавшаяся в пору революционных событий в Европе религиоз­
ность Хераскова, отказ от «умствования» во имя «веры» были неприемле­
мы для Муравьева. Он ищет самостоятельного пути, внимательно изучает
французских просветителей, и мировоззрение его окончательно складывается
под влиянием Шефтсбери, Гетчисона, умеренно либеральный, компромис­
сный характер учения которых соответствует тенденциям самого Муравьева.
Именно от них и от Адама Смита в своеобразном сочетании идет поло­
женное в основу его эстетики признание тождества красоты и добра, требо­
вание нравственной чистоты художника как условия приближения к красо­
те, признание существования самостоятельного нравственного чувства, отли­
чающего человека от животного и позволяющего ему различать справедли­
вое и несправедливое так, как глаз различает цвета; отсюда же признание
закономерности эгоистических побуждений человека и необходимости согла­
сования их с интересами общества. Только тот достигает добродетели, кто
умеет согласовать интересы узко эгоистические с общественными, тот, кто
вырабатывает в себе прекрасного гармонического человека. Таков исходный
пункт воззрений Муравьева.
.
Идея прогресса не чужда Муравьеву, и как настоящий представитель
XVIII в. он видит его в первую очередь в успехах просвещения. «Человек
сотворен для общества и должен рано или поздно достигнуть просвеще­
ния...» «Нравы, законы, мнения зависят по большей части от степени про­
свещения, до которого доведен разум общественный».
Муравьев признает ту мысль, что успехи просвещения зависят от
благосостояния страны и потому не устает напоминать о значении развития
торговли, промышленности. Обходя вопросы социальной борьбы, он много
раз напоминает о необходимости гуманного отношения к крепостным, считая
в конечном счете самый факт рабовладения исторически незакономерным.
Далекий от мысли о каком бы то ни было нарушении государственного
строя России, Муравьев настойчиво говорит о необходимости совершенство­
вания и упорядочения законов.
Анализ политических взглядов Муравьева затруднен тем обстоятель­
ством, что они высказаны им преимущественно в произведениях, написан­
ных со специальной целью: по ним должен был учиться русскому языку и
истории будущий император Александр I, учителем которого Муравьев был
назначен в 1785 г. Интересно, что в частных письмах он никогда не говорит
о своей придворной жизни, и лишь порой в них проскальзывает нотка не­
удовлетворенности положением «школьного учителя». О событиях француз­
ской революции он упоминает однажды эпически спокойным тоном; впрочем,
эта неопределенность скорее указывает на положительное или во всяком слу­
чае терпимое отношение к происходящему, ибо бранить можно было открыто,


456

КОНЕЦ ВЕКА

выражать же сочувствие в письме, посылаемом из Царского села — не­
безопасно.
Широкую возможность действий Муравьев получил только после
12 марта 1801 г., когда Александр назначил его статс-секретарем по приня­
тию прошений и, что более значительно,— товарищем министра народного
просвещения при бездеятельном Завадовском и попечителем Московского
университета.
Период деятельности Муравьева в качестве попечителя знаменуется ря­
дом реформ, приглашением новых профессоров из-за границы, открытием
научных обществ, расширением кабинетов. Практические меры в области
народного просвещения Муравьев считает основным делом своей жизни.
В неопубликованных при жизни документах он утверждает необходимость
широкого народного просвещения, поощрения наук и свободы для ученых.
Целеустремленная просветительская деятельность Муравьева, умеренно
либеральный характер его взглядов, широкий гуманизм, уменье, приблизив­
шись ко двору, не терять собственного лица, вызывали восторженное отно­
шение к нему младших современников и учеников.
И Батюшков, воспитывавшийся в доме Муравьевых, и Жуковский, и
Державин, и С. Н. Глинка создали своеобразный культ Муравьева, окру­
жили его память почитанием и даже самую смерть его овеяли поэтической
легендой, гласящей, что внезапная кончина Муравьева в 1807 г. была вы­
звана известием о поражении русских войск при Аустерлице.
Издавая собрание сочинений Муравьева, Жуковский и Батюшков от­
бросили все, что могло нарушить уверенность читателя в голубиной чистоте
автора, бросить тень на иконописный портрет, и даже «подправили» слог
стихотворений Муравьева.
.
Активная литературная деятельность Муравьева начинается в 1773 г.,
когда он печатает «Переводные стихотворения» и «Басни в стихах»;
в 1774 г. выходит «Военная песнь», «Слово похвальное Михайле Василье­
вичу Ломоносову», «Петрония Арбитра гражданская брань»; в 1776 г.
Муравьев подготовляет к печати «Оды новые» (остались в рукописи).
С 1777 г. начинается период сотрудничества в журналах. В 1777 г. Мура­
вьев печатается в «Утреннем свете», в 1778 — в «СПБ вестнике», в 1779 —
в «Модном издании», в 1778 и 1783 — в сборниках «Опыт трудов Воль­
ного российского собрания при Московском университете», в 1783 —
в «Собеседнике любителей Российского слова».
Из ранних произведений Муравьева наиболее интересно «Слово по­
хвальное Михайле Васильевичу Ломоносову». Юноша Муравьев выступает
как почитатель и панегирист Ломоносова, воспринимая ломоносовскую поэ­
зию как антирацйоналистическую, антиклассическую и восхищенно подчер­
кивая «парение» ломоносовской- оды, «громкость», «восторг», «великоле­
пие», «пышность» «божественного стихотворца» (полемично само это опре­
деление), т. е. именно те черты ломоносовской поэзии, которые вызвали
осуждение и Сумарокова и его последователей.
Само построение «Слова», стиль его, скопление метафор, гиперболич­
ность свидетельствуют о желании приблизиться к манере ломоносовской
речи.
Стать поэтическим наследником Ломоносова Муравьеву не было суж­
дено, но восторженное восприятие ломоносовского творчества подорвало
веру в незыблемость классического канона и создало основополагающее для
дальнейшего развития поэта отношение к слову как к средству, в первую
очередь, эмоционального воздействия. Поэтому совершенно естественно, что


МУРАВЬЕВ

457

уже в 1776 г. Муравьев находит в себе мужество для отрицательного от­
зыва о трагедиях Сумарокова, отмечая в качестве основного их недостат­
ка «сухость», рационалистичность.
Подчинение советам учителей, боровшихся с уклонениями Муравьева
от «истинного» пути, от шаблона, создает у Муравьева оды, пасторали типа
«Еклог», отчасти медитативную лирику, разрабатывающие излюбленные
Херасковым темы—суетность мира, тщета человеческих желаний. Однако
общечеловеческая классическая мораль интересует Муравьева не столько
в своем отношении к людям вообще, сколько в приложении к конкретной
личности, своему автору.
Внимание к собственному «я» требует расширения жанровых возмож­
ностей, и Муравьев обращается к дружеским посланиям, разрабатывая но­
вый для русской литературы жанр, приобретший широкое распространение
лишь в конце XVIII и начале XIX в.
Рассказ о внешних автобиографических фактах, занимающий большое
место в поэзии Муравьева, является первым этапом выдвижения личности
поэта как организующего центра значительного цикла лирических произ­
ведений. Следующий шаг — обращение к внутренней жизни. Муравьев
знакомит читателя с самыми близкими для него людьми — отцом, сестрой,
и его чувство , к ним становится темой ряда стихотворений.
Подлинной поэтической исповедью является «Сожаление младости».
Поэт размышляет о проходящей молодости, определяет свое отношение к
Ломоносову, Майкову, Хераскову, вспоминает о первых годах жизни в Пе­
тербурге. Создается образ восторженного юноши-поэта, остро реагирующе­
го на явления искусства.
Естественным разрешением романтической напряженности является
поэтическое вдохновение, характерно приходящее в «полночный час»:
Во полноту свою тогда восходит дух,
И совершаются златые сновиденья;
Тогда подъемлются безропотные бденья.
Ко сладостным забавам лета глух.
Тогда в полночный час кидаешь льстящий пух.
Творишь, восторга полн...

Вслед за тем в стихах Муравьева образ автора-юноши сменяется обра­
зом усталого человека, приходящего к печальному выводу, что его поэтиче­
ское дарование под влиянием житейской суеты, забот и пороков уменьшается
е каждым днем. Мысль об угасании дарования, мелькающая в оде к Брянча­
нинову (1775), становится центральной темой записок, стихотворений и
писем Муравьева и подчас придает им трагический колорит.
Появление этой темы в творчестве восемнадцатилетнего юноши выдает
ее литературность, но ее рост, свидетельствующий о внимательном отноше­
нии автора к самому себе, Меняет облик поэта и ставит в центр поэзии его
индивидуальное «я». В отдельных случаях можно говорить не только об
элементах психологизма у Муравьева, но и о психологическом анализе,
доходящем до болезненности.
.
В своем стремлении наиболее полно отразить в поэзии личность, Му­
равьев в 70-х годах XVIII в. был одинок. Ни Майков, ни Новиков, ни
Херасков не могли внушить ему идей личности, ибо они стояли до сере­
дины 70-х годов на других позициях да и позднее не пришли к взглядам
Муравьева. Автобиографичность поэзии Львова была значительно более
внешней. Нелединский открывал только одно чувство — любовь, как раз не
затронутое Муравьевым. Одно имя можно поставить рядом с Муравьевым,


458

КОНЕЦ ВЕКА

как с поэтом, впервые выдвинувшем личность в поэзии на первый
план,— имя Державина. Но между ними лежит пропасть. Державин
видит мир, представляющий для него неоспоримую ценность сам по
себе; Муравьев хочет перечувствовать каждое проявление жизни,
представляющее интерес настолько, насколько оно развивает воображение
и чувствительность. Он рассказывает в стихах и о посещении картинной
галлереи, и о прочитанной книге, и о виденном пейзаже, но его мало зани­
мает объективно-конкретное бытие само по себе, и он немедленно возвра­
щается к себе, к своей реакции на восприятие. На этой почве вырастают
такие стихотворения, как «Ночь», в котором действительность настолько
растворяется в эмоции автора, что уже нет возможности отделить субъект
от объекта, ибо все, о чем говорит поэт,— только его субъективное воспри­
ятие. И Муравьев, и Державин разрушают каноны рационалистической
поэтики, но державинское отношение к миру прокладывало дорогу реали­
стической поэзии, а в поэзии Муравьева эмоциональная окраска, субьективность, зыбкость образов вели к романтизму.
ч
«Вольность воображения» Муравьева уже в 70-х годах вызывала упре­
ки его наставников. Позднее, к 90-м годам, он окончательно отвергает ра­
ционализм в искусстве:
Не размышление творит
Своим исчисленным и соразмерным шеством,
Но чувствование всесильным сумасшеством
Чудес рождение скорит,—

и под влиянием романтиков выдвигает теорию гениальности:
Не может тяжкий труд и хладно размышленье
Мгновенным гениям по летам подражать,
И сокровенную печать,
Которая его дает благоволенье,
Нельзя искусству похищать.
Сей огнь божественный, сие одушевленье,
Которое творит
Он, он его своим возлюбленным дарит...

Общеевропейский интерес к народным легендам, характерный для вто­
рой половины XVIII в., не проходит мимо Муравьева, и примерно в конце
80-х — начале 90-х годов он обращается к балладной поэзии. «Болеслав,
король польский» — результат многолетней работы автора над сюжетом
(еще в начале 70-х годов он писал трагедию «Болеслав»). В ней заложены
элементы будущих балладных тем; здесь и романтика рыцарских времен, и
любовь, и сражение, и братоубийство, и «обители святые». Иного харак­
тера неопубликованная до сего времени «Неверность». Дата написания это­
го стихотворения неизвестна; возможно, что оно явилось в результате со­
перничества с Карамзиным и в качестве ответа* на призыв Н. А. Львова.
Перед нами попытка создания баллады в «народном духе»; в ней есть и
«измена милого друга», едущего в Тверь «на службу ко великому князю»,
и «терзания девицы», и вмешательство высших сил, и «громовая колесни­
ца», и лешие, и «совы-филины страшны с человеческим голосом и со очи
горящи», и «мать-сыра земля» и «горючие слезы», и «тризна», и небесная
кара, постигающая изменника.
К этому же циклу относится и незаконченная романтическая повесть
в прозе «Оскольд», построенная на сочетании оссиановских' мотивов с рус­
ской легендой о походе Аскольда на Константинополь. Повесть Муравьева,(
высоко оцененная Батюшковым, оказала непосредственное влияние на но-


МУРАВЬЕВ

459

веллу Батюшкова «Предслава и Добрыня» и предупредила многие произ­
ведения того же типа, характерные для начала XIX в.
Уменье Муравьева слышать, видеть и, особенно, поэтизировать, ове­
вать настроением даже прозаически обыденные веши сказывается, напри­
мер, в «Роще» (1776):
Се ярмо совлекает со дмящась коня земледелец;
Сам уклоняется к зыблемой тени сучистого дуба.
Платом с чела своего отирает струи потовые;
Шляпу бросает и грудью ложится, к земле прижимаясь,
А между тем, как покоится плуг, на ниве вонзенный,
Конь, свободен от ужищ, катается, преобращаясь,
Гриву свою на траве расстялая; воздух сраженный
Ржащего гласом, спустя мгновенье ответствует против...

-

По мере усиления субъективизма поэзии Муравьева, конкретно-веще­
ственные элементы описания почти исчезают из нее, заменяясь сначала мо­
рально-оценочными характеристиками («добрый», «кроткий», «милый»), а
затем все более зыбкими эмоционально-многозначительными формулами:
«сладкий стон», «дар сердца», «сумрак», «златыя сновиденья», «сладо­
стные забавы», «резвость», «невинности подруги», «нравственные» или
«резвые грации», «туман» и «мгла» — переходят с небольшими изменения­
ми из одного стихотворения в другое, создавая особый поэтический сло­
варь, призванный передать полутона, оттенки настроения и вызвать соот­
ветствующую реакцию читателя. Этот предполагаемый читатель должен
быть человеком столь же «высокого» строя души, как и поэт, и обладать
не меньшей, чем он, эрудицией. Поэзия Муравьева — «ученая», интелли­
гентская поэзия; большинство его стихотворений до предела насыщено
именами, каждое явление вызывает литературную аналогию, влекущую за
собой новое сопоставление, сравнение.
В то же время Муравьев связан с представителями французской эпи­
курейской поэзии второй половины XVIII в. Сохраняя органическое род­
ство с классицизмом, эта поэзия освобождается от стоической классической
морали, несет новое, подчас ироническое отношение к миру (не случайно
автором многочисленных pièces fugitives был Вольтер), мысль о свободе
чувства в пределах светского флирта (у Берни и Дора) и о подлинном
освобождении человека от условностей (у Вольтера и Парни). Являясь в
лице многих своих представителей оппозицией серьезности просветитель­
ской литературы (Эмбер, Буфлер, Берни), эта легкая развлекательная,
остроумная галантная поэзия, иногда насмешливая, иногда с преобладаю­
щим оттенком чувствительности, всегда условна, над'ъиндивидуальна, мало
содержательна.
Муравьев^ еще в 1775 г. писавший: «Все, что мы можем в свою пользу
сделать, есть наслаждаться настоящим... желать ощущать, раскаиваться и
надеяться...», принимает основные положения «легкой» поэзии, переводит
Леонара (характерна его тяга именно к этому раннему предшественнику
романтизма) и создает ряд идиллий, сказочек, всегда одинаково уравнове­
шенных, легких, стремящихся доставить удоволвствие, принести мир душе,
читателя («Зила», «Примирение», «Бедственное мгновение»).
Герои их, конечно, молодые красивые пастухи и пастушки, в отличие
от своих французских прототипов сохраняют чувствительность и целомуд­
рие пастухов Геснера, но окрашиваются едва уловимой иронией, полностью
отсутствующей у «швейцарского Феокрита»; действие происходит в неиз­
вестно какой, но, во всяком случае, не в «золотой» век.


КОНЕЦ ВЕКА

460

Перед нами стихотворные новеллы с искусственно прикрепленным
нравоучительным выводом, причем мораль настолько не глубока, а порой
двусмысленна, что оставляет впечатление пародии.
Стремясь преодолеть бессистемность и бездумность своих француз­
ских учителей, Муравьев выдвигает в «Послании о легком стихотворении»,
в котором он выступает как пропагандист «poésie légère», требование со­
четать глубокое чувство, «полный мысли слог», «живописно око» и
«мастерство писать».
Желание оправдать легкую поэзию ее благотворным влияниям на нра­
вы сквозит и в предисловии Дора к сборнику «Les baisers», но у него это
заявление звучит как формальная отписка. Муравьев же практически от­
ступает от своих учителей, значительно ослабляя характерный для них на­
лет гривуазности, фривольности. Его «pièces fugitives» — первая попыт­
ка создания салонной «дамской» литературы:
Счастливы
Соединить
Знаток на
Красавица

те, которы цвет ума
умели с размышленьем.
них взирает с снисхожденьем,
читает их сама.

В значительной степени проблема «легкой» поэзии связана для Мура­
вьева с вопросом разработки форм стиха, в котором ему иногда удается до­
биться подлинной легкости:
Счастлив, кто нес твои оковы,
Что нужды, месяц или день.
Пусть он приемлет узы новы,
Твоих красот не сыщет тень.
Гне сыщет эти своенравья.
Улыбку, гнев и гордый взор,
Сии внушения тщеславья,
Злословья полный разговор.

Из числа многочисленных «pièces fugitives» Муравьева (это выра­
жение он переводил буквально, как «убегающие стихи») в собрание его
сочинений включено только одно, поистине лучшее по тонкости живопис­
ных образов и музыкальности — стихотворение «Богине Невы», которое
вспомнил Пушкин в «Евгении Онегине» и использовал Батюшков.
В последние годы жизни вкусы Муравьева становятся все более акаде­
мическими. Разбор трагедии «Нума Помпилий», написанный для Россий­
ской Академии в 1804 г., свидетельствует о возрождении у Муравьева ха­
рактерного для начала XIX в. и определившего деятельность оленинского
кружка интереса к античности. Впрочем, говорить о возрождении этого
интереса не совсем правильно, ибо Муравьев через всю жизнь проносит
воспринятое в юности уважение к античности, преломляемой им сквозь
призму чувствительности. Так, ему нравится не «Энеида», а пастушеские
сцены в «Георгиках»; в «Илиаде» внимание его привлекают лирические
сцены, изображающие не «неистовство сражений», а страсти, «более люб­
4
ви достойные».
Еще в 1776 г. Муравьев начинал переводить «Илиаду» гекзаметром.
Замысел остался невыполненным, но внимательное изучение греков при­
вело к созданию идиллической «Рощи». Медлительно торжественный на­
пев гекзаметра, не звучавшего в русской поэзии со времен «Тилемахиды»,
в сочетании с обильными славянизмами, архаизмами превращал «Рощу» в
своеобразную идиллию, предваряющую Гнедича.


МУРАВЬЕВ

461

В исследованиях, посвященных Батюшкову, обычно указывается, что
интерес его к античности возник не без влияния его воспитателя Муравье­
ва. Следует заметить, что преемственная связь обоих поэтов была значи­
тельно более тесной. Она прослеживается во многом, начиная с интереса не
только к античности и итальянской поэзии, но и к французской лирике
XVIII в., в частности к Парни, в сочетании эпикурейских и элегических
мотивов, в интересе к личности автора как поэтической теме, в мысли о
творческой свободе художника, связанной с мыслью о личной независимо­
сти; в постановке проблемы влияния национальных особенностей, обусло­
вливаемых климатом, на развитие искусства; в единстве тем: через твор­
чество обоих поэтов проходит тема угасания дарования и тема мечты как
спасительного прибежища от прозы жизни; в развитии принципа сочета­
ния мысли, живописности и музыкальности стиха; в близости стиля, и, на­
конец, просто в отдельных словесных совпадениях.
Первым опытом Муравьева в области прозы, если не считать ритори­
ческого «Слова о Ломоносове», были «Дщицы для записывания», напеча­
танные в IV части «Утреннего света».
«Дщицы для записывания» — выбранные места из многочисленных
заметок и дневников писателя. Собственно и дневниками их назвать, нель­
зя. Это житейские наблюдения, факты, сравнения, рассказ о проведенном
дне, о сильном впечатлении, моральные сентенции, и, большей частью, от­
четы перед самим собою не столько в делах, сколько в помышлениях. Факт
напечатания этих заметок устанавливал их литературность, с одной сторо­
ны, и утверждал новый своеобразный жанр — с другой. Характерно, что
и в полном собрании сочинений Муравьева, очень далеком от полноты, есть
отдел «Мысли, замечания и отрывки». Включая его, хотя бы и в сокра­
щенном виде, Жуковский отмечал своеобразие Муравьева как писателя.
Другой литературной школой для Муравьева была его переписка. До­
шедшие до нашего времени письма Муравьева обнаруживают, что и к ним
Муравьев относился как к литературным произведениям, создавая как бы
особый роман, «историю сердца, чувствования, заблуждений». 1 Оттенок
нравоучения, теоретические рассуждения, литературные высказывания,
умеренно восторженный тон и, наконец, фразеология переписки переходят
в поздние произведения Муравьева — «Обитель предместья», «Эмильевы
письма» и даже в начале «Писем к молодому человеку». Произведения эги,
как и вся проза, включенная в собрание сочинений Муравьева, за исключе­
нием романтической поэмы в прозе «Оскольд», писались как учебные посо­
бия для наследника престола. Служебная роль неминуемо должна была
сказаться на содержании произведений и, действительно, «Эмильевы пись­
ма» являются кратким руководством по всеобщей литературе, «Письма к
молодому человеку» — это очерки по истории России. И за всем этим стоит
сентиментальная «Schöne Seele» — прекрасная душа. Вновь, как и в ли­
рике, Муравьев рисует автопортрет, на этот раз сознательно идеализиро­
ванный, так как он должен был иметь воспитательное значение. Оценка
Белинского, данная Муравьеву: «в сочинениях его видно много любви к
просвещению, душа добрая и чистая, характер благородный, но особенного
литературного или эстетического значения они не имеют», несмотря на по­
следние слова, показывает, что цель автора была достигнута: первый в рус­
ской литературе XVIII века живой индивидуальный психологический пор­
трет благородного человека, любящего просвещение, был создан.
1 Надпись Муравьева от 20 февраля 1779 г. на письмах к нему В. В. Ханыкова.


ГЛАВА VI

Костров

ипически выразил в своем творческом пути литературные процессы
1770—1780-х годов поэт-одописец и переводчик Ермил Иванович
Костров. Сын народа по своему происхождению, он не смог под­
няться до чувства народного самосознания гениального крестьяни­
на Ломоносова и подчинился культурно-идеологическому воздействию дво­
рянской литературы, художественного гегемона эпохи. Поэт второстепенно­
го дарования, он чрезвычайно чутко и быстро реагировал творчески на но­
вые явления искусства, отчетливо улавливал художественные веяния вре­
мени и в краткий срок — менее одного десятилетия — совершил эволюцию,
последовательно отразившую основные этапы развития русской литератур­
ной культуры второй половины XVIII в. Ученик Ломоносова и представи­
тель церковно-схоластического стиля барокко в начале своего поэтического
пути, Костров вскоре усвоил принципы школы Сумарокова или, точнее,
Хераскова, затем, в 178(?х годах, легко принял великие литературные ре­
формы Державина и, наконец, стремительно двигался по пути молодой
культуры сентиментализма и предромантизма, властно охватившей умы в
ту эпоху: не случайно именно он дал русской литературе полный перевод
Оссиана, оказавший на нее значительное влияние.
Современники высоко ставили творчество Кострова, причем на поло­
жительной оценке его сошлись люди разных литературно-идеологических
направлений, каждый из которых мог найти близкие себе мотивы в тех или
иных этапах краткой, но многоликой эволюции поэта. Ближайшие потомки
еще чтили память Кострова. История же литературы, отказывая в призна­
нии за ним места самостоятельного творца и мыслителя, видит в нем
фигуру выразительную, свидетельствующую о значительных художествен­
ных процессах, протекавших в русской литературе 1770—1780-х годов.
Крепко запомнилась современникам и потомкам самая личность Ко­
строва — незаурядная, яркая и непохожая на средний тип литератора-дво­
рянина его времени. Костров родился в начале 1750-х годов в Вятской гу­
бернии, в крестьянской семье; впрочем, он был крестьянином не помещи­
чьим, а государственным (экономическим, т. е. перешедшим из монастыр­
ского владения во владение казны). При неизвестных нам обстоятельствах
ему удалось не только овладеть началами наук, но и устроиться, в обход
обычая и закона, учеником Вятской семинарии. Здесь он и начал писать
стихи. Оканчивая семинарию, он обратился к одному из сановных иерархов
с одой, содержавшей просьбу помочь ему, нищему и бесправному юноше,
завершить образование.

Т


КОСТРОВ

465

Он писал:
Давно фортуна мной играет,
Давно сурово мне вещает:
«Гоню тебя, гнать буду ввек«
«И кто из рук моих исхнтит,
«О ты презренный человек!
Кто предо мной тебя защитит?»

Это первое печатное произведение Кострова, появившееся в 1773 г.^
принесло свою плоды. Архимандрит Иоанн Черепанов, к которому оно
было адресовано, видимо, обратил внимание на способного крестьянинасеминариста, и в 1775 г. мы уже застаем Кострова студентом Московской
славяно-греко-латинской академии, в которой некогда учились и Тредиаковский и Ломоносов. Около 1777 г. он перешел в Московский универ­
ситет, в котором и получцл в 1779 г. степень бакалавра. С университе­
том Костров был связан и в дальнейшем, до конца своих дней, состоя
при нем в качестве официального поэта. Впрочем, карьеры сн не сде­
лал и не поднялся выше чина провинциального секретаря, чина весьма
скромного, полученного им уже в 1782 г. Тщетно добивался он получе­
ния штатного места в университете; он рвался к кафедре, ему хотелось
обучать молодых людей поэзии; но из этой мечты поэта ничего не вышло.
Его поэтические успехи не радовали его; он жил бездомным и ни­
щим гулякой, эрудитом и стихотворцем, в последние годы, видимо, не
имел даже своего угла, а помещался то в университете, то у своих покро­
вителей-меценатов И. И. Шувалова, М. М. Хераскова (оба были кура­
торами университета), Ф. Г. Карина, богача-литератора круга Хераско­
ва. Наконец, Костров совсем опустился, и его настигла белая горячка^
Умер он в 1796 г., прожив краткую жизнь неудачника, сломленного же­
стокой правдой действительности. Имя его вскоре оказалось окруженным
легендой. О нем ходило немало анекдотов; трудно сказать, что в них
правда, что — фантазия. Но все же анекдоты эти рисуют трогательный
и ие лишенный обаяния образ поэта, простодушного добряка, «гуляки
праздного», наивного и озаренного светом подлинного и высокого твор­
ческого вдохновения, чудака, может быть, «юродивого», но чистого и
доброго. Это — не поэт-ученый и никак уже не поэт-придворный, это и не
поэт-учитель. Он не похож на идеал поэта по Ломоносову или по Сумаро­
кову. Скорее это образ поэта-ребенка и мудреца вместе, поэта сердцем, а
не расчетом ума, поэта — непокорного индивидуалиста, сбросившего путы
всех норм, навязанных ему обществом, образ романтический в своем суще­
стве. Недаром писатель-ультраромантик Нестор Кукольник, наряду с дра­
мой о Тассо, понятом как образ романтического скитальца, священного*
безумца, написал и драму «Ермил Иванович Костров», где в романтиче­
ском плане использовал анекдотический образ несчастного поэта.
Весь облик Кострова, отраженный в анекдотах о нем,— живой укор
социальным условиям, ему современным, укор и молодым дворянским
литераторам, позволявшим себе шуточки, проказы, насмешки над безо­
бидным чудаком, поэтом из «мужиков». Но укор этот вовсе не проник в-самое содержание произведений Кострова, вполне лишенных какого бы
то ни было чувства протеста, какой бы то ни было критики обществен­
ного уклада его эпохи. Это — поэзия человека, далекого ст мира,
от
жизни, уходящего от «прозы» действительности в чистую сферу вдохно­
вения, следовательно, поэзия, двигавшаяся путем грядущего романтизма^
хотя и ведшая свою родословную от Ломоносова.


464

КОНЕЦ ВЕЙЛ

2
Основным жанром оригинального поэтического творчества Кострова
была ода, точнее — «торжественная» или «похвальная» ода. Со времен
Ломоносова именно этот поэтический жанр считался — во всяком случае
теоретически и даже официально — высшим проявлением лирической поэ­
зии и, после эпопеи и трагедии, высшим, наиболее ответственным, почет­
ным, «важным» видом литературного творчества вообще. При этом по­
хвальная ода была политическим жанром по преимуществу, сосредоточи­
вая в формах приподнятой торжественности и в тонах напряженного па­
фоса основные идеологические декларации поэта. Во всяком случае, имен­
но такой характер придал ей Ломоносов. Похвальная ода мыслилась в
середине XVIII в. как произведение, не замкнутое пределами личной,
тем более интимной лирики. Она должна была воплощать идеи и чув­
ства коллективные, государственные. Обязательный в такой оде мотив
«восторга» поэта, вознесенного вдохновением превыше земли, на Олимп,
в отверстые небеса, в эмпирей, мотивировал превращение личного голо­
са поэта в рупор исторических судеб и исторической воли всего государ­
ства. От лица общественного сознания и выступал в своих одах поэт то­
го времени. Недаром и приурочивались такие оды к торжественным дням
жизни государства, к официальным празднествам, победам, этапным со­
бытиям политической жизни страны.
.
В зависимости от идеологической ориентации поэта, оды либо приоб­
ретали официально-правительственный или даже придворный характер,
стремясь играть роль директивных выступлений от лица власти (В. Пет­
ров, В. Рубан и др.), либо должны были воплотить политические уста­
новки дворянской общественности, более или менее либеральной и неза-’
висимой от приказов двора (Сумароков, Херасков и др.). Однако явно
государственный характер похвальной оды и обязательность прославле­
ния монарха в ней затрудняли развитие этого второго вида ее, создавая
не только противоречие, но и прямую непоследовательность позиции одо­
писца-фрондера, пытавшегося сохранить независимость от правительства
в правительственном жанре.
Аналогичный процесс внутреннего разлома' протекал и в стилистиче­
ской судьбе похвальной оды. Суховатый, «разумный», простой и ясный
слог, проповедуемый Сумароковым и его преемниками, с трудом уклады­
вался в рамки торжественно-праздничной оды и не вязался с «востор­
гом», с отрывом от земли, с порывами вдохновенного беспорядка, став­
шими традиционными в похвальной оде. Рационалисты-классики, чурав­
шиеся всякой «мечты» в поэзии как безумия, не могли примириться с
патетической грандиозностью, образной фантастикой оды, но не могли и
сломать ее,— не только потому, что она была освящена авторитетами, но
также и потому, что в условиях мышления эпохи только опа позволяла
поэту подняться над узостью его индивидуального кругозора. И только
Державин смело поставил всю проблему с головы на ноги. Он обосно­
вал право поэта говорить о делах государственных и обосновал именно
тем, что поэт — это личность и что судит он своим личным судом. Этим
он отменил внутренний разрыв в оде передовых поэтов 1760—1770-х го­
дов, но заодно отменил и авторитет самой похвальной оды, ликвидировал
ее первостепенное значение и разрушил застывшие традиционные фор­
мы ее.
В XVIII в. очень мало кто из поэтов не писал торжественных од„
особенно в 1750—1780-е годы. Их писали, помимо Тредиаковского и Ло­
моносова, и Сумароков, и Херасков, и В. Майков, и Богданович, и


КОСТРОВ

465

В. Петров, и Рубан, и, позднее, еще Карамзин и даже юный Жуковский.
Торжественные, похвальные оды обычно издавались отдельными брошю­
рами с пышными титулами и подносились начальственным лицам; само
собой разумеется, экземпляры оды представлялись и ко двору, прежде
всего лично императрице. Они как бы входили в ритуал официальных
торжеств.
Между тем именно в силу своей официальности ода уже в 1770-х
годах, а может быть даже и раньше, стала фактически терять свое первен­
ствующее место в лирической поэзии. Две причины способствовали это­
му: все растущее преобладание в литературе не зависимых от двора пере­
довых и оппозиционных идейно-социальных элементов и все растущие
в литературе течения предромантизма и сентиментализма, ликвидировав­
шие обаяние стиля оды, этого классического и даже доклассического жан­
ра. Оды все еще пишутся в изобилии и претендуют на внимание. Но они
начинают надоедать читателю и не могут более удовлетворять поэтов.
Они костенеют в традиционных признаках жанра, содержание их вывет­
ривается, и постепенно в них все более проступает казенно-официальная
суть. На похвальных торжественных одах «классического» типа продол­
жают настаивать по преимуществу поэты правительственной, иногда да­
же «шинельной» ориентации. Поэты, политически или творчески передо­
вые, реформируют оду, перестраивают ее, меняют весь ее облик. Не слу­
чайно против традиционной оды выступают радикал Княжнин и сенти­
менталист И. Дмитриев. Княжнин в 1783 г. писал в «Письме княгине
Дашковой на случай открытия Академии Российской», в своего рода поэ­
тической декларации, обращенной к главе официальной организации ли­
тераторов:
Я ведаю, что дерзки оды,
Которы вышли уж из моды,
Весьма споссюны докучать...
и т. д.

В 1794 г. Дмитриев подверг традиционных одописцев жесточайшей
насмешке в своей ставшей знаменитой сатире «Чужой толк». Между тем
похвальная ода все-таки не хотела умереть. Архаические или казенные
поэты упорно писали скучные, бесцветные оды, уныло копировавшие
внешние формы од середины XVIII в. еще и в 1810-х и даже в 1830-х
годах. В начале 1820-х годов декабристы попытались оживить оду, пере­
строив ее в идейном плане, возведя ее традицию не столько к Ломоносо­
ву, сколько к Радищеву. Эта попытка оживить труп была обречена на
неудачу. Пушкин высмеял ее в своей веселой пародии на похвальное одописание — «Оде к Д. И. Хвостову» и в полемическом выпаде в «Евгении
Онегине» (глава IV, строфы XXXII—XXXIII).
*
Творчество Кострова-одописца падает на период первого
острого
кризиса похвальной оды, на 1770—1780-е годы. Оно явственно отразило
этот кризис.
Костров начал с сочинения традиционных торжественных од, повто­
рявших композиционные, стилистические, метрические и даже тематиче­
ские мотивы и формы ломоносовских од. У него мы видим те же хва­
лы императрице и членам ее семьи, тот же напряженный восторг, те же
картины грандиозной одической фантастики, тот же «лирический беспо­
рядок», ту же стилистику: и риторику периодов, восклицаний, вопроше­
ний, и стремление к пышности, высокому слогу, торжественности речи,
к метафорам, к сложной образности языка. Ода украшается поэтом
по возможности нарядно, даже искусственно. Конечно, сохраняется и
30 История русской литературы, том IV


466

КОНЕЦ РЕКА

ломоносовская строфа в десять стихов четырехстопного ямба. Костров насы­
щает свои ранние оды славянизмами и всевозможными «библеизмами»,
образами, выражениями, мотивами библии, иногда нарочито архаическо­
го и притом величественного звучания. В итоге ранние оды Кострова
производят впечатление не только ученичества у Ломоносова, но даже
имеют тенденцию усилить, обострить черты его стилистической манеры.
Недаром уже в первой своей оде, написанной после его семинарских про­
изведений, в обширной оде на день коронации Екатерины 1778 года,
Костров обращается к мысли о Ломоносове и заявляет о своей зависи­
мости от него:
О если б Пиндар быстрый с нами
Еще на свете пребывал!
Он в песнях бы своих хвалами
Твои победы увенчал;
При первом он твоем восходе
Последний отдал долг природе.
Сокрылся Росских Муз орел,
Мы хощем тщетно так стремиться,
Птенец не может соравниться.
Хотя б желанием горел.

Крестьянин, прошедший через церковную школу и достигший высот
современной университетской науки, Костров не мог не сближать свою
судьбу с жизнью Ломоносова. Церковная школа дала ему и знание биб­
лейского материала ц овладение всем механизмом риторики ломоносов­
ской оды. Но эта школа не могла внушить Кострову ту сумму философ­
ских и социальных идей, которые сообщали подлинную жизнь творчеству
Ломоносова. Ранние оды Кострова лишены ломоносовской учительности,
лишены острого и смелого политического и вообще идейного содержания.
Они представляют собою беспримесные и официальные панегирики, без
всяких попыток оценить независимо события современности, без претен­
зий на свободу мысли. На первый план в них выступает как бы «чистая»
одическая форма. Едва ли не впервые в них формируется понятие о «чи­
стом искусстве»— и именно в высоком, ответственном жанре, подготов­
ляя тенденции эстетизма нимало не демократического типа.
Прошло три-четыре года, и Костров уже меняет вехи. Сделавшись
поэтом Московского университета, он попадает в орбиту влияния Хера­
скова и его литературного круга, усваивает эстетические и стилистиче­
ские принципы его литературной школы, непосредственно связанной с
традициями Сумарокова. Оды Кострова теряют пышность и напряжен­
ность тона; они становятся суше, логичнее, приобретают характер
рационального изложения. В них появляются намеки на форму­
лировку идей, некий налет размышлений, правда, очень робких и,— в от­
личие от наставительных пассажей Сумарокова и его учеников,— покор­
ных и благоговейных по отношению к властям предержащим. Все же Ко­
стров позволяет себе, например, такое обращение к вельможам в «Оде на
открытие губернии в Москве» 1782 года:
О вы, что Истины священной
Избранны присидеть стопам,
Я голос лиры восхищенной
В восторге обращаю к вам!
Не отымите гладным пищу,
Судите правдой сиру, нищу,
Не презрите вдовицы слез;
Ни сан, ни блески пышной чести,
Ни луч сребра, ни хитры лести
Да ваших не затмяг очес.

,


КОСТРОВ

467

Впрочем, и здесь, как видим, содержится скорее моральное по­
учение, чем высказывание политического характера. Однако школа Хера­
скова повлияла и на идеологические и на художественные позиции Ко­
строва. Без сомнения, от этой школы он воспринял отрицательное отно­
шение к творчеству В. Петрова, от которого он и сам был вовсе не да­
лек на первом этапе своего одописания. Характерно и то, что в те годы,
когда вся официальная поэзия славила полудержавного властелина Рос­
сии — Потемкина, Костров ни одним словом не обмолвился в похвалу его,
хотя Потемкин однажды пригласил его к себе и даже накормил пышным
обедом наряду с важными вельможами.
В пору сближения Кострова с кругом Хераскова в его одической
поэзии появляются не только новые ноты и идеи, но и новые адресаты:
Помимо од императорскому дому, он начинает писать оды меценатам,
деятелям дворянской культуры и общественности, а также стихи других
жанров, посвященные им же. Среди всех этих стихотворений выделяется
группа, связанная с университетом, в частности стихи, посвященные Шу­
валову и, особенно, Хераскову. Так, например, в оде на день рождения
Хераскова официальная торжественная хвала сменяется более интимны­
ми мотивами прославления частного лица, не властителя, но доброде­
тельного человека. Ода принимает черты простоты, ее тон — не столько
благоговейный, сколько дружеский, ее объект — не столько идеал госу­
дарственной мощи, сколько образ обаятельной личности. Естественно
возникает здесь тема гуманизма, явственно окрашенная в тона сентимен­
тализма; противопоставив Хераскова, живущего для общества, знатным
гордецам с медным сердцем, не вызывающим к себе любви, Костров
продолжает:
Твои дела собой похвальны, знамениты,
И тем еще тебе приносят вящшу честь,
Что скромности они завесою покрыты,
И хвалит их одно усердие, не лесть;
Мы зрим в тебе доброты многи.
Но не включаем в полубоги,
Ты — человек, и сим ты именем гордись;
Оно велико и почтенно,
Коль с добродетелью спряженно,
Доволен буди им, собой его возвысь.

Это — предсказание будущей темы Жуковского («Святейшего из
званий — человек»). 1
Дальнейшая эволюция Кострова-поэта была предуказана тенденция­
ми развития школы Хераскова, тяготевшей к переходу на позиции сен­
тиментализма и предромантизма. Переломным годом для Кострова, как
и для всей русской поэзии, был 1783 год, год появления «Фелицы» Дер­
жавина. Уже развитие Кострова в русле школы Хераскова подготовило
его к пониманию кризиса торжественной оды и всей старой поэзии во­
обще. «Фелица» явилась манифестом новаторства в поэзии, и Костров
принял этот манифест. Вслед за О. П. Козодавлевым, одним из ранних
литераторов, насаждавших предромантизм в России, приветствовавшим
«Фелицу» на страницах того же «Собеседника», где была напечата­
на державинская ода, выступил и Костров в том же журнале с «Пись­
мом к творцу оды, сочиненной в похвалу Фелице, царевне Киргизкаисацкой».
1 Эта же тема, но значительно позднее и в ином идейном аспекте, потом появилась
у В. Петрова («Путешествие е. и. в. Константина Павловича», 1799).
30*


КОНЕЦ ВЕКА

468

Здесь он писал:
Наш слух почти оглох от громких лирных тонов,
И полно, кажется, за облаки летать,—
Чтоб равновесия не соблюдя законов,
Летя с высот, и рук и ног не изломать...
...Признаться, видно, что из моды
Уж вывелись парящи оды;
Ты простотой умел себя средь нас вознесть.
Тому, кто так Фелицу славил
И новый вкус стихам восставил,
И честь и похвала от искренних сердец.

Костров не ограничился теоретическим признанием исчерпанности
старой одической традиции. Он отказывается от обязательности тради­
ционной метрики оды и пишет теперь новые оды строфами из стихов
разной длины и даже размера. Он пишет «легкую» оду отчасти в духе
Державина (и хореем) — «Песнь на возвращение... Екатерины II из по­
луденных стран России». Мотивы простоты, «домашнего» тона, интимно­
сти в одах Хераскову или Шувалову тоже связаны с «новым путем»
поэзии.
Без сомнения, с процессом сближения Кострова с поэзией и пози­
цией Державина связано и особое место, занятое в его творчестве
1780-х годов темой великого воина-патриота Суворова. Костров посвятил
Суворову несколько стихотворений. Он искренне увлекся образом вели­
кого человека, простого и естественного в своих бессмертных делах. И он
воспевал его не в официально-напряженных тонах казенной оды, а в сво­
бодной манере живого разговора. Так, в его оде Суворову высокое про­
славление побед не мешает включению шутки, а его Эпистола Суворову
на взятие Измаила содержит, наряду с хвалой подвигам героя, бытовые,
простые черты. Следует отметить, что Суворов, высоко ценивший поэ­
зию Державина и лично бывший с ним в хороших отношениях, высоко
ставил и Кострова, которого он тоже знал лично, уважал и называл
своим приятелем. В 1787 г. Костров послал Суворову экземпляр своего
перевода «Илиады» (первых шести песен). Суворов внимательно отнес­
ся к труду поэта и, позднее, говорил, что короче познакомил его с Го­
мером па природном несшем языке именно приятель его Ермил Ивано­
вич Костров. В 1792 г. вышел в свет выполненный Костровым перевод
Оссиана — с стихотворным посвящением Суворову, который был дово­
лен переводом. Суворов полюбил эту книгу, возил ее с собою во всех
походах — вплоть до Италии и Швейцарии, называл своим спутником.
Костров, узнав о лестных для него отзывах Суворова о его труде, побла­
годарил его письмом, к которому приложил и стихотворное приветствие.
Суворов (может быть с помощью своих секретарей) ответил ему тоже в
стихах, хоть и не очень совершенных, но содержавших дружеские ком­
плименты:
...К услуге общества что мне недоставало,
То наставление твое в меня влияло;
Воспоминаю я, что были Юлий, Тит;
Ты к ним меня ведешь, изящнейший пиит.
Виргилий и Гомер, о, если бы восстали,
Для превосходства бы твой важный слог избрали.

Творчество Кострова последних лет явственно отмечено стремлением
выработать легкий, гладкий свободно льющийся слог и стих, стремлением,
столь характерным для поэтов раннего сентиментализма, например,
М. Н. Муравьева и др. Он пытается писать изящные вещицы галантно­
сентиментального стиля в духе салонных мелочей поэзии «для дам» (на-


КОСТРОВ

469

пример, стихотворение «К бабочке») с воспеванием и «любезной бабоч­
ки», и «прелестной Лизеты»; такова жеманная и изысканно-сентименталь­
ная «Клятва», долгое время считавшаяся образцом в своем жанре:
На листочке алой розы
Я старалась начертить
Милу другу в знак угрозы.
Что не буду ввек любить.
Чем бы он меня ни льстил.
Что бы мне ни говорил.
Чуть окончить я успела,
Вдруг повеял ветерок.
Он унес с собой листок,
С ним и клятва улетела.

Печатались мелкие стихотворения Кострова в таких органах сенти­
ментализма, как «Приятное и полезное препровождение времени» или
альманах Карамзина «Аониды».
Однако в отличие от других поэтов данного стиля, Костров пытал­
ся насадить легкий слог и в похвальной оде, с которой он не мог совсем
расстаться до конца 1780-х годов, и в «высокой» поэзии вообще, кото­
рую он не покинул до конца своих дней. Впрочем, в последние годы Ко­
стров уделял больше всего творческого внимания своим
капитальным
переводам, принесшим ему не только уважение, но и подлинную знамени­
тость в его время.

3
В своей переводческой деятельности Костров пережил ту же эволю­
цию, что и в своем одическом творчестве, как в отношении выбора про­
изведений для перевода, так и в отношении к стилю, манере перевода.
Первым переводом Кострова, выполненным еще вполне в традициях
классицизма, был перевод в стихах небольшой полушуточной поэмы
Вольтера «Тактика», изданной в 1779 г. Поэма эта, написанная в тонах
«философического», типично вольтеровского скептического остроумия,
привлекла внимание русских читателей не столько осуждением милита­
ризма и не столько даже выпадами против Фридриха II, сколько ле­
стным упоминанием о победах русских войск над турками и похвалами
России и Екатерине в примечании к ней. Недаром она была переведена
в 1778—1780 гг. трижды. Перевод Кострова выполнен стилем, напоми­
нающим Сумарокова или вообще русских поэтов середины XVIII в.
Линию переводов Кострова, включенных в традицию русского клас­
сицизма, продолжили его работы по передаче на русском языке памятников
античной литературы, понятых в категориях мышления Буало, но нико­
им образом не Винкельмана или Гердера. В 1780—1781 гг. вышла в
двух томах изданная Н. И. Новиковым книга: «Луция Апулея, плато­
нической секты философа, Превращения или Золотей Осел» — перевод
Кострова с его примечаниями. Костров прекрасно справился со своей
задачей. Его перевод, выполненный в ясной, логически-отчетливой, про­
зрачной стилевой манере, точен и читается легко. Кострову пришлось,
правда, опустить некоторые наиболее рискованные с точки зрения благо­
пристойности пассажи, но в целом его перевод дает полное представление
об Апулее. Этот перевод оставался единственным русским переводом
«Золотого Осла» вплоть до XX в. Он был переиздан еще в 1870 г., и
даже в это время критика признала его превосходным. На Апулее Ко­
стров выработал свою зрелую технику прозаического перевода.


КОНЕЦ ВЕК1

470

Закончив работу над «Золотым Ослом», Костров предпринял об­
ширный труд,— он принялся за стихотворный
перевод «Илиады». В
1787 г. вышли в свет первые шесть песен поэмы. Можно полагать, что
он перевел еще шесть песен. Они не были изданы. В 1811 г. была най­
дена рукопись перевода VII, VIII и части IX песни, тогда же напеча­
танного в «Вестнике Европы».
Перевод «Илиады», начатый Костровым, произвел огромное впечат­
ление на современников. Кострова стали называть «российским Гомером»;
его приветствовали стихами и прозой. Еще в 1810-х годах Гнедич, уже
сам работавший над переводом «Илиады», относился к своему предше­
ственнику с глубоким уважением. В 1820-х годах были еще читатели и
даже литераторы, колебавшиеся, которому переводу отдать предпочте­
ние— Кострова или Гнедича. И даже еще в 1847 г. H. Н. Бантыш-Каменский в своей биограсрии Кострова писал: «Многие отдают преимуще­
ство переводу Гнедича, но, при всем уважении к таланту и верности на­
шего современника, некоторое предпочитают перевод Кострова и, не­
смотря на старый слог, находят его приятнее».
Перевод Кострова выполнен в строгом соответствии с традициями
классицизма. Костров истолковал «Илиаду» как эпопею в духе не столь­
ко «Энеиды», сколько «Генриады» и даже «Россияды» Хераскова. Его
перевод написан не гекзаметром, а александрийским стихом с рифмами,
традиционным эпическим и драматическим стихом классицизма. Уже это
придавало ему колорит поэтического произведения XVIII в. Впрочем,
Костров явно и не ставил себе вовсе задачи передать подлинное древнее
звучание эпоса греков: его подход к тексту был совершенно лишен исто­
ризма. Гомер в его интерпретации приподнят, приукрашен, изысканно­
величествен. Гомеровские герои в его переводе выглядят почти как вель­
можи екатеринина двора или как герои трагедий Сумарокова и Княж­
нина. Стиль Кострова — риторический; в подлиннике Гомера
Костров
усматривал «вптийственное искусство». Отсюда такие, например, выра­
жения, имеющие задачей приподнять, приукрасить и героев эпопеи и са­
мый слог ее и не соответствующие гомеровскому изложению, как обра­
щение к Агамемнону:
«Ты спишь, ты спишь всю нощь, венчанный сын герое в...»

Или о том же Агамемноне:
«Потом во блеск себя порфиры облекает...»

Или Менелай говорит:
«...Я грустию стягчен,
Я горестьми ношу дух томный упоен...»

Именно это приближение Гомера к нормам и эстетическим привыч­
кам читателя, воспитанного в традициях классицизма и чуждого истори­
ческого понимания поэзии прошлого и даже самой истории человечества,
и могло принести успех переводу Кострова.
Между тем еще в 1779 г. Костров издал два своих перевода, которы­
ми он соприкоснулся с совершенно другой системой литературно-эстетиче­
ского мировоззрения, а именно — с сентиментализмом, совершавшим в эти
же годы победное шествие по всем европейским литературам, в том числе
и русской. Это были переводы с французского из Арно: в стихах — поэмы
«Эльвирь» и в прозе — повести «Зенотемис».


КОСТРОВ

471

«Эльвирь» — одно из остро-мелодраматических, мрачных и напря­
женно-сентиментальных произведений Арно-отца, пользовавшегося попу­
лярностью и в России, и на Западе именно в качестве литератора, пи­
шущего «сердцем», по слову Руссо. В «Эльвири» повествуется о беше­
ной, непомерной любви, о горестных приключениях, о том, как герой,
видя, что его жена погибает с голоду, предлагает ей съесть кусок его соб­
ственного мяса,— а затем и они оба и их сын умирают. Костров пере­
дал эту ультрасентиментальную историю ясно, отчетливым и спокойным
стихом; видимо, он не выработал еще «текущего», эмоционально-насы­
щенного слога для подобной темы. Трогательная, хотя и запутанная новел­
ла «Зенотемис» передана Костровым довольно топорной прозой; в 1779 г.
он явно не владел еще слогом сентиментализма, хотя уже тянулся к его
сюжетам, к его литературному материалу.
Последним завершенным переводческим трудом Кострова был из­
данный в 1792 г. в двух томах «Оссиан, сын Фингалов, бард третьего
века: гальские стихотворения». Значение этой работы Кострова было
очень велико; достаточно сказать, что это был первый — ив течение ря­
да десятилетий единственный — полный перевод знаменитой книги Мак­
ферсона, оказавшей столь мощное воздействие на все европейские лите­
ратуры. Несколько поколений русских читателей знакомились с Оссиа­
ном и черпали «оссианический дух» из книги Кострова. До нее на рус­
ском языке появились лишь отрывки из Оссиана в тексте русского пере­
вода «Вертера», книги, столь любимой и Костровым (в ней обильно ци­
тируется Оссиан), да еще появлялись отдельные «поэмы»'.

Можно сказать, что именно Костров помог русской литературе
усвоить Оссиана. Его перевод выполнен не с подлинника, а с французского
перевода Летурнера; поэтому он не совсем точен. Но Кострову удалось
передать романтический колорит, сумрачную поэзию, эмоциональную на­
пряженность Оссиана, его суровую энергию. Его перевод явился крупной
победой предромантизма в русской литературе. При этом он лишен «за­
падничества», слога многих русских предромантиков того времени, лишен
увлечения иностранщиной; наоборот, Костров стремится передать, напри­
мер, слово «barbarie» — как «непросвещенный», «civilisé» — как «к про­
свещению
привыкший», «les
monuments — «достопамятные знаки»,
«religieux» — «благочестивый», «poésie»—стихотворство» и т. д. (хотя
«ignorant» — «варварский»).
Переводу Кострова предпослано предисловие («Предуведомление»),
обширная статья, тоже переведенная из Летурнера. Здесь дается очерк
истории, легенд и этнографии «Каледонян», народа, воспетого Оссианом.
В этой статье, с которой, видимо, солидарен Костров, выражено уже новое
понимание литературы, в известной мере историческое—в духе романтиз­
ма. Автор не связан более отвлеченными и абсолютными нормами прекрас­
ного по доктрине классицизма. Он объясняет эстетику Оссиана духом на­
рода, воплотившего свой идеал в его поэзии. Он ценит и лирический пей­
заж Оссиана, и «томную задумчивость во всех сочинениях Оссиановых», и
поэзию ночи: «Особливо приятно ему было описывать виды и явления
ночи; он с удовольствием и услаждением продолжительно описывает все,
что она ни представляет в себе мрачного и величественного».
Для Летурнера, и, очевидно, для Кострова,— Оссиан стоит рядом с
Гомером, и Гомер понимается уже не как искусный «вития», а как поэт
«природы», т. е. в^естественной простоте его: «Ежели во многих местах
своих стихотворении уподобляется он [Оссиан] Гомеру, так причиною тому,
что тот и другой в сочинениях своих имели образцом природу. Не должно


472

КОНЕЦ ВЕКА

рассматривать, говорит г. Макферсон, сочинения Цельтического Барда,
сообразуясь правилам Аристотеля, какие выбрал он из поэм Гомеровых,
и не назвать Оссиана эпическим стихотворцом потому только, что его путь
несходен с путем греческого стихотворца. Нравы и умы греков и цельтов
были весьма между собою различны. Греки были живы, быстры, веселы и
многоречивы; но цельтам свойственна была важность, притом краткое и
сильное выражение: и посему видим мы, что стихотворения Гомеровы и
Оссиановы имеют на себе знаки и так сказать печать различного свойства
своих народов».
Так романтические идеи проникали в работу Кострова не только в ху­
дожественной практике его, но и в теоретическом своем оформлении. И ес­
ли Костров-классик легко находил сочувствие у своих современников,
воспитанных в школе классицизма, то Костров, переходящий на позиции
предромантизма, нашел сочувствие в новаторской молодежи и современной
ему и пришедшей на смену его поколению. Еще Греч в увлечении утверж­
дал, что костровский перевод Оссиана «несравненно лучше подлинника».
Во всяком случае, костровский Оссиан не только дал мотивы для «оссианических» произведений Державина, но и воспитал читателей, способных
оценить «оссианическую» стихию в творчестве и Жуковского, и Рылеева, и
молодого Пушкина, и многих других их современников.


ГЛАВА VII

Хемницер
1
тец Ивана Ивановича Хемницера, саксонский уроженец Иоганн
Хемницер, приехал в Петербург в начале XVIII в. В России он
служил военным штаб-лекарем, а затем был инспектором Сухопут­
ного госпиталя. Иван Иванович Хемницер родился 5 января
1745 г. в Астраханской губернии. В 1755 г. семья переехала в Петербург.
Здесь отец поместил сына к учителю латинского языка при врачебном учи­
лище, готовя его к медицинской карьере, но 13 лет Хемницер самовольно
поступил в солдаты пехотного Нотебургского полка. Рано познакомив­
шись с суровыми сторонами жизни, Хемницер и в дальнейшем не добился
значительного положения и постоянно боролся с бедностью. Служебная
карьера была трудна для разночинца, не имевшего влиятельных связей,
человека большой честности, говорившего о себе, что он «подлости всегда
и знатных избегал».
Прослужив 12 лет, Хемницер оставил полк и перешел в горное ведом­
ство, которым заведывал тогда М. Ф. Соймонов, родственник его друга,
Н. А. Львова. С Львовым Хемницер познакомился вскоре после 1770 г.
В 1770 г. Хемницер напечатал свое первое произведение, чрезвычайно сла­
бую оду «На победу при Журже». В 1774 г. появился его перевод героиды До­
ра «Письма Барнвеля к Труману из темницы» с посвящением Львову. Уст­
ройству Хемницера на службу в горное ведомство, очевидно, помог Львов.
В конце 1776 г. Соймонов для поправления здоровья поехал за грани­
цу; его сопровождали Хемницер и Львов. В течение года они побывали в
Голландии, Германии, Франции. Хемницер во время путешествия вел до­
рожный дневник. В Париже Львов и Хемницер посещали театры и кон­
церты, не пропуская почти ни одного дня. В дневнике Хемницера беспре­
станно сменяются заглавия произведений Расина, Корнеля, Вольтера и фа­
милии знаменитых актеров. Помимо театра, друзья интересовались архи­
тектурой, живописью, посещали музеи и картинные галлереи. Особенно
глубокое впечатление на Хемницера произвели картины Рубенса в Люксем­
бургской галлерее. Друзья посетили «славного живописца исторического
Греза», как его называет Хемницер. Одна из картин Греза послужила ис­
точником для басни Хемницера «Два семейства».
Записи в дневнике говорят о разносторонности интересов Львова и
Хемницера; их внимание привлекали не только произведения искусства, но
и научные и технические достижения Европы.
В 1779 г. вышел анонимно сборник басен Хемницера под заглавием
«Басни и сказки NN», без означения го(да издания. В 1782 г. было второе


474

КОНЕЦ ВЕКА

издание, и басни, вошедшие в сборник 1779 г., составили в нем первую
часть.
Сборник басен 1779 г. Хемницер посвятил Марье Алексеевне Дьяко^
вой, впоследствии жене Львова. Она ответила ему стихами:
По языку и мыслям я узнала,
Кто басни новые и сказки сочинял.
Их истина располагала,
Природа рассказала,
Хемницер написал.

Эта характеристика являлась общим мнением державинского кружка.
Помимо литературной деятельности, Хемницер занимался также и на­
учной; он состоял в ученом обществе при Горном училище, перевел сочи­
нение академика Лемана «Кобальтословие» и др.
Преобразование Горного училища заставило Хемницера в 1781 г. уйти
в отставку. Львов устроил ему место генерального консула в Смирне. В на­
чале июня 1782 г. Хемницер выехал из Петербурга, надеясь на то, что но­
вая должность создаст ему хоть небольшую материальную обеспеченность.
В Константинополе Хемницер явился к русскому посланнику Булга­
кову с рекомендательным письмом от Державина, в котором тот писал:
«Хотя своими добродетелями и любезным поведением он несомненно при­
обретет благоволение и приязнь вашу, но на первый одндко случай, предваряя
о его свойствах, скажу вам: Се истинный Израиль, в нем же льсти нет».
В Смирне Хемницер энергично защищает интересы русских, требует
•справедливого суда для них, собирает точные бюллетени цен как экспорти­
руемых, так и импортируемых товаров, чтобы предотвратить потери рус­
ских купцов в торговле от их незнакомства с рыночными ценами. В каче­
стве консула Хемницер добивается изменения политики турок; в резуль­
тате его настойчивых действий, в Смирне «только и твердят, что Москов*
т. е. Русских, трогать не надо», писал сам Хемницер Н. А. Львову 18 фе­
враля 1783 г.
Материальной обеспеченности новая должность Хемницеру не принес­
ла, так как он с присущей ему честностью не пользовался незаконными до­
ходами,— в противоположность другим консулам.
После долгой и тяжелой болезни Хемницер умер в Смирне в марте
1784 г.
В первом посмертном издании его басен (1799 г.) изображен над­
гробный памятник, и под рисунком читается эпитафия, написанная Хемницером самому себе;
Жил честно, целый век трудился,
И умер гол, как гол родился.

Этому же изданию был предпослан биографический очерк «Жизнь
сочинителя», написанный кем-то из друзей Хемницера, скорее всего Кап­
нистом. Автор очерка создает чрезвычайно одностороннее представление о
личном облике Хемницера: «нрав и образ мыслей» Хемницера объявляется
во всем соответствующим «скромным происшествиям жизни его»; Хемни­
цер в биографическом очерке представлен как безобидный, добродушный
человек. Рассеянность оказывается главной чертой его характера. О ней
приводится ряд анекдотов, например, о том, как в Париже во время пред­
ставления Танкреда Хемницер встал и поклонился актеру Лекену, «пора­
женный его величественной осанкой». Такая односторонняя характеристика
объясняется тем, что автор очерка создает не столько реальный, сколько
литературный образ добродушного баснописца Хемницера. ЗамЫЬел


И.. И. X е м н и y е р а,

Bi« природ^, въ прсстошФ онъ исшикну искала:
Какъ вкд'Блъ 5 таакъ ее ышсалъ*

Печатано вЪ Императорской Типографии.

ВЪ СанкшпешербургЬ, 1799.
СЪ дозволения Ценсуры.

И. И. Хемницер. Басни и сказки. Титульный лист, изд. 1799 г.


476

КОНЕЦ ВЕКА

создания литературного образа раскрывается сопоставлением характера
Хемницера с характером Лафонтена. Своим «нравом и образом мыслей»
Хемницер «совершенно сходствовал... с Лафонтеном, любимым в баснях
руководителем его и примером: то же добродушие, та же слепая уверен­
ность в друзьях, нерасторопность и всегдашняя рассеянность мыслей».
Биографы Лафонтена представляли его скромным, наивным и углублен­
ным в свои мысли человеком и рассказывали анекдоты о его рассеянности.
Образ Лафонтена строился, по существу, на основе басен, на основе созда­
ваемого Лафонтеном образа «простодушного» автора. Биографы Лафонтена
искажали реальный его облик, они умалчивали о его политической актив­
ности, они не говорили о резком политическом смысле многих его басен.
Такой же метод умолчания и выдвижения второстепенных черт характера
применили и друзья Хемницера в биографическом очерке о нем. Биогра­
фический очерк не только создавал образ «русского Лафонтена», но и
служил маскировкой его подлинного политического лица. Подтверждением
этому являются многочисленные переделки, которые произвел Капнист в
баснях Хемницера, не изданных при жизни автора, подготовляя издание
1799 г. Помимо стилистических изменений Капнист производил измене­
ния, смягчавшие или зашифровывавшие политический смысл басен.
В басне «Осел в уборе» Капнист выпустил строки, в которых мог быть
усмотрен намек на Екатерину и ее фаворитов: звери пришли к льву с жа­
лобой на осла:
Лев просьбу каждого подробно разобрав,
Не так как львы с зверьми иные поступают.
Что их и на глаза к себе не допускают,
А суд и дело их любимцы отправляют...

В басне «Дом» Хемницер, осуждая завоевательную политику Екате­
рины II, предостерегает правителей:
А сколько государств, которые упали,
Когда безмерное пространство получали?

В редакции Капниста это место читается так:
И царство Римлян пало,
Когда полсветом завладало.

Наиболее острые басни Хемницера, как, например, «Путешествие
льва», «Два льва соседи», «Народ и идолы», «Два волка», вообще не были
напечатаны Капнистом, хотя, очевидно, были известны ему. Так же были
выпущены из посмертного издания напечатанные при жизни басни «Писа­
тель», «Земля хромоногих и картавых», «Боярин Афинский», «Пустомеля»,
«Два купца» — т. е. басни, в которых, очевидно, были злободневные наме­
ки на определенных лиц. Друзья Хемницера, видимо, хотели представить
его басни «благонамеренными».

2
Хемницер. как поэт и баснописец сформировался в пятилетие от 1774
до 1779 г. Это был период идейного разброда и переоценки ценностей для
всего передового лагеря литературы.
Хемницер начинает свою творческую деятельность как сатирик. Со­
хранились впервые опубликованные Я. К. Гротом в 1873 г. две закончен­
ные сатиры Хемницера и несколько набросков сатир.


ХЕМНИЦЕP

477

Сатиры Хемницера по внешнему строению близки к сатирам Сумаро­
кова, но по содержанию и отношению к объекту они ближе к тематике
сатирических журналов Новикова, чем к Сумарокову. Так, в сатире Хем­
ницера «На худых судей» значительно более резко, чем в сумароковской
сатире «О худых судьях», ставится вопрос о разложении и произволе
властей.
Тема двух законченных сатир Хемницера «На худых судей» и «На
худое состояние службы» была одной из основных сатирических тем Но­
викова. По вопросу о существовании правосудия в России разгорелся спор
«Трутня» со «Всякой всячиной», т. е. самой Екатериной.
Сатиры Хемницера резко и смело ставят »«опасную» тему: взяточниче­
ство представлено в них как неотъемлемое и неизлечимое зло русской пра­
вительственной практики:
А здесь судья и с ним все писчики берут,
И до последнего с судьею все воруют,
И даже сторожа, и те с судьей плутуют.
Зайди в такой приказ: во фрунте все стоят
И с челобитчиков лишь взятки драть глядят...

В сатире «На худое состояние службы», посвященной той же теме —
взяточничеству, автор показывает всеобщую продажность чиновничества и
невозможность для честного человека попасть на государственную службу,
не давши взятку или не воспользовавшись покровительством знатных
господ:
Иль должно взятками, коль ищешь что, успеть,
Или знакомыми больших бояр иметь.

Сатиры Хемницера не были им напечатаны. В период после 1774 г.,
когда после двухмесячного существования был закрыт последний журнал
Новикова «Кошелек», прямое сатирическое выступление в печати было де­
лом невозможным и опасным. Но Хемницер не пошел по пути своего друга
Львова и не замкнулся в пределах интимной лирики; слишком силен был
в нем просветительский заквас. Поэтому, не отказываясь от направленно­
сти и проблематики своей сатиры, он меняет ее формы и переходит к бас­
не, возрождая в России традиции политической басни. Уход его от сатиры
к басне был, вероятно, вынужденным. Несмотря на тяжелые обществен­
ные разочарования, разделявшиеся и Хемницером, он остается просвети­
телем по своим философско-этическим и политическим взглядам.
По спискам книг из библиотеки Хемницера видно, что его интересова­
ли представители материалистической мысли Франции. Так, среди его
книг находилась «Система природы» Гольбаха, а среди его рукописей со­
хранились выписки из книги: «De la Philosophie de la nature» (1769)
популярного в XVIII в. писателя Делиля де Саль, вышедшей во втором
издании в 1772 г. с сочувственным предисловием Гельвеция.
Делиль де Саль был изгнан из пределов Франции за свою книгу.
В ней он подвергает резкой критике действия современной церкви и ее
служителей, заявляя, что прежде всего уважает законы природы. В своей
книге он высказывает материалистические взгляды, но материализм его
непоследователен, он предстает в деистической оболочке.
Выписки Хемницера из книги Делиля де Саль касаются главным образом
религиозно-философских вопросов, и характер их указывает на то, что сам
Хемницер придерживался деистических убеждений. В басне «Муха и паук»,


478

КОНЕЦ ВЕКА

не изданной при жизни Хемницера и также не включенной Капнистом в
посмертное издание 1799 г., роль бога ограничивается лишь ролью перво­
причины мира.
В басне «Народ и идолы», также не напечатанной в XVIII веке, Хемницер строит совершенно вольтеровскую концепцию происхождения рели­
гии: боги выдуманы «жрецами» для их корыстных целей.
Басни Хемницера разрабатывают наиболее значительные и острые по­
литические проблемы времени. Басни о царях-львах характерны для про­
светительского отношения Хемницера к царю и царской власти: царь мо­
жет быть достойным своего высокого сана только тогда, когда он доброде­
телен и заботится о благе народа. Хемницеру было понятно, как далека
Екатерина II от образа философа на троне. Некоторые басни его прямо
метят в Екатерину II и ее деятельность.
В басне «Добрый царь» — сам «добрый царь» — это Екатерина, вско­
ре после своего вступления на престол издавшая указы против взяток и не­
правильного суда:
Какой-то царь, приняв правленье,
С ним принял также попеченье
Счастливым сделать свой народ...

Он сменил старых судей новыми, но порядок не изменился, так как
«душа» у новых судей была «старая». Тогда «добрый царь», так же как
Екатерина, ограничившаяся лишь грозными указами вместо действительной
борьбы с разложением государственного аппарата, махнул рукой, так как
...это зло поправить
Царь способов не находил,
Но должен это был
И воспитанию и времени оставить.

Басня эта, как и большинство басен Хемницера политического содер­
жания, лишена нравоучения или вывода. Отношение автора проявляетсяг
в данном случае, в названии, ироническое звучание которого несомненно.
«Доброта» царя — это, в сущности, попустительство порокам.
В басне «Путешествие льва» царь-лев с еще большей иронией на­
зван добрым:
Лев этот, должно знать, был лучше многих львов —
Не тем, чтоб он щадил скотов,
И кожи с них не драл: нет, кто бы ни попался,
Тож спуску не было. Но добрым он считался,
Затем, что со зверей хоть сам он кожи драл,
Да обдирать промеж собой не допускал...

Басня «Лев-сват» рассказывает о льве, выдающем замуж за осла на­
доевшую ему любовницу. Тема эта свободно могла быть применена совре­
менниками к нравам русского двора и к судьбе отставленных фаворитов
Екатерины.
Царю-«тирану» опасно говорить истину («Дионисий и министр его»).
Каков царь, таков и его двор и вельможи. При дворе идет ожесточен­
ная борьба за власть, за влияние, за доходное место («Пес и львы»):
...у львов коварна жизнь идет,
Ни дружбы меж собой, ни правды львы не знают.
Друг другу с виду льстят, а внутренно терзают.


ХЕМНИЦЕР

479-

Придворные «частехонько» живут клеветой — заключает автор басню
«Два волка». В важнейших государственных органах заседают «ослы», так.
как лев не может набрать достаточного числа умных и честных вельмож
(«Лев, учредивший совет»).
Мало того, что «львы» нисколько не заботятся о благе своего народа,,
о порядке внутри государства, они еще ведут долгие и изнурительные
войны, бессмысленные и преступные, с точки зрения Хемницера.
Типичное для просветителя отрицательное отношение к завоеватель­
ным войнам обострилось у Хемницера под влиянием опыта русско-турец­
кой войны 1769—1774 гг., стоившей России больших жертв.
'
В басне «Дом» Хемницер говорит, что прежде чем расширять дом
(государство) пристройками, надо навести в нем порядок:
А сколько государств, которые упали,
Когда безмерное пространство получали?
И я бы на совет такой
Весьма охотно согласился,
Что лучше дом иметь исправный небольшой,
А нежели дворец, который развалился.

Тема бессмысленной и бесконечной войны из-за раздоров между ца­
рями дана в басне «Имение и ссора».
Сильную сторону творчества Хемницера составляет критическая его
струя. Когда же Хемницер пытается показать свой положительный идеал,
то выглядит этот идеал очень отвлеченно. Таким идеалом является свобо­
да— «воля» в баснях «Западня и птичка», «Волк и неволя»; но пути
к ней Хемницер не видит, а в басне« «Привязанная собака» он приходит к
пессимистическому выводу:
В неволе неугешно быть:
Как не стараться
Свободу получить?
Да надобно за все подумав приниматься,
Чтобы беды большой от малой не нажить.

Хемницер — сторонник общественно-активной, целенаправленной ли­
тературы. «Хоть в свете истина собою не терпима», Хемницер хочет «исти­
ну» эту высказать во всеуслышание; но у него нет твердой убежденности в
возможности переустройства жизни. Вернее, он этой возможности не видит.
Он остается лишь на позиции отрицания существующих «неразумных»
порядков: угнетения народа («Конь верховый», «Волчье рассужденье»),,
взяточничества («Два соседа», «Два богача»), лихоимства и казнокрад­
ства («Паук и мухи»). Поэтому у Хемницера, при резкости постановки
больных вопросов русской жизни, сравнительно редки выводы такого рода,
как в «Лестнице», где он предлагает начинать наводить порядок в царстве
с «высших ступеней».
Резкая и откровенная постановка острых вопросов при несмелости, а
иногда и при полном отсутствии выводов, отражает те сомнения и колеба­
ния в разрешении основных проблем русской жизни, которые испытывал
Хемницер.
Насколько непрочной казалась ему позиция сатирика, видно из того,
что свою первую книгу басен в 1779 г. он выпустил анонимно, несмотря,
на ее сравнительно безобидный характер, а наиболее смелые басни остались
в рукописи, и он не делал попыток напечатать их.
Зачинателем жанра русской басни был Сумароков. Его «притчи»
пользовались значительным успехом у современников. Басня Сумарокова


480

КОНЕЦ ВЕКА

как один из низших жанров в системе классицизма отличалась простотой
и грубостью языка, при одновременной установке на комический эффект,
получаемый от смысловых и языковых алогизмов. Те самые приемы, при­
водящие к бессмыслице, которыми Сумароков пародирует В. Петрова или
Ломоносова во «Вздорных одах», в басне, жанре по идее своей комическом
и притом низком, применялись им как источник комизма:
...Мысли у него гораздо глубоки,
Поглубже и реки.

Метафора Сумароковым из серьезных и высоких поэтических жанров
изгоняется. Здесь, в басне, реализация метафоры является одним из
средств создания смешного, так как реализация эта преднамеренно ало­
гична.
Другим отличительным свойством басни Сумарокова является прямое
называние объекта сатиры и прямо высказываемое суждение, мнение автора.
Сумароков не считает нужным прятать свое мнение: он высказывает все,
что думает, так как предмет басенного обличения—«низкий», неразумный,
подлежащий немедленному исправлению. Язык басен Сумарокова не
только груб, но и нарочито вульгарен. Долго, например, не утихала поле­
мика против употребления им в одной из басен слова «жеребо». В. И.
Майков в своих баснях следует за Сумароковым, несколько, может быть,
отходя от .грубости языка басен своего учителя.
Хемницер полностью отказывается от метода Сумарокова. Отличие ба­
сен Хемницера от сумароковских видели и современники. Кто-то, возмож­
но один из последователей Сумарокова?, говорил, что стих басен Хемницера
вял. Хемницер ответил на обвинение следующим образом («Эпиграмма»):
На всех не угодишь: кому что повкуснее,
Кто тонко чувствует, кто чувствует грубее,
Я пред *** конечно виноват,
Что вялым басней он моих находит склад,
Хоть в умной публике их с похвалой читают
И написать еще такие ж поощряют.
*** любит все, чтобы дубиной в лоб,
По нем не говори: слуга, скажи: холоп.

Хемницер пишет свои басни легким разговорным языком. Он стре­
мится создавать их на основе некоего среднего стиля. Однако он далек
еще от карамзинско-дмитриевской гладкости, и тенденция к созданию
«среднего» стиля борется у него с противоположной тенденцией — широ­
кого введения в басню просторечия и идиоматических оборотов языка.
Капнист, подготовляя к печати посмертное издание Хемницера, сглаживал
идиоматические и просторечные выражения, характерные для языка его
басен.
Каждая басня Хемницера может дать множество примеров употреб­
ления таких форм: чужого не замай; куды теперь, куды несчастный я по­
спел; сказавши глупость ту, она еще шпьшять; провал бы эту ношу взял;
затеяла считаться; с надсадою кричит и т. п.; но все эти просторечные
формы далеки от сумароковской грубости. Избегает также Хемницер и сла­
вянизмов, встречающихся очень часто у Сумарокова; если они у него
используются, то большей частью в авторской речи, посвященной выводам
из рассказа басни.
Отказывается Хемницер также от прямого называния объекта сатиры
и от нравоучения, типичного для его предшественников.


ХЕМНИЦЕР

481

В баснях Сумарокова, Майкова почти всегда мораль или нравоучение
басни изложено в авторском обращении к читателю. Сумароков в басне
«Лисица и терновый куст» писал:
Читатель, знаешь ли к чему мои слова?
Каков терновый куст, сатира такова.

Майков в басне «Детина и конь»:
Читатель, примечай, к чему моя здесь речь:
Кто в юности свои пороки побеждает,
Тот в старости свой век покойно провождает.

Нравоучения в форме прямого обращения к читателю у Хемницера
вообще нет; мораль басни должна вытекать просто из самого действия.
Характерно, что даже в переводных баснях Хемницер стремится к устра­
нению нравоучения. Так, переводя многие басни Геллерта, он опускает
нравоучения (например, в басне «Конь верховый»).
Различие между басенным стилем Сумарокова и Хемницера можно
проследить при сравнении переведенной ими обоими басни Лафонтена
«Волк и собака». У Сумарокова и Хемницера название одинаково: «Воля
и неволя». Сумароков берет у Лафонтена только сюжетную основу и сухо,
без подробностей ее излагает. Нет диалога, который у Лафонтена служит
для характеристики героев басни. Изменение коснулось и отдельных
сюжетных мотивов, в том числе центрального: у Лафонтена волк замечает
у собаки на шее след от ошейника, а у Сумарокова:
...Пришел и видит он собаку на крепи:
Во ожерельи пес, однако на цепи.

Словом, сходство ограничивается темой. Хемницер иначе подходит к
Лафонтену. Он переводит распространенно; у Лафонтена 41 стих, у Сума­
рокова— 18, у Хемницера 69 стихов. Сохраняя все детали лафонтеновского рассказа, Хемницер обогащает его подробностями бытового характера.
Так, значительно вырос рассказ собаки о ее привольной жизни у хозяев:
Ведь посмотреть, так в чем душа-то право в вас?
Не евши целы дни, вы все как испитые,
Поджарые, худые!
Нет, то-то жизнь-то как у нас!
Ешь, не хочу, всего, чего душа желает!
После гостей
Костей, костей,
Остатков от стола, так столько их бывает,
Что некуда девать!

И Лафонтен и Хемницер не относятся к басенным героям как к ге­
роям низким. Звериные обличья — это маски людей, психологическую ха­
рактеристику которых, вслед за Лафонтеном, пытается дать Хемницер.
К Лафонтену близок и способ построения аллегорической, иносказатель­
ной политической басни, построенной по методу «зацепки мимоходом»,
как определял своеобразие метода Хемницера Н. Полевой, отмечавший в
его баснях «злое простодушие, зацепку мимоходом, которую он бросает
так легко, нечаянно, добродушно». Полевой приводит пример из басни
«Имение и ссора»:
Не весть разбойники, не весть князьки какие...
31 История русской литературы., том IV


482

КОНЕЦ ВЕКА

Этот метод объясняет частое отсутствие нравоучения у Хемницера.
Так, в басне «Счастливое супружество» его нет, и, по мнению Полевого,
оно и не нужно при наличии данного метода. Ядовитое сравнение «князь­
ков» с разбойниками, ироническое осуждение «здешнего света» («Счастли­
вое супружество») и бесчисленное множество подобных оборотов в других
баснях Хемницера представляют одну из особенностей его басенного сти­
ля, воспринятую и Крыловым.
Такое отношение автора-рассказчика к рассказываемому, когда его
мысли не высказываются прямо, но подсказываются всей логикой басни
или тоном рассказа, было отличительной чертой и Лафонтена. Но в бас­
нях Хемницера впервые появилась смысловая перспектива, которая сделала
возможной подстановку под реальный план басни разных решений по­
ставленной в ней проблемы.
Басни Хемницера как переводные, так и оригинальные (причем по­
следние составляют больше двух третей общего количества) строятся, как
правило, по методу «сцен» или диалогов, реже авторского рассказа. Ориги­
нальная басня «Привилегия» с советами Екатерине отобрать от откупщи­
ков награбленное ими у народа построена на диалоге царя-льва и лисицыпридворного. Обращение лисицы ко льву, ее «гладкие придворные» слова
характеризуют не только данную, подразумеваемую автором, социальную
категорию, но и сообщают всему образу лисицы индивидуальные психоло­
гические черты:
«Повыведать бы льва!» лисица говорила,
И львиное его величество спросила,
Не так чтоб прямо, нет,— как спрашивают львов,
По-лисьи, на весы кладя значенье слов.
Все хитростью, обиняками.
Все гладкими придворными словами:
«Не будет ли его величеству во вред.
Что звери власть такую получили?»...

Ответ льва вызывает сомнение у лисицы:
Хотела было тут лисица в возраженье
Сказать свое об этом мненье
И изъясниться льву о следствии худом.
Да вобразила то, что говорит со львом...

Последняя строка приведенного отрывка —блестящий пример злой
иронии, той «зацепки мимоходом», о которой писал Н. Полевой.
Характеристика психологии героев басни достигается посредством
индивидуализированной речевой характеристики. В «Привилегии» речь
лисицы и речь льва построены в разной манере. Реплики льва напоминают
своим стилем приказ или команду, а реплики лисицы, сказанные льву,
совершенно не похожи на то, как она говорит сама себе — «повыведать бы
льва». В басне «Лев-сват» лев так фамильярно обращается к своему при­
дворному-ослу:
Послушай, говорит: назначил я тебя
Любовницы моей супругом.

Превращение басни в драматическую картинку, тенденция к диалогизации ее еще больше отделяет Хемницера от Сумарокова.
Если политические басни Хемницера могут быть сближены с Лафон­
теном, то Геллерт помог ему в создании жанра рассказа-«сказки». Загла­
вие, данное Хемницером своему сборнику — «Басни и сказки», отчасти
соответствует заглавию сборника басен Геллерта «Fabeln und Erzählun-


ХЕМНИЦЕР

483

gen». Словом «сказка» Хемницер хотел обозначить те свои басни, в
которых изображены люди и которые приближаются к жанру нравоучи­
тельного стихотворного рассказа. Жанр сказки, «conte», был чрезвычайно
распространен и во французской литературе XVIII в., и в этом сказыва­
лась, несомненно, тенденция к преодолению и реформированию устарев­
ших форм аполога. Этот жанр во второй половине XVIII в. был одним
из средств ликвидации жанрового деления; в сказке умещалась любая
тема — от самой низкой до высокой, и не случайно поэтому, что в России
возникновение романтической поэмы в какой-то мере связано со сказкой.
Хемницер не о'братился к французским авторам сказки, к Дора, Фло­
риану, Грессе и другим, потому что эти многочисленные французские
авторы создавали главным образом тип развлекательной, галантно-эроти­
ческой сказки. По этому пути пошел Дмитриев. В сказке «Воздушные
башни» он говорит:
Не лучше ль вам я угожу,
Когда теперь одну из сказочек скажу?
Я знаю, что они не важны, бесполезны;
Но все ли одного полезного искать?
Для сказки и того довольно,
Что слушают ее без скуки, добровольно..

Хемницер слишком связан с просветительством для того, чтобы сле­
довать примеру галантных авторов.
У него есть одна только сказка, сюжет которой не зависит от Гел­
лерта,— «Два семейства»; заимствовал он сюжет этой сказки из сборника
«Contes moraux sur les tableaux de Gnetize». В рассказе «Два семейства»
автор рисует идеальную добродетельную семью. Она противопоставляется
семье, которая не может наладить свою совместную жизнь, чему виною
нерадивая жена. Жанр развлекательной, изящной, эротической conte со­
вершенно выпадает из поля зрения Хемницера. Единственная его сказка,
сюжет которой заимствован у французского писателя, и та посвящена серь­
езной моральной проблеме, проблеме семьи, волновавшей в то время
виднейших писателей-просветителей: Дидро, Мерсье и др. Произведения
Дидро Хемницер хорошо знал. Он записывает в свою записную книжку
отрывок из драмы Дидро «Побочный сын»: «Мысль быть отцом часто
приходила мне в голову. Но вот размышление, от которого я всегда
содрогаюсь,— это боязнь, что я увижу своего сына либо знатным негодяем,
либо честным, но несчастным человеком — вот только два жизненных
пути, которые существуют в наш век!» (перевод с франц.).
Ряд басен и сказок Хемницера посвящен теме злых и неверных жен.
Критикуя злых жен, Хемницер выступает против распада дворянской
семьи его времени.
.
Жанр стихотворного рассказа-сказки с серьезным моральным содер­
жанием был введен в русскую поэзию XVIII в. Херасковым и писателями
его школы. Наличие русской традиции помогло Хемницеру совершенно сво­
бодно перерабатывать мотивы сказок, заимствованных им у Геллерта.
В основу сказки «Крестьянин с ношею» Хемницер кладет тему сказки
Геллерта «Der Reisende» («Путешественник»). У Геллерта путник застиг­
нут ненастьем, несмотря на молитвы к Зевсу; ему встречается разбойник и
стреляет в него из лука, но стрела из-за ветра и дождя падает на землю. Зевс
говорит путнику, что если бы он внял его мольбе и послал ясную погоду,
то разбойник убил бы его. У Хемницера сохранена только идея: человек
недоволен своей судьбой, но, в конце концов, зло оказывается для него
добром. Мысль о «богах», распоряжающихся судьбой человека, высказы31*


484

КОНЕЦ ВЕКА

вается в авторском вступлении, а в самом повествовании о ней не упоми­
нается. Сюжетно тема оформлена как рассказ о крестьянине, который
нес тяжелый кошель, набитый сеном, хотел его бросить, а когда, поскольз­
нувшись на льду, упал,— сено спасло его от удара. Вневременная обста­
новка сказки Геллерта заменена у Хемницера народной русской обстанов­
кой, с сохранением бытовых подробностей. Одновременно с характером
обстановки Хемницер русифицирует язык своей сказки, вводя простореч­
ные обороты. Сходным образом изменяются в его переделке другие сказ­
ки Геллерта.
Стилистически Хемницер также совершенно самостоятелен. Хемницер
стремится, переделывая Геллерта, к возможно большей драматизации дей­
ствия. Он добивается иногда чрезвычайно большой выразительности рас­
сказа, напоминающей Крылова.
Некоторые басни Хемницера очень близки и по идее позднейшим
басням Крылова. Так, например, басня «Паук и мухи» заканчивается сле­
дующим образом:
’
А это и с людьми бывает.
Что маленьким, куда
Ни обернись, беда:
Вор, например, большой, хоть в краже попадется,
Выходит прав из-под суда;
А маленький наказан остается!

Крылов так заключает басню «Вороненок»:
Нередко у людей тож самое бывает,
Коль мелкий плут
Большому плуту подражает:
Что сходит с рук ворам,
За то воришек бьют.

В 30-е годы XIX в. наступил расцвет популярности Хемницера, и
это явилось следствием популярности Крылова. Хемницера стали воспри­
нимать через Крылова, в свете крыловского творчества, когда яснее стало,
что было в его творчестве прогрессивным. Крылов усвоил прогрессивные
стороны творчества Хемницера и, разработав на их основе собственный
басенный стиль, стал народным писателем. От Хемницера он взял метод
«зацепки мимоходом», иносказание и многоплановость басни, развил и
усилил тенденцию к народности языка. Крылов отбросил элементы про­
светительской морализации и нравоучения, создал образ автора, ощутимо
присутствующий даже в тех баснях, где нет авторской речи.
В истории русской басни Хемницер представляет промежуточную фа­
зу ее развития, когда она отошла от грубоватой шутливой басни Сумаро­
кова и не пришла еще к реалистической сатире Крылова. Заслуга Хемни­
цера в том, что он вывел русскую басню на плодотворный путь изображе­
ния истины в жизни и человеке.


^^^^^^^^^^эт5^^^^^^^^^
ГЛАВА УШ

Капнист
1
асилий Васильевич

Капнист происходил из богатого дворянского

В

рода, поселившегося при Петре I на Украине; здесь в селе
Обуховке, воспетом им впоследствии в стихах, он и родился
в 1757 г.
Годы учения Капниста прошли в Петербурге сперва в пансионе, за­
тем в школе Измайловского полка. Ко времени пребывания Капниста в пол­
ку относится его знакомство с Н. А. Львовым. Перейдя в Преображен­
ский полк, он познакомился с Державиным. С 70-х годов Капнист вошел в
литературный кружок Державина, с которым был дружен до самой его
смерти. Служебная деятельность занимала незначительное место в жизни
Капниста. До конца своих дней он остался поэтом, независимым челове­
ком, помещиком, чуждым стремления к «славе мира сего». Большую часть
жизни он провел в своей Обуховке, где и похоронен (умер он в
1823 г.).
Первом его литературным произведением была написанная в 1774 г.
на французском языке ода по случаю заключения мира России с Турцией.
В 1780 г. в журнале «Санктпетербургский вестник» была напечатана
«Сатира первая» Капниста, центральным местом которой было довольно
резкое обличение ряда писателей, фамилии которых были указаны в очень
прозрачной переделке. Так, например, продажный поэт Рубан был назван
Рубовым, Аблесимов — Обвесимовым, Яков Канторовский — Компаровским. Современники усматривали в этой «Сатире» и выступление против
придворного поэта В. Петрова. Критика Капниста была направлена не
столько против низкого качества стихов, сколько против сервильности
поэзии. Следует отметить, что в ряд «глупых» писателей Капнист вклю­
чает и себя с своей французской одой.
В следующем томе «Санктпетербургского вестника» была напечатана
«Ода на Надежду» Капниста. В этой оде жалобы на гонение жестокого
рока были намеком на неприятности, пережитые поэтом вследствие эф­
фекта его сатиры. В оде содержались следующие строки:
«С юнейших лет жестокой власти
Уже я иго ощущал...»

Перепечатывая оду в 1788 г., Капнист изменил «иго» на «бремя», ве­
роятно потому, что иго жестокой власти звучало слишком резко в поли­
тическом смысле. В том же «Санктпетербургском вестнике» за 1780 г.,
вслед за одой «На Надежду», была напечатана французская ода Капниста.


486

КОНЕЦ ВЕКА

В примечании автор указывал, что именно эту оду он подразумевал в своей
сатире. Перепечатка оды, за два месяца до этого осужденной им самим,
была, несомненно, вызвана нападками на Капниста и являлась своеобраз­
ным извинением, приносимым Екатерине. Видимо, особенное возмущение в
высших сферах вызвала та часть сатиры, в которой он иронически говорил
об одических восхвалениях императрицы.
Обличение Капнистом в сатире конкретных лиц должно было также
вызвать возмущение правительственных кругов и, вероятно, самой Екате­
рины, допускавшей лишь обличение пороков вообще. На это намекнул сам
Капнист в 1783 г., перепечатав свою сатиру в официальном журнале «Со­
беседник любителей российской словесности» под заглавием «Сатира пер­
вая и последняя».
Сатира была напечатана здесь в измененном виде, причем смягчение
было проведено прежде всего по линии переделки фамилий. Так, Рубов
был заменен Мевием. В примечании Капнист писал: «Как сочинитель при­
метил, что злословие относило к лицам, изображаемым в ней, пороки
вообще, то перестал писать сатиры».
Хемницер, друг Капниста, в басне «Черви» описал негодование писа­
телей, вызванное сатирой Капниста.
О той же силе возмущения сатирой сказано в анонимном «Письме к
г. К. сочинителю сатиры первой», напечатанном в сентябрьском номере
«Санктпетербургского Вестника» и принадлежащем, повидимому, самому
Капнисту. В этом письме говорится о «ропоте и толках», которые вызвала
сатира «в многих домах». Письмо было напечатано, как и французская
ода, в целях самозащиты. Капнист применяет в нем остроумный метод
оправдания, пытаясь доказать, что его сатира повторяет сказанное прежде,
до него, Буало, Сумароковым, Фонвизиным. Но тем самым Капнист объ­
явил себя продолжателем сатирических традиций русской литературы. Инте­
ресно, что он связывает свою сатиру с радикальным «Посланием к слу­
гам» Фонвизина. Глупость, мотовство, лихоимство судей, воровство зна­
ти — все эти общественные пороки, против которых выступает Ванька в
послании Фонвизина, действительно, изобличаются и Капнистом в его
сатире. Очевидно, Капнист рассматривал свою сатиру не как случайное яв­
ление в своем творчестве. Называя ее «первой», он указывал, что собирает­
ся писать сатиры и в дальнейшем. В том же 1783 г. Капнист написал ра­
дикальную антикрепостническую «Оду на рабство», не напечатанную в
XVIII в., но распространявшуюся в списках. Еще через три года Держа­
вин понимал, что нельзя давать эту оду в руки Дашковой для опублико­
вания в «Новых ежемесячных сочинениях» и так писал об этом Капни­
сту в марте 1786 г.: «При сем препровождаю тебе, мой друг, твои сочине­
ния, с которых копии княгине Дашковой я отдал. Она требовала оды и о
рабстве; но я сказал, что ты оной не оставил, по причине, что не нашел в
своих бумагах; а притом изъяснил ей, что ни для ее, ни для твоей поль­
зы напечатать и показать напечатанную императрице тоё оду не годится и
с здравым рассудком несходно...»
Написание Капнистом «Оды на рабство» показывало, что он не отказал­
ся от намеченной им в своей сатире роли писателя-борца за передовые идеи,
писателя — общественного деятеля и просветителя. «Ода на рабство» была
написана по поводу указа, изданного Екатериной 3 мая 1783 г. По этому
указу крестьяне Киевского, Черниговского и Новгород-Северского наместничеств объявлялись крепостными людьми тех помещиков, на чьих
землях застал их новый закон.


В. В. К а п н и с т.

Гравюра А. Осипова


КАПНИСТ

487

«Ода на рабство» приобретала обобщенное антикрепостническое зву­
чание тем более, что в ней не содержалось конкретных указаний на то,
что автор имеет в виду именно Украину. Слова «порабощение отчизны»
могли быть отнесены ко всей Российской империи.
«Ода на рабство» стоит в одном ряду с такими произведениями, со­
зданными в период подъема вольнолюбивых настроений начала 1780-х
годов, как тираноборческие трагедии Княжнина и даже ода «Вольность»
Радищева.
Капнист обращается к царям с гневным осуждением:
«...A вы, цари!, на то ль зиждитель
Своей подобну власть вам дал.
Чтобы во областях подвластных,
Из счастливых людей несчастных
И зло из общих благ творить?
На то ль даны вам скиптр, порфира.
Чтоб были вы бичами мира
И ваших чад могли губить?

Однакоже из своего протеста против тирании и крепостничества
Капнист не решился сделать революционного вывода. Он обращается к
самой Екатерине с просьбой вернуть свободу отчизне и обещает после
этого воспеть монархиню.
Капнист, служивший в 1782 г. в должности контролера Главного поч­
тового управления под начальством Безбородко, в мае 1783 г. бросил
службу и уехал на родину. Это был тоже своего рода протест против
закрепощения Украины. В Обуховке Капнист прожил до 1797 г., т. е.
до смерти Екатерины.
15 февраля 1786 г. Екатерина издала указ, согласно которому на про­
шениях, подаваемых на «высочайшее имя», предписано было подписываться
не «раб», а «верноподданный». Ответом на этот указ явилась «Ода на
истребление звания раба» Капниста, и этой одой началось его сотрудни­
чество в «Новых ежемесячных сочинениях», которые стали издаваться
при Российской Академии в 1786 г.
«Ода на истребление звания раба» должна была послужить свидетель­
ством «благонадежности» Капниста. Он решился на такое публичное пока­
яние для того, вероятно, чтобы получить возможность печататься. «Ода на
истребление» составлена в значительной мере из мотивов и образов «Оды
на рабство», но здесь, во второй оде, Капнист объявил осуществленным
все, о чем он только мечтал в оде «На рабство».
Сатирическая комедия «Ябеда», главное произведение Капниста, была
закончена им не позднее 1796 г., еще при Екатерине II, но тогда она не
была ни поставлена, ни напечатана. Воцарение Павла подало некоторые на­
дежды Капнисту. Его чаяния нашли свое отражение в посвящении, пред­
посланном комедии:
Монаох! приняв венец, ты правду на престоле
С собою воцарил...
Я кистью Талии порок изобразил;
Мздоимства, ябеды, всю гнусность обнажил,
И отдаю теперь на посмеянье света.
Не мстительна от них страшуся я навета:
Под Павловым щитом почию невредим...

В 1798 г. «Ябеда» была напечатана. 22 августа того же года она впер­
вые появилась на сцене. Комедия имела блистательный успех, но надеж­
ды Капниста на покровительство Павла не оправдались. После четырех


488

КОНЕЦ ВЕКА

В. Капнист. «Ябеда». Фронтиспис и титульный лист, изд. 1798 г.

представлений пьесы, 23 октября неожиданно последовало высочайшее
повеление о ее запрещении и изъятии из продажи напечатанных экземпляров.
Капнист использовал при написании своей комедии материал процес­
са, который ему самому пришлось вести с помещицей Тарновской, при­
своившей незаконно часть имения его брата. Таким образом, непосредствен'
ное знакомство Капниста с хищнической практикой русского судебного
аппарата легло в основу сюжета комедии, и материалом для сатиры по­
служила русская действительность. Тема «Ябеды», т. е. произвола бюро­
кратического аппарата, издавна привлекала к себе внимание передовой рус­
ской мысли и служила объектом сатиры (Сумароков, Новиков, Фонвизин,
Хемницер и др.). Успеху комедии могло способствовать и то, что в коме­
дии можно было усмотреть намеки на обстоятельства судебного дела само­
го Капниста. Со стороны Капниста это было как бы обращением к пере­
довой общественному мнению, настроенному отрицательно к бюрократиче­
скому аппарату.
*
Мотив судебного заседания на сцене встречается еще раньше в коме­
дии Расина «Сутяги», у Сумарокова в комедии «Чудовищи», в пьесе Ве­
ревкина «Так и должно», в «Женитьбе Фигаро» Бомарше.
В комедии Бомарше раскрывается, что злоупотребления суда основа­
ны на тесной связи его со всей системой государственного управления.
Осознанием того, что судебный произвол не случаен, а неизбежен, так как
опирается на практику власти, проникнута и комедия Капниста.


КАПНИСТ

489

В конце комедии Сенат отдает провинившихся членов Судебной пала­
ты под суд Уголовной палаты. Но все правительственные учреждения свя­
заны круговой порукой. Повытчик Добров утешает виновных:
Впрям: моет, говорит, ведь руку де рука;
А с уголовною гражданская палата
Ей-ей частехонько живет за панибрата;
Не то при торжестве уже каком ни есть
Под милостивый вас подвинут манифест.

«Наказание порока» -и «торжество добродетели» приобретало здесь ирони­
ческий оттенок.
Оригинальность и сила комедии Капниста заключались в изображении
злоупотреблений судебного аппарата как типических явлений российской
государственности его времени. В этом было ее отличие и от комедии
Судов щикова «Неслыханное дело, или честный секретарь», во многом по­
хожей на «Ябеду» и написанной под ее влиянием. Сатирический элемент
комедии Судовщикова сводится к обличению корыстолюбия одного
лица — Кривосудова, а не целой группы людей, не системы, как у Кап­
ниста.
«Ябеда» — «высокая» комедия; написана она, как и полагалось в этом
жанре, стихами. Однако от классического образца комедий подобного
рода — мольеровских «Мизантропа», «Тартюфа» или княжнинского «Хва­
стуна» — «Ябеда» существенно отличается тем, что в ней нет «героя», нет
центрального отрицательного характера: ее герой — «ябеда», суд, судебные
порядки, вся система государственного аппарата Российской империи.
Условная форма высокой комедии с соблюдением единств, с шести­
стопным александрийским стихом не могла помешать тому, что внутренне,
в существе содержания, в «Ябеде» больше от буржуазной драмы, чем от
комедии характеров классицизма.
Традиционный комедийный мотив, любовь, преодолевающая препят­
ствия, отступает в пьесе Капниста на задний план, уступая место резкой
картине сутяжничества, мошенничества и грабительства. Все обстоятель­
ства дела, мошеннические проделки судейских, подкупы, подчистки в делах,
наконец, безобразное заседание суда.— все это происходит на сцене, а не
прячется за кулисами. Капнист хотел показать и показал воочию государ­
ственную машину деспотии в действии.
В «Ябеде» нет индивидуальных характеров, так как каждый из судей­
ских чиновников похож у Капниста на других в своей социальной практике,
в своем отношении к делу, и разница между ними сводится только к тем
или иным личным привычкам, не меняющим сути дела. В «Ябеде» нет
личных комических характеров, потому что Капнист создал не столько ко­
медию, сколько социальную сатиру, показав на сцене единую групповую
картину среды взяточников и законопреступников, мир бюрократии, ябеды
в целом.
В «Ябеде» больше ужасного и страшного, чем комического. Сцена по­
пойки чиновников в III действии из внешнефарсовой буффонады превра­
щается в гротескно-символическое изображение разгула шайки грабителей
и взяточников. А песенка пирующих:
Бери, большой тут нет науки;
Бери, что только можно взять.
На что ж привешены нам руки,
. Как не на то, чтоб брать?
(Все повторяют):
Брать, брать, брать.

придает сборищу пьяных чиновников характер

кощунственного обряда.


490

КОНЕЦ ВЕКА

А. Писарев, прочитавший в 1828 г. в Обществе Любителей россий­
ской словесности «Похвальное слово» Капнисту, поставил «Ябеду» даже
выше «Недоросля» и сблизил комедию Капниста с комедиями Аристофана.
Этим сближением он, несомненно, хотел подчеркнуть политический харак­
тер «Ябеды».
В своей речи он останавливается на обвинениях, предъявлявшихся
Капнисту современниками. Главным обвинением было то, что это не коме­
дия, а «сатира в действии». «Ябеда» не отвечала основному требованию,
предъявлявшемуся к классической комедии: в ней не преобладало смешное.
Особенно это отмечалось современниками по отношению к смелой сцене
попойки. А. Писарев дал такую характеристику этой сцены: «После попой­
ки... шайка лихоимцев является без личины, и самый смех, ими возбуждае­
мый, наводит какой-то ужас на зрителя. Думаешь присутствовать на пи­
рушке разбойников...»
В «Ябеде» на сцене проходит жизнь Кривосудова и его семьи: играют
в карты, принимают гостей, пьянствуют, вершат дела. Но изображение
бытовой обстановки не превращается в самоцель; бытовому внешнему пла­
ну всегда сопутствует другой, внутренний, остро-сатирический, развитием
которого и определяется необходимость введения тех или иных моментов
быта. Так, в III действии во время игры в карты на фоне реплик игроков
особенно иронически звучит обсуждение возможности подобрать нужный
закон для того, чтобы отобрать имение у хозяина и передать его сутяге
Праволову.
В 1812 г., когда еще не окончилась война на территории России, Кап­
, нист написал небольшую поэму «Видение плачущего над Москвою Россия­
нина». Эта поэма не была напечатана в XIX в., так как цензура усмотрела
в ней кощунство. Автор оплакивает «древнюю русскую столицу» Москву,
гибнущую в пламени. Он считает, что пожар Москвы — справедливое на­
казание богачам, вельможам, погрязшим в пышности, и всем «развратным
сердцам».
В своем стихотворении он возвращается к мотивам «Ябеды», смотря
на развалины здания суда.
Там челы зрелися бессовестных судей.
Там истина вопи, невинность слезы лей;
Не слышат и не зрят: заткнуты златом уши;
Взор ослеплен сребром — растленны лихвой души
Не могут истины вещанию внимать.
Там злу судья — злодей, возмездник татю — тать.
Крепило приговор ехидно ябед жало:
И пламя мстительно вертеп неправд пожрало.

Таким образом, сатирическая тема «Ябеды» осталась близка Капнисту
навсегда.

2
Конец 70-х — начало 80-х годов — это эпоха решительного перелома
в истории русской поэзии, произведенного Державиным. Проблема свобод­
ной, творчески независимой личности — важная и прогрессивная проблема,
выдвинутая передовой идеологией XVIII в.,—была поставлена в творчестве
Державина и превратилась в одну из основных проблем русской поэзии.
Эта же проблема стоит в центре лирического творчества Капниста, но
разрешение ее идет по пути, отличному от державинского.


КАПНИСТ

491

Стихи Державина строят в сознании читателя совершенно конкретный
бытовой образ поэта, неповторимо индивидуальный образ самого Гаврилы
Романовича Державина.
Капнист не пошел по пути изображения конкретного человека в прак­
тике его жизни и деятельности. Для него характерна устремленность к
изображению личности, но личности только чувствующей и переживаю­
щей, только размышляющей по поводу событий собственной жизни или
действительности в целом.
Отказ от изображения человека в действии, в его общественно-исто­
рической практике был следствием признания безнадежности попыток из­
менения действительности. Капнист после 1783 г. пришел к мысли, что по­
рядок, существующий в России, незыблем. Правда, «Ода на истребление
звания раба» была лишь внешним выражением его примирения с порядка­
ми Российской империи. Все последующее efo творчество было выражением
его подлинного отношения к русской действительности, его неприятия ее,—
но и одновременного отказа от попыток активного на нее воздействия. Пес­
симистические мотивы, элегическая грусть и мысли о том, что все земное
преходяще и тленно, оформили настроение того лирического «я», которое
стало героем лирики Капниста.
Капнист создает в своем творчестве лирический образ печального, го­
нимого роком человека, неудачника в жизни, с грустным философским му­
жеством переносящего все удары судьбы.
Капнист начинает свое лирическое творчество с од, которые он в своем
сборнике 1796 г. включает в раздел «Оды на разные случаи», а в издании
своих произведений 1806 г. называет «элегическими». Последнее название,
указывающее на преодоление Капнистом уже в первые годы XIX в. жан­
ровых перегородок, вполне соответствует содержанию его од.
Политическая ода Капниста «На рабство» по существу тоже может
быть включена в число его элегических од. В ней сочетается мотив социаль­
ного негодования с мотивом скорби, носящей несколько элегический отте­
нок. Поэт скорбит о порабощении отчизны, и не случайны черты оссианического пейзажа в оде: в ней появляется мрачный, мшистый дуб, ревущий
ручей, летящие с деревьев листья. Изображение природы в элегических
одах Капниста подчиняется основной задаче описания скорби человека;
природа выступает как аккомпанемент настроения человека, участвует в
скорби лирического героя. Обращение к лесам обрамляет оду «На надеж­
ду». Изображая окружающую лирического героя природу, Капнист утвер­
ждает свое право на индивидуальное восприятие мира. Он изображает дей­
ствительность сквозь лирическое восприятие героя; скорбь, охватывающая
его, меняет вид окружающих его предметов.
Усилению элегического настроения служил и подбор эмоционально
окрашенных эпитетов. Характерны такие словосочетания в оде «На смерть
сына»: влажные крыла тумана, печальная риза, трава поблекшая, вопль
унылый, хладный прах, хладная гробница, увядший стебель, бледная луна,
томна лира, томна грудь, скорбный плач и др.
Смерть друзей, смерть сына — заставляют поэта размышлять о смыс­
ле жизни, о бессмертии. Несомненна связь од «На смерть сына», «На
смерть Плениры» с «Ночными размышлениями о жизни, смерти и бессмер­
тии» Эдуарда Юнга.
Основные мотивы «Ночей» Юнга звучат в элегических одах Капни­
ста: жизнь есть цепь страданий, лишь преддверие истинного бытия, и по­
тому не следует скорбеть о ее утрате.


492

КОНЕЦ ВЕКА

Ночью, при свете луны, сидя у гробницы, человек познает истинный
смысл жизни. Тихие тени умерших приходят к нему с утешением. Эти кар­
тины, возникшие у Юнга, найдут свое развитие впоследствии в поэзии
Жуковского.
От Юнга также идет условный образ отца, роющего своими «слабы­
ми» руками могилу сыну. Перерабатывая элегические оды для издания
1806 г., Капнист отбрасывал некоторые детали, слишком связанные с ан­
глийской «кладбищенской» поэзией. Так, «кипарис», посаженный им у мо­
гилы сына, он заменяет «трилетним дубом».
В ранних одах Капниста борются две тенденции. В основу этих од
были положены конкретные факты жизни автора. В оде «На надежду» на­
шли отражение нападки на него в связи с написанием сатиры, в «Оде на
смерть сына» — смерть сына Гани, умершего в начале 80-х годов. Также
упоминается в оде и разлука с братом Петром Васильевичем Капнистом
и смерть друга Хемницера.
«Ода на дружество» написана по поводу отъезда за границу брата
поэта Петра Васильевича, и в ней нашли отражение их споры по поводу
веры (Петр Васильевич пытался привить Василию Васильевичу атеисти­
ческие взгляды). «Ода на смерть Плениры» оплакивает жену Г. Р. Держа­
вина Екатерину Яковлевну.
Но вместе с тем Капнист не ставил своей главной задачей описание
самих фактов. События являются для него по преимуществу поводом для
описания чувств, возникающих в связи с ними.
Подготовляя сборник 1806 г., Капнист произвел значительную перера­
ботку своих элегических од. В первой редакции в них содержались значи­
тельные элементы биографической и даже бытовой конкретизации образа
лирического героя. В оде «На смерть сына» Капнист говорит о своей борь­
бе с общественной неправдой и о гневе, вызванном его деятельностью.
Возможно ль зря коварство злое,
Ведуще правость в смертну сеть,
Порок, достоинство прямое
Хулою ищущий сотреть,
Зря стыд поправшую кичливость,
Гнетущу суд несправедливость,
У ног вельмож ползущу лесть,
Возможно ль ими не гнушаясь
От вида их не содрогаясь,
Их мерзости и злобу снесть.

В оде «На смерть Плениры» он идет дальше в конкретизации обра­
зов. Он характеризует служебную деятельность Державина, описывает его
скорбь у постели умирающей жены, его обморок в минуту ее смерти.
Вспоминает Капнист дом, в котором умерла Пленира, называя его
чертогом, «испещренным хитрою ее рукой» (подразумевая ее вышивки).
В издании 1806 г. строфы, в которых даются указания на конкретные био­
графические или бытовые факты, вычеркнуты.
Изображение чувства не нуждается для него теперь в бытовой конкре­
тизации. Кроме того, Капнист не ставит своей задачей создание единичного
неповторимого образа человека, он пытается создать некий обобщенный
образ и потому отбрасывает те черты, которые могут быть отнесены лишь
к одному конкретному человеку.
. В середине 90-х годов Капнист обращается к анакреонтической и горацианской оде. Это обращение включается в общую тенденцию развития
литературы конца XVIII в.


капнист

493

В 80—90-е годы проблема изображения и утверждения личности стоит
в центре внимания литературы, выступающей против классицизма. Новое
искусство (сентиментализм, предромантизм) создается на основе разруше­
ния и преодоления правил классицизма, но вместе с тем авторитет класси­
цизма еще не поколеблен. Для того чтобы противопоставить себя класси­
цизму и победить в борьбе с ним, новому литературному течению нужно
было сильное оружие. Пример и образец изображения чувства русские
поэты нашли у античных писателей, истолкованных в духе сентименталь­
ной эстетики, и опора на их авторитет явилась значительной поддержкой
новых веяний в русской литературе.
Наибольшей популярностью в конце XVIII в. пользовался сборник
греческих стихотворений, написанных разными авторами и в разное время
в духе Анакреона. Сборник этот приписывался целиком Анакреону.
С 1790-х годов начинает писать свои «Анакреонтические песни» Державин.
В журналах печатаются в большом количестве анакреонтические стихотво­
рения второстепенных авторов. В 1795 г. Николай Эмин издает «Подра­
жания древним», куда входят подражания Анакреону, Горацию и др.
В 1794 г. Н. А. Львов, друг Капниста и Державина, издает перевод
«Анакреона», т. е. всего сборника анакреонтических стихотворений. Львов
сопровождает свой перевод предисловием, носящим программный характер.
В период господства классицизма в поэзии не допускалась свобода в
трактовке личного чувства,— отсюда отрицательное отношение к Анакрео­
ну, проявившееся прежде всего в отрицательной трактовке его личного
облика.
В 1755 г. в «Ежемесячных сочинениях» помещена была статья
«О качествах стихотворца», в которой автор характеризовал Анакреона
следующим образом: «Анакреонт был, как древность говорит, крайне
к сластолюбию и пьянству по конец жизни своей склонен, почему и писал
одни бахические и любовные песни».
Львов вступает в полемику с отрицательной трактовкой личного обли­
ка Анакреона. Он говорит, что нельзя судить на основе мотивов творче­
ства писателя р его жизни. Пример тому — Гораций, который воспевал пре­
лести пиров, а сам не пил вина.
Интересно здесь стремление представить незапятнанным и личный об­
лик писателя, поскольку поэзия его объявляется образцом для подража­
ния. Львов представляет Анакреона человеком мягким, нежным, глубоко
и истинно чувствующим. В стихах Анакреона Львов видит «пленительную
истину и простоту мыслей, такой чистый и волшебный язык, который на­
всегда останется предметом отчаяния для всех подражателей его». Ана­
креон создавал свои картины лишь руководствуясь «действительным убеж­
дением сердца». Истинность переживания, верность чувства, лежащая в
основе стихотворений Анакреона, делает его стихотворения близкими чита­
телю: «...такова сила истины, что между писателем и мною, читавшим оно­
го, остается какая-то взаимная доверенность, знакомство хотя не личное, но
такое, по которому можешь себе иногда сказать: он этого бы чне подумал,
или он бы в сем случае так не поступил». Выдвигая Анакреона в качестве
образца для современных писателей, Львов представляет дело так, что он
и в древности пользовался чрезвычайным авторитетом. Эсхил, отец траге­
дии, наиболее важного жанра в системе классицизма, и Пиндар, автор вы­
соких торжественных од, объявляются последователями Анакреона. Пред­
лагая писателям взять за образец Анакреона,' Львов противопоставляет
простоту и истинность его творчества вредному влиянию французской
поэзии, «пухлостям какого-нибудь Томаса или пряного Дората». Это было


494

КОНЕЦ ВЕКА

выступлением против лирики салонно-жеманного толка. Отличие творче­
ских принципов членов державинского кружка (Капниста, Львова) от на­
правления модных увлечений салонной поэзии шло по линии отрицания
слащавости и изысканности в поэзии и требования простоты слога и ис­
кренности в изображении чувств.
Интерес Львова к античной поэзии, к Анакреону, не противоречит его
интересу к фольклору, так как и в анакреонтических одах, и в русских на­
родных песнях он видит одну и ту же основу — истину чувств. Львов,
душа державинского кружка, оказал как теоретик несомненное влияние и
на Капниста. Основные положения, высказанные Львовым в предисловии к
Анакреону, нашли свое отражение в творческой практике Капниста.
В анакреонтических одах Капниста мы не находим прямых подража­
ний сюжетам од Анакреона. У него даже мало стихотворений, построенных
на типичных для анакреонтики мотивах любви, вина, веселья. Капнисту
чужда, прежде всего, жизнерадостная философия Анакреона. Порою труд­
но провести границу между анакреонтической одой Капниста и горацианской его одой. Вместе с тем Капнист включает в раздел, озаглавленный им
«Анакреонтические и горацианские оды», такие стихотворения, как «Чи­
жик», «Мотылек» и даже стихотворения, подобные грустному романсу «На
смерть Юлии». Трудно предположить, чтобы Капнисту просто не хотелось
создавать для этих стихотворений особого раздела в своем сборнике. Оче­
видно, что это включение имело приниципиальное значение. Капнист, подоб­
но Львову, понимал анакреонтическую поэзию не как поэзию, основанную
непременно на мотивах «наслаждения жизнью», а как поэзию, передающую
простые, безыскусственные переживания души. Условно-жанровое опреде­
ление «анакреонтической оды» было знаком того, что данное произведение
посвящено анализу простого человеческого чувства.
Мелодический момент, характерный для большинства стихотворений
Капниста, особенно для тех, которые походили на песни, способствовал уси­
лению эмоционального колорита, гармонирующего с лирическим содержа­
нием стихотворения. Державин в статье «Рассуждение о лирической поэ­
зии» приводит строфу из стихотворения Капниста «Неверность Лизеты»
(подражание Лагарпу) как образец «сладкогласия». Для усиления
«сладкогласия» Державин меняет одно слово — «предел» на «удел», так
как буква «р» нарушала, по его мнению, мелодичность и сладкость стиха.
Поля, леса густые.
Спокойствия предел.
Где дни мои златые.
Где я Лизету пел.

Жанр небольшого лирического стихотворения, близкого к песне, полу­
чил большое развитие в конце XVIÎI в. в творчестве Дмитриева, Неледин­
ского-Мелецкого. Но собственные стихотворения Капниста отличаются от
песен этих типичных представителей русского сентиментализма. У Капниста
нет стихотворений, подобных песне «Стонет сизый голубочек» Дмитриева.
Стихия сентиментальной умиленности не нашла отражения в его творче­
стве. Пессимистическая философия Капниста сложилась на основе отрица­
ния действительности, а не на основе примирения с нею. Поэтому и моти­
вы умиления перед добродетелью и стремления найти утешение в ней,
характерные для творчества Муравьева и Карамзина, также не нашли от­
ражения в творчестве Капниста. Глубокое ощущение трагизма бытия со­
ставляет своеобразие всего его лирического творчества.


КАПНИСТ

495

Стихотворение «Чижик», казалось бы, могло быть включено в ряд
карамзинско-дмитриевских «пичужечек»; однако и оно отлично от стихо­
творений подобного рода.
В анакреонтических песнях, переведенных Львовым, значительное ме­
сто занимают стихотворения, описывающие природу: «На кузнечика»,
«К голубке» и др. Переводы Львова лишены сентиментальности; он кри­
тикует своих предшественников (Дасье, Мутоне де Клеофон), переводчи­
ков Анакреона, за приукрашивание Анакреона. Простота и безыскусствен­
ность изображения Анакреоном природы восхищают его.
Утка плещется водою,
Журавли летят...

По поводу этих строк Львов пишет: «Какие ребяческие, кажется, чер­
ты! но спроси всякой у своего сердца, к принятию весенних впечатлений
еще удобного, не производит ли действительно вид сих мелочных предме­
тов то ребяческое ощущение природы, по милости которой и в важнейших
начертаниях находим мы красоты, и без чего и Хариты, усыпающие розами
луг, и злачные нивы, трудом земледельческим процветающие, были бы изо­
бражения мертвые для ушей, а не для мысленных наших глаз, не для
сердца нашего картины». Львов —против условного изображения природы,
за передачу ее через частные, конкретные детали. Такие детали находим
мы у Капниста: «чижик желтобокой» и др.
Но не в этом только отличие стихотворения Капниста от Дмитриев­
ских, а в том, что в своем «Чижике» Капнист не описывает эмоции трога­
тельного умиления, возникающего в душе чувствительного человека при
виде «птички». Содержанием стихотворения является изображение печаль­
ной судьбы человека, раскрытие пессимистического мировосприятия, изве­
стного уже читателям по «элегическим одам».
В 1790-е годы Капнист печатался в изданиях Карамзина. Однако
влияние Карамзина на Капниста сказалось по преимуществу и почти ис­
ключительно в области языка.
В 90-х годах Капнист пишет свои стихотворения «средним» слогом,
свободным от славянизмов, используя достижения реформы Карамзина.
Проблематика стихов, посвященных анализу чувства, этого требовала. Дер­
жавин в предисловии к своим «Анакреонтическим песням» писал: «Полюбви к отечественному слову желал я показать его изобилие, гибкость,
легкость и вообще способность к выражению самых нежнейших чувствова­
ний, каковые в других языках едва ли находятся».
Проезжая в 1802 г. через Москву на Украину, Капнист посетил
Хераскова и Карамзина п читал им свой перевод поэмы Оссиана «Кар­
тон», написанный сложными и постоянно меняющимися метрическими
формами, в том числе — размером русских «простонародных» песен. По­
эма «Картон» была написана Капнистом в промежуток между 1796 к
1800 гг. К последним годам XVIII в. относятся также и переводы Кап­
ниста 7-й и 16-й песен «Илиады» Гомера; переводит он их александрий­
ским стихом. Таким образом обнаруживается одновременный интерес
Капниста к двум культурам — гомеровской и оссиановской, по-новому
истолкованным в конце XVIII в. предромантизмом и, в частности, Гер­
дером, теоретически осмыслившим проблему народности искусства и от­
ражения народного духа в фольклоре. Вопреки теоретикам классицизма,
утверждавшим незыблемый авторитет античного искусства, предромантизм провозгласил равноценность северной и южной культур, поэзии


496

КОНЕЦ ВЕКА

Оссиана и Гомера. Установление самостоятельной ценности оссиановского
народно-эстетического идеала означало обретение всеми северными наро­
дами собственной истории, собственного национального идеала, которым
они могли гордиться с тем же основанием, что и народы юга Европы.
Во всех странах началось увлечение историей собственного народа, поис­
ки его особого характера и духа, проявившегося в произведениях искус­
ства.
Капнист, подобно Львову, воспринимает идеи предромантизма. Капнист
понимает поэмы Оссиана как продукт народного творчества. Отсюда появ­
ление в его «Картоне» размера «простонародных» песен, употребление
устойчивых фольклорных эпитетов, как: море синее, терема высокие, стены
белокаменные, древние «русизмы»—супостаты и др. Он стремится при­
близить поэму Оссиана к былине.
Картон говорит:
Но в сражениях многочисленных отличился я;
И в далекие царства слух о мне простирается.
Не грози ты мне; и не здесь ищи робких слабых душ.
Чтоб совет им дать пред царем твоим покоритися.

Предлагаемая древность и далекие события, описываемые в ней, тре­
буют высокого славянизированного слога.
Да сильное копье всяк воин вознесет;
Да препояшутся булатными мечами,
И предков шлемами приосенив главы,
Железною броней покроют рамена;
Се буря брани к нам летит; и вскоре, вскоре
Глас смерти лютыя услышим над главой.

Поэма не была издана, так как Капнист «все не отваживался пере­
давать плод оной [т. е. попытки писать народным размером] книгопечат­
ному тиснению, опасясь, дабы лютые критики не взяли и самого меня в
их мучительные тиски».
В 1810-х годах Капнист начинает переводить «Слово о полку Игоре­
ве»; в предисловии к нему он пишет, что первый перевод «Слова», из­
данный в 1800 г., доказал, что «вскоре после введения к нам христиан­
ства, имели мы уже собственного Орфея и Оссиана в лице Бояна. И на­
ши древние герои имели своих бардов, воспевавших им хвалу».
С начала XIX в. Капнист примыкает к литературному кружку
А. Н. Оленина, в доме которого он познакомился с Батюшковым. В это
же время Капнист находится в дружеских отношениях с Гнедичем и пер­
вый подает ему мысль продолжать перевод «Илиады», начатый Костро­
вым.
Первоначально переводя «Илиаду» александрийским стихом, Кап­
нист впоследствии пришел к убеждению, что ее надо переводить народ­
ным размером, «коренным русским стихосложением». Рассуждение свое о
невозможности существования гекзаметра в русском языке Капнист в
1813 г. посылал на просмотр Державину, Уварову и др. По вопросу о
том, каким размером следует переводить Гомера, разгорелась полемика
между Капнистом и Уваровым, отстаивавшим гекзаметр. В 1815 г. в
17-й книге «Чтений в беседе любителей российского слова» было помеще­
но письмо Капниста к С. С. Уварову. Здесь Капнист утверждает, что
дактило-спондеические стихи не свойственны русскому языку. «Что же
воспрещает и любителям отечественной словесности, вместо слепого во
всем подражания древним, искать для усовершенствования русских сти-


КАПНИСТ

497

хов, свойственного им приятнейшего размера...» Капнист вспоминает
свой опыт перевода народным стихом Оссиана, который он, в свое время,
сделал из любви к «природному слову». Но победа осталась за Уваро­
вым. Гнедич стал переводить «Илиаду» гекзаметром.
Предполагая издавать полное собрание своих сочинений, Капнист в
VI—VII тома его собирался включить свои «Ученые и любопытные
рассуждения и исследования о различных предметах, особенно относя­
щихся к истории российской и вообще всего Севера. Рассуждения и изъ­
яснения баснословия разных народов: индейцев, египтян и,
особенно,
греков, получивших свое начало от Севера. Также ясные доказательства,
что ход просвещения распространился на всю землю от Севера. Сия кни­
га особенно должна привлечь внимание всякого русского. Ему приятно
будет видеть, как Россия, дающая ныне законы всему свету, и в древней­
шие времена давала оные чужим и отдаленнейшим народам. Тут же по­
лезно будет рассуждение о путешествии Улисса, в котором доказывается,
что он странствовал в Черное море, и что Россия была уже известна Го­
меру. К сему присовокупится опыт о восстановлении в первобытном по­
рядке первых шести песен Одиссеи». Капнист на основе изучения теорий
ранних романтиков пытается построить стройную картину мирового ис­
торического процесса; но романтики типа Гердера или еще де Сталь при­
знавали равноправие за двумя центрами мировой культуры — за Севером
и Югом — в лице их ярчайших представителей Оссиана и Гомера; Кап­
нист же признает первенство за Севером. Доказательства своему поло­
жению Капнист пытается дать в своей работ?, напечатанной в 1814 г.:
«Краткое изыскание о гипербореянах и коренном российском стихосло­
жении».
В этой статье он доказывает, что славяне предками своими имеют
гипербореян — знаменитый народ, от которого сами древние греки заим­
ствовали искусства и науки. Эта идея, в основе которой лежало« патрио­
тическое стремление возвеличить русский народ и которая стала Капни­
сту еще более дорогой после событий 1812 г., вызвавших общий патрио­
тический подъем, заслужила все же* у друзей Капниста название «бреда».
Капнист, которому свойственно было писать на самого себя эпиграммы,
написал и по этому поводу две эпиграммы, напр.:
Сей опыт самомыслия
Подает нам повод
Сказать, что он бессмыслия
Есть бесспорный довод.

Но в глубине души Капнист был убежден в своей правоте. Общий
предок (гипербореяне) у греков и у славян объяснял, по его мнению,
сходство духа двух народов.. На этом-то основании Капнист убеждает
Гнедича переводить «Илиаду» народным русским размером. Руссифицируя Горация, Капнист в свои горацианские оды вводит русскую мифоло­
гию. Попытку установить связь между греческой и русской культурой
сделал еще Львов, когда он, сравнивая русские песни с одой Пиндара,
приходил к выводу, что «мы в народном пении наследовали от греков».
Капнист приводит в своей статье -этот же пример, но для него это сход­
ство служит доказательством того, что русские песни были образцом для
греков.
С 1797 г. Капнист начинает писать «горацианские оды». Приблизи­
тельно с 1810 г. он начинает переводить Горация. Не зная латинского
языка, Капнист знакомился с Горацием через переводы Дасье, Фосса и,
32 История русской литературы, том IV


498

КОНЕЦ ВЕКА

др. и с помощью своих друзей, главным образом знатока
латыни
И. М. Муравьева-Апостола. Почти все его переводы остались неиздан­
ными.
Интерес Капниста к одам Горация не противоречит влиянию на не­
го идей раннего романтизма. Выступая против теоретиков классицизма,
видевших единственный авторитет в классическом искусстве, защищая
народное творчество и представителя культуры, противоположной грече­
ской, Оссиана, романтики сохранили вместе с тем глубокое уважение пе­
ред античными писателями.
Понимание Капнистом Горация близко к гердеровскому. Для Герде­
ра Гораций — нежный лирик, стихи его преисполнены прелести и гра­
ции. Из каждой оды его можно извлечь нравственную мысль. В своих
любовных одах он дает картину развращенного римского общества, сам
же он далек от него; даже его любовные оды высоконравственны. Люди
с бурными страстями не найдут в его творчестве мотивов созвучия их на­
строению. Придворные тоже не поймут его. Высокие оды Горацию не
удавались; он учит познанию жизни, и прав сам Гораций, сравнивая се­
бя с пчелкой,— говорит Гердер.
Этот отказ Горация от высокого одического парения становится по­
этическим credo и Капниста.
В оде «Ломоносов» Капнист противопоставляет себя Ломоносову, по­
добно тому как Гораций противопоставляет себя Пиндару.
С такою дерзостью чудесной,
Изведав неусталость крыл,
Верх облак в синеве небесной
Российской сей орел парил.
Но я, как пчелка над землею,
С трудом с цветов сосуща мед,
Я тиху песнь жужжать лищь смею:
Высокий страшен мне полет.

Капнист ищет в творчестве Горация мотивы, созвучные его соб­
ственной душе. Он подражает только тем одам Горация, настроения ко­
торых не противоречат создаваемому им образу лирического героя. Так,
совершенно в стороне остаются любовные оды Горация, в которых силь­
ны настроения наслаждения жизнью. Те же оды, которым Капнист под­
ражает, в его интерпретации получают некий добавочный фон, отсут­
ствующий у Горация. Для Капниста не существует факта без субъектив­
ного отношения к нему лирического героя. А в основе этого субъектив­
ного отношения лежит глубокий исторический пессимизм Капниста, воз­
никший на основе его столкновения с российской действительностью, на
основе осознания невозможности борьбы, на основе неприятия и тех ве­
ликих исторических событий, которые потрясли мир в конце XVIII в.
Капнист отрицательно отнесся к французской революции; он воспринял
ее трагически.
Мотивы творчества Горация, творившего в совершенно иную и да­
лекую историческую эпоху, в интерпретации Капниста приобретают ярко
выраженный пессимистический оттенок. Гораций в восприятии Капниста
прежде всего лирик-моралист. В творчестве Горация ему более всего близ­
ка проповедь «умеренности», оправдывающая его собственный отказ от
социальной активности, и мотивы бренности и превратностей человече­
ской жизни.
Лирический герой горацианских од Капниста находит утешение не в
любви, а в общении с друзьями, в тихих радостях семейной жизни.


КАПНИСТ

499

Во многом правильную характеристику отличия поэзии Капниста от
Горация дал в своем «Похвальном слове» А. Писарев. Он считает, что
уподобление Капниста Горацию не совсем справедливо. Основной мыслью
Гэрация является следующая: «Наслаждайся днем текущим» забывай
день минувший и не гляди на день будущий». Гораций — воспитанник
язычества, и потому его блаженство ограничено пределами чувственными.
Капнист же «поет чистейшие духовные наслаждения; как слабый смерт­
ный, он иногда взглядывает на радости земные с чувством уныния, но
скоро, вспомнив их ничтожестве, возвращается к высокому внутреннему
бытию своему. Он говорит: «помни о минувшем, не дорожи настоящим и
готовься к будущему...» Этот дух заметен даже и в одах, заимствованных
им из Горация и принявших более отвлеченный характер, нежели у певца
Ти бур некого».
В сущности, Писарев определяет Капниста как романтического поэта.
Противопоставление античного искусства, основанного на «чувственном»
восприятии мира, новому искусству, т. е. романтическому, обращающему
все свое внимание на познание внутреннего мира человека, легло в основу
работ теоретиков романтизма начала XIX в.
В предисловии к неосуществленному сборнику своих подражаний Го­
рацию и переводов из него Капнист сам сознается в том, что в некоторых
местах он отступает от Горация. Правда, он не считает, чтобы этим он
искажал Горация, но, по его мнению он лишь делает его мысли более со­
временными. Он пишет: «Я старался мысли и картины Горация, всем вре­
менам и народам свойственные, сохранить в точности; те же, которые
относились особенно к римским или греческим эпохам, басням, обычаям
и протчая, заменял я приличными нашему времени соотношениями. Та­
кими и подобными сим заменениями перенося Горация в наш век и круг,
старался я заставить его изъясняться так, как предполагал, что мог бы
он изъясняться, будучи современником и соотечественником нашим».
Затем он пишет: «Мне показалось, что при переводе описаний или
картин, для оживления, усиления или объяснения оных, можно позволить
себе некоторое распространение».
В оде 6, II книги Горация Капнист одно место, как он сам говорит,
«расплодил подробностями». У Горация: «Те места и счастливые холмы
тебя и меня приглашают; там теплящийся пепел друга певца оросишь ты
должною слезою».
У Капниста (ода «Другу сердца»):
Вот там-то, в рощице тенистой,
Устланной мягкой муравой,
Близ тока, из скалы кремнистой
Жемчужной льющегось струей,
Мы сядем отдохнуть с* гобою
И дружны съединим сердца.
Там теплой оросишь слезою
Прах милого тебе певца.

Эмоциональные эпитеты, определяющие не столько объективные ка­
чества предметов, сколько отношение к ним автора, и создающие элегиче­
ский тон, заменяют словесную скупость и четкость Горация. Для Горация
существуют прежде всего факты, а для Капниста — отношение к ним
автора.
С той же целью «осовременивания» Горация Капнист все детали бы­
та, мысли и картины, которые характеризуют эпоху Горация, заменил
«приличными своему времени». Так, античный ад с тенями у Капниста


КОНЕЦ ВЕКА

500

заменяется русским кладбищем («Суетность жизни»), названия римских
местностей заменяются русскими, вместо Гадеса, Тибура — Сибирь, Псел.
В оде «Желание стихотворца» (подражание горациевской оде 31, кн. I)
цикорий, листья мальвы, оливки заменяются:
Но я, я сыт укругом хлеба,
Доволен кружкой кислых щей.
/

Таким же образом упоминания политических событий римской и грече­
ской истории заменяются упоминаниями политических событий, совре­
менных Капнисту. Так, например, у него появляются намеки на Наполео­
на и др.
Образ лирического героя, создаваемого Капнистом в поэзии,— это
идеализированный, несколько условный образ самого Капниста. В позд­
них стихотворениях он прямо назван именем поэта. Так, в «Обуховке»:
Капнист сей глыбою покрылся;
Друг Муз, друг родины он был;
Отраду в том лишь находил,
Что ей, как мог, служа, трудился,
И только здесь он опочил.

В соответствии с этим и в горацианских одах Капнист дает не столь­
ко образ Горация, сколько образ современного ему человека, характеризу­
емого при этом не бытовыми чертами, а строем его чувств и мыслей.
Но Капнист включил в свои стихи и мысль о Горации — поэте всего
человечества, авторитет которого придавал и переживаниям самого Кап­
ниста значение более чем личное, значение общечеловеческое.
Соединение мотивов Горация с самораскрытием души его переводчи­
ка было возможно только потому, .что Капнист стремился к созданию об­
раза человека как идеала, как высшей нормы. Так и в своей горацианской поэзии Капнист стремился выразить свойственный ему на протяже­
нии всего его творческого пути культ независимой и благородной челове­
ческой личности, культ, которому он остался верен, несмотря на песси­
мизм, на разочарование в реальной общественной борьбе.


ГЛАВА IX

Плавильщиков
етр Алексеевич Плавильщиков, выдающийся актер и писатель, ро­
дился в 1760 г. в московской купеческой семье. Во второй поло­
вине XVIII в. культура начинала проникать и в купеческую среду.
Семья Плавильщиковых могла служить образцом этих новых вея­
ний. Первоначальное воспитание Плавильщикова было поручено близкому
знакомому его отца магистру Московского университета Дмитрию Аничко­
ву. По настоянию последнего в 1768 г. Плавильщиков поступил в гимна­
зию при Московском университете. В 1776 г. он был зачислен студентом
университета. В это время он стал серьезно увлекаться театром. В 1779 г.
Плавильщиков окончил университет и занялся преподаванием истории.
Впрочем уже вскоре он оставил эту специальность для театра. Еще в том
же 1779 г. он дебютировал в Москве на сцене театра Медокса. Однако он
не совсем бросил преподавательскую деятельность. Впоследствии, уже
будучи знаменитым актером, он преподавал в Академии художеств и в
первом Кадетском корпусе русскую словесность «по собственному начерта­
нию», а в Горном корпусе — риторику «своего собственного сочинения».
В начале 80-х годов Плавильщиков переехал в Петербург,« где сразу
занял видное место среди актеров. Он участвовал в премьере «Недоросля»
в роли Правдина. В 80-х годах он попеременно играл то в Москве, то в
Петербурге и лишь с 1793 г. окончательно переехал в Москву. На разви­
тие^ дарования Плавильщикова оказал большое влияние знаменитый актер
И. А. Дмитревский.
Плавильщиков по характеру своего дарования был близок к Дмит­
ревскому. Он был холодным актером, восполнявшим недостаток внут­
реннего огня большой культурой и техникой игры. Больше всего ему
удавались «типы положительные, лица, исполненные достоинства и нрав­
ственного величия». Его успеху способствовала и наружность, «вырази­
тельная и благородная». Еще больше чем роли в трагедии удавались ему
резонерские роли в драме. По свидетельству современников, немые сцены,
где без слов нужно было потрясать зрителей мимикой, игрою глаз, дава­
ли Плавильщикову перевес над всеми знаменитостями тогдашнего театра.
Плавильщиков развивал систему Дмитревского, усиливая в ней эле­
менты простоты и естественности в изображении чувства. Связанный с
«классической» манерой игры, Плавильщиков был вместе с тем актером,
отразившим в своем творчестве ломку старых форм и поиски новых
стилистических тенденций. Умер он в 1812 году.
.
Литературная деятельность Плавильщикова началась почти одновре­
менно с его актерской работой. В 1782 г. Плавильщиков стал издавать
еженедельный литературный журнал «Утра», в котором достаточно сильно
ощутимы сентиментальные устремления.


502

КОНЕЦ ВЕКА

В политическом отношении журнал ориентировался на передовую за­
падноевропейскую публицистику. В нем был напечатан отрывок из «Пер­
сидских писем» Монтескье, сказка Вольтера, отрывок из «Картин Парижа»
Мерсье. В номере за май помещена повесть «Быль», в которой дана аполо­
гия разночинца и очень неприглядными чертами обрисован дворянин.
Смелые ноты звучали в стихотворении без названия, открывавшем первый
«лист» журнала. В нем говорилось о тяжелом положении крестьян. Статья
«Путешествие Турка Кара-булата» содержала резкую характеристику
духовенства, грабящего народ.
Конец 80-х — начало 90-х годов были периодом наибольшей литера­
турной активности Плавильщикова. В статьях, помещенных им в «Зри­
теле», одним из издателей и редакторов которого он являлся, он изло­
жил систему своих социальных и литературных взглядов. Типография
«Крылова с товарищи» была основана в конце 1791 г. Плавильщиков
был одним из четырех совладельцев типографии. Совместное издание
журнала «Зритель» предполагало близкое знакомство и даже дружбу
между издателями. Отношения Плавильщикова с Крыловым и Клуши­
ным были основаны на некоторой их идеологической близости. В полити­
ческом отношении, правда, Плавильщиков был более умерен, чем его
друзья, но в отношении общекультурного, литературного и даже философ­
ского самоопределения между ними были точки соприкосновения. Объеди­
нял их глубокий патриотизм, ненависть к дворянству, горячая защита ин­
тересов «третьего сословия», стремление построить новое национальное
искусство, в противовес космополитическому искусству дворянского клас­
сицизма.
'Первый номер «Зрителя» начинался статьей Плавильщикова «Нечто
о врожденном свойстве душ российских». Статья носила программный
характер, определяла направление журнала. В предисловии «К самому
себе» Плавильщиков порицает русское дворянство, утерявшее свой наци­
ональный облик, превратившееся в подражателя всего французского. На
ужине у одного приятеля спорили о том, что такое национальный харак­
тер. «Утвердились на мнении одного весьма скоро говорящего француза,
что у нас нет собственного свойства и что мы не что иное, как обезьяны,
способные только перенимать».
В своей статье Плавильщиков настаивает на существовании русского
национального характера, выступает против космополитизма дворянской
культуры: «Напрасно хмудрец проповедует, что он гражданин целого све­
та; может быть сердце его никогда не согласовалось с его словами: ни
один мудрец не предпочитал своему отечеству земли чужой».
Порицая увлечение всем французским, с гневом говоря о презрении
к русскому языку, Плавильщиков затрагивает в этой связи и тему крепо­
стничества. «Дворянин, обладатель земледельцев, на каком языке пред­
пишет им порядок, на каком языке будет внимать их нужды? Управи­
тель есть, вот и все тут... От сего-то вышло недоразумение между сло­
вами управлять деревнями и управить деревни: последнее, благодаря мод­
ному воспитанию, начинает случаться чаще».
Дворянину, потерявшему право на название русского, Плавильщи­
ков противопоставляет носителей национальных добродетелей и талан­
тов — купцов и крестьян. Именно в среде народа находятся люди, ода­
ренные творческой силой и талантом. Гением, вышедшим из народной
среды, является Ломоносов. Своим творчеством он доказал, что русский
народ способен создавать свое оригинальное искусство, свободное от под­
ражательности.


Гравюра А. Осипова
П. А. Плавильщиков


504

КОНЕЦ ВЕКА

Русское народное искусство, красота русских песен и плясок служат
для Плавильщикова лишним доказательством высокой одаренности рус­
ского народа.
В статье «Театр» Плавильщиков говорит о возможности создания
национального театра, опираясь на существование «своей собственной му­
зыки», своего народного искусства. Он с негодованием обрушивается на
пристрастие дворян к итальянской музыке.
Политическая концепция Плавильщикова имела отчетливо антидворянский характер. Идеалом его был государственный строй просвещен­
ного абсолютизма в той его своеобразной форме, в какой он, по мнению
и Ломоносова и Плавильщикова, был осуществлен в России Петром I.
Петр импонировал Плавильщикову тем, что создавал русскую культуру,
русское национальное государство, опираясь на европейский опыт, но со­
образуясь со свойствами русского человека и с потребностями русского
народа. Плавильщикову представлялось возможным осуществление в рус­
ских условиях своеобразной формы абсолютизма, при которой власть при­
надлежала бы не дворянству — «вельможам», а государю, правящему
в интересах всего народа.
В трагедии «Рюрик», написанной в ответ на трагедию Княжнина
«Вадим», Плавильщиков полемизировал с концепцией самодержавия и с
постановкой проблемы права на восстание у Княжнина. Добродетельный
государь Рюрик в трагедии Плавильщикова блюдет интересы народа, а
честолюбивый вельможа Вадим стремится захватить трон в корыстных
интересах. Вельможи — источник зол и смут в государстве, их стремление
к захвату власти чревато опасностями для государства — так трактует
Плавильщиков тему Вадима.
В трагедии Плавильщикова героиня ее Пламира говорит (Д. 2, яил. 1):
Вельможи первенства со властию алкают.
Раздора яд в сердцах народа тем питают
Вельможи рабствуют борющим их страстям.
Народ порабощен строптивым сим властям.
Везде славянами славянска кровь лиется:
Вот иго страшное, что вольностью зовется!

Театр для Плавильщикова, как и для всех просветителей,— прежде
всего орудие исправления нравов; он должен воспитывать в зрителе
добродетели и искоренять пороки. Заполнявшие русскую сцену перево­
ды французских драматических произведений не могли удовлетворить
Плавильщикова, так как, рисуя чуждые нравы, они были мало понятны
русскому зрителю и, следовательно, не могли способствовать его «воспи­
танию». Не устраивает его и путь, которым пошел Лукин, пытавшийся
реформировать русский театр переделками французских пьес, «склонением
их на русские нравы». Такие пьесы, по мнению Плавильщикова, могут
быть названы русскими лишь «по надписи». «Мы имеем свои нравы, свое
свойство, и, следовательно, должен быть свой вкус»,— писал он, обосно­
вывая необходимость реформы театра. Совершенство русской музыки, бо­
гатство русского языка, разнообразие творческих сил русского народа —
все это служит доказательствами возможности создания русской нацио­
нальной драматургии.
Плавильщиков требует изображения в драматическом произведении
людей третьего сословия, идеальным представителем которого в его глазах
был купец Минин. Плавильщиков сохраняет в своей статье жанровую
классификацию, пишет отдельно о трагедии и о комедии. Для передовой


ПЛАВИЛЬЩИКОВ

50ô

европейской драматургии конца 70-х и особенно 80-х годов XVIII в. ха­
рактерно возрождение, на новой основе и в обновленных формах, комедии
и трагедии, в противоположность драматургам середины века, боровшим­
ся за создание среднего жанра драмы и отрицавшим иерархическую жан­
ровую классификацию классической поэтики. И у Плавильщикова, учиты­
вавшего не только опыт ранней буржуазной драмы, но и опыт драматур­
гии 70-х и 80-х годов, при внешнем сохранении жанровых понятий коме­
дии и трагедии, в его работе о театре всё виды и роды драматических
произведений в конечном счете сводятся к драме. Трагедию Плавильщи­
ков понимает как жанр, посвященный разработке политических проблем
на материале национально-историческом. Выделяя особо «мещанскую тра­
гедию», он подчеркивает ее демократизм, доступность демократическому
зрителю.
«Мещанская трагедия» была существенным шагом вперед по срав­
нению с буржуазной драмой середины века, ограничивавшей себя рамка­
ми семейной жизни людей третьего сословия. «Мещанская трагедия):
соединила проблематику буржуазной драмы с постановкой острейших со­
циально-политических проблем.
От комедии Плавильщиков требует введения чувствительного элемен­
та в соединении с комическим. Он критикует Мольера, осмеивавшего поч­
тенных буржуа.
Плавильщиков от комедии ждет картин счастливой семьи, чувстви­
тельности и воспевания добродетелей. В качестве образцов такой комедии
с существенными элементами драмы в содержании Плавильщиков назы­
вает «Тщеславного» Детуша, «Нанину» Вольтера и «Недоросля» Фон­
визина.
Слиян1ию жанровых границ в концепции Плавильщикова способ­
ствовало и то, что он требовал от всех жанров счастливой развязки н
непременного торжества добродетели на сцене.
В изображении характеров Плавильщиков следует теории «состоя­
ний», своеобразной социологии человеческих типов. Драмы Мерсье, рису­
ющие общественное положение и социально обоснованную историю судьи,
солдата, торговца или ремесленника, являются как бы художественной
иллюстрацией к теории состояний, энциклопедией социальных типов.
В период господства классицизма заглавие комедии указывало на веду­
щую черту в характере героя. Заглавия драм Мерсье определяют обще­
ственное положение героя, дают его социальную характеристику. Сходным
образом созданы заглавия пьес Плавильщикова: «Сиделец», «Бобыль».
«Бобыль» и «Сиделец» представляют собой попытку практически
осуществить разработанную в статье «Театр» программу перестройки рус­
ской драматургии, создания национальной русской драмы. Более ранняя
из этих пьес («Бобыль», 1790) еще частично связана с традицией русской
комической оперы, бывшей жанром по преимуществу крестьянской тема­
тики. Социальный конфликт комической оперы Плавильщиков воссоздает
в конфликте внутрисословном: «борьба» за руку Анюты происходит
между бобылем Матвеем и богатым мужиком Парамоном, стремящимся
женить на Анюте своего сына-дурачка Аксена.
Обычное в классической комедии отношение между двумя влюблен­
ными парами—господ и слуг—здесь изменено так, что крестьяне стали
главными героями, а господа второстепенными и нужными только для со­
здания счастливой развязки.
«Сиделец» (1793) явился наиболее полным осуществлением програм­
мы Плавильщикова. В сущности, это и была русская буржуазная драма.


506

КОНЕЦ ВЕКА

Как и в «Бобыле», в «Сидель.це» дан конфликт, характерный для
драм радикального направления, конфликт между бедностью и богат­
ством — между «Сампитерским» купцом Викулом Софроновичем и сидель­
цем и приказчиком Андреем, оспаривающими друг у друга руку Параши,
дочери Харитона Авдуловича. Родители Параши, Харитон Авдулович и
Мавра Трифоновна, всецело, как и родители Анюты в «Бобыле», на сто­
роне богатого претендента.
Темному царству купеческого самодурства, наживы, расчета и свое­
корыстия Плавильщиков противопоставляет идеальных добродетельных
героев: сидельца Андрея и купеческого голову Праводелова. Оба они, в
отличие от прочих купцов, стремятся к культуре, к знанию; так, Андрея
хозяева попрекают тем, что он вечно сидит за книгой и ходит в театр.
«Новые люди» в купеческом сословии являются ревнителями добродете­
ли и честных нравов, приближаются к тому идеалу купца, о котором с та­
кой гордостью говорит Андрей: «Хороший купец, поставив на честности
торг свой, может столько же отечеству принести пользы, сколько дворя­
нин, проливая кровь свою для защиты спокойствия и славы».
Плсгвильщиков в «Бобыле» и более последовательно в «Сидельце»
придерживается теории «состояний». Его герои действуют в соответствии
с их положением в обществе, причем если поведение всех действующих
лиц определяется имущественным цензом, то для героев добродетельных
Плавильщиков делает исключение: они ведут себя сообразно той высокой
морали, которую они же и проповедуют. Поэтому богатый купец Праводелов и бедный сиделец Андрей могут быть противопоставлены остальным
действующим лицам. Как просветитель, Плавильщиков верит в силу сло­
ва, как сентименталист — в доброту человеческой природы. Андрею удает­
ся убедить Харитона отказаться от своих корыстных расчетов и выдать
за него дочь. Добродетель находит путь к душе самого испорченного
человека — таков смысл этой сцены.
Характерна для комедий Плавильщикова тенденция к воспроизве­
дению быта, домашней жизни на сцене.
Существенным отличием пьес Плавильщикова от буржуазной драмы
является присутствие в них сильно развитого комического элемента. Для
русской драматургии характерно сохранение комического элемента в изо­
бражении отрицательных персонажей. Но у Плавильщикова нет резко и
определенно-отрицательных героев: у него есть люди, наделенные челове­
ческими слабостями и недостатками, и эти-то недостатки он показывает
в комическом свете. Так комические моменты в «Сидельце» основаны на
наивных и непосредственных репликах Параши.
«Бобыль» и «Сиделец», лучшие творческие достижения Плавильщикова, создавались в период его общественной активности. Правитель­
ственные преследования заставили издателей «Зрителя» закрыть журнал.
В 1793 г. Плавильщиков переезжает в Москву.
Одноактные комедии Плавильщикова — «Мельник и Сбитенщик со­
перники» и «Сговор Кутейкина» — любопытны тем, что содержание для
них он взял из современной ему литературы.. В первой, сопоставляя ко­
медии Аблесимова и Княжнина, автор, по выражению издателя сочинений
Плавильщикова, «представил их спорющимися, и каждый из них выхва­
ляет свои достоинства» (Соч. П. Плавильщикова, СПб., ч. III, 1816,
стр. 135). Во второй—в числе действующих лиц выступают персонажи
комедии Фонвизина «Недоросль» (Еремеевна — сваха, Скотинин, Кутейкин— жених, Цифиркин — дружка).
.
Творчество Плавильщикова-драматурга отчетливо выявляет реали­
стические возможности, заложенные в русском сентиментализме.


ГЛАВА X

Радищев
1
лександр Николаевич Радищев родился 20 августа 1749 г.
в селе ВеРхнем Облязове Саратовской губернии (ныне Пензенской
& 1V области). Отец его Николай Афанасьевич был состоятельным
помещиком. Человек культурный, он и сыну старался дать хорошее
образование. Мать Радищева Фекла Саввична была урожденная Аргамакова; семья Аргамаковых принадлежала к передовой московской дворян­
ской интеллигенции. Родители Радищева хорошо относились к своим мно­
гочисленным крестьянам; это удостоверяется и документальными данными
и тем обстоятельством, что впоследствии, во время Пугачевского восстания,
крестьяне укрыли Радищевых от повстанческого отряда.
Детство Радищева протекало в Облязове; дом Радищевых был боль­
шой, богатый, многолюдный. Дети (у Александра Николаевича было
6 братьев и 4 сестры) были окружены крепостной «дворней» и хорошо
знали деревню. За будущим писателем ходил дядька, видимо тоже крепо­
стной, Петр Мамонтов, по прозванию Сума, который рассказывал маль­
чику сказки.
Когда Радищеву было семь лет, родители повезли его в Москву и
оставили на попечение родственника М. Ф. Аргамакова в его доме. Семья
Аргамаковых находилась в средоточии культурной жизни Москвы. Через
родственника хозяина дома — директора недавно открытого университета
она была связана с этим центром русской культуры того времени. Профес­
сора университета не только бывали в доме у М. Ф. Аргамакова, но и
давали уроки его детям, вместе с которыми занимался и маленький Ради­
щев. Учителем французского языка и гувернером детей был некий фран­
цуз, республиканец по убеждениям, бывший у себя на родине советником
парламента в Руане, но эмигрировавший из деспотической Франции. Ко­
нец 1750-х — начало 1760-х годов, время жизни и учения Радищева р
Москве, были годами брожения умов и подъема литературной борьбы в
среде столичной интеллигенции.
Политические страсти разгорались. Молодые ученые, демократы и
просветители, проповедывали новые, передовые теории. В Москве издава­
лись журналы, собирались литературные и научные общества, кружки; в
салонах культурных дворянских домов и кабинетах разночинцев-ученых шли
споры о правительстве, крепостном праве, о бюрократии, образовании,
поэзии. Атмосфера недовольства правительством Елизаветы не разряди­
лась и при Петре III, вызвавшем еще большее возмущение в самых различ­
ных слоях общества. Все это, а также лекции передовых мыслителей-


508

КОНЕЦ ВЕКА

профессоров и либеральное окружение повлияло на мальчика Радищева.
Это была первая «закваска» будущего якобинства.
В конце 1762 г. новая императрица Екатерина II «пожаловала»
Радищева (в то время тринадцатилетнего мальчика) в пажи. Это было
сделано, без сомнения, по хлопотам Аргамаковых. Екатерина и правитель­
ство находились в Москве, где должна была происходить коронация.
Только в начале 1764 г. двор вернулся в Петербург, а за ним и пажи, в
том числе и «новопожалованный» Александр Радищев.
Пажеский корпус, в котором должен был теперь жить и учиться Ради­
щев, не был серьезным учебным заведением. Всем наукам обучал пажей во
времена Радищева один педагог — француз Морамбер. Впрочем, не о
науках заботилось начальство. Пажеский корпус готовил не ученых, а при­
дворных, и пажи были обязаны прислуживать императрице на балах, в
театре, за парадными обедами. И вот юноша Радищев из атмосферы
серьезных умственных и общественных интересов попал ко двору. Он вы­
нес из среды Аргамаковых, Фонвизиных, Херасковых, Аничковых и др.
идеалы общественного служения, неприятие рабства, деспотии, презрение
к низости льстецов. Теперь это общее умонастроение, эти теоретические,
отвлеченные настроения и политические эмоции могли наполниться новым
конкретным содержанием. Радищев воочию увидел подлость, грязь, интри­
ги, воровство — весь механизм рабовладельческой деспотии в ее средото­
чии, увидел все это в самом дворце, и ему, скромному пажу, с которым,
конечно, не церемонились, раскрылась оборотная сторона великолепия
двора «Северной Семирамиды».
В Пажеском корпусе у Радищева был, без сомнения, досуг, и он
занимался самостоятельно. Он нашел здесь друзей. Вместе с ним были
пажами Рубановский, Челищев, Кутузов, с которыми он остался связан в
течение многих лет. В особенности важно было знакомство с Алексеем
Михайловичем Кутузовым. Этот пылкий, идеально настроенный юноша
стал надолго самым близким Радищеву человеком. Они жили в одной
комнате в течение 14 лет, читали одни и те же книги, вместе учились,
мечтали. Впоследствии идейные пути их разошлись.
В начале 1766 г. Екатерина II приказала отправить шесть юношей
из числа пажей за границу, в Лейпциг, чтобы они обучались там в универ­
ситете и, сделавшись образованными юристами, смогли впоследствии
служить по судебной части в правительственном аппарате. В число избран­
ных попали Радищев, Кутузов, Челищев и Рубановский. Вскоре к шесте­
рым дворянским юношам прибавилось еще шестеро, не обучавшихся в
корпусе. Среди них был молодой чиновник Федор Васильевич Ушаков,
бросивший выгодное место ради ученья. Во всей группе молодежи, ехавшей
в Лейпциг, он был самым старшим (ему было в это время 19 лет). Сила
воли, рано развившийся ум и страстная жажда знания вскоре сделали
Федора Ушакова вожаком, главой всей группы.
Екатерина сама написала инструкцию для командируемых молодых
людей и сопровождавших их педагогов (число молодых людей продолжало
увеличиваться и позднее). Осенью 1766 г. будущие студенты выехали из
Петербурга, опекаемые «гофмейстером» Бокумом, учителем русского язы­
ка Подобедовым и иеромонахом Павлом. На место назначения прибыли в
январе 1767 г. Почти пять лет провел Радищев в Лейпциге, и он не потерял
даром этого времени. С чрезвычайным усердием занимался он в универси­
тете, много работал и самостоятельно, и вместе с Кутузовым и Ушаковым.
Он изучал не только юридические науки, но и философию, историю, литера-


A. H. Радищев.

Гравюра Вендрамини


РАДИЩЕВ

509

туру, естествознание; он почти закончил курс университетского медицинско­
го образования
Радищев в лейпцигские годы находился среди литературных европей­
ских течений. Это было время утверждения в Германии предромантического направления, становления школы «бури и натиска», ниспровержения
готшедовского классицизма. Немецкие поэты увлекались Оссианом и Миль­
тоном, Стерн совершал свое победное шествие по Европе и, в частности,
по Германии. Клопшток был уже признанным учителем, и вслед ему шла
целая школа поэтов, насаждавших национальную тематику и национальный
стиль искусства, предсказывавших постановку проблемы народности в ли­
тературе. Одновременно с этим Германия переживала усиленное брожение
умов и в философской области: уже работал в Кенигсберге Кант,— а в то
же время в обществе держались традиции французского просвещения; пре­
бывание в Германии Ламетри, Вольтера и других просветителей оставило
след в немецкой культуре.
Германия, потрясенная только что закончившейся Семилетней войной,
страдала от тяжкого кризиса, и лучшие люди страны мучительно искали
выхода, хотя бы в сфере идеологии. Вся эта атмосфера напряженной,
умственной жизни воздействовала на русских студентов. Но непосредствен­
но сам университет, давая им знания, мало мог помочь выработке миро­
воззрения. Это было старозаветное учебное заведение, еще не оторвавшееся
от схоластических традиций, и его почтенные профессора были чужды
потоку новых идей, шедших из Франции, готовившейся к буржуазной
революции.
Не Лейпцигский университет воспитал Гете, учившегося в нем одно­
временно с Радищевым. Не университет воспитал революционное созна­
ние самого Радищева. Русские студенты увлекались живыми лекциями по
философии и физиологии молодого профессора Платнера, не чуждого
неопределенного либерализма; они любили старого поэта, профессора
Геллерта, наставлявшего их в морали. Но влияние обоих этих идеалистовнравоучителей было незначительно. От русского путешественника, проез­
жавшего через Лейпциг, они узнали о книге Гельвеция «Об уме», стали
читать ее «со вниманием и в оной мыслить научалися» (Радищев, «Житие
Ф. В. Ушакова»).
Начала свободомыслия и политического протеста созревали и оформ­
лялись в сознании Радищева и Ушакова, питаясь впечатлениями от за­
падной жизни, книгами, попадавшими в руки студентов помимо универси­
тетских профессоров, материалами изучаемых наук. Эти начала протеста
крепли еще и потому, что сами русские студенты в Лейпциге вовсе не
были избавлены от тиранической опеки русского самодержавия. Более
того, здесь они оказались даже лишенными относительных привилегий
своего дворянского звания.
Майор Бокум, которому было поручено Екатериной наблюдение за
ними, был типичным бюрократом — «подьячим» русской службы, жад­
ным, необразованным и жестоким. Он обирал студентов, присваивая от­
пущенные на их содержание деньги, обращался с ними кркйне грубо,
наиболее молодых из них даже бил.
Студентам жилось плохо, они недоедали, мерзли зимой, их одевали
бедно, и они во всем зависели от самодура-начальника. Таким образом, они
оказались в положении беззащитных плебеев, отданных во власть малень­
кого тирана. Но они не смирились и делали попытки бунтовать против
Бокума, да и вообще против неугодных им порядков. Верховодами в этом
отношении были Ушаков и, повидимому, Радищев. Бунт студентов против


510

КОНЕЦ ВЕКА

Бокума кончился для них печально: они были посажены под арест, их
сторожили солдаты, над ними учинили суд. К счастью, в дело вмешался
русский посланник. Но уволен был Бокум только тогда, когда Радищев
уже собирался ехать на родину. Ушаков еще раньше умер в Лейпциге.
Об этой студенческой истории, без сомнения первом случае студенче­
ских волнений в истории русского общества, подробно рассказал Радищев
в своей книжке «Житие Федора Васильевича Ушакова». Рассказ Ради­
щева подтверждается документами, относящимися к Бокуму. Повидимому,
не совсем примышлен Радищевым в пору написания «Жития» (конец
1780-х годов) и тот политический характер, который он придает вос­
станию студентов против тирана Бокума. Нужно думать, что полити­
ческая мысль русских юношей в Лейпциге работала усиленно и в на­
правлении усвоения учений французских радикальных мыслителей и
публицистов.
Характерна своего рода забастовка, учиненная ими по поводу требова­
ний начальства, чтобы они слушали курс международного права у про­
фессора Беме, сухого старика, чуждого идейных запросов молодежи. Рус­
ские студенты уклонились от слушания Беме, заявив, что они лучше
будут изучать книгу Мабли о том же предмете. В это время Мабли уже
представлял достаточно определенную фигуру политического писателя,
демократа и радикала; выдвигание его имени не могло быть случайным,
«невинным». По возвращении в Петербург Радищев вскоре перевел одну
из работ Мабли и именно к этому переводу прибавил свое знаменитое
республиканское примечание о «самодержавстве».
Осенью 1771 г. Радищев, Кутузов и Рубановский приехали в Петер­
бург. Они возвращались на родину, полные высоких юношеских помыс­
лов о служении обществу, горячей преданности отечеству, полные жела­
ния проводить в жизнь передовые социальные идеалы, которые они
усвоили за последние годы. В первые же дни после их приезда домой
фаворит императрицы Орлов устроил публичную казнь участников чум­
ного бунта в Москве. Это было первое впечатление молодых мечтателей.
В «Житии Ушакова» Радищев вспоминал, обращаясь к Кутузову:
«Воспомни нетерпение наше видеть себя паки на месте рождения нашего,
воспомни о восторге нашем, когда мы узрели межу, Россию от Курляндии
отделяющую. Если кто бесстрастный ничего иного в восторге не видит,
как неумеренность или иногда дурачество, для того не хочу я марать
бумаги; но если кто, понимая, что есть исступление, скажет, что не было
в нас такового и что не могли бы мы тогда жертвовать и жизнию для
пользы отечества, тот, скажу, не знает сердца человеческого. Признаюсь,
и ты, мой любезный друг, в том же признаешься,, что последовавшее по
возвращении нашем жар сей в нас гораздо умерило».
Отечество встретило Радищева неприветливо. Скоро выяснилось, что в
стране рабства и тирании жизнь свободолюбца не легка.
Ко времени возвращения Радищева на родину Екатерина забыла уже,
с какой целью пажи были отправлены в Лейпциг.
Радищев поселился в одной комнате с Кутузовым. Он был принужден
служить, его определили в Сенат протоколистом, «мелкой сошкой». По­
мимо воли, он должен был стать частицей машины подавления народа,
соучастником правительства Екатерины. Вскоре он ушел из Сената и в
1773 г. поступил в штаб генерала Брюса, петербургского главнокомандую­
щего. В качестве юриста он был назначен обер-аудитором, т. е. военным
прокурором. Конечно, и эта служба не могла быть приятна Радищеву:


РАДИЩЕ В

511

военный суд был едва ли не самым свирепым орудием классового господ*
ства помещиков.
Между тем служба оставляла Радищеву немало досуга. Он завел
знакомства и в «большом свете», и в кругу литераторов. Обаяние его
личности, его блестящая образованность, глубина и сила его мысли, в то
же время его благородная и красивая внешность сделали его желанным
гостем и в великосветской гостиной, и в английском клубе, и в кабинете
писателя.
Сам Радищев сразу же по возвращении в Россию принял участие в
литературной жизни.
Впрочем, его первой известный нам литературный опыт, предназна­
ченный им для русской печати, относится еще ко времени пребывания
Радищева в Лейпциге. Это начало перевода брошюры «Желания греков —
к Европе христианской», появившейся в 1771 г. Автор этой брошюры
Антон Гика, греко-албанский политический деятель, состоял во время
русско-турецкой войны 1768—1774 гг. при штабе русского военачальника
А. Г. Орлова и ставил своей задачей поднять восстание балканских на­
родов против Турции, угнетавшей их. Его брошюра призывала европей­
ское общественное мнение вступиться за греков и их независимость. Рус­
ское военное командование поддерживало национальную борьбу балкан­
ских народов. В свою очередь, Радищев, видимо, интересовался как хо­
дом войны, так и, в частности, ходом дел на Балканах. Он получил бро­
шюру Гики, вероятно, непосредственно от кого-либо из русских военных,
в немалом количестве проезжавших через Лейпциг по пути из России в
Италию и Албанию, где находились тогда русские отряды армии и флота,
и обратно. Следовательно, и политические интересы молодого Радищева,
и его литературные возможности были уже известны, если именно ему
был дан для перевода столь важный политический документ. Радищев
принялся за перевод в июле 1771 г.; он предпослал ему свое предисловие,
в котором писал: «Мы получили из Архипелага, чрез Италию, некото­
рую пиесу, которая по обстоятельствам своим за весьма важную и любо­
пытства достойную почесться может... Это — некоторый род весьма длин­
ного, на греческом языке писанного манифеста, и в коем греки весьма
жалостно и чувствительно изображают бедственное свое состояние под
областью турецкою и желание, которое они имеют подверженными быть
власти какой ни есть христианской державы... Мы тем охотнее приемлем
на себя перевод оной, что по всем обстоятельствам думать должно, что
нет еще оной в переводе ни в одном периодическом сочинении кроме сих
листов...».
Из приведенных последних слов видно, что свой перевод Радищев
готовил для русского журнала, причем журнала малого объема; он назы­
вает его «листами» и делит перевод на небольшие отрывки, помеченные
как продолжение. Все это подсказывает мысль, что Радищев в Лейпциге
был в переписке с русскими литераторами, скорее всего с Новиковым, го­
товившимся издавать «Живописец». Радищев не довел до конца своего
перевода потому, что уже в августе того же года эта брошюра была на­
печатана в другом переводе в «Прибавлении к № 65 С.-Петербургских
ведомостей» под названием «Вопль греческого народа к европейским хри­
стианам» (с пометой «Перевод с италианского языка»; вероятно, с этого
же языка делал свой перевод и Радищев). Перевод же Радищева остался
неизданным (он был напечатан лишь в 1941 г.). Примечательно, что
Радищев подчеркивает в своем тексте тему угнетения, рабства народа.
Так, например, он переводит: «В рабском состоянии всякая добродетель


•512

-КОПНИ. ПЕКЛ

есть преступление, которое злодейством против тирана почитается»; в
переводе «Ведомостей» это место выглядит иначе, менее резко, политиче­
ски неопределенно: «Все великодушные добродетели почитаются престу­
плением в людях подобного состояния». Наоборот, христианские «аргу­
менты» Радищеву кажутся неубедительными, что он отмечает особым при­
мечанием от переводчика. Вернувшись из Лейпцига на родину, Радищев
лично познакомился с Новиковым, издававшим в 1772 г. «Живописец».
В пятом номере этого журнала появился очерк под названием «Отрывок
путешествия В***И***Т***». Много было споров в науке о том, кто был
автором «Отрывка». В настоящее время можно считать установленным,
что написал его Радищев. «Отрывок» — это яркая и мрачная картина
крепостнической деревни, полная пафоса отрицания крепостнических по­
рядков. «Отрывок» произвел шум в обществе. На «верхах» были крайне
недовольны им и обвиняли автора — не без оснований — в том, что он
оскорбляет «весь дворянский корпус». Ни Новиков, ни Радищев не испу­
гались. В 13-м номере «Живописца» Новиков напечатал «Английскую
прогулку» — статью, защищавшую «Отрывок» от нападок обиженных им
помещиков, а в 14-м номере — продолжение «Отрывка». Неясно, отчего
на этом печатание радищевской вещи оборвалось,— оттого ли, что Ради­
щев считал свой очерк законченным, или же оттого, что дальнейшие
страницы его не были допущены к печати властями. Так или иначе, пер­
вое же выступление Радищева в печати было началом его трагического
пути писателя — проповедника свободы, и первое известное нам его ори­
гинальное произведение было первым наброском основного его труда —
«Путешествия из Петербурга в Москву».
С Новиковым связаны и переводы Радищева, сделанные в это же
время. В 1773 г. организованным Новиковым «Обществом, старающемся
о напечатании книг» был напечатан радищевский перевод книги Мабли
«Размышления о греческой истории». Самый перевод был сделан Ради­
щевым для основанного в 1768 г. по приказанию Екатерины II «Собра­
ния, старающегося о переводе иностранных книг на российский язык».
Радищев прибавил к тексту Мабли семь своих примечаний. Это был
не первый случай издания перевода с заметками переводчика. Так, в
1765—1766 гг. вышли два тома «Датской истории» Гольберга в переводе
Я. П. Козельского; переводчик снабдил текст обильными и пространными
подстрочными примечаниями, содержащими оценку описываемых в книге
лиц и событий, постоянно расходящуюся с оценкой Гольберга. Приме­
чания Радищева к тексту Мабли не однородны. В первом из них он по­
лемизирует с Мабли по вопросу об учреждении эфоров, обнаруживая
самостоятельность мысли и осведомленность в специальном вопросе гре­
ческой истории.
Второе примечание Радищева к тексту Мабли наиболее значительно
по своему содержанию: это целая политическая декларация молодого ра­
дикала-просветителя.
Переводя слово despotisme как «самодержавство», Радищев так объ­
яснял это понятие:
'
«Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству со­
стояние. Мы не токмо не можем дать над собою неограниченной власти;
но ниже закон, извет общия воли, не имеет другого права наказывать
преступников опричь права собственный сохранности. Если мы живем под
властию законов, то сие не для того, что мы оное делать долженствуем


РАДИЩЕВ

513

© 12б О
Каково МахедочЫ состояние «и было,
ио болЪзни ея не были неизцЪлимы , какЪ
тпо были болЬзни ГрецЫ, Фили л новы предшесглвеяники не царствовали надЪ своими
подданными со властУю слЪпою и неограни,
ценною» человечество вЪ Персгн унижающею;
а какЪ Монархии не прешли еще вЪ самодержа вс ni во (*), отЪемлющее у души всЪ ея пру­
жины, то гражданинЪ соблюдалЪ чувствоваше добродетели и мужества , а государь
созидалЬ , если хотЪлЪ , народЪ совсемЪ
новый.
НародЪ навыкш1Й повиноватися
безЪ малодушУя , не будучи самЪ свой за­
конодатель, никогда не противится при­
меру своихЪ государей. ОнЬ изступаетЪ
изЪ
(*) Саиодержавство есть паи противнейшее человьческому естеству сосшоян’Уе. Мы не токмо
не можеиЪ дать надЪ собою неограниченной вла­
сти ; но ниже законЪ , изв^тЪ общУн воли, не
МИ^етЪ другаго права наказывать преступни*
ковЪ опричь права собственная сохранности.
Если мы живемЪ подЪ властУю эаконов'Ь , то
eïe не для того, что мы оное делать должеяствуемЪ неошмЪнно ; но для того , что
мы нахолимЪ вЪ оиомЪ выгоды. Если мы уд'ВляеиЪ закону часть нашихЪ правЪ и нашед
природный власти . то дабы оная употребля­
ема была вЪ нашу пользу : о семЬ мы д^лаемЪ сЪ обществомЪ безмолвный договорЬ. Если
; ©нЪ нарушенЪ, то и мы освобождаемся omb
нашея обязанности
НеправосудУе государя да
етЪ народу ? его судУя , то же и бол^е надЪ
химЬ право, какое ему даетЪ законЪ надЪ
преступниками. Государь есть первый гражданин^
народного общества.

Мабли. Размышления о греческой истории
или о причинах благоденствия и несчастия
греков. Страницы из перевода А. Н. Ра­
дищева с его примечанием.

неотменно, но для того, что мы находим в оном выгоды. Если мы уде­
ляем закону часть наших прав и нашея природный власти, то дабы оная
употребляема была в нашу пользу: о сем мы делаем с обществом без­
молвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея
обязанности. Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и
более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Г о с ударьесть первый гражданин народного общества»,
33 История русской литературы, том iV


514

КОНЕЦ ВЕКА

Теория, кратко, но необыкновенно отчетливо изложенная в радищев
ском примечании, формулирует учение о естественном праве, об обще­
ственном договоре, о народе как единственном источнике власти в том:
виде, как оно было своеобразно воссоздано Жан-Жаком Руссо в его зна­
менитой работе «Об общественном договоре, или принципы политического
права», появившейся за 11 лет до радищевского перевода Мабли, в 1762 г.
Можно сказать, что примечание Радищева является конспектом ’«Обще­
ственного договора» Руссо, причем Радищев уловил действительно основ­
ные, узловые положения Руссо.
Остальные примечания Радищева имеют фактический характер.
В 1773 г. Радищев представил новиковскому «Обществу» перевод не­
мецкой книги «Офицерские упражнения». Перевод этот появился в про­
даже только в 1777 г. «Офицерские упражнения» — книга специальная;
это учебник полевой службы для офицеров.
В 1775 г. Радищев вышел в отставку с чином секунд-майора и же­
нился на Анне Васильевне Рубановской, племяннице его школьного то­
варища. Через два года (1777) он вновь поступил на службу, но теперь
он занялся вопросами, близко интересовавшими его,— вопросами русской
торговли и промышленности. Он поступил асессором в Коммерц-коллегию.
Президентом Коллегии был граф А. Р. Воронцов, вельможа-либерал,
человек очень образованный, меценат и сторонник реформ в духе англий­
ского парламентаризма. Вскоре Воронцов стал другом своего подчинен­
ного, и эта дружба людей, столь разных — либерального аристократа и
демократа-писателя, продолжалась до смерти Радищева.
Радищев с увлечением изучал вопросы экономики России; он читал
множество книг на разных языках по политической экономии и стал глу­
боким специалистом в этой области. В 1780 г. он был назначен помощни­
ком управляющего петербургской таможней и в течение ряда лет фак­
тически замещал своего начальника, больного старика. В 1790 г. он был
официально назначен управляющим.
«Путешествие из Петербурга в Москву» Радищев писал много лет.
Одновременно он работал над другими произведениями, в стихах и прозе,
и чрезвычайно много читал. Он жил интенсивной умственной жизнью,
жил всеми интересами своей страны, более того — интересами челове­
чества.
Мировоззрение Радищева углублялось под влиянием тех книг, кото­
рые он читал (а он следил за развитием передовой мысли во всех обла­
стях человеческого знания и у всех европейских народов), но прежде
всего под влиянием тех больших исторических событий, свидетелем кото­
рых он был. Постепенно он перерастал свое юношеское мировоззрение
ученика Руссо, с его не совсем определенной революционностью. Социаль­
ные потрясения 1773—.1789 гг. сделали его последовательным революцио­
нером и демократом. Первым в ряду этих потрясений было восстание,
возглавленное Пугачевым. Оно не испугало Радищева, а, наоборот, убе­
дило его в потенциальной политической активности порабощенных наро­
дов России. Затем началась американская революция, и Радищев востор­
женно приветствовал ее как зарю освобождения человечества.
Воодушевленный победой революции за океаном, революции, которую
он воспринял как войну народа против всех его угнетателей, Радищев на­
писал наиболее замечательное свое произведение в стихах — оду «Воль­
ность» (1781—1783), гимн революции, приветствие освободившему себя
американскому народу и в то же время призыв к революции в России.
Видимо, общий подъем освободительных настроений ^ Европе и в среде


РАДИЩЕВ

515

русской интеллигенции, связанный с войной за свободу в Америке, за­
ставил Радищева на время поверить в приближение освобождения и для
других народов. Ему казалось в это время, что революция сможет про­
изойти вскоре и в России, что час великих переворотов настает для всего
мира. Правда, он писал в конце оды «Вольность»:
Но не приспе еще година,
Не совершилися судьиы;
Вдали, вдали еще кончина.
Когда иссякнут все беды!

Но эта отдаленность, судя по всему тексту оды, для Радищева в на­
чале 1780-х годов измеряется не столетием, а лишь годами. Радищеву ка­
жется, что все «жаждут» революции вместе с ним. Более глубокое изу­
чение русской действительности в последовавшие затем годы убедило его
в том, что конец «горестной участи многих миллионов» «сокрыт еще от
взора и внучат моих» («Путешествие»).
Второй подъем революционных надежд Радищева падает
на
1789—1790 гг., без сомнения в связи с началом революции во Франции.
В этот острый политический момент Радищев должен был действовать. Он
нимало не был кабинетным человеком, писателем, довольствовавшимся
только книжным бунтом в теоретическом плане; он был бойцом и трибуном
по натуре, человеком из того материала, из которого делаются вожди наро­
дов и революций, человеком прозорливым и твердым, пламенным и осто­
рожным, решительным и настойчивым. Он рвался к практической револю­
ционной или, по крайней мере, радикальной общественной деятельности.
Но его трагедия заключалась в том, что он не мог обрести подлинно массо­
вой среды для осуществления ее. Тем не менее Радищев не мог не действо­
вать, хотя, может быть, и сам он далеко не был уверен в возможности
добиться немедленных политических результатов своих действий. Мы
теперь, через полтора столетия, можем лишь по намекам и отдельным раз­
розненным фактам восстанавливать картину политической деятельности
Радищева. Прямых и развернутых свидетельств о ней мы не имеем — ко­
нечно потому, что правительство Екатерины и ее преемников тщательно
уничтожало все ее следы, и хранить документы, говорящие о ней, было
весьма опасно. Мы можем только предполагать, что знаем далеко не все о
Радищеве-революционере; но и того, что мы знаем, достаточно, чтобы
утверждать наличие практической политической работы автора «Путешест­
вия из Петербурга в Москву». Основные данные, говорящие о ней, отно­
сятся именно к 1789—1790 гг., последним годам перед процессом и ссыл­
кой Радищева.
В конце 1780-х годов Радищев вступил в незадолго до того образо­
вавшееся Общество друзей словесных наук и сразу начал подчинять его
своему влиянию. Это был довольно многолюдный кружок, объединивший
офицеров, моряков, молодых литераторов, основанный в Петербурге учени­
ками московских масонов и на первых порах культивировавший интересы к
проблемам морали, самоусовершенствования — не без мистического на­
лета розенкрейцерского толка. Общество работало довольно усердно; оно
занимало специальный дом, имело собрания, выпускало в 1789 г. журнал
«Беседующий гражданин». По движению идейного направления этого
журнала можно проследить нарастание в Обществе радищевских настрое­
ний и идей. В последнем номере журнала напечатана статья самого Ради­
щева — «Беседа о том, что есть сын отечества». Это весьма радикальная
33*


516

КОНЕЦ ВЕКА

агитационная речь, конечно оглашенная Радищевым в одном из собраний
Общества. Речь-статья была столь явно «неблагонадежна», что самому
Радищеву пришлось использовать свои связи, чтобы провести номер
журнала с его произведением через цензуру.
Одновременно Радищев был связан с кружком известного перевод­
чика и пропагандиста Вольтера — И. Г. Рахманинова, в свою очередь имев­
шим отношения с Обществом друзей словесных наук. К кружку Рахмани­
нова примыкал юноша Крылов, издававший в это время свою «Почту ду­
хов». Нет сомнения в том, что раннее творчество Крылова, как и его друга
А. И. Клушина, отмечено воздействием радищевской проповеди.
Ко времени выхода в свет «Путешествия» Радищев был крупной фигу­
рой в Петербурге. Довольно видный чиновник, друг Воронцова, одного из
вожаков аристократической фронды, человек уже немолодой, вполне зре­
лый, мыслитель огромного размаха и невиданной еще в России глубины,
человек колоссальных, энциклопедических знаний, он не мог не импониро­
вать молодым свободолюбцам самых различных группировок. Его влияние,
повидимому, становилось опасным, тем более что он имел связи в различ­
ных кругах — и среди литераторов, и среди офицерства, и среди купече­
ства, русского и иностранного, и в вельможном кругу.
В 1789 г. Радищев предпринял шаги к тому, чтобы расширить свою
деятельность. В журнале «Беседующий гражданин» один из молодых
членов Общества друзей словесных наук, видимо близкий к Радищеву,
опубликовал резолюцию Городской думы, учрежденной незадолго до того
официальной организации буржуазного типа, направленную против отяго­
щений торговли и купечества, исходивших от дворянства. Эта резолюция
имела характер не столько обычного ведомственного документа, сколько
своеобразной гражданственной инвективы, написанной в духе публицисти ­
ческой статьи или парламентской речи. Затем, в мае 1790 г. Радищев —
тоже через Городскую думу — предпринял чрезвычайно важное, хоть и
скромное по своим масштабам, политическое мероприятие непосредственно
практического характера. В это время Россия, ведшая войну с Турцией,
подверглась нападению со стороны Швеции. Петербург оказался в опас­
ности; артиллерийская канонада морских боев сотрясала окна домов сто­
лицы. В это именно время Городская дума приняла решение о наборе
воинской команды в 200 человек, снабжении ее амуницией и содержании
на общественный счет. Проект был утвержден правительством. В это опол­
чение, согласно решению Думы, принимали и беглых помещичьих крестьян,
т. е. легализовали и даже вооружали явно недовольных рабством и выра­
зивших активно свое недовольство крепостных. Едва ли это не было свое­
образной попыткой, первым пробным опытом вооружения народа для за­
щиты отечества — и для других возможных целей — в столь напряженный
политический момент.
..
Вскоре все это начинание рухнуло. 30 июня Радищев был арестован,
и немедленно начался розыск о его деятельности. 10 июля Екатерина дала
приказ петербургскому главнокомандующему Брюсу расформировать опол­
чение Городской думы, причем беглых помещичьих крестьян отдать поме­
щикам, если сами эти помещики захотят взять их (т. е. отдать на расправу,
по обычаю чрезвычайно жестокую), а остальных — в солдаты. Есть осно­
вания думать, что этот приказ императрицы возник в результате розыска
о Радищеве. Вообще Екатерина знала о деятельности Радищева больше, чем
это было отражено в официальных документах его процесса, ограниченного
обвинением в издании «Путешествия». Так, мы знаем, что арест Радищева


РАДИЩЕВ

517

привел к немедленному разгрому Общества друзей словесных наук. Член
Общества С. А. Тучков рассказывает в своих «Записках»: «После столь
трудного похода (Тучков участвовал в войне со шведами) прибыл я в дом
отца моего и, отдохнув несколько дней в своем семействе, вздумал посе­
тить собрание наше любителей словесности. Но, приехав в дом, где соби­
рались мои сочлены, нашел оный пуст, и дворник объяснил мне, что он не
знает почему, однако давно уже как запрещено от полиции этим господам
собираться». Тучков говорит далее о запрещении всяких «собраний» ввиду
французской революции и того, что «дух вольности начал проникать в Рос­
сию», а затем рассказывает об участии Радищева в «Обществе» и «Бесе­
дующем гражданине», о процессе Радищева и, наконец, явно в связи с
этим: «императрица велела подать себе все списки членов как тайных, так
и вольных ученых собраний, в том числе представлен был и список нашего
собрания. По разным видам и обстоятельствам большая часть членов ли­
шены были своих должностей и велено было выехать им из Петербурга».
Итак, Радищев был не «одиночкой» и отвлеченным мечтателем. Его
деятельность вообще, его выступление с «Путешествием» в частности были
результатом большого пути, пройденного русской передовой мыслью до
него, и в то же время были высшим проявлением того подъема, который
был стимулирован в передовых кругах русского общества волной крестьян­
ских восстаний внутри страны и буржуазными революциями вне ее. Ради­
щева окружали люди, более или менее близкие ему. Он начинал организо­
вывать этих людей, воспитывать некоторых из них. Он готовился к боль­
шим политическим событиям.
Радищев закончил «Путешествие из Петербурга в Москву» в 1789 г.
Под влиянием политических событий момента, а также после удачногс
опыта выхода в свет «Жития Ф. В. Ушакова», Радищев решился завершить
свою книгу и обнародовать ее. «Путешествие» Радищев писал с перерыва­
ми. В 1780 г. он начал писать «Слово о Ломоносове», закончил его в
1788 г. и потом включил в «Путешествие» в качестве последней главы
книги. В 1780 г. Радищев читал многотомный труд Рейналя «Философская
история обеих Индий». Эта книга произвела на него сильнейшее впечатле­
ние. «Сию книгу,— писал он потом, сидя в крепости,— могу я почитать
началом нынешнему бедственному моему состоянию».
В то же время Радищев обдумывал книгу в форме сентиментального
путешествия.
В начале 1780-х гг. Радищев был отвлечен от работы над «Путеше­
ствием» своими новыми обязанностями по таможне, работой по составле­
нию таможенного тарифа,— а затем произошло несчастье: в 1783 г. умерла
жена Радищева. Эта смерть «погрузила меня в печаль и уныние и на
время отвлекла разум мой от всякого упражнения», писал потом Радищев.
С 1785 г. он вновь принимается за чтение Рейналя и за работу над «Путе­
шествием». Впрочем, еще в 1781 г. была написана вчерне глава «Подберезье». В 1789 г. Радищев закончил книжку «Житие Федора Васильевича
Ушакова с приобщением некоторых его сочинений» и издал ее анонимно в
том же году. Книжка обратила на себя внимание. Княгиня Дашкова заме­
тила, что в ней встречаются опасные выражения и мысли. Члены России*
ской Академии были недовольны книжкой. И все же она имела успех.
А. М. Кутузов писал 6 (17) декабря 1790 г. Е. И. Голенищевой-Кутузо­
вой о «Житии Ушакова» и о Радищеве, что он «по несчастию был человек
необыкновенных свойств — не мог писать, не поместив множество полити­
ческих и сему подобных примечаний, которые, известно вам, не многим


518

КОНЕЦ ВЕКА

нравятся. Он изъяснялся живо и свободно, со смелостию. на которую во
многих землях смотрят, как будто на странную метеору. Книга наделала
много шуму. Начали кричать: «Какая дерзость, позволительно ли гово­
рить так!» и проч, и проч. Но как свыше молчали, то и внизу все
умолкли. Нашлись и беспристрастные люди, отдававшие справедливость
сочинителю».
Успех книги, шум, вызванный ею, и то обстоятельство, что правитель­
ство не подняло дела по поводу ее появления,— все это, без сомнения, по­
будило Радищева к дальнейшим выступлениям.
В 1789 г. Радищев провел рукопись «Путешествия из Петербурга в
Москву» через цензуру Управы благочиния. Сам петербургский обер-полицеймейстер Н. И. Рылеев разрешил книгу к печати, не прочитав ее и,
вероятно, положившись на «невинное» название или в угоду кому-либо из
знатных покровителей Радищева (может быть А. Р. Воронцову или его
сестре — княгине Е. Р. Дашковой).
Радищев предлагал напечатать «Путешествие» тогдашним издателям.
Они убоялись «страшной» книги. Радищев не отступил перед этим затруд­
нением. Он купил небольшую типографскую установку и поместил ее у
себя в доме (на нынешней ул. Марата). Наборные и печатные работы
производили его слуги и подчиненные, его друзья, под его руководством.
Для первого опыта Радищев напечатал в своей домашней типографии ма­
ленькую брошюру (в 14 страниц) — «Письмо к другу, жительствующему
в Тобольске». Это была статья или, вернее, очерк, написанный еще в
1782 г.; в нем описывалось в патетических тонах открытие в Петербурге
памятника Петру I («Медного всадника»); рассказ об этом торжестве слу­
жил поводом для анализа и оценки реформаторской деятельности Петра.
Радищев выражает свое уважение к Петру как могучему государственному
деятелю, хотя он не скрывает того, что самое звание монарха ему нимало
не импонирует. «Хотя бы Петр не отличился различными учреждениями,
к народной пользе относящимися, хотя бы он не был победитель Карла XII,
то мог бы и для того великим назваться, что дал первое стремление столь
обширной громаде, которая яко первенственное вещество была без дей­
ствия». Далее Радищев оговаривает, что он пишет это не ради лести само­
держцу; признавая величие Петра, он тут же осуждает его за то, что он
«истребил последние признаки дикой вольности своего отечества» (эта
мысль о древней русской свободе перейдет к декабристам). «И я скажу,
что мог бы Петр славнее быть, возносяся сам и вознося отечество свое,
утверждая вольность частную, но... нет и до скончания мира примера, мо­
жет быть, не будет, чтобы царь упустил добровольно что-либо из своея
власти, седяй на престоле». Этими словами, вполне революционными по
своему смыслу, твердо указывавшими на невозможность ожидать сверху
свободы, улучшения положения народа, заканчивалась брошюра. К послед­
ней фразе, ее Радищев сделал примечание в сноске: «Если бы сие -было
писано в 1790 году, то пример Лудвига XVI дал бы сочинителю другие
мысли». Однакоже «сочинитель», и издатель, и автор этого примечания —
одно лицо; почему же «сочинитель» не изменил текста своей брошюры в
1790 г.? Очевидно потому, что он не изменил своих мыслей. Примечание
Радищева — это отчасти приветствие французской революции, а отчасти, и
еще в большей мере, цензурное прикрытие.
«Письмо к*другу» не вызвало правительственного гонения (хотя экзем­
пляр этой брошюры и был впоследствии приобщен к судебному делу
Радищева как обвиняющий документ). Тогда Радищев приступил к печа­
танию «Путешествия из Петербурга в Москву». Он включил в текст книги


РАДИЩЕВ

519

несколько мест, не бывших в цензуре, что послужило потом одним из до­
бавочных и отягчающих его «вину» обстоятельств во время процесса.
Книга была издана анонимно. В конце ее было указано: «С дозволения
Управы благочиния». В мае 1790 г. Радищев передал книгопродавцу Зо­
тову 25 экземпляров отпечатанной книги для продажи. Всего было напеча­
тано 600 экземпляров. Несколько книг Радищев роздал своим друзьям;
один послал Державину в знак уважения к его творчеству. Экземпляры,
продававшиеся Зотовым, разошлись очень быстро. Вокруг книги начался
шум. Многие приходили к Зотову в Гостиный двор и спрашивали книгу, о
которой говорили в городе. Но Радищев воздержался от продажи даль­
нейших экземпляров, очевидно потому, что уже были тревожные симптомы
в правительственных кругах. Слух о крамольной книге дошел до Екате­
рины, и самая книга была ей доставлена. Она принялась читать ее и приЛшла в неописуемый гнев. До нас дошли замечания на «Путешествие», на­
писанные ею; ее возмущение вызвали все главы, все положения, все кар­
тины книги.
'
Она писала: «Сочинитель ко злости склонен»; «81 стр. покрыта бранью
и ругательством и злостным толкованием»; «Учинены вопросы те, по ко­
торым теперь Франция разоряется»; «стр. 113, 114, 115, 116 доказывают,
что сочинитель совершенной деист, и несходственны православному вос­
точному учению размышления сии кончатся со 118 стр.»; «стр. 119 и сле­
дующие служат сочинителю к произведению его намерения, то есть пока­
зать недостаток теперешнего образа управления и пороки оного»; «противу
двора и придворных ищет изливать свою злобу»; «на стр. 137 изливается
яд французской»; «на стр. 147 едет оплакивать плачевную судьбу крестьян­
ского состояния, хотя и то неоспоримо, что лучшее судьбы наших крестьян
у хорошего помещика нет во всей вселенной»; «христианское учение сочи­
нителем мало почитаемо, а вместо оной принял некий умствовании, несход­
ственные закону христианскому и гражданскому установлению»; «все сие на
стр. 239—252 и клонится к возмущению крестьян противу помещиков»
войск противу начальства»; «проскакивают паки слова, клонящиеся к воз­
мущению»; «уговаривает помещиков освободить крестьян, да никто не по­
слушает»; «надежду полагает на бунт от мужиков»; об оде «Вольность» —
«ода совершенно явно и ясно бунтовская, где царям грозится плахою.
Кромвелев пример приведен с похвалою. Сии страницы суть криминального
намерения, совершенно бунтовские»; «повесть о рекрутском наборе с отяг­
ченных крестьян и тому подобное, служащее к проповедыванию вольности
и к искоренению помещиков». Своему секретарю А. В. Храповицкому она
сказала об авторе «Путешествия»: «Он бунтовщик хуже Пугачева».
Немедленно начался розыск. Автора вскоре нашли. Екатерина пору­
чила расследовать дело Степану Ивановичу Шешковскому. Это был руко­
водитель тайной полиции, палач и шпион, находившийся в непосредствен­
ном подчинении императрицы; его называли «кнутобойцем»; имя его вну­
шало ужас. Узнав — вероятно через А. Р. Воронцова — о грозящей опас­
ности, Радищев успел сжечь все оставшиеся у него экземпляры книги. Но
рукопись «Путешествия», правда в весьма беспорядочном виде, со спутан­
ными, может быть, сознательно, листами, у него осталась. 30 июня Ради­
щев был арестован и заключен в Петропавловскую крепость.
После смерти жены у Радищева осталось четверо детей. Воспитанием
их руководила сестра их покойной матери Елизавета Васильевна Рубановская. Когда Радищева увезли к Шешковсгому, Елизавета Васильевна
собрала свои драгоценности и отослала их ночью со старым слугой к


520

КОНЕЦ ВЕКА

«кнутобойцу». Только это спасло Радищева от пытки, обычно применяв*
шейся Шешковским.
Следствие пошло быстро, тем более что официальное обвинение в изда­
нии бунтовщической книги было доказано самой книгой, а своего авторства
Радищев не отрицал. Шешковский вел допросы по прямым указаниям Ека­
терины. Радищев был глубоко потрясен оборотом дела, угрозой смертной
казни, нависшей над ним, а особенно угрозой распространения кары на его
детей. Он писал Екатерине и Шешковскому покаянные письма, весьма па­
тетические и риторические, но совершенно неискренние. Он явно хотел спа­
сти себя, тем более что следствие шло в полной тайне и превратить его в
орудие агитации революционных идей было совершенно невозможно. При
всем том Радищев не поступался своими заветнейшими убеждениями. Во
всех своих покаянных речах он не отрекся от стремления к свободе кре­
стьян. Ъ то же время он твердо отверг, все попытки следствия втянуть в
дело других лиц. Радищев всю «вину» принял на себя и не назвал никого
из своих друзей, учеников и единомышленников, хотя Шешковский доби­
вался имен «соучастников».
В середине июля 1790 г. дело Радищева — по желанию Екатерины —
поступило на суд Петербургской уголовной палаты. Судебное разбиратель­
ство было пустой формальностью, спешно проведенной по программе, на­
писанной Екатериной. В качестве вещественного доказательства читали
вслух книгу Радищева. Суд так боялся его крамольных идей, что во время
этого чтения из залы заседания были высланы даже секретари суда.
После краткого допроса Радищева и лиц, причастных к печатанию и
продаже книги, судебный процесс окончился. 24 июля Палата приговорила
Радищева к смерти за то, что он издал книгу, «наполненную самыми вред­
ными умствованиями, разрушающими покой общественный и умаляющими
должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвесть в
народе негодование противу начальников и начальства и, наконец, оскор­
бительными, неистовыми изражениями противу сана и власти царской».
Так как Радищев был дворянином, то приговор его должен был утверж­
даться правительством. 26 июля он поступил в Сенат, и 8 августа сенаторы
утвердили его. Доклад о решении Сената был представлен Екатерине
11 августа. Она приказала рассмотреть его в Государственном совете, на­
мекнув при этом на то, что Радищев, помимо всего прочего, оскорбил своей
книгой ее лично. 19 августа Совет утвердил приговор. Радищев ждал
смертной казни 1 месяц и 11 дней. 4 сентября был подписан указ Екате­
рины о замене ему казни ссылкой в Сибирь, в Илимский острог, на 10 лет
(«помилование» было мотивировано торжеством мира с Швецией). Соглас­
но приговору уголовной палаты, крамольная книга Радищева была осуж­
дена на уничтожение.
Есть основания думать, что Екатерина узнала во время следствия по
делу Радищева ряд фактов, не только опорочивших в ее глазах Радищева
как автора «Путешествия», но и охарактеризовавших его как революцион­
ного деятеля вообще. Самая кара, уготованная ею Радищеву, была обуслов­
лена не только его революционной книгой, но и всей совокупностью све­
дений о Радищеве, бывших в руках правительства и освещавших особо
ярким светом смысл и значение самой книги. В конце своих замечаний на
«Путешествие» Екатерина написала о Радищеве: «Вероподобие оказывает­
ся, что он себя определил начальником, книгою ли, или инако, исторгнуть
скиптра из рук царей; но как сие исполнить един не мог, показываются
уже следы, что несколько сообщников имел, то надлежит его допросить как


РАДИЩЕВ

52F

ПУТЕШЕСТВ1Е
и зЪ

ПЕТЕРБУРГА ВЪ МОСКВУ.

„Чудище обло, озорно, огромно, отозвано,,
и лаяй„.
Тилемахида, ТомЪ II. Кн: XVIII. сши: 514.

I 7 9 °-

ВЪ САНКТПЕТЕРБуРГЪ.
А- Н. Радищев. «Путешествие из Петербурга в Москву».
Титульный лист, изд. 1790 г.

о сем и о подлинном намерении и сказать ему, чтоб он написал сам, как он
говорит, что правда любит, как дело было; ежели же не напишет правду,
тогда принудит меня сыскать доказательство, и дело его сделается дурнее
прежнего». Радищев не назвал сообщников, и Екатерина исполнила угрозу.
Примечательна и следующая деталь: только что начав читать «Путе­
шествие», Екатерина в тот же день заподозрила авторство Радищева. Се­
кретарь императрицы Храповицкий записал в своем дневнике 26 июня1790 г.: «Говорено о книге «Путешествие от Петербурга до Москвы». Тут


.522

КОНЕЦ ВЕКА

рассевание заразы французской: отвращение от начальства, автор марти­
нист: я прочла 30 страниц; посылка за Рылеевым. Открывается подозре­
ние на Радищева». Видимо, о Радищеве уже сложилось у властей пред­
ставление как о человеке достаточно опасном, если именно о нем Екатерина
подумала прежде всего, приступив к чтению анонимной революционной
книги.
Через несколько дней после «помилования», Радищева, заболевшего в
тюрьме, заковали в кандалы, надели на него «гнусную нагольную шубу,
взяв ее тут же у сторожа», и отправили в Сибирь под охраной. Bçe это,
как и самая ссылка в Илимск, за семь тысяч верст, в далекую глушь, в
острог, к тому же давно разрушившийся и необитаемый, было рассчитано
на то, что Радищев не вынесет невероятно тяжких условий путешествия и
жизни. Недаром некоторые представители общества того времени не хо­
тели даже верить возможности такого лицемерного и жестокого приговора,
другие же горестно возмущались им. Радищева спас, помог ему сравнитель­
но легко перенести ссылку А. Р. Воронцов. Он использовал для этого и
свои огромные родовые связи, и свое богатство. Он добился отмены при­
каза о кандалах и разрешения Радищеву ехать в сносных условиях. Он
обеспечил Радищеву хороший прием у губернских властей по пути до
Илимска. Самое путешествие в ссылку с остановками длилось более года.
В Тобольске Радищев прожил у местного губернатора семь месяцев. Сюда
к Радищеву приехала Е. В. Рубановская, ставшая его женой; она привезла
ему двух младших детей. Все годы ссылки она провела с ним. В Илимске
Радищев жил неплохо. Воронцов посылал ему деньги, книги, инструменты
для занятий естественными науками, лечебные средства. Для Радищева был
выстроен дом, и он занялся сельским хозяйством. Воронцов позаботился
я о старших сыновьях Радищева, оставшихся в Европейской России, о его
брате, пострадавшем по службе после приговора автору «Путешествия»,
о его семье вообще.
Радищев провел в Сибири шесть лет. Он много работал в ссылке,
воспитывал и учил своих детей, изучал природу Сибири, быт и экономиче­
ское положение этого края, охотился, лечил крестьян, обучил медицине
своего слугу, который остался навсегда в Илимске, где и служил потом ле­
карем. В Сибири Радищев много читал и писал. Здесь им было написано
рассуждение на экономическую тему — «Письмо о китайском торге», адре­
сованное А. Р. Воронцову. В Илимске он написал обширный философский
трактат под названием «О человеке, его смертности и бессмертии».
В конце 1796 г. умерла Екатерина II. Павел I разрешил Радищеву
покинуть Илимск и поселиться в Европейской России, но с тем, чтобы он
жил в деревне под полицейским надзором и без права передвижения. Ра­
дищев оставался лишенным прав, дворянства, чина. На пути из Сибири в
Тобольске 7 апреля 1797 г. умерла Елизавета Васильевна Рубановская. Это
был тяжкий удар для Радищева.
Радищев поселился в Калужской губернии, в деревне Немцове, принад­
лежавшей его отцу. В начале 1798 г. он получил разрешение навестить
отца в его селе Верхнем Облязове. Здесь он прожил около года, а затем
вернулся в Немцово.
В деревне Радищев продолжал работать. Он написал поэму «Бова»,
из которой до нас дошло только вступление и первая песнь, замечательный
очерк о «Тилемахиде» Тредиаковского, заключавший в художественной фор­
ме исследование метрики и звуковой инструментовки русского стиха, об­
рамленное остроумно написанной новеллой.


Автограф А. Н. Радищева. Показания в присутствии уголовного суда 0 книге «Путешествие из Петербурга в Москву»


524

КОНЕЦ ВЕКА

В деревне Радищев начал писать «Описание моего владения» — агро­
номический и экономический трактат, в котором он, как видно по дошед­
шему до нас началу, хотел научно доказать необходимость свободы для
крестьян. Ни ссылка, ни всевозможные испытания не изменили взглядов
Радищева и не уменьшили его активности, его деятельности. Еще на пути
в Сибирь, в 1791 г., на чей-то вопрос о том, кто он такой и куда едет:
он отвечал стихами:
Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду?
Я тот же, что и был и буду весь мой век:
Не скот, не дерево, не раб, но человек!
Дорогу проложить, где не бывало следу,
Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах,
Чувствительным сердцам и истине я в страх —
В острог Илимский еду.

Вступление на престол в 1801 г. Александра I благоприятно отрази­
лось на судьбе Радищева. А. Р. Воронцов был близок к молодому царю.
По его ходатайству Радищев был освобожден от ссылки совсем, ему верну­
ли дворянство, чин и орден. Воронцов привлек Радищева к работе в Ко­
миссии составления законов. Он принялся за дело с энергией. Он состав­
лял проекты реформ, планы нового свободного законодательства и пред­
ставлял их Воронцову. В комиссии он твердо отстаивал свои передовые
взгляды.
‘
Одновременно с этим Радищев не оставлял литературной работы.
К этому времени относятся две его поэмы (обе незаконченные): «Песни
древние» и «Песнь историческая».
Во второй из них Радищев явственно показал, что он быстро понял
лицемерие нового царя, понял, что его словесный либерализм — лишь
маска.
Повествуя о событиях римской истории, Радищев писал здесь о ги­
бели Тиверия, явно намекая на Павла I и его преемника:
Коль мучительство нагнуло
Во ярем высоку выю,
То что нужды, кто им правит?
Вождь падет, лицо сменится,
Но ярем, ярем пребудет.
И как будто бы в насмешку
Роду смертных, тиран новый
Будет благ и будет кроток;
Но надолго ль? — на мгновенье:
А потом он, усугубя
Ярость лютости и злобы.
Он изрыгнет ад всем в души.

Радищев решил, что долее бороться за осуществление своих идеалов
бесполезно. На него производили, видимо, тяжелое впечатление и события
на западе Европы, где революция превращалась в военную диктатуру
буржуазии. Положение самого Радищева было непрочно. В комиссии со­
ставления законов на него смотрели, как на нераскаявшегося бунтаря, и
начальство намекало, что он и во второй раз может оказаться в Сибири.
11 сентября 1802 г. Радищев покончил жизнь самоубийством.
Значение Радищева в истории русской культуры не исчерпывается тем,
что это был великий мыслитель — революционер и замечательный писа­
тель. Весь облик его как человека и деятеля, его личное обаяние, его огром­
ная и глубокая культура, его рыцарская преданность идеалам свободы и


РАДИЩЕВ

525

правды сами по себе были социальным фактом большого значения. Ради­
щев и как мыслитель, и как писатель, и как человек был знаменем всего
передового, что было в русском обществе его времени, и воспоминание о
нем надолго оставалось как бы призывом к борьбе против рабства и тира­
нии. Воспоминания и рассказы о нем воспитывали последующие поколения
революционеров.
Вся жизнь и деятельность Радищева — высшее достижение русской
культуры XVIII в. Он был последним и наиболее блестящим из плеяды
мыслителей-энциклопедистов этого столетия в России. Он был во всеору­
жии в любой сфере человеческого творчества. Он владел достижениями
науки своего времени в области физиологии, химии, физики, анатомии,
минералогии, ботаники; он был политико-экономом и юристом по спе­
циальности и писал в этих областях; он написал историческое исследо­
вание, экономический трактат, работы по теории стиха (по метрике и ин­
струментовке его), обширное и блестящее философское рассуждение; он
говорил как знаток об агрономии в «Описании моего владения».
При этом поучительны были его целеустремленность и глубоко актив­
ное отношение ко всем вопросам. Все, что он знал, он использовал для по­
строения единого революционного мировоззрения.
Радищев не был собирателем знаний для себя. Он был политическим
деятелем, демократом и революционером. Его целью была не наука сама по се­
бе, а жизнь, которую необходимо было перестроить. Для этой перестройки
нужны были и теория, и план практических действий. Радищев при­
нялся за созидание первой и за выработку, а потом и осуществление
второго.
Теория переустройства жизни не могла быть исчерпана одной какойлибо отдельной наукой. Это была система всех наук. Именно поэтому Ра­
дищев стремился к всестороннему познанию мира. И какой бы областью
науки он ни занимался, он всегда думал о конечной цели — о народе, его
свободе и счастье. Отсюда — величайшая целеустремленность и внутреннее
единство всего творчества Радищева. Когда он пишет об агрохимии, он
старается научным путем подвести читателя к пониманию необходимости
отмены крепостничества. Когда он пишет о теории русского гекзаметра или
разбирает вопросы фонетики, он стремится к преодолению дворянской са­
лонной эстетики, к созданию демократической эстетики и политически
активного искусства. Когда он ставит вопрос о педагогических теориях и
принципах, он указывает пути воспитания твердых, мужественных граж­
дан-патриотов, людей, нужных свободному отечеству, а не подданных раб­
ского государства. Строя в мучительных сомнениях концепцию развития
общества и углубляясь в проблемы философии истории, он жаждет уяснить
будущее русского народа, ищет научно обоснованного ответа на вопросы о
возможностях русской революции, о ее путях и характере.
Это единство мысли и знания, страстной целеустремленности творче­
ства и активной деятельности, теории и практики, единство всего мораль­
ного и творческого облика Радищева и делали его тем рыцарем революции,
перед обликом которого склонялись с глубоким уважением его наследники
и преемники.

2
«Путешествие из Петербурга в Москву» — центральное, самое важное
и поистине великое произведение Радищева. Но оно не исчерпывает его
литературного наследия. Радищев писал в течение всей жизни, писал и в


526

КОНЕЦ ВЕКА

прозе и в стихах. До нас дошло, без всякого сомнения, далеко не все на*
писанное им. Вполне вероятно, что именно самые смелые, самые револю­
ционные произведения его, кроме «Путешествия» и оды «Вольность», не
смогли увидеть света ни при жизни Радищева, ни в собрании его сочине­
ний, выпущенном в 1806—1811 гг. его сыновьями с помощью А. Ф. Мерз­
лякова. Известно, что даже те тексты, которые вошли в это издание,
«смягчались» для цензуры его редакторами. Есть также основание пола­
гать, что Радищев печатался в журналах 1770—1780 гг., но мы не можем
пока с уверенностью указать его произведения в этих журналах между
1772 г., когда был опубликован «Отрывок путешествия в *** И *** Т ***»,
и 1789 г., когда была напечатана в «Беседующем гражданине» «Беседа о
том, что есть сын отечества». Да ведь и эта замечательная статья никем
не приписывалась Радищеву вплоть до того времени, как были опублико­
ваны (1906 г.) «Записки» С. А. Тучкова, сообщившего определенно, что
автор ее — Радищев. Такие открытия еще возможны.
Так или иначе, при изучении Радищева нам приходится пока доволь­
ствоваться только тем небольшим кругом произведений, которые были на­
печатаны им отдельными книгами илй же были включены в издание его
сочинений 1806—1811 гг., двумя-тремя вещами, в отношении которых
авторство его устанавливается более или менее точно, и несколькими неза­
конченными работами, дошедшими до нас в рукописи в составе архива
А. Р. Воронцова. Следует помнить, что все произведения, напечатанные
Радищевым при жизни, были анонимны.
Радищев вступил в литературу в 1770-х годах. Это был период пере­
лома в литературном сознании эпохи. Классицизм, достигший расцвета в
России в творчестве Сумарокова и его школы, начал ветшать, не успев
укрепиться. Мощное воздействие предромантических эстетических идей со­
впало с началом поисков русской интеллигенцией новых путей в области
мысли и искусства — поисков, глубочайшим образом связанных с кризисом
социального уклада страны, так ярко проявившимся во время восстания
Пугачева. В частности, проза отразила литературно-идеологические иска­
ния в наиболее полном виде.
При классицизме проза была вообще не в почете, и значительно
большая часть творческого внимания писателей была направлена на «язык
богов» — на поэзию. Прозу культивировали по преимуществу демократи­
ческие писатели, и интерес Радищева к прозаическим жанрам связан с
традицией русских новеллистов и романистов типа Чулкова, Попова и т. п.
На «верхах» литературы проза завоевала к 1769 г. сатирическую журнали­
стику. Но и эта проза, передовая по своим общественным установкам, не
могла удовлетворить новые запросы литературы.
Роман и повесть этой эпохи, в особенности роман, открыли эру борьбы
за человека, за право личности, чувства, за свободное человеческое пере­
живание, независимое от каких бы то ни было условных норм, навязанных
личности извне. Психологизм, культ чувства, культура анализа эмоций^
тема индивидуальности — простого, обыкновенного человека — эти элемен­
ты сентиментального романа и других сентиментальных жанров не только
были связаны с передовыми философскими учениями, но в первую очередь
были порождены идеей защиты прав человека и гражданина, борьбы про­
тив феодального порабощения его. Ричардсон и Стерн, каждый по-своему,
углубившись в душу человеческую и об ьявив ее высшей ценностью, нашли
свое логическое завершение в Руссо, не только давшем непревзойденные в
XVIII в. образцы анализа души, но и политически обосновавшем своюлитературную позицию.


РАДИЩЕВ

527

Руссо, автор «Новой Элоизы» и «Исповеди»,— это ведь тот самый
Руссо, который провозгласил право народа на власть в «Общественном
договоре». И для Радищева тема сентиментализма, тема души простого
человека, живущего обыкновенной жизнью и открывающего в своей жизни
и основания свободы, и трагедию борьбы за свободу,— тесно переплета­
лась с политической революционностью. Раскрыть внутренний мир чело­
века — это значило потребовать свободы для его развития, для его твор­
чества, чувства, свободы политической и социальной.
В 1770-х годах зарождается русский дворянский сентиментализм.
В нем существенно искажается внутренний смысл передового демократиче­
ского сентиментализма эпохи. Это была литература, освободившая человека
от политики, от социальной борьбы, литература отказа от «внешнего» дей­
ствия, замыкавшаяся в личность ради бегства от действительности, лите­
ратура пассивности. Таким образом, сошлись в одной точке масонство и
сентиментализм. И все-таки масонская литература открывала человека в
его самодовлеющей ценности, открывала и психологический анализ. Неда­
ром Юнга переводил и пропагандировал масон Кутузов. Но ведь он был в­
то же время друг Радищева.
В начале 1770-х годов (около 1773—1774 гг.) сам Радищев посещал
масонскую ложу «Урания». Он не проникся масонским мировоззрением, а
позднее, в 1780-х годах, был резко враждебен ему. Но он мог соприкос­
нуться с масонами, еще не ставшими окончательно на путь мистики, по
линии поисков литературного и морального характера.
Первое произведение Радищева («Отрывок из Путешествия в ***
И *** у ***») по общему Типу примыкает к традиции русской журнальной
сатиры, хотя и в нем уже есть новые элементы. Подробное описание быто­
вых деталей, весьма конкретных и индивидуальных, хотя и социально-типи ­
ческих, данное в нем Радищевым, не встречается ни у Сумарокова (речь
идет о прозе), ни у Фонвизина, ни в журналах Новикова — помимо того
же «Отрывка». В то же время яркая лирико-патетическая окраска изло­
жения Радищева, «чувствительность» речи автора, придает политическому
радикализму «Отрывка» особый оттенок гражданского подъема, характер­
ный и для Руссо, для Мерсье, для французских риторов-демократов этой
эпохи. Но психологических задач «Отрывок» еще не ставил.
Эти задачи были поставлены Радищевым,— впервые с такой силой в
русской литературе,— в его замечательном очерке «Дневник одной недели»,
написанном, примерно, в середине 1770-х годов (напечатан лишь после
смерти Радищева). Этот очерк — одно из самых ранних и самых ярких
проявлений сентиментального стиля в России, притом выраженного чрез­
вычайно резко и принципиально. Как и у других сентименталистов этого
времени, рассказ в нем ведется от первого лица, как бы автобиографиче­
ски, хотя герой рассказа вовсе не обязательно совпадает с самим
Радищевым.
В «Дневнике одной недели» дана имитация подлинного человеческого
документа. Как будто бы Радищев действительно и по реальному поводу
вел в течение одиннадцати дней дневник, описывая в нем все свои мысли
и настроения, заполнявшие для него эти дни. а потом взял и приготовил
такой дневник, кусок его собственной, глубоко личной жизни, для печати.
Читателю должна открыться вся интимная подоплека писательской лич­
ности, и писатель не стесняется занимать произведение только собой, по­
тому что в его глазах индивидуальная психика — основа творчества. Авто­
биографическая иллюзия, созданная в «Дневнике одной недели», была так


.528

КОНЕЦ ВЕКА

сильна, что еще через сто с лишним лет ученые видели в этом психологи­
ческом этюде нечто вроде документа для биографии Радищева.
Между тем именно эта автобиографическая или, вернее, индивидуаль­
но-психологическая установка радищевского очерка имела глубокое принци­
пиальное значение в двух направлениях.
Во-первых, важен был сам психологический анализ, данный в харак­
терных очертаниях сентиментализма. Всякое переживание здесь предстает
в увеличенных размерах; герой рассказа культивирует «чувствительность»,
характерную для сентиментализма, которую совершенно напрасно часто по­
нимали как слезливость. «Чувствительный» — это человек, тонко и ярко
реагирующий на всякое, хотя бы мимолетное, впечатление жизни. Иначе
•говоря, это человек, для которого мир воспринимается в свете его эмо­
циональных восприятий, для которого внешние предметы и события в той
или иной степени субъективируются и в таком субъективном аспекте пред­
ставляют преимущественный интерес. Кроме того, его эмоциональная жизнь
прояснена, доведена до сознания и может быть выражена словом; она сви­
детельствует о высокой культуре его личности, ставшей и лозунгом в поли­
тике, и мерилом вещей в мировосприятии.
С другой стороны, Радищев отчетливо раскрыл противоречивость
мгновенно сменяемых впечатлений, настроений и мыслей, весь неупорядо­
ченный поток переживаний, составлявший основу анализа человеческой
психики в течение почти целого столетия после Радищева. Радищеву не
нужен сюжет, не нужны внешние коллизии для . создания движения в по­
вести. Поток событий заменен потоком психологических состояний. При
этом, конечно, рушились рационалистические отвлеченные схемы оценки
людей, свойственные литературе классицизма, так же как рушился метод
показа человека на плоскости одной или двух унифицированных черт его
поведения.
Путь к психологическому анализу, столь существенному для будущего,
реализма, лежал через автобиографизм и через перенесение критериев цен­
ности из сферы предустановленных, феодальных, застывших норм в сферу
понятий интенсивности внутренней жизни, психологической силы, индиви­
дуальной характерности и т. п.
Радищев опирался при этом на новую эстетику, новое понимание пси­
хологии творчества. Во всех своих произведениях он борется против клас­
сических правил* против «томных», т. е. утомляющих предписаний,
начертанных «хладнокровными критиками». Он вообще отрицает возмож­
ность рецептов в искусстве, нормативность схоластической риторики и
поэтики. Он ищет в искусстве не законопослушность, а энергию выраже­
ния эмоционального и лично-идейного переживания.
Произведение возникает, с точки зрения Радищева, как продукт непо­
вторимого индивидуального момента данной личной творческой энергии.
Он говорит о великих ораторах: «Правила их речи почерпаемы в обстоя­
тельствах, сладость изречения в их чувствах, сила доводов в их
остроумии». Природа и личная гениальность творят великих людей и вели­
кие произведения, а вовсе не холодное размышление или следование
образцам.
Радищев, как и другие люди его эпохи, в этом отношении близкие к
нему, в писателе видит человека: за книгой они стремятся увидеть ее автора,
его характер, его личность. Если читатель эпохи классицизма не интересо­
вался личностью даже наиболее чтимых писателей, которые для него были
лишь более или менее случайными орудиями отвлеченного разума, если он
полностью мог воспринимать анонимное произведение, то Радищев заинтере-


РАДИЩЕВ

52#

сован биографией писателя. Именно Радищеву принадлежит первая боль­
шая критико-биографическая работа о русском писателе («Слово о Ломо­
носове»).
Автобиографизм «Дневника одной недели» свидетельствует о смене
социальных мировоззрений. Радищев был в этом отношении новатором.
Дворянская литература прятала автора от взоров читателя. Напротив, у
ранних провозвестников буржуазного и демократического искусства
XVIII в. появляется тенденция рассказать о себе, связать своих героев с
подлинным или хотя бы идеализированным обликом писателя. Напомним
Ф. Эмина («Непостоянная фортуна, или похождения Мирамонда»,
«Письма Ернеста и Доравры»).
"
В более поздних произведениях Радищева автобиографизм торжествует
окончательно. Наиболее смелой и последовательной в этом отношении
вещью является «Житие Ф. В. Ушакова», конечно вовсе не отрывок мему­
аров, а повесть о политике, о судьбе государств и в то же время повесть о
воспитании, о современной культуре, повесть психологическая и нравоопи­
сательная. Но эта повесть изложена в виде личных воспоминаний и именно
о домашних, обыденных вещах. При этом воспоминания ни в малой степе­
ни не вымышлены; автор называет всех подлинных героев повести (одних
полной фамилией, других, по соображениям такта, инициалами). Разница
между мемуарами и художественными произведениями стирается. Она
была снята и в «Исповеди» Руссо.
В начале «Жития Ушакова» Радищев говорит, обращаясь к А. М.
Кутузову: «Я ищу в том (описывая жизнь общего друга) собственного
моего удовольствия; а тебе, любезнейшему моему другу, хочу отв е р з ст и
последние
излучины моего сердца. 1 Ибо
нередко в изображениях умершего найдешь черты в живых еще сущего»«Путешествие из Петербурга в Москву» также построено как мемуар­
ный отрывок, причем герой-путешественник в глазах читателя должен
сопоставиться с автором. Ряд деталей наводит на мысль об их близости,
хотя при всём том путешественник и автор ощутительно различаются.
Неоконченная повесть о Филарете Милостивом — это тоже автобиографи­
ческий рассказ.
В свете изложенного специфическую характерность приобретают и те
жанровые формы, в которые отливались образы и замыслы художествен ­
ного творчества Радищева. Это, в основном, «сентиментальные» жанры,
хорошо известные и широко распространенные в литературе XVIII в.
Ричардсон, Мариво, Стерн, молодой Гете и их многочисленные современ­
ники и ученики установили типические формы романа и повести в виде
признаний о себе автора и героев. Мемуарная форма или же форма писем
была естественным проявлением психологизма этой литературы, так же
как стремления ее к документальности психологического наблюдения.
Романы в письмах, как книга Ричардсона или «Новая Элоиза», романызаписки или рассказы о себе, как «Жизнь Марианны» Мариво или «При­
ключения маркиза» Г. Прево создали типические формы литературы
сентиментализма.
И в России, чуть только стали пробиваться ростки сентиментальной
литературы, появились те же жанры повествования. Федор Эмин написал
роман в письмах — «Письма Эрнеста и Доравры» (1766), его сын
Николай издал «Розу»—также роман в письмах (1788); Чулков издал
первый том мемуарного романа «Пригожая повариха» (1770) и т. д.
1 Разрядка наша.— Ред.
34 история русской литературы, том IV'


530

КОНЕЦ ВЕКА

Затем идут карамзинские вещи: и «Рыцарь нашего времени», и «Остров

Борнгольм», и орнаментированный на автобиографизм очерк «Чувствитель­
ный и холодный». В этом же ряду стоят «Дневник одной недели» и «Жи­
тие Ушакова» Радищева.
Субъективизм сентиментальной повести не мог и не должен был
увести Радищева от реальности. Напротив, именно с «Дневника одной не*
дели» начинается движение Радищева к завоеванию подступов к реализму.
Радищев материалистически воспринимает мир: для него живы идеи сенсу­
ализма. В «Дневнике одной недели» он связывает психологические состоя­
ния с хорошим или дурным сном и т. п. Описываемая им эмоция не толь­
ко отбрасывает свою тень на внешний мир, но, в свою очередь, порождена
впечатлениями, идущими от внешнего мира, для Радищева несомненно и
материально существующего.
Радищев не отрекается и от интереса к быту, к деталям внешнего бы­
тия. С особенной яркостью интерес к конкретной, «внешней», реальной
действительности,— уже не только индивидуальной, а и социальной,— ска­
зался в «Житии Ушакова». В этой замечательной повести Радищев да\
краткий опыт той манеры, того метода, который в развернутом виде был
реализован в «Путешествии», писавшемся в то же время.
Разумеется, идейная сущность «Жития Ушакова» никоим образом не
сводится к мемуарному свидетельству, или даже рассказу о любопытных
эпизодах жизни русских студентов в Лейпциге, или даже к психологиче­
ским разработкам и зарисовкам. Повесть Радищева вся пропитана острой
политической мыслью — в ней говорится, в сущности, о государстве и на­
роде, о тирании и революции, о воспитании свободолюбивых граждан, о
революционной морали. Рассказывая о борьбе студентов с угнетавшим их
начальником Бокумом, Радищев строит систему образов, заключающую
мысль о борьбе народов с их угнетателями. Не только размышления Ради­
щева, введенные в повесть, выдвигают тему революции, но и весь сюжет
повести. Усиление гнета тирании приводит к восстанию народа; оно подав­
лено, но огонь революции уже зажжен в умах. «Революция» группы
юношей, выведенных из себя грубым немцем-«гофмейстером», конечно, не
очень сереьзное событие; Радищев знает это и повествует о нем с добро­
душным юмором. Но он полагает, что те же общественные и психологиче­
ские законы, которые заставили студентов выступить против Бокума и
дали им право и силы бороться с ним, могут привести к великим восста­
ниям народов; кроме того, наивные волнения юности, бурные порывы ее,
закаляясь в жизненной борьбе, вырастают в могучую силу мысли и энту­
зиазма. Повесть Радищева заключается невесело: герой ее умер; других
ждет суровый путь борьбы. С удивительным искусством Радищев объеди­
нил в небольшом произведении и психологический анализ юношеского
сознания, анализ, до него неведомый русской литературе, и серьезно по­
ставленную педагогическую тему, и живое описание быта, и глубокую'
революционную мысль.
И в основном замысле, и в самом названии «Житие Ушакова» явст­
венная новаторская, можно сказать литературно-революционная, установка
Радищева. Радищев пишет «Житие»; «житием» называлось жизнеописание
святого. Вообще же, кроме церковных «житий», в дворянской литературе
могло появиться жизнеописание знаменитого человека, какого-нибудь вож­
дя дворянской государственности; таково, например, идеализированное,,
лишенное черт индивидуальной характеристики произведение Фонвизин ,
«Жизнь графа Никиты Ивановича Панина». В журнале оно было даже
названо «Сокращенное описание жития графа Никиты Ивановича Панин,-.


РАДИЩЕВ

531

(«Зеркало света», 1786, № 4). «Житие Ушакова» полемически заострено и
против настоящих житий святых, и против панегириков вельможам. Это
«житие» на новый лад. Его герой никак не святой. Он и умер-то от
«дурной» болезни. Он и не знаменитый вельможа или военачальник. Он
незаметный юноша — чиновник, а потом студент, но он человек будущего
века, преданный науке и идеям свободы, и он ценнее для Радищева всех
сановников. Кроме того, он друг Радищева. Тема экзальтированной друж­
бы, общая почти всем сентиментальным писателям Европы XVIII в.,
выражена сильно в повести Радищева. Жизнеописание друга Радищева —
это вызов феодальной литературе «житий».
Радищев подчеркивает полемичность своего «жития»; он начинает
изложение жизни своего друга абзацем, намекающим на общий тип казен­
ных панегириков-биографий.
'
В конце «Жития» Радищев прямо заявляет о своей позиции: «Сие
пишу я для собственного моего удовольствия, пишу для друга моего, и для
того мало нужды мне, если кто наскучит чтением сего, не нашед в повест­
вовании моем ни одного происшествия, достойного памятника, и, ради
мерзости своея или изящности ради, равно блистающего. Ибо равно име­
ниты для нас Нерон и Марк Аврелий, Каллигула и Тит, Аристид и Шемяка, Картуш, Александр, Катилина и Стенька Раг.*ин...». Затем идет
смелая филиппика против официально прославленных «героев», разобла­
чающая их как общественных злодеев. И далее: «Сказав сие, может быть
не кстати-, я возвращусь к умершему нашему другу и постараюсь отыскать
в его деяниях то, что привлекательно быть может не для ищущих блестя­
щих подвигов в повествованиях..., но для тех, коих души отверсты на
любление юности».
Таким образом, жизнеописание человека, не «героя», а простого хотя
и превосходного человека, раскрывается совершенно по-новому. Дается ха­
рактеристика его как личности, описываются его склонности, жизненные
интересы; дается представление о среде, влиявшей на него, о его пристра­
стиях и недостатках. Затем автор подробно говорит об убеждениях своего
героя, рассказывает обо всех этапах его идейного роста, о противоречиях
этого роста, о книгах и людях, оказавших на него интеллектуальное влия­
ние. Внешние события жизни излагаются со всеми бытовыми деталями,
причем в центре событий именно личная жизнь, а не официальные успехи.
В результате «Житие Ушакова» — это манифест нового понимания челове­
ка и общества. Сквозь сентиментальные формы и установки в повести уже
явно пробиваются ростки грядущего реализма в его демократической, са­
мой передовой сущности.
В качестве приложения к «Житию» Радищев опубликовал незакончен­
ные философские работы Ф. В. Ушакова: очерк философии права («О пра­
ве наказания и о смертной казни»), отрывок «О любви» и пять «Писем о
первой книге Гельвециева сочинения о разуме». В своих «Письмах» Ушаков
не столько опровергает материалистическое учение Гельвеция, сколько
стремится уяснить его самому себе. Основы (мышления Ушакова материали­
стичны, хотя он не решается до конца следовать за Гельвецием и скло­
няется к дуализму, к признанию двойственной природы человека. Произве­
дения Ушакова были написаны в Лейпциге в 1768—1770 гг. на немецком
и французском языках. Радищев издал их в своем переводе, сделанном че­
рез два десятка лет,— переводе, вероятно, вольном и, может быть, вклю­
чающем собственные философские размышления Радищева.
К 1789 г. относится статья-речь Радищева, напечатанная в журнале
«Беседующий гражданин»,— «Беседа о том, что есть сын отечества». Это


532

КОНЕЦ ВЕКА

произведение всем своим содержанием, как и стилем, связано именно с
политической практикой и политическими замыслами Радищева. Это насто­
ящая политическая речь, рассчитанная на произнесение в аудитории, еще
не подготовленной полностью к восприятию революционных идей Радище­
ва. Такою и была аудитория Общества друзей словесных наук, для кото­
рого была написана «Беседа», аудитория, сочувствующая высоким
гражданским идеалам, но не дошедшая в своем большинстве до револю­
ционных выводов. За пределами Общества Радищев обращался со своей
речью к сотням молодых людей, также увлеченных передовыми идеями
века, но которых надо было еще воспитывать в направлении роста -их
революционного сознания. Радищев выступает в своей речи как агитатор,
выработавший четкую тактику. Он не хочет сразу же «отпугнуть» аудито­
рию непривычными для нее прямыми призывами к революции. Но он ста­
вит своей задачей, при помощи горячего слова убеждения, возбуждая
чувство гражданского долга, чувство патриотизма, подвести слушателячитателя к пониманию этических задач, поставленных перед гражданином
нарастанием революционной волны в Европе.
Осторожность Радищева в «Беседе» связана с тем, что он избирает
тактику объединения, консолидации прогрессивных сил перед лицом воз­
можных событий и предлагает формулы, приемлемые и понятные для
такого блока. Однако же основа этих формул революционна. Радищев
ставит проблему патриотизма и показывает, что патриотом может назы­
ваться только свободолюбец, только тот, кто посвятил свою жизнь не
эгоистическим стремлениям, а счастью, свободе, освобождению своего
отечества. Он исключает из состава общества и лишает права на граждан­
ское уважение всех угнетателей народа. Он понимает патриотизм так же,
как его понимали революционеры во Франции. А ведь известно, что
патриотизм был лозунгом якобинцев, что они называли последовательных
революционеров хорошими
патриотами. И для Державина уже в
1789 г. «патриотизм»—синоним революционных идей (ода «На сча­
стие» ).
«Не все, рожденные в отечестве,— говорит Радищев,— достойны вели­
чественного наименования сьша отечества (патриота)». Патриотом не
может быть раб, так как патриотизм — чувство и свойство свободных
людей или людей, борющихся за свою свободу. Патриотом не может быть
угнетатель народа, бездельник, не дающий ничего отечеству, грабящий его
себялюбец. Любовь к отечеству — это искание подлинной чести, это
любовь к своему народу. Патриот скромен в своих подвигах и не
ищет, совершая их, ничего, кроме чувства самоодобрения добродетели.
Патриот стремится к культуре, ибо без нее его патриотизм может быть
искажен.
«Беседа о том, что есть сын отечества» написана в патетическом тоне.
Радищев стремится создать тот стиль пламенного, несколько риторического,
приподнятого красноречия, стиль, обильный повторениями, восклицаниями
вопрошениями, острыми сентенциями, который получил такое развитие в
речах ораторов Национального собрания, прогремевших на весь мир и
бывших в это время символом революции. Недаром именем Мирабо закан­
чивает Радищев список величайших ораторов свободных стран в «Путе­
шествии» («Слово о Ломоносове»), что и было отмечено Екатериной.
«Тут вмещена хвала Мирабоа, которой не единой, но многия висельницы
достоин», писала она в замечаниях на это место книги.
Стиль радищевской речи о патриотизме был стилем революции конца
XVIII в. и в то же время это был стиль «сентиментальный», лирический,


РАДИЩЕВ

533

эмоциональный, апеллирующий не только к разуму, но и к гражданскому
чувству. Радищев выступал в своей речи как трибун, готовый к открытым
классовым боям. Его учителями при этом были, с одной стороны, ораторы
Англии и Франции и патетические писатели передового лагеря, вроде
Рейналя или Руссо, а с другой и прежде всего — русские ораторы и публи­
цисты XVIII в. Уже комиссия по составлению нового уложения 1767—
1768 гг. показала, что русское политическое красноречие созрело. Горячие
дебаты, талантливые речи, полные глубокой социальной мысли, резкая
полемика и искусство борьбы с врагом оружием ораторского слова — все
это было на заседаниях Комиссии. Нет сомнения в том, что и после закры­
тия Комиссии искусство политической речи не угасло в передовых кругах.

Все произведения, написанные Радищевым до 1789 г. включительно,
были как бы набросками, эскизами к «Путешествию из Петербурга в
Москву». При этом все они, кроме «Отрывка путешествия в ***И***Т***»,
тематически не совпадают с центральным произведением Радищева и непо­
средственно не были использованы при написании его. Но Радищев разра­
батывал в них литературные, философские, политические проблемы в том
плане, как они были разрешены в «Путешествии», писавшемся одновре­
менно с «Житием Ушакова», «Беседой о том, что есть сын отечества»,
отчасти и «Письмом к другу». Насколько близки были литературные за­
мыслы и работы Радищева 1780-х годов к «Путешествию», хотя эти рабо­
ты и не были связаны с ним внешне, видно из литературной судьбы
«Слова о Ломоносове» и даже оды «Вольность».
Написанные независимо от «Путешествия» в качестве отдельных и за­
конченных произведений, они были потом включены в текст «Путешествия»:
первое — полностью, вторая — частично, при этом включены не в виде
придатков, внешних добавлений, а органически; они вросли в контекст
«Путешествия», заняв в нем определенное, композиционно и идейно необхо­
димое место. Таким же образом в первоначальный текст «Путешествия»
входила поэма «Творение мира»; так же, в сущности, в него вошла и
«Систербецкая повесть», т. е. рассказ о едва не происшедшем несчастии во
время морской поездки на лодке, помещенная в главе «Чудово», а ранее
написанная самостоятельно.
«Путешествие» было, действительно, делом жизни Радищева. Он обду­
мывал эту книгу, писал ее, работал над ней восемнадцать лет. Он вместил
в нее свои размышления и чувства по поводу всех основных вопросов бы­
тия своей родины. «Путешествие» — книга многообразная и в то же время
единая по своему эмоциональному содержанию. Герцен говорит о ней:
«Радищев смотрит вперед, на него пахнуло сильным веянием последних
лет XVIII в. Никогда человеческая грудь не была полнее надеждами; как
в великую весну девяностых годов, все ждали с бьющимся сердцем чего-то
необычайного, святое нетерпение тревожило умы и заставляло самых стро­
гих мыслителей быть мечтателями. Еммануил Кант, сняв шапочку, гово­
рил, удрученный величием событий, при провозглашении Французской
республики: ныне отпущаеши... С восторженными идеалами того времени
Радищеву пришлось жить в России; слезы, негодование, сострадание, иро­
ния,— родная наша ирония, ирония-утешительница, мстительница,— все
это вылилось в его превосходной книге...
Радищев не стоит Даниилом в приемной Зимнего дворца. Он не
ограничивает первыми тремя классами свой мир. Он не имеет личного


534

КОНЕЦ ВЕКА

озлобления против Екатерины — он едет по большой дороге, он сочув­
ствует страданиям масс, он говорит с ямщиками, дворовыми, с рекрута­
ми, и во всяком слове его мы находим — с ненавистью к насилью — гром­
кий протест против крепостного состояния».
Изучая «Путешествие» мы изучаем и мировоззрение, и стиль Ради­
щева в целом.
Социальное мышление Радищева близко
учению просветителей
XVIII в. и Руссо. Однако в развитии идей «века Просвещения» Радищев
проявил высокую степень самостоятельности. Он сам — один из плеяды
европейских просветителей XVIII в., притом один из наиболее сильных
умов в этой блестящей плеяде. Он черпает материалы для своей концеп­
ции не только из французских традиций, но и из английской. Он пытается
осмыслить историю как закономерный процесс, найти ее движения, и этот
историзм делает его в ряде вопросов более прозорливым, чем могли быть
его французские предшественники.
В итоге м'ировоззрение Радищева — это поистине русское явление
огром'ного международного значения, учитывающее достижения западной
мысли, но выросшее на почве русской действительности и русской идеоло­
гической традиции.
Мировоззрение Радищева с большой полнотой воплотилось в его
центральном произведении — «Путешествии из Петербурга в Москву».
Эта великая книга представляет наиболее глубокое и яркое выражение
русской революционно-демократической мысли вплоть до 1840-х годов.
Социальной почвой, питавшей идеи Радищева, был классовый гнев широ­
чайших народных масс России XVIII в., т. е. по преимуществу закрепо­
щенного крестьянства. Именно это обстоятельство обусловило глубину и
последовательность революционной мысли Радищева, недоступные запад­
ным передовым мыслителям и писателям, опиравшимся главным образом
на буржуазные чаяния и стремления.
«Путешествие из Петербурга в Москву» — это книга о крепостниче­
ской и самодержавной России. Ее герой — не отдельный человек, и ее
построение не зиждется на частном событии. Ее герой — родина, величе­
ственная, но угнетенная, и повествуется в ней о жизни всей страны и
всего народа. Все частные случаи, эпизоды, портреты, проходящие перед
читателем «Путешествия»,— лишь примеры, служащие иллюстрацией к
основной теме книги, а тема эта — призыв к свержению крепостнического
помещичьего строя. Радищев разбил свою книгу на ряд глав, названных
условно по станциям дороги от одной столицы до другой; каждая из глав
содержит новую тему, а некоторые главы и по две темы. Так, в книгу
вводится множество разнообразных проблем жизни страны; но книга от
этого не становится сборником очерков, новелл и публицистических ста­
тей. Каждая глава-тема — это одна из сторон единого процесса жизни
родины, и все они вместе образуют единство картины, подводящее к еди­
ному выводу: отмене подлежит самая основа бытия страны, и тогда от­
падут все болезненные и чудовищные последствия этой основы, т. е.
крепостничества. Одна за другой сменяются в главах книги темы: харак­
тер народа и фольклор («София»),; феодальная иерархия («Тосна»);
крестьянский подневольный труд («Любани»); античеловечность бюро­
кратической власти («Чудово»); произвол местных властей, самодержа­
вие («Спасская полесть»); народное просвещение («Подберезье»); удуше­
ние свободы народа царской властью; российская буржуазия («Новго­
род»); религия («Бронницы»); крепостничество («Зайцово»); воспитание
(«Кр&стцы»); общественная гигиена и народное здравие («Яжелбицы»);


РАДИЩЕВ

535

проституция, любовь («Валдай»); разложение нравов дворянства и высо­
кие добродетели в среде крестьян, тема любви и брака («Едрово»); пути
освобождения крестьян («Хотилов»); развитие крепостничества («Выш­
ний Волочок»); двор и придворные («Выдропуск»); цензура («Торжок»);
продажа крепостных и вопрос о революции («Медное»); революционная
поэзия («Тверь»); рекрутчина, крепостные интеллигенты («Городня»);
вельможи («Завидово»); эстетическая и нравственная жизнь народа
(«Клин»); быт и нищета крепостной массы («Пешки»); насильственные
браки («Черная грязь»). Как видим, жизнь родины изучена, изображена,
раскрыта с точки зрения вопросов социальных, политических, экономиче­
ских, педагогических, вопросов культуры, быта, морали, искусства, фило­
софии. Попутно затрагивается множество других вопросов, вплоть до
тонких размышлений о русском стихосложении или замечаний о путях
сообщения. В итоге перед читателем возникает столь полная, многогран­
ная и глубокая картина социального и культурного бытия страны и жиз­
ни людей ее, как ни у одного писателя до Радищева. И вся эта картина
освещена одним страстным стремлением — к освобождению народа,
одной ненавистью — к рабству. Радищев понимает, что основа всего зла —
социальная, что искаженные, дикие формы политической жизни страны,
ее быта и нравов — это следствие крепостничества. Он говорит о том, что
власть монарха подчинена, в сущности, власти «дворянства наследствен­
ного», т. е. помещиков, что вопрос о крепостничестве не может быть
решен разумно правительством потому, что на него оказывают влияние
«великие отчинники» (крупные помещики); он знает, что «право собст­
венности» — это лишь словесная оболочка хищнической классовой воли
помещиков, что суд в крепостническом государстве судит не по какомулибо праву, а исходя из интересов тех же помещиков. Он стоит в этом
важнейшем вопросе на значительно более передовых позициях, чем запад­
ные просветители и радикальные буржуазные мыслители, полагавшие, что
миром правят мнения или же «нравы», общественная мораль (так думал,
например, Мабли). Поэтому главный свой удар Радищев направляет
именно на крепостничество, на угнетение человека человеком в феодаль­
ном обществе.
Он подходит к вопросу о крепостничестве с различных сторон. В ряде
художественных очерков, картин, эпизодов он раскрывает возмущающую
душу жестокость, безнравственность, бесчеловечность рабства. Он не
смягчает красок, не боится потрясти читателя ужасом. Наоборот, он
беспощаден с ним, он хочет заставить его содрогнуться, устыдиться сво­
его равнодушия к злу, хочет лишить его покоя. Поэтому он раскрывает
перед ним действительно ужасные в своей правдивости картины мучи­
тельства людей, издевательства над ними, физических и нравственных
мук, ими претерпеваемых. Сюда относится и история диких само­
управств, гнусных преступлений в главе «Зайцово», и история крепостно­
го интеллигента в «Городне», и другие места книги.
Но Радищев не хочет и не может ограничиться лишь эмоциональным
воздействием на читателя, лишь возбуждением его справедливого негодо­
вания и ужаса. Он обращается и к разуму читателя; он стремится убе­
дить его в необходимости ликвидировать крепостнический уклад общества.
При этом он развертывает ряд аргументов — экономических, юридиче­
ских, этических. В ряде образов и размышлений Радищев показывает,
что крепостничество невыгодно для народного хозяйства страны, что раб­
ский, подневольный труд, «в избыток чуждый», дает лишь скудный плод, тог­
да как свободный труд свободного гражданина гораздо более эффективен,


536

КОНЕЦ ВЕКА

так как такой труд неутомим, радостен, инициативен. В данном вопросе
Радищев опирался на буржуазную политическую экономию Адама Смита,
перестраивая его учение в революционном духе, чуждом английскому
экономисту.
С точки зрения юридической Радищев доказывает (например, в гла­
вах «Зайцово» и «Хотилов»), что крепостное «право» совершенно про­
тивозаконно, не опирается ни на какое понятие о праве, известное исто­
рии, что оно на самом деле есть лишь функция грубой классовой силы.
Наоборот, уничтожение крепостничества, по мнению Радищева, есть акт
высшей правовой законности. Существенны для Радищева и социально­
этические аргументы против крепостничества. Целой системой образов он
показывает, что оно развращает человека, морально губит рабовладельца
и может погубить морально раба. «Но нет ничего вреднее, как всегдашнее
на предметы рабства воззрение. С одной стороны, родится надменность,
а с другой — робость. Тут никакой неможио быть связи, разве насилие...»
(глава «Хотилов»). Опасение того, что рабы по условиям жизни могут
стать вследствие угнетения рабами по духу, тревожит Радищева, потому
что именно в порабощенном народе он видит доблести граждан, обеспе­
чивающие возможность его освобождения. Помещичий класс в изображе­
нии Радищева развращен, жесток, циничен, грубо эгоистичен в целом.
Это не случайность, не нравственная аномалия, а закономерность общест­
венного бытия. Рабство, рабовладение безнравственно по существу сво­
ему; оно порождает безнравственность безнаказанностью любого преступ­
ления помещика по отношению к своим крестьянам, вельможи — к своим
подчиненным, царя — к своим подданным. Поэтому-то царь всегда — «зло­
дей злодеев всех лютейший». И еще: «Скажи же, в чьей голове может
быть более несообразностей, если не в царской?» (эта фраза из главы
«Торжок» чрезвычайно раздражила Екатерину и послужила одним из
существенных пунктов обвинения Радищева). Помещики же, по Ради­
щеву,— те же цари-самодержцы в своих владениях.
Отсюда — целая галлерея извергов-помещиков в «Путешествии»:
здесь и асессор из главы «Зайцово», беспримерный тиран, потерявший
облик человеческий, дикий зверь и садист; здесь и другие, продающие
своих дочерей, доводящие своих рабов до совершенного голода, насиль­
ники и развратники, относящиеся к крепостным женщинам как к невольни­
цам их гарема, и т. д.
И если в главе «Городня» мы видим помещика, относящегося к кре­
постным по-человечески, то что пользы? Сын его тем жесточе мучит своих
рабов, в частности своего раба-интеллигента, героя повести, а жена моло­
дого барина — мучительница еще более злая, чем он сам. Книга Ради­
щева— обвинительный акт против целого класса.
Во всей книге, если не считать старого барина в главе «Городня»,
лишь упоминаемого коротко, и, конечно, идеального отца в «Крестцах»,
нужного для изложения радищевских принципов воспитания, есть только
два дворянина, нарушающих общее правило: во-первых, сам путешествен­
ник — ненавистник крепостничества (характерно, что Радищев уже в
начале книги, в главе «Любани», отмечает: «У меня, мой друг, мужиков
нет, и для того никто меня не клянет»); во-вторых, господин Крестьянкин
из главы «Зайцово», но уже его фамилия, не говоря о его поведении,
показывает, с каким классом идет этот человек.
Помещичий класс в изображении Радищева разлагается не только
морально, но и физически. Не один раз в своей книге Радищев касается
вопроса о распространении в дворянской среде венерических болезней и


РАДИЩЕВ

537

разрешает этот вопрос в социальной плоскости. Сифилис для Радищева —
болезнь рабского общества, болезнь развращенного класса рабовладель­
цев. Вообще же отрава всяческого разврата идет в обществе сверху. Ради­
щева ужасает опасность нравственной заразы, исходящей от «господ» и
могущей осквернить их крепостных. Путешественник говорит Анюте
(глава «Едрово») о ее женихе-крестьянине, которому угрожает опасность
поехать в Питер на работу: «Не пускай его, любезная Анютушка. не
пускай его: он идет на свою гибель. Там он научится пьянствовать, мо­
тать, лакомиться, не любить пашню, а больше всего он и тебя любить
перестанет... А тем скорее, Анюта, если ему случится служить в дворян­
ском доме. Господский пример заражает верхних служителей, нижние
заражаются от верхних, а от них язва разврата достигает и до дере­
вень...».
На страницах «Путешествия из Петербурга в Москву» появляется
много действующих лиц, очерченных автором кратко, но резко и высту­
пающих в качестве представителей различных социальных слоев русского
общества конца XVIII столетия. Все они отчетливо делятся на' три груп­
пы. Первая из них — это угнетатели народа, помещики, чиновники, при­
дворные. Они образуют в совокупности единый собирательный образ,
отталкивающий и жуткий. Этот собирательный образ призван вызвать в
сознании читателя и гнев, и стремление уничтожить всю эту свору вол­
ков («звери алчные, пиявицы ненасытные!»), пьющую кровь народа.
Вторая группа персонажей книги — это крестьяне, народ. Третья — это
интеллигенты, не помещики, люди высоких духовных стремлений, душой
приверженные к народу, готовые слиться с его стремлениями. Но в основ­
ном книга построена на противопоставлении угнетателей и угнетенных,
«господ» и народа; это противопоставление, проведенное Радищевым от­
крыто тенденциозно, отражает его понимание главного, решающего про­
тиворечия общественной жизни его времени, противоречия классов-анта­
гонистов феодального общества — помещиков и крестьян. Собирательному
образу гнусных черт угнетателей противостоит в «Путешествии» другой
собирательный образ — крепостных. Сюда относится и труженик-крестья­
нин в главе «Любани», спокойный, величественный в своем прямодушии
и трудовом мужестве; и матрос в главе «Чудово», своим упорством, сме­
лостью, находчивостью и готовностью пойти на жертву во имя человеко­
любия спасающий группу людей, погибающих в море; этот матрос про­
тивопоставляется в изложении главы (в «Систербецкой повести») чинов­
нику, которого его подчиненные не смеют потревожить во время его сна
даже ради спасения человеческих жизней. Целая группа благородных,
сильных духом и телом героев-крестьян, отданных на мучительство тупо­
му извергу, показана в главе «Зайцово»; среди них — центральная фигу­
ра жениха, мужественно претерпевающего муки, но не уступающего своих
человеческих прав, человека сильной любви, героического чувства чести.
То же и в главе «Едрово», поэме о крестьянской любви, чести, семей­
ственной доблести, и в главе «Пешки», где легкими чертами набросан
образ сдержанной в своем страдании матери-крестьянки, и в главе «Городня», и в других. Все те черты нравственного и физического здоровья,
чувства чести, собственного достоинства, гражданской доблести, которые
Радищев решительно отрицает в помещичьей среде, показаны им как свой­
ства людей народа. Радищев рисует своих крестьян в тонах восторжен­
ного преклонения перед народным духом, приподнимая их образы над
всем низменным и даже мелко обыденным, как бы видя в них реальное
воплощение легенд о доблестях граждан Римской республики воодушев-


538

КОНЕЦ БЕКА

лявших на подвиги революционеров и в Париже в 1793 г., и в Петербурге
в 1825 г. Конечно, для Радищева это не было зависимостью от образов
и образцов классицизма, а было выражением его идеи о том, что именно
народ является носителем гражданских начал, необходимых для построе­
ния свободного и процветающего общества, тогда как помещичий класс
способен лишь отравить общественную жизнь и нравственность. Таким
образом, идеализация народных образов у Радищева, несмотря на его
стремление преодолеть манеру идиллий, наделить своих крестьян внешними
чертами и даже речью подлинных русских крепостных людей, явилась
следствием его защиты народа и его прав на возглавление государственной
жизни. Здесь была скрыта серьезнейшая полемика с дворянскими идеоло­
гами, и либеральными в том числе, отстаивавшими сохранение преоблада­
ния дворянства в стране на том основании, что оно воспитано в правилах
чести, тогда как народ дик и не способен вынести бремя свободы. Радищев
отвечает им всей системой образов «Путешествия», показывающих, что
дело обстоит иначе: дворянство потеряло всякую честь, сохраненную
в народе, который способен построить свободную жизнь.
В соответствии с этим Радищев положительно оценивает художествен­
ное творчество народа. И до него русские писатели обращались к фоль­
клору, черпали из него мотивы, образы и вдохновение. Но только Ради­
щев признал народную поэзию высшей ценностью, увидев в ней выраже­
ние души народа, носителя высших моральных качеств в обществе. Для
Радищева народное искусство более действенно, чем изысканное, искус­
ственное художество, чуждое народу.
В главе «Клин» Радищев рассказывает о слепом певце, поющем стих
-об Алексее — божьем человеке. «Неискусной хотя его напев, но нежностию изречения сопровождаемый, проницал в сердца его слушателей,
лучше природе внемлющих, нежели взрощенные во благогласии уши жи­
телей Москвы и Петербурга внемлют кудрявому напеву Габриелли,
Маркези или Тоди...».
Еще в начале «Путешествия» (глава «София») Радищев говорит о
русских песнях как о голосе народа, долженствующем указывать прави­
телям народа направление их деятельности. Образом гениального ученого,
выходца из среды народной — Ломоносова — Радищев закончил свою книгу
(«Слово о Ломоносове»). Он вовсе не безусловно хвалит Ломоносова.
Наоборот, он горько и резко порицает его за отсутствие в его творчестве
и деятельности революционной направленности, за то, что он считает
лестью «царям, недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой,
но ниже гудочного бряцания». В пример и в укор Ломоносову он ставит
историков, ненавидевших тиранов,— Тацита и Рейналя: Ломоносовуфизику он предпочитает республиканца Франклина, борца за независимость
Америки. Но Радищев все же искренне славит Ломоносова за то, что он
был великим начинателем новой культуры, науки, поэзии в России. Его
восхищает в Ломоносове страсть к науке, сила воли, могучая одаренность.
Он видит в Ломоносове проявление таланта, неисчерпаемых духовных сил
народа. Поэтому «Слово о Ломоносове» — это оптимистическое заключение
«Путешествия», выражающее веру Радищева в русский народ. Противопо­
ставив в своей книге угнетателей и народ, Радищев уделил в ней внимание
и купечеству, русской буржуазии. Он безоговорочно отнес ее не к лагерю
народа, а к лагерю угнетателей. И в этом вопросе Радищев решительно
отличается от западных просветителей, видевших в буржуазии свой идеал,
наделявших ее в драме, романе, публицистике всяческими добродетелями
и агитировавших за нее более или менее открыто. Радищев показывает
русских буржуа в главе «Новгород»; это гнусная семейка купцов, развра-


РАДИЩЕВ

539

щенных мошенников, беспринципных стяжателей и дельцов. Они бесчестны
и безнравственны. Их быт — пьянство, распутство, дикость, еле прикры­
тые внешними формами благопристойности. Они прекрасно устроились в
помещичьей стране, и правительство помещиков вполне подходит им. Ра­
зумеется, им чужды какие бы то ни было помыслы об изменении суще­
ствующих социальных порядков.
Наоборот, к лагерю народа духовно близки персонажи «Путешест­
вия», образующие группу передовой интеллигенции. Так, Радищев весьма
сочувственно, с симпатией рисует образ разночинца-интеллигента, семи­
нариста, жаждущего знаний, страстного искателя света,— в главе «Подберезье». Сюда же относится образ Крестьянкина, смелого защитника прав
народа, как и образ самого Путешественника.
Итогом основной, социальной темы «Путешествия» было проникнутое
страстью требование ликвидации крепостнического общества.
При этом Радищев вполне ясно поставил вопрос и о классовом ха­
рактере самого освобождения крестьян, к которому он стремился. Вопрос
о том, кому должна принадлежать земля — крестьянину или помещику,
вызывал споры в передовых кругах долго после Радищева. Еще у декабри­
стов мы встретим взгляд о желательности освобождения крестьян без
земли, т. е. с сохранением экономической власти помещиков. Решение
вопроса о земле вплоть до середины XIX в. было одним из показателей
классового характера мировоззрения того или иного социального мысли­
теля. Радищев разрешил этот вопрос последовательно-революционно,
стремясь к полному устранению преобладания дворянства, становясь на
крестьянскую точку зрения. Он требовал освобождения крестьян с пере­
дачей им всей земли. Наряду с вопросом о крепостничестве и вслед за
ним Радищев поставил в «Путешествии из Петербурга в Москву» и вопрос
о самодержавном политическом строе. Он потребовал его ликвидации с
той же последовательностью и смелостью. Единственная форма правле­
ния, признаваемая Радищевым,— демократическая республика. О царской
же власти в России Радищев говорит в «Путешествии» немало, и каж­
дый раз с негодованием и презрением. Екатерина II правильно поняла
Радищева, когда писала в своих заметках о его книге: «Сочинитель не
любит царей и где может к ним убавить любовь и почтение, тут жадно
прицепляется с редкой смелостию».
Столь же решительно Радищев осудил царскую бюрократию и цер­
ковь, поддерживающую угнетение народа. В ряде образов своей книги
Радищев показывает бессмысленную жестокость, самоуправство всей си­
стемы власти в России его времени, развращение участников системы
управления, начиная от вельмож и до мелких чиновников. Вступая в
борьбу с крепостнической монархией, Радищев показал яркие черты ее в
России XVIII в. Его книга в высшей степени конкретна; она дает точные
данные о социальной жизни его страны и его времени. Разрешая вопрос
о монархии, Радищев имел в виду и монархию вообще, и непосредственнодеятельность Екатерины II и Потемкина. В главе «Спасская полесть»
Радищев говорит о царе; этот царь — Екатерина, и вся глава представ­
ляет разоблачение официальной лжи о российской монархии, проповедывавшейся правительством и самой Екатериной. Радищев включает в нее
ряд прямых указаний и намеков на события и людей, на факты прави­
тельственной жизни 1780-х годов. Для Радищева важен не отвлеченный
спор о сущности монархии, а реальная судьба России. При этом перед
ним стоял вопрос о внутренней связи самодержавия со всем аппаратом
бюрократии и помещичьей власти, крепостничества. Радищев знает, что


540

КОНЕЦ ВЕКА

тиранство монарха не есть результат случайных низких моральных свойств
его. Он знает, что вопрос о данном монархе есть в то же время общий
вопрос о монархии.
Выход из трагического положения народа один: революция,— таков
вывод из книги Радищева. Знаменитое заключение главы «Медное» в
«Путешествии» отвергает возможность всякого сомнения в данном во­
просе: «Но свобода сельских жителей обидит, как то говорят, право соб­
ственности. А все те, кто бы мог свободе поборствовать, все великие отчинники, и свободы не от их советов ожидать должно, но от самой тяже­
сти порабощения».
Это призыв к революции, именно к народной, крестьянской револю­
ции, и уверенность в ее неизбежности. Екатерина II по поводу этого места
его книги записала: «то есть надежду полагает на бунт от мужиков». Она
была, конечно, права.
Восторженное прославление революции, и именно революции народ­
ной, содержит ода «Вольность», причем тема революции против царя
сплетена в ней с темой освобождения народа от гнета рабства:
Возникнет рать повсюду бранна,
Надежда всех вооружит;
В крови мучителя венчанна
Омыть свой стыд уж всяк спешит.
Меч остр, я зрю, везде сверкает,
В различных видах смерть летает
Над гордою главой паря.
Ликуйте, склепанны народы:
Се право мщенное природы
На плаху возвело царя.

Радищев рисует картину «избраннейшего всех дней», дня восстания
народа:
Внезапу вихри восшумели,
Прервав спокойство тихих вод;
Свободы гласы так взгремели,
На вече весь течет народ,
Престол чугунный разрушает,
Самсон, как древле, сотрясает
Исполненный коварств чертог;
Законом строит твердь природы
Велик, велик ты, дух свободы,
Зиждителен, как сам есть бог!

Радищев проклинает царя и с восхищением описывает грядущий суд
народа, осуждающий царя на казнь. Он утверждает и в оде «Вольность»,
и в «Путешествии», что революция — это не нарушение права, а осуще­
ствление его. Уже в начале книги (глава «Любани») он затрагивает этот
вопрос, пока как будто в отвлеченном моральном смысле: «Веда­
ешь ли, что в первенственном уложении, в сердце каждого написано?
Если я кого ударю, тот и меня ударить может». Затем, уже обстоятель­
но он разрабатывает вопрос о праве народа на восстание в главе
«Зайцово».
Радищев рассказывает здесь о восстании крестьян и об убийстве ти­
ранов-помещиков. Он изучает черты этого восстания и приходит к вы­
воду, что крестьяне имели право и должны были сделать то, что они сде­
лали.


РАДИЩЕВ

541

Но Радищев не ограничился признанием права народа на революци­
онное свержение тирании царя и помещиков и даже призывом к такому
свержению. Он изучил вопрос о реальной возможности революции в Рос­
сии и пришел к выводу, что она не только возможна, но и неизбежна.
Конечно, он подходил к этому вопросу еще не без метафизических пред­
рассудков, ненаучно. Но его заслугой является уже то, что он поставил
такой вопрос и искал ответа на него в революционном духе. Он пытается
сделать вывод о неизбежности революции, исходя из анализа характера
русского народа и тех условий, в которые он поставлен. Он утверждает,
что русский народ свободолюбив и несет в себе возможности активного
боевого вмешательства в ход истории.
В главе «Зайцово» Радищев говорит: «Я приметил из многочислен­
ных примеров, что русский народ очень терпелив и терпит до самой край­
ности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его
удержать, чтобы не преклонился на жестокость».
Многозначительна и картина крестьянского восстания в главе «Зай­
цово»; Радищев показывает, как угнетение народа приводит его к восста­
нию. В главе «Хотилов» сказано: «Не ведаете ли, любезные наши согра­
ждане, коликая нам (т. е. дворянам; ведь это текст «манифеста» — «Про­
ект в будущем».— Гр. Г.) предстоит гибель, в коликой мы вращаемся
опасности. Загрубелые все чувства рабов, и благим свободы мановением
в движение не приходящие, тем укрепят и усовершенствуют внутреннее
чувствование. Поток, загражденный в стремлении своем, тем сильнее ста­
новится, чем тверже находит противустояние. Прорвав оплот единожды,
ничто уже в развитии его противиться не возможет. Таковы суть братия
наши, во узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет.
И се пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас
меч и отраву. Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и
безчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их
уз, тем стремительнее они будут во мщении своем».
Здесь же Радищев говорит о Пугачевском восстании. И здесь, и в
другом месте «Путешествия» Радищев — первый и единственный из рус­
ских писателей до Пушкина — говорит об этом восстании без ненависти к
бунтарям и даже с сочувствием, видя в нем доказательство революцион­
ных возможностей русского крестьянства. Однако он не идеализирует
его. Он говорит и о диком, по его мнению, характере крестьянского дви­
жения. Для него Пугачевское восстание вовсе не походит на ту организо­
ванную, созидательную революцию, несущую новый твердый закон рес­
публики, о которой он мечтает. Он считает, что хотя такая революция не­
пременно произойдет в России, но это будет еще не скоро: «Не мечта
сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее
скрывающую; я зрю сквозь целое столетие» (глава «Городня»). И в дру­
гом месте: «О! горестная участь многих миллионов! Конец твой сокрыт
еще от взора и внучат моих...» (глава «Черная грязь»).
Во времена Радищева распространенным возражением против револю­
ционной теории и даже проектов реформ со стороны дворянских политиков
было соображение о том, что, мол, народ некультурен и не сможет упра­
виться с государством без дворян. В ответ на эту «теорию» Радищев
выдвигает свою концепцию революционной культуры, развивающейся имен­
но из победы восставшего народа. Он пишет (в главе «Городня»): «О! если
бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили
железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловеч­
ных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! Что бы тем


542

КОНЕЦ ВЕКА

потеряло государство? Скоро бы из среды их исторгнулися великие мужи
для заступления избитого племени, но были бы они других о себе мыслей
и права угнетения лишенны».
Радищев поставил вопрос о неизбежности революции в России и по­
тому, что он по-новому подошел к проблемам философии истории. В этой
особенности радищевского мировоззрения заключается в значительной
мере его своеобразие. На основе богатства идей, добытого всей передовой
мыслью человечества в его время, Радищев строил свою собственную си­
стему революционной мысли.
Радищев соединил материалистические основы своей философии с
значительными моментами историзма. Теории естественного права и обще­
ственного договора претерпели в его учении существенное изменение и ча­
стью были совсем преодолены им в силу того, что он стал на путь исто­
рического понимания фактов общественного бытия человечества.
Радищев отверг теорию естественного права, принятую Руссо, на том
основании, что не может быть речи о каком бы то ни было праве по от­
ношению к периоду общественного развития, предшествующему образова­
нию государства, так как самое понятие права рождается только в госу­
дарственном бытии людей. Таким же образом Радищев отверг введенное
Монтескье и принятое едва ли не всеми государствоведами XVIII в. де­
ление всех государственных форм на три вида — деспотия, монархия, рес­
публика — потому, что деление это основано на отвлеченном умозрении,
а не на конкретном наблюдении реальных форм общественного бытия (не­
изданные философские заметки).
Учение Монтескье о влиянии географических и климатических усло­
вий, некоторые суждения Вольтера, Тюрго, Мабли подготовляли почву
для построений исторического характера. Но, в основном, механистиче­
ский антиисторизм остается типической чертой французских социальных
теорий XVIII столетия. Для них человек и государство — понятия всегда
себе равные, и ход истории определяется неразумием или разумом, злой
или доброй волей ее носителей и руководителей.
Развитие мысли Радищева к конкретно-историческому пониманию
человека и общества было определено тенденциями предшествующей рус­
ской демократической мысли, выраженными у Десницкого и Аничкова.
Десницкий и Аничков, излагая свои взгляды на земное происхож­
дение религии, значительно отступали от французских просветителей-ра­
ционалистов, полагавших, что религию придумали и навязали народам со­
знательные обманщики — жрецы и тираны. Десницкий и Аничков счита­
ли, что религия родилась на основе психологических актов и переживаний
первобытного человека. Правда, в их теории психологический и социальный
моменты, взятые отвлеченно, играли значительно большую роль, чем исто­
рический, но все же наличествовал и этот последний. Взгляды Десницкого
и Аничкова восходят к Юму и Адаму Смиту, хотя, без сомнения, и фран­
цузская передовая мысль наложила известный отпечаток на мышление мо­
сковских профессоров. При этом свойственная Юму тенденция оправдания
веры, хотя бы и не имеющей достоверности знания, так же как морализм
сентиментального типа, дающий себя чувствовать в «Теории нравственных
чувств» Смита, несколько отделяют обоих английских мыслителей от рус­
ских. Десницкого отличает от англичан и социологизм его построения.
Несомненно, и Радищев не мог не знать о работах Юма и Смита по
вопросам религии и этики. И непосредственно из этих работ и через рус­
ских учеников Юма и Смита он должен был воспринять то новое, что было
ими внесено в методологию изучения социальных функции человека, при-


РАДИЩЕВ

54а

чем он воспринимал эти новые методы, преломляя их в своем революцион­
ном сознании. Не могли не оказать некоторого воздействия на Радищева
и известные ему капитальные труды английских историков того же Юма,
Гиббона, Робертсона.
Попытки подойти к пониманию истории как единого и закономернэгс
процесса, попытки понять факты истории в принципиальной их связи друг
с другом и с окружающей человека природой начались в XVIII в., пожа­
луй, с Вико, с его «Основания новой науки об общей природе народов»
(1725).
Предшественником Гердера считается И. Изелин, издавший в 1764 г.
«Философские предположения об истории человечества». Наконец, Гердер
построил свою концепцию всемирно-исторического процесса и как бы начал
эпоху историзма в передовом мышлении человечества. Радищев воспринял
от Гердера все, что тот мог ему дать. Он знал работы Гердера хорошо и
ценил его труды, хотя относился к ним свободно, критически. Повидимому,
именно Гердер обратил внимание Радищева на тот глубокий смысл, ко­
торый имеет фольклорное народное искусство. Уже русская традиция соби­
рания народных песен и поверий, работы Чулкова и Попова обратили вни­
мание Радищева на поэзию народа. Но обратиться к народному искусству,
как выразителю народного духа, национального характера, Радищеву помог
Гердер. Правда, следует подчеркнуть, что Гердер не мог научить видеть в
народной песне показатель социальной судьбы данного народа, видеть то,
что увидел Радищев в поисках уразумения революционных возможно­
стей его.
Нет сомнения в том, что именно историческая концепция Гердера, его
стремление охватить всю мировую историю единством своего понимания
человеческой культуры, глубокое понимание народной культуры, чуждое
шовинистических черт и в то же время высоко ценящее понятие о нацио­
нальном достоинстве всех народов,— все это импонировало Радищеву, так
же как постоянно выражаемая Гердером ненависть к тиранам, к рабству,
к угнетению, его гуманизм, его связь с просветительским движением.
Историческая концепция Гердера имеет в высшей степени ограничен­
ный характер. Гердер выдвигает на первый план факторы природы,
климата, географического положения страны и народа в качестве основных
определителей данной культуры. Он исходит от Монтескье, но превращает
его принцип в закон истории, закон развития человечества. Тем самым он
преодолевает тенденцию французов XVIII в. (свойственную даже и Мон­
тескье) — видеть в исторических образованиях результат лишь правильного
или, наоборот, неправильного, произвольного законодательства. Однако географизм Гердера крайне сужает его точку зрения, поскольку он отодвигает
в тень или совсем игнорирует социальный характер исторических фактов.
Радищев усвоил географическую или климатическую теорию Гердера.
Но эта теория занимает в его концепции исторического человека лишь
второстепенное место. В «Путешествии» мы вовсе не встретим отражения
ее. В трактате «О человеке» мы находим ее следы. Для Радищева климати­
ческие условия менее важны, чем экономическая потребность, чем факты
социальные.
Для Радищева в центре исторического понимания действительности —
вопросы обоснования исторической неизбежности революции. Его не удо­
влетворяет рассмотрение проблемы революции в моральном плане. Для
него вопрос не только в том, хочет ли революции он сам, Радищев, а в


544

КОНЕЦ ВЕКА

том, каков закон истории народа,— предусматривает ли этот закон рево­
люцию или нет. Материалами для положительного прогноза в системе Ра­
дищева служат: общая концепция законов истории, предрешающих судьбы
России, и конкретное изучение национального характера русского народа и
экономико-политического положения его. Все это построение Радищева сле­
дует признать оригинальным плодом его революционной мысли, опередив­
шей как французских, так и английских и немецких просветителей.
Самое понятие законов истории Радищев толкует натуралистически: он
хочет объяснить законы истории законами природы. В «Путешествии» он
склоняется к теории циклов или, вернее, к схеме движения истории по
типу качания маятника: «Таков есть закон природы: из мучительства
(т. е. тирании) рождается вольность, из вольности рабство». 1 В главе
«Подберезье» дана развернутая схема развития европейской религиозной
мысли: первоначальное христианство, как вольное учение, превратилось в
тираническую власть; затем тирания папы, подточенная Лютером, руши­
лась в философском движении, современном Радищеву, но он с печалью
замечает признаки замыкания цикла в масонских увлечениях его времени:
«Не дошли еще до последнего края беспрепятственного вольномыслия, но
многие уже начинают обращаться к суеверию».
Согласно этой концепции Радищева, усиление помещичьей и царской
тирании в России было признаком неизбежности грядущей революции.
И все же концепция эта не была лишена пессимистической окраски.
Следует полагать, что в основе этого пессимизма лежит изучение Ра­
дищевым исторического материала, относящегося к буржуазной революции,
в частности к той революции, результаты которой он мог уже учитывать,—
к революции английской. Радищев видел, что из этой революции родилась
новая система подавления человека человеком,—система, в значительной мере
определившаяся как капиталистическая. Именно глубоким проникнове­
нием,— пусть больше чутьем, чем сознанием,—* в ограниченный характер
буржуазной революции, именно прозрением того, что она несет народам не
только освобождение от феодализма, но и новые цепи, следует объяснить
пессимизм Радищева. Его идеал революции, всенародной и до конца осво­
бождающей народ, не соответствовал практике буржуазных революций. Тем
замечательнее то обстоятельство, что Радищев перестроил свое понимание
законов истории, преодолев пессимизм, и именно тогда, когда сам он
был брошен в далекую ссылку. Повидимому, в изменении взгляда Ради­
щева на историю главную роль сыграли сведения об успехах французской
революции. Во всяком случае в своих сибирских и более поздних работах
Радищев высказывает убеждение уже не в циклическом движении челове­
чества, а в поступательном ходе его, становится на точку зрения прогресса
как основы истории, подчеркивая при этом бесконечность совершепствования. И эта концепция приводит Радищева к мысли о неизбежности рево­
люции в России, но она менее схематична и лишена пессимистической окра­
ски, свойственной концепции маятникообразного колебания исторического
движения.
Обе концепции, изложенные Радищевым, приводили его к одинаковому
прогнозу в отношении к будущему России на данном этапе ее развития.
Здесь важно было именно убеждение в наличии неизменяемого закона
исторического процесса, закона, предопределяющего неизбежность револю1 Эта концепция развита в оде «Вольность» (строфы 38—43).


РАДИЩЕВ

545

ционного переустройства русского государства, неизбежность освобожде­
ния русского народа от феодального рабства.
В понимании зависимости человека и народа от условий общественного
бытия Радищев пошел очень далеко. По его мнению, идеи людей зависят
не только от природных, но и от социальных условий их жизни. Если
бы все дело было в климате, в географической среде, то народ, живущий
веками на одном месте, не мог бы измениться и совершенствовать свою
жизнь и культуру. Радищев же утверждает, что все народы могут стать
культурными и свободными: для этого нужны лишь исторически благопри­
ятные обстоятельства. Не отрицая влияния климата, Радищев рядом с
ним ставит влияние социальных явлений. По Радищеву, человек форми­
руется природой, обществом и воспитанием: «Обстоятельства делают ве­
ликого мужа». Лишь в исторически определенных условиях Ньютон мог
сделать свои великие открытия. Лишь определенные исторические условия
порождают понятия нравственности, чести, славы, правосудия, равно как
«любовь к отечеству, к человечеству вообще». Общественное бытие чело­
века — закон человеческого бытия. Рассмотрение человека вне общества и
мысль о «выдумке общества» есть странное увлечение Руссо: «Человек
рожден для общежития» (трактат «О человеке»).
Исходя из такого понимания, Радищев основывает свой прогноз о ре­
волюции в России на конкретном изучении характера и условий жизни рус­
ского народа. Здесь важен самый метод, применяя который Радищев пре­
одолевал механистичность и идеализм социального мышления своего вре­
мени. Он ищет черт русского народа в его истории, творчестве (фолькло­
ре), в его быту, в социальной практике. Такое изучение русского народа —
основное содержание «Путешествия из Петербурга в Москву» и историче­
ских работ Радищева. В русской народной песне он искал отпечаток
свойств русского народа, его характера, его будущей судьбы. В самом на­
чале «Путешествия» Радищев писал: «Кто знает голоса русских народных
песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее.
Все почти голоса таковых песен суть тону мягкого. На сем музыкальном
расположении народного уха умей учреждать бразды правления. В них най­
дешь образование души нашего народа. Посмотри на русского человека^
найдешь его задумчива. Если захочет разогнать скуку, или, как то он сам
называет, если захочет повеселиться, то идет в кабак. В веселии своем по­
рывист, отважен, сварлив. Если что-либо случится не по нем, то скоро на­
чинает спор или битву. Бурлак, идущий в кабак, повеся голову, и возвра­
щающийся, обагренный кровью от оплеух, многое может решить, доселе
гадательное в истории российской».
Весь материал «Путешествия» характеризует русский народ как народ
физически и духовно здоровый, мужественный, обладающий высоким чув­
ством чести и солидарности, готовый восстать против своих угнетателей и
беспощадно биться с ними. Свободолюбие русского народа, его социальный
характер, требующий свободных демократических форм общественного бы­
тия, подчеркивает Радищев в своих (неизданных) выписках по русской
истории, где он собирает факты, характеризующие свободные демокра­
тические институты древней Руси. В этом же смысле он толкует сохран­
ность в русской деревне общинного схода: для него сход — это остаток
«собраний общественных древней Руси, остаток, сохраненный народной мас­
сой и удостоверяющий, что ей свойственны и привычны демократические
35 История русской литературы, том IV


545

КОНЕЦ ВЕКА

институты. На опыте истории завоевания Сибири Ермаком Радищев
показывает военные и государственные возможности русского народа.
«Здесь имеем случай отдать справедливость нар'одному характеру. Твер­
дость в предприятиях, неутомимость в исполнении суть качества, отличаю­
щие народ российский... О народ, к величию и славе рожденный, если они
(эти качества.— Ред.) обращены в тебе будут на снискание всего того,
что соделать может блаженство общественное». Гимном воинскому геро­
изму, любви к отечеству и нравственному величию русского народа яв­
ляется, в значительной степени, и поэма Радищева «Песни древние».
Элементы историзма обнаруживаются и в трактовке Радищевым во­
проса о происхождении и сущности религиозных верований. В отличие от
французских просветителей, объяснявших происхождение религии обманом
жрецов и выгодой тиранов, Радищев считает, что различные религии и цер­
ковные обряды — это различные проявления преклонения перед высшей
силой, силой природы, соответствующие историческому уровню культуры.
Здесь переплелись деизм и историзм Радищева. В письме к А. Р. Ворон­
цову из Илимска от июня 1794 г. Радищев писал: «Если бы я не опасал­
ся затянуть, я бы послал Вам описание религиозного действа тунгусов, ко­
торое они исполнили по моей просьбе под Илимском,— действо, которое
называют шаманством, которое простой народ считает вызыванием дьявола,
которое толкуют обычно только как простую комедию, разыгрываемую
для одурманивания легковерных; на мой же взгляд, это одна форма столь
различных выражений ощущения высшей силы — существа, которого нельзя
познать, но величие которого обнаруживается в малейших вещах» (пере­
вод с французского).
Деятельность отдельных выдающихся членов общества Радищев стре­
мится оценить, исходя не из отвлеченных схем морального идеала, а из их
исторического места. Он во многом готов осудить Ломоносова, но прослав­
ляет его потому, что ценит его заслуги исторически, показывая их зна­
чение в развитии русской культуры, в свое время и на своем месте. Такой
подход был глубок и нов.
Понимание и изображение обыкновенных, рядовых людей у Радищева
подчинено тому же принципу. Социальная типичность всех действующих
лиц «Путешествия», не лишающая этих образов индивидуальности, харак­
терна для Радищева.
Как художественное произведение «Путешествие» вобрало в себя наи­
более прогрессивные течения общеевропейской литературной мысли, что не
мешает ему быть и в художественном смысле глубоко оригинальным и
вполне русским литературным явлением.
«Путешествие из Петербурга в Москву» остро ставит перед литера­
туроведом вопрос о реалистических элементах русской литературы второй
половины XVIII в. Книга Радищева является произведением «зрителя без
очков», как назвал автора «Путешествия» А. Р. Воронцов, из всех писа­
телей XVIII в. наиболее прямо, правдиво и отчетливо видевшего и изо­
бражавшего действительность. Это было обусловлено глубокой прогрессив­
ностью, революционностью всего мировоззрения Радищева.
Историзм понимания общества и социальный подход Радищева к по­
ниманию, оценке и изображению человека позволили ему создать типиче­
ские образы не в духе отвлеченно-логических схем классицизма, а как со­
бирательно-социальные и притом индивидуальные характеры.
Реалистическая устремленность творчества Радищева не противоречит


РАДИЩЕВ

547

тому, что он как писатель является представителем того литературного дви­
жения, которое в истории литературы носит обычно наименование сенти­
ментализма.
Именно в творчестве Радищева человек понимается в его социальной
функции. Это поднимает Радищева выше его западных и русских предшест­
венников и в этом вопросе. Его центральное произведение написано в
жанре сентиментальных путешествий, но и здесь, как и во всем, Радищев
оригинален.
Сентиментальные путешествия были видом творчества, в высшей сте­
пени характерным для литературы той эпохи. После знаменитой книги
Стерна их появилось множество на разных европейских языках. Основная
установка их — это изображение общества и природы сквозь призму лич­
ных переживаний автора-путешественника. Но в пределах этого жанра
можно указать разновидности, в значительной мере несходные между собой.
С одной стороны, это, например, «Сентиментальное путешествие по Фран­
ции и Италии» Стерна, в котором материал наблюдений и описаний погло­
щен лирикой, самораскрытием психологии героя-автора. Скепсис и безраз­
личие к внешнему миру индивидуалиста-эстета определяют позицию Стер­
на. С другой стороны, путешественники типа Дюпати («Письма об Ита­
лии», 1785) увлечены возможностью свести в одну книгу, благодаря удоб­
ной композиционной форме и обильный фактический материал, и пере­
довую идейную пропаганду, конечно в преломлении сентиментального инди­
видуализма.
В сентиментальных путешествиях боролись противоречивые
стихии
буржуазного индивидуализма XVIII в.; объективный мир вступил в кон­
фликт с замкнутой личностью,— и чем более боевое мировоззрение было
свойственно автору книги и его окружению, тем более побеждало объектив­
ное начало. В этом смысле характерны и деловитость, и идейная заострен­
ность французского типа сентиментального путешествия, создавшегося на
подступах к великой буржуазной революции, и напряженная интроспективность Стерна, выросшего в окружении бытия английской буржуазии,
давно победившей, более консервативной и умеренной. Радищевское «Путе­
шествие» примыкает к традиции французов, а не Стерна, но оно вполне
самостоятельно. Оно почти вовсе не дает осведомительного, образователь­
ного материала (по географии, истории и т. п.), но целиком построено на
«внешнем» материале. Центр тяжести этого материала — политика, со­
циальные отношения, идеи.
,
Радищева интересует не столько психология его героев, сколько соци­
ально-политическая среда, их окружающая. Однакоже и герои Радищева
не лишены черт индивидуальности.
В историческом смысле, в своей прогрессивной тенденции по отноше­
нию к литературе классицизма, искусство Радищева было новаторским —
оно открывало пути грядущему реалистическому искусству. Радищев видит
людей, вещи, отношения и события сквозь призму своего личного восприя­
тия, но он видит объективный социальный мир.
Классическая поэзия сама строила свой мир из элементов отвлеченной
мысли. Реальность, признававшаяся классической поэзией, метафизична.
Наоборот, объект изображения в творчестве Радищева конкретен и реален.
Радищев создает образы индивидуальных людей, изображает единич­
ные, неповторимые события, реальные факты. Все, им изображаемое, ти­
пично именно как характерное проявление общественной сущности, соци­
альной практики данной страны и эпохи. Политические романисты типа
Фенелона, а в России — Хераскова разбирали в своих произведениях
35*


548

КОНЕЦ ВЕКА

вопросы бытия государства вообще; Радищев же в «Путешествии» ставит
вопрос о данном государстве, о России, со всеми конкретными ее осо­
бенностями, с ее исторически сложившимся общественно-политическим
укладом.
Изображая людей, Радищев старается наделить их индивидуальной
характеристикой, иногда описывает внешность. При этом он опять дает
черты типические, в его представлении, для социального типа. Портрет
асессора из главы «Зайцово», или губернатора в «Спасской полести», или
яркий психологический рисунок в изображении крепостного интеллигента в
главе «Городня», или внешние портреты купца и членов его семьи в
«Новгороде» и др. могут служить примером характерологической установки
Радищева. Примечательны и характерны также зарисовки быта, нимало
не приукрашенного и не осмеянного в «Путешествии» Радищева. В этом от­
ношении Радищев подхватил творческую инициативу Державина и Фон­
визина. Но он подошел к воспроизведению бытовых сцен как политический
обличитель, видящий и в мелочах быта черты социальной неправды, вы­
зывающей его гнев. Вспомним описание крестьянской избы в главе «Пеш­
ки», историю с устрицами в «Спасской полести», трагедию, описанную в
главе «Зайцово», и др.
От Стерна и традиции, связанной с ним, Радищев взял ряд техниче­
ских приемов связывания кусков произведений; мы встретим у него и най­
денную рукопись, и рассказ встреченного в путешествии человека, и экс­
курсы в воспоминания самого путешественника в качестве метода включе­
ния в книгу ее составных частей. Но механизм использован Радищевым
вовсе не по-стерновски и с другими целями. Радищев понимает и исполь­
зует искусство как активную общественно-политическую силу. Он отказы­
вается от стремления к красоте изображаемого во что бы то ни стало
(«украшенная природа»), отвергает стремление искусства воспарить в
сферу «вечных идеалов». Он пишет свою книгу для того, чтобы воздей­
ствовать на людей, преследуя конкретные, злободневные, политически-практические цели. Для него нет и не может быть грани между публицистикой,
политикой, философией, с одной стороны, и искусством — с другой. Идей­
ность является для него основным принципом художественности, агитаци­
онность — основным качеством искусства, активность — его сущностью.
Как стилист Радищев очень своеобразен. Он отказывается от принципа
стилистического единства произведения. Каждая тема, включенная в его
кругозор, приносит с собой свой стилистический характер. «Путешествие»
заключает весьма разноликие куски в отношении языка. Бытовые сцены
написаны разговорным, живым языком со стремлением к передаче народного
склада речи. Другие отрывки (например, рассказ о сестрорецких путеше­
ственниках в главе «Чудово») написаны книжным, литературно-условным
языком. Наконец, там, где Радищев обращается к читателю как бы с речью
и призывом, где он говорит о политике, философии, о правах человека и
гражданина, язык его приобретает черты напряженно-торжественной и
страстной риторики, усложняется, становится несколько неестественным.
Он умеет и дифференцировать язык персонажей, передавая его складом
социальное лицо говорящего: купец, семинарист, поэт, помещик, крестьянин
говорят у него по-разному. Приподнятость, даже «надутость» радищевско­
го стиля в проповеднических местах «Путешествия» вызывала нарекания
критиков, начиная с Пушкина. Их смущало и обилие славянизмов, славян­
ских оборотов, в самом деле нередко переходящее через край, нарочитое и
подчеркнутое, причем Радищев пользовался оборотами и формами, уже


РАДИЩЕВ

549

исчезавшими из обычной литературной речи даже «одического» стиля.
Эта славянизация речи Радищева не может, конечно, быть понята в
смысле его принадлежности к «архаистам», тем более принадлежности его
стиля к сфере идеологического влияния дворянства. Славянская речь,
именно как язык старинной русской культуры, формировала в XVIII в.
словесное мышление недворянских слоев культуры. Именно демократиче­
ски настроенные литераторы (Курганов, отчасти Попов) стремились апел­
лировать к ней в борьбе за национальный облик культуры, противопостав­
ляемый космополитизму дворянской идеологической и языковой практики.
Кроме того, славянская стихия речи традиционно связывалась в представ­
лении эпохи с мыслью о «высоком», о значительных и, в частности, го­
сударственных идеях и целях речи. Отсюда и стремление Радищева проповедывать высокие истины революции торжественно-славянизированным
языком. Однако нельзя не признать, что решение стилистических проблем
передовой русской литературы, практически предложенное Радищевым, не
было правильным. Прогресс русского литературного языка должен был
заключаться не в затрудненности его, а во внедрении в него принципов
разговорной, легкой и гибкой речи. Пушкин не смог использовать опыта
Радищева-стилиста, творя современный литературный русский язык.

4
Цикл произведений Радищева, написанных после «Путешествия из Пе­
тербурга в Москву», открывается неоконченной повестью о Филарете
милостивом. История создания этой вещи замечательна. Радищев писал
ее летом 1790 г. в крепости, ожидая смерти за свой революционный по­
двиг. Защищаясь от Шешковского и Екатерины, Радищев был принужден
вести сложную тактическую линию во время следствия. Именно поэтому,
вероятно, ему захотелось рассказать своим детям, а может быть и потом­
ству, правду о себе. И вот, сидя в тюрьме, он начал писать повесть о Фи­
ларете милостивом, якобы переложение минейного жития святого, а на са­
мом деле автобиографический рассказ. Если в документах сл’едствия Ра­
дищев был принужден бранить себя, то здесь, где он писал о себе правду,
он с полным сознанием величия своего дела изображал себя в образе пра­
ведника.
Таким образом нашла свое продолжение установка «Жития Ушакова»
с его проповедью нового идеала свободного человека, в данном случае —
уже не свободно мыслящего студента, а зрелого мужа, посвятившего свою
жизнь делам правды. В то же время мы опять встречаемся с интересом Ра­
дищева к личной, индивидуальной биографии человека, объясняющей, по
его мысли, его деятельность. Этот интерес был проявлением общей тенден­
ции мировоззрения Радищева искать обоснования субъективных фактов в
объективном бытии и, с другой стороны, проявлением его культа человече­
ского достоинства, открываемого в индивидуальной жизни простого
человека.
Невольное пребывание Радищева в Сибири оставило заметный след в
его литературной работе. Проезжая по Сибири, останавливаясь иногда по­
долгу в сибирских городах, затем живя в Илимске, Радищев не мог быть
только бесстрастным наблюдателем природы и жизни нового для него края.
Он с огромным интересом всматривался в него, изучал его, читал книги,
которые могли помочь понять его историю, природные условия, экономику.


550

КОНЕЦ ВЕКА

Свои замечания и наблюдения он систематически сообщал в письмах к
А. Р. Воронцову, в целом составляющих весьма примечательный труд. Зна­
чительная часть этих писем писана еще по пути в Илимск. Они содержат
описания природы, климата, местоположения городов, наблюдения над со­
циальными взаимоотношениями в Сибири, над торговлей, земледелием,
промыслами, над бытом и культурной жизнью.
Радищев сопровождает свои описания и наблюдения глубокими заме­
чаниями, иногда рассуждениями. Он твердо убежден в том, что будущее
Сибири может быть блестящим. Но он с горечью пишет о тяжких усло­
виях социального уклада, мешающих развитию края. «Какая богатая сво­
ими естественными произведениями страна эта Сибирь! — писал Радищев
Воронцову из Тобольска 24 июля 1791 г.— Какая мощная страна! Нужны
еще века,— но когда она будет населена, она предназначена играть со вре­
менем великую роль в летописях мира. Когда могучая сила, когда непре­
одолимая причина придаст благотворную активность закосневшим народ­
ностям этих мест, тогда еще увидят, как потомки товарищей Ермака будут
искать и откроют себе путь через льды Северного океана, слывущие непро­
ходимыми, поставя таким образом Сибирь в непосредственную связь с
Европой, выведут земледелие этой необъятной страны из состояния застоя,
в котором оно находится; ибо по справкам, которые я имею об устьях Оби,
о заливе, который русские называют Карским морем, о проливе у Вайгача,
в этих местах можно легко проложить себе короткий и свободный от льдов
путь. Если бы я должен был влачить свое существование в этой губер­
нии, я охотно вызвался бы найти этот проход, несмотря на все затрудне­
ния, обычные в такого рода предприятиях» (подлинник по-французски;
перевод Я. Л. Барскова).
Радищев не упускает случая отметить бедность крестьян, поборы и не­
справедливости, которым они подвергаются. В письме из Иркутска от
26 ноября 1791 г. он дает целую статью о народном просвещении вообще
и о просвещении Сибири в частности. Здесь же он пишет: «Если Европа
обязана Руссо революцией, которая произошла в результате его воспита­
тельного влияния, то, несомненно, Базедову обязаны упрощенными и об­
легченными методами обучения детей тому, к чему еще в начале века
дерзали приближаться только в двадцать лет» (подлинник по-французски).
Особо заинтересовался Радищев вопросами экономики Сибири, в ча­
стности вопросом о торговле ее с Китаем через Кяхту, приостановленной
как раз в то время, когда он ехал в Илимск. В ряде писем он высказы­
вает свои соображения по этому поводу и, наконец, уже в 1792 г. он напи­
сал целый трактат на эту тему в виде письма или докладной записки,
адресованной Воронцову. Вообще говоря, Радищев сообщал Воронцову,
президенту Коммерц-коллегии, и сведения, и свои соображения не просто
для удовлетворения любопытства друга, а для того, чтобы повлиять на его
действия, на действия руководителя русской торговой политики. Таким
образом, Радищев даже после процесса и приговора не хотел и не мог
отказаться от попыток воздействовать на реальную политическую жизнь
своего отечества, так же как он не потерял активности, воли к действию
до конца своей жизни. Следует отметить, что свой трактат о кяхтинской
торговле, так называемое «Письмо о китайском торге», Радищев написал
по предложению самого Воронцова.
Кроме «Письма о китайском торге», непосредственно с пребыванием
Радищева в Сибири связана его неоконченная работа «Сокращенное пове­
ствование о приобретении Сибири». Эта работа построена на материале


РАДИЩЕВ

551

«Описания Сибирского царства» Г. Ф. Миллера. Радищев взял оттуда
фактическую сторону рассказа, местами — принятую Миллером последо­
вательность изложения, но добавил к материалу авторитетного историка
свои соображения, толкования фактов и общие размышления на истори­
ческие и политические темы. С Сибирью и ее историей связан и замысел
его исторической повести или поэмы в прозе «Ермак». До нас дошел лишь
небольшой отрывок поэмы («Ангел тьмы»). Общий замысел ее был связан,
судя по сохранившемуся отрывку, с манерой макферсоновского Оссиана и
с Мильтоном, которого Радищев высоко ставил и хорошо знал.
Без сомнения, центральным произведением Радищева, из числа напи­
санных в Сибири, был обширный философский трактат «О человеке, о его
смертности и бессмертии».
В этой работе Радищев ставит основную проблему философии вообще:
он изучает спор между материализмом и идеализмом. Спор этот, извечный
в истории классового общества, приобрел особую остроту во второй поло­
вине XVIII в. В эту пору к обоим течениям философии примыкали мыс­
лители передовой политической ориентации,— если не говорить о консерва­
торах и реакционерах, проповедывавших церковность и мистицизм.
Радикальные мыслители Франции, просветители Ламетри, Гельвеций,
Гольбах, Дидро были материалистами. В лагере материалистов воевал про­
тив идеализма и такой замечательный ученый, как англичанин Джозеф
Пристли, впрочем, несмотря на отчетливость своего материализма, оставав­
шийся священником и веривший в деистического бога. Но в лагере идеа­
листов был Руссо, были и ученики Руссо, радикалы и демократы (напри­
мер, Мерсье), был Мабли. Идеалистом был и Гердер. Руссо и Гердер
пытались преодолеть механистичность французского материализма XVIII в.,
но ценою отказа от самогЬ материализма.
С другой стороны, против материализма выступили учителя мистики,
оформившие мировоззрение русских розенкрейцеров, и первый среди
Них — Сен-Мартен, а в России — Шварц. Их идеализм имел мало общего
с эмоциональным культом героической души Руссо; это было реакционное
течение, направленное на борьбу против «духа времени». Именно в мо­
сковских розенкрейцерских кругах вопросы «идеальной», духовной или
же материальной сущности человека усиленно дебатировались, и усердно
освещался вопрос о бессмертии человеческой души. Поэтому Радищев, обра­
щаясь к теме своего трактата, занимался не «академической» проблемой,—
это был животрепещущий вопрос, определявший борьбу мировоззрений в
русской интеллигенции 1780-х годов, вопрос, требовавший ответа со сто­
роны Радищева уже потому, что неправильный ответ на него был бы одним
из орудий пропаганды реакции в среде людей честных, но заблуждающих­
ся. Именно к таким людям и обращался Радищев со своей книгой. Харак­
терно в этом смысле, что он придал ей форму огромного письма (или ряда
писем) к близким ему людям,— точный адрес трактата угадывался: это
было послание Радищева к его сыновьям, юношам, готовившимся к всту­
плению в жизнь и лишенным личного руководства отца, сосланного в Си­
бирь. Радищев хочет как бы обезопасить своих сыновей от дурных фило­
софских влияний. Вместе с тем он хочет направить по верному руслу
мысль всех юношей, ищущих правды и часто попадающих в сети лжи.
В конце 80-х и тем более в начале 90-х годов Радищев был уже ре­
шительным противником масонских
мистических «бредоумствований»,
которыми увлекался его друг Кутузов. В своем трактате Радищев старается


552

КОНЕЦ ВЕКА

понять и изложить аргументацию обоих борющихся в философии его вре­
мени течений,— и взгляды Гельвеция — Пристли, и Гердера — Руссо,,
но он совершенно исключает из серьезного рассмотрения взгляды Сен-Мар­
тена и Шварца. Масонская мистика ему чужда; она не заслуживает анали­
за; она осуждена ироническими замечаниями еще в «Путешествии», и
иронии, сатиры для нее достаточно.
Именно против масонского идеализма, против розенкрейцерских «изу­
чений» египетских «учений» и древней каббалы направлено следующее
место в главе «Подберезье» в «Путешествии», где Радищев выступает от­
крыто как материалист: «Поступая в познании естества, откроют, может
быть, смертные тайную связь веществ духовных или нравственных с веще­
ствами, телесными или естественными; что причина всех перемен превра­
щений, превратностей мира нравственного или духовного зависит, может
быть, от кругообразного вида нашего обиталища и других к солнечной
системе принадлежащих тел, равно как и оно, кругообразных и коловращающихся... На мартиниста похоже, на ученика Шведенборга... Нет, мой
друг! я пью и ем не для того только, чтобы быть живу, но для того, что
в том нахожу немалое услаждение чувств. И покаюся тебе, как отцу
духовному, я лучше ночь просижу с пригоженькою девочкою и усну
упоенный сладострастием в объятиях ее, нежели, зарывшись в еврей­
ские или арабские буквы, в цыфири или египетские иероглифы, потщуся
отделить дух мой от тела и рыскать в пространных полях бредоумствований, подобен древним и новым духовным витязям».
Не случайно, что этот выпад против масонов, «новых духовных витя­
зей», вложен Радищевым в уста семинариста-разночинца, интеллигента,
читателя и ценителя Блекстона, т. е. человека, интересующегося передо­
вой политической мыслью. Далее радищевский семинарист говорит о ма­
сонстве так:
«Не дошли еще до последнего края беспрепятственного вольномыс­
лия, но многие уже начинают обращаться к суеверию. Разверни новейшие
таинственные творения, возмнишь быти во времена схоластики и слово­
прений, когда о речениях заботился разум человеческий, не мысля о том,
был ли в речении смысл, когда задачею любомудрия почиталося и на
решение исследователей истины отдавали вопрос, сколько на игольном
острии может уместиться душ.
Если потомкам нашим предлежит заблуждение, если, оставя естест­
венность, гоняться будут за мечтаниями, то весьма полезный бы был труд
писателя, показавшего нам из прежних деяний шествие разума человече­
ского, когда сотрясший мглу предубеждений он начал преследовать истину
ди выспренностей ее и когда, утомленный, так сказать, своим бодрствова­
нием, растлевать начинал паки свои силы, томиться и ниспускаться в
туманы предрассудков и суеверия. Труд сего писателя бесполезен
не будет: ибо, обнажая шествие наших мыслей к истине и заблужде­
нию, устранит хотя некоторых от пагубныя стези и заградит полет
невежества».
Таким писателем, устраняющим «хотя некоторых от пагубныя стези»,
и хотел быть Радищев — ив «Путешествии», и в трактате «О человеке».
В конце главы «Подберезье» он дает пародию на масонские «разыскания»
и обряды: смешную страницу из древнееврейских «правил» «таинства за­
кона» насчет того, как следует вести себя, уединяясь для выполнения
естественной нужды. Здесь Радищев обращается к «возлюбленным», к
друзьям-масонам, из которых первый — Кутузов, которому посвящено
«Путешествие». Характерно, что в трактате «О человеке» Радищев


РАДИЩЕВ

553

довольно широко использует «Федона» Мендельсона, но принципиально’
иначе, чем масоны, также ценившие эту книгу. Для масонов-розенкрейце­
ров Мендельсон нужен как оружие против рационализма и материализма,
и они берут его целиком; Радищев же вовсе отбрасывает основу учения
Мендельсона, постулат субстанциональности души, т. е. старается препа­
рировать Мендельсона, оставляя в его учении только то, что кажется ему
относительно рациональным, и отвергая то, что было ближе всего масонам.
Итак, Радищев еще в «Путешествии» полностью отверг реакционное
ученье мистиков-масонов. Однако в том же «Путешествии», в главе «Брон­
ницы», идущей почти вслед за главой «Подберезье», он высказывает свое
признание существования бога. Правда, он тут же заявляет, что его бог —■
не христианский бог. Радищевский бог — это бог всех религий и даже
всех философских учений; он имеет два признака: во-первых, бог Ради­
щева— это-непременный закон природы, во-вторых — это закон доброде­
тели, морали. •
В этом типично деистическом месте книги Радищева характерно за­
мечание о том, что безбожник, признающий закон природы, славит бога
лучше, чем «песнопения», т. е. лучше, чем церковь. Между тем ведь не
кто иной, как Гольбах, воинствующий атеист и материалист, восторженно
славил закон природы,— и этот закон, и сама природа приобретали у
него как бы черты божества. Таким образом, деизм Радищева не застав­
лял его вступать в борьбу с материализмом, а, наоборот, уживался с ним,
подобно тому как это было у Пристли.
В работе над трактатом «О человеке» Радищев разрешал задачу,
еще не ставившуюся в русской литературе, задачу создания специально­
философского исследования, философской монографии. Русские мыслители
до него затрагивали философские вопросы попутно, излагая свои этиче­
ские, политические, естественнонаучные, юридические или экономические
взгляды, не аргументируя подробно специально философские учения, не
пускаясь в обстоятельные доказательства. Характерны в этом смысле
философские работы Сумарокова: это или этические максимы, или микро­
скопически краткие онтологические и гносеологические утверждения. Уче­
ние Локка о познании Сумароков отстаивает в статейке в три страницы
(«О разумении человеческом по мнению Локка», 1759). Учение о сущно­
сти вещей, о сущности материи Сумароков изложил на двух с лишним*
страницах («Письмо к приятелю», 1763). Глубочайшая философская си­
стема Ломоносова выражена в его научных трудах по химии, физике и др.,
в его методе и в отдельных замечаниях.
Специальные философские работы в России XVIII в., если не гово­
рить о переводах, были по преимуществу учебными сводками и обзорами,
компиляциями; во всяком случае, они не ставили задач построения едино­
го умения по конкретной философской проблеме. Так, в 1751 г. вышла
книга Г. Теплова «Знания, касающиеся вообще до философии», содержа­
щая три части: 1) о человеческом познании и о задачах философии;
2) история философии («О начале и приращении философской науки даже
до нашего времени»); 3) основы метафизики. Книга Теплова — это ком­
пиляция популярного типа.
Более самостоятелен, но все же имеет учебно-компилятивный харак­
тер труд Тредиаковского, помещенный им под видом серии предисловий
к томам «Истории» Роллена, переведенной им. Несомненно, самостояте­
лен по целенаправленности труд Я. П. Козельского («Философические
предложения», 1768), хотя и этот ученый-демократ строит свою книгу
как учебник, кратко освещающий все основные вопросы и не разрабаты­
вающий конкретно монографически ни одного из них.


554

КОНЕЦ ВЕКА

В 1780-х годах появился ряд переводных книг по истории филосо­
фии и переводов философских статей. Главным рассадником философской
мысли в это время оказывались масонские организации. С точки зрения
научной, попытки сотрудников этих журналов рассуждать философски
имели дилетантский характер. Именно на фоне этих упражнений особое
значение приобретает углубленная монография Радищева, построенная
как подлинно научный труд, опирающаяся на огромный материал и
вобравшая^ опыт философской мысли человечества за два столетия.
В своем трактате Радищев широко использовал философскую литера­
туру XVIII в.— французскую, немецкую и английскую. Вообще говоря,
трактат обнаруживает огромную начитанность Радищева в самых различ­
ных областях знания, энциклопедичность его научных интересов, колос­
сальную широту его мысли. Но ближайшим образом — в соответствии с
темой работы — Радищеву пришлось опираться в ней именно на философ­
скую литературу. При этом он не только помнил при работе над тракта­
том общий смысл многочисленных философских учений его времени, но
использовал книги своих предшественников в деталях, иногда следуя
близко за изложением избранного им автора, иногда даже вольно перево­
дя его целыми абзацами. Таким образом Радищев использовал, напри­
мер, работы Гердера, Мендельсона, Пристли. Кроме того, он опирался на
сочинения Бонне, Вольфа, Гольбаха, Ламетри, Мопертюи, Гельвеция,
Локка, Адама Смита, Руссо, Робине, Лукреция, Декарта и др.
Следует подчеркнуть, что, широко используя своих предшественников,
Радищев тем не менее сохранял полную независимость, оригинальность
мысли. Он брал из Гердера, Пристли, Гольбаха и других только то, с чем
он соглашался, отбрасывая другое; учения этих мыслителей приобретают
совсем новый и своеобразный характер в обработке и в сочетании их эле­
ментов у Радищева, потому что Радищев вовсе не был эклектиком и вовсе
не шел на поводу у своих предшественников.
Трактат Радищева построен очень своеобразно. Радищев не хочет
ограничиться изложением только одной точки зрения на вопрос; он осве­
щает его с двух противоположных позиций — материализма и идеализма,
как бы вступая в спор с самим собой.
Основной вопрос философии Радищев решал, хотя и непоследова­
тельно, с материалистических позиций. Именно выяснению этого вопроса
посвящен его трактат «О человеке». Без сомнения, уже то обстоятельство,
что Радищев избрал темой своего основного труда главную проблему вся­
кой философии, образующую водораздел материализма и идеализма, пока­
зывает остроту и зоркость его философской мысли.
Теория познания Радищева не лишена механистических черт (в этом
он был сыном своего века), но она насквозь материалистична. Радищев ни
на минуту не сомневается в объективном бытии материального мира, не­
зависимо от познания его человеком, мыслью. «Бытие вещей,— по его
словам,— не зависимо от силы познания о них и существует само по себе».
Вся совокупность бытия познаваема. Если мы не познаём чего-либо
з бытии, то только вследствие несовершенства наших орудий восприятия,
допускающих, однако, бесконечное совершенствование; микроскоп, теле­
скоп и другие приборы, созданные человеком, могут и должны в конеч­
ном счете создать условия для восприятия чувствами и, следовательно,
познания всех явлений мира. Радищев пишет: «Вещественностью назы­
вают то существо, которое есть предмет наших чувств, разумея,— есть


РАДИЩЕВ

555

или быть может предметом наших чувств. Ибо, если оно им не подлежит
теперь, то происходит оно от малости или тонкости своей, а не вследствие
своего естества». Особо Радищев выделяет вопрос о времени и простран­
стве. Он признает их объективными свойствами материи как основы мира,
свойствами материальной реальности. К этим двум свойствам он добав­
ляет третье, наиболее общее,— бытие. «Поелику чувственностию имеем мы
представление о вещах, а разумом получаем понятия, то-есть познания их
отношений, и поелику общее всех представлений есть пространство,
общее всех понятий есть время, а общайшее сих общих есть
бытие, то что себе ни вообрази, какое себе существо ни представь,
найдешь, что первое, что ему нужно, есть бытие, ибо без того не
может существовать о нем и мысль; второе, что ему нужно, есть время,
ибо все вещи в отношении или союзе своем понимаются или единовре­
менны, или в последовании одна за другою; третие, что ему
нужно, есть пространств о».
Основание и единственный источник нашего познания, по Радищеву,
есть опыт. «Распространение просвещения и общий разум показали, что
опыты суть основание всего естественного познания». Опыт дает человеку
правильную картину мира. Если человек заблуждается в познании мира,
то «заблуждение сего рода происходит не от вещи и не от действия ее
над нашими чувствами (поелику внешние вещи всегда действуют на нас
соразмерно отношению, в котором они с нами находятся), но от располо­
жения нашей чувственности». Так, больному желтухой все представляется
желтым. Все заблуждения, как в непосредственном восприятии вещей, так
и в рассуждениях о них, проистекают от нас самих, но мы имеем все воз­
можности избежать таких ошибок, правильно пользуясь опытом и логи­
кой, законами мысли, которые, в свою очередь, опираются на опыт и
проверяемы им.
Опытом Радищев называет восприятие вещей; опыт есть непосред­
ственное познание вещей по тем переменам, которые они производят в
нас, в нашем организме. Рассуждением Радищев называет наше познание
связей и соотношения вещей. Следовательно, рассуждение не есть нечто,
отличное от опыта. Оно является лишь более сложным опытом, разумным
опытом, в отличие от чувственного опыта. Плод опыта — представление,
плод рассуждения — мысли или понятия. Мысли-понятия суть также
следствия чувственного восприятия вещей, но данных в их взаимоотноше­
ниях. Следовательно, рассуждение, мышление не есть особая сила «духа»,
навязывающего внешнему миру свое творчество, а отражение в нашем
сознании материального мира через посредство чувств. Радищев подчерки­
вает, что вне опыта нет ни познания, ни мысли. «Рассуждение есть не что
иное, как прибавление к опытам, и в бытии вещей иначе нельзя удостове­
риться, как через опыт». Радищев неоднократно осуждает произвольные
вымыслы, рождаемые человеком «при первом шаге в область неосяза­
тельную», неоднократно говорит о том, что «нутрозрительного» познания
не существует, что уход мысли за пределы чувственности неизбежно при­
водит к фантазиям и выдумкам.
Таким образом, Радищев решительно рвет с идеалистической теорией
познания. При этс»м он отвергает и идеалистическое понимание мышления
(рефлексии) как самостоятельной творящей силы духа, и противополож­
ную крайность — сведение мышления к простому ощущению (Гельвеций),
устраняющее различие мышления и восприятия и отрицающее активное
начало мысли, обобщения. В этом вопросе Радищев ближе всего к Дидро
и Гольбаху.


КОНЕЦ ВЕКА

556

Весь окружающий человека мир, по Радищеву, материален. В мире

нет и не может быть ничего, что не могло бы пройти через опыт, т. е.
воспринято чувствами. Этим предрешается вопрос о человеке и его «ду­
ше», о смертности и бессмертии. И этот вопрос Радищев стремится разре­
шить, не покидая почвы материализма, без апелляции к «нутрозритель­
ному» познанию и к предрассудкам традиционного мышления. Радищев не
смог полностью справиться с этой задачей. Но его усилия в разрешении
ее замечательны и своей идейной направленностью, и глубиной постановки
проблем.
Трактат Радищева «О человеке» состоит из четырех «книг». Первая
из них содержит введение, основные гносеологические предпосылки, и по­
становку проблемы. Рассмотрению подлежит вопрос: материальна ли це­
ликом природа человека или в нем есть некий дух, независимый от мате­
рии? иначе говоря, умирает ли весь человек со смертью своего тела или
же дух человеческий обладает бессмертием? По сути дела, это вопрос о
том, кто прав — материалисты или идеалисты. Радищев рассматривает
человека в ряду других явлений материального мира, сравнивает его с
животными и растениями, изучает физическую и психическую природу
человека. Весь этот раздел труда Радищева изложен последовательно в
духе материализма.
Вторая книга трактата посвящена доказательству материалистического
учения о смертности человека, о всецело материальной природе его.
Начиная с третьей книги Радищев собирает аргументы в пользу
обратного тезиса — бессмертия души. В третьей книге он еще не поки­
дает материалистическую почву. Он изучает здесь возможность согласо­
вать бессмертие человека с положением своей материалистической теории
познания и с материалистическим мировоззрением вообще. В итоге он при­
ходит к половинчатому решению проблемы: личное бессмертие отрицает­
ся; дух человека распадается на элементы вместе с распадением его телес­
ного состава и пребывает в качестве идеи человечества, мысли, живущей
в мире и после исчезновения данной личности; дух вечен как идея мира,
как смысл миропорядка.
Однако в четвертой книге Радищев стремится доказать личное бес­
смертие человека, его души. Он как бы демонстрирует перед* читателем три
возможные точки зрения: законченный материализм, непоследовательный
материализм и идеализм.
На какой же из этих точек зрения стоит сам Радищев? Еще Пушкин
писал о радищевском трактате: «Радищев хотя и вооружается противу
материализма, но в нем все еще виден ученик Гельвеция. Он охотнее изла­
гает, нежели опровергает доводы чистого афеизма». 1 Пушкин прав, считая,
что Радищев был и оставался материалистом, но Радищев вовсе не «воору­
жается» против материализма и не «опровергает» тезисы, изложенные в
первых двух частях его книги. Объединение в одной книге противоречивых
взглядов было попыткой примирения веры в бессмертие с учением матери­
алистов. Материалистические предпосылки первой части трактата относят­
ся ко всему трактату в целом. Материализм как основа мировоззрения
должен остаться, по мысли Радищева, непоколебимым. Иное дело, что
Радищеву не удается удержаться на высоте этого принципа; однако это
происходит помимо его воли и, повидимому, незаметно для него самого.
Во всяком случае, Радищеву свойственно осознанное стремление к ма­
териалистическому монизму в философии. В том же трактате он высказы1 «Александр Радищев >.


РАДИЩЕВ

557

вается в этом смысле достаточно определенно. Дуалистическая концепция,
к которой склонялся в конце 60-х годов Ушаков и которая, повидимому, в
те годы могла привлекать и студента Радищева, позднее, когда он достиг
идейной зрелости, не могла его удовлетворить, и он отверг ее с полной
определенностью.
Как уже было сказано, во второй части своего трактата Радищев до­
казывает смертность человека, обусловленную безраздельной материально­
стью его природы. Он ртрицает особое, отдельное от тела, существование
души и духа. В самом начале трактата он говорит, обращаясь к человеку:
«Кусок хлеба, тобою поглощенный, превратится в орган твоея мысли», и
ниже: «Устремляй мысль свою, воспаряй воображение,— ты мыслишь орга­
ном телесным; как можешь представить себе что-либо опричь телесности?
Обнажи умствование твое от слов и звуков,— телесность явится пред то­
бою всецела, ибо ты — она, все прочее — догадка». Этот взгляд свойствен
Радищеву и в других его произведениях, это его общее и основное убежде­
ние. В «Путешествии из Петербурга в Москву» он говорит о периоде
умственной зрелости юношей, о периоде, когда, «как то говорят, рассудок
становится определителем делания и неделания, а лучше сказать, когда
чувства, доселе одержимые плавностью младенчества, начинают ощущать
дрожание, или когда жизненные соки, исполнив сосуд юности, превышать
начинают его воскраия,— ища стезю свойственным для них стремлениям».
Конечно, физиологические представления Радищева туманны и примитив­
ны, в соответствии с представлениями науки его времени, но философский
смысл этих представлений совершенно ясен: мысль, сон, все духовные
функции человека обусловлены материальными процессами в его орга­
низме.
В этом отношении важнее отдельных формулировок «Путешествия»
•самое построение книги, весь ход ее изложения. Умственный процесс, со­
вершающийся в сознании путешественника, не рассматривается автором
■как некий самостоятельный логический процесс мысли. Наоборот, каждая
идея, каждый вывод героя есть прямое следствие воздействия на него са­
мой действительности, внешних обстоятельств, реальных фактов, воздей­
ствующих, в свою очередь, на его чувства. Весь текст «Путешествия», в
этом смысле, демонстрирует в художественных образах психологическое
учение материализма и его теорию познания в пределах его понимания
Радищевым.
В трактате «О человеке» Радищев также объясняет все проявления ду­
шевной и интеллектуальной жизни человека материальными фактами.
«Умственные силы» человека, по мнению Радищева, «следуют законам
•естественности». «На различии полов основана... в человеке склонность к
•общежитию, из коея паки проистекают различные человеческие склонности
и страсти». Физиологические различия людей Радищев склонен даже при­
влечь к объяснению различий «в представлениях божества». Вывод Ради
щева таков: «То, что называют обыкновенно душой, то-есть жизнь, чув­
ственность и мысль, суть произведения Вещества единого, коего начальные
и составительные части суть разнородны и качества имеют различные и не
все еще испытанные».
Каковы наиболее общие определения материи? Радищев подробно
останавливается на этом вопросе, следуя трудам материалистов Голь­
баха, Дидро, Пристли и др. Прежде всего Радищев устанавливает един­
ство материи. Камень, растение, животное, человек — различные и после­
довательные ступени организации материи, единой в своей сущности,
лестница существ, непрерывной восходящей ряд их от неорганической


558

КОНЕЦ ВЕКА

природы до человека. Свойства единой материи, по Радищеву,— «непроницательность, протяженность, образ, разделимость». «Непроницательность»
материи Радищев понимает как закон, согласно которому два гела (или
две частицы тела) не могут находиться одновременно в одном и том же
месте. Но он отвергает (вслед за Пристли) непроницательность как за­
кон, согласно которому «одна вещь через другую проходить не может»,
превосходя в этом вопросе механистические воззрения французских мате­
риалистов. Радищев использует завоевания современной ему химии, чтобы
поставить под сомнение приписывавшееся материй свойство «твердости».
В этом вопросе он колеблется, но все же склоняется к мнению о беско­
нечной делимости материи хотя бы в потенции, в идее.
Особо интересует Радищева проблема движения. Он отвергает при­
вычное представление о «бездействии», покое как свойстве материи. На­
оборот, свойство материи — движение. «Вещественность движется и жи­
вет: заключим, что движение ей сродно, а бездействие есть вещества
твоего воспаленного мозга, есть мгла и тень. Сияет солнце, а ты хочешь,
чтобы свойство его была тьма; огонь жжет, а ты велишь ему быть мра­
зом. Отступи со своим всесилием, оно смех токмо возбуждает».
В этом важнейшем вопросе Радищев также преодолевает механистиче­
ские представления о привнесении движения в материю. Он свободен от
понимания движения как силы, сообщенной материи извне («первый тол­
чок»), и считает движение существенным свойством самой материи, не
требующим никаких посторонних ей допущений.
Теория движения развивается Радищевым в духе передовых учений
его времени, главным образом Пристли. Согласно Радищеву, материи свой­
ственно противоречивое движение притяжения и отталкивания. Взаимодей­
ствие этих динамических сил образует элементы материи (атомы) и все
сложные формы существования материи, тела. «Притяжение и отраже­
ние,— пишет Радищев,— простерлися из среды своей действием, явился
образ и протяженность,, вещественность приняла вещество».
Динамический принцип противоречивого движения обусловливает
организацию материи. Именно это понятие подводит его к решению во­
проса о сущности душевных явлений. Они — по Радищеву — в общем
виде также свойственны всем явлениям материи, но зависят от ее органи­
зации. Низшее, примитивнейшее проявление их — «чувствительность», ко­
торая и есть жизнь. Жизнь — это свойство организованной материи.
В наименее развитом виде это свойство присуще даже неорганической
природе, царству минералов. Этот взгляд разделяли, как известно, и дру­
гие материалисты XVIII в. (Ламетри, Дидро).
Чем выше организация материи, тем выше и проявления ее «чувстви­
тельности». На определенной стадии организации чувствительность приоб­
ретает форму сознательности, мысли. Следовательно, «чувственность и
мысль суть свойства вещественности»; «там, где лучшая бывает организа­
ция, начинается и чувствование, которое, восходя и совершенствуя, посте­
пенно досязает мысленности, разума, рассудка».
Радищев отвергает, таким образом, механистическое представление о
духовной деятельности как свойстве материи, независимой от конкретных
форм ее организации. «Мы не скажем,— пишет он,— да и нелепо то было
бы, что чувствование, мысль суть то же, что движение, притяжение или
другое из описанных выше сего свойств вещественности». Для Радищева
и чувствование и мысль — это свойства определенным образом
организованной материи.
Человек умирает весь — таков вывод, следующий из материалистиче­
ского учения Радищева о «душе» и «духе», но с этим выводом он не хо-


РАДИЩЕВ

559

чет согласиться. Ему страшна мысль о беспросветной гибели, и он ищет
утешения в бессмертии духа. Сначала (в III части трактата) он изучает
вопрос о возможности допустить бессмертие духа при сохранении усвоен­
ной им системы материалистических взглядов. Он приходит к выводу, что
этим путем личное бессмертие недоказуемо. Поскольку вся материя оду­
шевлена в той или иной степени, распадение тела на частицы не может
уничтожить одушевленность этих частиц. Но такое бессмертие одушевлен­
ности не есть сохранение личного бессмертия мыслящей индивидуаль­
ности. так как организация человеческого тела исчезает с его смертью,
теряется единство личности, память и т. п. «Нет, не токмо сила, в чело­
веке чувствующая и мыслящая, не исчезнет, но вследствие непрерывного
шествия, в природе явного, она прейдет в другой вещей порядок». В при­
роде ничто не исчезает, значит не исчезнет и дух человеческий. В приро­
де все явления представляют непрерывный восходящий ряд. Скачки в
«шествии» природы Радищев отрицает вместе со всеми мыслителями
XVIII столетия. Духовное начало, по мысли Радищева, являясь функцией
высшей формы организации материи, не может, распадаясь, вернуться к
состоянию скрытой одушевленности низших форм — растений или мине­
ралов, но должно после смерти человека вступить в высшее сочетание
природных элементов. Таким сочетанием является мир как целое, как
единый организм. Мировая душа бессмертна. Она есть то, что называют
богом. По мнению Радищева, сила духа, как принцип природы, как веч­
ный разум мира, как его закон, живет и будет жить вечно, подобно тому
как сила притяжения живет и после уничтожения каждой отдельной ве*
щи, в которой она действовала. Человек умирает, но дух человеческий
пребывает вечно в человечестве, вливаясь в единый дух мира — в бога.
Таким образом, на этом этапе своих рассуждений Радищев находится
на распутье. Он открывает дверь идеализму и в то же время пытается
удержаться на позициях материализма, толкуя бессмертие как вечный
круговорот материи, распадающейся и вновь созидающей, как вечное со­
хранение творений человеческого духа в истории человечества и, наконец,
как закономерность вечного бытия вселенной.
Однако такое решение вопроса не преодолевает мысли об исчезнове­
нии «я», и в поисках надежды на личное бессмертие Радищев, в послед­
ней части своего трактата, покидает материалистическую почву. Это при­
водит к явному противоречию с основными принципами его мировоз­
зрения.
Радищев сам видит это противоречие и не хочет отказаться от своей
материалистической позиции. Он делает безнадежную попытку примиритьидеалистические тенденции с материалистической базой своей системы.
При этом он испытывает воздействие Пристли, Гердера и особенно сенти­
ментализма Руссо, импонировавшего Радищеву демократизмом и револю­
ционным характером своего мировоззрения. Гельвеций, Гольбах, Дидро
не были в такой мере близки Радищеву как политические мыслители.
Радищев утверждает как бы два пути открытия истины, сходящиеся
в высшем согласии. Один из них — это логически доказуемая и объектив­
ная истина науки, путь мысли, изучающей объективный мир, материаль­
ный и закономерный, предписывающий свои законы и нашему сознанию,
составляющему его часть. Путь научного доказательства, отражающего
реальность объективного мира, с несомненностью убеждает в истине фило­
софского материализма.
Другой ~ путь — это признание истины, логически недоказуемой,
субъективной, но тем не менее непреодолимой в качестве переживания и


560

КОНЕЦ ВЕКА

чувства человека. Бога нет — доказывает наука. Но я переживаю веру в
бога, и моя вера — реальность, в которой невозможно сомневаться; моя
вера тоже истина, хотя и субъективная, не обязательная для других. Са­
ма эта вера, не являясь отражением объективной реальности, может быть,
является следствием материальных причин, но это не меняет дела. Объек­
тивно вера есть функция материальных причин, а субъективно — пережи­
вание реального бога.
Примерно таков был ход мысли сентименталистов конца XVIII в.,
среди которых был и Радищев. Дуализм, изгнанный Радищевым, проникал
а его учение в форме дуализма объективного и субъективного познания.
Притягательная сила этой индивидуалистической и идеалистической
концепции заключалась для Радищева в ее действенности, в том, что она
как бы побуждала людей к активной деятельности. Радищев ищет прин­
ципа, придающего философской мысли более волевой, динамический, со­
циально активный характер. В этих поисках, в сознательном стремлении
сделать философию революционно-действенной — одна из характернейших
черт философского творчества Радищева.
Попытка Радищева объединить учение материализма с элементами
.идеализма была связана с его стремлением объединить материализм с рево­
люционной активностью и демократизмом в условиях ограниченности
мировоззрения его эпохи. Не видя возможности такого синтеза на почве
метафизического материализма, Радищев пошел по пути уступок
.идеализму.
Радищев не смог разрешить поставленную им самим задачу, не поки­
нув материалистической позиции, но его неудача была неизбежна по
условиям его времени, а постановка задачи была его подвигом.
•Личное бессмертие, по Радищеву, это — чувство, переживание души,
но не доказуемый тезис. Оно существует как факт душевной жизни, как
реальность ее. Не будучи научно доказуемым, переживание субъективной
истины имеет практическое значение, определяя во многом волю и дей­
ствия людей.
Еще в «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищев говорил,
что истина заключена в разуме и в сердце человека. В первой части
трактата «О человеке» Радищев утверждал, что понятие о боге в человеке
-есть, независимо от того, «сам он его себе сложил или получил откуда»;
пусть правы атеисты, объясняющие понятие о боге этнографически или
иными естественными явлениями,— все равно, и в душе материалиста
есть ощущение божественной силы, природы или как бы ее ни называли.
В начале второй части трактата, посвященной утверждению тезиса о
-смертности души, Радищев говорит: «Надежда, бывшая неотступною
спутницею намерений в человеке, не оставляет занесшего уже ногу в гроб.
Надежда путеводительствует его рассудку, и вот его заключение: я жив,
не можно мне умереть. Я жив и вечно жить буду. Се глас чувствования
внутреннего и надежды вопреки всех других доводов». Далее Радищев
говорит о том, что доводы материализма «блестящи и, может быть, убе­
дительны», но он оставляет за собою право избрать не те мнения, в ко­
торых более убедительности, а те, которые вливают утешение в душу
скорбящую.
В начале третьей части трактата Радищев заявляет: «Верьте, в каса­
ющемся до жизни и смерти чувствование наше, может быть, безобманчивее разума». Далее начинается длинный ряд оговорок и указаний, иду­
щих до самого конца трактата. Множество раз Радищев напоминает и
подчеркивает, что все соображения в пользу бессмертия души, все «дока-


РАДИЩЕВ

561

зательства» его, которые он сам приводит, имеют весьма слабую
объективно-научную значимость и доказательность, все это — «истина
сердца».
Все ответы на вопросы о бытии души после смерти «гадательны»,
пишет Радищев. В доводах сторонников, бессмертия души «нет очевидно­
сти». И все же ищущий истину «в себе носит не токмо доводы и доказа­
тельства, что в смерти не есть его кончина, но он о истине сей имеет убе­
ждение, убеждение столь сильное, что за слабостию умственных доказа­
тельств оно одно становится для него уверением...». «Я сам знаю, чув­
ствую,— говорит Радищев,— что для убеждения в истине о бессмертии
человека нужно нечто более, нежели доводы умственные, и поистине ка­
сающееся до чувствования чувствованием должно быть подкрепляемо.
Когда человек действует, то ближайшая причина к деянию его никогда
есть умозрительна, но в чувствовании имеет свое начало,. ибо убеждение
наше о чем-либо редко существует в голове нашей, но всегда в сердце.
Итак, для произведения убеждения о бессмертии человека нужны чув­
ственные, и, так сказать, сердечные доводы...».
Радищев излагает доводы, знакомые ему по Гердеру и отчасти по
Мендельсону, в пользу личного бессмертия души, которые могли бы хоть
как-нибудь подкрепить «чувствование сердца». «Может быть, я заблуж­
даю,— заключает он,— но блуждение сие меня утешает; ...подобно, как
будто привлекательное какое повествование, в истинности никакой осно­
вательности не имеющее, но живностию своих изображений, блеском кар­
тин и сходствием своих начертаний удаляя, отгоняя даже тень печального,
влечет воображение, а за ним и сердце в царство хотя мечтаний, но в
царство веселий и утех». Моральное чувство человека требует его бессмер­
тия, но все же «весьма трудно, дабы не сказать — невозможно вообра­
зить себе, каким образом продолжится совершенствование человека по
смерти, ибо если на земли была в том ему пособием телесность и его
органы, то как то может быть без оной? Чувства его дали ему понятия,
а без них их бы он не имел». Говоря о теориях, пытающихся выйти из
этого затруднения, Радищев утверждает, «что все таковые системы суть
плод стихотворческого более воображения, нежели остроумного размыш­
ления».
Истина науки — в материализме, но истина чувства и действования — в надежде на бессмертие. Однако это — только вера, и Радищев
оканчивает трактат словами: «Верь, скажу паки, верь, вечность не есть
мечта».
Аргументацию идеалистов Радищев не может принять как разумное
обоснование истины. Но он хочет отделить истину переживания и дей­
ствия от истины научной. В этом была его ошибка, но ошибка эта выра­
стала из стремления придать активный, действенный характер материа­
лизму просветителей..
Итогом хода всех рассуждений Радищева оказывается материа­
лизм, хотя и непоследовательный. Важно при этом то, что общий тип
мышления Радищева, его художественный метод, как и его социально-по­
литическое мировоззрение, имели в самой своей сущности материалисти­
ческий характер. Это отчетливо сказ а лось,^например, в построении «Пу­
тешествия из Петербурга в Москву», во всем отношении Радищева к
раскрытию темы этого произведения.
Радищев показывает в нем становление революционного сознания
интеллигента его времени. Его герой выезжает из Петербурга, еще полный
либеральных иллюзий; в начале книги он еще верит в декларации ЕкатеИстория русской литературы, том IV


562

КОНЕЦ ВЕКА

рины II относительно «законности» человеколюбия, прогрессивности дей­
ствий правительства, верит в то, что население России живет в нормаль­
ных гражданских условиях. От главы к главе столкновения с действитель­
ностью разрушают его иллюзии, открывают ему глаза, заставляют его
убедиться в лживости официальной идеологии, в том, что страдания народа
превзошли все границы, что Россия — это страна рабства, произвола, ти­
рании. Герой книги страдает от своих открытий, а жизнь, впечатления жиз­
ненной правды, набегая одно на другое, все более настойчиво требуют
ответа на вопрос — как же быть, что делать, чтобы изменить невыносимое
положение вещей. Постепенно надежды на изменение социальной действи­
тельности самим ходом вещей, на изменение ее «сверху», рушатся, и герой
книги приходит к мысли о народной революции как единственному реаль­
ному и законному выходу.
Эта органически единая сюжетная концепция «Путешествия», состав­
ляющая его принципиальное отличие от построения всех других сентимен­
тальных путешествий европейских литератур XVIII в., целиком дана во
взаимоотношении роста и изменения субъективного сознания героя и фак­
тов «внешней» для него, вполне объективной социальной действительности.
При этом существенно важно здесь то, что у Радищева субъективное со­
знание героя в своем движении полностью зависит от внешне объективных
фактов. Каждый этап развития его мировоззрения, его духовное «путеше­
ствие» от иллюзий к истине, от либерализма к революционности обусловле­
ны воздействием на его чувства и разум того или иного социального факта.
Соответственно этому построены все глазы книги Радищева. Сначала
дается изображение внешнего факта: встреча с крестьянином, рассказ зна­
комого, картина рекрутского набора, описание избы, описание продажи
крепостных с аукциона и т. п.; затем говорится о впечатлении, произведен­
ном на душу героя этим внешним фактом; потом в большинстве случаев
дается глубокое размышление героя и, наконец, политический вывод из
факта, преломленного сознанием героя.
Следовательно, хотя у Радищева в центре его изложения — раскры­
тие внутренней духовной жизни человека, героя, как и у других сентимен­
талистов, но сама эта духовная жизнь подчинена объективному, реальному
и прежде всего социальному началу, является его результатом, производ­
ным из него, его следствием. Подлинной самостоятельностью, таким обра­
зом, обладает именно бытие как материальная сущность и совокупность, а
субъективное восприятие бытия развивается в качестве отражения законо­
мерности самого объективного бытия.
При этом следует подчеркнуть еще два обстоятельства.
Во-первых, субъективное сознание героя у Радищева, в отличие от
Стерна или Карамзина, дано вовсе не в преимущественно ил л исключитель­
но эмоциональном плане. Мысли героя Радищева возник нот в связи с
его душевным переживанием действительности, но они не исчерпываются
эмоциями. Радищев сохраняет. логический ход мыслей и доказательств, от­
вергнутый другими сентименталистами; его герой рассуждает, и его
мысли обусловлены действительностью, национальной структурой всей
книги в целом и логикой разумной убедительности. Радищев в гораздо
большей степени, чем другие авторы сентиментальных путешествий, остает­
ся связан с традицией французских просветителей, рационалистов и хматериалистов, несмотря на то, что именно он так глубоко воспринял и развил
учения Руссо, Гердера и других мыслителей, выступавших против рацио­
нализма. Отсюда и преодоление Радищевым «растрепанной», эмоционально
хаотической, алогичной композиции стерновских книг, и своеобразие по-


РАДИЩЕВ

563

строение «Путешествия из Петербурга в Москву» не как сборника очерков
душевной жизни, а как рассказа о едином, целеустремленном, имеющем же­
лезную логику развития душевном и духовном сознании, вырастающем
из самой действительности.
Во-вторых, самую эту «внешнюю» по отношению к сознанию героя
действительность Радищев понимает как материалист, и прежде всего как
действительность социальную. Недаром он так много занимался экономи­
ческими вопросами. Экономика общества для него — факт первоочередный,
первостепенный, законообразующий. Это обстоятельство выступает каждый
раз, когда Радищев говорит о крепостном праве, которое в свою очередь
является для него основой всего политического строя государства его вре­
мени, подлежащего отмене. Что же касается материалистического (еще в
несколько механистическом плане) понимания процесса духовной жизни
человека, то Радищев декларирует его в «Путешествии» неоднократно, даже
с некоторой подчеркнутостью, как бы дразня пугливого читателя.
•
В главе «Любани» он пишет: «Вдр\г почувствовал я быстрый мраз,
протекающий кровь мою, и прогоняя жар к вершинам, нудил его распро­
стираться по лицу. Мне так стало во внутренности моей стыдно, что едва
я не заплакал».
Или в главе «Спасская полесть»:
«Таковые размышления толико утомили мое тело, что я уснул весьма
крепко и не просыпался долго.
.
Возмущенные соки мыслию стремилися, мне спящу, к голове и, тре­
вожа нежный состав моего мозга, возбудили в нем воображение. Нещетные
картины представлялись мне во сне, но исчезали, как легкие в воздухе
цары. Наконец, как то бывает, некоторое мозговое волокно, тронутое силь­
но восходящими из внутренних сосудов тела парами, задрожало долее дру­
гих на несколько времени, и вот что я грезил».
Возвращаясь к философскому трактату Радищева «О человеке», сле­
дует указать, что и в этом научном произведении отчетливо видим харак­
тернейшие черты литературной манеры автора «Путешествия». В самом
деле, трактат написан в манере художественного произведения. Радищев
дает в нем связное и логически построенное рассуждение не в отвлеченном
плане, а как живую речь индивидуального человека, повествующего о ходе
своих мыслей и в то же время о чувствах, связанных с этими мыслями.
Выводы и аргументы волнуют повествователя — героя трактата (ибо можно
говорить о герое этого произведения), заставляют его страдать, надеяться,
радоваться. Этот герой — в данном случае сам Радищев, и он включает в
цепь мыслей и чувств своей книги сведения о своих «внешних» обстоятель­
ствах; этот герой — мученик правды, сосланный в Сибирь и отторгнутый от
своих детей за смелость мысли и слова; и в самой этой книге он с прежней
смелостью добивается истины, как бы трудна и непривычна она ни была.
Философский трактат Радищева написан как лирическое признание и
как разговор с друзьями. И все же эти субъективные ноты нимало не
искажают чистоты рационального хода рассуждений. Между тем в ряде
мест Радищев поднимается в трактате до подлинного идейно-психологиче­
ского пафоса. Таково, например, обширное заключение второй книги трак­
тата, страстный монолог материалиста, опять же, по указанию самого Ра­
дищева, говорящего «гласом» автора-героя.
Радищев пишет свой трактат в тоне горячей речи, безостановочно при­
бегая к восклицаниям, риторическим вопрошениям, повторам. Он пишет
его тем же напряженно высоким и славянизированным языком, который
он применил в патетических местах «Путешествия». Он постоянно дает
36*


564

КОНЕЦ ВЕКА

'

яркие примеры, исторические ссылки, даже исторические анекдоты, вводит
лирические отступления. В общем трактат «О человеке» представляет ис­
ключительное в русской литературе явление: опыт художественного изло­
жения сложнейших философских построений; при этом элементы эстетиче­
ской обработки текста у Радищева играют значительно большую роль и
даны в большем количестве и в более принципиальном качестве, чем это
было у Руссо и у Юма (например, в его диалоге о религии), и у Гердера,
или даже Мендельсона. Основа же этого своеобразия Радищева — в его
целостном понимании человека и как интеллекта, и как эмоциональной
структуры, в совмещении рационалистических и «сентиментальных» начал в
его творчестве, в его стремлении преодолеть противоречие этих начал на
пути понимания человека как органического результата социально-истори­
ческих причин.
После возвращения из Сибири, живя под надзором в деревне, Ради­
щев начал писать новый трактат, также задуманный как обширное произ­
ведение,— «Описание моего владения».
Трактат не был закончен. Это по внешности как бы специальное сочи­
нение на узкую сельскохозяйственную тему, но сущность трактата несрав­
нимо шире только агрономической темы. При этом исследование текста
Радищева установило, что его трактат дает описание и анализ вовсе не той
единичной деревни или того поместья, «владения», в котором жил Ради­
щев, а анализ среднего, типического помещичьего «владения», типической
крестьянской экономики в условиях крепостничества. И вот, тщательно
изучая экономику русской крепостной деревни, Радищев опять дает кри­
тику самого социального уклада ее, критику крепостничества. Задача заду­
манной им книги — доказать научно, с цифрами и фактами в руках, пагуб­
ность крепостничества для народной жизни, культуры, для народного
хозяйства.
Наконец, последней прозаической работой Радищева, если не считать
его законодательных проектов 1801;—1802 гг., был замечательный очерк
«Памятник дактилохореическому витязю» — полуновелла, полу трактат.
В новелле рассказывается о судьбе Фалалея, младшего брата фонвизинского Митрофана, а в трактате («Апология Тилемахиды и шестистопов»)
дается анализ стиховых проблем на материале поэмы Тредиаковского. «Па­
мятник» был написан в 1801 г. В центре внимания Радищева во всем
тексте «Памятника» стоит поэма Тредиаковского. Новелла первой части
представляет пародию, «перелицовку» «Тилемахиды», уснащенную ирони­
ческими цитатами из нее. Радищев как бы сливает в едином гротескном
образе мир философской эпопеи с миром фонвизинской сатиры. Вместе с
тем он стремится показать, чтб именно в поэме Тредиаковского он считает
нелепым и чтб — глубоким и ценным. Отвергнув сюжет, идейный замысел
и композицию «Тилемахиды», Радищев высоко оценил опыт Тредиаков*
ского в области усовершенствования русского стиха. Исследователь «Памят­
ника» Л. В. Пумпянский пишет:
«В «Апологии» можно различить три основные мысли. Во-первых, вы­
яснение и защита литературной позиции и исторической заслуги Тредиа­
ковского в образовании русского стиха. Во-вторых, «Апология» разрабаты­
вает (впервые в России) вопрос о реальном ритме стиха, в частности
гекзаметра, не совпадающем с школьной схемой стихосложения. В-третьих,
«Апология» развивает учение о звуковой организации стиха или, как
выражается Радищев, о «гармонии изразительнои». Первый в России он
поставил вопрос, в чем состоит «чародейство изразительной гармонии».
Радищев считает, что оно «состоит в повторении единозвучной гласной, но с


РАДИЩЕВ

565

разными согласными». Соединяя эту мысль с учением о ритме, Радищев при­
ходит к окончательному выводу: хорош тот стих, в котором с «изразительнои
гармонией» соединяется «числительная красота, красота мерная времени».
«Апологией» начат был тот подъем научного стиховедения в России,
который отмечает эпоху Пушкина. Пушкин писал о Радищеве: «Вообще
Радищев писал лучше стихами, нежели прозою», и отозвался с похвалою
о стихотворении его «Осьмнадцатое столетие» и о поэме «Бова». Радищев
писал стихи всю жизнь, занимался поэзией с любовью, много думал о
поэзии, о ее теоретических проблемах. Он был превосходно знаком со всеми
современными ему течениями поэтического искусства. Какое значение Ра­
дищев придавал поэзии,— и даже техническим вопросам стихотворства, ко­
торые он глубоко изучал,— видно из того, что он уделил поэзии и пробле­
мам метрики место в своем важнейшем труде — «Путешествии из
Петербурга в Москву». При этом в своей поэтической работе, как и в
стиховедческих изучениях, Радищев всегда оставался до конца принципи­
альным мыслителем, стремясь к реорганизации русской поэзии и к усвое­
нию ею задач пропаганды освободительных идей.
До нас дошло немного стихотворных произведений Радищева: их
было, без сомнения, больше. Рассказывая историю своего литературного
творчества в письме-показании к Шешковскому из крепости во время след­
ствия о «Путешествии», в 1790 г., Радищев писал о времени до 1775 г., до
своей женитьбы: «Родяся с чувствительным сердцем, опыты моего письма
обращалися всегда на нежные предметы, но все было с неудачею». Оче­
видно, он имел здесь в виду именно поэтическое творчество, может быть
любовные песни. Стихотворения Радищева этого рода до нас не дошли,
кроме одной песни; отчасти к этому же кругу тем можно отнести и «Идилию», и «Сафические строфы». Однако у нас нет оснований отнести эти
стихотворения к ранней поре творчества Радищева.
Первым из дошедших до нас крупным датированным, хотя и не совсем
точно, стихотворением Радищева является ода «Вольность», написанная в
1781—1783 гг. в связи с победой американской революции и являющаяся
как бы приветствием русского революционера своим собратьям за океаном.
В этой оде Радищев формулирует свои демократические и революционные
позиции с не меньшей, пожалуй, отчетливостью, чем в «Путешествии из
Петербурга в Москву». Он проклинает в оде рабство и деспотизм, призы­
вает день народного восстания, славит революцию, требует казни для царя.
Он доказывает один из наиболее важных для его социальной программы
тезисов — о невыгодности для народного хозяйства крепостнической системы,
стремясь одновременно нарисовать величественную картину свободной твор­
ческой жизни народа, ниспровергнувшего тиранию и рабство. В той же оде
Радищев славит свободный дух и гений человечества, рвущего путы пред­
рассудков, и, наконец, излагает свою философски-историческую концепцию
неизбежного перехода общества от рабства к свободе.
Значительна идейно-политическая содержательность и других стихо­
творений Радищева. Он не пропускал случая, например, в поэме «Бова»,
намекнуть более или менее прозрачно на печальную судьбу русского госу­
дарства в его время, на узаконенный бандитизм властей и т. п. В поэме
«Песнь историческая» Радищев дает обозрение древней истории в качестве
ряда иллюстраций для своих тираноборческих идей, в качестве пропаганды
освободительного политического мировоззрения. Даже эпитафия, написан­
ная Радищевым для надгробия его первой жены (1783), оказалась недопу-


566

•

КОНЕЦ ВЕКА

стимой с точки зрения властей,с в данном случае духовных, так как в ней
выражалось сомнение в бессмертии души, «безверие» Радищева.
Исключительна глубина мысли в стихотворении «Осьмнадцатое столе­
тие» и в неоконченной поэме «Песни древние». Стихотворение о веке Про­
свещения Радищев написал в тот краткий промежуток времени, когда и
он, подобно другим, увлекся надеждами на молодого царя Александра I,
воспитанника республиканца Лагарпа и, на словах, противника тирании
всякого рода. Но не в приветствии новому царю смысл этого великолеп­
ного стихотворения, а в приветствии человеческому духу, непобедимому в
своем вечном стремлении вперед, к свету и счастью. Радищев тяжело пере­
живает падение надежд на революцию 1789 г., он видит, что она не при­
несла человечеству свободы и процветания. Тем более замечателен общий
оптимистический тон этого гимна науке, свободе, прогрессу, созданного
Радищевым, уже разбитым, казалось бы, в борьбе, потерявшим почти все
в жизни, уже подходящим к трагическому дню самоубийства.
Такой же оптимистический тон овевает всю поэму «Песни древние»
(полное название поэмы: «Песни, петые на состязаниях в честь древним
славянским божествам»), во многом перекликающуюся по своему идейному
содержанию с «Осьмнадцатым столетием». Только если в стихотворении
Радищев говорит по преимуществу о судьбе всего человечества и прозре­
вает его свободное будущее через мрак угнетения-в настоящем, то в поэме
он воплощает ту же мысль в применении именно к своему народу. «Песни
древние» — это поэма о патриотизме и духе свободы, искони свойствен­
ных русскому народу. Недаром толчком к созданию этой поэмы явилось
издание «Слова о полку Игореве». Радищев описывает нашествие инопле­
менников на древний языческий Новгород, не знающий чуждой власти,
грабежи и убийства — и битву новгородцев за свободу своего народа.
Иноплеменники в изображении Радищева — поработители народа; призывы
его героя к лютой борьбе с ними звучат, как призывы самого Радищева к
беспощадной борьбе народа с угнетателями.
Воспевание в образах национально-освободительной борьбы прошлого
социально-освободительной борьбы современности хорошо известно у на­
следников Радищева, поэтов декабристской традиции — Катенина, Рылеева,
молодого Языкова и др. И опять Радищев, видевший, казалось бы, бес­
просветный мрак настоящего, обращается мыслью к будущему, и бодростью
веет от его уверенности в непобедимости народа. Характерна и воинствен­
ность, которую проявляет Радищев в своей поэме, его беспощадность к
врагам. Радищев был бойцом по натуре, и его не пугала мысль о суровой
расправе с врагами свободы. Устами своего героя он как бы обращается к
своим современникам с призывом к кровавой мести за порабощенье:
О! род ненавистной
Славянску языку!
Се смерть, сто разинув.
Сто челюстей черных,
Прострет свою лютость
В твою грудь и сердце!
Восплачешь, взрыдаешь:
Не будет спасенья
Тебе ни откуда...
Но... увы! мы только мщенье,
Мщенье сладостное вкусим!
А враг наш не истребится...
Долго, долго, род строптивой,
Ты противен нам пребудешь...
Но се мгла мне взор объемлет,
Скрылось будущее время...


РАДИЩЕВ

567

Поэтическая работа Радищева примечательна остротой и принципиаль­
ностью разрешавшихся ею эстетических задач. Во всех своих произведениях
Радищев выступает как противник закостеневшего уже в его время класси­
цизма сумароковского толка, хотя самого Сумарокова он ставил высоко
как поэта. Впрочем, Радищев не отказывался от использования форм клас­
сицизма, когда они соответствовали данному конкретному творческому
заданию, в особенности в начале своего творческого пути. Так, ода «Воль­
ность», написанная в начале 1780-х годов, вырастает на основе старой клас­
сической жанровой формы, «философической оды», культивировавшейся, на­
пример, Херасковым, но у Радищева наполненной новым содержанием.
Демократический романтизм — таков основной стиль поздней поэзии
Радищева, несмотря на использование в «Бове» вольтеровой «Девствен­
ницы». С самыми передовыми идеями романтизма связана и постановка
проблемы фольклора в его поэмах.
'
Здесь существенно стремление самого Радищева творить на основе
русского фольклора, выразившееся, например, в его поэмах «Бова» (Ради­
щев считал «Бову» народной сказкой, каковой она в сущности и стала в
XVIII в.) и «Песни древние».
Вообще говоря, революционная тенденция всего мировоззрения Ради­
щева нашла свое выражение и в его поисках как поэта. Он стремится по­
строить поэзию пропагандистскую, включающую при этом всю глубину
философской и политической проблематики передового учения о мире.
Ода ^«Вольность» написана как пламенный гимн, как поэтическая оратор­
ская речь, и в то же время это своего рода трактат в стихах, в котором
излагаются определенные положения политической экономии, дается изло­
жение целой концепции философии истории и т. д.
Это в подлинном смысле слова научная поэзия, и в этом смысле она
перекликается с ломоносовской. В некоторых других стихотворениях Ради­
щева соединение агитационной патетики с научностью, иногда с крайней
сгущенностью, сложностью смысла, не менее, если не более заметно. Ради­
щев, едва ли не первый в России, строит с такой последовательной глуби­
ной подлинно философскую поэзию.
«Осьмнадцатое столетие» — это опять целая концепция философии
истории, это картина прогресса человеческого разума, включающая чрезвы­
чайно поэтическое изображение успехов конкретных наук: физики, астроно
мии, географии и др. И все обширное научно-философское содержание
этого стихотворения согрето пафосом общечеловеческого гумайизма.
Научный характер имеет поэма Радищева «Песнь историческая», по­
скольку она включает изложение исторических взглядов поэта.
В поэме «Бова» Радищев создает произведение, полемически направ­
ленное против истолкования жанра поэмы-сказки поэтами русского дворян­
ского сентиментализма, уводившими читателя от острой социальной тематики
в мир романтической грезы. Наоборот, «Бова» Радищева пронизан сатириче­
скими нотами, полон пафоса ниспровержения феодального мировоззрения.
Именно в борьбе со сглаженностью, идеологическим оппортунизмом
дворянского сентиментализма карамзинского толка, как и в борьбе с меха­
нистичностью классицизма, строились и новые принципы поэтического стиля
Радищева.
Он стремился не к внутренней соотнесенности всех стилистико-компо­
зиционных элементов произведения, а к выразительности каждого из этих
элементов. Выразительность стиля, мотивов произведения в целом была
новым пределом, к которому были направлены усилия художника. Это
значило, что теперь у Радищева каждый элемент художественной структуры


568.

КОНЕЦ ВЕКА

непосредственно и самостоятельно должен был выражать свою тематиче­
скую, идеологическую, пропагандистскую зарядку. Тематизм становился
законом эстетики, которая не могла уже давать никаких предписаний
художнику, поскольку не предписания, а тема, жизнь, идея указывали
метод своего оформления.
Поиски выразительности заставляют иногда Радищева нарушать не
только классические правила, но и привычные нормы легкой или даже
ясной речи. В этом смысле замечательно принципиальное оправдание Ра­
дищевым своего собственного стиха из оды «Вольность»: «Во свет рабства
тьму претвори». В «Путешествии» (глава «Тверь») Радищев пишет по
поводу строфы, заключающей этот стих: «Сию строфу обвинили для двух
причин: за стих «во свет рабства тьму претвори» — «он очень туг и тру­
ден на изречение ради частого повторения буквы Т и ради, соития частого
согласных букв: «бства, тьму претв.»: на десять согласных три гласные, а
на российском языке толико же можно писать сладостно, как и на италь­
янском»... «Согласен... хотя иные почитали стих сей удачным, находя в негладкости стиха изобразительное выражение трудности самого действия...».
Трудно ярче противопоставить две точки зрения на стиль: с одной
стороны, априорные нормы классической эстетики, с другой — отказ от
понятий «художественного» или «нехудожественного» как независимых ка­
тегорий в творческом мышлении самого Радищева.
Именно поиски индивидуально-выразительных форм стиля привели
Радищева и к исканиям в области новых ритмических возможностей стиха.
Нивелировка размеров («засилье» ямба) в поэзии была так же враждебна
ему, как сглаживание стилистической характерности в прозе. Он предла­
гает ввести в русскую поэзию все богатство античной метрики; тогда рит­
мическое построение стихотворения сможет отвечать его содержанию, а не
будет заданным, как механический метрический импульс.
Радищев защищал свою точку зрения теоретически и в то же время
пропагандировал ее своими поэтическими опытами. В частности, он пред­
лагал узаконить соединение разнообразных размеров в пределах одного
произведения и попытался практически осуществить это соединение в не­
оконченной им поэме-оратории «Творение мира». Античные размеры он
использует в стихотворении «Осьмнадцатое столетие» (элегические двусти­
шия) и «Сафические строфы». Он работает над '• введением в русскую поэ­
зию безрифменного стиха («Идилия», «Журавли», поэмы), над строфикой
(«Песня», «Ода к другу моему»).
Все эти стиховые поиски Радищев производил обдуманно и сознатель­
но. В «Путешествии из Петербурга в Москву» (глава «Тверь») он писал
о Ломоносове: «Подав хорошие примеры новых стихов, надел на последо­
вателей своих узду великого примера, и никто доселе отшатнуться от него
не дерзнул. По нещастию случилося, что Сумароков в то же время был, и
был отменный стихотворец. Он употреблял стихи по примеру Ломоносова,
и ныне все, вслед за ними, не воображают, чтобы другие стихи быть могли,
как ямбы, как такие, какими писали сии оба знаменитые мужи... Теперь
дать пример нового стихосложения очень трудно, ибо примеры в добром и
худом стихосложении глубокий пустили корень. Парнасе окружен ямбами,
и рифмы стоят везде на карауле».
» Радищев, следовательно, был принципиален и в своей борьбе против
рифмы как обязательного признака стиха, превратившегося в украшение;
ему импонировала мужественная простота стиха античных поэтов и их со­
временных Радищеву подражателей, в котором напев, музыка, звуковая вы­
разительность основаны на ритмическом богатстве и инструментовке, а не


РАДИЩЕВ

569

на опорных созвучиях. В той же главе «Тверь» он продолжает: «Долго
благой перемене в стихосложении препятствовать будет привыкшее ухо ко
краесловию. 1 Слышав долгое время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно. Таково оно и будет, до­
коле французский язык будет в России больше других языков в употреб­
лении».
В этом же месте своей книги Радищев высказывает (как видим, задол­
го до опыта Гнедича, показавшегося еще таким смелым в начале XIX в.)
желание увидеть Гомера, переведенного на русский язык гекзаметром.
Впрочем, суждение Радищева в этом вопросе не осталось без влияния на
Гнедича и поддерживавших его литераторов — в их мнении о предпочти­
тельности гекзаметрического перевода Гомера ямбическому.
В «Житии Ушакова» Радищев говорил о том, что его друг не мог
замкнуться в пассивном «исследовании мнений чуждых»: «Но в сем-то и
состоит различие обыкновенных умов от изящных. Одни приемлют все,
что до них доходит, и трудятся над чуждым изданием; другие, укрепив
природные силы своя учением, устраняются от проложенных стезей и вда­
ются в неизвестные и непроложенные. Деятельно ст ь есть знаменую­
щая их отличность, и в них то сродное человеку беспокойствие становится
явно,— беспокойствие, произведшее все, что есть изящное, и все уродли­
вое, касающееся обоюдно до пределов даже невозможного и непонятного,
возродившее вольность и рабство, веселие и муку, не щадящее ни дружбы,
ни любви, терпящее хладнокровно скорбь и кончину, покорившее стихии,
родившее мечтание и истину, ад, рай, сатану, бога».
В этих глубоко прочуBCTBoiBaiHHbix словах Радищев дает и свой соб­
ственный творческий портрет. Всей своей жизнью он доказал преданность
свою идеалам истины и свободы, воспитанным в нем революционными
стремлениями русского народа.
Творчество Радищева нашло отклик в среде передовой молодежи конца
XVIII — начала XIX в. Его произведения запрещались властями, изыма­
лись из обращения, но, по слову Пушкина, «Радищев, рабства враг, цен­
зуры избежал». Сочинения Радищева распространялись в списках, из рук
в руки переходили немногочисленные печатные экземпляры «Путешествия
^п^етеР^^Рга в Москву» и собрания других его сочинений, изданных в
1806 1811 гг. Эти книги воспитывали вольнолюбцев и вольнодумцев и
оказали прямое влияние на формирование взглядов декабристов.
В последние два десятилетия XVIII в. творило и действовало немало
молодых мыслителей, испытавших личное влияние Радищева, входивших в
кружки, в которых он вел пропаганду своих идей, посещавших его дом.
Радикальные политические идеи Радищева воспринял юноша Крылов,-из­
дававший в 1789 и 1792 гг. журналы «Почта духов» и «Зритель». Фило­
софские идеи Радищева оказали влияние на творчество поэта и прозаика
Клушина, соиздателя и сотрудника «Зрителя», радикала и атеиста.
Следует, однако, заметить, что ни один из непосредственных учеников
Радищева не достиг высоты его взглядов, ни один из них не дошел в
своем мировоззрении до тех бесстрашных революционных выводов, которые
принял и проповедывал Радищев.. Тем не менее воздействие радищевских
идеи было плодотворно, подготовляя почву и для революционной деятель”°с™ декабристов’ и для взлета революционно-демократической мысли
—dU-x годов.
т. с. к ршрмс.— Р^д,


570

КОНЕЦ ВЕКА

Средн молодых писателей-демократов, лично связанных с Радищевым,
наиболее замечательны были В. В. Попугаев, разночинец-радикал, вольно­
думец, один из литераторов, подготовлявших идеологию самых радикаль­
ных течений декабристского движения, и И. П. Пнин, радикальный публи­
цист и поэт.
Еще в момент своего выхода в свет «Путешествие» Радищева нашло
своих читателей. В России в то время было немало людей« способных
понять проповедь Радищева, подготовленных к восприятию его агитации.
Граф Безбородко, человек в высшей степени осведомленный, писал
В. С. Попову 16 июля 1790 г., во время процесса Радищева, о «Путеше­
ствии»: «Книга сия начала входить в моду... но, по счастию, скоро ее
узнали». Книгопродавец Г. К. Зотов, продававший книгу Радищева, • пока­
зывал на допросах, что книга вызвала большой интерес.
После осуждения Радищева и его книги интерес к последней еще по­
высился. Есть известия современника (Массона) о том, что были люди,
которые добывали экземпляр «Путешествия» на время и платили за про­
чтение этой книги большие деньги. Примечательно и большое количество
дошедших до нас списков «Путешествия». Уже в конце XVIII в. они про­
никли даже в Сибирь. Сам Радищев, возвращаясь из Сибири в мае 1797 г.»
видел «копию с моей книги» в Кунгуре («Дневник путешествия из Си­
бири»). Массон говорит: «Несмотря на розыски в домах, учиненные дес­
потизмом, его книга («Путешествие» Радищева) находится у многих его
соотечественников, и его память дорога всем разумным и чувствительным
людям». Другой современник, Гельбих, писал: «Конфискацией книги не
помешали тему, чтобы она стала известной. В России появились в обра­
щении списки с нее и были экземпляры (списков), проникшие за границу».
В 1836 г. в первоначальном варианте так называемого «Памятника» Пуш­
кин писал:
И долго буду тем любезен я народу.
Что звуки новые для песен я обрел,
Что вслед Радищеву восславил я свободу
И милосердие воспел.

Радищева продолжали помнить и наследники декабризма. Герцен на­
печатал его «Путешествие» в Лондоне в 1858 г., впервые после 1790 г.
Русские революционные демократы знали Радищева и усвоили его
наследие. Наконец, революционный пролетариат глубоко чтит память о
Радищеве. Великий Ленин писал в 1914 г.: «Нам больнее всего видеть и
чувствовать, каким насилиям, гнету и издевательствам подвергают нашу
прекрасную родину царские палачи, дворяне и капиталисты. Мы гордимся
тем, что эти насилия вызывали отпор из нашей среды, из среды великоруссов, что эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеровразночинцев 70-х годов». 1
Первым памятником, поставленным молодой Советской республикой,
был памятник Радищеву в Ленинграде. Наследие Радищева только после
великого Октября стало достоянием широких масс народа нашего
отечества.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. XVIII, изд. 2, стр. 81.


СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ
А. Н. Радищев. Портрет маслом работы неизвестного художника. Фронтиспис.
После стр.
Н. И. Новиков. Портрет маслом работы Д. Г. Левицкого..............................
128
Д. И. Фонвизин. Портрет маслом работы Ж. Ф. Карафа...............................
160
И. А. Дмитриевский. Портрет маслом работы неизвестного художника ...
176
В. И. Майков. Портрет маслом работы неизвестного художника........................... 203
М. Д. Чулков. Портрет маслом работы неизвестного художника
.
.
•
2/0
М. М. Херасков. Портрет маслом работы Карла Гоке........................................
ûù/J
В. П. Петров. Портрет маслом работы неизвестного художника
.
.
.
.
‘^1
Г. Р. Державин. Портрет маслом работы В. Л. Боровиковского........................... 384
Н. А. Львов. Портрет маслом работы Д. Г. Левицкого......................................446
М. Н. Муравьев. Портрет маслом работы Ж. Л. Монье.......................................... 45'
В. В. Капнист. Гравюра А. Осипова..............................................................................486
А. Н. Радищев. Гравюра Вендрамини...................................................
.... 508


ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение
Глава
1 лава
1 лава
Глава
Глава

I.
Основные течения общественной мысли 1760—1780-х годовII. Рукописная книга и лубок во второй половине XVIII века .
III
Масонская литература......................................................................
IV. Старообрядческая литература XVIII века..............................
V.
Русский литературный язык во второй половине XVIII века •

7
39
85
100

1760—1770 годы
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
Глава
. Глава
Глава
Глава
Глава

I.
Новиков..........................................................
II.
Фонвизин...............................................................................................
III.
Майков..................................................................................................
IV.
Княжнин........................
V.
Николаев.............................
VI.
Эмин.......................................................................................................
VII. Лукин...................................
VIII. Чулков .......................................................................
IX.
Попов..................................... •...............................................................
X.
Комическаяопера..................................................
XI.
Страхов..................................................................................................
XII. Ив. Новиков,Комаров, Курганов..............................
XIII. Памятники крестьянской литературы . .......................................
XIV. Херасков...............................................
XV. Богданович.............................................................................................
XVI. Петров....................................................................................................
XVII.'Екатерина II.......................................................... •..........................

123
152
201
227
250
256
265
270
278
284
296
$02
ЗИ
320
342
353
364

Конец века
Глава I. Державин................................................................................................
333
Глава II.
Сентиментализм . . . . ... ................................................................
Глава III. Львов.................................................
Глава IV.
Нелединский-Мелецкий. . . ...........................
Глава V.
Муравьев................................... ... . ...........
Глава VI.
Костров...................................................................................................
Глава VII. Хемницер.......................................
Главка VIII. Капнист.....................................
Глава IX.
Плавильщиков..............................
ГлаваХ.
Радищев..................................................................................................

430
446
451
454
462
473
485
501
507

Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Академии Наук СССР ЛФ 2463

Редактор издательства Е. М. Фонберг. Технический редактор О. В, Залышкина.
Корректор H. Н. Морозов
А—С8508 Тип. Заказ № 343. Подп. к печ. 16/IX 1947 г.
Формат бум. 70X110716. Печ. л. 357*. Уч.-издат. 55. Тираж 1С000. Цена 48 руб.

2-я тип. Издательства Академии Наук СССр. Москва, Щубинский пер., д. 10


ОПЕЧАТКИ

1

Напечатано

1

Должно бцть

Страница

Строка

174

19 сн.

Аиссе

Аиссе

572

13 св.

Николаев

Николев

История русской
литературы, т. IV