Отечество карикатуры и пародии

ОТЕЧЕСТВО
КАРИКАТУРЫ
И ПАРОДИИ
Английская сатирическая проза XVIII века
Составление, перевод с английского
А. Ливерганта
Новое
Литературное
Обозрение
2009

УДК 821.111-7
ББК 84(4Вел)-7
0-82
0-82
ОТЕЧЕСТВО КАРИКАТУРЫ И ПАРОДИИ
Составление,
перевод с английского, очерки об авторах, комментарии
АЛиверганта
М.: Новое литературное обозрение, 2009. — 776 с, ил.
В сборнике представлены эссе, дневники, письма, путевые заметки, афо­
ризмы, памфлеты, биографии, мемуары и очерки лучших английских писа­
телей-сатириков XVIII века.
С перепиской Свифта и Стерна, с дневниками Сэмюэля Пипса, с рома­
нами-пародиями семнадцатилетней Джейн Остен, с фрагментами из биогра­
фии крупнейшего английского просветителя Сэмюэля Джонсона, написан­
ной Джеймсом Босуэллом, российский читатель уже знаком, а вот с очерками
Дэниэля Дефо и Оливера Голдсмита, с эссе Эдмунда Берка, с памфлетами и
пародиями Филдинга и путевыми очерками Смоллетта, с мемуарами Фанни
Берни и фарсами Роберта Бринсли Шеридана познакомится впервые.
В антологии английской документальной прозы XVIII века, которая из­
дается в нашей стране впервые, читатель найдет литературно-критические
очерки, посвященные каждому автору, а также подробные комментарии.
УДК 821.111-7
ББК 84(4Вел)-7
ф А. Ливергант. Составление, перевод с английского, всту­
пительная статья, очерки об авторах, комментарии, 2009
ISBN 978-5-86793-582-5
® Новое литературное обозрение, 2009

От LücraBMiejm
«Отечеством карикатуры и пародии» назвал Англию Пушкин, отметив
тем самым главную, должно быть, особенность литературного мировосп­
риятия британцев. В «Короле Лире» и в «Силе и славе» Грэма Грина, в
«Домби и сыне» и в «Портрете художника в молодые годы» Джеймса
Джойса, в «Джуде Незаметном» Томаса Гарди и в «Миссис Дэллоуэй»
Вирджинии Вулф, в книгах, к смеху вроде бы не располагающих, чита­
тель найдет тем не менее немало смешного — и пародийного, и карика­
турного.
Англия во все времена, начиная с Чосера, дарила миру высшие образ­
цы комических персонажей; кто не помнит Пиквика, стерновскую вдову
Водмэн, Фальстафа; комедии и фарсу, бурлеску и пародии, литератур­
ной мистификации и афоризму отдавали должное Шекспир и Сэмюэль
Батлер, Бен Джонсон и Томас Лав Пикок, Диккенс и Теккерей, Джеймс
Джойс и Бернард Шоу, Оскар Уайльд и Ивлин Во. Однако отечеством
карикатуры и пародии зарекомендовала себя Англия прежде всего в во­
семнадцатом столетии, которое в истории европейских литератур приня­
то называть «веком разума».
Знали бы Свифт или доктор Джонсон, Филдинг или Смоллетт, Стерн
или Эдмунд Берк, что время, когда они жили и творили, считается ныне
«веком разума», — и они бы искренне удивились и от души посмеялись.
Верно, писатели эти, каждый на свой лад, стремились привить своему
веку разум, иные из них верили в его пришествие, но никто, конечно же,
не считал свой век разумным. Напротив, в ядовитой сатире Свифта и
Смоллетта, в пародиях и фарсах Филдинга и Шеридана, в очерках Адци-
сона, Сэмюэля Джонсона и Голдсмита, в «Тристраме Шенди» Стерна век
разума и просвещения предстает веком абсурда и невежества, схоласти­
ки, предрассудков, лицемерия и продажности.
Что, впрочем, не мешало английским классикам восемнадцатого века
оставаться убежденными моралистами. Доктор Джонсон в издававшемся
им журнале «Рассеянный», Филдинг — в «Ковент-Гардене», Аддисон и
Стил — в «Зрителе», Оливер Голдсмит — в «Пчеле», Джон Гей и Шери­
дан — в фарсах и комических операх, Дефо в литературных мистифика­
циях своим смехом, согласно философии Энтони Эшли Купера лорда-

От соста вителя
Шафтсбери, полагавшего, что насмешка способствует выяснению исти­
ны, сеяли разумное, доброе, вечное.
«Истинно лишь то, — писал Шафтсбери в трактате «Sensus Communis:
Опыт о свободе остроумия и юмора», — что не боится проверки смехом».
Английский восемнадцатый век по праву может гордиться безграничной
свободой остроумия и юмора, хотя очень многое в английской жизни
проверки смехом, разумеется, не проходило. По мнению просветителей,
юмор не только должен был проверить истину смехом, но и искоренить
пороки. «Мой юмор, — прямо пишет Лоренс Стерн в одном из писем, —
призван искоренить зло нашего порочного мира». В восемнадцатом сто­
летии морализаторство и смех шли еще рука об руку; мораль, обществен­
ные ценности являлись не мишенью сатиры, как во времена более по­
здние, а ее целью — целью высокой и благородной. Восемнадцатый век
был веком разума хотя бы в том смысле, что просветители верили, что
настанет день, когда разум, sensus communis возобладают: многие писа­
тели, Голдсмит например, с равной легкостью исполняют роль и на­
смешника и резонера.
В наше время жанр комико-нравоучительного эссе считался бы неле­
постью, таким же оксюмороном, как «горячий снег» или «живой труп»,
ибо ныне никому не придет в голову искать в нравоучении что-то смеш­
ное, а комическое более не преследует цель «обучать нравам». В век же
разума юмор и дидактика, сатира и нравоучение прекрасно уживались и
в комедии, и в журнальном очерке, и в романе «большой дороги». Сэмю-
элю Джонсону, авторитетнейшему просветителю эпохи, принадлежит
множество язвительных изречений; доктор, если верить его биографу
Джеймсу Босуэллу, любил подшутить над своими собеседниками — и в
то же время никто столь серьезно и усердно не занимался излечением
общества от пороков и совершенствованием нравов. Крупнейший сати­
рик эпохи, автор романов-пародий «Жизнь и смерть Джонатана Уайльда
Великого» и «Джозеф Эндрюс», Генри Филдинг, этот Хогарт в литерату­
ре, был «по совместительству» мировым судьей и не только сочинял фар­
сы, пародии и комические романы, но и боролся — и смехом, и делом —
с общественными недугами.
Впрочем, далеко не всё в этой книге карикатура и пародия. Едва ли
вызовут смех у читателя письма Свифта, чье сердце, согласно его же
собственной эпитафии, «гложет жестокое негодование», или главы из
«Путешествия по Франции и Италии» желчного мизантропа Смоллетта,
хотя и в эпистолярном наследии автора «Гулливера», и в путевых очерках
создателя «Хамфри Клинкера» найдется немало прекомичных пассажей.
Или очерк Дефо «Буря» с леденящими кровь — под стать «Дневнику
чумного года» — описаниями чудовищных разрушений, вызванных не­
бывалым штормом, разразившимся осенью 1703 года. Или ранние очер­
ки Эдмунда Берка — опыт психологического исследования, на манер
Лабрюйера, человеческих характеров. Или же воспоминания совершен­
но у нас пока не известной мемуаристки Фанни Берни, этой английской

От составителя
ζ
В этой книге читатель познакомится с эссе, дневниками, письмами,
путевыми очерками, афоризмами, фарсами и пародиями крупнейших анг­
лийских писателей века разума, творивших с конца семнадцатого до кон­
ца восемнадцатого столетия. Открывают этот том дневники чиновника
морского ведомства Сэмюэля Пипса, в которых запечатлены история,
нравы, обычаи Англии времен Реставрации Стюартов. Завершает — па­
родия семнадцатилетней Джейн Остен на душещипательные романы,
писавшаяся, когда восемнадцатый век близился к концу и на смену
просветительскому разуму, «проверявшему» действительность смехом, при­
ходили романтические и вовсе не смешные чувства, что нашло свое выра­
жение, между прочим, в названии и теме другого, более позднего и отнюдь
не пародийного романа Остен — «Чувство и чувствительность».
Вошедшим в этот том произведениям предшествуют короткий исто­
рико-литературные очерки. Примечания даются либо после каждого эссе
(письма, главы), либо в конце всего произведения или его фрагмента.
А. Ливергант

СамюэльПипе
ИЗ ДНЕВНИКОВ
«Засим домой, ужинать и в постель»
За без малого двадцать лет бесцензурной печати в переводной
литературе (и развлекательной, и серьезной) ликвидировано
довольно много «белых пятен», однако и осталось немало. В
английской литературе на русском языке одним из таких про­
белов, безусловно, остаются Дневники Сэмюэля Пипса (1633—
1703), современника английской революции XVII века, Рес­
таврации, трех морских войн с Голландией, «заговора папис­
тов», «Славной революции», очевидца казни Карла I,
протектората Кромвеля, лондонского пожара, чумы, той эпо­
хи, про которую английский философ Томас Гоббс писал, что
если обозреть всю человеческую историю и расположить люд­
ские поступки по шкале жестокости и беззакония, то наивыс­
шая степень безумства была достигнута человечеством в Анг­
лии между 1640 и 1660 годами.
Свидетелем и дотошным хроникером последствий англий­
ских «жестокости и беззакония», которые, как мы хорошо те­
перь знаем, давно уже не являются «наивысшей степенью бе­
зумства» в мировой истории, и стал крупный чиновник Адми­
ралтейства Сэмюэль Пипе, чьи многотомные дневники
остались в истории литературы явлением не менее значитель­
ным, чем, скажем, дневники братьев Гонкуров, Зинаиды Гип­
пиус, Сомерсета Моэма или Анны Франк. Не будучи профес­
сиональным литератором, Пипе тем не менее отлично вписался
в историю английской литературы, стал таким же неоспоримым
фактом литературной эпохи, как Беньян и Батлер, Драйден и
Конгрив. Пипса, подвергнувшего весьма резкой, нелицепри­
ятной критике изнеженную и продажную эпоху Реставрации
Стюартов, когда жить стало если не лучше, то уж точно весе­
лее, проходят в английских и американских школах, изучают в
университетах, постоянно цитируют и переиздают. В XX веке,

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
с его подчеркнутым интересом к non-fiction, к документальной
прозе от первого лица, рейтинг Пипса повысился еще больше.
Разумеется, стойкий интерес к бытописателю середины
XVII века объясняется отнюдь не только увлечением историей
или расцветом нехудожественных жанров. Как личность, да и
как литературное явление, Пипе подкупает причудливым со­
четанием наблюдательности, иронии (от скрытой, едва замет­
ной, до едкой, язвительной; объектом этой иронии нередко
становится и он сам) с наивной, в чем-то даже трогательной
неспособностью постичь, отчего это чиновники воруют и бе­
рут взятки, а списанных на берег матросов, что «верой и прав­
дой» послужили отечеству, оставляют без средств к существо­
ванию. Отчего во время пожара не пекутся о спасении домов и
церквей, а при дворе занимаются отнюдь не только государ­
ственными делами. Подобная наивность (нередко, впрочем,
наигранная), чисто просветительское стремление к идеалу воп­
реки всему тем не менее не оборачиваются в Дневниках нази­
дательностью: Пипе наблюдает, делает выводы — часто весьма
неутешительные, однако, в отличие от своего современника и
приятеля, также автора известных дневников Джона Эвелина
(1620—1706), отличавшегося строгостью, непререкаемостью
моральных суждений, почти никогда не впадает в нравоучи­
тельный, дидактический тон. И в этой связи обращает на себя
внимание еще один любопытный — в духе времени — «симби­
оз» Сэмюэля Пипса. Целеустремленный, пытливый, добросо­
вестный, честолюбивый во всем, что касается службы, дела,
карьеры, он демонстрирует чудеса легкомыслия и суетности «в
свободное от работы время». Автор Дневников может участво­
вать в заседании Военного совета, требовать пенсий для вдов
погибших моряков, отдавать во время пожара распоряжения
самому лорд-мэру — а может волочиться за горничной, ночи
напролет играть в карты, с жаром обсуждать светские сплетни,
часами с упоением беседовать о черной магии и привидениях,
распевать допоздна песни, самозабвенно предаваться чрево­
угодию и возлиянию, простоять полдня на ветру и в грязи,
чтобы первым увидеть, как въезжает в Лондон русское посоль­
ство («... видел свиту в длинных одеждах и меховых шапках —
красивые, статные, у многих на вытянутой руке ястребы...»),
или же отправиться в церковь с единственной целью проде­
монстрировать миру свой новый камзол или завитой парик...
Любовь к жизни. Этим порядком истасканным словосоче­
танием лучше всего, пожалуй, определяется «мотивация», как
мы бы теперь сказали, литературных опытов крупного чинов­
ника лондонского морского ведомства, человека в высшей сте­
пени практичного, а порой и циничного, оборотистого, всегда

π Отечество карикатуры и пародии
хорошо знающего свою выгоду — и вместе с тем увлекающего­
ся, романтичного, порой даже сентиментального. «Меня пора­
зило до глубины души», «никогда в жизни не видел ничего
подобного» — этими и прочими схожими восклицаниями пес­
трят все одиннадцать объемистых томов дневниковых записей
Сэмюэля Пипса. О чем бы Пипе ни повествовал (не в этом ли
состоит особое обаяние его мемуаров?), он всегда пишет без
тени стеснения, с поразительной — даже для дневника — от­
кровенностью и непосредственностью. Написанные живо, тем­
пераментно, литературно неотшлифованным (в отличие оттого
же Эвелина), порой даже довольно неряшливым языком, Днев­
ники в литературном, эстетическом отношении никак не впи­
сываются в рамки орнаментального, прециозного стиля эпохи
Реставрации с его длинными, усложненными периодами, ри­
торической приподнятостью, тягой к экзотике, неизменным
морализаторством.
Все это, вместе взятое, и определяет, по всей видимости,
непреходящую художественную и человеческую ценность, за­
видную «живучесть» Дневников Сэмюэля Пипса.
Сын лондонского портного, Сэмюэль Пипе, благодаря не-
дюжиным способностям, трудолюбию и дальновидности, а так­
же протекции своего двоюродного дяди и патрона, могуще­
ственного Эдварда Монтегю графа Сандвича ( в дневниках он
фигурирует как «мой господин»), занимавшего равно высокие
государственные посты как при Кромвеле, так и при Карле II, —
дослужился до «степеней известных». Закончив лондонскую
школу Святого Павла, а затем колледж Магдалины в Кембрид­
же ( этому колледжу он и завещал свои Дневники), Пипе на
первых порах служит мелким клерком Казначейства (1655—
1660), затем, в течение четырнадцати лет, с 1660 по 1673 год,
занимает ответственный пост в Военно-морской коллегии
(«Морском управлении», как он ее называет). С 1673 по 1679-й
Пипе является Секретарем Адмиралтейства, а с 1684 по 1689-й,
вплоть до восшествия на престол Вильгельма Оранского, —
Секретарем короля (то есть министром) по военно-морским
делам. Кроме того, Пипе дважды избирался в парламент (1673—
1679 и 1685—1688), с 1665 года состоял членом, а с 1684 по
1686-й — Президентом Королевского научного общества; дваж­
ды, в 1679 году, по обвинению в «католическом заговоре», и в
1688-м, в преддверии дворцовго переворота, получившего в
истории название «Славная революция», отсидел в Тауэре и
чудом избежал казни. Быть может, именно Сэмюэлю Пипсу,
убежденному государственнику, чиновнику безусловно талан­
тливому, осмотрительному и прозорливому, обязана Англия
своим морским могуществом. Благодаря стараниям Пипса,

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
которого еще при жизни прозвали «Нестором флота», англий­
ский флот не только увеличился вдвое, но и оснастился «по
последнему слову техники», что позволило Британии в конеч­
ном счете взять верх над голландцами, а в дальнейшем и над
французами и на протяжении столетий безраздельно «править
морями».
Сэмюэль Пипе находился не только в центре политичес­
кой, но и научной, культурной жизни Англии второй полови­
ны XVII века. Среди его друзей были Ньютон (имя Пипса сто­
ит на титульном листе ньютоновских «Начал»), Роберт Бойл,
Джон Драйден, Кристофер Рен. Со свойственными ему лю­
бознательностью, пытливостью, неистощимой тягой к знани­
ям, которые, к слову, столь же причудливо, «по-пипсовски»,
сочетаются с поистине средневековыми суеверием, легковери­
ем и невежеством, Пипе всегда был в курсе важнейших науч­
ных открытий, неутомимо и активно участвовал в уличной,
светской, культурной и общественной жизни Лондона: он по­
стоянно бывает при дворе, на театральных премьерах, много
читает, отлично знает литературную и музыкальную жизнь сто­
лицы. Пипе не только ценитель и «потребитель» искусств, но и
творец: он пишет картины, музицирует, берет уроки танцев и
пения, сочиняет стихи.
Все это нашло отражение в его Дневниках, которые Сэмю­
эль Пипе, скрупулезно, изо дня в день, вел на протяжении
неполных десяти лет, с 1 января 1660-го по 31 мая 1669 года, и
прервал, поскольку ему показалось, что он слепнет. В целях
безопасности (у Пипса, вольнодумца и волокиты, были все
основания бояться как королевского гнева, так и супружеской
ревности) он пользовался особым шифром по системе Томаса
Шелтона, прочесть который удалось лишь в начале XIX века в
результате многолетней и кропотливой работы, проделанной
текстологом Джоном Смитом в библиотеке Колледжа Магда­
лины. Дневники, которые насчитывают в общей сложности
около полутора миллионов слов, были впервые изданы в со­
кращенном виде лордом Брейбруком в 1825 году и впослед­
ствии неоднократно переиздавались. На сегодняшний день в
Англии и США изданы и переизданы и многотомный «боль­
шой Пипе», и двухтомный «малый Пипе», а также множество
всевозможных извлечений из Пипса, куда вошли наиболее
любопытные, характерные страницы его гигантского Дневни­
ка, который в силу очевидных исторических параллелей — со­
бытия и нравы 90-х годов XX века в России и 60—70-е годы
XVII века в Англии имеют немало общего — может показаться
российскому читателю небезынтересным, в чем-то даже по­
учительным.

Отечество карикатуры и пародии
Включенные в эту книгу дневниковые записи разделены
нами по тематическому принципу на три основных раздела:
«История», «Быт и нравы», «Человек», а каждый раздел, в свою
очередь, — на подразделы. Так, в разделе «История» имеются
подразделы: «Реставрация», «При дворе», «Дела государствен­
ные», «Война», «Пожар», «Чума». В разделе «Быт и нравы» —
«Улица», «Развлечения», «Церковь» и т.д. В разделе «Человек»,
где главным действующим лицом является сам Пипе, — «Дом»,
«Дела семейные», «На службе у короля», «Досуг». Последний
же подраздел содержит в себе даже подподразделы: «Книги»,
«Застолье», «Щеголь», «Сватовство» и прочие. Схематизм, ис­
кусственность подобной систематизации очевидны, вдобавок
иногда нарушается хронология событий: лондонский пожар, к
примеру, датируется, по Пипсу, началом сентября 1666 года, а
начало первой войны с Голландией — июнем 1665 года, в на­
шей же подборке события эти расставлены, так сказать, по «сте­
пени исторической значимости» в контексте Дневников, — од­
нако объясняется подобная композиционная вольность тем,
что читателю, даже подготовленному, предстоит — во всяком
случае, в таком приближении — первое (если не считать кни­
ги, выпущенной в 2001 году издательством «Текст») знаком­
ство и с самим Пипсом, и с его эпохой, а в этом случае темати­
ческий принцип представляется нам предпочтительным.
Примечания имеют сплошную нумерацию и даются в кон­
це каждого раздела. Сведения о многочисленных историчес­
ких персонажах, а также частных лицах, наиболее часто встре­
чающихся в тексте Дневников, выделены в отдельную рубрику
«Персоналия» и приводятся в алфавитном порядке.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Персоналия
Генри Беннет Арлингтон (1618—1685) — министр Карла II, пре­
емник Кларендона, член «кабального» (то есть заговорщического)
совета при Карле И.
Мэри Ашвелл — компаньонка Элизабет Пирс.
Сэр Уильям Баттен (1601 — 1667) — инспектор Королевского фло­
та, сосед и приятель Пипса.
Джозеф Бейтлир (р. 1643) — торговец льняным товаром, сын ви­
ноторговца Джозефа Бейтлира (ум. 1667); приятель и сосед Пипса.
Сэр Энтони Бейтмен (1616—1687) — политик В 1657-м — олдер­
мен, в 1663-м — лорд-мэр; разорился во время Великого пожара 1666
года.
Уильям Бейтс — пресвитерианский священник, один из тех, кто
отказался использовать во время молебна Книгу общей молитвы
(Book of Common Prayer) в новой редакции духовного собора.
Джордж Вильерс герцог Бекингем (1628—1687) — министр Кар­
ла II, член «кабального» совета.
Джейн Берч — служанка Пипса.
Томас Беттертон (1635—1710) — актер.
Роберт Блэкберн (?—1701) — при Кромвеле секретарь Адмирал­
тейства, впоследствии секретарь Ост-Индской компании.
Роберт Бойер (1594—1664) — чиновник Казначейства, друг
Пипса.
Роберт Бойл (1627—1691) — физик и химик, один из учредите­
лей Королевского общества; приятель Пипса.
Лорд Уильям Браункер (1620—1684) — специальный уполномо­
ченный Морского управления, президент Королевского общества,
друг и покровитель Пипса.
Джон Брисбейн (?—1684) — клерк Морского управления.
Бэгвелл — корабельный плотник.
Генри Вейн (1613—1662) — лидер индепендентов-республиканцев,
член «Комитета безопасности»; в 1662 году казнен как «цареубийца».
Томас Вильсон — клерк в Морском управлении.
Уильям Вуд — торговец лесом, кораблестроитель.
Леди Энн Гамильтон — дочь второго герцога Гамильтона, жена
Роберта Карнеги третьего графа Саутеского; католичка, близкая
подруга леди Каслмейн; известна своими супружескими изменами.

Отечество карикатуры и пародии
Томас Гаррисон (1606—1660) — генерал парламентской армии,
одно время друг Кромвеля, в дальнейшем его противник, подверг­
шийся при Протекторате преследованиям; сразу после воцарения
Карла II казнен «как цареубийца».
Ричард Гибсон — интендант флота; клерк в Морском ведомстве,
возглавляемом Пипсом; один из самых дельных и способных по­
мощников Пипса.
Сэр Денис Годен (1600—1688) — государственный подрядчик,
посавщик продовольствия для флота.
Уильям Грейторекс (1625—1712) — изобретатель; конструировал
водолазные колокола и водяные насосы.
Нелл Гуинн (1651 — 1687) — актриса, любовница Карла И.
Джон Девенпорт (1597—1670) — пуританский богослов.
Полина («Полл») Джексон (1640—1689) — сестра Пипса, про ко­
торую он писал: «... хорошенькая, в теле, но не сверх того, чего я все­
гда боялся».
Томас Долинг — посыльный Государственного совета.
Сэмюэль Дэниел — морской офицер; в 1665 году — лейтенант на
английском флагмане «Король Карл».
Екатерина Браганца (1638—1705) — португальская принцесса; с
1662 года английская королева, жена Карла Стюарта.
Герцог Йоркский(1б03—1701) — младший брат Карла И, лорд-
адмирал, командующий флотом; впоследствии король Яков II (1685—
1688).
Карл II Стюарт (1630—1685) — английский король (1660-1685);
за кутежи, многочисленных любовниц и пр. получил прозвище «ве­
селого монарха».
Сэр Джордж Картерет (1610—1680) — казначей флота, предпри­
ниматель, политик.
Джон Касл — врач, выпускник Оксфорда; знакомый Пипса.
Уильям Касл — кораблестроитель; поставщик строительного леса
для флота.
Леди Каслмейн, урожденная Барбара Виллиерс (1641 — 1709) — на
протяжении десяти лет считалась «главной» любовницей Карла II; «...
странно, но красота ее вызывает у меня жалость, хотя я прекрасно
знаю, что она шлюха», — писал про нее Пипе.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Сэр Роджер Каттенс (?—1669) — морской офицер.
Джон Каттл — морской офицер; в 1664 году — капитан на «Гек­
торе», убит в морском бою в 1665 году.
Эдмунд Кертис (ум. 1688) — морской офицер; в 1660 году капи­
тан на «Ньюкасле».
Энн Кларджес, герцогиня Албемарл (ум. 1670) — дочь коновала,
жена Джорджа Монка герцога Албемарла; известна своей распущен­
ностью и жадностью.
Эдуард Гайд Кларендон (1609—1674) — лорд-канцлер, историк,
советник Карла I и Карла II; открыто выражал недовольство царящи­
ми при дворе нравами; после поражения Англии в войне с Голлан­
дией — в ссылке.
Сэр Уильям Кларк (1623—1666) — секретарь Монка; в 1661 году
назначен военным министром, оставаясь при этом доверенным ли­
цом Монка. Как и Пипе, вел дневник, в том числе и во время войны
с Голландией. Убит в морском бою.
Сэр Уильям Ковентри (1628—1686) — государственный деятель,
секретарь лорд-адмирала герцога Йоркского.
Джордж Кок (1610—1680) — капитан, подрядчик флота.
Сэр Уильям Комптон — начальник артиллерийской службы.
Роберт Крейтон (1593—1672) — королевский капеллан.
Джон Крид (?—1701) — чиновник Морского ведомства; как и
Пипе, фаворит графа Сандвича.
Оливер Кромвель (1599—1658) — лорд-протектор, вождь и вдох­
новитель английской революции XVII века.
Генри Кук (1615—1672) — учитель, богослов, сочинитель церков­
ных гимнов.
Джон Ламберт (1619—1683) — генерал парламентской армии,
один из наиболее влиятельных членов «Комитета безопасности»;
взят в плен сторонниками генерала Монка, приговорен Карлом I к
пожизненному заключению.
Долл Лейн — любовница Пипса, сестра Бетти Мартин.
Джон Мэтленд Лодердейл (1616—1682) — лидер шотландских
пресвитериан; министр Карла II, член «кабального» совета.
Пег Пени Лоутер — дочь члена Парламента Энтони Лоутера, чле­
на Королевского общества.
Фрэнсис Манселл — купец, моряк.
Бетти Мартин — служанка в магазине, любовница Пипса, сестра
Долл Лейн.

Отечество карикатуры и пародии
Джеремия Маунт (ум. 1699) — клерк Государственного совета; с
1661 года — церемониймейстер герцогини Албемарл.
Сэр Джон Меннз (1599—1671) — ревизор флота.
Уильям Мерсер (1651—1671) — младший брат Мэри Мерсер, ком­
паньонки Элизабет Пипе.
Бетти Митчелл — любовница Пипса, жена трактирщика.
Ричард Мойзес — офицер в армии Кромвеля, нонконформист; в
дальнейшем — откупщик нонконформистских земельных угодий.
Джордж Монк (1608—1670) — после Реставрации герцог Албе­
марл; генерал парламентской армии; тайный сторонник монархии,
Монк 23 декабря 1659 года вступил в Лондон, низложил «Комитет
безопасности» и восстановил «охвостье» Долгого парламента.
Эдвард Монтегю граф Сандвич (1625—1672) — патрон Пипса,
военно-морской деятель, адмирал, дипломат, член Тайного совета; в
1666—1667 годах посол в Испании.
Элизабет Непп — актриса, певичка и танцовщица в театре Коро­
ля; жена торговца лошадьми Кристофера Неппа; любовница Пипса.
Генри Осборн — член Комиссии по военным расходам.
Николас Осборн — клерк в Военно-морском ведомстве сэра Де­
ниса Годена.
Сэр Томас Осборн (1631 —1712) — казначей флота, специальный
уполномоченный Адмиралтейства.
Сэр Уильям Пени (1621 —1670) — адмирал, специальный уполно­
моченный Морского управления; участвовал в битве с голландцами
при Лоустофте (1665).
Питер Петт (1610—1672) —корабельный плотник.
Финеас Петт (1635—1694) — корабельный плотник; в 80-е годы —
ревизор корабельного имущества.
Уильям Петти (1623—1687) — экономист и навигатор, один из
основателей Королевского общества.
Гилберт Пикеринг (1613—1668) — парламентский деятель, при
Кромвеле член Государственного совета.
Нед Пикеринг — придворный.
Генри Пинкни — ювелир.
Джозеф Пинкни (ум. 1681) — клерк приходской церкви, также
обойщик; в 1663 году получил звание Королевского обойщика.
Джон Пипе ( 1641 — 1677) — брат Сэмюэля Пипса, священник.
Том Пипе (1634—1664) — брат Сэмюэля Пипса, портной.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Ζ
Джеймс Пирс — корабельный хирург, личный врач герцога Йорк­
ского.
Джеймс Пирс — клерк в Морском управлении, в дальнейшем на­
чальник интендантской службы.
Томас Пови ( 1615—1702) — правительственный чиновник, пред­
приниматель, казначей Танжерской комиссии.
Сэр Уильям Райдер (ум. 1669) — предприниматель и подрядчик
флота; как и Пипе, — член Танжерской комиссии.
Кристофер Рен (1632—1723) — архитектор, математик, астроном.
Мэтью Рен (1629—1672) — член парламента, секретарь Кларендо-
на.
Генри Робинсон (1605—1664) — лорд-мэр Лондона; памфлетист.
Джон Робинсон (1625—1680) — купец, предприниматель; убеж­
денный роялист. В 1660 году удостоен почетного звания Лейтенант
Тауэра; в 1662—1663 годах — лорд-мэр; с 1661 по 1679-й — член
Парламента.
Принц Роберт Руперт (1619—1682) — двоюродный брат Карла II,
военачальник, предприниматель, изобретатель.
Элизабет, урожденная Сен-Мишель (1640—1669) — жена Пипса
с 1655 года, дочь бежавшего из Франции гугенота.
Джек Спайсер — клерк Казначейства; сослуживец Пипса.
Джон Спонг (1623—?) — математик, изобретатель.
Добиньи Тербервилл (1612—1696) — ведущий окулист своего
времени; его пациентом, помимо Пипса, был принц Руперт.
Джейн Тернер — двоюродная сестра Пипса.
Джон Тернер — дальний родственник Пипса.
Томас Тернер (?—1681) — старший клерк Морского управления,
приятель Пипса.
Джон Уилкинс (1614—1672) — ученый и богослов; один из со­
здателей и первый секретарь Королевского общества, автор трудов
по философии, астрономии, лингвистике.
Деб Уиллет — компаньонка жены Пипса, возлюбленная Пипса.
Томас Уолдрон (ум. 1677) — врач; с 1665 года лейб-медик коро­
ля и королевской семьи; член Королевского терапевтического обще­
ства.
Сэр Уильям Уоррен (1624—?) — государственный подрядчик, тор­
говец лесом.

Отечество карикатуры и пародии
Томас Уэйд — чиновник Комисси по продовольственным постав­
кам.
Роберт Феррер (ум. 1673) — морской офицер, ближайший спод­
вижник графа Сандвича, сопровождал его в морских кампаниях
1661 — 1662 годов; был шталмейстером Сандвича в бытность того
послом в Испанию; с 1668 года ведал королевским гардеробом.
Сэр Ричард Форд (1613—1678) — купец, предприниматель, в
дальнейшем, с 1670 по 1671-й, лорд-мэр Лондона; приятель Пипса.
Джон Хант — сосед и друг Пипса.
Ричард Хатчинсон (1597—1670) — казначей флота при Кромвеле.
Томас Хейтер (?—1689) — клерк Морского управления.
Томас Хилл (1630—1675) — музыкант, купец, друг Пипса.
Сэр Джон Холмс (1640—1683) — морской офицер.
Сэр Роберт Холмс (1622—1692) — адмирал Королевского флота,
один из самых блестящих английских моряков.
Томас Хольер (1609—1690) — хирург; приятель Пипса.
Уилл Хоу — младший клерк в Морском управлении, подопечный
Пипса.
Роберт Хук (1635—1703) — философ, математик, изобретатель,
«куратор экспериментов» Королевского общества, в дальнейшем его
секретарь.
Уилл Хьюерс (1642—1715) — клерк в Морском управлении, пер­
воначально слуга Пипса, в дальнейшем его ближайший друг, душе­
приказчик; Пипе умер в доме Хьюера.
Джошуа Чайльд (1630—1699) — крупнейший предприниматель
своего времени; теоретик меркантилизма.
Уильям Чайльд (1606—1697) — клерк в часовне Святого Георгия;
органист, сочинитель антифонов.
Сэр Хью Чолмли (1632—1689) — инженер, изобретатель; в 1663
году получил заказ на строительство мола в Танжере; с 1662 года —
первый церемониймейстер королевы, член Парламента.
Энтони Эшли Купер лорд Шафтсбери (1621 — 1683) — государ­
ственный деятель, литератор, философ; в 1660 году был в числе тех,
кто отплыл в Бреду за Карлом Стюартом; в дальнейшем — канцлер
Казначейства, член Тайного совета.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
"|~ф
Эдвард Шепли — управляющий графа Сандвича.
Генри Ширз (?—1710) — военный инженер и инспектор; с 1666
по 1667 год — секретарь английского посольства в Испании.
Сэр Джон Шоу (1615—1680) — предприниматель и финансист.
Робин Шоу (ум. 1665) — клерк; вместе с Пипсом работал в Каз­
начействе, а также в ювелирной компании «Бэкуэлл».
Том Эдварде — слуга Пипса; к Пипсу попал из церкви, где был
певчим; Пипе женил его на своей служанке Джейн Берч и устроил
агентом по снабжению флота в Дувре.
t / AV« —* %f' 1- V** ·'. У*ЛЛГУ1Г9%. U*» fM «L
• #!r tl-HtAA**- r/ 4*4 . rfatft' 44Ш4 4ru€J - tvk SMr ^JXêWtA 4f/t«> Ai Ht/
f/tsAi */£v/ /Ç /Ä-y ~&4'ί4/ ~.'4tmA'tf UYi.f /ri/s/i/ fr/tit/ftr/ /<> ."' ft*/*lt //
4M 4*tf/t /ff.* ' V>///// •// ' VV'/ÎV/'//// . .

Отечество карикатуры и пародии
ИЗ ДНЕВНИКОВ
ИСТОРИЯ
Реставрация1
С Божьей помощью на здоровье мне в конце прошлого года жало­
ваться не приходилось. Я жил в Экс-Ярде; кроме жены, служанки и
меня, в доме никого не было. Положение в государстве таково. Ох­
востье2 вернулось и вновь заседает; Монк со своей армией в Шот­
ландии. Новый городской совет ведет себя наидостойнейшим обра­
зом: послал к Монку оруженосца, дабы ознакомить его со своим
желанием иметь независимый и полный парламент — таковы надеж­
ды и чаянья всех.
январь 1660 года
...В одиночестве отправился в Гилдхолл выяснить, прибыл уже
Монк или нет, — и столкнулся с ним в дверях: он совещался с мэром
и олдерменами. «Да благословит Бог ваше превосходительство!» —
громко закричала толпа — такого крика я прежде не слыхивал ни
разу. И то сказать, я собственными глазами видел, как солдатам да­
вали выпивку и деньги, кричали: «Да благословит вас Бог» и говори­
ли в их адрес необычайно добрые слова. Когда мы шли домой, на
улицах жгли праздничные костры, слышен был звон колоколов цер­
кви Сент-Мэри-ле-Боу, да и других церквей тоже. Весь город, несмот­
ря на поздний час — было без малого десять, — ликовал. Только
между церковью Святого Дунстана и Темпл-баром насчитал я че­
тырнадцать костров. А на Стрэнд-бридж — еще тридцать один! На
Кинг-стрит их было семь или восемь; всюду огонь, дым, жарят мясо
и пьют за Охвостье — насадят огузок на палку и носятся по улицам.
С Мейпола, на Стрэнде доносился стальной перезвон — это мясни­
ки, прежде чем пожертвовать огузки, стучали своими ножами. На
Ладгейт-хилл один поворачивал вертел с насаженным на нем огуз­
ком, а другой что было силы колотил по нему палкой. Величие и
вместе внезапность всего происходящего совершенно захватили мое
воображение; казалось, целые улицы объяты пламенем, жарко было

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
так, что порой нам приходилось останавливаться, ибо идти дальше
было невмоготу.
11 февраля 1660 года
В Вестминстер — по воде; был у мистера Пинкни; показал мне
Льва и Единорога3 — все эти годы хранил их за печью в ожидании,
когда же наконец возвратится король. Мы все возлагаем большие
надежды на скорое возвращение государя.
5 марта 1660 года
Мой господин4 справился, не соглашусь ли я выйти в море в ка­
честве его секретаря; попросил меня обдумать его предложение. За­
говорил со мной и о государственных делах, сказав, что на корабле
ему понадобится человек, которому он мог бы довериться, а потому
предпочел бы, чтобы поехал я. Мой господин очень надеется, что
король вернется, о чем он и заговорил со мной, а также о том, ка­
кую любовь питает к королю народ и Сити, чему я был несказанно
рад. Все теперь открыто пьют за здоровье государя, чего раньше де­
лать не смели, разве что за закрытыми дверями.
вторник на Масленой неделе, 6 марта 1660 года
Сегодня утром мой господин показал мне Декларацию короля и
его письмо двум генералам5, каковое следовало сообщить флоту. В
письме этом государь обещает помиловать всех, кто займет свое
место в Парламенте в течение ближайших сорока дней, за исключе­
нием тех, от кого сам Парламент в дальнейшем откажется. <...> Пи­
салось письмо с 4 по 14 апреля в Бреде, на двенадцатом году его
правления. По получении письма мой господин созвал Военный
совет, мне же продиктовал, как следует проводить голосование, пос­
ле чего все военачальники собрались на корабле, в кают-компании,
где я зачитал письмо и Декларацию и где после ее обсуждения со­
стоялось голосование. Ни один из членов совета не сказал «нет», хотя
в душе, уверен, многие были против. Покончив с этим, я, вместе со
своим господином и членами Военного совета, поднялся на палубу,
где, изучив результаты тайного голосования, мы поинтересовались,
что думают по этому поводу моряки, и все они в один голос закрича­
ли: «Да хранит Бог короля Карла!» с величайшим воодушевлением.
на борту корабля, 3 мая 1660 года

Отечество карикатуры и пародии
Сегодня утром написал много писем и расписался на всех бюл­
летенях для голосования членов Военного совета — пусть, если их
напечатают, там стоит и мое имя. Послал один бюллетень Долингу,
приложив его к письму следующего содержания:
«Сэр, лишь тот, кто может представить себе флот (подобно на­
шему) во всей его красе, с трепещущими на ветру стягами, с грохо­
том орудий, с развевающимися лентами на матросских бескозырках
и с криками Vive le Roy6 несущимися с одного корабля на другой,
способен постичь радость, с какой проходило голосование, то сча­
стье, какое испытывал каждый, кто подписывал этот бюллетень. Ос­
таюсь покорным слугой Вашим».
4 мая 1660 года
Сегодня мистер Эд Пикеринг сообщил мне, как обносился и об­
нищал и сам государь, и его окружение. Когда он впервые явился к
королю от моего господина, то увидел, что одежда монарха и его
свиты, даже самая лучшая, стоит никак не больше 40 шиллингов.
Рассказал он мне и о том, как обрадовался государь, когда сэр Дж
Гринвилл принес ему денег; так обрадовался, что, прежде чем спря­
тать деньги в кошелек, подозвал принцессу, свою старшую дочь, а
также герцога Йоркского посмотреть на них.
на борту корабля, 16 мая 1660 года
Мы подняли якорь и, подгоняемые попутным ветром, направи­
лись обратно в Англию; всю вторую половину дня король ни мину­
ты не сидел на месте: ходил по палубе, говорил с людьми, был энер­
гичен и деятелен. На юте он заговорил о своем бегстве из Вустера7.
Я чуть было не разрыдался, когда узнал, сколько злоключений выпа­
ло на его долю. Четыре дня и три ночи пришлось ему брести по ко­
лено в грязи, мерзнуть в легком зеленом сюртуке, тонких штанах и
холодных башмаках, он сбил себе ноги в кровь и передвигался с
большим трудом, однако же принужден был спасаться бегством от
мельника и его людей, которые приняли королевскую семью за про­
ходимцев. Государь рассказал, что хозяин харчевни, где он однаж­
ды остановился, узнал его, хотя и не видел восемь лет, — узнал, но
не проговорился. За столом же с ним оказался человек, который вое­
вал под его началом при Вустере, однако не узнал его, больше того —
заставил выпить за здоровье короля, да еще заявил, что король на
четыре пальца выше его. В другом месте слуги приняли государя за

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Круглоголового8 и заставили его с ними выпить. В еще одной хар­
чевне, когда король стоял у камина, положив руки на спинку стула,
хозяин подошел к нему, опустился перед ним на колени, незаметно
поцеловал ему руку и сказал, что не станет допытываться, кто он, а
лишь пожелает ему счастливого пути. Поведал нам король и о том,
как нелегко было снарядить корабль во Францию и как ему при­
шлось уговаривать владельца судна не сообщать членам экипажа,
четырем матросам и юнге, о целях путешествия. Король так пооб­
носился, что во Франции, в Руане, перед его отъездом, хозяин по­
стоялого двора осматривал комнаты, где государь остановился, дабы
убедиться, что тот чего-нибудь не украл.
на борту корабля, 23 мая 1660 года
Говорил о делах с герцогом Йоркским, который называл меня по
имени и обещал, если я того пожелаю, свою протекцию.
25 мая 1660, на борту корабля по пути в Дувр
Под утро мы подошли к Англии и приготовились сойти на бе­
рег. Король и оба герцога9 позавтракали на борту горохом, свини­
ной и вареной говядиной, точно простые матросы. Я, вместе с мис­
тером Манселлом и одним из королевских лакеев, а также с его
любимой собакой (она нагадила прямо в лодку, и я подумал, что и
король, и все, что ему принадлежит, ничем, в сущности, от всех нас
не отличаются), сел в отдельную шлюпку и пристал к берегу в одно
время с королем, которого с величайшей любовью и благоговением
встретил на земле Дувра генерал Монк. Бесконечно было число
встречавших — как бесконечна была обходительность горожан, пе­
ших и конных, и представителей дворянского сословия. Явился мэр
города и вручил королю свой белый жезл и герб Дувра, каковые были
приняты, а затем возвращены обратно. Мэр также вручил государю
от имени города весьма ценную Библию, и государь сказал, что Свя­
щенное Писание он любит больше всего на свете. Над королем вод­
ружен был балдахин, вступив под который он переговорил с гене­
ралом Монком и другими, после чего сел в карету и, не задерживаясь
в Дувре, отбыл в направлении Кентербери. Всеобщему ликованию не
было предела.
25 мая 1660 года

Отечество карикатуры и пародии
Зайдя утром в каюту к милорду (Эдварду Монтегю графу Сандви­
чу. —АЛ.) обсудить дела, я воспользовался случаем поблагодарить его
за его любовь ко мне: милорд не забыл меня, когда раздавались день­
ги его величества и герцога10. На что милорд мне ответил, что наде­
ется, если только отношения между ним и государем не изменятся,
быть мне полезным и в дальнейшем. «Потерпи, — сказал он, — и мы
будем делать карьеру вместе. А покамест я пристрою тебя на самое
хорошее место». Услышать такое от милорда было крайне приятно.
2 июня 1660 года
1 В дневнике, который Пипе начал вести зимой 1659/60 года, прямо (а чаще
косвенно) отражены следующие исторические события, относящиеся к
Реставрации Стюартов: вступление в Лондон войск генерала Монка, по­
рвавшего с офицерами армии под началом Ламберта; восстановление т.н.
Долгого парламента, подписание Карлом Стюартом Бредской деклара­
ции, провозглашение обеими палатами парламента Карла Стюарта ко­
ролем Англии Карлом II, формирование нового Государственного сове­
та, куда вошел и патрон Пипса Эдвард Монтегю; возвращение Карла II в
Англию.
2 Охвостье {англ. rump) — остатки последней, законно избранной Палаты
общин английского парламента, разогнанного в 1653 году Кромвелем.
3 Имеется в виду флаг с изображением льва и единорога — символа королев­
ской власти.
4 То есть Эдвард Монтегю граф Сандвич
5 То есть Монку и Ферфаксу.
6 «Да здравствует король!» {франц.)
7 3 сентября в битве при Вустере Кромвель разгромил войска Карла Стюарта
и шотландцев.
8 «Круглоголовые» — во время английской революции презрительная клич­
ка сторонников Парламента (по характерной форме стрижки), распро­
страненная среди роялистов.
9 Карла II сопровождали два брата, герцоги Глостерский и Йоркский; послед­
ний — впоследствии английский король Яков II.
10 Уехав в Лондон, король и герцог Йоркский распорядились раздать деньги
членам команды.
При дворе
В полдень в карете — в Тауэр, на обед к сэру Джону Робинсону.
Было очень торжественно; высшее общество, среди прочих герцо­
гиня Албемарл — одета по обыкновению неряшливо, как попало.
Очень был польщен, что еду в Тауэр в такой карете и что принят в
таком обществе; мистер же Маунт, церемониймейстер ее высочества
герцогини, прислуживал за столом, — а ведь я всегда почитал его выше

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
себя во всех отношениях. Было также необычайно приятно и радос­
тно участвовать в беседе кавалеров, вспоминавших былые времена.
8 марта 1661 года
<...> поднялся в четвертом часу утра и направился в [Вестминстер­
ское] аббатство, где присоединился к сэру Дж Денему, таможенно­
му инспектору, и его людям. С большим трудом, не без помощи мис­
тера Купера, забрался на гигантский помост, возведенный в северном
конце Аббатства, где, с завидным терпением, просидел с четырех до
одиннадцати, дожидаясь появления государя. С восхищением взирал
оттуда на затянутые красным сукном стены Аббатства, на трон и ска­
меечку для ног в самом центре. Всё и вся в красном — от придвор­
ных до военных и скрипачей. Наконец, входят декан и пребендарии
Вестминстера с епископами (многие в золоченых ризах), а за ними
аристократия в парламентских мантиях — зрелище великолепное.
Следом — герцог Йоркский и король со скипетром ( каковой нес
мой господин, граф Сандвич), мечом и державой, а также с коро­
ной. В праздничном своем одеянии, с непокрытой головой госу­
дарь очень хорош. Когда все разместились — проповедь и служба,
после чего у главного престола церемония коронации, каковую я, к
величайшему огорчению своему, не видал. Когда на голову государя
водружали корону, поднялся громкий крик. Король направился к тро­
ну, и последовали дальнейшие церемонии, как то: принятие присяги,
чтение молитвы епископом, после чего придворные (они надели
шляпы, стоило только королю надеть корону) и епископы подошли
и преклонили колена. И трижды герольдмейстер подходил к трем уг­
лам помоста и объявлял: пусть тот, кто считает, что Ч. Стюарт не мо­
жет быть королем Англии, выйдет и скажет, чем он руководствуется.
Далее лорд-канцлер1 зачитал всеобщее помилование, а лорд Корну­
олл стал разбрасывать серебряные монеты — мне, увы, ни одной по­
добрать не удалось. Шум стоял такой, что музыка до меня не доноси­
лась — да и до других тоже. Мое желание справить нужду было в эти
минуты столь велико, что, не дождавшись конца церемонии, я сошел
с помоста и, обойдя Аббатство, направился в сторону Вестминстер-
Холла: повсюду ограждения, 10 000 народу, мостовая покрыта синим
сукном, на каждом шагу помосты. Протиснулся в Вестминстер-Холл:
драпировки, помосты, на помостах прекрасные дамы — благолепие.
А на одном из помостов, небольшом, по правую руку, — моя жена.
Долгое время ходил взад-вперед, пока, наконец, не прибыл ко­
роль: на голове корона, в руках скипетр, над головой балдахин с

Отечество карикатуры и пародии
маленькими колокольцами по краям, натянут на шести серебряных
шестах, его внесли бароны Пяти портов. Король прошел в дальний
конец, и все расселись за многочисленными столами — запомина­
ющееся зрелище. Первое блюдо поднесли королю рыцари ордена
Омовения, после чего церемониал продолжался: герольды с низким
поклоном подводили к государю гостей, а лорд Албемарл отправил­
ся на кухню опробовать блюдо перед тем, как подать его на коро­
левский стол. Больше всего запомнилось мне, как три лорда, Нортум­
берленд, Суффолк и герцог Ормондский, въехали в Вестминстер-Холл
верхами и в продолжение всего обеда оставались в седле; присое­
динился к ним вскоре и королевский рыцарь (Даймок): в латах, со
щитом и копьем наперевес, въехал он в Холл, и герольд объявил, что
этот рыцарь готов бросить вызов всякому, кто посмеет усомниться,
что Ч. Стюарт — законный король Англии, после чего Даймок триж­
ды бросал перед собой перчатку, а затем подъехал к столу короля,
который выпил за его здоровье и вручил ему кубок из чистого зо­
лота; рыцарь осушил кубок и, держа его в поднятой руке, отъехал в
сторону. Я ходил от стола к столу, смотрел на епископов, на знать и
наблюдениями своими остался чрезвычайно доволен. За столом, где
восседали лорды, увидел У. Хоу, который уговорил моего господина
дать мне четырех кроликов и цыпленка, каковые были мною, а так­
же мистером Кридом и мистером Майкелом (он раздобыл хлеба)
незамедлительно съедены на конюшне. Ели все — что кому доста­
лось. С удовольствием разглядывал наряды обворожительных дам, а
также слушал музыку, особенно скрипки, коих было 24. И вот что
удивительно: весь день погода стояла отменная, но стоило королю
покинуть Холл, как полил дождь, засверкала молния, грянул гром;
несколько лет не видывал я такой грозы; народ принял ее за Божье
благословение, что глупость: преувеличивать значение подобных
вещей не следует.
[К] мистеру Бойерсу, [где]много народу; кого-то я знал, кого-то
нет. Простояли на крыше и на чердаке допоздна, ожидая фейервер­
ка, — в тот вечер фейерверка не было, только Сити был ярко осве­
щен: там жгли праздничные костры. В Экс-Ярд, где в самом дальнем
конце разожгли три больших костра, вокруг столпилось множество
мужчин и женщин, они нас не отпускали, требовали, чтобы мы пили
за здоровье короля, встав коленями на охапки тлеющего хвороста,
что мы и сделали, они же по очереди пили за нас — странная при­
чуда. Веселье продолжалось очень долго, но я не уходил: хотелось
посмотреть, как пьют знатные дамы. Наконец отправил жену с ком­
паньонкой спать, сам же с мистером Хантом отправился к мистеру

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Торнбери (это он, смотритель Королевского винного погреба, снаб­
дил всех вином), где мы пили за здоровье короля и ни за что боль­
ше, пока один джентльмен не рухнул мертвецки пьяный, залитый
собственной блевотиной. Я же отправился к своему господину в доб­
ром здравии; однако же, стоило мне лечь, как голова у меня закру­
жилась, и меня начало рвать; никогда еще не было мне так худо, чего,
впрочем, я толком и не почувствовал, ибо уснул и спал до утра —
только пробудившись, я обнаружил, что лежу в луже блевотины. Так
кончился сей день — радостный для всех.
Теперь, после всего, что было, могу засвидетельствовать: если
повидать то, что повидал в тот славный день я, можно смело закрыть
глаза и не смотреть ни на что более, ибо в этом мире ничего столь
же замечательного мне все равно не увидеть.
23 апреля 1661 года. День коронации
В Вустер-хаус, где сегодня несколько лордов собираются на со­
вет. Покуда ждал, входит государь в обыкновенном костюме для вер­
ховой езды и в бархатной шапочке. Со стороны кажется, будто это
самый обычный человек.
19 августа 1661 года
Ходил на Кинг-стрит в «Красный лев» промочить с утра горло
и услышал там о потасовке между двумя посланниками — испанс­
ким и французским; поскольку как раз на этот день назначен был
въезд шведского посольства, они повздорили за право находиться
во главе (процессии. —АЛ.). В Чипсайде уверяют, что испанец взял
верх и убил трех лошадей, запряженных в карету француза, а заод­
но и несколько человек и въехал в Сити вслед за каретой нашего
государя. Что почему-то привело весь народ в неописуемый вос­
торг. Впрочем, для нас любить все испанское и ненавидеть все
французское естественно. Из свойственного мне любопытства доб­
рался до реки и отправился на веслах в Вестминстерский дворец,
рассчитывая, что увижу, как вся процессия въезжает туда в каретах;
увы, оказалось, что послы уже во дворце побывали и вернулись, и
я вместе со своим слугой пустился за ними в догонку по колено в
грязи, по запруженным людьми улицам, пока, наконец, неподалеку
от Королевских конюшен не попалась мне на глаза испанская ка­
рета в окружении нескольких десятков всадников со шпагами на­
голо; наши солдаты подбадривали их громкими возгласами. Я пос­
ледовал за каретой и вскоре обнаружил ее возле Йорк-хаус, где

Отечество карикатуры и пародии
находится резиденция испанца, туда она с большой пышностью и
въехала. Тогда я отправился к дому французского посла, где лиш­
ний раз убедился, что нет на свете народа более заносчивого, чем
французы, когда им сопутствует успех или же предприятие только
начинается, и, напротив, — более жалкого, когда они терпят неуда­
чу. Ибо все они после происшедшего походили на мертвецов: ни
слова не говорили и только головами качали. В грязи с ног до го­
ловы, сел в карету и отправился домой, где изрядно досадил жене2
вышеупомянутой историей, главное же тем, что взял сторону ис­
панца, а не француза.
30 сентября 1661 года
<...> Я с женой — у моего господина; гуляли в саду Уайтхолла, ли­
цезрели леди Каслмейн в роскошных нарядах, более прелестных
кружев на нижних юбках сроду не видывал; смотрел на них не от­
рываясь. Отобедали у Уилкинсонов: жена, я и Сара; съел добрую чет­
верть ягненка и салат. Сара рассказала мне, что король всю прошлую
неделю, всякий день, обедал и ужинал у леди Каслмейн. Был государь
там и в день приезда королевы, когда по всему городу в ее честь ра­
зожгли костры; замечено было, что костры горели по всем улицам,
у каждого дома, кроме только дома леди Каслмейн — перед ее дверь­
ми костра не было. В тот самый день король и она послали за веса­
ми и взвешивали друг друга, и леди Каслмейн, говорят, весила боль­
ше, ибо была брюхата.
21 мая 1662 года
Смотрел не отрываясь на леди Каслмейн (на берегу реки в Уайт­
холле. — АЛ.), она стояла неподалеку от нас. Вид они с государем
являли престранный: прогуливались рядом и при этом не обращали
друг на друга никакого внимания, разве что при первой встрече госу­
дарь снял шляпу, а леди Каслмейн ему почтительно поклонилась —
после чего они друг на друга более не смотрели. Правда, и он, и она
то и дело брали на руки их ребенка, которого держала кормилица,
и попеременно качали его. Еще одно: внизу рухнул помост, и мы
испугались, что кто-то пострадал, чего, к счастью, не произошло;
леди Каслмейн тем не менее, единственная из придворных дам, бро­
силась в толпу посмотреть, есть ли пострадавшие, и подхватила на
руки ребенка, который слегка ушибся, что, мне кажется, явилось по­
ступком весьма благородным. <...> Тут она вновь надела шляпу, дабы

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
защитить от ветра волосы. Шляпа, даже самая скромная, чрезвычай­
но ей к лицу — как и все остальное.
23 августа 1662 года
Хирург Пирс рассказывает, что леди Каслмейн брюхата и что,
хотя понесла она от короля, а ее собственный супруг видит ее лишь
изредка, ест и спит с ней раздельно, — младенец получит его имя.
Поведал он мне и о том, что герцог Йоркский так влюблен в леди
Честерфилд (даму весьма добропорядочную, дочь лорда Ормонда),
что герцогиня Йоркская пожаловалась государю и своему отцу, леди
же Честерфилд вынуждена была покинуть город. Все это весьма при­
скорбно, однако является несомненным следствием праздной жиз­
ни: сим великим умам не на что себя употребить.
3 ноября 1662 года
В присутствие, где пробыли до полудня, а затем — на Тауэр-хилл
наблюдать за въездом в город русского посольства3, в честь которо­
го по улицам выстроили музыкантов, а также королевскую гвардию;
собрались и зажиточные горожане в черных бархатных сюртуках и
золотых цепях, тех самых, в которых приветствовали они возвраще­
ние государя; но посольства не было, и мы вернулись домой обедать.
Отобедав, услышал, что процессия наконец двинулась, направился
к пересечению Грейшес-стрит и Корн-хилл и оттуда <...> очень хо­
рошо все разглядел. Сам посол сидел в карете, и его я не видал, зато
видел свиту в длинных одеждах и меховых шапках — красивые, стат­
ные, у многих на вытянутой руке ястребы — в подарок нашему ко­
ролю. Но, Боже, сколь же нелепо выглядим мы, англичане, подвер­
гая осмеянию всё, что представляется нам непривычным!
27 ноября 1662 года
В часовню в Уайтхолле, где епископ Морли читал проповедь из
«Песни ангелов»: «Славься Господь за мир на земле и за добро к лю­
дям». Проповедь, мне кажется, получилась длинная и плохая: в ней
истинной радости, какая должна царить в наши дни, противопостав­
лялось фальшивое веселье двора. Касательно страсти к азартным
играм и развлечениям сказано было, что тот, кому надлежит призы­
вать к порядку картежников, то бишь камердинер двора, сам вызы­
вается быть секундантом на дуэлях. Забавно было наблюдать, с ка­
ким безразличием воспринимались обвинения епископа; все его

Отечество карикатуры и пародии
рассуждения о дурном поведении придворных встречены были со­
бравшимися в часовне громким смехом. Когда проповедь закончи­
лась, прочитан был антифон, молящихся обнесли чашей, после чего
государь опустился на колени и причастился.
Рождество 1662 года
С мистером Пови в Уайтхолл — хочет, чтобы я присутствовал на
балу с участием государя. Сначала отвел меня в покои герцога, где
ужинали герцог (Йоркский. — АЛ.) и герцогиня, а оттуда в бальную
залу, где множество прекрасных дам, весь цвет двора. Входят король
и королева, герцог и герцогиня, с ними первые люди государства; за­
няв свои места, король приглашает герцогиню Йоркскую, герцог —
герцогиню Бекингемскую, герцог Монмаутский — леди Каслмейн,
другие лорды разбирают других дам, и все танцуют бранль4. Затем
король станцевал с одной из дам куранту, после чего на этот же та­
нец лорды стали, один за другим, приглашать своих дам. Танец весь­
ма благородный и радует глаз. Но вот настала очередь деревенских
танцев, и король возглавил первый из них, старый английский та­
нец «Рогоносцы в ряд». Из всех танцевавших дам лучшими, бесспор­
но, были любовница герцога Монмаутского, леди Каслмейн и дочь
сэра Гарри де Викса. Когда король танцует, все дамы, в том числе и
королева, встают; танцор государь и в самом деле превосходный,
гораздо лучше, чем герцог Йоркский. Пробыв на балу столько, сколь­
ко, и получив несказанное удовольствие, какое только возможно при
дворе, вышел и, не дождавшись окончания бала, уехал.
31 декабря 1662 года
Делясь со мною дворцовыми сплетнями, капитан Феррер расска­
зал, среди прочего, будто с месяц назад на балу во дворце одна дама,
танцуя, выкинула; кто это был, так и осталось неизвестным, ибо плод
тут же, завернув в платок, унесли. Наутро все дамы двора явились во
дворец представить доказательства своей невиновности, а потому, с
кем приключилась эта история, выяснить не удалось. Говорят, в тот
же день миссис Уэллс занемогла и куда-то запропастилась, и все со­
чли, что выкинула она. Говорят также, что леди Каслмейн, спустя
несколько дней после вышеописанного случая, пригласила к себе
миссис Стюарт и, развеселившись, предложила ей «сыграть свадь­
бу». Свадьба получилась как настоящая, с обручальными кольцами,
церковной службой, лентами, «поссетом» в постели, швырянием чул-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
ка — все обычаи были соблюдены. В конце, однако, леди Каслмейн
(она была женихом) уступила свое место на брачном ложе королю,
и тот лег рядом с обворожительной миссис Стюарт. Говорят, что
именно так все и было.
8 февраля 1663 года
Обедал с Кридом в «Голове короля». <...> Один приятного вида
джентльмен в нашей компании утверждает, будто леди Каслмейн
отказано от двора, однако, по какой причине, сказать не берется.
Рассказал нам, как, некоторое время назад, королева хорошенько
проучила леди Каслмейн. Дело обстояло таю леди Каслмейн входит
в покои королевы и видит, что ту наряжает горничная. «И как толь­
ко у вашего величества хватает терпения!» — восклицает леди Касл­
мейн, замечая, что процедура затягивается. «Ах, — отвечает короле­
ва, — у меня столько оснований проявлять недюжинное терпение,
что наряжаться я могу сколько угодно».
4 июля 1663 года
<...> Сегодня видел, как государь и придворные играют в теннис.
Наблюдать за тем, как все, без всякой на то причины, превозносят
игру короля, — зрелище преотвратное, и это притом, что иногда
государь и впрямь играл хорошо и заслуживал всяческой похвалы.
Столь неприкрытая лесть омерзительна.
4 января 1664 года
С мистером Пови в его карете — в Гайд-парк, где сегодня пер­
вый день Парада5 и множество прекрасных дам, в том числе и Касл­
мейн — бесстыдно развалилась в своей карете и спит с открытым
ртом. Видел также леди Карнеги, в девичестве леди Энн Хамблтон,
которая, говорят, дала герцогу (Йоркскому. — АЛ.) пощечину, когда
тот в первый раз ее домогался.
19 марта 1665 года
Государь с презрением говорил о чопорности испанского коро­
ля6 Все его поступки отличаются такой церемонностью (говорил
государь), что он даже мочиться не станет, покуда кто-нибудь не
подержит ему ночной горшок.
11 июля 1666 года

Отечество карикатуры и пародии
Оставался до конца Государственного совета и сопровождал ко­
роля и герцога Йоркского, гулявших по Сент-Джеймскому парку.
Долгое время стояли и смотрели, как возятся в воде гусаки и гусы­
ни, причем гусаки, к моему удивлению, надолго уходили под воду.
Очень по этому поводу веселились, и государь повторил свою лю­
бимую фразу: «Вот вам и счастливый брак!», что мне не слишком
понравилось.
17 февраля 1667 года
Сегодня был у меня сэр X. Чолмли; рассказывал, что при дворе,
как всегда, творится безумие и что в ночь, когда голландцы сожгли
наши корабли, король ужинал с леди Каслмейн и герцогиней Мон-
маутской и все как сумасшедшие гонялись за несчастной мухой. При
дворе боятся Парламента, а между тем он считает, что мы будем спа­
сены, только если король передаст Парламенту всю власть.
21 июня 1667 года
Беседовал с мистером Пови о прискорбной слабости короля. Го­
сударь, заметил мистер Пови, тратит в десять раз больше сил и нервов
для восстановления дружеских отношений между леди Каслмейн и
миссис Стюарт, чем для спасения собственного государства.
24 июня 1667 года
Сегодня виделся с мистером Пирсом, хирургом; рассказал мне,
что дело лорд-канцлера ( его отставка) решалось в спальне леди
Каслмейн и что, когда он вышел от короля в понедельник утром,
особа эта еще нежилась в постели ( в полдень-то!) и выбежала в од­
ной сорочке на птичий двор, выходящий в сады Уайтхолла, куда гор­
ничная и принесла ей халат. Стояла в саду и радовалась, что стари­
ка-канцлера выставили за дверь. Несколько кавалеров Уайтхолла
(многие ждали, что лорд-канцлер вернется) заговорили с ней, когда
она вошла в вольер; был среди них и Блэнкфорд, который называл
ее «райской птицей».
27 августа 1667 года
После обеда пришел мистер Таунсенд (хранитель королевского
гардероба), и я стал свидетелем головомойки, каковую мистер Эш-
бернхам, старейший из королевских камердинеров, устроил ему за

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
ЯЯ
то, что в королевском гардеробе не хватает белья; он кричал, что ми­
стер Таунсенд за это ответит и что отец государя повесил бы своего
хранителя гардероба, если б тот служил ему так же; у государя, кри­
чал он, нет на сегодняшний день ни одного носового платка и все­
го три шейных. Мистер Таунсенд отговаривался отсутствием денег
и тем, что задолжал торговцу льняным товаром пять тысяч гиней, а
еще тем, что за последнее время обзавелся многими дорогими ве­
щами: и тюфяками, и простынями, и седлами, —и все это в долг, и
что больше ему в долг давать не будут; и несмотря на это, старик (и
в самом деле испытанный, преданный слуга) продолжал кричать, что
государь остался без присмотра. Но когда он ушел, Таунсенд при­
знался, что королевское белье, из-за отсутствия жалованья, каждые
три месяца выносят камердинеры...
2 сентября 1667 года
1 Лорд Кларендон.
2 Жена Пипса по отцу француженка.
3 Русское посольство Петра Прозоровского и Ивана Желябужского.
4 Бранль — старинный французский танец.
5 Имеется в виду состоявшийся 19 марта 1665 года смотр карет и всадников
в Гайд-парке.
6 Филиппа IV (1605-1665).
Дела государственные
Утром — к моему господину, где встретился с кап[итаном] Кат-
тенсом. Но господин мой еще почивал, и я отправился на Чаринг-
Кросс, на казнь генерал-майора Гаррисона1; его должны были пове­
сить и четвертовать; когда толпе продемонстрировали его голову и
сердце, он улыбался во весь рот — как и любой бы на его месте. При
виде головы казненного толпа издала радостный вопль. Перед каз­
нью Гаррисон говорил будто бы, что в самом скором времени ока­
жется по правую руку Христа и будет судить тех, кто сейчас судит
его. Говорят также, его жена ожидает скорого пришествия мужа на
землю. Итак, на мою долю выпало видеть, как обезглавили в Уайт­
холле короля (то есть Карла I. —АЛ.) и как теперь, в отместку за кровь
монарха, пролилась первая кровь на Чаринг-Кросс.
13 октября 1660 года

Отечество карикатуры и пародии
Встал в четыре утра, в присутствие — и за дело. Около один­
надцати мы все отправились на Тауэр-Хилл и там, на специально
сколоченном в тот же день эшафоте, увидели сэра Генри Вейна —
его только что привезли. Огромное стечение народу. Он произнес
длинную речь, многократно прерывавшуюся шерифом и прочими;
они бы вырвали бумагу у него из рук, не держи он ее так крепко. В
дальнейшем всех, кто за ним записывал, заставили сдать записи ше­
рифу; кроме того, под эшафот созвали трубачей, дабы заглушить
его голос. Засим он помолился и, приготовившись к смерти, при­
нял удар. Увы, вокруг эшафота скопилось столько людей, что самой
казни мы не видели. Бормен, он был прямо на эшафоте, подошел к
нам и рассказал, что начал Вейн с того, что его несправедливо су­
дили и, вопреки Великой хартии вольностей2, ему отказали в по­
даче жалобы. В этом месте его прервал шериф, и тогда он извлек
свои записи и огласил их; первым делом — поведал историю сво­
ей жизни, сказав, что родился джентльменом, воспитывался как
джентльмен и до семнадцати лет вел жизнь, приличествующую
джентльмену. Но тут Господу угодно было ниспослать на него бла­
годать, и он, оставив мирские заботы, отправился за границу, где
мог служить Богу с большей свободой. Затем его призвали на ро­
дину и избрали членом Долгого парламента3, где он ни разу, вплоть
до сегодняшнего дня, не пошел против своей совести и все, что ни
делал, делал во славу Божью. Тут он хотел было рассказать о засе­
даниях Долгого парламента, но его так часто перебивали, что он
вынужден был покориться, упал на колени и вознес молитву за
Англию, а потом за Лондон. С чем положил голову на плаху и при­
нял удар. На шее у него был нарыв, коего он попросил не касаться.
Ни разу, до последнего мгновения, у него не дрогнул голос, и он
не переменился в лице; он умер, не отступившись от себя и от того
дела, какому был предан, и перед смертью с уверенностью сказал,
что сразу же предстанет перед Христом, по Его правую руку. Ник­
то из тех, кто кончил жизнь на эшафоте, не вел себя с большей
решимостью; он был сильно возбужден, но не трусил нисколько,
держался достойно и уравновешенно. Кто-то спросил его, почему
он не помолился за короля, и он ответил: «Отчего ж, я молюсь за
него. Боже, благослови его».
14 июня 1662 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
[Сэр У. Ковентри] рассуждал о нынешнем положении единовер­
цев короля, каковые, будучи папистами, хотя в остальном и прекрас­
ными людьми, уже более четырех лет как отстранены от дел, а пото­
му сейчас совершенно недееспособны; то же и кавалеры4: эти не у дел
уже двадцать лет, в связи с чем (полагает он) либо заняты семьей, либо,
в том числе и лучшие из них, ударились в распутство и пр.
24 июня 1663 года
С Кридом в карете в Гайд-парк, где сегодня общий смотр коро­
левской гвардии, конной и пешей. Сразу столько прекрасных всад­
ников и лошадей; верхом и король, и герцог, и все прочие. Долго
смотрел, потом вышел из кареты и направился пешком к тому мес­
ту, где король, герцог и пр. принимали конный и пеший парад и где
стреляли из пушек, дабы показать французскому маркизу (ради ко­
торого и состоялся смотр), как хороши наши артиллеристы; они и
впрямь очень хороши, хотя, бывало, и промахивались. (Когда мы
выезжали из парка, одно ядро упало совсем рядом с нашей каретой,
так близко, что опалило волосы.) И все же все эти лихие ребята, по
моему разумению, — не те солдаты, что должны защищать короля, —
ведь старый король (Карл I. — А/7.) лишился короны из-за точно та­
ких же солдат, которых на голову разбили точно такие же просто­
людины.
4 июля 1663 года
Имел долгую беседу с мистером Блэкберном; видит (человек он
весьма разумный), что я с ним чистосердечен, и платит мне тем же.
Речь зашла о религии, и он похвально отозвался о короле и [Тайном]
совете за то, что они не ущемляют свободу совести. <...> Говорит, что
многие набожные пасторы, носители слова Божьего, вынуждены
ныне просить милостыню и что таких тысячи. Католики же, по его
словам, ведут себя в наши дни весьма заносчиво, чем вызывают все­
общие ненависть и смех. А ведь те, кого принято теперь называть
«фанатиками» (заметил он)5, молятся за нашего государя столь же
ревностно, что и представители других церквей, которые ныне в
фаворе. И пусть король думает что угодно, но в дни войны именно
«фанатики» окажут ему помощь, ибо люди это самые верные, самые
положительные. Еще он пожелал, чтобы я, среди прочего, передал
лорду Сандвичу, что нет больше ни одного солдата или офицера
старой армии, который бы ходил с протянутой рукой. И что же? Этот

Отечество карикатуры и пародии
капитан стал сапожником, тот лейтенант — булочником; этот — пи­
воваром, тот — галантерейщиком, еще один — грузчиком; все быв­
шие солдаты надели фартуки и рабочие блузы, словно никогда ни­
чем другим и не занимались, — а кавалеры меж тем и по сей день
носят пояс и шпагу, сквернословят и воруют, врываются в чужие
дома, присваивают себе, нередко силой, чужие вещи. Старое парла­
ментское войско (весьма здраво заключил он) столь мирно и бого­
боязненно по духу, что угроза от него государю в тысячу крат мень­
ше, чем от его собственных, распустившихся кавалеров.
9 ноября 1663 года
Сегодня утром был у меня по делу мистер Бергби, один из пере­
писчиков Совета, человек дельный. Жалуется, что большинство лор­
дов Тайного совета заняты своими делами, а о государственных и
не помышляют. Исключение составляет разве что сэр Эдвард Нико­
лас. Сэр Дж Картерет прилежен, однако преследует только собствен­
ные интересы и выгоду. Лорд-хранитель печати во все вмешивается
и не делает ничего для государственной пользы. Архиепископ Кен-
терберийский, добившись всего, чего только можно желать, говорит
мало, а делает еще меньше. Разговорились о лорд-канцлере, тот из­
бегает государя и заставляет его, ссылаясь на слабое здоровье, каж­
дый день ездить к себе, и это притом, что своего кузена, лорда-глав­
ного судью Хайда навещает исправно. <...> Бергби говорит, что никто
бы не разбирался в делах лучше самого государя, если б у него не
было того же самого недостатка, что и у его отца: неуверенности в
себе, легковерия. Сообщил мне, что лорд Лодердейл не отходит от
короля ни на шаг и втерся к нему в доверие — весьма себе на уме. В
целом же Бергби находит, что дела обстоят далеко не лучшим обра­
зом, и даже в Тайном совете никого не заботит жизнь страны.
2 марта 1664 года
Беседовал со стариками в Тринити-хаус. Среди прочего, замече­
но было, что в Парламенте всего два моряка, а именно сэр У. Баттен
и сэр У. Пени, и никак не больше 20 или 30 купцов, что для остров­
ного государства странно; не удивительно поэтому, что торговля
идет кое-как, да и мало кто в ней смыслит.
23 марта 1664 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
[\J
Явился государь и огласил два указа: об отмене действия закона,
согласно которому парламент избирается раз в три года, и о касса­
ционных жалобах. Я присутствовал; ни разу в жизни не приходилось
мне слышать, чтобы кто-нибудь говорил хуже, — уж лучше б читал,
а ведь бумага была у него в руке.
5 апреля 1664 года
Герцогиня Албемарл резко возражала против капитанов-джентль­
менов с перьями на шляпах и кружевными воротниками. Я бы хоте­
ла, заявила она, чтобы государь послал моего мужа в море со стары­
ми морскими волками, с коими доводилось ему служить прежде;
такие моряки, сказала она, могут провести свой корабль по морю
крови, хоть и не умеют расшаркиваться, как нынешние.
10 января 1666 года
После обеда — на похороны сэра Кр. Мингса; отстоял заупокой­
ную службу, дождался, пока его похоронили, и ушел. Встретил У.
Ковентри (кроме него, ни одного знатного лица на похоронах не
было) и сел к нему в карету, после чего и произошел сей невероят­
ный случай, самый невероятный из всех, коим был я свидетель; ни­
когда бы не поверил, что такое бывает, если б не видел все собствен­
ными глазами. А произошло вот что. К карете подошли человек
десять крепких, подтянутых матросов со слезами на глазах, и один
из них от имени остальных обратился к сэру У. Ковентри со следу­
ющими словами: «Мы все здесь давно знали и любили нашего по­
койного капитана сэра Кр. Мингса и вот сейчас, отдав ему последние
почести, опустили его в землю. Мы были бы рады отдать все наши
жизни за его одну. Нижайше просим поэтому обратиться к его ко­
ролевскому высочеству с ходатайством дать нам на всех военный
корабль и выбрать из нас капитана, и мы, кто бы он ни был, будем
ему верны и сделаем все, что в наших силах, чтобы увековечить па­
мять о нашем покойном командире и отомстить за него». Сэр У. Ко­
вентри был этими словами весьма тронут (да и я с трудом сдержи­
вал рыдания) и записал имена матросов, после чего сказал мне, что
непременно сообщит его королевскому высочеству об этом неверо­
ятном случае, на чем мы и расстались. И правда, сэр Кр. Мингс был
храбрецом, отличным оратором, человеком благородным и достой­
ным во всех отношениях; по словам сэра У. Ковентри, полезность
такого человека трудно переоценить. Славу он снискал и здесь, в Ан-

Отечество карикатуры и пародии
глии, и, еще большую, — за морем, в Вест-Индии; прославил не толь­
ко себя, но и всю свою семью. Однако ж память о нем и его имя (отец
его был и остается по сей день сапожником, а мать — дочерью паром­
щика, чем он очень гордился) через несколько месяцев забудутся, как
будто его никогда и не было, и его родня останется ни с чем, ибо он
не успел нажить состояния и умер без гроша за душой.
13 июня 1666 года
Все утро в присутствии. В полдень вернулся домой и, отобедав,
заперся у себя в комнате и до 12 ночи трудился над письмом герцо­
гу Йоркскому, в коем изложил бедственное положение нашего фло­
та с такой очевидностью, что, если только государя и герцога сколь­
ко-нибудь заботят государственные дела, они, на основании этого
письма, должны будут исправить положение и достать денег, чтобы
продолжать войну (с Голландией. — АЛ.), пока не поздно, или же
предложить мир на любых условиях. <...>
/ 7 ноября 1666 года
Среди прочего, сэр Р. Форд дал мне понять, что Палата общин
неуправляема, к ней невозможно подступиться, точно к дикому зве­
рю; никогда не известно заранее, как воспримет парламент даже са­
мую простую и очевидную вещь; каждому есть что сказать по любо­
му вопросу, у каждого свой взгляд, свой интерес, свои представления.
Рассказал мне (вслед за сэром У. Баттеном), как сэр Аллен Бродерик
и сэр Аллен Аппсли явились на днях в Парламент пьяные и в тече­
ние получаса говорили одновременно, перебивая друг друга и не
обращая внимания на смех, шиканье и уговоры сесть и помолчать;
выказано было полное небрежение к слугам государя и его делу, —
что опечалило меня до глубины души.
19 декабря 1666 года
Дела государственные в состоянии самом плачевном. Отчаявшись
получить жалованье, матросы выходят из подчинения. По тому, как
обстоят дела ныне, ни один флот не сможет на следующий год вый­
ти в море. Враги же наши, французы и голландцы, могущественны,
как никогда, и становятся день ото дня сильнее от нашей бедности.
Парламент не торопится давать деньги. С каждым днем все меньше
вероятности того, что Лондон будет отстроен (после пожара. —АЛ.):
народ селится за чертой города, торговля не поощряется. Достой-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
ные сожаления, порочные, нерадивые придворные; все сколько-ни­
будь трезвые люди при дворе боятся, как бы на следующий год не
рухнуло королевство, — отчего упаси нас Бог.
31 декабря 1666 года
По словам капитана Кока, на днях государь пришел в бешенство
оттого, что во время заседания Тайного совета перед ним на стол
не положили, как это водится, бумаги. Сэр Р-д Браун заверил Его ве­
личество, что сей же час вызовет человека, в чьи обязанности вхо­
дит доставать бумагу; явившись, тот сообщил Его величеству, что он,
человек бедный, выплатил за нее 400—500 гиней, все, что у него
было, и снабжать Совет бумагой больше не может; со дня восшествия
государя на престол он не получил на нее ни единого пенни. При­
шлось государю объясняться с лорд-гофмейстером. От подобных
вещей, с коими государь в наши дни сталкивается ежечасно, простой
человек давно бы сошел с ума.
22 апреля 1667 года
Поразительно, как он (сэр X. Чолмли. — АЛ.), да и все остальные
тоже, рассуждает о Кромвеле и всячески его расхваливает: Кромвель,
дескать, всегда вел себя смело и решительно, его боялись соседи и
пр. А ведь за нынешнего монарха, помнится, молился весь народ, его
любили, ему верили, за него готовы были отдать жизнь, как ни за
какого другого государя. И что же? Все это теперь в прошлом, все
потеряно; надо было очень постараться, чтобы потерять так много
за такое короткое время.
12 июля 1667 года
Король (утверждает X. Чолмли) создает армию, которую Парла­
мент и Королевство никогда не потерпят. Однако есть идея — и гер­
цог Йоркский, по его словам, ее горячий сторонник — завести регу­
лярную армию, как во Франции. Нашим правителям, однако, не
хватит для этого ни мозгов, ни предприимчивости, ни предвидения.
12 июля 1667 года
[Сэр Дж. Картерет] говорит, что двор ради своих удовольствий
готов пожертвовать всем; уверяет, что сам он однажды взял на себя

жг
Отечество карикатуры и пародии
смелость указать государю на необходимость создания в правитель­
стве хотя бы видимости религиозного чувства и трезвости, — ведь
это то, что было подспорьем Оливеру (Кромвелю. —А/7.), что помог­
ло ему захватить власть, хотя он и был величайшим негодяем на све­
те. И что набожность и трезвость —в природе простого англичани­
на и что так было и будет всегда. Сейчас же, посетовал он, когда всем
нам надо быть заодно и трудиться на благо Королевства, при дворе
нет согласия; одни за, другие против лорд-канцлера, все время кто-
то против кого-то; все плетут интриги; государь же сегодня с одни­
ми, а завтра с другими — что пагубно как для дела, так и для него
самого.
27 июля 1667 года
1 В первые годы царствования Карл провел «показательные* казни «цареу­
бийц», членов Верховного судебного трибунала, судившего Карла I, — в
частности, генерала парламентской армии Томаса Гаррисона и Генри
Вейна.
2 Грамота, подписанная в 1215 году английским королем Иоанном Безземель­
ным (1167—1216), которая ограничивала права короля и представляла
привилегии рыцарству.
3 Созванный Карлом I в 1640 году и разогнанный Кромвелем в 1653-м, Дол­
гий парламент явился инициатором Революции; назван так в противо­
положность Короткому парламенту, просуществовавшему меньше меся­
ца (13 апреля — 5 мая 1640 года).
4 То есть роялисты; букв, всадники: пешей армии простолюдинов Кромвеля
противостояла дворянская кавалерия короля. В шестидесятые годы «ка­
валер» стал синонимом бездельника, развратника, проходимца.
5 Намек на пуритан кромвелевской «фанатичной» закалки.
Война1
Много разговоров об опасности войны с голландцами; мы полу­
чили приказ оснастить и вывести в море 20 кораблей, каковые, на­
деюсь, сыграют лишь роль пугала — пусть думают, будто мы готовы
дать им отпор; хотя, один Бог знает: в настоящее время государь не
в состоянии выставить и пяти кораблей, да и те с огромным трудом,
у нас нет ни денег, ни кредитов, ни боеприпасов.
28 июня 1662 года
В кофейню с капитаном Коком, который с жаром рассуждал о
положительных сторонах голландской кампании (я же до сего мо-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Ζ
мента рассматривал, напротив, лишь отрицательные ее стороны), то
бишь: торговать с обоюдной выгодой мы не можем, а стало быть,
кто-то один должен отступить.
1 февраля 1664 года
Ходил с мистером Ковентри в Сент-Джеймский парк После обе­
да говорили об истории королевского флота, о том, как хорошо
было бы ее написать, и он сказал, что ему пришло в голову предло­
жить написать историю последней войны с Голландией2 мне, отчего
я пришел в восторг: мне, признаться, этого давно хотелось, да и впол­
не по уму; ежели напишу хорошо, такая книга будет лучшей рекомен­
дацией. Тогда он сказал, что даст мне ордер на изыскания во всех ар­
хивах и прочее. Возьмусь за дело с превеликим удовольствием.
13 июня 1664 года
После окончания [Тайного] совета сэр Дж Картерет, лорд Бран-
кард, сэр Томас Гарви и я — в покои лорда Казначейства, куда яви­
лись также лорд-канцлер и герцог Албемарл. Я дал им подробней­
ший отчет по морским расходам и уведомил их, что флоту нужны
деньги. К вящему моему удивлению, они воздели руки и закричали:
«Как же нам быть?» Лорд Казначейства: «Что все это значит, мистер
Пипе? Предположим даже, вы говорите правду, но что мне-то при­
кажете делать? Я отдал все, что у меня было. Почему люди не жела­
ют давать государству в долг? Почему не доверяют королю так, как
некогда доверяли Оливеру (Кромвелю. — АЛ.)? Почему наши нынеш­
ние военные трофеи не идут ни в какое сравнение с прошлыми?» И
это все, что нам было сказано, с этим мы и ушли. Что весьма печаль­
но; в такое время, когда Англия вступает в величайшую войну в своей
истории, — никому до этого дела нет, все пускается на самотек — как
будет, так будет.
12 апреля 1665 года
В тот день (3 июня 1665 года. — АЛ.), не дождавшись попутного
ветра и лишив себя тем самым заметного преимущества, голландцы
пошли на приступ. Граф Фелмет, Маскерри и мистер Р-д Бойл уби­
ты на борту герцогского фрегата «Король Карл» — с одного выстре­
ла. Их кровь и мозги залили герцогу лицо, а голова мистера Бойла
угодила ему в челюсть — так говорят. Убиты граф Мальборо, Порт­
ленд, контр-адмирал Сэнсом, а также капитан Кирби и Эйблсон. Сэр

Отечество карикатуры и пародии
Джон Лосон ранен в колено — из раны извлекли осколки, и он, ско­
рее всего, оправится. Не успели его ранить, а он уже послал к герцо­
гу сообщить, что надо менять капитана на «Королевском дубе». Гер­
цог послал Джордана на «Святой Георгий», где он проявил чудеса
храбрости. Капитан Джер. Смит на «Мэри» (он шел вторым после
герцога) вклинился между ним (то есть «Королем Карлом». — АЛ) и
капитаном Ситоном на «Урании» (76 пушек, 400 человек)3, который
поклялся взять герцога на абордаж. Убил его (Ситона. — АЛ), 200 че­
ловек в придачу и захватил корабль. Потерял 99 человек, причем из
офицеров уцелели только он сам и лейтенант. В живых остался еще
его штурман, которому оторвало ногу. Адмирал Опдам взлетел на
воздух. Трамп убит и, говорят, Холмс тоже. Прочие их адмиралы,
кроме Эверсона (которому нельзя доверять из-за его расположения
к принцу Оранскому), убиты. Предполагается, что мы взяли или по­
топили 24 их лучших корабля. Убили и взяли в плен от восьми до
десяти тысяч их людей; сами же потеряли, думаю, не больше 700.
Величайшая победа в истории. Они обращены в бегство; около 43
(кораблей. — АЛ) скрылись за Тексел4, другие рассеяны, мы их пре­
следуем.
Радости моей нет предела. Сначала домой, затем в присутствие —
ненадолго; далее к леди Пени, где всеобщее ликование. <...> Разож­
гли большой костер у ворот; от леди Пени вместе со всеми — к мис­
сис Тернер, оттуда — на улицу. Дал мальчишкам 4 шиллинга —
обрадовались необычайно. После чего — домой и в постель; на душе
покойно, все мысли о победе — событие это столь значительное, что
никак не могу с ним свыкнуться.
8 июня 1665 года
Утром с сэром Дж Меннзом и сэром У. Пенном — в Уайтхолл в
карете последнего. В Уайтхолле нам сказали, что герцог в Сент-
Джеймском парке, идя по которому мы видели, как сотни людей при­
слушиваются к грохоту пушек с моря. Переговорив с герцогом, мы
с сэром У. Пенном отправились домой и не успели приехать, как мне
сообщили, что со мной хотят говорить «двое с флота». Спускаюсь и
вижу мистера Дэниеля: лицо черное, как у трубочиста, весь в грязи,
смоле, дегте и порохе, одежда разорвана в клочья, правый глаз за­
леплен. Вместе с товарищем, повредившим себе левый глаз, он вер­
нулся с флота в пять часов утра. Сегодня, в два ночи, их, вместе с еще
двадцатью ранеными, увезли на шлюпке с «Короля Карла». Те, кто
еще мог держаться в седле, в три утра сели на почтовых лошадей и
были здесь между одиннадцатью и двенадцатью. Я немедля посадил
их в карету и отвез в Самерсет-Хаус-Стерз, запасся там водой (по

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
4Я
дороге все провожали нас глазами, сообразив, что мои спутники —
моряки, и на всех лицах запечатлелся вопрос: есть ли новости?), при­
вез их в Приви-Стерз, оставил у мистера Ковентри (самого его дома
не было), сам же отправился к государю сообщить, что в пять утра
герцог (Албемарл. — АЛ.) был жив и что принц (Руперт. — АЛ.) дви­
нулся ему на подмогу и присоединился к его флоту около 7 утра.
Государь, очень обрадовавшись этому известию, взял меня за руку и
заговорил со мной об этом, — я же постарался дать ему самый под­
робный отчет, какой только мог, после чего он попросил меня при­
вести к нему двух спасшихся моряков и с этими словами вошел в
дом, а я поехал за моряками и ввел их в приемную, где они поведа­
ли государю, как обстояло дело.
СРАЖЕНИЕ
В пятницу мы обнаружили голландский флот стоящим на яко­
ре между Дюнкерком и Остенде и заставили его сняться с места —
у них было около 90 кораблей, у нас меньше 60. Мы дали им бой и
обратили в бегство, покуда им на помощь не пришло еще 16 ко­
раблей, и бой завязался вновь. Сражение продолжалось до ночи и,
возобновившись наутро, часов в пять, длилось до семи вечера, и
вчера утром началось опять и продолжалось до четырех часов —
они гнались за нами большую часть субботы и весь вчерашний
день, мы же постыдно бежали. Сам герцог и эти двое матросов сели
в шлюпку, и тут вдали показался флот принца, ввиду чего Де Рой-
тер созвал небольшой совет, на котором решено было разделить
их флот на две флотилии, 40 кораблей в одной и 30 в другой (вна­
чале их флот насчитывал 90 кораблей, но за эти дни сократился
примерно до 70); большая флотилия должна была преследовать
герцога, меньшая — дать бой принцу. Принц, однако, соединился
с Албемарлом, и голландцы, вновь объединившись, двинулись в сто­
рону своего берега, мы — за ними. Каков же будет исход сегодняш­
него сражения, шум которого до нас доносится, мы покамест не
знаем. Герцог вынужден был, потеряв паруса и оснастку, встать в
пятницу на якорь. Из известных людей ранен лишь сэр У. Кларк,
который потерял ногу, однако держался молодцом. Получил легкое
ранение в бедро и герцог.
Король достал из кармана монет двадцать золотом и вручил их
Дэниелю — ему самому и его спутнику. И с этим ушел, весьма до­
вольный отчетом о сражении и об успехе (приходе принца), коим
оно завершилось, хотя герцог, похоже, вновь отступает. Король рас-

Л ЛОтечество карикатуры и пародии
порядился, чтобы о мистере Дэниеле и его спутнике позаботились,
и мы расстались.
4 июня 1666 года
Несколько раз в Тауэр — по делам новобранцев; последний раз —
в двенадцать ночи, когда их сажали на корабли. Но Боже, как же пла­
кали бедные женщины! В жизни не доводилось мне видеть более ес­
тественного выражения чувств, чем в эти минуты; некоторые горько
оплакивали свою судьбу, подбегая к каждой группе рекрутов, кото­
рых вели на корабли; они искали своих мужей и рыдали вслед каждо­
му отходящему судну, провожая его глазами, покуда он был различим
в лунном свете. От их криков у меня разрывалось сердце. Вдобавок
тяжко было наблюдать за тем, как трудолюбивых, толковых мужчин
отрывают от жен и детей и, без всякого предупреждения, уводят не­
весть куда, к тому же, наперекор всем законам5, не заплатив. Какова
тирания!
1 июля 1666 года
По словам сэра У. Пенна, надлежит, чтобы не проиграть войну,
исправить три вещи:
1. Мы должны сражаться в линию, мы же сражаемся беспорядоч­
но, отчего и терпим поражение; тогда как голландцы сражаются
иначе, да и мы, всякий раз когда бьем их, — тоже.
2. Мы не должны в приступе отчаянья покидать корабли наши,
ибо из-за этого, когда нет более никакой надежды на помощь, ко­
рабль достается противнику.
3. Если корабль поврежден незначительно, капитан не должен по
своей воле возвращаться в гавань; его следует, насколько это возмож­
но, переоснастить, заделать пробоины и оставаться в море — мно­
гие же наши корабли ретировались с очень небольшими поврежде­
ниями.
Сказал он также, что нашим капитанам и даже адмиралам не грех
учиться науке командования флотом, делиться друг с другом опытом.
По его словам, один наш флотоводец даже не знал, какие паруса ста­
вить по ветру, а какие — против. Говорит, что только страхом и па­
никой можно объяснить их бегство на «Скакуне»; чудо еще, что не
все тогда погибли.
4 июля 1666 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
45
Встал — и в присутствие, где просидел все утро. В полдень —
домой обедать, затем вновь в присутствие: весь двор забит женщи­
нами (кажется, их более 300), пришедшими получить деньги за
мужей и друзей, что взяты в голландский плен. Они так возмуща­
лись, так проклинали и поносили нас, что мы с женой поначалу не
решались даже отправить нашему повару оленину для пирога, коим
собирались вечером ужинать, — из страха, как бы они ее себе не
присвоили, однако ж все, слава Богу, обошлось. Улучив момент, ког­
да они отошли в сторону, я проскользнул к себе в контору и трудился
до вечера. Вскоре, однако, женщины вновь вернулись в сад, подошли
к окну моего кабинета и принялись мне докучать; признаюсь, жало­
бы их на отсутствие денег были столь проникновенны, они столь
красноречиво излагали мне бедственное положение детей своих и
мужей, говорили, сколько всего они сделали, как пострадали за ко­
роля, как жестоко мы с ними обошлись, как хорошо, благодаря де­
нежному пособию своих хозяев, живется здесь (пленным. — АЛ.)
голландцам и как тяжко, напротив, приходится в Голландии их му­
жьям, — что я их искренне пожалел и готов был расплакаться вмес­
те с ними; помочь, между тем, я им не в силах; однако ж, когда по­
чти все разошлись, подозвал к себе одну из них (она ничего не
требовала, только жаловалась и оплакивала своего мужа) и дал ей
немного денег, удалилась со словами, что будет за меня Бога молить.
10 июля 1666 года
Видел, как на Тауэр-хилл собралась толпа из 300—400 моряков;
один из них забрался на груду кирпичей и, насадив носовой платок
на палку, принялся ею махать, сзывая всех к себе. Услышав громкие
крики и не на шутку перепугавшись, поспешил домой, после чего,
удостоверившись, что все стихло, вышел вновь и отправился к сэру
Роберту Вайнерсу <...>. По дороге обратно услышал, что около 1000
матросов вооружились и вышли на улицы. В великом страхе — до­
мой, полагая, что у дома моего суматоха, и боясь, как бы не разгра­
били мое добро, — но Бог милостив. Вскоре, впрочем, сэр У. Баттен
и сэр Р. Форд известили меня, что матросы прорвались в тюрьмы,
дабы освободить других матросов, что герцог Албемарл вооружен,
равно как и вся гвардия на другом конце города; и что герцог Албе­
марл будто бы ушел с войском в Уопинг —усмирять матросов. Ка­
ков позор для всех нас!
19 декабря 1666 года

ж Отечество карикатуры и пародии
Сегодня обнаружил у себя во дворе умирающего от голода мат­
роса. Он едва дышал; я дал ему полкроны и распорядился, чтобы он
смог получить по своему «билету»6 деньги.
12 марта 1667 года
Клерк сэра У. Ковентри Поуэлл сообщил мне, что он слышал при
дворе плохую новость: будто голландцы прорвали нашу оборону под
Чэтемом, отчего я пришел в полное смятение. В Уайтхолл, дабы вы­
яснить правду; подымаюсь по лестнице в парке и слышу разговор
двух лакеев; плохие, говорят, новости, у всех придворных глаза на
мокром месте. Решил, что дальше не пойду, — лучше им на глаза не
показываться, повернул обратно и скользнул в карету. Засим домой,
где все мы в большой тоске, ибо слухи полностью подтвердились:
голландцы прорвали нашу цепь и сожгли наши корабли, в том чис­
ле и «Короля Карла»; прочие подробности мне неизвестны, но нет
сомнений, что весьма печальны и они.
12 июня 1667 года
Только встал, как печальные известия подтвердились полностью:
голландцы захватили «Короля Карла», и флот их вошел в Темзу. И то
и другое повергло меня в такой ужас, что я тут же принял решение
отправить отца и жену в деревню; не прошло и двух часов, как они,
вняв моим уговорам, отбыли с 1300 гиней золотом на дне саквояжа.
Господи, не дай им пропасть в дороге, помоги по приезде как следу­
ет припрятать нажитое! Сердце у меня по-прежнему не на месте.
После их отъезда только и думал о том, как поступить с остальной
суммой. <...> Надел пояс, в который не без труда вложил 300 гиней
золотом, с тем чтобы, в случае чего, не остаться совсем без гроша.
Ибо сдается мне, что в любом государстве, кроме разве нашего, лю­
дям, которые кажутся ( ведь на деле мы таковыми не являемся) столь
же виновными, сколь и мы, непременно перерезали бы глотки.
13 июня 1667 года
Говорят, что вчера на улицах Вестминстера кричали: «Парламент!
Созвать Парламент!» Убежден, за такую неудачу придется расплачи­
ваться кровью. Пока не слышно, чтобы голландцы вошли в Грейв-
зенд, что чудо, однако еще большее чудо, что по сей день мы не име­
ем никаких известий из Чэтема ни от лорда Браункера, ни от П.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
47
Петта, ни от Дж Меннза; мне стыдно оттого, что я лишен возмож­
ности отвечать всем тем, кто приходит ко мне с вопросами; в при­
сутствии я совершенно один и, признаться, рад, что нахожусь здесь,
возле дома и вне опасности, — и в то же время служу государю ве­
рой и правдой.
14 июня 1667 года
Встал и в карете —в Уайтхолл, где предстал перед государем и
герцогом Йоркским в покоях герцога Йоркского вместе с остальны­
ми членами Военно-морского совета, а также многими командую­
щими флотом. Мистер Рен шепнул мне на ухо, что герцог Албемарл
сместил многих командующих, среди прочих капитана Баттса, ко­
торый, по словам герцога Йоркского, моряк весьма отважный, о чем
знают все. И что на его судно назначен другой капитан, которого,
незадолго до того, выгнали за пьянство с корабля, где он был боц­
маном. <...> Услышав это, принц Руперт, он стоял рядом, повернулся
ко мне и в раздражении заметил: «Если выгонять капитанов за пьян­
ство, то можно и без флота, черт возьми, остаться! Разве тот, кто пьет,
хуже в деле? Пусть бы наказывали, но зачем же с капитанского мос­
тика снимать?»
2 января 1668 года
1 В дневнике Пипса описываются некоторые эпизоды второй англо-голланд­
ской войны 1665—1667 годов, в ходе которой проявилась неподготов­
ленность английского флота во главе с лордом-адмиралом герцогом
Йоркским и патроном Пипса Эдвардом Монтегю графом Сандвичем.
Летом 1667 года голландский флот появился у устья Темзы, угрожая Лон­
дону; в городе началась паника; не случайно Пипе, крупный чиновник
морского ведомства, был очень напуган и ожидал расправы.
2 Имеется в виду первая — победоносная — война с Голландией (1652—1654)
во времена Кромвеля.
3 В действительности голландский флагман назывался не «Урания», а «Оран­
ский» (или «Оранжевый» — «Oranje»); Оранские — принцы, штатгальте­
ры Соединенных провинций (Нидерландов).
4 Тексел — остров у побережья Голландии, где во время третьей англо-гол­
ландской войны голландский флот под командованием адмирала М. Рой-
тера взял реванш и разбил превосходящие силы англо-французского
флота.
5 Вербовка в английский флот, наперекор законам, осуществлялась насиль­
но вплоть до наполеоновских войн. По закону же вербовать имели пра­
во только рыбаков, матросов с торговых судов и бродяг.
6. Матросам выплачивали жалованье «билетами» («tickets»), причем почти
всегда с опозданием; обычно трактирщики, пользуясь отсутствием у мат-

ж Отечество карикатуры и пародии
росов наличных денег, обменивали им «билеты» на деньги с немалой для
себя выгодой.
Пожар1
Джейн разбудила нас около трех ночи, сказав, что в Сити видели
огромный пожар. Встал, накинул халат и подошел к окну <...>; подоб­
ных пожаров я прежде не видывал ни разу и, с непривычки решив,
что он невелик, вновь отправился спать. Около семи встал вновь, одел­
ся, выглянул в окно и обнаружил, что пожар нисколько не увеличил­
ся и даже как будто бы отдалился. Посему — в кабинет — разложить
вещи после вчерашней уборки. Но тут опять входит Джейн, говорит,
что слышала, будто за ночь сгорело триста домов и сейчас полыха­
ет вся Фиш-стрит у самого Лондонского моста. Тут я, не мешкая бо­
лее, оделся, пошел в Тауэр и, прихватив с собой сынишку сэра Дж
Робинсонса, взобрался на холм: дома пылали по обеим сторонам мо­
ста — и с моей стороны, и с противоположной. <...> Спустился к реке,
сел в лодку и проплыл под охваченным гигантским пламенем мос­
том. Все, вплоть до «Старого лебедя», сгорело дотла, в том числе и
дом бедняги Мичеллса; огонь распространялся с такой быстротой,
что в самом скором времени (подумал я) он доберется до Стилярда.
Все пытаются спасти свое добро, швыряют вещи в реку или на лих­
теры. Многие не покидают своих жилищ до тех пор, пока огонь не
начинает лизать им одежду, — тогда только несчастные кидаются в
лодки либо сбегают по ступенькам к воде. Подметил, что с неохо­
той покидают свои жилища даже несчастные голуби: упрямо кружат
перед окнами и балконами, пока не падают замертво с обгоревши­
ми крыльями.
За час, что я простоял на этом месте, глядя, как свирепствует по­
жар, хоть бы один человек попытался потушить пламя! — все толь­
ко и делали, что спасали свой скарб или самих себя, предоставив
огню полную свободу. Увидев, что огонь добрался до Стилярда и
поднявшийся ветер гонит его в Сити, а также что после столь дол­
гой засухи мгновенно загорается все, даже камни церквей <...>, от­
правился (с одним джентльменом, который пожелал прокатиться в
моей лодке, наблюдая оттуда за пожаром) в Уайтхолл, в часовню, где
меня тотчас же обступили придворные; я дал им подробнейший от­
чет, отчего они пришли в смятение и донесли королю, меня вызва­
ли, и я поведал государю и герцогу Йоркскому все, что видел соб­
ственными глазами, присовокупив, что, покуда его величество не

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
/\Çj
прикажет сносить дома, пожар остановить не удастся. Они весьма
опечалились, и государь велел мне идти к лорд-мэру и приказать
безжалостно сносить все дома, коим угрожает огонь. Герцог же
Йоркский уполномочил меня передать ему, что, если понадобятся сол­
даты, он их получит в любом количестве; это же — правда, под боль­
шим секретом — подтвердил и лорд Арлингтон. Здесь же я встретил­
ся с капитаном Коком и в его карете, прихватив с собой Крида,
отправился к Павлу (собору Святого Павла. —А/7.); по Уотлинг-стрит
не пройти: люди бегут, груженные скарбом; видел больных и увечных,
коих несли прямо на кроватях. Вещи — хорошие, добротные — спа­
сают, побросав на тачки или навьючив на самих себя. Наконец, на
Каннинг-стрит повстречал лорд-мэра: на шее платок, глаза потухшие.
Стоило мне изложить ему приказ государя, как он принялся кричать,
точно роженица: «Господи, а я-то что могу поделать? Я — человек
конченый. Народ меня не послушается. Думаете, я не сношу дома?
Увы, огонь действует быстрее нас». Сказал, что солдат у него хвата­
ет, сам же он должен хоть немного отдохнуть, ибо провел на ногах
всю ночь. На этом мы расстались, и я направился домой; все словно
обезумели, ничего решительно не делается, чтобы погасить огонь; к
тому же дома стоят близко один от другого, да и набиты легко вос­
пламеняющимся добром, как то: варом и смолой, а на Темз-стрит
вдобавок — склады с растительным маслом, вином и бренди. Здесь
увидел я мистера Исаака Хоублона: этот красивый, хорошо одетый
человек стоял, весь перепачканный, у своего дома в Доугейте и за­
носил внутрь вещи своих братьев, чьи дома погибли в огне; по его
словам, вещи уже перевозились дважды; он полагает (и, как вскоре
выяснилось, не без оснований), что вскоре наступит и его черед.
Печально было слышать эти слова, а также видеть, как люди, вместо
того чтобы самим идти в церковь, заносят туда свои пожитки. <...>
Отобедав, отправился вместе с Муном в Сити: улицы забиты людь­
ми, лошадьми и повозками; давя друг друга, переносят добро из од­
ного обгоревшего дома в другой; сейчас вещи с Каннинг-стрит, где
еще утром было безопасно, переносят на Ламберд-стрит и далее. <...>
На причал у Павла, где должна была ожидать меня лодка; взял с со­
бой мистера Каркасса и его брата, коих повстречал на улице; поса­
дил их к себе в лодку и провез под мостом: огонь распространяется,
и остановить его не представляется возможным. Пересел в королев­
скую барку к государю и герцогу Йоркскому, с ними — в Куинхит.
Твердят одно: сносить дома до основания <...>, однако поделать ни­
чего, почти ничего нельзя: огонь опережает людей. <...>На воде ве­
ликое множество лодок и лихтеров, забитых скарбом, многие вещи,

Отечество карикатуры и пародии
причем самого хорошего качества, плывут по воде; только я поду­
мал, что чуть ли не в каждой третьей лодке имеются по-настоящему
ценные вещи, как обнаружил в одной из них клавесин. <...> Когда на
воде от дыма и огнедышащего жара находиться стало больше невмо­
готу, решили пересидеть в небольшой пивной на Бэнксайд, против
«Трех журавлей», и пробыли там до самых сумерек; с наступлением
темноты пожар кажется все больше и больше; над колокольнями и
крышами домов в небо рвутся зловещие, кровавые языки — ничего
общего с покойной красотой пылающего в камине огня. Гигантская
огневая дуга с милю длиной перекинулась с одного конца моста на
другой, взбежала на холм и выгнулась, точно лук. Зрелище это по­
вергло меня в глубочайшее уныние; я не мог сдержать слез, глядя на
объятые пламенем церкви и дома, слыша неумолчный шум всепожи­
рающего огня и жалобный треск рушащихся домов.
Засим — домой с тяжелым сердцем; дома только и разговоров что
о пожаре; явился бедный Том Хейтер, прихватив с собой то немно­
гое, что удалось ему вынести из горящего дома на Фиш-стрит-хилл.
Я пригласил его переночевать и помог ему внести вещи, мы легли,
однако заснуть было невозможно: шум пожара с каждой минутой
приближался, и мы были принуждены начать укладывать наше соб­
ственное добро. При ярком свете луны (стояла отличная, сухая и
очень теплая погода) мы выносили вещи в сад, что же до денег и
обитых железом сундуков, то их я, с помощью мистера Хейтера,
спустил в погреб, полагая, что там они будут в безопасности. Золото
же, а также важные бумаги и сложенные в отдельную коробку счета
занес к себе в кабинет, чтобы в случае чего были под рукой. Страх
наш был столь велик, что в ту ночь сэр У. Баттен распорядился при­
слать из деревни подводы, дабы перевести на них свои пожитки.
Бедного же мистера Хейтера мы ненадолго уложили в постель, од­
нако долго ему спать не пришлось: в доме носили взад-вперед вещи
и стоял невообразимый шум.
2 сентября 1666 года
Сэр У. Баттен, не зная, куда спрятать вино, выкопал у себя в саду
яму и сложил бутыли туда; я же, воспользовавшись этой возможнос­
тью, сложил в эту же яму все свои бумаги, каковые мне решительно
некуда было девать. Вечером сэр У Пени и я выкопали еще одну яму
и спрятали туда наше с ним вино, а я опустил туда еще и пармезан-
ского сыру, вина и другие вещи. В тот день герцог Йоркский наве­
дался в контору сэра У. Пенна, однако меня там не было. Сидели с
сэром У Пенном в нашем саду и предавались печальным мыслям о

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
том, что, если не принять решительных мер, контора наша сгорит
непременно. <...>
4 сентября 1666 года
Ночами дурно сплю: снятся пожар и охваченные пламенем дома.
15 сентября 1666 года
Встал и, впервые за неделю, побрился; Боже, еще вчера я был
уродлив как смерть, сегодня же нет меня краше.
/ 7 сентября 1666 года
Побывав на заседании комиссии по расследованию причин по­
жара в Сити, сэр То. Кру пришел к выводу, причем окончательному,
что пожар явился следствием заговора; немало свидетелей едино­
душно показали, что во многих случаях делались попытки разогнать,
а не потушить пожар и что и в Сити, и за его пределами несколько
папистов во всеуслышание хвастались, что в такой-то день и час у
нас в Англии наступит такое пекло, какого еще не бывало; говори­
лись вещи и менее двусмысленные.
5 ноября 1666 года
Любопытно, что с последнего великого пожара прошло уже пол­
года, я же, в продолжение этих восьми дней, не раз сам видел, как
из подвалов иных домов до сих пор валит дым.
16 марта 1667 года
По словам Гриффина, замечено (и замечание это верно), что в
недавнем лондонском пожаре сгорело ровно столько приходских
церквей, сколько прошло часов от начала и до конца пожара, а так­
же что осталось стоять ровно столько церквей, сколько сохранилось
таверн в той части Сити, что не пострадала от огня, — каковых было
(если мне не изменяет память) тринадцать. Забавное наблюдение.
31 января 1668 года
В пожаре 1666 года, от которого, как считается, выгорело чуть ли не две
трети Лондона, многие, не только Пипе, усмотрели «руку папистов». По­
жар бушевал четыре дня и четыре ночи, выгорело практически все Сити,
одних церквей уничтожено было около пятидесяти, в том числе и собор

Отечество карикатуры и пародии
Святого Павла. Погиб и дом в Сейлсбери-Корт, недалеко от Флит-стрит,
где родился Пипе. А вот как описывает лондонский пожар Джон Эвелин:
«Возгорание было столь всеобъемлющим, народ столь потрясен, что с
самого начала — уж не знаю, впав ли в отчаяние или покорившись судь­
бе, — никто не шелохнулся, дабы загасить пламя, а потому вокруг только
и слышались крики о помощи да сетования; люди метались по улицам,
точно помешанные, не пытаясь спасти даже свой собственный скарб, —
столь велико было оцепенение, ими овладевшее».
Чума1
Сегодня с грустью обнаружил в Друри-Лейн два или три дома с
красным крестом на дверях и надписью: «Боже, сжалься над нами»,
что явилось для меня зрелищем весьма печальным, ибо прежде я
ничего подобного, если мне не изменяет память, не видывал. Тут же
стал принюхиваться к себе и вынужден был купить табаку, каковой
принялся нюхать и жевать, покуда дурное предчувствие не исчезло.
7 июня 1665 года
Вечером, за ужином, к величайшему своему огорчению, узнал, что
чума пришла и в Сити (в городе-то она уже четвертую неделю, но
до сего дня — за пределами Сити), и надо же было так случиться, что
самой первой ее жертвой стал мой добрый приятель и сосед, док­
тор Бернетт с Фэнчерч-стрит. И то и другое повергает меня в смя­
тение.
10 июня 1665 года
Вышел ненадолго пройтись — по чести сказать, чтобы пощего­
лять в новом своем камзоле; и на обратном пути заметил, что дверь
дома несчастного доктора Бернетта заколочена. До меня дошел слух,
будто он завоевал расположение соседей, ибо сам обнаружил у себя
болезнь и заперся по собственной воле, совершив тем самым бла­
городный поступок.
// июня 1665 года
Сегодня был глубоко потрясен происшедшим. Ехал от лорда Каз­
начейства в наемном экипаже по Холборн-стрит и вдруг заметил,
что кучер перестал почему-то погонять лошадей, когда же лошади

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
встали, спустился на мостовую и сказал мне, что ему вдруг стало не
по себе, в глазах помутилось. «Ничего, — говорит, — не вижу». Я пе­
ресел в другой экипаж, испытывая жалость к бедняге и беспокоясь
за себя, ведь это могла быть чума; на беду я нанял его именно в той
части города, где бушевала болезнь. Но Господь милостив.
17 июня 1665 года
Встал — и по воде в Уайтхолл, где все забито подводами: двор
собирается покинуть город. Число умерших достигло 267 — что на
90 человек больше, чем на прошлой неделе; в Сити же до сего дня
скончалось всего четверо, что для всех нас большое благо.
29 июня 1665 года
Сегодня заканчивается этот печальный месяц — печальный, ибо
чума распространилась уже почти по всему Королевству. Каждый
день приносит все более грустные новости. В Сити на этой неделе
умерло 7496 человек, из них от чумы — 6102. Боюсь, однако, что ис­
тинное число погибших на этой неделе приближается к 10 000 —
отчасти из-за бедняков, которые умирают в таком количестве, что
подсчитать число покойников невозможно, а отчасти из-за квакеров
и прочих, не желающих, чтобы по ним звонил колокол2.
31 августа 1665 года
Встал и надел цветной шелковый камзол — прекрасная вещь, а
также новый завитой парик. Купил его уже довольно давно, но не ос­
меливался надеть, ибо, когда его покупал, в Вестминстере свиреп­
ствовала чума. Любопытно, какова будет мода на парики, когда чума
кончится, ведь сейчас никто их не покупает из страха заразиться:
ходят слухи, будто для изготовления париков использовали волосы
покойников, умерших от чумы. После обеда — по реке в Гринвич,
куда меня не хотели пускать, ибо боялись, что я из Лондона и явля­
юсь рассадником чумы, покуда я не сказал им, кто я такой и откуда
<...>Боже, сколь же безумны те горожане, что сбегаются (хоть им это
и строго запрещено) поглазеть, как мертвецов предают земле. Мы
договорились издать соответствующий указ, подобные сборища
запрещающий. Из прочих историй одна показалась мне особенно
трогательной. На жителя Гринвича поступила жалоба, что он взял
ребенка из зараженного чумой лондонского дома. Алд. Хукер же со-

M
Отечество карикатуры и пародии
общил нам, что ребенок этот был младшим сыном весьма достой­
ного горожанина с Грейшес-стрит, шорника, всех остальных детей
которого унесла чума; поскольку теперь и он, и его жена вынужде­
ны были жить взаперти и считали себя обреченными на смерть, он
пожелал спасти жизнь хотя бы своего крошки и каким-то образом
сумел передать его, совершенно обнаженного, своему другу, а тот
(надев на ребенка новую, чистую одежду) привез его в Гринвич. Выс­
лушав эту историю, мы приняли решение о том, что передачу ребен­
ка следует разрешить, а самому ребенку — дать возможность жить в
городе (Гринвиче. — АЛ.).
3 сентября 1665 года
Боже, как пустынны и унылы улицы, как много повсюду несчаст­
ных больных — все в струпьях; сколько печальных историй услышал
я по пути, только и разговоров: этот умер, этот болен, столько-то по­
койников здесь, столько-то там. Говорят, в Вестминстере не осталось
ни одного врача и всего один аптекарь — умерли все. Есть, однако,
надежда, что на этой неделе болезнь пойдет на убыль. Дай-то Бог.
16 октября 1665 года
Находясь в Вулидже, шел вечером по темной улице и нагнал двух
женщин; рыдая, они несли гроб с телом мужчины — вероятно, мужа
одной из них. Печальная история.
29 октября 1665 года
Я с лордом Брукнером и миссис Уильяме, в карете, запряженной
четверкой лошадей, — в Лондон, в дом моего господина в Ковент-
Гардене. Боже, какой фурор произвела въезжающая в город карета!
Привратники низко кланяются, со всех сторон сбегаются нищие.
Какое счастье видеть, что на улицах вновь полно народу, что начи­
нают открываться лавки, хотя во многих местах, в семи или восьми,
все еще заколочено, и все же город ожил по сравнению с тем, ка­
ким он был — я имею в виду Сити, ибо Ковент-Гарден и Вестмин­
стер еще пустуют, нет ни придворных, ни джентри.
5 января 1666 года
1 Чума 1665 года по своим масштабам уступает лишь «черной смерти», охва­
тившей в 1348—1349 году всю Европу. Эпидемия началась в конце весны
в Вестминстере, достигла своего пика в июле — августе, зимой 1665/66
года пошла на убыль, однако весной 1666 года вспыхнула с новой силой в
юго-восточных районах страны. В Лондоне распространение болезни

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
фиксировалось еженедельными сводками смертности («bills of mortality»);
всего же от чумы погибло около четверти населения города. Королевский
двор спасался от эпидемии в Оксфорде, Морское ведомство — в Гринви­
че, Пипе же вместе с женой перебрался в лондонское предместье Вулидж,
однако постоянно наведывался по делам в столицу.
2 Намек на то, что члены религиозно-христианской общины квакеров отвер­
гали институт священников, церковного таинства и пр.
БЫТ И НРАВЫ
Улица
Сегодня в городе праздник. Вид мальчишек, что, как в свое время
и я, снуют гурьбой по улицам с метлами в руках, радует глаз.
День Вознесения, 23 мая 1661 года
Ехал сегодня по Нью-Гейт-Маркет, и моя карета сбросила с при­
лавка в грязь два куска говядины, из-за чего мясники остановили
лошадей и на улицу высыпала толпа, поднялся крик, что кучер на­
нес урону на 5 фунтов 40 шиллингов. Вышел из кареты и, обнару­
жив, что никакого или почти никакого урона не нанесено, дал им
шиллинг, и они, довольные, разошлись, я же — домой.
15 декабря 1662 года
Вернувшись домой, застал жену в слезах. Купив себе новый шел­
ковый корсаж, она ехала домой, когда в Чипсайде какой-то человек,
приблизившись к экипажу, осведомился, как пройти в Тауэр. Покуда
она ему отвечала, другой человек подошел с противоположной сто­
роны, схватил лежавший у нее на коленях сверток и пустился с ним
наутек. Пришел от рассказанного в бешенство — но ничего не по­
пишешь.
28 января 1663 года
Встал и, отправив жену к моей тетке (из ее окна хороший вид на
площадь, где должны были повесить Тернера), — в присутствие, где
просидел все утро. В полдень, по дороге на биржу, увидел, что на

Отечество карикатуры и пародии
площадь валит толпа, справился и узнал, что Тернера еще не пове­
сили. Посему вместе со всеми — на Леденхолл-стрит, в конец Лайм-
стрит, где и было совершено ограбление, а оттуда — на Сент-Мэри-
Экс, где он жил; там, заплатив шиллинг, забрался на колесо подводы
и стал ждать, когда его вздернут. До казни оставался еще целый час,
и Тернер тянул время, пускаясь в длинные рассуждения и читая мо­
литвы, одну кончал, за другую принимался — надеялся на отсрочку,
но нет, отсрочки не последовало, и он повис под перекладиной.
Миловидный парень и хорошо держался — мне его стало жаль. Го­
ворят, за его казнью наблюдало никак не меньше 12, а то и 14 тысяч
человек. Вернулся домой — весь в испарине.
21 января 1664 года
Вот что поведал мне сегодня сэр Уильям Баттен. После того как
в Чипсайде за избиение своего хозяина к позорному столбу пригвоз­
дили нескольких подмастерьев, сбежалась целая толпа, они освобо­
дили своих товарищей и вдобавок повалили столб; когда же по­
рядок был восстановлен и провинившиеся водворены на место,
история повторилась. Лорд-мэр и генерал-майор Браун принужде­
ны были лично явиться на место происшествия, дабы утихомирить
толпу; по всему Сити били в барабаны, сзывая ополченцев для пре­
дупреждения беспорядков в городе.
26 марта 1664 года
Только и разговоров что о вчерашней потасовке в Мурфилдс и о
том, как мясники сначала побили ткачей (между ними давние сче­
ты), а затем уже ткачи, собравшись с силами, одержали решающую
викторию. Поначалу мясники расправлялись с ткачами, узнавая их
по зеленым и синим фартукам, так что ткачам пришлось снимать их
и прятать в карманы штанов. В дальнейшем же настал черед мясни­
ков снимать свои нарукавники, однако их это не спасло: им крепко
досталось, некоторых побили в кровь. В результате ткачи праздно­
вали победу. «Сто фунтов за мясника!» — победоносно провозглаша­
ли они.
26 июля 1664 года
В Вестминстер; по дороге то и дело попадались мне молочницы
с увитыми гирляндами ведрами; танцуют, а впереди — скрипач. В

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Друри-Лейн видел красотку Нелли1: стоит в дверях своего дома в пла­
тье с оборками и не спускает со скрипача глаз. Чудо как хороша!
1 мая 1667 года
Между Излингтоном и Кингслэндом произошло сегодня стран­
ное происшествие: одна из запряженных в карету лошадей вдруг
стала спотыкаться и чуть не упала — колер. Кучеру пришлось слезть
с козел и надрезать лошади язык и хвост; лошадь, однако ж, продол­
жала дрожать как в лихорадке и кровь застыла у нее на языке — ка­
залось, она вот-вот падёт. Но тут он сунул ей в ноздри табаку, лошадь
чихнула, пришла вскоре в себя и довезла нас до места резвей пре­
жнего. Ничего более поразительного я в своей жизни не видел, од­
нако кучер сказал, что, когда у лошади колер, табак помогает.
18 августа 1667 года
Ехал в базарный день по Леденхолл-стрит и видел, как поймали
женщину, которая украла с мясного лотка переднюю часть барань­
ей туши и спрятала ее себе в корзину под тряпку. Шельму застали
врасплох, и она не отпиралась; торговка же столь глупа, что мясо
забрала, а саму воровку отпустила.
22 августа 1668 года
1 То есть Нелл Гуинн.
Развлечения
Дамы, я, капитан Петт и мистер Касл сели в барку и поплыли к
«Монарху» — корабль произвел на нас большое впечатление; всю
дорогу пели; среди прочих развлечений повел миледи (графиню
Сандвич. —АЛ.), миссис Тернер, миссис Хемпсон и сестер Аллен на
маяк, где стал их целовать, говоря, что беру, как полагается крупно­
му чиновнику, поцелуями мзду, по поводу чего очень смеялись, вы­
пили несколько бутылок вина, ели говяжий язык и пр. Засим — до­
мой ужинать и, вволю повеселившись, — спать.
8 апреля 1661 года

Отечество карикатуры и пародии
В городе только и разговоров что о величайших соревнованиях
по бегу, каковые имели место сегодня в Банстед-Даунз между Ли, лив­
рейным лакеем герцога Ричмондского, и неким кровельщиком, зна­
менитым бегуном. И Ли взял верх — хотя и государь, и герцог Йорк­
ский, почти все ставили на кровельщика три, даже четыре против
одного.
30 июля 1663 года
Велел жене побыстрее собираться, повез ее в экипаже на Варфо­
ломеевскую ярмарку1 и показал пляшущих на веревке мартышек, что
было бы забавно, если б не являло собой зрелище довольно гнусное.
Были там и лошадь с копытами, похожими на бараньи рога, и гусь на
четырех ногах, и петух на трех. Оттуда — в другое место, где видели
немецкие заводные игрушки: «Поклонение Деве Марии», а также не­
сколько сюжетов из Ветхого Завета; главное же, там было море — с
Нептуном, Венерой, русалками и Купидоном верхом на дельфине,
причем море волновалось.
4 сентября 1663 года
Около часа дня — к Пови; сели обедать: я, он, его жена, которую
я видел впервые (красивая старуха, на чьи деньги он живет, и живет
неплохо!). После обеда спустились в новые его погреба; красиво: арки,
приспособления под бочки и бутылки, в комнате по соседству — грот
и фонтан, который летом будет чрезвычайно приятен. Надоедает,
однако, наблюдать за тем, как он всем этим кичится, как все расхва­
ливает и ждет, чтобы все восхищались его погребами, каковые, впро­
чем, весьма того заслуживают.
4 сентября 1663 года
Привлеченный расклеенными по городу афишами, отправился на
Шу-Лейн поглядеть на петушиный бой, чего прежде не видывал ни
разу. Боже, кого там только не было, народ самый разнообразный,
от члена парламента Уайлдса (в бытность Робинсона лорд-мэром, он
был помощником коменданта Тауэра) до самых бедных подмасте­
рьев; булочники, пивовары, мясники, ломовые извозчики и прочий
сброд; кричат, сквернословят, поносят друг друга, бьются об заклад.
Довольно скоро мне все это изрядно надоело, однако один раз по­
бывать на подобном спектакле стоило; любопытно было наблюдать

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
за этими несчастными созданиями, как отчаянно они сражаются,
пока не падают на стол замертво, как наносят противнику удар, на­
ходясь уже на последнем издыхании, — ни смертельная усталость,
ни тяжкие раны не дают им право пойти на попятный. Другое дело
домашний петух; стоит сопернику клюнуть его хорошенько, как он
обращается в бегство — такому ничуть не жалко свернуть шею. Это­
го же, лишись он даже обоих глаз, непременно сохранят для потом­
ства, ведь от него родятся бойцы — столь же доблестные и беззавет­
ные. И еще одно показалось мне любопытным: как это люди столь
низкого достатка, у которых вид такой, будто им и на кусок хлеба
не хватает, преспокойно ставят и проигрывают по три-четыре ги­
неи зараз, после чего как ни в чем не бывало ставят столько же на
следующий кон, то бишь бой, спуская таким манером по 10, а то и
20 гиней за день.
21 декабря 1663 года
Посадил жену в карету и повез в Сити; обсуждали, как провести
вечер, и я, подавив в себе желание пойти в театр, повез ее вместо
этого в Уайтчепль и в Беднелл-Грин, а оттуда в Хэкни, где не был
много лет, с самого детства. Оттуда в Кингслэнд, мимо дома моей
няни тетушки Лоренс, у которой когда-то жил с братом Томом. В
Ньюингтон-Грин; видели дом миссис Херберт, здесь у нее жила тетя
Эллен. Боже, как же нам в детстве все видится в розовом свете! От­
туда в Излингтон, в Сент-Джон, где в «Красном быке» заканчивался
боксерский матч, — бились в кровь, однако зрелище преотличное.
Обратно в Излингтон, где обедали в «Голове короля» и пили за этот
старый дом, где жил Питтс. Засим вновь через Кингслэнд в Бишопс-
гейт, а оттуда, очень довольные поездкой, — домой. Отужинали — и
в постель.
25 апреля 1664 года
Встал очень рано, жена — тоже, собрались и около восьми, за­
хватив несколько бутылок вина и пива и говяжьи языки, — к нашей
барке в Тауэр, откуда вместе с мистером Пирсом, его женой и сест­
рой, а также с миссис Кларк, ее сестрой и кузиной — в Хоуп; всю
дорогу играли в карты, развлекались и очень веселились. В Хоуп
приплыли около часа, показывал им корабли, угощались анчоусами
и свиным окороком, и примерно через час, играя в карты и развле­
каясь, — в обратный путь; в Гринвиче миссис Кларк, моя жена и я

Отечество карикатуры и пародии
сошли на берег, я — в пивную, они — по делам; далее опять по воде;
показал им прогулочную шлюпку короля, засим, уже в темноте, —
домой в Бридж и, под дождем, пешком, — в Бэр, где посадил их в
лодку, вернулся к жене и — в Тауэрскую верфь, откуда — домой. Ос­
тался премного доволен компанией, особенно миссис Пирс — она
прехорошенькая, лучшего личика я не видал за всю жизнь ни у од­
ной женщины, ни молодой, ни старой, да и у младенца тоже. Кузина
миссис Кларк отлично поет, однако держится излишне самоуверен­
но. Миссис Кларк тоже недурна, но слишком высокого о себе мне­
ния; вдобавок любит покрасоваться, одевается меж тем дурно и из­
лишне пестро. Барка мне, увы, обошлась очень дорого, что не может
не огорчать. А впрочем, заплатить пришлось всего-то раз, зато те­
перь Пирс — мой должник.
6 июля 1664 года
По дороге домой заехал в Чаринг-Кросс посмотреть на Большо­
го Голландца. Даже в шляпе я свободно прохожу у него под рукой и
не могу дотянуться кончиками пальцев до его бровей, даже если
встаю на цыпочки. Вместе с тем это красивый, хорошо сложенный
мужчина, а жена его — миниатюрная, однако ж миловидная голлан­
дка. Верно, у него высокие каблуки, но не сказать чтобы очень, вдо­
бавок он всегда носит тюрбан, отчего кажется еще выше, хотя, как
уже было сказано, высок и без того.
15 августа 1664 года
Мистер Эвелин показал мне свои сады, каковые, из-за разнооб­
разия зеленых растений и живой изгороди из остролиста, — лучшее,
что я видел в жизни. Оттуда в его карете — в Гринвич, после чего —
в присутствие; дорогой услаждали себя беседой о всевозможной ра­
стительности.
5 октября 1665 года
Днем — в присутствии; вечером пригласили на пирог с олени­
ной целую компанию: мистера Бейтлира и его сестру Мэри, миссис
Мерсер, ее дочь Анну, мистера Ле Брюна и У. Хьюерса. Ужинали и
очень веселились. Часов в девять — к миссис Мерсер, где ее сын и
другие мальчишки ждали нас с шутихами и воздушными змеями.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Пускали фейерверки (вместе с леди Пени Пэгг и Нэн Райт) и раз­
влекались до двенадцати ночи, обжигая друг друга и прохожих; вы­
мазывали друг друга свечным жиром и сажей, покуда не стали чер­
ными как черти; засим — ко мне, изрядно выпили, поднялись наверх
и пустились танцевать (У. Бейтлир отлично танцует), после чего он,
я и некто мистер Банистер (он со своей женой также к нам присое­
динился) переодевались в женское платье; Мерсер же, нарядившись
под мальчика в костюм Тома, сплясал джигу, а Нэн Райт, моя жена и
Пэгг Пени нацепили пудреные парики. Веселье продолжалось до 3—
4 часов утра.
День Благодарения, 14 августа 1666 года
После обеда с женой и Мерсером — в Медвежий садок, где я не
был, если не ошибаюсь, много лет; наблюдал травлю быка собака­
ми. Зрелище, надо сказать, дикое, преотвратное. С нами в ложе было
немало хвастунов и забияк (и один, явно благородных кровей, спус­
тился в яму и поставил деньги на собственную собаку, что джентль­
мену, по-моему, не пристало), и все пили вино, прежде всего за здо­
ровье Мерсера, к чему я присоединился с большим удовольствием.
15 августа 1666 года
В Медвежий садок; народу набилось столько, что не протиснуть­
ся; пришлось идти через пивную и яму, где травят медведей. Влез на
табурет и наблюдал за боем: сошлись мясник и лодочник, дрались
они беспощадно. Инициатива с самого начала принадлежала мясни­
ку, пока наконец лодочник не выронил шпагу, и мясник, то ли не
заметив, что противник безоружен, то ли еще по какой причине,
рассек ему запястье, так что больше лодочник драться был не в со­
стоянии. Не прошло и минуты, как на площадку выбежала целая
орава лодочников отомстить мяснику за запрещенный прием и
целая толпа мясников, дабы не дать в обиду своего товарища, хотя
большинство собравшихся и ругало его; завязалась потасовка, в ход
с обеих сторон пошли кулаки, палки, ножи. Смотреть на это было
одно удовольствие, но я стоял в самом центре и боялся, как бы не
досталось и мне. В конце концов дерущихся растащили, и я уехал
в Уайтхолл.
27 мая 1667 года

Отечество карикатуры и пародии
Внезапно пришел Крид, и мы с ним — в лодку и по воде в Фокс-
холл, а оттуда пешком в Спринг-Гарден; много народу, погода и парк
превосходны. Ходить сюда и приятно, и ненакладно, расходы здесь
невелики, можно и вовсе ничего не тратить; слушаешь пенье соло­
вья и других птиц, и не только птиц: тут тебе и скрипка, и арфа, и
варган; слышен смех, прогуливается знать — смотреть одно удоволь­
ствие. Среди прочих попались мне на глаза две весьма миловидные
девицы, гулявшие в полном одиночестве. Заметив это, несколько
повес принялись их преследовать; бедняжкам пришлось спасаться
бегством; стоило им, в целях безопасности, присоединиться к ком­
пании прогуливавшихся здесь же дам и господ, как преследователи
отступились; наконец они выбежали на берег, сели в лодку и исчез­
ли. Подобная выходка возмутила меня, и, хоть драться я был не рас­
положен, мне искренне хотелось прийти бедняжкам на помощь.
28 мая 1667 года
Встали с женой около четырех утра, стали собираться; пришла,
как и договаривались, миссис Тернер; сидел и разговаривал с ней
внизу, покуда жена одевалась, — собралась, отчего я был крайне раз­
досадован, лишь к пяти часам. Взяли с собой несколько бутылок вина
и пива и холодную дичь и — в карету, запряженную четверкой лоша­
дей, коей запасся я накануне. День вьщался прекрасный, всю дорогу в
Эпсом говорили без умолку, в основном про глупость и зазнайство
миссис Лоутер: требует, чтобы за ней носили шлейф. Дорога прекрас­
ная, хоть и пыльная. В Эпсоме — около 8 утра, вышли у целебного
источника, где большое стечение народа. Воду пил только я. После
обеда женщины, У. Хьюерс и я — в Даунз, где паслось стадо овец: зре­
лище прелестное и вместе с тем трогательное. Вдали от домов и
людей сынишка пастуха читал своему отцу Библию. Попросил его
прочитать какой-нибудь отрывок и мне, и мальчик принялся читать,
как это бывает у детей, с искусственной интонацией, чем привел
меня в восторг. Дал ему монетку и подошел к отцу, разговорились,
оказалось, что в свое время он был слугой в доме моего кузена Пип-
са. Рассказал мне, что сталось с остальными слугами, и очень пора­
довался, что мне понравилось, как читает вслух его малыш. Стал
молить за него Бога — настоящий библейский старец; потом еще дня
два-три я размышлял на досуге, как же стар все-таки наш мир. На нем
двухцветные шерстяные вязаные чулки и башмаки с железными на­
бойками на носке и пятке и с большими гвоздями на подошве. На
наш вопрос, к чему ему набойки и гвозди, пастух ответил: «В Даунзе,
видите ли, полно камней, вот и приходится подбивать башмаки. На-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
ступишь на камень — он и отлетит». Дал старику монетку, за что тот
долго меня благодарил, я же попробовал разбросать камни его пас­
тушьим посохом. <...> Разговор с этим бедным человеком доставил
нам немалое удовольствие. На обратном пути миссис Тернер собрала
в поле букет ноготков, красивее которых я в жизни своей не видел,
после чего, сев в карету, проехали через лес мистера Меннза посмот­
реть на дом мистера Эвелина, а оттуда — в наш трактир. По дороге
остановили бедную женщину с ведром молока, и я, подливая его в
свой позолоченный бокал, пил, покуда не утолил жажду, — молоко
лучше всяких сливок; потом — в трактир, где съел миску сливок —
кислых, отчего ел без малейшего удовольствия. Засим, уплатив за
постой, часов в семь вечера отбыли; дорогой наблюдали за тем, как
прогуливаются на свежем воздухе люди — целыми семьями: муж,
жена и ребенок. Солнце село, и мы, наслаждаясь вечерней прохла­
дой, вспомнили события прошедшего дня. Миссис Тернер очень
понравилось мое решение никогда не покупать загородный дом, а
вместо этого иметь собственный выезд и иногда по субботам выез­
жать за город, сегодня в одно место, завтра в другое; такой досуг и
разнообразнее, и обойдется дешевле, и хлопот доставит меньше. Меж
тем совсем стемнело, и нам на глаза стали попадаться светлячки —
очень красиво.
14 июля 1667 года
Отправился на теннисный поединок: принц Руперт и некий ка­
питан Кук играли против Бэба Мэя и старшего Чичли; на матче, в
котором встретились лучшие, по моему разумению, игроки королев­
ства, присутствовали государь и весь двор. Но вот что примечатель­
но: когда утром государь играл в теннис, я обратил внимание на
весы, их несли за ним следом; как мне объяснили, весы эти предназ­
начались для того, чтобы король мог после игры взвеситься; днем
же мистер Ашбернхем сообщил мне, что государь, из чистого лю­
бопытства, имеет обыкновение взвешиваться и до, и после игры,
дабы выяснить, насколько он похудел; в этот раз государь потерял
четыре фунта с половиною.
2 сентября 1667 года
В Одли-Энд2; обошли не без удовольствия весь дом и сад. Дом и
впрямь очень хорош, однако хуже, чем показался мне в первый раз.
В особенности же нехороши потолки, расписаны куда хуже, чем у
лорд-канцлера. Хотя с улицы дом кажется на редкость красивым,

Отечество карикатуры и пародии
лестница внутри весьма жалкая. Картин очень много, но по-настоя­
щему хороша только одна: портрет Генриха VIII кисти Гольбена
(Гольбейна. — АЛ.). Красивых портьер во всем доме — тоже ни од­
ной, все старые, я бы у себя дома их ни за что не повесил, да и ме­
бель, кровати и все прочее тоже не в моем вкусе. А вот галерея хо­
роша, особенно же винные погреба, куда спустились и выпили много
отличного вина; прекрасные в самом деле погреба! Выпив, распева­
ли с женой песни, а затем поднялись в сад и ели много винограда,
взяли даже с собой, после чего отбыли восвояси, премного доволь­
ные увиденным, хотя и не в той степени, в какой можно было ожи­
дать, — первое впечатление от дома оказалось обманчивым.
8 октября 1667 года
Встретился с мистером Брисбейном, и, коль скоро я давно уже
вознамерился отправиться на Рождество в игорный дом (чего никог­
да прежде не делал), он отвел меня в дом королевского конюшен­
ного, где игра начиналась около восьми вечера. Надо было видеть,
сколь по-разному реагировали игроки на проигрыш: одни сквернос­
ловили и проклинали судьбу, другие лишь что-то бурчали себе под
нос, третьи же и вовсе не выдавали своих чувств. Надо было видеть,
как, на протяжении получаса, одним беспрерывно везло, другие же,
напротив, не выиграли ни разу. Надо было видеть, с какой легкос­
тью выигрывались и проигрывались 100 гиней (игра шла только на
гинеи). Надо было видеть, как два-три пьяных джентльмена клали на
кон один 22 монеты, другой — 4, третий — 5, а затем, увлекшись иг­
рой, забывали, кто какую внес сумму, и тот, кто поставил 22 гинеи,
пребывал в полной уверенности, что денег у него было ничуть не
больше, чем у остальных. Надо было видеть, какое существует мно­
гообразие способов заговорить отвернувшуюся от вас фортуну: одни
с важностью требовали подать им новые кости, другие пересаживались,
третьи пытались бросать кости по-новому, не так, как раньше, — и все
это делалось с необычайным усердием, словно от этого хоть что-то
зависело. Надо было видеть, как иные (например, сэр Льюис Дайвз,
в свое время великий игрок), не будучи в состоянии, как встарь, иг­
рать на широкую ногу, приходят лишь за тем, чтобы наблюдать за
игрой. Надо было слышать, как они ругались и поносили судьбу; так,
один джентльмен, который должен был выбросить «семерку» и ни­
как не мог этого сделать, в сердцах закричал, что пусть он будет про­
клят, если ему впоследствии хотя бы раз удастся выкинуть «семер­
ку», — столь велико было его отчаянье; другие же без всякого труда

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
выбрасывали злополучную «семерку» по несколько раз кряду. Надо
было видеть, как люди самого благородного происхождения садят­
ся играть с представителями низших сословий и как люди в самом
затрапезном платье с легкостью проигрывают по 100, 200 и 300 ги­
ней. <...> Я очень рад, что повидал все это, и надеюсь еще до оконча­
ния Рождества зайти сюда вновь, когда смогу задержаться подольше,
ибо настоящая игра начинается не раньше 11 — 12 ночи, что позво­
лило мне сделать еще одно любопытное наблюдение. Один из иг­
роков, который за самое короткое время выиграл немалую сумму
(кажется, 100 гиней), чертыхаясь, заявил в ответ на поздравления:
«Будь проклята эта удача! Она пришла ко мне слишком рано. Приди
она часа через два, дело другое; но больше мне уже так не повезет,
черт возьми!» Вот какому нечестивому, безумному досугу они пре­
даются! Что же до меня, то я наотрез отказался испытывать судьбу,
хотя Брисбейн уговаривал меня как мог, уверяя, что в первый раз не
проигрывал еще никто, ибо Дьявол слишком коварен, чтобы отби­
вать охоту у новичка; он предложил мне даже 10 гиней в долг, дабы
я мог рискнуть, однако я отказался и уехал.
/ января 1668 года
Отправился в Холборн, где лицезрел женщину с бородой, малень­
кого роста, неказистую датчанку по имени Урсула Дайен; на вид ей
лет сорок, голос как у маленькой девочки, а борода как у взрослого
мужчины — черная, с проседью. Моей жене предложили представить
дальнейшие доказательства, в коих отказывали присутствовавшим
мужчинам, однако, чтобы убедиться, что это и в самом деле женщи­
на, достаточно было услышать ее голос. Борода начала у нее расти
лет в семь и была впервые сбрита всего семь месяцев назад; сейчас
же она густая, косматая, больше, чем у любого мужчины. Зрелище,
признаться, странное и необычайно любопытное.
21 декабря 1668 года
День выдался ясный, но холодный и ветреный; с удовольствием
смотрел на Медуэй — быстрая, бурная речка; места очень живопис­
ные. Оттуда в Медстоун, где давно уже хотелось побывать; бродил по
городу, забрался на колокольню — вид оттуда красивее некуда; за­
тем, спустившись, повстречал в городе старика-чесальщика льна; за­
шел вместе с ним в амбар, дал ему денег и с интересом наблюдал,
как он чешет лен, — никогда прежде ничего подобного не видел.

Отечество карикатуры и пародии
Купил и отослал в наш трактир «Колокол» свежей рыбы. Обошел весь
город, нашел его одним из самых красивых городов, где только при­
ходилось бывать, — хоть он и невелик, люди в нем видные, примет­
ные. Затем — в трактир, где отлично пообедал, после чего пригласил
цирюльника: этим вечером надлежало мне быть у миссис Аллен — и,
пробыв в трактире до четырех, отбыл. Ехал в одиночестве, по дороге
вышел посмотреть на саксонский памятник — говорят, в честь коро­
ля. Это три камня, поставленные стоймя, а четвертый, самый большой,
положен сверху; памятник очень велик, хотя и меньше, чем в Солсбе­
ри3; сооружение очень древнее — хорошо, что повидал.
24 марша 1669 года
1 Во времена Пипса (и до середины XVIII века) Варфоломеевская ярмарка,
сопровождавшаяся многочисленными забавами и развлечениями, откры­
валась ежегодно 24 августа в лондонском районе Смитфилд в день Свя­
того Варфоломея и продолжалась две недели.
2 Особняк, построенный Государственным казначеем первым графом Саф-
фолком при Якове I (1566—1625); во времена Пипса считался самым
большим частным владением в стране.
3 Имеется в виду Стоунхендж, один из самых больших и известных в мире
кромлехов, расположенный близ города Солсбери (графство Уилтшир)
и сооруженный в 1900—1600 годах до н.э.
Церковь1
Во второй половине дня — в церковь. В ложе миссис Тернер жена
обнаружила хорошую черную накидку и взяла ее себе. Неизвестный
мне священник дурно читал проповедь, отчего я успел прочесть всю
Книгу Товита2.
5 февраля 1660 года
После ужина горячо спорил с матерью о религии — защищал
вероучение, в котором родился.
4 марта 1660 года
<...> Епископ Чичестерский проповедовал в присутствии государя,
проповедь получилась напыщенной и льстивой, что мне не понрави­
лось: духовенству вмешиваться в государственные дела не должно.
8 июля 1660 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
В Вестминстерское аббатство, где доктора Фруена переводили в
архиепископскую епархию Йорка. Здесь, в часовне короля Генриха
Седьмого, лицезрел епископов Винчестерского, Бангорского, Роче-
стерского, Батского, Уэлловского и Солсберского — все в пышном
одеянии. Но вот они вышли на улицу, и люди, в большинстве своем,
воззрились на них так, словно то были какие-то неведомые существа;
мало у кого в глазах читались любовь и почитание.
4 октября 1660 года
С сэром Уильямом Баттеном — в церковь, на нашу новую галерею
(впервые открывшуюся и еще не достроенную)3; вслед за нами — сэр
У. Пени, мистер Дэвис и его старший сын. Поскольку женщин в тот
день не было, разместились на передней скамье, а за нами — наши
слуги; надеюсь, впрочем, так будет не всегда: не пристало нашим
слугам сидеть рядом с нами, будто с равными.
11 ноября 1660 года
В экипаже из Чатема — в церковь в Гринвиче; хорошая пропо­
ведь, отличная церковь и великое множество красивых женщин.
13 января 1661 года
За обедом очень весело. Отчасти потому, что миссис Тернер и ее
компания на протяжении всего поста не съели ни кусочка мяса; я
же наелся мясом до отвала, отчего у них слюнки текли.
26 марта 1661 года
В церковь. Перед проповедью, покуда пели длинный псалом, а
потом половину следующего, церковный староста собрал то, что
ему задолжали прихожане за прошлый год. (Я дал 3 шиллинга, а на
прошлой неделе еще 2 — служке, дабы знать, сколько давать на сле­
дующий год, если Господу угодно будет, чтобы я жил так долго); за­
бавно, однако, что служка поет 116-й псалом под мелодию 25-го, ко­
торую спел только что. Очень смешно.
5 января 1662 года

Отечество карикатуры и пародии
С утра — в Уайтхолл, в часовню, где, благодаря мистеру Благрей-
ву, занял место на его скамье и слушал проповедь доктора Крейто-
на, великого шотландца, который, в присутствии государя, герцога
и герцогини, привел слова Михея: «...изгладит беззакония наши»4. Он
прочел по этому поводу весьма умную проповедь, при этом с рве­
нием презабавным; ничего смешнее я в жизни своей не слыхивал.-
Долго рассуждал о том, что в пост муж не должен возлечь с женой
своей, что это было бы не меньшим грехом, чем в другое время ока­
заться в постели с чужой женой.
7 марта 1662 года
Утром в церковь, а оттуда домой, предоставив обоим сэрам У-мам
(сэру Уильяму Баттену и сэру Уильяму Пенну. — АЛ.) идти к причас­
тию. Что до меня, то, если не считать одного-двух раз в Кембридже,
я не причащался никогда, в чем винюсь.
Пасха, 30 марта 1662 года
В Саутгемптоне на борту стоящей на якоре «Ласточки» слушал
проповедь нашего морского капеллана. Грустно: нес вздор, да еще
на дурной латыни, — зато вознес молитву Господу во здравие дос­
топочтенных господ офицеров.
Воскресенье, 27 апреля 1662 года
Заявился мистер Миллз, пастор; у меня он гость не частый, зато
к другим наведывается чуть ли не каждый день; знает, бестия, где
вкусно кормят и поят — у сэра У. Баттена.
9 июля 1662 года
Мне хотелось послушать последнюю проповедь доктора Бейтса,
и я направился в церковь Святого Дунстана, которая из-за раннего
часа (еще не пробило семи) была на замке; ушел и с час гулял в саду
Темпля. В восемь вернулся и вместе с остальными зашел с черного
хода; когда двери открылись, церковь была уже наполовину полна.
Взошел на галерею рядом с кафедрой и слышал все очень хорошо.
Выбрал он «Бог же мира»5, последнюю главу «Евреев», 20-й стих, и
прочел превосходную проповедь, в которой было очень мало раз­
мышлений о дне сегодняшнем. Порадовала меня не только пропо-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
ведь, но и прелестное женское личико — эту даму я не раз видел
прогуливавшейся в Грейз-Инн. После обеда — вновь к святому Дун­
стану; когда я пришел (ровно в час дня), церковь была уже забита
до отказа, я вновь поднялся на галерею, но на этот раз всю пропо­
ведь простоял в толпе и вспотел чудовищно. <...>
17 августа 1662 года
Только и разговоров о том, что некоторые фанатики уверяют,
будто близится конец света и будто настанет он в ближайший втор­
ник, — отчего, когда бы он там ни наступил, Господь милосердный,
спаси нас всех.
25 ноября 1662 года
Поехал к брату, где какой-то человек молился перед едой так дол­
го, как будто возносил молитву в церкви. Думаю, он большой хит­
рец, однако по просьбе брата дал ему крону, ибо человек он нужда­
ющийся. <...>
30 мая 1663 года
Засим в церковь, где проспал всю проповедь под гнусный голос
шотландца, заунывно вещавшего с кафедры.
21 июня 1663 года
Пока мы разговаривали, констебли привели несколько несчаст­
ных, которых задержали в сектантской молельне. Идут, точно овцы,
не оказывая никакого сопротивления. Я так думаю: либо признавай
авторитет церкви, либо уж будь умнее и не попадайся.
7 августа 1664 года
В Сент-Джеймский парк, в часовню королевы, где присутствовал
на их службе и слушал их музыку, каковые вовсе не столь отврати­
тельны, как многим из нас представляется. Мне их музыка даже ка­
жется приятной — уж лучше, чем антифон, который слышал в Уайт­
холле на возвратном пути. Дождался, покуда государь спустится к
причастию; стоял вместе со всеми и видел — впервые в жизни, —

Отечество карикатуры и пародии
как он причащается. Признаться, между нашей службой и католичес­
кой я особой разницы не вижу — разве что убранство нашей церк­
ви не столь богато, да и служба в часовне королевы более торже­
ственная.
15 апреля 1666 года
Встал — и с женой в церковь, где мистер Миллз прочел никчем­
ную проповедь о первородном грехе, смысл коей не понял ни он
сам, ни его прихожане.
10 февраля 1667 года
В церковь в Патни, где повстречал много школьниц, из коих
хорошеньких — считанное число. <...> Проповедь превосходна, пуб­
лика — тоже, я, однако ж, все время боролся со сном, был не в себе,
уронил шляпу в проем под кафедрой, каковую, впрочем, когда служ­
ба кончилась, извлек с помощью длинной палки и служки. <...>
28 апреля 1667 года
В Вестминстер-Холл; полно народу — сегодня государь высту­
пает в Парламенте. Чрезвычайное происшествие: некто, квакер,
прошествовал, обнаженный, через Холл. Только набедренная повяз­
ка — да и то чтобы избежать скандала. На голове жаровня, симво­
лизирующая адские муки. Пересек залу, крича: «Покайтесь! Покай­
тесь!»
29 июля 1667 года
Шел в направлении Уайтхолла, но почувствовал усталость и свер­
нул в церковь Святого Дунстана, где прослушал толковую проповедь
местного проповедника. Стоял подле хорошенькой, скромной де­
вушки, все время пытался взять ее за руку, хотел прикоснуться, од­
нако она не давалась и отступала все дальше и дальше, пока нако­
нец не достала из кармана булавки, чтобы уколоть меня, если я
дотронусь до нее вновь. Увидев это, я воздержался от дальнейших
попыток, довольный тем, что вовремя разгадал ее замысел. Тут взгляд
мой упал на другую хорошенькую служанку, сидевшую от меня не­
подалеку. Подошел к ней и взял ее за руку; руку отняла, однако не

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
сразу. Но тут проповедь кончилась, а с ней и мое любовное приклю­
чение.
18 августа 1667 года
Через парк в часовню королевы, где протиснулся почти до са­
мого ограждения и, набравшись терпения, простоял с девяти вече­
ра до двух ночи в огромной толпе. Ожидал чего-то необычного, ди­
ковинного, а попал на самую обыкновенную торжественную мессу.
Была королева и кое-кто из придворных дам. Боже, как странно
ощущать себя частью разношерстной толпы: вот лакей, а вон ни­
щий, рядом с ним знатная леди, за ней набожный католик, бедный
малый, а там протестант — и не один, а сразу трое. Все время бо­
ялся, как бы мне не обчистили карманы. Их музыка и в самом деле
очень хороша, зато служба, признаюсь, слишком легкомысленна,
воспринимать ее всерьез трудно. И то сказать, одной рукой они
перебирают четки, а другой — жестикулируют, делают знаки, по­
махивают в такт музыки — и это в самой середине своей мессы.
При этом все очень богато и красиво. Католики, в большинстве
своем, весьма предусмотрительны: берут с собой подушечки, на
которые опускаются, когда молятся; у меня такой не было, и ста­
новиться на колени было очень больно. <...>
24 декабря 1667 года
Вернулся в церковь и послушал хорошую проповедь мистера
Гиффорда: «Наипаче ищите Царствия Божия, и это все приложится
вам»6. Отлично, убедительно, к тому же высоконравственно; в своей
проповеди умно показал, что богатства верней добиться праведнос­
тью, нежели грехом и злодейством.
23 августа 1668 года
1 Мать Пипса и его брат Том были пуританами, сам же Пипе придерживался
англиканского вероучения; католическую службу в часовне королевы он
посещал главным образом из любопытства. Пипса едва ли можно назвать
человеком набожным, хотя он и интересовался теологией, историей цер­
кви; перед смертью тем не менее Пипе послал за священником Высокой
церкви.
2 Товит — персонаж ветхозаветного предания, изложенного в «Книге Тови-
та», вошедшей в библейский канон лишь восточных христианских цер­
квей.
3 У Морского ведомства была собственная галерея в приходской церкви не­
подалеку от доков.

Отечество карикатуры и пародии
4 Книга Пророка Михея, 7:19.
5 «Бог же мира, воздвигший из мертвых Пастыря овец великого Кровию за­
вета вечного, Господа нашего Иисуса Христа...» Послание к евреям, 13:20.
6 Евангелие от Луки, 12:31.
Наука и образование
С мистером Шепли, мистером Муром и Джоном Боулсом — в
Рейнскую кофейню; туда явился к нам Джонас Мур, математик. Весь­
ма убедительно рассуждал о том, что когда-то Англия и Франция
были одним континентом. Коснулся многих предметов, и не столько
для того, чтобы доказать ошибочность Священного Писания, сколь­
ко давая понять, что те времена мы просто плохо себе представля­
ем. Оттуда в лодке домой, переоделся в черный шелковый камзол (
в этом году надеваю его впервые) и в экипаже к лорду Мейорсу, где
достойнейшее общество и очень весело. За столом имел весьма по­
учительную беседу с мистером Ашмолом — уверял меня, что лягуш­
ки, равно как и многие другие насекомые, часто падают прямо с неба.
23 мая 1661 года
Часов в одиннадцать утра специальный уполномоченный Петт и
я — в Клуб хирургов (нас туда пригласили, пообещав накормить обе­
дом), где нас провели в зал, куда вскоре явился лектор, доктор Терн,
в окружении учителей и студентов. Когда все сели, приступил к сво­
ей лекции, второй по счету, о почках, мочеточнике и половых орга­
нах. По окончании этой весьма поучительной лекции направились
в здание клуба, где был накрыт превосходный ужин; за столом сиде­
ли многие ученые мужи — отнеслись к нам с почтением. После ужи­
на доктор Скарборо повел нескольких своих друзей (а с ними и
меня) посмотреть на покойника, здоровенного малого, моряка, ко­
торого повесили за грабеж. Из покойницкой — в отдельную комна­
ту, где, насколько я понял, препарируют тела; там: почки, мочеточ­
ники, половые органы, камни, семенные канатики — все то, о чем
читалась сегодняшняя лекция. По моей просьбе, каковую поддержа­
ли все собравшиеся, доктор Скарборо растолковал нам причину ка­
менной болезни и способ удаления камней1, а также каким образом
семя попадает в половые органы, а вода, через три слоя, — в моче­
вой пузырь — именно так, как рассказывал мне бедный доктор Джол-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
ли. Оттуда, к вящему моему удовольствию, вернулись к столу, где,
после продолжительной беседы, вновь отправились на лекцию, на
этот раз посвященную сердцу, легким и пр. После чего разъехались.
27 февраля 1663 года
Прежде чем уснуть, сидел до двух ночи у себя в комнате и изучал
«Наблюдения в микроскоп» мистера Хука, наиболее оригинальное
сочинение из всех, что мне доводилось читать.
21 января 1665 года
В полдень обедал в Тринити-Хаус, а оттуда — в Грешем-колледж2,
где мистер Хук прочел свою вторую, весьма любопытную лекцию о
недавней комете, доказывая, между прочим, что, очень может стать­
ся, это та же самая комета, что появилась еще в 1618 году и что в
такое же время она появится вновь, — суждение, следует признать,
весьма оригинальное. Все это, впрочем, будет в печати. Затем — на
собрание, где двух сыновей сэра Дж Картерета и сэра Н. Слэни дол­
жны были принять в Общество. Сегодня заплатил вступительный
взнос — 40 шиллингов. Имели место прелюбопытные беседы, рав­
но как и эксперименты, однако мне не хватает разумения понять их,
а потому ничего почти не запомнил. Среди прочего очень интерес­
ное сообщение о том, как пекут несколько сортов хлеба во Фран­
ции, чей хлеб по праву считается лучшим в мире.
1 марта 1665 года
<...> Сэр У-м Петти известил меня со всей серьезностью, что в
завещании отписывает часть имущества тому, кто смог бы изобрес­
ти то-то и то-то, например, выяснить, каким образом молоко посту­
пает в женские груди, а также тому, кто смог бы объяснить, отчего
вкусы наши разнятся. Заявил, что тому, кто изобретет золото, не даст
ничего, ибо, — говорит он, — «те, кто нашел золото, сами смогут себя
содержать». «Если уж на то пошло, — говорит, — лучше платить за
лекцию, ведь тогда мои душеприказчики будут хотя бы знать, за что
они платят». Затем — в Грешем-колледж, где видел, как чуть было не
умертвили котенка (убивать его, собственно, никто не собирался),
выкачав воздух из сосуда, куда его посадили; когда же сосуд вновь
наполнили воздухом, котенок тут же ожил. <...>
22 марта 1665 года

ΊΆ
Отечество карикатуры и пародии
У лорда Браункера; весь вечер наблюдал за тем, как его светлость
разбирает и собирает часы, в результате чего выучился тому, чего
никогда прежде не знал. Наука весьма полезная, очень рад, что на­
конец-то овладел ею.
22 декабря 1665 года
<...> пообедал в таверне вместе с доктором (доктор Чайльд. — А/7.),
сел в карету и — в Итон. Оставил жену в карете и, вместе с докто­
ром, — в колледж, который очень понравился. Школа хорошая, хо­
рош и обычай вырезывать перед отъездом в Кембридж свои имена
на подоконнике. Многие из тех, чьи имена на окне, стали со време­
нем ректорами и членами совета колледжа. В холле, на стене — сти­
хи школьников, у них de peste3 обычай сочинять стихи на Маслени­
цу. Прочел несколько — все очень складные, лучше, чем в бытность
свою школьником писал я; писаны на свитках, которые гораздо
длиннее школьного холла. Здесь же картина с видом Венеции, а под
ней барельеф сэра X. Уоттонса, подарившего картину колледжу. От­
туда — в дом привратника, в его отсутствие выпили школьного пива,
очень вкусного, после чего — на площадку для игры в мяч. Расстал­
ся с доктором, сел в карету и, довольный поездкой, но изрядно ус­
тавший, — домой. Дома — в 8 вечера, недолго просидел у себя и — в
постель.
26 февраля 1666 года
В полдень — на обед в «Папскую голову», где лорда Браункера
(и его госпожу), а также уполномоченного Петта, доктора Чарлтона
и меня угощал пирогом с олениной сэр У. Уоррен. Доктор Чарлтон
пустился в очень любопытные рассуждения о том, что всякое живое
существо получает от Природы зубы в соответствии с той пищей,
которую она для него предназначает. И что зубы человека, таким
образом, предназначены не для мяса, а для фруктов. И что он без
труда может определить пищу неизвестного зверя по его зубам. На
это лорд Браункер возразил, что у живых существ пища выбирается
в зависимости от зубов, а не зубы растут в соответствии с потребля­
емой пищей. Тут доктор справедливо заметил, что все живые суще­
ства с самого начала, причем совершенно бессознательно, отдают
предпочтение одной пище перед другой. И что все дети любят фрук­
ты, мясо же поначалу едят с неохотою. Оттуда с лордом (Браунке-
ром. — АЛ.) в Хайгейт; по дороге рассказывал мне о принципах оп-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
тики, а также о том, почему предмет может казаться меньше или
больше. И о том, как предмет уменьшается в зависимости от рассто­
яния. И что определяется расстояние не глазом и не какими-либо
оптическими законами, а исключительно логикой, сопоставлением
одной точки на местности с другой. Каковое объяснение доставило
мне огромное удовольствие и просветило меня чрезвычайно.
28 июля 1666 года
Вскоре, как мы и договаривались, явился мистер Ривз, а за ним
мистер Спонг, провел с ними целый день, до и после обеда, до 10 ча­
сов вечера; говорили об оптике, он принес раму с закрытыми став­
нями, чтобы показать, как пересекаются лучи света, — в темной
комнате это очень красиво. Принес также фонарь с рисунками на
стекле, и на стене появились причудливые очертания — красиво.
Когда стемнело, видели в мою двенадцатифутовую подзорную трубу
Юпитер с его кольцом и спутниками — но не Сатурн: он очень тем­
ный. В тот же день вели долгие беседы о планетах, в частности о том,
почему звезды не подымаются и не садятся весь год в один и тот же
час, чего он, равно как и я, объяснить не мог. Поскольку было уже
поздно, они отужинали и уехали домой. Я же задумался над тем, что
Ривз, который демонстрирует всевозможные опыты со стеклами и
отражениями, понимает, как это происходит лишь на практике, но
нисколько не разбирается в теории — и не в состоянии объяснить ее
другим, что представляется мне скудоумием несколько странным.
19 августа 1666 года
В «Папскую голову»; великолепный ужин, великолепная беседа.
<...> Доктор Крун рассказал мне, что сегодня вечером в Грешем-кол-
ледже присутствовал на любопытном эксперименте: кровь одной
собаки переливали (пока она не издохла) другой, лежавшей рядом,
собственную же кровь второй собаки слили тем временем на зем­
лю. Первая собака умерла на месте, другая же чувствует себя отлич­
но и, по всей вероятности, будет чувствовать себя так же хорошо и
в дальнейшем. Этот эксперимент навел меня на мысль о том, что не
худо было бы перелить кровь квакера архиепископу и так далее. Как
замечает доктор Крун, плохую кровь можно улучшить, позаимство­
вав здоровую, что является огромным подспорьем для поддержания
человеческой жизни.
14 ноября 1666 года

m Отечество карикатуры и пародии
В Игл-Корт на Стрэнде, где встретился с хирургом мистером
Пирсом, а также с доктором Кларком, Уолдроном, моим глазным
врачом Тербервиллом и Лаури. С огромным удовольствием присут­
ствовал при разрезании глаз у овец и быков — многое почерпнул.
Странно, однако ж, что такой великий человек, как Тербервилл, до
сих пор ни разу не видел, как разрезают глаза, и пожелал, чтобы д-р
Лаури предоставил ему возможность посмотреть, как это делается.
3 июля 1668 года
1 От этой болезни страдал и Пипе; 26 марта 1658 года ему удалили камни из
желчного пузыря — отсюда ссылка на здоровье в первой дневниковой
записи за январь 1660 года.
2 В лондонском Грешем-колледже располагалось Лондонское королевское
(научное) общество.
3 Издавна, с незапамятных времен (букв, со времен чумы) (лат.).

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
ZZ
Предрассудки
В Хилл-хаус в Чатеме, где я никогда не бывал прежде. Дом весьма
недурен, равно как и висевшее по стенам оружие. Отлично поужи­
нали и поздно легли спать. История сэра У-ма (Баттена. — АЛ.) о том,
что его предшественник, старый Эджбороу, недавно скончался и
теперь дух его является в моей комнате, несколько меня смутила, но
не особенно, ибо я принял это за шутку. Итак, я лег спать в покоях
казначея около трех ночи и, вскоре после того проснувшись, уви­
дал при свете луны, что моя подушка, которую я сбросил во сне, сто­
ит на полу стоймя, что, признаться, вывело меня из равновесия. Но
со временем сон победил страх, и я проснулся поздним утром от
треска поленьев в камине и от запаха жидкой овсянки.
8—9 апреля 1661 года
В полдень — к лорду Крузу, где обедал некий мистер Темплер
(человек любопытный и, как кажется, весьма достойный); пустив­
шись в рассуждения о змеях, поведал нам, как на Ланкаширской
пустоши они питаются жаворонками, делая это следующим обра­
зом: заметив, что жаворонок поднялся высоко в небо, змеи ползут
на то место, которое находится в точности под ним, после чего
задирают голову как можно выше и выпускают в птицу яд — как бы
то ни было, жаворонок начинает, кружась в воздухе, падать вниз и
попадает прямиком в пасть змеи, что представляется мне чрезвы­
чайно странным.
4 февраля 1662 года
Капитан Меннз и другие капитаны, сидевшие с нами за столом,
сообщили мне, что негры-утопленники становятся белыми и что
черная их кожа после смерти светлеет, о чем я слышу впервые.
11 апреля 1662 года
С капитаном Феррером в Чаринг-Кросс, где в таверне «Триумф»
указал мне на нескольких португальских дам, что приехали в Лон­
дон перед прибытием королевы (Екатерины Браганцы. — АЛ.). Они
некрасивы и юбки носят с фижмами, что странно. Многие дамы и
знатные господа приезжают на них поглядеть. Мне они не по вкусу.
Уже, что заметно, научились целоваться и не прячут глаз; скоро, надо

Отечество карикатуры и пародии
думать, перестанут быть затворницами, каковыми были у себя на
родине. Очень жалуются на отсутствие хорошей питьевой воды.
25 мая 1662 года
За обедом и после оного долгое время говорили о привидениях,
их происхождении и коварстве, а также о том, способны ли они
оживлять мертвецов, к чему, равно как и к существованию духов во­
обще, господин мой лорд Сандвич отнесся весьма скептически. Го­
ворит, что единственное привидение, в которое он поверил, был
Уилтширский дьявол, о коем в последнее время много разговоров и
который известен тем, что громко бьет в барабан. О нем немало
пишут, и, кажется, весьма достоверно. Но мой господин заметил, что,
хоть и считается, что Уилтширский дьявол отвечает на любую ме­
лодию, которую ему играют, ему он, как ни старался, подыграть не
смог, что вызывает сомнение в его существовании, — и, как мне
представляется, аргумент этот здравый.
15 июня 1663 года
После завтрака (в Вулидже. — АЛ.) мы с мистером Каслом двину­
лись пешком в Гринвич и по пути встретили цыган, которые, по
обыкновению, предложили предсказать судьбу. В конце концов я со­
гласился, и цыганка, как водится, наговорила мне множество самых
заурядных вещей, однако предупредила, чтобы я поостерегся Джо­
на и Томаса, ибо они хотят причинить мне вред. И добавила, что на
этой неделе ко мне придут просить в долг, но чтоб я не давал. За это
цыганка получила с меня девять пенсов, и мы расстались.
22 августа 1663 года
Пешком в Редрифф, а оттуда домой. По дороге обогнал двух ни­
щих, похожих на цыган, и вспомнил, что мне нагадали цыгане во­
семь или девять дней назад: ко мне придут просить в долг и чтобы я
не давал. И вот когда я явился в присутствие и заглянул в свой жур­
нал, то увидел там письмо от моего брата Тома, которое принес дру­
гой мой брат Джон и в котором Том просил у меня в долг еще 20
гиней, что привело меня в такое бешенство, что я не утерпел и по­
слал письмо отцу в деревню, рассказав о случившемся.
3 сентября 1663 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Сегодня вечером говорили с мистером Брисбейном о магии и
заклинаниях. Делились опытом: я рассказал ему о заговорах, извест­
ных мне, он — о том, что видел собственными глазами в Бордо, во
Франции.
В Бордо он увидел четырех девочек, совсем еще маленьких, все
четверо стояли преклонив колена; первая шептала на ухо второй пер­
вую строчку заклинания, вторая — третьей, третья — четвертой, а та —
первой. Потом первая принималась шептать вторую строчку — и так
все четверо по очереди. Вот слова этого заклинания:
Voicy un corp mort
Royde comme un baston
Froid comme marbre
Leger comme un esprit,
Levons te au nom de Jesus Christ1.
При этом каждая указывала пальцем на мальчика, что лежал на­
взничь на спине, словно мертвый. В конце заговора им удалось, тыча
в мальчика пальцами, поднять его так высоко над землей, что сами
они с трудом могли до него дотянуться. Пораженный увиденным (а
также изрядно испугавшись, ибо девочки хотели, чтобы и он тоже
принял участие в заклинании и повторял за ними слова; кроме того,
самой младшей было так мало лет, что ее с трудом заставили за­
твердить текст), мистер Брисбейн, заподозрив, нет ли здесь мошен­
ничества со стороны мальчика, который к тому же весил очень
мало, позвал домашнего повара, здоровенного детину, ничуть не
меньше, чем повар сэра Дж. Картерета, — и девочки оторвали его
от земли с той же легкостью. Признаться, ничего более диковин­
ного я в своей жизни еще не слышал, однако он изложил мне то,
что видел собственными глазами, и у меня нет никаких оснований
ему не верить. Я поинтересовался, кто были эти девочки, католич­
ки или протестантки, и он ответил, что протестантки, что порази­
ло меня еще больше.
31 июля 1665 года
Обедал в очень веселой компании. Среди прочего, много гово­
рили о Лондонском пожаре и о пророчестве Нострадамуса2, чьи сти­
хи напечатаны в «Книжном альманахе» за этот год. По этому поводу
сэр Дж Картерет рассказал, как, находясь при смерти, он (Ностра­
дамус. — АЛ) взял с горожан клятву, что после его похорон прах его
не будет потревожен; однако спустя шестьдесят лет они все же от-

Отечество карикатуры и пародии
копали его гроб, открыли его и на груди обнаружили медную таб­
личку, где говорилось, какими дурными и лживыми были жившие в
этом городе люди, раз они, после стольких клятв и заверений, оск­
вернили его прах в такой-то день, год и час, — что если и верно, то
очень странно.
3 февраля 1667 года
С сэром У. Пенном в карете — в Излингтон, в «Королевскую голо­
ву», где нас, а также двух братьев мистера Лоутера ждали его (У. Пен­
на. — АЛ.) супруга, а также мадам Лоутер и ее свекровь; потчевали
только пирогом с голубятиной, ради чего не стоило и приглашать
столь большую компанию; однако после обеда мы развлеклись вво­
лю, ибо пришел фокусник и показал нам такие фокусы, каких я за
всю свою жизнь не видел ни разу. Ловкость рук его была такова, что
жена моя твердит без умолку, что никогда не поверит, чтобы здесь
не замешан был дьявол.
24 мая 1667 года
Все утро в присутствии, а в полдень обедал вместе с клерками;
от них и узнал, что в городе только и разговоров о метеоре или ка­
ком-то пламени, пронесшемся в субботу над Лондоном; тут я вспом­
нил, что тем вечером, закончив писать, прогуливался в одиночестве
по саду и вдруг заметил перед собой сноп света, пронесшийся из-за
спины, повернул голову и увидел, как по небу, в сторону Чипсайду-
орда, пронеслось и исчезло белое пятно, похожее издали на огнен­
ное пламя. Тогда я стал соображать, нет ли сегодня какого праздни­
ка, и принял пламя за шутиху, хотя оно и было гораздо ярче любой
шутихи, после чего больше об этом не думал. Однако мистер Хей-
тер и Гибсон, которые возвращались в тот вечер домой, встречали
по пути многих, кто удивлялся увиденному; пламя видели и в Сити,
и за его пределами; прошел даже слух, будто город объят пламенем,
и католики собираются перерезать всем нам глотки, — от чего из-
бави нас Бог.
21 мая 1668 года
Вот мертвое тело, / Одеревенелое, как палка, / Ледяное, как мрамор, / Лег­
кое, как дух. / Поднимись именем Иисуса Христа {франц.).

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
2 Нострадамус (1503—1566) — провансальский астролог, чьи пророчества,
увидевшие свет в стихотворной форме под названием «Столетия», попу­
лярны по сей день.
Из дальних странствий возвратясь...
В полдень — на биржу, где было много моряков, в том числе ка­
питан Каттл, Кертис и Мутэм; пошел с ними в таверну «Золотое
руно», где до четырех часов выпивали и рассказывали истории про
Алжир и про то, как там живут рабы. Капитан Мутэм и мистер Доз
(и тот и другой попали туда в рабство) подробно рассказали о том,
как с ними обращались. Как ничего, кроме хлеба и воды, не давали.
Как при освобождении взяли с них много денег за ту воду, какую они
выпили из городских фонтанов, пока находились в рабстве. Как их
били по пяткам и по животу по милости их padron1. Как загоняли в
хозяйский подвал, где им приходилось всю ночь лежать на камен­
ном полу. Рассказывали, что чем бедней хозяин, тем лучше он отно­
сится к своим рабам. Что хорошо живется ворам и проходимцам,
если они делятся ворованным со своими хозяевами, которые за это
не заставляют их работать. И что воровство в тех краях вовсе не счи­
тается преступлением.
8 февраля 1661 года
Обедали с капитаном Ламбертом и беседовали о Португалии, от­
куда он недавно прибыл. Говорит, что место это очень бедное и гряз­
ное, речь идет о Лиссабоне — городе и королевском дворе. Что ко­
роль очень груб и примитивен; не так давно за то, что он оскорбил
какого-то дворянина, назвав его «рогоносцем», его чуть было не от­
правили на тот свет; ему устроили засаду и наверняка пронзили бы
шпагой, не скажи он им, что он их король. Говорит, что в окнах там
нет стекол — нет и не будет. Что королю прислуживает дюжина ле­
нивых охранников, носят ему за отдельный стол мясо, порой в гли­
няных мисках, а иногда ничего, кроме фруктов, и время от времени
полкурицы. И что сейчас, когда их Инфанта станет нашей короле­
вой2, ей будут подавать целую курицу или гуся, что для нее в дико­
винку.
17 октября 1661 года

Отечество карикатуры и пародии
К сэру Уильяму Баттену, где зашел разговор об обычае избра­
ния герцога Генуэзского, который правит два года и которому, точ­
но королю, каждодневно прислуживают 400—500 человек. Когда же
срок истекает и избирается новый герцог, к старому посылается го­
нец, который, становясь у подножья лестницы и глядя на него
снизу вверх, обращается к нему со следующими словами: «Vostra
Illustrissima Serenidad sta finita et puede andar en casa», что означает:
«Срок Вашей светлости завершился, и теперь вы можете идти домой»,
после чего гонец с поклоном снимает шляпу, и старый герцог (по тра­
диции он уже отослал вещи домой) покидает дворец, порой в сопро­
вождении всего одного слуги, а на его место с величайшей торже­
ственностью воцаряется его преемник Согласно другой рассказанной
нам истории, в герцогстве Регуэзском на Адриатике (государство не­
большое, но, говорят, более древнее, чем Венеция, считается матерью
Венеции, и турки обложили его со всех сторон) начальника дворцо­
вой охраны меняют, опасаясь заговора, каждые 24 часа, с тем чтобы
никто не знал, кто будет во главе стражи следующей ночью. Обычай
таков: за вами приходят два человека, хватают вас, словно преступни­
ка, и отводят во дворец, где и вручают ключи <...>
11 января 1662 года
По словам Стокса, невзирая на то что в Гамбо (Гамбии. — АЛ)
столь нездоровый климат, жители этой страны живут очень долго и
ныне здравствующему монарху 150 лет, каковые считаются у них по
дождям, ибо каждый год дожди идут четыре месяца кряду. Сообщил
нам также, что тамошние монархи имеют по сто жен каждый, и царь
Гамбо предложил ему любую свою жену на выбор. Его предложени­
ем воспользовался капитан Холмс.
16 января 1662 года
Сегодня капитан Кок поведал мне, между прочим, с каким пре­
зрением относятся к ремеслу палача в Польше, хотя у страны этой
доброе имя. В свое время, рассказал он, деревянные виселицы за­
думали там переделать в каменные, однако строители от такой ра­
боты отказывались до тех пор, пока в одном городе не было орга­
низовано торжественное шествие с флагами и сам бургомистр, в
парадных одеждах, в присутствии всех строителей, не подошел к
деревянной виселице и не ударил по ней молотком <...>, дабы ка-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
менщикам не стыдно было применить свое искусство для пере­
стройки виселиц.
3 августа 1662 года
Сэр У-м Райдер рассказал мне историю о том, как однажды мол­
ния ударила в генуэзскую галеру под Ливорно с такой силой, что
мачта разлетелась в щепы, а цепь на ноге одного из рабов распла­
вилась, ногу, впрочем, не повредив. Сэр У-м поднялся на борт и стал
уговаривать освободить раба, которого освободило само Провиде­
ние, однако это ему не удалось, и раба вновь заковали в кандалы.
26 июня 1663 года
В Мурфилдсе встретил мистера Парджитера, с коим долго гуля­
ли по полям <...>, беседуя главным образом о России, каковое госу­
дарство, по его словам, — место весьма печальное. И хотя Москва
город громадный, люди там живут бедно, дома, между коими огром­
ные расстояния, тоже бедные, даже император и тот живет в дере­
вянном доме; занятия же его сводятся к тому, что он напускает на
голубей ястреба, который гонит их миль на десять — двенадцать,
после чего бьется об заклад, какой из голубей быстрее вернется до­
мой. Всю зиму сидят по домам, некоторые играют в шахматы, осталь­
ные же пьют. Женщины там ведут жизнь рабскую. Во всем импера­
торском дворце не найдется, кажется, ни одной комнаты, где бы не
было больше двух-трех окон, из них самое большое не больше ярда
в ширину или в высоту — дабы зимой тепло было. От всех болезней
там лечатся парильнями; те же, кто победнее, забираются в заранее
нагретые печи и там лежат. Образованных людей мало, по-латыни
не говорит никто, разве что министр иностранных дел, да и тот по
случайности.
16 сентября 1664 года
Беседовал с капитаном Эрвином об Индии, где он часто бывал.
Рассказал, между прочим, что тамошнего царя Сиама обычно сопро­
вождает около тридцати-сорока тысяч человек, и ни один из них не
смеет в его присутствии хмыкнуть или кашлянуть. Говорит, что пре­
ступникам там не отрубают голову, а срезают верхнюю ее часть, да
так искусно, что у несчастных обнажаются мозги, от чего они не-

HI
Отечество карикатуры и пародии
медленно умирают. По его словам <...>, в присутствии государя всем
надлежит пасть ниц и под страхом смерти не поднимать на него
глаз. Когда Эрвину и его товарищам оказали как иноземцам честь,
пригласив их наблюдать за охотой на дикого слона, они встали на
колени и не сводили с монарха взгляда, однако их переводчик на­
стаивал, чтобы они пали ниц, ибо боялся, что за вольности инозем­
цев будет наказан он. Когда охота завершилась, от монарха явился
гонец, и переводчик счел, что его собираются казнить, однако царь
всего лишь прислал узнать, понравилась ли чужеземцам охота, на что
переводчик отвечал, что ничего лучшего они в жизни своей не ви­
дали и считают Сиама величайшим из монархов. Когда гонец уда­
лился, Эрвин и его товарищи поинтересовались у переводчика, что
он сказал, и, когда тот ответил, спросили: «Зачем ты сказал неправ­
ду, не спросив у нас разрешения?» — «Я должен был сделать это, —
отвечал переводчик, — иначе бы меня повесили, ведь наш царь пред­
почитает мясу и вину лесть».
/ 7 августа 1666 года
Забавно было слышать, как мистер Проджерс, без всякой иници­
ативы с моей стороны и нисколько не стыдясь, рассказал историю
о том, как в Испании он завел себе хорошенькую любовницу, како­
вую, когда деньги у него кончились, он вынужден был бросить, и
впоследствии услышал, что они с мужем живут очень хорошо, ибо
она взяла себе в любовники богатого старика. Иное дело, заметил он,
жены наших пасторов: эти целыми днями болтаются без дела, не
принося пользы своим мужьям и не помогая бедным; и не только
жены пасторов, но и высших духовных лиц — с чем я, со своей сто­
роны, при всем желании не мог не согласиться.
17 февраля 1667 года
Лорд Арлингтон много рассказывал о непритязательности испан­
цев: король и знатные господа носят плащи из грубого сукна, а дамы,
даже в самую холодную погоду, — мантии из белой фланели. И что
все попытки наладить производство этих материй в стране сводят­
ся на нет святой инквизицией: англичане и голландцы, коих посы­
лают в Испанию, попадают за чтение Псалтыря или Ветхого Завета
в лапы инквизиции, и даже самый знатный вельможа умолкает, сто­
ит только упомянуть слово «инквизиция».
24 февраля 1667 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Обедал с Ширзом; долго и увлекательно рассказывал о церемон­
ности испанцев; какое бы радостное или печальное событие ни про­
исходило в доме знатного вельможи, посол обязан откликнуться
либо en hora buena (в случае свадьбы или рождения младенца), либо
pesa me3 (если речь идет о смерти ребенка или других несчастьях).
<...>. Он говорит, что месть за оскорбление не только не преследует­
ся законом, но считается делом чести; получивший оскорбление не
вправе появляться на людях, покуда он за себя не отомстил <...>;
некоторые следовали за своими врагами в Индию (в данном случае,
в Вест-Индию. — А/7.), оттуда в Италию, из Италии во Францию и об­
ратно, ища возможности отомстить. Говорит, что мой господин4 вы­
нужден был долгое время хранить у себя письмо герцога Йоркского
королеве Испании, прежде чем счел возможным передать его по на­
значению; а все оттого, что на конверте значилось «Моему двоюрод­
ному брату», и он не знал, сочтет ли королева возможным вскрыть его.
Говорит, что многие испанские дамы, узнав, что они беременны, не
выходят из своих покоев и даже не встают с постели, покуда не на­
станет время рожать, — до того они чопорны. Говорит, что влюблен­
ные поют под окном серенады и что встречаться им негде, разве что
в церкви, на мессе; что при дворе не бывает ни балов, ни выхода ко­
роля или королевы — все живут точно в монастыре.
27 сентября 1667 года
1 хозяина (исп.).
2 В 1662 году португальская принцесса Екатерина Браганца стала женой Кар­
ла И.
3 «В добрый час»... «в тяжелую годину» (букв. — «меня тяготит») (исп.).
4 В 1665 году Эдвард Монтегю граф Сандвич был отправлен послом в Испа­
нию.
Курьезы и арабески
Лаллен рассказал мне, как одна хорошенькая женщина, что дер­
жит в начале Чипсайда магазин детских вещей и мне уже давно при­
глянулась, стала жертвой леди Беннет (известной шлюхи), которая,
придя к ней в лавку и притворившись, что лишилась чувств, с ней
познакомилась, завоевала ее доверие и в конце концов свела ее с
одним дамским угодником, нанявшим леди Беннет специально для
того, чтобы та добыла ему эту несчастную крошку.
22 сентября 1660 года

Отечество карикатуры и пародии
Мистер Кристмас, мой одноклассник, напомнил мне, что маль­
чишкой я был отъявленным «круглоголовым», и я здорово испугал­
ся, как бы он не вспомнил, что я сказал в день казни короля. Будто,
читая проповедь, я тогда изрею «Память о нечестивых да омерзеет!»1
Впоследствии я выяснил, что он ушел из школы раньше и помнить
этих слов не может.
/ ноября 1660 года
После обеда — в театр, где вновь посмотрел «Падшую», которая в
этот раз понравилась мне больше, чем раньше. Поскольку сидел я в
глубине ложи и был невидим, какая-то дама, сплюнув, попала в меня.
Я было рассердился, но, обнаружив, что она прехорошенькая, про­
стил ей эту выходку.
28 января 1661 года
Утром — в присутствии, занимался делами. Позвали к сэру У. Бат-
тену поглядеть на странное существо, привезенное из Гвинеи капи­
таном Холмсом. Это огромная обезьяна, во многом необычайно по­
хожая на человека. Не могу тем не менее поверить, что чудище это
произошло от человека и самки бабуина. Меж тем обезьяна уже не­
плохо понимает по-английски, и, думаю, со временем ее можно бу­
дет научить говорить или подавать знаки.
24 августа 1661 года
Мистер Ковентри рассказал мне о том, как один француз, про­
плывая под Лондонским мостом, почему-то решил, что лодка его вот-
вот перевернется, и, не на шутку перепугавшись, стал креститься и
читать молитвы, однако, когда опасность миновала, воскликнул:
«Morbleu, c'est le plus grand plaisir du monde»2, что, по-моему, переда­
ет психологию француза как нельзя более точно.
8 августа 1662 года
О сэре Джероме Боузе, посланнике королевы Елизаветы к русско­
му государю, есть немало любопытных историй. Как-то, подымаясь
в царские покои, он пропустил вперед себя нескольких вельмож,
которых вскоре спустили с лестницы, причем с такой бесцеремон­
ностью, что они, пересчитав головами все ступеньки, вскоре скон­
чались. Когда же поднялся он сам, в дверях от него потребовали

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
снять шпагу, на что он заявил, что, раз хотят его шпагу, пусть возьмут
и башмаки; с этими словами он разулся и послал за ночной рубаш­
кой, чепцом и шлепанцами и в таком виде предстал перед госуда­
рем. Когда же в другой раз государь, дабы продемонстрировать на­
шему послу, с каким презрением он относится к своим подданным,
велел одному из них выпрыгнуть в окно и тот, на глазах у посла, сло­
мал себе шею, сэр Джером заметил, что его государыня использует
шеи своих подданных с большей пользой и искусством. Дабы дока­
зать, на что способны подданные ее величества, он бросил царю пер­
чатку и призвал всех дворян выступить на защиту их повелителя
против его королевы. С того самого дня имя сэра Джерома Боуза ок­
ружено было в той стране почетом и славой.
5 сентября 1662 года
В полдень — на биржу, оттуда домой обедать. Дома застал жену,
которая ходила с Ашвелл к Ля Рошу вырывать больной зуб. Однако
с одного раза зуб вырвать не удалось, и они вернулись, так зуб и не
вырвав, что меня и жену очень повеселило.
7 апреля 1663 года
За обедом мистер Хант рассказал нам забавную историю о береж­
ливости сэра Дж. Даунинга, его соседа, который, расщедрившись,
пригласил в прошлом году на рождественский обед бедняков. При­
гласить-то он их пригласил, однако угощал одной овсянкой да пу­
дингом с жидким супом. Молчание, воцарившееся за столом, прерва­
ла его мать, сказав: «Хорош суп, сын», на что он ответил: «Да, суп
хорош». Затем его жена, в подтверждение его слов, заметила: «Очень
хорош». Опять наступила тишина, и через какое-то время он изрек:
«Хороша свинина». — «Да, — поддакнула мать, — недурна». — «Даже
очень недурна!» — воскликнул он. И так говорилось обо всех блю­
дах. Приглашенные же хранили молчание, они-то знали, что хозя­
ин — скряга, и пришли они к нему не из почтения и любви, а на­
бить брюхо. С тех пор стал он всеобщим посмешищем.
27 февраля 1667 года
К Криду, вместе с ним в Уайтхолл; по дороге встретили мистера
Кулинга, секретаря лорда Чемберлена; ехал верхом и остановился
перекинуться с нами словом. Оказалось, что он мертвецки пьян, и,

Отечество карикатуры и пародии
дай ему волю, он проговорил бы без умолку всю ночь. Схватив меня
за руку, чтобы я не ушел, он твердил, что его лошадь — это взятка, и
сапоги — взятка; <...> пригласил меня к себе домой, чтобы я испро­
бовал его вино — тоже взятку. Никогда в жизни не видал я человека
более суетного.
30 июля 1667 года
После обеда моя жена, Уиллет и я —на «Генрихе Четвертом». В
зале полно членов парламента — у них сейчас каникулы. И вот по­
среди пьесы какой-то хорошо одетый джентльмен, который сидел
перед нами и ел фрукты, вдруг, поперхнувшись, рухнул замертво; с
большим трудом прислужница расцепила ему зубы и, сунув палец в
глотку, вернула к жизни.
2 ноября 1667 года
В Театр короля. Сегодня в зале как никогда много наидостойней­
ших лиц. Очень был тронут, увидев, как одна бедная женщина, мать
ребенка, занятого в тот вечер в спектакле и, в соответствии с ролью,
расплакавшегося, бросилась на сцену и силой его увела.
28 декабря 1667 года
1 По аналогии с «Память праведника пребудет благословенна, а имя нечес­
тивых омерзеет». Книга Притчей Соломоновых, 10:7.
2 «Черт побери, да это самое большое наслаждение на свете!» (франц.)
ЧЕЛОВЕК
Дом и соседи
Вернувшись домой, обнаружил, что жена и служанка моются.
Сидел у себя до тех пор, покуда под моим окном, как раз когда я
писал эти строки, не появился ночной сторож со своим колоколь­
чиком и не прокричал: «Половина второго ночи! Холодная, мороз­
ная, ветреная ночь!» После чего отправился спать, а жена и служан­
ка все еще мылись.
16 января 1660 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
На обед к сэру У. Баттену. Сегодня свадьба его слуги и служанки.
Позвано очень много купцов и прочих знатных гостей, с тем чтобы
собрать молодым денег, что мы, когда обед кончился, и сделали. Я
дал 10 шиллингов и ни пенса больше, хотя, думаю, остальные дали
больше и посчитали, что и я дал столько же.
15 ноября 1660 года
Сегодня утром, обнаружив, что некоторые вещи лежат не там, где
им надлежит, схватил метлу и стал колотить горничную до тех пор,
пока она не закричала на весь дом, чем крайне мне досадила.
1 декабря 1660 года
Вернулся вечером с сэром Уильямом (Пенном. — А/7.) и, посколь­
ку было еще очень тепло, стал играть на флажолете прямо в саду. Сэр
Уильям тоже вышел к себе в сад в одной рубашке, и мы, стоя под
луной по обе стороны ограды, до 12 часов ночи разговаривали, пели,
пили стаканами бордо и ели молоку с хлебом и маслом. Засим, из­
рядно опьянев, — спать.
5 июня 1661 года
Домой. Обнаружил, что леди Баттен и ее дочь косо смотрят на
мою жену, ибо жена не гнет перед ними шею и не ищет с ними друж­
бы, что меня нисколько не смущает.
25 августа 1661 года
За обедом и ужином я, сам не знаю почему, выпил столько вина,
что потерял всякое разумение и промучился головной болью весь
вечер. Посему домой и в постель, даже не помолившись, — раньше
по воскресеньям я не пропускал молитвы ни разу. Но сегодня был
так плох, что не посмел читать молитву из страха, что слуги заме­
тят, в каком я состоянии. А посему — в постель.
29 сентября 1661 года

Отечество карикатуры и пародии
Сегодня хорошенько проучил своего человека Уила — впредь бу­
дет относиться с большим уважением к своему хозяину и хозяйке.
25 октября 1661 года
По возвращении домой обнаружил, что жена моя недовольна
своей горничной Долл, которая провинилась тем, что не в состоя­
нии держать себя в руках, без умолку болтает и все время чем-то
недовольна, причем без всякой на то причины. Меня это огорчает;
задумался над тем, что рост благосостояния сопряжен с определен­
ными неудобствами: приходится держать больше прислуги, что при­
бавляет хлопот.
30 октября 1661 года
Домой и в постель; волновался из-за того, что в доме собралось
слишком много денег, о чем я было запамятовал. Заставил горнич­
ных встать, зажечь свечу и выставить сундук в столовую, дабы спуг­
нуть воров. После чего уснул.
3 июня 1662 года
Поскольку жена и горничные жаловались на мальчишку, я выз­
вал его наверх и отделывал плеткой до тех пор, пока не заболела
рука, и, однако ж, мне так и не удалось заставить его признаться во
лжи, в которой его обвиняют. В конце концов, не желая отпускать
его победителем, я вновь взялся за дело, сорвал с него рубаху и сек
до тех пор, пока он не признался, что и в самом деле выпил виски,
от чего все это время с жаром отрекался. А также сорвал гвоздику,
главное же, уронил на пол подсвечник, от чего отпирался добрых
полчаса. Надо сказать, я был совершенно потрясен, наблюдая за тем,
как такой маленький мальчик терпит такую сильную боль, лишь бы
не признаться во лжи. И все же, боюсь, придется с ним расстаться.
Засим в постель; рука ноет.
21 июня 1662 года
Утром леди Баттен послала за мной и весьма вежливо сообщила,
что не хочет (и надеется, что не хочу и я), чтобы у нас испортились
отношения, хотя между нею и моей женой добрососедских отноше-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
ний не было никогда. Так вот, она пожаловалась на мою служанку,
которая посмеялась над ней за то, что свою служанку у себя в доме
она ласково назвала «Нэн» (вместо Нэнси. — А/Г); моя же служанка
Джейн, которая в это время была во дворе, услышала это и ее вы­
смеяла. Привела она и другие примеры непочтительного к ней от­
ношения, заявив, что жена моя дурно о ней отзывается. На все это я
отвечал ей со всей учтивостью, всячески ей угождая; я и в самом деле
сожалею, что такое произошло, хотя мне вовсе не хочется, чтобы
моя жена водила с ней дружбу. Пообещал ей, что впредь подобная
история не повторится, с чем и отправился домой. Вечером же со­
звал всю прислугу и примерно отчитал Джейн, которая держалась
при этом с такой покорностью и непосредственностью, что я, хоть
и делал вид, будто сержусь, остался ею доволен — да и женой тоже.
5 ноября 1662 года
К сэру У. Баттену, где — мистер Ковентри, а также сэр Р. Форд с
семьями. Пировали на славу — болтали и веселились. Пробыл там
всю вторую половину дня до позднего вечера. Затем ненадолго в
присутствие — неотложные дела, после чего домой и спать. Дома
жена играла с прислугой в карты, все очень веселы. Я — в постель,
они же допоздна сидели за картами и играли в жмурки.
26 декабря 1664 года
Сегодня сэр У. Баттен, который занемог уже дней пять назад,
очень плох, настолько, что многие боятся, как бы не преставился; я
же никак не пойму, что выгодней мне: чтобы он помер, ибо человек
он плохой, или чтобы выжил — могут ведь вместо него и кого поху­
же назначить.
7 февраля 1665 года
Узнав стороной, что мои служанки, себе в помощь, впустили в
дом одну шотландку, которая явно нечиста на руку, и что произош­
ло это вдобавок совсем недавно, — я вышел за ужином из себя и за­
ставил жену, переполошив весь дом и соседей, высечь нашу крошку
(здесь и далее: Джейн. — АЛ.), после чего мы заперли ее в чулан, где
она просидела всю ночь, сами же отправились спать.
19 февраля 1665 года

Отечество карикатуры и пародии
Оделся и был причесан моей крошкой, к которой, должен при­
знаться, que je sum demasiado благосклонен, nuper ponendo saepe mes
mains на su dos choses de son грудок. Mais il faut que je отступиться,
дабы это не принесло мне alguno серьезных неудобств1.
6 августа 1665 года
Сегодня, по случаю окончания чумы, постный день, и я дома:во-
жусь у себя в кабинете, убираю вещи, ставлю на место книги, при­
вожу комнату в то состояние, в каком она была до чумы. Но утром,
забивая гвоздь, ссадил в кровь палец на левой руке. От вида крови
моя жена не на шутку перепугалась, однако я приложил к ране баль­
зам миссис Тернер и, несмотря на сильную боль, продолжал зани­
маться своим делом, в результате чего все привел в идеальный по­
рядок, чем остался весьма доволен.
7 февраля 1666 года
Все мы, то бишь лорд Браункер, Дж Меннз, У. Баттен, Т. Харви и
я, — на обед к сэру У. Пенну, где, при стечении большого числа лю­
дей, празднуется свадьба его дочери; одета в затрапезное платье, на
руке дешевый браслет — подарок служанки, сама же страшна как
смертный грех. Угощение под стать невесте: все невкусно, неопрят­
но, разве что подавали на серебре, взятом, кстати сказать, у меня же.
После обеда перекинулись словом, после чего я — в присутствие,
засим домой, ужинать и в постель; говорили с женой о том, как жал­
ко и убого все, что делают сэр У. Пени и прочие наши знакомые, в
сравнении с тем, что делаем мы.
22 февраля 1667 года
Встал и, собравшись, — в присутствие; немного потрудился и по
возвращении обнаружил, что Люси, кухарка наша, по недосмотру,
оставила входную дверь открытой, что привело меня в такое бешен­
ство, что я, пинком ноги в зад, загнал ее на крыльцо, где отвесил ей
солидную оплеуху, свидетелем чему стал мальчишка-посыльный сэра
У. Пенна; это привело меня в еще большее бешенство, ибо не сомне­
ваюсь: он доведет увиденное до сведения хозяев, а потому улыбнул­
ся сорванцу самым ласковым образом и обратился к нему совершен­
но спокойно, дабы он не подумал, что я сержусь; и все же история
эта не идет у меня из головы.
12 апреля 1667 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Засим домой; оказалось, что Люси напилась и, когда ее хозяйка
указала ей на это, собрала свои вещи и ушла, хотя никто ее не гнал.
По правде сказать, хоть у меня никогда не было более нерадивой и
грубой служанки, уход ее меня огорчил: отчасти из-за той любви,
какую я всегда питаю к своим слугам, а отчасти потому, что девушка
она усердная и старательная — вот только пьет.
18 мая 1667 года
Сегодня днем не упустил возможности para jouer с миссис Пени,
tocando ее mamelles и besando ella, ибо она была sola в casa ее pater
и притом fort не прочь2.
23 мая 1667 года
Домой, после чего, вместе с женой, — на обед к сэру У. Пенну, где
подавали очень хороший пирог с олениной — лучше, чем мы ожи­
дали: тот, которым кормили прошлый раз, дурно пахнул.
5 августа 1667 года
Когда стемнело, мы все, мой отец, я с фонарем в руках и жена, —
в сад выкопать мое золото3. Боже, я так волновался, что они не най­
дут, где оно закопано, что весь вспотел и пришел в ярость оттого,
что они никак не могут договориться о месте, и, в конце концов,
испугался, что золото пропало; однако в скором времени мы нащу­
пали его вертелом, выкопали яму и стали подымать золотые моне­
ты на поверхность. Но, Боже, как же неловко мы это делали, да еще
у всех на виду! Не дай Бог, кто-то случится рядом, что-то увидит из
окна соседнего дома или услышит, проходя мимо! Отец, правда, го­
ворит, что деньги он закопал, когда все ушли в церковь, не раньше,
но мне от этого легче не стало. Я чуть с ума не сошел, когда, вонзая
лопату в землю, заметил, что рассыпаю монеты по земле и по траве
и что земля и влага попали в мешки с золотом, и они сгнили. По­
этому я не мог знать, сколько украдено, а сколько растерял, спустив­
шись в яму, Гибсон, отчего окончательно обезумел и вынужден был
взять целые куски дерна, в котором при свете свечи поблескивали
золотые монеты, и отнести их в комнату брата, где, заперев дверь,
наскоро поужинав и дождавшись, пока все лягут спать, вместе с Хью-
ером принес несколько ведер воды, отмыл грязь с монет и тогда
только начал их пересчитывать; сверившись с запиской, где была

M
Отечество карикатуры и пародии
указана общая сумма, обнаружил, что не хватает 100 монет, отчего
впал в уныние. Учитывая же, что соседний дом находился совсем
близко, и мы, поскольку отец мой был глух, не имели возможности
говорить шепотом, и, стало быть, соседям ничего не стоило прове­
дать, чем мы занимались, — я испугался, что они ночью проникнут
к нам в сад и соберут рассыпанные монеты, и поэтому мы с Хьюе-
ром вновь, уже за полночь, вышли на улицу и при свете свечи подо­
брали еще 45 монет, после чего, вернувшись и отмыв их, в третьем
часу утра отправились спать. Оттого что удалось собрать так мно­
го — на душе спокойно. Служанка пошла спать к жене, я же лежал
без сна на раскладной кровати и в некотором волнении считал часы,
покуда не рассвело.
10 октября 1667 года
Сегодня проснулся около семи утра от сильного шума, раздавав­
шегося возле нашей спальни; со сна мне послышалось, что кто-то
стучит, причем с каждой минутой все громче; разбудил жену, и не­
которое время мы напряженно вслушивались: сначала будто кто-то
высаживает окно, потом выносит табуретки и стулья, а потом — тут
уж мы не могли ошибиться — ходит вверх-вниз по лестнице. Мы оба
боялись пошевелиться; впрочем, я бы встал, но жена меня не пуска­
ла, к тому же я не смог бы сделать это бесшумно; в конце концов мы
заключили, что в дом проникли воры, — но тогда что стряслось с
нашей прислугой? Либо убиты, либо затаились со страху, как мы. Так
мы лежали, пока часы не пробили восемь и не рассвело, после чего
я потихоньку переложил халат и шлепанцы на другую сторону кро­
вати, встал, надел халат и штаны и, вооружившись головней, приот­
крыл дверь и выглянул наружу. Никого. Затем (не скрою, со страхом)
прокрался к двери в девичью, однако и там все было тихо и спокой­
но. Кликнул Джейн, спустился вниз, открыл дверь к себе в кабинет —
всё в полном порядке. Потом, несколько осмелев, походил по дому и
зашел на кухню: кухарка на месте. Опять поднялся наверх, и, когда
пришла Джейн и мы спросили, слышала ли она шум, она ответила:
«Да, и испугалась», тем не менее вместе с другой служанкой встала,
но ничего не обнаружила, только услышала шум в дымоходе сэра Дж
Меннза по соседству. Послали узнать — так и есть: сегодня утром у
него чистили трубы, отсюда и шум. Это явилось одним из самых
невероятных происшествий в моей жизни, достойных Дон Кихота...
Взять хотя бы историю, которая произошла накануне. Наш кот в два
прыжка слетел с лестницы, перемахнув с верхней ступеньки на ниж-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
нюю, чем так напугал нас, что мы не знали, кошка это или злой дух.
После сегодняшнего шума поневоле задумаешься, уж не завелось ли
в доме привидение. Слава Богу, что все обошлось, а то я изрядно
перепугался!
29 ноября 1667 года
1 В некоторых фривольных записях (см. также ниже) Пипе — из осторожно­
сти и из озорства одновременно — прибегает к своеобразному языко­
вому попурри, чередуя английские слова с французскими, испанскими,
латинскими, итальянскими. ... я {франц.), есть (лат.), чрезмерно (исп.),
частенько клал (лат.), мои руки (франц.), ее две (исп.), здесь, пуговки ее
(франц.). Но мне бы следовало (франц.), какие-нибудь (исп.).
2 ...чтобы (исп.), играть (франц.), касаясь (исп.), груди (франц.), целуя ее ...
одна... дома (исп.), отца (лат.), весьма (франц.).
3 В июне 1667 года, когда голландский флот вошел в устье Темзы, Пипе, под­
давшись панике, велел закопать накопленные им 2400 фунтов золотом в
саду своего дома в Брамптоне.
Дела семейные1
Пошел привести в порядок свои бумаги и, обнаружив разбросан­
ные вещи жены, разгневался...
19 августа 1660 года
Перед сном, уже в постели, повздорили с женой из-за собаки,
которую, по моему приказу, заперли в чулане, ибо она изгадила весь
дом. Всю ночь провели в ссоре. Приснился сон, будто жена моя умер­
ла, отчего дурно спал.
6 ноября 1660 года
Среди прочего миледи (графиня Сандвич. — АЛ.) очень меня уго­
варивала не экономить на жене, и мне показалось, что говорилось
это серьезней обычного. Мне ее слова пришлись по душе, и я решил
подарить жене кружевной воротник. Беседовали на разные темы,
отчего получали немалое удовольствие.
9 ноября 1660 года
В Уордроб, где миледи (графиня Сандвич. — АЛ.), как оказалось,
уже подыскала моей жене кружевной воротник за 6 фунтов. Очень
рад, что обойдется он мне не дороже, хотя про себя подумал, что и

Отечество карикатуры и пародии
это не так уж мало. Да поможет мне Бог упорядочить свои расходы
и расходы жены, дабы расточительность моя не нанесла урон ни
моему кошельку, ни моей чести.
11 ноября 1660 года
Часов в девять утра, позавтракав, отправились верхом (из Чате­
ма. — АЛ.) в Лондон. Из всех путешествий, какие только мне доводи­
лось совершать, это было самым веселым, и меня переполняло не­
привычное чувство радости жизни. <...> Несколько раз спрашивал
встречавшихся нам по дороге женщин, не продадут ли они мне сво­
их детей, — не согласилась ни одна; некоторые, правда, предлагали
отдать мне ребенка на время, если бы это меня устроило.
// апреля 1661 года
Мы взяли лошадь и, еще до обеда, приехали в Болдуик, на яр­
марку. Съели по куску свинины, за что с нас спросили по 14 пен­
сов — неслыханно дорого! Оттуда в Стивнедж и, переждав ливень, —
в Уэллинг, где нас отлично накормили и отвели на ночь в комнату
с двумя кроватями. Спал поэтому один, и, должен признаться, за всю
жизнь не спалось мне так хорошо и вольготно; время от времени,
правда, просыпался от шагов за дверью и от шума дождя, который
шел всю ночь, однако потом тут же засыпал вновь. Никогда преж­
де не было у меня так покойно на душе. И у жены, по ее словам, —
тоже.
23 сентября 1661 года
Все утро в присутствии; по возвращении обнаружил в спальне,
наедине с моей женой, мистера Ханта, что, прости Господи, запало
мне в душу. Припомнил, однако, что сегодня — день стирки, камин
во всем доме горел только в спальне, а на улице холодно, — и успо­
коился.
19 ноября 1661 года
Долго и с удовольствием беседовал в постели с женой, которая
ни разу еще, благодарение Господу, не доставляла мне больше радо­
сти, чем теперь. Сейчас она, как никогда прежде, заботлива, послуш­
на и экономна и, если не давать ей действовать по своему усмотре-

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
нию, будет оставаться таковой и впредь. Домашняя хозяйка она бес­
подобная.
2 ноября 1662 года
Допоздна разговаривал с женой о супруге доктора Кларкса и о
миссис Пирс, коих мы недавно у себя принимали. Очень сожалею,
что у жены моей так по сей день и нет сносной зимней одежды;
стыдно, что она ходит в тафте, тогда как весь свет щеголяет в муаре.
Засим помолились и в постель. Но ни к какому решению так и не
пришли — придется ей и впредь ходить в том же, в чем и теперь.
29 декабря 1662 года
Вечером — дома с женой, все хорошо. Жаль только, что сегодня
она забыла в карете, в которой мы ехали из Вестминстера (где но­
чевали), свой шарф, а также белье и ночную рубашку. Надо признать,
что следить за свертком велено было мне, — и все же в том, что я не
забрал его из кареты, виновата она.
6 января 1663 года
Сегодня жена опять заговорила о том, что ей нужна компаньон­
ка; водить дружбу с прислугой — ее только портить, да и компании
у нее нет (что чистая правда); засим позвала Джейн и, вручив ей клю­
чи от комода, велела достать оттуда пачку бумаг. Взяла копию дав­
него своего письма ко мне (оригинал я в свое время читать не по­
желал и сжег), в котором жаловалась на жизнь, и принялась читать
его вслух. Жизнь у нее, дескать, одинокая, скучная и проч. Писано
по-английски и может, попади оно в посторонние руки, стать дос­
тоянием гласности, в связи с чем приказал ей это письмо порвать,
от чего она отказалась. Тогда выхватил его у нее из рук и порвал сам,
после чего отобрал пачку бумаг, вскочил с постели, натянул штаны
и запихнул бумаги в карман, дабы она не могла ими завладеть. За­
сим, надев чулки и халат, стал вынимать из кармана письма и, пре­
возмогая себя, по одному рвать их у нее на глазах, она же рыдала и
упрашивала меня не делать этого. <...>
9 января 1663 года

Отечество карикатуры и пародии
В Вестминстер-холле разговорился с миссис Лейн и после всех
рассуждений о том, что она, дескать, более с мужчинами дела не
имеет, в минуту уговорил ее пойти со мной, назначив ей встречу в
Рейнском винном погребе, где, угостив омаром, насладился ею вдо­
воль; общупал ее всю и нашептал, что кожа у нее точно бархат, и
действительно ляжки и ноги у нее белы как снег, но, увы, чудовищ­
но толстые. Утомившись, оставил ее в покое, но тут кто-то, следив­
ший за нашими играми с улицы, крикнул: «Кто вам дал право це­
ловать сию благородную особу, сэр?», после чего запустил в окно
камнем, что привело меня в бешенство; остается надеяться, что все­
го они видеть не могли. Засим мы расстались и вышли с черного
хода незамеченными.
29 июня 1663 года
Утренняя беседа с женой, в целом приятная, немного все же меня
огорчила; вижу, что во всех моих действиях она усматривает умы­
сел; будто я неряшлив специально, чтобы ей было чем заняться, что­
бы она целыми днями сидела дома и о развлечениях не помышляла.
Жаль, что это ее заботит, однако в ее словах есть доля истины, и
немалая.
27 августа 1663 года
Всю первую половину дня занимался с женой арифметикой; на­
училась сложению, вычитанию и умножению, с делением же повре­
меню — покамест начнем географию.
6 декабря 1663 года
Вернувшись домой, обнаружил, что жена, по собственному разу­
мению, выложила 25 шиллингов на пару серег, от чего пришел в
ярость; кончилось все размолвкой, наговорили друг другу невесть
что; я и помыслить не мог, что жена моя способна отпускать подоб­
ные словечки. Припомнила она мне и наш разъезд, чем крайне мне
досадила. Пригрозил, что поломаю их (серьги. — АЛ.), если она не
отнесет их обратно и не получит назад свои деньги, с чем и ушел.
Спустя некоторое время бедняжка послала служанку обменять серь­
ги, однако я последовал за ней и отправил ее домой: мне довольно
было и того, что жена подчинилась.
4 июля 1664 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
<...> Время провели очень весело; когда женщины, отдав вину дол­
жное, встали из-за стола и поднялись наверх, я отправился за ними
следом (из всех мужчин один я) и, заведя разговор о том, что у меня
нет детей, попросил научить меня, как их завести, на что они отве­
тили согласием и, от души веселясь, дали мне следующие десять со­
ветов. 1. Не обнимай жену слишком крепко и слишком долго; 2. Не
ешь перед сном; 3. Пей настой шалфея; 4. Не брезгуй красным ви­
ном; 5. Носи тонкие подштанники из грубого полотна; 6. Живот дер­
жи в тепле, спину в холоде; 7. На мой вопрос, когда этим лучше за­
ниматься, вечером или утром, они ответили, что не утром и не
вечером, а тогда, когда охота будет; 8. Жене — не слишком туго шну­
ровать корсет; 9. Мне — пить крепкое пиво с сахаром; <...> Послед­
нее же правило самое главное: ложиться головами в ноги кровати
или, по крайней мере, поднимать изножье и опускать изголовье.
Необычайно забавно.
26 июля 1664 года
Вернувшись сегодня вечером домой, принялся изучать счета моей
жены; обнаружил, что концы с концами не сходятся, и рассердился;
тогда только негодница призналась, что, когда нужная сумма не на­
бирается, она, дабы получить искомое, добавляет что-то к другим
покупкам. Заявила также, что из домашних денег откладывает на свои
нужды, хочет, к примеру, купить себе бусы, чем привела меня в бе­
шенство. Больше же всего меня тревожит, что таким образом она
постепенно забудет, что такое экономная, бережливая жизнь.
29 сентября 1664 года
Вчера вечером легли рано и разбужены были под утро слугами,
которые искали в нашей комнате ключ от комода, где лежали све­
чи. Я рассвирепел и обвинил жену в том, что она распустила при­
слугу. Когда же она в ответ на это огрызнулась, я ударил ее в левый
глаз, причем настолько сильно, что несчастная принялась голосить
на весь дом; она пребывала в такой злобе, что, несмотря на боль, пы­
талась кусаться и царапаться. Я попробовал обратить дело в шутку,
велел ей перестать плакать и послал за маслом и петрушкой; на душе
у меня после этого было тяжко, ведь жене пришлось весь день при­
кладывать к глазу припарки; глаз почернел, и прислуга заметила это.
19 декабря 1664 года

Отечество карикатуры и пародии
Встал и отправился в «Старый лебедь», где встретился с Бетти
Майкл и ее мужем; Бетти, за спиной у su marido2, удостоила меня
двух-трех жарких поцелуев, чем привела в совершеннейший восторг.
5 августа 1666 года
Сегодня утром, когда я одевался, к постели моей жены подошел
малютка Уилл Мерсер и в доказательство, что он ее Валентин3, при­
нес ей синюю бумагу, на которой собственноручно вывел золотом,
причем очень красиво, ее имя. В этом году я тоже Валентин моей
жены, и обойдется мне это в 5 фунтов, каковые бы я, не будь мы Ва­
лентинами, отложил.
14 февраля 1667 года
Митчелл с женой нанесли нам визит, много пили и смеялись,
после чего — вечер был прекрасный, светила луна — Митчеллы и
я отправились кататься на лодке. К своему огорчению, видел, как
всю дорогу ella жмется a su marido и прячет manos quando уо пы­
таюсь взять одну de los — так что в сей вечер у меня con ella ничего
не получилось. Когда мы пристали к берегу, я под каким-то благо­
видным предлогом отправил муженька обратно à bateau, рассчиты­
вая урвать у нее пару baisers; взял было 1а за руку, однако ella от­
вернулась, и, quando я сказал: «Мне нельзя tocar te?» — с легким
modo ответила: «Yo по люблю, когда меня трогают». Я сделал вид,
что не заметил этого, после чего вежливо попрощался et su marido
andar меня почти до самого mi casa4, где мы и расстались. Вернул­
ся домой раздосадованный, про себя, однако ж решил, что еще не
все потеряно.
17 февраля 1667 года
Долго лежал со своей бедной женой в постели; вспоминали, как
она, бедняжка, покуда мы ютились в нашей комнатушке у лорда
Сандвича, топила углем печку и стирала своими нежными ручками
мое грязное белье, за что я должен любить ее и восхищаться ею всю
жизнь. А также убеждать себя, что она способна делать все это и
впредь, если только, по воле Господа, нам суждено опять впасть в
нужду.
25 февраля 1667 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Перед обедом упросил жену спеть; бедняжка так фальшивила, что
довела меня до исступления. Увидев, в какую я пришел ярость, она
стала так горько плакать, что я решил: не буду более ее расхолажи­
вать, а попробую лучше научить петь, чем, безусловно, доставлю ей
удовольствие, ведь учиться она очень любит — главным образом,
чтобы угодить мне. С моей стороны крайне неразумно отбивать у
нее охоту выучиться чему-то дельному. Ссора наша, впрочем, про­
должалась недолго, и за стол мы сели помирившись.
1 марта 1667 года
Вернулся домой к обеду; у жены учитель музыки. Я так рад, что
она, пусть и с опозданием, начинает играть на флажолете, что ре­
шил, что буду в течение месяца-двух учиться у него и сам. Если толь­
ко Господь пошлет моей жене и мне долгую жизнь, мы сможем в
старости играть вместе.
8 мая 1667 года
Вечером дома. Пели с женой на два голоса, после чего она ни с
того ни с сего заговорила о своих туалетах и о том, что я не даю
ей носить то, что ей хочется. В результате разговор пошел на по­
вышенных тонах, и я счел за лучшее удалиться к себе в комнату,
где вслух читал «Гидростатику» Бойля, пока она не выговорилась.
Когда же она устала кричать, еще пуще сердясь оттого, что я ее не
слушаю, мы помирились и легли в постель — в первый раз за по­
следние несколько дней, которые она спала отдельно по причине
сильной простуды.
4 июня 1667 года
С утра — в присутствии, куда присылает за мной жена; возвра­
щаюсь и вижу хорошенькую девушку, которую она хочет взять себе
в компаньонки. И хоть девушка не столь красива, как описывала
жена, она все же весьма хороша собой, настолько, что мне она долж­
на понравиться, а потому, исходя из здравого смысла, а не из чув­
ства, было б лучше, если бы она у нас не осталась, дабы я, к неудо­
вольствию жены, ею не увлекся. <...>
27 сентября 1667 года

Отечество карикатуры и пародии
Домой в карете. Дома пел и ужинал с женой, поглядывая украд­
кой на нашу красотку (Деб Уиллет. — АЛ). Засим — в постель.
1 октября 1667 года
Тут я попрощался с отцом и дал сестре 20 шиллингов. Когда я
уезжал, она плакала — то ли оттого, что не хотела со мной расста­
ваться, то ли потому, что жена была с ней нелюбезна. Да простит
меня Господь, я считаю ее такой хитрой и зловредной, что слишком
большой любви к ней не испытываю. Впрочем, она, как бы там ни
было, — мне сестра, и я должен ее содержать.
11 октября 1667 года
Встал, оделся и спустился к себе просмотреть кое-какие бумаги.
Тут входит Уиллет с поручением от своей хозяйки, и я впервые не
удержался и ее поцеловал — уж больно она хорошенькая и очень
мне по душе.
22 декабря 1667 года
Вечером ужинал у нас Дж Бейтлир; после ужина Деб (Деб Уил­
лет. — АЛ) расчесывала мне парик, что привело к величайшему не­
счастью, какое только выпадало на мою долю, ибо жена, неожидан­
но войдя в комнату, обнаружила девушку в моих объятиях, а мою
manus sub su5 юбками. На беду, я так увлекся, что не сразу жену за­
метил; да и девушка — тоже. Я попытался было изобразить невин­
ность, но жена моя от бешенства потеряла дар речи; когда же обре­
ла его вновь, совершенно вышла из себя. В постели ни я, ни она
отношения не выясняли, однако во всю ночь не сомкнули глаз; в два
часа ночи жена, рыдая, сообщила мне под большим секретом, что
она — католичка и причащалась, что, разумеется, меня огорчило,
однако я не придал этому значения, она же продолжала рыдать, ка­
саясь самых разных тем, пока наконец не стало ясно, что причина
ее страданий в увиденном накануне. Но что именно ей бросилось в
глаза, я не знал, а потому счел за лучшее промолчать. <...>
25 октября 1668 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Встал и незаметно сунул Деб записку: пусть знает, что я продол­
жаю отрицать, что ее целовал, и ведет себя скромно. Очень надеюсь,
Господь простит мне эту ложь, ибо знает, как тяжело мне будет, если
бедняжка из-за меня пострадает; ежели жена все узнает, она никог­
да со мной не помирится и жить вместе нам будет невмоготу. Девуш­
ка прочла записку и, проходя мимо, мне ее подбросила.
9 ноября 1668 года
Хандра не оставляет жену ни днем ни ночью; утром сказала, что
не допустит, чтобы я виделся с девчонкой. В присутствие, где про­
был все утро; оттуда — домой обедать; жена раздражена пуще пре­
жнего, говорит, девчонка во всем призналась, что не может меня
не пугать, ибо последствия предвидеть невозможно. <...> Упрекала
меня в жестокости и вероломстве, я же продолжал отрицать, что
целовал ее. Твердила, что всегда была ко мне добра, я же с самого
начала обращался с ней дурно; что из верности мне отказывалась
от многих искушений: домогался ее, дескать, при посредстве капи­
тана Феррера даже милорд Сандвич, чем вызвал ревность жены. Все
это я признал, очень горевал и плакал, после чего мы вновь поми­
рились, и я — в присутствие, где просидел допоздна; вернулся, по­
ужинали вместе и легли, однако спустя полчаса будит меня и кри­
чит, что заснуть не может; не спала до полуночи, бесновалась, и я
опять рыдал и, как и давеча, просил прощения, после чего дал ей
слово, что сам рассчитаю девчонку, продемонстрировав мою к ней
неприязнь, что я, пусть и с тяжелым сердцем, попытаюсь сделать.
И таким образом ее успокоив, я наконец уснул и худо-бедно про­
спал до утра.
10 ноября 1668 года
Жена говорит, что Деб сегодня утром куда-то отправилась и по
возвращении сообщила, что нашла себе место и завтра утром ухо­
дит. Это немало меня опечалило, ибо, по правде сказать, я испыты­
ваю сильное желание лишить эту девушку невинности, чего бы я, вне
всякого сомнения, добился, если бы уо имел возможность провести
con6 ней время, но теперь она нас покидает, и где ее искать, неизве­
стно. Перед сном жена предупредила меня, что не позволит мне не
только поговорить с Деб, но даже с ней расплатиться, поэтому я вы­
дал жене 10 гиней, жалованье Деб за полтора с лишним года, и день­
ги эти жена отнесла ей в комнату. Засим в постель, и, слава Господу,

Отечество карикатуры и пародии
на этот раз, впервые за последние три недели, мы провели ночь в
мире и согласии.
13 ноября 1668 года
Встал с мыслью о том, что надо бы передать Деб записку и не­
много денег, с каковой целью завернул в бумагу 40 шиллингов, од­
нако жена не спускала с меня глаз ни на секунду; она пошла в кух­
ню до меня и, вернувшись, сказала, что она (Деб. — АЛ.) там, а потому
мне туда заходить нельзя. После того как она повторила это несколь­
ко раз, я не выдержал и вспылил, чем вызвал ее гнев; обозвав меня
«собакой» и «скотиной», она заявила, что я бездушный негодяй, и все
это, сознавая ее правоту, я стерпел. <...> Ушел в присутствие с тяже­
лым сердцем; чувствую, что не могу забыть девушку, и испытываю
досаду из-за того, что не знаю, где ее отыскать; более же всего гне­
тет меня мысль о том, что после случившегося жена возьмет надо
мной власть и я навсегда останусь ее рабом. <...>
14 ноября 1668 года
Все утро у себя; радуюсь при мысли, что на сегодняшний день
отношения между женой, Деб и мной улажены. В полдень поднялся
наверх посмотреть, как идут дела у обойщиков — они вешают пор­
тьеры в моей лучшей комнате и обивают мою новую кровать, — и
обнаружил жену, в печали сидящую в столовой. На мой вопрос, в чем
дело, она стала вновь кричать, что я изменник и последний негодяй,
намекая на то, что накануне я был у Деб, что я с жаром отрицал, по­
нимая, что узнать об этом ей было неоткуда, однако в конце концов,
дабы облегчить свою и ее совесть и раз и навсегда покончить с этим
дурным делом, во всем признался, после чего весь день, сидя навер­
ху в нашей спальне, выслушивал ее угрозы, заклинания и проклятия.
И, что того хуже, она поклялась всем, что у нее только есть на свете,
что собственноручно расквасит нос этой девице и сегодня же от
меня уйдет, и потребовала 300—400 фунтов отступного — тогда она,
дескать, уйдет без шума, в противном же случае молчать не станет.
Так, в смятении, печали и стыде, запечатлевшихся и на лице моем, и
на сердце, в неимоверных страданиях, какие только могут быть нис­
посланы человеку, провел я остаток дня, боясь, что история эта не
кончится никогда; однако в конечном счете я вызвал У. Хьюера, ко­
торому во всем признался, после чего бедный малый, рыдая, как дитя,
добился того, чего не удалось мне, а именно: взял с жены слово, что

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
она успокоится, если я пообещаю ей никогда больше, до конца дней
моих, не видеть Деб и не говорить с ней, точно так же как в свое
время я дал ей слово не видеть Пирс и Непп. И я дал, прости Госпо­
ди, ей слово, что не увижусь и с Деб тоже, хотя, уверен, едва ли свое
обещание сдержу, пусть бы и ценой лжесвидетельства. Вследствие
чего, вопреки самым моим смелым надеждам и стараниям, в доме
воцарился мир. Вечером — ужинать, за ужином теплые, ласковые
слова — и в постель, где, к ее удовольствию, уо hacer con ella7, и, про­
ведши ночь в покое и радости, преисполнился решимости, если
только удастся преодолеть этот разлад, избавить ее впредь от подоб­
ных переживаний — этих и каких-либо других тоже, ибо нет на све­
те большего проклятия, чем то, что происходит сейчас между нами;
а потому клянусь Богом никогда более не обижать ее, о чем с сегод­
няшнего вечера каждодневно буду молиться в одиночестве у себя в
комнате. Господь знает, что пока я не способен еще возносить Ему
молитвы от всего сердца, однако, надеюсь, Он сподобит меня с каж­
дым днем бояться Его все больше и хранить верность бедной моей
жене. <...>
19 ноября 1668 года
<...> Когда же я вернулся, рассчитывая, что в доме наконец-то во­
царился мир и покой, то застал жену в постели: она вновь пребыва­
ла в ярости, поносила меня последними словами и даже, не удержав­
шись, ударила и вцепилась в волосы. Всему этому я нисколько не
противился и вскоре покорностью и молчанием добился того, что
она несколько поутихла. Однако после обеда жена вновь озлилась,
еще больше, чем прежде, и стала кричать, что «вырвет девчонке ноз­
дри», и прочее в том же духе. По счастью, пришел У. Хьюер, что не­
сколько ее успокоило; пока я в отчаянии лежал распластавшись у
себя на кровати в голубой комнате, они о чем-то долго шептались и
наконец сошлись на том, что, если я отправлю Деб письмо, в кото­
ром обзову ее «шлюхой» и напишу, что ее ненавижу и не желаю ее
больше знать, — жена мне поверит и меня простит. Я на все согла­
сился, отказался лишь написать слово «шлюха», после чего взял перо
и сочинил письмо без этого слова; каковое письмо жена разорвала
в клочки, заявив, что оно ее не устраивает. Тогда только, вняв угово­
рам мистера Хьюерса, я переписал письмо, вставил в него слово
«шлюха» (ибо боялся, как бы девушку не оговорили из-за того, что
она состояла в связи со мной) и написал, что принял решение ни­
когда не видеть ее больше. Обрадовавшись, жена послала мистера

Отечество карикатуры и пародии
Хьюера отнести это письмо, приписав еще более резкое послание
от самое себя. С этой минуты она заметно подобрела, мы расцело­
вались и помирились. <...> Вечером же я клятвенно пообещал ей ни­
когда не ложиться в постель, не помолившись перед сном Господу.
Начинаю молиться с сегодняшнего вечера и надеюсь, что не пропу­
щу ни единого дня до конца жизни, ибо нахожу, что для моих души
и тела будет лучше всего, если я буду жить, угождая Господу и моей
бедной жене; это избавит меня от многих забот, да и от трат тоже.
20 ноября 1668 года
У. Хьюерс и я — по воде в Уайтхолл. И тут, сойдя на берег, я вдруг
увидел Деб, отчего у меня одновременно забилось сердце и прили­
ла кровь к голове. Не удержавшись, отослал У. Хьюерса на поиски
мистера Рена (У. Хьюерс, надо думать, ее тоже заметил, но вот заме­
тил ли он, что я ее заметил, неизвестно; неизвестно также, сообра­
зил ли он, почему я его отослал); сам же, по велению сердца, пус­
тился вдогонку за ней и за двумя женщинами и мужчиной, людьми
более простыми; она же — в старом своем платье. Сначала потерял
их из виду, но потом обнаружил в часовне; заметил, что она меня сто­
ронится, тем не менее заговорил с ней, она — со мной, и настоял на
том, чтобы она para docere мне, ou она demeure теперь. И попросил
ее, para она не выдала меня, что я vu elle8, что она мне пообещала,
после чего в волнении и изумлении — домой, к жене. Да простит мне
Бог, не знаю, как напустить на себя уверенный и невинный вид после
сегодняшней встречи с Деб, пусть и совершенно случайной. Больше
же всего боюсь, как бы Господь не сподобил меня отыскать эту девуш­
ку, которую я и в самом деле люблю, люблю дурной любовью, — и буду
молить Бога ниспослать мне сил этому желанию воспротивиться. За­
сим — ужинать; за едой отмалчивался, дабы не давать повода жене
осведомиться, где я сегодня был и что делал; после чего с женой в
постель, довольный, что страхи мои на этот раз не оправдались.
13 апреля 1669 года
Спускаясь в карете по Холберн-Хилл, увидел ее (Деб. — А/7.), а
она — меня, однако она не остановилась, по всей видимости, не
желая со мной говорить. Отправился дальше, но затем остановил­
ся, вышел из кареты и последовал за ней; догнал ее в конце Хозьер-
лейн в Смитфилде и, дабы не стоять на улице, велел ей следовать
за мной и привел ее в маленькую пивную, где, кроме нас, — никого;

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
сели, разговорились, и я besar la9. Дал ей банкнотами 20 шиллингов,
и, договорившись встретиться в понедельник в Вестминстер-Холле,
мы расстались. Вид у нее, к моей великой радости, столь же скром­
ный и честный, как и прежде.
15 апреля 1669 года
С 10 до 12 ждал Деб в Вестминстере, однако то ли она пришла
раньше и, не найдя меня, ушла, то ли ей что-то помешало, то ли она
решила не приходить (последнее меня особенно радует, ибо свиде­
тельствует о ее скромности). Так она и не явилась, и я, устав ходить
взад-вперед, — домой.
19 апреля 1669 года
В полдень — домой, обедать; жена — необычайно хороша в сво­
ем муаровом платье в цветах, которое она пошила два года назад; вся
в кружевах — красотка да и только! Хотя день выдался пасмурный,
очень хотела в Гайд-парк (Майский парад в Гайд-парке. — АЛ.), мне
же велела надеть мой лучший камзол, что я и сделал. Выехали: на за­
пятках лакеи в новых ливреях из сержа, в гривах и хвостах лошадей
вплетены красные ленты, опоры покрыты лаком, поводья зеленые, все
такое яркое, блестящее, что народ провожает нас глазами. И то ска­
зать, за весь день не видел я кареты красивее, наряднее нашей.
/ мая 1669 года
1 Пипе женился на пятнадцатилетней Элизабет Маршан де Сен-Мишель, до­
чери бежавшего в Англию француза-гугенота, по страстной любви, что,
впрочем, не мешало ему часто ей изменять. Брак их был бездетен, что,
безусловно, удручало чадолюбивого Пипса (см. запись от 11 апреля 1661
года). Супруги нередко ссорились и однажды, в 1664 году, вынуждены
были даже на некоторое время разъехаться. Особенно тяжело Элизабет
перенесла роман Пипса с ее молоденькой компаньонкой Деб Уиллет и
даже пригрозила мужу, что примет католичество.
2 ...ее супруга (исп.).
3 14 февраля — День Святого Валентина, когда принято дарить подарки воз­
любленным.
4 Она... к своему супругу... руки, когда я... из них (исп.), тот (франц.), с ней (цеп.),
в лодку... поцелуев (франц.), ее... она... когда... касаться тебя... упреком... я
не (исп.), и (франц.), ее муж довел... моего дома (исп.).
5... руку под ее (лат.).
6 Я... с (исп.).
7 Здесь — я ей соответствовал (исп).

Отечество карикатуры и пародии
... сообщила (итал.)... где (франц.)... живет (франц.)... чтобы (исп.)... видел ее
(франц.).
Ее поцеловал (исп.).
На службе у короля
В постели с женой. Долго говорили о бережливости, о том, сколь
экономно следует жить и в дальнейшем. Сказал ей, что я намерева­
юсь сделать, если накоплю 2000 гиней, а именно: стать рыцарем и
завести собственный выезд, что весьма ее обрадовало. Очень наде­
юсь, что мы и в самом деле что-нибудь накопим, ибо я преиспол­
нен решимости тратить как можно меньше.
2 марта 1662 года
Утром — в присутствие, где обнаружил малютку Гриффинс, под­
метавшую пол. Как же мне она нравится, прости Господи! Но я ее не
трогаю. Когда она ушла, принялся проделывать в стене кабинета от­
верстия, дабы видеть, что делается в общем зале, не заходя туда, от­
чего пришел в хорошее настроение.
30 июня 1662 года
Утром — в присутствие; в девять — в одиночестве (все остальные
остались) в Дептфорд, а оттуда платить (жалованье. — АЛ.) Вулвич-
Ярду; в полдень отлично пообедал, сидел во главе стола, все, чего я
не мог не заметить, оказывали мне уважение и всевозможные поче­
сти. После обеда опять выплачивал жалованье — и так до вечера; на
свою беду, вынужден был урезать жалованье слугам, за что люди меня
проклинали, а это мне совсем не нравится. Вечером, поужинав хо­
лодным цыпленком, отправился при лунном свете в Редрифф в со­
провождении трех или четырех вооруженных людей, меня охраняв­
ших. Приятно сознавать, в каком я теперь положении: люди сами, без
приказаний, меня охраняют.
19 сентября 1662 года
Только сегодня к вечеру кончили праздновать Рождество, насла­
дившись в полной мере самыми разнообразными удовольствиями.
Испытываю столь сильную потребность вновь предаться разгулу, что
сейчас самое время вспомнить старый обет воздержания от вина и
азартных игр, каковой, да будет на то воля Божья, я приму с завтраш­
него дня, дабы и впредь достойно и прилежно исполнять свой долг,

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
преумножать славу, а также доходы, которые делают жизнь отрад­
нее и в которых имею я нужду, и немалую.
6 января 1663 года
Выезжая из Уайтхолла, повстречал капитана Гроува, который вру­
чил мне письмо; сразу же разглядел, что в конверте деньги, и сооб­
разил, что это, должно быть, часть суммы, которую он заработал на
оснащении направляющихся в Танжер1 судов. Однако вскрыл пись­
мо не раньше, чем пришел в присутствие, — разорвал конверт, не
заглядывая внутрь и дождавшись, пока деньги сами не выпали нару­
жу, — чтобы потом сказать, если вдруг будут допытываться, что де­
нег внутри не видал. Внутри оказалась одна золотая монета и 4 ги­
неи серебром.
3 апреля 1663 года
Прогуливался в доках, беседуя с офицерами, после чего, на об­
ратном пути, встретил юного Бэгвелла с женой; отведя меня в сто­
рону, обратились с нижайшей просьбой подыскать им корабль по­
лучше. Сделал вид, что с удовольствием пойду им навстречу; про себя
же подумал, что надо бы поближе познакомиться с его женушкой.
7 августа 1663 года
С самого утра — в присутствие, где сидел полдня; корпел над де­
лом Диринга и его сделками: никогда бы столько не трудился, если
б не надеялся чего-нибудь с него получить; впрочем, я искренне
убежден, что делал не более того, что выгодно государю. И все же,
видит Бог, когда дело прибыльное, и трудишься добросовестнее.
19 декабря 1663 года
В таверне «Солнце» с сэром У. Уорреном; долго беседовали, на­
говорил мне много приятного — прямо и намеками; между делом
вручил пару завернутых в бумагу перчаток — для жены. Пакет ока­
зался тяжелый, и открывать его я не стал, однако заметил, что жена
будет за него благодарна, и продолжал беседу. По возвращении до­
мой стоило немалых трудов выпроводить жену из комнаты, дабы
увидеть, что собой представляют эти перчатки. Наконец она ушла, я
раскрыл сверток и обнаружил внутри пару белых женских перчаток,

Отечество карикатуры и пародии
а в них — 40 золотых монет; это привело меня в такой восторг, что
за обедом кусок не лез в горло от радости: Господь, стало быть, не
забывает нас — и, будем надеяться, не забудет и впредь, воздавая мне
должное за труды праведные. Не знал, как мне поступить: сказать об
этом жене или нет; с одной стороны, не терпелось поделиться с ней
столь отрадной вестью; с другой же, я опасался, как бы она не поду­
мала, что я нахожусь в лучшем положении и зарабатываю легче, чем
на самом деле. <...>
/ февраля 1664 года
Сэр У. Райдер просидел у меня до полуночи — пытались научить­
ся измерять мачты мистера Вуда; хотя считалось, что, коли я имею
дело с Вудом, я в этом разбираюсь, к стыду своему должен признать,
что ничего в обмерах не понимал; сейчас же хочу в это вникнуть,
чтобы сэкономить королю денег. Хоть голова и работала плохо и
никакой ясности не возникало, я из чистого упрямства вознамерил­
ся сидеть, пока все не пойму, и досидел в полном одиночестве до
четырех утра, после чего, приведя мысли в порядок, отправился, ос­
вещая себе путь огарком свечи, домой. Служанка накрыла на стол (все
остальные спали), и я, перекусив, усталый, сонный, замерзший, с го­
ловной болью, однако с чувством исполненного долга, — в постель.
17 февраля 1664 года
С утра — в присутствии: готовил отчет о дополнительных расхо­
дах, в которые ввели нас голландцы. Получилось у меня 852 700 фун­
тов, но один Бог знает, цифра эта дутая: я лишь пытаюсь припугнуть
Парламент, дабы он дал больше денег.
25 ноября 1664 года
Обнаружил, возвращаясь после обеда, в дверях присутствия мис­
сис Бэгвелл; отправились, elle и я, в таверну, где elle и я уже été преж­
де; там провел с ней toute l'aprés-diner и получил от elle mon plein
plaisir — и все ж странно, признаться, видеть, как женщина, которая
претендует на верность à son mari и вере, может быть столь легко
vaincue. <...> Вновь ненадолго в присутствие; однако, вознамерившись
посвятить весь сегодняшний день удовольствиям, чтобы уж завтра с
самого утра взяться за дело, сел в экипаж и вновь направился к
Джервесу, полагая, что avoir rencontré там Джейн, но elle n'était pas

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
dedans. Посему — обратно в присутствие, где с огромной радостью
faire обет заниматься исключительно делами и на месяц laisser aller
les femmes2; необычайно рад, что принял столь здравое решение и
могу отныне заниматься делами, каковые, к стыду своему должен
сказать, пребывают в полнейшем запустении.
23 января 1665 года
В присутствие, где обнаружил супругу Бэгвелла; отправил ее до­
мой, сказав, что займусь сегодня ее вопросом — напишу письмо
лорду Сандвичу, дабы муж ее получил, если сия возможность пред­
ставится, подряд на лучшее судно, — что и было сделано; затем по
воде до Дептфорд-Ярда, отплыл чуть дальше, пристал к низкому
берегу и, коль скоро уже стемнело, незаметно entrer en la maison
de la femme de Бэгвелла и там насладился sa compagnie, хотя стол­
кнулся при этом с немалыми трудностями; néanmoins, enfin je avais
ma volonté d'elle3.
20 февраля 1665 года
Посетили комиссию Совета по рекрутам. Боже милостивый, как
они заседают! Никто не сидит на месте ни минуты, один входит,
другой выходит, нежданно заявляется кто-то еще; один сетует, что
ничего не сделано, другой недоволен: он здесь уже два часа, а нико­
го нет. Наконец лорд Эннсли предложил: «Думаю, — сказал, — мы
будем вынуждены просить государя являться на каждое наше засе­
дание. Только в его присутствии сможем мы чего-то добиться». По­
лагаю, что он прав. Сам-то он — непременный участник заседаний
Совета, чего нельзя сказать о его предшественниках. Ежели будет так,
как он говорит, нашей комиссии по силам любые, самые значитель­
ные дела.
27 февраля 1665 года
Засим — в Уайтхолл, где государь, заприметив меня, подошел и,
назвав по имени, беседовал со мной о стоящих на реке судах; сегод­
ня я первый раз убедился, что государь знает меня в лицо, поэтому
впредь, приходя сюда, я должен быть готовым дать надлежащие
разъяснения, в случае если буду спрошен.
17 апреля 1665 года

Отечество карикатуры и пародии
С утра занимался делами, затем с сэром У. Баттеном — в Депт-
форд, откуда, уже без него, в Гринвич, в парк, куда, как я слышал, дол­
жны были сегодня утром прибыть из Хэмптон-Корт король и гер­
цог. Отвечал на их вопросы; государь не нарадуется идущим там
строительством. Говорили на темы самые разнообразные, король и
герцог выслушивали меня со вниманием. Затем позвали к столу —
всех, кроме меня, на что, правда, я, по скромности своей, и не мог
рассчитывать, но я, да простит мне Бог мою гордыню, пожалел, что
сюда явился, ибо сэр У. Баттен непременно скажет, что его бы при­
гласили, — хотя у него для этого в двадцать раз больше оснований,
чем у меня. Впрочем, это говорят во мне гордыня и глупость. Ото­
бедав, государь спустился к реке, я сел к нему в королевскую барку
и, в продолжение всего пути, сидя у дверей каюты, слушал их с гер­
цогом беседу, наблюдал за тем, как они держатся, и, да простит мне
Бог, хоть я и питаю к ним самые верноподданнические чувства, тем
не менее чем больше наблюдаешь за ними со стороны, тем меньше
разницы находишь между ними и другими людьми, хотя (благода­
рение Господу!) оба они — принцы не только по крови, но и по духу.
26 июля 1665 года
К утру достигли мы Гиллингхэма, далее пешком — до Чатема; от­
туда с уполномоченным Петтом — в доки; увидели, среди прочего,
как четыре лошади тянут бревно, которое бы без особого труда до­
нес на спине один человек; я распорядился, чтобы лошадей увели и
нашли одного-двух грузчиков, которые бы отнесли бревно куда сле­
дует. Уполномоченный видел все это, но не сказал ни слова; пола­
гаю, однако, что у него были все основания устыдиться.
2 октября 1665 года
После обеда — вновь в присутствие. Явился мистер Даунинг, ко­
рабельный кузнец, месяц назад дал мне 50 монет золотом, чтобы я
замолвил за него слово сэру У Ковентри. Я свое обещание выполнил,
он же дела забросил и, стало быть, моим положением не воспользо­
вался, ввиду чего, в полном согласии со своей совестью, я отвел его к
себе домой и, хоть и не без огорчения, вернул ему его деньги. Бедня­
га ни за что не хотел их брать, однако я его заставил, и он ушел. При­
ятно сознавать, что я дал ему повод хорошо о себе отозваться.
8 мая 1666 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
В присутствие, где занят был всю вторую половину дня; лишний
раз убедился, как плохо запускать работу; я за все принимаюсь в по­
следний момент и постоянно ищу предлога выйти на улицу, что бы
я обязательно сделал, если бы не возникали все новые и новые дела,
одно за другим. Однако стоит мне вникнуть в суть того или иного
вопроса, разобраться с бумагами и ответить на письма, коими зава­
лен обыкновенно мой письменный стол, как я начинаю испытывать
глубочайшую удовлетворенность от содеянного и чувствую, что мог
бы в случае необходимости продолжать трудиться всю ночь. <...>
16 августа 1666 года
После обеда вместе с сэром Дж Меннзом — в Уайтхолл и, вместе
с У. Баттеном и лордом Браункером, — на заседание кабинета в при­
сутствие короля и герцога Йоркского. Никто не знал, какие доводы
приводить, ясно было лишь, что надо просить денег, — поэтому я
был вынужден прикинуть в уме различные способы убеждения. На­
конец нас вызывают в Зеленую комнату, никто не решается начать,
и тогда я произношу бойкую и, по-моему, хорошую речь, в коей рас­
крываю бедственное положение флота: огромные долги, огромная
работа, которую предстоит в следующем году сделать, время и мате­
риалы, которые понадобятся, — и наша беспомощность ввиду пол­
ного отсутствия денег. Не успел я закончить, как встает принц Ру­
перт и в запальчивости говорит государю: «Что бы там ни говорил
этот джентльмен, флот я привел обратно (после окончания голланд­
ской кампании. — АЛ.) в отличном состоянии». В ответ я сказал, что
вовсе не хотел обидеть его высочество, а лишь огласил отчет, кото­
рый мы получили от тех, кому флот доверен. Принц пробормотал
еще раз то, что уже говорил, после чего воцарилось долгое молча­
ние, никто, даже герцог Албемарл, выступающий на стороне прин­
ца, не обратил внимания на его слова, с чем мы и удалились.
7 октября 1666 года
Сегодня утром, только я собрался в присутствие, явились ко мне
мистер Янг и мистер Уистлер, изготовители флагов, и принялись со
всею искренностью уговаривать принять от них коробку, в которой,
судя по весу, было никак не меньше 100 гиней золотом. Несмотря
на все их уговоры, я отказался — по правде сказать, оттого, что не
считал их достаточно благонадежными людьми, от коих можно при­
нимать дары без особой на то надобности. Боялся оказаться жерт-

ЛЛ
Отечество карикатуры и пародии
вой их наговоров и оставлял за собой возможность в случае необ­
ходимости сказать, что их предложение отклоняю.
5 февраля 1667 года
После обеда в экипаже — к лорд-канцлеру, где заседали герцог
Йоркский, герцог Албемарл и еще несколько лордов из Танжерской
комиссии. Представил свои расчеты и сделал это настолько хоро­
шо, что лорд-канцлер, хоть он и пребывал в тот день в хандре, заме­
тил, что ни один человек в Англии не высказался бы по этому воп­
росу более ясно и убедительно, чем я.
14 февраля 1667 года
Встал чуть свет и, не совершая туалета и не переменив белья, спус­
тился к себе в комнату, думая лишь о том, как бы поскорее заняться
делами. Когда же сел за стол, то обнаружил, что, не побрившись, не могу
взяться за работу, а потому принужден был подняться наверх и одеть­
ся, после чего вновь спустился к себе и до обеда подготовил доклад по
Танжеру для лордов — членов комиссии. Остался собой доволен.
2 июня 1667 года
В полдень обедал дома со своими клерками, каковые последнее
время часто у меня столуются; предполагаю угощать их и впредь, ибо
таким образом получаю возможность говорить с ними о деле, к тому
же мне их общество весьма по душе.
20 ноября 1667 года
С самого утра — в присутствии, куда явились и мои клерки; со­
брал все свои записи для сегодняшнего выступления; к девяти утра
был готов и отправился в «Старый лебедь», а оттуда, с Т. Хейтером и
У. Хьюером, — в Вестминстер, где собрались уже все мои коллеги.
Ни о чем, кроме как о своей речи (в Парламенте. — АЛ.) и о ее по­
следствиях, думать не мог, а потому, для смелости, пошел в «Соба­
ку», где выпил полпинты подогретого белого вина, а затем, у миссис
Хаулеттс, — стаканчик бренди, отчего несколько приободрился. Выз­
вали нас между одиннадцатью и двенадцатью, все места заполнены;
ждут, причем с большим предубеждением, что-то мы скажем в свое
оправдание. После того как спикер уведомил нас о недовольстве

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
парламента, я начал свою речь со всей осторожностью и выдерж­
кой, на какие только был способен; говорил гладко, уверенно, не
сбиваясь и не противореча логике, как будто сидел дома, за своим
столом. Речь моя продолжалась до трех часов пополудни и спике­
ром не прерывалась ни разу; когда же я кончил, мои коллеги, а так­
же все, кто меня слушал, поздравили меня, заявив, что лучшей речи
в жизни своей не слышали. Мои товарищи не скрывали своей радо­
сти. <...> Мы все надеялись, что сегодняшнее голосование закончит­
ся в нашу пользу, что и произошло. Впрочем, речь моя была столь
длинной, что многие, не дослушав ее, отправились обедать и верну­
лись навеселе. В любом случае ясно, что мы одержали победу, я же
держался выше всяких похвал, а посему, дабы отметить наш успех,
мы все отправились на обед к лорду Браункеру.
5 марта 1668 года
С сэром Д. Годеном — к сэру У. Ковентри, который встретил меня
словами: «А вот и мистер Пипе, коему надлежит быть спикером пар­
ламента» — и заявил, что мое выступление в Палате общин запом­
нится надолго. Сказал, что его брат, который сидел рядом с ним (в
парламенте. — А/7.), мною восхищен; и что еще один джентльмен за­
метил, что, надень я мантию и заседай я в Верховном суде лорд-кан­
цлера, меньше 1000 фунтов я бы не получал. Больше же всего пора­
довали меня слова о том, что, по мнению министра юстиции, я —
лучший оратор в Англии.
6 марта 1668 года
Обедал дома с У. Хьюером; долго и плодотворно беседовали о
нашей работе, о том, как вредит делу большое число людей, в нем
занятых, а также то, что нет никого, кто бы единолично отвечал за
сделанное; и что было бы лучше всего возложить всю ответствен­
ность на одного человека (такого, как я, например). <...>
5 апреля 1668 года
Танжер — приданое Екатерины Браганцы — предполагалось использовать
в качестве военно-морской базы; с 1662 года Пипе постоянно заседает в
Танжерской комиссии, а с 1663 года ведает ее финансами, в связи с чем
отчитывается перед кабинетом министров (1666 год) и перед Парламен­
том (знаменитое четырехчасовое выступление Пипса в Вестминстере
5 марта 1668 года).

Отечество карикатуры и пародии
2 Она... она... были... весь остаток дня... нее все мыслимые удовольствия... свое­
му мужу... побеждена... встречу... ее там не было... дал... забросить женщин
(франц.).
3 Вошел в дом жены... ее обществом... тем не менее получил от нее в конце
концов то, что хотел (франц.).
ДОСУГ
Книгочей
Был в книжной лавке (в Гааге. —АЛ.), где приобрел, исключитель­
но из любви к кожаному переплету, «Французские псалмы» в четы­
рех частях, «Органон» Бэкона1 и «Риторику» Фарнаби2.
15 мая 1660 года
Мистер Грейторекс показал мне стеклянную лампу, которая дает
много света. С ней хорошо читать в постели, и нечто подобное я
собираюсь приобрести.
24 октября 1660 года
В Полз-Черчярд, где впервые в жизни увидал «Достоинства Анг­
лии» доктора Фуллера. Сел читать и опомнился, только когда было
уже два часа пополудни. Встал и отправился домой обедать в рас­
строенных чувствах: хоть он (Фуллер. — АЛ.) и беседовал со мной
о моей семье и родословной, в книге о нас не сказано ровным сче­
том ничего, нет упоминания о нас ни в Кембридже, ни в Норфол­
ке. А впрочем, семья наша, сдается мне, никогда особо заметной не
была.
10 февраля 1662 года
Встал в четыре часа утра и сел читать «Вторую речь против Ка­
талины» Цицерона. Понравилась мне необычайно; никогда раньше
не подозревал, что найду в нем столько для себя занятного. Теперь-
то я понимаю, что дело было в моем невежестве и более интерес­
ного писателя мне прежде читать не приходилось.
13 июня 1662 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Сегодня явился мистер Баттерсби, и разговор зашел о книге шу­
товских стишков под названием «Гудибрас»3. «Надо будет обязатель­
но ее поискать», — сказал я себе и обнаружил ее в Темпле по цене 2
шиллинга 6 пенсов. Оказалось, однако, что поэма эта столь глупа,
идущий в поход пресвитерианский судья предстает в ней в столь из­
девательском виде, что мне стало стыдно, что я за нее взялся, и,
встретившись за обедом с мистером Таунсэндом, я продал ее ему за
18 шиллингов.
26 декабря 1662 года
По воде в Уайтхолл — туда и обратно; всю дорогу не выпускал из
рук небольшую книжку, написанную, как говорят, какой-то знатной
персоной о неоцененных достоинствах нетитулованного мелкопо­
местного дворянства. Совершеннейшая чушь — ни смысла, ни сти­
ля, написано настолько дурно, что во всей книге не смог отыскать
ни единого правильного предложения.
22 мая 1663 года
К своему книгопродавцу, что на подворье собора Святого Павла;
получив сегодня у себя в конторе по моему канцелярскому счету око­
ло 40 шиллингов, или 3 гинеи, я просидел здесь часа два-три, листая
одновременно около двадцати книг, однако никак не мог выбрать
нужные. С удовольствием тратил бы на книги все свои средства. Не
знал, впрочем, стоит ли расходовать деньги на легкое чтиво, каковым
являются пьесы — мое любимое чтение, и, наконец, полистав Чосера,
«Историю Павла» Дагдейла4, «Лондон» Стоу5, «Историю Трента» Гес-
нера6, а также Шекспира, Джонсона и пьесы Бомонта7, я остановил
свой выбор на «Достоинствах» пастора Фуллера8, на «Каббале, или
Собрании государственных писем», на маленькой книжке «Délices de
Hollande»9, а также еще на нескольких — и поучительных, и доставля­
ющих немалое удовольствие; купил и «Гудибрас», обе части, книга эта
сейчас в большой моде из-за своего остроумия, хотя, по чести гово­
ря, в чем это остроумие состоит, сказать не берусь.
10 декабря 1663 года
Сегодня вечером, преисполнившись желания устроить генераль­
ную чистку всего и вся, рвал старые бумаги; среди них попался мне
роман (под названием «Любовь плута»), который я начал писать де-

Отечество карикатуры и пародии
сять лет назад еще в Кембридже. Перечитал и счел его весьма недур­
ным; пришло в голову, что возьмись я за него сегодня — и он навер­
няка получился бы хуже.
30 января 1664 года
Утром отправился к своему книгопродавцу и дал ему исчерпыва­
ющие указания, как переплести большую часть моих старых книг, —
дабы все стоящие в кабинете тома были в одинаковых переплетах.
18 января 1665 года
Шел полем домой и при свете факела, который держал передо
мной один из моих лодочников, читал книгу; стояла прекрасная
ночь — лунная, сухая.
27 декабря 1665 года
С утра — у себя в комнате: занимался разными неотложными де­
лами, после чего вместе с Симпсоном (плотником из Дептфордских
доков. — АЛ.) с огромным трудом сколотили шкафы для книг; их у
меня с каждым днем становится все больше и больше, они громоз­
дятся на стульях, на которые теперь я могу сесть, лишь переклады­
вая книги с одного места на другое.
23 июля 1666 года
К себе в комнату; наклеивал на книги ярлыки с номерами — так
их будет проще искать.
19 декабря 1666 года
<...> Засим домой, где, с помощью брата, весь вечер, часов до вось­
ми, расставлял все свои книги по алфавиту, после чего — ужин.
Рождество 1666 года
В экипаже — в Темпль, где купил пару книг; забавно, что книгу
Райкотта10 о Турции, которую до пожара мне предлагали за 8 шил­
лингов, сегодня я готов купить за 20, с меня же просят 50; и я, пожа­
луй, эту сумму выложу — потому хотя бы, что она будет служить мне
напоминанием о пожаре.
20 марта 1667 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Сел в лодку и поплыл в Барн-Элмс, читая по пути только что вы­
шедшую книгу мистера Эвелина об одиночестве. Большого смысла
в ней не обнаружил, хотя отдельные рассуждения вполне любопыт­
ны. Прогуливался вдоль Элмса и с огромным удовольствием наблю­
дал за прелестными домами, за всеми, кто пришел сюда со своими
бутылками, корзинами с провизией и стульями поужинать на бере­
гу реки под деревьями. Зрелище весьма приятное.
26 мая 1667 года
Весь день дома. Все утро расставлял книги в книжных шкафах.
С прошлого года число их заметно возросло, и я принужден неко­
торые выкладывать, дабы высвободить место для книг получше. Ре­
шил впредь покупать книг ровно столько, сколько войдет в мои
шкафы.
2 февраля 1668 года
Все утро у себя в комнате: занимался делами, а также почитывал
«L'école des filles»11; книжонка весьма непристойная, однако и здра­
вомыслящему человеку не мешает изредка читать подобное, дабы
лишний раз убедиться в человеческой подлости.
9 февраля 1668 года
1 «Новый органон» (1620) — основополагающий труд мыслителя, ученого,
государственного деятеля Фрэнсиса Бэкона (1561 — 1626).
2 Томас Фарнаби (1575—1647) — филолог и педагог, автор известной латин­
ской грамматики и комментированного издания древнеримских авто­
ров.
3 «Гудибрас»( 1663—1678) — ироикомическая поэма поэта-сатирика Сэмюэ-
ля Батлера (1612—1680), в которой выведен самодовольный и педантич­
ный пресвитерианский судья сэр Гудибрас и осмеяны ханжество и фа­
натизм пуритан, а также нравы двора эпохи Реставрации.
4 Сэр Уильям Дагдейл (1605—1686) — этнограф и историк, прославился трех­
томным описанием английских монастырей и монастырской жизни
(«Monasticon Anglicanum»); «История собора Святого Павла» (у Пипса, для
краткости, — «История Павла») увидела свет в 1658 году.
5 Джон Стоу (1525—1605) — историк и букинист; автор многих книг по ис­
тории, в частности «Описание Лондона» (1598, 1603), где содержатся
подробнейшие сведения об обычаях английской столицы.
6 Конрад Геснер (1516— 1565) — швейцарский естествоиспытатель и библио­
граф.

Отечество карикатуры и пародии
7 Бен Джонсон (1573—1637) — крупнейший после Шекспира драматург Позд­
него Возрождения; критик, поэт, переводчик античных авторов. Фрэнсис
Бомонт (1584—1616) — английский драматург Позднего Возрождения;
многие пьесы писал в соавторстве с Джоном Флетчером (1579—1625).
8 Томас Фуллер (1608—1661) — историк, пастор, «личный капеллан» Карла
II, автор многих трудов по истории Англии, из которых «Достоинства
Англии» (1662), подробное описание всех без исключения английских
графств, — самый во времена Пипса популярный.
9 «Прелести Голландии» (франц.).
10 Сэр Пол Райкотт (1628—1700) — писатель и путешественник; в 1661 году
был послан секретарем английского посольства в Турцию, где и собрал
материал для своего основополагающего труда «Современное положе­
ние Оттоманской империи» (1667).
1 ] «Школа дев» (франц.).
Ценитель изящных искусств1
После обеда — в Уайтхолл, там встретился с мистером Пирсом,
провел меня в спальню королевы и в ее будуар. Оттуда — в каби­
нет короля, где такое разнообразие картин и прочих ценностей и
всевозможных раритетов, что я совершенно потерял голову и ни­
какого удовольствия не получил. Впервые в жизни не испытал ни
малейшего восхищения, находясь в окружении вещей столь восхи­
тительных.
24 июня 1664 года
К мистеру Хейлсу, живописцу. Начал писать мою жену в позе
святой Екатерины2 точно так же, как писал леди Питере. Пока он
трудился, Нипп3, Мерсер и я пели. Странное дело: в первом же сде­
ланном им наброске обнаружилось такое сходство, что я, к вели­
чайшему своему удовлетворению, отметил: картина получится ве­
ликолепная.
15 февраля 1666 года
В карете к Хейлсу; наблюдал за тем, как жена позирует; картина
нравится мне необычайно, портрет получается очень похожим и в
то же время смелым. Художник жалуется, однако ж, что ему никак
не давался ее нос и что времени он потратил на него больше, чем
на все лицо, — в конечном счете получилось то, что надо.
3 марта 1666 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
К Хейлсу, посмотреть портрет жены, который мне очень понра­
вился; увидел, между прочим, как он пишет небо: сначала задает
темный фон, а потом освещает его по своему разумению. Превос­
ходно.
10 марта 1666 года
Сегодня начал позировать Хейлсу; полагаю, портрет получится
отменный. Обещает, что выйдет не хуже, чем женин. Велел мне, что­
бы тень падала куда следует, сидеть, повернув голову набок. Чуть шею
себе не свернул.
17 марта 1666 года
К Хейлсу. Картина практически готова, осталось лишь пририсовать
ноты; они получаются очень похожими, что меня весьма радует.
11 апреля 1666 года
К Хейлсу — посмотреть, как продвигается работа над портретом
моего отца; очень доволен, однако бывает, что в начале портрет име­
ет большее сходство, чем в конце, когда он готов; так было с миссис
Пирс, так вышло и на этот раз. И наоборот, мой портрет после пер­
вого, второго и третьего раза был не столь похожим, как в конце.
18 июня 1666 года
С сэром Уильямом Пенном зашли к Лилли4 узнать, когда он на­
пишет портреты участников прошлогоднего боя. Лилли так занят,
что вынужден был достать записную книжку, чтобы припомнить, как
распланировано его время; и назначил ему (Пенну. — АЛ.) явиться
через шесть дней, между семью и восемью утра.
18 июля 1666 года
К мистеру Куперу5 — посмотреть его портреты, каковые весьма
невелики, но превосходны; впрочем, должен признать, что цвет лица
несколько искусственен, и тем не менее картина столь поразитель­
на, что мне вряд ли удастся увидеть что-либо подобное. Видел два
портрета миссис Стюарде6— один в молодые годы, другой недавний,
незадолго до того, как у нее появилась оспа; слезы наворачиваются

Отечество карикатуры и пародии
на глаза, когда видишь, какой она была тогда и на кого стала похо­
жа, если верить слухам, теперь.
30 марта 1668 года
К мистеру Стритеру7, известному художнику, я о нем много слы­
шал, но работ его не видел прежде ни разу; застал его самого, док­
тора Рена8 и нескольких знатоков, они разглядывали картины, ко­
торые он пишет для нового театра в Оксфорде. <...> Весьма недурно,
собравшиеся высказались даже в том смысле, что они ничуть не хуже
полотен Рубенса в пиршественном зале Уайтхолла, однако я с этим
не вполне согласен; впрочем, они весьма благородного свойства, и
я очень рад, что мне посчастливилось познакомиться с этим худож­
ником и его работами. Сам же он человек очень тихий, покладис­
тый, небольшого роста и хромой — живет, однако же, в необыкно­
венной роскоши. <...>
1 февраля 1669 года
К лепщикам из глины; сняли с моего лица маску. Сходство сверхъе­
стественное — надо будет сделать еще одну.
15 февраля 1669 года
После обеда — с женой в Лотон, к пейзажисту-голландцу, живет
возле Сент-Джеймского рынка; художник весьма посредственный,
однако познакомил нас с другим художником, тоже голландцем, жив­
шим с ним по соседству. Зовут Эверелст, только что приехал, повел
нас к себе на квартиру и показал небольшой горшок с цветами — на­
тюрморт, писанный маслом; ничего более прекрасного в жизни сво­
ей не видывал; капли росы на листьях столь естественны, что не­
сколько раз с трудом удерживался, чтобы не дотронуться до холста
пальцем — дабы убедиться, не обманывают ли меня мои глаза. Хо­
чет за свой натюрморт 70 гиней, я же, из чистой суетности, предло­
жил 20 — но лучшей картины мне лицезреть не приходилось; ради
того, чтобы увидеть такое, не жалко пройти и двадцать миль.
Пасха, 11 апреля 1669 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
23
1 Пипе любил не только смотреть картины, но и позировать. Портрет Пипса
кисти Джона Хейлса находится сейчас в Лондоне в Национальной гале­
рее; Пипе изображен с нотами незадолго перед тем сочиненной им пес­
ни «Красота миновала».
2 В несохранившемся портрете жены Пипса «под святую Екатерину», где она
изображена с колесом и пальмовой ветвью мученицы, сказалась мода тех
лет, вызванная популярностью в Лондоне Екатерины Браганцы.
3 Мэри Непп (также — Нипп) (?—1677) — подруга Пипса, одна из первых ан­
глийских актрис — раньше женские роли исполнялись мужчинами; вме­
сте с Нелл Гуинн состояла в труппе Томаса Киллигрю.
4 Сэр Питер Лилли (1617—1680) — один из самых модных придворных ху­
дожников того времени; его портреты участников морского сражения с
голландцами при Лоузтофте (1665) хранятся в Национальном морском
музее, в Гринвиче.
5 Сэмюэль Купер (1609—1672) — художник-миниатюрист; известен портре­
тами Оливера Кромвеля, Карла II и других исторических фигур.
6 Франсес Тереза Стюарде, герцогиня Ричмондская — придворная красави­
ца, любовница Карла II.
7 Роберт Стритер (1621 —1679) — придворный художник-декоратор.
8 Кристофер Рен (1632—1723) — архитектор, математик и астроном.
Театрал
В театр1, где давали «Нищенскую братию»2; спектакль очень хо­
рош, впервые видел на сцене женщин.
3 января 1661 года
С женой — в оперу3, смотрели «Ромео и Джульетту», первую поста­
новку. Ничего хуже видеть не доводилось, да и актеры играли преот-
вратно; впредь вознамерился на премьеры не ходить, ибо все они (ак­
теры. — АЛ.) на первом спектакле совершенно теряют голову.
1 марта 1662 года
В Театр короля, где смотрели «Сон в летнюю ночь», каковую ни­
когда прежде не видывал — и более не увижу, ибо это самая бесцвет­
ная и нелепая пьеса из всех, что мне приходилось видеть. Должен,
однако ж, признать, что танцуют они недурно, да и некоторые акт­
рисы хороши собой — но и только.
29 сентября 1662 года

21
Отечество карикатуры и пародии
В Театр герцога, где видели «Ущемленную деву»4; постановка хо­
рошая, хотя сама пьеса ничем не примечательна; с удовольствием
наблюдал, как прелестная крошка танцует в мужском наряде: очаро­
вательные ножки, вот только в ляжках кривоваты — но это изъян
всех женщин.
23 февраля 1663 года
<...> Оттуда в новый театр5, открылся накануне. Давали «Забавно­
го лейтенанта»6 —пьеса бездарная. Впрочем, танцевал Дьявол весь­
ма пристойно. И хотя данный мною обет не ходить более в театры
на этот не распространяется, ибо тогда его еще не было, я вознаме­
рился отказать себе в удовольствии посмотреть две пьесы, каковые
будут играться при дворе в марте и апреле, что более чем уравнове­
сит сие излишество.
8 мая 1663 года
После обеда — пешком в Театр короля; всё в грязи — это они
расширяют сцену; когда возобновятся спектакли, один Бог знает.
Мне давно хотелось посмотреть, что делается за сценой: гримерные,
машины и пр. Зрелище и впрямь запоминающееся; костюмы, рух­
лядь, все перемешано: деревянная нога, ажурный воротник, палка с
конской головой, корона — смех разбирает. <...> Подумал: как же ве­
ликолепно все это выглядит на сцене при свечах и какой жалкий вид
имеют эти вещи, если смотреть на них вблизи. Машины превосход­
ны, картины очень красивы.
19 марта 1666 года
По словам Т. Киллигрю, зрителей в его театре до недавнего по­
жара было вдвое больше, чем теперь. Говорит, что Нипп7 может стать
лучшей актрисой из всех, кто когда-нибудь ступал на сцену, — очень
понятлива. Сказал, что собираются платить ей на 30 гиней в год
больше и что сцена его стараниями стала в тысячу раз лучше, чем
была. Теперь у них восковые свечи, много свечей; сейчас все благо­
пристойно — не то что раньше, когда театр похож был на притон.
Тогда было двое-трое скрипачей, сейчас — девять-десять, самых луч­
ших; раньше голый пол, устланный соломой, грязь, запустение —
ныне все иначе. Раньше королева бывала редко, а король — никог­
да, теперь же не только что король, но и лучшие люди в государстве
приходят, да еще за честь почитают.
12 февраля 1667 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
После обеда с женой — в Театр короля на «Королеву-девствен­
ницу»8, новую пьесу Драйдена, ее хвалят за вкус, интригу и остро­
умие. И в самом деле Нелл9 в комической роли Флоримелл превзош­
ла самое себя: ни одному мужчине, ни одной женщине в жизни так
не сыграть. На спектакле были государь и герцог Йоркский. <...>
2 марта 1667 года
В полдень домой обедать, после чего с женой и сэром У. Пенном
в Театр короля; зал битком набит, были король и герцог Йоркский,
играли новую пьесу «Волнения королевы Елизаветы, или История
восемьдесят восьмого года»10. Должен признать, что я с самой колы­
бели наслышался столько грустных историй о королеве Елизавете,
что, случается, с трудом сдерживаю слезы. <...> Увы, пьеса не более
чем кукольный театр, разыгранный живыми куклами; замысел и
язык — немногим лучше. Правда, Нипп чудесно танцевала вместе с
молочницами и спела песенку королеве Елизавете; в одной ночной
рубашке, без парика, с волосами, затянутыми узлом на затылке, она
обворожительна.
/ 7 августа 1667 года
В Театр герцога Йоркского; зал полон — премьера новой пьесы
«Кофейня»; попасть не смогли — и в Театр короля; у входа встрети­
ли Нипп, отвела нас в гримерную, где в это время переодевалась
Нелл; неприбранная, она особенно хороша, еще краше, чем я думал.
Ходил по театру, потом зашел за сцену, сел, и она угостила нас
фруктами; репетировал с Непп: подавал ей реплики, а она отвеча­
ла; прошлись по всей ее роли в «Причудах Флоры»11 — пьеса игра­
ется сегодня. Но, Боже, какой у них обеих ужасный вид, когда они
размалеваны, какие ужасные мужчины их окружают, как и та и дру­
гая сквернословят. <...> Забавно было, однако ж, слышать ругань Нелл,
когда она увидала, что в партере так много пустых мест, — в другом
театре (Театр короля. — АЛ) премьера, и все зрители там. Туда во­
обще сейчас больше ходят, ибо актеры там лучше. <...>
5 октября 1667 года
Сегодня со мной преотлично обошлись у входа в театр. Я протя­
нул привратнику шесть шиллингов за нас троих, и тот, изловчив-

Отечество карикатуры и пародии
шись, один шиллинг припрятал и с таким чистосердечным видом
заявил, что я дал ему всего пять, что я, хоть и был уверен в обрат­
ном, поддался и вынужден был добавить еще один.
24 февраля 1668 года
Моя жена давно хотела пойти на «Варфоломеевскую ярмарку»12
с куклами, что мы и сделали. Пьеса великолепная; чем больше я ее
смотрю, тем больше мне нравится ее остроумие — разве что изде­
вательства над пуританами приелись и лишены смысла, ведь имен­
но они в конечном счете окажутся самыми мудрыми.
4 сентября 1668 года
С женой в наемном экипаже — в Театр короля; давали «Заговор
Каталины»13 — только накануне состоялась премьера; мест в парте­
ре не было, и мы сидели в ложе. Пьеса весьма глубокомысленна —
но если ее читать, на театре же не смотрится совершенно, очень
однообразна, хотя костюмы красивые, сцена же в сенате, а также
сцена боя — лучшее из всего, что я когда-либо видел. И все же пред­
назначена эта пьеса лишь для чтения.
19 декабря 1668 года
1 В 1660 году лондонские театры, закрытые при пуританах в 1642 году, от­
крылись вновь; среди них выделялись два: Театр короля (у Пипса в пер­
вой дневниковой записи — «театр») под руководством Томаса Киллиг-
рю (1612—1683) и Театр герцога под руководством сэра Уильяма Даве-
нанта (1606—1668). Театр короля, где впервые установилась практика
использовать в женских ролях не мужчин, а женщин, специализировал­
ся главным образом на пьесах, написанных до 1642 года; Театр герцога
— на новом репертуаре.
2 «Нищенская братия» (1622) — пьеса Джона Флетчера и Филипа Мессинд-
жера (1583-1640).
3 «Оперой» Пипе называет труппу герцога, которая играла свои спектакли в
театре на Линкольн-Инн-Филдс, оборудованном «по-оперному», то есть
«по последнему слову техники».
4 «Ущемленная дева» — ранняя, малоизвестная пьеса Джона Драйдена (1631 —
1700).
5 Королевский театр на Друри-Лейн.
6 «Забавный лейтенант» (1620) — комедия Джона Флетчера.
7 Мэри Непп вместе с Нелл Гуинн состояла в труппе Томаса Киллигрю.
8 «Тайная любовь, или Королева-девственница» (1667) — трагикомедия Джо­
на Драйдена.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
9 То есть Нелл Гуинн.
10 Пьеса Томаса Хейвуда (1570-1641).
11 Пьеса Джона Роудза (1606—?), драматурга и книготорговца; до Реставра­
ции Роудз подвизался суфлером и хранителем театрального реквизита
в труппе «Блэкфрайерз»; в дальнейшем стал владельцем театра, актером,
драматургом.
12 «Варфоломеевская ярмарка» (1614) — комедия Бена Джонсона, где высме­
ивается ханжество пуритан.
13 «Катилина» (или «Заговор Катилины») (1611) — одна из т.н. римских тра­
гедий Бена Джонсона.
Музыка и танцы
В «Дельфин» — на званый обед к мистеру Харрису, где были сэр
У-с, леди Баттен, две ее дочери и многие другие. Очень весело. Си­
дели до 11 вечера. Я так веселился, что пел, а иногда принимался даже
играть на скрипке. Кончилось тем, что все мы пустились в пляс, — я
танцевал впервые в жизни, и мне самому не верилось, что танцую.
Дошло до того, что мы заставили плясать Минго, негра сэра У. Бат-
тена, а также Джека и сэра У. Пенса. Странно было видеть, что Мин­
го танцует, как заправский танцор.
27 марта 1661 года
На биржу, оттуда — в ресторан напротив, где за обедом какой-то
человек играл нам на волынке и насвистывал при этом, точно пти­
ца, — и то и другое выше всяких похвал. У меня возникло желание
научиться свистеть так же, и я пообещал ему, что как-нибудь возьму
у него урок за 10 шиллингов. Оттуда в присутствие, где просидел до
девяти вечера. Засим домой — музицировать; допоздна сидели с же­
ной в моей комнате и пели на два голоса. После чего — спать.
17 мая 1661 года
В Вестминстер; сидел в комнате мистера Монтегю и слушал, как
какой-то француз играет на гитаре. Очень понравилось. Впрочем, и
превосходная игра на этом инструменте — сущая безделица.
27 июля 1661 года

Отечество карикатуры и пародии
После ужина танцевали — с сегодняшнего дня жена моя начала
брать уроки танцев у мистера Пемблтона; сомневаюсь, однако, что­
бы она преуспела, ибо полагает, что уже превзошла эту науку, что,
по-моему, не соответствует действительности.
25 апреля 1663 года
Ходил слушать, как дочка миссис Тернер играет на клавесине.
От ее игры, прости Господи, выворачивает наизнанку, однако при­
шлось расхваливать. Вернулся домой, поужинал — и в постель. Пе­
ред сном слушал, как Ашвелл играет на треугольнике. Играла очень
хорошо.
1 мая 1663 года
Явился учитель танцев; я стоял и смотрел, как он обучает мою
жену; закончив с ней, заявил, что мне необходимо научиться танцу
под названием coranto1, и, поддавшись его настойчивым просьбам,
а также назойливым уговорам жены, я взялся за дело, в результате
чего вынужден был заплатить ему 10 шиллингов за первый урок.
Теперь и я его ученик. По правде говоря, мне кажется, что наука эта
для любого джентльмена весьма полезна и может пригодиться, и,
хотя это будет стоить мне денег, о чем я весьма сожалею, ибо, по­
мимо всего прочего, я дал обет отдавать бедным вдвое больше, чем
раньше, — я вознамерился учиться этой премудрости, тратя на нее
никак не больше месяца-двух в году. Таким образом, хотя дело сие
мне не особенно по душе, займусь им; если же увижу, что мне это
неудобно или накладно, — брошу.
4 мая 1663 года
Домой — в доме полумрак, жена моя с учителем танцев одна на­
верху — не танцуют, а прогуливаются. Тут меня охватил такой при­
ступ ревности, что сердце заныло, голова пошла кругом, и я, как ни
старался, делами заниматься не смог; пошел обратно в присутствие
и домой вернулся совсем поздно: всем недоволен, ко всему приди­
рался. Улегся спать, но заснуть не мог, проговориться, однако ж, не
решился.
15 мая 1663 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
Встал обуреваемый вчерашними тревогами и сомнениями, за что
меня следовало бы изрядно поколотить, ведь не секрет: самому мне
ничего не стоит изменить ей, поддавшись даже самому ничтожному
искушению, а потому обвинять ее в легкомыслии я не вправе. Да про­
стит мне Господь мой грех и мою безумную ревность. После обеда
вновь явился Пемблтон; сослался на дела, чтобы только его не видеть.
16 мая 1663 года
В церковь. Напротив нашей галереи — Пемблтон: пялился на мою
жену всю проповедь; сделал вид, что не обращаю на него внимания;
жена же не сводила с него глаз; когда выходили из церкви, заметил,
что она, потихоньку от меня, сделала ему реверанс, и это — приняв
во внимание, что последние два дня ее все время, и утром, и после
обеда, тянуло в церковь, — вызывает у меня некоторые подозрения,
хотя о худшем стараюсь не думать. И все же терзаюсь сомнения­
ми, проклинаю тот день и час, когда согласился нанять ей учителя
танцев. <...> Впрочем, не следует отчаиваться; необходимо увезти ее
в деревню или, по крайней мере, как можно скорее положить конец
этим урокам.
24 мая 1663 года
Проснулся в три ночи в совершенном смятении и под предло­
гом того, что надобно вскипятить воды, разбудил жену; лежал до
четырех, все время порываясь встать — единственно за тем, чтобы
посмотреть, чем она занимается. Встав с постели, взяла меня за руку
и стала допытываться, чем это я обеспокоен, и, потратив немало
добрых, а также некоторое количество злых слов, я принялся уп­
рекать ее во вчерашнем поведении (в церкви. — АЛ.) , в связи с чем
она нашла повод упрекнуть и меня — дескать, я всегда страдал при­
ступами ревности, от чего я попытался отговориться, но безуспеш­
но. После часового разговора, во время которого я прибегал то к
грубости, то к ласке, пришел к выводу, что жена и в самом деле
много себе с ним позволяла, куда больше, чем положено, однако не
имея в виду ничего дурного. Кончилось тем, что я приласкал ее, и
мы вроде бы помирились. Засим на лодке в Темпл, а оттуда с упол­
номоченным Петтом в Сент-Джеймсский дворец, где провел око­
ло часу с мистером Ковентри. Далее — домой; жена не в духе, со­
общила, да еще при Ашвелл, что приходил Пемблтон и что она ему
сказала, чтобы впредь он не смел являться в мое отсутствие, чем,

Отечество карикатуры и пародии
признаться, меня пристыдила, и все же пусть лучше будет так, а не
иначе. <...>
27мая 1663 года
К мистеру Блэндсу, куда мистера Пови, Годена и меня пригласи­
ли на обед, каковой прошел превосходно. У них в доме живет род-
ственница,уродливая рыжая девка крохотного роста, которую они
зовут «дочкой» и которая играет на клавесине и поет, однако так
грубо, по-деревенски, что мне быстро надоело, однако принужден
был делать ей комплименты. После обеда явился некий мсье Готье,
который принялся учить ее петь; Боже, что за смешной, нелепый
человечек: требовал от нее, чтобы она сидела с открытым ртом, да
и говорит презабавно — поет, однако, весьма пристойно.
24 июля 1663 года
Обратно к мистеру Пови, где и поужинал; после ужина беседова­
ли и пели. Жена его слуги Даттона (широкоплечая толстуха) поет
очень красиво, одна песня понравилась мне особенно, и я списал
слова и набросал на бумаге мелодию. Никогда прежде не слыхивал,
чтобы кто-нибудь получал от пения такое удовольствие, чтобы пел
с таким чувством и проникновением. Весьма приятно было слушать.
15 октября 1665 года
До десяти часов вечера занимался письмами и другими неотлож­
ными делами. Около одиннадцати — домой; по случаю отличного
лунного вечера вместе с женой и Мерсером вышел в сад, где до две­
надцати ночи пели, ублажая себя и соседей, чьи окна во все это вре­
мя оставались открытыми. Засим домой, ужинать — и в постель.
5 мая 1666 года
Ужинали с лордом Лодердейлом, его женой и несколькими шот­
ландцами —компания весьма резвая, хотя лорд Браункер уверяет, что
лорд Лодердеил — человек в высшей степени степенный и здравого
ума. За ужином один из его людей играл на скрипке какую-то шот­
ландскую мелодию, каковая пришлась присутствующим по душе: го­
сти не скрывали своего восхищения. Мне же мелодия эта показалась
несколько необычной, к тому же довольно однообразной. Что же

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
касается лорда Лодердейла, то он — и это показалось мне особенно
странным — заявил, что самой лучшей музыке на свете предпочита­
ет мяуканье кошки и что чем лучше музыка, тем хуже он себя чув­
ствует. И что из всех музыкальных инструментов более всего нена­
видит лютню, а также волынку2.
28 июля 1666 года
К лорду Браункеру; там сэр Роб Мюррей, которого по-настояще­
му я оценил только теперь, с ним побеседовав; это человек блестя­
щего ума и обширных познаний, глубоко и тонко чувствующий му­
зыку, да и прочие предметы, коих мы коснулись в беседе; явились
также мистер Хук, сэр Джордж Энт, доктор Рен и многие другие; дош­
ло наконец дело и до музыки, то бишь до сеньора Винченцио, ди­
рижера, и шести музыкантов, из коих двое — евнухи ( оба исполин­
ского роста, по поводу чего сэр Т. Гарви остроумно заметил, что если
человека оскопить, то расти он будет так же быстро, как мерин) и
одна женщина, хорошо одетая и красивая, однако не пожелавшая со
мной расцеловаться, когда нас знакомил мистер Киллигрю, привед­
ший сюда всю компанию. Клавесины завезены были заблаговремен­
но, и, настроив их, музыканты начали играть. Должен признать, иг­
рали они хорошо, однако мне все же более по душе, когда играют
свои, миссис Нипп, капитан Кук и другие. Не остался я в восторге и
от евнухов: у них и впрямь голоса высокие и чистые, тем не менее
доводилось мне слышать голоса ничуть не хуже — как женские, так
и мужские, взять хотя бы хранителя королевского гардероба Крис-
па. Женщина пела хорошо, но ведь в пении главное — слова и то,
как они согласуются с мелодией; к тому же, чтобы по-настоящему
оценить чужеземного певца, следует знать язык, на котором он поет;
я же к такому пению не привык и по незнанию моему языка остался
ко всем голосовым модуляциям невосприимчив, хотя готов при­
знать, что итальянцу, а также всякому, знающему этот язык, они впол­
не могли прийтись по вкусу. В то же время я пришел к заключению,
что мог бы сочинять слова песен по-английски и класть их на му­
зыку, и песни эти ублажали бы слух англичанина (даже самого взыс­
кательного) ничуть не менее, чем итальянские. <...>
16 февраля 1667 года
В церковь, оттуда домой; вскоре явился мистер Пеллинг, который
привел, как и было обещано, двоих, одного зовут Уоллингтон, дру-

Отечество карикатуры и пародии
гого — Пигготт; у первого из них, мужчины довольно неприметно­
го, оказался великолепный бас; он — золотых дел мастер, однако,
бедняга, ходит без перчаток. Мы, все вместе, спели несколько хоро­
ших вещей, в результате чего я лишний раз убедился, что пение хо­
ром — это не пение, а своего рода инструментальная музыка, ибо
слова не слышны и смысл их теряется; <...> истинное же пение — это
пение на один, самое большее — два голоса, один высокий, другой
низкий.
15 сентября 1667 года
Все утро в присутствии, а в полдень — домой обедать; оттуда с
женой и с Деб (Уиллет. — АЛ.) в Театр короля на «Деву-мученицу»3;
пьеса эта давно уже не ставилась и очень хороша. <...> Особое впе­
чатление произвели духовые инструменты <...> музыка захватила
меня до такой степени, что мне стало дурно, закружилась голова, как
бывало, когда я был влюблен в свою жену; и в театре, и по дороге
домой, и дома не мог думать ни о чем другом; пролежал всю ночь
без сна... Кто бы мог вообразить, что музыка оказывает столь силь­
ное воздействие на душу человека. Принял решение учиться играть
на духовых инструментах и жену учить тому же.
27 февраля 1668 года
Весь вечер у себя в комнате; делал записи; обдумывал, как изоб­
рести лучшую теорию музыки, чем та, что существует за границей;
не сомневаюсь, что со временем непременно этого добьюсь.
20 марта 1668 года
С лордом Браункером и еще несколькими членами Королевско­
го общества — в таверну «Королевская голова», что неподалеку от
Чансери-Лейн; пили, ели и беседовали; более всего хотелось мне,
чтобы мистер Хук и милорд объяснили, отчего в музыке бывает бла­
гозвучие и неблагозвучие, на что они отвечали, что все дело в виб­
рации. Меня, впрочем, ответ этот не удовлетворил; надо будет как
следует подумать об этом на досуге, поискать иных, более подходя­
щих объяснений.
2 апреля 1668 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
33
1 Букв. — бегущий (цтеш.у, быстрый итальянский, а также французский
(courant) танец XVII века.
2 Лютня, волынка — традиционно шотландские инструменты. Довольно про­
зрачный намек на проанглийские настроения Джона Мэтленда Лодер-
дейла (1616—1682), шотландского политика, одно время сторонника
«Ковенанта», соглашения между шотландскими и английскими пресви­
терианами.
3 «Дева-мученица» (1622) — трагедия Филипа Мессинджера и Томаса Декке-
ра(1570?-1б32).
Застолье
Встретился с Осборном, Шоу и Спайсером; отправились обедать
в таверну «Солнце», куда велели отнести две мясные туши. Очень
веселились; но тут пришли мистер Уэйд и его друг капитан Мойз;
сидели до семи часов; выиграл у Шоу кварту вина: он говорил, что
нам подадут ягненка, я — что телятину. Поскольку в кармане у меня
было лишь 3 пенса, я ровно столько и потратил; имей я с собой боль­
ше, я бы и потратил больше, как и все остальные, — а посему пред­
почтительно носить с собой денег поменьше.
16 февраля 1660 года
Сегодня мистер Гудмен пригласил своего друга мистера Мура, а
также меня и еще несколько человек к себе на обед, каковой имел
место в «Бычьей голове» и состоял из пирога с олениной, лучшего,
какой только едал я в своей жизни. За столом разгорелся спор меж­
ду мистером Муром и доктором Кларком; первый утверждал, что в
основе истинной трагедии должна лежать правда, а не вымысел, с
чем доктор решительно отказывался согласиться. В результате меня
назначили судьей в их споре и положили встретиться в том же мес­
те утром во вторник, доесть остатки пирога и окончательно прояс­
нить этот вопрос; проигравший же в споре заплатит 10 шиллингов.
1 сентября 1660 года
После обеда сэр Дж. Меннз предложил играть в игры, одна из
коих состояла в том, чтобы посредством вопросов узнавать имена
присутствующих. Вышла потеха. Мне доставляло особое удоволь­
ствие, в качестве штрафов, целовать дам, которые не смогли угадать
моего имени. Особенно приглянулась мне одна прехорошенькая

ж Отечество карикатуры и пародии
особа, каковая, как в дальнейшем выяснилось, оказалась невесткой
сэра Уильяма Баттена.
4 февраля 1661 года
Пригласил в «Тюрбан» старых своих знакомых по Казначейству
и накормил их отличным говяжьим филеем, каковой, вместе с тре­
мя бочонками устриц, тремя цыплятами, большим количеством вина
и веселья, и составил обед наш. Собралось нас в общей сложности
человек двенадцать. Сдуру наобещал им, что буду угощать их обедом
каждый год, и так до конца дней своих. Наобещал — но выполнять
обещание не собираюсь.
30 декабря 1661 года
Сегодня вечером мистер Годен прислал мне к Рождеству большой
кусок говядины и три дюжины языков. Посыльному я дал 6 ш. и еще
полкроны — носильщикам. Обедал у постели жены с большим ап­
петитом; ели рождественскую кутью и жареного цыпленка, после
чего послал за сладким пирогом, ибо, по нездоровью, жена сама ис­
печь его не смогла. После обеда сидели и разговаривали — боль у
нее поутихла. Засим ненадолго — к сэру У. Пенну, а от него — в при­
сутствие, где в полном одиночестве и с огромным удовольствием до
11 часов вечера упражнялся в арифметике, после чего — домой, ужи­
нать и в постель.
24 декабря 1662 года
Поскольку сегодня Страстная неделя, обед наш состоял лишь из
гренок и рыбы. За весь Великий пост постимся впервые.
17 апреля 1663 года
Встал и в присутствие, откуда в полдень сэр Дж. Картерет, сэр
Дж. Меннз и я отправились на обед к лорд-мэру, куда были забла­
говременно приглашены; кроме нас были откупщики из Таможни,
три сына лорд-канцлера и прочие знатные и благородные люди.
Обед выше всяких похвал: ни на что большее мэр не способен. Ни­
каких интересных разговоров — все до одного заняты были одной
едой.
20 октября 1663 года

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
К капитану Коксу, где за ужином встретился с лордом и леди Бра-
ункер и его госпожой, а также с сэром Дж Меннзом (присутствова­
ли вдобавок сэр У. Дойли и мистер Ивлинг); радостная весть1 при­
вела всех нас в такой восторг, что в течение последующих двух часов
мы покатывались со смеху и развлекались как могли. Среди проче­
го мистер Ивлинг потешал нас тем, что экспромтом сочинял и дек­
ламировал стишки, в которых обыгрывались слова «уметь» и мочь»,
и преуспел в этом настолько, что у сэра Дж. Меннза застрял кусок в
горле и он чуть было не задохнулся, отчего, впрочем (что вполне в
его духе), развеселился еще пуще. <...> Более искренней радости я в
жизни своей не испытывал.
10 сентября 1665 года
В церковь, где наш пастор Миллз прочел хорошую проповедь.
Оттуда — домой, отлично пообедал жареными говяжьими ребрыш­
ками и сладким пирогом; за столом только жена, брат и Баркер, а
также много хорошего вина собственного изготовления. От души
радуюсь и благодарю всемогущего Господа за то, что в этот день я
жив и здоров.
Рождество 1666 года
После обеда милорд (граф Сандвич. — А/7.) и другие знатные го­
сти сели за карты, мы же беседовали, рассматривали мои книги, кар­
тины, рисунки жены, каковые гости сочли превосходными; весь день
провели в весельи и разошлись в семь вечера, ибо уже стемнело, да
и погода испортилась. На этом прием завершился, был он для меня
почетным и радостным; более удачного приема у меня еще не было
и вряд ли в скором времени будет. Засим в комнату жены, где мы
поужинали наедине, после чего я попросил ее расчесать мне воло­
сы и заглянуть под рубашку, ибо последние дней шесть-семь испы­
тывал ужасный зуд; выяснилось, что у меня вши; в волосах и на теле
она обнаружила в общей сложности более двадцати вшей, больших
и маленьких, что меня поразило, ибо подобного не случалось со
мной последние лет двадцать. Я подумал было, что меня наградил
ими наш мальчуган (слуга. — АЛ.), однако на нем вшей не нашли —
откуда они взялись, ума не приложу. Решил коротко постричься и
избавиться от них раз и навсегда, отчего пришел в прекрасное на­
строение и отправился спать.
23 января 1669 года

BE
Отечество карикатуры и пародии
Эдвард Монтегю граф Сандвич захватил в этот день несколько голландских
торговых судов.
Щеголь
Сегодня утром принесли мой камлотовый плащ с золотыми пу­
говицами и шелковый камзол, каковой обошелся мне очень доро­
го — дай Бог, чтобы я сумел за него расплатиться.
/ июля 1660 года
Обед был прекрасен, вино отличное. Будучи неряшливо одет, что
мне, увы, свойственно, не был так весел, как мог бы быть и бываю,
когда одет пристойно; поневоле вспоминаются советы моего отца
Осборна1, писавшего, что джентльмен может экономить на всем,
кроме туалетов.
19 октября 1661 года
Сегодня утром в день лорд-мэра сэра Энтони Бейтмена принес­
ли мой новый бархатный плащ — верней сказать, он подбит барха­
том, а снаружи — добротная материя. Такой плащ у меня впервые, и
больше всего на свете я боюсь его быстро сносить. Думал пойти в
нем обедать, однако, поразмыслив, решил его не надевать, дабы он
не потрепался в толпе. Сегодня утром, одеваясь, обнаружил, что мои
манжеты не отглажены, и в раздражении смял их и бросил на пол,
отчего бедняжка Джейн так расстроилась, что я даже пожалел о со­
деянном.
29 октября 1663 года
В присутствие, где до 10—11 вечера трудился над месячным от­
четом и, к превеликому огорчению, обнаружил, что в этом месяце
потратил на 43 фунта больше, чем в предыдущем; тогда было 717, а
теперь 760 — в основном из-за расходов на платье для себя и для
жены; на нее ушло 12 фунтов, а на меня 55 или около того: я пошил
себе бархатный плащ, два новых камзола, один черный, оба одно­
цветных, новую бархатную мантию с ворсом, золотыми пуговица­
ми и петлями, новую шляпу, высокие сапоги на шелку и много чего

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
еще, вознамерившись впредь за своим видом следить. А также два
парика, один обошелся мне в 3 фунта, другой в 40 шиллингов. По­
камест не надевал ни тот ни другой, но с Божьей помощью со сле­
дующей недели начну носить. Посему теперь тратиться на одежду
долгое время не понадобится. Будем, однако, надеяться, что со вре­
менем удастся купить и еще что-нибудь, дабы не пришлось, как преж­
де, из-за отсутствия нарядов красться по улицам, подобно нищему.
31 октября 1663 года
Явился брадобрей Чапмен, который по моему желанию и безо вся­
кого труда состриг мне волосы, что, признаться, привело меня в уны­
ние; но коль скоро дело было сделано, и к тому же на голове у меня
красовался новый парик, я долго не отчаивался и заплатил ему 3 ги­
неи, с чем он и ушел, прихватив с собой и мои волосы, чтобы сделать
из них парик кому-нибудь еще. Я же продемонстрировал новый за­
витой парик всем своим служанкам, каковые сочли, что мне он к лицу,
только Джейн промолчала: бедняжка никак не могла прийти в себя
оттого, что у нее на глазах я расстался с собственными волосами.
3 ноября 1663 года
Встал и, коль скоро было уже поздно, — в церковь. Обнаружил, к
своему удивлению, что мой новый завитой парик, вопреки всем
моим опасениям, большого впечатления на прихожан не произвел;
я-то думал, что вся церковь будет разглядывать меня во все глаза,
однако ничего подобного не произошло.
8 ноября 1663 года
Сегодня утром надел свой новый плисовый камзол; вещь доро­
гая и благородная; обошлась мне в 17 гиней.
30 октября 1664 года
Спустившись утром вниз, обнаружил брадобрея Джервеза, он
принес мне завитой парик, тот самый, к которому я на днях прице­
нивался в Вестминстере; однако разглядел, что он свалявшийся (у
Джервеза такое случалось и раньше), и от парика отказался; приоб­
рел его в другом месте.
4 апреля 1667 года

Отечество карикатуры и пародии
Сегодня утром, в соответствии с новой модой, облачился в толь­
ко что купленный камзол из добротной материи с перевязью через
плечо; отвороты рубашки и мундира оторочены шелковыми круже­
вами — в тон камзолу. Навел на себя красоту — и в церковь, где скуч­
ная проповедь и никому не известный пастор.
17 мая 1668 года
Речь идет о настольной книге Пипса — «Советах сыну» Фрэнсиса Осборна,
которая посвящена вопросам этикета и в которой, в частности, говорит­
ся: «Следите за вашей одеждой... Экономьте на всем остальном, но толь­
ко не на этом. Здесь потребно расточительство, а никак не бережли­
вость». Выпущенная в 1658 году, книга Осборна пользовалась во време­
на Пипса немалой популярностью .Пипе называет автора «моим отцом»,
обыгрывая название книги.
Сватовство1
23 июня. Милорд заговорил со мной о том, как ему хочется при­
строить своих детей, и спрашивал моего совета и помощи. Сказал,
что хотел бы отдать леди Джемиму замуж за старшего сына сэра
Дж. Картерета, к чему я отнесся с одобрением и вызвался сам с ним
поговорить, что милорду понравилось. <...>
24 июня. Встал, когда не было еще и шести, а в семь был уже в
Вестминстере у доктора Кларка, коего в записке, посланной накану­
не вечером, уведомил о цели своего приезда. Поведал ему о возло­
женном на меня поручении, к каковому (как, впрочем, я и предпола­
гал) отнесся он с большой радостью; сошлись на том, что, поскольку
и милорд, и сэр Джордж связаны — под милостивейшим водитель­
ством его величества — с морем и оба являются представителями
знатного и благородного рода, — их родственная связь принесет
всем нам немалую пользу. А посему он вызвался отыскать сегодня
же сэра Джорджа и начать действовать. От доктора Кларка — к сэру
Дж. Картерету, коего обнаружил в его кабинете в Уайтхолле и, на­
сколько это было возможно и со всеми подобающими любезностя­
ми, изложил ему суть дела, каковое было воспринято им с величай­
шим благорасположением и всяческими благодарностями в мой
адрес; сэр Дж Картерет пообещал, что сделает для своего сына все,
что только в его силах, дабы он был достоин дочери милорда. Со
мной же держался с благожелательностью и чувством благодарнос­
ти за то дело, какое я на себя взял.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
9 июля. Около 10 утра по воде — к сэру Дж Картерету в Дептфорд.
Приняты были с величайшими любезностями леди Картерет и ее
детьми и превосходно пообедали. После обеда, воспользовавшись
случаем, долго беседовал с мистером Ф. Картеретом, нашел его че­
ловеком скромным и, убежден, весьма добронравным и сообрази­
тельным. <...> Все мы очень радовались, ибо никогда еще не было
пары более подходящей, чем мистер Картерет и леди Джемима. Меж­
ду тем бедная леди Сандвич по секрету сообщила мне, что пребыва­
ет в сомнении, придется ее дочери по душе этот союз или нет, и
испытывает по этому поводу немалый страх, на что я ответил, что
со своей стороны никакого страха не испытываю и ей желаю того
же. Впрочем, ведет себя миледи в высшей степени осмотрительно и
своими опасениями ни с кем не делится.
14 июля. По воде к сэру Дж Картерету; застал там леди Сандвич —
покупает вещи на свадьбу леди Джем (Джемимы. —АЛ.). Против ожи­
даний леди Джем сегодня явилась в Дейгенхемз2, куда завтра для
встречи с ней должен прибыть и мистер Картерет (здесь и далее —
Филип Картерет. — АЛ.). Мое предложение его сопровождать, ибо
здесь он никого не знает, было с радостью принято, и посему еду с
ним. Боже, чего только леди Картерет для нее (Джемимы. — АЛ.) не
делает: посылает ей драгоценности, закупает постельное белье луч­
шего качества! Миледи и я потрясены ее любезным отношением к
нам всем; кажется порой, будто Картереты вознамерились юную
леди купить.
15 июля. Мистер Картерет и я — паромом в Гринвич, откуда спу­
стя час, покамест переправлялись на другой берег и свозили с паро­
ма карету и лошадей, — в Дейгенхемз. Боже, какой же глупый разго­
вор состоялся у нас о любви; за всю свою жизнь не встречал еще
человека, в любовных делах более робкого. Приехали, когда уже
смеркалось, и были радушно приняты леди Райт и лордом Крю. Же­
них разумно и кратко отвечал на все вопросы о нашем путешествии,
однако невесте — ни слова. Сели ужинать и после ужина беседова­
ли вновь, однако на невесту он по-прежнему никакого внимания.
Милорд предложил, коль скоро Филип приехал ненадолго, оставить
молодых вечером наедине, дабы между ними завязались любовные
отношения, однако я посоветовал этого не делать, чтобы не приво­
дить невесту в слишком большое смущение. Посему жениха отвели

жг Отечество карикатуры и пародии
в отведенную ему комнату, куда я направился вместе с ним узнать,
понравилась ему невеста или нет, на что он ответил, что понрави­
лась и даже очень, но, Боже, никогда еще влюбленный не произно­
сил подобных слов столь вяло, безжизненно! Пожелав ему спокой­
ной ночи, спустился помолиться на ночь с семьей лорда Крю, после
чего лорд и леди Райт и я стали думать, как действовать дальше, и
решили наконец отправить молодых вместе в церковь, как это было
принято в их семье, несмотря на то что хромота жениха явится не­
малой помехой. <...>
16 июля. Утром привел себя в порядок — и к мистеру Картерету;
прогуливались с ним час-другой по галерее: дома более просторно­
го и красивого мне прежде видеть не приходилось. Наставлял его
постоянно держать невесту за руку и пообещал, что изыщу способ
оставить их наедине, после чего ему надобно будет сказать ей то-то
и то-то, а также не забыть выразить благодарность лорду Крю и леди
Райт, за что он меня поблагодарил, признав, что без моего наставле­
ния ни за что бы не справился. Между тем спустились лорд Крю, леди
Райт, а также сама невеста, и, сев в кареты, мы отправились за 4 мили
в церковь, где прослушали прекрасную проповедь, а следом — по­
каянное признание одного из прихожан, осужденного Церковью за
грехи. После чего — в обратный путь; ни в церкви, ни по дороге
мистер Картерет ни разу не осмелился взять невесту за руку, на что
по возвращении домой я не преминул ему указать, и он пообещал,
что исправится. Засим — обедать. Беседовал, прогуливаясь по гале­
рее, с милордом, после чего леди Райт и я, а следом и лорд Крю, слов­
но бы невзначай, вышли, оставив молодых наедине; последовала
нашему примеру и прелестная малютка, дочь леди Райт, которая по­
кинула столовую, будто по наитию прикрыв за собой дверь, чем выз­
вала всеобщий смех стоявших за дверью. Вместе молодые пробыли
около часу, и, когда пришло время вновь ехать в церковь, жених
вывел ее из дома за руку и усадил в карету. В церкви, где простояли
всю вторую половину дня, — несколько весьма миловидных дам,
однако слишком уж душно. По возвращении гуляли в саду, где, во
второй раз, оставили молодых наедине; во время прогулки леди Райт,
к моему огорчению, заметила, что доктор Скотт должен до свадьбы
что-то сделать с шеей леди Джем, ввиду чего за ним следует послать,
а также надлежит пошить ей новые наряды, о чем я непременно
позабочусь. Отвели мистера Картерета в его комнату и, вновь помо­
лившись, — спать.

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
141
/ 7 июля. Утром леди Райт, мистер Картерет, я и все прочие игра­
ли в бильярд, после чего вновь оставили молодых наедине. <...> Пе­
ред нашим отъездом отвел леди Джем в сторону и спросил, нравится
ли ей этот джентльмен и не испытывает ли она с ним затруднений.
Она покраснела и отвернулась, однако затем, помолчав, ответила, что
готова подчиниться родительской воле. Больше ей сказать — а мне
от нее ожидать — было нечего. На обратном пути мистер Картерет
горячо благодарил меня за заботу и старания и сказал, что совершен­
но счастлив, хотя, по правде говоря, леди Джем вела себя чопорно и
ничего ни себе, ни ему не позволила, отвечая на его вопросы со всей
серьезностью, что следовало из его рассказа и на что я не мог не
обратить внимания. <...>
24 июля. Между шестью и семью утра — в Дептфорд к сэру Дж
Картерету, откуда на переправу, после чего, со всей торжественнос­
тью, в карете, запряженной шестеркой лошадей, — в Деигенхемз. По
приезде всех нас — и сэра Дж Картерета с женой, и их маленькую
дочь Луизонну, и меня — прекрасно приняли и развлекали как мог­
ли; весь день провели лучше некуда, и я радовался от души нашей
миссии, благородному обществу и пышному застолью. Мистер Кар­
терет, однако, по-прежнему так же робок, как и в первый день. Ве­
чером, около семи, — вновь в карету и в обратный путь. Сэр Дж Кар­
терет и тогда и теперь в превосходном настроении; оттого, что дело
сладилось, он весел, разговорчив, ребячлив — в жизни не видел его
таким! Правда, в какую-то минуту он с самым серьезным видом об­
молвился, что, знай он, что его сын такой же распутник и пьяница,
как очень многие при дворе, он бы ни за что не стал этого скрывать
и во всеуслышание заявил, что он леди Джем — не пара.
31 июля. В 6 утра — в Дептфорде, где встретился с сэром Дж Кар-
теретом и миледи; я в новом камзоле из цветного шелка с золотыми
пуговицами и широкими золотыми кружевами на манжетах — очень
богато и красиво. По воде к переправе, где, по прибытии, кареты не
обнаружили: из-за отлива паром не смог добраться до противопо­
ложного берега и ее перевезти. Посему вынуждены были на холоде
и на ветру сидеть на Собачьем острове без малого три часа, однако,
коль скоро повод у нас был приятный, да и поделать мы ничего не
могли, пришлось набраться терпения; забавно было наблюдать, как
сэр Дж Картерет, человек, который отличался самым необузданным

3Σ
Отечество карикатуры и пародии
нравом на свете и которому не терпелось поскорей добраться до
цели, не только смирился с необходимостью ждать, но и пребывал
в приподнятом настроении — во всяком случае, не досадовал и не
раздражался. Опасаясь, как бы не пропустить время, отведенное для
венчанья, мы были вынуждены, хоть и с большой неохотой, отпра­
вить вперед разрешение на венчанье и обручальное кольцо. Когда
же мы наконец добрались до места, то, хоть и ехали во весь опор на
шести лошадях, оказалось, что из дома молодые уже выехали; когда
же подъезжали к церкви, то встретили их в дверях — венчанье кон­
чилось, что было весьма огорчительно. Однако, узнав, что молодые
обвенчаны и все прошло хорошо, мы успокоились. Невеста печаль­
на, что досадно; впрочем, думаю, все дело в ее излишней серьезнос­
ти. Все, кроме меня, ее поздравили; я же сделал это лишь после того,
как леди Сандвич поинтересовалась, поздравил я невесту или нет.
Засим — обедать; за обедом весело, но чопорно — в столь знатных
семьях на свадьбах ведут себя обыкновенно вольготнее. После обе­
да общество разделилось: одни сели за карты, другие предались бе­
седе. Вечером ужинали, затем вновь разговаривали, и, что особенно
удивительно, все, в том числе и молодые, пошли к молитве. Помо­
лившись же — спать. Перед сном вошел в комнату жениха и, покуда
он раздевался, имел с ним весьма игривую беседу, после чего его
вызвали в комнату невесты, и они легли в брачную постель. Я же
поцеловал невесту, когда та уже лежала в постели, после чего она, с
присущими ей серьезностью и здравомыслием, задернула полог, и
я пожелал молодым доброй ночи.
1 Летом 1665 года Пипе по долгу службы вызвался способствовать помолвке
и свадьбе старшей дочери графа Сандвича Джемимы Монтегю и Фили­
па Картерета, старшего сына казначея флота сэра Джорджа Картерета.
Пипе был посредником со стороны графа Сандвича, посредником же со
стороны Картеретов был придворный врач, член Комиссии по уходу за
больными и ранеными моряками доктор Тимоти Кларк. И у жениха, и у
невесты имелись физические изъяны: Филип был хром, Джемима стра­
дала кривошеей и даже носила корсет.
2 Дейгенхемз — загородный дом леди Райт, сестры леди Сандвич, жены лор­
да Крю.
Философ
<...> Хоть я и убежденный противник расточительства, однако
придерживаюсь того мнения, что лучше пользоваться радостями

Сэмюэль Пипе ИЗ ДНЕВНИКОВ
14Я
жизни теперь, когда у нас есть здоровье, деньги и связи, а не в ста­
рости, когда не останется сил насладиться этими радостями в пол­
ной мере.
20 мая 1662 года
Вчера умер сэр Уильям Комптон, и смерть эта поразила меня до
глубины души, ведь это был, по мнению многих, один из наидос­
тойнейших мужей и лучших военачальников Англии; к тому же это
был человек незапятнанной чести, беспримерной отваги, редких
способностей, исключительного благородства, достоинства и усер­
дия; это был человек, который умер в расцвете лет (говорят, ему не
было и сорока) и равного которому не осталось ни в одном из трех
королевств1 — а между тем, хоть трезвые люди при дворе и опеча­
лены его смертью, я что-то не заметил, чтобы это мешало им ра­
доваться жизни, предаваться досужим беседам, смеяться, есть и
пить, словом, вести себя так, словно ничего не произошло, что по­
зволяет мне лишний раз убедиться: смерть наша неизбежна, вне­
запна и малозначима для окружающих; все умирают одинаково:
богатого и знатного покойника мы оплакиваем ничуть не больше,
чем любого другого.
19 октября 1663 года
Поднялся в четыре часа утра и отправился пешком в Гринвич, где
зашел к капитану Коксу; увидев его лежащим в постели, внезапно
вспомнил вчерашний свой сон, лучше которого трудно себе пред­
ставить, а именно: приснилось мне, будто я держу в объятьях саму
леди Каслмейн, будто она позволяет мне делать с ней все, что толь­
ко пожелаю, и будто я вдруг осознаю, что происходит это не наяву,
а во сне. Но коль скоро я сумел испытать столь невыразимое бла­
женство не наяву, а во сне, какое счастье было бы, если бы мы, лежа
в могиле, могли (в соответствии с тем, что писал Шекспир2) видеть
сны, причем именно такие сны, — тогда бы мы не боялись смерти
так, как боимся теперь, в годину чумы.
15 августа 1665 года
Утром, только я встал, за мной послала леди Баттен; упрекнула
меня в том, что я ни разу не заходил к ней с тех пор, как она овдо­
вела. Извинялся как мог; я и вправду виноват, но не в моем обыкно-

33
Отечество карикатуры и пародии
вении торопиться с визитами. Тут она принялась рассказывать мне
о своем здоровье, каковое, к величайшему огорчению многочислен­
ных детей ее мужа, опасений не внушает, и я подумал о том, чего
стоят вдовьи слезы: сегодня она безутешна, а завтра о покойнике
забудет и думать. Впрочем, в этом нет ничего удивительного: каж­
додневные заботы в конечном счете вытесняют все прочие.
17 октября 1667 года
Итак, сомневаюсь, чтобы я мог, по состоянию своего зрения, про­
должать вести сей дневник и в дальнейшем3. Я и без того давно уже
причиняю непоправимый вред своим глазам всякий раз, когда бе­
русь за перо. А стало быть, впредь от ведения дневника мне следует
воздерживаться, в связи с чем, начиная с сегодняшнего дня, записи
будут вестись под мою диктовку, мне же придется довольствоваться
в своих воспоминаниях лишь тем, что потребно знать всему миру;
ежели случится нечто имеющее касательство ко мне одному (что ма­
ловероятно, ибо любовь моя к Деб миновала, а слабеющее зрение
лишает меня всех прочих радостей жизни), то вынужден буду соб­
ственноручно ставить зашифрованные пометы на полях. А посему
обрекаю себя на сей тернистый путь, что равнозначно, по существу,
лицезрению собственных похорон, в чем, а также в надвигающейся
слепоте и сопряженными с ней неудобствами, Господь милостивый,
надеюсь, меня не оставит.
31 мая 1669 года
1 То есть в Англии, Шотландии и Ирландии.
2 «Умереть, уснуть. Уснуть! / И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;
/ Какие сны приснятся в смертном сне, / Когда мы сбросим этот брен­
ный шум...» У. Шекспир. Гамлет принц датский. Акт 3, сцена 1; перевод
М. Лозинского.
3 Пипе не ослеп, как предполагал, хотя болезнь глаз нередко давала о себе
знать и впоследствии; в 1683 году, во время пребывания в Танжере, куда
он отправился советником графа Дартмута в связи с выводом английс­
кого гарнизона, Пипе на протяжении нескольких месяцев вновь вел за­
шифрованный дневник; что же касается его планов диктовать свои мыс­
ли и впечатления, то они так и не были осуществлены.

Дэниэль Дефо
БУРЯ, ИЛИ РАССКАЗ О
НЕВИДАННЫХ
РАЗРУШЕНИЯХ И
НЕСЧАСТЬЯХ,
ВЫЗВАННЫХ НЕДАВНО
СЛУЧИВШИМСЯ
УЖАСАЮЩИМ
УРАГАНОМ,
РАЗРАЗИВШИМСЯ
НА СУШЕ И НА МОРЕ...
Правдоподобная выдумка
«Буря...» увидела свет 17 июля 1704 года, когда Дэниэлю Дэфо
было уже за сорок и писатель переживал — не в первый и не в
последний раз — времена не самые лучшие. Его черепичный
бизнес (вслед за торговлей вином, табаком, трикотажем, бир­
жевыми спекуляциями) потерпел крах, да и репутация много­
обещающего автора находилась под угрозой: двумя годами
ранее анонимно вышел памфлет Дефо «Кратчайший способ
расправы с диссентерами», где писатель, сам диссентер,
иронически требовал всеобщего и жестокого подавления ина­
комыслящих, за что сначала подвергся штрафу, затем трижды
был выставлен у позорного столба, а с мая по ноябрь 1703 года
просидел в Ньюгейтской тюрьме, что его литературной карье­
ре, естественно, не способствовало.

Отечество карикатуры и пародии
«Буря...», о чем пишет в своей книге «Дэниэль Дэфо. Граж­
данин современного мира» (1958) американский исследователь
Джон Роберт Мур, знаменует собой новый этап в творчестве
писателя, который, Мур убежден, выступает в этом очерке в
роли объективного и бесстрастного хроникера событий, «пред­
ставившего — впервые в английской литературной истории —
подробный отчет о стихийной катастрофе на основании на­
дежных свидетельских показаний».
Если вспомнить, однако, что и про «Робинзона» современ­
ники точно так же говорили, что это подлинные записки «мо­
ряка из Йорка», то можно допустить, что Мур излишне довер­
чиво относится к Дефо-хроникеру, к его «достоверному» пове­
ствованию.
Верно, бурю (как, собственно, и историю с Робинзоном)
Дефо не выдумал — жестокий ураган и в самом деле пронесся
над Юго-Западной Англией 26—27 ноября 1703 года, явившись
причиной многочисленных разрушений и человеческих жертв
на суше и на воде. Верно, уже через пять дней после окончания
урагана Дефо публикует в «Лондонской газете» объявление с
просьбой, обращенной в основном к поместному дворянству и
приходским священникам, снабжать его достоверной инфор­
мацией о жертвах и повреждениях. И хотя в предисловии к
«Буре», симптоматично названном «Скромный слуга време­
ни», Дефо пространно рассуждает об ответственности истори­
ка («Если же хроникер лишен возможности ссылаться на кон­
кретных свидетелей, он обязан прямо и во всеуслышание об
этом заявить»), обстоятельно, с массой деталей пишет о том,
как вели себя во время непогоды авторы адресованных ему
писем, а также он сам; хотя настоящему очерку Дефо предпо­
сылает не вошедшие в нашу подборку первую и вторую «науч­
ные» главы «О естественных причинах ветров» и «О мнении
древних, утверждавших, что этот остров более подвержен штор­
мам, чем любое другое место на Земле», — многое в этом «прав­
дивом повествовании» свидетельствует: приверженность фак­
там и здесь является не более чем приемом, мистификацией.
Автор «достоверного» «Робинзона», также имевшего, как
известно, реальную подоплеку, «начиняет» исходно правди­
вую историю самым безудержным вымыслом. Сходным обра­
зом, и в «Буре» автор «Робинзона» и «Дневника чумного года»
берет документ лишь за основу, отталкивается от нон-фикшн
для создания фикшн, о чем в первую очередь свидетельствуют
адресованные хроникеру и искусно стилизованные письма при­
ходских священников и моряков. Моряки, как им и положено,
постоянно щеголяют морскими терминами, углубляются в тех­
нические и статистические подробности; священники, как по-

Дэниэль Дефо БУРЯ,
37
лагается наместникам Бога на земле, то и дело апеллируют к
«Всемогущему Создателю», который «так жестоко покарал нас
за грехи наши». Свидетельствуют о литературном подлоге и рас­
сыпанные по письмам говорящие фамилии: Джон Дайсер — то
есть Джон-игрок в кости; Джон Селлер — Джон-торговец; мис­
сис Гэппер — миссис Каша-во-рту; капитан Кроу — капитан
Ворона и т.д.
В «Буре», очередной литературной мистификации класси­
ка, Дефо, этот «скромный слуга времени», в очередной раз
блеснул непревзойденным искусством литературного подлога,
«правдоподобной выдумки».

Отечество карикатуры и пародии
БУРЯ, ИЛИ РАССКАЗ О НЕ­
ВИДАННЫХ РАЗРУШЕНИЯХ
И НЕСЧАСТЬЯХ ВЫ­
ЗВАННЫХ НЕДАВНО СЛУ­
ЧИВШИМСЯ УЖАСАЮЩИМ
УРАГАНОМ, РАЗРАЗИВШИМ­
СЯНАСУШЕИНАМОРЕ
До наступления полуночи ничто не предвещало сильной бури, а по­
тому многие семьи решили отправиться на покой, хотя иные по
причине задувшего к вечеру ураганного ветра и не скрывали своей
тревоги. Однако к часу, самое позднее к двум часам ночи, в посте­
лях не остались даже самые хладнокровные из тех, кому свойствен­
но испытывать чувство опасности. Рев же ветра усилился до такой
степени, что, насколько мог уяснить себе из разговоров с лондон­
цами в последующие дни автор этих строк, очень многие боялись,
что дома их не выдержат и развалятся.
Вместе с тем, несмотря на всеобщий страх оказаться под руина­
ми собственных домов, никто не решился покинуть ходившие хо­
дуном жилища, ибо, сколь бы ни велика была опасность, угрожав­
шая всем находившимся под крышей, снаружи она была еще больше.
Кирпичи, черепица и камни с крыш носились по улицам с такой
скоростью, что не нашлось ни одного человека, который бы решился
выйти за дверь, и это притом, что дома в любую минуту и в самом
деле могли обрушиться.
Автор этих строк находился в это время в крепком кирпичном
здании на окраине Сити, и трубы, упавшие на соседние здания, со­
трясли наш дом с такой силой, что показалось, будто падают они
прямо нам на голову. Меж тем всякая попытка распахнуть дверь и
выбежать в сад сопряжена была с огромной опасностью, а потому
все мы сочли за лучшее довериться всемогущему Провидению и вме­
сто того, чтобы встретить смерть под открытым небом, покорно
ждать, покуда нас заживо не похоронят под завалами дома, ибо ощу­
тить себя в полной безопасности можно было лишь на расстоянии
двухсот с лишним ярдов от любой постройки. И то сказать, ураган с
легкостью срывал с крыш тяжелую черепицу, и кое-где, на самых
широких улицах, мы замечали разбитые черепичными обломками

Дэниэль Дефо БУРЯ...
окна. Автор собственными глазами видел, как черепица, сорванная
с крыш на высоте тридцать-сорок ярдов, уходила в утоптанную зем­
лю на пять—восемь дюймов. Снесенные с более высоких домов об­
ломки дерева, железа и свинцовые листы улетали гораздо дальше, о
чем еще будет сказано.
Очень многие из опрошенных согласно заявили, что во время
разбушевавшейся бури они явственно ощутили колебание земли;
располагаем мы и несколькими подтверждающими это письмами.
Однако, случись землетрясение на самом деле, его бы почувствова­
ли все до одного; к тому же люди, его ощутившие, находились под
крышей, а не под открытым небом и пребывали в такой панике, что
вполне могли стать жертвой разыгравшегося воображения, — вот
почему я не берусь утверждать, что землетрясение и впрямь имело
место. А поскольку к рассказам очевидцев мы решили отнестись с
большой осторожностью, дабы передать потомкам сведения самые
достоверные, лишь те, что не оспорит ни один здравомыслящий че­
ловек, — все несообразности услышанных нами историй, многие из
которых поражают воображение своей необычностью и новизной,
мы утаивать не станем, дабы читатель сам мог судить об их правди­
вости.
Дело в том, что цель, которую мы перед собой поставили, заклю­
чается в том, чтобы опереться в своем повествовании на самые на­
дежные, не вызывающие и тени сомнения источники и тем самым
отучить легковерного читателя верить всевозможным домыслам.
Именно по этой причине я не могу с полной уверенностью ут­
верждать, что землетрясение действительно имело место. Вместе с
тем всеобщие ужас и тревога были столь велики, что нет ничего уди­
вительного в том, что люди воображали то, чего не было, и преуве­
личивали многое из того, что было, ведь у страха, известное дело,
глаза велики; страх очень часто убеждает нас в реальности несуще­
ствующего, того, чему, если бы не охвативший нас ужас, у нас не
было бы ни малейших оснований верить.
Были среди лондонцев и такие, кто посчитал, что слышит рас­
каты грома. Происходило это потому, что ветер, дувший с неверо­
ятной силой, издавал шум, напоминавший гром; многие отмечали,
что рев ветра был не в пример громче обычного, ибо буря бушева­
ла с невиданной яростью, отчего и возникало ощущение, будто где-
то вдалеке раздаются громовые раскаты. И хотя сам я не припом­
ню, чтобы до меня доносились удары грома или чтобы я видел в
Лондоне или вблизи от Лондона молнию, — в сельской местности,

Отечество карикатуры и пародии
говорят, в небе видны были огненные всполохи, а в некоторых
местах, к вящему ужасу жителей, гремел гром и небо освещалось
молниями.
Не могу здесь не заметить, что люди, погрязшие во грехе, равно
не страшатся ни Божьего суда, ни человеческого, о чем, среди про­
чего, свидетельствует то обстоятельство, что шайка отъявленных
негодяев в самый разгар бури ворвалась в Попларе в дом и вынесла
оттуда все его содержимое. Примечательно, что, хотя ограбленные
стали кричать: «Воры! Горим!» в надежде привлечь внимание живу­
щих поблизости и заручиться их помощью, — чувство самосохра­
нения и всеобщий страх были в эти часы столь велики, что ни одна
живая душа не протянула руку помощи семье, ограбленной посреди
всеобщего хаоса.
Быть может, на этих страницах было бы небесполезно предать­
ся грустным мыслям о том, сколь безразличны к невидимым и выс­
шим силам должны быть люди, коли они способны совершать тяж­
кие преступления в то время, когда Природа обрушилась на мир всей
своей мощью, и тысячи людей в страхе ждали, что Страшный суд
наступит с минуты на минуту.
Несколько беременных женщин, которые были на сносях или у
которых схватки начались от страха перед бурей, вынуждены были,
рискуя жизнью — своей и ребенка, разрешиться от бремени, прибе­
гая к той помощи, какая была под рукой; акушерки же пребывали в
таком страхе за собственную жизнь, что лишь немногие из них по­
считали себя обязанными проявить заботу о роженицах.
Единственное, чего в ту ужасную ночь удалось избежать, — это
пожара; впрочем, удача эта сопутствовала людям далеко не везде. В
Норфолкском графстве, к примеру, город"* был почти полностью
уничтожен вследствие чудовищного пожара; пламя, разносимое вет­
ром, свирепствовало с такой силой, что горожанам так и не удалось
его затушить. От ветра языки пламени вздымались столь высоко, что
невозможно было находиться рядом. Если люди подходили к горев­
шему дому с наветренной стороны, им грозила опасность, не удер­
жавшись, упасть в огонь; если же — с подветренной, пламя рвалось
прямо в лицо с такой силой, что находиться вблизи не было ника­
кой возможности.
Случись пожар в Лондоне — и последствия его были бы чудовищ­
ны: у жителей столицы не было никаких шансов спасти свое добро,
да и собственную жизнь тоже, ведь даже те, кому удалось бы на свой
страх и риск выбраться из охваченного пламенем дома, вряд ли

Дэниэль Дефо БУРЯ...
избежали бы смерти на улицах, ибо, как уже говорилось, кирпичи и
обломки черепицы свистели над головой наподобие картечи, и на­
утро дороги были усыпаны шифером, а у входа в дома громоздились
горы свалившегося с крыш мусора.
К пяти часам утра буря, начавшаяся в полночь и усилившаяся к
двум часам ночи, продолжалась с прежней силой. С пяти же до по­
ловины седьмого ветер задул с еще большей свирепостью и был в
эти полтора часа столь сокрушителен, что если бы он не стих, то
уничтожил бы все живое на своем пути.
С той же силой ветер дул на протяжении семи дней, от среды до
среды, за каковое время не было ни одной минуты, которую моряки
не назвали бы штормовой, причем две ночи, о чем уже приходилось
писать, были особенно страшными.
Оглядываясь назад, можно сказать, что в среду 24 ноября, в соот­
ветствии с моими записями, выдался ясный, безоблачный день, ка­
кой редко бывает в это время года; в четыре часа пополудни, одна­
ко, небо нахмурилось, внезапно поднялся ветер, и уже через полчаса
началась буря. Спустя ровно неделю, в среду 1 декабря, ураганный
ветер дул все утро; в час дня он стал стихать, выглянуло солнце, и к
четырем часам пополудни на небе не было ни облачка. <...>
Наутро после бури, когда люди смогли наконец выглянуть на­
ружу, город являл собой, прямо скажем, печальное зрелище; хотя
лондонцы, надо полагать, ожидали, что разрушения будут весьма
значительны, едва ли хоть один человек, воочию увидев то, что про­
изошло, поверил своим глазам.
Улицы были усыпаны таким толстым слоем битой черепицы и
шифера, дома с сорванными крышами являли собой картину столь
безотрадную, что было ясно: всего шифера в округе пятидесяти миль
не хватит, чтобы привести в надлежащий вид хотя бы малую часть
домов.
Об этом свидетельствовало хотя бы то, что после бури цена на
шифер взлетела с 21 шиллинга за тысячу плиток до б фунтов, на
черепицу — с 50 шиллингов за тысячу до 10 фунтов; что же касает­
ся стоимости одного рабочего дня каменщика, то она возросла до
5 шиллингов. И хотя цены вскоре упали вновь, произошло это не по­
тому, что спрос был удовлетворен, а по следующим двум причинам.
Во-первых, цена была столь несообразно велика, что и хозяева
домов и съемщики терпели равную нужду. Огромное число зданий
всю зиму простояло без крыш, а их жители вынуждены были ми­
риться с сыростью и холодом, каковое положение сохраняется и по
сей день, когда пишутся эти строки.

Отечество карикатуры и пародии
Во-вторых, все те, кто посчитал насущно необходимым покрыть
свои дома крышами, но был не готов платить огромную цену за че­
репицу, клали крышу из дерева в надежде, что цены в скором вре­
мени снизятся, и тогда можно будет крышу перестелить. Вот поче­
му мы и по сей день видим в Крайст-Черч-Хоспитал, в Темпле, в
Аскс-Хоспитал, на Олд-стрит, в Хоксден-Скверз и в тысяче других
мест целые ряды зданий, крытых сосновыми досками. Из-за отсут­
ствия шифера настилать крыши домов из сосны будут, надо думать,
никак не меньше года, а то и двух.
По этим двум причинам торговцы шифером вынуждены были
продавать свой товар по более умеренным ценам. И тем не менее,
сколько бы шиферной плитки ни было произведено за лето, навер­
няка не удастся восполнить тот урон, что был нанесен домам как в
городе, так и за его пределами, в окружности десяти миль. <...>
***
Достопочтенный сэр,
в соответствии с Вашей просьбой, посылаю Вам подробный от­
чет о повреждениях, причиненных нашему приходу недавней бурей,
а поскольку более всего пострадала наша приходская церковь, то
начну с нее. Утрата наша тем более велика, что церковь отличалась
немалой красотой; это большое и благородное здание, облицован­
ное снаружи и изнутри тесаным камнем причудливой отделки и со­
стоящее из величественного купола посредине и двух приделов, про­
тянувшихся из конца в конец на весьма значительное расстояние. В
храме имеется также двадцать восемь окон, украшенных разнообраз­
ными и многоцветными витражами, от которых не могли оторвать
глаз многие пытливые путешественники. Знаменита наша церковь
не только витражами, но и красотой и изяществом своих скамей, а
также напольными плитами, — щедрым даром набожного и достой­
ного джентльмена Эндрю Баркера эсквайра, недавно скончавшего­
ся лендлорда, владельца этих земель. Таким образом, с учетом всего
вышесказанного, храм наш ни в чем не уступает, а может статься, и
превосходит любую приходскую церковь во всей Англии. Более
всего от разбушевавшейся стихии пострадал центральный витраж
размером около 15 футов в ширину и 25 футов в высоту, с изобра­
жением Судного дня; витраж этот является столь выдающимся про­
изведением искусства, что недавно за него давали 1500 фунтов, от
которых, несмотря на столь соблазнительную цену, прихожане из

Дэниэль Дефо БУРЯ...
15Я
благородства отказались. От верхней части этого окна, прямо над
головой нашего Спасителя, сидящего на радуге и упирающего ноги
Свои в земную твердь, ничего не осталось, а обе створки, особенно
левая, пострадали столь сильно, что, по предварительным подсчетам,
уничтожена по крайней мере четвертая часть всего окна. Ничуть не
меньше пострадало еще одно окно на западной стороне храма, сле­
ва от центрального, размером около 10 футов в ширину и 15 футов
в высоту. Его верхняя половина, за исключением одного каменного
средника, уничтожена полностью. Будь это обыкновенное стекло, мы
смогли бы быстро подсчитать, в какую цену обойдется нам его вос­
становление; однако утрата наша оттого так велика, что краска на этих
двух витражах, как, впрочем, и на всех остальных, наносилась не с
внешней, а с внутренней стороны стекла, — а потому, если искусство
это, как принято считать, ныне утеряно, потеря витража поистине
невосполнима. Нанесены нашей церкви и другие повреждения, како­
вые, пусть они и не столь велики, как вышеназванные, не менее крас­
норечиво свидетельствуют о чудовищной силе ветра, который сорвал
с купола три свинцовых листа, смяв их, словно то был не свинец, а
бумага. С крыши крыльца ветром сорвало бельведер и два парапета,
однако упали они с небольшой высоты, а потому, чтобы водрузить
их обратно, больших расходов не понадобится. Таково положение
дел в нашей церкви. Урон был нанесен, разумеется, и жилым домам,
однако, благодарение Господу, у нас последствия бури были не столь
ужасны, как во многих других местах: с крыш рухнули несколько
труб, слетела черепица и каменная плитка, но ни убитых, ни ране­
ных не оказалось. Больше всего пострадали бедняки, — ведь их дома
крыты соломой... впрочем, вдаваться в эти подробности, как мне ка­
жется, вовсе не обязательно, да и обременительно. И еще одно лю­
бопытное обстоятельство: в пятницу 26-го, на следующий день пос­
ле бури, примерно в два часа пополудни, совершенно неожиданно
в небе сверкнула молния, вслед за которой раздался короткий, но ог­
лушительный раскат грома, напоминающий артиллерийский залп;
молния угодила в совсем еще новый, крепкий дом в самом центре
нашего города, раздробила две трубы, расплавила свинцовый налич­
ник на верхнем окне и так напугала хозяйку дома, что та лишилась
чувств — по счастью, ненадолго.
К вышесказанному мне более присовокупить нечего, если не
считать падения нескольких деревьев и скирд сена, что, впрочем,
происходило и в других городах, не только в нашем. А потому за­
вершаю сие затянувшееся повествование и остаюсь,

s Отечество карикатуры и пародии
сэр,
Вашим покорнейшим и преданным слугою
Эдвард Шиптон,
приходской священник
Фэрвордшир,
январь, 1704 года.
Нижеследующие письма, хоть они и отличаются непритязатель­
ным стилем, написаны правдивыми, бесхитростными и наблюда­
тельными людьми, которые заслуживают всяческого доверия.
Брутон
Сэр,
В ответ на Вашу просьбу дать Вам по возможности подробный
отчет о том, что произошло вследствие недавно пронесшейся ужаса­
ющей бури, привожу Вам письмо моего брата, акцизного чиновника
из Эксбриджа, что находится на западе нашего фафства Сомерсет. Вот
что он пишет: «Об ураганном ветре в тех краях мне известно лишь,
что он поломал много деревьев, а также привел почти в полную не­
годность дом некоего Ричарда Хендена в Чартер-Хаус-он-Мендип под
названием «Сосняк» и что, спасая свой дом, Хендены, а также прислу­
га и все прочие слышали доносившиеся до них ужасающие крики и
стоны. Башня в Комптон-Бишопе получила серьезные повреждения,
порывом ветра с нее сорваны были свинцовые листы, впоследствии
найденные на близлежащем кладбище. Дом Джона Крея в этом же
городе также получил многочисленные и тяжкие повреждения, кото­
рые, вместе с принадлежавшей ему частью морской дамбы, оценива­
ются в 500 фунтов стерлингов. Возле солеварни в Бэрнемском при­
ходе, между Уэллсом и Бриджуотером, на берег, по меньшей мере на
100 ярдов, на выгон для скота выбросило пять торговых судов —
угольщиков и кораблей, груженных зерном. В Северном Марше, воз­
ле Кена, в Уолтон-Вудспрингс река Бристоль вышла из берегов и раз­
лилась на шесть миль, утопив много скота и унеся несколько стогов
сена и скирд хлеба. А на ферме в Черчилле, возле Рингтона ветер по­
валил 150 вязов; деревья полегли ровными рядами, как и росли, —
точно так же, как солдаты складывают на земле ружья.

Дэн и эль Дефо БУРЯ...
В Чеддере, близ Эксбриджа, сильно пострадали яблони, дома и
прочая недвижимость, однако гораздо любопытнее происшествие
совсем иного рода. Произошло оно, впрочем, раньше, чем началась
буря. На свадьбе некоего Томаса Маршалла Джон, отец вышеупомя­
нутого Томаса, сильно, как и все прочие, напившись, грубо обругал
кошку, которая что-то стянула с его тарелки, нагнулся, чтобы ее схва­
тить, — и скончался на месте.
В Брутоне также случилось событие весьма примечательное. Джон
Дайсер, житель этого города, провел ночь, когда началась буря, в
амбаре некоего Джона Селлера. От ураганного ветра крыша амбара
провалилась, но Дайсеру повезло: если бы не приставленная к кры­
ше лестница, стропила рухнули бы прямо ему на голову. Счастливо
избежав смерти, вышеназванный Джон Дайсер пролез в пролом кры­
ши и спасся, почти совсем не пострадав. <...>
***
В Уинкентоне произошло следующее. Из тридцати шести вязов,
росших в ряд перед домом миссис Гэппер, ветром повалило трид­
цать пять; некий же Эджхилл из того же города отправился было ве­
чером на покой, однако, услышав, как скрипят под напором шкваль­
ного ветра стены его дома, едва успел выбежать вместе со всей
семьей за дверь, как крыша дома тут же и провалилась. Мало того;
ветер сорвал с детей Эджхилла головные уборы и унес их в неизве­
стном направлении.
В Эверкриче же, в трех милях от Брутона, в ночь, когда разрази­
лась буря, в сарае некоего Эдмунда Пини укрылась нищенка; промок­
нув накануне до нитки, она упросила вышеозначенного Пини дать ей
приют. Оказавшись в сарае, она развесила сушиться одежду, а сама
легла на солому. От сильнейшего ветра крыша сарая провалилась, и
бедная женщина чудом осталась жива. С превеликим трудом она,
почти совсем голая, выбралась через пролом в крыше и, ковыляя от
полученных ушибов, добралась до дома Эдмунда Пини; каковой
Пини вместе с женой одели нищенку во что попало, покуда не удаст­
ся извлечь из сарая ее одежду. Надо сказать, что Эверкрич сильно по­
страдал, многие дома были разрушены, однако история эта слишком
длинная, чтобы ее здесь излагать.
В Бэткоме, к востоку от Эверкрича, как уже говорилось, было так­
же немало разрушений. Ветер сорвал крышу дома, где в одиночестве
проживала вдова Уолтер, и унес ее корсаж, который так отыскать и

Отечество карикатуры и пародии
не удалось; вся семья вдовы чудом уцелела, а вот местная церковь
пришла от урагана в полную негодность. <...>
Странная история приключилась в Батли, в восьми милях от Бру-
тона. С неким Поупом и его семьей, и прежде всего с его сыном, дав­
но уже творились необычные дела, а именно: пролежав несколько
часов при смерти, мальчик пришел в себя и рассказал отцу, а также
соседям, будто кто-то из жителей города, считавшихся людьми не­
честивыми, схватил его и унес невесть куда. История эта была столь
удивительна, что слушать ее приходили тысячи людей, а потому рас­
сказывал ее младший Поуп помногу раз в течение года. Когда же слу­
чилась буря, пострадали, по словам соседей, все дома в округе, кро­
ме дома вышеназванного Поупа, каковой дом, как поговаривают, был
заколдован против ветра и остался в целости и сохранности. Если
же у Вас есть желание узнать об этом происшествии подробнее, я
расспрошу о нем и у других жителей города, ибо в те дни происхо­
дило немало таинственных, неслыханных историй, свидетелем чему
может служить
Ваш покорный слуга
Хью Эш.
P. S. Город наш находится в столь глухом месте, что ближайшей
почты не сыскать и за десять миль, — в противном случае я писал
бы Вам куда чаще <...>.
Сэр,
смею надеяться, что Вы пребываете в добром здравии, мы же все
находимся на грани гибели и ждем с минуты на минуту, что окажем­
ся под водой. У нас здесь сильнейший шторм, и шторм этот унимать­
ся не собирается. Накануне затонул стоявший в непосредственной
близости от нас фрегат «Мэри» с адмиралом Бьюмонтом и с более
чем пятьюстами моряками на борту; пошли ко дну и «Нортумбер­
ленд» со всей командой, состоящей из пятисот человек, и «Неприс­
тупный замок» вместе с пятьюстами душами, и «Реставрация». Кораб­
ли эти находились от нас совсем близко, и я был свидетелем: денно
и нощно бедняги палили из пушек, прося о помощи, однако шторм
свирепствовал с такой силой, что не выжил никто. «Шрюсберри», на

Дэниэль Дефо БУРЯ...
котором находились мы, сломал два якоря, прежде чем, благодаре­
ние Всевышнему, нам все же удалось, бросив самый большой, ста­
новой якорь, удержаться в 60—80 ярдах от берега, на который нас не­
удержимо несло безжалостным ветром. В эти часы все мы молили
Создателя простить нам наши прегрешения и спасти нас или же рас­
крыть перед нами райские врата. Если бы не становой якорь, все мы
давно бы лежали на дне морском, и я смиренно благодарю Господа
за Его милосердие, нас спасшее. Серьезные повреждения получили
корабль капитана Фэнела, а также три госпитальных корабля: одни
раскололись пополам, другие затонули, большинство людей погибло.
Сорвались с якоря и пошли ко дну более 40 торговых судов. Я
собственными глазами видел, как на стоявшем рядом с нами фре­
гате «Мэри» все матросы и офицеры, в том числе и сам адмирал
Бьюмонт, сотнями карабкались на грот-мачту в тщетной попытке
спасти свою жизнь. Рассказываю лишь то, что видел сам, а именно
как тонули вышеназванные военные корабли, а также госпитальные
суда; тех же, что удержались на плаву, в дальнейшем раскидало вет­
ром в разные стороны. Наш капитан Кроу полагает, что мы поте­
ряли еще несколько военных кораблей, ибо в пределах нашей ви­
димости находится в настоящее время лишь несколько из них. Мы
же пребываем в огромной тревоге и молим Господа, чтобы подул
северо-восточный ветер и мы смогли добраться до Портсмута. Пока
же мы не знаем, когда вновь начнется шторм, который сорвет нас
с якоря и унесет в открытое море. Я уже четвертый день не сомк­
нул глаз, ни разу не переменил промокшей одежды и умираю от
лютого холода. <...>
Преданный Вам
Майлз Норклифф
**•
<...> Нельзя также не сказать про жителей Дила, коих обвиняют
— и, уверен, не без оснований — в чудовищном варварстве, ибо они
не пожелали протянуть руку помощи тем несчастным, что, вскараб­
кавшись на мачты и реи тонущих кораблей или уцепившись в воде
за обломки судов, сумели с началом отлива выбраться на отмель в
Гудвин-Сэндз.
Печальное зрелище являли собой эти несчастные: бродя по от­
мели, они в тщетной надежде на помощь в отчаянии махали рука­
ми, что не составляло труда рассмотреть с помощью подзорной
трубы.

Отечество карикатуры и пародии
Потерпевшие кораблекрушение получили несколько часов пере­
дышки, однако, не имея ни воды, ни пищи, а также никакой надеж­
ды на спасение, они были обречены на скорую смерть; с началом
прилива все они должны были неизбежно оказаться под водой. Гово­
рят, что несколько лодок подплывали к отмели в надежде поживить­
ся чужим добром и свезти на берег все, что удастся подобрать, — од­
нако спасением жизни несчастных не озаботился никто. <...>
<...> Невозможно забыть и о том, как пострадали суда, стоящие на
Темзе. Жуткое зрелище являли собой корабли, сорванные с якорей
и несущиеся в открытое море. Между Верхним Уоппингом и Рэтк-
лифф-Кросс я насчитал, помнится, никак не больше четырех при­
швартованных судов, ибо как раз в это время начался отлив, ветер
дул с невероятной силой, и ни якоря, ни швартовы, ни цепи, протя­
нувшиеся с одного берега на другой, не смогли удержать стоявшие
у причалов корабли.
Суда были брошены на произвол судьбы: на палубе некоторых из
них не было ни души, на очень многих — не более одного матроса
или юнги, которого оставили на борту присматривать за кораблем.
Тот, кто хорошо знает Темзу, все ее колена и излучины, поймет,
что при сильном юго-западном ветре корабли сносило в залив через
Рэтклифф-Кросс и Лаймхаус-Хоул; на всем протяжении от Лаймхаус-
Хоула до нового дока в Дептфорде река вновь начинает петлять, а за­
тем течет в юго-западном направлении, куда при юго-западном вет­
ре корабли и сносило.
А коль скоро река в этом рукаве не широка, кораблей же на ней
собралось великое множество, — они сталкивались друг с другом и
превращались в месиво — подобного зрелища, уверен, ни одному
человеку на свете прежде видеть не доводилось.
Автор этих строк из любопытства побывал на этом месте и стал
свидетелем картины, описать которую невозможно. А именно: меж­
ду Шедуэллом и Лаймхаусом скопилось, по моим подсчетам, никак
не меньше семи сотен парусников, в том числе и очень больших. Я
не верил глазам своим: один корабль, накренившись, уткнулся но­
сом в опустевшую палубу другого, стоявшего с ним рядом; корпус
этого корабля, в свою очередь, навис над полубаком третьего кораб­
ля, находившегося с ним по соседству. Бушприты одних кораблей

Дэниэль Дефо БУРЯ...
пробили иллюминаторы в каютах других; у некоторых корма зад­
ралась так высоко, что вода заливалась в кубрик Один парусник под­
мял под себя другой, и тот затонул бы прежде, чем первый коснулся
воды. Число поломанных мачт, бушпритов и рей, искрошенных в
щепы резных ростров, приведенных в полную негодность снастей,
а также лодок, сплющенных с двух сторон кораблями, не поддава­
лось счету. Иначе говоря, не оставалось, пожалуй, ни одного парус­
ника, который не получил бы повреждений.
Несколько судов и вовсе пошли ко дну, но коль скоро то были
легкие корабли, не несшие груза, потери ограничивались лишь ими
самими. Вместе с тем затонули и два тяжело груженных корабля: в
Лаймхаусе затонул вельбот «Расселл», шедший в Дуврский пролив с
тюками товара в трюме, а в Блэкуолле — стоявшая на якоре шхуна
«Сарра», направлявшаяся в Ливорно. И хотя «Сарру» подняли со дна
и втащили на берег, у нее оказался сломан киль, и больше в море
шхуна уже не выйдет. Несколько человек, находившихся на этих двух
судах, утонули, но сколько всего было погибших, мы едва ли когда-
нибудь узнаем.
Несколько кораблей, в том числе пять, шедших в Вест-Индию,
сели на мель близ Грейвзэнда, пониже Тильбьюри-Форта, но, по сча­
стью, берег там мягкий и илистый, и начавшийся отлив, который
явился причиной гибели многих судов в других местах, оказался для
этих, несших весьма ценный груз, спасительным; сила ветра была
столь велика, что корабли снесло отливом обратно в море, не при­
чинив им особого вреда.
Если же вы думаете, что я сумею подсчитать потери, в особенно­
сти среди малотакелажных (как их называют моряки) речных судов,
то рассчитывать на это не приходится — цифры, коими я распола­
гаю, самые приблизительные <...>.
Сэр,
позвольте прежде поблагодарить Вас за Ваш недавний визит в
дом священника; очень сожалею, что, ввиду неотложных дел, Вы не
сумели пробыть у нас дольше, в противном случае Вы бы составили
себе более полное представление о том уроне, что нанес нам неви­
данный по силе ураган. Поскольку я видел, что Вам бы хотелось ус­
лышать более подробный рассказ об этом печальном событии, со-

Отечество карикатуры и пародии
общаю все, что знаю сам, и если рассказ мой получился сбивчивым
и неполным, то в нем по крайней мере вы не найдете ни единого
слова неправды. Не стану описывать ту тревогу, в которой в тот ве­
чер пребывали мои домочадцы и которую я, должен признаться, не
разделял, ибо полагал, что поднявшийся ветер не будет сильнее, чем
бывает обычно в это время года. А потому я отправился на покой в
надежде, что опасения наши напрасны. Когда же мы улеглись, я по­
нял, что ошибался, и всю ночь мы пролежали без сна, с содрогани­
ем прислушиваясь к свирепым порывам шквального ветра. Так про­
должалось до четырех утра, когда, решив, что ураган стихает, мы
наконец уснули и проспали примерно до шести часов, после чего
жена моя, пробудившись, растолкала одну из наших служанок и ве­
лела ей проведать детей. Не прошло, однако, и получаса после того,
как служанка встала и поспешила к своей госпоже, как до нас донесся
страшный шум — казалось, дом распадается на части. Можете себе
представить, в каком волнении все мы пребывали. Не прошло и ми­
нуты, как меня с рыданиями окружила вся наша детвора; что же до
меня самого, то я был не в состоянии пошевелить ни рукой, ни но­
гой и уж тем более встать с кровати — впрочем, оставаться лежать я
не мог тоже. Истошный крик дорогих моих детишек потряс меня до
глубины души; иной раз мне мнится, что крик этот и по сей день
стоит у меня в ушах, и мне его не забыть вовек. После чего я до са­
мого рассвета, лежа в постели, умолял невинных крошек проявить
терпение. Если не считать preces и lachrimae, молитвы и слез, этого
допотопного христианского оружия, нам нечем было себя защитить,
и мы испытывали столь сильный страх, как бы дом не рухнул нам
на голову, что у нас не было сил подняться с постели и сделать хоть
что-то для своей безопасности. Когда же мы все-таки поднялись и
отправили служанку посмотреть, что происходит, то выяснилось,
что, провалившись, труба разрушила значительную часть дома, ту, где
находится верхняя спальня, а также комната под ней, служившая мне
кабинетом. Труба считалась весьма прочной, ничуть не хуже любой
другой, и каменщик (за которым я не медля послал) был изумлен,
обнаружив, что она и в самом деле провалилась. Однако более все­
го меня поразило, каким образом упала труба, ибо, упади она как-
нибудь иначе, и она бы, скорее всего, убила многих членов моей
семьи. Ведь именно в этой части дома лежали в постелях мы с же­
ной и пятеро наших детей, а также двое слуг, служанка и человек,
которого я нанял на временную работу (и которого, стало быть, я
вправе назвать своим слугою). Кровать, в которой лежали моя стар-

шая дочь и служанка, находилась в непосредственной близости от
трубы, да и наша с женой кровать была от нее всего в нескольких
ярдах, а потому прав был Давид, сказавший Ионафану, что «один
только шаг между мною и смертью»1. Нельзя не упомянуть и еще об
одной весьма примечательной и странной подробности. Господь
распорядился так, что два стропила при падении встали под углом
друг другу и удержали ту часть дома, что примыкала к верхней спаль­
не; в противном случае и она, надо полагать, рухнула бы нам на го­
лову. Плотник (за которым мы впоследствии послали) поинтересо­
вался, кто установил эти стропила, решив, что кто-то уже побывал
здесь до него. Когда же мы ответили, что два бревна при падении
встали таким образом, что подперли верхний этаж, он нам не пове­
рил, заявив, что встали они настолько прочно, что их вряд ли стоит
водружать на прежнее место.
Короче говоря, сэр, невозможно описать опасность, которая нам
угрожала, да Вы и сами отчасти явились свидетелем того, что здесь
происходило. Заверяю Вас еще раз, что все, рассказанное мной, —
чистая правда, от первого до последнего слова, что могут подтвер­
дить все мои домочадцы. Ни один из тех несчастных, кто погиб в
результате падения труб, не подвергался большей опасности, чем мы,
и если бы не Божественное Провидение, коему все мы обязаны сво­
ей жизнью, никто из нас не уцелел бы. Спасти нас мог лишь Тот, кто
бдит всегда, денно и нощно.
Заклинаю всемогущего Господа помочь нам осознать, сколь раз­
рушительное бедствие нас постигло, дабы мы чистосердечно пока­
ялись в грехах своих, которые навлекли на нас гнев Господень и за
которые Творец так жестоко нас покарал. Дай нам, Господи, мудро­
сти, дабы вникнуть в происшедшее и не грешить впредь, дабы не
обрушилась на нас кара еще более тяжкая!
Пусть же случившееся возымеет благотворное действие на греш­
ных жителей сей земли, на что уповает и возносит Господу каждод­
невные молитвы свои
Преданный Ваш друг и слуга
Джон Гиппс
Первая книга Царств, 20:3.

Джонатан Свифт
ИЗ ПИСЕМ.
ПРАВИЛА,
СВЕТСКОЙ БЕСЕДЫ
Грех от ума
Размеренная, небогатая на события жизнь Джонатана Свифта
(исключение составляют, пожалуй, лишь три лондонских года,
с 1711 по 1714-й, в продолжение которых автор «Гулливера» и
«Сказки бочки», целиком отдавшись политической борьбе,
писал памфлеты на злобу дня, регулярно встречался с первы­
ми людьми государства, был на виду и на слуху, вершил судь­
бами отечества) чрезвычайно богата тайнами и загадками и
вызывает немало вопросов, до сих пор — несмотря на богатей­
шую «свифтиану» — остающихся без ответа. Вопросы эти ка­
саются и частной жизни декана дублинского собора Святого
Патрика, и его незадавшейся политической и богословской
карьеры, и «вполне задавшейся» литературной. Несмотря на
многие десятки жизнеописаний, беллетризованных и строго
научных, в прозе, в драме, даже в стихах, человеческий облик
Свифта, как, впрочем, и скрывающийся за многочисленными
псевдонимами (Исаак Бикерстаф, Лэмюэль Гулливер, Мартин
Скриблерус, Суконщик) облик литературный, до сих пор оста­
ется призрачным, неуловимым, сочетающим несочетаемое —
и от этого тем более притягательным.
Такие «несочетаемости» встречаются и у Свифта-человека,
и у Свифта-писателя, и у Свифта-политика и общественного
деятеля буквально на каждом шагу. Верный друг, человек нео­
бычайно — до болезненности — ранимый, привязчивый, он
слыл равнодушным, холодным, нелюдимым, ожесточившим­
ся. «Свифт... идет дорогою жизни, неистовствуя, точно чело­
век, одержимый бесом. Какой страшный коршун терзал серд­
це этого гиганта!» — писал про него Теккерей. Почти в каждом
письме из Ирландии своим лондонским корреспондентам ста-

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
реющий Свифт с горечью пишет, что лучшую и самую пре­
красную часть своей жизни провел он в Англии, сравнивает
себя с заживо пофебенным, говорит, что в Ирландии не может
ни писать, ни думать, без конца вспоминает свой «звездный
час», а между тем в 1714 году, в этот самый «звездный час», не
раз повторяет, что хотел бы вернуться в Ирландию, прожить
остаток дней как можно тише, вдали от светской суеты. Тра­
тивший треть годового дохода на благотворительность, в заве­
щании отказавший немалую сумму на дом для умалишенных,
не раз убеждавший своих корреспондентов, что совершенно
равнодушен к деньгам, писатель, по отзывам людей, близко
его знавших, в жизни был бережлив, даже скуп. Личная жизнь
Свифта — тоже задача со многими (по крайней мере с двумя)
неизвестными, над которой уже третий век бьются, оспаривая
друг друга, биофафы, в том числе и такие именитые, как Валь­
тер Скотт, Макколей, тот же Теккерей. Что связывало Свифта
(и связывало ли вообще?) с двумя Эстер, Эстер Джонсон и
Эстер Ваномри — уравновешенной, обходительной Стеллой и
вспыльчивой, импульсивной Ванессой, — отправившимися
вслед за ним в Ирландию и долгие годы, так и не выйдя замуж,
прожившими близ своего наставника и кумира? Дружба? Или
нечто большее? Знали ли они о существовании друг друга? Дей­
ствительно ли Ванесса умерла от ревности к своей, как ей мни­
лось, более счастливой сопернице? Был ли Свифт тайно обру­
чен со Стеллой, о чем пишут некоторые биофафы? А может,
писатель не связал свою жизнь с Эстер Джонсон, так как из-за
своего мрачного мировосприятия не желал иметь потомства?
«Чтобы я помогал тем самым множить подлость и мошенниче­
ство в мире?!» — восклицает Свифт в пьесе Уильяма Батлера
Иейтса «Слова на оконном стекле». Которому из двух Свифтов
верить — тому, кто ведет «Дневник для Стеллы», где писатель
заботлив, трогателен, порой даже нежен, или автору писем
Ванессе, а также посвященной ей поэмы, где тон совсем дру­
гой — ифивый, чуть снисходительный? Кому принадлежал
женский локон, найденный после смерти писателя в конверте,
подписанном его почерком: «Всего лишь волосы женщины»?
Или это «всего лишь» вымысел, один из многих, окружавших
и при жизни, и тем более после смерти одинокую, загадочную,
в чем-то даже одиозную фигуру опального настоятеля собора
Святого Патрика?
Как уживались в этом и впрямь довольно своеобразном
настоятеле отвращение к религиозному фанатизму и нетерпи­
мость к любым отступлениям от официального вероучения?
Что это за доктор богословия, который задается вопросом: «А
что, если церкви — это усыпальницы не только для мертвых,

ж Отечество карикатуры и пародии
но и для живых?» Кто он — безбожник или же защитник не­
пререкаемого авторитета церкви — англиканской, разумеется?
Чему он служил? Высшему разуму и справедливости, как пола­
гается просветителю и сатирику? Политическим партиям, про
которые сам же писал, что это «безумие многих ради выгоды
единиц», и которые предстают в его письмах чуть ли не сквер­
нословием: «партийные склоки», «партийная нетерпимость»,
«партийная злонамеренность»? Или «человеческой свободе»,
как сказано в стихотворении Иейтса «Эпитафия Свифту»?
Чем объясняется столь резкий переход писателя из стана
вигов в стан тори? Ведь со многими вигами, и прежде всего с
лордом-президентом, убежденным вигом Джоном Сомерсом,
Свифта связывали отношения вполне доверительные, иначе
он вряд ли посвятил бы ему «Сказку бочки». Переменой в убеж­
дениях? Или политической конъюнктурой? Или же обидой на
бывших попутчиков, не раз обманывавших его ожидания? А
может, все дело в честолюбии Свифта, его непомерных притя­
заниях? Определял ли Свифт-памфлетист политику кабинета
с 1711 по 1714 год, был ли и в самом деле главным идеологом
консерваторов или лишь выполнял «социальный заказ» в со­
ответствии с рекомендациями лидеров тори Роберта Гарли и
Генри Сент-Джона? Насколько, иными словами, главный пуб­
лицист страны, «министр без портфеля», «опекун», «благоде­
тель» — как его тогда только не называли — был вхож в боль­
шую политику?
Что привлекло Свифта к Гарли и Сент-Джону? Их полити­
ческие взгляды? Желание покончить с войной? Вдумчивое от­
ношение графа Оксфорда и виконта Болинброка к насущным
проблемам англиканской церкви? Или же то, что один был
книгочеем, с легкостью цитировавшим древних, а второй —
блестящим собеседником, одаренным литератором, лучшим
оратором в парламенте? Связывали ли Свифта узы истинной
дружбы с этими людьми, проделавшими за три года голово­
кружительную «карьеру» от национальных героев до государ­
ственных преступников? Если нет, то зачем было Свифту, силь­
но рискуя, переписываться с Болинброком, скрывающимся во
Франции у претендующих на английскую корону Стюартов,
писать посаженному в Тауэр Гарли: «Я не считаю себя обязан­
ным менять свои взгляды...»
А взаимоотношения Свифта со своим «непосредственным
начальником», дублинским архиепископом Кингом? Доверял
ли он человеку, который не хотел, чтобы Свифт получил место
декана собора Святого Патрика, но которому писатель вместе
с тем на протяжении многих лет, и в период увлечения вигами,
ратуя за терпимость к религиозному инакомыслию и хлопоча о

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
снятии налогов с ирландского духовенства, и в годы своего
лондонского апофеоза, и отойдя отдел, слал пространные, ис­
кренние письма? Если верить Вальтеру Скотту, Свифт расска­
зывал Уильяму Кингу о том, о чем не говорил никому, — о
своих отношениях со Стеллой.
А с Аддисоном и Стилом, сначала политическими соратни­
ками, а потом противниками? «С головой ушел в партийные
распри», «его журнал из рук вон плох», «с его стороны это
было дьявольской неблагодарностью», «его дражайшая супру­
га самым постыдным образом помыкает им», «этот мошенник
совершил бессовестный поступок» — множество такого рода
нелестных характеристик Свифт дает Ричарду Стилу в «Днев­
нике для Стеллы», что не мешает писателю, используя свои
обширные связи, хлопотать за человека, которого считает ле­
нивцем и пьяницей и который к тому же не упускает случая
«лягнуть» его в прессе. Как это увязать? На последний вопрос,
впрочем, ответ есть: Свифт вообще любил оказывать протек­
цию — все то же ущемленное честолюбие? И, как следствие,
стремление доминировать? Раскрывает ли полемика между
свифтовским «Экзаминером» и аддисоновскими и стиловски-
ми «Зрителем» и «Болтуном» подоплеку отношений — идеоло­
гических, человеческих — этих трех «цензоров нравов»?
Почему такой человек, как Свифт, изверившийся, желч­
ный, сочинил «Путешествия Гулливера» и «Скромное предло­
жение», понять не сложно, но вот его всегдашняя страсть к
ребячеству, розыгрышу, мистификациям, каламбурам, кото­
рыми пестрят письма Поупу и Джону Арбетноту, Томасу Ше­
ридану, герцогине Куинсберри и Гею, которых так много в
«Дневнике для Стеллы» (все эти «тлам, тлам, тлам», «бесстыд­
ницы и нахальные мордашки», «Копойной ноци, плоказни-
цы», «До свид-до свид-до свид», «Две-три рюмки осуши/ И
восвояси поспеши»), как-то не вяжется с репутацией человека
мрачного, нетерпимого, погруженного в себя, желчного. И тем
не менее этот непредсказуемый, вздорный, склонный к мелан­
холии человек, чье сердце, перефразируя его же собственную
знаменитую эпитафию, «гложет жестокое негодование» (saeva
indignatio), не раз повторял, что его девиз: «Vive la bagatelle!» —
«Да здравствует безделица!» Сходным образом, трудно себе
представить и то, что убежденный человеконенавистник, пи­
савший Поупу: «Самую большую ненависть и отвращение пи­
таю я к существу под названием "человек"», сравнивший — и
не без оснований — в «Отступлении касательно происхожде­
ния, пользы и успехов безумия в человеческом обществе» со­
временные ему порядки с сумасшедшим домом, мог сочинить
такое легкомысленное произведение, как «Полное собрание

Отечество карикатуры и пародии
изящных и остроумных разговоров», фрагмент которого мы
приводим в этой книге и про которое, в отличие от «Сказки
бочки», при всем желании не скажешь: «Писано для совер­
шенствования рода человеческого».
Как уживались в этом состоящем из контрастов человеке
чинопочитание и гордыня, изъявления преданности и ущем­
ленное самолюбие, желание угождать и независимость сужде­
ний, обвинения всех и вся в неблагодарности и мысль, прохо­
дящая рефреном и в письмах, и в памфлетах, и в «Гулливере»,
что он никому ничем не обязан, и если просит, то не за себя?
Как один и тот же автор мог написать «Несколько вольных
мыслей по поводу нынешнего положения дел» или «Обществен­
ный дух вигов» — и верноподданническую «Историю после­
дних четырех лет правления королевы»? Бросить вызов бри­
танской короне «Нынешним бедственным положением Ирлан­
дии» — и просить прислать ему портреты «вождей»: Гарли,
Болинброка, королевы Анны и ее могущественной фрейлины
миссис Мэшем? В «Гулливере» — иносказательно, во многих
письмах — прямо, черным по белому, Свифт настойчиво по­
вторяет: в высшем свете он изверился, светской жизни сторо­
нился всегда, цену сильным мира сего знает, при дворе, в об­
ществе придворных дам, епископов, военачальников и мини­
стров, чувствует себя чужим, ущемленным и обделенным.
Писателю (вспомним «Путешествие в Лилипутию») вроде бы
до смерти надоело перепрыгивать через палку, которую держат
император с первым министром, или проползать под ней ради
получения «заветных» синих, красных и зеленых нитей. И тем
не менее сам Свифт, в отличие от своего героя, тяготится тем,
что находится не у дел, постоянно просит сановных друзей не
списывать его со счетов, ищет, пусть и исподволь, незаметно, с
достоинством, встреч и связей с влиятельными и знатными, в
своих памфлетах, письмах, посвящениях льстит им — нередко
вполне искренне, не сообразуясь с условностями, без всякой
задней мысли, которую так тщатся, полагаясь на его сатиричес­
кий гений, нащупать исследователи.
Словосочетание «сатирический гений Свифта» — аксиома,
почти тавтология, а между тем в своем эпистолярном насле­
дии, в письмах Болинброку, графу Оксфорду, писатель, будто
пренебрегая собственным печальным опытом и уподобившись
им же высмеянным политическим прожектерам из Великой
Академии в Лагадо, тщится «учить министров принимать в рас­
чет общественное благо... выбирать себе фаворитов из людей
умных, способных и добродетельных». Как тут не вспомнить,
что сам Свифт сравнивал сатиру с зеркалом, в котором «ви­
дишь любую физиономию, кроме своей собственной». А мо-

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
167
жет, писатель не демонстрирует свой сатирический дар созна­
тельно, словно бы исключая творчество из собственной био­
графии, как тонко подметил в своей книге «Джонатан Свифт»
(1968) литературовед и переводчик В. Муравьев.
Национальная и литературная принадлежность Свифта —
еще один камень преткновения для его исследователей. Кто
Свифт — англичанин или ирландец? «Путешествия Гулливе­
ра», «Битва книг», «Скромное предложение» — факты англий­
ской или ирландской литературы смеха? У нас, особенно в
последнее время, Свифта принято числить «по ирландскому
департаменту», называть «ирландским писателем», «борцом за
независимость Ирландии». Если первое утверждение, на что
не без иронии указывал и сам Свифт, по меньшей мере спорно
(с тем же успехом можно записать в ирландцы, исходя из их
«метрики», и Шоу, и Уайльда, и Голдсмита, и Шеридана, и
даже Стерна), то второе откровенно вздорно: «независимая
Ирландия» была для государственника Свифта понятием не
менее абсурдным, чем «независимый Йоркшир» или «незави­
симый Виндзор». Верно, в 20—30-е годы XVIII века Свифт
яростно, азартно, словно бы отыгрываясь за политические не­
удачи, отстаивает права и интересы ирландцев — вот только
кого понимать под ирландцами: бесправное католическое кре­
стьянство, до которого Свифту дела не было, или же англо­
ирландских джентри, проводивших, как, скажем, его ближай­
ший друг Чарльз Форд, большую часть времени в Англии, а
также протестантское духовенство, к которому принадлежал и
он сам? Хотя после «Предложений о всеобщем употреблении
ирландской мануфактуры» и «Писем суконщика» Свифта в
Ирландии и в самом деле носили на руках, хотя тогдашний
наместник Ирландии лорд Картерет заметил однажды: «В те
годы я управлял страной с соизволения декана Свифта», хотя
сам Свифт не раз писал своим корреспондентам: «Предпочи­
таю быть свободным среди рабов, а не рабом среди свободных
людей», — писатель настаивает на своей английской родослов­
ной, не желает признавать себя ирландцем, считает Ирландию
страной, на которую «осужден», которую с трудом «научился
переносить» и постоянно — и безуспешно — стремится поки­
нуть. «Гнусный Дублин в презренной Ирландии, ноября 26
числа 1725 года» — так, то ли в шутку, то ли всерьез, начинает
он письмо своему приятелю священнику Джеймсу Стопфорду.
Рассчитывать, что на все эти и многие другие вопросы чи­
татель сможет найти ответ в переписке Свифта, не приходит­
ся, однако определенный свет на жизнь и творчество писателя
его эпистолярное наследие пролить, безусловно, может. Мало
сказать, что письма расширяют наши представления о Свиф-

Отечество карикатуры и пародии
те, — в них он нередко предстает совсем не таким, каким нам
— и по собственным его книгам, и по книгам о нем — рисовал­
ся. Привычный образ сурового, непримиримого, холодного,
язвительного, «не от мира сего» мыслителя и сатирика при
чтении писем размывается, блекнет. Свифт — автор книг, пам­
флетов, даже стихов — рассудочен, логичен, сух, насмешлив,
его стиль отточен — «нужное слово в нужном месте», если вос­
пользоваться его же собственным определением стиля. В пись­
мах же, даже деловых, набело переписанных, стиль большей
частью «рваный»: автор, как мы сказали бы теперь, «не держит
тему» или, наоборот, на какой-то теме (не по болезненной ли
забывчивости?) «застревает»; всегдашние ирония, игра ума
(или, по его же собственной, почти что грибоедовской форму­
ле, «грех от ума» — «sin of wit») перемежаются у Свифта, осо­
бенно позднего, либо пространными описаниями быта, болез­
ней, либо поучениями, рассуждениями на отвлеченные темы,
цитатами (древние, Сервантес, Рабле, Монтень), довольно ту­
манными аллюзиями, язвительными, не всегда по адресу, вы­
падами. Иногда даже кажется, что писатель разговаривает не
столько со своим корреспондентом, сколько с самим собой,
что адресат большинства писем Свифта — сам Свифт.
С первых, самых ранних, еще игривых и беззаботных, пи­
сем явственно проступает то, чего литературный канон и жес­
точайшая внутренняя цензура в прозу и в стихи не пропуска­
ли, — мятущийся, тревожный и ранимый дух; нащупывается
«болевая точка»: человек активный, целеустремленный, до бо­
лезненности честолюбивый, Джонатан Свифт прожил боль­
шую часть своей долгой жизни не в основном потоке времени,
а на обочине, прячась за литературными псевдонимами, сати­
рическими иносказаниями, снедаемый «грехом от ума» и «же­
стоким негодованием».
«Живу в безвестности... живу я в глуши... живу в уединении
и в полнейшем неведении... живем, забытые всеми...» — таков
постоянный мотив большинства писем Свифта после 1714 года.
«Главное же мое занятие, — с горечью замечает писатель в
письме Чарльзу Форду от 6 января 1719 года, — постараться
забыть всё и всех». Старания эти не прошли даром: Свифт
умирает, напрочь лишившись рассудка и памяти. Умирает «не­
существующим человеком», как он сам себя однажды назвал.
Эта подборка — не первое знакомство с письмами Свифта;
у нашего читателя оно состоялось еще в начале 80-х годов,
когда в серии «Литературные памятники» вышел «Дневник для
Стеллы» (Джонатан Свифт. Дневник для Стеллы. Издание под­
готовили А. Г. Ингер, В. Б. Микушевич. М., 1981) — письма

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
писателя к Эстер Джонсон и ее подруге и компаньонке Ребек­
ке Дингли, которые писались с сентября 1710 года по июнь
1713-го из Лондона в Ирландию и были объединены самим
Свифтом в «дневник» бурных событий, свидетелем и непос­
редственным участником которых он стал. В одно из Дополне­
ний к этому изданию вошла и переписка Свифта и Эстер Ва-
номри, продолжавшаяся с 1711 по 1722 год. По этой причине в
нашей подборке отсутствуют как письма Свифта к Стелле, так
и к Ванессе —двум главным корреспонденткам писателя. Боль­
шинство писем даются в сокращении — вынужденная фраг­
ментарность, «надерганность» вызвана тем, что нам хотелось
познакомить читателя с порой звучащими удивительно акту­
ально высказываниями Свифта не только на сиюминутные,
житейские, но и на вечные — литературные, исторические,
религиозные, философские — темы.
Своими творческими планами и свершениями писатель —
отчасти из скромности, отчасти из конспирации — делится со
своими корреспондентами редко, и тем не менее в переписке
Свифта, как, впрочем, в эпистолярном наследии любого писа­
теля, читатель найдет отзвук его литературных произведений.
Какие-то темы, идеи, мотивы в письмах еще только «обкаты­
ваются» на адресате, главным образом на Поупе, Форде и Ше­
ридане, чьим мнением и литературным вкусом Свифт очень
дорожил, а какие-то, выйдя за рамки иносказательного кон­
текста его книг и очерков, представляют в расшифрованном,
очищенном, так сказать, виде довольно внятный и, разумеет­
ся, исключительно ценный автокомментарий к «Гулливеру»,
«Письмам суконщика», «Скромному предложению».

un Отечество карикатуры и пародии
ИЗ ПИСЕМ
ЧАРЛЬЗУ ФОРДУ1
Лондон, 12 ноября 1708 г.
Не верю ни единому слову из того, что Вы о себе говорите, хотя
бы потому, что получил от Вас письмо: если б Вы не хандрили, не
пребывали в дурном расположении духа, Вы и сейчас пренебрегли бы
мной точно так же, как в свое время в Лондоне; впрочем, когда Вы
хандрите, это вовсе не значит, что Вы отказываете себе в еде, питье,
сне и опере. Когда Вы пускаетесь в добропорядочные рассуждения о
миссис Тофтс, леди Маунтермер2 и обо всех прочих, я припоминаю,
что говорил святой Эвремон о поборниках нравственности: когда они,
чтобы покаяться в грехах, воскрешают их в своей памяти, то делают
это исключительно потому, что им доставляет удовольствие о них
вспоминать. Ваши слова о том, как прекрасно Вам здесь жилось, вы­
зывают у меня смех — я ведь помню, как часто Вы говорили, что
такую жизнь Вы и врагу не пожелаете. Вообще я заметил и по соб­
ственному опыту, и по опыту других людей (думаю, это самое тонкое
наблюдение, которое я сделал в жизни), что мы глубоко ошибаемся,
когда размышляем о прошлом и сравниваем то, что сохранилось в
нашей памяти, с тем, что происходит ныне. Ведь когда мы размыш­
ляем о том, что было, то поневоле вспоминаем лишь все хорошее;
когда же думаем о дне сегодняшнем, то в основном обращаем внима­
ние на негативную сторону происходящего. Так, прежде я всегда за­
видовал своему собственному детству, с улыбкой вспоминал школь­
ные годы, каникулы, субботние вечера и вкуснейший заварной крем,
под воздействием которого отступали все невзгоды. И при этом за­
бывались каждодневные десятичасовые бдения, существительные и
глаголы, страх розги, синяки и расквашенные носы. То же и с Вами...

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
Здесь не так давно вышло в свет эссе об энтузиазме3, и все мои
друзья в один голос утверждают, что его автор — я. «Sed ego non
credulus illis»4, ибо, клянусь Богом, я тут ни при чем. Приписывают
мне и еще кое-какие сочинения, и тоже без всяких оснований, ибо
с тех пор, как мы расстались, я не издал ни единого слова.
Пожалуйста, возьмите на себя труд передать мои наилучшие по­
желания Вашим матери и сестре.
Не утаи Вы от меня, что увлеклись садоводством, и я бы счел, что
Вы ступили наконец на путь истинный.
1 Чарльз Форд (1682—1741) — ближайший друг Свифта, владелец поместья
Вуд-Парк в графстве Мит на севере Ирландии, где он практически не жил.
В 1712 году Свифт выхлопотал Форду пост редактора лондонского спра­
вочного издания «Гэзетир». Сохранилось 69 писем Свифта к Форду.
2 Кэтрин Тофтс — актриса Друри-Лейн. Леди Маунтермер — Мэри Черчилл,
младшая сестра герцога Мальборо; в 1705 году вышла замуж за лорда
Маунтермера.
3 Имеется в виду «Письмо касательно энтузиазма» (1708) лорда Шафтсбери
(1671-1713).
4 «Но по отношению к ним я недоверчив» (лат.) (Вергилий. Эклоги, IX, 34).
ЧАРЛЬЗУ ФОРДУ
Лондон, 8 мар[та] 1709 г.
В последнее время я задолжал нескольким своим корреспонден­
там, в том числе и Вам, что ничем иным, кроме как бездельем, како­
вое поглощает все свободное наше время, объяснить нельзя. Думаю,
что доставлю Вам удовольствие, сообщив, что лавров я покамест не
снискал, да и в ближайшем будущем мне это удастся едва ли, ибо
искусства добиваться видного положения в своей партии, к чему
стремятся все благоразумные люди, я лишен, а потому не удивляй­
тесь, если вдруг увидите, как я, по пути в свою «резиденцию»1, спе­
шиваюсь возле Вашего дома. Весело или нет я провожу здесь время,
я расскажу Вам лишь в том случае, если буду знать наверняка, что
никогда больше не вернусь в Ирландию. Я должен приучить себя с
большей нежностью относиться к этой стране и к этому народу,
хотя, скажу по секрету (по большому секрету), сомневаюсь, что по
возвращении я буду проводить время иначе, чем раньше, в доказа­
тельство чего могу рассказать историю об одном своем знакомом,
который, будучи во Франции, без конца ел виноград, однако, вернув­
шись в Англию, ни разу уже про него не вспомнил. Если ж Вы счи­
таете, что я брюзжу, то попробуйте найти моей хандре оправдание.

Отечество карикатуры и пародии
Впрочем, виновата в этом не Ирландия — хочется, по крайней мере,
так думать: последнее время мне стало столь трудно угодить, что каж­
дое новое лицо, которое попадается мне на глаза, действует мне на
нервы; малейшие усталость и раздражение приводят к одышке и
болям в животе. Из всех развлечений, которые Вы упоминаете, нет
ни одного, что пришлось бы мне по душе; принято ли у вас часами
сидеть в одиночестве среди книг? Вы много рассуждаете о морали,
что не может меня не настораживать: по моим наблюдениям, благо­
честивым мыслям люди предаются лишь в том случае, когда живут
не так, как им хочется...
1 Ларакор, где у Свифта был приход, находился в нескольких милях от поме­
стья Фордов в Триме.
АРХИЕПИСКОПУ КИНГУ1
Виндзор, 1 октября 1711 г.
Милорд, около месяца назад имел я честь получить Ваше пись­
мо, на которое не смог ответить раньше — отчасти потому, что по­
стоянно переезжал отсюда в Лондон и обратно, а отчасти потому,
что за истекшие недели не произошло ничего из того, что бы заслу­
живало Вашего внимания...
Я искренне благодарен Вашей милости за добрые слова в мой
адрес, а также за Ваши столь же доброжелательные советы. Что до
богатства, то я никогда никого не смогу убедить в том, насколько я
равнодушен к деньгам. Иногда мне доставляет удовольствие способ­
ствовать обогащению других, и, боюсь, удовольствие это слишком
велико, чтобы быть добродетелью — по крайней мере, для меня...
Когда я был в Ирландии последний раз, то большую часть времени
провел в глуши на заброшенном клочке земли, который всегда по­
кидал с сожалением. Сейчас же я принят и известен при дворе, как,
быть может, никогда не был принят ни один человек моего положе­
ния; такое, впрочем, со мной уже бывало. Тогда я покинул двор —
покину, может статься, и теперь (когда меня соблаговолят отпустить),
и если и огорчусь, то не больше чем на два месяца. В моих прави­
лах предоставить великим мира сего делать то, что они сочтут нуж­
ным, и если я не могу выделиться, принося им пользу так, как подо­
бает человеку совести и чести, значит, придется довольствоваться
малым. Я никогда не просил за себя — и часто просил за других.

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
17П
Касательно второго совета Вашей милости — приносить пользу
Церкви и обществу, употребляя способности, коими Вам угодно
было меня наделить, — то это единственное, ради чего я желал бы
иметь землю, где бы я мог всецело распоряжаться своим временем.
Я часто думаю о том, в чем мог бы я преуспеть... Но, милорд, не преж­
девременно ли задавать вопрос человеку, который плывет по бурно­
му морю, чем он займется, когда сойдет на берег? Пусть он сначала
доплывет, выйдет на сушу, переведет дух, обсохнет, а уж потом ос­
мотрится по сторонам. За свою жизнь я был довольно близко зна­
ком с несколькими могущественными людьми; и если они считали,
что я могу им пригодиться, то сами должны были найти мне приме­
нение; и вместе с тем я ни разу в жизни не встречал ни одного мо­
гущественного человека, который, несмотря на искреннее желание
исходить из интересов дела, не руководствовался бы, оказывая по­
кровительство, какими-то иными, совершенно посторонними моти­
вами. На днях я поделился с лордом-хранителем печати одним на­
блюдением, которое показалось ему справедливым. Я сказал, что
люди выдающихся способностей добиваются своего вопреки любым
препонам; те же, чьи способности невелики, редко чего-то добива­
ются, и происходит это потому, что мошенники и тупицы, вооружив­
шись бесстыдством, усердием, лестью и рабской угодливостью, вста­
ют у них на пути и склоняют общественное мнение на свою сторону.
С месяц назад я спросил одного весьма влиятельного государствен­
ного мужа, как мог он в комиссию по злоупотреблениям назначить
человека, который сам погряз в чудовищных злоупотреблениях и
вдобавок ничуть в этом не раскаивался. Государственный муж сказал,
что ему это известно, и поинтересовался, чего хочу от него я. Пошлите
вашего лакея на улицу, ответил я, и прикажите ему привести первого,
кто попадется ему на глаза, ибо человек этот, кем бы он ни был, мо­
жет оказаться честным; назначенный же в комиссию уже доказал, что
бесчестен, и тем не менее его услугами воспользовались.
Обещаю Вашей милости, что это будет моей последней филип­
пикой при дворе и что я вернусь, как только буду отпущен. Большо­
го удовольствия мне нынешняя моя жизнь, признаться, не доставля­
ет; часто приходится иметь дело с вещами, которые ставят меня в
тупик каждый день мне досаждают просители, которые по недомыс­
лию полагают, что я могу или хочу им помочь, а ведь они не могут
не видеть, что я не в состоянии ничего получить даже для самого
себя. Впрочем, я, кажется, становлюсь утомителен, а потому кончаю.
С величайшим почтением, милорд, преданнейший и покорней­
ший слуга Вашей милости и пр.

TA
Отечество карикатуры и пародии
1 Уильям Кинг (1650—1729) — священник, богослов, политический деятель,
придерживавшийся вигистских взглядов; в 1689 году стал деканом собора
Святого Патрика. С 1702 года — архиепископ дублинский. На протяже­
нии многих лет вел интенсивную переписку со Свифтом, оказывал пи­
сателю поддержку во время скандала в связи с разменной монетой Вуда.
ГРАФУ ОКСФОРДУ1
3 июля 1714 г.
Когда мы были с Вами заодно, то я не раз говорил, что никогда
не допущу, чтобы занятость или положение разводили людей. Сей­
час же, когда я брошен и забыт, я думаю иначе. Вас окружает тысяча
людей, которые могут сделать вид, что любят Вас ничуть не меньше
моего, а стало быть, по логике вещей, в ответ я могу получить лишь
тысячную долю того, что даю. И развело нас именно Ваше положе­
ние. Хуже же всего то, что Вас я всегда любил вопреки Вашему по­
ложению. В своей общественной роли Вы часто вызывали у меня
лютый гнев, а как частное лицо — ни разу. А потому со своей сторо­
ны я мог бы пожелать Вам стать частным лицом хоть завтра. Ибо мне
ничего не надо — по крайней мере от Вас, и если Вы сделаетесь ча­
стным лицом, то убедитесь, что я с гораздо большей охотой (будь
на то Ваша воля) буду находиться при Вас в Вашем уединении, чем
был при Вас в Лондоне или в Виндзоре. А потому я никогда не стану
без особой нужды писать Вам иначе как частному лицу, а также не
позволю себе быть Вам обязанным в любом другом качестве. Ваши
доброту и справедливость, проявившиеся однажды во всем своем ве­
личии, я буду помнить до смерти. Поскольку без малого четыре года
мы прожили с Вами душа в душу, ни публике, ни скрытому врагу ни
разу не удалось нас поссорить, хотя злоба и зависть немало потруди­
лись на этом поприще. Если я останусь жить, потомство узнает об
этом и еще о многом, пусть Вы и некто, кого я называть не стану, не
слишком были бы в этом заинтересованы2. Ничем более я отблагода­
рить Вас не могу. Позвольте же сказать Вам, что и мне хотелось бы
остаться в Вашей памяти тем, кто оказался достоин чести, ему оказан­
ной, хоть он и слишком горд, чтобы этой честью кичиться. Тем, кто
никогда не был заносчив, навязчив или надоедлив, кто никогда умыш­
ленно не извращал фактов или людских поступков, а также не дове­
рялся чувствам, когда давал рекомендации и советы. Тем, наконец, чья
недальновидность была следствием недостатка мысли, но не чувства.
В заключение же хотел бы сделать Вам высший комплимент: подоб­
но тому как я никогда не боялся обидеть Вас, я и теперь не испыты-

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
ваю угрызений совести из-за того тона, в котором Вам пишу. Я сказал
довольно, и, склоняясь перед Вами в низком поклоне, как некогда на
аудиенции, я делаю шаг назад — и исчезаю в толпе.
1 Роберт Гарли граф Оксфорд (1661 — 1724) — политик и общественный
деятель; начинал как виг; с 1701 года — спикер Палаты общин, с 1704
по 1708 год — государственный секретарь в кабинете Годольфина;
с 1711 по 1714 год возглавлял новый торийский кабинет; после смерти
королевы Анны обвинен в государственной измене и посажен в Тауэр,
где провел два года (1715—1717), после чего был оправдан. Возглавляя
кабинет министров, использовал в своих интересах крупнейших памф­
летистов эпохи Свифта и Дефо. После смерти Гарли Свифт еще много
лет переписывался с его сыном Эдуардом Гарли, собирателем, так же как
и его отец, старинных книг и рукописей.
2 Свифт намекает на то, что одно время претендовал на звание придворного
историографа; «некто, кого я называть не стану», — королева Анна.
ВИКОНТУ БОЛИНБРОКУ1
Дублин, 14 сентября 1714 г.
Надеюсь, что милорд, который, в бытность свою слугой, всегда был
так добр ко мне, не забудет меня и в своем величии. Говорю так по­
тому, что действительно убежден: в новом своем качестве отставлен­
ного от дел2, единственном достойном положении, на какое в нынеш­
ней ситуации можно было рассчитывать, Вы наверняка в полной мере
ощутите свое величие. Не зря говорят, что обстоятельства, коими со­
провождается перемена положения, под стать этой перемене, — то же
и с Вами: тот факт, что кабинет Ваш был опечатан, да еще без ведома
короля, вызывает по отношению к Вам такие чувства у таких лю­
дей, что разделить их почел бы за честь любой честный человек.
Должен, однако ж, со всей прямотой предупредить Вашу свет­
лость: новое Ваше положение сохранить будет труднее, чем пост
государственного секретаря, ведь теперь у Вас, помимо молодости,
появилось еще одно слабое место: если прежнего поста Вас пыта­
лись лишить исключительно проходимцы и дураки, то нынешнее
Ваше положение не устраивает всех честных людей Англии...
Обращаясь в памяти к деятельности предыдущего кабинета, не
могу не испытывать чувство досады. Богословы часто указывают со
своих кафедр, что на спасение души потребно вдвое меньше усилий,
чем на вечные муки, — к нам слова эти применимы в полной мере.
Не знаю, какие действия намеревается предпринять Ваша светлость,
но, если я увижу, что виги на следующих выборах берут верх и что

Отечество карикатуры и пародии
большинство голосов им обеспечивают двор, банк, Ост-Индская ком­
пания и Компания Южных морей3, мне останется лишь пасть ниц и
молить Юпитера вытащить телегу из грязи...
С бедной покойной королевой мы поступали (в отношении Ир­
ландии. — А/7.), как Пантагрюэль с Люгару. Помните, он взял Люгару
за пятки и, действуя им, как пращой, убил двадцать великанов, пос­
ле чего швырнул его через реку в город, где убил двух уток и старую
кошку? Я, кажется, давал Вам дельные советы, но Вы ими пренебре­
гали. Я упрашивал Вас non desperare de republica и говорил, что res
nolunt male administrari4. Но довольно об этом; смею заверить Вашу
светлость: если нас не спасете Вы, то мне не составит большого труда
догадаться, каким образом мы будем спасены, — ведь Полибия5 я,
слава Богу, читал...
Я бы тоже отошел от дел, если б мог, но мое сельское пристани­
ще (в Ларакоре. — А/7.), где у меня есть клочок земли, пришло в пол­
ную негодность. Стена моего дома покосилась, и, чтобы отстроить
его, мне нужна глина, а также солома, чтобы залатать крышу. Вдоба­
вок злобный сосед отхватил шесть футов моей земли, отобрал мои
деревья и испортил мою рощу. Все это чистая правда, и у меня не
хватает присутствия духа поехать и собственными глазами обозреть
причиненный мне ущерб.
В отместку я живу деревенской жизнью в городе, никого не вижу,
раз в день хожу молиться и надеюсь, что через несколько месяцев
поглупею настолько, насколько того требует нынешнее положение
вещей.
Что ж, в конце концов, приходские священники, особенно если
они находятся у вас в подчинении, не такая уж плохая компания; ни
с кем более я не знаюсь.
Да простит Господь всех тех, из-за чьей лености, нерадивости или
небрежения меня с Вашей светлостью разделяют двадцать морских
лиг соленой воды.
Примите и пр.
1 Генри Сент-Джон виконт Болинброк (1678—1751) — политик, обществен­
ный деятель, литератор; автор исторических, философских, религиоз­
ных произведений; начинал военным министром в кабинете умеренно­
го вига Годольфина, с 1710 года выполнял в торийской администрации
функции министра иностранных дел (главного государственного секре­
таря); после падения кабинета перешел на сторону Стюартов и до 1725
года жил в эмиграции; после возвращения в Англию целиком посвятил
себя литературному труду. Большинство писем Свифта Болинброку при­
ходится на 20—30-е годы.

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
2 Болинброк был смещен с поста Главного государственного секретаря 31
августа, за две недели до написания этого письма, о чем находившийся в
Ирландии Свифт узнал из дублинской «Даблин газетт» от 11 сентября.
3 В журнале «Наблюдатель» от 5 апреля1711 года Свифт в этой связи писал:
«Основополагающий принцип этой партии (вигов. — А/7.), представля­
ющий огромную опасность для конституции, заключается в предпочте­
нии денежных интересов земельным».
4 Не отчаиваться насчет государства... дела сами по себе устраиваются к луч­
шему (лат.).
5 Полибий (204—122 до н.э.) — древнегреческий историк. Автор сорокатом­
ной «Истории», охватывающей историю Греции, Македонии, Малой Азии,
Рима от 220 до 146 года до н.э.
ВИКОНТУ БОЛИНБРОКУ
Май 1719 г.
Я забыл, делился ли я уже с Вами своими наблюдениями по по­
воду писем Цицерона. В некоторых из них, написанных в ссылке,
ощущается что-то вроде задумчивой радости, что необычайно тро­
гательно. Происходит это оттого, что в обстоятельствах, в коих он
оказался, есть больше свободного времени для выражения дружес­
ких чувств, истинно дружеских, без зависти, корысти и тщеславия.
Боюсь, однако, что радость эта проявлялась в основном, лишь когда
он писал своим товарищам по несчастью или же получал письма от
них, ибо общие напасти немало способствуют как дружбе, так и со­
зерцательности. В преуспеянии и горестях слишком мало общего,
чтобы преуспевающие и горюющие могли найти между собой об­
щий язык
Дружба, говорим мы, определяется сходством настроений и
склонностей. Согласитесь, несчастья приучили Вас думать и рассуж­
дать совсем иначе, чем прежде; те же, кто исхитрился остаться на
родине и сохранить то, что имел, не изменились совершенно; и если
порой они и пьют за здоровье отсутствующего друга, то этим их долг
перед ним исчерпывается. Последнее время я ношусь с одной мыс­
лью, которая представляется мне справедливой. Более всего с при­
ходом новой власти достается тем, кто в прежние времена действо­
вал ради общей пользы, в ущерб себе. И не потому, что одни скопили
меньше других, а потому, мне кажется, что та же осмотрительность,
что склоняет человека к наполнению сундуков, научит его, как со­
хранить их при любых обстоятельствах. Держу пари, что герцог
Мальборо во всех своих кампаниях не растерял ни одной принаде-

Отечество карикатуры и пародии
жащей ему вещи... Когда я думаю о Вас и сэре Роджере1, то представ­
ляю себе шестнадцатилетнего юношу, что женился по любви на
тридцатилетней; она с каждым годом увядает, он же входит в пору
расцвета и, прозрев, задается нежданным вопросом: как мог он ре­
шиться на столь неравный брак; или: что сталось с красотой, которую
он совсем еще недавно боготворил?.. Не думаю, что беззаботную
жизнь и безмятежность ума, каковым обязаны Вы судьбе и собствен­
ной своей мудрости, можно лучше употребить, чем на сочинение
мемуаров о тех событиях, в которых, насколько мне известно, Вам
пришлось сыграть роль самую трудную и весомую... У нас потому так
мало воспоминаний, написанных ведущими исполнителями истори­
ческого действа, что непосредственные участники величайших со­
бытий слишком мало эти события ценят, что, впрочем, не мешает
им с превеликим удовольствием читать Тацита и Коммина2. А пото­
му прошу Вас о двух вещах: во-первых, не опускайте ни одного пас­
сажа оттого, что считаете его малозначимым, и, во-вторых, помни­
те, что пишете Вы для несведущих, не думайте, что читатель Ваш
принадлежит только нашему веку и что живет он не далее десяти
миль от Лондона. Более всего в старых историках раздражает меня
то, что они обходят стороной некоторые подробности, почему-то
полагая, что это известно всем и каждому. Если б не лень, горды­
ня или несостоятельность великих людей, наглецы из той стра­
ны (Франции. —АЛ.), где Вы сейчас находитесь, не докучали бы нам
мемуарами, набитыми вздором и небылицами. Стоит французу дваж­
ды поговорить с министром — и он уже выпускает том мемуаров; я
же, не будучи французом и отчаявшись увидеть то, о чем Вы расска­
зываете, уже некоторое время собираю материалы для такого сочи­
нения, однако на том лишь основании, что всегда был с Вами заод­
но и пользовался большими добротой и доверием, чем это обычно
бывает с людьми моей профессии и происхождения. Но я от души
рад, что теперь у меня есть повод более на эту тему не думать, хотя
я могу поведать миру многое из того, чего Вы себе никогда бы не
позволили. Я уже однажды написал Ваш портрет в одном своем со­
чинении и сделал набросок — в другом3, при этом я прекрасно по­
нимаю, что, когда Цезарь сам описывает свое сражение, мы прони­
каемся его величием в гораздо большей мере, чем читая любого
автора, расточающего ему похвалы.
Ваше переложение (Горация. —АЛ.) прочел с огромным удоволь­
ствием, и добротность Ваших стихов убеждает меня в правоте Ва­
шей философии. Я согласен: большая часть наших потребностей
мнима, однако у разных людей представления о потребностях раз-

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
ные. Король, лишенный своего королевства, ощущает себя нищим,
хотя тратит по десять тысяч в год. Подобных примеров в самых раз­
нообразных сферах найдется немало. Когда я рассуждаю таким же
образом в отношении некоторых своих отсутствующих друзей, то
на душе у меня становится тяжело. Я считаю недостойным получать
от жизни удовольствие в то время, как те, кто вершил судьбами стра­
ны и удостаивал меня своей любовью, либо забыты, либо, подобно
Ганнибалу, находятся при чужеземных дворах, «donee Bithyno libeat
vigilare tyranno»4. Мое здоровье (вещь не первостепенной важности)
несколько поправилось; однако и в лучшие часы у меня не работает
голова и болит душа. Молю Бога, чтобы Он поскорей возвратил Вас
обратно на родину, где бы Вы жили в мире и почестях, дабы я вновь
мог увидеть того, cum quo morantem saepe diem fregi5.
Примите и пр.
1 Сэр Роджер де Коверли — «здравомыслящий» сельский сквайр благородно­
го происхождения, выведенный Джозефом Аддисоном (1672—1719)и
Ричардом Стилом (1672—1729) в журнале «Зритель»(1711 — 1712; 1714).
2 Филипп де Коммин (1447—1511) — французский мемуарист.
3 Имеется в виду «Исследование поведения последнего кабинета министров
королевы» и несохранившееся письмо Свифта Болинброку от 17 марта
1718 года.
4 «Покуда не почтешь ты за счастье быть при Вифинском тиране» (лат.)
(Ювенал. Сатиры, 10,62). Намек на то, что Болинброк находится во Фран­
ции при дворе Претендента.
5 С которым часто коротал я долгий день (лат.).
ВИКОНТУ БОЛИНБРОКУ
19 декабря 1719 г.
Милорд, я слышал, Вы разбогатели, — поздравляю1. Надеюсь, ин­
формация нашего общего друга (вероятно, Поупа. — АЛ.) верна.
Omne solum diti patria2. У Еврипида царица Иокаста спрашивает свое­
го изгнанного сына, чем он питался3. — Вы же стали коммерсантом,
биржевым маклером, кто б мог подумать? А я-то надеялся, что увижу
Вас там, где Вы сейчас находитесь, а может, и ближе. Но — dus aliter
visum4. С родиной — то же, что и с женщиной: если она жестоко­
сердна и сварлива и не желает принимать нас, то мы должны убе­
дить себя, что без нее нам будет только лучше. Ваша же «пассия» ли­
шена вдобавок добродетели, чести и справедливости... Королевский
двор и министров я знаю дольше, чем Вы, хотя Вы — в тысячу раз
лучше; так вот, если память мне не изменяет, я ни разу не видел ни

Отечество карикатуры и пародии
одного великого человека, который бы долго пробыл у власти. Те же,
кто преуспел, были людьми весьма посредственными... Не замечали
ли Вы, что посредственность, обладающая благоразумием и педан­
тичностью, нередко возносит людей на самый верх, обеспечивая им
самые высокие посты при дворе, в Церкви, в суде? Так, впрочем, и
должно быть, ведь Провидение, которое замыслило, чтобы мир уп­
равлялся не одной головой, а многими, ставку делало на посред­
ственные умы, каких много, а не на выдающиеся, каких сыщется
один на миллион. Приходилось ли Вам когда-нибудь видеть, как
клерк Ваш режет бумагу тупым ножом слоновой кости? Было ли хоть
раз, чтобы разрез получился неровный? Тогда как воспользуйся
клерк бритвой или перочинным ножом — и он почти наверняка
искромсал бы весь лист. Я тысячи раз сравнивал тупой нож для раз­
резания бумаги с умами, что преуспевают при дворе. Вспомните лор­
да Бэкона, Уильямса, Страффорда, Лода, Кларендона, Шафтсбери,
последнего герцога Букингемского, а из моих знакомых — графа
Оксфорда и Вас самого: всё это великие люди, каждый в своем роде,
и, не будь они столь великими, судьба их сложилась бы более счаст­
ливо... В последние годы я еще больше утверждаюсь в этой мысли,
ибо ясно вижу, что человеку бездарному, окажись он волею судеб
государственным мужем, куда проще вознестись до небес, чем чело­
веку одаренному — подняться с одной ступеньки на другую. Не по­
тому ли мы больше боимся норовистой, а не горячей лошади? Люди
посредственные не переносят людей блестящих главным образом
оттого, что непрестанно им завидуют. Ведь и осел предпочел бы,
если б мог выбирать, чтобы его лягнула не лошадь, а такой же осел,
как и он. Если Вы вспомните, что с нашей последней встречи я по­
старел на шесть лет, а поглупел на все двадцать, то Вас вряд ли уди­
вит, что я предаюсь пустым размышлениям; сейчас мне не хватает
даже ста слов, чтобы выразить мысль, на которую раньше уходило
не больше десяти. Сейчас я пишу эпиграммы из пятидесяти двусти­
ший, которые можно было бы безболезненно ужать до одного. Все
свои истории я пересказываю по три-четыре раза, после чего начи­
наю сызнова. Я даю понять, какой я был значительной персоной, —
и никто мне не верит; я притворяюсь, что искренне жалею своих
юных слушателей, — а сам злюсь. Я прозрачно намекаю своим гос­
тям, что мог бы показать им кое-что из мною написанного, — ника­
кого интереса; в результате я исхожу желчью, проклиная нынешние
вкусы и сидящих за столом. С местом — то же, что и со временем.
Если я хвастаюсь, что в трехстах милях отсюда я был некогда в боль­
шой цене, то воспринимается это так же, как если б я принялся рас-

Цжонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
писывать, каким красавцем считался в молодости. Хуже всего то, что
врать бесполезно, ибо здешнее общество не поверит и половине
чистой правды. Когда же мне удается уговорить кого-нибудь сыграть
роль благодарного слушателя, то человек этот немедля становится
моим фаворитом: первый бокал вина и лучший кусок — его. В том,
как слаб я духом, inopis atque pusille animi5, я убеждаюсь всякий раз,
размышляя над тем, каким пустяшным забавам предаюсь, лишь бы
унять боль, которую причиняют мне старые мысли и новые люди.
Ах, почему не можете Вы дать мне обрывок Вашей мантии, почему
не оставили мне его, когда нас разлучали?! Вот видите, я изъясняюсь,
как положено человеку моей профессии, хотя все идет к тому, что
скоро ее начнут стыдиться...
Письмо, которое до Вас не дошло, было, полагаю, не менее нази­
дательным, чем это; в нем я поздравлял Вас и благодарил за превос­
ходные стихи, Вами присланные. Мне следовало бы выказать Вам
свою досаду оттого, что философ Вы, как выяснилось, куда лучший,
чем я, а ведь философом Вы не родились, никто Вас философии не
обучал. Но говорят же, что джентльмены часто танцуют лучше, чем
те, кто этим искусством зарабатывает себе на жизнь. Благодарите
судьбу, что у меня кончилась бумага.
Примите и пр.
1 Болинброк, находясь во Франции, приобрел акции Миссисипской коммер­
ческой компании Джона Ло, которая в 1719—1720 годах котировалась
очень высоко, но в мае 1720 года потерпела финансовый крах.
2 Для богатого любая земля будет родиной (лат.).
3 «Но про себя скажи мне: где же ты / До свадьбы жил и чем питался...?» (Ев-
рипид «Финикиянки»; перевод И. Анненского).
4 Боги рассудили иначе (лат.).
5 Бессильная и слабая душонка (лат.).
АЛЕКСАНДРУ ПОУПУ1
Дублин, 10 января 1721 г.
Последние годы тысячи вещей выводили меня из себя, о чем и
хочу излить Вам душу. В ситуации, в которой я оказался, обращать­
ся предпочитаю к Вам, а не к лорду-главному судье Уитшеду, ибо о
том, что значит доброе имя писателя, какой ущерб ему нанесен и как
этот ущерб возместить, судить лучше Вам, а не ему. Кроме того, очень
сомневаюсь, чтобы доводы, которые я приведу в свою защиту, пока­
зались достаточно весомыми джентльменам в длинных мантиях и в

Отечество карикатуры и пародии
мехах, чьим суждениям о слоге или чувствах мне бы очень не хоте­
лось доверить существо своего дела...
Через несколько недель после кончины сей безупречной коро­
нованной особы (королевы Анны. — АЛ.) я перебрался в эти края,
где и живу по сей день в уединении и в полнейшем неведении о тех
событиях, что становятся обыкновенно излюбленным предметом
светской болтовни. И то сказать, о ныне правящем монархе и о чле­
нах августейшей семьи известно мне разве что из молитвенника; я
затрудняюсь сказать, кто у нас сейчас лорд-канцлер, кто его секре­
тари, а также с какими странами мы в настоящее время воюем, а с
какими заключили мир. И веду я такой образ жизни не потому, что
мне он по душе, а чтобы не дать повод для обид, а также из страха
вызвать партийную склоку...
Прежде я имел обыкновение совершенно свободно выражать
свои мысли вне зависимости от того, просили меня об этом или нет,
однако давать советы, к чему я не имел абсолютно никакого призва­
ния, я не стремился никогда. Я слишком хорошо отдавал себе от­
чет в том, что по своим познаниям значительно уступаю графу Ок­
сфорду, и был слишком хорошим придворным, чтобы не замечать,
с каким презрением относится он к тем, кто не знает своего места.
Вдобавок хоть я и знавал великое множество министров, готовых
выслушивать советы, мне, пожалуй, не приходилось видеть ни од­
ного, кто бы счел возможным этими советами воспользоваться, что
лишь доказывает правильность утверждения, в которое сами они
почему-то не верят и согласно которому политика есть наука столь
непостижимая, что превзойти ее людям простым и здравомыслящим
решительно не под силу...
Хорошо помню, как в те времена министры имели обыкновение
шутить, что я никогда не приходил к ним без «вига за пазухой»; пишу
об этом вовсе не для того, чтобы воздать себе должное, ибо новые
принципы, которыми они руководствуются и которые не имеют
ровным счетом ничего общего с принципами их предшественников,
мне были чужды, отвратительны и ненавистны всегда — и тогда, и
теперь. Я свободно беседовал с большим числом министров, пред­
ставлявших все партии, чем это обычно удается людям моего круга,
и должен сказать, что их расположения стоит добиваться лишь из
тщеславия или честолюбия. Первое быстро приедается (да и свой­
ственно лишь людям мелким. Ибо человек, сильный духом, слишком
горд, чтобы быть тщеславным), второе же было мне совершенно
несвойственно. К тому же, удостоившись за все время лишь одной
милости, да и то весьма скромной2, я не считал себя ни в коей мере

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
обязанным гнуть спину перед властями предержащими и друзей
выбирал не по званию, а по заслугам, нисколько не заботясь о том,
как согласуются их взгляды с тогдашней политической модой. Ког­
да кабинет возглавлял лорд Оксфорд, я часто беседовал с мистером
Аддисоном, да и многими другими (за исключением мистера Ста­
ла), и должен сказать, что ко мне мистер Аддисон питал столь же
теплые чувства, как и во времена лорда Сомерса или Галифакса, воз­
главлявших прежде противную партию.
Из всего вышесказанного я делаю заключение, что все эти годы
я несправедливо терпел от Ваших памфлетов исключительно из-за
того расположения, каким я имел честь пользоваться у министров
ее величества; а впрочем, в сердце своем я и впрямь участвовал вме­
сте с ними во всех злодеяниях, направленных против протестант­
ских престолонаследников или же против свобод и веры нашей дер­
жавы, и могу, вслед за Цицероном, сказать, что горжусь, что был их
соучастником tanquam in equo Trojano3. Однако коль скоро я ни разу,
ни словом, ни пером, ни делом, не обнаружил партийной злонаме­
ренности, ни разу не замыслил ничего дурного против тех, кто ныне
находится у власти; коль скоро я питал равно дружеские чувства и к
тем, кому нравилось, и к тем, кому не нравилось то, что происходи­
ло тогда при дворе, а также не чурался достойных людей, находя­
щихся не у дел при тогдашней власти, — я никак не могу взять в толк,
отчего не дозволено мне теперь тихо жить среди людей, чьи взгля­
ды, к несчастью, отличаются от тех, что сулят почет и высокое по-
ложение...
Каковы мои взгляды сейчас, большого значения ни для мира, ни
для меня самого не имеет; да и взглядов-то никаких, по правде ска­
зать, не осталось, а и были бы — я все равно не осмелился бы предать
их гласности, ибо, какими бы ортодоксальными в данный момент,
когда я пишу эти строки, они ни были, уже к середине лета те же са­
мые взгляды могут оказаться крамольными и принести мне немало
неприятностей. Вот почему последнее время я часто задумываюсь над
тем, что властям не мешало бы четыре раза в год издавать политичес­
кий катехизис, дабы наставлять нас, как вести себя, о чем говорить и
писать на протяжении ближайших трех месяцев. Такого рода настав­
лений мне, признаться, очень не хватает, о чем знаю по собственно­
му опыту, ибо, желая сделать приятное тем, кто ныне находится у вла­
сти, я изложил как-то некие давние вигистские принципы, которые,
как оказалось, успели уже устареть, — чем лишь продемонстрировал
свою нелояльность. Я прекрасно понимаю, сколь бессмысленно жи­
вущему в безвестности отстаивать свою писательскую репутацию во

SI
Отечество карикатуры и пародии
времена, когда дух партийного местничества настолько овладел ума­
ми людей, что у них не остается времени ни на что другое. На клеве­
ту и обвинения они тратят многие часы — мне же, захоти я сказать
несколько слов в свою защиту, они не могут уделить и минуты...
Смысл этого письма единственно в том, чтобы убедить моих дру­
зей, а также всех прочих, желающих мне добра, что я вовсе не был
ни таким дурным подданным, ни таким глупым сочинителем, каким
меня изображают одержимые ненавистью памфлетисты, чьи ядови­
тые языки приписывают мне политическую крамолу, которую я ни­
когда не разделял, и бесцветные сочинения, написать которые я не
способен. Ибо как бы ни был я раздосадован дурным к себе отно­
шением или же туманными общественными перспективами, я слиш­
ком осмотрителен, чтобы подвергать себя опасности неосторожны­
ми замечаниями, и, если даже с возрастом гений мой и душевные
силы меня покинули, я сохраняю еще достаточно благоразумия,
дабы, ничуть не переоценивая меру своих возможностей, браться
лишь за те темы, на какие мне достанет таланта, от которого, быть
может, сейчас ничего уже не осталось.
1 Александр Поуп (1688—1744) — поэт, переводчик, эссеист, ближайший друг
и главный корреспондент Свифта. Дружба Свифта и Поупа началась в
1713 году после того, как Свифт высоко отозвался о поэме Поупа «Винд­
зорский лес» (1713). Вместе с публицистом, сатириком, лейб-медиком ко­
ролевы Анны Джоном Арбетнотом (1667—1735) и поэтом и драматур­
гом, автором «Оперы нищего» (1728) Джоном Геем (1685—1732) Свифт
и Поуп, пародируя ученый педантизм, сотрудничали в «Мемуарах Мар­
тина Писаки», а в дальнейшем договорились о выпуске совместного со­
брания сочинений. Вот что говорится про Поупа в свифтовской «авто­
эпитафии», поэме «Стихи на смерть доктора Свифта»:
Поуп — рифмы друг и фальши враг;
Вздохнешь невольно: «Мне бы так!»
Чеканный, звучный Поупа стих
По мысли стоит трех моих.
В порыве зависти слепой
Кричу: «Будь проклят гений твой!»
2 Назначения деканом дублинского собора Святого Патрика.
3 Словно сидел с ним вместе в Троянском коне {лат.).

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
В5
АЛЕКСАНДРУ ПОУПУ
Дублин, 20 сентября 1723 г.
Вернувшись после четырехмесячного путешествия, предпринято­
го летом, дабы поправить свое здоровье, обнаружил письмо от Вас
и приписку, длиннее самого письма, — по-видимому, от лорда Б. (Бо-
линброка. —АЛ). Поистине нет в мире недуга более распространен­
ного, чем нежелание писать письма лучшим друзьям. Объяснить это
явление способен лишь философ, да и то не всякий. Ясно только, что
в этом и состоит разница между дружбой и любовью, ибо влюблен­
ный (как я слышал) вечно что-то строчит своей возлюбленной... Я
расстался с Вами в том возрасте, когда каждый следующий год сто­
ит по своей разрушительности трех в Вашем; добавьте к этому затх­
лость здешней атмосферы и тупость людей — и сумма получится
гигантская. Кроме того, о чем я уже не раз говорил Вам, я всю жизнь,
на свою беду, водил дружбу с изменниками родины (так их называ­
ли), изгнанниками и государственными преступниками... Ваши пре­
тензии на уединенную жизнь большого доверия мне не внушают; Вы
еще не в том возрасте, чтобы вести одинокое существование, да и
судьба Вам еще недостаточно сопутствовала или досаждала, чтобы
забиться в угол и думать de contemptu mundi et fuga seculi1, — разве
что поэт столь же устает от аплодисментов, сколь министры — от
бремени дел. То, что Вам совершенно безразлично, из какой партии
выбирать себе фаворитов, — Ваше счастье, которое Вы не вполне
заслужили и которое отчасти объясняется Вашим воспитанием, а
отчасти — гением, творящим искусство, не имеющее ничего обще­
го с партийными распрями. Ибо, сдается мне, Вергилия и Горация
виги и тори любят примерно одинаково, да и к законам Церкви и
государства Вы имеете отношение не больше, чем христианин — к
Константинополю. В результате Вы оказались гораздо мудрее и сча­
стливее прочих: обе партии тем более благосклонно относятся к
Вашим стихам, что знают — Вы не принадлежите ни к той, ни к дру­
гой. Я же, погрязший в предубеждениях совсем другого воспитания,
всякий день уговаривающий себя, что к горлу моему приставлен
кинжал, на шее затягивается петля, а на ногах гремят кандалы, ни­
когда не обрету того душевного покоя, коим обладаете Вы. Ваши
представления о дружбе новы для меня; по мне, каждый человек рож­
дается со своим quantum2 и не может одарить дружбой одного, не
обделив другого. Я прекрасно знаю, кого бы я назвал своими лучши­
ми друзьями, но их нет рядом, я обречен на жизнь в других краях, а

Отечество карикатуры и пародии
потому отмеряю дружбу по капле тем, кто находится поблизости и
кто менее всего мне противен, — не так ли я вел бы себя и со свои­
ми сокамерниками, случись мне оказаться в застенке? Сходным об­
разом я не в пример лучше отношусь к мошенникам, чем к дуракам,
поскольку, хоть мошенники и вправду опаснее, дураки куда обреме­
нительнее. Я всегда стремился установить дружеские отношения
между всеми великими людьми своего времени, которых обычно
бывает не больше трех-четырех, но которые, объединись они, пове­
ли бы за собой мир; во времена Августа, думаю, так оно и было; в
дальнейшем, однако, зависть, политические разногласия и гордыня
развели нас; сюда я не отношу, разумеется, временщиков, коих сре­
ди обширного племени сочинителей всегда было в избытке. Что же
до дураков, то Вы, вероятно, имеете в виду тех из них, с кем и впрямь
можно иметь дело, когда они держатся скромно, что в бытность мою
в свете случалось не часто. Опишу Вам свой образ жизни, если про­
зябание в этой стране можно назвать жизнью. Знаюсь я с людьми
наименее приметными и наиболее угодливыми, книги читаю самые
пустые, и если и пишу, то на темы самые незначительные. Увы, чте­
ние, прогулки и сон длятся не 24, а лишь 18 часов. Я ужасно копа­
юсь и никак не могу кончить вещей, начатых лет двадцать назад. Вот
Вам «Наес est vita solutarum»3... Непременно нежно от меня кланяй­
тесь доктору Арбетноту, мистеру Конгриву и Гею...
Всегда преданный Вам, покорный Ваш слуга
ЛС
Никогда не ставлю свою подпись — et pour cause4.
1 О ничтожестве мира и бегстве от него (лат.).
2 Числом (друзей) (лат.).
3 «Такова пустая жизнь» (лат.) (Гораций. Сатиры, I, 6, 128—129).
4 И не случайно (франц.).
НАЙТЛИ ЧЕТВУДУ1
27мая 1725 г.
Сэр, место, где я живу2, находится в восьми милях от почты, по­
этому письмо это уйдет к Вам, может статься, не раньше чем через
несколько дней. Слух, по счастью, на некоторое время ко мне вер­
нулся — во всяком случае, настолько, чтобы не обременять тех, с кем
я беседую, — впрочем, хвастаться когда-нибудь острым слухом мне

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
придется едва ли. Всякий день до смерти боюсь рецидивов, к чему
готовлю себя, как могу, и не зря: зрение мое таково, что я не разби­
раю мелкого шрифта и не могу читать при свечах. Если я вдобавок
еще и ослепну, то сделаюсь очень осанистым, мудрым и совершенно
никчемным существом. Погода последнее время столь ужасна, что мне
ни разу не удалось прокатиться верхом, и все мое развлечение — это
наблюдать (и надзирать) за тем, как работают ирландцы. Живу я в
лачуге, в совершенно глухом месте. Однако, по мне, есть в этом даже
своя прелесть. Я корчую деревья, таскаю камни, борюсь с неудобства­
ми убогого жилища, отсутствием провизии и воровской сущностью
здешнего люда.
Мир я ненавижу оттого, что становлюсь совершенно для него
непригоден; я мог бы обрести счастье лишь при условии, что никог­
да не вернусь в Дублин, не буду ничего знать об этом городе и о том,
что в нем происходит. Я вижу, Ваши враги взялись за Вас всерьез, —
сочувствую. Я не согласен с философами: после здоровья богатство
занимает в жизни человека самое важное место. Ведь жизнь — пус­
тяк, и недостаток репутации с лихвой возмещается наивностью; ра­
зорение же делает человека рабом; нищенствовать не в пример хуже,
чем потерять жизнь или доверие, ибо мы не заслуживаем ни того ни
другого. А потому я более всего сокрушаюсь, что, по недомыслию,
промотал все, что скопил на проклятую стену3...
1 Найтли Четвуд — английский землевладелец, переселившийся в Ирландию;
друг Свифта; владел двумя крупными поместьями в графстве Мит. В об­
щей сложности Свифт написал Четвуду с 1714 по 1732 год 58 писем,
больше, чем любому из своих многочисленных корреспондентов.
2 С апреля по октябрь 1725 года Свифт гостит у своего друга — учителя, про­
поведника, деда драматурга Ричарда Бринсли Шеридана и отца актера,
режиссера, лексикографа Томаса Шеридана (1719—1788) — Томаса Ше­
ридана (1678—1738) в деревушке Килка на севере Ирландии (графство
Каван), где заканчивает работу над «Гулливером».
3 Аллюзия на библейскую историю о винограднике Навуфея (Третья книга
Царств, 21; Четвертая книга Царств, 9).
АЛЕКСАНДРУ ПОУПУ
Дублин, 26 ноября 1725 г.
Сэр, я бы ответил раньше, если б лихорадка не свалила меня и
не продержала в постели больше двух недель. Теперь я начинаю за­
ранее оправдываться, поскольку, надеюсь, наша встреча вскоре со­
стоится, и я должен не ударить лицом в грязь; кстати, о лице: если

Отечество карикатуры и пародии
при встрече Вы меня не узнаете, Вам достаточно будет взять любое
из моих писем и сравнить с моим лицом, — ведь и лицо человека, и
его письма — равно двойники души. Боюсь, я неясно выразился, но
в любом случае ничего плохого сказать не хотел; вдобавок не пере­
ношу кляксы. Перечитываю Ваше письмо и ясно вижу, что и Вы пи­
шете то же самое, только более связно. Передайте, прошу Вас, лорду
Болинброку, что я был бы только рад, если б его вновь отправили в
ссылку, — тогда он опять, как встарь, писал бы мне философские,
человеконенавистнические письма... Мне, черт возьми, мало прези­
рать мир, я бы дразнил его, если б мог делать это, ничем не рискуя.
Для человеконенавистников следовало бы открыть специальную ле­
чебницу, чтобы они могли ненавидеть мир, сколько им вздумается.
При этом строить большую больницу вовсе не обязательно — глав­
ное, чтобы больные ни в чем не нуждались... Вы и все мои друзья
должны позаботиться о том, чтобы мою нелюбовь к миру не при­
писывали возрасту; в моем распоряжении есть надежные свидетели,
которые готовы подтвердить: с двадцати до пятидесяти восьми лет
чувство это оставалось неизменным. Поймите: я не питаю ненавис­
ти к человечеству — это vous autres1 ненавидите людей потому, что
прежде считали их существами разумными, а теперь сердитесь, что
в своих ожиданиях обманулись... Вы опрометчиво сообщили мне о
своем намерении писать изречения, оспаривающие максимы Ларош­
фуко. Знайте же, Ларошфуко — мой любимец, он смотрит на мир так
же, как я, а впрочем, надо бы его перечитать; быть может, с тех пор
кое-что в моих взглядах переменилось... Смотрите, как бы плохие
поэты Вас не перехитрили; бездари во все времена выслуживаются
перед талантами, чтобы потом въехать на них в будущее. Мэвий2 не
менее известен, чем Вергилий, — вот и Гилдон прославится не мень­
ше Вашего, если будете упоминать в стихах его имя...
1 Букв. — вы другие (франц.).
2 Мэвий — второстепенный римский поэт, современник и хулитель Верги­
лия.
ДЖЕЙМСУ СТОПФОРДУ1
Твикенхем, близ Лондона, 20 июля 1726 г.
Дорогой Джим, три месяца назад получил от Вас письмо, где го­
ворится о замечательной картине, которую Вы мне выслали; сейчас
картина уже в Ирландии, сердечно Вам за нее благодарен — Роберт

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
Арбетнот (младший брат Джона Арбетнота. — АЛ.) клянется, что это
оригинал... Уже два месяца, с тех пор как город опустел, живу у мис­
тера Поупа. В обратный путь отправляюсь в начале августа, чтобы
оказаться в Ирландии в конце месяца, — в это время истекают пол­
года, на которые я отпущен. Сюда я приехал повидаться со старыми
друзьями и уладить кое-какие дела — впрочем, несущественные2.
Власть имущие держатся со мной вполне корректно, многие из них
приезжали с визитом. Пришлось явиться к принцессе: узнала, что я
должен приехать, и изъявила желание со мной увидеться. Недавно
дважды встречался с премьер-министром (Уолполом. —АЛ.); первый
раз — по его приглашению, второй — по моему настоянию; аудиен­
ция продолжалась час, и мы разошлись по всем пунктам3...
У меня имеются весьма веские основания рассчитывать на то, что
в Ирландии Вы будете жить со мной по соседству. Ваше общество
будет ддя меня более необходимым, чем когда-либо раньше, ибо сей­
час я пребываю в состоянии весьма подавленном. Дело в том, что не­
давно я получил письмо от мистера Уоррелла4, где говорится, что со­
стояние здоровья одной из двух старейших и ближайших моих
приятельниц (Стеллы. — АЛ.) столь плохо, что с каждой почтой при­
ходится ждать известий о ее кончине. Она — младшая из двух, и уже
тридцать три года нас связывают узы нерасторжимой дружбы. Я
знаю, Вы, как мало кто, поймете меня, разделите со мной мою тре­
вогу. Поскольку жизнь я ценю очень мало, жалкие, никчемные ос­
татки ее после такой утраты станут для меня тяжким бременем, ко­
торое без Божьей помощи мне не вынести. Вот почему, по моему
разумению, нет большей глупости, чем связывать себя узами тесной
дружбы, лишась которой человек, особенно если он преклонных лет
и заводить друзей уже поздно, обречен влачить жалкое существова­
ние. Ко всему прочему, то была женщина, которую я с детства обучал
и наставлял и которая отличалась нравом самым добродетельным и
благородным. Все это время от меня скрывали истинное положение
вещей, и мистер Уоррелл, человек справедливый и дальновидный,
первым не побоялся сказать правду, которая, какой бы горькой она
ни была, лучше все же, чем нежданная весть... Дорогой Джим, прости­
те меня, я сам не знаю, что пишу, но поверьте: страстная дружба силь­
ней и продолжительней страстной любви. Прощайте...
Джеймс Стопфорд — священник, друг Свифта. Его дочь, Доротея Стопфорд,
умерла одновременно со своим мужем в апреле 1728 года, на что Свифт
откликнулся элегией «На кончину Дикки и Долли».

Отечество карикатуры и пародии
2 Свифт хотел посоветоваться с сыном покойного графа Оксфорда относи­
тельно бумаг его отца, а с Поупом — относительно рукописи «Гулливе­
ра».
3 На этой встрече, которую Свифт подробно описывает в служебной запис­
ке графу Питерборо от 28 апреля 1726 года, писатель познакомил пре­
мьер-министра с «ирландским вопросом», однако лидер вигов Уолпол
(1676—1745) к советам Свифта не прислушался.
4 Джон Уоррелл — друг Свифта, один из викариев дублинского собора Свя­
того Патрика.
МИССИС ГОВАРД1 ОТ ЛЭМЮЭЛЯ ГУЛЛИВЕРА
Ньюарк, что в Ноттингемшире, 28 ноября 1726 г.
Сударыня, мои корреспонденты известили меня о том, что Ваша
госпожа предоставила мне возможность высказать свое несогласие
с теми моими критиками, которыми двигали невежество, злоба и
партийная нетерпимость, а также со свойственным ей человеколю­
бием подтвердила лояльность и правдивость автора. Проявленное
Вами стремление к истине вызывает у меня особую благодарность,
а также надежду на то, что Вы и впредь будете ко мне добры и за­
молвите за меня слово фрейлинам двора, коих, говорят, я жестоко
оскорбил. По глупости я никак не могу взять в толк, чем это я им не
угодил; неужто юным дамам вредно читать романы? А может, все
дело в том, что я неподобающим образом погасил пожар, вспыхнув­
ший в покоях императрицы по небрежности одной фрейлины? Ос­
мелюсь заметить, что, если Ваши юные фрейлины встретились бы
здесь, в этой стране, со столь же незначительным существом, коим
считался я в Бробдингнеге, они бы обращались с ним с таким же
презрением... Но я целиком полагаюсь на Ваше благоразумие и про­
шу о милости положить к стопам Вашим корону Лилипутии в каче­
стве признательности за Ваше расположение ко мне и к моей кни­
ге. Эту корону я обнаружил в жилетном кармане, куда во время
пожара впопыхах запихал всю ценную мебель из королевских по­
коев и по чистой случайности привез с собой в Англию; говорю «по
чистой случайности», ибо честно возвратил их королевским вели­
чествам все, что у меня оказалось. Так пусть же все придворные под­
ражают мне в этом, а также в том восхищении, какое питает к Вам
Ваш покорный слуга
Лемюэль Гулливер.
Генриетта Говард графиня Саффолк — меценатка; кастелянша и фаворитка
принца Уэльского, впоследствии короля Георга II (1683—1760); жила в
Твикенхеме, неподалеку от А. Поупа, где Свифт во время своего предпос­
леднего приезда в Англию в 1726 году с ней и познакомился.

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
КОРОЛЬ лилипутам - СТЕЛЛЕ
Писано европейскими, а значит, английскими буквами,
11 марта 1727 г.
Величайший и могущественнейший монарх Гроего1, рожденный
в бескрайней империи Востока, шлет пожелания здоровья и счастья
Стелле, немеркнущей славе Западного полушария.
О, восхитительнейшая, непобедимый герой, Человек-Гора, при­
плывший по счастливой случайности к нашим берегам несколько лет
назад, спас нас от краха, наголову разбив флоты и армии врагов на­
ших, и вселил в нас надежду на прочный мир и процветание. Но вот
воинственный народ Блефуску, воспользовавшись отсутствием Чело­
века-Горы, вновь пошел на нас войной2, дабы отомстить за позорное
поражение, нанесенное ему нашим доблестным спасителем.
Принимая во внимание Ваши немеркнущие славу и добродетели,
а также то огромное уважение, какое питает к Вам сей великий воин,
мы обращаемся к Вам в тяжкую для нас годину за помощью и под­
держкой. С каковой целью и посылаем к Вам нашего достойнейшего
и надежнейшего Нардака Корбнилоба (то есть Болинброка. — АЛ.),
дабы тот нижайше просил Вас, из сострадания к нам, уговорить на­
шего великого полководца, если только он ходит еще по этой земле,
совершить второе путешествие и избавить нас от неминуемой гибели.
В том же случае, если Человек-Гора, из страха умереть в Лилипу-
тии от голода, откажется от сего предприятия, считаем своим дол­
гом клятвенно заверить Вас, что загоны для овец, курятники, амба­
ры и подвалы забиты всевозможной провизией, дабы он мог ни в
чем себе не отказывать.
И последнее. Поскольку до нас дошли слухи о том, что здоровье
Ваше не столь благополучно, как того бы хотелось, мы хотим, что­
бы Вы оказали нам честь и отправились вместе с Вашим достойней­
шим и отважнейшим героем в наше королевство, где, ввиду целеб­
ности нашего чистейшего воздуха и продуманной диеты, Вы в самом
скором времени сумеете поправить Ваше хоть и пошатнувшееся, но
от этого ничуть не менее драгоценное здоровье.
В надежде на Ваши благосклонность и доброту посылаем Вам в
дорогу провизию и будем с величайшим нетерпением ждать Ваше­
го благополучного прибытия в наше королевство. Прощайте же,
прославленная из прославленных,
король Гроего.
Писано в 11-й день Шестой Луны
в 2001 году Лилипутянской эры.

Отечество карикатуры и пародии
1 То есть ОТеорг — переиначенное на ирландский лад имя Георга И.
2 Намек на осаду Гибралтара, которую в феврале 1727 года начала Испания.
ВИКОНТУ БОЛИНБРОКУ
Дублин, 21 марта 1730 г.
Вы пишете, что не отказались от намерения собирать материал
(по истории Англии при королеве Анне. — АЛ.), делать записи и пр.
Так, чтобы отсрочить покаяние, говорят все грешники. Мистер Поуп,
как и я, больше всего на свете хотел бы, чтобы под Вашим пером прав­
да наконец восторжествовала, а клевета была повержена в прах... Я же
с каждым годом, а вернее, с каждым месяцем становлюсь все более
злобным и мстительным, и гнев мой тем более отвратителен, что об­
ращен на глупость и низменность рабов, среди которых приходится
жить. В свое время я знавал одного старого лорда в Лестершире, ко­
торый развлекался тем, что бесплатно чинил своим арендаторам ло­
паты и вилы. У меня на этот счет взгляды более возвышенные; владей
я, как и он, поместьем, я бы все бросил и переехал в Англию, предос­
тавив другим гонять из сада свиней. В Вашем возрасте я часто думал
о смерти; теперь же, по прошествии десятка лет, мысли о смерти не
выходят у меня из головы ни на минуту, однако пугают не так силь­
но, как прежде. Из чего я заключаю, что чем меньше у нас душевных
сил, тем меньше и страха, вместе с тем сейчас я люблю bagatelle1
больше, чем когда бы то ни было. Вот почему по вечерам, когда мне
трудно читать, а местное общество надоедает, я всегда, то ли от зло­
сти, то ли в шутку, пишу плохую прозу или очень плохие стихи, из
коих лишь некоторые способны высмеять или развеселить, все же
прочие незамедлительно мною сжигаются...
Пять лет назад я задумал построить стену, и, когда каменщики
делали что-то не так, мне доставляло огромное удовольствие наблю­
дать, как слуги разбивают кладку. Точно так же я однажды во все глаза
смотрел, как обезьяна бьет на кухне посуду: звон падающих и раз­
бивающихся тарелок приводил меня в неописуемый восторг. Недур­
но было бы, если б и Вы устроили мне подобное развлечение, — но
Вы, должно быть, думаете (и правильно делаете), что мне самое вре­
мя отправляться в лучший мир. Именно так я бы и поступил, если, для
начала, мог попасть хотя бы в мир хороший (то есть в Англию. —А/7.),
а уж оттуда — в лучший, а не подыхать здесь в слепой ярости, точно
отравленная крыса под полом. Кстати, Вы не находите, что прозя­
баю я в этой дыре по Вашей милости?

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
Пробежал глазами написанное и вижу: письмо является отраже­
нием моего нынешнего душевного состояния, что Вас наверняка
порадует, ибо меня несказанно огорчает.
Мой нижайший поклон миледи.
1 Шутку, розыгрыш (франц.).
ЧАРЛЬЗУ ВОГАНУ1
[Июль — 2 августа 1732 г.
Сэр, получил Ваш пакет (со стихами и прозой. — АЛ.) не меньше
двух месяцев назад и все это время не только вдумчиво изучал его
содержимое сам, но и показывал его тем немногим здравомыслящим
знакомым, коими располагаю в этом королевстве. Все мы сошлись
на том, что автор — учен, талантлив и благороден. О том, что ро­
дился он в этой стране, мы догадались по некоторым его рассужде­
ниям, а не по стилю, который для изгнанника, солдата и уроженца
Ирландии точен и изящен на удивление...
В этих двух королевствах (в Англии и в Ирландии. — АЛ.) Вы не
снискали бы славы в армии, где малейшая претензия на образован­
ность, благочестие или общепринятые нормы морали грозит уволь­
нением. И хотя я не слишком высокого мнения о Вашей профессии,
ибо сужу о ней по тем ее представителям, кого наблюдаю воочию, я
не могу не воздать должного джентльменам ирландского происхож­
дения, которые, будучи изгнанниками и чужестранцами, сумели тем
не менее проявить себя во многих странах Европы с лучшей сторо­
ны, отличиться безупречной службой и беспримерной отвагой. В
этом ирландцы превзошли все прочие нации, что должно было бы
повергнуть в стыд англичан, которые постоянно обвиняют искон­
ных жителей Ирландии в невежестве, тупости и трусости. В действи­
тельности же недостатки эти проистекают от нищеты и рабства по
вине их безжалостных соседей, а также из-за продажности и коры­
столюбия местных землевладельцев. В подобных условиях даже
древние греки превратились бы в тупых, невежественных и суевер­
ных рабов. Мне приходилось несколько раз путешествовать по обо­
им королевствам, и я обнаружил, что здешние крестьяне, даже самые
неимущие, те, что говорят на нашем языке, отличаются гораздо боль­
шим здравомыслием, юмором и смекалкой, чем их английские со­
братья. Однако бесконечной череды притеснений, тирании ленд­
лордов, нелепого фанатизма их священников и обрушившихся на

_w
Л
Отечество карикатуры и пародии
страну невзгод более чем достаточно, чтобы притупить самые ост­
рые умы под солнцем...
Поуп, Гей и я изо всех сил стараемся веселить и наставлять на­
род и при этом делаем вид, что, за вычетом дураков и проходим­
цев, врагов у нас нет и никогда не было. От Поупа и Гея, скажу откро­
венно, я отличался, во-первых, неукротимым желанием попытаться
вместе с правительством искоренить захлестнувшие страну поро­
ки, а во-вторых, дурацким рвением спасти этот несчастный остров
(Ирландию. — АЛ.). Преуспел же я единственно в том, что потерял
всякую надежду на благосклонность здешних властей, а также в том,
что досадил английскому двору и за двадцать лет навлек на себя
тысячу самых оскорбительных и беспардонных наветов, получив
взамен лишь любовь ирландской черни... Вот почему, какими бы
скромными способностями ни наградил меня Господь, могу без
ложной скромности заявить, что еще ни одному человеку на земле
не удалось с таким блеском распорядиться ими себе во вред...
1 Чарльз Воган (1698?—1752?) — ирландский революционер, авантюрист,
литератор. Бежав после восстания 1715 года из Ньюгейтской тюрьмы во
Францию, участвовал в похищении из Инсбрука Клементины Собески,
невесты младшего Претендента, сына Якова II (1633—1701); в дальней­
шем служил в испанской армии, где получил звание бригадного генера­
ла.
АЛЕКСАНДРУ ПОУПУ
Дублин, 8 июля 1733 г.
...Что до меня, то здоровье мое столь шатко, что в настоящее вре­
мя пускаться в столь долгий путь не решаюсь. Я не хочу и думать о
Лондоне, где мне по бедности моей пришлось бы постоянно пере­
езжать с места на место, что в моем возрасте весьма обременитель­
но. К тому же у Вас я буду лишен многих удобств, к которым здесь
привык. В этом городе (Дублине. — АЛ.) в моем распоряжении все
имеющиеся в наличии кареты, повозки и экипажи; кучера и возни­
цы, в отличие от Ваших хамов, уступают мне дорогу; в Англии лю­
бой вельможа, проезжая мимо в запряженной шестеркой карете, не
преминет окатить меня грязью, а то и сбить с ног; в Ирландии же
самый знатный лорд или сквайр велит придержать лошадей и дать
мне пройти. Вот каким образом я обращаю бедность и рабство себе
на пользу, и вот почему я предпочитаю (о чем мне уже приходилось
писать Вам) быть свободным человеком среди рабов, нежели рабом

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
среди свободных людей. Здесь я спокойно хожу по улицам, никто
меня не толкает; больше того, нередко я становлюсь объектом по­
клонения самого своего безотказного друга — черни. Здесь я — лорд-
мэр 120 домов, я — полновластный хозяин величайшего собора в
королевстве; я живу в мире и согласии с соседними монархами,
лорд-мэром Дублина и Дублинским архиепископом — последний,
правда, подобно старому Льюису, совершавшему некогда набеги на
Лотарингию, иной раз вторгается на мою территорию. Шутки шут­
ками, но все эти преимущества немало способствуют моему душев­
ному равновесию...
АЛЕКСАНДРУ ПОУПУ
/ ноября 1734 г.
Только недавно пришло Ваше письмо от 15 сентября с припис­
кой лорда Б-ка (Болинброка. — АЛ.). По получении его я еще не­
сколько недель страдал постоянными своими недугами: головокру­
жением и глухотой; ныне слух вернулся, голова же кружится так, что
я шатаюсь, точно пьяный, и пребываю в отвратительном настрое­
нии. Притом исправно езжу верхом и много гуляю, что не лечит, зато
отвлекает. От этих болезней я утратил почти начисто память, отче­
го совершаю множество промахов: одну вещь принимаю за другую,
все на свете путаю; когда пишу, делаю сотни ошибок, чего Вы не
можете не замечать, — довольно их, уверен, и в этом послании... Сла­
ва Богу, все, что требовалось сочинить, уже сочинено; сейчас если и
берусь за перо, то затем лишь, чтобы написать письмо либо, как и
положено старику, какую-нибудь безделицу, годную лишь для детей
или школьников, самых невзыскательных; сегодня мы втроем-вчет­
вером эту безделицу, веселясь, читаем вслух, а завтра за ненадобно­
стью бросаем в камин. И все же, что забавно, я постоянно замысли-
ваю какое-нибудь грандиозное творение, на которое и у молодого,
здорового человека ушло бы лет эдак сорок, а между тем никак не
закончу трех работ, которые лежат уже несколько лет совсем почти
готовые1... Поверите ли, вечерами я писать уже не могу — из-за го­
ловокружений и ослабевшего зрения; большая же часть дня — из-за
неотвязных дел и навязчивых посетителей, коих не могу в моем по­
ложении не принимать, — пропадает понапрасну... Уверяю Вас, кто
написал «Опыт о человеке»2, я угадал сразу же; могу биться об зак-

Отечество карикатуры и пародии
лад: Вас я узнаю по шести любым строкам, если только Вы по какой-
то надобности не подделываетесь под другого. Никогда бы не поду­
мал, что Вы такой морализатор и что найдется на свете человек, ко­
торый выдумает столько новых и замечательных правил поведения.
Признаться, в нескольких местах я все же споткнулся и вынужден
был их перечесть. Кажется, я уже писал Вам, что по этому поводу
рассказывал герцог Д. (Дорсетский. — АЛ.); один здешний судья (он
Вас знает) сказал герцогу, что, читая «Опыт о человеке» в первый раз,
он остался доволен, но кое-что не понял; во второй раз понял по­
чти все, и удовольствие от прочитанного соответственно возросло;
в третий же раз «темных мест» не осталось вовсе, и поэма Ваша при­
вела его в неописуемый восторг...
1 Речь идет о «Полном собрании изящных и остроумных разговоров», «На­
ставлении слугам» и «Истории четырех последних лет правления коро­
левы».
2 «Опыт о человеке» (1732—1734) — поэма Поупа в четырех эпистолах, где в
афористической форме даны основы нравственной философии с антич­
ных времен; первоначально поэма была напечатана анонимно.
АЛЕКСАНДРУ ПОУПУ
7 февраля 1736 г.
Некоторое время назад я обедал у епископа из Дерри, и госпо­
дин секретарь Кэри1 с печальным видом сообщил мне, что Вы серь­
езно больны. С тех пор я ничего более о Вас не слышал, а потому
пребываю в большой тревоге — но не столько за Вас, сколько за себя
и за весь мир, ибо хорошо знаю, насколько мало Вы цените жизнь
и как философ, и в особенности как христианин, в чем никто из нас,
еретиков, сравниться с Вами не может. Если Вы уже поправились, то
я должен Вас упрекнуть: Вы могли бы снять бремя волнений с того,
кто не перенесет, если с Вами что-то случится, — и это при том, что
мы находимся в постоянной разлуке, как будто я уже в могиле, к ко­
торой каждый год меня все ближе подталкивают возраст и постоян­
ные болезни. Я уже давно не приставал к Вам с вопросами о Вашем
здоровье — прошу Вас, отзовитесь, пожалейте меня. Для меня Вы —
далекое поместье, с которого я имею отличный доход, хотя никогда
в нем не бываю...
У меня никого, кроме Вас, не осталось; сделайте доброе дело, пе­
реживите меня, а потом умирайте себе на здоровье — только без
боли, и давайте встретимся в лучшем мире, если только это не воз-

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
браняется моей религией, а вернее, моей моралью, хоть они и не­
сравнимы с Вашими... Здоровьем своим похвастаться не могу: го­
лова кружится постоянно, между кожей и костями не осталось ни
унции мяса, что, впрочем, не мешает мне проходить в день мили
четыре-пять и проезжать десять — двенадцать. Но сплю я дурно, ап­
петита нет; что же до стихов, то на китайском языке мне сейчас пи­
шется легче, чем на английском. Я столь же изобретателен, сколь и
любвеобилен, и тем не менее каждый день задумываю всевозможные
сочинения в прозе; бывает даже, напишу вечером полстраницы, од­
нако наутро отправляю написанное в мусорную корзину. Огорчи­
тельнее всего то, что мои подруги, которые лет десять — пятнадцать
назад относились ко мне вполне пристойно, теперь меня заброси­
ли, хотя сейчас я не так стар в сравнении с ними, как был раньше,
что доказывается арифметически: тогда я был старше их вдвое, а
теперь — нет...
Прощайте же, любезный друг! Мои дружеские чувства и уважение
к Вам да пребудут вовеки!
1 Уолтер Кэри — секретарь герцога Дорсетского.
АЛЕКСАНДРУ ПОУПУ
9 февраля 1737 г.
Строго говоря, своим лучшим другом я Вас назвать не могу, ибо
мне не с кем Вас сравнивать: под ударами Времени, Смерти, Ссылки
и Забытья полегли все. Быть может, я меньше жаловался бы Вам на
здоровье и дурное настроение, если б не искал оправдания, что не­
аккуратно отвечаю на письма — даже Ваши. Вы совершенно правы:
нашим друзьям совершенно безразлично, здоровы мы или больны,
счастливы или несчастны. Это подметили даже простые служанки, я
часто слышал, как они досадуют: «Я так больна — и хоть бы кому до
этого было дело!» Меня тоже раздражает, когда посетители отпуска­
ют дежурные комплименты: «Надеюсь, господин декан, Вы пребыва­
ете в добром здравии». Если я здесь и пользуюсь известностью, то
лишь у простого люда, который, как выясняется, более верен, чем те,
кого мы, по недомыслию, ставим выше их. Я хожу пешком, так же
как и мои друзья из низших сословий; они, а никак не те, кого мы
зовем «джентри», при встрече со мной кланяются и обнажают голо­
вы; они до сих пор помнят мне то, что джентри давно забыли. На­
против, люди знатные и могущественные не только не питают ко

Отечество карикатуры и пародии
мне любви, но и не находят нужным скрывать это, да и я, к чести
своей, могу сказать, что не хожу с визитами и не поддерживаю зна­
комства со здешней знатью — как светской, так и духовной. К не­
счастью, я не могу оказать услугу даже самому достойному человеку,
разве что в пределах своего собора и при наличии вакансии. Боль­
ше же всего, даже больше возраста и болезней, удручает меня то, что
в любой области общественного устройства царит самая бессовест­
ная продажность...
Я нисколько не сомневаюсь, что у Вас нет недостатка в новых зна­
комых и что некоторые из них — люди вполне достойные. Юность
ведь добродетельна; продажность приходит с годами, вот почему са­
мый старый мошенник в Англии — самый крупный. Вы еще доста­
точно молоды и со временем увидите, сохранят ли Ваши новые зна­
комые добропорядочность, когда покинут Вас и пойдут в мир; Вы
увидите, сколько времени их независимый дух сможет сопротивлять­
ся искушению будущих министров и будущих королей. Что же ка­
сается нового лорда-наместника (герцога Девонширского. — А/7.), то
никого из его рода я никогда не знал, а потому ходатайствовать пе­
ред ним за достойных людей, боюсь, не удастся.
АЛЕКСАНДРУ ПОУПУ
[Июнь] 1737 г.
...Мы получили Ваши письма, которые, как я слышал, будут печа­
таться здесь. Некоторые из тех, кто высоко Вас ценит, а также те, кто
знает Вас лично, были, однако, опечалены, узнав, что Вы не делаете
разницы между здешним мелкопоместным дворянством и дикарями-
ирландцами; последние — исключительно простолюдины, первые —
английские джентльмены, живущие в ирландской части королевства;
эти люди в большинстве своем гораздо лучше воспитаны и лучше
говорят по-английски, чем жители многих английских графств. И
им очень обидно, что какому-нибудь американцу... дозволяется но­
сить титул английского дворянина только на том основании, что
его имя, если ему верить, значится в церковных книгах лондонс­
кого прихода...
В целом же Ваши письма представляют собой наиболее глубокое
описание человеческих нравов; во всяком случае, всякий разумный
человек, прочитав их, устыдится своих глупостей и пороков. То, что
здесь Вы не менее знамениты, чем в Англии, говорит в пользу этого

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
королевства. Если Вам угодно обвинить нас в рабстве, продажнос­
ти, атеизме и прочих подобных мелочах, я ничего не имею против,
но не забывайте и про Англию — у нее этих прегрешений вдвое
больше. Надо бы издать закон, защищающий английский язык от
порчи; писаки, что посылают нам сюда свой вздор в прозе и сти­
хах, безжалостно уснащают язык куцыми оборотами и нелепыми со­
временными словечками... Теперь я жду конца со дня на день; ни здо­
ровья, ни душевных сил не осталось ни на йоту; слух иногда ко мне
возвращается, голова же кружится постоянно. Впрочем, Вам я буду
писать, покуда смогу держать в руках перо.. Кончаю: уже вечер и го­
лова меня не слушается. Да хранит Вас Бог как образец смирения и
благочестия.
Прощайте, мой бесценный и верный друг — пожалуй, единствен­
ный, по-настоящему преданный.
Всегда преисполненный к Вам почтения и любви,
Ваш и пр.

Отечество карикатуры и пародии
ПРАВИЛА
СВЕТСКОЙ БЕСЕДЫ
Слово в простоте...
Сатирик — всегда мистификатор, и верить ему на слово нельзя.
Джонатан Свифт — не исключение. В пространном предисло­
вии к «Правилам светской беседы» (а если полностью — «Пра­
вила светской беседы, или Полное собрание изящных и остро­
умных разговоров в соответствии с наиболее изысканным об­
хождением, принятым ныне при дворе, а также в лучших домах
Англии»), начатым автором «Гулливера» еще в молодости, в 1704
году, написанным вчерне к 1714 году, завершенным еще спустя
пятнадцать лет, выпущенным же в свет лишь в 1738 году, —
Свифт тщится убедить читателя, что целью трех этих забавных
бесед, в которых светские дамы и джентльмены пытаются «пе­
реговорить» друг друга, прибегая к поистине неисчерпаемым
запасам фразеологизмов, идиом, пословиц и поговорок, явля­
ется чистосердечное желание автора «усовершенствовать ис­
кусство беседы между людьми знатными, где бы они ни встре­
тились — за ужином, чаем или же во время визитов, будь то в
утренние часы или вечерние...». «Я не мог без огорчения на­
блюдать, — заверяет читателя Свифт, — сколь часто и джентль­
мены и дамы оказываются в затруднении, когда следует задать
нежданный вопрос, или дать меткий ответ, или же обронить
остроумную реплику». Автор «Правил» выдает себя за добро­
совестного собирателя изысканных выражений, ученого мужа,
который не расстается с записной книжкой, куда, стоит ему
выйти из гостей, он добросовестно вносит самые броские сло­
ва и словосочетания, какие довелось ему в тот день услышать.
«Не имея иной цели, кроме как прославить свою отчизну, —
пишет далее, ерничая по обыкновению, автор «Правил», —
превзошедшую в искусстве беседы все прочие народы Европы,
могу смело утверждать, что в этих беседах нашли свое отраже-

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
ние весь неисчерпаемый гений, юмор, изысканность и крас­
норечие Англии».
В действительности же цель, которую преследует в «Прави­
лах» Свифт, совершенно иная — высмеять светских болтунов,
которые в своем всегдашнем стремлении переговорить собе­
седника слова в простоте сказать не могут.
Свифт не только сам пишет просто и ясно, никогда не при­
бегая к искусственному, вычурному языку светских салонов,
но и постоянно ратует за такой — прозрачный, неприукрашен-
ный — стиль, и в этом отношении «Правила светской беседы» —
отнюдь не единственный, хотя, должно быть, самый нагляд­
ный и остроумный опыт подобного рода.
На необходимость выражаться просто и безыскусно клас­
сик указывает постоянно. И в издававшемся Аддисоном и Сти-
лом «Болтуне» от 28 сентября 1710 года, где, среди прочего,
Свифт замечает, что «простота — лучшее и самое надежное
украшение большинства вещей в человеческой жизни». И в
«Набросках к эссе о беседе» (1710), где, как и в «Правилах»,
высмеиваются попытки светских зануд и педантов прослыть
остроумными любой ценой. И в «Предложении по совершен­
ствованию английского языка» (1712), где Свифт призывает к
созданию языковой академии на манер французской, в связи с
чем спустя четверть века в письме Александру Поупу замечает:
«Надо бы издать закон, защищающий английский язык от пор­
чи; писаки, что посылают нам сюда свой вздор в прозе и в
стихах, безжалостно уснащают язык куцыми оборотами и не­
лепыми современными словечками...» И, наконец, в «Письме
молодому священнику» (1720), в котором писатель дает став­
шее теперь классическим определение стиля: «Нужное слово в
нужном месте».
В «Правилах светской беседы», из которых мы приводим в
этой книге лишь последнюю, третью часть, собеседники, на­
деленные, согласно просветительской литературной моде, го­
ворящими именами переворачивают это определение стиля с
ног на голову, обмениваются ненужными словами на пустом
месте — примерно так же, как за полвека до Свифта делали это
мольеровские жеманницы.

2DZ
Отечество карикатуры и пародии
Действующие лица
Лорд Поблекли
Лорд Толк
Сэр Джон Впол
Мистер Взаперти
Полковник Умней
Леди Толк
Мисс Глазки
Леди Свиристи
Беседа третья
Дамы пьют чай и беседуют.
ЛЕДИ ТОЛК. Ну-с, дорогие гостьи, давайте утолим жажду, а заодно
— и любопытство. Сядем, как говорится, рядком — поговорим
ладком.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Что бы вы сказали о нашем общем знакомом сэре
Джоне Моте?
ЛЕДИ ТОЛК Одно могу сказать, сударыня: ему с отцом повезло, а вот
отцу с ним — нет.
МИСС ГЛАЗКИ. Говорят, он плохой муж
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Что, впрочем, не мешает ему быть любящим от­
цом. Чем хуже муж — тем лучше отец.
ЛЕДИ ТОЛК Что верно, то верно, сударыня, ведь говорят же: с соб­
ственными детьми сам дьявол ласков.
МИСС ГЛАЗКИ. Я слышала, супруга из него веревки вьет.
ЛЕДИ ТОЛК. И за нос водит. Ничего удивительного: она хитра, как
сто чертей. И так же честна.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Говорят, она обделена его ласками. В отличие от
других представительниц прекрасного пола.
ЛЕДИ ТОЛК Его ласками — может быть. Надо быть слепцом, чтобы
не видеть, как нежно он ее любит.
МИСС ГЛАЗКИ. И я слышала, сударыня, что она играет с ним, точно
кошка с мышкой.

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Тоже мне мышка!
ЛЕДИ ТОЛК. Сударыня, у меня такое чувство, будто я читаю ваши
мысли.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Сударыня, на днях мне довелось беседовать с мис­
сис Топот. Эта особа, нет, вы только вообразите, кичится знаком­
ством с вами.
МИСС ГЛАЗКИ. Жуткое создание! Вы не обратили внимание на ее но­
готки? Они у нее такой длины, что впору собственную бабушку
из могилы выкопать.
ЛЕДИ ТОЛК Вечно они с лордом Балаболом обмениваются сомни­
тельными комплиментами. Помните: «За что же, не боясь греха,
кукушка хвалит петуха...»
МИСС ГЛАЗКИ. Ну да, ты — мне, я — тебе. Но скажите, сударыня, где
вы с ней повстречались?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. И вы еще спрашиваете, где, милочка? В свете, где
ж еще. В большом свете. Боже, кого там только не было! И мис­
сис Топот, и леди Ври, и графиня Вру (мне следовало с нее на­
чать), и Том Балабол, и еще несколько человек — всех и не за­
помнишь...
ЛЕДИ ТОЛК Я слышала, графиня занемогла.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Увы, такие, как она, до седых волос не доживают.
МИСС ГЛАЗКИ. И о чем же вы беседовали?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Миссис Топот, как водится, только о себе и гово­
рила. На жизнь жаловалась.
ЛЕДИ ТОЛК Это она-то жаловалась на жизнь?! У ее мужа десять ты­
сяч годового дохода, один дом в городе, второй — в деревне. Мало
ей?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Про таких, как она, говорят: еще лестницы в доме
нет, а ей уже наверх подняться приспичило.
МИСС ГЛАЗКИ. Говорят, все сравнения хромают, но они с мужем —
два сапога пара, согласитесь? Скажите, а как она была одета?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Не одета, а разодета. В пух и прах. Но, как гово­
рится, не в коня корм.
ЛЕДИ ТОЛК А чем занимается ее муж? Я с ним незнакома.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. В самом деле? Он из судейских — в том смысле,
что всех судит. Судейский, а пьет, как сапожник!
МИСС ГЛАЗКИ. Что ж он за человек?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Точно такой же, как и его жена. Известное дело:
муж и жена — одна сатана. Он, правда, толстый, как боров, а она
корова тощая плотью, как во сне фараона1. Дамы и Том Балабол
предложили сыграть партию в карты, но мистер Топот играть

Отечество карикатуры и пародии
наотрез отказался. В воскресенье, говорит, не играю. Вот в чет­
верг, да еще после дождичка, — со своим удовольствием.
ЛЕДИ ТОЛК Какой, однако, сумасброд! Всем досадил, всех в тупик
поставил, всех за нос водит. Что ж, насильно, как говорят, мил
не будешь.
МИСС ГЛАЗКИ. Мой Бог, сударыня, ни за что не водила бы дружбы с
такими людьми! А если попросту, и на одном поле бы...
ЛЕДИ ТОЛК Фи, милочка, стыдитесь! Это же вопрос привычки, как
вы не понимаете. Она ведь, известное дело, свыше нам дана. И
потом, если уж заводишь знакомство, то по пословице: один друг
— хорошо, а двое еще лучше.
МИСС ГЛАЗКИ. А вы, ваша светлость, сели играть?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Да, и, представьте, выиграла. Собрала, как говорит­
ся, неплохой урожай. Как это в народе шутят: и рыбку съела, и
костью не подавилась...
ЛЕДИ ТОЛК (мисс Глазки). Что это вы, милочка?
МИСС ГЛАЗКИ. Нос что-то чешется — не иначе, влюблюсь скоро.
ЛЕДИ ТОЛК. А у меня левая рука чешется. Это, говорят, — к деньгам.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. А у меня — правый глаз. К слезам.
ЛЕДИ ТОЛК До меня дошли слухи, милочка, будто ваша подруга, мис­
сис Вертопрах, рассталась с Диком Сердцеедом. Не знаете ли слу­
чаем, у нее теперь другой воздыхатель?
МИСС ГЛАЗКИ. Спросите что-нибудь полегче.
ЛЕДИ ТОЛК Я слышала, Дик богат, как Крез, и она сглупила, поспе­
шив от него избавиться. Не зря ж говорят: поспешишь — людей
насмешишь. (Мисс Глазки?) На вас очень красивое платье, милоч­
ка. И сидит превосходно. Просто прелесть.
МИСС ГЛАЗКИ. Поверю вашей светлости на слово.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Уверяю вас, ваш возлюбленный будет в восторге,
оно вам очень даже к лицу.
МИСС ГЛАЗКИ. Уверяю вас, сударыня, я бы ни за что его не купила,
если б не знала, что он на него купится.
ЛЕДИ ТОЛК (леди Свиристи). Скажите, сударыня, когда вы послед­
ний раз видели сэра Питера Скрягга?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Недели две назад, а то и раньше. Говорят, его по­
дагра скрутила.
ЛЕДИ ТОЛК И как же он лечится?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. До меня дошли слухи, что лечиться ему надоело.
Не зря ж говорят: терпение — лучшее лекарство. Терпит и блу­
дит. Терпение и блуд — всё перетрут!
МИСС ГЛАЗКИ. Кстати о блуде. С женой сэр Питер ладит?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Насчет «лада» спросите лучше его жену — такому

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
ладу она едва ли рада.
МИСС ГЛАЗКИ. Полно, ее супруг сущий клад. А вот она, я слышала,
связалась с шулерами и спускает все, что есть в доме.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Вздор. Не родился еще тот шулер, который бы ее
обыграл. Она любого шулера за пояс заткнет.
МИСС ГЛАЗКИ. А мне рассказывал очевидец, что она за один при­
сест ухитрилась проиграть сто гиней — деньги не маленькие.
ЛЕДИ ТОЛК Да, деньги счет любят... Кстати о любви, вы слышали, что
миссис Передок наконец разродилась.
МИСС ГЛАЗКИ. И кого же ей Бог послал?
ЛЕДИ ТОЛК. А вы угадайте.
МИСС ГЛАЗКИ. Думаю, мальчика.
ЛЕДИ ТОЛК Вот и не угадали. У вас еще одна попытка.
МИСС ГЛАЗКИ. Тогда девочку.
ЛЕДИ ТОЛК. Именно. Как это вы догадались? Уж не ведьма ли вы?
МИСС ГЛАЗКИ. Ах, сударыня, мужчины утверждают, что все краси­
вые женщины — ведьмы. Я, впрочем, на это не претендую.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. И какими это чарами ей удалось завлечь Тома Ду-
рикома под венец? Вот что значит быть слабой на передок!
МИСС ГЛАЗКИ. Что вы этим хотите сказать, сударыня?
ЛЕДИ ТОЛК. Не берите в голову, милочка.
МИСС ГЛАЗКИ. Не говорите такое, да еще так громко. У стен есть
уши, сударыня.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Ничего не попишешь, милочка, так уж я устроена:
что думаю, то и говорю. Называю вещи своими именами.
Леди Толк мешает чай щипцами для сахара.
ЛЕДИ ТОЛК. Мой Бог, что это я делаю?! Совсем голова набекрень.
МИСС ГЛАЗКИ. Ничего страшного, сударыня, уж лучше пусть будет
набекрень, чем в небесах.
ЛЕДИ ТОЛК Признавайтесь, милочка, вы с леди Свински ведь на дру­
жеской ноге?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Да их, говорят, водой не разольешь.
ЛЕДИ ТОЛК. Вот-вот, и я слышала, что вас тянет к ней, как корову к
стогу сена.
МИСС ГЛАЗКИ. Это я-то корова?!
ЛЕДИ ТОЛК Полно, а вот она последнее время сильно раздалась,
верно?
МИСС ГЛАЗКИ. И что она вам далась?

Отечество карикатуры и пародии
ЛЕДИ ТОЛК. Кстати, уж вы меня простите, леди Свиристи, но сдает­
ся мне, что ваша светлость, с тех пор как мы последний раз ви­
делись, немного похудели.
МИСС ГЛАЗКИ. А вот мне так не кажется, сударыня. «Жалкие утеши­
тели все вы», — как сказал Иов2.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Ах, какая, в сущности, разница, как я выгляжу.
Главное, на меня, как принято теперь выражаться, есть спрос.
Право же, милочка, ваша реплика меня весьма тронула. А пото­
му я желаю вам, чтобы вам достался самый прекрасный принц
на свете.
МИСС ГЛАЗКИ. Ах, сударыня, вы так добры ко мне. Ваша любовь сто­
ит всех сокровищ мира.
ЛЕДИ ТОЛК (леди Свиристи). Сударыня, ваша светлость позволит
мне сопровождать вас завтра в театр?
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Сударыня, почту за честь.
МИСС ГЛАЗКИ. Была бы честь предложена....
К дамам присоединяются джентльмены.
Мистер Взаперти, вы нам очень нужны. Куда это вы подевались? За
вами как за смертью посылать.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Я был вам нужен? Лжет и не краснеет.
МИСС ГЛАЗКИ. И не покраснею, не дождетесь. И потом, что за вы­
ражения? Вы совершенно неисправимы.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Прошу прощения, мисс, я хотел сказать «лижет
и не краснеет»...
МИСС ГЛАЗКИ (краснеет). Час от часу не легче! Ишь как выверну­
ли... Нет, вам, я вижу, спуску давать нельзя. А лучше бы — и вовсе
спустить с лестницы.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Простите, мисс. Налейте-ка мне лучше кофе.
МИСС ГЛАЗКИ. Бог простит. И кофе сами себе наливайте — я ногу
отсидела. А вы — прикусите язык.
ПОЛКОВНИК УМНЕЙ. У женщин, говорят, предлог всегда найдется.
Высосут из пальца.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Какая сердитая! Спустила на меня всех собак. А
впрочем, собака лает, ветер носит...
МИСС ГЛАЗКИ. А вот полковник, в отличие от вас, мистер Взапер­
ти, мухи не обидит. Не зря же говорят: большая собака — в ста­
рости щенок.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Это вы-то муха?! Боже правый, эта юная особа

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
за словом в карман не лезет.
ПОЛКОВНИК Что ты сказал, Том? Ну-ка повтори, я недослышал. В
чей карман?
Все громко смеются.
ЛОРД ТОЛК. Перестаньте, джентльмены. Вы слишком суровы с бед­
ной мисс Глазки. Клянусь Богом, и вы, полковник, и вы, мистер
Взаперти, друг друга стоите.
ПОЛКОВНИК. Леди Свиристи, имею честь пригласить вас завтра со
мной отужинать.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Ах, полковник, много чести.
МИСС ГЛАЗКИ (в сторону). Предложение сделано — честь по чести.
ПОЛКОВНИК Благодарю вас, мисс, окажу честь и вам: заявлюсь к вам
утром чай пить.
МИСС ГЛАЗКИ. В таких случаях говорят: без меня меня женили.
ПОЛКОВНИК (леди Толк). У вашей милости отличнейшие часы. Но­
сить вам их — не переносить.
ЛЕДИ ТОЛК Эти часы мне не принадлежат, полковник.
ПОЛКОВНИК. Чьи же они?
ЛЕДИ ТОЛК. Моего мужа. Говорят же, у замужней женщины нет ни­
чего своего, кроме обручального кольца да тесьмы для волос.
Нам, женщинам, закон пишут, а мужчинам он не писан...
ПОЛКОВНИК А часы, как я погляжу, совсем новые.
ЛЕДИ ТОЛК. Куда там, сэр. Двадцать лет уже моему мужу служат. Но
век свой, как видно, еще не отслужили.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Вы мне напоминаете человека, который утвер­
ждал, будто нож ему служит сорок лет — вот только рукоятку да
лезвие поменял.
ЛОРД ТОЛК Надо вам отдать должное, Том, с вами не соскучишься.
ПОЛКОВНИК А вот я недавно табакерку сломал, никак в себя прий­
ти не могу.
МИСС ГЛАЗКИ. Тут жизнь ломается — и то ничего.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Хотите совет, полковник. Чем чинить старую та­
бакерку, купите-ка лучше новую. Табакерка, как женщина: одна
хорошо, а две лучше.
Мисс Глазки смеется.
ПОЛКОВНИК Вот вы и показали зубки, мисс.

Отечество карикатуры и пародии
МИСС ГЛАЗКИ. И то сказать, за чужой щекой зуб не болит.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. От вас исходит обворожительный запах, мисс.
Уж не пользуетесь ли вы духами?
МИСС ГЛАЗКИ. Духами?! Господь с вами, сэр, я духи на дух не пере­
ношу.
ЛОРД ПОБЛЕКЛИ. Мне кажется, леди и джентльмены, вы все слиш­
ком остроумны за чужой счет. Негоже смех во зло употреблять.
ПОЛКОВНИК Вы же видите, милорд, мисс Глазки никого не щадит.
Вышла бы поскорей замуж, что ли! А впрочем, какой жеребчик —
таков и конь.
МИСС ГЛАЗКИ. Который уж раз меня сегодня замуж выдают! А вам,
полковник, спасибо на добром слове.
ЛОРД ПОБЛЕКЛИ. Не обижайтесь, мисс. Обида глаза не выест.
ЛОРД ТОЛК А вы что на это скажете, полковник?
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Милорд, мой друг полковник ни за что на свете
не станет поднимать на смех столь юное создание.
МИСС ГЛАЗКИ. Когда такие, как полковник, поднимают на смех, впо­
ру со смеху помереть.
ПОЛКОВНИК Не зря говорят, мисс, что у женщин хорошо подвешен
язык А потому давайте-ка обнимемся и останемся друзьями. (Ог­
лядывает комнату.) Как же красиво распустились цветы! (Пы­
тается обнять мисс Глазки.)
МИСС ГЛАЗКИ. А вы не распускайте руки! (Отталкивает его.)
ЛОРД ПОБЛЕКЛИ. Ну, полковник, досталось вам на орехи. А вы очень
строги, мисс, вам, как я посмотрю, слова поперек не скажи.
Мисс Глазки. У меня, уверяю вас, милорд, одно слово в ухо влетает, в
другое вылетает. Дали бы спокойно чаю выпить!
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Чай — не вода, в рот не наберешь!
МИСС ГЛАЗКИ. Ах, не умеете же вы держать язык за зубами, мистер
Взаперти. Болтаете языком, точно кумушка записная!
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Нет, мисс, уж лучше болтать языком, чем дер­
жать его за зубами!3уб даю!
ПОЛКОВНИК. Вы что, не слышали, мисс, что одна женщина целый
выводок гусей стоит — столько от нее шума.
МИСС ГЛАЗКИ. Вы бы с мистером Взаперти всех гусей на свете пе­
рекричали.
Входит лакей.
ЛЕДИ ТОЛК Унесите чай и принесите свечи.

Джонатан Свифт ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА...
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Прошу вас, сударыня, не надо свечей, еще ведь со­
всем светло.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Кто-кто, а мисс Глазки предпочитает полумрак —
она к солнечному свету непривычна.
МИСС ГЛАЗКИ. От вашей трескотни, мистер Взаперти, уши вянут.
ЛЕДИ ТОЛК Однако темнеет, сударыня. Вскоре мы все будем на одно
лицо. Ночью, как говорится, и кошки серы.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. И мы сможем целоваться, мисс, сколько захотим.
МИСС ГЛАЗКИ. Господи, эти мужчины только о поцелуях и думают!
(Сплевывает в сердцах.)
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Я вижу, мисс, у вас уже слюнки текут.
ЛЕДИ ТОЛК Кто бы мне ответил, что лучше — без света сидеть или в
темноте. Давайте все же зажжем свечи: женщины лучше смотрят­
ся при свечах. Ну-с, джентльмены, как насчет партии в карты?
ПОЛКОВНИК. Всегда к вашим услугам.
ЛЕДИ СВИРИСТИ (в сторону) То-то не повезло слугам.
ЛОРД ТОЛК (леди Свиристи). Вы, ваша светлость, не берете в руки
карт?
ПОЛКОВНИК. Отчего же, ее светлость порой играет — на яичко к
Христову дню.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. И на поцелуй к Рождеству.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Будет вам, мистер Взаперти. Держите язык за зу­
бами. А еще лучше — на привязи.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Слушаюсь и повинуюсь, я ведь к вам так при­
вязан.
Полковник, мистер Взаперти, леди Толк и мисс Глазки садятся за
карты и встают из-за ломберного стола лишь в три часа утра.
ЛВДИ ТОЛК (мисс Глазки). Ну, милочка, вам так везет в карты, что
на везение в любви можете не рассчитывать.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. А вот мне, мисс, карты шли преотвратные. А еще
друзья называются! Хорошую карту и ту сдать не могут. Не зря
же говорят: со своими врагами я справлюсь сам, а вот друзей без
Божьей помощи мне не одолеть.
ЛЕДИ СВИРИСТИ. Ну, а теперь, как говорится, и на покой пора.
МИСС ГЛАЗКИ. Признаться, у меня уже глаза на затылке. (Трет
глаза)
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. Не глаза, а глазки. Приятных сновидений, мисс.
Желаю увидеть козла и осла, осла до полночи...
МИСС ГЛАЗКИ. На осла я уже сегодня вдоволь насмотрелась. Увольте!

Отечество карикатуры и пародии
ПОЛКОВНИК. Отправлюсь-ка и я в сонное царство.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ. А вот я — в царство Морфея.
ЛЕДИ ТОЛК. Спать буду как убитая.
МИСТЕР ВЗАПЕРТИ (мисс Глазки). Желаю, мисс, чтобы вам приснил­
ся прекрасный принц.
МИСС ГЛАЗКИ. Чем видеть столь кошмарный сон, уж лучше всю ночь
бодрствовать. Нет уж, спать буду сном праведницы.
ПОЛКОВНИК (мисс Глазки). Дорогая наша праведница, позвольте
мне сопровождать вас до самого вашего дома.
МИСС ГЛАЗКИ. Господь с вами, полковник. За мной матушка карету
с лакеем послала. Прощайте, леди Толк, дам вам отыграться в лю­
бой удобный для вас день. Выстрел, как говорится, за вами.
Входит дворецкий.
ДВОРЕЦКИЙ. Сударыня, карета у подъезда.
Все рассаживаются по каретам и разъезжаются.
КОНЕЦ
1 Библейская аллюзия (Бытие, 41).
2 Иов, 16-12.

Генри Филдинг
ИЗ ЖУРНАЛА
«КОВЕНТ-ГАРДЕН»
Комический эпос в журналистике
«Комическим эпосом в прозе» назвал Генри Филдинг свой
роман-пародию «История приключений Джозефа Эндрюса и
его друга мистера Абрахама Адамса» (1742), а с ним и еще две
«истории»: «Историю жизни покойного Джонатана Уайлда Ве­
ликого» (1741) и «Историю Тома Джонса, найденыша» (1749).
С «легкого пера» Филдинга «комическим эпосом в прозе» ста­
ли впоследствии называться не только его собственные рома­
ны, но и романы его младшего современника и недоброжела­
теля Тобайаса Джорджа Смоллетта и — шире — весь английс­
кий классический роман, от Филдинга и Смоллетта до
Диккенса и Теккерея.
Перефразируя это вошедшее в историю литературы опре­
деление, можно назвать «комическим эпосом в журналистике»
памфлеты, очерки, эссе и пародии, которые Филдинг печатал
в нескольких издававшихся им журналах. Сначала — в «По­
борнике», выходившем с ноября 1739-го по июнь 1741 года,
где писатель под псевдонимом «Геракл Чеснок» высмеивал
правительство вигов во главе с Робертом Уолполом. Затем — в
«Истинном патриоте» (ноябрь 1745 — июнь 1746) и «Якобист-
ском журнале» (декабрь 1747 — ноябрь 1748). И, наконец, в
журнале «Ковент-Гарден».
Эпосом в том смысле, что и диапазон мишеней, в которые
метит Филдинг, и многообразие литературных приемов нео­
бычайно велики и затейливы. Комическим же потому, что ав­
тор широко использует приемы, почерпнутые из арсенала ли­
тературы комической. Очерки самого Филдинга перемежают­
ся в «Ковент-Гардене», журнале, имевшем немало общего со
знаменитым «Зрителем» Джозефа Аддисона и Ричарда Стила,

Отечество карикатуры и пародии
искусно стилизованными письмами читателей с говорящими,
по литературной моде тех лет, именами. Сэру Александру Дро-
кенсэру, драчуну и хвастуну из фарса «Репетиция» Джорджа
Виллерса герцога Бекингемского (1628—1687), под чьим име­
нем скрывается сам Филдинг, пишут Собиратель Мусора, Пи­
тер Печальный, Том Бездумный, Корделия, Яго, Эугенио, Джек
Кровавый, Доброжелатель, Питер Неподкупный, Антигалл,
Истинный Британец, Дороти Одинокая и т.д. Эти письма, стро­
ящиеся на приеме «доведения до абсурда» и представляющие
собой комическое снижение серьезных тем, которые поднима­
ет скрывающийся под маской Дрокенсэра автор «Тома Джон­
са», — вовсе не оригинальное изобретение Филдинга-журна-
листа и сатирика, прием этот в английской литературной и
журналистской практике многократно опробован и широко
распространен; им охотно пользовались в XVIII веке, жив он и
по сей день.
Темы, к которым обращался в своем журнале, издававшем­
ся в течение одиннадцати месяцев 1752 года (всего вышло 72
выпуска), Филдинг, были и в самом деле весьма серьезные,
хотя «форма подачи материала» — опять же в соответствии с
традицией английских литературных журналов семнадцатого-
восемнадцатого столетия — отличалась завидным легкомыс­
лием: «Ковент-Гарден» изобилует шуточными стихами, эпиг­
раммами, подражаниями, бурлесками. Вместе с тем мотива­
ция (как сказали бы теперь) писателя и общественного деяте­
ля, достигшего к этому времени зенита славы, была искоренять
пороки и исправлять нравы читателя, а вовсе не смешить его.
Наряду со статьями Филдинга-Дрокенсэра и письмами к
нему читателей, в «Ковент-Гардене», который совмещает в себе
газету и литературный журнал, а среди литературных журналов
занимает промежуточное положение между «Рассеянным»
(1750—1752), издававшимся в это же время Сэмюэлем Джон­
соном и печатавшим главным образом серьезные морально-
дидактические рассуждения, и такими развлекательными, свет­
скими изданиями, как «Свет» (1753—1756) и «Знаток» (1754—
1756), — публиковались новости — зарубежные и «домашние»,
экскурсы в историю, популярные и тогда тоже, криминальная
хроника под броским названием «Зал суда», рекламные объяв­
ления и даже собственно юмористическая рубрика «Cum Notis
Variorum».
В «Ковент-Гардене» Филдинг, ставший к тому времени
мировым судьей от Вестминстера, бросает вызов наиболее рас­
пространенным порокам — разбою, азартным играм, пьянству,
дуэлям, публичным казням, про которые прозорливо пишет:
«Мы жертвуем человеческой жизнью не ради перевоспитания

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» Г^У^
людей, а ради развлечения черни». Имеется у писателя не толь­
ко «отрицательная», но и продуманная положительная про­
грамма; Филдинг, словно дело происходит не четыре века на­
зад, а сегодня, ратует за медицинскую реформу, борьбу с бед­
ностью, призывает бороться с преступностью, чему, кстати
сказать, посвящен написанный за четыре года до «Ковент-Гар-
дена» и получивший широкую известность памфлет «Преум­
ножение разбоя».
Филдинг, подписывающий многие свои статьи в «Ковент-
Гардене» грозным словом «Цензор», ведет журнальную войну
на нескольких фронтах одновременно — и прежде всего на
фронте театральном и литературном. В журнале можно найти
выпады писателя (а в прошлом — драматурга) против лондон­
ских театров «Друри-Лейн» и «Ковент-Гарден», против поста­
новщика и исполнителя пантомим Джона Рича, да и против
развлекательных пантомим как жанра, которому писатель про­
тивопоставляет Шекспира, — многие пьесы Барда стали в во­
семнадцатом столетии жертвами пародий, переложений, под­
ражаний, в том числе и мимических, которые пользовались у
лондонского зрителя огромной популярностью. В накладе и
театр Друри-Лейн, и одноименный журнал, естественно, не
оставались: страницы «Друри-Лейн Джорнэл» пестрели паро­
диями и карикатурами на Филдинга, чьи фарсы в тридцатые
годы регулярно и с немалым успехом ставились на сцене этого
театра. Однако наибольшее раздражение «Цензора» вызывает,
конечно же, «Граб-стрит» — улица в Лондоне, ставшая оли­
цетворением литературной поденщины, а также его главный
враг, ботаник, в прошлом аптекарь, графоман и процветаю­
щий литератор Джон Хилл (1716—1775). Хилл тоже издавал жур­
нал довольно, впрочем, скандального свойства под названием
«Надзиратель», где, с присущими ему беспринципностью и ли­
цемерием, шесть раз в неделю печатал низкопробные статейки
и литературные сплетни, в воскресных же выпусках — пропове­
ди. В «Надзирателе» Филдинг находился «под постоянным над­
зором» своего противника: автору «Тома Джонса» «влетало»
чуть ли не в каждом номере, и в «Ковент-Гардене» писатель
отвечает ударом на удар — взять хотя бы памфлет «Не хвали
себя сам», в котором обидные намеки на Хилла «припрятаны»
чуть ли не в каждом предложении.
Достается Филдингу и от писателей куда более крупных —
Ричардсона и Смоллетта. Первый не мог простить Филдингу
«Джозефа Эндрюса» — пародию на «Памелу»; второй откро­
венно завидовал его успеху, издевался над тем, что Филдинг
после смерти любимой жены взял в жены ее служанку, и в
«Лондонском ежедневном рекламодателе» писал о первых но-

Отечество карикатуры и пародии
мерах «Ковент-Гардена» с присущей ему желчью: «Правдивое
повествование о низких и бесчеловечных проделках, задуман­
ных судебных дел мастером Хаббакуком Гилдингом... и пред­
ставляющих собой устрашающий памятник притворной друж­
бе и обману чувств».
Любопытно, что Смоллетт, сам незаурядный сатирик, вос­
принял всерьез то, что задумывалось «цензором Александром
Дрокенсэром» как шутка, розыгрыш, на которые так был па­
док настоящий Дрокенсэр из «Репетиции» герцога Бекингемс-
кого. Еще более любопытна — чтобы не сказать, парадоксаль­
на — попытка Филдинга совместить в «Ковент-Гардене» роль
строгого и неподкупного морального цензора общественных и
литературных нравов с комической ролью комедийного болту­
на и хвастуна.
Не потому ли, что говорить всерьез на серьезные темы в «оте­
честве карикатуры и пародии» считается по сей день — непо­
добающим, да и бесполезным?

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВΕHТ-ГАРДΕH» ^15
ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН»
Правила для критиков
Суббота, 11 января 1752 года, No3
Majores nusquam Rhonchi; Juvenesque, Senesque,
Et Pueri Nasum Rhinocerotis habent.
Марциал1
Из бумаг, находящихся ныне в моем ведении, следует, что, согласно
цензорским проверкам, проведенным Tricesimo quo. Eliz.2 одним
из моих прославленных предшественников, в городах Лондон и
Вестминстер действовало никак не более девятнадцати крити­
ков. При последней же проверке, которую осуществил я сам 25
Geo. 2di.\ число лиц, претендующих на право принадлежать к
сей славной профессии, достигло 276 302 человек
Сей колоссальный прирост объясняется, на мой взгляд, весьма
прискорбной нерадивостью прежних цензоров, которые преврати­
ли свою службу в совершеннейшую синекуру и, как мне удалось вы­
яснить, не проводили проверок со времен Исаака Бикерстаффа, быв­
шего цензором в последние годы правления королевы Анны4.
Той же халатностью объясняются и посягательства на все про­
чие слои общества. За последние несколько лет, как выяснилось,
число джентльменов существенно возросло, тогда как число шуле­
ров сократилось, причем в той же пропорции.
Свою цель, следовательно, я вижу в том, чтобы попытаться испра­
вить вышеизложенные недостатки и восстановить пошатнувшуюся
репутацию той высокой должности, каковую я имею честь занимать.
Вместе с тем я отдаю себе отчет, что подобного рода действия долж­
ны осуществляться с благоразумием и без спешки, ибо давние, глубо-

Отечество карикатуры и пародии
ко укоренившиеся пороки никогда не излечиваются средствами силь­
ными и быстродействующими, запоминающимся примером чему
может служить благородный император Пертинакс. «Сей достойный
муж (пишет Дион Кассий5) погиб оттого, что вознамерился разом
искоренить все пороки своего государства. Человек высокообразован­
ный, он, однако, не мог взять в толк, что осуществление преобразова­
ний одновременно в разных направлениях не только небезопасно, но
и невозможно. К нездоровому обществу правило это применимо в той
же, если не в большей, степени, нежели к частной жизни».
Вот почему я счел неразумным на основании проведенного под­
счета подвергнуть число критиков существенному сокращению. На
этот раз я принял всех, кто пожелал вступить в наши ряды, однако
впредь делать этого не стану, ибо я вознамерился испытать качества
каждого из претендентов на деле.
Дабы всякий, кто считает себя вправе именоваться критиком, мог
заранее подготовиться к сему испытанию, считаю необходимым из­
ложить некоторые требования, коим должен соответствовать всякий,
пожелавший удостоиться чести быть причастным к сей достойней­
шей из профессий. Обязуюсь, однако, следовать приведенному мною
правилу со сдержанностью и осмотрительностью, ибо хотел бы рас­
пахнуть двери в критическое сообщество как можно шире, чтобы
обеспечить доступ как можно большему числу людей.
Кажется, Квинтилиану6 принадлежит мысль о том, что хорошим
критиком великого поэта может стать лишь тот, кто и сам является
великим поэтом. Если эта мысль верна, то число критиков — во вся­
ком случае, критиков поэзии — крайне невелико; в этом случае из
древних правом именоваться критиком будут обладать разве что
Гораций и Лонгин7, о котором, хоть он и не был поэтом, мистер
Поуп отозвался весьма лестно:
Тебя, Лонгин, талантливее нет:
Твои — все девять муз,
Ты — критик и поэт8.
Однако при всем уважении к столь великому имени, как Квинти-
лиан, это правило представляется мне слишком суровым. С тем же
успехом можно было бы сказать, что лишь тот, кто стряпает сам,
может по достоинству оценить качество стряпни.
Требовать от критика знаний столь же абсурдно, как требовать
от него гениальности. Почему человек в этом случае более, нежели
во всех остальных, обязан руководствоваться чьими-то взглядами,

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» ?1/
кроме своих собственных? Не едим же мы по правилам — отчего же
должны мы по правилам читать?! Если мне по вкусу бычья печень
или Олдмиксон9, с какой стати должен я пичкать себя черепаховым
мясом или Свифтом?
А потому из всех навыков человек, именующий себя критиком,
владеть обязан только одним — УМЕНИЕМ ЧИТАТЬ, и в этом есть
неопровержимая логика, ибо как он в противном случае может на­
зываться читателем? Ведь если верно, что каждый читатель критик,
то, стало быть, и всякий, называющий себя критиком, не может не
быть читателем.
При этом я требую от критика не только способности к чтению,
но и применения этой способности на практике. Всякий, кто выс­
кажется о книге до тех пор, ПОКА НЕ ПРОЧТЕТ ИЗ НЕЕ ХОТЯ БЫ
ДЕСЯТЬ СТРАНИЦ, навсегда лишится права называть себя критиком.
В-третьих, все критики, которые, начиная с первого февраля сле­
дующего года, вознамерятся раскритиковать книгу, должны будут
объяснить, чем они при этом руководствовались. Впредь критик не
будет иметь права промямлить что-нибудь вроде: «Даже не знаю, что
и сказать... Знаю только, что мне эта книга не по душе...» Его резоны
могут быть сколь угодно глупыми и вздорными, но они должны быть
обоснованы. Такие слова, как «чушь», «вздор», «бред», а также «бес­
связно», «прискорбно», «постыдно», впредь запрещаются — раз и на­
всегда.
Запрет этот распространяется, впрочем, лишь на тех критиков,
которые не держат свои взгляды при себе, ибо всякий имеет полное
право невзлюбить любую книгу, если только он не придает свое
мнение огласке. В этом случае он может не прочесть или не понять
из нее ни единого слова, а также полностью извратить ее смысл.
Но коль скоро право иметь свое суждение распространяется в
критике ничуть не дальше, чем в иных областях, я со всей ответ­
ственностью заявляю: в будущем я не позволю исполнять обязанно­
сти критика особам мужского пола до той поры, пока они не дос­
тигнут восемнадцати лет, ибо до наступления этого возраста им
дозволяется принимать решения относительно лишь такого пустяш-
ного дела, как женитьба, и только когда им исполняется восемнад­
цать, закон дает им право распоряжаться своим имуществом. Особ
женского пола я, пожалуй, буду принимать несколько раньше при
условии, однако, что они либо умны, либо хороши собой, либо вла­
деют состоянием от пяти тысяч фунтов и выше.
Наряду с мужчинами и женщинами юного возраста, из числа кри­
тиков будут исключены все люди с ограниченной дееспособностью,

Отечество карикатуры и пародии
к которым относятся как не правомочные, так и истинные безумцы
и идиоты. Сюда входят все те, кто ни при каких условиях не спосо­
бен отличить добро от зла, правду от лжи, мудрость от глупости.
Есть также отдельные лица, кому я разрешу исполнять обязанно­
сти критика лишь частично; так, распутникам, щеголям, шулерам и
светским дамам строго-настрого, под угрозой исключения из сооб­
щества, запрещается критиковать любое произведение, написанное
на тему религии или морали. Адвокатам, врачам, хирургам и аптека­
рям строго запрещается высказываться о тех авторах, кто добивает­
ся преобразований в праве или в медицине. Государственным чинов­
никам и будущим государственным чиновникам (за вычетом честных
людей), со всеми их подчиненными и прихлебателями, ставленни­
ками и будущими ставленниками, сводниками, шпионами, иждивен­
цами, доносчиками и агентами, запрещается, также под страхом ис­
ключения, высказывать свое мнение о всяком произведении, автор
которого стремится принести пользу королевству. Что же до памф­
летистов, которые преследуют великую цель либо все высмеять, либо
ВСЕМУ НАЙТИ ОБЪЯСНЕНИЕ, то и тем и другим предоставляется
полная свобода; первые могут все ругать и, как водится, проклинать;
вторые, сколько им вздумается, — восхвалять и славословить. Все
критики, кому это правило покажется несправедливым, будут сочте­
ны бесчестными, а их критика объявлена бессодержательной и ли­
шенной всякого смысла.
Ни один автор не будет принят в когорту критиков до тех пор,
пока он не прочел в оригинале и не усвоил Аристотеля, Горация и
Лонгина, а также пока не будет засвидетельствовано, что он хоро­
шо отозвался хотя бы об одном из ныне живущих авторов, кроме
себя самого.
И, наконец, последнее. Под страхом нашего крайнего неудоволь­
ствия всем без исключения возбраняется критиковать любое из
произведений, какое МЫ САМИ сочтем возможным представить пуб­
лике. Тот же, кто посмеет нарушить это правило, будет не только из­
гнан из рядов зоилов, но и из любого другого сообщества, в коем
придется ему состоять, и имя его отныне и навсегда будет вписано
в анналы Граб-стрит.
АлександрДрокенсэр.
Больших насмешников нет нигде: взрослых и старых,
И у мальчишек у всех как носорожьи носы {лат.).
Марциал. Эпиграммы. Кн. 1, 3, 5. Пер. Ф. Петровского.

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДEH» P^Oj
2 В тридцатый год правления Елизаветы (лат.).
3 В двадцать пятый год правления Георга II (лат.).
4 Исаак Бикерстафф — персонаж, придуманный Свифтом, герой «Предсказа­
ний на следующий год Исаака Бикерстаффа» (1708) — пародии Свифта
на астрологический альманах Джона Партриджа. В «Болтуне» Ричард
Стил дал имя Бикерстаффа вымышленному автору журнальных статей.
5 Пертинакс — римский император (126—193); согласно древнегреческому
историку Кассию Диону Коккеяну (между 155 и 164 — после 229), авто­
ру «Римской истории» в 80 книгах, Пертинакс правил всего 87 дней и был
убит собственными солдатами («Римская история», книга 73).
6 Марк Фабий Квинтилиан — римский оратор, учитель Тацита, автор мону­
ментального труда «Об ораторском образовании»; с 68-го года руково­
дил риторической школой в Риме.
7 Кассий Лонгин — греческий философ и критик III века н.э.; автор трактата
о литературной критике «О возвышенном».
8 «Эссе о критике» (1711) Александра Поупа.
9 Джон Олдмиксон (1673—1742) — английский критик; автор «Эссе о крити­
ке» (1728).
О юморе
Суббота, 7 марта 1752 года,No 19
Non hoc jocosae Conveniunt Lyrae
r,i
Гораций
Если кто-нибудь захочет выдать груду камней за неподдельные
брильянты или же назовется китайцем и станет торговать безделуш­
ками из грубой глины, выдавая их за китайский или дрезденский
фарфор, — последствия в обоих случаях очевидны. Едва ли найдет­
ся хоть один человек, которого удастся провести, и обманщики не­
медленно станут предметом всеобщего осмеяния и презрения.
Сходным образом, если какой-нибудь человек притворится зна­
током и будет ходить по городу, убеждая всех и каждого, что луч­
шие драгоценности, находящиеся во владении мистера Лейкана, яв­
ляются не более чем подделкой, — разве не будет этот человек
признан сумасшедшим, разве не постыдится он показываться на
глаза людям?
Совсем иное положение дел, о чем говорилось в моем последнем
очерке, в литературе. Истинные брильянты часто подолгу лежат не­
замеченными на полках книжных лавок, тогда как самые наглые
подделки вызывают всеобщие зависть и восхищение. Даже Мильтон

Отечество карикатуры и пародии
(мне стыдно за свою страну, когда я пишу эти строки) едва не был
предан забвению, и вместо того чтобы взойти на Олимп и встать
рядом с величайшими авторами древности, в чьем созвездии он сей­
час обрел законное место, он чуть было не оказался среди тех авто­
ров-однодневок, чья слава столь скоротечна.
А значит, для того чтобы отличить брильянты, фарфор и прочие
ценности от их подделок, должны существовать определенные, стро­
го установленные критерии, помогающие нам составить о них свое
мнение; в вопросах же, касающихся литературы и науки, подобных
правил либо нет вовсе, либо они невнятны, либо нам о них реши­
тельно ничего не известно. Не потому ли один и тот же автор, одно
и то же произведение воспринимаются совершенно по-разному, на
что аллегорически указывает Гораций, когда говорит:
Très mihi Convivae ргоре dissentire videntur...2
Одни, таким образом, превозносят книгу до небес, называя ее
«прекрасной», «бесподобной», «неподражаемой»; другие эту же самую
книгу ругают почем свет стоит —нет, дескать, ее «скучнее», «беспо­
мощнее», «низкопробнее».
Из всех литературных жанров нет ни одного, который бы выз­
вал столь разноречивые оценки, как юмор, и это не удивительно,
ведь в нашем языке не найдется, пожалуй, другого слова, о котором
у нас было бы представление более туманное. Говоря попросту, я
очень сомневаюсь, понимают ли люди, что они хотят сказать, когда
это слово слетает у них с языка.
Один джентльмен, помнится, употреблял это слово на каждом
шагу, с кем бы он ни говорил. Мне, признаться, казалось, что вкус
ему порой изменяет, пока однажды, оказавшись с ним на борту ко­
рабля, я не услышал, как он во всеуслышание заявил, что корабль от
юмора3 вот-вот пойдет ко дну. Тогда только я догадался, что основ­
ное значение этого слова моему знакомому неведомо.
Что можно сказать о зрителях, которые — я сам не раз слышал —
называют «юмором» скучнейший сценический диалог между дамами
и джентльменами, да еще разражаются громкими аплодисментами?!
С другой стороны, Альбумазар4 был принят весьма холодно, а ма­
ленький французский адвокат из пьесы Флетчера и вовсе изгнан со
сцены5.
Не могу не привести забавный пример, коему сам был свидете­
лем. Некий автор поставил на сцене Друри-Лейна комедию под на-

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» Г?Г,Г\
званием «Ярмарка в Шотландии»6, в которой он намеревался изобра­
зить шотландцев в комическом свете. Первые три спектакля зрители
лишь в недоумении между собой переглядывались, на четвертый же
разразились громоподобным смехом. Смех продолжался весь пер­
вый акт, после чего автор, который, к несчастью, воспринял хохот
как похвалу, подошел к мистеру Уилксу7 и с победоносным видом
заявил: «Надо же, сэр! Наконец-то до них дошло, в чем тут соль!»
Кто более в этом случае ошибался, зрители или автор, сказать не
берусь. Ясно лишь, что читатель или зритель, оценивая книгу или
пьесу, нередко допускает чрезвычайно грубые ошибки, одну из ко­
торых некогда совершил ныне покойный высокочтимый книготор­
говец Бернард Линтот8. Сей ученый муж, прочитав трагедию «Фед-
ра и Ипполит»9, сокрушался, что в ней недостает юмора; будь в
трагедии побольше смешного, заметил он, она бы только выиграла.
В самом деле, нет ничего более неопределенного, чем наше пред­
ставление о юморе. Самое распространенное мнение сводится к
тому, что все, что способно развлечь и рассмешить, и есть юмор.
Причем чем легче человека рассмешить, тем шире он это понятие
трактует. Веселого малого, «весельчака», как его часто называют (а
по мне, нет таких скучнее), друзья и знакомые не преминут наделить
отменным чувством юмора. Эти джентльмены отличаются веселым
нравом, проницательной ухмылкой и насмешливым тоном. Что же
до их историй, то они, как правило, не более смешны, чем они сами,
затянуты и заканчиваются однотипными шутками.
Не стану распространяться здесь о так называемых «практичес­
ких шутках», которые принято считать вульгарными. И то сказать,
что может быть смешнее, чем когда тебя таскают за нос, бьют сзади
исподтишка, вынимают из-под тебя стул, срывают парик, и все про­
чее в том же роде.
Но ведь есть же и другой тип юмора, о котором, сколько помню,
не говорят. Это — мрачный юмор, который, быть может, имел в виду
уже упоминавшийся высокообразованный книготорговец и кото­
рый, хоть и способен у кого-то вызвать смех, обыкновенно конча­
ется слезами.
Если пра1сгический юмор, о котором только что шла речь, основы­
вается на мелких пакостях в отношении других, то юмор мрачный со­
пряжен с величайшим злом — с разорением, крахом, мучением людей.
История знает немало примеров подобного юмора. Не было, дол­
жно быть, ни одного тирана или завоевателя, который, пусть сам по
себе человек и скучный, не наделен был таким юмором сверх меры.
Таков был, например, Александр Македонский, свидетельством чему

Отечество карикатуры и пародии
может служить его азиатский поход. Сожжение Персеполиса явля­
ется демонстрацией самого утонченного и мрачного юмора.
Чем было правление Калигулы и Клавдия, Нерона и Домициана,
Коммода, Каракаллы, Гелиогабала и всех прочих царственных рим­
ских кровопийцев, как не величайшими трагическими фарсами, в
которых одну половину человечества с отменным чувством юмора
подвергали смерти и пыткам к вящему удовольствию другой.
Из всех свидетельств такого рода более всего позабавила меня
история о Фалариде и Перилле. Желая угодить Фалариду, величай­
шему тирану и, соответственно, любителю мрачного юмора, Перилл
сообщил, что придумал развлечение, которое доставит ему немалое
удовольствие. Перилл изготовил медного быка, внутрь которого по­
мещался человек, после чего бык ставился на огонь, пока не раска­
лялся докрасна, отчего сидевший внутри испытывал невыносимые
муки и издавал крик, имитирующий (как принято теперь говорить)
рев быка.
Фалариду идея очень понравилась. Однако, как человек, отличав­
шийся превосходным чувством юмора, он несколько видоизменил
придуманную шутку, отправив в чрево быка самого Перилла, который
и был заживо зажарен в медном быке собственного изготовления.
Отсюда, скорее всего, и пошло понятие «жареная шутка». Ныне
«зажарить заживо» означает оклеветать того, одно имя которого вы­
зывает трепет, или же выставить на всеобщее посмешище, облить
презрением того, кто еще совсем недавно пользовался всеобщим
почетом и уважением.
В заключение замечу, что, как давным-давно говорил Цицерон, нет
на свете нелепости, которую кто-то из софистов не счел бы «истин­
ной философией»10. Точно так же, как нет на свете вздора, который
бы — при условии, что он сопровождается грубой бранью и оскорб­
лениями, — не сошел бы, по мнению многих, за ИСТИННЫЙ ЮМОР.
Ц<ензор>.
Шутливой лире это совсем нейдет! (лат.) (Гораций. Оды III, 3, 69).
2 «Трое гостей у меня — все расходятся, вижу, во вкусах,/ Разные неба у них и
разного требует каждый» (Гораций. Послания II, 2,61; перевод Н.С. Гринц-
бурга).
3Humor (лат.) — влага, жидкость.
4«Альбумазар» — комедия английского драматурга Томаса Томкиса (?1580—
?1б34); Альбумазар (805—885) — арабский астроном, маг-мошенник.
5«Маленький французский адвокат» (1619) — комедия Джона Флетчера, напи­
санная совместно с Филиппом Мэссинджером или с Фрэнсисом Бомон­
том (1584—1616).

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» ^"^
6«Ярмарка в Шотландии» — комическая опера шотландского драматурга Джо­
зефа Митчелла (1684—1738); игралась на сцене театра Друри-Лейн в
1731 году.
7Роберт Уилкс (1665—1732) — английский актер; с 1709 года — директор
театра Друри-Лейн.
8Барнаби Бернард Л и нтот (1675—1736) — английский книгопродавец, был
известен своей недюжинной эрудицией.
9«Федра и Ипполит» — трагедия Сенеки.
10«Академика» Цицерона II, 72, 16.
Диалог в духе Платона в Танбридж-Уэллс1 между
философом и светской дамой
Вторник, 14 апреля 1752, No 30
Quo teneam vultus mutantem Protea nodo.
Гораций2
Ο H a. Ax, дорогой мистер Мудр, у меня для вас поразительная
новость. Как вы думаете, какая?
О н. Ума не приложу.
Она. Никогда не догадаетесь. Мистер Блуд не дает проходу мисс
Стриж.
О н. Коли он не дает ей проходу, то, глядишь, и поймает. А там и
съест. А мне-то что за дело?
Она. Какой же вы нелюбопытный! Ведь мисс Стриж — девушка
из простой семьи. А джентльмену следует брать в жены девушку бла­
городную.
О н. Раз из простой семьи — стало быть, не благородная?
Она. Нет, конечно, не благородная. Так говорят и леди Нагл, и
миссис Блаж.
О н. Откуда им знать, что такое женщина благородного проис­
хождения? Впрочем, они, должно быть, слышали, что говорят об
этом другие.
Она. Нет, какой вы все же странный! В таком случае скажу вам
всю правду. Я точно знаю, что она не принадлежит к женщинам бла­
городного происхождения, ибо ее отец...
О н. Отец, мисс?! При чем здесь отец? Мы ведь с вами говорим о
юной даме приятной наружности и хороших манер. То, что она при­
надлежит к прекрасному полу, оспаривать вы не станете. Так вот,
мисс, в моем представлении, если ее внешность и манеры таковы,

221
Отечество карикатуры и пародии
какими я их описал, то мисс Стриж, более чем вероятно, — дама бла­
городного происхождения. Что же касается леди Нагл и миссис Блаж,
то обе они фурии; их скудоумие под стать их внешности.
Она. Боже мой, сэр, вы заговорили со мной совсем другим то­
ном! Но я все равно не поверю ни одному вашему слову.
О н. Я знаю, что говорю. Мода всегда берет верх над разумом.
Она. Раз вы такой мудрый, вам наверняка есть что сказать о моде.
О н. Мода — это кредо глупцов и уловка для людей умных.
Она. Что бы там ни говорили, мистер Умник, я все равно буду в
нее верить.
О н. И следовать ей?
Она. Неуклонно.
О н. Но ведь мода изменчива. Она постоянно меняется.
Она. Что верно, то верно.
О н. А вместе с ней меняетесь и вы. Оттого-то вас и будут всегда
называть «переменчивой», «непостоянной», «суетной»... Уж не обес­
судьте.
Она. Спасибо на добром слове.
О н. Но ведь это чистая правда. Простите, могу я задать вам один
вопрос?
Она. Какой еще вопрос?
О н. Вы считать умеете?
Она. Умею.
О н. А играть на спинете?
Она. Конечно.
О н. Когда вас учили считать, вам говорили, что два плюс два —
четыре, а трижды три — девять. Уверен, вы бы сочли чудовищным
обманом, попытайся кто-нибудь доказать вам, что два плюс два рав­
няется двадцати, не правда ли?
О н а. Не пойму, к чему вы клоните.
О н. Немного терпения, мисс; то, что я сейчас говорю, вам очень
пригодится. Так вот, когда вы учились играть на спинете, оказалось,
что без определенных правил овладеть этим инструментом невоз­
можно, верно?
Она. Безусловно. Меня учили ударять по нужной клавише, а не
по какой придется.
О н. Терпение, мисс, и вы станете философом. Итак, каким бы
искусством или наукой вы ни овладевали, вас всегда учили следовать
определенным правилам, верно?
Она. Совершенно верно.

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» ^^Ί
О н. Прекрасно. Не кажется ли вам, мисс, что, овладевая искусст­
вом человеческой жизни, рассуждать следует точно так же? То есть
делать не то, что заблагорассудится, а то, что следует. И то, что пой­
дет нам на благо.
Она. Пожалуй.
О н. Не «пожалуй», а именно так. И что же в этом случае будет с
модой? Как может мода быть главным побуждением к действию? Вы
же сами признали, что мода должна подчиняться законам жизни, а
не наоборот; в противном случае мы пойдем наперекор Природе.
Она. Вы что же, хотите, чтобы я не следовала моде? Уж лучше
не жить вообще, чем одеваться не по моде!
О н. Этого я не говорил.
Она. Что же вы в таком случае говорили?
О н. Поймите, мисс, принципы, которыми я руководствуюсь, ни­
когда не позволяли мне жить в соответствии с модой. Право же, мисс,
не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не видеть разницы между тем,
что удобно, и тем, что необходимо.
Она. Послушали бы вы, что говорит о моде леди Нагл.
О н. С куда большим удовольствием я бы послушал старика Со­
крата, будь он жив. Откровенно говоря, леди Нагл меня мало инте­
ресует. Во всей Англии едва ли найдется хоть одно графство, где бы
не было своей леди Нагл. Но, прошу вас, ответьте мне на мой воп­
рос, мисс.
Она. Задавайте ваш вопрос, сэр.
О н. Если вы хотите приобрести новый наряд, в какой магазин
вы пойдете?
Она. Туда, где самые лучшие и разнообразные товары и самые
услужливые и распорядительные продавцы.
О н. А если бы вы хотели обзавестись здравым смыслом и зна­
ниями, в какую «лавку» вы бы отправились?
Она. Вот оно что, сэр! Теперь-то я понимаю, почему вы завели
этот разговор... Но, увы, у меня нет ни секунды времени, уже три часа,
а мне еще надо переодеться, ведь я сегодня ужинаю с леди Нагл,
миссис Блаж, капитаном Бесс Трепетом и еще двумя-тремя благород­
ными особами. Ваша покорная слуга, добрейший мистер Мудр.
1 Танбридж-Уэллс — в Георгианской Англии модный курорт в тридцати че­
тырех милях от Лондона.
2 «Петлей какой удержать мне Протея, что лик свой меняет?» (Гораций. По­
слания I, 1,90).

Отечество карикатуры и пародии
Презренный металл
Суббота, 2 мая 1752, No 35
Пусть же погибнет тот, кто их придумал...
Анакреон
СЭРУ АЛЕКСАНДРУ ДРОКЕНСЭРУ
Бедлам1, апрель 1752 года
Сэр,
нисколько не сомневаюсь, что, не дочитав и до середины письма, вы
согласитесь с выводом, к которому я пришел давным-давно: в
месте, откуда я пишу, англичане содержат всех тех, у кого здра­
вого смысла больше, чем у их соотечественников.
Как бы то ни было, хотел бы для начала сообщить Вам, что, если
Вы и в самом деле стремитесь к преобразованиям в нашем королев­
стве, Вы наверняка не добьетесь цели по той простой причине, что
заблуждаетесь в средствах.
Согласно мнению врачей, для исцеления болезни необходимо
распознать и устранить ее причину. То же верно и в отношении
политики. Без этого мы можем в обоих случаях лишь облегчить
участь больного — излечить же его не в наших силах.
А теперь, сэр, позвольте сказать Вам, что Вы совершенно не до­
гадываетесь, не имеете ни малейшего представления, в чем истин­
ная причина наших политических хворей. А потому, вместо того
чтобы предложить средство для лечения заболевания, Вы не раз, в
ходе Ваших досужих рассуждений, давали советы, которые в конеч­
ном счете лишь отягчали положение больного.
Знайте же, сэр, что только мне одному известна истинная при­
чина всего зла на земле. Мне стоило немало трудов и кропотливых
исследований, чтобы найти объяснение наших продажности, распу­
щенности и безнравственности, — и, следовательно, я один спосо­
бен прописать средство от всех этих болезней.
Впрочем, когда я утверждаю, что открытие сие принадлежит мне
и только мне, я имею в виду лишь современных людей, ибо фило­
софам и поэтам древности бесценный секрет этот был хорошо из­
вестен, о чем свидетельствует бессчетное число цитат из их трудов.
В их произведениях секрет этот упоминается столь часто, что меня

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» ^/
немало удивляет то обстоятельство, что джентльмен, не понаслыш­
ке знакомый с этими светочами истинного знания, упустил его из
виду.
Итак, что является истинной причиной всех политических болез­
ней, от коих страдает эта страна, как не деньги? Деньги, о которых
греческий поэт, чьи строки я привожу в эпиграфе, говорит: «Пусть
же погибнет тот, кто их придумал, ибо это из-за них брат ссорится
с братом, а сын — с отцом; это они принесли в мир войны и крово­
пролитие».
И если Анакреон прав (а он прав!), где же средство? Не в том ли
оно состоит, чтобы устранить сию роковую причину, искоренить
сей отравленный металл, вынести сей ящик Пандоры за пределы
нашего отечества?!
Хотя преимущества отмены денег, с моей точки зрения, самооче­
видны, назову все же некоторые из них, наиболее существенные, ибо
на моей памяти не было еще человека, кому бы в голову пришло
давать подобные советы. И, дабы избежать общих мест и не прибе­
гать к мнению названных мною авторов, ограничусь лишь теми при­
мерами, какие напрямую касаются нашего отечества.
Итак, отмена денег в первую очередь остановит ту продажность,
на которую жалуется каждый второй и в которой каждый же второй
погряз, — ибо тем самым будет положен конец раздорам, из-за ко­
торых продажность возникла и не прекращается. Тогда борьба бу­
дет вестись не за то, кому служить своему отечеству на высоких и
ответственных постах, а за то, чтобы этот пост не занимать. Тогда
народ, которому никого больше не смогут навязать, изберет самых
способных, и эти люди, согласно основополагающим законам нашей
конституции, будут вынуждены, хотят они того или нет, служить сво­
ему отечеству верой и правдой. Таким образом, вновь возродятся
столь потребные свободной нации выборы, которые в противном
случае останутся выборами2 лишь на бумаге.
И хотя я готов признать, что иные захотят занять пост, к коему
совершенно непригодны, из чистого тщеславия, взяточничество в
этом случае утратит свою власть или сделается столь явным, что за­
кон легко со взятками справится, — ведь никому на свете не дано
незаметно раздавать коров или овец.
Во-вторых, отмена денег положит конец нашей распущенности,
стремлению к роскоши или же сведет ее к тому, чем она была у на­
ших предков, — к гостеприимству и хлебосольству.
В-третьих, отмена денег будет как нельзя лучше способствовать
развитию торговли, ибо помешает нам впредь иметь дело со стра-

Отечество карикатуры и пародии
нами-паразитами, которые не желают брать наши товары в обмен
на свои. К такому обмену я, казалось бы, должен относиться более
чем благосклонно, ибо он, по идее, способен устранить то зло, на
которое я жалуюсь, и с течением времени, быть может, достигнет
этой высокой цели. Однако должен заметить, что, сколь бы важной
ни была цель, к которой мы стремимся, не все средства для нее хо­
роши. В самом деле, если мы допускаем, чтобы какие-то деньги ос­
тавались покамест в ходу, у нас, мне кажется, есть все основания со­
хранить у себя как можно больше денежных знаков. Бывает вредным
делать половину дела, каким бы полезным оно ни было, а потому до
тех пор, пока деньги, как это происходит сегодня, заменяют нам
вещи, только последние идиоты станут отдавать их своим врагам.
В-четвертых, в результате отказа от денег удастся установить в
обществе такие превосходные понятия, как благочестие, доброде­
тель, достоинство, добро, ученость — все то, что либо было деньга­
ми упразднено, либо извращено настолько, что никто теперь уже не
может отличить правду от лжи. Ныне все эти понятия, которые мож­
но встретить у древних философов и поэтов, названных мною, за­
меняются лишь одним словом — богатство.
Если же мой план воплотится в жизнь, с каким удовольствием
адвокаты поскорей покончат с судебной тяжбой, а врачи — с болез­
нью. Мне, впрочем, могут возразить, что тогда они будут вместо де­
нег отбирать у людей добро и недвижимость, как они поступают
сегодня с теми, у кого нет средств с ними расплатиться. На это я
отвечаю, что в наши дни имущество отбирается, дабы превратить его
в деньги, — в противном случае, согласитесь, врачи и адвокаты вряд
ли бы внесли к себе в дом полуразвалившуюся, покрытую вшами
кровать несчастного бедняка.
Мой план, буде он осуществлен, положил бы конец поборам и
грабежам: хотя у нас с вами иногда крадут не только деньги, но и
имущество, второе забирают лишь за тем, чтобы превратить его в
первое. Разбойник, который всегда рассуждает так же, как и Гудиб-
рас, говоривший, что
Любая вещь не больше стоит,
Чем денег за нее дают3, —
отбирает у вас часы, табакерку или кольцо не для того, чтобы ими
пользоваться, а чтобы выручить за них деньги.
Приведу лишь еще один довод, а именно: мой план обеспечит
достаток бедным, ибо даст возможность — единственную возмож-

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» WQ
ность — уничтожить богатых. Там же, где нет богатых, не будет и
бедных, ведь Провидение чудесным образом обеспечило средства­
ми к существованию всех жителей в любой стране мира, — а там,
где нет изобилия, нет и нужды.
Чтобы посрамить тех немногих, кто счел, что, предаваясь долгим
размышлениям относительно сего великолепного проекта, я повре­
дился рассудком, я решил доказать, что это не пустые слова, с како­
вой целью продал поместье, приносившее мне триста фунтов годо­
вого дохода, из вырученных денег положил значительную сумму в
карман и вместе со своим наследником отправился на берег Темзы,
где принялся выбрасывать деньги из карманов в воду. Не успел я,
однако, избавиться и от половины, как мой наследник схватил меня
за руки и с помощью лодочника оттащил от реки. Всю ночь меня
продержали взаперти в моем же собственном доме, откуда на сле­
дующее утро, вступив в преступный сговор с моими родственника­
ми, препроводили сюда, в Бедлам, где, как видно, мне предстоит на­
ходиться до той поры, покуда человечество не образумится.
Остаюсь, сэр,
Вашим покорнейшим слугою
Бессребреник?
1 Дом для умалишенных в Лондоне, в Бишопсгейт, Бедлам — сокращенное,
англизированное от «Вифлеем»; ведет свое название от монастыря Свя­
той Марии Вифлеемской, основанного в 1247 году; как сумасшедший дом
существует с 1377 года.
2 Филдинг намекает на нечестные выборы в Парламент в 1747 году.
3 Имеется в виду рыцарь-пресвитерианин сэр Гудибрас, герой одноименной
сатиры Сэмюэля Батлера.
4 В оригинале письмо подписано латинским словом Misargurus — буквально:
«Ненавистник серебра».
Не хвали себя сам
Суббота, 22 августа 1752 года, No 60
Один француз1, мой любимый автор, которого я не раз цитиро­
вал в своих сочинениях, отмечает, что «людям свойственно говорить
о себе, о своих детях и своих семьях, причем всегда в превосходной
степени. Но (говорит он), если бы те, кто имеет склонность к подоб­
ным самовосхвалениям, представили себе, сколь утомительны и на-

Отечество карикатуры и пародии
доедливы они для окружающих, они бы, может статься, научились
вести себя несколько осмотрительнее и не злоупотреблять терпени­
ем своих собеседников. Еще более любопытно, что люди, которые
постоянно себя хвалят, если и упоминают кого-то, то лишь с целью
человека этого опорочить. Делается это, может статься, для того, что­
бы самоутвердиться за счет опороченного и чтобы, порицая соседей,
вызвать — по контрасту с ними — всеобщее одобрение».
Причиной первого из вышеназванных пороков, несомненно, яв­
ляется тщеславие, о котором в свое время прекрасно написал док­
тор Янг2:
На языке — лишь я, и никакой другой;
Я — лучше всех, и сам себе герой.
Причиной второго — злоба, и, сказать по правде, я глубоко
убежден, что тщеславия, сколь бы незначительным оно ни было,
без злобы не бывает. Хвала — это прекрасная дева; на пути к ее
сердцу каждый тщеславный человек встретит немало соперников,
а какие чувства мы питаем к соперникам, хорошо всем известно.
Нет, боюсь, человека, которому эти пороки были бы свойствен­
ны в большей степени, чем сочинителю. Слава порой является един­
ственной его целью, но, преследуя славу, он одновременно пресле­
дует и прочие, самые корыстные цели, — ибо что такое слава на
пустой желудок?! О славе он заботится по той же причине, по какой
городской люд в пьесе заботится о своей репутации, ведь лишить­
ся славы значило бы лишиться денег. Впрочем, его соображения, как
правило, более благородны. Главной его страстью, требующей неус­
танного утоления, является тщеславие, а не корыстолюбие, ведь и
среди обитателей Парнаса, пусть и самых нуждающихся, едва ли
найдется хотя бы один, кто бы предпочел обед похвале, из чего сле­
дует, что все сочинители в равной степени добиваются взаимности
у вышеназванной красотки, а следовательно, не могут не питать зло­
бы по отношению друг к другу.
Любовь к себе и презрение к другим свойственны, таким обра­
зом, всем сочинителям, однако эссеистам — в первую очередь. Что­
бы похвала самому себе звучала в каждой политической речи, в каж­
дом памфлете, потребовался бы гений Цицерона или Болинброка;
чтобы высмеивать философов и инакомыслящих независимо от
темы эссе, требуется злословие Лукиана или Саута3. Но и любой дру­
гой эссеист, пользуясь полной свободой писать то и о том, что он

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДEH» ^fff
пожелает, имеет возможность на каждой странице своего опуса по
многу раз превозносить себя и порицать других сочинителей4.
Когда я размышляю на подобные темы, то не могу не вознести
хвалу самому себе; я даже льщу себя надеждой, что читатель должен
быть отчасти мне благодарен за то молчание, какое я неизменно хра­
ню в отношении собственных достоинств, и, быть может, самые чис­
тосердечные из моих читателей воздали бы должное подобной вы­
держке, знай они, какую жертву я приношу, дабы учесть их интересы
и вкусы, ведь удовольствие от самовосхваления может сравниться
лишь с отвращением, какое испытывают другие авторы, когда чита­
ют подобный панегирик
Не могу в этой связи не воздать должное таким же, как и я, со­
временным сочинителям, в особенности же тем, кто держится сход­
ным со мной образом. Коль скоро эти джентльмены, в чем я нисколь­
ко не сомневаюсь, прекрасно сознают, какую непомерную зависть я
испытываю к их талантам и учености, они не могут не признать, что
хранить эту зависть в себе, тушить этот пожар у себя в груди, не дав
вылететь наружу ни одной искре, достойно всяческой похвалы.
Если же быть до конца честным, должен сознаться, что подобная
сдержанность продиктована не только благородством, но и здравым
смыслом. Когда автор, исходя из собственной выгоды, воздержива­
ется от самовосхвалений, он руководствуется прежде всего двумя
немаловажными соображениями. Во-первых, хвали он себя, его на­
верняка будут очень мало читать и еще меньше будут ему верить.
Боязнь потерять доверие читателя вынудит автора подавить также
и зависть, невзирая на то наслаждение, какое испытываешь всякий
раз, когда даешь ему выход. Как бы ни было приятно всем тем вели­
ким мужам, чьи имена звучат, в предисловии к «Дунсиаде», да и в са­
мой сатире на тупиц5, поносить Поупа и Свифта и убеждать себя в
том, что одному недоставало юмора, а другой не был поэтом, — за
это удовольствие, боюсь, они заплатили бы слишком высокую цену.
Оно стоило бы им публичного остракизма, даже если бы первый,
следуя примеру второго, промолчал, ничем не обнаружив своего к
ним пренебрежения. Именно по этой причине я воздержусь от вся­
кой сатиры на поупов и Свифтов нынешнего века. И даже если бы
зависть к этим великим людям кипела у меня в груди, я бы ни за что
не выплеснул ее наружу, сделав ее достоянием публики.
Сдержать столь сильные страсти, как тщеславие и зависть, дело
очень непростое. Оно требует немногим меньше отваги, чем та, ко­
торой обладал спартанский юноша, спрятавший под одежду лису и

Отечество карикатуры и пародии
позволивший ей прогрызть себе внутренности, лишь бы ее никто не
видел. Откровенно говоря, я вряд ли смог бы терпеть столько време­
ни, если бы не придумал один хитроумный способ давать волю этим
чувствам наедине с самим собой. Этим способом, каковой является
строжайшим секретом, я и поделюсь сейчас с читателями, которые,
им воспользовавшись, наверняка добьются такого же успеха, как и я.
Способ справиться с тщеславием и завистью я облеку в форму ре­
цепта; способ этот, в сущности, и является рецептом, каковой обык­
новенно выписывают больным, — средством одновременно необык­
новенно дешевым, легко усваиваемым, безопасным и практичным.
Средство предотвращения дурных последствий от приступа тщес­
лавия у сочинителя
1. Когда вы ощущаете, что приступ приближается к своему пику,
возьмите перо и бумагу и сочините панегирик самому себе. Уснасти­
те его всеми высшими добродетелями и приправьте по вкусу остро­
словием, юмором и ученостью. Можете, в случае необходимости, до­
бавить сюда свое происхождение, умение себя вести и тому подобное.
В выборе ингредиентов повышенное внимание обращайте на ту
часть вашего естества, каковая нуждается в непосредственном лече­
нии. Если, к примеру, вам недавно надрали уши6 или крепко всыпа­
ли... пониже спины, наделите себя в первую очередь мужеством. Если
вы на днях обвинили Овидия сразу в двух нарушениях долготы сло­
га в одной строке, проявив тем самым чудовищное невежество, рас­
писывайте, не жалея, свои лучшие качества, превозносите свою об­
разованность7.
Если у вас репутация самого бессовестного лжеца, приправьте
свой панегирик честностью. Если вышли вы, что называется, из гря­
зи да в князи8, запаситесь предками из анналов английской истории
числом не меньше полудюжины. Et sic de caeteris9.
2. Когда панегирик написан, можете читать его себе вслух сколь­
ко вздумается. Но проследите, чтобы никто вас при этом не слышал.
После чего не забудьте свой панегирик сжечь.
Понимаю, эта — последняя — операция весьма болезненна, но
если вдуматься, что, не сожги вы его сами, его сожгут другие или же
поступят с вашим панегириком самым бессовестным и постыдным
образом, — всякий разумный человек предпочтет, во избежание худ­
шего, собраться с духом и уничтожить свой панегирик самому.
Что же до лечения от зависти, то в этом случае рецепт будет куда
более краток Достаточно остановить свой выбор на противополож­
ных ингредиентах. Иными словами, вместо положительных качеств

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» ^Я
предмета вашей зависти, подставьте отрицательные — от рассудка
до сердца.
Здесь, опять же, стоит обратить внимание на то, что именно вас
уязвило. Если какой-то человек с умом и чувством юмора посмеялся
над вами, изобразите его — одним росчерком пера — болваном, ту­
пицей и дураком. Если кто-то отвесил вам пощечину, изобразите
этого человека трусом; если же пощечину вы получили на людях, на
глазах у многих , чем больше раз вы повторите вслух слово «трус»,
тем будет лучше.
В отношении последнего случая следует проявлять повышенную
осторожность. Изобразить вашего обидчика трусом рекомендуется
не раньше, чем он окажется за нападение на вас за решеткой или
же за пределами королевства. Впрочем, предосторожности не нуж­
ны, если вы предадите вашу сатиру, как и ваш панегирик, языкам
пламени, каковые очень вам пригодятся, если вы не хотите, чтобы
вам надрали уши, и они превратились в ослиные10 — вроде тех, что
были выставлены недавно в Бедфордской кофейне.
В заключение приведу две цитаты. Первая — из Сократа: «Никог­
да не говорите о себе, ибо тот, кто себя восхваляет, суетен; тот же,
кто себя поносит, нелеп». Вторая — из мудрого доктора Саута11. Он
советует, чтобы «критикан был в своих действиях осмотрителен,
дабы ему не отплатили той же монетой». И то сказать, безумен тот,
кто претендует на право называться сатириком, если он обвиняет
других в том, в чем можно обвинить его самого. Одним словом, ска­
жу вслед за своим другом Горацием: «melius non tangere clamo»12. На­
деюсь, что те из наших современных писателей, которые знают ла­
тынь, этому совету последуют.
1 По всей вероятности, Монтень.
2 Имеется в виду поэт и драматург Эдвард Янг (1683—1765) и его первая са­
тира (I, 77) из серии сатир «Всеобщая страсть, или Любовь к славе»
(1725-1728).
3 Роберт Саут (1634—1716) — проповедник при дворе Карла И; отличался
язвительностью и остроумием.
4 Намек на Джона Хилла.
5 Речь идет о сатире Александра Поупа «Дунсиада», напечатанной анонимно
в 1728 году и направленной против тупиц (dunce —тупица).
6 Намек на эпизод из жизни Дж. Хилла.
7 Очередной выпад против Хилла, не знавшего латыни.
8 Намек на низкое происхождение Хилла.
9 И всем прочим (лат.).
10 На гравюре «Мнимый больной» врач прописывает Хиллу ослиное молоко.

Отечество карикатуры и пародии
11 Филдинг цитирует предисловие Саута к своей книге «Хула» (1693), направ­
ленной против трактата Уильяма Шерлока (1641?—1707) «Рассуждения
касательно Страшного суда» (1692).
12 «...предупреждаю я: лучше не трогай!» (лат.) (Гораций. Сатиры II, 1, 45; пе­
ревод Н. Дмитриева).
Не презирай стоящих ниже тебя
Суббота, 29 августа 1752 года, No 61
Не презирай стоящих ниже тебя.
Клеобул1
В человеческой природе нет свойства более отвратительного, чем
пренебрежение. Как нет и свойства, которое с большей убедитель­
ностью свидетельствовало бы о дурных наклонностях. Добронравие
и презрение к людям вместе не уживаются. То, что вызывает презре­
ние у человека злого, у человека достойного и добропорядочного
вызовет совсем другие чувства. У такого человека порочность и без­
нравственность вызовут ненависть и отвращение, слабость и глу­
пость — сострадание; как бы люди себя ни вели, презрения к ним
он не испытает.
Каким бы отталкивающим это свойство, представляющее собой
смесь гордыни и злонравия, если рассматривать его с точки зрения
серьезного Гераклита, ни казалось, оно покажется ничуть не менее
абсурдным и смехотворным и приверженцам смеющегося Демокри­
та2 — особенно если учесть, что чем человек низменнее и подлее,
тем с большим презрением относится он к себе подобным. А пото­
му можно сказать, что самые презирающие — это и самые презрен­
ные люди на свете.
Мне часто хотелось, чтобы кто-то из тех удивительных существ,
что тратят время на изучение таких насекомых, как пчелы и мура­
вьи3, попытались с помощью микроскопа выяснить, свойственно ли
пчелам или муравьям пренебрежительное отношение друг к другу.
Никогда не поверю, чтобы у пчелиной матки среди сотен пчел, коих
она держит для своего развлечения, не нашлось хотя бы нескольких
фавориток, которые относятся к своим собратьям с презрением,
бросающимся в глаза кропотливому исследователю обычаев мира
насекомых. Со своей стороны, могу сказать, что не раз отмечал пре­
небрежительное отношение одних животных к другим, причем, как

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДEH» ^~F)
удалось выяснить, чем более скромное место занимает оно в иерар­
хии животного мира, тем больше презирает себе подобных. Так,
если верить мистеру Эллису, презрение совершенно не свойствен­
но львам — по крайней мере, тем, что находились под его наблю­
дением. Лошади же — говорю об этом не без сожаления — презре­
ние порой присуще; еще более присуще оно ослу, в еще большей
мере — индейке; жаба же, как считается, часто лопается, распирае­
мая этим чувством. Можно, следовательно, предположить, что у вшей
презрительное отношение к миру достигает поистине невиданных
размеров. Легко себе представить, с каким нескрываемым презрени­
ем отнесется свободная, ничем не связанная представительница это­
го славного рода, которая прекрасно устроилась в спутанных воло­
сах жалкой нищенки, к несчастной бродячей вше, что забралась в
локоны знатной даме, где ей ежеминутно грозит опасность быть
схваченной беспощадной дланью ее горничной!
Иным этот образ может показаться надуманным, однако точно
таким же покажется какому-нибудь высшему существу и высокомер­
ный человек. Преисполненный нелепого и, может статься, вообража­
емого превосходства, этот сноб смотрит свысока на точно таких же,
как он, а между тем, на взгляд высшего существа, разница между пре­
зирающим и презираемыми столь же несущественна и незаметна, как
для нас различие между двумя самыми ничтожными насекомыми.
Подобно тому как добронравный человек, о чем уже говорилось,
не даст волю подобному чувству, и человек разумный не сочтет воз­
можным это чувство проявить. Если бы люди, последовав совету фи­
лософов и богословов, занялись прежде всего собой, это бы в нема­
лой степени способствовало излечению от сего недуга. Тогда бы их
высокомерие проявилось в первую очередь в отношении самих себя,
а уж потом и других — говорят же: кто думает о родных, не забудет
и чужих. Ведь у человека, сказать по правде, больше оснований пре­
зирать себя, нежели своего ближнего, ибо себя он знает не в при­
мер лучше.
Но я, кажется, впадаю в слишком серьезный тон, а потому во вто­
рой части этого очерка ограничусь лишь одним соображением, ко­
торое представит высокомерие в самом невыгодном свете, отчего
все его отрицательные стороны будут видны как на ладони.
Соображение это сводится к тому, что презрение, как правило,
взаимно, поэтому едва ли найдется хоть один человек, к которому
не относится с презрением тот, кого презирает он. Приведу несколь­
ко примеров.

Отечество карикатуры и пародии
Карета лорда Сквондерфилда в сопровождении кортежа порав­
нялась с фаэтоном портного Мозеса Бакрема. «Видали! — процедил
лорд с выражением величайшего презрения. — Это прохвост Бакрем
со своей толстухой женой. Едет, надо полагать, в свое загородное
имение; у таких, как он, и поместье в наличии, и выезд. А еще эти него­
дяи жалуются, что дела у них, видишь ли, не идут!» Не успевает Бакрем
прийти в себя от страха, что его сметет с дороги кортеж лорда, как, по­
вернувшись к жене, восклицает: «Хорошенькое дело, черт возьми!
Спасу нет от этих толстосумов: ездят в своих золоченых каретах, куп­
ленных на чужие деньги! Смотри, дорогая, какую карету да лошадей
заимел, а с честным портным никак расплатиться не может. Задолжал
мне больше полутора тысяч. Как же я презираю этих лордов!»
Бросив взгляд из ложи в партер, где сидит жена честного рос­
товщика, леди Фанни Рентан обращается к своей спутнице леди Бет­
ти: «Поглядите-ка, леди Бетти, как разоделось это чучело!» В это же
самое время сидящая в партере добрая женщина, поймав на себе
презрительную улыбку леди Фанни, шепчет своей подруге: «Посмот­
ри на леди Фанни Рентан. Расселась с важным видом, а между тем
все ее драгоценности у моего муженька под замком. И все до одно­
го фальшивые! Презираю!»
Кого больше всего презирает блестящий щеголь? — Бедного сту­
дента. А бедный студент? — Натурально, блестящего щеголя. Фило­
соф и толпа; человек дела и повеса; красота и ум; ханжа и разврат­
ник; скряга и мот. Все это примеры взаимного презрения.
Ту же склонность презирать друг друга обнаруживаем мы и в
низах общества. Возьмите простого солдата. За пять пенсов в день
он нанимается на военную службу, ежеминутно рискуя жизнью; он —
единственный раб в свободной стране; его могут без его согласия
отправить в любую точку земного шара; на родине же он становит­
ся объектом самых жестоких наказаний за провинности, которых не
сыскать в наших законах. А между тем сия благородная личность
смотрит свысока на своих собратьев, будь то кузнецы или пахари,
коим он, прежде чем стать солдатом, был сам. С другой стороны, в
каком бы солдат ни красовался мундире, какими бы его красный
мундир ни был расшит галунами, его, в свою очередь, точно так же
презирает весело посвистывающий возница, который утешает себя
тем, что он — свободный англичанин и служит только тому, кому
пожелает. И хотя у него никогда не водилось в кармане больше
двадцати шиллингов, он готов ответить капитану, если тот его ос­
корбит: «Черт возьми, сэр, а вы-то кто такой? Ведь вы за наш счет
живете, так и знайте!»

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВΕHТ-ГАΡДΕH» />[JJ
Подобное презрительное отношение к людям присуще всякому
мелочному, низкому человеку, какое бы положение в обществе он
ни занимал; и наоборот, человеку отзывчивому и великодушному
презрение не свойственно, будь он лордом или простым крестьяни­
ном. Вот почему я очень обрадовался, когда один мальчишка, чис­
тильщик сапог, попенял другому за то, что тот презрительно отозвал­
ся об одном из нынешних городских щеголей. «Напрасно ты его так
презираешь, Джек, — сказал честный парень. — Все мы одним Гос­
подом созданы по Его образу и подобию».
Завершу этот очерк историей, которую мне поведал один джентль­
мен, заверив, что все рассказанное — чистая правда. Он ехал по го­
роду в карете, и путь ему преградили две или три телеги, сгрудив­
шиеся, как водится, посреди улицы. Подъехав, он увидел чумазого
парня, который спрыгнул с телеги с мусором и несколько раз у него
на глазах стеганул кнутом другого парня, такого же чумазого, при­
говаривая: «Будешь, черт побери, знать, как вести себя с вышестоя­
щими!» Мой знакомый терялся в догадках, кто же в таком случае мог
быть избиваемый, пока, наконец, не обнаружил, что в повозку несча­
стного впряжена не лошадь, а пара ослов.
1Клеобул (VI в. до н.э.) — тиран Родосского города Линдоса, один из семи
мудрецов, которому, в частности, принадлежит известное изречение
«Наблюдай во всем меру».
2Согласно преданию, Гераклит был прозван плачущим философом за то, что
он постоянно оплакивал людские пороки; Демокрита же пороки людей,
напротив, веселили.
3Филдинг имеет в виду книгу Уильяма Гоулда «Исследование английских му­
равьев» (1747).
Триединство
Суббота, 16 сентября 1752 года, No 62
Insanire parat certe ratione modo1.
СЭРУ АЛЕКСАНДРУ ДРОКЕНСЭРУ, БАРОНЕТУ
Бедлам, 9 апреля 1752
Сэр,
я нахожусь здесь уже четыре года; мои друзья, то бишь мои род­
ственники, или, как я их называю, мои эскулапы, считают меня су-

Отечество карикатуры и пародии
масшедшим, и, дабы доказать, что это не соответствует действитель­
ности, посылаю Вам образец своего нынешнего умонастроения. С
неделю назад некий мрачного вида джентльмен подошел к решетке
моей камеры и бросил мне рукопись, написанную, сколько я мог
понять, неким ученым мужем из Кембриджа. Я прочел и высоко оце­
нил сочиненную им пьесу, вместе с тем хотел бы поделиться с Вами
своими соображениями относительно предшествующих пьесе пяти
писем; их автор живет в Пемброк-Холле, в Кембридже, где прилеж­
но изучает Софокла, Еврипида и Эсхила, а также превозносит чудо­
вищные правила Аристотеля, которые, не стану спорить, как нельзя
лучше подходили к драматической поэзии своего времени, однако,
только представьте, как бы смотрелась современная трагедия с три­
единством места, времени и действия! Соблюдай это злополучное
триединство Шекспир, и он был бы не воспарившим орлом, а жал­
ким бумажным змеем. То же и с Аристотелевым Хором, столь полю­
бившимся кембриджскому профессору Верно, древнегреческим ав­
торам было без него не обойтись, однако, как мне представляется,
сей мистер Хор выглядел бы весьма дерзким малым, комментируй
он со сцены поступки шекспировских героев. Что бы Вы подумали,
к примеру, об этом самом Хоре, находись он на сцене, когда Яго в
третьем акте заронил в Отелло чувство ревности? Или только вооб­
разите: Дездемона роняет роковой платок, а Хор взывает к ней, что­
бы она его подобрала, или предупреждает зрителей, что должно про­
изойти, если она этого не сделает. Или, предположим, тот же самый
Хор сообщает нам, что Брут и Кассий сначала разойдутся, но потом
снова объединятся. Разве это предупреждение не снимет то чувство
законной тревоги, какое благоразумный зритель испытывает во вре­
мя знаменитой сцены из «Юлия Цезаря»? Роль Хора сей хитроумный
джентльмен видит еще и в том, чтобы объяснить зрителю чувства и
мысли героев пьесы. Так вот, сэр, в мире есть только один народ,
который изобрел способ давать зрителю пояснения, не прерывая
действие, и народ этот — китайцы; в китайских пьесах действую­
щие лица выходят на сцену перед началом спектакля и сообщают
зрителю, кто они такие. Вот как это выглядит.
На сцену выходят действующие лица и представляются:
1. Я — То-Мо-Шо, Тончинский император, брат Хун-Фиша. Меня
свергнет с престола и зарубит мечом прославленного Ским-Шо мой
родной брат.

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» Г^[Щ
2. Я — Хун-Фиш, брат То-Мо-Шо; я свергну своего брата с трона
и отберу у него корону.
3-Я — Ским-Шо, мне принадлежит великий меч, которым будет
зарублен император То-Мо-Шо.
Таким образом, сей мудрый народ наставляет зрителей, что дол­
жно произойти в пьесе. Согласитесь, подобный прием более право­
мерен, чем Хор, который то и дело перебивает актеров своими глу­
пыми замечаниями. И то сказать, в пору зарождения театра были не
действующие лица, а действующее лицо, и Хор был необходим, что­
бы дать бедняге передышку. Теперь же, когда у меня имеется с пол­
дюжины пьес, которые я собираюсь поставить на сцене, я призываю
Вас, сэр, настоять на том, чтобы сей ученый муж из Кембриджа пе­
рестал навязывать мне идею Хора, ибо почитаю своим долгом пота­
кать вкусам своих современников, а именно — давать зрителю воз­
можность самому разбираться в мыслях и чувствах моих персонажей;
если же это им не по силам, пусть пеняют на себя.
Остаюсь, сэр, чистосердечно преданный Вам
Трагикомик.
NB. Я ничего не имею против Хора бессмертного Генделя.
Обратите внимание, сэр, что ученого мужа из Кембриджа не уст­
раивает Хор в «Гарри V» Шекспира; он считает, что другой поэти­
ческий размер был бы уместнее. Будь этот негодяй со мной в одной
камере, ему бы несдобровать.
Безумствовать можно, но в меру (лат.) Гораций. Сатиры II, 3, 271.
Любовный треугольник
No64
Мистер Цензор,
Давно уже я без памяти влюблен в прелестную Клеору. Я делаю
ей комплименты, преподношу подарки, пишу в ее честь сонеты, вы­
шиваю имя ее крестом; одним словом, делаю все, что обязан делать
влюбленный. Увы, — безуспешно, ибо у меня есть соперник, причем
такой, над которым мне никогда не взять верх. Животное он столь
отвратительное, что к нему неприятно подходить близко, и, однако
ж, именно ему удалось завладеть сердцем моей Клеоры. Вы будете
смеяться, если я скажу Вам, что мой соперник — павиан, существо, к

2ЖЗ
Отечество карикатуры и пародии
которому я испытываю инстинктивное отвращение — очень может
быть, потому, что однажды обезьяна до смерти напугала мою бед­
ную мать, когда та была мною брюхата. Дорогой сэр, что мне делать?
Я не могу находиться в одной комнате с павианом, видеть, что это
чудовище и моя Клеора неразлучны.
Лицезреть их вместе — выше моих сил. Напрасно пытался я сме­
хом излечить ее от сего нелепого увлечения. Как только она его не
называет: и «мой любимый», и «мой ненаглядный», и «мой малень­
кий красавчик», и «единственный на свете»; она гладит его, ласкает,
позволяет этому пройдохе засыпать у себя на груди, душит его в
объятиях, больше того — пускает к себе в постель, и я не удивлюсь,
если в один прекрасный день она наймет ему лакея... Что говорит
Клеора в свое оправдание? Что обезьяны нынче в моде, что нет ни
одной знатной дамы, у которой не было бы «своей обезьянки», и что
она преисполнена решимости не расставаться с «милым крошкой»,
которого она не променяет ни на одного, самого завидного жени­
ха. Хуже всего то, что Клеора обладает неотразимым шармом; мимо
такой, как она, не дано пройти ни одному мужчине, тем более если
тот ищет себе жену.
Умоляю, мистер Цензор, сочините пасквиль на обезьян, изгони­
те этих пройдох из нашего королевства, а заодно отругайте комнат­
ных собачек и котят. Мопс красавицы Клеоры — только представь­
те! — каждый месяц требует себе нового котенка, с которым возится
целыми днями. Какое вырождение! Что же сделал такого сильный
пол, что ему предпочитают всех этих тварей?!
Остаюсь, сэр,
Вашим преданным и покорным слугою
P.S. Последние два месяца я, признаюсь Вам, натерпелся страху:
стоит мне оказаться в приличном доме, как я обнаруживаю там обе­
зьянку.
Сон в руку
Суббота, 7 октября 1752, No 65
...rabiosa silentia rodunt.
Персии}
Мистер Цензор, коль скоро Вы столь же хорошо знакомы с из­
менениями в человеческой природе, как ныне покойный, высокооб­
разованный доктор Уистон2 — с движениями звезд, я обращаюсь к

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» ^Д
Вам с просьбой объяснить мне самые невероятные явления в при­
роде человека, как обратился бы к доктору Уистону, пожелай я уз­
нать о подобных же явлениях в природе небесных тел.
По профессии я аптекарь3, и делом этим занимаюсь вместе с
одним джентльменом, который своими познаниями в болезнях, бла­
городным выражением лица, а также размером парика вполне за­
служивает того, чтобы называться врачом. Поверьте, нет человека
более полезного для своих пациентов, более ценного для своих дру­
зей, более приятного для своих знакомых, более великодушного к
своим врагам и более сострадающего бедному люду. Одним словом,
я не знаю, пожалуй, существа более достойного, ибо в нем счастли­
во соединились хорошая голова и отличное сердце. Вместе с тем
есть у него одна странность, которую я не в силах объяснить, а так­
же определить, когда она возникла. Что ж, даже у самых лучших на
свете брильянтов бывают иногда изъяны. Мы живем вместе, в одном
доме, и живем вполне счастливо; более близкие отношения между
людьми едва ли, думается, существовали. Но вот беда: компаньон мой
иногда налагает запрет на свою речь и, случается, молчит целую не­
делю кряду. Столь частая потеря столь приятного, нет, столь инте­
ресного собеседника не может меня не огорчать. В такие дни, если
у него ко мне дело, он записывает свой вопрос на бумаге; если же
вопрос задаю я, он отвечает мне знаками. Свой язык, который, по­
добно мильтоновскому, роняет манну небесную4, мой компаньон
держит на замке уже две недели, и, боюсь, он уже никогда не заго­
ворит снова. Иногда мне кажется, будто он околдован или же поте­
рял дар речи. Как правило, однако, подобные приступы молчания
вызваны какой-нибудь пустяшной ссорой, возникшей между нами.
Последний разлад, сколько помню, возник оттого, что я не пожелал
завивать свой парик у его цирюльника; а поскольку молчание есть
признак презрения, он сердится, когда кто-нибудь из его слуг пус­
кается со мной в разговоры. Несколько дней назад он рассчитал слу­
гу за то, что тот подал мне чистую тарелку, прежде чем принести ему
разбавленного пива, и в тот же вечер побил свою любимую собаку,
когда та прыгнула мне на колени. Мы завтракаем, обедаем и ужина­
ем, как немые на похоронах, и прислуге кажемся привидениями,
которые, известное дело, не говорят до тех пор, покуда к ним не
обратишься. Умоляю, мистер Цензор, скажите, из какой темной, зло­
вонной дыры в природе человека исходит эта дурь? Иногда она от­
дает гордостью, иногда презрением, иногда походит на дурной нрав,
а иногда не имеет ни запаха, ни вкуса. Я уверен, что он слишком

Отечество карикатуры и пародии
хороший человек, чтобы преследовать недостойные цели, и я знаю,
что он меня любит. Быть может, такое поведение — следствие слабо­
го здоровья, и тогда я жалею его от души. Мне вспоминается преди­
словие к одному современному роману, где говорится, что притвор­
ство является одним из излюбленных предметов насмешки. Он же
не притворяется нисколько, поэтому смеяться над ним я не могу,
хотя, видит Бог, сдерживаюсь иногда с трудом. Если у него и есть
гордыня, то она не лишена благородства; что же до зависти, то ею
он грешит ничуть не больше любого другого. Поскольку человек я
прямодушный и незлопамятный, я однажды вечером впал из-за его
поведения в меланхолию и, рассердившись, стал думать, что сей обет
молчания является все же следствием гордыни. Но коль скоро мыс­
ли эти настраивали меня на грустный лад, я попытался отвлечься,
ибо негоже думать о друзьях дурно. А потому я занялся тем, чем не
раз занимался в свободное от трудов время, а именно — наблюде­
нием за насекомыми. В тот вечер предметом моего исследования
стали вши, но довольно скоро занятие это мне наскучило, я отпра­
вился на покой и немедленно заснул. Сон, избавивший меня от не­
приятных мыслей, привиделся мне самый удивительный. Кажется,
еще Цицерон заметил, что наши сны являются запутанными следа­
ми тех мыслей, которые обуревают нас, когда мы бодрствуем, и из
дальнейшего моего рассказа явствует, что он был прав5. Мне присни­
лось, что я разглядываю в микроскоп двух вшей, одну совсем старую,
убеленную сединами, другую — на вид еще молодую. Представьте же
себе мое несказанное изумление, когда эти двое насекомых у меня
на глазах вступили вдруг в нижеследующий диалог. Старая вошь под­
нялась на ноги и, первой прервав молчание, заметила подруге:
— Скажи-ка мне, Пидци, что сталось с твоей неразлучной спут­
ницей Тиддр?
— Ах! — отвечала, тяжко вздыхая, Пидци. — Нашей дружбе, как
это бывает и с высшими существами, пришел конец, причем поссо­
рились мы, как ссорятся люди, по поводу самому ничтожному. Мы с
Тиддр много лет прожили душа в душу в одной коросте; ничто не
нарушало нашего покоя — ни гребень, ни гвозди, ни живущие по
соседству вши. Целыми днями предавались мы дружеским беседам,
делили радости и горести. В какой-то момент, однако, Тиддр вдруг
затеяла спор, вспылила, после чего целый день хранила молчание.
Стоило мне прервать эту тягостную тишину, как она пустилась в
пространные рассуждения о многочисленных достоинствах вшей,
принялась попрекать меня тем, что для меня все вши одинаковы,

Генри Филдинг ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН» *?43
тогда как не отличаемся мы друг от друга лишь внешним видом, и
напоследок заявила, что мне следовало бы отдавать предпочтение
тем представительницам нашего племени, которые превосходят ос­
тальных умом, происхождением, размером или цветом. Вошь, пояс­
нила она, рожденная в волосах нищего или вскормленная в работ­
ном доме, не идет ни в какое сравнение с вошью знатного рода.
Кончилось тем, что Тиддо пришла в такую ярость, что покинула нашу
с ней коросту, и больше я ее с тех пор не видела ни разу.
Внимательно выслушав эту тираду, старая вошь сказала, что при­
нимать случайные различия за истинные свойственно всем живым
существам.
— Ах! — воскликнула Пидди. — Именно этим грешила и моя под­
руга. У нее на правом плече было голубое пятно, которым она очень
гордилась и так долго им любовалась, что чуть не свернула себе шею.
Я же считаю, что не тело красит вошь, а дело.
Мне поневоле вспомнился один мой знакомый, нелепый старый
лорд, который так-таки вывихнул себе шею, ибо не сводил глаз с
рыцарской звезды у себя на груди, — и я, рассмеявшись, проснулся.
Сон этот пробудил во мне мысли, которыми не стану Вам докучать.
Вместо этого возвращусь к теме моего письма и задам Вам, мистер
Цензор, вопрос: не является ли молчание следствием замкнутого,
угрюмого нрава? Следствием того, что принято именовать «хандрой»,
«зеленой тоской»? Не является ли мой компаньон тем, кого называ­
ют «человеком в себе», «витающим в облаках», «не от мира сего»
и пр. Подобное поведение, однако, свойственно либо особам утон­
ченным, что, если вы осведомляетесь об их знакомом, с которым они
недавно повздорили, ответят вам: «Право, не знаю, мы давно уже не
говорили...», либо простым крестьянам. В самом деле, если между
пахарем и его женой произошла размолвка, хранить молчание они
будут целую неделю. Однажды мне случилось оказаться в обществе
фермерского сына и его невесты. Разговор зашел о вздорном нраве,
и фермерский сын, чтобы возвысить себя в глазах девушки, заявил,
что в жизни никогда ни с кем не ссорился. Ибо, пояснил он, «если
только отец с матерью или кто из близких скажет мне хоть слово
поперек, я с ним, почитай, полгода разговаривать не стану». Подоб­
ного заявления вкупе с ухаживанием другого парня, более сговор­
чивого, оказалось вполне достаточно, чтобы помолвка расстроилась.
Подобное поведение людей малограмотных не вызывает у меня ни­
чего, кроме смеха; когда же такое происходит в семействах благо­
родных, меня, признаюсь, это не может не огорчать. И то сказать,

2M
Отечество карикатуры и пародии
какое печальное зрелище являют собой отец и сын, муж и жена, бра­
тья и сестры или же двое близких друзей, что живут в одном доме,
сидят в одной комнате — и молчат, точно они не близкие родствен­
ники и друзья, а всего лишь постояльцы либо люди и вовсе не зна­
комые. Но мой компаньон, я нисколько в этом не сомневаюсь, не
таков. Вот почему мне хотелось бы, мистер Цензор, чтобы вы разоб­
рались в этой истории и объяснили мне, отчего столь разумный че­
ловек ведет себя столь неразумно. Et eris mihi magnus Apollo6.
1 «Долгое молчание выводит из терпения» (Персии. Сатиры III, 81).
2Уильям Уистон (1667—1752) — астроном и математик.
3Очередной намек на Джона Хилла, в прошлом аптекаря.
4Джон Мильтон «Потерянный рай» (И, 112—113).
5Речь идет о трактатах Цицерона «О Дивинации» и «Сон Сципиона».
6«И тогда признаю тебя Аполлоном великим» (Вергилий. Эклоги III, 104).

Самюэль Джонсон
АФОРИЗМЫ,
ЭССЕ,
ПИСЬМА,
СЛОВАРЬ АНГЛИЙСКОГО
ЯЗЫКА
Сэмюэль Джонсон: един во многих лицах
В фундаментальном труде Джеймса Босуэлла «Жизнь Сэ-
мюэля Джонсона», где содержится, на манер эккермановских
«Разговоров с Гете», подробная запись бесед с автором первого
«Словаря английского языка» и «Жизнеописания английских
поэтов», С. Джонсон выступает, за вычетом писем, в «устном
жанре», высказывается — живо, веско, темпераментно, остро­
умно — на самые разнообразные темы, от преимущества мо­
нархического правления над республиканским до увлечения
театром, изучения иностранных языков и супружеской невер­
ности.
Здесь же мы хотим обойтись без «посредничества» Джейм­
са Босуэлла, родоначальника жанра «бесед с великим челове­
ком», автора книги, за два с лишним века превратившейся в
цитатник мудрых мыслей на все случаи жизни, и предоставить
слово самому Джонсону, не только блестящему собеседнику и
острослову, но и талантливому, плодовитому, разносторонне­
му литератору, вдумчивому и тонкому критику. Умение оди­
наково хорошо говорить и писать — дар, как известно, доволь­
но редкий, — и Джонсон владеет этим даром в полной мере
Доктор Джонсон считался — редкий случай — признанным
классиком уже при жизни. И не только классиком, но и авто­
ритетом — в равной мере эстетическим и этическим. Быть мо-

Отечество карикатуры и пародии
жет, этим и объясняется его безапелляционный, резкий тон,
безоговорочность суждений, которые в равной степени прояв­
ляются как в жанре устном, дошедшем до нас благодаря Босу-
эллу, так и в «письменном»?
Для нас — да и для многих его современников — Джонсон,
при всем парадоксализме и остроте своего недюжинного ума,
слишком правилен. Он патриот, набожный христианин, за­
клятый враг «коварных» французов, излишне свободолюби­
вых американских колонистов и «папистов», он — за единона­
чалие, единобрачие, «единоверие» — англиканское, разумеет­
ся; он, иначе говоря, — апологет британского здравого смысла.
Проявляется здравомыслие Джонсона и в его взглядах на лите­
ратуру: он, к примеру, упорно ищет достоверности в сюжетных
коллизиях шекспировских трагедий и в поступках героев и, не
находя, логически обосновывает ее отсутствие, словно защи­
щая любимого автора от себя самого. Заметен морализаторе-
кий дух прозы Джонсона и в его письмах: почти в каждом
«живой» классик наставляет корреспондента — будь то его ста­
ринная приятельница Эстер Трейл (которую он двадцать лет
нежно любил, однако проклял, когда узнал, что она выходит
замуж за итальянца-католика), или его врач, или падчерица,
или крупный сановник — на путь истинный, дает советы, пус­
кается в пространные рассуждения. Из всех определений мно­
гогранной, во многом новаторской и даже подвижнической
(один «Словарь английского языка» чего стоит!) деятельности
Джонсона «моралист» самое, пожалуй, точное. Впрочем, и
тут оправдать Джонсона не сложно, ведь моралист и просве­
титель — во всяком случае, для века восемнадцатого — почти
синонимы.
Зато своей мрачной иронией, скепсисом, причудливо соче­
тающимися с морализаторством, здравомыслием, логикой и
вескостью суждений, доктор Джонсон не уступит, пожалуй,
самым изверившимся скептикам двадцатого столетия. «Пат­
риотизм — последнее прибежище негодяя», «Когда мясник го­
ворит вам, что сердце его обливается за родину кровью, он
знает, что говорит» — это сказано словно сегодня, нашим со­
временником, а возможно, и кем-то из наших отчаявшихся
соотечественников...
Даже эта небольшая подборка — свидетельство почти уни­
кального многообразия литературного дарования доктора
Джонсона. Джонсон, кажется, мог бы заменить собой литера­
туру целой страны и эпохи, он, в еще большей мере, чем его
соотечественники Дефо или Киплинг, испытал себя практи­
чески во всех существующих жанрах. Из-под его пера выходи­
ли «Словарь английского языка» и роман, поэма и автобиогра-

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^47
фия, рецензии, полемические статьи и очерки на темы акту­
альные, животрепещущие (не случайно сегодня самая престиж­
ная литературная премия в Великобритании за произведение в
жанре non-fiction носит имя Сэмюэля Джонсона) и отвлечен­
ные, многоумные, литературоведческие исследования и пу­
тевые заметки, стихи и пьесы, письма и дневники, жизне­
описания и даже проповеди. Чтобы читатель ощутил диапа­
зон, огромный круг интересов и неистощимый творческий
темперамент крупнейшего английского просветителя, приве­
дем почти наугад названия лишь некоторых из написанных им
в разные годы произведений: «Эпитафия Хогарту», «Об арха­
изме в поэзии», «Пародия на Томаса Уортона», «Видение Тео­
дора, тенерифского отшельника», «О смертной казни», «Необ­
ходимость всеобщих знаний», «Родительская тирания», «Ис­
тория проститутки», «Как стать критиком», «Долговые
тюрьмы», «История Расселаса, принца Абиссинского», «Евро­
пейский гнет в Америке», «О долге журналиста», «Отвага про­
стого английского солдата», «Путешествие к западным остро­
вам Шотландии», «О стоицизме»...
Многогранность и незаурядность дарования доктора Джон­
сона как нельзя лучше выражены в лишенной громких эпите­
тов и оттого тем более весомой надписи на его лондонском
памятнике. Чуть подавшись вперед, мэтр стоит с раскрытой
книгой в руке, спиной к имперскому Стрэнду и помпезному
монументу викторианскому «державнику» Гладстону, лицом к
журналистской Флит-стрит, а на барельефе перечислены по­
чти все существующие литературные профессии, которым
Джонсон отдал должное: «Критик, эссеист, филолог, драма­
тург, поэт, острослов, политический писатель, моралист, био­
граф, собеседник».
In pluribus unus. Един во многих лицах.

Ш
Отечество карикатуры и пародии
АФОРИЗМЫ
Во всем блеске, как уже говорилось, дарование Джонсона
раскрылось в жанре беседы, афоризма, остроумных эскапад.
Многие из нижеприведенных изречений взяты из книги «Жизнь
Сэмюэля Джонсона» Босуэлла, а также из статей Джонсона в
издававшемся им журнале «Рассеянный» (1749—1752), из «Без­
дельника» — газетной рубрики, которую Джонсон вел с 1758
по 1760 год в лондонских газетах «Юниверсэл Кроникл» и «Уик-
ли-Газетг»; из предисловия к Собранию сочинений Шекспи­
ра, из «Жизнеописания наиболее выдающихся английских по­
этов» (1779—1781), из философской повести «Расселас, принц
Абиссинский» (1759), а также из книги «Анекдоты о покойном
Сюмюэле Джонсоне» ( 1786), которую через два года после смер­
ти писателя выпустила его близкая приятельница и коррес­
пондентка, жена друга Джонсона, коммерсанта Генри Трейла
Эстер Трейл.
ЖИЗНЬ
Истина — это корова, которая не дает скептикам молока, предо­
ставляя им доить быков.
Упрямое безрассудство — последнее прибежище вины.
Счастье — ничто, если его не с кем разделить, и очень немногое,
если оно не вызывает зависти.
Топчан в трактире — венец человеческого счастья.
Закон — это конечный результат воздействия человеческой муд­
рости на человеческий опыт.
Величайшее искусство жизни заключается в том, чтобы выиграть
побольше, а ставить поменьше.
Нет на свете занятия более невинного, чем зарабатывать деньги.
В этом мире еще многое предстоит сделать и немногое узнать.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ρ/\§
Малое может лишь забавлять; если же оно претендует на значи­
тельность, то становится смехотворным.
Как правило, взаимная неприязнь — прямое следствие намечав­
шейся симпатии.
Муха может укусить — и даже пребольно — крупную лошадь, од­
нако и тогда муха останется мухой, а лошадь — лошадью.
Под пенсией в Англии подразумевается жалкое денежное посо­
бие, которое государство выплачивает своему подданному за госу­
дарственную измену.
Красота без доброты умирает невостребованной.
Так уж устроена жизнь, что мы счастливы лишь предвкушением
перемен; сами же перемены для нас ничего не значат: они только
что произошли, а мы уже жаждем новых.
Грусть лишь умножает самое себя. Так давайте же выполним свой
долг и будем веселы.
Огурец следует тонко нарезать, поперчить, полить уксусом — а
затем выбросить за ненадобностью.
Нужным советом обыкновенно пренебрегают — непрошеный же
почитается наглостью.
Старость обычно хвастлива и склонна преувеличивать давно
ушедшие в прошлое события и поступки.
Только рискуя честью, можно стремиться к почестям.
Патриотизм — последнее прибежище негодяя.
Власть прельщает неистовых и гордых; богатство — уравнове­
шенных и робких. Вот почему юность стремится к власти, а старость
пресмыкается перед богатством.
Разнообразие — неисчерпаемый источник удовольствия.

25Q_
Отечество карикатуры и пародии
Похвала и лесть — хозяева гостеприимные, только первый поит
своего гостя вдоволь, а второй спаивает.
Честность без знаний — слаба и лишена смысла, а знания без
честности — очень опасны.
Почему-то мир так устроен, что о свободе громче всех кричат
надсмотрщики негров.
То, что нельзя исправить, не следует и оплакивать.
Зависть — постоянная потребность ума, редко поддающаяся ле­
чению культурой и философией.
Похвалу дают в долг, а лесть дарят.
Не готовиться к смерти в зрелые годы — значит заснуть на посту
во время осады; но не готовиться к смерти в преклонном возрасте —
значит заснуть во время штурма.
Логика — это искусство приходить к непредсказуемому выводу.
Если бы боли не предшествовало удовольствие, кто бы терпел ее?
Скорбь — разновидность праздности.
В конце жизни стыд и печаль длятся обычно недолго.
Страна, которой правит деспот, подобна перевернутому конусу.
Порок удобнее добродетели, ибо это всегда кратчайший путь.
В том, что непосредственно не связано с религией или моралью,
опасно долгое время быть правым.
Богатство, быть может, порождает больше обвинительных при­
говоров, чем преступлений.
Обет — западня для добродетели.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^1
Жизнь — это та пилюля, которую невозможно проглотить, не
позолотив.
Я
Если бы знания дождем падали с неба, я бы, пожалуй, подставил
руку; но охотиться за ними — нет, увольте.
Я не раз со всей искренностью говорил молодым людям: если
хотите чего-то добиться в жизни, вставайте пораньше — сам же ни
разу в жизни не подымался с постели раньше полудня.
Я не знаю ничего более приятного и поучительного, чем срав­
нивать опыт с ожиданием или отмечать разницу между идеей и ре­
альностью.
Праздной жизнью я живу не столько потому, что люблю обще­
ство, сколько потому, что избегаю себя самого.
Я считаю день потерянным, если не завел нового знакомства.
Я готов любить всех людей на земле, кроме американцев.
Я буду стремиться увидеть страдания мира, ибо зрелище это со­
вершенно необходимо для счастья.
МЫ
Истинное удовлетворение похвала доставляет нам лишь в том
случае, если в ней во всеуслышание повторяется то, что шепчет на
ухо гордыня...
Мы хотим, чтобы нас любили, но восхищаться другими не рас­
положены; мы водим дружбу с теми, кто, если верить их громким
похвалам, всецело разделяет наши взгляды, однако сторонимся тех,
кому этим взглядам обязаны.

Отечество карикатуры и пародии
Можете мне поверить: по-настоящему навредить себе способны
только мы сами.
Все мы испытываем тайное желание ходить по городу, откуда мы
родом, с важным видом.
Есть люди, с которыми мы хотим порвать, но не хотели бы, что­
бы они порывали с нами.
Те, с кем мы делили радости, вспоминаются с удовольствием; тех
же, с кем переносили тяготы, — с нежностью.
Становясь зверем, мы избавляемся от боли, которой сопровож­
дается человеческое существование.
Мы любим обозревать те границы, которые не хотим преступать.
Коль скоро мы ощущаем превосходство советчика над собой,
совет, даже самый дельный, редко вызывает у нас чувство благодар­
ности... Мы с большей охотой перенесем последствия собственной
неосмотрительности, чем высокомерие советчика, возомнившего
себя нашим добрым гением.
Для богатых и сильных жизнь — это нескончаемый маскарад: все
люди, их окружающие, носят маски; поэтому понять, что о нас ду­
мают другие, мы можем, лишь перестав подавать надежды и внушать
страх.
Надеяться — огромное счастье; быть может даже, самое большое
счастье на свете; но за надежду, как и за всякое удовольствие, при­
ходится платить: чем большие надежды мы возлагаем, тем большее
разочарование испытываем...
Стоит нам получить все необходимое, как у нас, помимо нашего
желания, разыгрывается искусственный аппетит.
Наши вкусы сильно разнятся. Юноше безразличен лепет ребен­
ка; старику — заигрыванья шлюхи.
Уважения мы оказываем ровно столько, сколько его требуют.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^5Я
Если бы в эту комнату ворвался сумасшедший с палкой, мы бы с
вами, разумеется, пожалели его, однако первым нашим побуждени­
ем было бы позаботиться не о нем, а о себе; сначала мы бы повали­
ли его на пол, а уж потом пожалели.
В наших школах трудно научиться чему-то путному, ведь то, что
вбивается ученику с одного конца, выбивается с другого.
Когда мы больны, дом даже самого близкого друга становится нам
немил.
Самолюбие скорее заносчиво, чем слепо; оно не скрывает от нас
наши просчеты, однако убеждает нас в том, что просчеты эти со сто­
роны незаметны.
Доброта в нашей власти; увлечение — нет.
Гордость от сознания того, что нам доверяют тайну, — основной
повод для ее разглашения.
Оттого-то мы и зовемся думающими существами, что часто пре­
небрегаем здравым смыслом и, позабыв о сегодняшнем дне, пере­
носимся мыслями в будущее или далекое прошлое.
Мы склонны верить тем, кого мы не знаем, ведь они нас ни разу
не обманули.
Все мы живем в надежде кому-нибудь угодить.
Совет оскорбителен... ибо это свидетельство того, что другие зна­
ют нас не хуже, чем мы сами.
Чем меньше недостатков у нас, тем терпимее мы относимся к
недостаткам других.
Разумеется, наша жизнь скучна — в противном случае нам не
приходилось бы постоянно прибегать к помощи огромного числа
мелочей, чтобы хоть как-то убить время.
Наше воображение переносится не от удовольствия к удоволь­
ствию, а от надежды к надежде.

2*S4
Отечество карикатуры и пародии
Вежливость — одно из тех качеств, которое мы оцениваем по
достоинству, лишь испытав неудобство от его отсутствия.
Причина наших несчастий — не в сокрушительном ударе судь­
бы, а в мелких, каждодневных неурядицах.
Истинная цена помощи всегда находится в прямой зависимости
от того, каким образом мы ее оказываем.
Независимо от того, по какой причине нас оскорбили, лучше все­
го не обращать на оскорбление внимания — ведь глупость редко
бывает достойна возмущения, а злобу лучше всего наказывать пре­
небрежением.
Всякая самокритика — это скрытая похвала. Мы ругаем себя для
того только, чтобы продемонстрировать свою непредвзятость.
Все наши жалобы на несправедливость мира лишены оснований:
я ни разу не встречал одаренного человека, который был бы обделен
судьбой. В наших неудачах виноваты, как правило, только мы сами.
Прежде чем посетовать на то, что другие относятся к нам безо
всякого интереса, давайте задумаемся, часто ли мы сами способству­
ем счастью других? Принимаем ли близко к сердцу чужие невзгоды?
Все мы любим рассуждать на темы, которые нас нисколько не
занимают.
Доказательство подсказывает нам, на чем следует сосредоточить
наши сомнения.
Нам легче переносить зло, чем причинять его; по той же причи­
не бывает легче чувствовать себя обманутым, чем не доверять.
ЛИТЕРАТУРА
Пока я писал свои книги, большинство из тех, кому они пред­
назначались, отправились на тот свет — успех же, равно как и не­
удача, — пустой звук.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^fyp)
Перечитайте ваши собственные сочинения, и если вам встретят­
ся превосходно написанные строки, безжалостно их вычеркивайте.
Под пером Голдсмита даже естественная история превращается
в сказку «Тысячи и одной ночи».
Примечания часто необходимы — но необходимость это вынуж­
денная.
Искусство афоризма заключается не столько в выражении ори­
гинальной или глубокой идеи, сколько в умении всего в нескольких
словах высказать доступную и полезную мысль.
Мильтон был гением, который умел высечь колосса из гранитной
скалы, но был не в состоянии вырезать женскую головку из вишне­
вой косточки.
Писатели — вот истинная слава нации!
Драйден любил балансировать на самом краю смысла.
Главное было придумать великанов и лилипутов — все остальное
не составляло труда.
То, что пишется без напряжения, и читается без удовольствия.
Поэту на пользу всё.
Существует три разновидности критиков; первые не признают
никаких литературных законов и о книгах и их авторах судят, руко­
водствуясь лишь собственным вкусом и чувствами. Вторые, напро­
тив, выносят суждения только в соответствии с литературными за­
конами; третьи же знают законы, но ставят себя выше их — этим
последним начинающий литератор и должен стараться угодить в
первую очередь.
Они («Письма сыну» лорда Честерфилда) учат морали шлюхи и
манерам учителя танцев.
Писать следует начинать как можно раньше, ибо, если ждать, ког­
да ваши суждения станут зрелыми, вызванная отсутствием практи-

Отечество карикатуры и пародии
ки неспособность выразить взгляды на бумаге приведет к такому
несоответствию между тем, что вы видите, и тем, что сочиняете, что
очень может статься, вы навсегда отложите перо.
Занятия литературой обыкновенно требуют неукоснительного
прилежания и постоянного упорства, к чему ум наш привыкает раз­
ве что по необходимости и от чего наше внимание отвлекается еже­
секундно, обращаясь к темам куда более приятным.
Литератор сам по себе скучен; коммерсант себялюбив; если же
хочешь заставить себя уважать, следует совмещать литературу с ком­
мерцией.
Если во второй раз пишешь на ту же самую тему, то поневоле
противоречишь сам себе.
Самыми нужными книгами оказываются те, которые мы готовы
были бросить в огонь.
Дилемма критика: либо обидеть автора, сказав ему правду, либо,
солгав, унизить себя самого.
Создается впечатление, что все, сделанное умело, далось легко —
не потому ли набивший руку художник отступает в тень?
Надо быть круглым идиотом, чтобы писать не ради денег.
Пора признать, что не только мы обязаны Шекспиру, но и он нам,
ведь нередко мы хвалим его из уважения, по привычке; мы во все
глаза разглядываем его достоинства и отводим взгляд от его недо­
статков. Ему мы прощаем то, за что другой подвергся бы жесточай­
шим нападкам.
Пока автор жив, мы оцениваем его способности по худшим кни­
гам; и только когда он умер — по лучшим.
Я никогда не испытывал желания побеседовать с человеком, ко­
торый написал больше, чем прочел.
Писатель талантлив, если он умеет представить новое привыч­
ным, а привычное — новым.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ?fij
Когда он (Оливер Голдсмит. —АЛ.) не пишет, нет его глупее; ког­
да же берется за перо — это самый умный человек на свете.
Что такое история человечества, как не предлинное повествова­
ние о невоплотившихся замыслах и несбывшихся надеждах?
Чем больше книгу читают сегодня, тем больше ее будут критико­
вать завтра.
Посулы авторов — то же, что обеты влюбленных.
Все необычное быстро приедается. «Тристрама Шенди» читали
недолго.
От тлетворного дыхания критиков не задохнулся еще ни один
гений.
Автору выгодно, чтобы его книгу не только хвалили, но и руга­
ли, — ведь слава подобна мячу, перебрасываемому через сетку; что­
бы мяч не упал на землю, необходимо бить по нему с обеих сторон.
Этот человек сел писать книгу, дабы рассказать миру то, что мир
уже много лет рассказывал ему.
Гений чаще всего губит себя сам.
ЛЮБОВЬ
Мужчине, как правило, приятней видеть накрытый к обеду стол,
чем слышать, как его жена говорит по-гречески.
Брак, чего греха таить, приносит немало огорчений, зато холос­
тая жизнь напрочь лишена удовольствий.
Больше всего на свете женщины завидуют нашим порокам.
Если мужчина, который был очень несчастлив в браке, женит­
ся вновь сразу после смерти жены — это торжество надежды над
опытом.

Отечество карикатуры и пародии
Если хочешь любить долго, люби рассудком, а не сердцем.
Если бы не наше воображение, в объятьях горничной мы были
бы так же счастливы, как и в объятьях герцогини.
Что же может быть хорошего в том, от чего мы каждодневно
ощущаем свою неполноценность?! (О браке. — А/7.).
Любовь — это мудрость дурака и глупость мудреца.
Семейное счастье — предел самых честолюбивых помыслов.
Брак может быть несчастлив лишь в той мере, в какой несчасгна
жизнь.
По любви обычно женятся лишь слабые люди.
ЧЕЛОВЕК
Вот что значит принципиальный человек! В церкви не был уже
много лет, но, проходя мимо, обязательно снимет шляпу.
Ирландцы — народ справедливый: друг о друге они говорят толь­
ко плохое.
Жадность — удел стариков, которые первую половину жизни от­
дали развлечениям, а вторую карьере.
Ничто так не способствует развитию скромности, как сознание
собственной значимости.
Хотя ни один человек не способен убежать от себя самого, мож­
но, по крайней мере, избежать излишних волнений. Надо быть пад­
шим ангелом, который вдобавок научился лгать, чтобы рассуждать
о том, что, дескать, «от беды не уйдешь».
Удовольствие, которое способен доставить хороший собеседник,
никоим образом не зависит от его знаний и добродетелей.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... *?£$
Нет на свете двух человек, которые бы, проговорив полчаса, не
почувствовали своего превосходства над собеседником.
Самая удачная беседа — это та, подробности которой на следую­
щий день забываются...
Даже остроумия ради никогда не следует выставлять себя в не­
выгодном свете; собеседники от души посмеются вашей истории, но
при случае могут ее вам припомнить и вновь посмеяться — уже над
вами.
Умным хочет быть всякий; те же, кому это не удается, всегда
хитрят.
Нет человека, который бы кривил душой, когда речь идет о его
удовольствиях.
Обездоленные лишены сострадания.
По-настоящему принципиальны лишь самые непрактичные люди.
Любопытство — одно из самых непреложных и очевидных
свойств мощного интеллекта.
Тот, кто хвалит всех, не хвалит никого.
Поверьте, если человек говорит о своих несчастьях, значит, тема
эта доставляет ему определенное удовольствие — ведь истинное горе
бессловесно.
У джентльменов задавать вопросы не принято.
Почти каждый человек тратит часть жизни, пытаясь продемон­
стрировать качества, которыми он не обладает, и добиваясь успеха,
развить который он не в состоянии.
Врачам, как никому, свойственно путать причину и следствие.
Основное достоинство человека — умение противостоять себе
самому.

Отечество карикатуры и пародии
Люди не подозревают об ошибках, которых не совершают.
Лицемерят не одного удовольствия ради.
Поверьте, если человек узнает, что его через две недели повесят,
от его рассеянности не останется и следа.
Природа наделила женщину огромной властью, и нет поэтому
ничего удивительного, что законы эту власть ограничивают.
Немного в мире найдется людей, у которых тирания не вызыва­
ла бы восторга.
Пусть лучше будут несчастливые, чем не будет счастливых вооб­
ще, а ведь именно это и произойдет при всеобщем равенстве.
Если вы хотите обидеть мало-мальски образованного человека,
не называйте его негодяем. Скажите лучше, что он дурно воспитан.
Если ваш знакомый полагает, что между добродетелью и поро­
ком нет никакой разницы, после его ухода нелишне пересчитать
чайные ложечки.
Ощущать свое умственное превосходство — это такое удоволь­
ствие, что не найдется ни одного умного человека, который бы про­
менял ум на состояние, каким бы огромным оно ни было.
Проходимец добивается успеха не столько из-за собственного
хитроумия, сколько из-за доверчивости окружающих. Чтобы лгать и
обманывать, выдающихся способностей не требуется.
Поверьте мне на слово, эти чувствительные особы вовсе не рвутся
сделать вам добро. Они предпочитают расплачиваться чувствами.
Если один человек стоит на земле, а второй барахтается в воде,
то первый еще может спасти второго; когда же тонут оба, то каж­
дый думает только о себе.
Человек подчинится любой власти, которая освободит его от ти­
рании своеволия и случайности.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^р)Т
Просьбу, с которой обращаются робкие, неуверенные в себе
люди, легко отклонить, ибо проситель словно бы сам сомневается в
ее уместности.
Для такого мелкого существа, каким является человек, мелочей
быть не может. Только придавая значение мелочам, мы добиваемся
великого искусства поменьше страдать и побольше радоваться.
Тот, кто не думает о еде, едва ли задумается о чем-нибудь еще.
Одному прохожему прочтите лекцию о нравственности, а друго­
му дайте шиллинг, и вы увидите, который из двух станет уважать вас
больше.
Каждый человек вправе высказать свою точку зрения, а его собе­
седник, если он с ним не согласен, — пустить в ход кулаки. В про­
тивном случае на свете не было бы мучеников.
Разница между воспитанным и невоспитанным человеком в том,
что первого вы любите до тех пор, пока не найдется причина его
ненавидеть, а второго, наоборот, сначала ненавидите, зато потом,
если он того заслуживает, можете полюбить.
Время и деньги — самое тяжкое бремя, поэтому самые несчаст­
ные из смертных — это те, у кого и того и другого в избытке...
Тот, кто переоценивает себя, недооценивает других, а недооце­
нивая, угнетает.
Чем больше я знаю людей, тем меньшего от них жду. Поэтому
теперь добиться от меня похвалы куда легче, чем раньше.
От человека, которого невозможно развеселить, добрых дел
ждать не приходится.
Там, где начинаются тайны, недалеко и до обмана.
Дружба между смертными возможна лишь в том случае, если один
из друзей будет время от времени оплакивать смерть другого.
Тот, кто не чувствует боли, не верит в ее существование.

Отечество карикатуры и пародии
Завтрашний день — это старый плут, который всегда сумеет вас
провести.
Читающая нравоучения женщина сродни стоящей на задних ла­
пах собаке: удивительно не то, что она этого не умеет, а то, что за
это берется.
Этой женщине по силам потопить девяностопушечный корабль —
так она грузна и упряма.
Если вы бездельничаете, избегайте одиночества; если же одино­
ки—не бездельничайте.
Человека следует рассматривать не таким, каким хочется его ви­
деть, а таким, каким он есть в действительности, — нередко подлым
и всегда неуверенным в себе.
Больному следует приложить немало усилий, чтобы не стать не­
годяем.
Обычно чем человек веселее, тем он понятливее.
Нельзя ненавидеть человека, над которым можно посмеяться.
Человека можно уговорить, но развеселить против его воли нельзя.
У людей, страдающих неполноценностью, благодарность превра­
щается в своего рода месть; ответную услугу эти люди оказывают не
потому, что им приятно вас отблагодарить, а потому, что тяжело
чувствовать себя обязанным.
Образование шотландцев под стать хлебу в осажденном городе:
каждый получает понемногу, и никто не наедается досыта.
Француз будет говорить вне зависимости от того, знает он, о
чем идет речь, или нет. Англичанин же, если ему нечего сказать,
промолчит.
Человек, который не любит себя сам, не заслуживает и нашей
любви.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ?£)[·$
Разговор между стариком и молодым обычно кончается презре­
нием и жалостью с обеих сторон.
Плохо, когда человеку недостает разума; но плохо вдвойне, ког­
да ему недостает души.
Даже у людей значительных и благородных первое чувство —
любопытство. Первое и последнее.
Даже из шотландца может выйти толк — если отловить его мо­
лодым.
Каждый человек должен жить по своим, для него одного установ­
ленным законам. Одним, например, фамильярность заказана; другие
же могут позволить себе любую вольность.
Когда мясник говорит вам, что сердце его обливается за родину
кровью, он знает, что говорит.

ш Отечество карикатуры и пародии
ЭССЕ
Очерки «Аллегория критики» и «О пользе биографии» пи­
сались одновременно со «Словарем английского языка» и пе­
чатались в «Рассеянном». «Аллегория критики» вышла в тре­
тьем номере «Рассеянного» от 27 марта 1750 года, о «Пользе
биографии» — в шестидесятом, от 13 октября 1750 года. Эссе,
печатавшимся в «Рассеянном», Джонсон придавал особое зна­
чение. «Все прочие мои сочинения, — говорил он в конце жиз­
ни, — это вино и вода, "Рассеянный" же — настоящее, нераз­
бавленное вино».
АЛЛЕГОРИЯ КРИТИКИ
Virtus repulsae nescia sordidae
Intaminatis fulget honoribus:
Nee sumit aut ponit secures
Arbitno popularis aurae
Hon lib. III. Od. /71
Задача всякого автора состоит в том, чтобы либо сообщать то, что
еще неизвестно, либо предлагать читателю известные истины в сво­
ем представлении. Либо открывать новые горизонты, либо преоб­
ражать привычное, дабы увидеть его в новом свете, придать ему
большую привлекательность, украсить своими образами те области,
где человеческий ум уже побывал, и тем самым склонить его вернуть­
ся и посмотреть еще раз на вещи, по которым мы — по невнима­
нию или по легкомыслию — лишь скользнули небрежным взглядом.
Каждая из этих задач очень трудна: для достижения цели читате­
ля необходимо не только убедить в его ошибках, но и примирить с
тем, что им руководят; он должен не только признать свое невеже­
ство, но, что еще менее отрадно, допустить, что тот, у кого он учит­
ся, более осведомлен, чем он сам.
На первый взгляд подобное занятие может показаться достаточ­
но утомительным и рискованным, а потому едва ли найдутся люди,
настолько недальновидные, чтобы совершенно беспричинно приум­
ножать сизифов труд; мало кому захочется таким образом воспре­
пятствовать своему собственному продвижению в обществе, тем
более что времени и сил на это занятие уйдет немало, риск неудачи

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... s>föf)
огромен, шанс же преуспеть весьма невелик. И тем не менее есть на
свете люди, которые либо считают своим долгом, либо забавой пре­
пятствовать продвижению всякого творения ума или воображения;
которые зорко охраняют путь к славе и считают себя вправе отнес­
тись к своей жертве с небрежением и завистью.
Без рекомендаций искать подход к этим людям, именующим себя
критиками, начинающим авторам не следует. При наличии же ре­
комендаций даже самые зловредные из этих гонителей, возможно,
немного смягчатся и, пусть и ненадолго, сменят гнев на милость.
Ведь если вспомнить древние времена, то даже Аргуса убаюкала му­
зыка, даже Цербер затих, когда ему заткнули глотку2. А потому я скло­
нен полагать, что и современных критиков, которые даже при от­
сутствии зрения отличаются зоркостью Аргуса, да и лают ничуть не
тише Цербера (хотя, быть может, и не способны так же больно ку­
саться), можно смягчить подобными способами. Я сам слышал, как
одних умиротворили красное вино и сытный ужин, а других вогна­
ли в сон нежные мелодии лести.
Хотя природа моих занятий дает мне повод опасаться нападок
этого жестокого племени, я тем не менее не принимаю мер к отступ­
лению или к заключению перемирия. Все дело в том, что я пребы­
ваю в сомнении относительно законности их действий и подозре­
ваю, что они существенно превышают свои полномочия, являются
самозванцами и ссылаются на решение высшего суда, не имея на то
никакого морального права.
Критика, на чей авторитет они ссылаются, решая писательские
судьбы, всегда была старшей дочерью Труда и Истины; при рожде­
нии ее препроводили заботам Справедливости, которая воспиты­
вала ее во дворце Мудрости. В поощрение своих незаурядных спо­
собностей она была назначена небожителями воспитательницей
Фантазии и ей доверено было дирижировать хором муз, когда те
пели перед троном Юпитера.
Когда же музы снизошли до посещения нашего бренного мира,
их сопровождала Критика, которой, когда она спускалась с небес,
Справедливость вложила в правую руку скипетр. Один его конец был
пропитан амброзией и украшен золотой листвой амаранта и лавра,
другой увит кипарисом и маками и опущен в воды забвения. В ле­
вой же руке она несла негасимый факел, изготовленный Трудом,
освещенный Истиной и способный выявить сущность любого про­
изведения, каким бы обманчивым его видимость ни была. Как бы
Искусство ни стремилось его усложнить, а Глупость ни тщилась
сбить нас с толку, стоило факелу Истины это произведение осветить,

Отечество карикатуры и пародии
как оно тут же представало во всей своей первозданной простоте;
факел пронизывал своим светом самые темные закоулки софисти­
ки и немедленно выявлял все несуразности, в этих закоулках таив­
шиеся. Он проникал под одежды, которые Риторика нередко про­
давала Клевете, и обнаруживал несоразмерность членов, каковую
пытались скрыть под искусственными завесами.
Вооруженная таким образом для выполнения своей миссии, Кри­
тика спустилась на землю, дабы проследить за теми, кто заявлял о
себе как о приверженцах муз. Ко всему, что представляли ей на суд,
она подносила негасимый факел Истины и, удостоверившись, что
законы истинной литературы соблюдены, касалась книг золотой ли­
ствой амаранта и предавала их бессмертию.
Гораздо чаще, однако, случалось, что в творениях, требовавших
ее изучения, таился какой-то обман, что ее вниманию предлагались
старательно выписанные, но фальшивые образы, что между слова­
ми и чувствами скрывалось какое-то тайное несоответствие, что
идеи не совпадали с их конкретным воплощением, что имелось мно­
го несообразностей и что отдельные части задуманы были лишь для
увеличения целого, никоим образом не способствуя ни его красоте,
ни основательности, ни пользе.
Где бы ни делались подобные открытия, а делались они всякий раз,
когда совершались подобные ошибки, Критика отказывала в прикос­
новении, даровавшем творению бессмертие; когда же ошибки оказы­
вались многочисленными и вопиющими, она переворачивала свой
скипетр, капли Леты стекали с маков и кипарисов, и смертельная эта
влага начинала разъедать книгу, покуда не уничтожала ее вовсе.
Испытанию подвергались и такие сочинения, в которых, какой
бы яркий свет на них ни падал, достоинства и недостатки были на­
столько неотделимы друг от друга, что Критика застывала со своим
скипетром в нерешительности, не зная, что на них лить — воду заб­
вения или амброзию бессмертия. Число подобных сочинений воз­
росло в конце концов настолько, что Критике надоело разбирать
столь сомнительные притязания, и из страха использовать скипетр
Справедливости неподобающим образом она сочла, что передаст их
на суд Времени. Суд же Времени, хоть и был затяжным, в целом, за
вычетом некоторых досадных чудачеств, оказался справедливым; и
многие из тех, кто полагал себя в безопасности после проявленной
снисходительности, испытание Временем не выдержал и канул в
Лету в тот самый миг, когда, победоносно потрясая своими томами,
мчался на всем скаку к будущим успехам. С одними Время рассчита­
лось постепенно, с другими же покончило одним ударом.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... гр^~[
Поначалу Критика не спускала глаз со Времени, однако, удосто­
верившись, что дело свое Время делает хорошо, она ушла с земли
со своей покровительницей Астреей3, предоставив предрассудкам и
дурному вкусу, пособникам мошенничества и зловредности, подвер­
гать литературу разрушительному действию и довольствуясь впредь
тем, чтобы оказывать влияние издалека лишь на те избранные умы,
которые своими знаниями и добродетелями ее достойны.
Перед тем же, как уйти, она сломала свой скипетр; тот его конец,
что был пропитан амброзией и украшен листвой, подхватила Лесть;
в конец же, отравленный водами забвения, с не меньшей поспеш­
ностью вцепилось Злорадство. Последователи Лести, коим передала
она свою часть скипетра, не владели и не желали владеть миром, зато
беспорядочно тянулись к той власти и выгоде, какая имелась в на­
личии. Спутникам же Злорадства фурии вложили в руки факел, ко­
торый, как и подобает инфернальному сиянию, бросает свет лишь
на ошибки и недочеты.
Не в свете дня, но в мраке зримом
Узреть мы можем скорбь людскую4.
С этими остатками власти рабы Лести и Злорадства по приказу
своих повелительниц даруют бессмертие или обрекают на забытье.
Однако скипетр утратил свою силу, и Время теперь выносит приго­
вор как придется, невзирая на их решения.
О ПОЛЬЗЕ БИОГРАФИИ
Quid sit pulchrum, quid turpe, quid utile, non,
Plenius ac melius Chrysippo et Crantore dicit.
Hor.lib.lEpist.liy
Всякая радость или печаль, вызванные счастьем или невзгода­
ми других, возникают у нас при посредстве воображения, которое,
проникшись событием, пусть и совершенно недостоверным, или
приблизившись к нему, невзирая на его удаленность, помещает нас
на время в обстоятельства того, чью судьбу мы созерцаем. В резуль­
тате нам начинает казаться, покуда длится обман, будто все хоро­
шее или дурное, происходящее с другими, на самом деле происхо­
дит с нами.

Отечество карикатуры и пародии
Таким образом, чувства, которые мы испытываем, тем сильнее,
чем естественнее мы воспринимаем страдания или удовольствия,
предлагаемые нашему вниманию, признавая их своими собственны­
ми или же считая их в полной мере присущими нашей жизни. Даже
самому искусному автору нелегко привлечь наш интерес к счастью
или несчастью, которые мы, как нам представляется, едва ли когда-
нибудь испытаем и которые совершенно нам неведомы. Истории о
падении государств и крахе империй читаются совершенно бестре­
петно, трагедии королей доставляют человеку непритязательному
удовольствие лишь своей красочностью и помпезностью, величием
идей — читатель же, что с головой погружен в дела, чье сердце на­
чинает учащенно биться лишь с ростом или падением акций, не в
силах постичь, каким образом история любви может привлечь вни­
мание или вызвать искренние чувства.
Наиболее узнаваемые, близкие нам образы и обстоятельства, к
которым мы проявляем неподдельный интерес, можно обнаружить
прежде всего в жизнеописаниях, а потому самым привлекательным
из литературных опытов является биография; в самом деле, нет на
свете сочинения более занимательного или более полезного; нет
иного жанра, который бы вызывал более ненасытный читательский
интерес, в котором бы более естественно сочетались назидатель­
ность с увлекательностью.
Грандиозные полотна, где переплетаются тысячи судеб, а бессчет­
ное число эпизодов сливаются в одно масштабное историческое
событие, не позволяют извлечь уроки, применимые в частной жиз­
ни, успех и неуспех которой целиком зависит от наших постоянных,
повторяющихся изо дня в день усилий («Parva si non fiunt quotidie», —
говорит Плиний6) и которой нет места в реляциях, что никогда не
опускаются ниже заседаний сенатов, передвижения армий и государ­
ственных измен.
Я часто думаю о том, что едва ли найдется хоть одна человечес­
кая жизнь, чье продуманное и правдивое описание не принесло бы
пользы. Мало того что у каждого человека найдутся общие черты со
многими другими людьми, кому о его ошибках и неудачах, поступ­
ках разумных и неразумных узнать будет в высшей степени полез­
но; но вдобавок в поведении человека, если пренебречь малознача­
щими заслугами и тайнами каждого в отдельности, обнаруживается
столь очевидное сходство, что едва ли сыщется хотя бы один хоро­
ший или дурной поступок, который не мог бы совершить любой
представитель рода человеческого. Даже те, кого судьба или нрав
развели на огромное расстояние, большую часть времени проводят

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^fi9
совершенно одинаково; и хотя, в соответствии с законами Приро­
ды, своенравие судьбы, амбиции и случайности указывают каждому
из нас на наше место, только очень ненаблюдательный человек не
заметит, что наши действия — скорые у одних, замедленные у дру­
гих, разные в зависимости от обстоятельств у третьих — диктуются
одними и теми же причинами и следствиями. Нас всех побуждают к
действию схожие мотивы, мы все подвержены одинаковым заблуж­
дениям, все мы с надеждой смотрим в будущее, отступаем перед ли­
цом опасности, попадаем в сети желаний и соблазняемся удоволь­
ствиями.
Жизнеописания часто критикуют за то, что они не отличаются
запоминающимися, яркими эпизодами. Ученый, что провел жизнь
среди книг, купец, что не желал ничего знать, кроме своих товаров,
священник, чья деятельность ограничивалась лишь амвоном, счита­
ются, как бы каждый из них ни преуспел в своем деле, сколь оче­
видными ни были их образованность, честность и набожность, не­
достойными читательского интереса. Однако подобный взгляд
основывается на извращенных понятиях о достоинствах и недостат­
ках человека; и им, вне всяких сомнений, следует пренебречь, тем
более что с точки зрения непредубежденного разума более всего
ценится то, что приносит более всего пользы.
Разумеется, нет ничего дурного в том, чтобы пойти на поводу у
существующего в обществе предрассудка и привлечь внимание чи­
тателя описанием жизни человека знаменитого. Однако задача био­
графа часто заключается в том, чтобы, лишь вскользь коснувшись тех
событий, что возносят нас в общепринятом мнении на пьедестал,
познакомить читателя с частной жизнью героя биографии, описать
мельчайшие подробности его повседневной деятельности, в которой
внешние события остаются в стороне и на первое место выдвига­
ются благоразумие и добродетель. Жизнеописание Туана, по весь­
ма справедливому замечанию его автора, написано главным обра­
зом для того, чтобы познакомить потомков с частной жизнью этого
человека, cujus ingenium et candorum ex ipsius scriptis sunt olim
semper miraturi — чей блестящий гений будет вызывать восхище­
ние в веках.
Есть многие невидимые обстоятельства, которые — читаем ли мы
о них в поисках жизненных или моральных истин, стремимся ли
расширить свой кругозор или способствовать росту добронравия —
более значимы, чем обстоятельства публичные. Так, Саллюстий7, ве­
личайший знаток человеческой природы, не забыл, повествуя о Ка­
талине, отметить, что «его походка была то быстрой, то медленной»,

Отечество карикатуры и пародии
тем самым изображая ум, пораженный какой-то нежданной мыслью.
Так, история жизни Меланхтона8 воспринимается как проницатель­
ное наставление о ценности времени: из его жизнеописания мы уз­
наем, что всякий раз, назначая встречу, он оговаривал не только час,
но и минуту, дабы день не проходил в праздном ожидании. Сход­
ным образом все замыслы и дела Де Витта9 ныне менее существен­
ны для мира, чем присущая ему «забота о здоровье и пренебреже­
нии жизнью».
А между тем биографии часто пишутся авторами, которые, как
видно, очень мало смыслят в том, чем они занимаются, или же от­
носятся к своей деятельности с поразительной халатностью. Они
редко располагают иными источниками, кроме тех, какие являются
публичным достоянием; они воображают, что сочиняют биографию,
тогда как на самом деле предлагают читателю поступки и склонно­
сти великого человека, расположенные в хронологическом поряд­
ке; их так мало интересуют события из жизни героя, что об его ис­
тинном характере можно больше узнать из разговора со слугой, чем
из пространного и продуманного повествования, начинающегося с
его родословной и кончающегося его похоронами.
И если даже такие авторы снисходят до того, чтобы сообщить
миру конкретные факты, им далеко не всегда удается выбрать наи­
более из них существенные. Я, например, не вполне понимаю, ка­
кую пользу извлекут потомки, узнав о «перебоях пульса» у Аддисо-
на, — а между тем Тикелл10 убежден, что именно это и отличает
писателя от всего остального человечества. Точно так же мне невдо­
мек, для чего я тратил время на жизнеописание Малерба11, из како­
вого мне удалось благодаря высокочтимому биографу вынести тот
любопытнейший факт, что Малерб, оказывается, придерживался в
жизни двух основополагающих точек зрения: во-первых, что если
женщина безнравственна, то все ее рассуждения о благородном про­
исхождении ничего не стоят, и, во-вторых, что французские нищие
совершенно неверно употребляют словосочетание «благородный
господин», ибо это очевидная тавтология.
Можно, впрочем, найти объяснение тому, по какой причине по­
добные биографии едва ли принесут читателю пользу или же дос­
тавят ему удовольствие, отчего большинство жизнеописаний пусты
и лишены смысла. Если описывается жизнь человека, когда всякий
интерес к нему утерян, мы вправе рассчитывать на бесстрастность
биографа, но не на его точность, ибо подробности, которые делают
биографию интересной, отличаются непостоянным и мимолетным
характером, они быстро выветриваются из памяти и редко переда-

Сзмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^7Т
ются из поколения в поколение. Мы знаем, сколь немногие способ­
ны написать законченный портрет своего знакомого — разве что
самые заметные черты, наиболее запоминающиеся особенности ума.
Нетрудно себе представить, как быстро зыбкие эти впечатления ис­
чезнут, передаваясь от одного к другому, и как скоро череда копий
утеряет всякое сходство с оригиналом.
Если же биограф пишет по памяти, торопясь удовлетворить лю­
бопытство публики, то есть опасность, что его интерес, его страх,
его благодарные или нежные чувства к своему герою возьмут верх
над беспристрастностью и побудят его к сокрытию правды и даже к
вымыслу. Найдется немало и таких, кто посчитает своим долгом
скрыть недостатки и прегрешения своих друзей, даже если от их
раскрытия они уже не пострадают. Как следствие, перед нами пред­
стают одноликие персонажи, украшенные однообразным панегири­
ком и если и отличающиеся друг от друга, то лишь чертами внешни­
ми и случайными. «Когда мне хочется пожалеть преступника, —
говорит Хейл12, — я должен помнить, что нелишне точно так же
пожалеть и свою родину». Наш долг — оказать уважение памяти
мертвых, однако в еще большем долгу мы находимся перед знания­
ми, перед добродетелью и перед истиной.

2Z2
Отечество карикатуры и пародии
ПИСЬМА
СЭМЮЭЛЮ РИЧАРДСОНУ13
9 марта 1750
Дорогой сэр, хотя «Кларисса» ничуть не нуждается в помощи со
стороны, я рад, что в нынешнем своем состоянии роман стал луч­
ше, однако еще больше рад я оттого, что теперь все упреки в много­
словии несостоятельны, и я совершенно убежден в успехе сочине­
ния, в котором открыто пишется о том, что прежде принято было
скрывать. Сам я, впрочем, не обнаружил и намека на подобный не­
достаток, однако, признаюсь, беспокоился, ибо, хотя каждое письмо
коротко, история получилась длинной.
Я попросил бы Вас также добавить index rerum14, чтобы читатель,
припомнив какой-нибудь эпизод, мог с легкостью его найти. В на­
стоящее время он может сделать это лишь в том случае, если знает,
в каком томе этот эпизод приводится. Ведь «Кларисса» это не то про­
изведение, которое читается с увлечением, а затем закрывается на­
всегда; в него от времени до времени будут заглядывать и люди за­
нятые, и усердные, и умудренные годами, — а потому хотелось бы,
чтобы в этом издании, которое, как мне представляется, пребудет в
веках, имелось все необходимое.
Остаюсь, сэр, Вашим преданным слугой
Сам.Джонсон.
СЭМЮЭЛЮ РИЧАРДСОНУ
26 сентября 1753
Дорогой сэр, примите мою искреннюю благодарность за Ваше
новое произведение («Сэр Чарльз Грандисон». — АЛ.), хотя в том, что
Вы прислали лишь начало романа и тем самым лишь разожгли мое
любопытство, есть нечто невыразимо жестокое. А впрочем, продол­
жения я буду ждать, даже получив последний том.
Меня устраивает все, кроме предисловия, где Вы сначала говори­
те, что письма попали Вам в руки по чистой случайности, а затем,
что здоровье Ваше столь непрочно, что Вы едва ли сумеете закон­
чить начатое. Если хотите знать мое мнение, то я бы рекомендовал

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^/^
Вам первым делом убрать ту часть в предисловии, где Вы отказы­
ваетесь от авторства. Что такое скромность, если она не соответ­
ствует истине? Какой прок в маске, которая не в состоянии ничего
скрыть? Простите — я не хотел Вас обидеть. <...>
Остаюсь, сэр,
Вашим преданным и покорным слугой
Сан. Джонсон.
ТОМАСУ УОРТОНУ15
16 июля 1754у Лондон
Сэр, я поступил дурно: Вы осчастливили меня своей книгой, я же
не удосужился вовремя Вас поблагодарить. Пренебрежение благо­
дарностью мне вообще свойственно, однако проявить неуважение
к человеку Вашего склада я не способен, а потому заверяю Вас, что
высоко ценю Ваш вклад в развитие нашей литературы. Всем, кто
пытается изучить наших древних авторов, Вы доказали, что путь к
успеху на этом поприще — в изучении тех книг, которые эти авто­
ры читали. О подобном методе ни Хьюз, ни люди, гораздо значитель­
нее Хьюза, и не помышляли. Писателей шестнадцатого века так мало
понимают по той простой причине, что их читают одних, не при­
бегая к помощи тех, кто жил с ними и до них. Подобное невежество
я надеюсь отчасти устранить моей книгой, которую сейчас дописы­
ваю16, но не могу закончить, не побывав в библиотеках Оксфорда,
куда собираюсь приехать недели через две. Сколько времени я про­
веду там и где остановлюсь, не знаю, но не сомневайтесь: по прибы­
тии непременно разыщу Вас, а все остальное мы с легкостью ула­
дим.
Остаюсь, дорогой сэр,
Вашим покорным и преданным слугой
Сэм.Джонсон.
ТОМАСУ УОРТОНУ
21 декабря 1754, Лондон
Дорогой сэр, я очень тронут той услугой, которую мистер Уайз и
Вы мне оказали. Меньше чем через полтора месяца книгу («Словарь
английского языка». — АЛ) не отпечатают, и титульную страницу я

Отечество карикатуры и пародии
придержу, чтобы сделать запись, которую Вы, помнится, мне пообе­
щали. Дайте, пожалуйста, знать, какую сумму я должен Вам выслать,
чтобы покрыть все расходы по изданию, и я позабочусь о том, что­
бы сумма эта попала к вам в руки незамедлительно. <...>
У меня есть старинная английская и латинская книга стихов не­
коего Барклея под названием «Корабль дураков»17, в конце которой
имеется ряд эклог (так он их пишет — от «Aeloga»), — вероятно, пер­
вых на нашем языке. Если не сможете разыскать эту книгу сами, я
попрошу мистера Додели18 ее Вам послать. <...>
Вы знаете, бедный мистер Додели лишился жены; полагаю, что
он очень тяжко переживает эту потерю. Надеюсь, он не будет стра­
дать так, как страдаю, лишившись своей жены, я19. Как писал Еври-
пид: «Увы! А впрочем, почему я кричу: "Увы!" Ведь то, отчего стра­
даю я, — общий удел». Мне кажется, что с тех пор, как ее нет, я
оторван от мира: одинокий бродяга в чаще жизни; мрачный созер­
цатель мира, с которым меня мало что связывает. Буду, однако, пы­
таться с Вашей помощью, а также с помощью Вашего брата искупить
дружбой отсутствие союза более тесного.
И надеюсь, дорогой сэр, что еще долго буду иметь удовольствие
быть преданным Вам.
Ваш Сэм. Джонсон.
ТОМАСУ УОРТОНУ
4 февраля 1755, Лондон
Дорогой сэр, я написал Вам несколько недель назад, но, по всей
вероятности, неверно записал адрес, а потому не знаю, получили ли
Вы мое письмо. Я бы написал Вашему брату20, но не знаю, где его
найти. Проплавав, если воспользоваться метафорой мистера Уорбер-
тона, в этом бескрайнем море слов21, я наконец вижу вдали землю.
Что ждет меня на берегу, не ведаю: то ли будут звонить колокола и
звучать радостные возгласы, о которых пишет Ариосто в своей пос­
ледней Canto22, то ли меня встретит неодобрительный ропот, Бог
весть. Найду ли я на берегу Калипсо, которая раскроет мне свои
объятья, или Полифема, который меня съест?23 Если только Поли­
фем посмеет подойти ко мне, я вырву ему его единственный глаз.
Надеюсь, однако, критики отпустят меня с миром, ибо, хотя я не
слишком страшусь их мастерства и силы, я немного побаиваюсь са­
мого себя и не хотел бы испытать ту ярость, какую имеют обыкно­
вение вызывать литературные споры. <...>

Сэмюзль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^75
У нас здесь ничего примечательного не происходило и не про­
исходит. Быть может, мы и не столь невинны, как сельские жители,
но в большинстве своем ничуть не менее ленивы. Зато Вы, хочется
надеяться, при деле — был бы рад узнать, при каком именно.
Остаюсь, дорогой сэр, преданный Вам Сам. Джонсон.
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВУ ГРАФУ ЧЕСТЕРФИЛДУ
7 февраля 1755 года
Милорд, владелец «Уорлда»24 известил меня недавно о том, что
две статьи, в которых «Словарь» мой предлагается вниманию публи­
ки, писаны Вашей светлостью. Для меня это, признаться, большая
честь, а поскольку услуги сильных мира сего мне непривычны, то не
знаю даже, чем я подобной чести обязан и как ею распорядиться.
Когда, поощренный Вами, я впервые нанес визит Вашей светло­
сти, то был, как и любой бы на моем месте, настолько очарован бла­
городством и изысканностью манер Ваших, что не мог удержаться
от желания возомнить себя Le vainqueur du vainqueur de la terre25,
добиться того расположения, коего на глазах моих добивается все
человечество; однако рвение мое вызвало интерес столь незначи­
тельный, что настаивать на нем мне не позволили бы ни гордыня,
ни робость. Обратившись однажды к Вашей милости прилюдно, я
употребил в дело все обаяние, каким только располагает оставший­
ся не у дел и ведущий замкнутую жизнь сочинитель. Большего я сде­
лать не мог — терпеть же пренебрежение, пусть и из-за сущей без­
делицы, не по душе никому.
С тех пор, милорд, как я часами ждал в прихожей в тщетной на­
дежде быть Вами принятым, с тех пор как люди Ваши захлопывали
у меня перед носом дверь, миновало семь лет, в продолжение кото­
рых я трудился не покладая рук, преодолевая трудности, на которые
нет нужды жаловаться, покуда наконец не довел свое сочинение до
конца — и это при том, что никто ни разу не протянул мне руку
помощи, не сказал ни единого слова в поддержку, ни разу благо­
склонно мне не улыбнулся. Такого обращения я, признаться, не ожи­
дал, ибо никогда прежде не прибегал к услугам высокого Покрови­
теля <...>, того, кто протягивает руку помощи не тогда, когда человек
тонет, а когда достигает берега. Интерес, с которым угодно Вам было
отнестись к моим трудам, проявись он вовремя, был бы бесценен;
Вы же мешкали до тех пор, покуда мною не овладело безразличие;
до тех пор, покуда я не стал одинок и мне не с кем разделить свою

Отечество карикатуры и пародии
радость; до тех пор, покуда я не приобрел известность и в поощре­
нии более не нуждаюсь. Надеюсь поэтому, что с моей стороны не
будет откровенным цинизмом не признавать себя обязанным тому,
кому ничем не обязан; не рассыпаться в благодарностях перед По­
кровителем за то, за что благодарным должен быть единственно са­
мому себе.
Коль скоро на сегодняшний день я преуспел без особой помощи
со стороны поборников просвещения, меня не постигнет разочаро­
вание, если и впредь, по завершении сего труда, я вынужден буду без
подобной помощи обходиться, — ведь я давно уже, милорд, пробу­
дился от прекраснодушных сновидений, коими некогда тешил себя
с таким упоением.
Остаюсь покорным слугой Вашей светлости,
Сам. Джонсон.
БЕННЕТУ ЛЭНГТОНУ, ЭСКВАЙРУ26
21 сентября 1758
Дорогой сэр, я с грустью думаю о том, что Ваши нынешние за­
боты не имеют никакого касательства к моим. Ваши мысли целиком
заняты судьбой Дьюри27, однако судьба его решена, и нам остается
лишь предаваться размышлениям, которые бы умерили ужас насиль­
ственной смерти, что на первый взгляд более ужасна, чем при бли­
жайшем и более внимательном рассмотрении. Внезапная смерть
никогда не бывает мучительной; единственная опасность, с ней со­
пряженная, в том, что человек к ней не готов и себя не обеспечил.
Но если представить себе, что человек идет воевать и при этом не
готов умереть, он ведь и в других обстоятельствах не позаботится о
своем будущем, не правда ли? Когда, скажите, человек этот будет го­
тов к смерти, если даже на войну он идет, не готовый расстаться с
жизнью? И почему в таком случае мы больше оплакиваем того, кто
умер от ран, чем скончавшегося от лихорадки? Человек, который
чахнет от болезни, уходит из жизни более мучительно и менее дос­
тойно; он не служит примером своим друзьям, его памятью не до­
рожат потомки. Смерть воина мы оплакиваем лишь потому, что по­
лагаем, что он мог бы прожить дольше, но ведь преждевременно
уходят из жизни вовсе не только солдаты, а между тем далеко не вся­
кая безвременная кончина вызывает у нас глубокую скорбь. В дей­
ствительности же насильственна всякая смерть, являющаяся следстви­
ем случая, не вызванная преклонным возрастом, тяжкой болезнью или

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^77
любой другой причиной, из-за которой человек не расстается с жиз­
нью мгновенно, а медленно угасает. Смерть всякого, кто умирает до
шестидесяти от простуды или от чахотки, в сущности, насильствен­
на, и тем не менее такую кончину мы воспринимаем как нечто ес­
тественное лишь потому, что причина безвременного конца молча­
лива и невидима. Давайте же попытаемся увидеть вещи такими, какие
они есть, после чего задумаемся, следует ли нам предаваться горю.
Утешимся ли мы, если будем воспринимать жизнь такой, какая она
есть, сказать не берусь, однако в одном уверен: утешение, в основе
которого лежит истина (если истина вообще существует), основа­
тельно и надежно; если же утешение зиждется на ошибке, то оно,
соответственно, обманчиво и мимолетно.
Остаюсь, мой дорогой сэр,
Вашим покорным слугой
Сам. Джонсон.
МИСТЕРУ ДЖОЗЕФУ БАРЕТТИ28
Лондон, 20 июля 1762
Сэр, как бы справедливы ни были Ваши упреки в мой адрес в
отсутствии пунктуальности, я не столь нерадив, чтобы, не восполь­
зовавшись любезностью мистера Бьюклерка, который собирается
ехать через Милан, упустить возможность Вам написать.
Полагаю, Вы получили номера «Бездельника» и вскоре получите
«Шекспира»29 — будет что рассказать итальянским дамам о его тво­
рениях, а заодно и об его издателе, равно как и прочие странные
истории, которые Вам приходилось слышать за время долгого пре­
бывания в этой неведомой земле.
Коль скоро отсутствуете Вы очень давно, думаю, Вам будет весь­
ма любопытно узнать новости о Ваших старинных друзьях. Мисс
Уильяме30 и я живем примерно так же, как и жили. Мисс Котрелл по-
прежнему верна миссис Портер31, а Шарлотта брюхата четвертым
ребенком. Мистер Рейнолдс32 имеет шесть тысяч в год. Левет недав­
но женился, однако склоняется к мысли, что совершил непоправи­
мую ошибку. Сегодня мистер Чэмберс в первый раз участвовал в
выездной сессии суда. Мистер Ричардсон скончался от апоплекси­
ческого удара, а его вторая дочь вышла замуж за купца.
Впрочем, как человек тщеславный (или прекраснодушный), я
льщу себя надеждой, что Вам будет гораздо интереснее узнать обо
мне, чем о всех тех, кого я только что перечислил; о себе, однако,

Отечество карикатуры и пародии
мне особенно сообщить нечего. Прошлой зимой я отправился в свой
родной город (Личфилд. — А/7.) и обнаружил, что улицы в нем го­
раздо уже и короче, чем были, когда я его покидал, и что живет в нем
новая порода людей, которым я совершенно неизвестен. Мои школь­
ные друзья состарились, отчего у меня возникло подозрение, что не
молод и я. Мой единственный оставшийся в живых друг изменил
своим принципам и стал игрушкой в руках местных властей. Моя
падчерица, от которой я многого ждал и которую повстречал с ис­
кренним добросердечием, утратила красоту и веселье молодости и
не обрела мудрости, что приходит с возрастом. Пять дней я бродил
по улицам и при первом же удобном случае вернулся туда, где, если
и нет большого счастья, есть такое многообразие добра и зла, что
на мелкие неурядицы не обращаешь внимания.
Собираюсь через несколько недель совершить еще одно путеше­
ствие — вот только куда и с какой целью? Дайте мне знать, мой ми­
лый Баретти, что вы нашли, вернувшись на родину. Напишите, из­
менилась ли жизнь к лучшем)7 и не подтвердились ли самые грустные
предчувствия, когда остыла радость от первых объятий.
Моральные суждения нарочиты и невнятны, когда единственным
предлогом для них становится недельное пребывание острослова в
своем родном городе; и тем не менее подобные радости и подоб­
ные разочарования составляют смысл жизни. А поскольку для того,
кто наполняет жизнь высшим содержанием, мелочей не бывает, вся­
кий ум, способный разглядеть привычные явления в их истинном
виде, склонен при виде всего самого заурядного предаваться раз­
мышлениям самым серьезным. Будем же верить, что настанет вре­
мя, когда происходящее с нами сейчас перестанет нам досаждать,
когда мы прекратим полагаться в нашем счастье на надежду, кото­
рая неизменно оборачивается разочарованием.
Буду Вам признателен, если Вы сделаете для мистера Бьюклерка
все, что в Ваших силах, ибо он всегда был ко мне добр. <...>
Будьте же, милый мой Баретти, счастливы в Милане, равно как и
в любом другом близлежащем городе.
Ваш преданный слуга Сэм. Джонсон.
ДОСТОПОЧТЕННОМУ ГРАФУ БЬЮТУ
20 июля 1762
Милорд, когда мистер Уэддерборн доставил мне вчера бумаги, он
сообщил о милостях, которые его величество, по Вашей рекоменда­
ции, склонен оказывать мне и впредь.33

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... rpfOj
Щедрость не в последнюю очередь ценна тем, каким образом она
оказывается; доброта Вашей милости такова, что удовлетворить она
может самый изысканный вкус, а также вызвать искреннее желание
выполнить свой долг. Вы облагодетельствовали человека, у которо­
го нет ни общественной, ни личной выгоды, который никогда не
служил и не прислуживался. Вы избавили его от постыдной необхо­
димости обращаться с ходатайствами, от тревоги, которой сопро­
вождается унизительное ожидание.
Надеюсь, что столь изысканно дарованное не будет недостойно
потрачено; я постараюсь дать Вашей милости то единственное воз­
мещение, какое желает получить великодушие, — удовлетворение от
сознания того, что Вашей щедростью воспользовались именно так,
как следовало.
Остаюсь, милорд, обязанным Вам,
Вашим преданным и покорным слугой
Сэм. Джонсон.
МИССИС ТРЕЙЛ
Личфилд, 2 августа 1775
Сударыня, сегодня я обедал в Стоухилле, после чего удалился пи­
сать это письмо. Никогда прежде не был я столь усердным письмо-
писцем. Вы храните мои письма? В отличие от Вас, я люблю их пе­
речитывать — ведь, хотя истории ума и чего-то еще существенного
в них немного, они всегда будут, надеюсь, отражением чистой и бе­
зупречной дружбы и в часы тишины и печали могут вызвать в памя­
ти времена более радостные.
Я и в самом деле не совсем понимаю, отчего Вам не хочется пе­
речесть историю Вашего собственного ума. Двенадцать лет, на ко­
торые Вы сейчас смотрите как на необозримое жизненное про­
странство, возможно, будут пройдены по ровной и неприметной
дороге, без особого проникновения в смысл Вашего путешествия и
с редкими и немногословными замечаниями по пути. Того накоп­
ления знаний, которое Вы себе рисуете и благодаря которому буду­
щее должно смотреть на настоящее с превосходством зрелости пе­
ред младенчеством, никогда, быть может, нельзя будет добиться —
и Вы обнаружите, вслед за миллионами до Вас, что сорок пять про­
житых лет мало чем отличаются от тридцати трех.
Подобно тому как человек после определенного возраста не при­
бавляет в росте и очень редко становится физически сильнее, на-

Отечество карикатуры и пародии
ступает время (вызванное, впрочем, гораздо более многообразными
внешними причинами), когда ум наш пребывает в состоянии, при
котором способности к размышлению и суждению если и увеличи­
ваются, то весьма незначительно. Тело может приобрести новые
двигательные навыки; сходным образом и ум может быть обучен но­
вым языкам или новым наукам, однако мыслительные способности ос­
таются прежними, и если ум не начинает работать в новом направле­
нии, он, как правило, производит мысли прежней силы и прежнего
объема, подобно тому как плодовое дерево, если только ему не привит
чужой плод,годза годом дает фрукты одной и той же формы и запаха.
Под интеллектуальной силой или силой рассудка подразумевает­
ся способность ума наблюдать за предметом своих размышлений в
пределах сопутствующих обстоятельств и в их взаимосвязи.
Отчасти способность эта, которая, по наблюдениям многих, у раз­
ных людей совершенно разная, является природным даром, а отчас­
ти приобретается с опытом. Когда природные способности достига­
ют предполагаемого уровня, их развитие останавливается. Куст не
способен стать деревом. И есть все основания полагать, что к середи­
не жизненного пути способности эти достигают своего апогея.
После этого остаются лишь обычай и опыт, и ничего больше. А
вот для того, чтобы понять, почему обычай и опыт мало что способ­
ны в нашей жизни изменить, понадобится отдельный разговор.
Я только что взглянул на часы и обнаружил, что уже очень по­
здно, а потому разговор этот придется отложить до следующего раза.
Остаюсь Ваш Сэм. Джонсон.
МИССИС ТРЕЙЛ
Личфилд, 5 августа 1775
Сударыня, из сорока причин для моего возвращения одна весь­
ма существенна — Вы ищете моего общества. Прежде чем Вы меня
увидите, я намереваюсь не писать больше ни слова. <...>
Вы, вероятно, ждете, чтобы я объяснил Вам, почему Вы не поум­
неете, прожив на двенадцать лет больше.
Говорят, и говорят справедливо, что опыт — лучший учитель; и
считается, что чем длиннее жизнь, тем богаче опыт. Однако при бо­
лее пристальном взгляде на человеческую жизнь обнаруживается,
что время часто проходит без тех событий, которые бы расширяли
наши познания или углубляли суждения. Пока мы молоды, мы мно­
гому учимся, потому что по преимуществу невежественны; мы всё

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ?fô"T
замечаем, ибо для нас всё ново. Однако спустя годы впечатления
каждодневной жизни притупляются, один день ничем не отличает­
ся от другого — те же люди, те же события; нам приходится делать
все то, что мы часто делали и раньше, и делаем мы это безо всякого
старания, ибо не стремимся делать это лучше. Нам говорят то, что
мы и без того знаем и что лучше и глубже, не узнаем все равно.
Маловероятно, чтобы тот, кто сызмальства многому научился, в
дальнейшем существенно расширил свои познания о жизни и обы­
чаях — и не только потому, что чем больше знаешь, тем меньше уз­
наёшь, но еще и по той причине, что человек, накопивший много
впечатлений и идей, предпочитает миру внешнему внутренний; за­
нят он в основном тем, что приводит в порядок одни мысли и пы­
тается оживить в памяти другие, отчего умственные способности
можно сохранить, но не развить. Купец, который был занят заработ­
ком денег, перестает богатеть с той минуты, когда начинает эти день­
ги пересчитывать.
Те, у кого есть семьи или источник заработка, заняты делом не­
значительной сложности, но огромной важности, требующим ско­
рее практического усердия, чем остроты ума, и вызывающим мыс­
ли, слишком значительные, чтобы быть утонченными, и слишком
очевидные, чтобы в них вдаваться. Таким людям известно, что хо­
рошо, а что плохо, и им остается лишь следовать по проторенному
пути. Ежедневные дела способствуют развитию мудрости не больше,
чем ежедневные уроки — знаниям учителя.
Большинство же людей вовсе не стремится к развитию своих
умственных способностей. Мы редко вызываем в памяти или обду­
мываем те мысли, которыми с нами делились другие или которые
возникали у нас вследствие какого-то случая. Постановив, что мы
были правы, мы никогда не признаем своих ошибок, ибо не ста­
нем мысленно возвращаться к тому событию, которое, вспомни мы
его, могло бы поколебать или подтвердить нашу правоту. Нам всем
свойственно упорствовать в своих предрассудках; все мы, вместо
того чтобы продолжать идти вперед, топчемся в нерешительности
между неуверенностью в завтрашнем дне и нежеланием утруждать
себя — а потому те из нас, кто был умен в тридцать три года, едва
ли поумнеют в сорок пять.
Мои рассуждения, надо думать, Вас утомили, и Вы хотите знать,
что я думаю о Софи (дочь миссис Трейл. — АЛ.). Надеюсь, что еще
до того, как придет это письмо, головные боли у нее пройдут, равно
как и Ваши страхи. Вы ведь сами знаете: потворствовать страхам
следует лишь в том случае, если тем самым мы предупреждаем опас­
ность, а не раздуваем ее.

Отечество карикатуры и пародии
Мне кажется, Вам нет особой необходимости беспокоиться за
Софи; как бы то ни было, остальные Ваши дети здоровы и дела Ваши
складываются как нельзя лучше. Ждать от жизни полного благопо­
лучия нельзя: удачи вызывают нашу законную радость, лишения зас­
тавляют грустить. Очень надеюсь, что Ваши лишения остались в про­
шлом и что, насколько позволяют обстоятельства нашего нынешнего
существования, оставшиеся Вам годы Вы проживете счастливо.
Остаюсь, сударыня,
Вашим преданным и покорным слугой
Сэм. Джонсон.
МИССИС ТРЕЙЛ
6 сентября 1777
Сударыня, это верно, я слоняюсь без дела и, что того хуже, без
особого удовольствия. Время уходит, как и всегда, безотчетно, бес­
полезно и без воспоминаний. И ладно бы речь шла о нескольких
неделях, пусть и безрадостных. А каково человеку, который всего
через несколько дней сможет почти то же самое сказать и о шести­
десяти восьми прожитых годах? А впрочем, жалобы — вещь пустая.
Если Вам, живущей вблизи от столицы, рассказывать решитель­
но нечего, то что может приключиться со мной в крошечных, ти­
хих городках, в местах, в которых мы оба не раз бывали и которые
в описании не нуждаются? Я покинул общество, Вам хорошо знако­
мое, чтобы уединиться и написать Вам письмо, в котором мне нече­
го сообщить, кроме того, что вечерами мне здесь очень тягостно.
Никак не могу уговорить себя ни за что не браться.
Коль скоро дел у Вас сейчас немного, Вы, надо полагать, усердно
ведете свою «Трейлиану» — потомству Ваш дневник наверняка по­
кажется весьма любопытным. Не отказывайтесь от привычки запи­
сывать события по мере их поступления, вне зависимости от их важ­
ности, и не забывайте указывать числа и дни недели. Хронология,
видите ли, — глаз истории, и жизнь человека значима по-своему. Не
пренебрегайте болезненными переживаниями или неприятными
событиями — они разнообразят наше существование. В нашей жиз­
ни найдется немало событий, воспоминания о которых не сулят ра­
достей вопреки словам Энея: et hoec olim meminisse juvabit34. A меж­
ду тем воспоминание может быть неприятным, но полезным. В то
же время не следует проявлять повышенный интерес к описанию
незначительных происшествий, разве что писать больше решитель-

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^~Л
но не о чем. Каждый день происходит нечто заслуживающее внима­
ния, однако, если вести дневник последовательно и осмысленно,
дней по-настоящему интересных наберется не так уж много.
И почему я заговорил о том, о чем писать вовсе не собирался? А
все из-за Вашего дневника. А впрочем, стоило бы потратить час-дру­
гой и поразмышлять над тем, как, с минимальной потерей времени,
не утерять то, что хочется сохранить в памяти.
Не пренебрегайте письмами ко мне: когда почта приходит пус­
той, я испытываю горькое разочарование.
Думаю, Босуэлл встретится здесь со мной.
Остаюсь, сударыня, преданный Вам Сам. Джонсон.
МИССИС ТРЕЙЛ
Личфилд, 27 октября 1777
Сударыня, Вы твердите о необходимости постоянно писать пись­
ма, как будто Ваши письма остаются безответными. Если бы нашу с
Вами переписку напечатали, потомки, я уверен (потомки ведь все­
гда на стороне автора), сказали бы, что и я тоже пишу неплохо. Anch
io sono pittore35. Садиться за перо, когда тебе нечего сказать, писать,
не вполне сознавая, что пишешь, и не запоминая, что написал, — это
талант, претендовать на который я не смею, — и вместе с тем я вов­
се не считаю, что им обладают все без исключения.
Некоторые, когда они пишут своим друзьям, — сама любовь; не­
которые мудры и рассудительны; некоторые изо всех сил старают­
ся пошутить; одни делятся в письмах новостями, другие — секрета­
ми, но для того, чтобы написать письмо, в котором нет ни чувства,
ни мудрости, ни шуток, ни новостей, ни секретов, нужно обладать
поистине непревзойденным эпистолярным даром.
Вы же знаете, сударыня, в письмах душа человека раскрывается
полностью, они — зеркало его души; о том, что в ней происходит,
говорится подробно и без обиняков; ничто не искажается, ничто не
извращается; Вы видите всю подноготную Вашего корреспондента,
проникаете в суть его поступков, узнаете, чем он руководствовался.
И эта великая истина, которая передается от всезнающих к не­
веждам и от невежд возвращается к всезнающим, сейчас перед Вами!
Разве душа моя не раскрылась на этих правдивых страницах? Мои
жизненные принципы являются для вас загадкой? В этом и заклю­
чается удовольствие переписки с другом, где нет места сомнениям и
недоверию и где говорится то, что думается. Первоначальная мысль

2Ш
Отечество карикатуры и пародии
выражается во всей своей первозданной чистоте, и все последующие
соображения накладываются на нее stratum super stratum36, именно
так, как они возникли. Благодаря таким письмам объединяются души,
рождаются единые мысли, которые передаются от одного к друго­
му. Я знаю, дорогая сударыня: родство наших умов таково, что Вас
тронет это послание в той же мере, в какой трогает оно меня само­
го. Я и в самом деле ничего от Вас не скрыл и никогда не стану рас­
каиваться в том, что таким образом раскрыл Вам свою душу.
Преданный Вам Сэм. Джонсон.
ДОКТОРУ ЛОУРЕНСУ
20 января 1780
Дорогой сэр, в дни, когда все Ваши друзья обязаны были проявить
по отношению к Вам свои добрые чувства, когда все, Вас знавшие,
должны были стать Вашими друзьями, — Вы, быть может, удивлены
отсутствием писем от меня.
Связаться с Вами мне помешал мучительный и непрестанный
кашель, из-за чего на протяжении последних десяти дней у меня
один раз пошла горлом кровь, четыре или пять раз мне пришлось
голодать, пять раз принимать лекарство и, если не ошибаюсь, шесть
раз прибегать к помощи морфия. Сегодня мне вроде бы легче.
Потерю, мой дорогой сэр, которую Вы недавно понесли, я пере­
нес много лет назад и потому хорошо знаю, сколь многого Вы ли­
шились и сколь мала помощь от оказываемых Вам соболезнований.
Тот, кто пережил смерть любимой жены, лишается единственного
человека, с которым его объединяли одни и те же надежды, страхи
и интересы; единственного спутника, с кем он делил все хорошее и
плохое, с кем мог свободно вспоминать прошлое и строить планы
на будущее. Путь бытия прерван, устоявшиеся чувства и поступки
потеряли смысл, и жизнь, прежде чем внешние обстоятельства по­
ведут ее по новому руслу, застывает в страхе и замешательстве. Вре­
мя это ужасно.
Единственной отдушиной в этом горьком одиночестве служит, за
отсутствием набожности, мрачная мысль о неизбежности происшед­
шего. Из двух смертных один непременно должен лишиться друго­
го. Однако есть и более высокое и благородное утешение в размыш­
лении о Судьбе, что вершит нами всеми, а также в вере, что живые и
мертвые — равно в руках Господа, который соединит тех, кого Он
разлучил, или сочтет, что лучше их не соединять вовсе.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^5
Преданный вам
Ваш покорный слуга
Сам. Джонсон.
МИССИС ТРЕЙЛ
Лондон, 10 июля 1780
<...> Вы пишете, что боитесь, что я себя изнуряю. Но разве, доро­
гая сударыня, Вам никогда не приходилось слышать или читать, что
у каждого человека есть свой genius37 и что для достижения успеха
необходимо этому «духу» следовать. И разве Вы не замечали, что дух
мой проявляется в крайностях; что я либо шумлив, либо, напротив,
очень молчалив; очень мрачен или очень весел, очень угрюм или,
наоборот, очень радушен. Вы что же, хотите, чтобы я не слушался
своего духа, когда он склоняет меня либо к обжорству, либо, что тоже
порой случается, к воздержанию?! Сказал же оракул: «Следуй своему
духу». Когда мы вновь увидимся (когда же?), Вы сможете мной руко­
водить и избавите меня от докучливой необходимости руководить
собой самому. <...>
Я остался дома, чтобы писать, однако прилежно трудиться не
получается. Не могу поэтому сказать, когда будет поставлена точка38.
Быть может, правда, в окончании этой работы не заинтересован
никто, кроме меня, — в любом случае ничего другого делать я не
умею. Как бы то ни было, поскорей хочется с этим покончить и по­
чувствовать себя наконец свободным. А впрочем, что я буду делать,
когда освобожусь? Навещать миссис Астон и миссис Портер, бродить
по знакомым улицам и вздыхать по ушедшим друзьям? Ворошить в
памяти благие порывы, которые так и остались порывами? Вспоми­
нать о надеждах достичь совершенства, которые я некогда лелеял,
но так и не воплотил в жизнь? Сравнивать того, кем я стал, с тем, кем
хотел стать? К чему предаваться стыду и печали?
Но не будем больше об этом, сударыня. Предадимся лучше иным
желаниям. Мне, например, хотелось бы повидать Вас как-нибудь ве­
чером, а также как-нибудь утром. Хотелось бы немного с Вами по­
говорить и немного повеселиться. Ради всего этого я и живу — вот
только жизнь, увы, не стоит на месте.
А теперь, когда Вы всё про меня знаете, пора кончать письмо и
возвратиться к жизнеописанию Блэкмора.
Ваш и пр.
Сам. Джонсон.

Отечество карикатуры и пародии
РОБЕРТУ ЧЭМБЕРСУ39
19 апреля 1783
Дорогой сэр, первые издания книг, которые я сейчас посылаю
Вам вновь, попали, по воле случая военного времени, в руки фран­
цузов. Отправлены они были и мистеру Хастингсу. Хочется надеять­
ся, что на этот раз книжные посылки дойдут до Вас в целости и со­
хранности.
Коль скоро нас отделяет друг от друга столько земли и воды, нам
следует возместить сложности переписки длиной наших писем — а
между тем, сколько бы я ни ворошил свою память, сообщить мне Вам
особенно нечего. Обо всех наших общественных деяниях у Вас све­
дения более точные, чем у меня; Вы прекрасно осведомлены о на­
ших зарубежных неудачах и внутренних неурядицах, и мне нет нуж­
ды Вам рассказывать, что сейчас у нас нет ни власти, ни мира, нет
ни возможности влиять на другие страны, ни сохранить покой у
себя. Состояние общества и действия правительства оказывают не­
значительное влияние на личное счастье отдельных людей; к тому
же не стану притворяться: государственные дела и меня беспокоят
мало, и в то же время не могу не испытывать боль, когда сравниваю
нынешнее бедственное положение королевства с тем, что было у нас
двадцать лет назад. Я, со своей стороны, всегда пытался сохранить
порядок и поддержать монархию.
Раз уж я упомянул о себе, сообщу Вам кое-что о своей жизни. Та
ужасная болезнь, которой я заболел в Нью-Инн-Холле, имела послед­
ствия, с тех пор постоянно дающие о себе знать. За это время у меня
почти полностью пропала охота ходить пешком. Что до моих ум­
ственных способностей, то они как будто бы не пострадали. Все это
время, что, несомненно, облегчило мои страдания, я был окружен
постоянным и неослабным вниманием мистера Трейла, в чьем доме
я прожил в общей сложности не один год и где располагал всеми
благами благосостояния и не имел решительно никаких хлопот.
Однажды он взял меня с собой во Францию, в другой раз — в Уэльс
и, проживи он еще, показал бы мне Италию, а возможно, и многие
другие страны — однако он скончался весной восемьдесят первого
года, завещав мне написать ему эпитафию.
Большую часть времени меня преследовали постоянные мои не­
дуги: мысли путались, ночи были беспокойные, и из-за спазмов в
груди я был обречен на пытку бессонницей и напрочь лишился сна.
Промучившись от этих спазмов более двадцати лет, мне удалось об-

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... rp$J
легчить свою участь с помощью трех мощных средств: воздержания,
морфия и ртути, однако спустя некоторое время спазмы сменились
странным недугом другого рода, который, когда я ложился в постель,
напоминал нечто вроде скопления газов или метеоризма и описать
который я не берусь. К этому добавилось и нарушение дыхания, из-
за которого бывает подчас мучительно даже пересечь улицу или
подняться к себе в комнату и с которым я боролся кровопусканием
до тех пор, пока врач не запретил мне пускать себе кровь, ибо у меня
начали опухать ноги. Почти весь прошлый год прошел у меня в бо­
лезнях, одна сменялась другой, а последние несколько дней и вовсе
стали сущим кошмаром. Только сейчас у меня наступил светлый
промежуток.
Помимо этих несчастий, преследуют меня и обычные житейские
невзгоды. Тот, кто долго живет, должен многих пережить, и теперь
мне предстоит искать новых друзей, с которыми легко вести беседу
и которым можно довериться. Миссис Уильяме очень сдала; мистер
Левет внезапно умер в моем доме около года назад. Доктора Лоурен-
са разбил паралич, и он не в состоянии ни читать, ни писать. Сей­
час его перевезли в Кентербери. Бьюклерк скончался года два назад
и перед смертью завещал похоронить себя рядом с матерью. У Лэн-
гтона восемь детей от леди Роте. В Лондоне он бывает редко, и жизнь
его складывается отнюдь не легко. Голдсмит умер отчасти от лихо­
радки, а отчасти от нервов, ибо находился в непомерных и постыд­
ных долгах. Дайер потерял все свое состояние, вложив деньги в Ост-
Индскую компанию, и от горя зачах. Недавно умер, оставив сыну
одни долги, отец Босуэлла; у Босуэлла же, насколько я знаю, уже пя­
теро детей. Сейчас он находится у меня со своим очередным еже­
годным визитом; он тот же, что и был, — ничуть не изменился. Док­
тор Скот преуспевает в коллегии юристов, но вижу я его редко; он
женат и имеет дочь.
Джонс, ныне сэр Уильям, расскажет Вам о нынешнем состоянии
нашего Литературного клуба; он разросся, и состав его весьма нео­
днороден, а потому я не испытываю ни доверия к его членам, ни
удовольствия от общения с ними. Хожу туда, как ходят на званые обе­
ды. Репутация и состояние Рейнолдса по-прежнему растут, однако
здоровье его подорвано. Доктор Перси — теперь епископ Дроморс-
кий, но, насколько я слышал, он потерял своего единственного сына.
Таковы многочисленные исключения из человеческого счастья.
Я достиг возраста, когда следует ожидать уменьшения тех благ,
какие дарует нам жизнь: я потерял многих друзей, меня преследуют
многие болезни, в которых, впрочем, нет ничего для моего возрас-

Отечество карикатуры и пародии
та необычного, и боюсь, что жизненные тяготы я переношу с непо­
добающим и даже грешным нетерпением. Надеюсь, что Господь,
прежде чем призвать к себе, сподобит меня исправить эту мою про­
винность, равно как и все прочие.
В ответ на этот рассказ буду ждать вестей от Вас — их у Вас дол­
жно быть гораздо больше, чем у меня. Надеюсь, все Ваши дамы и дети
здоровы и Вы постепенно привыкаете к местному климату. Раз Вы
здоровы, значит, Вы можете заниматься, а раз можете заниматься, то
наверняка не упустите возможность, которую в гораздо большей сте­
пени, чем любому другому образованному англичанину на Вашем
месте, дают Вам местожительство и положение; я имею в виду воз­
можность заняться азиатской литературой. Покупайте старые руко­
писи, беседуйте с местными учеными, изучайте языки — выберите
хотя бы один и в нем совершенствуйтесь. О Малабарских книгах40
Европа, по-моему, еще ничего не знает. А впрочем, я со своими со­
ветами опоздал: Вы ведь уже начали то, что предполагали начать. Так
не бросайте же благих начинаний! Жизнь коротка, да и не собирае­
тесь же Вы всю жизнь прожить в Индии! <...> Когда мы Вас провожа­
ли, я желал Вам за веселым столом «добродетелей и богатства». По­
звольте же теперь, в час более серьезный, добавить к этому и слова
более значимые: «Храните целомудрие и прислушивайтесь ко все­
му, что справедливо, ибо только это и дарует человеку покой». <...>
Остается лишь заверить Вас в самых своих добрых чувствах, луч­
ших пожеланиях и выразить надежду, что Вы не забудете
Вашего доброго друга и покорного слугу Сам.Джонсона.
МИССИС ТРЕЙЛ
Лондон, 13 ноября 1783
Сударыня, Ваши письма, отмеченные вниманием и чувством пре­
жних лет, доставляют мне несказанное наслаждение — насколько
наслаждение вообще возможно при одиноком существовании. Ни­
кому еще Ваши добрые чувства не были столь необходимы, как сей­
час мне. Те, кто любит долго, любит сильно. Внезапная вспышка доб­
рых чувств может погаснуть от одного ледяного дуновения, но та
любовь, которую время связало со многими обстоятельствами и со­
бытиями нашей жизни, даже если она на время и сменилась доса­
дой или ненавистью, причинной или беспричинной, ежечасно воз­
рождается случайным воспоминанием. У тех, кто прожил долгую
жизнь вместе, все услышанное и увиденное вызывает в памяти ми-

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^fôÇj
молетную радость общения или оказанную услугу, мелкую ссору или
нежную ласку. Для того чтобы оценить по достоинству великий дар
или огромное, нежданно обнаруженное обаяние, достаточно неде­
ли и даже одного дня; дружеские же чувства приобретаются всей
жизнью. Приятеля можно приобрести и вскоре лишиться — но ста­
рого друга нельзя обрести и нелегко, о чем позаботилась сама При­
рода, лишиться. <...>
МИССИС ТРЕЙЛ
Лондон, 27 декабря 1783
Сударыня, постылое однообразие долгих, одиноких вечеров и в
самом деле натолкнуло меня на мысль о создании неподалеку от дома
Литературного клуба, однако заняться этим клубом я покамест не имел
возможности из-за сильной одышки. Если мне все же удастся его со­
здать, Вы будете знать все подробности о его членах и уставе.
Это время года (хочется верить, что виновато время, а не я) мне
дается очень тяжело — сильные боли в груди. Доктор Хеберден ре­
комендует морфий, к которому я отношусь с таким ужасом, что ду­
мать могу о нем лишь in extremis41. Вчера вечером, однако, я был
вынужден к нему прибегнуть и, приняв обычную дозу, не решился
лечь в постель единственно из страха, что от лежания на спине мне
станет нехорошо, и всю ночь просидел на стуле, отчего испытал за­
метное облегчение. Вот и сегодня меня не знобит, я энергичен и
весел.
Вы не раз удивлялись моим жалобам на одиночество, когда я пи­
сал Вам, что от посетителей у меня нет отбоя, Inopem me copia fecit42.
Когда тебя гложет недуг, посетители — гости не самые желанные.
Они являются, когда я мог бы спать или читать, сидят, покуда я от
них не устаю, они заставляют себя слушать, когда ум мой ищет от­
дохновения, и разговаривать с ними, когда у меня едва хватает сил
шевелить языком. Радость и утешение в тяжкие минуты доставляют
люди близкие и привязанные к дому: если расположен, их можно
позвать к себе, а можно навестить самому; можно, придя, уйти рань­
ше времени или же попросить уйти их; они не церемонны и не на-
вязчивыО

2Ш
Отечество карикатуры и пародии
Лондон, 10 марта 1784
Сударыня, Вам ведь известно, что я никогда не считал уверен­
ность в завтрашнем дне свойством, присущим человеку смелому,
мудрому или хорошему. Смелость неуместна, когда она не может
ничего добиться; мудрость является признанием тех ошибок, к ко­
торым она сама, быть может, была причастна; доброта же, которая
всегда желает быть еще добрее и которая приписывает все недостат­
ки преступному небрежению, никогда не посмеет предположить, что
раскаявшийся преступник заслуживает прощения.
Таковы лучшие люди — что же сказать о том, кто никогда не по­
смеет причислить себя не только к лучшим, но и к хорошим? Его
ужас перед приближающимся судом столь велик, что он не обраща­
ет особого внимания на суждения тех, кого навсегда оставляет; ког­
да же нет искреннего чувства, изображать его грех. <...>
Вода, слава Богу, сошла естественным путем, чему доктор Хебер-
ден за всю свою практику был свидетелем всего несколько раз. Для
лечения ссадин был вызван хирург; четыре ссадины из пяти уже ле­
чению не поддаются. Врач положил пластырь, и я, с его согласия, при­
казал принести бальзам, однако ни пластырь, ни бальзам не помогли.
С 14 декабря я нахожусь в четырех стенах и, когда выйду на ули­
цу, не знаю; зато сегодня я сам, без посторонней помощи, оделся так,
как одевался, когда был здоров.
Ваши теплые слова доставили мне большую радость; не забывай­
те меня. Поговорим ли еще по душам у камина, как встарь? <...>
МИССИС ТРЕЙЛ
2 июля 1784
Сударыня, если я правильно понял смысл Вашего письма, Вы,
презрев всякий стыд, выходите замуж43. Если брак еще не заключен,
давайте встретимся и поговорим. Если Вы предали Ваших детей и
Вашу религию, да простит Бог Ваше злодеяние. Если Вы изменили
Вашему доброму имени и Вашей родине, пусть заблуждение Ваше не
приведет к дальнейшим несчастьям.
Если же последний акт еще не сыгран, я, который всегда любил
Вас, ценил Вас, боготворил Вас и служил Вам, я, который долгое вре­
мя почитал Вас лучшей представительницей рода человеческого,

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^С)Т
умоляю: дайте мне возможность, прежде чем судьба Ваша будет ре­
шена, еще один раз увидеть Вас.
Недавно, еще совсем недавно,
преданный Вам, сударыня,
Сам. Джонсон.
P.S. Я приеду, если только Вы позволите44.
ДОКТОРУ БРОКЛСБИ
25 октября 1784
Вы пишете мне со страстью, которая воодушевляет, и с нежнос­
тью, что несказанно трогает. Я не боюсь ни путешествия в Лондон,
ни пребывания в нем. Дорога не сильно утомила меня, и за это вре­
мя я не стал слабее, чем был. Спертый городской воздух избавил
меня от водянки, которую из своих болезней считаю самой серьез­
ной. Я не представляю себе жизни без города: здесь мои друзья, мои
книги, с которыми я еще не распрощался, мой досуг. Сэр Джошуа
(Рейнолдс. — А/7.) давным-давно говорил мне, что я предназначен для
публичной жизни, и я надеюсь сохранить это предназначение до тех
пор, покуда Господь не скажет мне: «Ступай с миром».
ЛЮСИ ПОРТЕР45
2 декабря 1784
Сударыня,
Я очень болен, помолитесь за меня. Я послал мистеру Грину эпи­
тафию и письмо, что он вправе обратиться к Вам за десятью фунта­
ми.
Этим летом я поставил надгробие Китти в часовне в Бромли, в
графстве Кент. Надпись на нем сделана на латыни. <...>46
Полагаю, Вам следует знать, что это сделано. Нам не дано сказать,
кто о нас позаботится. И да простит и благословит нас Господь.
Ваш и пр.
Сам. Джонсон.

Отечество карикатуры и пародии
СЛОВАРЬ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА
«Словарь английского языка» — свое главное, наиболее зна­
чительное произведение — С. Джонсон писал в течение почти
10 лет, с 1746 по 1755 год, одновременно с эссе и очерками для
журнала «Рассеянный». Ниже приводится отрывок из вступле­
ния к Словарю, а также несколько наиболее характерных ста­
тей этого Словаря, в который вошли около 40 000 слов и кото­
рый нередко отличается, как читатель убедится, не свойствен­
ной этому жанру пристрастностью — в том числе и в определении
таких социокультурных понятий, как «лексикограф».
Из вступления к «Словарю английского языка»
<...> Когда же вскроются многочисленные мои огрехи и упущения,
пусть читатель примет во внимание и то, что имеются в этом
труде не только недостатки, но и достоинства; и хотя не было
еще случая, чтобы хорошее отношение к авторуперенеслось на
его сочинение, хотя публику мало заботит, откуда взялись недо­
четы, ее нарекания вызывающие, кому-то все же будет, полагаю,
небезынтересно узнать, что люди образованные оказывали ав­
тору Английского словаря мало помощи, а сильные мира сего —
и вовсе никакой; что писался Словарь не в тиши кабинета, не под
сенью академических кущей, а в повседневной суете; что автор
его трудился, превозмогая болезни, тяготы и печали. Я с легкос­
тью обойдусь без комплиментов, ибо в том мраке одиночества,
в котором я погряз, к чему мне комплименты? Работа моя так за­
тянулась, что те, кому мне действительно хотелось угодить, ушли
в мир иной, успех же и неудача сами по себе — пустой звук А
потому отдаю свое сочинение на суд читателей с полнейшим
равнодушием к его судьбе, не рассчитывая на дифирамбы и не
страшась осуждения.
COMEDY КОМЕДИЯ
Драматургическое воплощение простительных недостатков чело­
вечества.
DULL СКУЧНЫЙ, ТУПОЙ
Писать словари — скучная работа.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ^CjT^
EXCISE АКЦИЗ
Гнусный налог, которым облагаются товары.
IRONY ИРОНИЯ
Способ выражаться, в котором смысл высказывания нередко пря­
мо противоположен словам.
LEXICOGRAPHER ЛЕКСИКОГРАФ
Автор словарей; безвредный трудяга.
OATS ОВЕС
Зерно, которое в Англии принято задавать лошадям, а в Шотлан­
дии — людям.
PATRON ПОКРОВИТЕЛЬ
Большей частью негодяй, который оказывает поддержку с пре­
небрежением и которому за это воздается лестью.
РОЕТ ПОЭТ
Выдумщик, автор вымысла; пишущий стихи; всякий, пишущий в
рифму.
STYLE СТИЛЬ
1. Способ письма по отношению к языку. 2. Манера выражаться,
свойственная отдельным персонажам.
TRAGEDY ТРАГЕДИЯ
1. Драматургическое воплощение серьезного действия. 2. Всякое
печальное или внушающее ужас событие.
1 Падений жалких в жизни не ведая, / Сияет Доблесть славой немеркнущей /
И не приемлет, не слагает / Власти, по прихоти толп народных (Гора­
ций. Оды III, 2,17—20; перевод А. Семенова-Тян-Шанского; под редакци­
ей М. Гаспарова).
2 Согласно древнегреческим мифам, стоглазого великана Аргуса убаюкал на
лире Гермес, а трехглавого пса Цербера задушил Геракл.
3 Дева Астрея считается аналогом греческой Дикэ, дочери Фемиды, олицет­
ворения справедливости.
4 Джон Мильтон «Потерянный рай» (часть I, 62).
5 Что добродетель порок, что полезно для нас или вредно, / Лучше об этом
ясней, чем Хрисипп или Крантор, он учит (Гораций. Послания I. К Лол-
лию; перевод Н. Гинцбурга).

231
Отечество карикатуры и пародии
6 То, что не происходит каждодневно, не существенно (лат.) (Плиний. Посла­
ния, III, 1).
7 Саллюстий (86 — ок. 35 до н.э.) — римский историк. Джонсон имеет в виду
его труд «О заговоре Катилины».
8 Филипп Меланхтон (наст, имя Шварцерд; 1497—1560) — немецкий ученый
и религиозный реформатор.
9 Йохан де Витт (1625—1672) — голландский государственный деятель; убит
разъяренной толпой в Гааге.
10 Томас Тикелл (1686—1740) — английский поэт, секретарь Аддисона, со­
ставитель и издатель его произведений; переводчик первой книги «Или­
ады» Гомера.
11 Франсуа Малерб (1555—1628) — французский поэт; разработал нормы
французского литературного языка.
12 Имеется в виду сэр Мэтью Хейл (1609—1676) — английский юрист и пра­
вовед; реформатор английской правовой системы.
13 Джонсон высоко ценил Сэмюэля Ричардсона (1689—1761) и его роман в
письмах «Кларисса, или История молодой леди» (1747—1748), имя героя
которого — Ловелас — стало нарицательным.
14 Именной указатель (лат.).
15 Томас Уортон (1728—1790) — поэт-лауреат (с 1785 г.); автор первой «Ис­
тории английской поэзии» (1774—1781); близкий друг Джонсона.
16 Вероятно, речь идет о работе над Собранием сочинений Шекспира, вышед­
шим с программным предисловием Джонсона лишь десять лет спустя, в
1765 году.
17 Имеются в виду перевод с латыни на английский «Корабля дураков» Себа­
стьяна Бранта (1458—1521), осуществленный в 1509 году шотландским
поэтом, священником и богословом Александром Барклеем (1475?—
1552), а также «Эклоги» (1515—1521) его собственного сочинения.
18 Роберт Додели (1703—1764) — поэт, драматург, книготорговец, издатель.
19 Жена Джонсона, вдова Элизабет Портер, которая была старше его на двад­
цать лет и с которой они вместе с 1735 по 1737 год преподавали в шко­
ле под Личфилдом, умерла в 1752 году.
20 То есть Джозефу Уортону (1722—1800). Д. Уортон — критик, поэт; ученый-
античник.
21 Джонсон имеет в виду свой «Словарь английского языка».
22 Песни (итал.). Имеется в виду поэма «Неистовый Роланд» (1532) Лудовико
Ариосто (1474-1533).
23 Аллюзия на «Одиссею» Гомера.
24 Владельцем журнала «Уорлд», выходившего с 1753 по 1756 год, был Роберт
Додели.
25 Победителем победителя мира (франц.). Джонсон цитирует первые стро­
ки эпической поэмы «Аларик, или Поверженный Рим» (1654) французс­
кого поэта и драматурга Жоржа де Скюдери (1601 — 1667).
26 Беннет Лэнгтон, у которого в начале 1764 года в Линкольншире гостил
Джонсон, вместе с доктором Наджентом и Топэмом Бьюклерком учился
с Джонсоном в Оксфорде.
27 Английский адмирал, родственник Лэнгтона; в 1758 году был убит во вре­
мя французской кампании.

Сэмюэль Джонсон АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА, СЛОВАРЬ... ?9"Б
28 Джузеппе Марк Баретти (1719—1789) — итальянский критик и лексико­
граф; открыл в Лондоне школу итальянского языка, издал англо-италь­
янский словарь, к которому Джонсон написал предисловие. В 1769 году
Баретти пырнул ножом прохожего, его судили за убийство; Берк, Гаррик
и доктор Джонсон давали показания в защиту подсудимого, и Баретти
был оправдан.
29 То есть изданное Джонсоном Собрание сочинений Шекспира.
30 Экономка Джонсона.
31 Люси Портер — падчерица Джонсона, дочь его жены от первого брака.
32 Джошуа Рейнолдс (1723—1792) — художник-портретист, первый прези­
дент Королевской академии художеств; один из ближайших друзей
Джонсона.
33 В 1762 году Джонсон был удостоен ежегодной пенсии в 300 фунтов, кото­
рую ему от имени короля вручил премьер-министр Джон Стюарт Бьют
(1713-1792).
34 Придет час, когда мы будем с удовольствием рассказывать о прошлых бе­
дах (лат.).
35 И я тоже художник слова (итал.).
36 Одно на другое (лат.).
37 Дух, естество (лат.).
38 Джонсон в это время завершает работу над вошедшим в «Жизнеописания
поэтов» (1779—1881) обзором жизни и творчества сэра Ричарда Блэк-
мора (ум. 1729), придворного врача при королеве Анне и автора фило­
софской поэмы «Творение», а также ряда других героических и эпичес­
ких поэм.
39 Сэр Роберт Чэмберс — ректор оксфордского колледжа Нью-Инн-Холл, где
Джонсон не раз был его гостем; в дальнейшем — судья в Индии.
40 То есть о рукописях Малабара — исторической области в Южной Индии
между Малабарским берегом и горами Западной Гаты.
41 Как о крайнем средстве (лат.).
42 Изобилие делает меня бедным (лат.).
43 Через три года после смерти Генри Трейла его жена Эстер Трейл (1741 —
1821) объявила, что выходит замуж за итальянского музыканта, католи­
ка Габриэля Марио Пьоцци (1740—1809).
44 Эстер Трейл наотрез отказалась встретиться со своим старым другом и в
ответном письме сообщила, что рвет с ним отношения.
45 Это — последнее письмо Сэмюэля Джонсона, написанное за несколько
дней до смерти.
46 Кэтрин Чэмберс — служанка покойной матери Джонсона.

Лоренс Стерн
ИЗ ПИСЕМ
«Чувственное путешествие»
И «Тристрам Шенди», и «Сентиментальное путешествие» Ло­
ренса Стерна явились, наряду с написанным сто пятьдесят лет
спустя «Улиссом» Джеймса Джойса, самой звонкой, увесистой
пощечиной эстетическому и общественному вкусу в истории
англоязычных литератур. Безвестный йоркширский пастор,
который в течение двадцати с лишним лет исправно читал про­
поведи, прилежно штудировал богословов и — нередко себе в
убыток — занимался сельским хозяйством, совершенно нео­
жиданно выпустил роман, где демонстративно игнорировал
устоявшиеся нормы и правила традиционного сюжетного по­
вествования, чем сразу же и завоевал громкую, хотя и доволь­
но скоротечную, популярность. «Все необычное быстро при­
едается, — не без злорадства заметил в этой связи ярый про­
тивник литературных экспериментов Сэмюэль Джонсон. —
"Тристрама Шенди"читали не долго». Как мы теперь знаем, в
данном случае незыблемый моральный и литературный авто­
ритет эпохи несколько поспешил с выводами.
Метод Стерна, как и метод Джойса, — это сознательное
нарушение, высмеивание литературного канона — если угод­
но, самоутверждение за его счет. В книге, названной «Жизнь и
мнения Тристрама Шенди, джентльмена», мнениям уделяется
места не в пример больше, чем жизни: герой появляется на
свет, когда треть книги уже написана; вместо быто- и нравопи-
сательства в духе «Тома Джонса Найденыша» или «Перегрина
Пикля» автор целыми страницами бестрепетно рассуждает о
размерах и форме носов или пуговиц, вдобавок герои, нарушая
условность, то и дело «беспардонно» вторгаются в повествова­
ние. Вместо многомерности, панорамности романов Дефо,
Филдинга, Смоллетта — неукоснительно соблюдаемое класси-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
цистическое триединство: Шенди-Холл — средоточие не толь­
ко места и действия романа, но и его времени: оно в «Тристра-
ме» большей частью стоит на месте, а если и движется, то не
вперед, а назад. Вместо многочисленных персонажей, нераз­
рывно связанных между собой композиционно и содержатель­
но, — несколько, как мы сказали бы теперь, «эскапистов», каж­
дый из которых оседлал своего «конька»: Вальтер Шенди-стар­
ший трудится над «Тристрапедией», капитальным руководством
по воспитанию еще не родившегося Тристрама, его брат Тоби
вместе со своим оруженосцем Тримом разыгрывает на лужай­
ке перед Шенди-Холлом баталии времен войны за Испанское
наследство... Вместо пылкой страсти юного героя, неизменно­
го мотива эпистолярных романов Ричардсона, читателю пред­
лагаются комические злоключения простодушного старика,
ставшего жертвой предприимчивой вдовушки, а вместо обяза­
тельного happy end'a, где добродетель торжествует и все герои
получают по заслугам, — ставшая теперь нарицательной «ис­
тория про белого бычка», обрывающаяся, как и другие исто­
рии и сюжетные линии романа, на полуслове.
Бессюжетно, что является еще более вопиющим наруше­
нием жанра, и «Сентиментальное путешествие», из которого
впечатлений о чужеземных городах и весях, а также нравах и
обычаях не вынесешь при всем желании и в котором географи­
ческие пункты и маршруты следования героя существуют лишь
в виде названий глав, не имеющих, по существу, никакого зна­
чения, — путешествие, которое совершает Йорик по Франции
и Италии, — не реальное, а воображаемое, «чувственное»; один
из первых русских переводов второго романа Стерна так и на­
зывался: «Чувственное путешествие».
К «чувственным путешествиям» можно отнести и эписто­
лярное наследие писателя — ничуть не менее прихотливое,
хаотичное, взбалмошное (как определил «Тристрама Шенди»
Дидро), чем его проза. «Чувственно», взвинчено почти каждое
письмо Стерна, будь то послание писателя очередной пассии
(«В моей голове всегда должна быть какая-то Дульцинея — это
гармонизирует душу») или дочери Лидии, издателю Роберту
Додели, епископу Глостерскому, недовольному литературны­
ми «проделками» Стерна, которые не пристали духовному лицу,
или же самым близким друзьям — землевладельцу и поэту-
графоману Холлу-Стивенсону, Дэвиду Гаррику. Одни фразы,
обрываясь на полпути, кончаются тире (в русской пунктуа­
ции — отточием), другие — восклицательным знаком, фраз
нейтральных — наперечет. И вместе с тем в романтически при­
поднятых, пылких, взбалмошных письмах Стерна регулярно
пробивается то самое схоластическое здравомыслие, а порой и

Отечество карикатуры и пародии
пасторская назидательность, что подвергаются осмеянию в его
романах: «Из-за того, что я написал "Тристрама Шенди", мир
почему-то вообразил, что во мне от Шенди больше, чем есть
на самом деле...»
Впрочем, и письма Стерна далеко не всегда следует вос­
принимать всерьез; со своими корреспондентами писатель ве­
дет порой такую же замысловатую игру, как и с читателем:
рисует себя человеком простодушным и опрометчивым и, со­
ответственно, — сочинителем непосредственным и спонтан­
ным («За всю свою жизнь не написал я ни одного заранее об­
думанного слова!»); ругает себя за всегдашнее легкомыслие
(«Все это время у меня не было ничего, кроме планов!») и с
горячностью превозносит «невоздержанность беспечного сер­
дца». Когда читаешь, как Стерн в одном из писем к Элизабет
Дрейпер (некоторые из них, к слову, как две капли воды похо­
жи на письма тридцатилетней давности другой Элизе, буду­
щей жене Элизабет Ламли!) ратует за простоту, безыскусность
ее нарядов, призывает возлюбленную «быть такой, какой тебя
сотворила природа», когда уверяет другого своего корреспон­
дента, политика и острослова Уильяма Стенхоупа, что не он,
Стерн, водит пером, а перо водит им, — то с трудом верится,
что это пишет автор одного из самых изощренных литератур­
ных экспериментов, романа, где гармония вполне уживается с
алгеброй, где есть и неуемная фантазия, и искусная стилиза­
ция, и едкая пародия, и юмор на все вкусы.
«Юмор», а также «шендизм» и «сентиментальный» — клю­
чевые слова и для поэтики Стерна, и для его жизненной фило­
софии; все три фигурируют в его переписке постоянно.
О своем юморе Стерн отзывается так же уничижительно,
как и о других сильных сторонах своего таланта: «Юмор мой в
том и заключается, чтобы изображать самые несущественные
вещи с ornamenta ambitiosa...», «я начинаю жалеть о своем ду­
рацком юморе...» — однако однажды, с несвойственной ему
серьезностью к собственной персоне, писатель замечает, что
его юмор призван «искоренить зло нашего... порочного мира»,
что он «соседствует с Сервантесовой сатирой». В этом отноше­
нии у Стерна и Сервантеса и впрямь немало общего, однако с
чисто формальной стороны Стерн-насмешник обязан, скорее,
своему соотечественнику Бену Джонсону — ведь это из его
«гуморов» вышли проповедующие «шендизм» чудаки Стерна:
на йоркширском диалекте shandy — это нечто вроде «приду­
ри», «чудачества». «Шендизм хранит меня ничуть не меньше,
чем ... воздух и климат!» — восклицает Стерн, превознося чу­
дачество как стиль жизни, ставший нормой для целой галереи
эксцентриков Диккенса, Троллопа, Честертона, Олдоса Хакс-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
ли, как панацею от жизненных тягот, которыми и сам Стерн,
как известно, обделен не был: «Господь вселил в меня шенди-
стский дух, который не позволяет мне более одного мгновения
думать на любую неприятную тему...»
Почему же все-таки Стерн назвал путешествие своего ге­
роя по Франции и Италии «сентиментальным»? Не потому ли,
что на языке восемнадцатого столетия слово это значило не
только «чувствительный», но и «разумный», «осмысленный»?
Не потому ли, что Йорик столь же любвеобилен, игрив и эмо­
ционален, как и его создатель? А может, потому, что, в отли­
чие, скажем, от Смоллетта, совершившего путешествие по тому
же маршруту и издавшего в 1766 году дотошнейшие и язви­
тельнейшие заметки о ненавистных французах, герой «Путе­
шествия» способен судить чутко, непредвзято, корректируя
разум чувствами, а чувства — разумом? «Сентиментальный»
Йорик может восприниматься и как автопортрет (о чем свиде­
тельствуют письма из Франции и Италии самого Стерна), и
как карикатура на мрачного скептика и ипохондрика Смол­
летта, а возможно, и как пародия на жанр путевых заметок, в
которых рациональное начало, скепсис неизменно берут верх
над чувствительностью.
Что берет верх у самого Стерна — разум над чувствами, как
у Смоллетта, или чувства над разумом, как у Ричардсона, ска­
зать трудно. Если у Джейн Остен, писавшей на пятьдесят лет
позже, «разум» и «чувствительность» в заглавии одноименного
романа являются антонимами, друг другу противопоставляют­
ся, то у Стерна понятия эти и в слове sentimental, и в других
контекстах становятся синонимами. Стерн, любивший повто­
рять, что он «думает не головой, но сердцем», воскликнувший
однажды: «Хвала Господу за мою чувствительность!», нередко,
словно бы проговариваясь, забывая про ту роль чудака, взрос­
лого ребенка, которую обыкновенно играет, проявляет нема­
лую трезвость в оценке жизни и литературы — своих книг в
особенности. Именно Стерну, а никак не его многочисленным
и многоумным исследователям принадлежит наиболее точная
формула того рационального абсурда, расчисленного хаоса,
творцом которого он стал и который явился его — стернианс-
ким — вкладом и в «век разума», и в более позднюю традицию
«нонсенса»: страна чудес, куда попадает кэрролловская Алиса,
и мир Шенди-Холла имеют между собой, в сущности, немало
общего. «Собираюсь написать грандиозную бессмыслицу, —
посвящает Стерн в 1764 году в свои планы хозяйку женского
литературного салона «Синий чулок» Элизабет Монтегю, — но
как человек смысла». В этом парадоксе, по-видимому, феномен
Стерна, его литературного эксперимента и заключается.

Отечество карикатуры и пародии
На русский язык письма Лоренса Стерна переводились еще
до войны А. Франковским, современный же российский чита­
тель, владеющий английским языком, уже имел возможность
познакомиться с эпистолярным наследием писателя по двух­
томнику Стерна на языке оригинала, выпущенному в 1981 году
московским издательством «Радуга» (составление и предисло­
вие К.Н. Атаровой), куда вошли «Политический роман», от­
рывки из «Тристрама Шенди», «Сентиментальное путешествие
по Франции и Италии», а также «Письма» и «Дневник для
Элизы».
Все вошедшие в настоящую подборку письма можно разде­
лить на три части : написанные безвестным пастором одного из
Йоркширских приходов Лоренсом Стерном с 1739 по 1759 год (в
нашей подборке таких писем всего несколько, а в двухтомни­
ке, изданном «Радугой», их нет вовсе); написанные с мая 1759
года, когда Стерн, выпустив первые два тома «Тристрама Шен­
ди», в одночасье сделался знаменит, и до конца жизни; и, нако­
нец, вынесенные в Приложение «Письма к Элизе» — 6 из 10
писем к Элизабет Дрейпер, писавшиеся Стерном с января по
апрель 1767 года и вышедшие в 1773 году в Лондоне отдельным
изданием под названием «Письма Йорика к Элизе» («Letters
from Yorick to Eliza»).
Мы приводим также краткие сведения об основных кор­
респондентах Стерна. Некоторые из них (миссис Ф., Ханна)
остаются нерасшифрованными и по сей день.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
Корреспонденты Стерна
Беренджер, Ричард (1720—1782) — придворный, литератор, ос­
трослов; друг Гаррика. В 1760 году был официальным свидетелем
при заключении договора между издателем Р. Додели и Стерном.
Блейк, Джон (1723—1784) — выпускник Оксфордского колледжа
«Церковь Христова»; священник; с 1757 года преподавал в Королев­
ской классической гимназии в Йорке; приятель Стерна.
Браун, Роберт (1728—1777) — пресвитерианский священник;
служил сначала в шотландской церкви в Утрехте, с 1759 года— в
Женеве.
Визи, Элизабет (1715—1791) — хозяйка аристократического
лондонского салона «Синий чулок» («The Bluestockings»), где она
именовалась «Сильфида» и где вместо традиционной карточной
игры велись беседы о литературе.
Вудхаус, Джон (1741 — 1825) — аристократ, «прожигатель жиз­
ни»; после окончания Оксфорда, в соответствии с традицией, от­
правился в путешествие по Европе; со Стерном встретился в Тулу­
зе в 1763 году.
Гаррик, Дэвид (1717—1779) — актер и режиссер, постановщик
и исполнитель шекспировского репертуара, совладелец театра Дру-
ри-Лейн; близкий друг Стерна, Оливера Голдсмита и Сэмюэля Джон­
сона.
Джеймсы, Уильям (1721 — 1783) и Анна (?—1798) — близкие дру­
зья Стерна. Уильям Джеймс — морской офицер, прославился в во­
енных операциях у берегов Индии, был связан с Ост-Индской ком­
панией, в 1759 году вышел в отставку и поселился в Англии. Анна
Джеймс (урожденная Годдард) в 1760 году позировала Джошуа Рей-
нолдсу (1723—1792), кисти которого принадлежат три портрета
Стерна. С Элизабет Дрейпер Стерн познакомился в доме Джеймсов.
Додели, Роберт (1703—1764) — лондонский издатель и книго­
торговец; поэт и драматург. Выпустил первые четыре тома «Трист-
рама Шенди» (1760—1761) и первые два тома «Проповедей мистера
Йорика» (1760).

Отечество карикатуры и пародии
Дрейпер, Элизабет (1744—1778) — возлюбленная Стерна, адре­
сат десяти «Писем Йорика к Элизе» и «Дневника для Элизы», кото­
рый писатель, по договоренности со своей возлюбленной, вел с мар­
та 1767 года и до конца жизни. Родилась в Индии, четырнадцати лет
вышла замуж за служащего Ост-Индской компании Даниэля Дрей-
пера ( 1726— 1805). Со Стерном познакомилась в доме Уильяма Джей­
мса в январе 1767 года, а в апреле отплыла в Бомбей. С 1773 года,
убежав от мужа, жила в Англии.
Крофт, Стивен (1712—1798) —йоркширский землевладелец; со­
сед и друг Стернов. Если верить воспоминаниям его сына, однажды
Крофт вытащил черновики «Тристрама Шенди» из огня, куда их в сер­
дцах бросил Стерн, раздосадованный тем, что гости, собравшиеся в
доме Крофтов на чтение рукописи, невнимательно его слушали.
Ламли, Элизабет (1714—1773) — жена Стерна, дочь йоркширс­
кого священника Роберта Ламли. За Стерна вышла замуж в 1741 году.
В конце 1759 года перенесла удар, повлекший за собой тяжелое пси­
хическое расстройство. С середины 60-х годов вместе с дочерью
Лидией жила в основном во Франции.
Маккартни, Мэри (?—1765) — знакомая Стерна; в 1761 году выш­
ла замуж за губернатора Ямайки.
Монтегю, Элизабет (урожденная Элизабет Робинсон; 1720—
1780) — родственница жены Стерна; возглавляла женское литера­
турное сообщество «Синий чулок».
Стерн, Лидия (1747—?) — дочь Стерна; с середины 60-х годов
жила с матерью во Франции, где в 1772 году, приняв католичество,
вышла замуж за сборщика налогов француза Жана Батиста Медайя
(1752—1775). Подготовила и издала первое трехтомное собрание
писем Стерна.
Стенхоуп, Уильям (1702—1772) — член парламента, острослов,
друг Стерна; брат автора «Писем к сыну» лорда Честерфилда (1694—
1773); подписчик на первое и последнее собрания «Проповедей».
Уорбертон, Уильям, епископ Глостерский (1698—1779) — видный
церковник, теолог, автор двухтомного труда «Божественная миссия
Моисея» (1737-1741).

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
ЯОЯ
Уорд, Сизар (1711 — 1759) — издатель газеты «Йоркские ново­
сти», а также некоторых ранних произведений Стерна.
Леди Уоркворт, Анна (урожденная Стюарт; 1746—?) — аристок­
ратка, авантюристка; известна своими любовными похождениями.
Уотли, Джордж (1709—1791) — дипломат; казначей основанно­
го в 1739 году детского приюта «Богадельня для подкидышей»; друг
Бенджамина Франклина.
Фентон, Джейн — лондонская знакомая Стерна.
Миссис Фергюсон — приятельница Стерна и Холла-Стивенсона.
Форментл, Кэтрин — певица, возлюбленная Стерна; в 1759—1760
годах выступала с концертами в Йорке и в Лондоне.
Хеслридж, Томас (1741?—1817) — землевладелец; близкий друг
Стерна, подписчик на последние пять томов «Проповедей», а также
на «Сентиментальное путешествие».
Холл-Стивенсон, Джон (1718—1785) — йоркширский землевла­
делец, литератор (автор поэтической сатиры «Басни для взрослых
джентльменов», 1761, и «Безумных историй», 1762). Ближайший друг
Стерна с университетских времен (оба учились в колледже Иисуса
в Кембридже), эксцентрик Холл-Стивенсон выведен в «Тристраме
Шенди» и в «Сентиментальном путешествии» в образе благоразум­
ного Евгения. В его родовом поместье Скелтоне, которое сам Сти­
венсон называл «Безумным замком» (Crazy Hall), собиралось для свет­
ского и «культурного» общения местное общество, получившее за
эксцентричность поведения название «Бесноватые» («The Demoniacs»).
Юстас, Джон (?—1782) — врач из Северной Каролины; знакомый
Стерна.

Отечество карикатуры и пародии
ИЗ ПИСЕМ
ЭЛИЗАБЕТ ЛАМЛИ1
Вы просите меня, дражайшая моя Л., сообщить Вам, как я перенес
Ваш отъезд в С. (Стаффордшир. — АЛ.) и по-прежнему ли живопис­
на долина, где стоит Дэстелла2. Пахнут ли, спрашиваете Вы, розы и
жасмины столь благоуханно, как и при Вас? Увы! Все вокруг утрати­
ло ныне свою прелесть. Стоило Вам покинуть Дэстеллу, как я слег;
меня мучил жар, и прежде всего сердечный: тебе ли не знать, что жар
этот преследует меня уже два года — и будет преследовать, покуда
ты не вернешься из С. Благородная мисс С, решив, по доброте ду­
шевной, что я занемог, настояла, чтобы я перебрался к ней. Чем, ска­
жите, объяснить, дорогая моя Л., что всякий раз, когда я вижу лицо
этой женщины, нашей общей подруги, сердце мое обливается кро­
вью? Она уговорила меня провести у нее час-другой, и за это корот­
кое время я не меньше десяти раз заливался слезами; переживания
мои были столь велики и безмерны, что она вынуждена была поки­
нуть гостиную и выражать мне сочувствие, не выходя из гардероб­
ной. Я оплакиваю вас обоих, сказала она дрожащим от искренней
жалости голосом, ибо давно уже познала душу бедной Л. : страдания
ее столь же велики, как и Ваши, сердце — столь же нежно, постоян­
ство — столь же несокрушимо, добродетели — столь же несравнен­
ны. Не для того свели вас небеса, чтобы подвергать мучениям. Отве­
тив ей лишь благодарным взглядом и тяжким вздохом, я возвратился
в Ваш дом (который снял до Вашего возвращения), дабы предаться
отчаянью в одиночестве. Фанни приготовила мне ужин, она — сама
доброта, однако глотал я лишь собственные слезы; стоило ей рас­
ставить мой столик, как сердце у меня упало: одна — одинокая —
тарелка, один нож, одна вилка, один стакан! Я бросал тысячи задум­
чивых, горьких взглядов на стул, на котором за скромной, трогатель­
ной трапезой сиживала ты, а затем, отложив нож и вилку, достал
носовой платок, прикрыл им лицо — и разрыдался, как ребенок.
Рыдаю я и сейчас, моя Л., ибо, стоит мне взяться за перо, бедный мой
пульс учащается, бедные мои щеки пылают, и слезы, когда я вывожу
имя Л., нескончаемым потоком льются на бумагу... О моя Л.! Да будут
благословенны и ты сама, и твои добродетели — благословенны для

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
всех, кто знает тебя, и более всего для меня, ибо о тебе я знаю боль­
ше, чем о всех представительницах прекрасного пола, вместе взятых.
Ты опоила меня колдовским зельем, моя Л., и теперь мне быть тво­
им до тех пор, покуда миром правят добродетель и вера. Друг мой...
только посредством самого очевидного волшебства удалось мне за­
воевать место в твоем сердце, и это доставляет мне такую радость,
что ни время, ни расстоянье, ни всевозможные перемены, которые
могли бы посеять тревогу в сердцах людей незначительных, ни в
коей мере не нарушают мой покой. И даже если б ты отправилась в
С. на семь долгих лет, твой друг, несмотря на тоску и тяжкие сомне­
нья, продолжал бы уповать на судьбу — единственный случай, когда
прекраснодушие не таит в себе опасность. Я уже писал, что Ваша
бедная Фанни после Вашего отъезда относится ко мне со внимани­
ем — ради Л. она готова на всё. Вчера вечером (дав мне нюхатель­
ной соли) она сказала, что заметила: болезнь моя началась в день Ва­
шего отъезда в С, и с этого времени я ни разу не поднял головы,
почти совсем перестал улыбаться, сторонюсь людей, из чего она сде­
лала вывод, что я обездолен, ибо всякий раз, когда она входила ко
мне в комнату или проходила мимо, до нее доносились тяжкие мои
вздохи; к тому же я перестал есть, спать и получать, как прежде, удо­
вольствие от жизни... Вот и судите, дорогая Л., может ли долина выг­
лядеть столь же живописно, а розы и жасмины — благоухать, как
прежде. Увы! Но прощай — вечерний звон зовет меня от тебя к мое­
му Богу!
Л. Стерн
1 Точная датировка первых четырех писем Стерна будущей жене не установ­
лена. Предположительно они относятся к 1739—1740 годам. Существу­
ет мнение, основанное на поразительном — стилистическом и содержа­
тельном — сходстве писем Стерна к двум Элизам — Элизабет Ламли и
Элизабет Дрейпер, — что писем, адресованных Элизабет Ламли, в дей­
ствительности не существовало и что они сфабрикованы Лидией Стерн.
2 Часовня; дэстеллский викарий упомянут во втором томе «Тристрама Шенди».
ЭЛИЗАБЕТ ЛАМЛИ
Да! Я скроюсь от мира, и ни одна, самая пронырливая сплетница
не узнает, где я. Вслед за эхом, способным лишь нашептать, где на-

Отечество карикатуры и пародии
ходится мой тайник, я позволю себе бегло набросать его очертания.
Вообрази же крошечную, залитую солнцем хижину на склоне роман­
тического холма1. Ты думаешь, что я не возьму с собой любовь и
дружбу?! Ничуть! Они будут делить со мной мое одиночество, садить­
ся и вставать вместе со мной, принимая прелестные очертания моей
Л., и будем мы столь же веселы и невинны, как были наши предки в
Эдеме, прежде чем неописуемое их счастье не нарушил князь тьмы.
В нашем уединении будут произрастать нежнейшие чувства, и
они дадут всходы, которые безумием, завистью и тщеславием всегда
уничтожались на корню. Пусть же человеческие бури и ураганы бу­
шуют на расстояньи, скорбь и отчаянье да не вторгнутся в пределы
мира и покоя. Моя Л. собственными глазами видела, как в декабре
цветет первоцвет — некая волшебная стена будто скрыла его от ко­
лючего зимнего ветра. Вот и нас настигнут лишь те бури, что будут
ласкать и лелеять нежнейшие цветы. Боже, как прекрасна эта мечта!
Мы будем строить, мы будем взращивать, и делать это на свой лад:
простота да не будет извращена искусством! Искусству жизни мы бу­
дем учиться у Природы — она будет нашим алхимиком, соединяющим
все самое прекрасное в один целебный глоток. Мрачный союз трево­
ги и неверия будет изгнан из нашего жилища, надежно охраняемого
твоим добрым и надежным божеством. Мы будем хором петь наши
благодарственные гимны и наслаждаться нашим уединением.
Прощай, моя Л. Возвратись же к тому, кому нет жизни без тебя.
Л. Стерн
1 Возможно, аллюзия на строки из поэтического цикла «Времена года» (часть
вторая «Лето», 1727) Джеймса Томсона (1700—1748): «...на сумрачном
склоне / Романтической горы».
ЭЛИЗАБЕТ ЛАМЛИ
Не дожидаясь, покуда моя Л. подаст на меня в высокий суд Друж­
бы, я сам признаю себя виновным и всецело полагаюсь на милость
сего благосклонного судилища. Если же признание это и не способ­
но искупить мое прегрешение, то пусть оно по крайней мере смягчит
наказание. Только не говори, что я точно так же согрешу вновь, — хоть
и известно, что слишком легко добытое прощение приводит иногда к
повторению того же проступка. «Пусть сегодня мои деньги лежат
мертвым грузом — завтра они могут пойти на доброе дело», — ска­
жет скряга. «Дайте только мне эту неделю провести в запретных и

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
упоительных удовольствиях, а уж следующую я посвящу серьезным
и полезным размышлениям», — скажет распутник «Дайте мне в пос­
ледний раз испытать судьбу, и больше, клянусь, я никогда не сяду
играть в кости», — скажет игрок. Чтобы стать честным человеком,
мошеннику, каким бы делом он ни занимался, не хватает «только
одного» — независимого положения. Ветреная красавица тем боль­
ше радуется, изводя пылкого своего возлюбленного, чем больше бо­
ится, что, женившись на ней, он ее не пощадит.
Твое видение (А что такое письмо, как не видение?!) было для
меня тем более желанным, что явилось совершенно неожиданно. О
моя Л.! Ты так добра, что прощаешь меня; знай же, тебе не придется
пожалеть о своей доброте, ибо, став твоим должником, я верну тебе
долг с лихвой. Отчего же моя Л. без конца жалуется на то, что дру­
зья ее покинули? Скажи, есть ли на свете хотя бы одно живое суще­
ство, которое бы не присоединилось к этой жалобе? Давно уже за­
мечено, что интерес людей семейных редко простирается дальше
домашнего очага. Люди привыкли экономить не только деньги, но
и заботу, и, хотя последняя не стоит нам ровным счетом ничего,
расточать ее следовало бы с еще большей щедростью. Виноград, как
известно, с терновника не собирают1, а потому мы не вправе ожи­
дать добрых дел от людей, которые с головой погружены в дела свои
собственные. Не могу сказать, чего более достойны эти люди, — пре­
зрения или жалости: природа никогда ведь не воздает ни злу, ни
добру по справедливости.
Моя Л., ты делишь свой досуг с зимней меланхолией; будь ты
одна, заточение твое было бы менее тягостным. Униженное тщес­
лавие позавидовало бы твоему затворничеству, а обманутая любовь
к нему бы стремилась. Большие города, шумные сообщества пре­
возносят бездумие и веселье, одиночество же — лучшее хранили­
ще мудрости. Я вижу сейчас, мнится мне, мою созерцательницу в
саду: она стоит и наблюдает за постепенным приходом весны. Не­
ужто не вызывает у тебя восторг набухание первых почек? Под­
снежники и примулы, эти самые первые и самые желанные провоз­
вестники весны, вырастают прямо у тебя под ногами. Флора и
Помона2 уже почитают тебя своей служанкой и в очень скором
времени осыпят тебя нежнейшими своими дарами. Пернатая рать
уже в твоем распоряжении, и с их появлением нестройная гармо­
ния начнет сопутствовать твоим утренним и вечерним прогулкам...
Но как бы прелестно все это ни было — возвращайся, возвращай­
ся: йоркширские птицы настроят свои трубы и споют ничуть не
хуже стаффордширских.

Отечество карикатуры и пародии
Прощай же, моя возлюбленная Л.,
твой лишившийся из-за тебя покоя
Лоренс Стерн.
1 «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с ре­
пейника смоквы?» (Матфей: 7, 16).
2 Помона — римская богиня садов и фруктовых деревьев.
СИЗАРУУОРДУ
3 ноября 1741 года
Сэр,
поскольку Д.С.1 в последнем номере «Новостей», отрицая всякую
причастность к своему письму в газету и клятвенно обещая никогда
более не выступать с подобными нападками, проявил недвусмыслен­
ные признаки страха и раскаяния, — подвергать сего мужа пресле­
дованиям было бы жестокостью. И тем не менее, коль скоро поле боя
он покинул с проклятьями на устах, посылаю ему вдогонку одну,
последнюю стрелу, у которой, ни минуты в этом не сомневаюсь, есть
самые веские основания достичь цели.
Когда некая гнусная тварь, которая проживает в Египте и на ко­
торую, если не ошибаюсь, обратил внимание еще Геродот, чувству­
ет, что не в силах более защищаться или же нападать, — она пуска­
ется в бегство задом, обдавая своего противника зловонной слюной
и экскрементами.
Поскольку тварь эта совершенно беспомощна и безопасность ее
целиком зависит от подобных эманации, натуралисты уверяют, что
чувство самосохранения влечет ее к некоей растительности на бе­
регу Нила, каковая постоянно восстанавливает в ней телесную при­
вычку, предохраняющую ее от любых неожиданностей.
ВашЛ.С
По-видимому, имеется в виду викарий из йоркширского прихода Бардси,
преподобный Джеймс Скотт (1700—1782), который не раз выступал с
нападками на Стерна на страницах «Йоркских новостей» во время изби­
рательной кампании 1741 года. Как и Сизар Уорд, Скотт поддерживал
кандидата от консерваторов Джорджа Фокса (1696—1773), Стерн же пе­
чатал в «Новостях» письма в поддержку лейбориста Чалмли Тернера.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
зш
СИЗАРУУОРДУ
21 —26 июля 1742 года
Сэр,
в связи с недавним продвижением по службе некоторых лиц у
меня возникло чувство, что переходить из одного политического
лагеря в другой — дело не такое уж недостойное, а потому буду Вам
весьма обязан, если Вы известите Ваших читателей о том, что, во-
первых, я прошу прощения за оскорбительный тон «Газетчика»1, куда
я писал во время последних выборов в графстве Йорк, и что, во-вто­
рых, я искренне поздравляю мистера Фокса с победой2.
Tempora mutantur, et nos mutemur in illis3.
Остаюсь, сэр, Вашим преданным другом и слугой.
Л.С
1 В 1740— 1741 годах Стерн вместе со своим дядей, теологом и пастором, ка­
ноником Йоркского собора доктором Жаком Стерном (1695—1759),
выпускал газету «Йоркский газетчик».
2 В июле 1742 года Джордж Фокс одержал победу на выборах в городской
совет Йорка.
3 Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.).
ПРЕПОДОБНОМУ ДЖОНУ БЛЕЙКУ
30 сентября 1758 года
Дорогой сэр,
моя жена посылает Вам и миссис Эш1 парочку откормленных ше­
стимесячных гусей, по гусю каждому. Она послала бы вам обоим по
паре, однако сочла, что будет лучше, если остальные гуси попасутся на
жнивье еще с недельку. Главное их достоинство в том, что все они от­
личаются отменным здоровьем и пользуются абсолютной свободой —
за всю свою жизнь они ни минуты не находились взаперти. Жаль, что
не могу того же сказать и о Вашей милости — боюсь, дела Ваши, как и
прежде, держат Вас в заточении и в стеснении, и, если я правильно
понимаю, в настоящее время, как и во время нашей последней встре­
чи (уж извините за дурную рифму), вгоняет Вас в фоб сей подонок
Станхоп2. Более гнусных стихов, по-моему, свет еще не видывал.
Молю Бога, чтобы худшее осталось позади.
Сердечно преданный Вам
Ваш Л.С

Отечество карикатуры и пародии
P.S. Моя жена просит Вам передать, чтобы гуся похуже Вы оста­
вили себе, а того, что получше, отдали Вашей недоброжелательнице
(миссис Эш. — АЛ) в надежде, что следующий будет лучше.
В воскресенье я читаю проповедь в соборе. Если приеду в Йорк
рано утром, угостите меня завтраком? Или Вас не будет в городе?
1 В 1758 году богатая и скупая вдова Элизабет Эш попыталась заставить Блей-
ка жениться на своей дочери Маргарет Эш, отказавшись дать за нее при­
личествующее приданое.
2 Адвокат, нанятый Элизабет Эш.
РОБЕРТУ ДОДСЛИ
Йорк, 23 мая 1759 года
Сэр,
посылаю с этим письмом «Жизнь и мнения Тристрама Шенди»,
каковые предлагаю Вам первому и вручаю без малейшего сомне­
ния — как ввиду Вашего доброго нрава, так и самых лучших рекомен­
даций со стороны мистера Хинксмена1. Задачи я себе поставил, как
Вы вскоре убедитесь, весьма значительные, и касаются они не только
слабостей наук наших, в чем и состоит основная мишень для насмеш­
ки, но и всего прочего, представляющегося мне достойным осмеяния.
Если первый том будет иметь успех (в чем критики в здешних
широтах ни секунды не сомневаются), то выиграем от этого мы оба.
Книга наверняка будет продаваться; что же касается других ее дос­
тоинств, то мне о них не пристало ни думать, ни говорить; судить о
них не мне, а Вам — свет же установит истинную цену нам обоим.
Издай Вы ее сейчас, второй том будет готов к Рождеству или даже к
ноябрю. Чем вызван такой перерыв, Вы поймете, когда прочтете кни­
гу. Полагаю, что формат должен быть таким же, как «Эссе об искусстве
изобретательного мучительства» у Миллара2, те же шрифт и поля.
Окажите мне любезность — отпишите, когда придет рукопись. Ка­
кую, по-Вашему, следовало бы поставить цену? А впрочем, проще бу­
дет сказать, во что оцениваю ее я сам, — в 50 фунтов, будем надеяться.
Остаюсь, сэр, с величайшим уважением к Вашим добродетелям,
Ваш покорнейший и нижайший слуга
Лоренс Стерн.
P.S. Пишите мне на имя Йоркского пребендария в книжную лав­
ку мистера Хинксмена, Йорк.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
Некоторые из лучших здешних ценителей уговаривали меня вы­
пустить рукопись в свет notis variorum3 — в них, слава Богу, недо­
статка нет, однако я счел за лучшее отдать ее в мир в чем мать роди­
ла, — если, конечно, Вы захотите ее напечатать... Это мы обсудим в
дальнейшем...
1 Джон Хинксмен (ум. 1762) — книготорговец. Одно время работал у Доде­
ли; с 1757 года — владелец книжной лавки в Йорке, где продавались
первые два тома «Тристрама Шенди»; в дальнейшем торговал книгами
в Лондоне.
2 Имеется в виду «Эссе об искусстве изобретательного мучительства» Джина
Колльера, изданное Эндрю Милларом в 1753 году.
3 Здесь — с разнообразными примечаниями (лат.).
МИСТЕРУ...
Йорк, 1 января 1760 года
Дорогой сэр,
прочитав Ваше нравоучительное письмо, я полдня, вопреки бес­
печному своему нраву, проходил с невеселым видом, да и мыслям
предавался также весьма безрадостным. Порой мне казалось даже,
что Вы недоговариваете и что лишь Ваша доброта не позволяет Вам
выразить во всей полноте свое разочарование «Тристрамом Шен­
ди» — и прежде всего тем легкомыслием, какое не пристало духов­
ному лицу; в душе — признавайтесь! — вы сочли, что юмор мой не
соответствует цвету моей сутаны. Согласен, ей более подошли бы
размышления о четырех сокровенных помыслах1, но тогда бы я не
был автором сего труда.
Мой друг мистер Фозергил2, к которому я отношусь так же, как и
к Вам, то есть как к лучшему из своих критиков и доброжелателей,
каждый Божий день читает мне проповеди из Вашей настольной
книги3. «Сначала получи более высокий сан, — твердит он, — а уж
потом пиши себе на здоровье». А если этого сана, дорогие мои
джентльмены, придется долго ждать (быть может, до самого Второ­
го пришествия) — мне, что же, прикажете мучиться?! Вы оба, как
истинные философы, пугаете меня загробными муками, зная, что
страх — лучший способ борьбы со страстью.
Не согласен, я не зашел так далеко, как Свифт; он держится на
почтительном расстоянии от Рабле, а я — от него. Свифт говорит
тысячу таких вещей, которые я никогда сказать не посмел бы — разве
что был бы деканом собора Святого Патрика.

Отечество карикатуры и пародии
Что же до ambitiosa ornamenta4, на которые Вы намекаете, то,
перечитав «Тристрама», я очищу совесть и от этого греха, и любые
безделушки, что попадутся мне на глаза, будут выброшены без вся­
кой пощады; они суть пороки моей конституции даже в большей
степени, чем постоянное желание блеснуть, выставить себя в выгод­
ном свете, и, хотя менее всего мне бы хотелось прослыть унылым
бытописателем, — эти пышные сорняки будут вырваны, по возмож­
ности с корнем, дабы не мешать роста дереву.
Что касается падения Слопа5, то этот эпизод напрямую с пове­
ствованием не связан и особого значения не имеет; возможно, Вы
правы, когда говорите, что история эта натужна, — но мой юмор,
дорогой сэр, в том-то и заключается, чтобы изображать самые несу­
щественные вещи с такими ornamenta ambitiosa, от которых в лю­
бом другом месте выворачивало бы наизнанку.
Не знаю, свободен ли я от того недостатка, за который так спра­
ведливо ругают Овидия, я имею в виду Nimium ingenij sui amator6, —
но подметили Вы верно: остроумие, когда им щеголяешь, приедает­
ся быстро; это ведь все равно что заигрывать с барышней: удоволь­
ствие получает ухажер, но никак не прохожий, наблюдающий за его
шашнями со стороны. Этого недостатка я пытался избежать; из стра­
ха сказать слишком много, я никогда не развиваю собственных шу­
ток, и тем не менее один джентльмен именно в этом меня недавно
упрекнул. Ваши же суждения о Слопе, равно как и суждение моего
друга Фозергила, я полагаю более здравыми, хотя, может статься, Вы
и ошибаетесь.
Боюсь, как бы «Тристрам Шенди» не вышел в свет с целой сот­
ней недостатков, — остается лишь надеяться, что, если ему посчаст­
ливится иметь и безусловные достоинства, милосердные и добропо­
рядочные судьи пощадят его так же, как пощадил Бог Содом ради
всего десяти находящихся там праведников7.
Остаюсь, сэр,
Ваш Л. Стерн.
1 Смерть, Страшный суд, Ад, Рай.
2 Мармадьюк Фозергил (ум. 1778 г.) — Йоркский хирург.
3 То есть из Священного Писания.
4 «Пышные украшения» (лат.). Словосочетание заимствовано из «Науки по­
эзии» Горация.
5 В «Тристраме Шенди» (том 2, глава 9) Стерн вывел в карикатурном виде сво­
его политического противника, акушера Джона Бертона (1710—1761):
перекрестившись (Бертон был католиком), незадачливый Слоп не удер­
живается в седле и падает с пони.
6 слишком усердное почитание своего дарования (лат.).
7 Бытие: 18, 20-33.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
mз
РОБЕРТУ ДОДСЛИ
Октябрь, 1759
Сэр,
по поводу Вашего июньского письма в ответ на мое предложе­
ние заплатить мне 50 фунтов за «Жизнь и мнения Тристрама Шен-
ди». Вы пишете, что для одного тома сумма эта слишком велика, и,
если книга не будет продаваться и риск не оправдается, Вашему бра­
ту1 придется нелегко. Его нежелание заплатить мне ту сумму, какую,
на мой взгляд, мое произведение стоит, представляется мне вполне
оправданным. Вы и без меня знаете, до какой степени многие авторы
склонны переоценивать свои труды. Хочется все же надеяться, что я
являюсь исключением: если б я, посредством волшебства, смог узнать
точную цену своего сочинения, то мистер Додели, заявляю об этом
во всеуслышание, получил бы его с двадцатипроцентной скидкой.
А потому предлагаю, исключительно чтобы послушать читатель­
ский пульс, напечатать книгу за мой собственный счет скромным
тиражом в двух небольших томах размером с «Расселлас»2, на такой
же бумаге и таким же шрифтом, с тем чтобы я знал, какую цену ус­
танавливать на остальные тома. Если моя книга будет продаваться
тем тиражом, какой сулят ей критики, я освобожу себя от всех даль­
нейших хлопот и заранее договорюсь с Вами, если это возможно,
обо всех последующих томах, каковые будут передаваться Вам каж­
дые шесть месяцев. Если же мою книгу ожидает неудача, то убытки
понесет тот, кто и должен их нести. По той же причине, по которой
я предложил Вам первому эту безделицу, я бы хотел теперь предос­
тавить Вам всю выгоду от продажи (за вычетом того весьма значи­
тельного числа экземпляров, которые мистер Хинксмен будет про­
давать здесь) и распространять книгу только через Ваш магазин на
обычных условиях. Печататься «Тристрам Шенди» будет здесь (в
Йорке. — А/7.), а тираж пересылаться Вам; поскольку живу я в Йорке,
все корректуры будут прочитаны мною, и в свет книга выйдет в бе­
зупречном виде; что же до печати, то бишь бумаги, шрифта и пр., все
будет в полном порядке — мы Вашу репутацию не запятнаем. Гото­
вы ли вы на этих условиях заняться «Тристрамом», опекать его столь
же бережно, как если б Вы купили на него права? Прошу написать
мне несколько строк обратной почтой и считать меня, сэр,
Вашим преданным и покорным слугой
Лоренс Стерн.

шж Отечество карикатуры и пародии
P.S. Местный колорит из книги полностью изъят — сатира носит
всеобщий характер. Там, где это необходимо, даются примечания;
чтобы книга лучше продавалась, добавлено около ста пятидесяти
страниц. В заключение должен сказать, что труд мой вызывает и уже
вызвал немалый интерес, благодаря чему мне удастся, надеюсь, рас­
продать небольшой тираж coup d'essai3. Первоначально я хотел, что­
бы обо всем этом написал Вам мистер Хинксмен, но, побоявшись,
как бы он чего-нибудь не упустил или недостаточно ясно изложил
Вам мои намерения, я счел за лучшее побеспокоить Вас письмом сам.
Пишите: «Пребендарию Йоркского собора».
1 С марта 1759 года лондонская книжная лавка «Голова Туллия» принадлежа­
ла брату Роберта Додели Джеймсу (1724—1797).
2 Философскую повесть Сэмюэля Джонсона «Расселлас, или Принц Абиссин­
ский» Додели выпустил в двух томах 19 апреля 1759 года.
3 Здесь — с первой попытки {франц.).
КЭТРИН ФОРМЕНТЛ
Воскресенье, 1759 года
Мисс,
я с Вами поссорюсь и, вдобавок, не стану писать Ваш портрет1 в
черном, каковой цвет более всего идет Вам, до тех самых пор, поку­
да Вы не примете от меня несколько бутылок «Калькавилью»2, кото­
рые я приказал своему человеку оставить у Ваших дверей. Причину
этого пустяшного подарка Вы узнаете во вторник вечером, и я полу­
настаиваю, чтобы Вы, под каким-нибудь благовидным предлогом,
были сегодня дома к семи часам.
Ваш,
Йорик5.
1 По отзывам современников, Стерн был отличным рисовальщиком, делал
копии с портретов, писал портреты сам.
2 Португальское белое десертное вино.
3 Именем своего героя, веселого, остроумного и бесшабашного пастора Йо­
рика, Стерн подписывает многие письма; от имени Йорика написано и
«Сентиментальное путешествие».
КЭТРИН ФОРМЕНТЛ
Йорк, воскресенье, 1759
Дорогая моя Китти,
если эта записочка застанет тебя в постели, значит, ты, малень-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
кая моя проказница, — ленивица и соня, я же — легкомысленный и
ветреный болван, который так долго не давал тебе заснуть... Впро­
чем, сегодня суббота, день отдыха и в то же время день печали, ибо
я не увижу свою прелестницу — разве что она встретится со мной у
Тейлора1 в половине первого пополудни... Но — поступай как зна­
ешь. Я подбил Мэтью2 стать вором и украсть для тебя кварту меда...
Но что такое мед в сравнении со сладостью той, что слаще всех
цветов, с которых мед собирается? Я люблю тебя до самозабвенья,
Китти, и любить буду до скончания века. Итак, прощай и поверь тому,
чему порукой может быть только время. Тому, что я
твой.
1 Вероятно, имеется в виду Джон Тейлор, Йоркский приятель Стерна.
2 Слуга Стерна.
КЭТРИН ФОРМЕНТЛ
Четверг, 1759
Моя дорогая Китти,
посылаю тебе цукатов и меду — впрочем, ты вдвое слаще и того
и другого. Но не кичись этим и не делай вид, что ты дуешься оттого,
что я называю тебя своей усладой, — а не то я пошлю тебе солений:
может, они — а не мед и цукаты — усластят тебе жизнь. Какие бы
метаморфозы с тобой ни происходили, поверь: я — неизменно твой,
тот, дражайшая моя Китти,
qui ne changera pas que en mourant1.
Л.С.
1 который не изменится до самой смерти (франц.).
МИССИС Ф.1
Сударыня,
весьма благодарен Вам за заботу о моем здоровье. Что доставляет
нам большее удовольствие, чем добрые пожелания тех, кого мы бо­
лее всего ценим? Жаль, что Ваше собственное здоровье не внушает
Вам оптимизма. Надеюсь, что дегтярная вода Вам поможет, — мне она
оказала неоценимую помощь. Раз Вы пишете, что я сочиняю «неве­
роятную книгу», — стало быть, сведения черпаете из Йорка, этого кла­
дезя сплетен и пересудов. Впрочем — неважно. Вас интересует, отче­
го я стал сочинителем. Оттого, что мне надоело, что моими мозгами
пользуются другие. В течение многих лет, сказал я себе, я по глупое-

Отечество карикатуры и пародии
ти приносил свои мозги в жертву одному неблагодарному человеку2.
Я во многом завишу от беспристрастия читающей публики, однако,
чтобы оценить свою книгу по достоинству, суд присяжных мне не
требуется, и, покуда сами Вы не прочтете моего Тристрама, не пори­
цайте его вслед за некоторыми. Уверен, кое-что в моей книге Вас рас­
смешит... Я снял небольшой дом в Минстер-Ярде для жены и дочки —
последняя начнет вскоре брать уроки танцев: если я не способен ос­
тавить ей состояние, то должен по крайней мере дать образование.
Поскольку в самое ближайшее время я собираюсь издавать свои со­
чинения, к марту я приеду в город и буду иметь счастье с Вами уви­
деться. Все Ваши друзья в добром здравии и, как и прежде, питают к
Вам столь же нежные чувства, как и автор этих строк.
Прощайте, сударыня,
с искренними пожеланиями счастья
преданнейший
Лоренс Стерн
1 Вероятно, миссис Фергюсон.
2 Имеется в виду настоятель Йоркского собора Джон Фаунтейн (1714— 1802).
ДЭВИДУ ГАРРИКУ1
Сэр,
смею сказать, Вас удивит не только автор этого письма, но и его
тема, ибо речь в письме пойдет о книгах. Здесь только что опублико­
ваны два тома, которые наделали много шума и пользуются огромным
успехом: через два дня после ее выхода в свет книготорговец продал
двести экземпляров — и книга продолжает расходиться. Это — «Жизнь
и мнения Тристрама Шенди». Как сказал мне вечером на концерте
автор, он отправил свой труд в Лондон, так что, может статься, вы его
уже видели. Если же нет, умоляю, достаньте и прочтите — у него ре­
путация остроумнейшего сочинения, и, если, на Ваш взгляд, так оно
и есть, похвала Ваша, убеждена, принесет ее автору огромную пользу.
Знайте же, он — мой добрый гений, его мне послала судьба, когда я
приехала в эти, неведомые мне края, и, думаю, лучший способ отбла­
годарить его было бы познакомить Вас с ним и с его шедевром. Толь­
ко этим желанием и можно оправдать ту вольность, которую я, обра­
тившись к Вам, себе позволила и за которую приношу свои извинения.
Моего доброго гения зовут Стерн, он занимает весьма высокое поло­
жение, являясь пребендарием Йоркского собора, и в этих краях счи­
тается человеком образованным и умным. Впрочем, люди степенные

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
утверждают, что юным дамам читать его книгу не пристало, а потому
Вы можете счесть, что и рекомендовать ее им не пристало тоже. Люди
же знатные и именитые всячески ее расхваливают, говорят, что кни­
га хороша, хотя порой и излишне цветиста...
Преданная Вам, дорогой сэр-
1 Это письмо написано Стерном от имени мисс Форментл.
ДЭВИДУ ГАРРИКУ
от автора «Тристрама Шенди»
Йорк, 27 янв. 1760
Сэр,
когда, себе в удовольствие, я послал Вам два первых тома («Трис­
трама Шенди». — АЛ.), то решил было сопроводить их письмом. Я
дважды брался за перо: напишу — будь что будет! — гнусное, уклон­
чивое послание, которое сводится к тому, чтобы попросить мисте­
ра Гаррика замолвить словечко за мою книгу, заслуживает она того
или нет. Полно, передумал я, не стану писать, пусть лучше моя кни­
га катится к черту! Когда же вчера доктор Годцард1 сообщил мне, что
Вы, оказывается, хорошо отозвались о моем сочинении, все мои со­
мнения развеялись, и я из благодарности (а может, и из тщеславия)
считаю себя вправе выразить Вам, сэр, свою признательность, что
от души и делаю, за ту услугу и честь, которую Вы своим добрым сло­
вом мне оказали. Не знаю (впрочем, я подло лгу, ибо знаю прекрас­
но), отчего мне хотелось получить Вашу похвалу больше, чем чью-
нибудь еще, но моим первым побуждением было послать книгу
именно Вам и получить Ваш отзыв, прежде чем на нее отзовутся га­
зеты. Вышло же все иначе — книга перекочевала в свет прямо из
моей головы, без всяких поправок; впрочем, это — мой автопортрет:
раз уж я такой оригинал, стало быть, и цена на мой труд должна быть
вполне солидной.
Эти два тома, а также черновики третьего и четвертого, которые
наделают еще больше шума, иногда напоминают мне комедию Сер­
вантеса — хотя, боюсь, если книга и будет пользоваться успехом, так
только в университетах.
Полслова Вашей поддержки будет довольно, чтобы я задумал и
сочинил что-нибудь для сцены, — насколько это будет хорошо или
плохо, другой вопрос.

Отечество карикатуры и пародии
С искренним уважением к Вашим выдающимся дарованиям
Обязанный и преданный Вам
Лоренс Стерн.
1 Гарри Годдард (1708—1767) — землевладелец, врач, практиковавший в Фо
стоне, близ Йорка; знакомый Стерна.
ДЭВИДУ ГАРРИКУ
Четверг, одиннадцать часов вечера
Лондон, 6 марта 1760
Дорогой сэр,
то же самое бывает, когда невзначай порежешь палец острым
перочинным ножом: я увидел кровь, отсосал ее, перевязал ранку —
и напрочь забыл о ней1.
Однако забыть о ране — вовсе не значит излечиться от нее; лю­
бая рана (если только она не совсем пустяшная, мою же пустяшной
никак не назовешь) еще некоторое время причиняет боль — Приро­
де предстоит с ней повозиться: она должна поболеть, зарубцеваться.
Речь идет об истории, которую Вы мне рассказали про предпо­
лагаемого наставника Тристрама, — с этого, собственно, мне бы и
следовало начать свое письмо, тогда бы моя метафора не вызвала у
Вас вполне объяснимого недоумения.
Хотя я сразу распознал, какова нанесенная мне рана, поначалу
она мне серьезной не показалась — а впрочем, если уж быть до кон­
ца честным (хоть это и разрушает мою метафору), на самом-то деле
я испытал сильную боль, однако ж сделал вид, как это в таких случа­
ях принято, что боль не столь уж велика.
Вернувшись к себе из театра (Ваша игра2 меня потрясла!), я об­
нажил свою рану и уже полчаса разглядываю ее, качая головой.
Черт побери! Неужто среди великого множества псевдотеологов
христианского мира не найдется ни одного ученого болвана, из ко­
торого бы получился наставник для моего Тристрама?! Ex quovis ligno
non fit3. Неужто мы так поиздержались, что среди наших докторов
нет ни одного, чья голова была бы набита хламом, опилками, извес­
тью или пудингом? Неужели среди многочисленных представителей
рода человеческого не найдется одной-единственной твари, что
много прочла да немного вычитала и могла бы с полным основани­
ем претендовать на ту роль, которую я, повредившись рассудком,
якобы отвел некоемуУ-ну (Уорбртону. —А/7.)?! Позор! Неужели честь

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
моего героя так мало меня заботит?! Неужели я настолько лишен
разума и чувств, что допускаю, чтобы моего героя, коему уготовано
бессмертие, затмил его наставник?! О нет, мистер Гаррик!
Злоба изобретательна — если только ее переизбыток не перехит­
рит ее самое. Эта злобная сплетня утешает меня двумя вещами: во-
первых, она отчасти и впрямь перехитрила сама себя; а во-вторых,
она из того разряда, что преждевременно отправила Йорика в мо­
гилу4. Эти козни способны пустить кровь автору «Тристрама Шен-
ди», однако такому человеку, как автор «Божественной миссии», им
не повредить. Да благословит его Бог, хотя (к слову и в соответствии
с табелью о рангах) благословение должно исходить от него ко мне,
а не наоборот. Скажите, нет ли у Вас желания представить меня его
милости?5 Почему Вы меня об этом спрашиваете? Если же я удосто­
юсь такой чести, то лишь благодаря тому уважению, которым я обя­
зан столь великому человеку, как он, и которое будет предъявлено
миру в моем сочинении. Раз уж зашла речь о том, кому я чем обя­
зан, я бы хотел, мой дорогой сэр, чтобы о том, насколько я обязан
Вам, Вы бы узнали от других; сам же я делать этого не стану никог­
да, скажу лишь, что
остаюсь преданный Вам
Л. Стерн.
1 Имеется в виду распространившийся по Лондону слух, будто в карикатур­
ном образе домашнего наставника Тристрама Стерн вывел Уильяма Уор-
бертона епископа Глостерского.
2 6 марта 1760 года Гаррик сыграл на сцене Друри-Лейн роль Эмилия в тра­
гедии Джона Хьюма (1722—1808) «Осада Аквилейи».
3 [Меркурия] не сделаешь из любого куска дерева (лат.). Контаминация из
«Изречений» Эразма Ротердамского и «Апологии» Апулея.
4 В первом томе «Тристрама Шенди» (глава 12) описывается смерть «бедно­
го Йорика», ставшего жертвой «жестоких и трусливых козней».
5 Гаррик передал Уорбертону письмо Стерна, и тот, в ответном письме, со­
гласился принять автора «Тристрама Шенди». После смерти Стерна Уор-
бертон писал: «...Он (Стерн. — АЛ.) выбрал себе за образец Свифта, но
Свифт был либо удачливее, либо мудрее. Своим остроумием он распо­
рядился так умело, что никогда не останется в памяти потомков шутом;
Стерн же дал такую волю своему шутовству, что никогда не останется в
памяти потомков остроумцем».
КЭТРИН ФОРМЕНТЛ
Лондон, 8 марта 1760
Моя дорогая Китти,

Отечество карикатуры и пародии
сюда (в Лондон. —А/7.) я прибыл совершенно благополучно, если
не считать ранения в сердце, которое нанесла мне ты, прелестная моя
проказница. Сегодня выяснится, где я буду жить, на Пикадилли или
на Хеймаркет, и, прежде чем заклеить конверт, я дам тебе знать, куда
адресовать мне письмо, каковое ожидать буду с величайшим нетер­
пением, — а потому, любовь моя, пиши мне всенепременно. Здесь ве­
ликими мира сего мне оказываются величайшие почести... Я получил
уже приглашение пообедать с добрым десятком аристократов и зна­
менитостей. Мистер Гаррик оказывает мне куда больше внимания, чем
то, на какое я мог надеяться; сегодняшний вечер я провел с ним, и он
пообещал, что в самом скором времени множество великих людей бу­
дут слезно просить меня с ними отобедать; он дал мне право пользо­
ваться его ложей и весь год жить у него в доме, и делает все необходи­
мое, чтобы повысить мою репутацию. Он полностью взял на себя
книготорговцев и обеспечит моей книге высокую цену — но об этом
в следующем письме.
А теперь, дорогая, дорогая моя девочка, позволь мне заверить
тебя, что еще ни один мужчина не был более предан женщине, чем
я — тебе; сердце мое, покуда оно бьется, будет преисполнено к тебе
нежностью, где бы я ни был. <...> Прощай же, дорогая и любезная моя
девочка, и помни, что я — навсегда твой верный друг и преданней­
ший поклонник... Сегодня вечером иду на ораторию.
Прощай, прощай.
P. S. Твоей матушке мое почтение.
Пиши мне в Пэлл-Мэлл, 2-й дом от Сент-Олбанс.
РИЧАРДУ БЕРЕНДЖЕРУ
Лондон, 8 (?) марта 1760 года
Мой дорогой Беренджер,
Вы просите сообщить Вам, что мне нужно. В самом деле, что, черт
возьми, может понадобиться человеку в наше время? Чего бы я толь­
ко не дал за десяток ударов остроумнейшего резца Хогарта1, кото­
рые бы украсили следующее издание моего «Тристрама»!
Тщеславие хорошенькой женщины, одерживающей одну победу
за другой, — ничто в сравнении с тщеславием удачливого сочини­
теля. «Orna me2, — попросил Свифт Поупа. — Объедините что-то из
написанного Вами с тем, что сочинил я, дабы потомству мы пред­
стали вместе, на одном книжном листе». — «Конечно, конечно», —
сказал Поуп. «Но Вы не слишком к этому стремитесь», — возразил

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
Свифт. Так вот, меня бы устроил самый неряшливый набросок: Трим
читает проповедь отцу и дядюшке Тоби... Я бы достал свой тощий
кошелек, я бы закрыл глаза — а Вы бы запустили в него руку и из­
влекли оттуда столько, сколько сочли нужным... Болван! Сей дар не
купить за деньги: серебро твое да будет в погибель с тобою3.
Так как же мы поступим? Тому, кем я так восхищаюсь, я никогда
бы не предложил совершить подлый поступок — а потому попрошу
Вас, бессовестно честное Вы отродье, начать sans ménagement4 сле­
дующим образом:
«Мистер Хогарт, мой друг Шенди...» — а впрочем, пишите, как
знаете, а я буду писать, как знаю я, — и так всю жизнь.
Прощайте же.
1 Художник и гравер Уильям Хогарт (1697—1764) сделал для «Тристрама
Шенди* два фронтисписа: чтение проповеди (т. I, 2-е изд.) и крещение
героя (т. III, 2-е изд.)
2 Укрась меня (лат.). Свифт, который хотел, чтобы Поуп посвятил ему один
из своих «Моральных опытов», писал поэту в письме от 3 сентября
1735 года: «У меня к Вам просьба, она столь же серьезна, сколь и поспеш­
на. Я бы хотел, покуда я жив, а Вы находитесь на вершине таланта и муд­
рости, чтобы Вы посвятили мне одно Ваше послание; не о том ли про­
сил Цицерон друга, сказав ему: "Orna me"?»
3 «Но Петр сказал ему: серебро твое да будет в погибель с тобою; потому что
ты помыслил дар Божий получить за деньги» (Деяния Святых Апостолов:
8, 20).
4 Без обиняков (франц.).
ЕПИСКОПУ ГЛОСТЕРСКОМУ
Коксуолд, 19 июня 1760
Милорд,
имел честь получить с этой почтой Ваше письмо, за которое — а
также за Ваши благородные и в высшей степени дружеские советы —
я возвращаю Вашей милости все, на что способен, — нижайшую мою
благодарность. Заверяю Вас, милорд: по собственному почину я не
нанесу оскорблений ни одному смертному, не сделаю ничего из
того, что может расцениваться малейшим нарушением приличий и
хороших манер. Вместе с тем, хотя в душе я не таю обиды и не
стремлюсь никому ее нанести, мне очень трудно, сочиняя такую
книгу, как «Тристрам Шенди», выкорчевать из нее решительно все
несообразности, вплоть до невинного юмора, сквозящего в каждой

Отечество карикатуры и пародии
мелочи. Сделаю, однако, все от себя зависящее, хотя смеяться, ми­
лорд, я буду, причем — громко и от всего сердца. <...>
Из всех гадостей, какие обо мне пишут, упомянутое милордом
письмо в женском журнале1, несомненно, самая непотребная, что
повергает меня в уныние, каковое я в силах развеять, лишь отрицая
предъявленные обвинения и громким криком возвещая о невзгодах,
причиненных мне хитросплетениями самой бессовестной лжи, ко­
торая распространяется не для того, чтобы послужить мне уроком,
а чтобы меня уничтожить. Господь свидетель, эти низкие подонки
слишком часто достигают цели! Весь город говорит, что автор пись­
ма — некий доктор Хилл, написавший «Наблюдателя» и являющий­
ся, по мнению многих, в том числе и Гаррика, располагающего до­
подлинными фактами, владельцем и управляющим этим журналом.
Отбиваясь от подобных ударов исподтишка, сопровождаемых пин­
ками, затрещинами и оплеухами, я начинаю жалеть о своем дурац­
ком юморе, который был задуман, дабы искоренить зло нашего по­
рочного мира, и в котором я раскаиваюсь ничуть не меньше, чем
Санча Панса, имевший несчастье связать свою судьбу с несчастной
судьбой Дон Кихота. Подобно этому бедолаге, я тоже должен буду сде­
лать выводы. «Такова моя судьба-злодейка и мое странствующее ры­
царство. Что ж тут еще скажешь?»2 От души говорю: лучше б я ни­
когда не брался за перо, а продолжал и дальше жить в многолетней
тиши и забвении; я чувствовал себя спокойно, ибо был ниже завис­
ти и вместе с тем выше нужды; настолько выше, что мысль марать
из нужды бумагу ни разу не приходила мне в голову, — и едва ли при­
дет теперь, когда расстояние, отделяющее меня от нее, на 200 фунтов
в год больше, чем прежде. Заявляю во всеуслышание: я имею все, что
только можно иметь и желать в этом мире, — по моим подсчетам,
благосостояние мое ничуть не уступает благосостоянию моего друга
Гаррика, что, впрочем, не мешает мне от души восхищаться его сердеч­
ной добротой и честным малодушием, каковые позволяют ему дер­
жаться на почтительном расстоянии от искушения. <...>
Желаю Вашей милости все, что только может пожелать самый
благодарный ему человек, — счастья и в этом мире, и в следующем.
Остаюсь, милорд,
со всем почтением и преданностью к Вам
Ваш покорный слуга Лоренс Стерн.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
323
1 Среди нападок на автора «Тристрама Шенди» едва ли не самым резким было
помещенное в «Королевском женском журнале» за апрель 1760 года и
перепечатанное почти во всех лондонских газетах письмо недруга Фил-
динга и Стерна Джона Хилла, который с 1751 по 1753 год печатал ежед­
невные письма за подписью «Наблюдатель» в «Лондонском рекламода­
теле» и в «Литературной газете». 12 июня 1760 года Хилл разразился се-
мидесятистраничным памфлетом под названием «Остроты, проделки,
нелепые приключения и юмористические истории Тристрама Шенди...
включая "Проповедь о лжи", прочитанную мистером Йориком в Сент-
Джеймсском парке 10 апреля 1760 года».
2 Имеются в виду выводы, которые Санчо Панса сделал из своего злополуч­
ного правления «островом» («Дон Кихот», том И, гл. 58).
МЭРИ МАККАРТНИ
Коксуолд, конец июня 1760
Кувшин ледяной воды в самой раскаленной точке самой раска­
ленной аравийской пустыни, протянутый рукой ангела умирающе­
му от жажды пилигриму, не был бы воспринят с большей благодар­
ностью, чем письмо мисс Маккартни1. Скажите, умоляю, не слишком
ли метафора эта цветиста, не носит ли она излишне восточный
характер? Если это так, то я легко исправлюсь, написав с тупой флег­
матичностью бесчувственного болвана (suivant les ordonnances2):
«Письмо Ваше от 8-го числа благополучно дошло до адресата».
Да сохранит меня Господь от любых литературных связей с теми,
кто сочиняет послания, как адвокаты — долговые расписки, встав­
ляя пропущенные слова на свободные места, и кто, вместо того что­
бы прислать мне письмо, которое я с нетерпением жду, поражает
мое воображение каким-нибудь ладно скроенным эссе, написанным
по всем законам этого жанра. Для меня, существа опрометчивого, за
всю свою жизнь не произнесшего и не написавшего ни одного за­
ранее обдуманного слова, подобное общение было бы отвратитель­
ным, и я бы, скорее, совершил прелюбодеяние с моавитянками3, чем
вступил в переписку с подобным корреспондентом, который для
меня существует лишь в том случае, если пишет с беспечной неряш­
ливостью, отличающей человека доброго и покладистого... Самое
время поэтому поблагодарить Вас за Ваше письмо и сказать Вам, что
оно из тех, коим душа моя не устает радоваться.
Да, за то, что Вы мне написали, я должен быть Вам благодарен,
за то же, что написали так скоро, я благодарен Вам бесконечно; тем
не менее даже Вашего недюжинного ума не хватит, чтобы поколе­
бать меня в моей вере; Вы — ее сороковая статья4, и я Вас за это обо­
жаю. Но, спрашивается, не есть ли обожествление мисс Маккартни —

Отечество карикатуры и пародии
прямая дорога в ад? Нет, и еще раз нет, прелестный ангел (раз уж я
вознес Вас на небеса, то продержу Вас там столько, сколько мне заб­
лагорассудится), не прошло и месяца с тех пор, как я начал размыш­
лять, следует ли мне поклоняться Вам или нет, а если поклоняться,
то каким образом и какой фимиам воскурять, и с какими церемо­
ниями, — как сиюминутные заботы этого мира встали между мной
и моей страстью, что постоянно происходит и со многими другими
добрыми людьми, покуда совесть моя не пробудилась и не пожела­
ла более с этим положением мириться. <...>
«Да простит меня Господь за тома сквернословии, коим стал я
причиной»...Теперь же я говорю: «Да простит их Господь», и молит­
ву эту я постоянно возношу за тех, кто ведет себя со мной самым
недостойным образом; епископ Глостерский, который, как никто
другой, испытал на себе злословие мира, прислал мне в связи с этим
поздравительное письмо, смысл которого сводится к следующему: к
страданиям других людей мы относимся философски5; хотелось бы,
чтобы с таким же безразличием мы относились и к их успехам.
Ваш — еще больше, чем раньше,
Л. Стерн.
1 Возможно, аллюзия на библейское: «Что холодная вода для истомленной
жаждою души, то добрая весть из дальней страны» (Книга притчей Со­
ломоновых: 25, 25).
2 следуя принятой формулировке (франц.).
3 В Ветхом Завете (Книга Неемии: 13, 23) моавитянки — «чужеземные жены»,
сожительство с которыми считалось тяжким грехом.
4 Основы вероучения англиканской церкви изложены в 39 статьях.
5 Схожую мысль высказывает Свифт в поэме «На смерть доктора Свифта», а
также Франсуа де Ларошфуко: «В неудачах наших лучших друзей мы все­
гда находим нечто, что не вызывает у нас отрицательных эмоций».
МИССИС ФЕНТОН,
моей вдумчивой вдове
Коксуолд, 3 авг. 1760
Сударыня,
Когда мозг твой ссохся, как выжатый апельсин, а самомнения
осталось не больше, чем в пестике для ступки, тщетно даже по­
мыслить о том, чтобы сесть и написать письмо даме Вашего ума, —
разве что это будет деловая депеша типа «Ваше сообщение от 15-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
го числа сего месяца благополучно дошло до адресата в срок» и т.д.,
а Вам ли не знать уже после первого письма, которое я имел честь
Вам послать, что деловой человек из меня не получится никогда.
Учитывая сие прискорбное состояние моего ума, я сообщил было
мистеру Бейнсу, что не стану писать Вам до следующей почты, — в
надежде, что к тому времени получу небольшое подкрепление — если
не в виде ума, то хотя бы в виде бодрости; однако, поразмыслив хо­
рошенько, я счел, что плохое письмо ко времени все же лучше, чем
хорошее не ко времени, результатом чего явилась эта мазня, и если
вы сожжете это письмецо, как только его получите, то клятвенно обе­
щаю Вам прислать вместо него отточенное эссе в стиле Ваших мно­
гочисленных корреспонденток. Да сохранит меня Господь от всех тех,
кто ни разу в жизни не написал ни одного непродуманного слова, —
а потому посылаю сие послание с удовольствием, ибо написано оно
с невоздержанностью беспечного сердца <...>
Более всего на свете мне бы хотелось сейчас быть подле Вас: я
только что закончил очередной том Шенди и горю желанием про­
честь его той, кто сможет оценить юмор и им насладиться, что, с
моей стороны, является некоторой наглостью, ибо я считаю само
собой разумеющимся то, что его величеству читателю предстоит еще
подтвердить. Впрочем, мне довольно будет лишь Вашего мнения.
Хотите знать мое? Готов поделиться им с Вами при условии, что Вы
оставите его при себе. Знайте же, что, на мой взгляд, книга эта очень
смешна и юмор в ней соседствует с Сервантесовой сатирой, трудно
даже сказать, чего в ней больше, — а впрочем, не нам судить детей
наших.
Возвращаю Вам тысячу благодарностей за Ваши дружеские по­
здравления в связи с моей обителью1; я позабочусь, чтобы впредь
ничего, кроме доброго здоровья, желать мне было нечего.
С величайшим уважением и самыми искренними чувствами
Премного обязанный Вам
Л. Стерн.
P.S. Это письмо писалось так неряшливо и поспешно, что, боюсь,
Вам придется нести его к дешифровщику. <...>
В 1760 году Стерн снял в аренду небольшой дом в Коксуолде, который на­
звал «Шенди-Холл» (в некоторых письмах писатель называет его «Зам­
ком Шенди»).

Отечество карикатуры и пародии
ПРЕПОДОБНОМУ РОБЕРТУ БРАУНУ
Мистеру Брауну в Женеве
Йорк, сент. 9, 1760
Сэр,
зная, какое счастье мне доставит известие о том, что «Тристрам
Шенди» добрался до Женевы и был там благосклонно принят чело­
веком Вашего склада, мой добрый друг мистер Холл (Холл-Стивен­
сон. — АЛ.) был столь любезен, что переслал Ваше письмо мне1. <...>
Ваши догадки в большинстве своем верны (за исключением тех,
где Вы меня перехваливаете). Начнем с «большого оригинала». Вер­
но — но для того, чтобы в этом убедиться, вовсе не надо ждать обе­
да, тем более — ужина: я оригинален и до завтрака. Во-вторых, Вы
пишете, что «с Монтенем я знаком ближе, чем с литургией». Тут Вы
опять же правы, но заметьте: я не сказал, что люблю его так же го­
рячо, хотя, будь он жив, я проделал бы вдвое большее расстояние,
чтобы выкурить трубку с ним, чем с архиепископом Лодом2 или с
его капелланами (один из которых, к слову, был моим дедушкой).
Что же до невыразительности моей речи и ничтожности моего фи­
зического обличья, то о них судить не мне — Холл в десять раз луч­
ше с ними знаком, он Вам напишет. А вот с табаком Вы не угадали;
плоха, впрочем, не Ваша догадка, а моя голова, которая не перено­
сит табака, под его воздействием она начинает работать так быст­
ро, что мгновенно выдыхается. Когда же курю не я сам, а кто-то
рядом, моим мозгам это идет только на пользу, а потому смею Вас
заверить: на каждую милю, которую вы пройдете мне навстречу, я
отвечу двумя; и, хотя составить Вам компанию я не могу, я проде­
монстрирую Вам, что нахожусь с Вами в полной гармонии: пока Вы
будете набивать и раскуривать трубку, я поиграю Вам на скрипке,
а Холл станцует нам сарабанду под аккомпанемент кузнечных ме­
хов и каминных щипцов, чему он превосходно научился у Вас в
Женеве.
Умные головы в Европе сделаны из того же материала и по тому
же шаблону, что и на нашем острове: о «Тристраме Шенди» они рас­
суждают одинаково высокопарно — таков удел низких умов.
Работник в винограднике я никудышный3, уверяю Вас, и я точно
знаю: некоторые его хозяева хотели бы от меня избавиться, ибо
очень боятся, что в один прекрасный день я принесу больше вреда,
чем пользы...
Если Вы удостоите меня письма, которое следует адресовать
Йоркскому пребендарию, оно обязательно застанет меня в саду, где

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
я буду либо подрезать ветки, либо копать, либо выпалывать сорня­
ки, либо корчевать корни, либо вывозить мусор на тачке. Но, где
бы я ни был, чем бы ни занимался, я всегда буду в Вашем распоря­
жении, ибо питаю, сэр, величайшее уважение и к Вашему делу, и к
Вам самому.
Преданный Вам и пр.*
Л. Стерн.
1 В письме Р. Брауна Холлу-Стивенсону от 25 июня 1760 года говорится:
«...Наконец-то до нас дошел Тристрам Шенди. В жизни мне не прихо­
дилось читать ничего более упоительного. Автор, надо полагать, пре­
забавный тип! И, вдобавок, — отменный знаток человечества! Если в
этой книге и есть недостаток, то разве только в том, что местами она
слишком изысканна, — понять ее в полной мере сможет далеко не каж­
дый. Как нам здесь стало известно, автор принадлежит к духовенству.
Скажите, это соответствует действительности? Если же нет, то в какой
части виноградника он подвизается? Я проехал бы 50 миль, чтобы вы­
курить с ним трубку, ибо могу поручиться: без душистых паров боже­
ственного табака такой юмор был бы невозможен. Правда, люди его
профессии часто складно пишут, но дурно говорят и еще хуже выгля­
дят. В данном же случае, сдается мне, это не так. Должно быть, он боль­
шой оригинал — во всяком случае, после обеда; держу также пари, что
он не чуждается Монтеня; больше того, убежден: с Монтенем он знаком
ближе, чем с литургией...»
2 Архиепископ Кентерберийский Уильям Лод (1573—1645) — сторонник
Карла I; казнен по обвинению в государственной измене.
3 И Браун, и Стерн обыгрывают в своих письмах евангельскую притчу о ра­
ботниках в винограднике (Матфей: 20). Здесь Стерн намекает также на
свои разногласия с духовенством.
ДЖОРДЖУ УОТЛИ
25 марта 1761
5 апреля 1761 года — и это так же верно, как и то, что в этот день
взойдет солнце и будет стоять Ваш Приют для подкидышей, — я
(если, разумеется, буду стоять сам) облегчу свою совесть и сдержу
данное Вам обещание прочесть короткую, но никак не получасовую
(за это время я успеваю надоесть до смерти не только прихожанам,
но и самому себе) проповедь, чем, точно звонкой пощечиной, при­
влеку Ваше внимание. Ибо чтение проповеди — знайте же! — это
теологическая пощечина сердцу, подобно тому как нравоучение —
политическая пощечина памяти; и то и другое бессмысленно, когда
людям хватает ума быть честными. Вот что я думаю об уме и чест­
ности. Поскольку Вы, как мне представляется, в равной и полной

Отечество кгрикатуры и пародии
мере обладаете и тем и другим, я выражаю Вам, сэр, самые свои ис­
кренние заверения в совершеннейшем почтении.
Ваш,
Лоренс Стерн.
P.S. Всенепременно буду прогуливаться по некоей коллонаде внут­
ри или вокруг Приюта никак не позже без четверти одиннадцати утра.
МИССИС ВИЗИ
20 июня Г/76l, Лондон
Из двух латаных сутан, о прекраснейшая из прекрасных, коими
владею я в этом мире, я бы в ту же минуту с радостью пожертвовал
лучшей, чтобы только выяснить, какие колдовские чары усадили
меня за письмо Вам после столь короткого знакомства; я сказал ко­
роткого — на самом же деле я имею счастье быть знакомым с мис­
сис Визи с незапамятных времен; одной из самых проницательных
представительниц прекрасного пола нет ведь нужды объяснять, что
общение такого рода определяется не часами, днями и месяцами, а
медленным или быстрым развитием отношений, каковое можно из­
мерить степенью взаимопроникновения, с помощью которого мы
открываем для себя друг друга, или душевной открытостью, что по­
зволяет ближнему без тягостных раздумий заглянуть к тебе в душу;
и то и другое экономит нам то долгое время, которое уходит обык­
новенно на установление близости и которое куда лучше употребить
на то, чтобы вкусить ее плоды. <...>
Что Вы изящны, элегантны, невыразимо желанны и пр. и пр., зак­
лючить может самый непритязательный очевидец, коему стоит толь­
ко взглянуть на Вас теми глазами, какими голландский простолюдин
поедает в кукольном театре царицу Савскую. Но то, что Вы разум­
ны, благородны и чутки, что Вы нежнейший и мелодичнейший из
всех музыкальных инструментов, что Вы — сама гармония, постичь
способен лишь истинный ценитель, человек тонкого вкуса и возвы­
шенных чувств. О Боже! Чтобы коснуться Вас, я бы охотно пожерт­
вовал и второй своей рясой, но ведь, отдав за это удовольствие пос­
леднее рубище своего жречества, я, как Вы догадываетесь, остался б
не только без сутаны, но и без сана. Правда, столь божественная руч­
ка, как Ваша, мигом возвела бы меня в прежний сан — но если моя
любезная леди полагает, что после этого я остался бы таким, как
прежде, то она сильно ошибается.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
Из всего вышесказанного, впрочем, вовсе не следует, что Вы, дра­
жайшая миссис В., должны возвращаться обратно в Ирландию, от­
куда, кстати, непонятно зачем было ехать. Непонятно также, зачем
Вам, с Вашими-то музыкальными и прочими дарованиями (будь они
трижды прокляты!), надо было вскружить бедную голову Т. Шенди,
как будто она не была «вскружена» и без того. За то же, что Вы ра­
нили меня в самое сердце, я Вас прощаю — теперь, по крайней мере,
оно сохнет по той, которая того заслуживает.
А теперь, дорогая миссис Визи, постарайтесь, если сможете, хотя
бы раз поверить не себе, а тому, кто столь высоко ценит Вас во всех
отношениях.
Ваш,
Л.С
ДЖОНУ ХОЛЛУ-СТИВЕНСОНУ
Коксуолд, июнь 1761
Дорогой Холл,
я рад, что Вы в Лондоне — оставайтесь там с миром; дьявол —
здесь. Вы оказались хорошим пророком: мне хочется вернуться об­
ратно (в Лондон. — А/7.), как Вы мне и предсказывали, — и не пото­
му, что с башни Безумного замка прямо на меня, оказавшегося в этом
Богом забытом месте, дует премерзкий северо-восточный ветер (се­
веро-восточный ветер со всей его мощью я в грош не ставлю!), а
потому, что переход от быстрого движения к абсолютному покою
был чересчур резким. Прежде чем уединиться в своем коттедже, мне
следовало, в качестве промежуточного этапа, дней десять прогули­
ваться по улицам Йорка; я же пробыл в городе минуту-другую, да и
здесь немногим дольше, и не сумел, как подобает человеку мудрому,
справиться со своими невзгодами, и, если б Господь мне в утешение
не вселил в меня шендистский дух, который не позволяет мне боль­
ше одного мгновения думать на любую неприятную тему, я бы, на­
верное, слег и умер — да, умер... Я же — готов поставить гинею —
уже через минуту буду веселиться и проказничать, точно мартышка,
и разом позабуду все свои напасти. <...>
Сейчас холодно и промозгло, как могло бы быть в декабре (Гос­
подь же распорядился иначе), а потому я рад, что Вы там, где Вы есть
и где (повторюсь) мне тоже хотелось бы быть. Бедность и разлука с
теми, кого мы любим, — вот два несчастья, что более всего отравля­
ют нам существование, — а между тем от первого я страдаю не слиш-

Отечество карикатуры и пародии
ком. Что же до супружества, то надо быть отпетым негодяем, чтобы
жаловаться на судьбу, ибо жена моя — в отличие от мира — нисколь­
ко не осложняет мне жизнь; живи другой вдали от законной жены
столько же, сколько я, и это считалось бы несмываемым позором, —
она же во всеуслышание заявляет, что ей привольнее жить без меня,
причем заявление это она делает не в порыве гнева, а руководству­
ясь самым что ни на есть здравым смыслом, в основе которого ле­
жит немалый жизненный опыт. Поскольку она очень надеется, что
вы сумеете договориться, чтобы в следующем году я повозил по Ев­
ропе медведя1, сейчас Вы у нее в фаворе. Она уверяет, что человек
Вы не глупый, хоть и склонный к шуткам; веселый малый, хоть и не
без желчи; и (если не принимать в расчет любовь к женщинам) кри­
стально честен... Итак, сейчас Вы отправляетесь в Рэнили, а я, раз­
несчастный, сижу, как сидел пророк в пещере, когда до него донесся
крик «Что ты здесь, Илия?»2 В Коксуолде, впрочем, никаких голосов
нет и в помине: если б не несколько овец, которых оставили в этой
пустыне на мое попечение, я мог бы с тем же успехом (если не с боль­
шим!) находиться в Мекке. Кстати, почему бы нам с Вами, когда мы
обнаружим, что можем, посредством перемены мест, бежать от самих
себя, не совершить туда увеселительную поездку, прежде чем пере­
браться на постоянное местожительство в долину Иосафата3? <...>
Завтра утром (если не вмешаются небеса) сажусь за пятый том
Шенди. На критиков мне наплевать: свою повозку я нагружу тем то­
варом, что Он мне ниспошлет, — пусть не покупают, если не хотят,
их дело. Как видите, я настроен решительно: чем дальше от мира мы
отходим и видим его в истинных размерах, тем больше его прези­
раем. Каков образ, а? Да хранит Вас Господь!
Преданный Вам кузен4
Лоренс Стерн
1 то есть сопровождал в качестве гувернера юного английского аристократа,
выпускника университета или закрытой школы.
2 Третья книга Царств: 19, 9.
3 То есть в место Страшного суда: «Пусть воспрянут народы и низойдут в до­
лину Иосафата; ибо там Я воссяду, чтобы судить все народы отовсюду*
(Книга Пророка Иоиля: 3, 12).
4 Стерн и Холл-Стивенсон называли друг друга «кузеном»; кроме того, Стерн
называл Холла «Антоний» или «Антонио».

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
333
ДЭВИДУ ГАРРИКУ
Париж, 31 янв. 1762
Мой дорогой друг,
только не подумайте, что, не написав Вам ни строчки за две не­
дели пребывания в этой столице, я сотни раз не вспоминал Вас и
миссис Гаррик1 и головой, и сердцем. Сердцем, сердцем! Ну уж и
сердцем, — скажете Вы... но я не стану тратить бумагу на badinage2 с
этой почтой — что будет со следующей, посмотрим. Итак, я здесь,
мой друг, здоровье мое — Вашими молитвами — совершенно ис­
правилось, зато с умственными способностями дело обстоит худо:
голова идет кругом от всего, что я вижу, и от тех неожиданных по­
честей, которые мне оказываются. Тристрам, как выяснилось, извес­
тен здесь ничуть не меньше, чем в Лондоне, — по крайней мере,
среди людей знатных и образованных; благодаря ему я принят в
обществе — и это тоже, comme a Londres3. Я завален приглашения­
ми на обеды и ужины на две недели вперед. Моему обращению к
графу де Шуазель4 дан ход, ибо моими делами занят не только мис­
тер Пеллетьер5, который, кстати, шлет Вам и миссис Г. (Гаррик. —
А/7.) тысячи лучших пожеланий, но и граф Лимбург6; барон Гольбах7
дал гарантию, что во Франции я буду вести себя прилично, — не
вздумай же безобразничать, мошенник! Этот барон, один из самых
образованных парижан, великий хранитель умов и ученых мужей,
коим ума-то как раз и недостает, устраивает приемы трижды в неде­
лю; сейчас его дом, как прежде — Ваш, в полном моем распоряжении;
живет он на широкую ногу. Забавно, что, когда меня представили гра­
фу де Бисси8 по его желанию, тот читал Тристрама; сей аристократ
оказывает мне величайшие почести, разрешает в любой день и час
проходить через свои покои в Пале-Ройяль, дабы насладиться карти­
нами Орлеанского дома. Побывал я и у докторов Сорбонны... Из это­
го города, который по savoir vivre9 превосходит все города мира, из
этой сокровищницы уеду я никак не раньше чем недели через две...
Собираюсь, когда допишу это письмо, отправиться с мистером
Фоксом и с мистером Маккартни10 к мсье Титону11 передать ему
Вашу просьбу. Купил Вам памфлет о театральной, а точнее, траги­
ческой декламации12; посылаю Вам со слугой мистера Ходжеса еще
один, в стихах, — почитать, по-моему, стоит.
Вчера вечером был с мистером Фоксом на «Ифигении»13, видел
мадам Клэрон14 — зрелище незабываемое; Вам бы парочку таких, как
она: что за счастье было бы лицезреть Вас с такой великой актри-

332
Отечество карикатуры и пародии
сой на такой сцене! Куда там...! Ах! Превиль!15 Ты — сам Меркурий!
Заказав пару лож, мы посмотрим на этой неделе «Француза в Лон­
доне»16, после чего Превиль зовет нас к себе ужинать, будут человек
пятнадцать-шестнадцать знатных англичан, которые живут сейчас
здесь и, представьте, отлично ладят. Все счастливы!
Я весьма обязан мистеру Пипу17, который повел себя со мной как
человек благородного и доброго нрава... Со следующей почтой на­
пишу снова... Фоли18 — добрая душа... Я мог бы написать шесть то­
мов о тех забавных эпизодах, которые здесь за последние две неде­
ли происходили, — но обо всем этом позже. Теперь же все мы в
трауре19; ни Вы, ни миссис Гаррик никогда бы не узнали меня в этом
наряде. Да благослови вас обоих Бог! Мои лучшие пожелания мис­
сис Денис20. Прощайте, прощайте.
Л.С
1 Ева Мари Гаррик (1724—1822) — жена Гаррика; в прошлом танцовщица при
австрийском дворе.
2 Здесь — шутки (франц.).
3 Как в Лондоне (франц.).
4 Речь идет о выдаче Стерну паспорта; герцог де Шуазель (1761 — 1806) —
министр иностранных дел Франции.
5 Мишель Этьенн Пеллетьер (1736—1778) — прокурор одного из парижских
округов.
6 Дамиан Август Филипп Карл фон Лимбург-Штирум (1721 — 1797) — насто­
ятель собора в Шпейере.
7 Поль Анри Гольбах (1723—1789) — французский философ.
8 Граф де Бисси (1721 — 1810) — французский военачальник, придворный,
переводчик с английского.
9 умению жить (франц.).
10 Чарльз Джеймс Фокс (1749—1806) — аристократ, в то время учился в Ито­
не; Джордж Маккартни (1737—1806) — дипломат; в 1762 году сопровож­
дал Фокса в поездке в Париж.
11 Эврар Титон дю Тийе (1677—1762) — парижский меценат, бывший офи­
цер; содержал один из крупнейших столичных салонов того времени.
12 Речь, по-видимому, идет об «Опыте трагической декламации» (1761) Кло-
да-Жозефа Дора.
13 Имеется в виду трагедия Клода-Гимара де ля Туша (1723—1760) «Ифиге-
ния в Тавриде».
14 Клэр-Жозеф-Ипполит-Легри де Латюд (Клэрон) (1723—1803) — ведущая
актриса Комеди-Франсез.
15 Пьер-Луи Дюбю (Превиль) (1721 — 1799) — комедийный актер, друг Гар­
рика.
16 Имеется в виду популярная в те годы комедия Луи де Буасси (1694—1758).
17 Уильям Питт Старший (1708—1778) — государственный деятель, давший
Стерну рекомендательные письма к французским министрам. Стерн по­
святил Питту первый и последний тома «Тристрама Шенди».

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
18 Роберт Ральф Фоли (1727—1782) — парижский банкир и финансист; друг
Гаррика.
19 В Париже был объявлен траур по умершей 25 декабря 1761 года российс­
кой императрице Елизавете I, при которой Россия была союзницей
Франции в Семилетней войне.
20 Вероятно, жена Чарльза Дениса, английского хирурга, с которым Гаррик в
1751 году совершил путешествие по Франции.
ДЭВИДУ ГАРРИКУ
Париж, 19 апреля 1762
Мой дорогой Гаррик,
пишу Вам, воспользовавшись тем, что мистер Уилкокс (сын по­
койного епископа Рочестерского) отбывает в Англию. Письмо пере­
даст Вам Холл из рук в руки — возможно, за занавесом. Давно не
имею вестей о Вас и Вашей империи — мне следовало бы сказать
королевстве, но здесь всё гиперболизируется, и если, к примеру,
женщине просто что-то нравится, она скажет: «Je suis charmée»1; если
она восхищена, то воскликнет, что она ravi2, никак не меньше; когда
же она в восторге (что случается), то ей ничего не остается, как пе­
релететь в поисках метафоры в потусторонний мир и поклясться,
qu' elle êtoit toute extasiée3; это выражение, кстати говоря, входит в
моду — здесь не встретишь, пожалуй, ни одной светской львицы,
которая не пребывала раз семь в день «в полном экстазе», то бишь
не признавала, что в нее вселился дьявол...
Уже два дня читаю трагедию, которую мне дала одна весьма ода­
ренная особа, чтобы я прочел и решил, не пригодится ли она Вам.
Пьеса эта в духе Дидро, а быть может, и перевод из него: «Родной
сын, или Торжество добродетели»4. В ней пять актов и слишком мно­
го (по крайней мере, на мой вкус) сантиментов, монологи черес­
чур длинны и напоминают проповедь — вероятно, поэтому траге­
дия и не пришлась мне по вкусу... Все герои только и твердят о
любви — никаких характеров; для Вашего театра она, боюсь, не
подойдет: то, что потребно для сцены французской, не годится для
нашей... После трехнедельного перерыва мы вновь начали ходить
на комедии и оперы; Ваши, я слышал, имеют невиданный успех, —
здесь же комические актеры влачат жалкое существование; траги­
ческие, напротив, ходят с высоко поднятой головой — и в прямом,
и переносном смысле. <...>
Кребийон5 заключил со мной договор, который, если только он
не поленится, может оказаться неплохой persiflage6: как только я ока­
жусь в Тулузе, он пообещал написать мне гневное письмо о небла-

331
Отечество карикатуры и пародии
гопристойности Т. Шенди, на которое я, в свою очередь, должен от­
ветить не менее резкой отповедью с критикой вольностей в его со­
чинениях. Сей обмен мнениями — Кребийон против Стерна — мы
договорились напечатать под одной обложкой, брошюру продать, а
деньги разделить поровну. <...>
С тех пор как мистер Фокс и мистер Маккартни покинули Париж,
я живу во французских семьях: смеюсь до слез, а порой и плачу до
смеха. Шендирую (от «Шенди» —АЛ.), как никогда прежде, и, поверь­
те, шендизм, расцветший в полной мере в этой любящей посмеять­
ся стране, хранит меня ничуть не меньше, чем здешние воздух и
климат. Прощайте же, дорогой Гаррик, десятки тысяч моих самых
нежных пожеланий моему другу миссис Гаррик; будь она вчера ве­
чером в Тюильри, она бы одним поворотом головы затмила тысячу
французских богинь.
Преданный Вам,
мой дорогой друг,
Л. Стерн.
1 «Я очарована» {франц.).
2 В восторге, в восхищении (франц.).
3 Что она в полном экстазе (франц.).
4 Так называлась комедия Дидро «Побочный сын» (1757) в английском пере­
воде Элизабет Гриффит (1720—1793).
5 Клод-Проспер Жолио Кребийон (1707—1777) — французский писатель,
автор скандального романа «Заблуждения сердца и ума», где описывают­
ся нравы парижского света.
6 Шуткой, насмешкой (франц.).
ДЖОНУ ХОЛЛУ-СТИВЕНСОНУ
Тулуза, 19 окт. 1762
Мой дорогой Холл, вчера получил Ваше письмо — оно, стало
быть, странствовало из Безумного замка в Тулузу целых восемнад­
цать дней! Будь я волен в своих поступках, я бы выехал к Вам сегод­
ня же утром и меньше чем через три дня стучался бы уже в ворота
Безумного замка. <...> Что это Вы задумали с топорами и молотка­
ми?1 «Я знаю высокомерие твое и дурное сердце твое...»2 Понимаю,
ты спишь и видишь архитравы, фризы и фронтоны с их водоподъ­
емным колесом, ты нашел предлог à raison de cinq cent livres sterling3
возвести дом в четыре года и тд. и т.д., чтобы не подумали (как все­
гда добавляет искуситель), что мы оправдываемся перед самими со-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
бой. Может, совершить подобное и очень мудро, но еще мудрее, по­
куда за стенами наших домов воюют, а в стенах о войне судачат, дер­
жать деньги в кошельке. Святой... советует своим ученикам продавать
одежду, верхнюю и нижнюю, — и лучше идти в Иерусалим без ру­
бахи и меча, чем опустошить суму4. Так вот, мой дорогой Антоний,
quatres ans consécutifs5 — это самые аппетитные кусочки твоей бу­
дущей жизни (в этом мире), и было бы правильно насладиться этими
кусочками без забот и расчетов, без проклятий, ругани и долгов — это
и будет твоим покаянием, и это так же верно, как то, что камень это
камень, а известковый раствор — это известковый раствор. В конеч­
ном ведь счете, раз судьба решила, как мы с Вами и предполагали в
связи с Вашей расточительностью, что Вам никогда не быть челове­
ком с деньгами, решение это — окончательное, будете Вы себе стро­
ить дом обширный6 или нет. Et cela étant7 (передо мной на столе
бутылка «Фронтиньяка» и стакан) я пью, дорогой Антоний, за твое
здоровье и счастье и за выполнение всех твоих лунных и подлун­
ных планов и начинаний. Мои же планы за последние полтора ме­
сяца, что я Вам не писал, были куда грандиознее Ваших, ибо все это
время я, как мне казалось, перебирался в мир иной, заразившись
ужасной лихорадкой, которая поубивала здесь сотни людей. Здеш­
ние врачи — самые отъявленные шарлатаны в Европе, самые неве­
жественные из всех чванливых дураков; я вырвал поэтому то, что от
меня еще оставалось, из их лап и целиком доверился даме по имени
Природа. Она-то (моя обожаемая богиня) и вытащила меня с того
света после пятидесяти чудовищных приступов лихорадки, и теперь
я начинаю относиться к этой даме не без некоторого энтузиазма —
да и к себе тоже. Если мне и впредь будет так же везти, то, скорее
всего, я покину этот мир не в результате естественной смерти, а
вследствие пресуществления. Итак, здоровью моему, а также глупос­
ти может позавидовать любой счастливец, и я сел валять дурака со
своим дядей Тоби, которого влюблю по уши. Имеются у меня и дру­
гие планы и начинания, и всё, будем надеяться, сложится так, как мне
бы хотелось. Когда закончится зима, Тулуза мне будет больше не
нужна, а потому, съездив с женой и дочкой в Баньер, я вернусь об­
ратно (в Англию. — АЛ.). Супруга же моя хочет из экономии провес­
ти здесь еще год, и подобный разнобой в пожеланиях, хоть и не бу­
дет кислым, как лимон, сладким, как леденец, не станет тоже. <...>
Этот город (Тулуза. — АЛ.) ничуть не хуже любого другого на юге
Франции. Мне же, признаться, он не по душе: основная причина
моей ennui8 — в приевшейся пошлости французского характера, в
его бесцветности, неоригинальности; французы очень вежливы, од-

Отечество карикатуры и пародии
нако вежливость эта в своем однообразии приедается и смертельно
надоедает. Нет, надо за собой следить, а то я со своими рассуждени­
ями глупею на глазах... Мисс Шенди (Лидия Стерн — АЛ.) вовсю за­
нялась музыкой, танцами и французским, причем в языке она дела­
ет a merveille9 и говорит с безукоризненным прононсом — и это
притом, что практикуется вблизи Пиренеев. Если снегопад мне не
помешает, то предполагаю провести два или три месяца в Бареже
или в Баньере, однако моя дорогая женушка решительно противит­
ся любым незапланированным расходам; подобную склонность
(пусть она и не носит деспотического характера) я допустить не
могу — впрочем, склонность эта вполне похвальна. Что ж, пускай
себе говорит, я все равно сделаю по-своему, и жена покорится, не
сказав мне ни слова наперекор. Кто еще сделает столько комплимен­
тов собственной супруге?! Таких, полагаю, найдется немного. Мак-
карти в городе нет, он отправился на сбор винограда, а потому пи­
шите мне: Monsier Sterne gentilhomme anglois10, и письмо дойдет
непременно. Мы здесь влачим совершенно бездумное существова­
ние, как будто живем на мысе Доброй Надежды, — так что пишите вре­
мя от времени длинные, такие же бессмысленные письма и не гово­
рите в них ничего между строк. (Я-то Ваше бойкое перо люблю, а вот
другим оно может и не понравиться!) Знайте же: стоит из Англии
прийти письму, как здешнее любопытство вооружается увеличитель­
ным стеклом.
Прощайте, дорогой Холл,
Преданный Вам
Л. Стерн.
1 Холл-Стивенсон собирался перестраивать дом.
2 Первая книга Царств: 17, 28.
3 Из расчета 500 фунтов стерлингов {франц.).
4 «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы
на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха. Ибо трудящийся достоин
пропитания» (Матфей: 10, 9—10).
5 Ближайшие четыре года {франц.).
6 «Горе тому... кто говорит: "построю себе дом обширный и горницы простор­
ные", — и прорубает себе окна и обшивает кедром и красит красною
краскою» (Книга Пророка Иеремии: 22, 13—14).
7 И при этом (франц.).
8 Скуки, пресыщенности (франц.).
9 Здесь: большие успехи (франц.).
10 Господину Стерну, английскому дворянину (франц.).

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
ДЖОНУ ХОЛЛУ-СТИВЕНСОНУ
Париж, 19 мая Цв4
Мой дорогой кузен,
целый месяц мы ничего не делаем — только и говорим о том, что
пора бы покинуть этот город соблазнов, а потому я могу сколько
угодно раздумывать над Вашим письмом. Все это время у нас не было
ничего, кроме планов, и я каюсь в этом грехе, даже не пытаясь най­
ти себе оправдание. «Боже, будь милостив ко мне грешнику!»1 или
же: «Дорогой сэр или дорогая мадам, будьте милостивы и пр.» (в зави­
симости от обстоятельств) — вот что мне обычно приходится гово­
рить в связи с тем, что я делаю и чего не делаю... Но все это лишь
предисловие. Уже два месяца я охвачен самой пылкой страстью, ка­
кая только могла охватить пылкого влюбленного. Можете себе во­
образить, дорогой кузен (а верней, не можете), как в течение всего
первого месяца, всегда hanches2, я фланировал по улицам от моего
дома к ее — сначала два раза в день, затем — три, покуда, наконец,
не дошло до того, что я чуть было не загнал своего конька ей в стой­
ло на вековечные времена. Может, так оно было бы лучше, ведь вра­
ги рода человеческого не дремали и, как водится, богохульствовали
в свое удовольствие. Последние же три недели мы каждый день ис­
полняли с ней дуэтом скорбную песнь прощания — представьте,
дорогой кузен, как это сказалось на моей походке и на внешнем виде:
я ковылял, точно согбенный старик, лил слезы ей в унисон и jouer
des sentiments3 от рассвета до заката; теперь же она уехала на юг
Франции, и, чтобы закончить comédie4, я заболел, у меня открылось
кровотечение, отчего я чуть не отдал Богу душу. Voila mon histoire!5
Мы выезжаем, на этот раз безо всяких проволочек, и в Лондоне бу­
дем уже 29-го, если deis, deabusque volentibus6 <...>. Итак, в четверг ут­
ром мы покидаем наконец эту чертову страну — а впрочем, поно­
сить ее мы никакого права не имеем, ведь мы, всем скопом, вели
здесь существование самое веселое и беззаботное. На этом я проща­
юсь с Вами, любезный кузен мой Антоний, и, со своей стороны,
очень надеюсь, что мы с Вами еще не раз, столь же весело и безза­
ботно, посидим за пинтой бургундского. Быть посему.
Любящий Вас кузен,
Л. Стерн.

BSE
Отечество карикатуры и пародии
1 Лука: 18, 13.
2 Здесь — в седле; верхом (франц.).
3 Играл в чувства (франц.).
4 Комедию (франц.).
5 Вот Вам моя история! (франц.).
6 Если боги и богини будут к нам расположены (лат.).
МИССИС МОНТЕГЮ
июнь 1764
Я был вынужден выехать из города (Йорка. — АЛ.) в среду, дабы
провести день или два с лордом Лигоньером1, — иначе бы дверно­
му молотку на Ваших дверях (а также небесам и земле) не поздоро­
вилось: весь четверг и сегодняшнее утро я искал бы встречи с Вами.
Увы, в то время как самые прелестные глаза в Англии, Франции и
Ирландии (Ирландия здесь — pour arrondir le période2) пытаются
расшифровать это послание, его автор спешит домой со скорос­
тью 50 миль в час — не это ли веское доказательство того, что мис­
сис Монтегю — предсказательница (богиней она была всегда, что,
собственно, одно и то же), ибо такая скорость свидетельствует, по
крайней мере, о моей подвижности, а подвижность — это живость,
а живость предполагает живой ум, а значит — одухотворенность,
каковую, впрочем, вовсе не следует смешивать с духовностью, вооб­
ще ни с чем церковным; слово это я использую в общеупотребитель­
ном смысле, и упаси меня Бог вникать в его суть. Я должен был ска­
зать Вам тысячу разных разностей, в основном же (хоть это и не
вежливо) — про себя, а именно что слабое свое здоровье я оставил
в Пиренеях и что тем, кто раздираем тщеславием, чьи головы меч­
тают о епископской митре, ничего не останется, как отправиться на
поиски моего слабого здоровья туда...
Видели бы Вы мою дочь! Она сейчас с миссис Стерн на юге Фран­
ции. Живет — не тужит. Боже, это ведь самая очаровательная и об­
разованная девушка в королевстве!..
Обе они счастливы безмерно и решили остаться там еще на год,
о чем Вы прочтете в письме, которое я позволил себе вложить в Ваш
конверт с просьбой передать его мисс Ботэм3. Получил от нее (от
дочери. — АЛ.) еще одно письмо — пишет на скорую руку, как и ее
отец, — но ведь именно в таких, написанных сгоряча, как попало,
письмах человек и проявляется, не правда ли? Пересылаю это пись­
мо Вам — прочтите и сожгите.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
Собираюсь написать грандиозную бессмыслицу4, но, если удаст­
ся, — как человек смысла: в этом-то и зарыта собака. Если б этим ле­
том Аполлон, или судьба, или кто-нибудь еще поселили меня в миле-
двух от миссис Монтегю, я ездил бы к ней верхом позаимствовать
ум и здравый смысл, коих мне так не хватает; что же до бессмысли­
цы, то ею меня до конца дней обеспечили собственный нрав и
многочисленные странствия. Если Вы, Ваша божественность, еще
не задыхаетесь от воскуряемого Вам фимиама, то будьте столь
благосклонны: примите следующей зимой по воскресным дням и по
праздникам четверть унции и из моих рук. Пока же, вслед за мыта­
рем, я довольствуюсь тем, что молитвы возношу издали5 — зато не­
престанно.
Имею честь (не это ли свидетельство моего безукоризненного
воспитания?) быть преданным Вам
Л. Стерн
1 Джон Луис Лигоньер (1680—1770) — в 1764 году был главнокомандующим
английскими войсками.
2 Буквально — чтобы закруглить период {франц.).
3 Племянница жены Стерна.
4 «Сентиментальное путешествие».
5 «Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаза на небо; но, ударяя себя
в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (Лука: 18, 13).
МИССИС Ф.
Лондон, апрель 1765
...Скажите, по какому случаю (реальному или идеальному) Вы ре­
шили, мадам, написать письмо из Бата в Лондон, дабы выяснить,
женат Тристрам Шенди или нет. Вы же, в свою очередь, можете по­
интересоваться, по какому случаю Тристрам Шенди джентльмен сел
за стол сочинять ответное письмо. На первый вопрос, дражайшая
(называю Вас так, ибо мы уже немного знакомы), Вы должны отве­
тить перед собственной совестью, точно так же как и я должен от­
ветить перед своей совестью на второй вопрос. Так вот, вниматель­
но вглядываясь в ту часть своего естества, где располагается совесть
галантного кавалера, я отчетливо вижу, что столь завлекательные
авансы столь завлекательной особы (Вы не находите, с каждой стро­
кой я держусь все раскованнее и раскованнее?) не могут быть отвер-

ззп Отечество карикатуры и пародии
гнуты человеком с нравом и внешностью Тристрама Шенди. В са­
мом деле, дорогое мое создание (в скором времени знакомство наше
достигнет своего апогея), а почему бы и нет?! Если у Т. Шенди оста­
лась хотя бы одна-единственная искра ветрености в одном-един-
ственном закутке всей его обители, столь нежный стук в дверь выз­
вал бы законный вопрос: «Что за прелестная дама стоит на пороге?
Боже милостивый, не Вы ли это, миссис Ф.?! Какое пламя Вы разож­
гли! Его будет довольно, чтобы вспыхнул весь дом».
«Если б Тристрам Шенди был одиноким мужчиной...» О Боже!..
«От притязаний Джека, Дика и Питера я совершенно свободна». —
Это, мадам, еще требует доказательств. Каково, мой дорогой Трис­
трам! «Если б ты был одиноким мужчиной!»1 — В Вашем восклица­
нии, мадам, чувствуется неподдельный интерес и оптативное на­
клонение в придачу. Даже не знаю, что Вам и сказать. Можете меня
тристрамить до полусмерти, но что делать, я ума не приложу. Зна­
ешь ли ты, мой нежный ангел (чувствуете, я подкрадываюсь все
ближе и ближе, и, прежде чем это послание подойдет к концу, мы
достигнем — о ужас! — непозволительной близости), знаешь ли ты,
жертвой какого дьявола в человеческом обличьи тебе грозит стать,
если пожелание твое сбудется? Так знайте же, обожаемая! Если не
считать того, что я довольно ладно скроен, что росту во мне без
малого шесть футов и что нос мой (чего бы я там ни рассказывал
читателю) по крайней мере на дюйм длиннее носов большинства
моих соседей, я есмь двуногое животное без единого волоска на
шкуре, духовно перезревшее и для матримониальных уз абсолют­
но непригодное. Дайте-ка я шепну Вам на ушко: сейчас мне 44, а
ровно через год будет 45. Вдобавок комплекция у меня чахоточная:
я худ, сухопар, одышлив и так утончен и изыскан, что леди Вашего
ума не даст за дюжину таких, как я, и медного фартинга; в мае сле­
дующего года, когда я буду в отличной форме, Вы должны меня
испытать, хотя заранее предупреждаю: чувственности во мне нет
ни на йоту — а впрочем, так ли уж это важно для столь долгого
совместного путешествия?
Ум у нас ровным счетом ничего не стоит, в связи с чем могу ска­
зать только одно: поскольку, кроме ума, я мало чем располагаю, весь
мой ум без остатка должен быть в полном Вашем распоряжении,
однако, на мою беду, Вам ведь ума тоже не занимать, а потому, когда
период нежностей закончится, боюсь, мы не сойдемся ни в одной
мелочи, и тогда начнутся каждодневные взаимные подначки, изде­
вательства и уколы. Будут одни сплошные неприятности, но затем,
поскольку здравый смысл все же возобладает, ибо присущ нам обо-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
им, мы будем улаживать дрязги и ссоры, как только они возникнут.
И, не успев поссориться, мы будем мириться! Клянусь Богом, это бу­
дет земля обетованная — молоко и мед!2
Мед! Именно что мед!
Когда-то я им объелся...
Имею честь оставаться
с наилучшими пожеланиями,
мадам, Ваш покорнейший и почтеннейший слуга
Г. Шенди.
1 В 18-й главе первой части романа рассказчик предупреждает: «... я должен
сделать одно предостережение моим читательницам, — а именно: пусть
не считают они безусловно доказанным... что я человек женатый» (Пе­
ревод А. Франковского).
2 «Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком тво­
им...» (Книга Песни Песней Соломона: 4, 11).
ДЖОНУ ВУДХАУСУ
Коксуолд, 23 августа 1765
В эти минуты я сижу в своем летнем доме, и все мои помыслы
связаны, представьте, не с дядей Тоби и его амурами со вдовой Вод-
мен1, а с проповедями, — поэтому письмо Ваше вывело меня из за­
думчивости; дух его меня радует, но, находясь в полном одиночестве,
писать я могу только о себе самом... Я рад, что Вы влюблены: это из­
бавит вас, по меньшей мере, от сплина, который равно плохо дей­
ствует и на мужчину, и на женщину. Что до меня, то в моей голове
всегда должна быть какая-нибудь Дульцинея — это гармонизирует
душу; в подобных случаях я поначалу всегда стараюсь убедить даму
в своих чувствах; вернее, так: прежде я уговариваю самого себя, что
влюблен, — при этом к своим любовным интригам отношусь на
французский манер, сентиментально. L'amour (говорят французы)
n'est rien sans sentiment2. В наши дни с этим словом носятся все, но
что оно, собственно, значит, никто толком себе не представляет. А
теперь оставим тему любви, и давайте я расскажу Вам, как мне уда­
лось отшить одного богатого француза, которому приглянулась моя
дочь. Безо всяких церемоний (узнав мой адрес у банкира моей суп­
руги) он написал мне, что влюблен в мою дочь и желает знать, ка­
кое приданое я дам за ней сейчас и сколько по завещанию. Кстати,

Отечество карикатуры и пародии
с его стороны особой сентиментальности я не заметил. И вот что я
ему отписал: «Сэр, в день свадьбы я дам Вам за нее десять тысяч фун­
тов, но из них, коль скоро ей нет и восемнадцати, а Вам — шестьде­
сят два, я, с Вашего позволения, вычту пять тысяч; кроме того, Вы
ведь не считаете ее дурнушкой; у нее вдобавок много достоинств: она
говорит по-итальянски и по-французски, играет на гитаре, Вы же,
боюсь, не владеете ни одним музыкальным инструментом, — вот Вам
и еще пять тысяч. Так что, полагаю, Вы будете счастливы взять ее на
моих условиях». Думаю, мой ответ он воспримет правильно — как
решительный отказ. По вине жены моего викария недавно (2 авгус­
та 1765 года. — АЛ.) сгорел пасторский дом, и теперь я должен буду
как можно скорее его отстроить. Сейчас, однако, у меня средств нет.
Скажу по секрету, я счастлив, когда у меня в кармане нет ни едино­
го шиллинга, ибо, когда он есть, мне никогда не назвать его своим.
Прощайте, мой дорогой друг, — желаю Вам быть более здоровым,
чем я. Чтобы у Вас было больше здоровья — но не больше задора,
ибо это невозможно.
Искренне Ваш,
Л. Стерн.
1 Седьмой и восьмой том «Тристрама Шенди».
2 Любовь... без сантиментов — ничто (франц.).
ДЖОНУ ХОЛЛУ-СТИВЕНСОНУ
Коксуалд, 15 июля 1766
У тебя такая нежная совесть, мой дорогой кузен Антонио, она так
мучается от тобой содеянного, что ты бы наверняка попал на небе­
са, если б туда брали острословов, в чем у меня имеются некоторые
сомнения, — и это притом, что всем нам (в том числе и мне) при­
надлежит в этой жизни немало если не добрых дел, то уж верно доб­
рых словечек. Так вот, дьявол, существо, как ты знаешь, злобное, сло­
вечки эти мимо ушей не пропустит, и поэтому я глубоко убежден,
что если нас не возьмут на небеса, то исключительно по наущению
дьявола, и что только дьявольскими кознями можно объяснить то
обстоятельство, что ты, дорогой мой Антонио, прислушиваешься к
мнению критиков вместо того, чтобы, не казнясь и не терзаясь по­
пусту, поступить с их трудами так же, как поступил царь с книжным
свитком Иегудия1. Да простят меня небеса, ибо я выступаю одновре­
менно и в роли Кунастрокия, и Соломона2 <...>.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
С тех пор как мы расстались, тысячи самых ничтожных мелочей
(и даже меньше, чем мелочей) постоянно выхватывают перо у меня
из рук; но сегодня я взялся за дело всерьез и не выпущу пера до Йор­
кских скачек, если только дьявол, воспользовавшись Вашим раская­
нием, не соблазнит Вас отправиться в Скарборо. Если же Вы забуде­
те хотя бы на неделю о Ваших невзгодах, сумеете отшутиться от всех
напастей, то тогда я провозглашу: «Ессо lo il vero Punchinello!»3 Тогда
я — к Вашим услугам; сообщите только заранее о Ваших планах —
«как», «когда», «где», — ибо я вновь на колесах: К.4 оставил мне свой
экипаж, и теперь, всякий раз когда я возношу молитву Господу, я об
этом вспоминаю. Итак, пиши мне, Антоний, дабы я знал, где ты тво­
ришь, чего, боюсь, не делал ты уже много-много лет.
Да благословит тебя Бог, дорогой кузен,
любящий тебяЛ.С.
1 «Когда Иегудий прочитывал три или четыре столбца, царь отрезывал их
писцовым ножичком и бросал на огонь в жаровне...» (Книга Пророка
Иеремии: 36, 23).
2 В «Тристраме Шенди» (т. I, гл. 7) Кунастрокий сопоставляется с Соломоном.
3 «Вот настоящий Петрушка!» (итад.). Стерн ссылается на популярную в Не­
аполе историю о том, как монах-проповедник, будучи не в силах отвлечь
зрителей от уличного кукольника, поднял распятие и в сердцах прокри­
чал эту фразу.
4 Уильям Комб (1741 — 1823) — знакомый Стерна; автор многочисленных
имитаций и подделок «Тристрама Шенди».
ЛИДИИ СТЕРН
Олд-Бонд-стрит, 23 февраля 1767
Итак, моя Лидия, твоя мать и ты вновь возвращаетесь из Марселя
на берега Copra. Ты будешь ловить форель — очень тебе завидую.
Мне бы тоже хотелось нанести сентиментальный визит на могилу
Петрарки; воспетый им Воклюзский источник, судя по твоему опи­
санию, — выше всяких похвал. Рад я и тому, что аббат де Сад1 со­
седствует с вами и что он любезно согласился выправить твой пе­
ревод моих Проповедей. Продолжай, моя дорогая девочка, в том же
духе — перевод будет для меня прекрасным подарком... Не пойму
только, почему не «Дом скорби»?2 Эта проповедь — одна из лучших.
<...> Но вернемся к твоему письму. Я не желаю знать, какой суетли­
вый болван разболтал твоей матери про миссис Дрейпер. Верно,
между нами установились отношения самые дружеские, но и толь­
ко. Думаю, мне достанет рассудка разглядеть ее недостатки — как,

Отечество карикатуры и пародии
впрочем, и недостатки любой другой женщины. Ответ твоей мате­
ри, написавшей, что «она ничего знать не желает и просит больше
на эту тему не заговаривать», делает ей честь. Почему ты говоришь,
что матери не хватает денег? Покуда у меня есть в кармане шиллинг,
девять пенсов из него — ваши, разве нет? Раз я не отказываю в удо­
вольствиях себе, с какой стати стану я экономить на ваших?! За
«Сентиментальное путешествие» сажусь еще до возвращения в Кок-
суолд — я задумал нечто совершенно новое, неизбитое. Жаль, что
тебя нет со мной — я бы познакомил тебя с одной из самых преле­
стных и благородных существ, с моей новой знакомой; я имею в виду
не миссис Дрейпер, а миссис Джеймс, жену одного из самых достой­
ных мужей на свете. Я высоко ценю их обоих. <...> Письмо получи­
лось длинным — пиши скорей и никогда не перечитывай то, что на­
писала; если будешь писать, как пишется, значит, будешь писать
хорошо... Надеюсь, твоя мать излечилась от малярии — я послал ей
настойку Хаксема на коре хинного дерева. Закажу тебе новую гита­
ру — раз старая сломана.
Любящий тебя, Лидия,
Л. Стерн.
1 Аббат де Сад (1705—1778) — французский религиозный и общественный
деятель; дядя маркиза де Сада; автор книги «Записки о жизни Франческо
Петрарки» (1764—1767).
2 Полное название этой проповеди Стерна — «Дом веселья и дом скорби».
МИСТЕРУ И МИССИС УИЛЬЯМ ДЖЕЙМС
Олд-Бонд-стрит, 22 аперля 1767
Я искренне тронут, дорогие мои мистер и миссис Джеймс, вашей
дружеской заботой и тем интересом, который вы столь любезно
проявили к моему здоровью. Ничего хорошего рассказать о себе не
могу: ночь я провел в сильном жару, мой врач велел мне лечь в по­
стель и не вставать, покуда не будет заметных изменений к лучше­
му. Мне стало плохо, как только я вернулся к себе, и врач говорит,
что всему виной потогонное, а также то, что я вышел в воскресенье
на холод, — но он ошибается: лекарство это действует на меня хо­
рошо... Вчера у меня было кровотечение, и сегодня тоже, и я бы на­
верняка отдал Богу душу, если б дружеская забота с Джеррард-стрит
(где жили Джеймсы. — АЛ.) не полила бальзамом ту кровь, какая еще
осталась... Боюсь, бальзам этот (а также дружеские чувства к вам) ста-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
нут последним приятным ощущением, с каким мне предстоит рас­
статься... Если же я все-таки выкарабкаюсь и мне достанет сил вый­
ти из дому и плюхнуться в экипаж, первым моим визитом будет ви­
зит истинной благодарности — надеюсь, вы догадались, к кому.
Посылаю вам с этим письмом тысячу благословений. Да хранят вас
обоих небеса. Прощайте, мой дорогой сэр, моя дорогая сударыня.
Навечно обязанный вам
Л. Стерн.
СЭРУ УИЛЬЯМУ СТЕНХОУПУ
Коксуолд, 19 сентября 1767
Мой дорогой сэр,
возможно, Вы самое чудное существо во всей вселенной. Поче­
му, скажите на милость, Вы смеетесь над тем, что я Вам написал? Я
сказал, что каждое утро бросаюсь в лоно Венеры (имея в виду море),
а Вы из этого заключили, что я ныряю в постель к женщине. Для Вас
главное — тело, для меня — разум. Я написал весьма причудливое
письмо одной даме, где, кстати, тоже рассуждал о теле и душе; я пи­
сал, что она возвысила меня в моих собственных глазах, когда при­
зналась, что принадлежит мне больше, чем любая другая женщина, —
однако, учтите, это не дама с Бонд-стрит и не та дама, что ужинала
со мной на Бонд-стрит запеченными устрицами и прочими делика­
тесами; с ней я никогда не ездил tête-à-tête в Солт-Хилл1... Но доволь­
но этой чепухи. Прошлое в прошлом — и я себя ни в чем не виню. А
Вы? Можете сказать то же самое про себя? Клянусь, что нет. «Вы зна­
ете, что такое чувство!» Что ж, это знает и мой кот, когда слышит,
как кричит на чердаке кошка. Но кошачьи концерты мне отврати­
тельны. Я с большей охотой разожгу слабый огонь в другом, чем
дам сильному пламени разгореться в себе. Итак, призываю небеса
в свидетели: после всех этих badinages сердце мое невинно — и
проделки моего пера ничем, решительно ничем не отличаются от
того, что я делал в детстве, когда садился верхом на палку и вскачь
уносился прочь... Все дело в том, что не я вожу пером, а перо водит
мной... Сами виноваты, если удобряете почву мергелем. Раньше я
сам сдуру срезал и сжигал дерн для удобрения — только намучил­
ся, да еще выложил двести фунтов. Будь оно проклято это земледе­
лие (сказал я себе) — но попробую, если окажется, что пером я вла­
дею хуже, чем лопатой... Кончилось все тем, что я совершенно

Отечество карикатуры и пародии
вышел из себя и вдобавок решил, что тачка с дерном обошлась мне
слишком дорого...
Желаю Вам во всех Ваших начинаниях руководствоваться соб­
ственным здравым смыслом, ибо благоприобретенный опыт — это
дьявол во плоти. Прощайте, прощайте!
Преданный Вам,
Л. Стерн.
1 В Солт-Хилл учились дети Элизабет Дрейпер.
СЭРУ УИЛЬЯМУ СТЕНХОУПУ
Коксуand, 27 сент. 1767
Дорогой сэр,
в Скарборо Вы прибыли, когда весь свет оттуда уехал, — но Вы
ведь существо непредсказуемое, а потому добавить тут нечего. Вы
хотите, чтобы в Скарборо приехал и я, да еще прочел Вам сочине­
ние («Сентиментальное путешествие». — АЛ.), которое пока не закон­
чено, — к тому же у меня есть и другие планы. Моя жена будет здесь
через три-четыре дня, и я должен быть на месте, а не потеряться в
пустыне1. Увидеться же с Вами у Блаута2 готов со всей душой; буду
хохотать и пить вместе с Вами свой ячменный отвар. Встретив жену
и дочь и сняв им дом в Йорке, я тут же еду в Лондон, где Вы обычно
проводите весну, — и тогда мое «Сентиментальное путешествие»,
смею надеяться, убедит Вас, что чувства мои идут от сердца и что
сердце это не самого худшего образца. Хвала Господу за мою чув­
ствительность! И хотя из-за нее я часто оказывался несчастным, я ни
за что не променяю ее на все те удовольствия, которые когда-либо
испытывал самый вульгарный сенсуалист3. Напишите мне, когда бу­
дете в Йорке, — познакомитесь с женой и дочерью.
Всегда Ваш, дорогой сэр, Л. Стерн.
1 «Уклоняют они направление путей своих, заходят в пустыню и теряются»
(Книга Иова: 6, 18).
2 Гостиница в Йорке.
3 Стерн обыгрывает однокорневые слова sensibility — чувствительность и
sensualist — сенсуалист.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
Я47
ХАННЕ
Коксуолд, 15 ноября 1767
Будьте так добры, Ханна, передайте эти два письма Фанни, а Фан­
ни отдаст сестре то, что причитается ей, а другое возьмет себе... За
это, когда я Вас увижу, Вы получите от меня поцелуй. Так-то вот!
...Но у меня есть для Вас и еще кое-что — мое «Путешествие»
(«Сентиментальное путешествие». — АЛ.), которое я сочиняю в бе­
шеном темпе и от которого, бьюсь об заклад, Вы будете плакать так
же громко, как я смеялся. Если ж нет, я брошу сочинять для души и
буду писать для тела.
Именно так я и пишу сейчас, Ханна! Но Вы — хорошее тело, а
оно стоит доброго десятка мелких душонок.
Поверь,
я — твой.
Л. Стерн
ГРАФУ...
Коксуолд, 28 ноября 1767
Милорд,
с величайшим удовольствием берусь за перо, дабы поблагодарить
Вашу милость за интерес к Йорику — «Сентиментальное путешествие»
изнурило его и духовно, и телесно. Верно, всякий сочинитель должен
почувствовать себя сам, иначе его не сможет почувствовать читатель,
— но я рассыпался под напором собственных чувств, мои мозги и
тело нуждаются в подкреплении, а потому двадцатого числа следую­
щего месяца, пробыв неделю в Йорке, я отправляюсь в город (Лон­
дон. — А/7.). Я мог бы, конечно, утешиться присутствием жены (кото­
рая приехала из Франции), но я ведь уже давно поумнел — что бы там
Ваша милость ни говорила... Из-за того что я написал «Тристрама
Шенди», мир почему-то вообразил, что во мне от Шенди больше, чем
есть на самом деле. Мы живем в прекраснодушном мире: чего только о
нас не думают, какими только красками не рисуют. Одна весьма дос­
тойная особа прибыла три года назад в Йорк по пути в Скарборо, я
имел честь быть с ней знаком и ее сопровождал. Все дамы очень заин­
тересовались, кто она такая, и я их любопытство удовлетворил: «Пред­
ставьте, милые дамы (сказал я), это — моя любовница, ее мне пореко­
мендовала моя супруга; больше того, она выписала мне ее из Франции»...

ззн Отечество карикатуры и пародии
Надеюсь, милорд, книга доставит Вам удовольствие, и тогда тру­
ды мои не будут вовсе бесполезными. Если и это сочинение не со­
чтут целомудренным, то пусть Господь сжалится над теми, кто его
читает, — фантазия у них, как видно, поистине искрометная!.. Наде­
юсь, милорд простит мне столь краткое послание? Могу лишь в зак­
лючение добавить то, что Вам уже давно известно: к Вам, милорд, я
питаю чувства благодарности и дружбы.
Преданный Вам
Л. Стерн.
PS. Если Ваша милость окажется весной в Лондоне, я буду счаст­
лив познакомить Вас с моими друзьями с Джерард-стрит; Вы по до­
стоинству оцените мужа и окажете честь жене. Она — полная про­
тивоположность большинству представительниц прекрасного пола;
они преследуют цели самые разные, она — лишь одну: угодить сво­
ему супругу.
ДОКТОРУ ДЖОНУ ЮСТАСУ
Лондон, 9 февр. 1768
Сэр, сию минуту получил Ваше любезное письмо, а с ним изящ­
ную трость в шендианском духе, за что выражаю Вам огромную бла­
годарность. Трость Ваша — шендианская в том смысле, что у нее не
одна ручка, а несколько; разница же между Вашей тростью и моей
книгой в том, что, опираясь на Вашу трость, берешься за ручку, со­
образуясь с удобствами, а читая «Тристрама Шенди», подбираешь
«ручку» сообразно страстям, невежеству и чувствительности. В чело­
веческом стаде так мало истинного чувства, что я был бы рад, если
б парламент принял закон, по которому, когда выходит книга, рас­
крыть ее имеют право лишь люди здравомыслящие. Мало того что
писатель сочиняет свой труд, — он еще должен отыскивать тех, кто
этот труд поймет. Мир, впрочем, отнесся к моему сочинению снис­
ходительно, все здешние знаменитости его хвалят, а тот интерес, ко­
торый книга вызвала во Франции, Италии и Германии, вынудил од­
них перечитать ее, другие же, чтобы не ударить лицом в грязь, сочли
за лучшее отозваться о ней положительно. Необращенными остались
лишь несколько Тартюфов, чья похвала только бы ее опозорила.
Я горжусь, сэр, что такой человек, как Вы, с самого начала был
на моей стороне; но ведь не в нашей власти оценить юмор; это —
дар Божий, и, кроме того, истинный ценитель половину удоволь-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
ствия получает не от книги, а от себя; собственные его мысли при­
водятся в действие теми, которые он почерпнул у автора, они на­
столько с авторскими соотносятся, что он, можно сказать, читает не
книгу, а себя самого.
Через неделю я закончу два тома сентиментальных путешествий
мистера Йорика по Франции и Италии. Но, увы! Ваш корабль поды­
мет паруса на три дня раньше, лишив меня тем самым удовольствия
послать это сочинение Вам, дорогой сэр, в знак огромной благодар­
ности за ту честь, какую Вы мне оказали, равно как и истинного ува­
жения.
Ваш преданный и покорный слуга,
Ло. Стерн.
МИССИС МОНТЕГЮ
Лондон, март 1768
Столь своевременное добросердечие записки дорогой миссис
Монтегю исторгло то, что не смогли исторгнуть ни болезнь, ни не­
счастья. Да, вы угадали, — слезу, которую я счел за лучшее смахнуть,
дабы ко мне вернулось зрение, и я смог сказать ей: письмо это трону­
ло меня куда больше, чем если б она прислала уведомление о переда­
че права на владение ее имуществом, а также (что бы я оценил еще
выше) — на владение ее умом и талантом... В моем положении (как и
в положении любого другого) доброе слово или взгляд покоряют на­
вечно — говорю об этом так, словно не был покорен Вами прежде...
Но я умею противостоять злу, — et quand je serai mort, on mettra mon
nom dans le liste de ces héros, qui son morts en plaisantant1.
То, к чему Вы проявили столь пристальный интерес, дорогая су­
дарыня, я не могу ни скрыть, ни оспорить, хоть я и стремился сде­
лать из этого несчастья великую тайну. Да, я болен, очень болен — и
все же я в полной мере ощущаю свое существование, а также — не­
что вроде откровения, которое говорит мне: «И буду жить»2, — и тем
не менее «Сделай завещание для дома твоего»3.
О! Я завидую Скаррону4 — впрочем, это гнусная ложь, ибо, когда
пришло Ваше прелестное письмо, я писал одно презабавное сочи­
нение, которое, если только не помру, обязательно в неделю закон­
чу... Нет, Вы объясните мне, как удавалось Сервантесу писать свою
изящную и смешную сатиру в мрачном и сыром застенке; как, пре­
возмогая боль, творил Скаррон; и как бедный каноник сумел создать
«Способ выйти в люди»5...

Отечество карикатуры и пародии
Последний пример имеет ко мне отношение самое непосред­
ственное... У всех у них были, как видно, какие-то отклонения, или
же во всех нас, когда мы находимся в доме рабства6, начинает бить
некий неведомый источник... Простите мой слабый мозг за все эти
бредни и, дабы укрепить сей непрочный механизм, пришлите мне,
любезная леди, немного студня... Мне тягостны все те, кто меня опе­
кает, но с их помощью я надеюсь через 2—3 дня прочесть Вам заут­
реню... Поверьте, мадам, ни один верующий не приблизится к Ваше­
му алтарю с более незапятнанным подношением, чем
Ваш преданный и покорный слуга
Л. Стерн.
1 И когда я умру... мое имя войдет в число тех героев, что умирали с шуткой
на устах, (франц.).
2 «Яви милость рабу Твоему, и буду жить и хранить слово Твое» (Псалтирь:
118, 17).
3 «...сделай завещание для дома твоего, ибо умрешь ты и не выздоровеешь»
(Четвертая книга Царств: 20, 1).
4 Поль Скаррон (1610—1660) — французский поэт и драматург. Скаррон
писал: «...тяжело больной, я продолжаю шутить до самой смерти».
5 Имеется в виду французский священник и писатель, автор «Способа выйти
в люди» Франсуа де Вервиль (1558—1612).
6 «И сказал Моисей народу: помните сей день, в который вышли вы из Егип­
та, из дома рабства...» (Исход: 13, 3).
ЛИДИИ СТЕРН
Олд-Бонд-стрит. Март 1768
Моя дорогая Лидия, ты пишешь, что все в Йорке восхищены моим
«Сентиментальным путешествием». Скажу без ложной скромности:
ничуть не меньше восхищаются книгой и здесь. Но что мне до это­
го? Болезни душат меня, и в горячечной груди твоего отца нет боль­
ше места тщеславию... Но не тревожься, я не поддамся — и первого
мая буду с вами обеими. Впрочем, скрыться от болезни надолго мне
не удастся, дитя мое, — разве что спокойное, размеренное существо­
вание и умиротворенность не восстановят мои силы... Твое письмо
меня озадачило... Как же мало должна она (миссис Стерн. — АЛ.) раз­
бираться в моих чувствах, чтобы сказать тебе, что, в случае если я ее
переживу, я передам тебя в наследство миссис Дрейпер! Нет, моя
Лидия! Тебя я доверю той1, чьим добродетелям ты должна подра­
жать... я так часто говорил с тобой о ней, писал тебе про нее. Только
у нее научишься ты быть верной женой, нежной матерью и предан-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
ным другом, ты не сблизишься с ней до тех пор, покуда не пропита­
ешься молоком сердечных чувств2 и не умеришь свой пылкий нрав,
коим владеешь в очень малой степени. Сия благородная особа не
вынудит мою бедную Лидию бежать в поисках защиты в Индию, в
ее силах оказать ей покровительство, причем куда более надежное,
здесь, в Англии... Думаю, впрочем, что твоя мать меня переживет. Но
не отягощай ее чувств своими дурными предчувствиями. Я послал
тебе бусы и пряжки — то же и твоей матери. Нет такого желания
моей девочки, которое бы ее отец, если только это в его силах, не
исполнил бы. Но то, что достается тебе, должно, по справедливости,
достаться и твоей матери... Меня ни на минуту не оставляют одного.
Доброта моих друзей неизменна... и все же как бы мне хотелось, что­
бы за мной ухаживала ты, — но этого я лишен. Пиши мне по мень­
шей мере два раза в неделю. Да благословит тебя Бог, дитя мое,
Твой, всегда твой
Любящий отец.
Л.С
1 Имеется в виду миссис Джеймс.
2 У. Шекспир. «Макбет», акт I, сцена 5.
МИССИС УИЛЬЯМ ДЖЕЙМС
Вторник. Лондон, 15 марта 1J681
Ваш бедный друг едва может писать — на прошлой неделе он
чуть было не отправился на тот свет от плеврита: в четверг мне пус­
кали кровь трижды, а в пятницу оттягивали ее пластырем... Врач уве­
ряет, что мне лучше; Бог его знает, мне сильно не по себе, и даже
если я и пойду на поправку, силы ко мне вернутся не скоро. Не на­
писал и половины письма, а уже вынужден прерваться — устала рука.
Вчера меня навестил мистер Джеймс — к моей огромной радости,
он много говорил о Вас, я же свои чувства держал при себе. Пожа­
луйста, дорогая миссис Джеймс, попросите его прийти завтра или
послезавтра, ибо, боюсь, жить мне осталось немного дней, а может,
и часов. Если мне станет хуже и я в этой борьбе потерплю пораже­
ние (я пал духом, а это дурной знак), — не рыдайте, моя дорогая,
слезы Ваши слишком драгоценны, чтобы меня оплакивать; собери­
те их лучше в бутылку и не вынимайте пробку2. Дражайшая, добрей­
шая, благороднейшая и лучшая из женщин! Пусть здоровье, мир и
счастье всегда будут с Вами... если я умру, храните меня в своей па-

Отечество карикатуры и пародии
мяти и забудьте те глупости, которые Вы так часто осуждали, — ведь
делал я их сердцем, а не головой. Если же моей Лидии понадобится
мать, могу ли я надеяться, что Вы (если она останется сиротой) при­
ласкаете ее? Вы — единственная женщина на земле, кому я могу ее
доверить. В письме двухнедельной давности я написал ей, кем Вы мо­
жете для нее стать. Мистер Джеймс будет ей отцом, он защитит ее
от любых напастей, ибо в руке у него шпага, которой он служил оте­
честву и которой сумеет распорядиться, дабы защитить невинное
дитя. Препоручите меня его заботам, подобно тому как я препору­
чаю Вас Тому, кто не даст в обиду все хорошее и доброе в этом мире...
Прощайте, Вас и мистера Джеймса горячо благодарит
Ваш несчастный и любящий друг
Л. Стерн.
1 Это — последнее письмо Стерна. Писатель умер от плеврита 18 марта
1768 года и был похоронен 22 марта на лондонском кладбище Свято­
го Георгия на Ганновер-сквер.
2 В древности слезы считались чудодейственным средством. См.: Псалтирь:
55,9.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
353
ПРИЛОЖЕНИЕ
ПИСЬМА К ЭЛИЗЕ
Лондон, конец января 1767
Вместе с этим письмом Элиза получит мои книги: «Проповеди»
идут от самого сердца, хотя и остались без названия; остальные —
от головы; к тому, как их примут, я отношусь более безразлично...
Не знаю, как это получилось, — но я полувлюблен в Вас. Пора бы
влюбиться и полностью, ибо никогда прежде ни одна представитель­
ница прекрасного пола не производила на меня большего впечатления.
Итак, прощайте.
С признательностью (чтобы не сказать с любовью),
Л. Стерн
Лондон, февраль 17б7
Хотя в половине первого я навешу Вас, Элиза, я не успокоюсь,
пока не узнаю, как Вы себя чувствуете. Пусть же прелестное твое1
личико осветится улыбкой, как сегодняшнее утро осветилось солн­
цем. Я очень опечалился, услышав вчера, что Вы захворали; и огор­
чился, что Вы не пустили меня к себе. Помните, моя дорогая: друг
имеет те же права, что и врач. В этом городе (возразите Вы) это не
принято. И что с того? Изысканность и благопристойность соблю­
дают бездушные правила этикета далеко не всегда.
Я иду завтракать, но к одиннадцати вернусь в надежде прочесть
одну строчку, написанную твоей рукой: «Мне лучше и я буду рада
увидеть своего Брамина»2.
9 утра.
1 В письмах к Элизабет Дрейпер Стерн то и дело переходит с «ты», «твой»
(thou, thine) на «Вы», «Ваш» (you, your).
2 Стерн и Элиза подписывали письма друг другу, соответственно, Bramin
(мужской род) и Bramine (женский род), вероятно намекая на индийс­
кое происхождение Элизы и духовный сан Стерна.

зм Отечество карикатуры и пародии
Лондон, март 1767
Твое письмо, Элиза, я получил вчера вечером по возвращении от
лорда Батхерста1, где я обедал и где меня слушали (о тебе я говорил
целый час без перерыва) с таким интересом и вниманием, что доб­
рый старик трижды пил за твое здоровье, и, хотя ему уже восемьде­
сят три, он говорит, что надеется дожить до того дня, когда его по­
знакомят с моей прелестной ученицей из Индии, которая, он убежден,
затмит всех жен самых богатых набобов — и не только внешне, но
(что гораздо важнее) и внутренне. И я надеюсь на то же. Этот арис­
тократ — мой старый знакомый. Представьте, он всегда покрови­
тельствовал людям умным и талантливым; за его столом сиживали
и Аддисон, и Стил, и Поуп, и Свифт, и Прайор2, и многие другие...
Впервые он подошел ко мне, когда я находился при дворе прин­
цессы Уэльской, и представился столь же оригинально, сколь и веж­
ливо: «Хочу познакомиться с Вами, мистер Стерн, однако и Вы долж­
ны знать того, кто выражает это желание. Вы, вероятно, слышали, —
продолжал он, — о старом лорде Батхерсте, которого эти ваши По­
упы и Свифты так воспевали и превозносили. Прожив всю жизнь с
великими людьми, похоронив их и отчаявшись найти им равных, я
уже несколько лет перестал вести записи и забросил свои книги,
вознамерившись никогда больше их не раскрывать. Вы, однако, ра­
зожгли во мне желание, прежде чем я умру, открыть их вновь, что я
сейчас и делаю; а потому прошу Вас отобедать со мной у меня дома».
Этот лорд — чудо природы: в свои восемьдесят с лишним он обла­
дает умом и живостью тридцатилетнего. Умение получать радость от
жизни и искусство доставлять радость другим сочетаются у него с
образованностью, учтивостью и чувством.
То, что рассказывал я о тебе, Элиза, доставляло ему огромное удо­
вольствие; в нашей беседе участвовал еще один, также весьма здраво­
мыслящий джентльмен, и мы с жаром проговорили до девяти вечера.
И ты, Элиза, была той путеводной звездой, что направляла и освеща­
ла наш разговор! И даже когда я говорил не о тебе, ты все равно це­
ликом заполняла мой ум, согревала всё мною сказанное, ибо все это
время — говорю не стыдясь — мне очень тебя не хватало! <...>
Пусть же розы вновь вернутся на твои щечки, а рубины — на твои
губки! Но поверь мне, Элиза: твой муж (если только это добрый, про­
ницательный человек, во что я искренне верю) заключит тебя в еще
более крепкие и нежные объятья, поцелует твое бледное, изможден­
ное лицо с еще большей страстью, чем если б красота твоя цвела
пышным цветом. Если же я ошибаюсь, то мне его от души жаль.

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
Странный у него должен быть вкус, раз он не в состоянии по досто­
инству оценить такое существо, как ты! <...>
Как можешь ты просить прощенья за твое последнее письмо?! Мне
оно кажется тем более прелестным, что ты за него извиняешься. Пиши
мне и впредь, дитя мое, только такие письма. Пусть они выражают
непритязательную беспечность сердца, что во всей своей полноте
раскрывается человеку, которого ты должна чтить, которому должна
доверять. Такое письмо, Элиза, пишу тебе и я, и такой жизнью — бе­
зыскусной, полной любви —я буду жить с тобой, если только Судьба
не разведет нас по разным материкам, чего никогда не переживет
навсегда преданный тебе
Брамин.
1 Аллен Батхерст (1684—1775) — политик, общественный деятель, меценат;
один из двенадцати тори, произведенных королевой Анной в пэры для
укрепления консервативной партии в парламенте; подписчик на «Про­
поведи» Стерна.
2 Мэтью Прайор (1664—1721) — поэт, эссеист, дипломат; один из самых ос­
троумных и изобретательных английских эпиграмматистов и пародис­
тов; друг Свифта и Поупа.
Лондон, март Цб7
Дражайшая моя Элиза!
Сегодня утром начал я новый дневник1; ты увидишь его, ибо, если
я не доживу до твоего возвращения в Англию, он останется тебе в
наследство. Эта страница — печальная, но будут и веселые; если толь­
ко я смогу писать тебе письма, то встретятся среди них и радостные;
боюсь только, что дойдут до тебя лишь немногие! А впрочем, можешь
быть спокойна: с каждой почтой будешь ты получать что-нибудь в
этом роде — до тех пор, пока не махнешь рукой и не велишь никог­
да больше тебе не писать.
Как Вы поживаете? Какую силу духа вложили в Вас небеса? Как
Вы устроились, моя дорогая?2 Все ли в порядке? Пишите мне, ниче­
го не утаивая, обо всем. Если же попутный ветер Вас задержит, я
приеду к Вам вместе с Джеймсами, можете не сомневаться. В самом
деле, Элиза, знай я, что могу оказать Вам услугу, сделать для Вас доб­
рое дело, — и я бы с радостью прилетел к Вам, как на крыльях. Гос­
подь милостивый! Прояви снисхождение к бедной крошке, сохрани
ее от любых потрясений. Сейчас, кроме Тебя одного, защитить ее не­
кому! Спаси ее от всех напастей, ниспошли ей наконец утешение!
Надеюсь, Элиза, молитва моя будет услышана, ибо, сдается мне,
небо, когда я смотрю на него, улыбается мне в ответ. Я только что

Отечество карикатуры и пародии
вернулся от нашей доброй миссис Джеймс, где три часа кряду толь­
ко о тебе и говорил. У нее есть Ваш портрет, и он ей нравится, но
Мэриотт3 и некоторые другие находят, что портрет, принадлежащий
мне, лучше, выразительней. Но что он в сравнении с оригиналом?!
Я бы сказал так: портрет, который висит у миссис Джеймс, предназ­
начен для света; мой же способен доставить удовольствие лишь
очень искреннему другу или же сентиментальному философу. На
первом Вы вся — улыбка, Вы разодеты в шелка, жемчуга и горностаи;
на втором — просты, как весталка; там Вы такая, какой Вас сотвори­
ла природа, — образ, на мой вкус, куда более естественный и при­
влекательный, чем миссис Дрейпер, красующаяся, покоряющая
поклонников пышными своими нарядами, с блеском в глазах и
с ямочками на щеках и подбородке. <...> А теперь позвольте мне ска­
зать Вам правду, которую, впрочем, я Вам, кажется, уже говорил. Ког­
да я увидел Вас впервые, Вы не вызвали во мне ничего, кроме состра­
дания; внешность Ваша показалась мне вовсе не примечательной.
Покрой Вашего платья (пусть и модного) портил Вас... ничто не мо­
жет повредить Вам более, чем желание красоваться. Вы не красивы,
Элиза, лицо Ваше не способно привлечь и десятой части тех, кто на
Вас смотрит; Вы — нечто большее; скажу как на духу: никогда преж­
де не приходилось мне видеть лицо столь же умное, столь же оду­
хотворенное, столь же доброе; не было еще (и не будет) ни одно­
го здравомыслящего, проницательного и чувствительного мужчины,
который бы, пробыв в Вашем обществе три часа, не проникся к Вам
любовью или дружбой — в том, разумеется, случае, если Вы не ста­
нете изображать из себя то, что Вам не свойственно, и предстанете
перед ним тем безыскусным существом, каким создала Вас Приро­
да. Есть что-то в Ваших глазах и голосе такое, чего нет ни у одной
женщины из всех, кого мне случалось видеть, о ком приходилось
слышать и читать. Это то пленительное, невыразимое совершенство,
что ощутить способны лишь люди вкуса самого тонкого .
Будь Ваш супруг сейчас в Англии, я бы с радостью заплатил ему
пятьсот фунтов (если только подобное приобретение можно сделать
за деньги), чтобы он разрешил Вам сидеть рядом со мной два часа в
день, пока я пишу свое «Сентиментальное путешествие». Уверен, в
этом случае книга продавалась бы настолько лучше, что я сумел бы
вернуть эти деньги сторицею... За Ваши же портреты, заказанные
Ньюнхемами4, я не дал бы и девяти центов: на них Вы — надутая,
разодетая кокетка. Ваши глаза и овал лица (совершеннее мне видеть
не приходилось), что способны поразить самого бесстрастного су­
дью, ибо это истинное творение Господа, краше которого я не ви-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
дал нигде на свете, — обесцениваются притворной улыбкой на од­
ном и гримасой на другом. <...> Буду писать тебе завтра снова, луч­
шая и пленительнейшая из юных дев! Мирной тебе ночи! Да будет
душа моя с тобой во все ночные стражи.
Прощай.
1 То есть «Дневник для Элизы».
2 Элизабет Дрейпер, вместе с остальными пассажирами отплывавшего в Ин­
дию судна, находилась в это время в Диле, в порту в Дуврском проливе, в
ожидании попутного ветра.
3 Вероятно, Томас Мэриотт (1737—?) — морской офицер, служивший в Ост-
Индской компании; подписчик на «Проповеди» Стерна.
4 Лондонские коммерсанты; знакомые Джеймсов.
Лондон, март Г/7б7
Как бы я хотел, Элиза, чтобы ты смогла отложить свой отъезд в
Индию еще на год. Ибо я свято верю, что твой муж никогда не стал
бы ограничивать тебя во времени <...>.
Элиза, раз ты так тяжко больна, и не помышляй о том, чтобы в
этом году вернуться в Индию. Напишите своему супругу — скажите
ему всю правду о своем состоянии, и, если муж Ваш столь же благо­
роден и человеколюбив, каким Вы его рисуете, он Вас, безусловно,
одобрит. Из самых достоверных источников мне известно, что его
недовольство Вашей жизнью в Англии вызвано лишь тем, что он
возомнил, будто здесь Вы расточительствуете и наделаете долгов, по
которым ему рано или поздно придется платить. Подумать только:
богиня приносится в жертву грошовым расчетам! Поверь, дитя мое,
если б только приличия мне позволили, я бы возместил ему все свя­
занные с тобой расходы до последнего пенса! С радостью отдал бы
я ему все свои средства, всё, чем владею, целиком положившись на
тот дар, коим наградили меня небеса...
Верно, ты многим обязана своему мужу, чем-то — своей внешно­
сти и мнению света, но поверь, поверь, моя дорогая, столь же мно­
гим обязана ты и самой себе. А потому, раз Вы по-прежнему больны,
возвращайтесь-ка из Дила поскорей. Я буду лечить Вас — и совер­
шенно безвозмездно. Вы — отнюдь не первая женщина, кого я вы­
хаживал, и не без успеха. Я пошлю за женой и дочерью, и они, дабы
поправить пошатнувшееся Ваше здоровье, отвезут Вас в Монпелье,
на воды в Банкуа, в Спа — куда только пожелаете. Мы будем удить рыбу
на берегах Арно, бродить в ее долинах. И если ты будешь (как я не
раз уже слышал) стенать: «Я потерялась, я потерялась», — мы непре-

Отечество карикатуры и пародии
менно отыщем тебя, моя Элиза. Не это ли прописал Вам Ваш врач:
«Покой, короткие прогулки, чистый южный воздух Франции или еще
более мягкий климат Неаполя — в обществе друзей, людей добрых и
ласковых»? Разумный человек! Он определенно проник в Ваши мыс­
ли. Он понимает, сколь ненадежны лекарства для существа, ЧЕЙ НЕ­
ДУГ ВЫЗВАН ГОРЕСТЯМИ РАССУДКА Боюсь, дорогая моя, Вы можете
довериться в полной мере только времени; пусть же оно даст Вам то,
чего заслуживает истинная жрица этой обворожительной богини1.
Я горжусь Вами, Элиза, за то, что Вы скрываете от мира такие
вещи, которые, откройся они, явились бы Вам панегириком. Истин­
ное достоинство в том и заключается, чтобы, страдая, не искать у
мира сочувствия, не обращаться к нему за поддержкой. Вы выдер­
жали характер, мой любезный и вдумчивый друг! Признаться, я на­
чинаю думать, что добродетелей у Вас ничуть не меньше, чем у вдо­
вы моего дяди Тоби. Впрочем, я ничуть не менее пристрастен, чем
он в отношении миссис Водмен, и никакой Трим2 не способен убе­
дить меня в обратном. Ни при каких обстоятельствах! Кстати, о вдо­
вах. Если, Элиза, Вы когда-нибудь овдовеете, умоляю, ни за что не
отдавайте руку и сердце какому-нибудь богатому набобу, — я на­
мереваюсь жениться на Вас сам. Моя супруга едва ли долго прожи­
вет: она уже раздала все французские провинции3 — я же не знаю
другой женщины, кроме Вас, с кем мог бы я соединить свою судь­
бу после ее смерти. Верно, если исходить из состояния моего здо­
ровья, мне — девяносто пять лет, а Вам — двадцать пять: разница
довольно солидная, — но нехватку здоровья я возмещу умом и доб­
ронравием. Никакой Свифт так не любил свою Стеллу, Скаррон —
свою Ментенон или Уоллер — свою Сакариссу4, как я буду любить и
воспевать тебя, моя Богом избранная жена! Все эти громкие имена
уступают твоему, Элиза. Скажите же, что принимаете мое предложе­
ние, что оно делает Вам честь и что Вам, как и известному персонажу
из «Зрителя»5, доставит больше радости надевать домашние туфли ста­
рику, чем иметь дело с веселыми, сластолюбивыми и молодыми.
Прощай, моя Simplicia6!
1 Имеется в виду, вероятно, древнегреческая богиня здоровья Гигиея.
2 Вот что заметил капрал Трим о возлюбленной дяди Тоби вдове Водмен.· «Она
так же не может выдержать осаду, с позволения вашей милости, как не
может летать...» («Тристрам Шенди», т. 8, гл. 28, перевод А. Франковско-
го).
3 Жена Стерна была душевнобольной и воображала себя королевой Богемии.
4 Франсуаза Д'Обиньи (1635—1719) — жена Поля Скаррона; после его смер­
ти стала фавориткой Людовика XIV и получила титул маркизы де Мен-

Лоренс Стерн ИЗ ПИСЕМ
ιΐ59
тенон. Сакарисса (леди Дороти Сидни, 1617—1684) — лирическая ге­
роиня английского поэта Эдмунда Уоллера (1606—1687).
5 В «Зрителе» печаталась сердобольная история о верной дочери, подававшей
старику-отцу туфли и предпочитавшей его общество ухаживаниям по­
клонников.
6 Простушка (лат.).
Лондон, 30 марта 1767
Моя дорогая Элиза!
Я находился на самом краю смерти. Последний раз, когда я Вам
писал, я был болен не на шутку и знал, что мне угрожает... Опасения
мои подтвердились, ибо через десять минут после отправления пись­
ма бедный Йорик буквально развалился на части: в груди у меня лоп­
нул сосуд, и я не мог до четырех утра остановить кровь, коей пере­
пачканы теперь все твои индийские носовые платки. Мне казалось,
что кровь хлещет из самого сердца. Заснул я от слабости. В шесть я
проснулся и обнаружил, что рубаха у меня залита кровью. Мне сни­
лось, будто я сижу в полной прострации, ты входишь в комнату с
шалью в руках и говоришь, что дух мой прилетел к тебе в Дил сооб­
щить о моей незавидной судьбе и что ты явилась узнать, какую по­
мощь может оказать мне твоя дочерняя привязанность, а также полу­
чить мое благословение и принять мой последний вздох. С этими
словами ты приложила шаль к моей груди и, опустившись на колени,
взмолилась, чтобы я обратил на тебя внимание. Я пробудился — но в
каком виде! О мой Бог! «У меня исчислены мои скитания; положи сле­
зы мои в сосуд у Тебя...»1 ..Дорогое дитя! Ты всегда у меня перед гла­
зами! Ты постоянно присутствуешь в моем воображении: обнима­
ешь слабые мои колени и подымаешь прекрасные свои глаза мне в
утешение; и, когда я говорю с Лидией, слова Исава, произнесенные
тобой, постоянно звучат в моих ушах: «Отец мой! благослови и
меня»2. Посылаю тебе, дитя сердца моего, свое благословение!
Сейчас кровотечение совершенно остановилось, и я вновь ощу­
щаю прилив жизненных сил, а потому не тревожься, Элиза, я знаю,
я поправлюсь. Позавтракал я с аппетитом и пишу тебе с радостным
чувством, что «все кончится ко всеобщему удовольствию». Утешайся
же тем, «что лучшие из людей (как сама ты изящно выразилась) не
могут, что бы ни произошло, создать такую цепь событий, которая
бы стала источником несчастий для Того, кто за них в ответе». На­
блюдение это весьма уместно, в высшей степени здраво и сформу­
лировано на редкость точно. Хорошо бы мне запомнить его слово в
слово. Кто, скажите, научил Вас, Элиза, так складно писать? Вы, вне

Отечество карикатуры и пародии
всяких сомнений, этим искусством овладели. Когда я буду сидеть без
денег и слабое здоровье не даст моему дарованию проявиться в пол­
ной мере, я напечатаю Ваши письма в виде законченных эссе, на­
писанных «несчастной дамой из Индии». <...> Я показал Ваши пись­
ма миссис Б. и половине всех литераторов в городе. Надеюсь, Вы на
меня за это не рассердитесь — я имел в виду оказать Вам честь... Вы
даже не можете себе представить, как растет число ценителей Ваше­
го эпистолярного таланта, а ведь они не знают прочих Ваших даро­
ваний. Остается только гадать, где сумела ты приобрести столько
грации, столько доброты, столько разнообразных достоинств. При­
рода, несомненно, потрудилась над тобой так, как не трудилась ни
над кем другим, ибо ты (и не только в моих глазах) — лучшее и со­
вершеннейшее из ее созданий.
Итак, это последнее письмо, что ты от меня получишь: «Граф Че-
темский» (о чем прочел я в газетах) уже прибыл в Дил, и ветер, на­
сколько мне известно, дует теперь попутный. А потому, благословен­
ная, прими мое последнее, последнее прости! Храни память обо мне,
думай о том, как высоко я ценю — нет, горячо люблю тебя; помни,
что ты для меня. Прощай, прощай! И, прощаясь, позволь дать тебе
один совет — на этот раз он будет краток. Всего два слова:
ЧТИ СЕБЯ
PS. <...> Пусть же сопровождают тебя мои благословения, покой
и Гигиея! Возвращайся скорей в мире и довольстве и освети мою
ночь! Твое отсутствие я буду оплакивать последним — и первым ра­
доваться твоему возвращению...
ПРОЩАЙ!
1 Псалтирь: 55, 9.
2 Бытие: 27, 34.

Тобайас Джордж
Смоллетт
ИЗ ПИСЕМ.
ПУТЕШЕСТВИЕ
ПО ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ
«Неприязненные чувства»: Письма Смоллетта
За пятьдесят лет нелегкой, полной треволнений и нескончае­
мых разочарований жизни крупнейший английский романист-
просветитель Тобайас Джордж Смоллетт перепробовал немало
профессий, отдал дань многим видам литературного труда, что,
впрочем, — вспомним хотя бы его старшего современника Д.
Дефо или младшего — О. Голдсмита — было в восемнадцатом
веке делом обычным.
Автор «Родерика Рэндома», «Перегрина Пикля» и «Хамф­
ри Клинкера» нанялся, когда ему не было и двадцати, на ко­
рабль судовым врачом, долгое время подвизался практикую­
щим лондонским хирургом, много путешествовал, побывал —
и не раз — в самых экзотических странах, дважды объездил
всю Европу, в молодости, в составе бесславной Вест-Индской
экспедиции адмирала Вернона, плавал на Ямайку, участвовал
в неудачной осаде Картахены, которую впоследствии описал в
своем первом, во многом автобиографическом романе «При­
ключения Родерика Рэндома» (1748).
Смоллетт-литератор — главным образом ради денег, кото­
рых всегда не хватало, — не только сочиняет сам, но и много
переводит — с французского (Лесаж, Вольтер, Фенелон) и с ис­
панского. Над переводом «Дон Кихота», который, по мнению
многих, не принадлежит к числу самых удачных переложений
испанского классика на английский язык, Смоллетт трудился
без малого десять лет, с 1748 по 1755 год. Переводя и редактируя
французских и испанских знаменитостей, Смоллетт далеко не
всегда точно передает смысл оригинала, зато творчески его пе-

Отечество карикатуры и пародии
рерабатывает, заимствует в собственных книгах приемы и даже
сюжет переводимых произведений: «Родерик Рэндом» — это
английская версия «Жиль Блаза» Лесажа, «Жизнь и приключе­
ния сэра Ланселота Гривза» — «Дон Кихота».
Смоллетт-историк «посягнул» на принесшую ему 2000 фун­
тов (сумма по тем временам огромная) и написанную за год с
небольшим пятитомную «Полную историю Англии» (1757—
1758), которой, о чем свидетельствуют многие его письма, очень
гордился. Вообще, в названиях многих произведений Смоллет-
та дает себя знать стремление автора (и, разумеется, издателя)
завоевать читателя широкомасштабностью замысла, грандиоз­
ностью проекта. Если Смоллетт пишет историю Англии, то обя­
зательно «полную», «от Цезаря до наших дней» (это не цитата из
Пушкина, а подзаголовок исторического труда Смоллетта), если
описывает современное состояние народов, то непременно
«всех». «Современное состояние всех народов» (1768) — еще один
всеобъемлющий труд писателя, дотошно, хотя и прихотливо,
составленный компендиум всевозможных знаний, включающий
статистику, географию, историю и политику.
Сочинял Смоллетт и стихи — и не только, в соответствии со
своим темпераментом, сатирические, но и патетические: назва­
ния изданной посмертно «Оды независимости», а также поэмы
«Слезы Шотландии», — в которой содержалась резкая критика
в адрес герцога Камберлендского, жестоко расправившегося с
бежавшими после битвы при Каллодене шотландскими повстан­
цами, и которая была даже, ввиду очевидного историко-патрио-
тического пафоса, положена на музыку, говорят сами за себя.
В юные годы Смоллетт усмотрел в себе задатки талантли­
вого драматурга, он рассылает свои пьесы по театрам и ис­
кренне недоумевает, когда их ему возвращают. Пятиактную
трагедию «Цареубийство» (1749) о шотландском короле Яко­
ве I, которую будущий писатель в возрасте восемнадцати лет
привез с собой из Шотландии в Лондон, отказывались печа­
тать десять лет и так и не поставили, зато фарс «Ответный
удар, или Морские волки старой Англии» (1757), сыфанный в
театре Друри-Лейн самим Гарриком, прототипом, кстати го­
воря, довольно нелепого Мармозета в «Родерике Рэндоме»,
имел шумный и продолжительный успех.
Как и многие литераторы того времени, не лишен был
Смоллетт и издательских амбиций; за свою не слишком дол­
гую жизнь он в разные годы выпускал три журнала, не принес­
ших ему, впрочем, ни морального, ни материального, ни по­
литического успеха. Более того, за напечатанную в «Критичес­
ком обозрении» рецензию на брошюру адмирала Чарлза
Ноулза, участника Картахенской экспедиции, которого Смол-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 36^
летт назвал «судовым механиком без знаний, офицером без
решимости и мужчиной без честного слова», писатель был
оштрафован на 100 фунтов и заключен на три месяца в тюрь­
му. «Британский журнал» выходил меньше двух лет, с января
1760-го по декабрь 1761 года, и вошел в историю английской
литературы лишь потому, что в нем, впервые в издательской
практике, писатель печатал с продолжением, ежемесячными
выпусками, свое собственное сочинение — «Приключения сэра
Ланселота Гривза». Что же до политического еженедельника
«Британец», то его Смоллетт основал, перейдя из стана вигов в
стан тори, по инициативе первого лорда казначейства, консер­
ватора лорда Бьюта, и после его отставки журнал свое суще­
ствование довольно скоро прекратил.
Чего только Смоллетт, никогда не чуждавшийся литера­
турной поденщины, не сочиняет: и путевые очерки, и полити­
ческие инвективы, и медицинские трактаты, и оперные либ­
ретто, и эссе, причем на темы самые экзотические, «О пользе
холодной воды», например, и рецензии — большей частью, в
соответствии со своим желчным нравом, отрицательные. Пи­
сал Смоллетт и памфлеты, в том числе и на Генри Филдинга.
Автора «Тома Джонса» Смоллетт — это видно и из писем —
терпеть не мог, вывел его в «Перегрине Пикле» в отталкиваю­
щем мистере Спонди, а в «Истинном описании Хаббаккука
Хилдинга» даже обвинил в плагиате; с Филдингом его — иро­
ния судьбы! — перепутали в первом, переведенном, как води­
лось, с французского, русском издании «Родерика Рэндома»:
«Похождения Родрика Рандома, сочиненные г-ном Филдиен-
гом»(1788).
Громкий успех, нередко сопутствовавший многим, прежде
всего литературным и историческим, начинаниям Смоллетта,
сопровождался почти хроническим безденежьем, сменялся не­
удачами, непониманием и небрежением — в основном это ка­
салось, как уже было сказано, издательской и политической
деятельности писателя. Для политики Смоллетт был слишком
непоследователен, нерасчетлив, честен и горяч. Смоллетта-ро-
маниста, тем более историка, хвалили и читали, со Смоллет-
том же критиком и политическим памфлетистом в лучшем слу­
чае не желали считаться, а в худшем подвергали нападкам и
гонениям, на которые он постоянно сетует в своих письмах.
В начале 60-х годов Смоллетт переживает самый, пожалуй,
тяжелый жизненный кризис: в феврале 1763 года «Британец»,
с которым у писателя связаны были весьма честолюбивые пла­
ны, из-за крайне непопулярной политики консервативного
кабинета лорда Бьюта терпит фиаско. Спустя два месяца уми­
рает пятнадцатилетняя дочь Смоллетта, резко ухудшается и

Отечество карикатуры и пародии
здоровье самого писателя, всю жизнь страдавшего астмой, и в
июне 1763 года Смоллетт уезжает из Англии, путешествует по
Франции и Италии, с ноября 1763-го по апрель 1765-го лечит­
ся от чахотки в Ницце, причем совсем неподалеку, в Тулузе,
примерно в это же самое время живет и тоже лечится от чахот­
ки его «обидчик» Лоренс Стерн: «Сентиментальное путеше­
ствие» Стерна задумано было как пародия на «Путешествие по
Франции и Италии» Смоллетта.
Письма Смоллетта, которые писались автором «Хамфри
Клинкера» на протяжении почти четверти века, с 1747 по
1771 год, представляют немалый интерес и сегодня, в них ли­
тературная и житейская биография писателя, как это нередко
бывает, вычитывается куда лучше, чем в самых дотошных ли­
тературоведческих и биографических исследованиях. В пере­
писке Смоллетта прямо или косвенно отражены его писатель­
ское кредо, мысли о главных сочинениях, романах «Родерик
Рэндом», «Перегрин Пикль», об «Истории Англии», о перево­
де «Дон Кихота», соображения о политической, литературной
и театральной жизни Лондона середины восемнадцатого века.
Пишет Смоллетт о «Томе Джонсе» Филдинга, о постановках
театра Друри-Лейн и игре Дэвида Гаррика, о журнальной по­
лемике, «битве книг» (говоря словами Свифта), в которой пи­
сатель, как правило, участвует самым активным образом. Рас­
крывается в письмах, что естественно, не только литературная,
но и, так сказать, каждодневная жизнь писателя, который по­
стоянно, почти в каждом письме близким друзьям, жалуется,
нередко даже с каким-то ожесточением, не только на пристра­
стность критиков и публики, но и на несправедливость судь­
бы. «Я — жалкий пес, чью гордыню судьба сочла нужным на­
казать пыткой неустанных унижений, и судьбу свою я, поверь­
те, ненавижу всем сердцем», — пишет Смоллетт своему
приятелю, шотландскому врачу Уильяму Хантеру. Столь же
душераздирающий «крик души» присутствует и во многих дру­
гих помещенных в нашей подборке письмах (чего стоит хотя
бы горькое и мудрое письмо переводчику Данте и Ариосто
Уильяму Хаггинсу, написанное около 1760 года), которые сви­
детельствуют: «сплином и разлитием желчи», «неприязненны­
ми чувствами» (как писал о Смоллетте, выведенном в «Сенти­
ментальном путешествии» в образе вечно всем недовольного
ученого Смельфунгуса, Стерн) страдает не только автор «Роде­
рика Рэндома» и «Путешествия по Франции и Италии», но и
Смоллетт-корреспондент.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... vr-ffi5
Корреспонденты Смоллетта
Дэвид Гаррик (1717—1779) — актер и режиссер, руководитель и
совладелец театра Друри-Лейн.
Александр Карлейль (1722—1805) — шотландский священник,
близкий друг Смоллетта.
Александр Хьюм Кэмпбелл (1708—1760) — политик, юрист, член
Парламента от Бервикшира; отличался острым и грубым языком.
Джордж Маколей (1716—1766) — шотландский врач-акушер; каз­
начей лондонской больницы в Браунлоу; муж историка Кэтрин Ма­
колей; неоднократно оказывал Смоллетту денежную помощь.
Джон Мур (1729—1802) — шотландский врач, литератор, автор
путевых очерков; близкий друг Смоллетта и автор его биографии,
помещенной в первом томе посмертного восьмитомного Собрания
сочинений Смоллетта (Лондон, 1797 г.).
Александр Рид (1719—1789) — врач, приятель и коллега Смоллет­
та; проработал без малого пятьдесят лет в Королевском госпитале в
Челси, автор классического медицинского труда «О заболеваниях,
требующих хирургического вмешательства» (1766).
Сэмюэль Ричардсон (1689—1761) — писатель и издатель; автор
«Памелы» (1740—1741), «Клариссы» (1747—1748), «Сэра Чарльза
Грандиозна» (1753—1754) и др.
Ричард Смит (1735—1803) — американский архивариус из Бер­
лингтона, штат Нью-Джерси; квакер, отличался исключительной об­
разованностью и широтой взглядов.
Калеб Уайтфорд (1734—1810) — виноторговец и литератор; друг
Оливера Голдсмита и Бенджамина Франклина.
Джон Уилкс (1725—1797) — политик и общественный деятель,
лорд-мэр Лондона; известный острослов. После обвинения Георга III
в клевете (1763) и изгнания из Палаты общин (1764) до 1768 года
скрывался за границей.

Отечество карикатуры и пародии
Уильям Хаггинс (1696—1761) — литератор, переводчик с италь­
янского; переводил «Божественную комедию» Данте, «Неистового
Роланда» Ариосто, вышедшего в Лондоне в 1757 году.
Уильям Хантер (1718—1783) — шотландский врач, анатом; один
из ближайших друзей Смоллетта в Лондоне.
Фрэнсис Хеймен (1708—1776) — художник; иллюстрировал кни­
ги Смоллетта: «Родерик Рэндом», «Полная история Англии» и пере­
вод «Дон Кихота»,.
Джон Хьюм (1722—1808) — шотландский священник; в 1762 году
был личным секретарем лорда Бьюта. Со Смоллеттом, про которо­
го он писал А. Карлейлю: «...Ваш друг Смоллетт, обладающий тыся­
чью прекрасных, нет, превосходных качеств...», Хьюм был знаком с
1749 года.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... [-{fi/
ИЗ ПИСЕМ
АЛЕКСАНДРУ КАРЛЕЙЛЮ
1747 (?)
Доктор Карлейль,
со стыдом и смятением признаюсь, что я вопиюще нарушил пра­
вила переписки, ибо на Ваше последнее письмо должен был отве­
тить уже очень давно. Я был бы куда более пунктуален, если б не
музыкант Освальд, который пообещал мне время от времени класть
Ваши стихи на музыку, дабы я имел возможность, послав Вам обрат­
но стихи с нотами, тешить Ваше самолюбие. <...> Со времени моего
последнего письма я закончил роман в двух небольших томах под
названием «Приключения Родерика Рэндома»; выйдет в свет он не­
дели через две1. Задуман роман сатирой на человечество, и, судя по
тому, как его приняли здешние (лондонские. — АЛ.) взыскательные
судьи, у меня есть все основания предполагать, что ему будет сопут­
ствовать успех. Как распорядятся книгопродавцы тиражом, я поня­
тия не имею, но думаю, что несколько сот экземпляров в Шотлан­
дию попадут. Если найдете время, прочтите роман без пристрастия
и сообщите, что Вы о нем — а заодно и обо мне — думаете. Я наде­
ялся услышать, что Вы получили приход в одном из лучших мест в
Лотиане2, но, насколько я понимаю, вопрос этот еще окончательно
не решен. Коль скоро послание сие не более чем исповедь в соде­
янных грехах, на то, что я стану развлекать Вас новостями, не рас­
считывайте. Когда внимание мое будет не так занято, как было все
это время, непременно напишу снова; пока же, если только окажет­
ся несколько свободных минут, сжальтесь надо мной и обяжите
письмом
преданного Вам
доктора Сэнди3.

Отечество карикатуры и пародии
Ваш друг и покорный слуга
<Т. СмоллештУ
1 «Родерик Рэндом» вышел в январе 1748 года.
2 Лотиан — район в Шотландии, куда входит графство Эдинбургшир.
3 Письма друзьям Смоллетт часто подписывал «доктор Сэнди»; Сэнди (Sandy) —
букв, рыжеволосый.
АЛЕКСАНДРУ КАРЛЕЙЛЮ
Лондон, 7 июня 1748
Доктор Карлейль,
я столь горд Вашим панегириком (по поводу «Родерика Рэндо-
ма». —АЛ.), что не в силах более сопротивляться желанию сообщить
Вам, как много значит для меня Ваша похвала. Прежде у меня быва­
ли случаи, когда я испытывал постыдное тщеславие, —ведь автор ли­
кует даже в том случае, когда ему аплодирует безмозглый болван. Тем
более приятна та похвала, в основе которой (льщу себя надеждой)
правдивость и безупречный вкус.
В то же время успех моего сочинения в немалой степени омра­
чается тем, что многие персонажи, как выяснилось, приписываются
живым людям, коих я вовсе не собирался высмеивать, вследствие
чего иные лица, кому был я немало обязан, с прискорбной обидой
восприняли некоторые главы романа, ибо сочли, что, коль скоро
«Родерик» написан от первого лица, герой книги — я, а они, стало
быть, — действующие лица.
Я слышал от многих, в какое бешенство пришел Лав1, и, поверь­
те, отношусь к нему с презрением, тем более заслуженным, что, как
мне стало известно, он, желая отомстить, распространяет сведения,
меня порочащие.
Хочу, таким образом, воспользоваться случаем и заявить Вам со
всей прямотой истинной дружбы, что во всей первой части книги
не выведен ни один из ныне живущих. В главах же, где действие
происходит в Шотландии (за вычетом Картахенской экспедиции),
описана не столько моя жизнь, сколько жизнь многих других нуж­
дающихся шотландских хирургов, коих я знал лично или по расска­
зам. Стрэп (он, говорят, пользуется успехом у всех женщин без исклю­
чения) отчасти взят из жизни, однако его привязанность к Рэндому2
полностью вымышлена.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ЯР)9
Поскольку Вы не могли не заметить кое-какие погрешности в
стиле, должен, в качестве оправдания, заверить Вас, что (за исклю­
чением одной-двух оплошностей) все они вызваны спешкой, с ка­
кой печатался роман. Если не ошибаюсь, весь процесс от начала до
конца занял всего восемь месяцев, за это время было к тому же не­
сколько пауз, продолжавшихся одну, две, три, а то и четыре недели,
когда я не прикасался пером к бумаге, — некоторая неряшливость
тем самым вполне объяснима.
А теперь, надоев Вам своим «Родериком» сверх всякой меры, спе­
шу (как истинный влюбленный в себя сочинитель) сообщить, что
подписал договор с двумя книготорговцами на перевод «Дон Кихо­
та»3 с испанского языка, который я уже некоторое время изучаю.
Быть может, предприятие это покажется Вам безрассудным, ибо су­
ществует никак не меньше четырех переложений этой книги на ан­
глийский язык, — однако я весьма увлечен этой идеей и от нее не
откажусь. Имеется и еще одна новость, которая удивит Вас ничуть
не меньше — особенно если вспомнить, как я отомстил директорам
театров в «Родерике Рэндоме»4. Дело в том, что я задумал комедию,
и закончена она будет к началу следующего года. Гаррик, пришед­
ший в неописуемую ярость от Мармозета, делает кое-какие шаги к
примирению, но покамест я ему навстречу не иду, ибо вознамерил­
ся отплатить ему той же монетой, — пускай меня обхаживает. Вы не
можете себе представить, как рад я Вашему назначению5 — это мес­
то одно из лучших в Шотландии. Одна беда: живя среди злобы и су­
еверий, Вам поневоле придется себя сдерживать. <...>
Простите, доктор Карлейль,
мое многословие и поверьте, что самые искренние чувства пи­
тает к Вам Ваш друг
Т-с Смоллетт.
1 Джон Лав (1695—1750) — школьный учитель Смоллетта.
2 Родерик Рэндом и Стрэп — главные герои «Приключений Родерика Рэндо-
ма».
3 «Дон Кихот» («История и приключения достославного Дон Кихота») в пе­
реводе Смоллетта вышел в свет в феврале 1755 года.
4 Намек на Дэвида Гаррика, выведенного в романе Смоллетта в образе Мар­
мозета.
5 В августе 1778 года Карлейль получил приход в Инвереске, близ Эдинбурга.

Отечество карикатуры и пародии
АЛЕКСАНДРУ КАРЛЕЙЛЮ
Лондон, 1 октября 1749
Доктор Карлейль,
Ваш упрек справедлив; я начисто забыл о своем обещании и по­
мню лишь о том, что Вы задолжали мне письмо. Как видите, я иду в
ногу со временем и умею быть не меньшим эгоистом, чем люди,
меня окружающие. Притворись я, что защищаю от Вас «Тома Джон­
са», и Вы с легкостью обнаружили бы мое лицемерие и заслуженно
обвинили меня в притворном беспристрастии. А потому чистосер­
дечно признаюсь, что обратил внимание на то же, что и Вы и что,
не сомневаюсь, бросилось в глаза всякому зоркому читателю. Даже
самые его (Филдинга. — А/7.) горячие приверженцы согласятся, что
есть очевидная разница между той частью книги, что предназначе­
на для избранных, и той, что написана ради выгоды его книгопро­
давца. <...>
Благодарен Вам за поддержку моего «Цареубийцы»; пьесу ожида­
ет печальная судьба, о которой Вы пишете, как, впрочем, и любого
другого сочинения, увидевшего свет в подобных обстоятельствах1.
Макгай (вслед за Армстронгом)2 — самый сдержанный поэт, с каким
мне только приходилось встречаться. Клянусь Богом, поэтическая
его робость никак не вяжется с теплотой и дружелюбием, каковые
он демонстрирует по любому другому поводу. Вряд ли это неуверен­
ность в себе. Не хочется думать, что это гордыня. Меня, по правде
сказать, задевает то превосходство, какое имеют эти осмотритель­
ные и мудрые люди над людьми вспыльчивыми и многословными
вроде меня. И тем не менее я восхищаюсь их поведением и радуюсь
их успехам. Говорят, Макгай подает большие надежды. Если у меня
появится возможность познакомиться с леди Линдор, я, не извольте
сомневаться, этой возможностью непременно воспользуюсь. Преж­
де я был с милордом в хороших отношениях, но уже несколько лет
мы не переписываемся. В своих дружеских чувствах Ваша шотланд­
ская знать очень уж капризна и непостоянна. Два дня назад я отпра­
вил свою «Маску» Ричу3, чтобы ее можно было сразу же начать ре­
петировать, однако в этом человеке столько лени, никчемности и
глупости, что рассчитывать на него не приходится. Действуй он в
соответствии со здравым смыслом, пусть бы даже он и был величай­
шим негодяем под солнцем, он не доставил бы мне и вполовину
столько хлопот, но поскольку представления его о действительнос­
ти не совместимы с законами разума, — его поведение не поддается

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ^71
объяснению, а планы совершенно непредсказуемы. Хотя Рич ниче­
го не имеет против пьесы, которая удостоилась неоднократного одоб­
рения у судей, им же самим назначенных; хотя в ее постановке — его
единственное спасение и хотя у него нет почти никаких сомнений
в ее безусловном успехе, — беспримерная его глупость и подлость
таковы, что он по секрету говорит своим друзьям, будто эта пьеса
ему на зубах навязла. О наших театральных деятелях я мог бы со всей
справедливостью сказать то же самое, что сказал о книгопродавцах
мой предшественник Майкл Дрейтон: «Это стая низких подлецов,
коих я презираю и ненавижу»4.
Ничего более интересного сообщить Вам не имею, и это несмот­
ря на то, что всего неделю назад вернулся я из Европы, где путеше­
ствовал по Франции, Фландрии и Голландии, отчего только еще
больше полюбил свою отчизну. Прошу Вас, впредь пишите мне чаще
чем один раз в год, письма направляйте по адресу: кофейня «Раду­
га», что в Ланкастер-Корт, у церкви Святого Мартина.
С истинным чувством,
доктор Карлейль,
преданный Ваш друг и слуга
Т-с Смоллетт.
1 О пьесе «Цареубийца» см. вступительную статью. Трагедия вышла в свет в
июне 1749 года, в театре не ставилась.
2 Уильям Макгай — шотландский врач, друг А. Карлейля и Сэмюэля Джонсо­
на. Джон Армстронг (1709—1779) — шотландский врач, поэт, эссеист;
друг Смоллетта.
3 Свою несохранившуюся пьесу «Маска» Смоллетт послал тогдашнему дирек­
тору и основателю театра Ковент-Гарден, актеру Джону Ричу (1692—
1761).
4 Смоллетт цитирует письмо поэта Майкла Дрейтона (1563—1631) своему
другу, поэту и историку Уильяму Драммонду, от 14 апреля 1619 года.
ФРЭНСИСУ ХЕЙМЕНУ
Бъюфорт-Билдингс1, 11 мая 1750
Дорогой сэр,
сердечно благодарен Вам за хлопоты и прошу еще об одной ус­
луге — передать мою пьесу2 мистеру Гаррику согласно его желанию,
высказанному в письме, которое вкладываю. Предвижу, впрочем, и
второй отказ, с которым, уверяю Вас, смирюсь, ибо решил не упус­
кать ни одной возможности (какой бы ничтожной она ни была)
пристроить свою пьесу всеми честными и достойными средствами.

Отечество карикатуры и пародии
Перечитывая и правя пьесу, я старался учесть все замечания за­
казчика3, если только они не противоречили моим собственным
взглядам и советам моих друзей, и в результате внес несколько су­
щественных изменений в ее композицию, каковые заказчик, читая
ее, сразу же заметит. Невозможно себе представить, чтобы, прежде
чем сесть за комедию, я не вник в природу этого жанра; чтобы был
настолько несведущ в театральных делах, настолько непригоден к
сочинительству, что написал бы драматическое сочинение, которое
не заслуживает поощрения, ведь зритель никогда еще не осудил то,
что вправе претендовать на его благосклонность. А между тем все
мои попытки преуспеть на сцене до сих пор сводились на нет, и
вовсе не из-за публики, что всегда была ко мне благожелательна, а
из-за двух-трех негодяев, что (не могу этого не сказать) покровитель­
ствовали другим сочинителям, коим, как мне представляется, я ни­
чем не уступаю. Говорю это не из тщеславия, а от возмущения тем,
как со мной обходятся. Должен признаться, во мне все кипит, когда я
думаю, сколь несправедливо не давать мне ходу в театре...Но чувствую,
что начинаю горячиться, а потому кончаю с заверениями, что я,
дорогой сэр,
остаюсь Вашим преданным и благодарным слугой
Т-с Смоллетт.
1 На Бьюфорт-Стрит, между Стрэндом и Темзой, Смоллетт жил с 1748 по
1750 год.
2 Вероятнее всего, речь идет о несохранившейся комедии Смоллетта «Отсут­
ствующий», которая никогда на сцене не ставилась.
3 Имеется в виду либо Джеймс Лейси, либо Гаррик, которые в 1747 году были
совладельцами Друри-Лейн.
УИЛЬЯМУ ХАНТЕРУ
Ок.1751 -1752 г.
Дорогой Хантер,
в ожидании этого проклятого корабля с Ямайки, который нако­
нец-то пришел, увы, без денег и без письма1, я уже полтора месяца
прячусь от людей. Возможно, Господь распорядится, чтобы Вы и
впредь, не дрогнув, благородно откликались на мои просьбы; воз­
можно, я, в конце концов, так Вам надоем, что Вы без промедления
от меня отвернетесь. С определенностью могу сказать лишь одно: в
настоящее время, ввиду некоторых незначительных трат, отклады-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ^73"
вать которые более невозможно, мне совершенно необходимы на
нужды семьи восемь или десять гиней. Признание это, клянусь Бо­
гом, для меня мучительно, оно сродни тяжкой повинности, и, если
б речь шла обо мне одном, я бы скорее повесился, чем обратился с
подобной нищенской просьбой. Ради всего святого, не считайте
меня одним из тех отъявленных подонков, что готовы пасть столь
низко, чтобы жить за чужой счет без стыда, угрызений совести и
намерения вернуть долг. Я — жалкий пес, чью гордыню судьба со­
чла нужным наказать пыткой неустанных унижений, и судьбу свою
я, поверьте, ненавижу всем сердцем. Однако, даже погрязнув в мело­
чах, куда ввергает меня судьба, я в полной мере отдаю себе отчет в
своем предназначении.
Ваш и пр.
Т-с Смоллетт.
Вчера послал Гордона2 к Дэвиду Уилсону3 за небольшим вспомо­
ществованием, и выяснилось, что этот тип вот уже десять дней как в
Голландии, а потому вынужден обременить Вас еще больше; будь Вы
человеком состоятельным, я мог бы обращаться к Вам с большей
охотой и меньшими угрызениями совести.
!Речь идет о доходе с владений Энн Ласселс, дочери плантатора с Ямайки, с
которой Смоллетт познакомился в 1741 году во время Картахенской эк­
спедиции и на которой женился спустя два года.
2Вероятно, имеется в виду Питер Гордон, литературный поденщик и школь­
ный учитель. В 1752 году Смоллетт подал на него в суд, о чем говорится
в письме Александру Хьюму Кэмпбеллу от 23 февраля 1753 года.
3Дэвид Уилсон — лондонский книгопродавец; Уилсон продавал первое из­
дание «Перегрина Пикля» (1751).
АЛЕКСАНДРУ КАРЛЕЙЛЮ
Челси, 1 марта 1754
Дорогой Карлейль,
не думаю, что на свете есть место, где я мог бы наслаждаться жиз­
нью больше, чем в Шотландии, в Вашем обществе и в обществе Ва­
ших друзей, а потому я часто строю в своем воображении планы
счастливой жизни, осуществиться которым, увы, не суждено. Я смер­
тельно устал от этой равнодушной, флегматичной страны, где не
принято прислушиваться к душевным порывам и где отупляющий
портвейн и пережаренный кусок говядины — предел счастья, где
гений гибнет, где знания не в чести, а вкуса давно нет и в помине,

3Z3
Отечество карикатуры и пародии
невежество же столь велико, что член нашего клуба в Челси как-то
поинтересовался у меня, благоприятствовала ли нам погода, когда
мы плыли из Англии в Шотландию. Другой член того же клуба по­
желал узнать, сколько в мире пап; ему, видите ли, доводилось слы­
шать словосочетание «римский папа», вот он и решил: раз есть папа
в Риме, почему бы ему не быть и в других городах. На это я ответил,
что кроме римского есть еще троянский папа, а также татарский, и
он остался полностью удовлетворен, тем более что никто из присут­
ствующих не стал мне возражать.
То же равнодушие царит и в театре, а потому я нисколько не раз­
деляю разочарования Хьюма1, которого люблю от души. Ханжеская
критика долгое время бесновалась, однако теперь поостыла, а пото­
му автор, которого раньше с негодующими криками сажали на рас­
каленную сковороду и жарили на медленном огне, теперь просто
предается забвению. Третий спектакль «Константина»2 не собрал и
половины зала. Подумай об этом, старина Брук3, подумай об этом и
дрожи! Его не спас бы и крест животворящий. Теперь вместо hoc
signo vines — hoc signo moriturus es4. Город напоминает мне огром­
ного змея, что заглатывает тигра, — тот затих и даже не шевелится.
Английский зритель перекормлен новыми трагедиями до такой сте­
пени, что его вот-вот вырвет, а потому питает отвращение даже к
самым изящным образцам такого рода. И то сказать, он уже не в со­
стоянии отличить лакомый кусок от вонючего. Да, не самое лучшее
время для одаренного автора! <...>. Мой перевод «Дон Кихота» уже в
типографии, книга с новыми иллюстрациями и на тонкой бумаге
смотреться будет превосходно. Кроме того, я подготовил к печати
второй том справочника по акушерству и, надеюсь, моя «История
немецкой империи» будет напечатана летом — так что, как видите,
без дела я не сижу. <...>
1Джон Хьюм (1722—1808) — драматург, которому удалось пристроить в те­
атр свою первую пьесу, трагедию «Дуглас», только в 1757 году.
2«Константин» — пьеса малоизвестного драматурга преподобного Филиппа
Фрэнсиса.
^Вероятно, речь идет о второстепенном драматурге и романисте Генри Бру­
ке (?1703—1783).
4То есть вместо «под этим знаком ты победишь» — «под этим знаком ты ум­
решь» (лат.).

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Я7Н
ДОКТОРУ ДЖОРДЖУ МАККОЛЕЮ
Челси, суббота, 16 ноября 1754
Дорогой доктор,
покамест ответа из Шотландии на мое письмо я еще не получил;
как только он придет, дам Вам знать. Я ужасно удручен, что Вы на­
ходитесь в столь стесненном положении, и огорчение мое тем бо­
лее велико, что страдаете Вы в какой-то мере из-за меня1. Этот про­
клятый корабль из Индии (Вест-Индии. —АЛ.) давно уже должен был
быть здесь и привезти мне хорошие новости, на что я, признаться,
очень рассчитывал. Однако последнее время меня преследуют неуда­
чи, все мои планы рушатся, а потому боюсь, как бы и Шотландия
тоже не ответила мне отказом2. Имей я кредиты в Лондоне — и Вы
бы получили свои деньги сей же день, пусть бы я брал их под 50
процентов. Но, поверьте, добыть в Англии и половину искомой сум­
мы будет очень трудно, даже рискуя сесть за решетку. Никогда преж­
де меня так не преследовали кредиторы, как теперь. <...>
Остаюсь,
дорогой сэр,
Искренне привязанный к Вам,
Ваш всецело
Т-с Смоллетт.
1 Смоллетт многократно брал в долг у своего друга, доктора Джорджа Мак-
колея.
2 Смоллетт боится, что ему откажет в деньгах его родственник Александр Тел-
фер, живший в Шотландии.
ДЖОНУ МУРУ
Челси, 11 декабря 1755
Дорогой сэр,
я никогда так не сетовал на незначительность своего положения
в обществе, как теперь, когда возникла надобность оказать помощь
друзьям, а потому вынужден с грустью заверить Вас, что у меня нет
«хода» к великому человеку, которому предстоит выбор между Вами
и Вашим соперником1. С великими мира сего я дела не имею, не
вожу знакомства и не испытываю интереса к тем, кто мог бы быть
полезен мне или моим друзьям. Я живу в тени и безвестности, пре-

Отечество карикатуры и пародии
небрегаю обществом, а оно пренебрегает мной, и свободное время
провожу среди честных, флегматичных англичан, коих ценю за чи­
стоту помыслов и простоту в обращении. С человеком благородно­
го происхождения не говорил я уже несколько лет; те же, кого мне
выпала честь знать когда-то, либо не представляли собой никакого
интереса, либо не испытывали интереса ко мне.
Мне искренне жаль, что герцог Аргайлский2 оказывает Вам под­
держку столь незначительную, — без его поручительства, а попрос­
ту говоря, без его веского слова, место профессора, боюсь, будет Вам
заказано. Личные достоинства в этом случае никакой роли не игра­
ют. Здесь, как и у Вас на родине (в Шотландии. —А/7.), добиться чего-
то можно только интригой и связями; в Шотландии же связи Кэмп-
беллов всегда будут играть решающую роль. Недалек тот час, когда
все земли, всё, что влечет за собой почести, власть и прибыль, ока­
жется во владении сего достойнейшего клана. И тогда можно будет
воскликнуть вслед за древними: «...non numinis sed Campbellorum
omnia plena»!3
Передайте мои наилучшие пожелания миссис Мур и всему Ваше­
му семейству и будьте уверены (если только подобное заявление что-
либо значит для того, кому я не в силах помочь ничем существен­
ным), что я остаюсь,
дорогой сэр,
Вашим истинным почитателем и верным слугой.
Ваш
Т-с Смоллетт.
1 Джон Мур рассчитывал получить место профессора в Университете Глазго.
2 Имеется в виду Арчибальд Кэмпбелл, третий герцог Аргайлский.
^ «...везде царит не божественная власть, а Кэмпбеллы!» (лат.)
СЭМЮЭЛЮ РИЧАРДСОНУ
Челси, 10 августа 1756
Сэр,
узнав, что меня подозревают в глупых и мелочных нападках на
мистера Ричардсона, появившихся некоторое время назад в «Крити­
ческом обозрении»1, я был очень раздосадован и попросил своего
друга мистера Миллара2, чтобы тот заверил Вас от моего имени, что
я к этим нападкам никакого отношения не имею. И хотя объясне­
ние это Вы приняли с присущим Вам благородством, считаю своим

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... [^~J~J
долгом подтвердить сказанное в мое оправдание и заявляю со всей
ответственностью, что ни разу не упоминал я имени мистера Ричард­
сона с неуважением, никогда не позволял себе никаких, даже самых
невинных намеков по поводу его самого либо его сочинений. Не­
возможно себе представить, чтобы я хотя бы раз отозвался о нем как
о писателе или как о человеке без выражения самого искреннего
восхищения и восторга. Я не слишком склонен к комплиментам, но
полагаю, что подобным признанием я лишь отдаю должное искрен­
нему добросердечию, высокой морали и поразительной чуткости к
душевным порывам, всему тому, что всегда будет предметом почита­
ния у людей разумных и благородных3. Я очень обязан Вам за Ваши
дельные замечания относительно плана моей «Истории» («Полной
истории Англии». — А/7.) и буду признателен за Ваши советы и в бу­
дущем. Пока же остаюсь с искренним уважением,
сэр,
Ваш покорный слуга
Т-с Смоллетт.
1 В рецензии на роман «Вымышленная дочь», напечатанной в апрельском
номере «Критического обозрения» за 1756 год, между прочим говорит­
ся: «...краткость относится к безусловным достоинствам этого сочинения;
если бы этот роман писал автор "Сэра Чарльза Грандисона"», то полу­
чился бы не один том, а целых двадцать». В следующем, майском, номе­
ре «Критического обозрения» Ричардсон удостаивается похвалы, внесен­
ной, весьма вероятно, в текст одной из статей по просьбе Смоллетта.
2 Эндрю Миллар ( 1706— 1768) — друг Смоллетта; в течение сорока лет один
из ведущих лондонских книготорговцев и издателей.
3 В «Продолжении полной истории Англии» (1761) Смоллетт пишет о Ричар­
дсоне: «...наряду с избыточностью и некоторой несообразностью мы об­
наруживаем в его весьма оригинальных "Памеле", "Клариссе" и Транди-
соне" высокую мораль, редкостное знание жизни и человеческой при­
роды».
УИЛЬЯМУ ХАГГИНСУ
Челси, 7 декабря 1756
Дорогой сэр,
посылаю Вам своего испанца с благодарностью и в ответ на Ва­
шего итальянца1. Сервантес был большим почитателем Ариосто, а
стало быть, и «Дон Кихот» придется по душе любителю «Неистового
Роланда». Хотя я вовсе не претендую на сравнение моей прозы с
Вашей поэзией, прошу Вас принять мой перевод в знак того совер­
шенного почтения, с каким,

Отечество карикатуры и пародии
дорогой сэр,
имею честь оставаться Вашим покорным и преданным слугой.
Т-с Смоллетт.
1 Смоллетт посылает свой перевод «Дон Кихота» в ответ на присланный ему
Хаггинсом его перевод «Неистового Роланда» Лудовико Ариосто (1474—
1533).
ДЭВИДУ ГАРРИКУ
Январь (?) 1757
Сэр,
узнав от мистера Деррика1, что какие-то негодяи распространя­
ют слухи, призванные опорочить меня в глазах Ваших, беру на себя
смелость заверить Вас: если кому-то угодно было обвинить меня в
том, что я неуважительно отозвался о мистере Гаррике, что я наме­
кал, будто он выпрашивал у меня мой фарс («Ответный удар». — А/7.)
и будто он заинтересован в том, чтобы поставить его на своей сце­
не, — то это, даю слово джентльмена, злонамеренная ложь. Отбро­
сив все прочие соображения, только полный идиот говорил бы на
моем месте подобные вещи. Быть может, слухи эти распространя­
лись за тем, чтобы вновь разжечь между нами былую вражду, кото­
рую я, поверьте, давно выбросил из памяти и в которой виню ис­
ключительно себя самого. Должен признать, что в истории с фарсом
Вы повели себя с таким благородством, искренностью и добросер­
дечием, что усмирили мою гордыню, хотя и связали меня обязатель­
ством. А потому я не успокоюсь до тех пор, покуда не буду иметь
возможности убедить мистера Гаррика, что благодарность, которую
я к нему испытываю, по меньшей мере, столь же горяча, как любая
другая из моих страстей.
Остаюсь, сэр,
покорным Вашим слугою.
Т. Смоллетт.
Сэмюэль Деррик (1724—1769) — второстепенный и очень плодовитый ли­
тератор, автор стихов, поэм, рецензий и т.д.; печатался в «Критическом
обозрении».

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... [ffÇj
ДЭВИДУ ГАРРИКУ
Челси, 4 февраля 1757
Сэр,
позвольте мне выразить Вам мою живейшую признательность
за ту искренность и великодушие, с коими приняли Вы мою пьесу
(«Ответный удар». — А/7.), а также за дружеское участие, какое Вы
проявили, когда ее репетировали. Обязан я Вам и тем, что в каче­
стве моего бенефиса Вы избрали шестой, а не девятый, как это при­
нято в Вашем театре, спектакль. Считаю также особой для себя че­
стью, что в вечер моего бенефиса Вы согласились сыграть сами.
Надеюсь, что, в довершение всех благ, коими Вы меня окружили,
Вы распорядитесь, чтобы моя пьеса появлялась на сцене и впредь,
дабы не кануть в Лету слишком быстро. Впрочем, вне зависимости
от того, сочтете Вы возможным удовлетворить мою просьбу или,
напротив, решите отправить морских волков1 на дно, я навсегда
сохраню к Вам чувство дружеской благодарности, каковое готов
будет в любую минуту доказать,
дорогой сэр,
преданный и искренне обязанный Вам
Ваш покорный слуга
Т-с Смоллетт.
В случае если возникнет надобность в моей помощи мистеру
Гаррику, хочется надеяться, что он будет мною распоряжаться по
своему усмотрению, чем чрезвычайно обяжет своего покорного
слугу.
1 Подзаголовок фарса Смоллетта «Ответный удар» — «Морские волки старой
Англии».
УИЛЬЯМУ ХАГГИНСУ
Челси, 14 июня 1757
Дорогой сэр,
сердечно Вам благодарен за то удовольствие, какое я получил от
Вашего Клаудиана1. В равной мере обязан Вам и за подарок, кото­
рый попал ко мне только сегодня2; Вашу дружбу и гостеприимство
я не забуду, поверьте. Я никогда не мечтал перевести Данте — для

Отечество карикатуры и пародии
этого я совершенно не гожусь, сей труд мог бы взять на себя пере­
водчик «Неистового Роланда» (то есть Хаггинс. —АЛ.). Должно быть,
Вас удручает, что английский Ариосто продается медленно, но ведь
это не роман, что раскупается в один присест, да и вообще не чте­
ние для толпы. Ариосто свое возьмет; первый тираж постепенно ра­
зойдется, и перевод со временем станет общепризнанным. Данте
ждет такой же успех, и мне было бы жаль, если б соображения, ко­
торые Вы высказываете, остудили Ваш пыл. Вы же сами заметили, что
не являетесь рабом славы или голода — macte virtute esto3. Не сомне­
вайтесь, я был бы горд нашим сотрудничеством, каковое почел бы
за великую честь, но я так занят «Историей Англии»4 и отдельными
частями «Всеобщей истории», что взяться за что-нибудь другое в
ближайшие несколько лет едва ли буду в состоянии. Меня удивляет,
что Вы просите прощения за многословие, каковое в Вашем случае
мне всегда представляется излишней краткостью; за краткость, выз­
ванную спешкой и рассеянностью, я прошу извинить меня. Будь я
не столь рассеян — и я бы с радостью распространялся на любую
тему, какая доставила бы Вам удовольствие и смогла убедить Вас в
том уважении и привязанности, которые, дорогой сэр,
питает к Вам
Ваш преданный и покорный слуга
Т-с Смаплешт. <...>
1 Хаггинс переводил латинского поэта Клавдия Клаудиануса, известного в
Англии как Клаудиан.
2 Хаггинс прислал Смоллетту оленину.
3 Преуспевай в добродетели (лат.).
4 В это время Смоллетт держал корректуру четвертого тома «Полной исто­
рии Англии».
УИЛЬЯМУ ХАГГИНСУ
Челси, 20 июня 1757
Дорогой сэр,
скачи я на лошади так же быстро, как Вы — на Пегасе, и я бы пе­
ренесся из Хедли-Парка в Челси в одно мгновение. Только бы меня
и видели! Неужто Муза посещает Вас, как Мильтона, только по но­
чам1, или же она всегда у Вас за спиной?! Ваша Муза способна на все,
ей по плечу подвиги самые невероятные. Ваше сочинение (вероят­
но, перевод Клаудиана. — АЛ.) мне нравится, как и все, что слетает

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Я8Т
ex tua pharetra2. Некоторые рифмы вроде sight и quit вызывают, прав­
да, некоторые сомнения, однако триплеты, когда они не слишком
вычурны, вполне меня устраивают. Рад буду узнать о Ваших пла­
нах — у Вас ведь в распоряжении рудник с неиссякаемыми запа­
сами драгоценного металла. Очень благодарен Вам за Вашу добро­
ту; надеюсь, что буду в силах ответить Вам тем же. Сравнивать Вашего
Клаудиана с оригиналом случая пока не представилось. Когда Вы чи­
тали перевод вслух, я действительно просматривал латинский текст,
однако пока еще не изучал его с той тщательностью, какая подоба­
ла бы, если б Вы готовили Ваш перевод к печати. Увы, отвечать на
Ваше письмо я вынужден в самом конце утомительного дня. Вы пи­
шете о pistrinum3; так вот, если воспользоваться испанским выраже­
нием, по сравнению с тем, что приходится переносить мне, Ваши
мельничные жернова не более чем panpintado4. Целый день стенаю
я под тяжким бременем Тиндалла, Ралфа, Бернетта, Фекьера, Дэние­
ла, Вольтера, Берчетта5 и прочих и прочих, а потому мне достанет
духа лишь на то, чтобы заверить Вас, что я,
дорогой сэр,
остаюсь неизменно Ваш,
Т-с Смоллетт.
1 Возможно, Смоллетт имеет в виду слова из девятой главы «Потерянного рая»
Мильтона о «еженощных посещениях» его «небесной покровительницы».
2 С твоей тетивы (греч.).
3 Мельничных жерновах (лат.).
4 Буквально — раскрашенный хлеб, пирожное (исп.). Ср. по-русски «цветоч­
ки».
5 Николас Тиндалл (1687—1774) — историк. Джеймс Ралф (ум. 1762) — пло­
довитый литератор, автор «Истории Англии в царствование короля Виль­
гельма, королевы Анны и Георга I». Гилберт Бернетт (1643—1714) —
епископ Сейлсберийский, автор ряда исторических сочинений. Антуан
де Па, маркиз Фекьер (1648—1711) — французский историк и критик.
Сэмюэл Дэниел (1562—1619) — поэт, драматург, историк. Джошуа Бер-
четт (1666—1746) — историк, автор трудов по истории мореплавания.
ДЖОНУ МУРУ
Челси, 2 янв. 1758
Дорогой сэр,
ответ на Ваше любезное письмо я откладывал до тех пор, пока
не закончу свою «Историю» («Полную историю Англии». — АЛ.). И
вот труд мой завершен. Я был приятно удивлен, узнав, что в Глазго к

Отечество карикатуры и пародии
нему отнеслись с одобрением, — для этих широт «История» пред­
назначена не была. Последний том, вне всяких сомнений, подверг­
нется острой критике со стороны шотландских вигов; хотелось бы,
однако, чтобы Вы и прочие разумные и честные люди, прежде чем
изучать мое сочинение, отбросили, насколько это возможно, пред­
рассудки и, прежде чем выносить окончательное суждение, оцени­
ли фактическую сторону дела. Какими бы ни были недостатки моей
работы, я, клянусь Богом, придерживался истины и был совершен­
но беспристрастен, хотя, должен признать, садясь за «Историю», я
всей душой стремился отстаивать те принципы, в коих был воспи­
тан. Однако за то время, что книга писалась, виги и их подстрекате­
ли превратились в столь гнусных проходимцев, что я не смог не за­
клеймить их позором за бесчестье и бессердечие.
В «Критическом обозрении» я последнее время почти ничего не
пишу: замечания о трагедии Хьюма («Дугласе». — АЛ.) попались мне
на глаза, когда номер уже вышел из печати; я до сих пор не прочел
ни строчки «Эпигониады»1. Говорят, сочинение это имеет немало
достоинств, и мне очень жаль, что обошлись с ним столь бесцере­
монно. Несмотря на нелицеприятную критику, каковой подверглись
эти и другие произведения нашей (шотландской. — АЛ.) литерату­
ры, авторов «К. обозрения» прозвали «шотландским трибуналом»2.
Истина же состоит в том, что даже самый бездарный автор получит
в Англии поддержку, если подвергнет нападкам наш народ. Вы и
представить себе не можете, с какой завистью к нам здесь относят­
ся. А впрочем, пусть уж лучше завидуют, чем ненавидят. Желаю Вам
и Вашей семье всяческого счастья и остаюсь, дорогой сэр,
преданный Вам,
Ваш покорный слуга
Т~с Смоллетт.
Роман «Эпигониада» шотландского писателя Уильяма Уилки (1721 — 1772)
получил в «Критическом обозрении» отрицательную оценку.
Смоллетт имеет в виду полемическую статью Джона Шеббира «Случайный
критик, или Пересмотр постановлений шотландского трибунала в "Кри­
тическом обозрении"» (1757).

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... [-]$$
УИЛЬЯМУ ХАГГИНСУ
Челси, 2 июля 1758
Дорогой сэр,
буду считать себя обязанным всякому, кто возьмет на себя труд
указать на ошибки и просчеты, которые я совершил, когда писал
«Историю Англии». Могу со всей ответственностью сказать, что не
преследовал этим сочинением иной цели, кроме исторической прав­
ды, каковой придерживался во всех случаях, насколько мне хватало
познаний, без страха или предвзятости. Я держался в стороне от
любых связей, какие могли бы сказаться на чистоте моих помыслов.
Я не льстил ни одному человеку, не превозносил ни одной партии.
Историка, что своим пристрастным отношением сеет разногласия,
подтасовывает факты или же намеренно умалчивает о важных об­
стоятельствах, отсутствие коих может повлиять на читателя самым
существенным образом, я расцениваю как худшую, самую продаж­
ную из шлюх. Я горжусь тем, что являюсь единственным историком
этой страны, кому хватило честности, самообладания и отваги, что­
бы продемонстрировать полную беспристрастность и независи­
мость. Считаю возможным поставить все это себе в заслугу еще и
потому, что хорошо знаю, с какой завистью, злобой и неблагодарно­
стью ко мне всегда относились в обществе. Когда я говорю о своей
беспристрастности, речь не идет о человеческих пороках, коим, ес­
тественно, подвержен и я. Я испытываю столь неодолимое отвраще­
ние к жестокости, что всякий пример бесчеловечности вызывает у
меня приступ ярости. То, что сказано мною о Бэмбридже1, я вычитал
в отчетах Палаты общин, где обнаружил примеры столь беспример­
ной жестокости по отношению к сэру У-му Ричу, Джейкобу Мендесу
Соласу, капитану Джону Мэкфидрису, Роберту Кастеллу и капитану
Дэвиду Синклеру, что они вызвали у меня сильнейшие чувства ужаса,
жалости и негодования. Я всегда полагал, мой дорогой сэр, что у ис­
торика, когда он пересказывает факты, нет доказательства более ав­
торитетного, чем отчеты Палаты общин, которые и в самом деле яв­
ляются публичным свидетельством происшедшего, скрепленным
санкцией высшего законодательного органа. <...> Поздравляю Вас с
окончанием работы над переводом Ариосто и остаюсь, дорогой сэр,
преисполненным к Вам совершенного уважения.
Ваш преданный и покорный слуга
Т-с Смоллетт.

ДОтечество карикатуры и пародии
1 Имеется в виду надзиратель тюрьмы Флит в Лондоне в 1729 году, о кото­
ром Смоллетт пишет в четвертом томе своей «Истории». В этом же отче­
те Палаты общин упоминается известный также своей жестокостью тю­
ремный надзиратель Джон Хаггинс, отец Уильяма Хаггинса.
ДЖОНУ МУРУ
Челси, 28 (?) сентября 1758
Дорогой сэр,
некоторое время назад получил Ваше письмо, на которое бы от­
ветил гораздо раньше, не будь я занят правкой моей «Истории» для
нового издания. Работа эта закончена, и книга, надеюсь, станет те­
перь более достойной своего читателя. Я очень обязан Вам за то ве­
ликодушие, с каким Вы уже не раз отстаивали мою репутацию. Об
этом, да и любом другом примере дружеского участия с Вашей сто­
роны, я непременно сохраню воспоминания самые сердечные. Удив­
ляет меня не то, что моя книга вызвала резкие нападки со стороны
ее хулителей в Глазго, а, скорее, то, что среди людей, погрязших в
предрассудках и фанатизме, у нее нашлись друзья и поклонники. Я
не говорю о тех немногих, кто мыслит как истинный философ, не
обращая внимания на бессчетное число пошляков. Что же до мел­
ких, вздорных фамильярностей нашего друга Юри1, то я готов его
простить, помятуя о том участии, какое он всегда проявлял ко мне в
трудную минуту. Он, однако ж, ошибается, полагая, будто я сделался
религиозен. Церковь я рассматриваю не как религиозный, а как по­
литический институт, столь тесно связанный с нашим государством,
что отделение одной от другого может привести к краху обоих.
То, что пишет Ваш друг о «Критическом обозрении», представ­
ляется мне довольно странным, но хорошо уже то, что он его чита­
ет2. Последнее время я сотрудничаю с этим изданием очень мало, а
потому надеюсь, что Вы не припишете эти статьи мне, ибо мне рав­
но претят похвала и хула, на что столь многие падки. Признаться, я
устал от обеих и молю Бога, чтобы обстоятельства позволили мне
предать мое перо забвению. Я и в самом деле искренне верю, что
человечество с каждым днем становится все более и более злобным.
Я старался изо всех сил жить как честный и благородный человек;
скажу больше: ни разу не было, чтобы я запятнал себя, чтобы повел
себя низко и бесчестно. А между тем меня — только потому, что мне
сопутствует успех, — каждодневно преследуют и поносят самые
отъявленные негодяи. Надеюсь, Вам приятно будет узнать, что еже-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Я8Я
недельная продажа «Истории» превысила десять тысяч. Один талан­
тливый и образованный француз3 взялся, кажется, перевести ее на
свой язык, и я обещал ознакомить его со своей правкой. Передайте
мои лучшие пожелания миссис Мур и примите заверения,
дорогой Джон,
в моем совершенном почтении.
Преданный Вам
Т-с Смоллетт.
1 Роберт Юри (1711 —1771) — владелец типографии в Глазго.
2 О своем письме Смоллетту Джон Мур впоследствии заметил: «Я сообщил
доктору Смоллетту, что мой приятель пришел в такое бешенство от неко­
торых критических статей в этом журнале («Критическом обозрении». —
АЛ), что воспринимает его теперь как издание, где критикуется решитель­
но все».
3 Вероятно, имеется в виду Луи-Антуан Караччиоли (1721 — 1803); в письме к
Уильяму Робертсону Дэвид Хьюм пишет, что Караччиоли собирается
переводить «Полную историю Англии» Смоллетта.
ДЖОНУ УИЛКСУ
Челси, 16 марта 1759
Дорогой сэр,
опять обращаюсь к Вам с просьбой — на этот раз прошу за Сэ-
мюэля Джонсона, нашего властителя дум. Его черного слугу Фрэн­
сиса Барбера завербовали во флот, на фрегат «Олень» под начало
капитана Энджелла, — и наш лексикограф1 пребывает по этому по­
воду в большой печали. Он говорит, что Барбер — малый болезнен­
ный, что у него слабое здоровье и что он страдает какой-то болезнью
горла, отчего для службы его величеству совершенно непригоден. Вы
знаете, что вышеназванный Джонсон Вас недолюбливает2, а потому
обязать его одолжением было бы весьма кстати. Он попросил у меня
помощи, хотя близкими друзьями мы с ним никогда не были, и я дал
ему понять, что обращусь к своему другу мистеру Уилксу, который
благодаря своему авторитету у доктора Хея и мистера Элиота3 до­
бьется, может статься, увольнения его слуги. Было бы излишним
подробнее говорить сейчас на эту тему, каковую я оставляю на
Ваше усмотрение, однако не могу, воспользовавшись случаем, не за­
верить Вас,
дорогой сэр, что
питаю к Вам неизменные уважение и привязанность.
Преданный и покорный слуга Ваш
Т-с Смоллетт.

зш Отечество карикатуры и пародии
1 Сэмюэль Джонсон известен в первую очередь как автор Словаря английс­
кого языка.
2 Возможно, Джонсон недолюбливал Уилкса за то, что тот не раз отпускал
шутки по поводу его словаря.
3 Сэр Джордж Хэй (1715—1778) и сэр Гилберт Элиот были членами совета
Адмиралтейства.
ДЖОНУ УИЛКСУ
Челси, 24 марта 1759
Дорогой сэр,
ессе iterum Crispinus1. Ваше великодушие в отношении Джонсо­
на2 заслуживает самых громких аплодисментов и горячей благодар­
ности. <...> Вам, должно быть, известно, что адмирал Ноулз выразил
недовольство одним абзацем в майском номере «Критического обо­
зрения» за прошлый год3 и подал в суд на владельца типографии.
Увы, чем бы ни кончился процесс, нам неизбежно предстоят нема­
лые расходы, а потому мне бы хотелось, чтобы дело наше в суде не
слушалось. Некоторые джентльмены, мои друзья, согласились пере­
говорить с теми, кто имеет влияние на вышеупомянутого адмирала.
Могу я просить о той же услуге Вас и Ваших друзей? Дело будет слу­
шаться в начале мая4, и если компромисса достичь не удастся, мы
себя в обиду не дадим, драться будем до последнего! Иначе говоря,
если этот дурень адмирал себе не враг, он будет вести себя тихо,
дабы не вызвать негодование еще большее
Вашего,
дорогой сэр,
покорного и многим Вам обязанного слуги
Т-са Смаплетта.
1 Смоллетт цитирует строки из IV сатиры Ювенала, которые буквально зна­
чат: «Вот опять Криспин»; в переносном смысле это выражение употреб­
ляется, когда вновь, после короткого перерыва, возвращаешься к теме, о
которой уже шла речь. В данном случае его можно перевести: «Я все о
том же».
2 См. письмо Смоллетта Джону Уилксу от 16 марта 1759 года.
3 См. вступительную статью. Адмирал сэр Чарльз Ноулз (1704—1777) был
известен не только как флотоводец, но и как скандалист, смутьян, дуэ­
лянт.
4 Слушание дела было перенесено на 24 ноября 1760 года; суд приговорил
Смоллетта к штрафу в сто фунтов и трехмесячному заключению в лон­
донской тюрьме «Кингз-Бенч».

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ^87
ДЖОНУ ГАРВИ
Челси, 10 декабря 1759
Дорогой сэр,
промедление (говорит один очень мрачный автор) — вор вре­
мени1, и в этом он прав. Я знаю это по собственному опыту и, по­
добно убийце, схваченному на месте преступления, признаю свою
вину. Я и впрямь задолжал Вам длинное письмо, а также обязан про­
чими услугами, за которые всегда буду у Вас в долгу. Таково, скажете
Вы, извечное положение литератора. Если я и впредь буду писать
столько же, сколько писал в последние годы, то рука моя отсохнет,
а мозг превратится в нюхательный табак. Злейшему врагу не поже­
лал бы я худшей участи, чем занятие литературой, на которой за­
работал я себе астму и за которую меня, точно медведя, травят со­
баками с Граб-Стрит2. Иные преуспели благодаря чужому уму; я же
страдаю от чужой глупости. Меня поносят, оскорбляют и оговари­
вают за злословие, которое мне неведомо; меня обвиняют в нелепых
поступках, в коих я никак не мог быть замешан. Но коль скоро у Вас
есть все основания проклясть корреспондента, чьи письма изобилу­
ют одними жалобами, — оставим эту тему <...>
Льщу себя надеждой увидеть Ваших братьев Эрика и Тома в Анг­
лии, в то же время решение Ваше задержаться в Вест-Индии меня
не может не огорчать. Не знаю, как чувствуете себя Вы, я же заме­
чаю, что быстрым шагом иду под гору и рассчитываю всего на не­
сколько лет полноценной жизни, не больше. Вот почему мне бы хо­
телось в оставшиеся годы больше видеться с друзьями. Скажу Вам по
секрету, здоровье мое никуда не годится. С прошлого мая не было,
пожалуй, ни одного дня, когда бы я пристойно себя чувствовал. Я
столь подвержен простуде и ревматизму, что из дому выхожу край­
не редко и вынужден лишать себя всех светских удовольствий, в том
числе и удовольствия посидеть в таверне, в чем, как Вы знаете, я
прежде никогда себе не отказывал.
Народ здесь ликует из-за наших успехов3, а мистер Питт столь
популярен, что рискну сказать: партийная борьба в Великобритании
осталась в прошлом. В этом отношении сей министр, бесспорно,
самый невероятный феномен из всех, что появлялись в нашем по­
лушарии. Если бы ему вдобавок удалось развеять чары, которые не­
удержимо влекут нас в Европу4, я бы провозгласил его величайшим
человеком на земле.

Отечество карикатуры и пародии
Мне остается сказать лишь, что я,
мой дорогой друг,
остаюсь Вашим любящим, преданным и покорным слугой.
Т-с Смоллешт.
1 Смоллетт цитирует строки из поэмы поэта и драматурга Эдварда Янга
(1683—1765) «Ночные мысли* (1742). Полное название поэмы «Жало­
ба, или Ночные мысли о жизни, смерти и бессмертии».
2 Граб-Стрит — улица в Лондоне, где в прошлом жили литераторы; ее назва­
ние стало синонимом литературной богемы, поденщины, бумагомара­
ния.
3 Смоллетт имеет в виду успех на парламентских выборах 1759 года вигов,
которым писатель симпатизировал до начала 60-х годов.
4 Уильям Питт Старший «не оправдал надежд» Смоллетта: будучи фактичес­
ким руководителем кабинета вигов в 1757—1761 годах, Питт являлся од­
ним из лидеров вигской группировки «патриотов» — сторонников про­
ведения экспансионистской внешней политики. Питт не только не ушел
из Европы, но сыграл немалую роль в развязывании Семилетней войны
(1756—1763), в которой Великобритания вместе с Пруссией воевали
против Франции, Австрии, России и Швеции.
УИЛЬЯМУ ХАГТИНСУ
Челси, 24 февр. 1760
Дорогой сэр,
не сомневайтесь, Ваша помощь в любой литературной работе,
которой я занимаюсь, будет потребна всегда — и мне самому, и чи­
тающей публике. В настоящее время у меня столько разнообразных
планов, что не остается времени ни на то, чтобы обдумать, ни на
то, чтобы объяснить, как будет издаваться новый журнал1. Из раз­
ных частей королевства к нам стекается огромное число сочине­
ний в прозе и в стихах, но у нас нет времени, чтобы их разобрать
и отредактировать. А потому мы, по всей вероятности, будем вы­
нуждены разочаровать и обидеть некоторых наших корреспонден­
тов. Впрочем, все эти неудобства неизбежны, если хочешь, чтобы
твое творение было исполнено живости и прямоты. Если Вы рас­
полагаете сочинениями, которые, на Ваш взгляд, соответствуют вку­
сам читателей журналов, мы примем их с благодарностью. Пользу­
ясь случаем, хочу поблагодарить Вас за то, что Вы многократно
посылали мне дичь из Гемпшира, а также сообщить, что получил
посылку от фермера Лава, чья признательность за скромную услугу,
которую я ему оказал2, очень трогательна, но, безусловно, чрезмер-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Я8И
на и совершенно неожиданна. Прошу Вас, поблагодарите его от мо­
его имени и передайте ему, что в его дарах нет необходимости, —
вполне достаточно любви3.
Передайте мои нежные пожелания Вашим дамам. Кланяйтесь от
меня моему достойнейшему другу Монку (преподобному Томасу
Монкхаусу, члену совета оксфордского Колледжа королевы. — АЛ.)
и считайте меня неизменно Вашим,
Т-с Смоллетт.
1 Имеется в виду «Британский журнал, или Ежемесячный кладезь знаний,
для джентльменов и леди», первый номер которого должен был выйти
1 января 1760 года. Смоллетт был главным редактором журнала, кото­
рый он посвятил Уильяму Питту.
2 По всей видимости, Смоллетт лечил этого фермера.
3 Смоллетт обыгрывает фамилию фермера. Лав (love) — любовь (англ.).
СЭМЮЭЛЮ РИЧАРДСОНУ
Челси, 12 окт. 1760
Дорогой сэр,
пожалуйста, взгляните, прежде чем встретиться с другими изда­
телями «Всеобщей истории»1, на некоторые замечания, которые я
набросал на второй странице этого письма. Считаю своим долгом
вынести их на Ваш суд, а также предупредить, что любой из издате­
лей может захотеть приостановить публикацию этого сочинения,
если сочтет иной проект всеобщей истории более для себя выгод­
ным. Со своей стороны, заявляю, что отнесусь к Вашему решению
безо всякой обиды, ибо всегда сумею использовать свое время с
большей пользой, чем если потрачу его на завершение сего труда, и
что я принял окончательное решение ни под каким видом не идти
больше ни на какие сокращения. Одно могу сказать: никогда не дам
впредь связать себе руки, ни за что не стану вечным рабом сочине­
ния, на которое у меня все равно не хватит жизни. В отличие от
лавочников, которые перекладывают работу на тех, кого берут в ус­
лужение, талантливый сочинитель вынужден трудиться сам, жить тру­
дом собственных рук Такое положение, я знаю, Вашему благород­
ному сердцу ненавистно. Куда большее уважение вызывают у вас
люди просвещенные и даровитые, тот разряд сочинителей, среди
которых Вы сами занимаете место недосягаемо высокое. Но таково
непререкаемое мнение сих презренных и продажных тварей, что

Отечество карикатуры и пародии
обогатились за счет сочинений, которые с трудом позволяют их ав­
торам сводить концы с концами.
С нижайшим почтением,
дорогой сэр,
Ваш покорный слуга
Т-с Смоллетт.
1 С. Ричардсон был, по всей вероятности, одним из издателей «Всеобщей ис­
тории».
УИЛЬЯМУ ХАГГИНСУ
ок. 1760
Дорогой сэр,
сердечно поздравляю Вас с окончанием колоссального труда1 и
надеюсь, что успех его у публики, слава и репутация, благодаря ему
завоеванные, с лихвой окупят геракловы подвиги, Вами совершен­
ные. Искренне восхищаюсь настойчивостью и стойкостью, с какими
человек растрачивает свое здоровье и способности ради развлече­
ния публики, лишенной вкуса и проницательности, имея в качестве
скромного вознаграждения слабую надежду на жидкие аплодисмен­
ты, — весьма сомнительное удовольствие, тем более что похвала ведь
редко не сопровождается ревнивой завистью и вопиющим невеже­
ством. Эпиграф, думаю, вполне уместен2; всяческого одобрения зас­
луживает и Ваш план напечатать небольшой тираж с расчетом толь­
ко на друзей. В этом случае перевод Ваш будет воспринят как курьез,
который вызовет нетерпение публики и проторит дорогу к тиражу
более значительному <...>.
Если хотите знать мое мнение, Вам не следует сейчас думать о
типографии, а также заниматься всеми прочими малозначащими
делами (ибо таковыми я их считаю), которые потребуют малейше­
го напряжения мысли и даже самых незначительных сложностей в
осуществлении. Ведь сам по себе замысел (состоящий в том, чтобы
доставить себе удовольствие) будет в конечном счете извращен, и
то, что должно было составить Ваше счастье, приведет лишь к уни­
жению и хлопотам. Увы! И почему только человек, который может
жить в покое и беззаботности, выполняя свой долг перед обществом,
ведя добродетельное существование и благоденствуя, по собствен­
ной воле одолевает себя заботами, литературными амбициями, до-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ^С)1
веряется скоротечной лотерее публичных похвал, где на один вы­
игрышный билет приходятся тысячи проигрышных, и навлекает на
себя потоки грязи, разбухающей от насмешек, склок и бессовестной
лжи?! Что до меня, то я давно мечтаю о тихой обители, откуда, слов­
но из какой-нибудь глубокой и безопасной гавани, я мог бы равно­
душно взирать на бурное море критики, где так долго бросало по
волнам утлую мою лодчонку. Я не могу без горечи размышлять о том,
что самому ничтожному и продажному существу по силам опоро­
чить меня как человека и оклеветать как писателя. Если я не отвечу
на обвинения, мое молчание будет воспринято как признание сво­
ей вины и как слабоумие. Если же я не дам себя в обиду, меня обви­
нят в мелочности, в том, что я опускаюсь до борьбы с ничтожным
соперником. Поверьте мне, сэр, я мог бы сказать еще тысячу вещей
на ту же тему, вызванных чувством нескончаемых обид и унижений,
однако в настоящее время не прибавлю к вышесказанному ничего
более, кроме того, что
остаюсь Вашим преданным и покорным слугой.
Т-с Смоллетт.
1 Речь в письме идет о несохранившемся переводе Хаггинса «Божественной
комедии» Данте.
2 Отрывку из «Божественной комедии» в переводе Хаггинса, напечатанному
в апрельском номере «Британского журнала» за 1760 год, предпослана в
качестве эпиграфа строка из «Сатир» Горация: «Sicut meus mos» («... в
мыслях о чем-то») (Гораций. Сатиры. Книга I, IX, 1). Полностью строка
выглядит так: «Ibam forte via sacra, sicut meus est mos» («Шел я случайно
священной дорогою — в мыслях о чем-то». Перевод М. Дмитриева).
ДЭВИДУ ГАРРИКУ
Челси, 5 апреля 1761
Дорогой сэр,
я вижу, что мистера Колмена всерьез разобидела статья в «Кри­
тическом обозрении» о «Россиаде»1, и, сколько я понимаю, он подо­
зревает, что автор статьи — я. Задай он этот вопрос мне, и я бы от­
ветил ему, что автором сей оскорбительной статьи не являюсь и
готов уладить дело. Но поскольку он апеллировал к публике2, я пре­
доставляю ему и истинному автору статьи3 договориться между со­
бой; сам же довольствуюсь тем, что даю Вам слово чести: в статье о
«Россиаде» нет ни одного моего слова, я не питаю ни неприязни, ни

Отечество карикатуры и пародии
зависти к мистеру Колмену, которого всегда уважал как блестящего
человека, чей дар всегда буду готов и рад признать как в частном
разговоре, так и публично. Я не завидую людским успехам и могу
смело сказать, что не сетую даже на успехи тех, кто их не заслужи­
вает. Я уже достаточно прожил, чтобы заметить: все мы в равной сте­
пени игрушки в руках судьбы, и от того, какой стороной упадет на
землю полпенса, зачастую зависит, будет человек жить в почестях и
богатстве или ему суждено до гробовой доски бороться с нищетой и
унижением. Я хочу мирно жить со всеми людьми на земле и, насколь­
ко возможно, поддерживать хорошие отношения с теми, кто благо­
даря своим выдающимся достоинствам завоевал всеобщее признание.
Должен признаться, что, прочти я статью о «Россиаде» прежде, чем она
попала в печать, я бы убрал в ней некоторые выражения, хотя и не
считаю, что она нанесла мистеру Колмену нравственный урон; одна­
ко после освобождения (из тюрьмы. —АЛ.) у меня скопилось столько
дел, что писать в «Критическое обозрение» времени не было (исклю­
чение составляет статья об «Истории» Боуэра4) и, возможно, в ближай­
шие полгода — не будет. Срочные дела и болезни помешали мне нане­
сти Вам ответный визит в благодарность за то, что Вы соблаговолили
навестить меня в Кингз-Бенч. Прошу Вас принять это письмо вместо
визита и верить, что нет человека, который бы уважал мистера Гар-
рика больше, нежели его покорный слуга
Т. Смаплетт.
1 В рецензии на «Россиаду», злую сатиру на актеров, напечатанную в мартов­
ском номере «Критического обозрения» за 1761 год, делались прозрач­
ные намеки на то, что «Россиаду», в качестве «негативной авторекламы»,
сочинил в соавторстве с Робертом Ллойдом и Боннеллом Торнтоном
поэт, драматург, директор театров Ковент-Гарден и Хеймаркет, друг Гар-
рика Джордж Колмен старший (1732—1794).
2 Вскоре после появления рецензии в «Критическом обозрении» Колмен на­
печатал в лондонских газетах официальное опровержение, где говори­
лось, что авторство «Россиады» принадлежит не ему.
3 Автором статьи был поэт-сатирик, священник, друг Джона Уилкса, Гаррика
и Дж Колмена Чарлз Черчилль (1731 — 1764).
4 В том же мартовском номере «Критического обозрения» была опубликова­
на издевательская рецензия Смоллетта на книгу Арчибальда Боуэра «Ис­
тория папства...», т. V, где Боуэр обвинялся в исторической фальшивке.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ^9Я
ДЖОНУ МУРУ
Челси, 19 августа 1762
Дорогой сэр,
Ваше последнее письмо застало меня в деревне, куда я отправил­
ся дышать свежим воздухом, но то ли воздух оказался для моих лег­
ких слишком свеж, то ли при переезде я простудился вновь, — как
бы то ни было, у меня разыгралась астма, и я был вынужден вернуть­
ся домой. Вскоре после этого я поехал в Дувр купаться в море, ез­
дить верхом и плавать под парусами, однако и тут тоже поджидало
меня разочарование: сразу после приезда погода поменялась, астма
моя разыгралась вновь, я похудел и так пал духом, что в Лондон вер­
нулся, отчаявшись поправиться. Путешествие тем не менее пошло
мне на пользу. Дома я уже восемь дней и чувствую себя лучше, чем
последние три года, сейчас здоровье мое превосходно, но сколько
продлится эта передышка, предвидеть невозможно. Прием, оказан­
ный Вами трем моим иностранным знакомцам, я не забуду никогда.
Они постоянно расточают Вам похвалы и только и говорят о гос­
теприимстве и трудолюбии жителей Глазго. Очень благодарен Вам
за заботу о моем здоровье и благосостоянии. Что до последнего, жа­
ловаться на отсутствие интереса к моим трудам не приходится. С
тех пор как я начал писать, публика всегда была ко мне благосклон­
на. Все неприятности возникали из-за моей же собственной не­
воздержанности, из-за вспыльчивости, что не раз приводила к оп­
рометчивым поступкам; из-за малодушия, понуждавшего меня
отказываться от того, чего я не мог сделать, не допустив неспра­
ведливости по. отношению к своей семье; из-за праздности, нере­
шительности, расточительности. Я вполне отдаю себе отчет в своих
слабостях. Я сам жестоко за них поплатился, но переделать себя мне
не хватает силы духа, а потому придется до конца своих дней жить
по-старому.
Вы правы, я по-прежнему пишу в «Критическое обозрение». Коль
скоро я являюсь владельцем этого издания, было бы глупо с моей
стороны бросить его в то самое время, когда оно начинает возме­
щать мне те неприятности и убытки, которые я из-за него терпел.
Впрочем, утомительную и неблагодарную обязанность постоянно­
го автора я с себя уже давно сложил. Здоровье не позволяет мне тру­
диться, как прежде, в поте лица. Сейчас я так худ, что Вы бы вряд ли
меня узнали. От астмы лицо мое сморщилось, тело ссохлось, зато
ноги стали как у слона: в лодыжке они такие же, как в икрах. Если

Отечество карикатуры и пародии
конец года пройдет спокойно и я доживу до весны, то постараюсь
устроить дела таким образом, чтобы отправиться на юг Франции1.
Я попробовал было устроиться врачом в нашу армию в Португалии,
но ничего не вышло. Военный министр2 заверил меня в своей друж­
бе, пообещав, что я смогу претендовать на места самые лучшие. Я
испросил место врача. Он посетовал на то, что я не сделал этого
неделей раньше, и сказал, что оба врача уже назначены. Это соот­
ветствовало действительности, однако с тех пор назначение полу­
чили еще двое эскулапов. Сами видите, могу я полагаться на дружбу
этого джентльмена или нет. Если бы здоровье позволяло, я бы отби­
вался от ударов судьбы, не прибегая к чьей бы то ни было помощи.
Будем же надеяться, что нет тех невзгод, которые бы сокрушили
вольный дух Вашего,
дорогой сэр,
верного и покорного слуги
Т-са Смоллетта.
Мои лучшие пожелания миссис Мур.
1В июне 1763 года Смоллетт выехал в Ниццу, откуда вернулся в Англию только
через два года, в июле 1765 года. См. также вступительную статью.
2Военным министром в правительстве Джона Стюарта Бьюта с 1761 по
1762 год был Чарльз Таунсенд (1725—1767).
ДОКТОРУ УИЛЬЯМУ ХАНТЕРУ
Бат, 2 окт. 1762
Дорогой сэр,
очень тронут очередным свидетельством Вашей дружбы, каковое
я получил накануне отъезда, и, надеюсь, Вы предоставите мне воз­
можность распоряжаться им по своему усмотрению.
Я побывал в Саутгемптоне и пересек страну, переехав из Нью-
Фореста в Бат, где сейчас проживаю на частной квартире. Всю до­
рогу здоровье мое было столь дурно, что мне приходилось каждую
ночь вставать с постели и сидеть не меньше двух часов, покуда не
становилось легче дышать. Однако со времени приезда в Бат, несмот­
ря на очередную простуду, сплю я очень хорошо, и астма меня бо­
лее не беспокоит. Я пью лечебную воду, каждый день езжу верхом,
ем, как лошадь, и если б вдобавок немного прибавить в весе, я бы
счел, что начинаю поправляться. Но, увы, сейчас я похудел еще боль-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ^95
ше, чем во время нашей последней встречи, и начинаю бояться по
утрам смотреть на себя в зеркало. Вероятней всего, дышать мне ста­
ло легче из-за здешнего теплого и влажного воздуха, который, как
видно, пригоден моим легким. Воды оказывают свое действие: сто­
ит мне выпить большой стакан, как лицо, руки и ноги начинают го­
реть; это ощущение сопровождается зудом и покалыванием по все­
му телу, очень напоминающим то, что в Вест-Индии называется
тропической потницей. Мне кажется, я ясно чувствую, как эти ми­
неральные воды открывают забитые капилляры и восстанавливают
потовыделение, в значительной мере конечностями утраченное.
Через несколько дней я намереваюсь начать купаться, дабы кожные
капилляры раскрылись еще больше. Прошу прощения за то, что от­
нял у Вас столько времени, но тема эта представляет, увы, немалый
интерес,
дорогой сэр,
для обязанного Вам, преданного и покорного
слуги Вашего
Т-са Смоллетша.
Мои лучшие пожелания нашим друзьям доктору Маколею и Пит-
керну.
ДЖОНУ ХЬЮМУ
Челси, 27 дек. 1762
Дорогой сэр,
я продолжаю терять в весе и начинаю думать, что единственный
способ поправиться — это переехать в страну с более мягким кли­
матом. Коль скоро есть хлеб зря я не хочу, а также льщу себя надеж­
дой, что могу еще оказаться пригоден своей родине, не могу не вы­
разить Вам свое пожелание получить вместо пенсии1 скромное
место консула за границей, которое бы позволило мне и моей се­
мье жить в достатке. Перед предыдущим кабинетом министров я хо­
датайствовал о консульском месте в Мадриде, для которого полагал
себя в известном смысле пригодным, ибо неплохо знаю испанский
язык и лично знаком с мистером Уоллом, министром его католичес­
кого величества2. Однако было сочтено, что место это выше моих
притязаний. Вместо него мне предложили консулат в Ницце, в Ита­
лии3, но жалованье оказалось для нужд моей семьи недостаточным,
да и зависело оно целиком от военных расходов (расходов в Семи-

Отечество карикатуры и пародии
летней войне. — АЛ.). Насколько мне известно, в мирное время есть
место английского консула в Марселе с очень скромным жаловань­
ем, и место это свободно. Тамошний климат, убежден, благоприят­
ствует моему здоровью, а потому, если мне откажут в Мадриде, воз­
можно, граф (Бьют. —АЛ.) сочтет целесообразным рассмотреть мое
ходатайство и удостоить меня места консула в Марселе4.
Нет нужды касаться далее этой темы, однако, если Вам покажет­
ся, что, обращаясь с подобной просьбой, я проявляю неподобающую
самонадеянность, прошу Вас, сэр, не давать дальнейшего хода сему
ходатайству,
поданному,
дорогой сэр,
Вашим нижайшим и покорным слугой
Т-сом Смоллеттом.
1 Возможно, Смоллетту была обещана пенсия за «Британца», журнал, кото­
рый писатель издавал с мая 1762-го по февраль 1763 года.
2 Ричард Уолл (1694—1778) — полководец, политик и дипломат. В 1755 году
возглавлял английскую армию в Испании; с 1748 по 1752 год был послом
Испании в Лондоне. С разрешения Уолла Смоллетт посвятил ему свой
перевод «Дон Кихота», назвав его в Посвящении на испанский манер «дон
Риккардо Уолл».
^ Впоследствии Смоллетт безрезультатно добивался этого места, а также ме­
ста консула в Ливорно, где писатель жил последние годы, где умер и был
похоронен.
4 Это место, несмотря на поддержку лорда Бьюта, Смоллетту также не доста­
лось.
РИЧАРДУ СМИТУ, эсквайру. Нью-Джерси, Северная Америка
Лондон, 8 мая 1763
Очень благодарен Вам за письмо от 26 февраля и тронут Вашей
высокой оценкой моих сочинений. Интерес, который Вы проявляе­
те в отношении моей жизни и тех ситуаций, в коих я оказывался, в
пределах одного письма удовлетворить невозможно. К тому же о
некоторых подробностях мне бы распространяться не хотелось.
Сходство моей судьбы с обстоятельствами жизни Родерика Рэндо-
ма лишь в том, что родом я, как и он, из знатной шотландской се­
мьи, что учился я на хирурга и служил помощником врача на борту
военного корабля во время Картахенской экспедиции. От переделок,
в которые попадал Родерик, меня судьба хранила. Женился я очень

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... []ÇjJ
рано на знатной и всеми уважаемой женщине родом с Ямайки по име­
ни Нэнси Ласселс и через ее посредство владею прекрасным, хотя и
небольшим, поместьем на этом острове. Вернувшись из путешествия
по Франции и другим европейским странам, я до 1749годабыл прак­
тикующим хирургом в Лондоне, после чего получил степень докто­
ра медицины и с тех пор живу в Челси, где (надеюсь) пользуюсь
уважением и хорошей репутацией. Никто не знает лучше мистера
Ривингтона1, сколько сил ушло у меня на первые четыре тома «Ис­
тории Англии»; то, что труд этот был завершен за столь короткое
время, кажется невероятным даже мне самому, особенно когда я
вспоминаю, что в процессе работы пришлось просмотреть более
трехсот томов. Известно мистеру Ривингтону и о том, что без мало­
го год ушел у меня на внесение изменений в издание «кварто», ко­
торое сейчас уходит в типографию и выпуск которого будет продол­
жен в том же формате — вплоть до недавно подписанного мирного
договора (в Семилетней войне. — АЛ.). За славу, которую я приоб­
рел благодаря этому сочинению, мне пришлось дорого заплатить
своим здоровьем, каковое, боюсь, мне уже не восстановить. Сейчас
я собираюсь на юг Франции, дабы испытать благотворное действие
тамошнего климата, и, очень может статься, назад уже не вернусь. Вы
выражаете надежду, за что я Вам очень признателен, что его вели­
чество обеспечит мое будущее, однако в настоящее время у меня нет
ни пенсии, ни службы. Да и нрав у меня не тот, чтобы о том или о
другом ходатайствовать. Я всегда гордился своей независимостью и,
клянусь Богом, сохраню ее до смертного часа. За вычетом неболь­
ших и случайных сочинений, опубликованных в газетах и журналах,
вот список моих трудов: «Родерик Рэндом», трагедия «Цареубийца»,
перевод «Жиль Блаза», перевод «Дон Кихота», эссе «О пользе холод­
ной воды», «Перегрин Пикль», «Фердинанд граф Фатум», большая
часть «Критического обозрения», очень малая часть «Морских путе­
шествий»2, «Полная история Англии» с продолжением, небольшая
часть современной «Всеобщей истории», некоторые произведения,
напечатанные в «Британском журнале», включая всего «Сэра Лансе­
лота Гривза», незначительная часть переводов из Вольтера, включая
все исторические и критические примечания к ним. Признаться, я
очень огорчился, узнав, что в Америке считается, будто я продался
книготорговцам; на подобную проституцию я совершенно не спо­
собен. По договоренности с мистером Ривингтоном, приступил я
недавно к сочинению, в котором описывается нынешнее состояние
мира («Нынешнее состояние всех народов». —АЛ.) и которое закон­
чу, если здоровье мое поправится. Если увидите мистера Ривингто-

Отечество карикатуры и пародии
на, пожалуйста, передайте ему мои лучшие пожелания, скажите, что
я желаю ему счастья, коим сам обделен, ибо лишился своего един­
ственного чада3, прелестной девочки пятнадцати лет, чья кончина
принесла мне и моей жене невыносимые страдания.
Выполняя Вашу просьбу, я прошу Вас в ответ рекомендовать мои
книги всем моим американским друзьям. Я не раз пытался оказывать
колониям всевозможные услуги4.
Примите, сэр, и пр.
Ваш покорный слуга
Т-с Смоллетт.
1 Джеймс Ривингтон — лондонский издатель; до 1756 года владел издатель­
ством на паях со своим братом, издателем и книготорговцем Джоном
Ривингтоном (1740—1792).
2Смоллетт задумал и отчасти осуществил многотомную историю морских
путешествий, где, в частности, описал Картахенскую экспедицию.
^Элизабет Смоллетт умерла 3 апреля 1763 года.
4Об английских колонистах в Америке Смоллетт пишет в IV части «Полной
истории Англии».
ЛОРДУ ХЕРТФОРДУ1
Булонь, 11 июля 1763
Милорд,
вынужден побеспокоить Ваше превосходительство в надежде на
то, что особая ситуация, в которой я оказался, послужит мне оправ­
данием.
В конце прошлого месяца я прибыл с семьей в Булонь по пути в
Ниццу, где предполагаю прожить некоторое время, дабы поправить
пошатнувшееся здоровье. По прибытии на городской таможне у
меня были отобраны мои книги и отправлены в Амьен в chambre
syndicale2 для изучения их содержания. Подобный произвол не толь­
ко введет меня в немалый расход, но и задержит в пути, что может
стоить мне жизни.
По приложенному к этому письму списку книг Ваше превосхо­
дительство сможет заключить, что вышеозначенные книги (по боль­
шей части написанные мною самим) не несут никакой угрозы ни
религии, ни государственности Франции; с учетом же того, что я не
являюсь подданным этого королевства и путешествую исключитель­
но в надежде поправить здоровье, хочется надеяться, что я буду из-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ^ЯИ
бавлен от унижений, опасностей и расходов, каковые вынужденная
задержка в пути может за собою повлечь.
В случае если Ваше превосходительство найдет время и возмож­
ность связаться с министерством Франции, я льщу себя надеждой,
что мои книги будут без промедления изучены и возвращены вла­
дельцу, что, вне всяких сомнений, будет благоприятствовать разви­
тию человеческих отношений, а также — изящной словесности, к
которой Франция всегда относилась с подчеркнутым вниманием.
Прибегаю к Вашей помощи, милорд, и как подданный Великоб­
ритании, и как сочинитель, добившийся некоторой известности в
литературном мире. Взываю также к отзывчивому нраву Вашего пре­
восходительства, который хорошо известен и вызывает всеобщее
уважение.
В надежде на помощь Вашего превосходительства
имею честь, милорд, оставаться
покорным слугой Вашего превосходительства.
Т-с Смоллетт.
Список книг3
— Всеобщая история, древняя и современная. 58 томов.
— Полная история Англии. 8 томов.
— Перевод сочинений Вольтера. 25 томов.
— Романы Смоллетта. 12 томов.
— Перевод «Дон Кихота». 4 тома.
— Произведения Шекспира. 8 томов.
— Комедии Конгрива. 3 тома.
— «Критическое обозрение». 12 томов.
— Журнал «Британец». 4 тома.
— Географический атлас большого формата. 1 том.
— Некоторые другие книги развлекательного характера на анг­
лийском языке. Комедии и брошюры.
— Гомер, Софокл, Вергилий, Гораций, Ювенал, Тибул.
— «Дон Кихот» по-испански.
— 5 словарей: греческий, латинский, французский, итальянский,
испанский.
1 Фрэнсис Сеймур Конвей, первый граф Хертфорд, граф Ярмутский (1718—
1794), был английским послом во Франции с 1763 по 1765 год. Поскольку
лорд Хертфорд приступил к своим обязанностям только в октябре 1763
года, он переслал письмо Смоллетта Ричарду Олдуорту Невиллу, своему
полномочному представителю в Париже.

жп Отечество карикатуры и пародии
2 Здесь — иностранная комиссия {франц.).
3 В письме Смоллетта лорду Хертфорду список книг приводится по-француз­
ски.
АЛЕКСАНДРУ РИДУ
Булонь, 3 авг. 17бЗ
Дорогой сэр,
Ваше трогательное письмо было мне приятно вдвойне; во-пер­
вых, оно доставило мне удовольствие, а во-вторых, убедило меня, что
старые мои друзья в Челси еще меня помнят. Челси и в самом деле
стал для меня второй родиной, и это несмотря на то, что в бытность
мою в этих местах меня преследовали нескончаемые несчастья.
Здесь лишился я здоровья, а также той, что была для меня дороже
всякого здоровья, — моей незабвенной дочери, которую я до сих пор
не в силах вспоминать без слез.
Что до здоровья, то со времени моего отъезда из Англии лучше
оно не стало. Теперь, правда, я купаюсь в море и через десять дней,
самое большее через две недели, отправляюсь в Прованс, в Ниццу,
которая находится отсюда в восьмистах шестидесяти четырех ми­
лях. Это моя последняя надежда, и если мне не станет лучше и там,
я должен буду расстаться с мыслью увидеть своих английских дру­
зей вновь. Когда никакие средства не помогают, остается одно —
смириться. Прежде чем ехать во Францию, я полагал, что хуже анг­
лийского климата нет ничего на свете, однако здесь он в тысячу раз
более непостоянен и суров.
Очень рад был узнать, что концерт Ваш прошел великолепно1, и
надеюсь, что подобные общества в Челси будут процветать и впредь.
Насколько мне известно, в Булони есть масонская ложа, однако из-
за неважного самочувствия я там не был. Очень жаль, что здоровье
не позволяет мне выпить бутылку отличного бордо, которое обо­
шлось мне в пятнадцать пенсов. В Лангедоке я заплатил бы за него в
пятнадцать раз меньше. Лето здесь сильно запаздывает. Гуси, камба­
ла и палтус только что появились, в окружности трех лиг от Булони
не было еще ни одного свежего абрикоса, а между тем рожь уже по­
спела, и через десять дней соберут пшеницу. Все здесь делается как-
то неловко и неопрятно. Особенно это бросается в глаза тем, кто
привык к английской аккуратности. В поведении этих людей на­
прочь отсутствует утонченность, ведут они себя, как правило, веж­
ливо, но у них нет истинного чувства, невежество же их и суеверие
приводят меня в бешенство.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ДО
Моя жена пребывает в добром здравии и вместе со мной желает
всего наилучшего миссис Рид, а также Вашим детям, которые сей­
час уже, надо полагать, поправились от коклюша. Молю Бога, чтобы
они приносили радость вам обоим и чтобы вам не пришлось испы­
тывать невыразимое горе от потери любимого чада. <...>
Ваш верный друг и покорный слуга
Т-с Смоллетт
1 Смоллетт имеет в виду «Утренние музыкальные встречи» — общество, про­
существовавшее до 1770 года.
ДОКТОРУ УИЛЬЯМУ ХАНТЕРУ
Ницца, 6 февр. 1764
Дорогой сэр,
Ваше последнее письмо я получил в Булони, когда уже собирал­
ся направиться на юг, и решил не отвечать, пока не буду иметь воз­
можность описать то место, где предстоит мне провести зиму. По­
бывать в Монпелье я был вынужден по разным причинам, хотя город
и находится на расстоянии целых 12 лиг от дороги в Ниццу. Во-пер­
вых, багаж мой должен был прийти в Сетт, это порт в Монпелье. Во-
вторых, мне хотелось посмотреть на древности Нима, каковые дос­
тавили мне несказанное удовольствие; вдобавок я рассчитывал, что
воздух Монпелье пойдет мне на пользу и избавит от необходимос­
ти и расходов совершить долгое путешествие к берегам Вара1. Го­
род показался мне очень приятным, я познакомился с семьями не­
скольких живущих там англичан, с коими мог бы весьма приятно
провести время, — однако спустя несколько дней после моего при­
езда погода переменилась, дождь шел не переставая всю неделю,
отчего все мои недуги возвратились, а к ним добавился еще и тяж­
кий упадок духа. Я обратился к доктору Фицморису, местному вра­
чу, честному ирландцу, а также к доктору Физу, этому Бурхааве2 из
Монпелье, омерзительному негодяю преклонных лет, к тому же ста­
рой бабе. Я послал ему свою историю болезни на латыни — и ответ
получил по-французски. Переписка между нами довольно забавна.
Если суждено мне будет когда-нибудь вернуться в Англию, Вы ее уви­
дите3. Хоть я и заверил его, что у меня никогда не было легочного
кашля, он настаивал на том, что у меня туберкулез с выделением
гноя. Он прописал мне две недели пить бульон из черепахи, по но-

3ΠΣ
Отечество карикатуры и пародии
чам — опий, а затем козье молоко — зато про физические упражне­
ния ни слова! Как в дальнейшем выяснилось, у сего эскулапа есть
рецепты и предписания, коими он пользуется во всех случаях без раз­
бора, ибо по приезде в Ниццу мистер Мейн, английский джентльмен
(ныне покойный), показал мне бумагу с инструкциями, написанны­
ми Физом ровно теми же словами.
Коль скоро воздух Монпелье оказался для моего здоровья слиш­
ком резким, а сам город — чересчур обременительным для моего
кошелька, тринадцатого ноября я отправился в Ниццу, куда прибыл
двадцать третьего. Поскольку, скорее всего, Вы видели мое письмо
доктору Маколею, не буду повторять то, что я написал о своем со­
стоянии ему. Живу я здесь уже более двух месяцев и должен сказать,
что и астмой, и лихорадкой, и упадком духа страдаю теперь не в
пример меньше. Ем с аппетитом, сплю крепко, почти не просыпа­
ясь от кашля, который, как и отхаркивание, значительно уменьшил­
ся, а вот туберкулез остался. По-прежнему худею, однако к весне на­
деюсь в весе прибавить. Впрочем, весна здесь и даже лето — круглый
год. Розы, жонкилии, лютики и анемоны цветут постоянно, недели
через три начнут собирать лимоны, цитроны и груши <...>. Отсюда
всего за двадцать четыре часа можно добраться в фелюге до Ливор­
но, и, должен признаться, меня подмывает совершить путешествие во
Флоренцию, Рим и Неаполь, на которое уйдет никак не больше меся­
ца4. С этой целью я сейчас все свое время уделяю итальянскому язы­
ку, на котором, думаю, смогу сносно изъясняться через полгода <...>
Если сестра Ваша еще у Вас, прошу передать ей от меня и от моей
жены, которая находится в добром здравии, наши наилучшие поже­
лания. Кланяется моя жена и Вам. Передайте от меня приветы Джо-
ку, Маколею, Питкерну, Диксону5 и всем моим достойным друзьям.
Остаюсь, дорогой доктор,
истинно преданным Вам
Вашим покорным слугой.
Т-с Смаплешт.
Дор. д-р,
Совсем забыл упомянуть, что цинга в этих краях неизвестна, и
зубы здесь у всех невиданной белизны и крепости. С удовольствием
послал бы Вам голову6, но, боюсь, возможность не представится <...>.
Прощайте.
На прошлой неделе я отправился поглядеть на развалины Кеме-
лона, старого римского города на холме примерно в двух милях к

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ДОЯ
северу от Ниццы. Взгляду моему открылись руины амфитеатра, не
очень большого. Арена, ступени и два-три входа с аркадой сохрани­
лись, а вот колонны и фасад разрушены полностью. В окрестностях
находят огромное количество монет (золотых, серебряных и мед­
ных), а также надгробные и прочие надписи. Есть здесь и старый
храм, портик снесен. Под аркады подложен булыжник. Под крышей
живет крестьянин с семьей, состоящей из жены и пяти чумазых со­
рванцов, а также несметное число крыс. Соседнее помещение слу­
жит хлевом, где я обнаружил полумертвого мула, осла и козу. Упоми­
наю этих животных, ибо, проезжая по Бургундии, я стал свидетелем
того, как всех троих впрягли в плуг, который они мирно тянули. У
здешнего народа нет ни образования, ни вкуса. Только варварская
гордыня, невежество и суеверие.
*Река Вар впадает в Средиземное море в нескольких милях к западу от Ниц­
цы.
2Херман Бурхааве (1668—1738) — известный голландский врач, чью биогра­
фию в 1739 году написал Сэмюэль Джонсон.
3Эта переписка приводится в XI письме «Путешествия по Франции и Италии».
4Путешествие Смоллетта по Италии продолжалось два месяца.
5Джок — Джон Хантер (1728—1793) — хирург и анатом, брат Уильяма Хан-
тера; Уильям Питкерн (1711 — 1791) — врач в лондонской больнице Свя­
того Варфоломея, с 1775 по 1785 год — президент Терапевтического
колледжа; Томас Диксон — врач Лондонской больницы; весной 1763 года
был вызван Смоллеттом к умирающей дочери Элизабет.
6Уильям Хантер и его брат Джон занимались вскрытием трупов.
ДЖОНУ МУРУ
Лондон, 15 июля 1765
Дорогой сэр,
пользуясь возможностью, которую мне предоставил мой друг
мистер Уильяме, спешу справиться о Вашем здоровье, а также сооб­
щить Вам, что я вернулся в Англию после двухлетнего отсутствия, в
продолжение которого несколько раз находился на краю могилы. В
конечном счете от меня остался один скелет, который, впрочем, если
за ним хорошенько присматривать, еще несколько лет не рассып­
лется. Зиму предполагаю провести в Бате, а если тамошний климат
окажется непереносим, вновь отправлюсь в изгнание — на сей раз,
думаю, навсегда. Податель сего письма, мистер Уильяме, — очень до­
стойный джентльмен, чей сын учится в Вашем университете и сни­
мает комнату у профессора Личмена1. Давать ему более простран-

Отечество карикатуры и пародии
ные рекомендации нет необходимости, ибо я знаю, что Вы всегда
готовы оказать гостеприимство всем гостям, тем более если они
друзья
преданного Вам,
покорного слуги Вашего
Т-са Смоллетта.
1 Уильям Личмен (1706—1785) — профессор богословия в Университете Глаз­
го.
ДЖОНУ МУРУ
Бат в Сомерсетшире, 13 ноября 1765
Дорогой сэр,
Ваша дружеская забота о моем здоровье требует, чтобы я кратко
описал Вам нынешнее положение дел. Перед отъездом из Англии я
прекратил всяческие сношения с «Критическим обозрением», а так­
же со всеми прочими литературными изданиями. После возвраще­
ния сочинил несколько статеек — больше для развлечения, и меня
они мало заботят. Наблюдения, которые я делал во время своих
странствий по Франции и Италии, будут изданы в виде писем двух­
томником в формате одна восьмая листа. Сейчас книга находится в
печати и в свет выйдет весной1. За успех у публики не ручаюсь, но
коль скоро в «Путешествии» описывается история Ниццы с моими
замечаниями о тамошнем климате и погоде, надеюсь, что сочине­
ние это пригодится другим, таким же, как я, ипохондрикам, что пу­
тешествуют ради восстановления здоровья. На свое здоровье не жа­
луюсь. Последнее время я не только не похудел, но, напротив того,
после приезда в Бат, где нахожусь уже пять недель, несколько при­
бавил в весе. Не льщу себя, однако, надеждой, что буду поправляться
и впредь, ибо я давно уже заметил: после всякой перемены климата
месяц чувствую я себя сносно, а затем вновь превращаюсь в калеку.
<...> Ничто не идет мне так на пользу, как постоянное движение, ко­
торое, впрочем, никак не вяжется с моим праздным образом жизни.
Будь я рабом на галерах, я бы, думаю, через пару лет полностью вос­
становил свое здоровье. Воды Бата очень мне помогают, и сейчас я
чувствую себя настолько прилично, что некоторые мои друзья заяв­
ляют, будто так хорошо, как теперь, не выглядел я никогда. От себя,
однако, скажу, что за время, что мы не виделись, я похудел чуть ли
не вдвое. Откровенно говоря, то, что я еще жив, представляется мне

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 40Я
сущим чудом, ибо в прошлом году мне казалось, что у меня чахотка
на последней стадии. Мне не терпится увидеть Вас и некоторых дру­
гих близких друзей в Шотландии, однако расстояние между нами
столь велико, что желание мое выполнимо едва ли2. Передайте мои
лучшие пожелания миссис Мур, а также всем нашим общим друзьям
в Глазго. Порадуйте меня письмом, когда найдете время, и поверьте,
дорогой сэр,
что я всегда буду Вашим преданным и покорным слугой.
Т-с Смоллетт.
1 «Путешествие по Франции и Италии» вышло в Лондоне в двух томах 8 мая
1766 года.
2 Смоллетт побывал в Глазго в июне 1666 года.
ДОКТОРУ УИЛЬЯМУ ХАНТЕРУ
Бат,24февр. Цб7
Дорогой сэр,
я скорей соглашусь на то, чтобы прослыть самозванцем, чем быть
заподозренным в неблагодарности, а потому спешу уведомить Вас:
я пока еще ползаю по этой земле, причем даже на всех четырех ко­
нечностях, ибо моя правая рука благодаря ртутной мази и отвару
сарсапарели в значительной мере восстановилась. Около трех ме­
сяцев назад я и впрямь решил, что проклятая язва на руке — это ра­
ковая опухоль и что она — кара Господня за то, как нелепо распо­
ряжался я этой жалкой конечностью, когда, в пору ученичества,
сочинял сущий вздор. Сейчас язва частично закрылась, однако вид
у нее, как у проказы, и один Бог знает, когда она откроется опять.
Пока, во всяком случае, могу сидеть без боли и спать без опия и го­
тов идти на компромисс с Провидением ради того, чтобы подобные
чудеса случались и в будущем. Ведь я давно уже не испытывал ниче­
го, кроме отрицательных эмоций, и почти совсем забыл, что такое
эмоции положительные. Признаться, я совершенно лишился разу­
ма от разнообразных недугов, потери памяти, уединения и ни ми­
нуты не сомневаюсь, что жизнь бы во мне замерла сама по себе,
если б не ядовитые укусы моих «друзей» с Граб-Стрит, которые не­
престанно нападают на меня в газетах. То меня обзывают тупицей,
то министерским выкормышем1, то якобитом2, то отъявленным
подлецом, то лжецом, шарлатаном и даже убийцей. Тупицей я от-

жж Отечество карикатуры и пародии
части считаю себя и сам; что же до прочих эпитетов, то они, на мой
скромный вкус, не вполне справедливы, ибо даже сам г-н секретарь
Конвей3 никогда бы не сумел убедить меня, что я якобит или что я
когда-либо демонстрировал симптомы сего исключительно зараз­
ного заболевания. Долгой жизни этим великим людям! И я молю
Бога, чтобы они стали святыми на небесах. Я же, со своей сторо­
ны, после их канонизации, дабы не беспокоить этих причисленных
к лику блаженных, обращу свои молитвы к духу честного Джорджа
Маколея, который, я знаю, сделает для меня все, что в его силах, и
это несмотря на разницу в политических взглядах между мной и
его ученой супругой4, каковая, как я слышал, беззастенчиво рядит­
ся в мужские одежды.
Прошу, не обращайте внимания на сей вздор, который несет,
дорогой доктор,
Ваш преданный, покорный слуга
Т-с Смоллешт.
1 Намек на то, что журналом «Британец» Смоллетт всячески поддерживал
крайне непопулярную политику лорда Бьюта. См. также вступительную
статью.
2 То есть католиком, сторонником Якова II (1633— 1701), короля (1685—1688)
из династии Стюартов, который проводил политику укрепления пози­
ций католической церкви.
3 Имеется в виду Генри Сеймур Конвей (1721 — 1795), военный и государ­
ственный деятель; государственный секретарь (1765) в правительстве
Чарльза Уотсона Вентворта Рокингэма (1730—1782).
4 Имеется в виду жена Джорджа Маколея Кэтрин Маколей Грэм (по второму
мужу) — историк радикальных взглядов.
КАЛЕБУ УАЙТФОРДУ
Монте-Неро, 18 мая 1770
Мой дорогой сэр,
лучшего подарка, чем Ваши сочинения, которые я получил через
посредство нашего общего друга доктора Армстронга1, Вы мне сде­
лать не могли. Некоторые из них я уже прочел с огромным удоволь­
ствием в одной из вечерних газет, однако в этот раз Вы порадовали
меня гораздо больше, ибо я понял, что Вы — истинный писатель.
Скажу без всякой лести: эти четырнадцать писем2 содержат в себе
больше смысла, души, ума и юмора, чем все, что мне приходилось
читать на эту тему. И я глубоко убежден: будь у Вас два-три соавтора

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 407
равного с Вами таланта, которые бы Вам подыгрывали, Вы, присты­
див или высмеяв людей, отучили бы их в конечном счете от безрас­
судства. Ваши мысли и персонажи настолько созвучны моим, что я
льщу себя надеждой, что, сочти я возможным сделать их достояни­
ем гласности и соответствуй мои способности моим амбициям, —
и я бы выразил свои чувства точно так же, как и Вы, и на те же темы.
Надеюсь, что Вы и впредь не оставите попытки представлять партий­
ные склоки и ложный патриотизм в их истинном свете, хотя, по-
моему, правительство не заслуживает, чтобы человек талантливый
вставал на его защиту. Наши министры, кажется, унаследовали абсурд­
ный стоицизм лорда Бьюта, который словно специально пригвоз­
дил себя к позорному столбу, дабы все мерзавцы Англии бросали в
него каменья в надежде, что занятие это им скоро надоест. Министры
ничего не желают предпринимать даже тогда, когда им предъявляют
самые постыдные обвинения, и, по мне, нет более верного доказа­
тельства дурного сердца, чем полное пренебрежение собственной
репутацией. Один ныне покойный джентльмен, который занимал
посты в нескольких кабинетах, говаривал, что один хороший писа­
тель более потребен обществу, чем двадцать человек в Палате общин
<...>. Ныне я сельский житель, живу на горе с видом на море, в окре­
стностях Ливорно3; место в высшей степени романтическое и целеб­
ное, и я был бы счастлив, если б получил здесь от Вас еще одно до­
казательство Ваших дружеских чувств. Если есть в Тоскане что-то,
что Вам хотелось бы иметь, прошу Вас, обяжите меня безо всяких
церемоний. Скажите, кто такой Старый Проныра4? Юниус — это
Берк? Что сталось с миссис Маколей? Говорят, она вынуждена была
удалиться от дел. По какой причине? Прошу Вас, уделите мне пол­
часа Вашего времени и позабавьте последними политическими
сплетнями.
Письма пишите г-ну Смоллетту в доме г-на Реннера5, negotiant
a Livorne6. Пока же желаю Вам всяческого благополучия и покоя, если
таковые возможны в наш гнусный век
С величайшим расположением и почтением,
дорогой сэр,
Ваш покорный слуга
Т-с Смоллетт.
1 Доктор Джон Армстронг ( 1709— 1779) — шотландский врач, поэт, эссеист;
друг Смоллетта.

Отечество карикатуры и пародии
2 Политические памфлеты Уайтфорда в форме писем появлялись без подпи­
си в «Паблик Эдвертайзер» в 1769 или в 1770 году.
3 Последние годы Смоллетт жил на южном склоне горы Монте-Hepo в окре­
стностях Ливорно.
4 Старый Проныра (Old Slyboots) — псевдоним литератора Джеймса Скотта.
5 Джордж Уильям Реннер — английский консул в Ливорно, выходец из Бре­
мена. В его доме последние годы жил и умер Смоллетт.
6 Ливорнский негоциант (франц.).
ДЖОНУ ХАНТЕРУ1
Ливорно, 9 января 1771
<...> В отношении себя могу сказать лишь одно: в том случае если
мне удастся убедить жену выполнить мою последнюю волю, то пос­
ле моей смерти Вы получите жалкие мои останки в ящике, дабы по­
полнить коллекцию Ваших раритетов. Я так высох, что могу сойти
за египетскую мумию — достаточно только завернуть меня в пест­
рую холстину. Или Вы полагаете, что экспонатом вправе считаться
сам по себе
Ваш старый друг,
преданный и покорный слуга
Т-с Смоллетт?
Целиком это письмо не сохранилось. Последнее из сохранившихся писем
Смоллетта датируется 21 августа 1771 года; его адресат — Дж.У. Реннер.

Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ...
ИЗ КНИГИ «ПУТЕШЕСТВИЕ
ПО ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ»
Несентиментальное путешествие
В мировой литературе редко случается, чтобы пародия жила
дольше, запоминалась лучше, пользовалась большей извест­
ностью, чем оригинал. Чаще бывает наоборот: в литературе
вышучивается то, что приобрело известность, — в противном
случае пародия просто останется непонятой. Если пародист
хочет посмеяться над автором, а не только над литературным
явлением, пародировать малоизвестные романы или стихи —
дело неблагодарное.
Есть, однако, по крайней мере одно исключение из этого
правила. И исключение классическое. «Сентиментальное пу­
тешествие по Франции и Италии» Лоренса Стерна прочно вош­
ло в золотой фонд мировой классики. Английскую, да и миро­
вую литературу невозможно представить без этого небольшого,
незаконченного шедевра, где «чувствительный» путешествен­
ник Йорик — alter ego автора — изображает из себя неисправи­
мого оптимиста: «Ручаюсь... что, окажись я в пустыне, я не­
пременно отыскал бы и там что-нибудь способное пробудить
во мне приязненные чувства...»
А вот объект пародии, «Путешествие по Франции и Ита­
лии» другого английского классика Тобайаса Джорджа Смол-
летта, даже в Англии довольно прочно забыт, у нас же, кажет­
ся, неизвестен и вовсе. А между тем произведение это в выс­
шей степени примечательное — и не только потому, что Стерн,
не забывший, как видно, что Смоллетт в своем «Критическом
обозрении» в свое время весьма снисходительно отозвался о
«Тристраме Шенди», от него отталкивается, противопоставля­
ет мрачному юмору, язвительности, «неприязненным» — по
большей части — чувствам Смоллетта-путешественника пре­
краснодушие и любовь к человечеству.

41Π
Отечество карикатуры и пародии
Мрачный юмор, язвительность, неприязненные чувства, не­
сомненно, присутствуют в «Путешествии по Франции и Ита­
лии», однако автор едва ли сводим к выведенному в стерновс-
ком «Сентиментальном путешествии» «заплесневелому грибу»
(«Smelfungus»), этой карикатуре на Смоллетта, который «со­
вершил путешествие из Булони в Париж, страдая сплином и
разлитием желчи, отчего каждый предмет, попадавшийся ему
на пути, обесцвечивался и искажался...».
Не сводим хотя бы потому, что смоллеттовское «Путеше­
ствие» вписывается в более широкую тему, растянувшуюся в
английской литературе на многие века, — англичанин за гра­
ницей. Смоллетттут, скажем сразу, не является исключением,
он разделяет со своими соотечественниками — в частности, с
Сэмюэлем Джонсоном, оставившим после недолгого пребы­
вания в Париже любопытные дневниковые записи, — распро­
страненные британские предрассудки относительно «конти­
нента» и «континентальных жителей» — и в первую очередь,
извечных врагов-французов, самовлюбленных и легкомыслен­
ных ветреников и вертопрахов. В соответствии с этими пред­
рассудками, в немалой степени, между прочим, способство­
вавшими успеху книги у лондонских критиков, «Путешествие
по Франции и Италии» может быть прочитано (и прочиталось
Стерном, высмеявшим, по существу, не только Смоллетта, но
и жанр английского путевого очерка, где англичанин взирает
на европейцев в лучшем случае с недоумением) и как целый
свод практических рекомендаций — что следует знать и чего
опасаться, путешествуя по «диким» странам и общаясь по пре­
имуществу с «негодяями и проходимцами». «... Есть здесь и
хорошее общество, — искренне удивляется Смоллетт, оказав­
шись в Пизе, — и даже несколько человек со вкусом и образо­
ванием». Картина, в особенности когда это картина нравов,
предстает в «Путешествии» и впрямь довольно безрадостная,
хотя, конечно же, не бесцветная. Если верить Смоллетту, «ци­
вилизованный» английский путешественник, протестант, эда­
кий белый человек, странствующий — на свой страх и риск —
по закосневшим в бедности, пороке и «католической ереси»
Франции и Италии, на каждом шагу сталкивается с мошенни­
чеством, отвратительными дорогами, отсутствием лошадей и
элементарных удобств, дурными нравами местных жителей и
дурной едой, грязными и непомерно дорогими трактирами и
нелюбезными, норовящими обмануть «богатого и наивного»
англичанина трактирщиками. Некоторые наблюдения не скры­
вающего своей франкофобии писателя — о том, например, что
нужник в Нимском трактире «содержится в скотском состоя­
нии специально для английских путешественников», или ис-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Л
тория о том, как ограбленный английский путешественник
скончался на почтовой станции между Кале и Булонью не от
ножевых ран, а от горячего французского бульона, или уж и
вовсе абсурдное умозаключение автора «Путешествия», пола­
гающего, что почитание итальянцами Девы Марии, «должно
быть, заимствовано у французов, которые кичатся своим об­
хождением с прекрасным полом», — отдают откровенной па­
ранойей. В «Путешествии» словосочетания «я проучил него­
дяя», или «хозяин обобрал нас, как липку», или «харчевня боль­
ше напоминала воровской притон» встречаются гораздо чаще,
чем «наутро мы отправились в путь» или «за окном кареты нам
открылись...».
Что же представляет собой Смоллетт-«путевой очеркист»?
В этой роли он, как и многие англичане за границей, и в самом
деле антипод Стерна. Из «Сентиментального путешествия»,
несмотря на мелькающие названия французских городов и изо­
билие французских фраз, о Франции читатель узнает, пожа­
луй, лишь что «во Франции... это устроено лучше». И неудиви­
тельно: путешествие Стерна ведь сентиментальное, оно не по
дорогам и морям, а в чувствах, в уме, в воображении. Читатель
«Сентиментального путешествия» узнает из этой книжки куда
больше про самого Стерна, чем про Францию, до которой ав­
тору нет, в сущности, никакого дела.
Путешествие же Смоллетта прежде всего познавательное.
Прочитав на титуле первого издания пространную, в духе того
времени, аннотацию: «Путешествия по Франции и Италии,
содержащие наблюдения о нравах, обычаях, религии, прави­
тельстве, торговле, искусствах и древностях, а также описание
Ниццы и ее климата...», читатель в своих ожиданиях обманут
не будет. Выполняя обещание, данное «дорогому сэру» (адре­
сат большинства писем, вероятнее всего, лицо вымышленное),
а также стремясь в потоке слов, о чем говорится уже в первом
письме, утопить накопившиеся невзгоды и обиды, Смоллетт —
и впрямь с дотошностью, достойной порой лучшего приме­
нения, — кропотливо фиксирует увиденное, услышанное, на­
блюденное. Этот растянувшийся на сорок одно письмо и на
триста с лишним убористых страниц путевой очерк иногда и
в самом деле больше напоминает «отчет о поездке». Писатель
не поленился снабдить свои записи подробной картой, хро­
нологией, обстоятельными рассуждениями о местных ценах,
ландшафтах, обычаях, церковных праздниках, исторических
памятниках, растительности, животном мире. «В прошлый
раз, сэр, — начинает, например, Смоллетт свое двадцать тре­
тье письмо, — я остановился на описании тутового шелкопря-

uz Отечество карикатуры и пародии
да, а также сообщил Вам о том, как используют в этих краях
столь любопытное насекомое. Сейчас же я расскажу, как здесь
делается вино и масло...»В конце книги читателю будут пред­
ложены добросовестно составленные таблицы изменений по­
годы, где против числа и месяца проставлены суточные темпе­
ратуры, причем сразу по двум исчислениям — по Реомюру и
Шатонефу, сопровождаемые комментарием вроде: «... восточ­
ный ветер, утром облачно, к полудню прояснилось...»
Иначе говоря, в «Путешествии по Франции и Италии», спо­
ру нет, найдется что пародировать. А между тем в Англии встре­
чено было «Путешествие» более чем благосклонно, ведь книга
Смоллетта свидетельствовала: «во Франции это устроено хуже».
«Эта книга, — писал «Лондонский журнал», — сослужит на­
шей стране огромную службу, ибо ее автор посмеялся над глу­
постью наших обезьян, мужчин и женщин, упивающихся зах­
лестнувшими нас французскими манерами и модами». «Мож­
но без преувеличения сказать, — вторило ему «Критическое
обозрение», — что подобное сочинение принесет Великобри­
тании больше пользы, чем пятьдесят актов парламента, запре­
щающих французские безделушки и прочие иностранные то­
вары, а также экспорт дураков, щеголей и шутов».
И Стерн, вволю посмеявшийся над холерическим темпера­
ментом Смоллетта, а заодно и над заносчивостью и несконча­
емыми жалобами путешествующих в Европе англичан, и ре­
цензенты, расхвалившие «Путешествие» за верность британс­
ким ценностям и за нападки на Францию, где, по мнению
автора, «нет ничего, кроме грязи и мошенничества», и даже в
статуях, «изваянных во французском вкусе... все показное, не­
естественное и легкомысленное», не учли, что мизантропию,
язвительность, страсть к гротеску Смоллетт-бытописатель по­
заимствовал у Смоллетта-Ашса/иеля. Путешествуй Смоллетт,
этот «исследователь темных душ», как назвал его Вальтер Скотт,
не по Франции и Италии, а по Англии и Шотландии — и
картина, им описанная, была бы, скорее всего, столь же безот­
радной, портреты, им изображенные, столь же уродливыми,
каждый предмет (говоря словами Стерна) точно так же бы ис­
кажался. Сослагательное наклонение, впрочем, здесь неумест­
но. Достаточно перечесть первое письмо, которым открывает­
ся «Путешествие», где Смоллетт в самых мрачных красках
описывает въезд в Лондон по Кент-Стрит, «постыдной дороге в
столь изобильный город», или же Дуврский тракт, где на посто­
ялых дворах «постели чудовищные, еда отвратительная, вино —
отрава, обращение — хуже некуда», а трактирщики, «наглые
вымогатели», ничуть не уступающие французским в грубости
и мошенничестве, и где Дувр именуется «воровским прито-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Д1ТЗ
ном». Подробные описания французских замков и экзотичес­
ких и вредных (отвлекают от работы) религиозных обрядов,
жалобы на высокие цены и слабое здоровье перемежаются в
«Путешествии» любопытнейшими картинами нравов и зари­
совками типажей, которые заставляют вспомнить лучшие стра­
ницы «Перегрина Пикля» или «Хамфри Клинкера». Чтобы по
достоинству оценить наблюдательность Смоллетта, доказать,
что далеко не все в «Путешествии», как утверждает Стерн,
«обесцвечивается», вспомним хотя бы описанное в духе гра­
вюр Хогарта или капричос Гойи застолье в булонском доме,
где остановился Смоллетт, или описание не самых доброде­
тельных нравов монахов-капуцинов, или французских и
итальянских дам, что, разговаривая на темы самые высокие,
переодеваются в присутствии гостей, а также рассуждения авто­
ра о том, как причудливо сочетаются французская скупость — и
любовь вкусно поесть и приодеться; скромное убранство до­
мов — и неуемная страсть к развлечениям, куртуазность — и
мошенничество, высокомерие, непомерные амбиции — и по­
литес. Путешествующие по Франции и сегодня наверняка со­
гласятся со Смоллеттом, заметившим, что «французы, от мар­
киза, щеголяющего в шелках, до прислуживающего в цирюль­
не, перепачканного едой с ног до головы мальчугана, все до
одного — petit maîtres», знающие себе цену...
Читатель, вероятно, обратит внимание, что письма, состав­
ляющие «Путешествие», далеко не всегда выстраиваются в «хро­
нологическую цепочку». Часто бывает, что письмо с более по­
здней датой предшествует письму, помеченному числом бо­
лее ранним. Например, письмо двадцать четвертое, в котором
описывается обратная дорога из Рима во Флоренцию, поме­
чено 2 апреля 1765 года, а над следующим за ним двадцать
пятым письмом, где Смоллетт пишет о возвращении из Фло­
ренции в Ниццу, то есть описывает вторую половину пути из
Италии во Францию, стоит дата «20 марта». Происходит это
потому, что для автора важна последовательность описывае­
мых событий, а не датировка писем, написанных по большей
части в Ницце, задним числом.

АЛА
Отечество карикатуры и пародии
Ut Homo qui erranti comiter monstrat viam,
Quasi lumen de suo lumine accendat, facit:
Nihilominus ipsi luceat, cum illi accenderit.
Ennius1
ПИСЬМО ПЕРВОЕ
Булонь, 23 июня 17r63
Дорогой сэр,
при прощании Вы взяли с меня слово, что, путешествуя, я буду
делиться с Вами своими наблюдениями. Выполняю обещание с удо­
вольствием, ведь, удовлетворяя Ваше любопытство, я скоротаю дол­
гие часы безделья, каковые из-за хандры и тревоги были бы совер­
шенно непереносимы.
Мое положение было Вам известно и вызывало у Вас сочувствие.
Оклеветанный злобой, преследуемый раздорами, брошенный псев­
допокровителями и охваченный горем, исправить которое не по
силам даже судьбе2, я бежал из страны с тем большим рвением, что
ныне взяли в ней верх предубеждение, склока и немыслимое безрас­
судство. Бежал из страны, где несколько жалких подстрекателей по­
средством вероломной клеветы и чудовищных злоупотреблений су­
мели разжечь пожар, который угрожал всеми ужасами гражданского
неповиновения.
Я посадил свое небольшое семейство в наемный экипаж и в со­
провождении верного слуги, который прожил у меня более десяти
лет и покидать меня отказался, поехал по Дуврской дороге, имея
целью своего назначения юг Франции, где, как я надеялся, мягкий
климат окажет благотворное воздействие на мои слабые легкие.
Помнится, Вы советовали мне вновь прибегнуть к помощи целеб­
ных вод в Бате, которые прошлой зимой очень мне помогли, одна­
ко у меня было слишком много причин покинуть Англию. Моя жена
умоляла меня, чтобы я увез ее из страны, где каждая мелочь вновь и
вновь напоминала ей о ее горе; я рассчитывал, что со временем но­
вые впечатления отвлекут ее от печальных размышлений и что пе­
ремена климата и путешествие длиной в тысячу миль благоприятно
скажутся на моем здоровье. Но коль скоро лето полностью вступи­
ло в свои права и для путешествия в теплых странах было уже
слишком жарко, я предложил своим спутникам остаться в Булони
до начала осени и купаться в море, дабы как следует окрепнуть и

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 41~F)
подготовиться к изнурительному и долгому странствию. Путешеству­
ющий с семьей из пяти человек3 должен быть заранее готов к не­
предвиденным трудностям, с коими предстоит ему столкнуться в
пути. Некоторых мне, по счастью, избежать удалось; тем не менее,
хотя я хорошо себе представлял, чем чревата дорога в Дувр, и при­
нял соответствующие меры, я был крайне раздосадован дурными
условиями и наглым обращением в тамошних гостиницах, которые
были тем более отвратительны, что из-за недомогания жены нам
пришлось задержаться в них на день дольше, чем мы предполагали.
Нет нужды говорить Вам, что это худшая дорога в Англии в от­
ношении удобств, предоставляемых путешественникам, в результа­
те чего у проезжающих по ней иностранцев складывается весьма
неблагоприятное мнение о стране в целом. Комнаты здесь, как пра­
вило, холодные и лишенные удобств, постели чудовищные, еда от­
вратительная, вино — отрава, обращение — хуже не бывает, трактир­
щики — наглые вымогатели, выставляющие непомерные счета; на
всем пути от Лондона до Дувра вы не найдете ни единой капли снос­
ного эля. Каждый хозяин гостиницы, каждый половой будет во все­
услышание разглагольствовать о мошенничестве трактирщика из
Кентербери, который взял с французского посла сорок фунтов за
ужин, хотя тот не стоил и сорока шиллингов. Они страсть как лю­
бят рассуждать о честности и совести, однако, когда видишь предъяв­
ляемые ими счета, сразу понимаешь, что это одна шайка. Англичан,
по чести сказать, следовало бы винить не в том, что их трактирщи­
ки обирают приезжих, а скорее в том, что у такого хозяина гости­
ницу до сих пор не закрыли. Королевству, мне кажется, давно пора
покончить с творящимся на этой дороге беззаконием; в особеннос­
ти же касается это въезда в Лондон по Кент-Стрит — постыдной
дороге в столь изобильный город. Сей нищенский, пришедший в
негодность район производит на иноземца впечатление столь безот­
радное, что развеять его в дальнейшем не в состоянии все богатство
и великолепие Лондона и Вестминстера. Мой приятель, который вез
парижанина из Дувра в собственной карете, специально въехал в
Саутуорк лишь с наступлением темноты, дабы его французский друг
не сумел обратить внимание на убожество этой части города. В ре­
зультате парижанин остался весьма доволен большим числом лавок,
ярко освещенных и полных разнообразного товара. Он был потря­
сен богатством Ломбард-Стрит и Чипсайда. Вместе с тем из-за пло­
хих мостовых он счел, что улицы вдвое длиннее, чем они есть на
самом деле. Из кареты они вышли на Аппер-Брук-Стрит возле Грос-
нор-Сквер, и когда приятель мой сообщил французу, что они нахо-

ш Отечество карикатуры и пародии
дятся в самом центре Лондона, тот с видом величайшего удивления
заявил, что Лондон почти так же велик, как и Париж <...>
Дувр принято считать воровским притоном, и, боюсь, основания
для этого есть, и немалые. Говорят, что здешний народ живет пират­
ством в военное время и контрабандой и вымогательством иност­
ранцев — в мирное. Я, однако ж, должен отдать дуврцам справедли­
вость: между иноземцами и англичанами они не делают никакой
разницы. Во всей Европе не найдется ни одного города, где бы с пу­
тешественником обходились хуже, чем в Дувре; нигде больше не
встретитесь Вы со столь вопиющими примерами мошенничества,
обсчета и грубости. Впечатление такое, что здесь существует заго­
вор против всех, кто либо направляется в Европу, либо из нее воз­
вращается. <...>
Приехав в этот раз в Дувр, я первым делом послал за хозяином
пакетбота и договорился с ним, чтобы он сей же час доставил нас в
Булонь, благодаря чему мне удалось избежать расходов на путеше­
ствие по суше из Кале в Булонь протяженностью двадцать четыре
мили. Нанять судно из Дувра до Булони стоит ровно столько же,
сколько из Дувра до Кале, а именно пять гиней; капитан, однако, за­
просил восемь, а поскольку здешние расценки были мне неизвест­
ны, я согласился дать ему шесть. Мы погрузились на корабль между
шестью и семью вечера и тут только обнаружили, что находимся в
чудовищной конуре на борту «Фокстонского парусника». Каюта была
столь мала, что в нее не пролезла бы и собака, кровати же напоми­
нали щели в катакомбах, куда, ногами вперед, помещались тела мер­
твецов; забраться в них можно было только с изножья, и были они
столь грязны, что использовать их можно было лишь в случае край­
ней необходимости. Всю ночь мы просидели в крайне неудобной
позе, нас подбрасывало на волнах, мы мерзли, у нас сводило ноги
от тесноты, мы изнемогали от отсутствия сна. В три утра к нам спу­
стился капитан и объявил, что мы находимся у входа в Булонскую
гавань, однако ветер дует с берега, и в гавань войти он не может, а
потому советует добираться до берега в шлюпке. Я поднялся на па­
лубу посмотреть, виден ли берег, и капитан указал мне пальцем туда,
где, по его словам, находилась Булонь, заявив, что стоим мы пример­
но в миле от входа в гавань. Утро выдалось холодное и сырое, и я
понимал, чем оно для меня, подверженного простудам, чревато; тем
не менее всем нам не терпелось поскорей ступить на французскую
землю, и я решил последовать его совету. Шлюпка была уже спуще­
на на воду, и после того, как я расплатился с капитаном и поблаго­
дарил команду, мы сошли в нее. Не успели мы, однако, отплыть от

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 417
корабля, как заметили, что с берега в нашу сторону направляется
лодка, и капитан дал нам понять, что послана она за нами. Когда же
я выразил недоумение в связи с тем, что теперь нам придется пере­
саживаться из одной лодки в другую в открытом море, к тому же
неспокойном, капитан возразил, что, согласно традиции, булонские
лодочники оказывают пассажирам честь и сами доставляют их на
берег и что нарушать эту традицию он не вправе. Пускаться в спор
не было времени, да и место для него было самое неподходящее.
Французская лодка, наполненная до половины водой, подгребла к
нашей, и мы были переданы французам, что называется, из рук в
руки. Затем нам пришлось некоторое время стоять на веслах и ждать,
пока капитанскую шлюпку не поднимут обратно на борт и не спус­
тят снова с пачкой писем, после чего мы пустились в путь по бурно­
му морю и, проплыв навстречу ветру и отливу целую лигу4, достиг­
ли наконец берега, откуда, дрожа от холода, вынуждены были, в
сопровождении шести или семи босых мужчин и женщин, несших
наши вещи, тащиться еще почти милю до ближайшей харчевни. <...>
Будучи человеком слабого здоровья, я нисколько не сомневался,
что утреннее приключение будет стоить мне сильной простуды; к
тому же, когда мы добрались до харчевни, оказалось, что все спаль­
ные места заняты, и нам пришлось, в ожидании, покуда постояльцы
встанут, просидеть в нетопленой кухне больше двух часов. Таковым
на поверку оказалось французское гостеприимство, и моей жене
поневоле вспомнились постоялые дворы Рочестера, Ситтинборна и
Кентербери; при всех своих недостатках у них имеется несомнен­
ное преимущество перед гнусными auberges5 этой страны, где нет
ничего, кроме грязи и мошенничества. Казалось, французы все еще
воюют против англичан6 — так они их беспощадно обирают <...>.
Таковы некоторые забавные эпизоды, которые заслуживали бы
более подробного рассказа, не будь они вступлением к наблюдени­
ям более примечательным. Между тем мне хорошо известно, что Вас
не оставит равнодушным все, что касается
Вашего покорного слуги.
'Тот, кто отправляет путника в дорогу, / Словно бы зажигает другой факел от
своего; / Оттого, что он зажег факел своего друга, / Свет от его собствен­
ного факела меньше не становится (лат). Эпиграфом к «Путешествиям»
Смоллетт взял строки латинского поэта Квинта Энния (239—169 до н.э.),
которого цитирует Цицерон в трактате «Об обязанностях» (I, XVI).
2В феврале 1763 года (см. также вступительную статью) лорд Бьют отказался
поддерживать издаваемого Смоллеттом с мая 1762 года «Британца» на
том основании, что журнал, выступавший в защиту непопулярной поли-

ШЕ
Отечество карикатуры и пародии
тики правительства, лишь разжигает всеобщее недовольство. В апреле
того же года Смоллетт потерял единственную дочь.
3Вместе со Смоллеттом в путешествие по Франции и Италии отправились его
жена, его знакомая мисс Анна Кэрри; в 1769 году она вышла во Флорен­
ции замуж за английского консула в Ливорно Джорджа Раннера, у кото­
рого жили Смоллетты, а также племянница писателя мисс Франсес Лас-
селс и его слуга Александр Толлуш.
4Одна морская лига примерно соответствует пяти с половиной километрам.
5Гостиница, постоялый двор (франц.).
6Семилетняя война (1756—1763) завершилась менее чем за пять месяцев до
отъезда Смоллетта из Лондона.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Булонь, 15 июля 1763
Дорогой сэр,
таможенные чиновники в Булони, пожалуй, более вежливы, чем
их английские собратья, хотя и столь же бдительны. Серебряной
посуды у меня с собой не было, зато имелись полторы дюжины ло­
жек и дюжина чайных ложечек. Первые были обнаружены в одной
из наших дорожных сумок, когда их обыскивали на таможне, что
обошлось мне в шестнадцать ливров въездной пошлины; вторые, по
счастью, лежали в кармане моего слуги, и платить за них не при­
шлось. За всякое ввозимое во Францию серебро обязывают платить
примерно эту сумму, а потому тем, у кого есть серебряная посуда, я
бы посоветовал с собой ее не брать или же положиться на сноровку
капитанов — некоторым удается таможенного досмотра избежать.
<...Жогда мои дорожные сундуки прибыли, я был подвергнут сему
тяжкому испытанию, однако куда больше раздосадован я был не
этим. Мои книги были задержаны на таможне, и теперь их за мой
счет отправят в Амьен, в chambre syndicale1, дабы выяснить, не со­
держится ли в них что-то такое, что может нанести ущерб государ­
ственности или религии этой страны. Такого притеснения меньше
всего ждешь от Франции, которая кичится своими обходительнос­
тью и гостеприимством; а между тем я не знаю страны, где к ино­
земцам относились бы хуже, пренебрегали бы самыми насущными
их потребностями. Если путешественнику случится умереть во Фран­
ции, король, даже если наследник этого путешественника находит­
ся здесь же, завладевает всем его имуществом, и произвол этот зо­
вется droit d'aubaine2 и основывается на предположении, что вся
собственность иностранцев, живущих во Франции, была приобре­
тена в этом королевстве и что, стало быть, передавать ее другому

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 41~Э
государству будет несправедливо. Если английский протестант едет
во Францию поправить здоровье в сопровождении своей жены или
сына, или обоих, и умирает, а имущество его оценивается в тысячу
гиней, то король забирает все до последнего пенса, семья покойно­
го остается без средств к существованию, а его телу, в довершение
всего, отказывают в христианском погребении. <...>
Дабы получить обратно свои книги, я прибегнул к совету моего
домовладельца, мсье Б.3, красивого молодого человека лет двадцати
пяти, который живет с двумя незамужними, весьма набожными сес­
трами. Сам же он довольно легкомыслен, добродушен и услужлив,
однако, как и все французы, невероятно тщеславен. Из-за того, что
он занимает какое-то, довольно, впрочем, скромное, место в город­
ской мэрии, ему дано право носить шпагу, и правом этим он охот­
но пользуется. Вдобавок он получает деньги со здешних десятин, в
результате чего всегда располагает солидной суммой, что, однако ж,
не мешает ему еще и торговать в придачу вином. Когда я в первый
раз появился у него в доме, он тут же продемонстрировал мне всю
выгоду своего положения: достал мешки с деньгами, а также золото,
которое оставил ему отец. Во всех подробностях описал он мне за­
городное свое поместье, намекнул, что не обделены средствами и
мадемуазели, его сестры, похвастался связями при дворе и заверил
меня, что сдал мне помещение вовсе не ради денег, а единственно
из удовольствия водить со мной дружбу. <...> Мой хозяин гордится
своей учтивостью и успехом у представительниц прекрасного пола;
он держит fille de joie4 и не делает из этого секрета. На днях, без­
божно перевирая английские слова, он поведал мисс К (Анне Кэр­
ри. — А/7.), что за один только прошлый год зачал он шестерых вне­
брачных детей. В то же время мсье Б. признался, что всех шестерых
отправил в приют; теперь, однако, когда отец его умер, о своих бу­
дущих отпрысках он будет заботиться сам. Все эти истории, впро­
чем, — не более чем бахвальство. Вчера в доме был переполох в
связи с рождением очередного младенца; сестры рыдали, брата по­
сетил приходской curé5, роженица прислала ему свое отродье в кор­
зине, и он немедля передал его в парижский Enfants trouvés6.
Но я отвлекся. Мсье Б. посоветовал мне послать requête, или хо­
датайство, канцлеру Франции, в котором я прошу выдать мне ордер
на изучение моих книг на месте, подписанный президентом Було­
ни, или procureur du гоу7, или же представителем интендантской
службы. Он также порекомендовал мне своего знакомого avocat, что­
бы тот написал mémoire8, и представил мне его, заметив, впрочем,
когда мы остались наедине, что, если бы тот не был горьким пьяни-

32Γ Отечество карикатуры и пародии
цей, среди представителей его профессии ему не было бы равных.
Адвокат и впрямь не был врагом бутылки; эту пагубную склонность
выдавали сонный взгляд, красное лицо и красный прыщавый нос.
Ходил он, немного оттопырив локти, белье носил изумительно гряз­
ное, да и штаны оставляли желать лучшего — однако говорил он с
видом значительным, был обходителен и очень важен. Я поинтере­
совался, не отвлекается ли он на занятия изящной словесностью;
адвокат улыбнулся и, перейдя на шепот, пообещал, что как-нибудь
покажет мне кое-какие свои chansonettes de sa façon9. Пока же он со­
чинил от моего имени requête, отличающуюся напыщенностью, мно­
гословием и подобострастием. Такую бумагу мог написать уро­
женец Франции, однако подданному Великобритании подобный
стиль пристал едва ли. Я поблагодарил его за труд, который он на
себя взял, ибо иного вознаграждения не предполагалось; когда же
мой хозяин предложил мне послать mémoire своему парижскому
знакомому, дабы тот передал его канцлеру, я ответил, что передумал
и обращусь к английскому послу10 <...>.
Должен принести свои извинения за то, что забиваю Вам голову
столь малозначащими подробностями, и смею надеяться, что задер­
жка на таможне моих книг едва ли будет иметь последствия для кого
бы то ни было, кроме
Вашего преданного и покорного слуги.
1 Здесь — государственная палата (франц.).
2Право казны на выморочное наследство иностранца (франц.).
3Речь идет о мелком государственном служащем Шарле Антуане Франсуа
Бувье, который упоминается в книге путевых очерков Филиппа Тикнес-
са «Полезные советы путешествующим по Франции» (1768).
4Подружка, проститутка (франц.).
5Священник, кюре (франц.).
6Букв. «Обретенные дети» (франц.). Полное название этого парижского при­
юта, куда каждый год поступало от шести до семи тысяч внебрачных де­
тей, — Hôpital des enfants trouvés («Лечебница для найденных детей»).
7Королевский прокурор (франц.).
8Адвокат... памятная записка, жалоба (франц.).
9Букв. стишки своего рода (франц.).
10См. письмо Смоллетта лорду Хертфорду от 11 июля 1763 года.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Д^
ПИСЬМО ТРЕТЬЕ
Булонь, 15 августа 1763
Сэр,
очень обязан Вам за то, что Вы справляетесь о моем здоровье, тем
более что последнее время оно никуда не годится. Вследствие про­
студы, развившейся спустя несколько дней после приезда во Фран­
цию, у меня начался сильный кашель, сопровождаемый температу­
рой и болями в груди, отчего я всю ночь не сомкнул глаз. Вдобавок
я харкаю мокротой и настроение у меня хуже некуда. В этой ситуа­
ции я совершил шаг, который может показаться Вам безумием. Я
понимал, что в легких у меня нет нарыва, да и боли, как мне каза­
лось, возникали нерегулярно. Сознавая, что все мои жалобы вызва­
ны расслаблением, я нанял карету, велел отвезти себя на берег при­
мерно в лиге от города и без колебаний бросился в море. Применив
к себе сие отчаянное средство, я вновь простудился, однако боль в
груди и температура исчезли на следующий же день; вследствие каж­
додневного морского купания кашель мой ослаб, тело окрепло, на­
строение поднялось. <...> Отчего холодная вода превратилась в та­
кое пугало, сказать не берусь; если не ошибаюсь, еще Гиппократ
рекомендует лечить подагру погружением в холодную воду; Цельс
же1 ясно говорит: «in omni tussi utilis est natatio» — «при всяком каш­
ле купание приносит пользу» <...>.
Тот, кто сравнил Булонь с Уоппингом, ввел Вас в заблуждение;
человек этот, безусловно, несправедлив к Булони, большому, прият­
ному на вид городу, с широкими, отлично вымощенными улицами
и крепкими, просторными каменными домами. Население Булони
достигает, кажется, шестнадцати тысяч. Раньше считалось, что это и
есть Portus Itius и Gessoriacum у древних2, однако теперь полагают,
что Portus Itius, откуда Цезарь отплыл в Британию, — это городок,
называемый Уитсэнд, на полпути от Булони к Кале. <...>
Булонь делится на Верхний и Нижний город. Верхний представ­
ляет собой нечто вроде крепости около мили в окружности, кото­
рая находится на склоне горы, окружена высокой стеной и рвом и
обсажена рядами деревьев, прогуливаться под которыми одно удо­
вольствие. Сверху открывается отличный вид на леса и поля, а так­
же на Нижний город; в ясную же погоду английский берег от Дувра
до Фолкстона виден настолько хорошо, что кажется, будто он всего
в четырех-пяти милях от берега французского. В былые времена
вокруг Верхнего города тянулись внешние укрепления, от которых

32Σ
Отечество карикатуры и пародии
остались теперь одни развалины. Есть здесь площадь, ратуша, собор
и две или три монастырских школы; в одной из них я повстречал
нескольких английских девочек, отправленных сюда учиться. Невы­
сокая плата побуждает родителей посылать своих детей за границу
в эти семинарии, где их едва ли научат чему-то путному, за вычетом
разве что французского языка; ко всему прочему, они не преминут
впитать здешние предрассудки относительно протестантской рели­
гии и, как правило, возвращаются в Англию ярыми поборницами
религии Рима. Обращение в католичество всегда порождает презре­
ние, а порой и отвращение к стране своей собственной. В самом
деле, нельзя же ожидать, что люди небольшого ума, да еще склон­
ные к суеверию, станут любить или уважать тех, кого их учат счи­
тать нечестивыми еретиками. Пособие в этих школах составляет
обычно десять фунтов в год, однако одна французская дама, кото­
рая проходила обучение в такой школе, сообщила мне, что условия
там хуже некуда. <...>
Нижний город спускается по склону холма от ворот Верхнего
города до самой гавани, вдоль которой тянется в обе стороны на
значительное расстояние; по красоте улиц, удобству домов, числу
и состоятельности жителей Нижний город превосходит Верхний.
Живут здесь, впрочем, одни купцы или буржуа, дворяне же или
джентри селятся в Верхнем городе и никогда не смешиваются с
другими сословиями. <...>
В Нижнем городе насчитывается несколько религиозных домов,
а именно: семинария, монастырь кордельеров и еще один монастырь
капуцинов. Последний пришел в полную негодность, однако не­
сколько лет назад был восстановлен в основном английскими путе­
шественниками, чьи деньги собирал отец Грэм3, уроженец Северной
Британии, бывший офицером в армии Якова II и ставший, как гово­
рят, монахом этого нищенствующего ордена, добровольно покаяв­
шись за то, что убил на дуэли друга. Как бы там ни было, это был
благовоспитанный, разумный человек, который вел жизнь, достой­
ную подражания, и память о нем всеми здесь почитаема. Настоятель
монастыря, он распорядился повесить в церкви британский герб в
знак благодарности за благодеяния, полученные от нашего народа.
Я часто гуляю в монастырском саду, стены которого во время при­
лива омываются морем. В глубине сада находится отделенная от него
высокой стеной с дверью небольшая роща, куда удаляются капуци­
ны, когда у них возникает охота к уединенной созерцательности.
Говорят, что года два назад место это использовалось совершенно
иначе. Среди капуцинов был тогда некий père Charles4, похотливый

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4'/3
монах, о котором рассказывают удивительные вещи. Будто бы виде­
ли, как молодые женщины из города поднимаются в сумерки по ве­
ревочной лестнице на монастырскую стену; говорили также, что в
тот год внебрачных детей в Булони было больше обычного. Иными
словами, père Charles сотоварищи устроили такой переполох, что
пришлось разогнать все братство, и теперь в этом гнездышке нашли
себе пристанище другие перелетные птицы. Если бы какой-нибудь
наш капер выкрал во время войны капуцина и выставил его в Лон­
доне на всеобщее обозрение, он бы не прогадал, ибо я не знаю су­
щества более смешного и нелепого, чем старый монах-капуцин в
сутане своего ордена. Один мой знакомый (швейцарский офицер)
рассказывал мне, что крестьянин, его соотечественник, принимался
рыдать, стоило некоему капуцину взгромоздиться на кафедру, дабы
обратиться к пастве с предлинной проповедью. Решив, что крестья­
нина коснулся перст Божий, святой отец принялся увещевать его,
дабы подвигнуть на приобщение святым дарам. Однако всякий раз
как монах начинал свою проповедь, крестьянин, как и раньше, пус­
кался в слезы, пока, наконец, капуцин не пожелал узнать, что было
такого в его речах или одежде, что производило на крестьянина
столь сильное впечатление. «Ах, святой отец (вскричал крестьянин),
стоит мне увидеть вас, как я вспоминаю почтенного козла, которо­
го я потерял на Пасху. Мы ведь вместе росли. Он был похож на Вас,
Ваше преподобие, как две капли воды, — родные братья, не иначе!
Бедный Бодуэн! Он сорвался с горы, упокой Господи его душу! Я
охотно заплачу за две мессы, чтобы отмолить его от чистилища». <...>
]Авл Корнелий Цельс (ок. 25 до н.э. — ок. 50 н.э.) — древнеримский ученый-
энциклопедист, «римский Гиппократ». Автор труда «О медицине», на ко­
торый и ссылается Смоллетт.
2 У античных авторов, в частности у Юлия Цезаря, — обозначения Нижнего
(Portus Itius) и Верхнего города в Булони.
3 Отец Грэм упоминается в «Перегрине Пикле»; его встречают в Булони ге­
рой и Джолтер. «Старый отец Грэм, шотландский джентльмен... живший
в этих местах долгие годы... отличался чистосердечием, человеколюби­
ем и простотой в обращении», — говорится в романе.
4 Отец Шарль (франц.). Отец Шарль очень напоминает брата Бальтазара,
нечистого на руку священника в «Родерике Рэндоме», который «...боль­
ше любил поесть и выпить, чем молиться, и питал большую склонность
к хорошенькой девушке, чем к Деве Марии или к Святой Дженевьеве».

321
Отечество карикатуры и пародии
ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ
Булонь, 1 сентября 1763
<...> Если судить по внешности, булонцы происходят от фламанд­
цев: у большинства нынешних жителей Булони гладкая кожа, свет­
лые волосы и румяные лица, тогда как у французов, как правило,
волосы черные, а лица смуглые. Булонцы <...> отличаются независи­
мым нравом, они жестоки и мстительны. Здесь — и в городе и в де­
ревне — совершается множество самых варварских убийств, крес­
тьяне из зависти или злобы часто поджигают соседские дома. Таких
поджогов в прошлом году насчитывалось несколько. Вмешательство
в правосудие, свойственное автократиям, всегда оказывает дурное
действие на нравственность простых людей. Крестьяне, страдающие
от тирании своих хозяев, ведут себя отчаянно и безрассудно. В этих
условиях трудовой народ живет в ужасных условиях и скверно пи­
тается; они не имеют ни малейшего представления о том, что такое
чистота. В Верхнем городе проживает состоятельный бюргер, кото­
рого несколько лет назад за совершенное им кровавое убийство
приговорили к дыбе, однако в дело вмешался местный губернатор,
и преступник был отпущен на свободу; теперь он преспокойно, у
всех на глазах занимается коммерцией и ни в чем не нуждается.
Взбешенный abbé1, которому епископ, ввиду его порочной жизни,
отказал в сане, однажды в воскресенье, воспользовавшись случаем,
вонзил прелату, когда тот выходил из собора, нож в спину. Добряк
епископ настоял, чтобы негодяя отпустили, однако было сочтено,
что за столь тяжкое преступление следует аббата наказать, и нака­
зать примерно. Он был задержан, и хоть рана епископа и оказалась
не смертельной, приговорен к четвертованию. Когда пришло вре­
мя привести этот страшный приговор в действие, аббат стал кри­
чать, что несправедливо обрекать его на столь чудовищные муки
за то лишь, что он, желая отомстить за нанесенную ему обиду, ра­
нил недостойного священника, в то время как такой-то (он назвал
имя бюргера, о котором только что шла речь) живет в достатке и
совершенной безопасности после того, как он безжалостно распра­
вился с бедняком и беспомощной беременной женщиной, не при­
чинившими ему ровным счетом никакого вреда.
Всех жителей Булони можно разделить на три категории: дворян­
ство или джентри, бюргеры и canaille2. Я не упомянул духовенство,
а также всех тех, кто имеет дело с законом, потому что впредь буду
время от времени делиться с Вами своими соображениями о рели-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4^~Н
гии и духовенстве этой страны; что же до законников, то их можно
отнести к одной из вышеназванных категорий. Здешние дворяне
тщеславны, спесивы, бедны и нерадивы. Мало кто из них имеет бо­
лее шести тысяч ливров годового дохода, что составляет примерно
двести пятьдесят фунтов стерлингов; у многих же нет и половины
этой суммы. Живет в этих краях, правда, одна богатая наследница,
чей годовой доход достигает ста тысяч ливров или четырех тысяч
двухсот фунтов, но в эту сумму входят ее драгоценности, туалеты и
даже белье. У дворянства не хватает здравого смысла на то, чтобы
жить в своих загородных домах, где, обрабатывая собственную зем­
лю, они могли бы мало тратить и в то же время разумно использо­
вать свои угодья. Вместо этого, равнодушно взирая на то, как их за­
городные дома приходят в негодность, зарастают сорняками их сады
и поля, они живут в мрачных дырах Верхнего города, без света, воз­
духа и удобств. Там они сидят взаперти и морят себя голодом ради
того лишь, чтобы иметь возможность покупать красивые наряды и
раз в день появляться разодетыми в церкви или на крепостном валу.
У них нет образования, нет вкуса к чтению, отсутствует всякое же­
лание заниматься домашним хозяйством; они, в сущности, вообще
ничем не заняты, кроме собственных причесок и туалетов. Они тер­
петь не могут ходить пешком и никогда бы не вышли из дому, если
б не стремление «себя показать». Исключение составляют набожные
дворяне, которые большую часть времени проводят со священни­
ком — либо в церкви, либо у него дома. Все прочие развлечения
ограничиваются игрой в карты, причем на деньги весьма небольшие.
Бережливость, даже скаредность этих людей ни с чем не сравнима:
они не едят ничего, кроме супа и bouille3, рыбы и салата. Они и по­
мыслить не могут, чтобы пригласить друзей на обед, как-нибудь их
развлечь; экономят они даже на кофе и чае, хотя и то и другое в Бу­
лони весьма дешево. Полагая, что вы пьете кофе или чай дома, сразу
после обеда, который подается не позже часу, они во второй поло­
вине дня предложат вам бокал шербета или сиропа с оранжадом.
Иными словами, я не знаю более ничтожных смертных, чем булон-
ские дворяне; они бессмысленны для самих себя и бесполезны для
общества; они лишены достоинства, разума и чувства; надменность
их вызывает презрение; тщеславие смехотворно. Они кичатся сво­
им званием и ни за что не станут иметь дело с купцами, коих назы­
вают плебеями. Стараются они подальше держаться и от иностран­
цев, делая вид, что церемонятся, — однако, насколько мне известно,
церемонность эта в значительной мере притворна: они тщатся скрыть
свою бедность, каковая при более тесном общении наверняка пока-

Z2E
Отечество карикатуры и пародии
жется недостатком куда более серьезным. Учитывая жизнелюбие
французов, трудно взять в толк, как могут они вести жизнь столь
скучную — вдали от общества, лишенную развлечений. А между тем
единственными светскими развлечениями в городе являются ку­
кольные и шутовские представления; впрочем, их религиозные
обряды — это в своем роде тоже нескончаемый спектакль. Их мес­
сы и церковные праздники, процессии и паломничества, исповеди,
лики святых, свечи, сутаны, ладан, посвящения и освящения, мора­
лите, аллегории и бесконечные спектакли, происходящие почти каж­
дый день, представляют собой развлечение круглогодичное. Если
идолопоклонство подразумевает страх, то к ритуальному лицедей­
ству римской религии слово это применимо менее всего. Такого
рода фиглярство не только не вызывает у людей священный ужас,
но веселит их, поддерживает хорошее настроение. Католик с таким
же нетерпением ждет праздника St. Suaire, или St. Croix, или St.
Véronique4, как английский школьник — представления «Панч и
черт»; церковный фарс обычно вызывает ничуть не меньше смеха,
чем балаганный. Даже когда на Святой неделе изображается во всех
подробностях, долженствующих вызвать самые высокие чувства,
снятие с креста, вы не увидите в толпе зрителей ни одного печаль­
ного лица; все болтают, хихикают, смеются, и ставлю десять про­
тив одного, что обязательно найдется несколько человек, что под­
нимут на смех женщину, исполняющую роль Девы Марии<...>. Как
бы пышные церемонии этой религии, а также огромное число
праздников, которые здесь отмечаются, ни повышали дух толпы, не
помогали ей забыть о своей тяжкой доле, они, одновременно с
этим, вызывают пустяшный интерес к показным и пустым развле­
чениям, потворствуя тем самым безделью, коим, с моей точки зре­
ния, и объясняется в значительной мере крайняя бедность низших
слоев общества. Никак не меньше половины времени, которое мож­
но было бы употребить с толком, тратится на нескончаемый рели­
гиозный балаган.
Но коль скоро письмо это и без того уже растянулось на много
страниц, я отложу до следующего случая то, что собирался сказать о
людях этого города. Пока же примите, дорогой сэр,
мои заверения в том,
что я всегда предан Вам, и пр.
1 Аббат (франц.).
2Сброд, чернь (франц.).

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4?7
33дссь — разваренного мяса (франц.).
4Туринской плащаницы... Святого Креста... Святой Вероники (франц.).
ПИСЬМО ПЯТОЕ
Булонь, 12 сентября 17бЗ
Дорогой сэр,
Пребывание мое в этих местах затянулось. Вплоть до последних
нескольких дней я продолжал купаться в море, отчего чувствовал
себя гораздо лучше, хотя лето выдалось холодное, сырое и неуют­
ное. Все здесь рассчитывали на хороший урожай, я сам, разъезжая
по здешним местам, с удовольствием смотрел на поля ржи, овса и
ячменя, однако посевы погибли под дождем, и, кроме пожухлой со­
ломы и сгнивших колосьев — загубленного труда землепашца, ни­
чего не видать. Земля теперь в состоянии прокормить разве что
несколько отар тощих овец, что щиплют жнивье и траву под при­
смотром пастуха с палкой и собак; каждую ночь пастух ложится по­
среди своего стада в крытом соломой домике на колесах, чтобы за­
щитить стадо от волков, которые иногда, особенно зимой, становятся
очень свирепы.
Два дня назад мы с миссис Б.] и капитаном Л. отправились в де­
ревню Сомер, находящуюся на парижской дороге, лигах в трех от
Булони. Неподалеку раскинулось аббатство бенедиктинцев, окру­
женное большими красивыми садами. Хотя, по правилам их орде­
на, мясо им есть запрещается, они могут питаться дикой уткой, ко­
торую держат за рыбу. Когда же им хочется отведать крепкого
bouillon, или куропатку, или цыпленка, им ничего не остается, как
сказать, что они неважно себя чувствуют; в этом случае свой аппе­
тит больной утоляет наедине с самим собой в собственной келье.
Церковь очень красива, однако внутри грязно. Главным курьезом
этих мест является английский мальчуган лет восьми-девяти: отец
отправил его сюда из Дувра учить французский язык. Не прошло и
двух месяцев, как юный британец стал главарем местных мальчи­
шек, в совершенстве изучил французский и почти забыл свой род­
ной язык. Но вернемся к булонцам. <...>
Такого понятия, как чистоплотность, в этой стране не существу­
ет. В каждой комнате стоит непременный armoire, то бишь гардероб,
и очень нескладный комод. Отсутствие хороших рук и деловой смет­
ки чувствуется во всем. В доме нет ни одной двери или окна, кото-

шк Отечество карикатуры и пародии
рые бы плотно закрывались. Петли, замки и щеколды сделаны из
железа, но работа очень грубая и неумелая. Плохи даже дымоходы:
они столь широки, что пропускают и дождь и солнце, да к тому же
еще нестерпимо дымят. Еще больше, чем чистоплотности, этому
народу не хватает утонченности — следствия чистоты ума. Им со­
вершенно неведомо, например, то, что зовется у нас благопристой­
ностью, — могу привести несколько примеров, каковые приведут в
ужас даже жителей Эдинбурга2. Нет ничего более абсурдного, чем
объяснять поведение, которое вызовет оторопь у всякого прилично­
го человека, разницей в обычаях. Судите сами, может ли ссылка на
обычай оправдать чудовищную неблагопристойность французской
дамы, которая в присутствии гостя сбрасывает свой не слишком чи­
стый халат, да еще рассуждает с ним о своих lavement, medicine и
bidet3?! Итальянская signora, нисколько не стыдясь, сообщит вам, что
в такой-то день она начинает лечиться от сифилиса. Знаменитый
реформатор итальянской комедии изображает ребенка, который
испражняется прямо на сцене: «Ое, no ti senti? Bisogna desfassarlo; fa
cenno ehe sentesi mal odore4. Когда одна моя знакомая француженка
отправлялась в укромное место, ее поклонник, ни на шаг не отходя
от двери нужника, развлекал ее всевозможными bons mots5. Хотелось
бы знать, вправе ли знатная дама говорить и действовать таким об­
разом, не рискуя вызвать отвращение у всякого мужчины, который
сохранил остатки воображения и здравого смысла, даже если сво­
им поведением она не нарушает национальных обычаев? Вообще,
тем или иным обычаем можно оправдать поведение самое гнусное
и противоестественное. Парижанин отдает предпочтение умерщв­
ленной плоти; житель Леджиболи не станет есть рыбу, пока она
полностью не сгниет; «цивилизованные» жители Камчатки напивают­
ся мочой своих гостей, которых они споили, а вот жители Новой Зем­
ли предпочитают спиртному ворвань; гренландцы едят из одной мис­
ки со своими собаками; кафры на мысе Доброй Надежды мочатся на
тех, кому они хотят оказать высшие почести, овечьи же внутреннос­
ти почитаются у них лакомством самым изысканным. Хорошо вос­
питанный француз макает пальцы, коричневые от нюхательного
табака, в тарелку с рагу. Еще не прожевав мясо, он извлекает из кар­
мана табакерку и запускает табак в нос, сопровождая это движение
самыми красноречивыми жестикуляциями, после чего извлекает
носовой платок, это знамя нечистот, и, используя табак и платок од­
новременно, обдает своими милостями всех тех, кто имел счастье
сесть подле него. Следует признать, впрочем, что француз не станет
пить из кружки, откуда, в соответствии с английским обычаем, толь-

Тобайас Л- Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4^"П
ко что хлебали пиво два десятка слюнявых ртов. Здесь у каждого свой
собственный бокал, из которого сидящий за столом время от вре­
мени отпивает вино или воду, также подающуюся к ужину. Вместе с
тем я не знаю обычая более отвратительного, чем привычка фран­
цузов при всех полоскать рот из стоящих на столе стаканов с водой:
одни чинно вкушают, другие же в это самое время набирают пол­
ный рот воды, булькают и сплевывают мутную жидкость с остатка­
ми пищи, нисколько этим не смущаясь. Я был знаком с одним моло­
дым человеком, который, увидев, как изо рта его возлюбленной
изрыгается зловонный фонтан, вмиг избавился от своего увлечения.
Нисколько не сомневаюсь, что я доживу до того дня, когда возродит­
ся гостеприимный обычай древних египтян; и тогда за стулом каж­
дого вкушающего будут ставить «трон», а также класть изрядное
количество использованной бумаги, дабы приглашенные на обед
могли облегчиться, что называется, не отходя от стола. <...>
На днях мы имели честь быть приглашенными на торжественный
ужин, который устраивал, не пожалев во славу Франции денег на
угощенье, мсье Б. (Бувье. — А/7.). Он пригласил молодоженов, а так­
же свекровь и тестя, мсье Л-и (Лувиньи. — А/7.), принадлежавшего к
дворянскому роду Монтрей. Пришел и кое-кто из городских купцов,
а также дядя мсье Б., веселый, упитанный человечек, который в свое
время служил на английском флоте и очень походил на бочонок;
своим обществом удостоили нас также отец К, уроженец Ирландии,
vicaire, или викарий здешнего прихода6, и сын мсье Л-и, миловид­
ный подросток лет тринадцати-четырнадцати. Repas, подававшийся
в три приема, с entrée и hors d'oeuvres, состоял, не считая фруктов,
из примерно двадцати блюд, прекрасно приготовленных rôtisseur,
однако plats7 сменяли друг друга в некотором беспорядке. Наши
юные дамы, как мне показалось, не слишком привыкли к столь тор­
жественному застолью. Самое поразительное наблюдение из всех,
мною сделанных, заключалось в том, что все сидевшие за столом
французы непременно отдавали должное каждому подававшемуся
блюду; и говорят, что, будь этих блюд не двадцать, а все сто, они бы
все равно испробовали каждое. Называется это у них «отдать дань
уважения хозяину». Мсье Л-и посадили во главу стола — он и вправ­
ду был душой общества; высокий, худой, лицо суровое, чем-то по­
хож на Дон Кихота после того, как тот лишился зубов8. В свое время
он был garde du corps, или королевским гвардейцем в Версале, бла­
годаря чему был прекрасно знаком с королем и дофином, а также с
министрами и вельможами, а стало быть, и с государственными тай­
нами, о коих рассуждал он с важностью и красноречием. Мсье Л-и

зж Отечество карикатуры и пародии
проклинал иезуитов и откупщиков, которые, говорил он, разорили
Францию. Затем, обратившись ко мне, он спросил, не пьют ли анг­
личане каждый день за здоровье madame la marquise9. Не сразу со­
образив, что он имеет в виду, я ответил уклончиво, что англичан, мол,
не обвинишь в отсутствии любезности к дамам. «Ах (вскричал он),
лучшего друга, чем она, у англичан нет во всем свете! Если б не она,
у них не было бы причин превозносить свои военные победы!» На
это я отвечал, что единственная победа, какую французы одержали
в этой войне, добыта была одним из ее генералов; я имел в виду взя­
тие Махона10. Но спор этот я решил не продолжать, ибо вспомнил,
как в 1749 году в Генте чуть было не подрался на дуэли с францу­
зом, который утверждал, что все битвы, выигранные великим герцо­
гом Мальборо, были нарочно проиграны французскими генералами,
дабы сорвать коварные планы мадам де Ментенон. В доказательствах
своего национального превосходства люди эти, надо отдать им дол­
жное, весьма изобретательны, а впрочем, они искренне убеждены,
что они — самые богатые, самые смелые и самые счастливые и что
Франция — самая могучая держава под солнцем, коей не победить
никому. Между тем простые люди до сих пор пугают своих непос­
лушных детей именем Мальборо11. Сын мсье Б., который воспиты­
вался в крестьянском доме, однажды, когда его привезли сюда, чем-
то рассердил своего отца. Когда тот пригрозил, что его проучит,
мальчик бросился за защитой к матери и, плача, сказал: «Faites sortir
се villain Malbroug» («Выставь этого негодяя Мальборо»). <...>
Мсье Л-и сочетал резкость политических суждений с изысканны­
ми замечаниями опытного волокиты. Он с вожделением поглядывал
на свою commère12, почтенную даму, сидевшую с ним рядом. Он по­
едал ее глазами, вздыхал, принимал томный вид, напевал нежные
куплеты и то и дело целовал у нее ручку со всем пылом юного воз­
дыхателя. Я имел неосторожность поздравить его с тем, что его сын
столь миловидный юный джентльмен. На эти комплименты он от­
вечал, тяжко вздыхая, что у мальчика есть способности, но до сих
пор не нашел он им должного применения. «В его возрасте (сказал
он) я уже давно закончил курс риторики». Капитан Б., сидевший с
подвязанной под подбородком салфеткой и наевшийся до того, что
почернел лицом, очень походил в эти минуты на Санчо Пансу, ког­
да тот, точно так же подвязанный кухонным полотенцем, с мыльной
пеной на лице, вошел в залу в сопровождении собиравшихся его
побрить поварят герцога13. Так вот, сей морской остроумец, повер­
нувшись к мальчику, с кривой ухмылкой заявил: «Мне кажется, тебе
следовало бы брать пример с твоего отца и смотреть на вещи про-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ДЙ
ще». В это время одна из племянниц, знавшая, что ее дядя очень бо­
ится щекотки, принялась щекотать его под мышкой, отчего толстяк
попытался было вскочить, но потерял равновесие, перевернул свою
тарелку, вывалив ее содержимое на сидящего с ним рядом, повалил­
ся на стул, после чего, вместе со стулом, ко всеобщему замешатель­
ству, рухнул на пол и наверняка бы задохнулся, если б его племян­
ник не успел, проявив недюжинное проворство, распустить ему
галстук Когда все вновь расселись по своим местам и несколько ус­
покоились, а капитан выразил сожаление по поводу случившегося,
мсье Л-и взбрело в голову прочесть сыну лекцию о сыновнем долге.
Лекция сопровождалась упреками в адрес сына, которые тот воспри­
нял столь близко к сердцу, что даже выскочил из-за стола. Почтен­
ная дама заметила, что мсье Л-и был слишком строг, на что ее неве­
стка, девица очень хорошенькая, заявила, что упреки, брошенные ее
братцу отцом, вовсе не безосновательны, намекнув тем самым, что
мальчишка предается кое-каким ужасным грехам, отчего некоторые
из сидевших за столом заохали: «Ах! Ах!». «Да (сказал, напустив на
себя грустный вид, мсье Л-и), у мальчика и впрямь пагубная страсть
к азартным играм; за один день он проиграл в бильярд такую сум­
му, что подумать страшно». — «Пятьдесят су14 за один вечер!» —
вскричала сестра. «Пятьдесят су! — воскликнула свекровь, не скры­
вая своего изумления. — Это немало! Это совсем немало! Он вино­
ват! Он виноват! Но что ж вы хотите, мсье Л-и, молодость! Ah! Vive
la jeunesse!» — «Et l'amour!»15 — вскричал отец и, вытирая глаза, с не­
жным видом схватил ее за руку. Мсье Б., улучив момент, вернул за
стол юного джентльмена, который был прощен, после чего немедля
получил очередное увещевание. Таким образом, за столом вновь во­
царилась гармония, и ужин завершился фруктами, кофе и liquers16.
Отправляясь на прогулку, булонский буржуа садится в запряжен­
ный одной лошадью фаэтон, который здесь называется cabriolet и
который нанимается им за полкроны в день. Имеются здесь также
почтовые кареты, куда помещаются четыре человека, двое лицом к
лошадям, двое спиной; экипажи эти, впрочем, сделаны очень плохо
и на редкость неудобны. Чаще же всего здесь ездят на осликах. Каж­
дый день на окраинах города можно лицезреть огромное число жен­
щин, передвигающихся на этих животных. В зависимости от ветра
они свешивают ноги на ту или другую сторону от седла и правят
соответственно правой или левой рукой; в других же частях Фран­
ции, равно как и в Италии, дамы ездят верхом на лошадях и для этой
цели надевают бриджи.

SSL
Отечество карикатуры и пародии
Когда я говорил, что французы с юмором относятся к пышным
ритуалам своей религии, я вовсе не имел в виду, что среди них не
бывает людей угрюмых. Во Франции вы найдете немало религиоз­
ных фанатиков, однако есть и просто люди замкнутые, есть и мелан­
холики. Люди по-настоящему набожные, в отличие от Англии, здесь
не редкость. В любое время суток вы можете видеть, как они ходят
из церкви в церковь, лица скрыты под капюшоном, на плечах длин­
ные камлотовые плащи; идут они медленно, с постными лицами и
опущенными глазами. Те из них, кто беден, доставляют монахам
немало хлопот; они мучаются угрызениями совести; ни разу не было,
чтобы, войдя в церковь, я не увидел бы их стоящими на коленях в
исповедальнях. Богатая devotee17 имеет своего собственного испо­
ведника, которого принимает — и щедро угощает — у себя дома;
обычно духовный отец пользует всю семью. Со своей стороны, могу
сказать, что мне ни разу не приходилось видеть религиозного фа­
натика, который бы не был лицемером в душе. Их претензии на выс­
шую святость и на полное владение всеми страстями, с коими чело­
веческому разуму до сих пор справиться не удавалось, порождают
привычку к притворству, которая, подобно всем прочим привычкам,
со временем становится их природой, покуда, в конце концов, они
в совершенстве не овладевают искусством лицемерия. Энтузиазм и
лицемерие никоим образом не совместимы. Самые ярые фанатики
из всех, мне известных, в действительности были великими сласто­
любцами и непревзойденными проходимцами.
Среди низших классов всего более обращают на себя внимание
люди морской профессии: селятся они в одном квартале и состоят
на службе у короля. Эти выносливые, крепкие люди в основном ис­
полняют обязанности рыбаков и лодочников и плодятся, как кроли­
ки. Находятся они под покровительством чудотворного лика Девы
Марии. Ее статуэтка хранится в одной из церквей, и с ней каждый год
совершается религиозное шествие. Согласно легенде, статуя Богома­
тери, вместе с другим награбленным добром, была вывезена из Було­
ни англичанами, захватившими город при Генрихе VIII. Не пожелав
жить в стране еретиков, статуя якобы сама села в лодку, переплыла
море и остановилась перед входом в гавань, где видели, как она до­
жидается лоцмана. Лодка была за ней спущена и благополучно дос­
тавила ее в город, и с тех пор она продолжает покровительствовать
булонским лодочникам. Сейчас лик Богоматери очень черен и очень
неказист; к тому же статуя во многих местах изуродована, руки и
ноги были, насколько я понимаю, отсечены и использовались для
набивания табака в трубку, что, впрочем, нисколько не мешает ве-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 433
рующим наряжать ее в очень дорогое одеяние и выносить из церк­
ви вместе с серебряной лодкой, построенной за счет местных мо­
ряков.
Тщеславие, столь свойственное французам, распространяется и на
canaille. Последняя нищенка позаботится о том, чтобы иметь серьги
и носить на шее золотой крест, который, кстати сказать, является од­
новременно выражением суеверия и предметом туалета; без такого
крестика ни одна, даже самая бедная, женщина на людях не появится.
Простые люди здесь, как и во всех странах, где жизнь их бедна и гряз­
на, отличаются грубыми чертами лица и темной кожей. <...>
Через десять дней я отправляюсь в дальнейший путь и Булонь,
признаться, покидаю с сожалением <...>. Следующее письмо напишу
из Парижа. Мои лучшие пожелания нашим друзьям в А.18. Оттого что
нахожусь я от вас всех на столь далеком расстоянии, мне немного
тяжело на душе. Неизвестно ведь, вернусь ли я когда-нибудь. Здоро­
вье мое весьма шатко.
Прощайте.
имеется в виду госпожа Баллантайн, жена шотландского купца, жившая в это
время в Булони.
2Эдинбург в XVIII веке был печально знаменит весьма несовершенными во­
допроводом и канализацией.
3Клизме, лекарствах... биде (франц.).
4«Ты что, не чувствуешь? Необходимо его переодеть — от него явно исходит
дурной запах! (итал., венецианский диалект). Цитата из пьесы «Добрая
жена» (1749) Карло Гольдони (1707—1793).
5Шуточками (франц.).
6Имеется в виду Патрик Келчер, ставший приходским священником прихо­
да Сан-Николя в 1754 году.
7Ужин... закуски... первое блюдо...(зд.) повар... кушанья (франц.).
8Речь идет об эпизоде из «Дон Кихота» (т. I), когда странствующий рыцарь
нападает на стадо овец, в результате чего теряет несколько зубов от кам­
ня, выпущенного из пращи пастуха.
9Госпожи маркизы (франц.). Имеется в виду Жанна Антуанетта Пуассон, мар­
киза де Помпадур (1721 — 1764), любовница Людовика XV. Мсье Л-и на­
мекает на то, что маркиза де Помпадур, способствуя союзу с Австрией,
развязала Семилетнюю войну.
10Имеется в виду эпизод Семилетней войны: осада французами Минорки и
взятие Махона (1756) под командованием маршала Франции герцога
Ришелье (1696-1788).
1 1Речъ идет об полководце и государственном деятеле Джоне Черчилле, пер­
вом герцоге Мальборо (1650—1722). Хорошо известна, в том числе и по-
русски, популярная французская песенка «Мальбрук в поход собрался»
(«Malbrouk s'en va-t-en guerre»).
12куму (франц.).
13«Дон Кихот», том II, гл. 15.

331
Отечество карикатуры и пародии
14В XVIII веке один су равнялся двадцатой части ливра и, соответственно,
двадцатой части одного фунта стерлингов.
15«Ах, да здравствует молодость!» — «И любовь» (франц.).
1б3десь — ликерами (франц.).
17верующая (франц.)
18Возможно, Смоллетт имеет в виду клуб «Андерсон» в Глазго, где в XVIII веке
обедали местные литераторы и университетские профессора.
ПИСЬМО ШЕСТОЕ
Париж, 12 октября 1763
Дорогой сэр,
о нашем путешествии из Булони в Париж особенно рассказывать
нечего. Погода нам благоприятствовала, дороги были в состоянии
приличном. В Монтрейе и в Амьене нас приняли радушно, однако
во всех прочих местах, где нам приходилось останавливаться, стол­
кнулись мы с чудовищной грязью и самыми бессовестными побо­
рами. Не стану описывать Аббвиль и Амьен, которые видели мы en
passant1, равно как не хочу отнимать у Вас время рассказом о конюш­
нях и дворце Шантийи, принадлежащих принцу Конде, где мы по­
бывали в последний день нашего путешествия; не буду также под­
робно останавливаться на впечатлениях от Tresors de St. Denis2,
каковые, наряду с надгробиями в церкви аббатства, мы не без инте­
реса разглядывали, покуда нам готовили обед. Все эти достоприме­
чательности упоминаются в десятках всевозможных справочников,
путевых заметок и руководств, которые Вы наверняка изучали. За­
мечу лишь, что церковь аббатства — это самый легкомысленный
образец готической архитектуры, который мне приходилось видеть,
даже воздух внутри не отдает сыростью, столь ощутимой в наших
старых соборах. И это вовсе не случайно. В церкви имеются прекрас­
ные мраморные статуи, что украшают надгробия здесь похоронен­
ных, однако статуи эти изваяны во французском вкусе, который
прямо противоположен простоте древних. Все в них показное, не­
естественное и легкомысленное; их одежды причудливы, или, как
выразился один из наших английских живописцев, «в них все тре­
пещет». Что же до сокровищ, которые по определенным дням пока­
зывают народу бесплатно, то хранятся они в шкафах или арсеналах,
и если драгоценные камни настоящие, то им поистине нет цены,
однако поверить в это трудно. И то сказать, я слышал, будто все, что
выставлено напоказ, — не более чем фальшивка; есть, однако ж, не­
обработанные камни, и в самом деле имеющие огромную ценность,

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4ЯЯ
а также многие курьезы, достойные того, чтобы на них обратили
внимание. Монах, что показывал их нам, как две капли воды похож
на нашего друга Гамильтона3.
Следует сказать несколько слов об одной особенности здешних
auberges, которая вполне согласуется с французским национальным
характером. Владельцы постоялых дворов, а также хозяйки и слуги
в своем отношении к чужестранцам услужливостью, прямо скажем,
не отличаются. Вместо того чтобы подойти к дверям и пригласить
вас войти, как это было бы в Англии, они словно вас не замечают,
предоставляя вам самому отыскать кухню или узнать, как туда прой­
ти; оказавшись на кухне, вам придется несколько раз спросить ком­
нату, прежде чем прислуга проявит желание сопроводить вас наверх.
В целом обслуживают вас с видом самого унизительного равноду­
шия, сами же между тем строят планы, как бы обобрать вас до нит­
ки. В этом, пожалуй, и состоит забавная разница между Францией и
Англией; во Франции с вами любезны все, кроме хозяев гостиниц; в
Англии, напротив, если по отношению к вам и проявят любезность,
то лишь на постоялом дворе. Говоря о любезности и услужливости
французов, я, естественно, не имею в виду тех подлых бездельников,
что роются в багаже путешественников в разных частях королевства.
Хотя на наших дорожных сумках стояла свинцовая печать и у нас
был с собой pass-avant4 с таможни, при въезде в Париж карету нашу
обыскали, и женщинам пришлось выйти и стоять на улице, покуда
обыск продолжался.
Я попросил своего друга снять мне гостиницу в Париже, в Сен-
Жермен, что он и сделал, и мы поселились на втором этаже «Отеля
де Монморанси», который обошелся мне в десять ливров в день.
Меня бы, признаться, устроили и номера подешевле, но коль скоро
в Париже пробыть я рассчитывал всего несколько дней, к тому же
мне предстояло принимать посетителей, я ничуть не огорчился, что
мой друг несколько превысил свои полномочия. Позволил я себе и
еще одну расточительность — нанял carosse de remise5, за которую
плачу двенадцать ливров в день. Помимо необходимости наносить
визиты и самому тоже, я не мог покинуть Париж, не показав жене и
девицам (мисс Анна Кэрри и мисс Франсес Ласселз. — АЛ.) самые
примечательные места в столице, как то: Люксембургский сад, Пале-
Ройяль, Тюильри, Лувр, Инвалидов, гобелены, а также Версаль, Три­
анон, Марли, Медон и Шуасси. Вот почему я счел, что разница в цене
между carosse de remise и шестиместным наемным экипажем будет
не слишком велика, тем более что первая необычайно элегантна,
хотя, пожалуй, излишне разукрашена, а второй очень неказист и не-

зж Отечество карикатуры и пародии
удобен. К моей величайшей досаде, был я также вынужден нанять
valet de place6, ибо мой собственный слуга по-французски не гово­
рит. Вы и представить себе не можете, с каким пылом и проворством
эти подлые valets стремятся ограбить иностранцев. Когда вы подъез­
жаете, он вас уже ждет, немедля кидается помогать вашему слуге но­
сить и распаковывать багаж и проявляет к вам столь неподдельный
и назойливый интерес, что отвязаться от него будет очень нелегко,
даже если вы заранее вознамерились такого слугу не нанимать. Он
с готовностью продемонстрирует вам рекомендации своих бывших
хозяев, в гостинице единодушно поручатся за его честность. Надо
признать, что молодцы эти очень проворны, полезны и услужливы,
да и честны — в том, по крайней мере, смысле, что не обворуют вас
в расхожем понимании этого слова. Вы, к примеру, можете совер­
шенно спокойно доверить ему принести из банка сто луидоров, од­
нако он беззастенчиво обчистит вас во всех прочих ваших делах.
Суть в том, что valets облагают поборами всех, кто вас обслуживает:
портного, цирюльника, модистку, парфюмера, сапожника, торговца
мелким товаром, ювелира, шляпника, traiteur7 и виноторговца; даже
владелец вашей кареты платит ему двадцать су в день. Сам же он бе­
рет вдвое больше, поэтому, думаю, мой мальчик на посылках зараба­
тывает больше десяти шиллингов в день, и это не считая пропитания,
на которое он, кстати говоря, не имеет никакого права. Жизнь в Па­
риже, если мне не изменяет память, за последние пятнадцать лет ста­
ла почти вдвое дороже — как, впрочем, и в Лондоне. <...>
Простые горожане и даже парижские буржуа в это время года
питаются в основном хлебом и виноградом, что представляется мне
весьма разумным. Если б в Англии ели столь же простую пищу, мы
бы наверняка торговали выгодней французов, ибо они, при всем
своем жизнелюбии, крайне нерадивы, и великое множество празд­
ников не только еще более способствует их склонности к ничего­
неделанию, но и лишает половины того, что обеспечил им их труд,
а потому, не живи наши простолюдины на широкую ногу, то бишь,
будь они скромнее в еде и в выпивке, в Англии труд мог бы стоить
дешевле, чем во Франции. В доме напротив моей гостиницы живут
цветущие девицы, племянницы или дочери кузнеца, которые с утра
до вечера решительно ничего не делают. С семи до девяти утра они
жуют виноград и хлеб, с девяти до двенадцати причесываются, а всю
вторую половину дня сидят у окна и смотрят на улицу. Подозреваю,
что они не дают себе труда стелить собственные постели или уби­
рать квартиру. Тот же самый дух безделья и праздности я наблюдал
во всех частях Франции и во всех сословиях.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4Я7
Такое впечатление, что все в Париже с тех пор, как я был в нем
последний раз, словно бы уменьшилось в размерах. Лувр, Пале-Рой-
яль, мосты, Сена ни в коей мере не соответствуют тем воспомина­
ниям, какие у меня сохранились. Если память не точна, вообра­
жение буйствует. Когда я впервые побывал у себя на родине (в
Шотландии. — АЛ.) после четырнадцатилетнего отсутствия, я точ­
но так же обнаружил, что все стало меньше, и не поверил своим
глазам.
Дома французов, несмотря на их веселый нрав, очень угрюмы.
Какие бы ни были украшения в Версале, вид у города мрачный. Квар­
тиры темны, дурно обставлены, грязны и жалки. Возьмите замок,
часовню или сад — и они, вместе взятые, будут являть собой при­
чудливое зрелище великолепия и ничтожности, изысканного вкуса
и фатовства. В отличие от Англии, здесь не найти радующих глаз
жилищ, изысканной мебели, чистоты и удобств. Французский гений
являет собой странный парадокс. При всем их непостоянстве, лег­
комыслии, любви к bons mots, их тянет в меланхолию, они любят
церковную музыку, превозносят длинные, манерные речи. В их са­
мых известных драматических произведениях почти нет действия,
а диалоги в комедиях состоят из плоских и вялых нравоучений, на­
чисто лишенных остроумия и блеска. Я знаю, тайные поклонники
Люлли8, Расина и Мольера меня не одобрят.
Речь не идет о бюстах, статуях и картинах, коих и в Версале, и в
самом Париже, и в округе великое множество. Особенно поражает
огромная коллекция непревзойденных полотен в Пале-Рояле, кото­
рые принадлежат герцогу Орлеанскому. У меня нет ни умения, ни
желания давать критический отзыв этим chef d'oevres, на что ушел
бы не один том. Я трижды с изумлением разглядывал сей кладезь жи­
вописи, однако должен все же сказать, что полотна доставили бы мне
куда большую радость, будь их вдвое меньше; подобное изобилие
приводит в замешательство: ты не знаешь, с чего начать, и перебе­
гаешь от одного шедевра к другому, не успев его должным образом
рассмотреть. К тому же залы очень темные, и многие картины пло­
хо освещены. Что же до Трианона, Марли и Шуасси, то по сравне­
нию с дворцами смотрятся они крохотным закутком, и, несмотря на
невероятные славословия, расточаемые дворцам французских коро­
лей, возьму на себя смелость утверждать, что английскому королю
живется ничуть не хуже. Должен, впрочем, исключить Фонтенбло, в
котором не был.
Считается, что Париж раскинулся на пять лиг или пятнадцать
миль в окружности; и если это так, он должен быть более густонасе-

зж Отечество карикатуры и пародии
лен, чем Лондон. Улицы здесь и впрямь очень узкие, дома очень вы­
сокие, и на каждом этаже живет другая семья. Но, сравнив наиболее
совершенные планы двух великих городов, я пришел к убеждению,
что Париж намного меньше Лондона и Вестминстера; подозреваю,
что преувеличено и число парижан; ошибаются те, кто считает, что
население Парижа достигло восьмисот тысяч, ибо это на двести
тысяч больше, чем должно быть по похоронным спискам. Дома
французской аристократии из-за внутренних дворов и садов зани­
мают очень много места, равно как и принадлежащие им школы и
церкви. Нельзя при этом не признать, что парижские улицы запру­
жены народом и экипажами.
Французы начинают подражать англичанам — впрочем, в основ­
ном в мелочах. Когда я был в Париже в последний раз, мне не при­
ходилось видеть ни одного знатного горожанина, будь то мужчина
или женщина, кто не появился бы на улице в полном одеянии, даже
если он вышел ненадолго и рано утром; к тому же и в помине не
было того, что называется perruque ronde9. Теперь же по утрам я на­
блюдаю на столичных улицах людей в халатах и в коротких пари­
ках, прикрывающих лишь часть головы. Ввели у себя французы и
petite poste10, переняв у нас пенни почту и несколько ее усовершен­
ствовав, и я слышал, что существует план подвести в каждый дом
воду, которая потечет по свинцовым трубам из Сены. Переняли они
у нас и обычай принимать холодную ванну: делают они это в дере­
вянных домах, построенных на берегу реки; вода впускается и вы­
пускается с помощью кранов, находящихся по бокам ванны. Мужчи­
ны и женщины моются в разных комнатах, со всеми удобствами и
за смехотворную плату. <...>
Во французском характере, несомненно, есть много нелепого. Вы
знаете, что, когда люди света едут во Франции на охоту, они выгля­
дят прекомично — наряжаются в высокие сапоги, надевают на го­
лову парик с сеткой, берут с собой шпаги и пистолеты. Я же на днях
лицезрел сцену и вовсе смехотворную. На дороге в Шуасси остано­
вился fiacre, или, по-нашему, шестиместный наемный экипаж, и из
него вышли пятеро или шестеро вооруженных мушкетами мужчин.
Они разошлись по лесу и спрятались за деревьями. Я спросил наше­
го слугу, кто эти люди, вообразив, что это, должно быть, лучники или
законники, преследующие какого-то преступника. Представьте же
мое удивление, когда слуга ответил, что эти господа à la chasse1 К Ока­
залось, что они приехали из Парижа, дабы развлечься охотой на зай­
цев — то бишь пострелять зайцев, если те пробегут мимо. Что ж, если
в их планы входило разогнать дичь, более действенного способа и

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4ЯЯ
впрямь не придумаешь, ибо в этих местах зайцев такое количество,
что я сам видел с десяток этих животных на одной поляне. Думаю,
такой способ охотиться «из кареты» следовало бы перенять и нам,
дабы несколько расшевелить лондонских олдерменов, которые по
старости и тучности охотиться верхом, с собаками не способны.
И все же, несмотря на всю свою нелепость, в одном французы,
безусловно, нас превосходят. Я имею в виду умение одеваться. Счи­
тается, что мы подражаем их модам; в действительности же мы яв­
ляемся рабами их портных, цирюльников и прочих лавочников.
Иногда создается впечатление, что наши собственные лавочники
вступили в заговор против нас, объединившись с французскими.
Когда выходцы из Франции приезжают в Лондон, они разгуливают
по городу в туалетах, сшитых по моде их собственной страны, и
мода эта у нас, как правило, вызывает восхищение. Прекрасно, так
почему же в таком случае ей не следовать? Нет, мы кичимся тем, что
самым нелепым образом отступаем от той самой моды, какой вос­
хищаемся, и пребываем в счастливом заблуждении, будто тем самым
проявляем свой независимый нрав и свободу. Но нам не хватает духу
выдерживать эту линию, когда мы посещаем их страну, — тогда бы,
возможно, и они, в свою очередь, пришли в восхищение от нашей
моды и последовали нашему примеру, ведь с точки зрения истин­
ного вкуса моды обеих стран одинаково абсурдны <...>. Какими бы
различными ни были вкусы каждого человека, разница в одежде
между двумя странами очевидна. И что же? Когда англичанин при­
езжает в Париж, он не может выйти на улицу до тех пор, пока не
изменит свой облик до неузнаваемости. Стоит только ему войти в
гостиницу, как он сочтет необходимым незамедлительно послать за
портным, цирюльником, шляпником, сапожником и всеми прочими
лавочниками, занятыми экипировкой человеческого тела. Он счита­
ет своим долгом сменить даже пряжки на туфлях и свой гофриро­
ванный воротник; он готов пойти на все, лишь бы соответствовать
сегодняшней парижской моде. Как бы холодно ни было в это время
в Париже, он должен непременно щегольнуть своим habit d'été или
demi saison12, не додумавшись надеть что-то более теплое и менее
соответствующее моде. Сходным образом, ни преклонный возраст,
ни болезни не будут служить оправданием человеку, если он вый­
дет на улицу без шляпы. Женщины еще более подвержены капризам
моды, а поскольку предметы их туалета более многочисленны, нам
с вами наверняка станет не по себе, когда мы увидим свою супругу в
окружении многочисленных couturières13, модисток и камеристок.
Все ее платья и пеньюары должны быть перешиты. У нее должны

Шй
Отечество карикатуры и пародии
быть новые платья, новые туфли, новая прическа. У нее должны быть
платья из тафты на лето, из травчатого шелка — на весну и осень,
атласные и камчатные — на зиму. Добропорядочный муж, что круг­
лый год носил beau drap d'Anglettere14 и парик с косицей, теперь дол­
жен пошить себе камлотовый, прошитый серебром камзол для вес­
ны и осени, шелковые камзолы — на лето и камзол, отделанный
золотом и бархатом, — на зиму; парик же у него должен быть в сет­
ке, и носить он его должен a la pigeon15. Такое разнообразие наря­
дов совершенно необходимо всем тем, кто претендует на высокое
место в обществе. Однако по возвращении на родину вся эта мишура
становится бесполезной. Англичанин не сможет появиться в Лондо­
не, пока с ним не произойдет обратная метаморфоза, — а следователь­
но, у него будут все основания считать, что лавочники Парижа и
Лондона договорились между собой, чтобы его обобрать. И от них,
несомненно, зависит мода в обеих столицах; англичане, правда,
находятся в подчиненном положении, ибо куклы, которых наряжа­
ют они, в Париже, да и в любом другом европейском городе, не коти­
руются; тогда как французский petit maître почитается везде, в Лон­
доне в том числе. А поскольку англичане последнее время полюбили
ездить за границу, хочется, чтобы они набрались антигалльского духа,
не боялись являться на люди в доморощенном английском платье и
к французским модам относились с тем же философским пренебре­
жением, какое продемонстрировал честный джентльмен по имени
Уиг-Миддлтон. Сей несокрушимый патриот по-прежнему появляется
в том же самом, наспех завитом парике, в том же котелке и в том же
кафтане с обшлагами, которые надевали четверть века назад, и будет
носить этот наряд, словно бросая вызов всем революциям моды. <...>
В заключение должен сообщить Вам, что даже самые почтенные
владельцы парижских магазинов не считают для себя зазорным оби­
рать покупателя самым бессовестным образом. Вот вам всего один
пример. Один из самых надежных marchands в этом городе запро­
сил за люстрин шесть франков, заявив en conscience, прижимая руку
к груди, что сам он отдал за него пять франков; не прошло, однако,
и трех минут, как тот же самый люстрин он уступил за четыре с по­
ловиной франка, а когда покупатель уличил его во лжи, преспокой­
но пожал плечами и сказал: Il faut marchander16. Несколько человек,
которым я склонен доверять, говорят, что с подобной изворотливо­
стью сталкиваешься по всей Франции.
Следующее письмо Вы, скорее всего, получите от меня из Нима
или из Монпелье.
Всегда Ваш, и пр.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ДА
1 Мельком (франц.).
2 Сокровища Сен-Дени (франц.).
* Вероятно, Арчибальд Гамильтон старший (1719—1793) — владелец типог­
рафии, где печаталось «Критическое обозрение».
4 Таможенное пропускное удостоверение (франц.).
5 Наемная карета (франц.).
6 Слуга, лакей при гостинице (франц.).
7 Трактирщика (франц.).
8 Жан-Батист Люлли (1632 — 1687) — французский композитор.
9 Буквально — круглый парик (франц.).
10 Дешевая, буквально — маленькая почта (франц.). Пенни почта (то есть по­
чтовые услуги, которые оцениваются в один пенс) была создана в Анг­
лии в 1683 году; в Париже первые — неудачные — попытки создания та­
кой почты относятся к 1653 году, однако королевский патент на «малень­
кую почту» получен был лишь в 1758 году Пиарроном де Шамуссе (1717—
1773).
11 Охотятся (франц.).
12 Летний наряд... демисезонный наряд (франц.).
13 Портних (франц.).
14 Добротное английское сукно (франц.).
15 Здесь — залихватски (франц.).
16 Торговцев... честно, чистосердечно, от души... Нужно уметь торговаться
(франц.).
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Миссис М.1
Париж, 12 октября 1763
Сударыня,
буду рад, если мои наблюдения о французском национальном
характере Вас удовлетворят. Что касается француженок, то судить о
них я могу лишь по их внешнему виду; впрочем, он столь характе­
рен, что тут мы ошибемся, только если допустим, что женщина ра­
зумная и с хорошим вкусом настолько сжилась с абсурдом того, что
зовется модой, что отбросила разум и скрыла свою истинную сущ­
ность ради того, чтобы сделаться смехотворной и внушать страх.
Такое, впрочем, случается, в том числе и у нас на родине, где фран­
цузским причудам подражают самым неловким образом. Повсемест­
ное же распространение сих нелепых мод — очевидное доказатель­
ство отсутствия в мире вкуса и всеобщего падения нравов. Не стану
описывать, как одевается знатная французская дама, Вам это долж­
но быть известно куда лучше, чем мне; берусь, однако, утверждать:
Франция — это тот неисчерпаемый кладезь, откуда различные ко-

132
Отечество карикатуры и пародии
ролевства и государства Европы черпают дурной вкус, распущен­
ность и сумасбродство. А источником, пополняющим сей кладезь,
являются тщеславие и невежество. Ничего не стоит доказать, исхо­
дя из природы вещей, а также из размышлений о том, ради чего при­
думана одежда, что такое естественная красота и как ее понимали
древние, которые, безусловно, смыслили в ней ничуть не меньше,
чем ценители красоты наших дней, — что нет ничего более чудо­
вищного, неудобного и презренного, чем современное платье. Вы
сами прекрасно осведомлены обо всех недостатках сегодняшней
моды и часто при мне над ней издевались; я же остановлюсь лишь
на одной ее особенности, которая, как мне представляется, довела
человеческую претенциозность до последнего предела безумия и
сумасбродства, а именно на том, как современные дамы ухаживают
за своими лицами. Когда в Англии побывали индейские вожди2, мы
смеялись над тем, сколь нелепы их разукрашенные щеки и веки.
Смеяться, однако, надо было не над ними. Насмешники не учли, что
индейцы красят лица не за тем, чтобы понравиться окружающим, а
для того, чтобы вызвать ужас у своих врагов. Думаю, что Ваш пол
прибегает к румянам и киновари с самой разной целью: улучшить
цвет лица, вызвать к себе расположение, скрыть природные изъяны,
а также разрушительное действие времени. Я не стану сейчас касать­
ся того, порядочно ли таким образом вводить человечество в за­
блуждение; если это и не порядочный, то во всяком случае искус­
ный, хорошо продуманный способ понравиться окружающим. Но
пользоваться краской так, как того требует французская мода от всех
знатных дам, которые и в самом деле не выходят из дому без сего
отличительного признака, — значит, на мой взгляд, предстать в гла­
зах всякого, еще сохранившего представление о приличиях, во всем
своем гнусном и презренном убожестве. Что до белил, коими фран­
цуженки в несколько слоев покрывают шеи и плечи, то это еще в оп­
ределенной мере простительно, ибо кожа у них обычно смуглая или
землистого цвета, — но вот румяна, коими они безыскусно малюют
лица от подбородка до самых глаз, не только лишают их всякой ин­
дивидуальности, но вызывают у окружающих ужас и живейшее от­
вращение. Вы ведь знаете, сударыня, что без этой чудовищной мас­
ки ни одна замужняя дама не будет принята при дворе или в любом
благородном собрании. На густо нарумяненные лица третье сосло­
вие права не имеет — такой привилегией пользуются единственно
дамы светские. Подобно тому как их лица спрятаны под искусствен­
ным румянцем, их головы покрыты огромной копной искусствен­
ных волос, завитых на лбу, в точности как у негров Гвинеи. Есте-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 44Л
ственный цвет никакого значения не имеет, ибо от пудры все голо­
вы становятся одного цвета, и ни одна женщина Франции не появит­
ся в свете, будь то раннее утро или глубокая ночь, не напудрив пред­
варительно голову. Первыми в Европе стали пользоваться пудрой
поляки, дабы скрыть коросту на голове3, однако нынешняя мода пуд­
рить волосы и делать высокие прически, по всей видимости, заимство­
вана у готтентотов, которые обмазывают свои курчавые головы бара­
ньим жиром, а затем посыпают ее порошком под названием «бушу»4.
Сходным образом, кудри светских дам сначала завиваются, отчего
напоминают курчавые волосы африканских негров, а затем покры­
ваются чудовищной смесью из свиного жира, сала и белой пудры <...>.
Сия безобразная, размалеванная маска уничтожает всякую красо­
ту, зато неказистости и уродству всячески благоприятствует. Мужс­
кой взгляд постепенно с ней свыкается, привыкает к ее непотребно­
му виду, который лишает его возможности отличить одну женщину
от другой и, сведя все лица к одному, дает каждой женщине равные
шансы заполучить поклонника, чем в каком-то смысле вызывает в
памяти обычай древних спартанцев, коих обязывали выбирать себе
спутницу жизни в темноте. Судить же о том, что у француженок не
на голове, а в голове, я не берусь, ибо имел случай беседовать лишь
с несколькими из них. Однако из того, что доводилось мне слышать
об их образовании и веселом нраве, ждать от них ума, чувства и рас­
судительности не приходится. Родители не только разрешают им с
детских лет говорить все что вздумается, но и всячески их в этом
поощряют, вследствие чего с возрастом они приобретают бойкость
языка и выучивают набор фраз, который содержит в себе все то, что
называется «светской болтовней». Одновременно с этим они начис­
то теряют всякое чувство стыда, верней сказать, стараются не испы­
тывать сие обременительное ощущение, которое ни в коей мере не
является врожденным, Тех девиц, у кого нет гувернанток, отправля­
ют на несколько лет в монастырскую школу, где им внушают пред­
рассудки, с которыми они живут всю оставшуюся жизнь. Вместе с
тем я никогда не слышал, чтобы у них была малейшая возможность
развивать свой ум, полагаться на силу разума, развивать в себе вкус
к сочинительству или же к любому другому осмысленному или по­
лезному делу. После того как они превзошли науку болтать без умол­
ку, без устали танцевать и играть в карты, считается, что они вправе
появляться в grand monde5 и исполнять все обязанности, сопряжен­
ные с положением знатной дамы. Коли разговор зашел о картах, то
следует заметить, что научаются они играть не только для удоволь­
ствия, но и на интерес; и то сказать, вы вряд ли встретите уроженца

AAA
Отечество карикатуры и пародии
Франции, неважно, мужчину или женщину, кто бы не был истинным
игроком, превзошедшим все тонкости и уловки карточного искус­
ства. То же и в Италии. Одна знатная дама из Пьемонта, мать четырех
сыновей, во всеуслышание заявила, что самый старший сын пойдет
по стопам отца, второй пойдет служить, третий станет священником,
а самого младшего, четвертого, она воспитает азартным игроком.
Сии знатные авантюристы нередко посвящают себя развлечению пу­
тешественников из нашей страны, ибо считается, что у англичан
полно денег, что они опрометчивы, беспечны и совершенно не
смыслят в картах. Особенно опасен такой проходимец, когда он охо­
тится на вас не один, а на пару с женщиной. Я знавал одного фран­
цузского графа с женой, которым удавалось обчистить даже наибо­
лее благоразумных и осмотрительных из наших соотечественников.
Он был вкрадчив, услужлив, даже угодлив и предупредителен; она —
молода, хороша собой, бессовестна и коварна. Если оказывалось, что
англичанина, которому предстояло стать жертвой бесчестной игры,
не удавалось застать врасплох мужу, с ним принималась кокетничать
жена. Чего она только не делала: и пела, и плясала, и смотрела на него
влюбленными глазами, и вздыхала, и делала ему комплименты, и
пыталась разжалобить. Если же к ее чарам он тем не менее оставал­
ся равнодушен, она льстила его тщеславию, превознося богатство и
расточительность англичан; окажись же он глух и к этому славо­
словию, она со слезами на глазах говорила ему о жестокости и рав­
нодушии ее сановных родственников, сообщала по секрету, что муж
ее — всего лишь младший сын из небогатой дворянской семьи, что
достаток их более чем скромен и не соответствует ни положению
ее супруга, ни широте его натуры, что на него подали в суд, и тяжба
их совершенно разорила, что, наконец, оба они непременно погиб­
нут, если не найдут благородного друга, который ссудит их суммой,
достаточной для завершения процесса6. Те же, кто не преследует
столь постыдные цели, становятся азартными просто по привычке,
и, не имея иного, более осмысленного времяпрепровождения, не
зная, чем себя занять, они проводят большую часть жизни в этом,
худшем из грехов. Из этого правила, я знаю, есть и немало исключе­
ний: Франция дала миру Ментенон, Севинье, Скюдери, Дасье и Шат-
ле7, однако выводить характер французских женщин, руководствуясь
этими примерами, — все равно что назвать конопляник цветником
на том лишь основании, что среди конопли растут несколько лилий
или лютиков, случайно здесь посаженных.
Женщину принято считать слабым полом; однако в этой стране
мужчины, на мой взгляд, более мелочны и ничтожны, чем женщи-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 44Б
ны. На просвещенный взгляд они, безусловно, более неприятны — в
том смысле, что от них всегда приходится ждать неприятностей. Из
всех прохвостов на земле французский petit maître — самый беззас­
тенчивый, да они все petit maîtres, от маркиза, разодетого в шелка и
кружева, до garçon barbier8! Измазанный едой с ног до головы, он с
важным видом расхаживает по улице, высоко задрав голову в пари­
ке с длинной косицей и держа шляпу под мышкой. Я уже замечал,
что тщеславие — великая и всеобщая движущая сила во всех сосло­
виях этого народа, и коль скоро французы не дают себе труда ни
скрывать своего тщеславия, ни управлять им, оно побуждает их со­
вершать поступки самые вздорные, даже непотребные. <...>
Французам, не стану этого отрицать, никак не откажешь в при­
родных способностях, однако в то же самое время они отличаются
прирожденной ветреностью, которая мешает им в молодости эти
способности развить. Ветреность усугубляется негодным образова­
нием, а также тем примером, который француз берет с легкомыс­
ленных людей, живущих фривольной, пустой жизнью. Какой-нибудь
иезуит или любой другой монах учит француза читать на его род­
ном языке, молиться же на языке, который он не понимает. Учителя
танцев и фехтования, сих благородных наук, учат его танцевать и
фехтовать. Под присмотром своего парикмахера и valet de chambre9
он в совершенстве овладевает искусством причесываться и наря­
жаться. Если в придачу француз еще научается играть на флейте или
на скрипке, то он и вовсе неотразим. Однако более всего гордится
наш француз тем, что он, как никто другой, умеет вести беседу с
прекрасным полом. В процессе этого общения, к коему привык он
с молодых ногтей, он, точно попугай, механически заучивает весь
набор французских комплиментов, которые, как Вы знаете, есть пу­
стые фразы, и ничего больше. И этими комплиментами он безо
всякого разбора забрасывает всех женщин, упражняясь в искусст­
ве, известном под названием «волокитство»; попросту же говоря,
он признается в любви всякой женщине, что станет его слушать. Бес­
счетным повторением сих пошлых комплиментов он добивается
того лишь, что становится очень дерзок, очень фамильярен и очень
нагл. Скромность или робость, как я уже говорил, в кругу этих лю­
дей совершенно не известны — не уверен даже, что на их языке по­
добные слова существуют.
Если бы меня обязали определить, что такое учтивость, я бы ска­
зал, что это искусство нравиться. Мне представляется, что искусст­
во это непременно подразумевает наличие благопристойности и
тонкости чувства. Так вот, эти качества (насколько я мог заметить) у

Отечество карикатуры и пародии
француза напрочь отсутствуют. А потому назвать его учтивым могут
лишь те, кто этих качеств точно так же лишен. Его главная цель —
украсить свою собственную персону тем, что он называет «красивой
одеждой», иными словами — одеться по последней моде. И ничего
удивительного, что сердце женщины, не преуспевшей в науках и
лишенной даже начатков здравого смысла, трепещет от одного вида
сего разодетого вертопраха, когда тот появляется в кругу ее поклон­
ников. Это столь радужное впечатление подкрепляется отпускаемы­
ми им напыщенными комплиментами, каковые ее тщеславие воспри­
нимает совершенно буквально, а также усердными ухаживаниями ее
галантного кавалера, который, впрочем, волочится за своей дамой
исключительно от нечего делать. Оттого что француз вращается в
женском обществе с юных лет, он не только знаком со всеми при­
вычками и причудами слабого пола, но и научается оказывать жен­
щинам тысячи мелких услуг, коими пренебрегают другие, занятые
делами более важными. Безо всяких церемоний входит он в спаль­
ню дамы, когда та еще в постели, подает ей все, что она просит, про­
ветривает ее ночную сорочку, для чего помогает ей ее снять. Он при­
сутствует при совершении туалета, помогает выбирать наряды и дает
советы относительно того, как наложить на лицо румяна. Если же он
наведался к ней, когда она уже одета, и замечает малейший недочет
в ее coiffure, то обязательно настоит на том, чтобы исправить оплош­
ность собственными руками; если он увидит хоть один выбившийся
из прически волосок, то извлечет расческу, ножницы и помаду и
возьмется за дело с ловкостью профессионального friseur10. Он сопро­
вождает ее повсюду, куда бы она ни ехала, по делам или развлекать­
ся, и оттого, что посвящает ей все свое время, становится вскоре
незаменим. И это еще самая приятная сторона его характера; взгля­
нем теперь на него с другой, неприглядной стороны. Француз вме­
шивается в ваши дела с самым наглым и назойливым любопытством,
а затем, проведав все ваши тайны, судачит о них направо и налево.
Если вы нездоровы, он выспросит вас о симптомах вашего заболе­
вания с большим любопытством, чем мог бы позволить себе ваш
собственный врач, и часто при этом пользуясь языком самым вуль­
гарным. Затем он предложит вам снадобье собственного изготовле­
нья (ибо все они шарлатаны) и обязательно будет требовать, чтобы
вы уделили ему время, не обращая ни малейшего внимания на мне­
ние тех, кого вы сами назначили заботиться о вашем здоровье. Даже
если вам очень нездоровится и никого не хочется видеть, он в лю­
бое время проникнет к вам в спальню, а если вы ему в посещении
откажете, он не на шутку разобидится. Я знал одного такого petit

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 447
maître: добившись того, чтобы дважды в день наносить визиты од­
ному несчастному джентльмену, находившемуся в бреду он беседо­
вал с ним на самые разные темы, покуда тот не отправился на тот
свет. И подобное участие — не следствие привязанности или уваже­
ния, а исключительно тщеславия, чтобы потом можно было похвас­
таться своим благородством и человеколюбием. А между тем из всех
людей, мне известных, французы, на мой взгляд, менее всего распо­
ложены к сочувствию и состраданию себе подобным. Их сердца чер­
ствы и невосприимчивы, легкомыслие же таково, что неприятным
мыслям и чувствам они не станут предаваться слишком долго. Фран­
цузы — известные дамские угодники и этим кичатся; вместе с тем сто­
ит французу завоевать женское сердце, как он, дабы польстить свое­
му тщеславию, выставит напоказ все тайны своей дамы. Если же он
потерпел неудачу, то станет подделывать письма и выдумывать исто­
рии, порочащие имя отказавшей ему дамы. Казалось бы, подобное
коварство должно вызвать к нему ненависть и отвращение всего пре­
красного пола, однако происходит обратное. Прошу прощения, суда­
рыня, но женщины более всего на свете любят, когда их знакомых и
подруг изобличают или выставляют в дурном свете, и каждая женщи­
на настолько уверена в своих неотразимых чарах и в своей осмотри­
тельности, что полагает, будто в ее силах удержать при себе самого
непостоянного и исправить самого коварного ухажера.
Если француз вхож в вашу семью и к нему отнеслись дружески и
с уважением, за вашу дружбу он «воздаст» вам тем, что будет домо­
гаться вашей жены, если она хороша собой; если же нет, — то сест­
ры, или дочери, или племянницы. В случае если ваша жена даст ему
отпор, или же все его попытки совратить вашу сестру, или дочь, или
племянницу окончатся ничем, он, вместо того чтобы честно признать
свое поражение, станет волочиться за вашей бабушкой и, бьюсь об
заклад, тем или иным образом изыщет возможность разрушить мир
в семье, где ему был оказан столь теплый прием. То, чего француз
не в силах добиться с помощью комплиментов или прислуживаясь,
втираясь в доверие, он попытается осуществить посредством любов­
ных писем, песенок или стишков, которые у него на этот случай все­
гда имеются про запас. Если же его выведут на чистую воду и упрек­
нут в неблагодарности, он как ни в чем не бывало заявит, что за вашей
женой он всего лишь волочился и что волокитство во Франции счи­
тается неотъемлемым долгом всякого, кто претендует на хорошее
воспитание. Мало того, он заявит, что его попытки соблазнить вашу
жену и лишить невинности вашу дочь явились неопровержимым до­
казательством особого расположения, какое он питает к вашей семье.

SB
Отечество карикатуры и пародии
Когда же француз испытывает к нам, англичанам, чувства по-на­
стоящему дружеские, то это оказывается испытанием еще более тя­
желым. Вы ведь знаете, сударыня, обычно мы неразговорчивы, дер­
зость нам быстро надоедает, и разозлить нас ничего не стоит. Ваша
французская подруга будет являться к вам в любое время дня и ночи,
она вас заговорит, станет задавать вопросы, касающиеся ваших до­
машних и личных обстоятельств, попытается влезть во все ваши дела
и навязывать вам свои советы с неустанной докучливостью. Будет
интересоваться, сколько стоит то, что на вас надето, и, получив от­
вет, не колеблясь заявит, что вы переплатили, что платье ваше, бе­
зусловно, дурно скроено и пошито, что на самом деле стоит оно
много дешевле и давно вышло из моды, что у маркизы или графини
такой-то есть похожий наряд, но гораздо элегантней и bon ton11, да
и обошелся он ей ненамного дороже, чем вы заплатили за вещь, ко­
торую никто не стал бы носить.
Если стол будет уставлен пятьюстами блюд, француз обязатель­
но попробует каждое, а потом посетует на отсутствие аппетита. Об
этом мне уже писать приходилось. Один мой знакомый выиграл
солидную сумму, заключив пари, что petit maître попробует четыр­
надцать различных блюд, не считая десерта, а затем отругает пова­
ра, заявив, что тот не повар, а жалкий marmiton — поваренок.
Французы обожают свои волосы, и любовь эту они, по всей ве­
роятности, унаследовали от дальних предков. Первые французские
короли славились длинными волосами, и народ этой страны, есте­
ственно, считает их необходимым украшением. Француз скорее рас­
станется со своей религией, чем с волосами, от которых он не отка­
жется ни за что на свете. Я знаю одного господина, страдавшего
постоянными головными болями и оттоком крови от глаз. Врач по­
советовал ему коротко постричься и каждый день принимать холод­
ные ванны. «Как (вскричал больной)?! Отрезать волосы?! Слуга по­
корный!» Он отказал своему врачу, потерял зрение и чуть было не
лишился разума, и теперь его водят по улицам, его волосы лежат в
мешке, а на глаза надет шелковый платок. Граф Сакс12 и другие ав­
торы, пишущие о войне, не раз доказывали всю абсурдность ноше­
ния солдатами длинных волос. А между тем нет в этой стране ни
одного солдата, который бы не носил длинную косицу, оставляющую
след на его белом мундире, и сие вздорное фатовство распростра­
няется даже на низшее сословие, на самых неимущих. У decrotteur,
который чистит обувь на углу рядом с Пон-Неф, свисает до пояса
точно такая же косичка, и даже крестьянин, что возит на осле на­
воз, носит волосы en queue13, хотя у него может не быть ни рубаш-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 449
ки, ни брюк. Свою косичку он считает украшением, чтобы заплести
ее, тратит немало времени и сил и, демонстрируя ее миру, тешит тем
самым свое самолюбие. Принимая во внимание грубые черты лица
простых людей этой страны, их невысокий рост, гримасничанье и
напоминающую хвост косичку, бросается в глаза некоторое сходство
французов с большими павианами, когда те встают на задние ноги.
Очень возможно, именно этим сходством объясняется то, что их
выставили на посмешище соседи14 <...>.
Французов принято считать неискренними и упрекать в отсут­
ствии великодушия. Но упреки эти, мне кажется, не имеют под со­
бой достаточных оснований. В этой стране высоко ценятся и всячес­
ки поощряются знаки дружеского участия и привязанности, каковые,
впрочем, никогда не понимаются буквально. И если с их великоду­
шием встречаешься, прямо скажем, не часто, то нехватку эту сле­
дует приписать не столько отсутствию благородных побуждений,
сколько тщеславию и хвастовству, которые, поглощая французов
целиком, лишают их возможности оказывать благодеяния. Тщесла­
вие и в самом деле настолько укоренилось во всех сословиях, что
французов можно считать величайшими себялюбцами на свете, и са­
мый жалкий нищий будет рассуждать с тем же самомнением и занос­
чивостью, что и первое лицо в государстве. Сознание своей бедности
или бесчестья ничуть не помешает французу вступить в разговор, сде­
лать сомнительный комплимент самой обворожительной даме, до­
биться расположения которой у него нет никаких шансов. Ему со­
вершенно безразлично, есть ли жена у него самого, а у дамы, за
которой он приударил, — муж; собирается ли она постричься в мо­
нахини или обручена с его лучшим другом и благодетелем. Он ни
минуты не сомневается в том, что его ухаживания будут приняты, и
если он встретит отпор, то обвинит в этом ее плохой вкус, однако в
своих собственных достоинствах не усомнится ни под каким видом.
Следовало бы еще очень много сказать о воинственности фран­
цузов, а также об их представлении о чести, которое столь же аб­
сурдно и пагубно, однако письмо это и так растянулось на много
страниц, в связи с чем оставим эти темы до следующего раза.
Имею честь, сударыня, оставаться
уважающим Вас, преданным Вашим слугою.
Скорее всего, историк Кэтрин Маколей, жена Джорджа Макколея.
2 В «Продолжении Истории Англии» (часть V) Смоллетт пишет о трех вож­
дях индейских племен, посетивших Лондон в мае 1762 года.

IST
Отечество карикатуры и пародии
3 Во времена Смоллетта считалось, что именно поляки подвержены кожно­
му заболеванию головы, которое по-латыни так и называлось «plica
polonica» («польский колтун»).
4 Название, которое уроженцы мыса Доброй Надежды дали растению, рань­
ше называвшемуся diosma crenata.
5 В свете, в великосветском обществе (франц.).
6 С похожей парой сталкивается, приехав в Париж, герой «Перегрина Пикля».
7 Мари де Рабютен-Шанталь маркиза Севинье (1626—1696) — французская
писательница, автор писем дочери и друзьям; ее письма — образец клас­
сицистической прозы. Мадлен де Скюдери (1607—1701) — французская
романистка; хозяйка модного литературного и светского салона «Суб­
ботнее общество», автор многотомных морализаторских романов «с
ключом» («Артамена, 1648—1653; «Клелия», 1654—1661). Анн Лефевр
Дасье (1651 — 1720) — французская писательница, переводчик и ученый-
античник; автор прозаических переводов на французский язык «Илиа­
ды» (1699) и «Одиссеи» (1708). Габриэль Эмиль де Бретей маркиза де
Шатле (1706—1749) — французская писательница, любовница Вольте­
ра; автор работ о Лейбнице, перевода «Начал» Ньютона и др.
8 Щеголь... щеголи... подмастерье цирюльника (франц.).
9 Камердинера (франц.).
10 Прическе... парикмахера (франц.).
11 В хорошем вкусе, изысканнее (франц.).
12Имеются в виду воспоминания французского полководца маршала Мори­
са Сакса (1696—1750) «Мои мечтания, или Мемуары об искусстве вое­
вать» (1757), про которые английский публицист, историк и философ
Томас Карлейль (1795—1881) сказал, что они «написаны под воздействи­
ем опиума».
13 Чистильщика сапог... с косичкой (франц.).
14 Аллюзия на памфлет «Закон есть бездонная яма», вошедший в «Историю
Джона Буля» (1712) — сочинение врача, памфлетиста и острослова, ве­
дущего автора сатирического клуба Мартина Писаки, друга Дж. Свифта
и А. Поупа Джона Арбетнота (1667—1735), который назвал Людовика XIV
«Льюисом Бабуином» (по аналогии с Бурбоном).
ПИСЬМО ВОСЬМОЕ
Мистеру M.]
Лион, 19 октября 17бЗ
Дорогой сэр,
Рад был получить Ваше письмо в Париже и предвижу Ваши уп­
реки, каковые считаю проявлением Ваших дружеских чувств. Дело в
том, что все письма, посвященные моим путешествиям, адресованы
всему Вашему обществу, хотя обращены всякий раз лишь к одному
лицу, и, если в них содержится нечто забавное или поучительное,
мне хотелось бы, чтобы впредь все, мною написанное, читалось все­
ми членами общества.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Д5
В отношении своего здоровья, о котором Вы столь любезно справ­
ляетесь, ничего нового сказать мне нечего. У меня есть все основания
думать, что купание в море в Булони пошло мне на пользу. Вы ведь
знаете, как легко я простужался в Англии; после захода солнца я не
мог выйти из дому, вовсе не переносил сырости, неделями был не в
состоянии ходить без посторонней помощи и, стоило мне сделать
несколько шагов, начинал потеть. В Париже, однако, я выходил каж­
дый день, причем со шляпой под мышкой, хотя погода стояла сы­
рая и холодная. В Версале я подолгу гулял по парку холодными ве­
черами, даже после наступления темноты, и также с непокрытой
головой, и это несмотря на то, что под ногами было уже мокро; в
Марли же я прошел больше мили по влажным дорожкам и мокрой
траве — и все это, представьте, сходило мне с рук. <...>
Расстояние между Парижем и Лионом, если ехать самой корот­
кой дорогой, составляет около трехсот шестидесяти миль; добирать­
ся в Лион можно тремя способами. Во-первых, дилижансом, кото­
рый преодолевает это расстояние за пять дней; каждый пассажир
платит сто ливров, за каковую сумму он не только получает место в
экипаже, но и содержится в дороге. Неудобства, сопряженные с этим
способом путешествовать, следующие. В экипаж набивается до вось­
ми человек, поэтому сидеть очень тесно, порой кажется, что вот-вот
задохнешься среди совершенно незнакомых людей. Чтобы поспеть
на дилижанс, вставать нужно в четыре, даже в три утра, а то и в два
часа ночи. Есть приходится на французский манер, к чему англича­
нин совсем не привык; вдобавок в Шалоне, на реке Соан, вы сади­
тесь в лодку, которая доставляет вас в Лион — так что последние два
дня вы путешествуете по воде. Для меня, страдающего астматичес­
ким кашлем, отхаркиванием, повышенной температурой и расша­
танными нервами, требующими постоянного переезда с места на
место, а также свежего воздуха и возможности двигаться, все это
было совершенно неприемлемо. <...> Можно также путешествовать
в съемной карете, запряженной четверкой лошадей, и я решил было
избрать именно этот способ передвижения. Однако когда я пришел
в bureau, где нанимаются эти voitures2, мне сообщили, что обойдет­
ся это удовольствие в двадцать шесть гиней, к тому же путешествие
займет не меньше десяти дней. Кареты эти сдаются внаем теми же
людьми, что дают на откуп дилижанс; кроме них никто этим боль­
ше не занимается, отчего ведут они себя вызывающе, разговарива­
ют нагло. Когда я упомянул своего слугу, они дали мне понять, что
за его место на козлах придется заплатить еще два луидора. Посколь­
ку условия эти меня совершенно не устраивали, к тому же и речи

352
Отечество карикатуры и пародии
быть не могло, чтобы провести в дороге столько времени, я решил
прибегнуть к третьему способу путешествия по этой стране, а имен­
но — на перекладных. <...>
Из Парижа в Лион на перекладных можно добраться двумя путя­
ми: через Мулен, где по дороге у вас будет шестьдесят пять станций,
или через Дижон, где предстоит менять лошадей пятьдесят девять
раз. Я выбрал второй путь — отчасти чтобы сэкономить шестьде­
сят ливров, а отчасти чтобы увидеть сбор винограда в Бургундии,
каковой сбор, как мне рассказывали, выливается в очень веселый,
радостный праздник для всех сословий. За десять луидоров я на­
нял прекрасную почтовую карету до Лиона и тринадцатого числа
выехал из Парижа в экипаже, запряженном шестеркой лошадей, с
двумя форейторами и собственным, ехавшим верхом слугой. В
Фонтенбло, хотя там в это время был двор, мы останавливаться не
стали, а сделали остановку на следующей станции, в Морэ, малень­
ком, гнусном городишке, где, впрочем, ужин и ночлег оказались
вполне приемлемыми.
Замок (или дворец) в Фонтенбло я видел лишь мельком, а потому
описывать его не стану; зато густой лес, в котором он стоит, весьма
романтичен, здесь полно всякой дичи и прекрасные высокие деревья.
Чем-то этот лес напомнил мне Нью-Форест в Гемпшире, однако из-
за холмов, скал и гор, на которых он раскинулся, здешний красивее.
Во Франции принято обедать в полдень, и путники обыкновен­
но останавливаются в любом auberge или постоялом дворе на доро­
ге, где им подают ordinaire, то есть везде примерно одно и то же. Едят
французы в это время дня беспорядочно и очень много. Обед стоит
обычно тридцать су, ужин, включая постой, — сорок; за эту весьма
скромную сумму полагается два блюда и десерт. Если же вы едите в
вашей собственной квартире, то платите вместо сорока су три лив­
ра, а кое-где — четыре за одного человека. Утром мы не могли обой­
тись без чая и тостов, а потому в полдень есть еще не хотелось. Что
до меня, то я терпеть не могу французскую кухню и, главное, — этот
мерзкий чеснок, которым в Бургундии приправляют все мясные блю­
да без исключения. А потому в дороге мы питались иначе. Перед
отъездом из Парижа мы запаслись чаем, шоколадом, а также бычьи­
ми языками и saucissons, или болонскими сосисками, — и то и дру­
гое великолепного качества, как, кстати сказать, и вся прочая париж­
ская снедь. Около десяти утра мы останавливались позавтракать в
каком-нибудь auberge, где всегда имелись в наличии хлеб, масло и
молоко. Пока мы завтракали, нам жарили одну или две poulards3,
которые мы, завернув в салфетку, вместе с хлебом, вином и водой,

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 45Я
складывали в отделение для багажа. Часа в три дня, пока нам меня­
ли лошадей, мы раскладывали на коленях скатерть и доставали свои
запасы, раскладывали их по глиняным тарелкам и без особых цере­
моний принимались за еду. Заканчивался наш обед виноградом и
другими фруктами, также заблаговременно приобретенными. Дол­
жен признаться, что подкрепляться в дороге куда приятнее, чем есть
на постоялых дворах. Вино, которое пьют в Бургундии, столь слабое,
что в Англии его пить бы не стали. Даже самое лучшее, которым тор­
гуют в Дижоне, столице этой провинции, по три ливра бутылка, и
крепостью, и ароматом сильно уступает тому вину, какое приходи­
лось мне пить в Лондоне. <...>
Почти вся земля в Бургундии вспахана, невспаханной очень мало
или нет совсем. Очень мало также огороженных земель, почти нет
пастбищ, и, насколько я мог заметить, почти полностью отсутствует
скот. Нам порой бывало нелегко отыскать полпинты молока к чаю.
Однажды мне попался на глаза крестьянин, пахавший землю плугом,
в который были впряжены осел, тощая корова и козел. Принято счи­
тать, что в горах Бургундии, самых высоко расположенных землях
во Франции, разводится крупный рогатый скот, однако я его что-то
почти не видел. Французские крестьяне столь чудовищно бедны и
терпят столь тяжкий гнет от своих хозяев, что ни огородить свои
земли, ни дать земле необходимую передышку, ни завести рогатый
скот в количестве, необходимом для удобрений, без которых хоро­
шего урожая не добиться, позволить себе они не могут. Действитель­
но, какие бы усилия ни прикладывали отдельные труженики, земле­
пашество во Франции не улучшится, пока крестьянин не станет
свободным и независимым <...>.
Мои дорожные приключения сводились в основном к препира­
тельству с хозяйками постоялых дворов, станционными смотрите­
лями и форейторами. Французские дороги, судя по всему, совер­
шенно безопасны: мы ни разу не были свидетелями дорожных
ограблений, хотя на всем пути от Парижа до Лиона не видели ни
одного maréchaussée. Maréchaussée — это конная полиция, которая
охраняет от грабителей французские дороги. Такой стражи, которая
бы точно так же оберегала путников на дорогах Англии, увы, нет.
В Сансе, в Шампани, мой слуга, который поехал вперед, чтобы
заказать свежих лошадей, сообщил мне, что другому слуге предос­
тавили лошадей прежде него, хотя мой слуга прибыл на станцию
раньше. Взбешенный подобной несправедливостью, я вознамерил­
ся выговорить станционному смотрителю и с этим обратился к че­
ловеку, стоящему у дверей постоялого двора. Полный блондин, он

353
Отечество карикатуры и пародии
являл собой презабавное зрелище: на голове золотистая, оторочен­
ная кружевами шапочка, к животу пришпилен батистовый носовой
платок. От вида этого несколько необычного petit maître в роли стан­
ционного смотрителя раздражение мое усилилось еще больше. С
видом властным и вместе негодующим я подозвал его, и, когда он
подошел к карете, не допускающим возражений тоном поинтересо­
вался, понимает ли он смысл королевского указа о почтовых стан­
циях. Он приложил было руку к груди, но тут, не дав ему ответить, я
извлек станционную книгу и громовым голосом начал читать поло­
жение, где говорилось, что первым обслуживается тот, кто первым
и прибыл. Тем временем в экипаж моего обидчика впрягли свежих
лошадей, форейторы сели на козлы, и экипаж, сорвавшись с места,
на огромной скорости умчался прочь. Решив, что смотритель неза­
метно для меня подал этим людям знак ехать, я высунулся из окна
своей кареты и выложил ему, не особенно выбирая выражения, все,
что я о нем думаю. В следующий раз мы остановились перекусить в
городке Жуаньивиль, где (к слову сказать) меня чудовищно обсчи­
тала и вдобавок оскорбила мегера-хозяйка; на следующей же стан­
ции мне дали понять, что свежих лошадей нам дать не смогут. И тут
я обнаружил, что в дверях трактира стоит тот самый толстяк, кото­
рого я обругал в Сансе. Он подошел к моей карете и сообщил, что,
вопреки тому, что мне было сказано, свежих лошадей я получу че­
рез несколько минут. Я решил, что он смотритель одновременно
двух станций, той, что в Сансе, и этой, между которыми разъезжает,
и что он хочет загладить передо мной свою вину. Заметив, что один
из чемоданов, крепившихся к задку моей кареты, чуть съехал в сто­
рону, он помог слуге закрепить его, после чего вступил со мной в
разговор и дал мне понять, что в карете, которую мы обогнали, воз­
вращался из Италии английский джентльмен. Я пожелал узнать, кто
был сей англичанин, и, когда мой собеседник ответил, что не знает,
я довольно резким тоном спросил его, почему в таком случае он не
поинтересовался об этом у его слуги. Толстяк лишь пожал плечами
и отошел к дверям, ведшим в трактир. Прождав около получаса, я по­
дозвал его кивком головы и, когда он приблизился, попенял ему, что
лошадей он пообещал мне «через несколько минут»; явно недоуме­
вая, он возразил, что у него имелись все основания сказать именно
то, что он сказал, присовокупив, что ждать лошадей ему столь же
неприятно, сколь и мне. Поскольку начался дождь, я поднял стекло
на дверце кареты прямо у него перед носом, и он, явно оскорбив­
шись моим поведением, вновь отошел к двери. Через некоторое вре­
мя лошади наконец прибыли, и три из них были немедленно впря-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4ЯБ
жены в роскошную карету, куда уселся и тут же, в сопровождении
лакея в дорогой ливрее, отбыл, к моему несказанному удивлению,
мой толстяк. Я спросил у трактирщика, кто это был, и тот отвечал,
что это знатный господин (un seigneur) из Оксерра. Я был очень
раздосадован, когда узнал, что так грубо повел себя с дворянином, и
обругал своих спутников за то, что они оказались столь же непро­
ницательны и меня не надоумили. Полагаю, что он не преминет те­
перь рассказать всем в округе о грубьяне англичанине; оплошность
моя наверняка лишний раз подтвердила, что не зря во Франции нас
считают тупыми и дурно воспитанными. <...>
В Лионе я намеревался пробыть до тех пор, пока не получу пись­
ма из Лондона, которые должен был переслать мне мой парижский
банкир, — однако жизнь в этом городе столь дорога, что я переду­
мал и через день-другой выеду в Монпелье, хотя город этот нахо­
дится в стороне от дороги на Ниццу. Чем я руководствовался, избрав
этот путь, я сообщу в следующем письме.
Остаюсь преданным Вам,
дорогой сэр,
Ваш покорный слуга.
1 Вероятно, Джон Мур (1729—1802).
2 Контору... экипажи (франц.).
3 Курицы (франц.).
ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ
Монпелье, 5 ноября 1763
Дорогой сэр,
Лион описывали столь часто и подробно, что ничего нового ска­
зать не берусь. А впрочем, я и знаю-то его в основном из книг — по
улицам, площадям и другим примечательным местам мы гуляли все­
го один день. Мост через Рону на вид столь хрупок, что боюсь, как бы
его в один прекрасный день не унесло этой быстрой рекой; арки его
столь низки, что после сильных дождей они порой оказываются слов­
но bouchée, или закупоренными, то есть не пропускают под собой
поднявшуюся воду. Чтобы устранить сей опасный недочет, несколь­
ко лет назад был нанят архитектор, который снял центральный ус­
той и из двух арок сделал одну. Сей труд здесь расценивают как ар­
хитектурный шедевр, хотя в Англии нашлось бы немало каменщиков,

зж Отечество карикатуры и пародии
которые выполнили бы эту работу, вовсе не считая, что создают не­
что из ряда вон выходящее. <...> Лион — огромный, густонаселенный
и процветающий город, однако меня удивило, что его считают здо­
ровым местом и что городской воздух способствует якобы выздоров­
лению от легочных болезней. Город стоит в долине, где сливаются две
больших реки1, откуда, а также из заболоченных низин, часто этими
реками затопляемыми, поднимаются испарения. От этого воздух в
городе был бы влажный, затхлый и даже гнилостный, если б не ветер
с швейцарских гор; от этого же поздней осенью над городом опуска­
ется туман. Утром того дня, когда мы покидали Лион, весь город и
прилегающие долины заволокло таким густым туманом, что из каре­
ты не виден был даже первый из впряженных в нее мулов. Говорят,
что в Лионе очень жарко летом и очень холодно зимой, а потому,
надо полагать, перемежающаяся лихорадка здесь — обычное дело. <...>
У гостиницы, где мы остановились, я обнаружил авиньонский
экипаж, запряженный тремя мулами, животными, которыми в этих
местах пользуются для перевоза пассажиров, и нанял его за пять лу­
идоров. Экипаж был большой, удобный и крепко сбитый, мулы —
сильные и здоровые, а кучер — его звали Жозеф — трезвый, толко­
вый, дельный малый, прекрасно знавший Южную Францию. Мне он
сказал, что экипаж принадлежит ему, однако, как выяснилось впос­
ледствии, он всего лишь нанятый слуга. Во время нашего путеше­
ствия я не раз ловил его на мошенничестве и без труда обнаружил,
что с трактирщиками у него общие интересы, — в целом же он про­
явил себя человеком обязательным, услужливым и даже по-своему
забавным. На плутовские проделки такого рода путешественнику
лучше, ради его же собственного спокойствия и удобства, закрывать
глаза. Ему повезет, если он будет иметь дело с разумным мошенни­
ком вроде Жозефа, который слишком хорошо знает свою выгоду,
чтобы обманывать хозяина.
Тому, кто стремится поскорей добраться до места, такое путеше­
ствие едва ли придется по вкусу, летом же покажется и вовсе непе­
реносимым. Мулы спокойны, но передвигаются крайне медленно. За
день редко проезжаешь больше восьми лиг, или двадцати четырех
миль, а поскольку у кучеров каждый день намечено проехать опре­
деленное число станций, вставать иногда приходится на рассвете,
что людям нездоровым вроде меня нелегко. Эти неудобства, впрочем,
с лихвой окупались другими agréments2. Не успели мы выехать из Ли­
она, как внезапно наступило лето, к тому же ехали мы по весьма ро­
мантическим местам, по берегам Роны, и имели возможность (отто­
го, что двигались медленно) наслаждаться красотами пейзажа. <...>

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 457
Из Лиона мы выехали рано утром в понедельник, и, поскольку за
несколько дней до этого в округе было совершено ограбление, я
приказал слуге зарядить мой мушкет восемью пулями. Кстати гово­
ря, мушкет этот неизменно вызывал удивление и восторг во всех
городах и деревнях, через которые мы проезжали. Стоило нашему
экипажу остановиться, как толпа тут же окружала моего слугу, дабы
полюбоваться на короткоствольное ружье с раструбом, которое ме­
стные жители прозвали petit canon3. В Нюисе, в Бургундии, слуга
выстрелил в воздух, и вся толпа, точно стадо овец, мгновенно раз­
бежалась в разные стороны. Обычно мы вставали в восемь утра и
ехали до полудня, после чего распрягали мулов и пару часов отды­
хали. Во время остановки Жозеф шел обедать, а мы — завтракать,
после чего заказывали провизию, чтобы перекусить по пути, прямо
в экипаже. Для этой цели мы обыкновенно останавливались часа в
три-четыре пополудни где-нибудь у ручья, чтобы разбавить вино
превосходной, чистой водой. В этих краях я буквально задыхался от
чеснока — невозможно было войти в комнату, подойти к человеку,
чтобы не ощутить исходящий от него чудовищный запах <...>.
Крестьяне на юге Франции одеты бедно, в основном они призе­
мисты, смуглы и очень худы; вид у них такой, будто они прямо сей­
час, у вас на глазах, умрут от голода, — а между тем простой люд,
который занимается извозом, живет припеваючи. Любой возчик,
носильщик или погонщик мулов ест дважды в день, по два блюда и
десерт, и пьет вино — слабое, но вполне сносное <...>. Стол и ночлег
в этих краях тоже вполне пристойны, хотя назначают они цену (осо­
бенно для этих бедных мест) баснословную — четыре ливра за каж­
дую трапезу с человека, если хочешь есть у себя в комнате. Я, одна­
ко, заупрямился и заплатил вместо четырех ливров три, каковые они
приняли с недовольным видом, что-то бормоча себе под нос. Во
время нашего путешествия мы обнаружили много прекрасной бара­
нины, свинины, птицы и дичи, в том числе и красную куропатку,
которая оказалась вдвое больше английской. И зайцы у них тоже на
удивление большие и сочные. <...>
Однажды, увидев луг с цветами, похожими на крокусы, я велел
своему слуге выйти из экипажа и собрать мне букет. Он спрыгнул
на землю, а мушкет, который держал в руках, передал Жозефу. Тот
начал было с ним возиться, и мушкет выстрелил — грохот, разнес­
шийся эхом по горам, был такой силы, что мулы, перепугавшись,
перешли на галоп, а Жозеф со страху на несколько минут бросил
поводья и потерял дар речи. Наконец он пришел в себя, и мулы, при
посредстве моего слуги, которому он, со значением покачав голо-

зж Отечество карикатуры и пародии
вой, вернул мушкет, были остановлены. Затем, поднявшись с козел,
Жозеф осмотрел головы трех своих мулов и каждого по очереди
поцеловал. Обнаружив, что они нисколько не пострадали, он с блед­
ным лицом и выпученными глазами подошел к экипажу и сказал, что
надо благодарить Господа за то, что Он не убил бедных животных.
На это я отвечал, что если уж благодарить Господа, то за то, что Он
не убил бедных пассажиров, ибо дуло мушкета могло быть направ­
лено на нас точно так же, как и на мулов, и в этом случае Жозефа
повесили бы за убийство. «Лучше уж пусть бы меня повесили (воз­
разил он) за убийство, чем лишиться скота». Это происшествие про­
извело на него впечатление столь неизгладимое, что он пересказы­
вал его всем, кто попадался нам по пути, и больше к мушкету не
прикасался. Каждый день после обеда он обыкновенно вставал на
подножку экипажа, и мы не меньше часа беседовали. Как-то, проез­
жая мимо виселицы, стоявшей у дороги, мы увидели болтавшийся на
ней обнаженный труп, а рядом — еще один, обезображенный после
колесования. Я вспомнил, что здесь казнили Мандрена4, и, подозвав
Жозефа, спросил его, видел ли он этого знаменитого разбойника.
При упоминании имени Мандрена слезы навернулись Жозефу на
глаза, он издал глубокий вздох, больше похожий на стон, и ответил,
что Мандрен был его лучшим другом. Меня, признаться, заявление
это несколько удивило, однако виду я не подал и стал расспраши­
вать нашего кучера о характере и подвигах человека, сумевшего на­
делать столько шуму.
И вот что Жозеф мне рассказал. Выходец из Валянса, из бедной
семьи, Мандрен сначала служил в армии простым солдатом, а затем
подвизался malotier или сборщиком налогов; со временем, однако,
он стал contrebandier или контрабандистом и благодаря своим вы­
дающимся способностям возглавил вскоре шайку разбойников, че­
ловек пятьсот, вооруженных карабинами и пистолетами. Сверх того,
у него было пятьдесят лошадей и три сотни мулов для перевозки кон­
трабандного товара. Штаб шайки находился в Саввое, однако совер­
шали они набеги и в Dauphiné5, где наводили страх на maréchaussée.
Несколько раз он вступал с полицейской стражей, а также с отряда­
ми регулярной армии в кровавые схватки и всякий раз отличался от­
вагой и безупречной выдержкой. Однажды, встретившись лицом к
лицу с полусотней стражников, его разыскивающих, он очень спокой­
но сказал им, что ему нужны их лошади и одежда, и велел спешиться.
В этот момент появились его головорезы, и стражники исполнили все,
что от них требовалось, не оказав никакого сопротивления. По сло­
вам Жозефа, Мандрен был столь же великодушен, сколь и смел, и

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4F&
никогда не нападал на путешественников и не обижал бедных —
напротив, очень часто выручал их. Знатных же господ он заставлял
покупать его товар — табак, коньяк и муслин — по цене, назначен­
ной им самим; точно так же обкладывал он открытые города данью.
Когда же товара у него не было, он брал деньги у знати в счет того
товара, который со временем появится. Кончилось, как всегда, пре­
дательством — одна девка выдала его французскому полковнику,
который со своим отрядом проник в Саввой и захватил Мандрена
врасплох: контрабандист находился в это время один в деревянном
доме, товарищи же его разъехались кто куда. За вторжение на тер­
риторию Сардинии, где был схвачен разбойник, французский двор
принес сардинскому королю извинения, Мандрена перевезли в Ва-
лянс, город, где он родился и где ему поначалу разрешили выходить
на тюремный двор в окружении усиленной охраны и с цепями на
ногах; отсюда он мог свободно разговаривать, с кем он хотел, не
теряя надежды, что будет пощажен, однако надеждам этим не суж­
дено было сбыться. Пришел приказ отдать Мандрена под суд, кото­
рый признал его виновным и приговорил к колесованию. Жозеф
сказал, что в ночь перед казнью он распил с Мандреном бутылку
вина. Свою участь Мандрен воспринял спокойно, заметив, что, если
бы королю передали его письмо, его величество наверняка бы его
пощадил. Палачом вызвался быть один из разбойников его шайки,
которому посулили свободу, если тот сам предаст казни своего гла­
варя. Вы знаете, что преступников, приговоренных к колесованию,
сначала вешают, если только в приговоре особо не оговаривается,
что злодей должен быть колесован живым. Коль скоро Мандрен не
был замечен в жестокости, ему эту милость оказали. Обращаясь к
палачу, бывшему еще недавно под его началом, он сказал: «Joseph, je
ne veut pas que tu me touche, jusqu'à ce que je sois roid mort» («Жозеф,
ты не дотронешься до меня, пока я не буду мертв»). Стоило нашему
кучеру произнести эти слова, как у меня закралось подозрение — а
не он ли был палачом своего друга Мандрена? «Ага, Жозеф!» — вос­
кликнул я. Кучер густо покраснел и сказал: «Oui, son nom etoit Joseph
aussi bien que le mien» («Да, его звали Жозеф, как и меня»). Я не счел
должным устраивать Жозефу допрос, однако история эта, должен
признаться, большого удовольствия мне не доставила. <...>
1 Рона и Саона.
2 Здесь — удовольствиями (буквально — «приятностями») (франц.).
3 Маленькой пушкой (франц.).

Ж!
Отечество карикатуры и пародии
4 Луи Мандрен (1725—1755) — лицо историческое. Жозеф рассказал исто­
рию жизни Мандрена вполне достоверно. Мандрен, которого можно
сравнить с полулегендарным Робин Гудом и нашим Степаном Разиным,
стал теперь французским народным героем. В действительности Манд­
рен, в результате вмешательства епископа Валенского, был повешен не
до, после колесования.
5 Дофине (от dauphin —дофин, наследник престола; франц.) — провинция
во Франции.
ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ
Монпелье, 10 ноября 1763
<...> Стояла немыслимая жара, когда мы приехали в Монпелье и
расположились в Cheval Blanc1, считающейся лучшей auberge в го­
роде, хотя в действительности это самая что ни на есть вонючая
дыра, обитель мрака, грязи и обмана. Здесь я был вынужден запла­
тить по четыре ливра за обед каждого члена моей семьи и, сверх
того, по два ливра за постой, хотя ютиться мы были вынуждены в
одной комнате. Такое впечатление, что чем дальше мы спускаемся
на юг, тем жизнь становится дороже, а между тем любая вещь из тех,
что используются в домашнем хозяйстве, в Лангедоке дешевле, чем во
многих других французских провинциях. Причина этого обмана —
в стечении англичан; они приезжают сюда и, по простоте душевной,
дают себя облапошить местному люду, который прекрасно знает
наши слабые стороны и своего не упустит. Они дают нам понять, что
все путешественники из нашей страны — люди очень знатные, бас­
нословно богатые и невероятно щедрые, и мы, надо сказать, способ­
ствуем, по глупости, возникновению сего расхожего взгляда, ибо по­
корно поддаемся самому чудовищному вымогательству, а также,
непонятно зачем, бросаемся деньгами, ведем себя нелепо и сумасб­
родно. Таким образом, наша глупость вкупе со стечением людей со
всей Франции, приезжающих сюда, чтобы поправить свое здоровье,
превратили Монпелье в один из самых дорогих южных городов этой
страны. Сам же по себе город невелик, раскинулся он на склоне горы,
над Средиземным морем, которое находится всего в трех лигах к югу;
по другую сторону протянулась до самых Севенских гор живописная
равнина. Город считается уютным еще и тем, что у французов называ­
ется bien percée2; тем не менее улицы здесь основном узкие, дома
темные. Здешний воздух сух, разрежен и потому считается полезным
при катаральной чахотке, однако при легочных нарывах ездить сюда
не рекомендуется.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Д6
Только в Монпелье мы впервые увидели признаки того веселья,
праздности, которыми славится этот народ. Во всех прочих городах,
где мы побывали, выехав из Лиона, мы не обнаружили ничего, кро­
ме бедности и меланхолии. В Монпелье мы въехали в воскресенье,
когда все жители города надели свои лучшие платья. На улицах было
оживленно, многие мужчины и женщины с довольным видом сиде­
ли у своих дверей на каменных скамьях и оживленно о чем-то раз­
говаривали. Беседы эти длились до поздней ночи, многие пели или
играли на различных инструментах. На следующий день нам нанес­
ли визит жившие здесь англичане, которые всегда оказывают подоб­
ную честь вновь прибывшим соотечественникам. Всего в городе че­
тыре или пять английских семей, общаясь с которыми я надеюсь
приятно провести зиму. Если, разумеется, не помешает здоровье или
по каким-то причинам срочно не придется уехать.
Мистер Л., который, как и я, болен астмой, принесшей мне столько
страданий, прибыл сюда всего за два дня до меня. Он сообщил, что
ищет меня с тех самых пор, как покинул Англию. Выяснилось, что
он стоял в дверях постоялого дома в Пикардии и пил вино с во­
дой, а я в это самое время обедал наверху. Мало того, он даже заго­
ворил с моим слугой и спросил, кто его хозяин, но слуга, не зная,
кто к нему обращается, ответил лишь, что это «джентльмен из Чел-
си»3. Он раз двадцать проходил мимо двери дома, в котором я жил
в Париже, а за день до своего приезда в Монпелье обогнал на до­
роге наш экипаж. <...>
1 «Белая лошадь» {франц.). Джеймс Босуэлл в своем «Джентльменском спра­
вочнике по дорогам Франции» (1770) пишет, что останавливался в «Бе­
лой лошади», которую, вслед за Смоллеттом, назвал «очень дорогой».
2 Хорошо спланированным (франц.).
3 Смоллетт жил в Челси, в Монмут-Хаусе неполных пятнадцать лет, с 1750 по
1763 год.
ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ
Ницца, 6 декабря 1763
Дорогой сэр,
жители Монпелье общительны, веселы и добродушны. У них есть
коммерческий дух — в окрестностях города построено несколько
крупных мануфактур. Каждый день они собираются на эспланаде, за
воротами крепости, где дышат воздухом и гуляют; по другую сторо­
ну города места еще живописнее — отсюда открывается вид на

3ΕΣ
Отечество карикатуры и пародии
Средиземное море с одной стороны и на Севенны — с другой. В во­
ротах, имеющих вид триумфальной арки, стоит конная статуя Лю­
довика XIV; арка также выстроена в его честь. <...> В этом городе,
равно как и в Ниме, немало протестантов, которые более преследо­
ваниям не подвергаются1. Загородому них есть свои молельни, где
они собираются для молитвы. Молельни эти хорошо известны, и каж­
дое воскресенье городские власти посылают вооруженный отряд,
дабы идущих молиться перехватить, однако у офицера есть тайный
приказ идти другой дорогой. Чем объяснить эту терпимость — муд­
ростью и милосердием местных властей или же тем, что офицер под­
куплен, сказать не берусь; ясно одно: законы Франции сурово нака­
зывают всякого протестантского священника, обвиняющегося в том,
что он читал своей пастве проповедь; примерно два года тому назад
один такой священник был повешен в окрестностях Монтобана2.
Рынки Монпелье изобилуют свежей рыбой, птицей, мясом и ди­
чью — и все это продается по ценам вполне умеренным! Здешнее
вино крепкое и терпкое, и пьют его, только разбавляя водой. Бур­
гундское дорого, равно как и сладкое фронтиньянское, хоть его и
делают здесь же, в окрестностях Сета. Оно, как Вы, должно быть, зна­
ете, известно по всей Европе, равно как и другие liqueurs или напит­
ки, изготовляемые в Монпелье. Сет — морской порт примерно в че­
тырех лигах от города; Лангедокский канал, что проходит в миле от
него, и впрямь представляет собой нечто сверхъестественное; это
детище Кольбера3; делался канал под его покровительством и во всех
отношениях его достоин. Когда я вижу, каким почетом и уважением
окружена память об этом поистине великом человеке, меня тем бо­
лее поражает, что другие министры Людовика оставили по себе так
мало славных дел, а ведь, казалось бы, одного честолюбия должно
быть довольно, чтобы подвигнуть государственного мужа потрудить­
ся во славу отечества. И все же, на мой взгляд, французы столь же
недооценили Кольбера, сколь переоценили его повелителя. По всей
Франции стоят статуи и триумфальные арки, воздвигнутые в память
о Людовике XIV, в ознаменование его побед, вследствие коих он и
был удостоен называться Людовиком Великим. Но как были добыты
эти победы? Никакой заслуги Людовика здесь нет. Это Кольбер, уп­
рочив финансовое положение страны, дал ему возможность содер­
жать армию. Это Лувуа4 сделал все необходимое для победы в вой­
не; это Конде, Тюренн, Люксембург, Вандом5 вели в бой его армии.
Что же до первых его побед, за которые льстивые перья сочиняли
ему панегирики, пели дифирамбы, обожествляли его, то одержаны
они были почти без кровопролития, над слабыми, павшими духом,

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 4ВГЗ
раздробленными и беззащитными нациями. Это Кольбер, а не Лю­
довик укрепил морской флот, учредил мануфактуры, способствовал
развитию торговли, производил работы, имеющие целью обще­
ственную пользу, и покровительствовал искусствам и наукам. Да, но
заслуга Людовика (скажете Вы) уже хотя бы в том, что это он от­
бирал и поддерживал своих министров и генералов. Отвечу: нет.
Кольбер и Лувуа возвысились до него; Конде и Тюренн уже нахо­
дились в зените своей боевой славы; Люксембург был учеником
Конде, Вандом же был принцем крови, который сначала, в силу
своего знатного происхождения, встал во главе армий и только
потом снискал славу великого полководца. «Дальновидности» Лю­
довика французы обязаны пересмотром Нантского эдикта6, таки­
ми «блестящими» полководцами, как Тайяр, Виллерой и Марсен,
кому король-солнце доверил свои армии7. Его «человеколюбию»
они обязаны разоренной страной, сожженными городами, резней
в Пфальцграфстве8; его «патриотизму», следствию самого вопию­
щего тщеславия, они обязаны бедностью и уменьшением населе­
ния; его «миротворству» — мирным договором с теми, кому он сна­
чала с беспримерной дерзостью объявил войну и у кого спустя годы
запросил мира. Более же всего прославил Людовик себя тем, что
женился на вдове фигляра Скаррона, когда та была уже в преклон­
ном возрасте. Нет, сомневаться не приходится: титула Le Grand9
человек этот мог удостоиться только по иронии <...>.
Прованс хорош, однако постоялые дворы здесь хуже, чем в Лан­
гедоке, почти нигде нет тех самых «удобств», без которых английс­
кому путешественнику обходиться нелегко. Те же, которые в нали­
чии имеются, находятся почему-то под самой крышей и чудовищно
грязны; когда идет дождь и холодно, человек, тем более не очень
здоровый, может пользоваться ими лишь с риском для жизни. На
постоялом дворе в Ниме, где храм Клоацины10 находился в самом
прискорбном состоянии, хозяйка, по словам служанки, содержит его
в таком виде специально для английских путешественников. Сейчас,
правда, она сама очень сожалеет об этом, ибо останавливающиеся в
ее гостинице французы из-за невозможности пользоваться сидень­
ем оставляют свои «приношенья» на полу, который ей приходится
мыть по четыре раза в день. Подобное скотство сочтут невиданным
даже в столице Северной Британии11.
На четвертый день нашего странствия мы приблизились к Эксу,
однако в город не въехали, хотя взглянуть на него мне очень хоте­
лось. Этого удовольствия лишила меня вновь разыгравшаяся астма.

ЗБЗ
Отечество карикатуры и пародии
Я измучился от холода, и мне не терпелось поскорей попасть в теп­
лые края. Следующая станция находилась в скверной деревушке, и
на ночь нас устроили не самым лучшим образом. Наутро вид у меня
был такой, что хозяйка, добрая, к тому же беременная женщина, взя­
ла меня при расставании за руку и даже пролила слезу, истово моля
Бога, чтобы Он вернул мне здоровье. Это был единственный случай,
когда по отношению к нам хозяйка постоялого двора проявила со­
чувствие, сострадание и добросердечие. Правда, в Валянсе, узнав, что
я направляюсь в Монпелье поправить здоровье, трактирщица стала
от всей души отговаривать туда ехать, заклиная меня избегать вра­
чей, которые, как она выразилась, «убийцы все как один». Вместо
этого она посоветовала есть куриное фрикасе и белое мясо и каж­
дое утро пить крепкий bouillon.
Французы помешаны на бульоне и даже не подозревают, что от
ложки bon bouillon12 можно с легкостью отдать Богу душу. Когда лет
тридцать назад одного английского джентльмена нашли между Кале
и Булонью ограбленным и изувеченным, его принесли на почтовую
станцию в Булони и, убедившись, что он еще жив, первым делом
влили ему в рот ложку сего загадочного напитка. «Просто чудеса ка­
кие-то! — рассказывал одному моему знакомому спустя два года пос­
ле случившегося смотритель этой станции. — Я сварил превосход­
ный bouillon и сам его напоил — и все равно он не выжил!»13 По мне,
так именно от бульона он, скорее всего, и скончался. <...>
В Бриньольской харчевне, где мы обедали, я принужден был по­
вздорить с хозяйкой и пригрозить, что мы немедля покинем ее по­
стоялый двор, если она не подаст нам мяса. День был постный, и это,
естественно, не могло не отразиться на меню. Хозяйка не скрывала
своего недовольства, пробурчав что-то про еретиков у себя в доме,
но коль скоро мне не слишком хотелось есть вонючую рыбу с яй­
цами и с луком, я настоял, чтобы нам подали баранью ногу и пару
куропаток, которые я нашел в кладовой. На следующий день, когда
мы утром выехали из Люка, задул вдруг северо-западный ветер, да
такой сильный и холодный, что, даже укрывшись фланелевым хала­
том, я никак не мог согреться, когда сел в экипаж То ли на нашего
кучера подействовал холод, то ли он просто в тот день был не в себе,
но не проехали мы и четверти мили, как он ухитрился на полном
ходу врезаться в садовую ограду и сломать у экипажа ось, в связи с
чем мы были вынуждены вернуться в харчевню пешком и прождать
целый день, покуда ось не починили. Ветер этот на провансальском
диалекте называется Maesrtal, и он и в самом деле очень жесток. В

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 465
трактире мы познакомились с молодым французским офицером,
который только что вернулся из английского плена и вполне при­
лично изъяснялся на нашем языке. Он рассказал, что такой ветер
дует не чаще двух-трех раз за зиму и довольно быстро прекращает­
ся, что в целом зима в Провансе очень мягкая и приятная и что
жизнь в этих краях обойдется недорого, поскольку здесь полно дичи.
В том же трактире я повстречал и юного ирландского монаха-фран­
цисканца, который возвращался из Рима на родину. Ирландец по­
жаловался, что чуть не помер с голоду — так негостеприимно об­
ходятся с ним французы, особенно священнослужители, которые
смотрят на него свысока и не скрывают своего презрения. Я решил
ему помочь и дал рекомендательное письмо к джентльмену, родом,
как и он, из Ирландии, жившему в Монпелье.
Наутро, когда я, проснувшись, выглянул в окно, выходящее в сад,
мне в первый момент показалось, что я еще вижу сон или околдо­
ван. На земле, на деревьях, повсюду лежал снег толщиной в фут, не
меньше. «Нет, это не юг Франции (сказал я себе), это Шотландия!» В
гнусном городишке под названием Мюи, где мы обедали, у меня воз­
никла ссора с нашим хозяином, которая на этот раз закончилась для
меня неудачно. Я отослал мулов на следующую станцию, решив взять
почтовых лошадей, коих заказал у трактирщика, бывшего одновре­
менно хозяином гостиницы и станционным смотрителем. Нас от­
вели в общую комнату, где подали обед, весьма посредственный,
после чего я послал слугу разменять луидор, чтобы оплатить счет.
Хозяин гостиницы, вместо того чтобы вернуть мне поменянную сум­
му полностью, удержал из нее три ливра с человека за обед, а осталь­
ное вернул мне со слугой. Взбешенный не столько вымогательством
трактирщика, сколько его дурными манерами, я извлек его из спаль­
ни, где он скрывался, и обязал его вернуть мне всю сумму целиком,
из коей заплатил ему за обед из расчета не три, а два ливра с чело­
века. Деньги, которые я выложил перед ним на стол, он брать отка­
зался, и тогда, воспользовавшись тем, что лошади готовы, я сел в эки­
паж и велел проводникам ехать. Но тут я просчитался: проводники
заявили, что, пока я не заплачу их хозяину, они не тронутся с места,
и, когда я пригрозил им плеткой, спрыгнули с козел и мгновенно
исчезли. Я же пришел в такую ярость, что, хотя с трудом мог дышать,
хотя уже смеркалось и на улице лежал мокрый снег, направился к
мировому судье и подал официальную жалобу. Судья, по профессии,
кажется, портной, отправился вместе со мной в трактир, где к тому
времени собрался весь город, и попытался уговорить меня пойти на
попятный. «Хорошо, — ответил я, — вы судья, вы и назначайте сум-

шк Отечество карикатуры и пародии
му». На это он возразил, что не возьмет на себя смелость определить,
какую сумму я должен. «Я уже заплатил ему вполне приличные день­
ги за обед (сказал я) и теперь, в согласии с указом короля, требую
почтовых лошадей». На это трактирщик заметил, что лошади гото­
вы, но проводники разбежались, а других у него сейчас нет. Я с го­
рячностью заявил, что пожертвую луидор на местный приют, если
судья обяжет негодяя исполнить свой долг. Судья пожал плечами и
сказал, что это не в его силах, из чего я сделал вывод, что с трактир­
щиком ему ссориться не хочется. Не отошли я мулов, и я бы не толь­
ко заплатил за обед столько, сколько счел нужным, но заодно и про­
учил бы хозяина гостиницы за вымогательство и наглость; теперь же
я был полностью в его власти, а поскольку судья продолжал унижен­
но упрашивать меня заплатить требуемую сумму, я счел за лучшее ус­
тупить. Тут же вновь, словно из-под земли, появились проводники,
собравшаяся толпа праздновала победу трактирщика, и я, посрамлен­
ный и усталый от всего происшедшего, пустился в путь, хотя на дво­
ре была уже ночь, было холодно, сыро и шел снег. <...>
1 По секретным дополнительным статьям Нантского эдикта (см. ниже), гуге­
ноты получили 100 крепостей с гарнизонами, в том числе Монпелье и
Монтобан.
2 Речь идет о Франсуа Рошетте, протестантском священнике Монтобана, по­
вешенном в 1762 году.
3 Жан-Батист Кольбер (1619—1683) — французский государственный дея­
тель; сосредоточил в своих руках внутреннюю политику Франции. С 1661
года был членом Высшего совета; с 1664 года — сюринтендантом госу­
дарственных строений и мануфактур; с 1665 года — генеральным конт­
ролером финансов. Лангедокский канал был прорыт по инициативе
Кольбера в 1666—1681 годах.
4 Франсуа Мишель Ле Теллье маркиз де Лувуа (1639—1691) — французский
государственный деятель; с 1672 года — военный министр, полководец,
реформатор французской армии.
5 Луи де Бурбон принц де Конде (1621 —1686); Анри де ля Тур д'Овернь граф
Тюреннский (1611 — 1675); Франсуа Анри де Монморанси-Буттвилль
герцог Люксембургский (1628—1695); Луи Жозеф герцог Вандомский
(1654—1712) — французские военачальники, одержавшие многочис­
ленные победы.
6 Нантский эдикт, подписанный в Нанте Генрихом IV в 1598 году, давал гуге­
нотам свободу вероисповедания и богослужения — во всех городах (кро­
ме Парижа), в своих замках и ряде сельских местностей, — однако в 1685
году указом Людовика XIV Нантский эдикт был отменен.
7 Маршал Франции Камиль д'Остен герцог Тайярдский (1652—1728) был взят
в плен герцогом Мальборо под Бленхеймом (1704); маршал Франции
Франсуа де Нефвилль герцог де Виллеруа (1644—1730) был разбит Маль­
боро в битве при Рамийи (1706); маршал Франции Фердинанд граф де
Марсен (1656—1706) участвовал вместе с герцогом Тайярдским в битве
под Бленхеймом, был ранен и взят в плен под Тюреном.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 467
8 Речь идет о начале войны за Пфалыдское наследство, то есть Орлеанской
войны 1688—1697 годов между Францией и коалицией европейских го­
сударств, когда в сентябре 1688 года в Пфальц, княжество на юго-западе
Германии, которым с XII века владели пфальцграфы, вторглись француз­
ские войска Людовика XIV. Людовик выступил с притязаниями на зна­
чительную часть территории Пфальца под предлогом защиты прав жены
своего брата Элизабет Шарлоты герцогини Орлеанской, дочери умерше­
го в 1685 году курфюрста Карла Пфальцского.
9 Великий (франц.).
10 Клоацина считалась древними римлянами богиней сточных вод — отсю­
да «клоака».
11 То есть в Эдинбурге; см. примеч. 2 к Пятому письму.
12 Крепкого бульона (франц.).
13 Смоллетт заимствует эту историю из 28-го тома Н. Тиндалла «История Анг­
лии, написанная мистером Рапеном де Тойра. От революции до восше­
ствия на престол короля Георга II в 28 томах» (1728—1747): «В сентябре
1723 года на четырех английских джентльменов было совершено во
Франции варварское нападение... Милях в семи от Кале их карету оста­
новили шесть всадников и потребовали денег... Когда поиски денег были
закончены, негодяи закричали: «Tuez!» («Убить!»); сначала они простре­
лили сердце мистеру Сибрайту; мистеру Дэвису выстрелили в грудь, на­
несли несколько ножевых ран и проломили череп; Спиндлоу (слуге мис­
тера Сибрайта) нанесли пять ножевых ран и решили, что он убит; одно­
временно с этим мистер Монпессон получил пулю в живот, отчего рух­
нул на землю...Решив, что убийцы ушли, он поднял голову, и тогда один
из них, вернувшись, перерезал ему горло. Тем не менее его и Спиндлоу с
помощью местных крестьян удалось отвезти обратно в Кале, где мистер
Монпессон тридцать шесть часов спустя испустил дух; Спиндлоу же, оп­
равившись от ран, возвратился в Англию».
ПИСЬМО СЕМНАДЦАТОЕ
Ницца, 2 июля 1764
<...> Что до религии, то могу утверждать: фанатизм здесь сочета­
ется с невежеством и суеверием. Насколько мне известно, в самой
Ницце и за городской стеной имеются десять мужских монастырс­
ких школ и три женских, однако я что-то не слышал, чтобы хоть
один из учащихся преуспел в какой-нибудь области человеческого
знания <...>. Все церкви являются прибежищем всевозможных пре­
ступников, за вычетом тех, кто обвиняется в государственной изме­
не, и своим правом давать приют ворам и убийцам священнослужи­
тели очень дорожат. Они с открытыми объятиями встречают убийц,
грабителей, контрабандистов, злостных банкротов, злодеев и него­
дяев всех мастей и ни за что не отступятся, покуда не добьются, что­
бы этим преступникам сохранили жизнь и свободу. Не стану распро­
страняться о пагубных последствиях сей постыдной привилегии,
имеющей целью расширить и упрочить власть и влияние католичес­
кой церкви на руинах нравственности и правопорядка. Я собствен-

Отечество карикатуры и пародии
ными глазами видел человека, за три дня до того убившего свою
жену на последнем месяце беременности, который с видом самым
хладнокровным и безмятежным стоял на ступеньках церкви во Фло­
ренции; и нет ничего необычного в том, что самые отъявленные
мерзавцы живут в свое удовольствие в монастырях Рима.
В Ницце много знати: маркизов, графов и баронов не перечесть.
Однако по-настоящему знатными являются три-четыре семьи, не
больше; остальные же — novi homines1, выходцы из буржуазных се­
мей, которые, скопив деньги, купили себе дворянские титулы. Отец
одного здешнего «аристократа» был адвокатом, другого — аптекарем,
третьего — виноторговцем, отец четвертого торговал килькой, и мне
рассказывали, что в Вильфранш живет граф, чей отец некогда про­
давал на улице макароны. В этой стране титул маркиза или графа,
вместе с графскими наследными владениями, можно приобрести
за триста-четыреста фунтов стерлингов; что же касается letters de
noblesse2, то стоят они и вовсе не больше тридцати-сорока гиней. В
Саввое имеется шесть сотен дворянских семей, у большей части ко­
торых нет и ста крон в год на поддержание своего дворянского по­
ложения. В горах Пьемонта и даже здесь, в Ницце, есть несколько
выходцев из очень древних и благородных семейств, которые, по
существу, живут жизнью простых крестьян, что, впрочем, не мешает
им кичиться древним родом и благородной кровью, текущей в их
жилах. Один англичанин рассказывал мне, что однажды, путешествуя
в горах, он вынужден был провести ночь в хибаре одного из таких
удалившихся от мира дворян, который вечером спросил своего сына:
«Chevalier, as tu donné a manger aux cochons» («О благородный ры­
царь, ты задал корм свиньям?»). К дворянству Ниццы это, впрочем,
не относится. Две-три таких семьи могут иметь четыреста-пятьсот
фунтов в год, остальные же обыкновенно довольствуются сотней
пистолей, которые им приносят шелк, масло, вино и апельсины, рас­
тущие на принадлежащих им небольших плантациях, где они живут
в своих загородных домах. Некоторые такие дома — их немного —
хорошо смотрятся, удобны и удачно расположены; однако в боль­
шинстве своем дома эти вид имеют довольно жалкий. Представите­
ли здешнего дворянства, несмотря на свое недворянское происхож­
дение и на ту весьма скромную сумму, в которую им обошелся
дворянский титул, очень держатся за свои привилегии, тщательно
соблюдают etiquette и стараются держаться от bourgeoisie подальше.
Какова их частная жизнь, я не справлялся, однако на людях madame
носит платье, отороченное золотом или серебром, высокую причес­
ку и все, что причитается: пудру, румяна, духи, мушки; что же до

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 46Я
Monsier Le Compte3, то он красуется в кружевах и узорах. Румяна и
белила в этих краях, где цвет лица обычно смугл и желт, совершен­
но необходимы. Я заметил также, что у большинства женщин круг­
лые животы, что объясняется, вероятно, большим количеством съе­
даемых овощей. То же самое, кстати, и у лошадей, мулов, ослов и
коров, питающихся травой. Такого рода пища вырабатывает в желуд­
ке кислотные соки, чрезвычайно способствующие аппетиту. В самом
деле, я не раз поражался тому, с какой жадностью едят эти люди. Но
не надейтесь, что я стану описывать Вам блюда и гостеприимство
здешнего дворянства. Наш консул, человек на редкость честный, со­
общил мне, что живет здесь уже тридцать четыре года и ни разу не
удостаивался приглашения пообедать или поужинать в обществе
местного дворянства.
Дворяне не имеют права покидать здешние места без разреше­
ния короля, и даже при наличии такого разрешения отлучка не долж­
на превышать определенного, весьма ограниченного времени; нару­
шение срока может вызвать недовольство Его величества. Вот почему
дворяне вынуждены искать развлечений в самой Ницце, а это для
людей активных и неугомонных совсем не так просто. Верно, цер­
ковь отнимает массу времени у тех, кто находит удовольствие в ре­
лигиозных обрядах римской религии, а здесь таких большинство.
Кроме того, в город изредка привозят кукольные представления,
выступают бродячие музыканты и канатоходцы, но, как правило, их
не устраивают квартиры, где их селят, и в Ницце они остаются не­
надолго, покидая город так же неожиданно и незаметно, как и в нем
появляясь. Летом, часов в восемь-девять вечера, дворяне нередко
собираются в так называемом «парке», который на самом деле пред­
ставляет собой улицу с рядами убогих домишек по одну строну, а по
другую — городскую стену, закрывающую море, без которого она
ничего интересного собой не представляет. Здесь можно увидеть, как
местная знать рассаживается парами на лежащих на земле толстых
бревнах, очень напоминая при этом тюленей на скалах при лунном
свете; каждая дама является со своим cicisbeo4 —эта итальянская мода
распространена в Ницце во всех сословиях; что такое ревность, им
неведомо. Муж и cicisbeo живут вместе, как названые братья; жена и
любовница обнимают друг друга с чувствами самыми нежными. Я
предпочитаю не входить в подробности, ибо не хочу, чтобы сия
скандальная мода Ниццы передалась и нам. Вам достаточно будет
прочесть описание йеху у декана Свифта5, чтобы составить себе не­
которое представление о porcheria6, отличающей любовные игры
местного дворянства. Но «парк» не единственное излюбленное мес-

ΜΣ Отечество карикатуры и пародии
то отдыха наших благородных семейств. Погожим летним вечером
они любят также сидеть прямо за городскими воротами, в канаве у
самой дороги, где чинно беседуют под кряканье лягушек и звон
колокольчиков, мычанье мулов и рев ослов, идущих мимо них по
дороге в густых клубах пыли. Помимо этих развлечений в доме гу­
бернатора, называемом gouvernement7, каждый вечер имеет место
conversazione8, где представители местной аристократии играют
на мелкие деньги в карты. Во время карнавала в том же самом
gouvernement два или три раза в неделю дается бал по подписке. На
этом балу каждому приглашенному, безо всякого различия, разреша­
ется танцевать в маскарадном костюме, однако по окончании танцев
гости обязаны снять маски и буржуа надлежит удалиться. Давать бал
можно лишь с разрешения губернатора; если таковое получено, дом
дворянина, дающего бал, открыт для всех масок без исключения, при
условии что они запаслись билетами, которые продаются по пять су
секретарем губернатора и предъявляются стоящему в дверях страж­
нику. Если, к примеру, мне взбрело в голову развлечь моих близких
друзей, для этого достаточно всего нескольких скрипок; и это уже
будет conversazione.
Несмотря на то что король Сардинии пользуется любым предло­
гом, чтобы оказать подданным Великобритании всевозможные по­
чести, я пришел к выводу, что жители Ниццы относятся к англича­
нам недоброжелательно, и объясняется это отчасти религиозными
предрассудками, а отчасти завистью, вызванной невесть откуда взяв­
шимся представлением о нашем непомерном богатстве. Со своей
стороны, могу Вас заверить, что никогда не был я менее любезен с
жителями Ниццы, чем они со мной, а потому ничего не скажу более
на эту тему, разве что меня вынудят отказаться от той сдержаннос­
ти и беспристрастности, каковые, хочется надеяться, были до сих
пор присущи наблюдениям Вашего, дорогой сэр,
преданного и покорного слуги.
1 Буквально — новые люди (лат.).
2 Грамота о пожаловании дворянского титула (франц.).
3 Господина графа (франц.).
4 Кавалер, постоянный спутник дамы, чичисбей (итал.). Многие английские
путешественники в своих путевых очерках обращают внимание на то,
что в Италии замужняя дама нередко появляется в свете в обществе
cavalière servente, то есть кавалера, ухажера. В своей книге «Письма из
Италии. 1754—1755» (1773) граф Оррери замечает, что чичисбей «име­
ет многие права мужа и все добродетели евнуха. Он — придаток супру­
жества».

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 47Т
5 Аллюзия на четвертую часть «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта,
где добропорядочные и умные лошади находятся в подчинении у зло­
вредных и уродливых человекообразных тварей — йеху.
6 Свинство, гадость, непотребность (итал.).
7 Здесь — губернаторский дом (франц.).
8 Здесь — собрание, прием (итал.).
ПИСЬМО ДВАДЦАТОЕ
Ницца, 22 октября 1764
Сэр,
коль скоро мне решительно нечего делать, кроме как удовлетво­
рять любопытство — свое и своих друзей, я с удовольствием выпол­
няю Вашу просьбу, хотя и не без некоторого опасения, что изыска­
ния мои очень мало Вас развлекут. Место, где я сейчас нахожусь, не
имеет с точки зрения государственной большого значения, да и
жители этих мест, их обычаи также существенного интереса не
представляют <...>.
Низшее сословие состоит из рыбаков, поденщиков, носильщиков
и крестьян, живущих в основном в небольших cassines1 за городс­
кой стеной и насчитывающих, говорят, почти двенадцать тысяч че­
ловек. Крестьяне в основном занимаются земледелием и, судя по их
виду, существование влачат нищенское. Все они низкорослы, худы,
грязны, ходят полуголые; вид у них изнуренный, лица же не просто
смуглые, а черные, как у мавров; многие из них, полагаю, потомка­
ми мавров и являются. Внешность у этих людей отталкивающая, я
никогда не видел, чтобы у женщин были такие грубые черты; следу­
ет тем не менее признать, что зубы у них самые прекрасные в мире.
Питаются эти несчастные гнилыми фруктами и овощами, очень гру­
бым хлебом, кашей из маиса, называемой polenta, очень сытной и
приятной на вкус, и оливковым маслом, и при этом во всем себя ог­
раничивают. Я знавал одного крестьянина, который кормил семью
шкурками вареных бобов. Их свиньи питаются сытней, чем их дети.
Жаль, что у них нет коров, — тогда бы они питались молоком, мас­
лом и сыром. Вместе с тем, при всей своей бедности, ни один из этих
крестьян не станет работать в вашем саду меньше чем за восемнад­
цать су, то есть за одиннадцать пенсов per diem2, и при этом не сде­
лает и половины того, что сделал бы за это же время английский
поденный рабочий. Если в саду растут фрукты или что-нибудь, что
можно унести, он обязательно, если только вы не будете за ним
присматривать, все это украдет. Все простые люди здесь — воры и ни-

3ZZ
Отечество карикатуры и пародии
щие, и, полагаю, это касается вообще всех, кто беден и живет впрого­
лодь. Во всех прочих отношениях их едва ли обвинишь в невоздер­
жанности. Они крайне уважительны и послушны со всеми, кто сто­
ит на общественной лестнице выше их. Жители Ниццы вообще
очень рассудительны и дисциплинированны. Склонность к пьянству
они проявляют очень редко; за то время, что я жил в этом городе, я
ни разу не слышал ни о каких волнениях; убийство и грабежи неиз­
вестны и вовсе. Вы можете ходить ночью по всей провинции совер­
шенно спокойно, не боясь, что на вас нападут. Местная полиция от­
лично знает свое дело; если у вас найдут пистолет или кинжал, то
вы рискуете попасть на галеры. Мне рассказывали, что убийства и раз­
бой очень распространены в отдельных частях Пьемонта. Даже здесь,
в спокойной Ницце, когда крестьяне, выпив лишнего, начинают ссо­
риться (что происходит крайне редко), они выхватывают ножи, и
один в конечном счете непременно пырнет другого. До таких край­
ностей дело, впрочем, никогда не доходит, за исключением тех слу­
чаев, когда в ссоре замешана женщина; вот тогда под воздействием
выпитого просыпается ревность, и страсти разгораются не на шут­
ку. В Ницце простые люди возвращаются домой в восемь часов ве­
чера зимой и в девять летом. Всякого, оказавшегося на улице после
этого часа, непременно остановит патруль, и если задержанный не
сумеет внятно объяснить, почему он не дома, его посадят в тюрьму.
В девять вечера зимой и в десять летом звонит колокол, возвещаю­
щий о том, что пора гасить свет и ложиться спать. В городах, где
часто случаются пожары, мера эта необходима, однако в Ницце, где
в домах легковоспламеняющихся предметов не держат, большого
смысла она не имеет.
Серьезные преступления караются в Ницце виселицей; в зави­
симости от тяжести вашей вины, вас могут также отправить на гале­
ры — пожизненно или на определенный срок, публично выпороть
или же подвергнуть пытке corda или strappado3. Провинившемуся
связывают за спиной руки и подымают его на веревке, намотанной
на ворот, на высоту второго этажа. Затем веревку отпускают, и он па­
дает вниз, не долетая до земли ярда или двух, после чего веревка
опять резко натягивается, отчего у несчастного от скорости падения
и собственной тяжести происходит вывих плеча, сопровождаемый
чудовищной болью. Всего через несколько минут страшная эта пыт­
ка может повториться снова, у истязаемого рвутся связки, и он ос­
тается калекой на всю жизнь.
О бедности людей в этой провинции, да и на всем юге Франции,
можно судить по виду домашних животных. Ломовые лошади, мулы,

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 47Я
ослы так худы, что не могут не вызвать жалости. Здесь не увидишь
ни одной приличной собаки; кошки же чудовищно худы, жадны и
от постоянного голода становятся настоящими хищниками. Удиви­
тельно еще, что собаки и эти хищные, вечно голодные кошки не
пожирают маленьких детей. Еще одним свидетельством царящей
среди простых людей нищеты может служить полное отсутствие
птиц; вы можете проехать по всему югу Франции, в том числе и по
здешней провинции, где нет недостатка в рощах, лесах и плантаци­
ях, и не услышать пение дрозда, коноплянки, щегла, да и любой дру­
гой птицы. Не слышно ни единого звука. Преследуемые людьми, ко­
торые безжалостно их убивают или ловят, бедные птицы, чтобы не
погибнуть, улетают в другие страны. От пули или капкана неутоми­
мых здешних птицеловов не убережется ни один воробей, ни одна
малиновка, ни одна синица, ни один вьюрок. Даже дворяне не ща­
дят этих несчастных птичек, они охотятся на них (vont à la chasse)
и употребляют в пищу в качестве gibier (дичи).
Здешний народ не был бы так беден, если б не религия. Полови­
ну времени тратят они на соблюдение бессчетного числа всевозмож­
ных церковных праздников, половину своего жалкого достатка отда­
ют странствующим монахам и местным попам. Вместе с тем, являясь
причиной их бедности, церковь в то же самое время в известной
степени облегчает тяготы их нищенского существования, развлека­
ет представлениями, процессиями, всевозможными праздниками,
которые позволяют отлынивать от работы людям, и без того самим
климатом этой страны расположенным к безделью. Если крестьяне
хотят отметить день своего святого, устроить по этому поводу festin,
то есть празднество, они подают прошение губернатору Ниццы на
выдачу им соответствующей лицензии, которая обойдется в одну
французскую крону. Когда лицензия эта получена, они надевают на
себя все самое лучшее и после службы в часовне имени этого свя­
того играют на скрипках, дудках и барабанах и под эту музыку пус­
каются в пляс. Тут же идет бойкая торговля мелким товаром, всевоз­
можными безделушками, пирожками, хлебом, liqueurs и вином — на
таких празднествах собирается обычно вся Ницца. Я сам видел, как
местные дворяне, в окружении огромной толпы крестьян, мулов, ос­
лов, веселятся, танцуют, обливаясь потом, и поют вместе со всеми.
Что вызывает у них такое веселье, почему они с таким энтузиазмом
участвуют в этих festins, сказать затрудняюсь; могу объяснить сей
странный обычай лишь желанием в преддверии чистилища покаять­
ся в грехах <...>

ш Отечество карикатуры и пародии
1 Домишках (франц.).
2 В день (лат.).
3 Буквально — веревкой, подвешиванием на веревке (итал.).
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ
Ницца, 1 января 1765
Дорогой сэр,
Ваше мнение, к коему я всегда относился с большим уважением,
а также мое собственное желание и постоянные советы других дру­
зей побудили меня совершить поездку в Италию, из которой воз­
вратился я совсем недавно. По тревожной озабоченности и настой­
чивым увещеваниям, содержащимся во всех письмах, полученных
мною за последнее время от моих английских корреспондентов, я
без труда заключил, что все вы потеряли надежду на мое выздоров­
ление. Вы посоветовали мне совершить путешествие через Альпы, и
совет этот был хорош. Карабкаясь по горам, я должен был бы почув­
ствовать себя лучше и в то же время дышать холодным, чистым, це­
лительным воздухом, от которого, по всей вероятности, снизилась
бы температура, поднимавшаяся у меня во многом из-за жаркого и
влажного климата. Но мне нужен был спутник и компаньон, чья бесе­
да и общество могли бы скрасить тягостное одиночество. Кроме того,
я был еще слишком слаб, чтобы переносить отсутствие удобств и всего
необходимого в столь долгом путешествии. Мой достойный друг д-р
А.1 всячески уговаривал меня ехать морем, что, как Вы знаете, чудо­
действенно исцеляет легочные болезни. После некоторого раздумья
я избрал план, каковой и осуществил. Мне было ужасно любопытно
собственными глазами увидеть древности Флоренции и Рима; мне не
терпелось лицезреть эти поразительные здания, статуи и картины,
коими я столь часто восхищался на литографиях и в описаниях. Я
испытывал священный трепет от желания ступить на землю, бывшую
некогда свидетельницей многих великих свершений, и я не мог и
помыслить о том, что вернусь в Англию из города, находящегося у
самой границы с Италией, не побывав в столице сей замечательной
страны. Что же касается моего здоровья, то я счел, что спланирую
дорогу таким образом, чтобы извлечь преимущество из путешествия
морем, из путешествия по земле и из перемены климата <...>.
Генуэзские земли начинаются в Вентимилья, еще одном примор­
ском городке, находящемся на расстоянии двадцати миль от Ниц-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Д75
цы, отчего он так и называется2. Миновав Монако, Ментон, Венти-
милья и еще несколько городков менее значимых, что раскинулись
вдоль берега моря, мы, воспользовавшись благоприятным ветром,
обогнули мыс Святого Мартина и до наступления темноты продви­
нулись бы еще на двадцать миль, однако нашим женщинам стало не
по себе от морской болезни, к тому же они испугались высоких волн,
мистер же Р. встревожился настолько, что, не поставив нас в извест­
ность, попросил хозяина судна высадить нас в Сан-Ремо под пред­
логом того, что от Сан-Ремо до Ноли, находившегося на расстоянии
сорока миль, нам не удастся найти ни одной сносной гостиницы. Мы
сошли на берег и были отведены на постоялый двор, который —
заверил нас наш gondoliere — был лучшим на всей Генуэзской Ривь­
ере. Мы поднялись по темной, узкой, крутой лестнице и очутились
в комнате с длинным столом и скамьями, такой грязной и жалкой,
что с ней не сравнилась бы даже самая дрянная пивная в Англии.
Никто нас не встречал, что, впрочем, нисколько меня не удивило;
такое отношение к путешественникам во Франции — дело обычное;
в Италии — тем более. Хозяин нашего судна отправился на кухню
спросить слугу, смогли бы мы здесь переночевать, и получил ответ:
«Не могу знать. Хозяина нет дома». На вопрос, где он, слуга буркнул:
«Пошел пройтись» («Е andato a passegiare»). Мы тем временем вынуж­
дены были сидеть в общей комнате в компании лодочников и по­
гонщиков мулов. Наконец хозяин прибыл и дал нам понять, что на
ночлег нас устроит. В комнате, где лежал я, могли поместиться лишь
две постели, на окнах не было занавесок, на кроватях — спинок, ста­
рый, прогнивший стол завален был ссохшимся инжиром, у стола
стояла пара колченогих стульев. Когда-то стены комнатушки были
побелены, однако сейчас на них висела паутина, и они были забрыз­
ганы грязью, да и кирпичный пол не подметался, думаю, уже полве­
ка. Поужинали мы в соседней со спальней комнате, такой же гряз­
ной, и ели Бог весть что. Мясо было плохо освежевано и еще хуже
приготовлено. В этих краях на чистоту и удобство рассчитывать явно
не приходилось. Вдобавок за этот стол и кров я заплатил столько,
сколько с меня бы взяли в лучшей гостинице Франции и Италии.
На следующий день ветер был столь силен, что продолжить наше
путешествие мы не могли и вынуждены были провести в этой дыре
еще сутки. По счастью, мистер Р. повстречал двух знакомых, фран­
цисканского монаха, человека весьма славного, и maestro di capella3,
который играл на спинете и прекрасно пел, чем развлек нас чрез­
вычайно. Падре же был весьма любезен и дал нам рекомендатель­
ное письмо к своему другу, профессору Пизанского университета. Вы

зж Отечество карикатуры и пародии
бы от души посмеялись, услышав, в сколь превосходных степенях
отзывался он о Вашем покорном слуге... Что ж, Италия — родина
гиперболы. <...>
Миновав Капо ди Ноли, мы проследовали вдоль изрезанного бе­
рега в маленькую бухту и оказались в городке Ноли, где собирались
провести ночь. Вас, вероятно, удивит, что мы не сошли на берег
раньше, дабы что-то перекусить, однако у нас были с собой ветчи­
на, языки, жареные цыплята, сыр, хлеб, вино и фрукты, и каждый
день в час или в два пополудни мы великолепно подкреплялись.
Пишу об этом для тех, кто захочет избрать наш маршрут. Мы также
сочли необходимым запастись l'eau de vie4 ИЛИ бренди для наших
гребцов, которые всегда рассчитывают на то, что забыты не будут. В
постный день, однако, эти оборванцы скорее умрут от голода, чем
возьмут в рот хотя бы крохотный кусочек мяса. Я часто ставил над
ними опыт, упрашивая их съесть что-нибудь gras5 в пятницу или в
субботу, но они неизменно отказывались, с ужасом крича: «Dio me
ne libère!» («Упаси Господь!») или что-то в этом же роде. Я также об­
ратил внимание, что ни один из них ни разу не выругался, не произ­
нес ни одного неприличного слова. Они ни за что не войдут утром в
море, не отслужив службу в церкви, и всякий раз, когда начинал дуть
встречный ветер, они обязательно принимались хором молиться
Деве Марии или Святому Элмо6 и не опускали в воду весла, пока не
помолятся. Я вообще заметил, что в этой стране человек, преступив­
ший церковные установления в вещах столь незначительных, как
нарушение поста, пользуется куда более дурной славой, чем тот, кто
совершил самое тяжкое преступление против человеческой приро­
ды и морали. Убийце, прелюбодею или скотоложцу Церковь отпус­
тит грехи с легкостью, найдет он поддержку и в обществе, — зато
человеку, который без особого на то разрешения съест в субботу
голубя, нет прощения, его будут обходить за версту, будут считать
чудовищем, заслуживающим всеобщего порицания. На эту тему я
разговаривал с несколькими умными людьми и склоняюсь к мысли,
что человек, нарушивший пост, считается плохим католиком, мало
чем отличающимся от еретика; для итальянцев же ересь заслужива­
ет наибольшего осуждения. <...>
1 Вероятнее всего, доктор Джон Армстронг (1709—1799) — приятель Смол-
летта.
2 Ventimiglia (итал.) — двадцать миль.
3 Капельмейстер, композитор (итал.).
4 Водка (франц.).

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Д7Т
5 Жирное (франц.).
6 Святой Элмо — заступник моряков; итальянский аналог Святого Эразма,
сирийского епископа, гонимого императором Диолектианом.
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ
Ницца, 15 января 1765
Дорогой сэр,
Генуя совсем не случайно зовется «La superba»1. Сам по себе го­
род величествен, и местное дворянство держится соответственно.
Быть может, у некоторых из них и есть основания гордиться своим
достатком, но в целом они небогаты. Мой друг мистер Р. заверил
меня, что у многих генуэзских дворян состояние достигает полумил­
лиона ливров per annum2, однако в действительности доход всего
государства не превышает этой суммы; генуэзский же ливр соответ­
ствует всего девяти пенсам. Среди генуэзских дворян едва ли набе­
рется полдюжины, располагающие десятью тысячами в год; боль­
шинство же не имеет и двадцатой части этой суммы. Впрочем, они
чрезвычайно бережливы и носят только черное, поэтому расходы их
незначительны. Если генуэзский дворянин раз в три месяца дает
прием, тем, что от приема осталось, он живет потом весь оставший­
ся год. Мне рассказывали, что не так давно один из них принимал
друзей и поручил распорядиться всем для приема необходимым сво­
ему сыну, который заказал блюдо рыбы, стоившее цехин, то есть
примерно десять шиллингов. Стоило старику увидеть это блюдо на
столе, как он, не сумев сдержать своих чувств, разрыдался и восклик­
нул: «Ah figliulo indegno! Siamo in rovina! Siamo in precipizio!» («О не­
достойный сын! Мы разорены! Нам конец!»)
Мне кажется, что гордость и самолюбие итальянцев более заслу­
живают похвалы, чем те же качества у других народов. Француз по­
тратит все свое состояние на безвкусные наряды или же устроит
великолепный repas из пятидесяти или ста блюд, одна половина из
которых несъедобна, а другая не предназначена для еды. В конце
концов, весь его гардероб отправляется к fripier3, кушанья достают­
ся собакам, сам же он отправляется в преисподнюю, и после его
смерти от него не остается и следа. Генуэзец, напротив, не позволя­
ет ни себе, ни своей семье расточительствовать и на сбереженные
средства строит дворцы и церкви, которые остаются потомкам в
память о его вкусе, набожности и щедрости, тем самым давая зара­
ботать на хлеб бедным и трудолюбивым. Среди генуэзских дворян

Отечество карикатуры и пародии
есть несколько человек, которые владеют пятью или шестью вели­
колепными, богато украшенными дворцами как в самом городе, так
и в различных частях Ривьеры. Две улицы, Strada Balbi и Strada Nuova,
застроены двумя рядами дворцов с садами и фонтанами, однако их
выкрашенные фасады, на мой взгляд, смотрятся не лучшим образом.
Коммерция в городе в настоящее время развита недостаточно,
однако вид у него вполне деловой: улицы оживленны, лавки ломят­
ся от товаров, рынки завалены всевозможной провизией самого
лучшего качества. Вино, которое делается здесь же, за городом, до­
вольно посредственное, к тому же покупать его можно только в го­
родской лавке, где оно продается в пользу государства. Зато хлеб у
них самый белый и вкусный из всех, что мне приходилось пробо­
вать, да и говядина, которую они получают из Пьемонта, сочна и
аппетитна. <...>
Запасшись рекомендательными письмами во Флоренцию и в Рим,
я нанял то же судно, на котором мы приплыли сюда, чтобы добраться
до Леричи, небольшого городка на полпути между Генуей и Ливор­
но, где путешественники, уставшие от моря, обычно пересаживают­
ся в экипажи и продолжают свой путь в Пизу и во Флоренцию по
земле. За эту часть дороги длиной миль в пятьдесят я заплатил три
луидора — фелюга обошлась бы дешевле. Когда вы оказываетесь в
Генуэзской верфи, фелюжники буквально рвут вас на части, точно
так же как вам не дадут проходу наши лондонские лодочники в Хан-
герфорд-Стэрз. Они готовы в ту же минуту, по первому вашему тре­
бованию, отплыть в Леричи, Ливорно, Ниццу, Антибы, Марсель — в
любой город на Ривьере.
Ветер по-прежнему дул встречный, и хотя погода стояла велико­
лепная, мы плыли вдоль берега, минуя несколько прелестных город­
ков и деревень; берег был застроен cassines, то есть белыми домика­
ми, прячущимися за густо растущими на холмах оливами; здесь, как
нам объяснили, живут ткачи, ткущие бархат и камчатную ткань. Обо­
гнув Капо-Фино, мы вошли в бухту, где находятся города Порто-
Фино, Лаванья и Сестри-Ди-Леванте, — в последнем мы и устроились
на ночлег. Гостиница оказалась сносная, не было особых причин
жаловаться и на постели, однако со двора доносился какой-то дур­
ной запах, который был тем более отвратителен, что стояла жара;
это пахли, как впоследствии выяснилось, разложенные во дворе для
просушки шкуры только что убитых зверей. Хозяин наш был мясни­
ком с лицом убийцы, а его супруга — огромных размеров мужеподоб­
ная мегера с таким видом, будто она работает на бойне. Встретили они
нас не только неприветливо, но с какой-то угрюмой снисходитель-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 479
ностью, словно хотели сказать: «Вы нам не слишком нравитесь, и тем
не менее мы пустим вас переночевать ради padrone di gondola4, на­
шего доброго знакомого». Короче говоря, мы очень дурно поужина­
ли, очень плохо провели ночь, а утром заплатили очень приличную
сумму, не получив ни слова благодарности за то, что выбрали эту
гостиницу. Впрочем, я был несказанно рад уже тому, что удалось
выбраться отсюда живыми <...>.
1 «Великолепная» (итал.).
2 В год (лат.).
3 Старьевщику (франц.).
4 Владелец фелюги (итал.).
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ
Ницца, 28 января 1765
Дорогой сэр,
Пиза — прекрасный, старинный город, который вызывает такое
же благоговение, какое испытываешь при виде древнего храма, на
котором, хоть он и не разрушен полностью, явственны следы упад­
ка. Крепкие дома, широкие, прямые, хорошо вымощенные улицы;
магазины и рынки полны товара; есть несколько изысканных двор­
цов, возведенных великими зодчими. Церкви выстроены со вкусом
и пристойно украшены. Верфи из песчаника красуются по обоим
берегам реки Арно, через которую переброшены три моста; тот, что
посредине, из мрамора, — истинный архитектурный шедевр. В то же
время население Пизы невелико, и от города веет величественным
покоем, который уму истинно созерцательному весьма потребен.
Что до меня, то я не переношу шума многонаселенного коммерчес­
кого города, и царящий в Пизе покой явился бы весомым доводом
при выборе постоянного местожительства1. Впрочем, привлекателен
в Пизе отнюдь не только покой. Есть здесь и достойное общество, и
даже несколько человек со вкусом и образованием. Пизанцы счита­
ются общительными и услужливыми, к тому же съестное здесь раз­
нообразно и очень недорого. <...>
Флоренция — благородный город, который и по сей день хранит
такие столичные приметы, как площади, дворцы, фонтаны, мосты,
статуи и аркады. Нет нужды говорить Вам, что церкви здесь велико­
лепны и украшены не только колоннами из восточного гранита, пор­
фиром, яшмой, зеленым мрамором и другими драгоценными камня-

зш Отечество карикатуры и пародии
ми, но также первоклассными полотнами самых выдающихся масте­
ров. Иные из флорентийских церквей, однако, стоят из-за отсутствия
денег без фасадов. Не стоит упоминания также и то, что я, разумеет­
ся, побывал и в знаменитой галерее древностей, и в капелле Сан-Ло-
ренцо, и в палаццо Питти, и в соборе, и в Баптистерии, видел и Ponte
de Trinita2 с его статуями, и триумфальную арку, и все прочее, что
обычно обозревают в этом городе. Но коль скоро все эти достопри­
мечательности подробнейшим образом описаны в десятках путевых
очерков, утомлять Вас повторением избитых наблюдений я не стану.
Та часть города, что прилегает к реке, особенно красива — и не
в последнюю очередь благодаря четырем мостам и выложенной кам­
нем набережной между ними. Я жил в этом квартале, в прекрасно
расположенном доме английской постройки у вдовы Ванини. Хозяй­
ка наша, родом, как и ее дом, из Англии, оказалась особой весьма
любезной и предупредительной. Комнаты, которые мы заняли, были
уютны, обслуживание — хорошим и недорогим. Во Флоренции не­
мало светских людей, многие с приличным достатком. От их наря­
дов, экипажей и разговоров веет радостью жизни, при этом с чуже­
земцами ведут они себя настороженно и без большой охоты примут
в свой круг даму из другой страны, чья родословная не подтвержда­
ется соответствующим титулом. Подобная замкнутость до известной
степени простительна, когда люди находятся в полном неведении о
чужеземных обычаях, когда они знают, что в их собственной стра­
не каждый человек, даже самый незаметный, если только он пре­
тендует на родословную, либо наследует, либо присваивает титул
principe, conte или marchese3.
Фамильная гордость, впрочем, не мешает флорентийской арис­
тократии иметь дело с лавочниками и даже самим торговать в роз­
ницу вином. В каждом дворце или особняке этого города имеется
выходящее на улицу небольшое окошечко с крепящимся к нему же­
лезным молотком, а под ним, в качестве своего рода вывески, под­
вешена пустая фляга. Если вам понадобилась бутылка вина, вы по­
сылаете к этому заветному окошку своего слугу. Слуга стучит в
окошко, оно мгновенно открывается лакеем, который дает вашему
слуге то, что он просил, и получает у него деньги, как будто это не
лакей в доме знатных господ, а самый обыкновенный официант.
Удивительно все же, что местный дворянин не считает для себя за­
зорным продавать полфунта фиг, или же связку лент, или тесьму,
брать деньги за флягу кислого вина, и при этом полагает ниже сво­
его достоинства отдать дочь за человека из семьи, известной в го­
роде своей образованностью. <...>

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 48
Во Флоренции есть вполне приличная опера, куда ходит высший
свет — впрочем, вовсе не за тем, чтобы слушать музыку. Италия, спо­
ру нет, — родина этого искусства, и все же я не заметил, чтобы ита­
льянцы были музыкальнее, любили музыку больше, чем их соседи.
Для развлечения буржуа и низшего сословия есть здесь также труп­
па комедиантов, никуда не годных, — однако главным развлече­
нием для всех сословий местного общества являются церковные
ритуалы и церемонии. Я был свидетелем процессии, в которой
участвовало все дворянство города: кареты растянулись во всю дли­
ну главной улицы, называемой Corso. В этот день, сколько помню,
отмечалась годовщина какого-то благотворительного общества в
пользу неимущих девственниц4, некоторые из них каждый год по­
лучают пособие. По улице, в широких фиолетовых платьях, с белой
вуалью на голове, стройными рядами, по двое в ряд, шли около двух
сотен девственниц. Спереди и сзади их сопровождала нестройная
толпа кающихся во власяницах, с зажженными свечами, а также мо­
нахи, которые несли распятия и надрывными, грубыми голосами
распевали литании. Однако главной фигурой праздника, безуслов­
но, была восковая статуя Девы Марии. Вставленная в полный рост в
позолоченную раму, она была наряжена в расшитое золотом платье,
с ободом над головой, на пальцах у нее красовались фальшивые дра­
гоценности, лицо было в румянах и в пудре, волосы завиты по пос­
ледней моде. На изображение Спасителя на кресте никто из участни­
ков процессии особого внимания не обращал, зато когда на плечах
трех или четырех дюжих монахов появилась Богоматерь, вся улица
упала на колени, в грязь. Столь поразительное почитание Девы Ма­
рии заимствовано, должно быть, у французов, которые кичатся сво­
им обхождением с прекрасным полом.
При всей кажущейся набожности итальянских католиков я ни
разу не видел, чтобы участники религиозных процессий и молеб­
нов проявили малейшие признаки фанатизма. Даже флагелланты,
что бичуют сами себя на Святую неделю, — это, как правило, про­
стые крестьяне или же люди, для этой цели специально нанятые. Те
из монахов, кто в такого рода экзекуциях стремятся продемонстри­
ровать стойкость, защищают тело от ударов, либо надев под рубаху
доспехи, либо женскую поддевку, либо стеганую куртку. <...>
За городскими воротами стоит триумфальная арка, воздвигнутая
по случаю въезда во Флоренцию покойного императора, когда тот
вступил во владение тосканским герцогством, и сюда летними вече­
рами съезжается в каретах местная аристократия. Возле каждой ка­
реты образуется свой круг и завязывается беседа. Дамы сидят внут-

3BZ
Отечество карикатуры и пародии
ри, а чичисбеи становятся на подножки по обеим сторонам кареты
и развлекают их разговорами. Было бы любопытно проследить, от­
куда взялся этот обычай и что за ним стоит. Итальянцы, коих не раз
упрекали в ревности, вознамерились доказать, что упрек этот не
имеет под собой никаких оснований, и, стремясь излечиться от рев­
ности, пустились в другую крайность. Я знаю, принято считать, что
обычай выбирать чичисбеев был задуман, дабы предотвратить вы­
рождение семей, каковое бы в противном случае имело место из-за
браков, основанных на выгоде, безо всякого взаимного чувства. На­
сколько это политическое соображение принималось во внимание
в борьбе с ревнивым, мстительным характером итальянцев, судить
не берусь; не вызывает сомнений лишь то, что у каждой замужней
женщины в этой стране есть свой чичисбей, или servente, который
сопровождает ее повсюду и на права которого супруг не может по­
сягать, если не хочет вызвать упреки и насмешки всего общества. По
мне бы лучше всю жизнь быть рабом на галерах, чем согласиться
исполнять роль чичисбея, зависеть от бесконечных капризов и не­
скончаемых обид итальянской сумасбродки. Не стану судить о на­
циональном характере итальянцев исходя из собственных наблю­
дений, но если только портреты, писанные Гольдони в его комедиях,
взяты из жизни, я безо всяких колебаний заявляю, что нет на свете
женщин более заносчивых, наглых, капризных и мстительных, чем
итальянки. В самом деле, капризы их столь несносны, содержат та­
кую смесь коварства и злобы, что, на мой взгляд, итальянки совер­
шенно не годятся для комедии, чье дело скорее высмеивать глупость,
чем клеймить позором столь отвратительный порок. <...>
Одним из величайших курьезов, с каким сталкиваешься в Италии,
может считаться improvisatore5; этим словом называют людей, отли­
чающихся удивительным даром мгновенно складывать стихи на
любую тему, какую вы им предложите. У моего хозяина, г-на Корве-
зи6, есть сын, францисканский монах, которого я нахожу непревзой­
денным мастером этого жанра. Когда ему задается тема, его брат
настраивает скрипку, чтобы ему аккомпанировать, и он начинает
читать стихи речитативом с исключительной беглостью и точнос­
тью. Ему нужна всего минута, чтобы собраться с мыслью и прочесть
двести-триста строк, безупречных по стилю и технике стихосложе­
ния и вдобавок содержащих изящный комплимент собравшимся.
Итальянцы так любят поэзию, что многие из них знают лучшие стро­
ки Ариосто, Тассо и Петрарки наизусть; из этих-то великих источ­
ников черпают improvisatori свое вдохновение, ритм и рифму сво­
их поэтических импровизаций.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ДНЯ
Но дабы Вы не подумали, что и в моем слишком затянувшемся
послании слишком много импровизации, я спешу его закончить,
спев напоследок старую песню о том, что
остаюсь
Вашим преданным и покорным слугою.
1 Возвратившись в Италию осенью 1768 года, Смоллетт поселился под Пи­
зой, где провел две зимы.
2 Мост Троицы (итал.).
3 Князя, графа... маркиза (итал.).
4 По всей видимости, речь идет о ежегодной процессии созданного в сере­
дине XIV века в Италии благочестивого братства «Общество милосердия».
5 Импровизатор (итал.).
6Речь идет о Франсуа Клеман Корвези (ум. 1796), хозяине дома в Ницце, где в
1764—1766 годах жил Смоллетт. Юрист по профессии, Корвези был на­
значен в 1768 году «генеральным поверенным по налогам» («avocat fiscal-
general») Ниццы, а в 1799 году получил титул графа де Горбио.
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ
Ницца, 20 февраля 1765
Дорогой сэр,
познакомившись со всеми курьезами Флоренции и наняв на
семь недель, причем всего-то за семь цехинов, то есть меньше чем-
за три с половиной гинеи, прочный, предназначенный для долгих
странствий экипаж, — мы выехали перекладными в Рим через Сьен-
ну, где первую ночь и провели. Дорога в основном шла через горы
и была вполне приятной. О Сьенне могу сказать лишь, что на ноч­
лег мы остановились в доме, где запах стоял точно в нужнике, и
ужином нас накормили преотвратным. Сьенна — большой и кра­
сивый город, жители его по праву гордятся обходительностью и
чистотой своего наречия. Многие иностранцы и в самом деле жи­
вут здесь с единственной целью в совершенстве овладеть произно­
шением итальянского языка. У многих побывавших в Сьенне путе­
шественников особое восхищение вызвали расписанный мозаикой
пол их duomo, или собора, а также история Энея Сильвия, в даль­
нейшем папы Пия II1, которую на стенах библиотеки изобразили
такие выдающиеся живописцы, как Пьетро Перуджино и его уче­
ник Рафаэль д'Урбино.

ш. Отечество карикатуры и пародии
На следующий день, в Буон-Конвенто, где император Генрих VII
был отравлен облаткой для причастия2, я отказался дать денег коню­
ху, за что тот, желая мне отомстить, впряг нам в экипаж двух моло­
дых, необъезженных жеребцов, которые, не проехали мы и четвер­
ти мили, стали брыкаться, и вскоре они и форейтор уже катались в
пыли. При этом лошади с таким ражем пытались вырваться на сво­
боду, брыкались с таким остервенением, что я испугался, как бы они
не сломали экипаж и не разбросали вещи. Мы выскочили на дорогу,
отделавшись, по счастью, лишь страхом; не пострадала и наша ка­
рета. Зато лошади сильно побились и задохнулись бы, если б нам не
удалось их вовремя распрячь. Взбешенный коварством конюха, я
решил жаловаться uffiziale, иначе — мировому судье. Отыскал я его
в какой-то жалкой комнатенке, где в окнах не было стекол, а на сто­
ле — бумаги и где вся мебель состояла из пары сломанных стульев
и низкой, покосившейся кровати на колесиках. Бледный, худой, в
старом, засаленном, рваном халате, он более походил на умирающе­
го от голода узника, чем на мирового судью. Выслушав мою жалобу,
он вышел в соседнюю комнату, больше напоминавшую сарай, и сам
позвонил в колокольчик. На звон по лестнице тут же поднялся смот­
ритель почтовой станции, причем, как мне показалось, из них дво­
их смотритель был главнее, — во всяком случае, uffiziale стоял пе­
ред ним с видом просителя и, выказывая ему всевозможные знаки
внимания, повторил жалобу, с коей я явился. Смотритель с важным
видом заверил меня, что дать мне этих лошадей, самых лучших в
конюшне, распорядился он сам и что в случившемся виноваты не
конюхи и лошади, а передний форейтор, который не сумел сообра­
зовать скорость передних лошадей с прытью задних. Поскольку вину
он взял на себя и, судя по всему, имел над мировым судьей власть, я
довольствовался тем, что повторил еще раз то, в чем был совершен­
но убежден, а именно: две задние лошади были впряжены в экипаж
не случайно, а с целью либо нас покалечить, либо испугать и что,
коль скоро здесь мне справедливости ждать не приходится, я подам
официальную жалобу британскому посланнику во Флоренции3. Вый­
дя на улицу и направившись к карете, куда уже впрягли других ло­
шадей, я повстречал того самого конюха и с удовольствием отделал
бы его тростью, однако, почувствовав, что я собираюсь сделать, не­
годяй повернулся и со всех ног пустился бежать. Из всех людей, с
коими мне приходилось иметь дело, конюхи, форейторы и прочие
проходимцы, промышляющие на итальянских почтовых станциях, —
самые жадные, наглые и подлые. Счастливы те путешественники,
коим хватает хладнокровия не обращать внимания на их наглость

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 485
и назойливость; страшна, впрочем, не назойливость этих людей, а
их коварство и мстительность. Английский джентльмен, живущий во
Флоренции, рассказал мне, что один из этих негодяев, которого он
ударил за дерзость, бросился на него с ножом, и только вид обна­
женной шпаги отрезвил подлеца. Такие ножи носят они все, и до­
вольно повода самого ничтожного, чтобы пустить это оружие в ход.
И все же мстительность куда опаснее вспышки гнева — итальянцы
столь же коварны, сколь и жестоки. <...>
Приезжающим в Рим иностранцам обычно рекомендуется нанять
образованного чичероне, который покажет им римскую старину, и
всякому, кто хочет познакомиться с живописью, скульптурой и ар­
хитектурой Рима, на такого чичероне следует раскошелиться. У меня
же столь честолюбивых намерений не было. Я давно мечтал уви­
деть то, что осталось от античного мира, а также лицезреть ориги­
налы многих картин и статуй, коими я восхищался в альбомах и
литографиях. А потому вместо чичероне я нанял слугу, которого
мне рекомендовали как толкового, дельного малого, хорошо знав­
шего старину; в то же время я запасся картами и планами древнего
и современного Рима, а также небольшим справочником с длин­
ным названием: «Itinerario istruttivo per ritrovare con facilita tutte le
magnificenze di Roma e di alcune citta, e castelli suburbani»4. Еще боль­
шую пользу принесла мне книга в трех томах под названием «Roma
antica e moderna»5 с описанием всех достопримечательностей как в
самом городе, так и в округе и с огромным числом офортов, а так­
же многими любопытными историческими комментариями. Этот
справочник обошелся мне в цехин, однако и ста цехинов не хвати­
ло бы, чтобы приобрести все книги и литографии, издающиеся в
Риме на эту тему. Из них самыми знаменитыми являются офорты
Пиранези, который был не только искусным архитектором и граве­
ром, но еще и высокообразованным античником6; впрочем, в своих
предположениях маэстро нередко дает волю фантазии и касатель­
но искусства древнего Рима высказал теории свойства весьма со­
мнительного. Нашим юным джентльменам, что едут в Рим, следует
остерегаться мошенников (иные из них — наши соотечественники),
торгующих предметами старины и очень часто, пользуясь неосве­
домленностью иностранца, продающих им подделки, выдавая их за
произведения искусства знаменитых мастеров. Англичане чаще дру­
гих становятся жертвами этого обмана. Считается, что мы богаты и
не считаем денег, а потому нас подстерегают многочисленные ло­
вушки. К сожалению, юные англичане из тщеславия доказывают пра­
воту расхожих представлений о нашем богатстве и расточительно-

ЗВЕ
Отечество карикатуры и пародии
сти. Не успев приехать, они принимаются сорить деньгами и вдоба­
вок стремятся прослыть знатоками живописи, музыки, скульптуры и
архитектуры — здешние же проходимцы не преминут этой слабос­
тью воспользоваться. Мне приходилось видеть в разных городах
Италии этих желторотых юнцов, коих Британия посылает в мир
единственно за тем, чтобы вызвать к себе всеобщее презрение; это
невежественные, вздорные, безрассудные, расточительные молодые
люди, напрочь лишенные знаний и опыта, а также наставника, ко­
торый бы научил их разумно себя вести. Один садится играть в кар­
ты с известным шулером и в первой же партии проигрывает все дот­
ла; другого заражает сифилисом и обворовывает певичка не первой
молодости; третьего дурачит прохвост-антиквар; четвертый попада­
ет в лапы торговцу картинами. Некоторые становятся скрипачами и
строят из себя музыкантов; впрочем, все они говорят об искусстве со
знанием дела и возвращаются к себе на родину «законченными зна­
токами» и шутами. Самым примечательным явлением такого рода из
всех, что попадались мне на глаза, был мальчик семидесяти двух лет,
который в настоящее время, дабы поправить здоровье, совершает пу­
тешествие по Италии под покровительством другого мальчика двад­
цати двух лет7. По приезде в Рим вы получаете визитные карточки от
всех ваших соотечественников, живущих в этом городе; они ждут вас
к себе на следующий же день, однако, когда вы являетесь с визитом,
слуга говорит, что хозяина нет дома, и в дальнейшем вы так и не об­
мениваетесь с ним ни единым словом. Столь утонченное, доселе не­
виданное воспитание англичане демонстрируют посредством своего
собственного национального гения и по собственной инициативе,
безо всякой подсказки со стороны Франции, Италии или Лапландии.
Англичане, если только они не художники и не cicerone8, никогда не
ходят в римские кофейни, а поскольку публичные празднества быва­
ют только во время карнавала, увидеть соотечественников вы можете
исключительно в музеях или на приемах. Итальянцы принимают ино­
странцев с большим разбором, делая исключение лишь для тех, кто
принадлежит к высшему обществу, однако, если в Рим приезжает ка­
кая-нибудь знатная английская дама, она обыкновенно устраивает у
себя приемы, где можно встретить английских подданных.
В своем следующем письме я поделюсь с Вами, причем безо вся­
кой позы и прикрас, прочими наблюдениями, что я сделал в Риме,
нисколько не претендуя на лавры знатока, каковые, вне всяких со­
мнений, никоим образом не украсят,
дорогой сэр,
Вашего друга и слугу.

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... ДНУ
1 Уроженец Сьенны Эней Сильвий де Пиккольмини (1405—1464) стал римс­
ким папой Пием И в 1448 году.
2 Король Генрих VII Люксембургский (ок. 1275—1313) стал императором Свя­
щенной Римской империи в 1208 году. Считается, что он был отравлен
облаткой для причастия доминиканским монахом Бернардо ди Монте-
политано.
3 Тогдашним английским посланником (министром) во Флоренции был сэр
Хорас Мэнн (1701-1786).
4 «Поучительный справочник, облегчающий поиск всех самых великолепных
достопримечательностей Рима, а также дворцов в его окрестностях»
(итал.). Смоллетт имеет в виду справочник Джузеппе Вази, вышедший в
Риме в 1763 году.
5 «Рим древний и современный» (итал.). Этим справочником, выпущенным
в 1750 году, Смоллетт, по отзывам современников, пользовался в быт­
ность свою в Риме охотнее всего.
6 Венецианский архитектор Джованни Батиста Пиранези (1720—1778) был
известен также своими гравюрами и офортами Рима, куда он переехал в
1744 году.
7 Речь, по всей видимости, идет о знакомом Смоллетта, эксцентрике Уилья­
ме Хьюетте (1693—1766), выведенном писателем в «Хамфри Клинкере»:
«Хьюетт, которого прозвали Caballo Bianco (Белая лошадь. — АЛ.) за то,
что он, точно смерть в Апокалипсисе, всегда ездил верхом на бледном
коне, за двенадцать лет двенадцать раз побывал в Италии и объездил ее
вдоль и поперек».
8 Здесь — сопровождающие (итал.).
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ПЕРВОЕ
Ницца, 5 марта 17б5
<...> Во всех подробностях рассказывать о достопримечательно­
стях Рима в мои планы не входит. Они уже описаны многими авто­
рами, которые знают предмет куда лучше, чем я; здесь же Вы позна­
комитесь с моими впечатлениями о самых заметных памятниках в
том виде, в каком они мне запомнились, безо всякого порядка. Как
бы то ни было, все наблюдения, о чем торжественно заявляю, при­
надлежат мне и только мне, и если они заслуживают похвалы, то
принимаю я ее с благодарностью; если же будут сочтены неумест­
ными, то беру всю вину на себя.
Площадь перед собором Святого Петра восхитительна. Двойная
колоннада, протянувшаяся полукругом по обе стороны от собора,
грандиозный египетский обелиск, два фонтана, галерея и великолеп­
ный фасад самой церкви создают такой ансамбль несравненных
памятников, который не может не вызвать трепет и восхищение. Что
же до самого собора, то он произвел бы еще большее впечатление,
будь он полностью отделен от построек Ватикана. Тогда бы он мог

3ffi
Отечество карикатуры и пародии
по праву считаться завершенным и соразмерным архитектурным
шедевром, тогда как теперь воспринимается не более чем незауряд­
ным компонентом в огромном и несуразном нагромождении из все­
возможных зданий. Относительно архитектурных достоинств сего
знаменитого храма я не скажу ничего; не стану описывать и его
внутреннее убранство. Великолепная мозаика, а также изображение
борющейся с волнами лодки Святого Петра над входом в церковь яв­
ляются, несмотря на некоторую топорность в сравнении с современ­
ными изображениями, великими творениями Джотто, чей дар рас­
цвел в начале четырнадцатого века. Его учителем был Чимабуэ1,
учившийся живописи и архитектуре у греческих мастеров, которые
приехали на Апеннины из Константинополя и первыми возродили
в Италии эти искусства. Возвращаясь к собору Святого Петра, дол­
жен сказать, что знаменитая скульптура Микеланджело, где изобра­
жен мертвый Христос на коленях у Матери2, не пришлась мне по
вкусу. Христос изображен столь изнуренным, словно умер Он от
чахотки; к тому же есть что-то грубое, чтобы не сказать непристой­
ное, в изображении обнаженного мужского тела, лежащего на ко­
ленях у женщины3. Из имеющихся в соборе мозаик, сделанных с
известных полотен, мне особо запомнились «Святой Себастьян»
Доменикино и «Михаил Архангел» Гвидо Рени4. Мне вообще очень
нравятся картины этого живописца. В его манере есть мягкость и
изящество. Его портреты на редкость красивы, и это несмотря на то,
что в них всегда есть некая аффектированность и неестественность,
да и в образах его ощущается некоторая фальшь. На этой картине
Архангел похож на французского учителя танцев; я видел — кажет­
ся, в Палаццо Барберини — «Мадонну» той же кисти, где все фигуры
выписаны великолепно, Дева Мария же держит завернутого в ткань
Младенца с нелепым жеманством баритона на сцене нашей италь­
янской оперы5 <...>. Алтарь украшен с примитивностью и аляпова­
тостью, какие более пристали индийской пагоде, чем собору, пост­
роенному в соответствии с принципами греческой архитектуры.
Четыре колоссальные фигуры, что поддерживают трон, топорны и
несоразмерны <...>.
1 Чимабуэ (настоящее имя — Ченни ди Пепо; ок. 1240 — ок. 1302) — италь­
янский живописец, представитель Проторенессанса, предшественник
Джотто.
2 Имеется в виду «Пьета» (или «Оплакивание Христа», 1498—1501) Микелан­
джело Буонаротти (1475—1564).
$ В XVIII—XIX веках «Пьета» Микеланджело не вызывала таких восторженных
оценок, как в наше время, и Смоллетт здесь вовсе не одинок. Вслед за

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 489
Смоллеттом сэр Джеймс Эдвард Смит в трехтомном «Очерке о странстви­
ях по Европе» (1807) называет «Пьету»: «... невыразительной по форме и
топорной по исполнению».
4 Представители Болонской школы, итальянские живописцы Доменикино
(настоящее имя Доменико Цампьери, 1581 —1641) и Гвидо Рени (1575—
1642).
5 Вероятно, имеется в виду картина Гвидо Рени «Мадонна с младенцем, Свя­
тыми Фомой и Иеронимом» (1634).
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ
Ницца, 30 марта 1765
Дорогой сэр,
не подумайте только, что я видел хотя бы половину всех замеча­
тельных полотен и статуй Рима; в этой столице и тех и других та­
кое изобилие, что мне и за год не удалось бы даже мельком насла­
диться их зрелищем. Самые знаменитые творения, однако, увидеть
мне довелось, а потому любопытство мое удовлетворено. Быть мо­
жет, обладай я проницательностью и тонким вкусом истинного це­
нителя, сей поверхностный взгляд лишь разжег бы мой аппетит и
заставил меня провести в Риме всю зиму. В залах Ватикана мое вни­
мание привлекла «Афинская школа» Рафаэля, картина, серьезно по­
страдавшая от сырости. Лица четырех мальчиков, сопровождающих
математика, отличаются поразительным разнообразием1. Не могу не
согласиться с суждением мистера Уэбба2 об этом живописце. Очень
может быть, это самый высоконравственный художник из всех, ког­
да-либо писавших картины. Никому еще не удавалось так точно вы­
разить чувство выражением лица, осанкой, жестом. Вместе с тем Ра­
фаэль, пожалуй, излишне бесстрастен, отчего ему не даются высокие
душевные порывы, не доступны вершины живописи. В нем есть без­
мятежность Вергилия, но нет огня Гомера. В том, как изобразил он
Парнас, мне запомнился разве что Аполлон, почему-то развлекаю­
щий девять муз игрой на скрипке. Зрелище столь же смехотворное,
сколь и непотребное!
«Страшный суд» Буонаротти в часовне Сикстия IV3 поразил мое
воображение точно так же, как поражает слух музыкальное испол­
нение на большом количестве разнообразных музыкальных инстру­
ментов или же голоса нескольких человек, заговоривших одновре­
менно. Каждая фигура в отдельности, а также небольшие группы
людей переданы с исключительной выразительностью, однако, взя­
тые вместе, они сливаются в толпу, пребывающую в неустанном, бес­
цельном, хаотичном движении. Художник должен избегать много-

3SI
Отечество карикатуры и пародии
людья, ибо сей род искусства не способен охватить одним взглядом
множество людей, уловить связи, между ними существующие. Микел-
анджело, при всем своем мастерстве, знании анатомии, недосягае­
мом формальном совершенстве, при всей своей страстности и выра­
зительности, плохо себе представлял, что такое изящество. Создается
впечатление, что своих королей, героев, кардиналов и прелатов он
писал с римских facchini4; что своего Иисуса на кресте он писал с
вульгарного убийцы, извивающегося на дыбе в предсмертной аго­
нии; и что его Младенцы и Мадонны и в самом деле скрывались в
стойле. <...>
1 То есть Евклид в окружении учеников — фрагмент «Афинской школы» Ра­
фаэля.
2 Имеется в виду книга Дэниела Уэбба (1719—1798) «О красотах живописи»
(1760), по поводу которой Смоллетт в девятом номере «Критического
обозрения» за 1760 год пишет: «Говоря о Рафаэле, он (Уэбб. — АЛ.) пола­
гает, что в его гении нет ничего высокого. Его безмятежному, хотя и изо­
бильному, дарованию лучше всего удаются тонкие и изящные движения
ума, в которых больше чувства, чем страсти... Рафаэль по праву считает­
ся принцем высоконравственных живописцев».
3 Римский папа Сикстий IV (в миру — Франческо дела Ровере, 1414—1484)
поручил Микеланджело расписать алтарную стену в его часовне; отсю­
да и название — Сикстинская.
4 Носильщики (итал.).
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ
Ницца, 2 апреля 1765
<...> Когда любопытство мое было полностью удовлетворено, я
стал готовиться к отъезду из Рима, и, коль скоро дорога между Ради-
кофани и Монтефьясконе узка и камениста, я справился у банкира
Барацци1, есть ли во Флоренцию дорога получше, и в то же время
выразил желание увидеть водопад в Терни. Барацци заверил меня,
что дорога через Терни на сорок миль короче, гораздо безопасней
и легче, к тому же на ней имеется несколько превосходных харче­
вен и постоялых дворов. Возьми я на себя труд хотя бы мельком
взглянуть на карту — и я бы увидел, что дорога эта не только не ко­
роче на сорок миль, а гораздо длиннее; впрочем, то была не един­
ственная ошибка синьора Барацци. В основном эта дорога прохо­
дит через крутые горы, над пропастью, отчего путешествие по ней
утомительно и крайне опасно. Что же до харчевен и постоялых дво­
ров, то они во всех отношениях самые гнусные из всех, в которых

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... Д9
мне приходилось останавливаться. Я бы рискнул сказать, что каме­
ра в Маршалси или в Кингз-Бенч чище и уютнее, чем спальня в го­
стинице на этой дороге. В тавернах чудовищная грязь, постоянная
нехватка провизии; когда же она есть, то готовят ее так, что от
подобной стряпни мы несколько раз чуть было не отправились на
тот свет. На кроватях нет полога и спинок, в окнах — стекол, пла­
тить же за постой приходилось столько, будто жили мы, ни в чем не
нуждаясь и ни в чем себе не отказывая. Повторю еще раз: из всех мне
известных людей итальянцы — самые неисправимые воры и прохо­
димцы. <...>
Когда мы остановились на постоялом дворе в Фолиньо (Фулги-
ниум у древних), маленьком, довольно славном городке, раскинув­
шемся среди тутовых деревьев, виноградников и пшеничных по­
лей, по обеим сторонам речушки Топино, я обратил внимание, что
одна комната заперта, и потребовал, чтобы мне ее открыли, на что
cameriere2 с неохотой заявил: «Bisogna dire a su eccellenza; росо fa, ehe
una bestia e morta in questa camera, e non e ancora lustrate» («Да будет
известно вашему превосходительству, что в этой комнате недавно
сдохло грязное животное, и она еще не убрана и не приведена в
порядок»). Когда я справился, что за животное имеется в виду, он
ответил: «Un' eretico Inglese» («Английский еретик»). По всей види­
мости, как нам впоследствии объяснил мистер Р-и, коридорный
принял нас за немецких католиков — в противном случае он не по­
зволил бы себе столь неуважительно отозваться о нашей стране и
религии. <...>
От Перуджии до Флоренции дорога столь плоха, что больше
двадцати восьми миль в день мы при всем желании преодолеть не
могли. Нам часто приходилось выходить из экипажа и взбираться
пешком на крутую гору; дорога была такой неровной и каменистой,
что от тряски душа расставалась с телом. Никогда прежде не испы­
тывал я такой невыносимой усталости и каждый день не забывал
посылать сотни самых грозных проклятий в адрес банкира Барац-
ци, по чьему совету выбрали мы эту дорогу; впрочем, единственным
средством, к которому мы могли прибегнуть, было терпение. Не будь
наш экипаж исключительно крепким, он уже давно развалился бы
на части. Пятую ночь мы провели в городке под названием Камоч-
чья, в жалком трактире, где нам самим пришлось готовить ужин и
спать в затхлой комнатушке, которая не знала, что такое камин, и в
которой мы рисковали быть заживо съеденными крысами. На сле­
дующий день у нашего экипажа лопнул обод, и мы были вынужде­
ны задержаться в этом городе на два часа. Я мог бы воспользоваться

mz Отечество карикатуры и пародии
этой возможностью и осмотреть развалины этрусского амфитеатра,
а также храм Геркулеса, описанный Лоренцо Гуаццези3 и находя­
щийся неподалеку, — однако кузнец заверил меня, что управится за
несколько минут, и, коль скоро больше всего на свете хотелось мне
поскорей добраться до цели, я решил не давать волю любопытству
и ехать, не теряя ни минуты. В сравнении со следующей ночью, ко­
торую мы промучились в деревушке, чье название я запамятовал, все
предыдущие показались нам сущим раем. Дом, где мы остановились
на ночлег, был жалок до последней степени, постельное белье было
грязным настолько, что от него бы вывернуло наизнанку и погонщи­
ка мулов, а ужин подан такой, что даже у готтентота он вызвал бы от­
вращение. Мы застелили матрацы нашими собственными простыня­
ми, и я, завернувшись в теплое пальто, отправился на покой, если это
можно было назвать покоем. Под утро я проснулся искусанный кло­
пами и с таким приступом удушливого кашля, что насмерть перепу­
гал жену, встревожил своих людей и перебудил всю деревню. Подоб­
ный же приступ случился со мной в Париже, около года назад. <...>
Зная, что во Флоренции все городские ворота, за исключением
двух, предназначенных для путешественников, закрываются в шесть
вечера и что до ближайших ворот не добраться, не переплыв реку
Арно на пароме, я решил отправить вперед в двухместном фаэтоне
своего слугу, чтобы тот проник в ближайшие ворота, пока они не
закроются, и послал за нами экипаж на берег реки, которую нам
придется переплывать на лодке; я не мог и помыслить о том, чтобы
еще одну ночь провести в подобной, с позволения сказать, гостини­
це. Но тут возникла еще одна сложность. На почтовой станции был
всего один фаэтон, и некий драгунский офицер из императорских
войск заявил, что фаэтон этот заранее заказан для него и его слуги.
Последовал долгий спор, который мог бы кончиться ссорой, если бы
я не уладил дело, сообщив офицеру, что, если фаэтоном воспользу­
емся мы, он сможет доехать в нем до Флоренции бесплатно, а его
слуга поедет верхом. Драгун без колебаний принял мое предложе­
ние, и мы выехали в нашем экипаже первыми, однако не проехали
и двух миль, как оказалось, что дорогу от сильного дождя так раз­
везло, что двигаться дальше не было никакой возможности. Кучер
нещадно избивал бедных животных, лошади тянули из последних
сил, и экипаж оказался на самом краю обрыва, под которым, футах
в семи-восьми, проходила тропинка. Тут мы с женой выпрыгнули из
экипажа, по щиколотку погрузившись в жидкую грязь; кучер тем вре­
менем продолжал работать хлыстом, и одна из передних лошадей
скатилась вниз, повисла на поводьях и наверняка задохнулась бы,

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 49"Л
если бы, с помощью проходивших в это время по тропинке путни­
ков, не удалось ее распрячь. Между тем нас догнал фаэтон с драгу­
ном и моим слугой, и мы с ними поменялись местами: мы с женой
отправились дальше в фаэтоне, а драгун, мой слуга вместе с мисс К.
и мистером Р. последовали за нами в экипаже. Впечатление было
такое, что строители ведущей во Флоренцию дороги специально до­
бивались того, чтобы по ней ни на чем нельзя было проехать. Не­
смотря на все наши старания, я вскоре понял, что въехать в город
до закрытия ворот не удастся. Чего я только не делал: то хвалил ку­
чера, то распекал его, но тот сначала держался почтительно, а затем
сделался угрюм и даже дерзок. Он сказал мне, чтобы я не рассчиты­
вал до ночи добраться до Флоренции, что паромщики ни за что не
возьмут на борт экипаж, что, переправившись на противоположный
берег, мне придется пройти пешком еще пять миль до ближайших
открытых ворот, и напоследок пообещал, что отвезет нас в велико­
лепную osteria4, где меня примут и устроят на ночлег, как принца.
Теперь-то я понимаю, что не торопился он нарочно, ибо сговорил­
ся с трактирщиком, и что солгал, сказав, что от парома до ворот
никак не меньше пяти миль. Когда мы прибыли в этот придорож­
ный трактир, было уже восемь вечера. Я вышел из фаэтона вместе с
женой, дабы собственноручно осмотреть комнаты, и распорядился,
чтобы кучер не распрягал лошадей. Обнаружив, что мы попали в
воровской притон, я тотчас же вышел наружу, однако лошади были
уже распряжены. Я спросил кучера, как смел он меня ослушаться,
и велел ему запрягать; мои слова, однако, нисколько его не смути­
ли, и он поинтересовался, не сошел ли я с ума. Неужели вы полагае­
те, заявил он, что у вас и у вашей супруги хватит сил тащиться пять
миль по незнакомой дороге, по колено в грязи и под проливным
дождем?! Я сказал ему, что он гнусный подлец, схватил его за ши­
ворот одной рукой, а другой потряс у него над головой тростью.
Другого оружия у меня с собой не было: шпага и мушкет остались
в экипаже. В конце концов, моя угроза возымела, по-видимому, свое
действие, и кучер, хоть и неохотно, вновь принялся запрягать лоша­
дей, отпуская вместе с трактирщиком, на вид отпетым негодяем, са­
мые грубые шутки в наш адрес. Трактир стоял в стороне от дороги,
и кругом, кроме этих двух злодеев, никого не было — они могли
убить нас, не боясь быть пойманными. «Вам, стало быть, не понра­
вились апартаменты? — съязвил один. — Что ж, они и в самом деле
не предназначены для столь знатных и именитых господ!»... «Сегод­
ня вечером вам придется довольствоваться комнатой похуже», —
вторил ему другой... «Если вы пойдете во Флоренцию пешком, то за-

Ш1
Отечество карикатуры и пародии
снете так крепко, что вам никакие блохи будут не страшны»... «Смот­
рите, не заночуйте посреди дороги или в канаве у городской стены!»
Я молча сносил все эти издевательства, еле сдерживаясь, чтобы не
вспылить; жена же моя умирала со страха. Когда мы переправились
на противоположный берег, то повстречали какого-то проходимца,
который предложил, что проводит нас в город, и мы вынуждены
были принять его предложение, тем более что в фаэтоне случайно
оказались две коробки с кружевами и чепчиками жены. Я по-прежне­
му надеялся, что кучер преувеличил расстояние от парома до город­
ских ворот, да и паромщик подтвердил, что идти нам придется ни­
как не больше полулиги. Вообразите: впереди шагает с нашими
коробками в обеих руках вызвавшийся нас проводить бродяга; за
ним, в толстом пальто и с тростью в руке, следую я — никогда не
думал, что смогу пройти пару миль в таком наряде, даже если от это­
го зависит моя жизнь; и замыкает шествие моя бедная жена, нежное
создание, — за всю свою жизнь она не прошла и мили. Ночь выда­
лась темной и сырой, дорога была скользкой и грязной, кругом не
было ни души, не было слышно ни звука; мы передвигались в непро­
ницаемом мраке и в жуткой тишине. Если нас не убьют (а этого я
боялся больше всего, ибо защищаться мне было решительно нечем),
меня ожидает обострение моей болезни от простуды, которой на­
верняка не удастся избегнуть, размышлял я. От быстрой ходьбы в
толстом пальто пот ручьями струился по моему лицу и плечам, на
каждом шагу я проваливался в грязь по колено; вдобавок я должен
был поддерживать жену, которая тихо рыдала, умирая от ужаса и ус­
талости. В довершение всего, наш проводник шел так быстро, что
часто исчезал из виду, и мне представлялось, что он вот-вот сбежит
с нашими коробками. В такие минуты мне ничего не оставалось, как
громко его окликать и в самых резких выражениях угрожать, что я
вышибу ему мозги. Подобные угрозы и ругательства, выкрикиваемые
к тому же в полный голос, могут вызвать страх и у других проходим­
цев, рассуждал я. Таким образом, преодолели мы три долгих мили
и, почти полностью обойдя по кругу городскую стену, достигли на­
конец открытых ворот, где нас, тщательно обыскав, пропустили
внутрь, предупредив, что до дома Ванини, где мы предполагали за­
ночевать, идти еще целую милю. Теперь, когда мы находились в го­
роде, меня это нисколько не смутило, и остаток пути я преодолел с
такой легкостью, что убежден: я мог бы без устали пройти и рассто­
яние вдвое большее, не испытав ни малейшей усталости. Когда мы
вошли в гостиницу, вид у нас был столь жалок и неопрятен, что гос­
пожа Ванини, увидев нас, чуть было не лишилась чувств; вероятно,

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 495
она решила, что по пути с нами случилось какое-то ужасное несча­
стье и что в живых остались только мы двое. Нас с женой тут же пе­
реодели в сухие чулки и башмаки, согрели и предложили сытный
ужин, который я съел с большим аппетитом — и не только потому,
что наши злоключения подошли к концу, но и оттого, что силы мои
восстановились на удивление быстро. Должен сказать, что я тем не
менее по-прежнему ожидал тяжелого приступа астмы, вызванного
сильной простудой, однако, по счастью, в своих опасениях обманул­
ся. Теперь я впервые выпил за здоровье своего «эскулапа» синьора
Барацци, ибо я нисколько не сомневался, что перенесенные в пути
трудности во многом способствовали восстановлению моего здоро­
вья. Барацци я благодарен точно так же, как был благодарен турец­
кому are в Египте Тавернье, когда тот ударами палкой по пяткам вы­
лечил его от подагры5 <...>.
1 Римский банкир Франческо Барацци оказывал услуги многим английским
путешественникам, в том числе историку, автору «Истории упадка и
разрушения Римской империи» (1776—1788) Эдуарду Гиббону (1737—
1794), Дэвиду Гаррику и другим.
2 Камердинер, коридорный, официант (итал.).
* Имеется в виду итальянский историк и археолог Лоренцо Гуаццези (1708—
1764).
4 Остерия, таверна, харчевня, придорожная гостиница (итсгл.).
5 Аллюзия на «Персидские путешествия» (1677) и на «Путешествия из Турции
в Персию, а оттуда в Индию» (1684) французского писателя и путеше­
ственника Жана-Батиста Тавернье (1605—1689).
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ПЯТОЕ
Ницца, 20 марта 1765
Дорогой сэр,
зима пошла на убыль, однако погода становилась с каждым днем
все хуже, и я, недолгое время пробыв во Флоренции, отправился в
Пизу, намереваясь кратчайшим путем добраться до Леричи, где мы
предполагали нанять фелюгу до Генуи. Я испытывал сильное жела­
ние увидеть Ливорно и Лукку, однако опасность, сопряженная с пла­
ванием по морю зимой в фелюге, сдерживала мое любопытство. <...>
В Леричи нас мгновенно окружили владельцы фелюг, из коих
выбрал я испанца — отчасти потому, что вид у него был честный, к
тому же он предъявил нам удостоверение, подписанное английским
джентльменом, а отчасти потому, что он не был итальянцем. Дело в
том, что к этому времени я стал с большим предубеждением отно-

4QR
Отечество карикатуры и пародии
ситься к простым людям этой страны. На следующее утро мы отплы­
ли, ветер дул попутный, и корабль, накренившись, шел на хорошей
скорости. Однако стоило нам завернуть за Порто-Венере, как ветер
сменился на встречный, и мы были вынуждены вернуться обратно
в Леричи, где нас не преминул обобрать до нитки хозяин гостини­
цы, который, впрочем, оказался не таким отъявленным проходим­
цем, как станционный смотритель, от чьего дома я бы советовал всем
путешественникам держаться подальше. И тут мне был явлен завид­
ный пример благоразумия и бережливости, каковому я, безусловно,
буду следовать, если случится мне путешествовать в этих местах в
одиночестве. Некий англичанин, который нанял фелюгу из Антиб в
Ливорно, из-за плохой погоды вынужден был некоторое время здесь
оставаться, однако, зная о вымогательстве здешних трактирщиков,
а также об отсутствии в гостиницах надлежащих удобств, ночевал
исключительно на борту фелюги, на своем собственном матраце, и
здесь же принимал пищу. Время от времени посылал он своего слу­
гу на берег закупать провизию и следить за тем, чтобы в местной
харчевне ее готовили в строгом соответствии с его вкусами. В тот
вечер, когда мы были вынуждены воротиться из-за непогоды, он со­
шел на берег размять ноги и в одиночестве прогуливался вдоль моря,
стараясь, хотя он знал, что мы англичане, не попадаться нам на гла­
за. Его слуга, молодой человек, отличавшийся необычайной общи­
тельностью, рассказал моему слуге, что, путешествуя по Франции, его
хозяин три дня вынужден был провести в обществе двух других ан­
гличан, повстречавшихся ему на пути, и за все это время не проро­
нил он ни единого слова, ни разу не обратился ни к одному из них.
Во всех же прочих отношениях то был славный, мягкий, доброже­
лательный и отзывчивый господин. Вот вам характер истинно бри­
танский.
В пять часов утра на следующий день мы вновь вышли в море, и
хотя ветер дул встречный, мы добрались до Сестри ди Леванте, где
нас очень гостеприимно встретил местный мясник с семьей. Посто­
ялый двор, которым он владел, содержался в гораздо лучшем состо­
янии, чем все предыдущие, хозяева были вежливы и предупреди­
тельны, ночь мы провели во вполне сносных условиях, а наутро
заплатили за ночлег весьма умеренную плату. Сию благоприятную
перемену могу я приписать лишь последствиям ужасающей бури, за
два дня до нашего приезда вырвавшей с корнем многие оливковые
деревья в их саду и принесшей тяжкий урон, который поверг их в
ужас, внушил покорность и смирение. На следующий день море было
совершенно спокойным, и уже в час дня мы были в Генуе, где я вновь

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 497
договорился с нашим хозяином (владельцем фелюги. — АЛ.) Анто-
нио, чтобы тот доставил нас в Ниццу. До сих пор он был на удивле­
ние услужлив и вполне скромен; к тому же он свободно говорил по-
латыни и был неплохо образован. Я вообразил, что человек этот
родом из хорошей семьи и что ему не повезло в жизни, и за это про­
никся к нему уважением; впоследствии, однако, я обнаружил, что он
корыстолюбив, бесчестен и очень жаден. Когда мы вышли из гену­
эзского порта, погода по-прежнему нам не благоприятствовала, и мы
смогли доплыть лишь до Финале, где и остановились на ночлег в
довольно гнусной харчевне, которую нам рекомендовали как луч­
ший постоялый двор в городе. Ночь, ко всему прочему, выдалась
холодной, камин же в доме имелся всего один, на кухне. Постели
(если это можно назвать постелями) были столь ужасны, что мы не
смогли бы ими воспользоваться, не снабди нас приятель г-на Р. мат­
рацами, простынями и одеялами; что же до нашего собственного по­
стельного белья, то оно осталось в фелюге, стоящей на якоре на не­
котором расстоянии от берега. Плату за ночлег с нас также взяли
непомерно высокую: хозяин харчевни, где мы остановились, на вид
был безжалостным убийцей, а его cameriere — совершеннейшим
безумцем. Мы оказались в ситуации одновременно жуткой и смехот­
ворной. Вечером г-н Р. повздорил с хозяином, который на ломаном
французском языке заявил, сдабривая свою речь отборными италь­
янскими ругательствами, что «еще одно слово, и он прирежет этого
негодяя пьемонтца». Ранним утром г-н Р., войдя ко мне в комнату,
сообщил, что хозяин харчевни запросил за ужин и за ночлег трид­
цать шесть ливров. Придя в бешенство от столь несусветной нагло­
сти, я заверил его, что дам хозяину лишь половину требуемой сум­
мы и в придачу хорошенько его поколочу. На это г-н Р. сообщил ему,
что расправился бы с хозяином и сам, если бы cameriere, малый
вполне разумный, не заверил его, что padrone1 не в своем уме и, если
повести себя с ним грубо, может дать волю своему сумасбродству. И
хотя я был вне себя от ярости, я не мог не посмеяться тому, что бе­
зумный cameriere выдает себя за разумного человека, перекладывая
безумие на своего хозяина, который показался мне скорее прохо­
димцем, чем дураком. Пока г-н Р. ходил к утренней мессе, я вызвал
cameriere и велел ему передать хозяину, чтобы тот принес счет, а
также предупредить его, что в случае, если счет этот покажется мне
завышенным, я собственноручно сведу его к commandante2. В ожи­
дании хозяина я взял в одну руку шпагу, а в другую — трость. Вид у
хозяина, когда он появился, к моему огромному удивлению, был
бледный и испуганный, и когда я потребовал счет, он с глубочайшим

ДОЯ
Отечество карикатуры и пародии
почтением сказал мне, что рад будет любой сумме, какую я сочту
возможным уплатить. Потрясенный подобной скромностью, я спро­
сил, устроят ли его двенадцать ливров, и он, вновь поклонившись,
ответил: «Contentissimo»3, после чего извинился за плохие условия и
пожаловался, что упреки «второго джентльмена», которого он поче­
му-то называл моим major-duomo4, совершенно «свели его с ума».
Стоило ему выйти из моей комнаты, как cameriere, услышавший пос­
ледние слова своего хозяина, многозначительно покрутил пальцем
у виска и сказал, что накануне вечером предупредил «джентльмена»,
что его хозяин не в себе. В тот день из-за поднявшегося сильного
ветра мы были вынуждены укрыться в Порто-Маурицио, где посто­
ялый двор оказался еще хуже, чем в Финале. Самое же печальное
было то, что в проходной комнате лежала покрытая сыпью девочка;
она была больна сливной оспой, и от нее исходил такой «аромат», что
во всем доме невозможно было продохнуть. По счастью, мы находи­
лись в пятнадцати милях от Сан-Ремо, где харчевня, по слухам, была
вполне сносной и куда я решил отправиться по земле. <...>
Таким образом, я во всех подробностях описал вам свое италь­
янское путешествие, в продолжение которого на мою долю выпало
немало злоключений, каковые, как мне казалось, мое слабое здоро­
вье не выдержит. От многого, что со мной случалось в пути, я при­
ходил в бешенство; многое, напротив, вызывало улыбку. В течение
двух месяцев, тем самым, ум мой и мое тело испытывали постоян­
ное напряжение. А поскольку болезнь моя проистекает от сидячей
жизни, которая привела к расслабленности, а та, в свою очередь, к
апатии, вялости, равнодушию и душевному упадку, я убежден, что
постоянное напряжение ума и тела, а также перемена мест и впе­
чатлений укрепили мое ослабленное здоровье, разогнали кровь.
Многие годы я простужался, точно был хрупкой женщиной, только
что разрешившейся от бремени. Раньше, стоило мне выйти на ули­
цу, когда в воздухе или на земле было хоть немного влаги, — и я
обрекал себя на приступы кашля и астмы, длившиеся не менее двух
недель. Во время путешествия же я по многу раз страдал от холода
и дождя, стоял и ходил в сырости, согреваясь ходьбой и ужасно по­
тея, — и не испытывал даже минутного недомогания; напротив того,
с каждым днем чувствовал я себя все крепче и здоровее. После мое­
го возвращения в Ниццу уже почти два месяца, к немалому удивле­
нию жителей этого края, шли нескончаемые дожди — и все это вре­
мя я пребывал в добром здравии и в прекрасном настроении. В
сочельник я отправился в полночь в собор на торжественную мес­
су, которую служил in pontificalibus5 только что рукоположенный

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 49"П
епископ6, простоял без шляпы на не топленной галерее почти два
часа — и повода пожалеть о своем любопытстве у меня не возник­
ло. Одним словом, сейчас я чувствую себя столь хорошо, что не от­
чаиваюсь более увидеть Вас, а также всех прочих своих английских
друзей.
Преисполненный сим неодолимым желанием,
дорогой сэр,
Ваш преданный и покорный слуга.
1 Хозяин (итал.).
2 Коменданту (итал.).
3 «Буду очень рад» (итал.).
4 Управитель, дворецкий, мажордом (итал.).
5 В церемониальной одежде (лат.).
6 Речь идет о Жаке-Томасе Астесане, который был посвящен в епископы Ниц­
цы в Риме 15 июля 1764 года и впервые совершил рождественское бого­
служение в кафедральном соборе города в декабре того же года.
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОЕ
Доктору С. в Ницце1
Турин, 18 марта 1765
Дорогой сэр,
Турин находится лигах в тридцати от Ниццы, дорога в основном
проходит через устрашающего вида горы, покрытые снегом. После
Кони (Конео. — АЛ.), однако, дорога спускается в долину и до самой
столицы Пьемонта ровна и широка. Путешественнику предоставля­
ется почтовая карета и лошади, которые меняются на почтовых стан­
циях или, как в других частях Италии, на cambiatura2. Через горы
перебраться можно лишь двумя способами: верхом на муле или сидя
на стуле. Я предпочел первый способ и седьмого февраля в два часа
пополудни в сопровождении своего слуги отправился в путь. Не ус­
пели мы выехать из Ниццы, как пошел дождь, да такой сильный, что
меньше чем через час грязь на дороге поднялась в некоторых мес­
тах на полфута. <...> В предрассветной мгле я не без ужаса рассмот­
рел впереди две фигуры и принялся заряжать пистолеты. Следует
заметить, что эти горы кишат contrebandiers, крестьянами-контра­
бандистами, людьми конченными и отчаянными. Они продают та­
бак, соль и прочий товар, который провозят, не платя пошлины, зато
облагая налогом путников. Я не сомневался, что передо мной банда
этих грабителей, но коль скоро было их всего двое, я решил дать им

Отечество карикатуры и пародии
знать, что мы готовы защищаться, и выстрелил из одного из писто­
летов в надежде, что выстрел эхом разнесется среди скал и произ­
ведет надлежащее действие. Однако из-за того, что горы и дороги
покрыты были снегом, вместо громогласного раскатистого эха пос­
ледовал лишь негромкий хлопок, с каким выстреливает «пугач». Тем
не менее звук этот бродяги услышали, и один из них немедленно
свернул на своем муле влево и, оказавшись совсем близко от меня,
дал мне возможность себя рассмотреть. Это был очень высокий, ху­
дой человек с желтым лицом, длинным, крючковатым носом и ма­
ленькими блестящими глазками. Из-под широкополой шляпы у него
выглядывал шерстяной ночной чепец, на шее красовался шелковый
платок, а изо рта торчала короткая деревянная трубка, откуда вали­
ли клубы табачного дыма. Кутался он в зеленый плащ с капюшоном,
отороченный волчьим мехом, ноги обуты были в гигантские сапо­
ги с ватной подкладкой, сам же он с головы до пят был покрыт гря­
зью и сидел верхом на таком низком муле, что его длинные ноги
болтались всего в шести дюймах от земли. Вид этого разбойника,
иными словами, был куда более смешон, чем ужасен, и я с трудом
удержался, чтобы не рассмеяться; но тут, к моему величайшему удив­
лению, «контрабандист» извлек трубку изо рта и обратился ко мне
по имени. Подобное обращение на вершине горы Бревис повергнет
в изумление всякого, однако незнакомец вывел меня из оцепенения,
представившись маркизом М., с коим имел я честь быть знакомым в
Ницце. После того как мы вволю посмеялись над моими опасения­
ми, он рассказал, что выехал из Ниццы утром того самого дня, что
и я; что направляется он в Турин и что одного из своих слуг он выс­
лал вперед в Кони со всей поклажей. Коль скоро я знал, что спутник
он весьма приятный, я обрадовался нашей встрече, и мы решили
остаток пути проделать вместе. Пообедали мы в Ла Джандола, во вто­
рой половине дня некоторое время ехали вдоль речушки Ройда,
вьющейся меж двух ущелий, в некоторых местах образующей ес­
тественные водопады, от шума которых мы оба теряли слух, и уже
на территории Генуи впадающей у Вентимильи в Средиземное море.
Поскольку снег на горах не лежал, каждый удар кнута отзывался та­
ким многоголосым эхом, какого я в жизни своей не слыхивал. Ми­
новав деревню Саорджио, а следом небольшую, стоявшую на возвы­
шении крепость, мы через пять часов прибыли в харчевню, где
предполагали остановиться на ночлег. Отдохнуть нам, однако, в тот
вечер не довелось. Дело в том, что сапоги маркиза покрыты были
снаружи столь толстым слоем засохшей грязи, а внутри так отсыре­
ли от дождя, что он был совершенно не в состоянии ни передвигать-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 5 ОТ
ся в них, ни высвободить из них ноги, — для этого потребовалась
бы такая нечеловеческая сила, которая бы разорвала его пополам. В
результате мы были вынуждены обвязать веревкой подошвы сапог,
и все находившиеся в харчевне тянули за веревку, а бедный маркиз
катался по полу, пока сапог не поддался. Только за полночь удалось
ему с нашей помощью освободить ноги от сей тяжкой обузы, сапо­
ги были высушены и доверху набиты бумагой, дабы маркиз наутро
мог продолжать путь. <...>
1 Профессор Фрэнк Фелзенстайн, один из наиболее авторитетных специа­
листов по творчеству Смоллетта, считает, что адресат письма доктор С. —
это сам Смоллетт, который, в действительности, никакого путешествия из
Ниццы в Турин не совершал; письмо тридцать восьмое, таким образом,
представляет собой своего рода литературную мистификацию, а не пу­
тевой очерк.
2 Смена, перепряжка лошадей (итал.).
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ
Экс-ан-Прованс, 10 мая Цв5
Дорогой сэр,
представьте, я нахожусь на пути в Англию. Ниццу я рассчиты­
вал покинуть, не испортив отношений ни с кем из местных жите­
лей, однако надеждам этим не суждено было сбыться. Мой хозяин,
г-н К.1, человек светский, с чьей семьей мы всегда жили в дружбе,
рассчитывал, что я загодя предоставлю в его распоряжение дом и
сад, который мы занимали, хотя они были мною оплачены до Ми­
хайлова дня2, и, не допуская никаких возражений, заявил, что тре­
тьему лицу сдавать эти помещения мне ни под каким видом не
должно. В свое время он, по собственной инициативе, заверил
меня, что перед отъездом купит мою мебель, и, доверившись ему, я
лишился возможности распорядиться ею к своей выгоде; когда же
время моего отъезда приближалось, он отказался взять ее и, одно­
временно с этим, настоял на том, чтобы я отдал ему ключи от дома
и сада, а также заплатил вперед всю аренду целиком, хотя срок вып­
латы истекал лишь в середине сентября. Я был так взбешен пове­
дением человека, к которому всегда относился с исключительным
уважением, что решил оспорить его требования в суде. Дело, одна­
ко, было улажено посредством священника, нашего общего прияте­
ля, а также купца, который возложил на себя ответственность за дом
и мебель. Чужеземец, если он не хочет, чтобы его постоянно води-

Отечество карикатуры и пародии
ли за нос, должен вести себя во Франции с крайней осмотритель­
ностью. <...>
Тулон — город весьма крупный, даже без учета бухты, доков и
арсенала, каковые столь внушительны, что один иностранец, увидев
их, заметил: «В Тулоне французский король более велик, чем в Вер­
сале». Набережная, пристани, доки и склады выстроены продуман­
но и умело, они и впрямь внушительны, отличаются солидностью,
даже великолепием. Помимо восьмидесятипушечного «Тонана», чи­
нившегося в доках, и нового фрегата, стоявшего на стапеле, я насчи­
тал в бухте четырнадцать неоснащенных кораблей. Как я узнал из
достоверных источников, в последней (Семилетней. — АЛ.) войне
королю поставляли орудия столь низкого качества, что не было, по
существу, ни одного морского сражения, в котором бы на каждом
корабле не взрывалось по нескольку пушек. Взрывы эти не только
приносили немалый ущерб кораблям, но и приводили французских
моряков в такое уныние, что собственных пушек они начинали бо­
яться больше английских. В настоящее время в Тулоне имеется бо­
лее двух тысяч орудий, непригодных для военной кампании, что яв­
ляется неопровержимым доказательством слабости и нерадивости
французских властей; впрочем, еще более наглядным свидетельством
их идиотизма может служить состояние фортификаций, что защи­
щают вход в Тулонскую гавань. У меня есть основания полагать, что
французы полностью доверились мнению наших моряков, посчи­
тавших эту гавань неприступной. Фрегат0" под началом капитана Э.
вынужден был недавно из-за встречного ветра изменить курс и во­
шел в тулонскую гавань, отчего капитану представилась редкая воз­
можность ее изучить3. В гавань фрегат вошел без лоцмана — капи­
тан изобразил дело так, будто ему нужны снасти и провиант, однако
французам сия дерзкая выходка не понравилась. Они сочли, что ис­
тинной целью капитана было зондировать вход в гавань и что на
борту наверняка имеется инженер, который набросает план берего­
вых укреплений, определит их местоположение и расстояние меж­
ду ними. По всей вероятности, подозрения эти доведены были до
министерства, откуда незамедлительно пришел приказ ни под каким
видом не подпускать иностранцев к докам и арсеналу <...>.
Марсель мне очень приглянулся, это и в самом деле величествен­
ный, огромный, густонаселенный и процветающий город. Улицы так
называемого нового города широки и просторны, дома красивы.
Гавань, со всех сторон окруженная зданиями или землей, из-за чего
судоходство не представляет никакой опасности, заполнена судами
всех мастей. Мощенная песчаником полукруглая набережная протя-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 50Я
нулась на полмили, не меньше; между нею и стоящими вдоль нее
домами целыми днями толпится народ. Галеры, числом восемь или
девять, пришвартованы кормой к верфи, и рабам разрешается рабо­
тать на себя в маленьких лавчонках, которые арендуются ими за су­
щие гроши. Кого только возле галер не увидишь; прикованные це­
пью за ногу, трудятся здесь сапожники, портные, серебряных дел
мастера, часовщики, брадобреи, ткачи, ювелиры, художники по тка­
ням, писцы, книгопродавцы, ножовщики, а также всевозможные ла­
вочники. За право торговать и зарабатывать себе на пропитание они
платят королю два сола в день, живут припеваючи и превосходно
выглядят; они могут себе позволить продавать свой труд и товар го­
раздо дешевле других торговцев. Ночь, однако, они обязаны прово­
дить на галерах. Несмотря на то что торговля в Марселе с виду идет
весьма оживленно, в действительности она находится в упадке, мар-
сельские купцы каждый день терпят убытки. Причиной этого упадка
стали англичане; с окончанием войны они завезли на Мартинику и
Гваделупу4 такое количество европейских товаров, что, когда мар-
сельские купцы отправили туда свой груз, они обнаружили, что рын­
ки переполнены, и были вынуждены продавать товары себе в убы­
ток. Кроме того, у французских колонистов имелось в наличии такое
изобилие сахара, кофе и других продуктов, накопившихся за время
войны, что с наступлением мира они тут же, причем в огромном
количестве, свезли их в Марсель. Я слышал, что в настоящее время
товары, производимые на островах, дешевле здесь, в Марселе, чем
там, где их производят; с другой стороны, и французские товары на
Мартинике стоят меньше, чем в Провансе <...>
Скорее всего, имеется в виду французский адвокат Франсуа Клеман Корве-
зи, в 1779 году получивший титул графа де Горбио. В течение полутора
лет Смоллетт снимал у него дом в Ницце, на Рю де ля Террас, 3; этот дом
существует и поныне.
2 То есть до 29 сентября.
3 Речь идет о тридцатидвухпушечном английском фрегате «Темза» под коман­
дованием капитана Джона Элиота (1741 — 1769); «Темза» находилась в
Тулонской гавани с 23 марта по 8 апреля 1765 года, примерно за месяц
до приезда в Тулон Смоллетта.
4 Во время Семилетней войны эти острова в Вест-Индии были захвачены ан­
гличанами, однако по мирному договору 1763 года возвращены фран­
цузам.

Отечество карикатуры и пародии
ПИСЬМО СОРОК ПЕРВОЕ
Булонь, 13 июня 1765
Дорогой сэр,
наконец-то, после двухлетнего отсутствия, имею я возможность,
пусть и издали, лицезреть Британию, и Вы не можете себе предста­
вить, какое несказанное удовольствие я испытываю, глядя отсюда на
белые скалы Дувра. Не подумайте только, что меня притягивает
nescia qua dulcedine natalis soli, о которой писал Гораций1. С моей
точки зрения, подобная страсть — не более чем фанатизм; фанатизм
этот зиждется на предрассудках образования, из-за чего лапландцу
земным раем кажутся снега Норвегии, а швейцарец предпочтет гор­
ные хребты кантона Ури плодоносным долинам Ломбардии. Я при­
вязан к своей родине потому, что это страна свободы, чистоты и
удобств, — однако еще нежнее люблю я ее оттого, что у меня с ней
много связано, что здесь живут мои друзья, ради бесед и перепис­
ки с которыми, ради уважения и признания которых только и хо­
чется жить.
Наше путешествие из Лиона в Булонь не ознаменовалось ничем
примечательным, если не считать массы мелких и досадных недо­
разумений, имя которым — «езда на перекладных» <...>. В первый
день нашего путешествия нас задержали более чем на два часа гер­
цогиня Д-ль и ее сын, герцог Р-ф-о2, которых по приказу министра
на всех станциях обслуживали без очереди. Они обратились к мое­
му слуге с вопросом, является ли его хозяин дворянином, на что мой
слуга счел возможным ответить утвердительно. Тогда герцог заявил,
что в таком случае его хозяин должен быть по происхождению
французом, ибо он заметил на гербе кареты французские королевс­
кие лилии. Юный герцог говорил немного по-английски. Он поин­
тересовался, откуда мы едем, и, узнав, что из Италии, пожелал узнать
у моего слуги, какая страна, Франция или Италия, ему понравилась
больше. Узнав, что слуга отдает предпочтение Франции, герцог по­
хлопал его по плечу и сказал, что у него недурной вкус. Герцогиня
же спросила его, хорошо ли ее сын говорит по-английски, и очень
обрадовалась, когда мой человек заверил ее, что по-английски гер­
цог говорит вполне прилично. С моим слугой они держались гораз­
до свободнее и снисходительнее, чем со мной. Несмотря на то что,
проезжая мимо, мы их поприветствовали, к тому же людьми мы были
знатными, они все то время, пока мы стояли с ними рядом в дверях
гостиницы в ожидании, когда им поменяют лошадей, не произнес-

Тобайас Д. Смоллетт ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ... 50Έ
ли ни единого слова. Направлялись они в Женеву, их кортеж состо­
ял из трех карет, запряженных шестеркой лошадей, и пятерых слуг,
ехавших верхом. Герцогиня была высокой, худой, костлявой женщи­
ной с коротко стриженной головой. Из-за вынужденной задержки
нам пришлось, не доехав двух станций до Макона, остановиться на
постоялом дворе Maison Blanche3, в котором ничего белого, если не
считать названия, не было. <...>
В Аксерре, в местной гостинице, лежал со сломанной рукой не­
кий английский джентльмен, к которому я послал своего слугу спра­
виться, не нужна ли ему помощь, однако слуга англичанина сообщил
моему человеку, что его хозяин предпочел бы никого не видеть и в
моей помощи не нуждается. Подобная замкнутость — свойство анг­
лийского характера. Когда один путешественник узнает в другом
своего соотечественника, он заключает его в объятия, и они заво­
дят дружескую беседу, хотя еще десять минут назад о существовании
друг друга даже не подозревали. Иное дело англичане: в сходной
ситуации они отнесутся друг к другу с присущими им сдержаннос­
тью и недоверием и постараются держаться друг от друга подальше,
вне, так сказать, взаимной сферы притяжения, подобно двум телам,
наделенным силой отталкивания. <...>
Погода все это время стояла превосходная, было тепло и солнеч­
но, и чувствовал я себя настолько хорошо, что вообразил, будто здо­
ровье мое полностью восстановилось. Но между Фонтенбло и Пари­
жем мы попали в сильнейшую грозу с градом, и казалось, что зима
вновь вступает в свои права. Сохраняется холодная погода и по сей
день. Ничего удивительного, что я сразу же простудился, и простуда
моя еще более усилилась в Париже, где я провел всего три дня. Тот
же человек (Паскаль Селлье, улица Генего, предместье Сен-Жермен),
владелец кареты, которая доставила нас из Лиона в Париж, снабдил
меня за шесть луидоров дорожным экипажем до Булони, куда мы
вскоре и добрались. Первую ночь по пути мы переночевали в Бре-
тей, на весьма приличном постоялом дворе, где к нам отнеслись
наилучшим образом. Со второй ночевкой, однако, нам повезло мень­
ше: мы были вынуждены остановиться в той самой гостинице в Аб-
бвилле, где два года назад провели бессонную ночь. Сейчас в моем
распоряжении весьма приличная квартира, где я собираюсь, дабы
немного отдохнуть, провести несколько недель, после чего с радос­
тью пересеку наконец сей ненавистный пролив, который все еще
отделяет Вас от
Вашего покорного слуги и пр.

5ffi
Отечество карикатуры и пародии
1В действительности эти строки выглядят так: «...nescio qua natale solum
dulcedine». Буквально: «He знаю, какой сладостью родная земля [всех ма­
нит и не дает забыть о ней]» (лат.). Эти строки принадлежат не Гора­
цию, а Овидию («Письма с Понта», I, 3, 35).
2По дороге из Лиона в Париж Смоллетт встретился с герцогиней де Лярош-
фуко д'Анвиль и ее сыном Луи-Александром герцогом де Лярошфуко
д'Анвилем (1743—1792), которые направлялись в Женеву, где их ждал
Вольтер.
3«Белый дом» (франц.).

Эдмунд Берк
РАННИЕ ЭССЕ
«Залог успеха не наличие, а отсутствие таланта»
Публицистика — прежде всего политическая и историческая,
но и литературная — основной жанр и «конек» видного анг­
лийского общественного деятеля, политика, юриста, писате­
ля и непревзойденного оратора XVIII века Эдмунда Берка
(1729—1797), которого в англоязычных странах принято ци­
тировать так же широко и охотно, как его соотечественников
Сэмюэля Джонсона и Уинстона Черчилля. К слову сказать,
это Берк, а вовсе не Черчилль первым дал двусмысленное
определение демократии. Сейчас любят цитировать замеча­
ние Черчилля о том, что демократия — это худший способ
управления страной, вот только лучшего до сих пор не приду­
мано. Берк, всю жизнь заседавший в парламенте и знавший о
парламентской демократии не понаслышке, за двести лет до
Черчилля высказал мысль схожую и не менее провокацион­
ную: «Идеальная демократия — самая постыдная вещь на зем­
ле». Суть сказанного Берком, конечно, не в том, что демокра­
тия плоха, а в том, что «идеальной демократии» не бывает и
что если демократия идеальна, то это не демократия. Вместе
с тем деятельность самого Берка — и политика, и публицис­
та, и правоведа — один из немногих примеров если не иде­
альной, то приемлемой демократии.
Слава Берка и в Англии, и за ее пределами зиждется на
пяти «китах». На искусном и принципиальном — в русле «Слав­
ной» революции, противопоставившей «прерогативам» коро­
ны «привилегии» двухпалатного парламента, — партстроитель­
стве, в основе которого лежит выношенная Берком идея
партийного правительства («Мысли о причинах нынешнего
недовольства», 1770). На одержимости «индианизмом»: член

Отечество карикатуры и пародии
комиссии Палаты общин, расследующей деятельность Восточ­
но-Индийской компании во главе с генерал-губернатором Бен-
галии Уорреном Гастингсом, Берк бескомпромиссно изобли­
чал злоупотребления властью на местах, чему посвятил ряд
страстных парламентских филиппик. На пристальном и всегда
сочувственном внимании к Американской революции («О при­
мирении с колониями», 1775), отчего в Америке Берка, поли­
тика благоразумного и принципиально «примирительного», ре­
комендовавшего не отделять североамериканцев от жителей
метрополии (вспомним в этой связи ироническое замечание
Уайльда: «У нас с американцами все общее, кроме языка»),
причисляют сегодня чуть ли не к «отцам-основателям». На
«проклятом» ирландском вопросе; ирландец по рождению, Берк
настойчиво разрабатывал законопроекты, направленные на
ослабление дискриминации католического населения «изум­
рудного острова». И — не в последнюю очередь — на неприми­
римой борьбе с якобинством как с пагубным общеевропейс­
ким социальным явлением («Некоторые размышления о рево­
люции во Франции», 1790). Этот трактат, написанный
решительным противником революционного насилия и став­
ший настольной книгой для всякого умеренного и трезвого
политика, для нашего читателя представляет интерес далеко
не академический, ведь между якобинцами и большевиками
немало общего.Классическое это исследование, однако, пере­
ведено на русский язык с опозданием на два века, да еще с
сокращениями («Размышления о революции во Франции и за­
седаниях некоторых обществ в Лондоне, относящихся к этому
событию». — М.: Рудомино, 1993).
Мы же предлагаем читателю десять небольших «ювениль-
ных» очерков Эдмунда Берка, у нас не известных вовсе, да и в
Англии не получивших широкого признания. Писались эти
эссе будущим политиком и публицистом с 1750 по 1756 год,
вскоре после его переезда из Ирландии в Англию, куда Берк
отправляется для продолжения изучения права в столичном
Темпл-колледже сразу после окончания дублинского Коллед­
жа Святой Троицы, этой цитадели протестантского образова­
ния в католической Ирландии, где он проучился с 1744 по 1750
год, ухитрившись, несмотря на совсем еще юныйвозраст, вы­
пустить в свет тринадцать номеров студенческого журнала «Ре­
форматор». Обосновавшись в Лондоне, Берк, однако, вскоре
отказывается от карьеры юриста, лишается тем самым матери­
альной поддержки отца, женится на дочери ирландского като­
лика, врача по профессии, Кристофера Наджента, которой,
кстати говоря, посвящено одно из представленных здесь эссе,
и берется за перо.

Эдмунд Берк РАННИЕ ЭССЕ
Всего год отделяет помещенные в настоящую подборку
первые литературные опыты Берка от его более фундаменталь­
ных и гораздо более известных работ — «Оправдания естествен­
ного общества» (1756), «Философского исследования проис­
хождения наших идей о Возвышенном и Прекрасном» (1757) и
«Ежегодного реестра», журнала, выходившего в 1758 году.
Некоторые специалисты считают, что многое из написан­
ного в это время Берком представляет собой совместное твор­
чество с его дальним родственником (или же просто однофа­
мильцем), ближайшим другом, таким же, как и Берк, членом
Парламента, Уильямом Берком. Скорее всего, однако, даль­
ше редактуры сочиненных Э. Берком эссе «соавторство»
У. Берка не распространялось: многие наблюдения, сделан­
ные Берком в пятидесятые годы, были подхвачены и развиты
им спустя десятилетия в парламентских речах и политичес­
ких сочинениях. Связывают раннего и позднего Берка не толь­
ко схожие мысли, но и способ их выражения, состоящий в
редком сочетании страстности и продуманности, пафоса и
логики. «Поток мыслей этого человека поистине неисчерпа­
ем», — сказал о Берке авторитетнейший английский просве­
титель Сэмюэль Джонсон. И в высшей степени продуман —
добавим мы от себя.
«Поток мыслей» молодого Берка направлен большей час­
тью на темы менее серьезные (панегирик любимой женщине
или язвительное обличение ханжества и алчности), чем в по­
здних работах куда большего философского, исторического и
политического звучания. Вместе с тем отмеченная Джонсоном
«неисчерпаемость», масштабность целей и задач, порой, как
это часто бывает у молодых людей, некоторая безапелляцион-
ность,стремление «объять необъятное» (очерк «Религия»), энер­
гия мысли и убедительность аргументации бросаются в глаза
уже в его ранних сочинениях.
В оригинале несколько из помещенных здесь эссе содер­
жат в названии не сохранившееся в переводе слово «характер»,
вообще присущее литературным исследованиям о человеке у
просветителей и романтиков («Характеры» Лябрюйера, «Ха­
рактеристики» Уильяма Хэзлитта): «The Character of a Fine
Gentleman» («Истинный джентльмен»), «The Character of a Wise
Man» («Благоразумный человек»), «The Character of a Good
Man» («Хороший человек»), и содержат не случайно. Еще в
1746 году Берк говорит про себя: «Я и сам не заметил, как
пристрастился к изображению характеров». Отметим: характе­
ров, а не типов, превалирующих в эпоху ходячих карикатур
Смоллетта и Хогарта. А если еще точнее — к изображению
типов как характеров. «Чтобы портрет благоразумного или хо-

Отечество карикатуры и пародии
рошего человека не выглядел отвлеченным и невыразитель­
ным, — пишет Берк в самом, пожалуй, зрелом своем эссе «Хо­
роший человек», — мне следует изобразить этот портрет во
всем многообразии его черт». О многообразии черт, отсутствии
между ними четко обозначенных границ в набрасываемых Бер-
ком «характеристиках» можно, между прочим, судить и по оби­
лию словосочетаний вроде «скорее... нежели», «в не меньшей
степени, чем», «не столько... сколько»: Берк-эссеист отлично
владеет искусством тонкого психологического рисунка, наста­
ивает на нюансировке в изображении человеческих качеств.
Больше того. Истинного гения или истинного джентльме­
на, человека духовного, преуспевающего, благоразумного или
хорошего Берк изображает, стремясь, как это вообще свой­
ственно английским парадоксалистам от Джонсона и Стерна
до Уайльда и Шоу, сочетать несочетаемое, разрушить устояв­
шиеся представления о гениальности, честолюбии, здравомыс­
лии, доброте, увидеть в положительном отрицательное, и на­
оборот. Так, про хорошего человека Берк, пренебрегая стерео­
типами, пишет, что «за ним водится тщеславие», что он окружен
врагами («Я ни разу не встречал хорошего человека, у которого
не было бы много ничем не спровоцированных, а потому со­
вершенно непримиримых врагов»), что друзья «обвиняют его в
неосмотрительности и опрометчивости». В нежности любимой
женщины Берк ощущает «твердость и прямоту», преуспеваю­
щий человек нередко отличается, по Берку, отсутствием та­
ланта, гений бывает «глуп и неприметен в обществе» и прояв­
ляет себя в полной мере «только тогда, когда судьба ему не
благоприятствует», истинный джентльмен, как правило, «не
обременен знаниями», великий муж редко бывает человеком
здравомыслящим, здравомыслящему же «не откажешь в сме­
лости: он уяснил себе, что жизнь без цели не жизнь, а потому
ради цели всегда готов поставить жизнь на карту...». Умоза­
ключения эти, выраженные, как правило, в емкой афористи­
ческой манере, могут на первый взгляд показаться спорными,
аргументы — рискованными, однако в контексте всего эссе, в
соответствии с логикой рассуждений, им начинаешь верить.
Бывает даже, как, например, в издевательском «Письме Джей­
мсу Лоутеру», что Берк, словно побившись об заклад, берется
доказать заведомо недоказуемое — и целеустремленно и вдох­
новенно справляется со своей задачей...
Психологическими этюдами задачи Берка, впрочем, не ог­
раничиваются. Взятые вместе, очерки начинающего эссеиста,
который совсем недавно приехал из провинциального Дубли­
на в столичный Лондон и находился, надо полагать, под силь­
ным впечатлением от огромного числа ищущих место под сол-

Эдмунд Верк РАННИЕ ЭССЕ
нцем английских Чичиковых и растиньяков, представляют со­
бой, в дополнение ко всему вышесказанному, нечто вроде «кол­
лективного портрета» успешного человека восемнадцатого сто­
летия. Рассуждения же Берка о гениальности, доброте, здраво­
мыслии и религии складываются в рецепт поведения и
преуспеяния в обществе, не устаревший и по сей день. Двадца­
типятилетний Берк делает выводы, причем довольно неутеши­
тельные, о том, без чего закрыт путь наверх и что для достиже­
ния успеха необходимо. Если прочесть ранние очерки Берка
под этим углом зрения, то окажется, что в обществе, где, как
утверждает Берк, залог успеха — не наличие, а отсутствие та­
ланта, где превыше всего ценятся корыстолюбие, бережливость
и деловая сметка, следует отличиться не столько умом, сколь­
ко интуицией и проницательностью; важно прослыть не блес­
тящим, а скорее находчивым и дальновидным; рекомендуется
избегать резких суждений, зато всячески практиковать пря­
мую лесть, в своих высказываниях сторониться крайностей и
не противоречить собеседнику... Избегайте серьезных тем, —
внушает читателю Берк, — к друзьям относитесь без любви,
используйте их в своих интересах, с людьми вероломными и
преданными ведите себя с равной настороженностью, избе­
гайте опрометчивых поступков, по-настоящему верьте только
самому себе, не произносите ни одного необдуманного слова,
не демонстрируйте таланты, могущие вызвать зависть, не со­
чувствуйте ближнему, не помогайте неудачнику. Обилие отри­
цательных частиц в этой фразе недвусмысленно свидетельству­
ет: в обществе, в политике не иметь запоминающиеся черты
лучше, выгоднее, чем иметь их. Вы неприметны, не слишком
одаренны и готовы на компромисс? Вы чаще говорите «нет»,
чем «да»? Тогда вам не составит большого труда преодолеть
любые препятствия на пути в высшее общество и в большую
политику. И в XVIII, и в XXI веке.
Сделанные Берком «открытия», понятное дело, не новы;
не были они оригинальными и в век Разума. Поразительно,
однако, что принадлежат они не умудренному жизнью фило­
софу и скептику, а недавнему студенту, делающему в литерату­
ре, да и в жизни, первые шаги.

m2
Отечество карикатуры и пародии
РАННИЕ ЭССЕ
ПИСЬМО СЭРУ ДЖЕЙМСУ ЛОУТЕРУ1, НЕПРЕВЗОЙДЕННОМУ
СКРЯГЕ, КОТОРЫЙ ИЗ ТРИДЦАТИ ТЫСЯЧ ФУНТОВ ГОДОВОГО ДО­
ХОДА УХИТРИЛСЯ ПОТРАТИТЬ ВСЕГО ТРИСТА
Май 1752
Сэр,
не имею чести знать Вас лично, но нрав Ваш известен мне столь
хорошо, что убежден: на всем белом свете не найдется человека, ко­
торый смог бы в создавшейся ситуации оказать мне большую по­
мощь, чем сэр Джеймс Лоутер. Умом Природа наделила Вас в не
меньшей степени, чем богатством, а потому Вы не откажете мне в
разумной просьбе оттого лишь, что она необычна, — ведь если не
возникает возражений со стороны разума, не будет помех и со сто­
роны кошелька. Я прошу ссудить меня сотней фунтов без процен­
тов и прочих обязательств. Одни воспримут подобную просьбу весь­
ма скромной. Другие же (среди них, боюсь, можете оказаться и Вы
сами) сочтут меня самым бессовестным наглецом из ныне живущих.
Допускаю, что так оно и будет, однако в этом случае, согласитесь, моя
настойчивость явится как серьезным аргументом для удовлетворе­
ния моей просьбы, так и доказательством моей будущей благодар­
ности за Вашу доброту. Дай Вы эту сумму человеку скромному, и
он постыдился бы считать себя Вам обязанным и ради спасения
собственной репутации пожертвовал бы Вашей. Я же заявляю во
всеуслышание: Ваш благородный поступок станет всеобщим досто­
янием; я не постыдился искать Вашего расположения и, сходным
образом, не постыжусь признать, сколь многим Вам обязан. Быть
может, сэр, Вы сочтете, что в подобных деяниях мало чести. Пола­
гаю, у Вас есть все основания так думать. И тут наглость моя вновь
придется ко двору: она позволит мне со всей уверенностью утверж­
дать, что Вы дали мне на сто фунтов больше, чем я просил, и тогда
ни один человек на свете не поверит, что я получил хоть фартинг.
Пойдя мне навстречу, Вы окажете мне неоценимую услугу — да и
себе, поверьте, ничуть не меньшую. Во-первых, Вы спасете меня от
нужды. Не мне объяснять Вам, человеку, который всю свою долгую
и многотрудную жизнь положил на то, чтобы любой ценой избежать

Эдмунд Верк РАННИЕ ЭССЕ
нужды, какие страдания и стыд сопряжены с этим словом. Столь бла­
городным поступком Вы окажете услугу не только мне, но и себе, и,
что, по всей видимости, для Вас немаловажно, Вы ничем не обдели­
те своего наследника. И то сказать, неужто он при всей своей любви
сорить деньгами, равно как и Вы при всей Вашей бережливости,
ощутит нехватку суммы столь ничтожной?! Подобный шаг даже про­
длит дни Ваши: Вы потратитесь и вынуждены будете дольше жить,
чтобы возместить потраченное. Чем чаще Вы извлекаете деньги из
своего кошелька, тем реже молится сей джентльмен, Ваш наследник,
о том, чтобы Вы не задержались в этом мире, и тем больше молюсь
я, чтобы Господь ниспослал Вам долгую жизнь. Вот и судите сами,
сэр, что Вам выгоднее. Сей скромный дар не разорит Вашего наслед­
ника — я же без него погибну. Он молится, чтобы вы поскорей умер­
ли, дабы получить все, что у Вас есть; я же молю Бога, чтобы Вы про­
жили как можно дольше, — и ввиду того, что я уже получил, и в
надежде получить еще. У нас с Вами интересы общие; у Вас с ним —
совершенно разные. Вы же видите, я открыто признаю, что руковод­
ствуюсь корыстными интересами, — да Вы и сами были бы весьма
невысокого мнения о моих умственных способностях, пренебрегай
я столь существенной стороной жизни. Впрочем, знакомства с Вами
я бы искал не только корысти ради. Я давно испытываю уважение к
Вам и Вашему образу жизни. Если сходство характеров служит за­
логом дружбы, мы с Вами стали бы со временем закадычными дру­
зьями. Говорят, Вы любите деньги; имей я соответствующий доста­
ток, то же самое говорили бы и про меня. Чем же мы отличаемся?
Только одним: Вы потакаете Вашим желаниям; я продолжаю влачить
жалкое существование. У вас есть миллион; у меня нет ни гроша. Вам
бы ничего не стоило добиться того, чтобы наше сходство — и, со­
ответственно, наша дружба — стали полными. Вы можете возразить,
что отсутствие у меня денег — это свидетельство того, что я не люб­
лю их так, как следовало бы. На это я бы Вам ответил, что я сродни
влюбленному, чье чувство безответно; такой влюбленный в десятки
раз более пылок и страстен, чем тот, кто любим. Не стану, впрочем,
лицемерить и сравнивать себя с Вами. Возможно, я и впрямь недо­
статочно ценю богатство; подобный недостаток присущ юности. Од­
нако даю Вам слово — я исправлюсь. У меня никогда не водились
деньги, а потому простительно, что истинная их цена мне неизвес­
тна. Ведь ценность денег тем выше, чем их больше, чему и Вы, и
некоторые другие мудрые люди, коим мне очень хотелось бы под­
ражать, могут служить живым примером. У Вас нет детей, однако
жаловаться в этой связи на судьбу Вам едва ли стоит, ведь Ваши

513
Отечество карикатуры и пародии
дети могли бы с легкостью спустить все, что Вы с таким трудом на­
жили. Дайте сто фунтов мне — и я последую Вашему примеру: буду
копить, дорожить каждым пенсом, экономить решительно на всем,
скрести по сусекам, не стану ни есть ни пить, откладывая каждый
фартинг. При виде меня все будут наперебой кричать: «Вот идет еще
один Лоутер!». Я не уроню Ваше доброе имя, я буду верен ему боль­
ше, чем сто Ваших сыновей, вместе взятых.
Позвольте мне закончить это длинное письмо. Если я Вас убе­
дил, дайте мне сто фунтов и, заодно, — совет, как ими распорядить­
ся. Следуя Вашему совету, я наконец-то разбогатею, а разбогатев, за­
живу счастливо. Если же это письмо Вас разочаровало, накажите
меня: дайте мне сто фунтов и предоставьте тратить их как придется.
Это принесет мне новые несчастья и окончательно меня разорит.
Поступайте же, сэр, по своему усмотрению, и Вы в любом случае
обяжете
Вашего преданного слугу
Э.Б.
1 Адресат этого шуточного письма — сэр Джеймс Лоутер (ум. 1755), про ко­
торого в журнале «Джентльменз мэгезин» говорилось, что это «самый
богатый простолюдин в Великобритании, чье состояние приближается
к миллиону».
Идеал женщины1
Сей очерк посвящен моему идеалу женщины. Если идеал этот чи­
татель сочтет хоть в чем-то соответствующим реальному лицу, я буду
рад, ибо женщина, какой я ее описываю, должна во сто крат превос­
ходить любое изображение, я же должен испытывать к ней столь
сильное чувство, что не сумею написать ее портрет так, как должно.
Она красива, но не той красотой, что проистекает из правиль­
ных черт лица, нежной кожи и стройной фигуры. Всем этим она
обладает в полной мере, — однако тому, кто взглянет на нее, никог­
да не придет в голову превозносить подобные достоинства. Красота
ее — в нежном нраве, в благожелательности, невинности и воспри­
имчивости, написанных на ее челе.
Поначалу лицо ее лишь обращает на себя внимание, однако с
каждой следующей минутой оно притягивает все больше и больше,
и остается лишь удивляться, что в первый момент оно вызвало к себе
интерес, не более.

Эдмунд Берн РАННИЕ ЭССЕ
Ее глаза светятся нежным светом, но, стоит только ей захотеть, и
они заставят вас трепетать; они подчиняют себе, подобно хороше­
му человеку, не облеченному властью, — не силой, но добродетелью.
Черты ее лица не назовешь идеально правильными; подобная
правильность вызывает скорее похвалу, нежели любовь, — в правиль­
ности, совершенстве нет души.
Она не высока ростом. Она создана не для всеобщего восхище­
ния, но для счастья одного человека.
В ее нежности ощущается твердость и прямота.
В ее покладистости нет и следа слабости.
Нередко кокетство проявляется более в нарочитой простоте и
незамысловатости туалета, нежели в безвкусных украшениях; в ее же
убранстве не найти ни той ни другой крайности.
Свойственная ей задумчивость смягчает ее черты, но не искажа­
ет их. Большей частью она серьезна.
Ее улыбка... неописуема...
Голос ее подобен тихой, нежной музыке, не той, что гремит на
публичных сборищах, а той, что услаждает слух немногих избран­
ных, знающих разницу между обществом и толпой. Ее голос имеет
то преимущество, что не слышен издали.
Чтобы описать ее тело, нужно описать ее душу; одно непредста­
вимо без другого.
Ее ум — не в многообразии занятий, коим она себя посвящает, а
в тщательном их отборе.
Проявляется ее ум не столько в том, что она делает и говорит
вещи запоминающиеся, сколько в том, что она избегает делать и го­
ворить то, что делать и говорить не пристало.
Хорошее от плохого она отличает не умом, но проницательностью.
Многие женщины, в том числе и хорошие, отличаются скаред­
ностью и эгоизмом; она же на редкость щедра и великодушна. Са­
мые расточительные не одаривают с большей охотой, чем она; самые
алчные не расстаются с деньгами с большей осмотрительностью, чем
она.
Нет человека, который был бы так молод — и так хорошо знал
жизнь; и нет человека, которого бы жизненный опыт развратил мень­
ше. Ее обходительность вызвана скорее естественной склонностью
приходить на помощь, чем стремлением следовать правилам, — вот
почему она никогда не упустит случая поиздеваться как над теми, кто
получил хорошее воспитание, так и над теми, кто воспитан дурно.
Девичьи порывы заводить дружбу с кем придется ей не присущи,
ибо подобные отношения лишь умножают ссоры и порождают вза-

Отечество карикатуры и пародии
имную неприязнь. Друзей она выбирает долго, но, выбрав, верна им
всю жизнь, — и чувства в первые минуты дружбы испытывает ни­
чуть не более восторженные, чем спустя много лет.
Ей равно чужды и резкие суждения, и неумеренные похвалы; оже­
сточенность противоречит мягкости ее натуры, устойчивости ее
добродетели. Нрав у нее вместе с тем прямой и твердый; он не бо­
лее нежен, чем мрамор.
Она обладает столь несомненными добродетелями, что на ее
примере мы, мужчины, учимся ценить добродетели наши собствен­
ные. В ней столько грации и достоинства, что мы влюбляемся даже
в ее слабости.
Кто, скажите, увидев и узнав такое существо, не влюбится в нее
без памяти?
Кто, скажите, зная ее, да и себя тоже, способен жить одной лишь
надеждой?
Этот очерк написан, по всей вероятности, незадолго до женитьбы и посвя­
щен будущей жене Берка, Джейн Наджент.
О преуспеянии
Едва ли найдется на свете хоть один человек, обладающий выда­
ющимися способностями, который не пожелал бы продемонстри­
ровать их по любому поводу.
Мне достаточно всего четверть часа поговорить с незнакомцем,
чтобы уяснить себе, состоятелен он или нет. Если тему эту он обхо­
дит стороной, то это почти наверняка свидетельствует о его бедно­
сти. Великий человек обнаруживает себя через мгновение; стоит
только завести с ним беседу, как он даст вам понять, с какой выдаю­
щейся личностью вы имеете честь говорить, что ему больше удает­
ся, критика или поэзия, является ли он человеком высокообразован­
ным, или же ученость вызывает у него искреннее, хотя и тщательно
скрываемое презрение. Однако как бы подобные рассуждения ни
тешили наше самолюбие, опыт подсказывает: наш авторитет от них
только страдает. Неверно думать, будто, демонстрируя наши способ­
ности, мы заручаемся хорошим к себе отношением; сколько бы со­
ветов ни давалось относительно того, как лучше себя подать, вели­
кое искусство понравиться состоит не в том, чтобы проявить свои
лучшие качества, а в том, чтобы до времени скрыть их. Прискорбно,

Эдмунд Верк РАННИЕ ЭССЕ
51"7
что так мало написано на эту тему — ведь от нее напрямую зависит,
к примеру, успех сочинителя. Прежде меня всегда удивляло, когда я
видел, как человек, не отличающийся ни умом, ни глубиной сужде­
ний, ни заметными способностями, ни прочими качествами, како­
вые могли бы возвысить его в глазах других; человек, влачивший
самое жалкое — под стать способностям — существование, добива­
ется высших должностей, почестей и огромного достатка, и при
этом все считают это в порядке вещей и не задаются вопросом, в чем
причина его успеха. Разве что самые проницательные заметят: «Он
всегда был толковым малым и знал, на какую карту поставить».
Признаюсь, подобное наблюдение застало меня врасплох и зас­
тавило задуматься. Вы скажете, что я позавидовал сему баловню судь­
бы. Столь громкий успех я заслужил куда больше, чем он, — в досаде
размышлял я, — утешая себя тем, что мои способности, мои лучшие
качества я бы ни за что не променял на его экипаж, хотя справедли­
вости ради следует сказать: при появлении его золоченой кареты
блекнут даже самые блестящие мои дарования.
Превозмогая грустные мысли, я стал задумываться над тем, чем
такой человек компенсирует очевидное отсутствие таланта, какие
скрытые качества помогли ему сделать карьеру, и в конечном счете
пришел к выводу — успеху его способствовало именно отсутствие
таланта, и ничего больше. Таким образом, заключил я, если хочешь,
чтобы твой талант пошел тебе на пользу, его следует скрывать, все­
го же лучше скрывает его тот, кому скрывать нечего. У меня нет ни
малейших сомнений в справедливости этих замечаний. Быть может,
фундамент, на котором они покоятся, не столь уж и прочен. Вмес­
те с тем основываются они на наблюдениях, взятых из жизни, — а
именно: почти каждый человек, сколь бы сомнительным это ни
показалось остальным, считает себя в чем-то богом. Если же он ве­
ликий человек — значит, он божество majorum gentium1. И касается
это всех нас, от человека самого значительного до самого ничтож­
ного.
Если же развить эту мысль, то получится, что всякий, кто числит
себя богом, бросает Богу вызов, а потому не может рассчитывать на
Его любовь и поддержку даже в том случае, если служит Ему верой и
правдой. Напротив того, человек, которого Он более всего презира­
ет, более всего Им любим. А следовательно, наикратчайший путь к
всеобщему признанию — полное самоотречение. Не отсюда ли вы­
разительное словосочетание «божья тварь»?! Чем меньше у этой тва­
ри—в теле или в душе, в мыслях или в желаниях — своего, не по­
хожего на других, тем более принадлежит он своему Создателю,

Отечество карикатуры и пародии
тем больше Всевышний его любит и тем вернее выдвинется он сре­
ди себе подобных. <...>
Прямую лесть люди ценят больше всего. Сказать вам: «Вы талан­
тливее всех людей на земле» может всякий; куда более лестно услы­
шать от вашего собеседника, что вы талантливее его. Люди умные
льстить умеют, однако выражаются подчас столь изобретательно, что
льстят не столько вам, сколько самим себе. Подобная лесть предназ­
начена для того, чтобы люди бесталанные, а также те, кто, как и я,
не слишком любят свои таланты демонстрировать, довольствовались
тем, что у них есть.
Здесь — высшего порядка (лат.).
Человек духа1
Люди, которые пренебрегают приличиями в жизни, беседе или в
литературных сочинениях, нередко числятся великими личностями.
Их почитатели видят все их недостатки, более того, готовы признать
их, однако считают эксцентричность и сумасбродство не недостат­
ком, а преимуществом великого человека. В характере гения нет ни
одной чудовищной черты, какую мы не готовы были бы оправдать.
Более того, слабости и причуды гения мы выдаем за убедительное
доказательство его непревзойденных дарований. Тем самым о спо­
собностях человека мы судим от противного — не по тому, что у
него есть, а по тому, чего нет. Должно быть, по этой причине мне
часто не удавалось установить, что же собой представляет истинный
гений. К своему изумлению, я обнаружил, что те, кого мы считаем
гениями, не обладают чертами, присущими гениальности. Если я
спрашиваю, является ли великий муж человеком здравомыслящим,
мне отвечают, что он слишком вспыльчив, чтобы сохранять благо­
разумие. Если я интересуюсь, обладает ли он хорошей памятью, мой
вопрос вызывает смех: откуда, в самом деле, у человека большого ума
хорошая память? Если я осведомляюсь о его образовании, то мне
говорят, что это гений «от природы». Наш гений очень глуп и не­
приметен в обществе, зато за письменным столом он, надо полагать,
не таков. Вместе с тем на мой вопрос о его сочинениях я, скорее
всего, получу ответ, что он слишком непоседлив, а потому не спосо­
бен завершить начатое. Если же мне удается ознакомиться с неко­
торыми его трудами, о моих критических замечаниях никто и слы-

Эдмунд Берн РАННИЕ ЭССЕ
шать не захочет: «Ничего удивительного, гении, известное дело, со­
стоят из сплошных недостатков». Этот обычай подменять достоин­
ства недостатками, полагать, что недостаток и есть высшее достоин­
ство, очень всем нам свойствен. Если вы спросите прихожанина,
какого он мнения о своем священнике, он ответит вам, что лучше
священника не найти. «А есть ли логика в его проповедях?» — «Нет,
логики ровным счетом никакой». — «А доводы, которые он приво­
дит, весомы, ясны?» — «Что вы, никаких доводов он не приводит —
в доводах ведь сквозит человеческая мудрость, в разговоре с Богом
неприемлемая». — «Тогда, может, он изъясняется прекрасным язы­
ком?» — «Прекрасный язык? — Это ж суетность!» — «В чем же тогда
его достоинство?» — «В том, что он — человек духа».
Таким образом, очень многие честные и даже опытные люди счи­
тают гением человека, который груб и жесток в обхождении, жизнь
ведет распутную, сумасброден, заносчив, вздорен, легкомыслен, не­
благодарен, черств, переменчив — может приласкать человека, а че­
рез минуту оскорбить его. И таковы все те, кого сегодня носят на ру­
ках и кого я не раз имел счастье лицезреть. Жаль, что он таков, но,
будь он другим, и он лишился бы всех своих почитателей. Стоит ему
прославиться, и он начинает вести себя как придется. Половину вре­
мени он мрачен, угрюм и удручен — люди большого ума всегда ви­
тают в облаках; вторую же половину, напротив, чрезмерно буен —
не весел, а именно буен. Вот единственное доказательство того, что
он такой же, как и мы, представитель рода человеческого: своими
собственными делами он пренебрегает точно так же, как и всем ос­
тальным. <...>
Это эссе представляет собой развитие темы одного из очерков, напечатан­
ных в студенческом журнале Берка «Реформатор».
Истинный гений
Истинного гения нелегко отыскать — и столь же нелегко найти ему
применение. Пригождается он лишь в особых ситуациях, в случаях
крайней необходимости. В обычное время иметь с ним дело — тяж­
кое испытание, и лучше прибегать к услугам людей более заурядных.
Истинный гений проявляет себя только тогда, когда судьба ему
не благоприятствует; во всех иных, более рядовых случаях ему при­
ходится нелегко.

Отечество карикатуры и пародии
Лишь тот вправе называться гением, кто совершает великие дела
дерзко и оригинально, посредством величайшего напряжения ума.
Чтобы доказать свою гениальность, одного великого дела, впро­
чем, недостаточно. Одного захвата Ля-Рошеля было бы мало для того,
чтобы Ришелье прославился в веках. Истинный гений должен совер­
шить не одно деяние, а несколько, и все они должны быть проник­
нуты единым помыслом.
Многие полководцы хорошо обучены военному делу; удача так­
же не раз оказывалась на их стороне, — однако лишь великому
полководцу по силам разработать дерзкий и неожиданный план дей­
ствий, который уму посредственному наверняка представится стран­
ным и необъяснимым, к тому же сопряженным с немалыми трудно­
стями, — и который вместе с тем окажется единственно верным.
Тот, кто пользуется привычными способами, действует наподобие
машины: мы знаем, как ей противостоять, видим, как она устроена;
не ошибемся, сказав, каким явится ее следующий шаг, — и если ей
будет сопутствовать успех, то лишь по нашей собственной вине. Ис­
тинный же гений идет к цели таким путем, что о его замысле мы уз­
наем лишь в момент его осуществления.
Кажется, будто на карту гений поставил абсолютно все, будто
риск его неоправдан, — и, однако ж, бьет он в самую точку, не обра­
щая внимания на мелочи. Когда Ганнибал во главе своей доблестной
армии дошел до середины Италии, Сципион бросил отечество на
произвол судьбы и направил легионы прямо на Карфаген. Таков был
его великий замысел, ничуть не уступавший немыслимому походу
Ганнибала из Африки, через Испанию и Галлию, через Апеннины и
Альпы — в Италию.
Приведем не менее яркий пример из времени более позднего.
Преследуя интересы Испании во Франции, герцог Пармский оста­
навливает вошедшие в Нидерланды войска и расстается со своими
дерзкими завоевательными планами — pendent opera interrupta,
minaeque murorum ingénies aequataque machine Coelo1.
«... прерваны все работы, и грозные стены
В их высоте поднебесной стоят неподвижной громадой».
Вергилий. Энеида, IV, 88—89; перевод A.B. Артюшкова

Эдмунд Верк РАННИЕ ЭССЕ
Б23
Религия
Если Бог таков, каким мы его себе представляем, Он должен быть
нашим Создателем.
Если он наш Создатель — стало быть, между нами существует
связь.
Если между нами существует связь, из этой связи возникает не­
которое чувство долга, — ведь нельзя себе представить связь без вза­
имных обязательств.
Отношения между Богом и человеком таковы, что человек пользу­
ется благодеянием Бога, но ответить благодеянием на благодеяние не
может. Отношения между Богом и человеком таковы, что человек тер­
пит зло, однако ни ответить Богу злом на зло, ни отвратить это зло
не способен.
Из чего следует, что свой долг человек может исполнить не дей­
ствием, а исключительно чувствами.
Когда нам делают добро, естественно воздавать делающему доб­
ро хвалу.
Когда мы уповаем на то, что нам сделают добро, естественно
молиться.
Когда мы страшимся зла, естественно отвратить его мольбой.
Такова основа религии.
Мы находимся в отношениях с другими людьми.
Мы можем добиться многого лишь с помощью других, таких же,
как мы.
Они, сходным образом, добиваются многого лишь с нашей по­
мощью.
Мы любим этих людей, сочувствуем им.
Если мы рассчитываем на помощь, то должны оказывать ее и
сами.
Если мы любим, то естественно делать добро тем, кого мы любим.
Отсюда благодеяние — это исполнение нашего долга перед та­
кими же, как мы.
Такова основа морали.
Мораль вовсе не обязательно включает в себя религию, ибо ка­
сается лишь наших отношений с людьми.
Религия же обязательно включает в себя мораль, ибо отношение
Бога, нашего общего Создателя, к нам точно такое же, как к другим
людям.

Отечество карикатуры и пародии
Если Бог наделил нас обязательствами, стало быть, Ему угодно,
чтобы мы эти обязательства выполняли.
Стало быть, моральные обязательства являются неотъемлемой
частью религии.
Если Бог создал все сущее на земле, мы можем за это чтить Его,
но не можем ни любить, ни бояться, ни надеяться на Него. Ибо для
всех этих чувств нет никаких оснований.
Это сводит всякое поклонение Богу лишь к хвале и благодарности.
Благодарность обращена в прошлое: благодарность мы испыты­
ваем лишь за то, что уже сделано.
Надежда и страх — пружины всего, что есть в нас, ибо они обра­
щены в будущее, — только в будущее устремлены все чаяния чело­
вечества. Из чего следует, что презреть Провидением значит пре­
зреть религией.
Доводы против Провидения диктуются нашим разумом, который
усматривает в деяниях Бога некий метод. Разумом, но никак не чув­
ствами.
Наши чувства — в пользу Провидения, а никак не против него.
Все зависимые существа, если только они сознают свою зависи­
мость, взывают к Всевышнему за помощью.
Нет человека, который бы вел себя единообразно, так, будто ми­
ром управляет рок.
Обращаясь к Всевышнему, люди не могут допустить, что Он их
не услышит; они не допускают, что у них могут быть чувства, не до­
ходящие до цели.
Долг перед Божеством они соизмеряют со своими нуждами и
чувствами, а не с отвлеченными размышлениями.
В первом случае они не могут обмануться, во втором — могут.
В первом случае мы взываем к сущности Бога, которую не пони­
маем; во втором — к своей собственной сущности, которую пони­
маем лучше.
Отвлеченные и вполне конкретные размышления не являются и
не должны являться основой наших обязательств, ибо в них отсут­
ствует всякая определенность. Они весомы, когда совпадают с наши­
ми собственными естественными чувствами, — и легковесны, когда
им противостоят.
Животным, чтобы добиться цели, не нужно знать Бога.
Человеку для достижения цели Бог необходим.
Человек, в отличие от животного, имеет некоторое представле­
ние о Боге.

Эдмунд Берн РАННИЕ ЭССЕ
Вот почему мы допускаем, что имеются и другие цели, кроме на­
ших собственных.
Человеку свойственно думать о бессмертии и желать его; он со­
знает, что подобные мысли и желания не могут быть беспричинны.
А потому он допускает, что может быть бессмертным.
Человек сознает, что у него есть обязательства и что исполнение
этих обязательств угодно Богу, — а угодить Богу означает обрести
счастье.
Опыт, однако, подсказывает ему, что исполнение этих обяза­
тельств не приносит ему счастья при жизни, а следовательно, — де­
лает вывод он, — исполнение обязательств принесет ему счастье
после смерти; если же это так, что-то в нем должно пережить смерть.
Он видит, что подобная мысль благоприятствует выполнению
всех его обязательств; мысль же противоположная выполнению обя­
зательств не благоприятствует.
Он замечает, что подобная мысль совершенствует его сущность;
мысль же противоположная низводит его до уровня низших существ.
Мысли, которые связывают его с ему подобными и с его Созда­
телем и благодаря которым он становится лучше и счастливее, — в
конечном счете оказываются верными. Подобные мысли исходят
изнутри; все прочие — извне.
Если его душа переживет смерть, почему бы ей не жить вечно?
Если душа живет вечно, время, отведенное на жизнь, не столь су­
щественно. А стало быть, и не заслуживает с нашей стороны особо­
го внимания.
Мы не знаем, продлится ли наша связь с другими людьми после
смерти.
Зато мы знаем, что наша связь с Богом должна продолжаться и
после нашей смерти.
Мы знаем, следовательно, что наш долг перед Богом более зна­
чим, чем обязательства перед самим собой или другими людьми.
Естественно предположить: то, что занимает в иерархии обяза­
тельств первое место, определяет и все остальное.
Из чего естественным образом следует, что от исполнения наше­
го долга при жизни зависит наша судьба после смерти.
Не вызывает сомнений, что малая часть от целого должна слу­
жить целому, а не наоборот.
Из чего следует, что наши действия при жизни составляют осно­
ву для нашего будущего счастья или несчастья; что наши будущие

523
Отечество карикатуры и пародии
страдания и радости задуманы как поощрение или наказание в за­
висимости от того, как исполняется наш долг при жизни.
А следовательно, эта жизнь — лишь подготовка к следующей.
Стало быть, не стоит заниматься делами, которые приводят нас
к мысли о том, что есть только эта жизнь, и нет никакой другой.
Стало быть, следует во многом себе отказывать, ибо, предаваясь
удовольствиям, мы отвлекаемся от целей более существенных, и
наше стремление к достижению этих целей ослабляется.
Мы могли заметить, что страсти, возникающие от любви к себе,
часто вступают в противоречие с теми обязательствами, которые
возникают от нашей связи с другими людьми.
Но ограничение наших желаний — меньшее зло, чем потворство
им во вред всем, кто нас окружает.
Таким образом, самоотречение становится вторым столпом мо­
рали.
Это самая существенная часть наших обязательств, и самая труд­
ная.
Если мы зависим от высшего существа, мы можем только Ему
молиться; у нас ведь нет иных способов внятно выразить Ему свою
зависимость, хотя Он уже достаточно осведомлен о наших потреб­
ностях и готов оказать нам помощь.
Если мы зависим от высшего существа, было бы разумно Ему до­
вериться, хотя мы и не видим, какие цели Он своими действиями
преследует. И то сказать, как иначе сохранить у людей добрую волю?
Если у нас есть основания полагать, что от Него поступила некая
весть, мы должны в нее искренне поверить, пусть мы и не вполне
понимаем суть этой вести. В противном случае мы теряем зависи­
мость от высшего существа точно так же, как утратили бы связь с
людьми, которым отказали в доверии.
Бог дал нам знать о Себе, и мы полагаем, что знание это пред­
ставляет для нас некоторую ценность.
Нельзя, следовательно, исключить, что Он пожелает снабдить нас
более обширными знаниями о Своей сути и о Своей воле.
Нельзя, сходным образом, исключить и того, что Он найдет под­
ходящий способ нам эти знания передать.
Если Он намеревается передать нам эти знания, то лучшим до­
казательством подобного замысла станет такое проявление могуще­
ства, какое не оставит никаких сомнений: знания эти исходят от
Бога; таким образом, мы будем знать, что Он существует и что Он —
всемогущ и всеведущ.

Эдмунд Берн РАННИЕ ЭССЕ
Бог сделал людей орудием того добра, какое Он делает людям.
Сила людей — во взаимопомощи.
Знание людей — во взаимном наставлении.
Без веры человека в человека помощь и наставление бесполезны.
Таким образом, человеческое свидетельство является доказатель­
ством самым убедительным, о чем бы ни шла речь.
В том, что существует такой город, как Рим, мы сомневаемся
меньше, чем в том, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов
катетов.
Убедительное свидетельство оставляет меньше сомнений, чем
любое доказательство, даже самое убедительное.
Оно всего нагляднее, его всего легче постичь.
Если Бог свидетельствует о чем-то со всеми присущими Ему си­
лой и убедительностью, мы обязаны этому поверить.
Если свидетельство это должно жить в веках, необходимы сред­
ства, чтобы продлить ему жизнь; должны быть люди, которые бы
разносили по миру это свидетельство, и должны быть книги, кото­
рые бы это свидетельство увековечили.
Эти люди должны иметь отличительные черты, дабы все знали:
именно они разносят по миру это учение.
Эти люди обязаны распространять учение, дабы знание о вечных
истинах не зависело от чьей-то прихоти. Для этой цели и должно
существовать общество.
Разрозненные политические наблюдения
(1) Успех каждого человека в значительной мере зависит от
того, что думают о нем другие. Честность, неподкупность более все­
го котируются в народе, способности — при дворе.
(2) Красноречие имеет огромное влияние в народных государ­
ствах, сдержанность и благоразумие — в монархиях.
(3) Политика невозможна без притворства. В республиках вы­
годнее всего simulatio; при дворе — dissimulatio1.
(6) Богатому монарху, если только он не скряга и не стяжатель,
опасаться, как правило, нечего; монарх же, который беден, всегда
находится в зависимости и почти всегда пользуется дурной славой...

Отечество карикатуры и пародии
Если богатство корыстолюбивого монарха постоянно растет, про
его корысть и алчность забывают. Алчность принято считать мудро­
стью, мотовство — глупостью.
(8) Частые военные суды приносят вред. Главнокомандующему
следует прибегать к ним как можно реже. Строгость хороша в отно­
шении солдат, но никак не офицеров и генералов. Ведь в результате
страдает достоинство воинского звания, к тому же чем чаще приме­
няется подобное наказание, тем больше людей его заслуживают. Если
генерал чего и боится, то только стыда.
(10) Изящные рассуждения под стать запаху тонких вин, которые
разрушают мозг и куда менее полезны, чем обычные вина, пусть и
более грубые.
(11) Ум, обуреваемый сомнениями, имеет то же действие на наш
рассудок, что брожение — на напитки: вначале их невозможно взять
в рот, зато потом нельзя от них оторваться.
(14) Тому, кто приходит просить о милости, не пристало ссылать­
ся на свои заслуги и достоинства, ведь это означало бы, что милость
проситель требует, словно в уплату долга, — долги же люди, как из­
вестно, отдавать не расположены. Справедливость как таковая не
является высшей добродетелью для обеих сторон: тот, кто оказыва­
ет милость, благодарности не получает; тот же, кто милости удоста­
ивается, вовсе не считает это милостью.
(15) Молодые люди любят превозносить все хорошее и заглажи­
вать все плохое. Вот почему многие из них не оправдывают ожида­
ний и становятся самыми заурядными людьми, ведь вначале им уде­
лялось слишком много внимания, а потом — слишком мало.
(16) Мне приходилось учиться в нескольких школах. Из полусот­
ни учеников, мне запомнившихся, не было ни одного, кто бы про­
явил минимальную способность к изучавшимся в школе предметам.
Многим, однако, отлично удавались другие вещи. Как же мудро рас­
порядилась Природа, что школьные предметы редко пригождаются
в жизни. Вот почему те из нас противоречат Природе, кто дает день­
ги на бесчисленные школы и колледжи, дабы заставить людей учить
то, что или им не дается, или же никогда не пригодится.

Эдмунд Верк РАННИЕ ЭССЕ
(17) Очень немногие из тех, кто успевал в школе, преуспел в жиз­
ни. В то же время я что-то не припомню ни одного бездарного уче­
ника, который бы прославился. Те, кто хорошо делал свое дело, стал,
как принято говорить, деловым человеком. Par neque supra2.
Помню, как лорд Бат3 встретился в кофейне с простым, скромно
одетым человеком, и, когда разговор зашел о школе, человек этот
заметил:
— Помните, милорд, как я делал за вас упражнения?
— Еще бы, — сказал лорд Бат, — в классе ты успевал лучше меня.
Зато в парламенте, Боб, я успеваю не хуже других.
К чести лорда Бата следует сказать, что и в школе учился он со­
всем не плохо.
1 simulatio (лат.) — сочинять то, чего не существует; dissimulatio (лат.) —
говорить неправду о том, что существует.
2 Par neque supra (лат.) — сокращение от: Par negotiis neque supra — букв, со­
ответствующий делам, но не сверх того, то есть деловой человек.
3 Томас Тинн лорд Бат (1734—1796) — политик; в 1765 году вице-король
Ирландии; государственный секретарь (1768—1770, 1775—1779).
Истинный джентльмен
Людям образованным не по душе, когда в понятии «истинный
джентльмен» усматривают нечто вульгарное; поскольку к истинным
джентльменам они относятся с безусловным уважением, им не нра­
вится, когда это определение применяется к тем, кого они не одобря­
ют. А потому они решительно исключают из этой категории всех тех,
кто, хоть и держится безукоризненно, но ведет легкомысленный об­
раз жизни, и приходят к выводу, что «истинным джентльменом» впра­
ве именоваться лишь человек во всех отношениях добродетельный.
Не будем оспаривать право света на точные характеристики тех
или иных людей; меняя или подвергая сомнению общепринятые
взгляды, установленные традицией, мы не расширяем границы по­
знания, а лишь попусту тратим слова. Вместо этого попробуем ра­
зобраться, что собой представляют люди, которых принято называть
«истинными джентльменами», и постараемся установить, что же это
понятие означает. Коль скоро слово «характер» слишком расплыв­
чато, рассмотрим эту разновидность с самых разных сторон, — быть
может, это даст нам гораздо лучшее о ней представление.
Лучшие свои качества истинный джентльмен проявляет не в сфе­
ре практической, не в конкретных делах, а в легкой, непринужден-

Отечество карикатуры и пародии
ной беседе; качество это весьма редкое, ибо нет более сложных ве­
щей на свете, чем непринужденность в поведении, в беседе и в со­
чинительстве. Впервые соприкоснувшись с истинным джентльменом
в обществе, вы не сразу обратите на него внимание; чтобы нащупать
его сильные стороны, вам, быть может, потребуется не одна беседа
с ним, а несколько.
Знаниями он, прямо скажем, не обременен; все достоинства,
коими он обладает, достались ему от природы. В его суждениях
нет ничего заемного; для него высказывать здравые мысли ничуть
не сложнее, чем дышать полной грудью. Да и невежей его не на­
зовешь: книги он почитывает, однако к чтению относится пренеб­
режительно.
Острословие — не его сильная сторона. Впрочем, это качество
вызывает у собеседников восхищение, но никак не уважение. Ост­
рословие быстро приедается; между ним и обычной, непритязатель­
ной беседой — дистанция очень велика, острый ум мешает общему
течению разговора, каковой ценится в обществе более всего и всем
его участникам приятен в равной степени.
Точно так же не способен истинный джентльмен вызывать у со­
беседников смех, хотя некоторые его наблюдения не лишены ост­
роумия. В его репликах сквозит подчас скрытая ирония. В своих
высказываниях он избегает крайностей, собеседнику он почти ни­
когда не противоречит, отпускает скептические замечания и сторо­
нится серьезных тем: свое суждение он обязательно выскажет, но
вдаваться в суть дела не будет. Вашу точку зрения он не станет оспа­
ривать, но и вы, усомнившись в его правоте, мало чего добьетесь.
Чтобы быть принятым в обществе, человек не должен демонст­
рировать таланты, могущие вызвать зависть и, как следствие, всеоб­
щую неловкость. Именно по этой причине поведение в обществе
истинного джентльмена лишено всякого блеска. Его суждения ред­
ко запоминаются, a bons mots пересказываются. Его речь легка и не­
принужденна, но сильного впечатления не производит. Остроты в
его речи нет, зато есть изобилие тончайших штрихов и оттенков,
равно незаметных и неподражаемых. Вы, должно быть, обращали
внимание, что в жизни какой-нибудь мудрец, ярый спорщик или же
человек, кичащийся своими познаниями, всегда окружен большим
числом поклонников. Иное дело в свете: там в подобных людях осо­
бой нужды нет. Люди знатные, в отличие от простых людей, не тер­
пят, когда перед ними демонстрируют свое превосходство, тем бо­
лее — превосходство общепризнанное. В их представлении человек
должен руководствоваться принципом учтивости, каковая нередко
оборачивается вялостью и безжизненностью.

Эдмунд Верк РАННИЕ ЭССЕ
С точки зрения людей невзыскательных, синонимом учтивости
является вежливость, умение пристойно себя вести. С точки же зре­
ния людей утонченных, учтивость — это нечто совсем иное. В речи
истинного джентльмена обращает на себя внимание лишь то, что
она свободна и непринужденна. В его поведении есть определен­
ного рода прямота и чистосердечие, каковые требуют от собесед­
ника точно таких же прямоты и чистосердечия. На любезности и
комплименты он скуп, ибо ничего так не сбивает с толку собесед­
ника, как пылкие заверения в дружбе; к тому же комплимент дос­
тавляет удовольствие лишь в том случае, если можешь ответить на
него с умом.
Свободен и раскован и язык, и поведение, да и внешний вид ис­
тинного джентльмена, чему могут позавидовать люди деловые и за­
нятые, все те, кто относится к жизни всерьез. Подобной свободе он
обязан в равной степени немалому достатку, светскому лоску и свя­
зям при дворе.
Праздность — основная черта его характера. Прилежание, береж­
ливость, забота о будущем — добродетели людей деловых, основа­
тельных; их сдержанность и добропорядочность не имеют ничего
общего с отменным настроением и непринужденностью, столь свой­
ственными истинному джентльмену.
Легкомысленный образ жизни также ему присущ. Вместе с тем
истинный джентльмен — повеса, но никак не распутник; он чело­
век светский, не больше и не меньше. Доблестным воином или вер­
ным возлюбленным его не назовешь; его отличают недобросовест­
ность в делах и добронравие на словах. Пьянство ему отвратительно,
однако изысканных блюд он не гнушается. Его можно обвинить в
чрезмерном увлечении азартными играми, вместе с тем ему никак
не откажешь в отменной выдержке при проигрыше.
В его рассуждениях нет и намека на тщеславие, однако собесед­
ник наблюдательный разглядит за его приветливостью и любезнос­
тью непомерную гордыню.
Истинный джентльмен никогда не бывает преданным другом;
давно уже замечено, что человек добропорядочный и обстоятельный
в обществе испытывает стеснение. Напротив, именно в обществе, а
не в отношениях с другом, отцом, мужем, родственником или же с
близкими людьми истинный джентльмен чувствует себя в своей та­
релке. Французы подают всему миру пример светского лоска; и то
сказать, нигде так не чтят светских сборищ и так не пренебрегают
уединением, как во Франции. Истинному джентльмену не свойствен­
на нежность, а также то, что принято называть добросердечием; со-

Отечество карикатуры и пародии
чувствие к ближнему, помощь неудачнику — все это лишь способ­
ствует, по мнению истинного джентльмена, развитию хандры и раз­
литию желчи.
Если человек вы робкий, вам ни за что не стать истинным джентль­
меном. Однако коль скоро истинный джентльмен более всего боит­
ся обвинений в поведении нарочитом, показном, важно не только
отличаться дерзостью, но и уметь скрывать ее. Наглости и грубости
истинный джентльмен должен противопоставить самообладание, в
основе которого лежит уверенность в себе и в своих силах. Вести
себя он может по своему усмотрению, но избегать лицемерия, с ка­
ким расхваливает картину ушлый перекупщик или же заядлый це­
нитель живописи, он должен любой ценой. Истинный джентльмен
идет по жизни с беспримерной безмятежностью. Он всеми признан
и уважаем; его расположения ищут, к нему прекрасно относятся —
но по-настоящему не любят.
Тут, впрочем, я, может быть, ошибаюсь, ибо в отношении к ис­
тинному джентльмену проявляются все признаки любви, кроме тех,
что возникают между близкими людьми, которые не считают нуж­
ным сдерживать свои чувства.
Очень может быть, что этого персонажа вы никогда не встрети­
те. Мне же иногда приходилось видеть нечто подобное. Во всяком
случае, если вы хотите прослыть безупречным джентльменом, то
должны обладать всеми перечисленными качествами. Безупречным
джентльменом, а не безупречным человеком, ибо у этого господина
немало недостатков. Впрочем, без этих недостатков он не был бы
столь неотразим.
Здравомыслящий человек
Тот, кого я задумал описать, — не мудрец времен Стоиков и уж
тем более не тот, кто в Священном Писании «умудрит тебя во спа­
сение»1. Это самый обыкновенный здравомыслящий человек, из тех,
кто избрал себе цель в жизни и упорно, настойчиво ее добивается.
Казалось бы, к вышесказанному прибавить нечего — разве что пре­
возносить осмотрительность и усердие. Я, однако, придерживаюсь
иной точки зрения. Все то, что на первый взгляд всецело зависит от
разума и рассудительности, всегда некоторым образом связано и с
нашими чувствами; больше того: сами по себе разум и рассудитель­
ность зависят если не по сути, то по крайней мере по своим осо-

Эдмунд Берн РАННИЕ ЭССЕ
бенностям от наших природных качеств, от нашего склада ума и
темперамента. Здравомыслие, иными словами, — это не только здра­
вый смысл, но и — в неменьшей степени — особый способ чувство­
вания и понимания.
У здравомыслящего человека, впрочем, лишь две страсти: корыс­
толюбие и честолюбие; все остальные поглощаются этими двумя и
если и возникают, то лишь для удовлетворения двух основных.
Когда здравомыслящий человек ставит перед собой какую-то
цель, он ни на минуту не упускает ее из виду, не жертвует ею ради
чего-то незначительного, сулящего сиюминутное удовольствие. Сла­
бые умы не в состоянии сосредоточиться на одном предмете. Заня­
тие это очень скоро приедается, и, хотя полностью отказаться от
поставленной задачи им не хочется, они то и дело отвлекаются на
что-то другое, вследствие чего оказываются еще дальше от цели, чем
в начале пути.
Всю жизнь они живут, лишая себя удовольствий и ущемляя соб­
ственные интересы, и в могилу ложатся измученными, недовольны­
ми собой, безутешными. Жизнь же человека здравомыслящего цели­
ком посвящена одной цели. Он знает — все иметь невозможно, а
потому удовольствия предпочитает спокойные и постоянные. Он
никогда не доверится случаю и готов пожертвовать жизнью, лишь
бы не жить как придется. Всякий день для него — не более чем шаг
к следующему, каждый год — следующая ступень идущей вверх лес­
тницы к будущим успехам. Нельзя сказать, впрочем, чтобы успехи и
деньги не доставляли ему радости; однако один успех лишь подтал­
кивает его к другому, и удовлетворение, какое он испытывает от оче­
редного успеха, в том и состоит, что успех этот — залог дальнейших
удач на жизненном пути.
Ему не откажешь в смелости, и немалой; он уяснил себе, что
жизнь без цели — не жизнь, а потому ради цели всегда ставит жизнь
на карту, а порой — и саму цель ради цели еще большей. Однако
смелость эта не бесшабашна, она всегда продуманна, взвешенна. Он
не сделает ни одного необдуманного шага, но если уж сделал, назад,
вопреки любым опасностям, не повернет. Поступь у него не быст­
рая, но твердая и уверенная. Жизненное пространство он завоевы­
вает не так быстро, как те, что спешат преуспеть, но, завоевав, не
отдаст ни пяди. Его считают удачливым, и он действительно удач­
лив. Шансы у всех людей примерно равны, но использовать их мо­
жет лишь тот, кто последователен и целеустремлен. Неожиданнос­
ти случаются с ним не реже, чем с другими, но он знает, когда они
происходят, и понимает, как использовать их в своих интересах.

Отечество карикатуры и пародии
Кругозор у него не широк, но на отсутствие сообразительности он
не жалуется; больше того, чем уже его кругозор, тем он сообразитель­
ней. Богатым воображением, оригинальностью он также не отлича­
ется, а потому его действия вызывают скорее одобрение, чем восхи­
щение.
Честолюбие — страсть мелкая, ее легко подавить, но для често­
любца она пагубна; многого страсть эта не добьется, ибо ни от чего
не отказывается и живет исключительно сегодняшним днем. Ее ап­
петит быстро насыщается, но столь же быстро возникает вновь. Не­
редко досконально продуманный план расстраивается оттого, что
честолюбцу необходимо не только добиться цели, но и блеснуть при
этом умом; человек же здравомыслящий гораздо выше подобных
амбиций, из-за которых он может оказаться во власти последне­
го дурака; вместе с тем он прекрасно знает себе цену, больше того,
он — гордец; гордыня вызывает презрение, только если гордец —
человек откровенно слабый, слабые же люди собой гордятся редко.
Он делает все от себя зависящее, чтобы не вызывать презрение, од­
нако точно так же сторонится и восхищения; ему требуется не вос­
хищение, а почитание, и он упорно добивается почитания, из коего
стремится извлечь выгоду. Сам же он никем не восхищается, мало
кого почитает, а те немногие, к кому он относится с почтением, вы­
зывают у него постоянный страх. С наибольшим презрением отно­
сится он к людям добропорядочным и не слишком способным, а
также к людям утонченным, которые отличаются опрометчивостью
и в этом мире не преуспели. Он знает: одна неудача, если с ней сми­
риться, влечет за собой другую; человек гордый, он тяжело перено­
сит неудачи и отличается постоянством, позволяющим не отступать
от принятых решений. Вот почему, если он задумал отомстить, месть
его будет продуманной, неотвратимой и сокрушительной. Впрочем,
он не только безжалостный мститель, но и верный друг: обратитесь
к нему с просьбой — и он вас не подведет. Он не забывает добра —
а это уже не мало. И друзей тоже — в том, по крайней мере, смысле,
что знает, чем они могут ему пригодиться. Выбирая себе друзей, он
мало печется об их душевных или моральных качествах; однако,
выбрав друга, от него не отступится, какими бы пороками тот ни
страдал. Ему давно и хорошо известно: безупречных людей на свете
не бывает. Ему претит не порок, а глупость, но коль скоро к своим
друзьям он относится без особого почтения, он готов простить им
даже глупость. Если же он все-таки изменит своим дружеским чув­
ствам, бывшему другу несдобровать.

Эдмунд Верк РАННИЕ ЭССЕ
Он не красноречив, но заставить себя слушать умеет — ни один
человек на свете ни разу не слышал от него ни одного необдуман­
ного, пустопорожнего слова. Кажется, будто в его словах заключено
больше, чем он хотел сказать; говорит он с расстановкой, раздум­
чиво и в своих рассуждениях больше полагается на жизненный
опыт, чем на отвлеченные идеи. Прослыть он стремится не столько
человеком приятным, сколько находчивым и дальновидным, чело­
веком дела, а не фразы. Он ничего не принимает на веру, и каждый
прожитый им день убеждает его в том, насколько он прав. С людьми
вероломными и преданными ведет он себя с равной настороженно­
стью, ибо считает, что и преданный человек преследует свои инте­
ресы. Его основное предубеждение в том и состоит, что люди, все
без исключения, — себе на уме. По-настоящему он верит только са­
мому себе, и это тоже часто причиняет ему вред.
В нем нет мягкости, податливости человека добродушного; по
природе своей он суров, жестокосерд и непреклонен. Человек для
него ничего собой не представляет, если его смерть не более спо­
собствует ведению дел, чем жизнь. В то же время его не обвинишь в
жестокости или кровожадности, ведь он никогда не сделает ничего
лишнего. В ярость впадает он редко.
Отсутствие в нем религиозного чувства я объясняю суровостью,
непреклонностью его нрава. Его нелегко растрогать, по природе сво­
ей он нечувствителен и недоверчив. К тому же он горд и склонен
отвергать все, что представляется ему ничтожным или же принима­
ется на веру ничтожными людьми. Он судит обо всем так, как при­
нято судить в свете, и всегда готов заподозрить ближнего в злом
умысле или лицемерии. В том же духе рассматривает он и религию,
каковую чтит и презирает одновременно. Вместе с тем он вовсе не
стремится к сомнительной репутации ниспровергателя веры. Его
чувства к религии, не скрывай он их столь тщательно, точнее всего
было бы определить словом «безразличие».
В качестве собеседника он не так уж плох, однако смех его, как
правило, сух и язвителен. К человечеству он привязан не более, чем
к деловому партнеру; нет человека, который бы вызывал у него лю­
бовь или ненависть. Собравшись жениться, он неизменно делает
правильный выбор, ибо выбирает умом, а не сердцем. Он ценит се­
мейные отношения и достаток и не пренебрегает теми качествами,
которые сделают его супругу полезным и приятным спутником жиз­
ни. Со своей стороны, он также будет ей хорошим мужем, но много
внимания уделять ей не станет. Когда же она отправится к праотцам,
он, несомненно, испытает чувство утраты, каковое, впрочем, не по-

Отечество карикатуры и пародии
мешает ему поразмыслить над тем, что теперь, с отсутствием вдовь­
ей доли наследства, его старший сын вправе рассчитывать на партию
более выгодную.
Его дети хорошо воспитаны и образованны; он делает все от себя
зависящее, чтобы они преуспели. Они не только не являются для
него бременем, но и служат удовлетворению его тщеславия. Способ­
ствуя их продвижению, он тем самым способствует росту своей зна­
чимости в обществе.
Он верен своей партии и полезен ей; он делает карьеру, но не
прислуживается. Дело, коим он занимается, не страдает от его бес­
честия и не приходит в негодность от его бездарности. В то же вре­
мя сверхприбыльным оно не становится и переходит к его преем­
нику в том же состоянии, каким было до него. Он не постесняется
ввязаться в любое, даже самое сомнительное дело, в то же время все
новое, оригинальное покажется ему рискованным и ненадежным.
Оттого что он никому не причиняет зла по мелочам, ни у кого
не вызывает раздражения мелкими обидами и придирками, ни с кем
не соперничает ни в успехах, ни в удовольствиях, многим оказыва­
ет услуги, не забывая при этом про собственные интересы, наказы­
вает тех, кто попытался встать у него на пути, добросовестен и
справедлив, когда сочтет это целесообразным (а случается это не час­
то), — человеком он считается весьма дельным. Примерный отец и
надежный деловой партнер, человек не капризный и не желчный —
он олицетворяет собой добронравие и доброжелательность. Прожив
благополучную жизнь, вызывая уважение, страх, лесть, а порой и за­
висть, ненавидимый лишь немногими, да и то скрытно, стараясь
жить в соответствии с общепринятыми правилами, к коим он все­
гда стремился приладиться, — он наконец умирает; его вскрывают,
бальзамируют и хоронят. Отныне он не более чем памятник — сво­
ему роду, своей службе и своим связям.
«Притом же ты из детства знаешь священные писания, которые могут умуд­
рить тебя во спасение верою во Христа Иисуса» (Второе послание Апос­
тола Павла к Тимофею: 3, 15).
Хороший человек
В представлении физиолога все люди делятся на меланхоликов, хо­
лериков, флегматиков и сангвиников, однако в природе едва ли най­
дется хотя бы один человек, который был бы только меланхоликом

Эдмунд Берн РАННИЕ ЭССЕ
или только сангвиником. Если бы передо мной стояла задача описать
человека непреклонного, не имея в виду никого конкретно, каждая
черточка на его лице должна была бы выражать стойкость и непрек­
лонность, и ничего больше. Окажись я, напротив, перед необходимо­
стью написать портрет определенного человека, в чьем характере
преобладает непреклонность, я обязан был бы изобразить все его
черты, пусть бы даже они и противоречили преобладающей. Чтобы
портрет благоразумного или хорошего человека не выглядел абст­
рактным и невыразительным, изобразить этот портрет следует во
всем многообразии его черт.
Хороший человек отличается прежде всего природной добротой,
без которой дружеские чувства и добрые дела остаются качествами
умозрительными. Хороший человек скорее благожелателен, чем
справедлив; его отличает не столько стремление любой ценой из­
бегать дурных поступков, сколько желание совершать хорошие. В
своих действиях он руководствуется скорее душевными порывами,
отличающимися неизменным великодушием, нежели правилами ка­
зуистики. В его рассуждениях о нравственности может не хватать
логики, зато чувства его всегда чисты; его жизнь отличается скорее
величием, удалью, широтой, чем безупречной правильностью, за что
люди педантичные и здравомыслящие его и не любят.
Его мысли поражают тонкостью и благородством, воображение —
живостью, энергией, мощью и безоглядностью; оно подчиняет себе
разум, который, вместо того чтобы воображение ограничивать, с
готовностью вступает с ним в сговор.
И это накладывает отпечаток на все поступки хорошего чело­
века, каковые отличаются добросердечием, непосредственностью
и искренностью, воздействующими более на наши чувства, неже­
ли на ум.
Непосредственность — самая заметная черта хорошего челове­
ка. В самом деле, как может тот, кто всей душой стремится любить
ближнего, служить и угождать всем вокруг, — прикидывать и взве­
шивать, когда стоит пойти на попятный, а когда разумнее настоять
на своем? Ум, столь богатый добротой и расположением к людям,
бережливостью не отличается.
Покладистый, мягкий, наивный, он подвергается нападению со
всех сторон; его обводит вокруг пальца мошенничество, одолевает
назойливость, стремится разжалобить нужда. Из его сильных сторон
окружающие извлекают пользу, из слабых — выгоду.
В характере хорошего человека нет ничего, что бы уводило его
от веры — в нем отсутствуют жестокость, бесчувственность, горды-

Отечество карикатуры и пародии
ня. Вместе с тем его религиозное чувство целиком состоит из люб­
ви и, по правде говоря, не столько удерживает его от совершения
дурного поступка, сколько вдохновляет, воодушевляет, когда дей­
ствия не расходятся с естественными склонностями. Он предан дру­
зьям, испытывает к ним теплые, даже пылкие чувства, однако посто­
янством не отличается и за собой это знает.
Хорошему человеку претит тщеславие, и ему невдомек, что оно
за ним водится. Тем не менее это так, он тщеславен, и даже очень, а
поскольку никакими ухищрениями, дабы эту страсть скрыть, не
пользуется, в глаза она бросается первому встречному. Не подозре­
вая, что он тщеславен, хороший человек не принимает никаких мер,
чтобы удовлетворить свое тщеславие, — а потому, делая все, чтобы
заслужить похвалу, он удостаивается ее крайне редко.
Человек уравновешенный, тот, что не идет на поводу у страстей
и низменных желаний, живет по средствам, со всеми любезен и ни­
кому не делает вреда; тот, кто, отличаясь редким благородством, до­
вольствуется лишь именем честного человека; тот, у кого милосер­
дие не вступает в противоречие с бережливостью, — такой человек
всем нравится и не имеет на свете ни одного врага. Я же ни разу не
встречал хорошего человека, у которого бы не было много ничем не
спровоцированных, а потому совершенно непримиримых врагов. И
то сказать, человека, которого вы против себя настроили, можно ус­
покоить — но какие, скажите, средства понадобятся, чтобы умирот­
ворить того, кто ненавидит вас за ваше желание сделать ему добро?!
Зависть — чувство властное, и испытываем мы его в гораздо боль­
шей мере по отношению к достатку, коего добилась добродетель,
нежели по отношению к торжествующему пороку. Верно, мошенник
может вызывать у нас гнев; но утешает нас хотя бы то, что высокого
положения он добился незаслуженно. Когда же успеха добивается
хороший человек, зависть наша безутешна: для ярости причин нет,
мы сознаем, что его успех заслужен, — и завидуем ему оттого вдвое
больше.
Если плохой человек по случайности совершает доброе дело, мы
удивлены и начинаем подозревать, что в действительности он не так
уж плох...Если же совершает ошибку хороший человек, мы, со свой­
ственным нам лицемерием, склонны поставить его доброту под со­
мнение.
Нужно кому-то услужить? Кого-то выдвинуть? Проходимец для
этого — фигура самая подходящая. Я склоняюсь к мысли, что столь
высокого о нем мнения мы придерживаемся по той простой при­
чине, что испытываем перед ним страх. Хорошего же человека бо-

Эдмунд Верк РАННИЕ ЭССЕ
яться нечего — нечего, следовательно, и превозносить. В его пользу
не выскажется никто. Кто же, в самом деле, сочтет нужным отстаи­
вать его интересы, если сам он нисколько о них не печется?
Жизнь хорошего человека — постоянная сатира на человечество,
свидетельство нашей зависти, злобы, неблагодарности.
В отличие от негодяя, хороший человек, это богоподобное, доб­
росердечное существо, находится всецело во власти обстоятельств.
А потому он вынужден тратить больше, чем может себе позволить,
брать в долг больше, чем будет в состоянии вернуть, и обещать боль­
ше того, что готов сделать, из-за чего нам он часто представляется
не добрым, не справедливым и не великодушным.
Он оказывает помощь тем, кому без него не обойтись. Он несча­
стлив, когда имеет дело с несчастливыми, и теряет всякое представ­
ление об учтивости, ибо чтит не тех, кого чтит свет...
Где же его друзья, когда его подстерегают несчастья? Но ведь дру­
зьяунеготакиеже, какионсам,—даимноголиих?Неуспеваетс
ним что-то стрястись, как все вокруг принимаются обвинять его в
опрометчивости. Люди великодушные, то есть юные и беспечные,
жалеют его и сочувствуют ему, — но что понимают в жалости моло­
дые и беспечные? Брошенный всеми, он рискует стать мизантропом.
Так скисает и превращается в уксус даже самое хорошее вино. Кон­
чается тем, что, устав от мира, разочаровавшись в жизни, он ищет
иных утешений. Пересаженный из отринувшей его почвы туда, где
его лучше понимают и ценят, он, в конце концов, умирает, и только
тогда свет наконец оценивает его по достоинству. Теперь следы его
доброты видны всюду, ей везде отдают должное. Покойному проща­
ют даже его злоключения, и даже себялюбцы чувствуют, что понес­
ли утрату.
Может показаться, что слабость и опрометчивость, приписывае­
мые мною такому человеку, с его безупречным образом не сочета­
ются. Сочетаются, и даже очень. Мне ни разу не приходилось видеть
ни одного хорошего человека, который не был бы в высшей степе­
ни опрометчив. Когда про кого-то говорят, что он осмотрителен,
каким он нам видится? Не представляется ли он нам человеком, со­
храняющим свое лицо, стоящим на страже своих интересов, забо­
тящимся о своей репутации? Что в этом портрете бросается в глаза?
В первую очередь забота о себе. Будет ли он с той же осмотритель­
ностью заботиться о другом? В любом случае гораздо меньше, чем о
себе. Хороший же человек, напротив, будет думать о том, чтобы сде­
лать добро другому, а вовсе не о том, не обратится ли доброе дея­
ние против него самого.

шк Отечество карикатуры и пародии
Если вдуматься, чувство, с которым мы беремся за какое-то важ­
ное дело, всегда сильнее разума. А потому осмотрительность или
неосмотрительность не есть большее или меньшее проявление ра­
зума; наша осмотрительность зависит от того, какое чувство мы при
этом испытываем. Если человека охватывает себялюбивое чувство —
к примеру, алчность или тщеславие, — оно выйдет за пределы ра­
зумного точно так же, как и самое безоглядное человеколюбие. И тем
не менее люди, охваченные этим чувством, каким бы сильным оно
ни было, действуют, как правило, с завидной осмотрительностью.
И еще одно замечание. В действительности, себялюбивое чувство
всегда находится под присмотром здравого смысла, который ему
благоволит. Когда же совершается добрый поступок, наш разум все­
гда сдерживает доброту и оказывает сопротивление порыву велико­
душия, без которого истинно добрый поступок невозможен.

Оливер Голдсмит
ОЧЕРКИ
Голдсмит-очеркист
Определение, данное Пушкиным Стерну, — «несносный на­
блюдатель» — применимо и к Оливеру Голдсмиту. Несносны —
оба, насмешники — оба, хотя и «насмешничают» по-разному.
Стерн наблюдает за человеческими причудами, Голдсмит, ско­
рее, — за общественными нравами; Стерн высмеивает схолас­
тику мысли и соответствующий литературный стиль, Голдс­
мит — стиль общественного поведения, предубеждения и пред­
рассудки соотечественников. Стерн, иными словами, —
литературнее, Голдсмит — социальнее.
«Несносность» Голдсмита, будь то «Китайские письма» или
рецензии и очерки из выпускавшегося им журнала «Пчела» —
в постоянном («несносном») стремлении подмечать в поведе­
нии людей несообразности, усматривать в плохом хорошее, в
хорошем — плохое.
Ругает, скажем, человек в черном из одноименного очер­
ка нищих и попрошаек: они и бездельники, и живут за счет
государства, и снисхождения не заслуживают. На поверку же
этот черный человек (понимай: нераспознаваемый, вещь в
себе) оказывается вовсе филантропом, хотя и тщательно, до
смешного свое добросердечие скрывает, считает его постыд­
ной слабостью.
Или взять очерк «О праздновании победы». Осенью 1759 года
Лондон с помпой празднует долгожданный захват английски­
ми войсками Квебека, в городе иллюминация и всеобщее ли­
кование. Что же Голдсмит? Он, как всегда в одиночестве,
ходит по праздничному городу, заглядывает в трактиры и ко­
фейни, наблюдает жизнь, и впечатления у него — это в празд­
ничный-то вечер, когда даже отъявленный скептик и челове­
коненавистник склонен умиляться и радоваться, — самые

sn Отечество карикатуры и пародии
безотрадные. Париж, заявляет собравшимся в пивной некий
охваченный патриотическим энтузиазмом болван, падет через
двадцать четыре часа, ибо «как им с нами воевать, коли они от
стакана пунша под столом валяются?» — «Что будет с нашей
религией, если к нам заявятся паписты-лягушатники, будь они
трижды прокляты?» — сокрушается другой патриот, и тоже
пьяный, затеявший на улице свару с женой-«якобиткой». Тре­
тьему мало Квебека, этот в патриотическом угаре требует, что­
бы «мы захватили всю Северную Америку». Отповедь всем
этим, и не только английским, ура-патриотам Голдсмит дает в
другом очерке — «Национальные предрассудки».
Из очерка «Замечания о наших театрах» мы узнаём, что
английские актеры, и в восемнадцатом веке считавшиеся луч­
шими в Европе, на сцене, оказывается, скованны и стеснены,
а роли молодых и красивых героинь нередко отдают в лондон­
ских театрах перезрелым актрисам, которых красавицами ни­
как не назовешь. Порой возникает ощущение, жалуется Голд­
смит, будто не в театр попал, а в богадельню...
Словом, о чем бы Голдсмит-очеркист ни писал, о праздно­
вании победы или о национальных предрассудках, о преходя­
щей славе людской или об истинном назначении языка, какой
бы темы ни касался, он обязательно придет к выводам, не со­
ответствующим общепринятым, а то и идущим с ними вразрез.
Не потому ли, кстати сказать, жизнь Голдсмита — и професси­
ональная и личная — не сложилась, слава и признание при­
шли после смерти?..
Примечательно, однако, что роль несговорчивого, «неснос­
ного» наблюдателя самого Голдсмита, по всей вероятности, не
устраивала. Автор «Векфилдского священника», в отличие от
автора «Тристрама Шенди», вдоволь насмеявшись над сооте­
чественниками, в финале некоторых очерков принимается их
учить. И «Национальные предрассудки», и «О праздновании
победы», и «Истинное назначение языка» заканчиваются об­
ращением автора к героям очерка и к читателям с прочувство­
ванной речью. «Поскольку я заметил, что говорю с людьми,
которые готовы прислушаться к голосу разума, я обратился к
ним со следующими словами...» Голдсмит не объясняет, поче­
му он решил, что завсегдатаи кофейни, только что моловшие
сущий вздор, «готовы прислушаться к голосу разума». Эта фра­
за, своего рода deus ex machina, нужна писателю исключитель­
но чтобы сменить маску, подвести читателя к пафосной раз­
вязке.
Голдсмит, правда, здесь не оригинален. В английской жур­
налистике восемнадцатого столетия, столь склонной к вышу­
чиванию и высмеиванию всё и вся, подобные финальные на-

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
ЦИ
зидания — не редкость. Филдинг, к примеру, в своих язвитель­
ных, на грани пародии памфлетах из журнала «Ковент-Гар-
ден», сообразуясь с литературной практикой и читательскими
пристрастиями (шути, да знай меру!), также ими не пренебре­
гает и почти всегда в заключительных строках сменяет иро­
ничный тон на назидательный.
Для Голдсмита же подобного рода дидактические финалы —
не только дань литературной условности. Писатель и человек
крайне эмоциональный, чистосердечный, в чем-то даже, на
что не раз обращал внимание доктор Джонсон, простодуш­
ный, Голдсмит, как кажется, искренне верит, что на свете и
вправду найдутся люди, «готовые прислушаться к голосу разу­
ма». Позиция с сегодняшней, циничной точки зрения, может,
и наивная, но для писателя «века разума» (не оттого ли век
этот так и называется?), да еще сентименталиста, вполне есте­
ственная. Так, Голдсмит-очеркист выступает одновременно в
двух, казалось бы, взаимоисключающих ролях — насмешника
и резонера. И «несносен» — в обеих.
В подборку в общей сложности вошли десять очерков Оли­
вера Голдсмита. Первые три, в которых действуют тайный фи­
лантроп «Человек в черном» и светский лев «Красавчик» Тиббс,
взяты из «Китайских писем», собрания из 119 писем, якобы
написанных живущим в Лондоне вымышленным философом
Льен Чи Алтанджи и представляющих собой сатиру в духе
Свифта и Вольтера на столичные нравы, о чем могут свиде­
тельствовать названия этих писем: «Приверженность англичан
к роскоши», «Китаец обманут лондонской проституткой», «Рас­
путство англичан», «Пристрастие англичан к льстивым эпита­
фиям», «О смехотворном пристрастии вельмож к живописи»,
«Вырождение английских знатных семейств» и т.д. Остальные
семь эссе первоначально печатались в издававшемся Голдсми-
том в 1759 году журнале «Пчела» («Замечания о наших теат­
рах», «Счастье в значительной мере зависит от нашего склада
ума», «О преходящей славе людской» и «Истинное назначение
языка»), а также в лондонской газете «Ллойдз Ивнинг Пост»
(«Нищий философ»), в журналах «Сплетник» («О празднова­
нии победы») и «Еженедельный журнал» («О тщете критики»).

53Z
Отечество карикатуры и пародии
ОЧЕРКИ
Человек в черном
Хотя в дружелюбии мне не откажешь, схожусь я с людьми плохо.
Один из тех, с кем я мечтал бы подружиться, был не раз уже упоми­
навшийся мною Человек в черном. Я очень высоко его ценю, одна­
ко нравом он, надо прямо сказать, отличается весьма необычным, и
его по справедливости можно было бы назвать «чудаком из чудаков».
Натура широкая — шире некуда, он вместе с тем считается образ­
цом бережливости и рассудительности. Хотя, если верить ему на
слово, себялюбием он отличается самым непомерным — сердцем он
добр, как никто. Мне не раз приходилось слышать, как он объявлял
себя человеконенавистником — взгляд же у него в это самое время
светился неподдельным состраданием к роду человеческому. В гла­
зах у него могли стоять слезы от жалости к ближнему, с губ же сле­
тали ругательства самые непотребные. Одни доказывают на деле, что
отличаются человеколюбием и отзывчивостью, другие кичатся, что
наделены этими качествами от природы, он же — единственный из
известных мне людей — словно бы стыдится присущего ему добро­
сердечия. Человек в черном столь же искусно стремится скрыть свои
чувства, как лицемер — свое безразличие, однако, стоит ему забыть­
ся и маске упасть, и сущность его откроется даже самому поверхно­
стному наблюдателю.
Во время одной из наших недавних загородных прогулок разго­
вор зашел о том, какие меры принимаются в Англии в помощь бед­
някам. К чему проявлять малодушие, демонстрировать ненужное че­
ловеколюбие, с искренним изумлением заметил Человек в черном,
когда государство и без того делает для бедных все необходимое? «В
каждом приходском доме, — заявил он, — бедных обеспечивают
пищей, одеждой, теплом и постелью; больше им ничего не нужно,
мне и самому больше ничего не нужно, а между тем они недоволь­
ны. Я потрясен бездействием наших судей, которые позволяют гу­
лять на свободе этим бродягам, что тяжким бременем ложатся на
прилежных и трудолюбивых. Я поражен, что находятся люди, гото­
вые прийти им на помощь и не сознающие, что, поддерживая бед­
ных, они поощряют безделье, мотовство и мошенничество. Всяко-

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
S43
му, пожелавшему пригреть бедняка, я бы посоветовал ни в коем слу­
чае не поддаваться на его притворство. Поверьте мне, сэр, все они —
прохвосты и мошенники, все до одного, и заслуживают не пособия,
а тюрьмы».
Он бы еще долго рассуждал об этом со всей серьезностью, дабы
уличить меня в прекраснодушии, мне, впрочем, нисколько не свой­
ственном, если бы к нам с мольбой о помощи не обратился старик,
одетый в некогда вполне приличный, а ныне сильно потрепанный
сюртук Старик поклялся, что он не нищий и что сим неблаговидным
делом заниматься вынужден только потому, что дома его ждет уми­
рающая жена и пятеро голодных детей. Меня его история ничуть не
разжалобила; что же до моего спутника, то он, напротив, заметно из­
менился в лице и тут же умолк Я не мог не заметить, что ему не тер­
пится облегчить участь пятерых умирающих от голода малышей, но
он стыдится обнаружить передо мной свою слабость. На его челе бо­
ролись сострадание и гордыня, и я, сделав вид, что отвлекся и смот­
рю в другую сторону, дал ему возможность украдкой вручить бедняге
серебряную монетку. После этого Человек в черном громко, чтобы
мне было слышно, попенял старику, что тот не желает работать и
ходит с протянутой рукой, и предупредил его, чтобы впредь он не
морочил людям голову подобными россказнями.
Нисколько не сомневаясь, что серебряная монетка перешла из
рук в руки незамеченной, он, стоило только старику уйти, продол­
жал с тем же пылом клеймить нищих. Привел несколько примеров,
свидетельствующих о его благоразумии и бережливости, а также об
исключительной сноровке в выведении мошенников на чистую воду.
Объяснил, как бы он поступил с нищими, будь он мировым судьей,
дал понять, что следовало бы строить для этих попрошаек поболь­
ше тюрем, и рассказал две истории про то, как нищие ограбили знат­
ных дам. Начал он было и третью историю на ту же тему, но тут мы
столкнулись с моряком на деревянной ноге, который точно так же
взмолился о помощи. Что до меня, то я, как и в первый раз, соби­
рался пройти мимо, однако мой друг, окинув печальным взором бед­
ного калеку, попросил меня остановиться, дабы он мог воочию про­
демонстрировать, как следует проучить проходимца.
И действительно, приосанившись, он принялся со строгим видом
выяснять у моряка, когда это его угораздило получить увечье, сде­
лавшее его непригодным для службы отечеству. На что моряк не
менее заносчиво отвечал, что служил офицером на военном кораб­
ле и потерял ногу в морском бою, защищая тех, кто в это время без­
дельничал на суше. При этих словах вся спесь моего друга исчезла

БМ
Отечество карикатуры и пародии
без следа, больше вопросов он задавать не стал и, по всей видимос­
ти, думал теперь лишь о том, как бы незаметно сунуть моряку мило­
стыню. Сделать это, однако, было не так-то просто, ибо он должен
был изобразить праведный гнев и, одновременно с этим, облегчить
участь моряка, а заодно и собственную душу. А потому, бросив сви­
репый взгляд на связку щепок, болтавшихся у моряка за спиной, мой
друг полюбопытствовал, по какой цене тот продает лучину, и, не
дождавшись ответа, ворчливым тоном заявил, что готов заплатить за
нее шиллинг. Поначалу моряк удивился такому предложению, одна­
ко вскоре сообразил, о чем идет речь, и, сбросив вязанку с плеча,
сказал: «Вот, мистер, получите все, что есть, — и мое благословение
в придачу».
Не могу передать, с каким победоносным видом продолжал путь
мой друг со своей покупкой. По дороге он стал уверять меня, что
«прохвост» наверняка украл щепки — иначе он ни за что бы не со­
гласился уступить их за полцены. Сообщил он мне также, с какой
целью можно лучину использовать, долго объяснял, насколько вы­
годнее не совать свечи в камин, а зажигать их от лучины; утверждал,
что если бы не соображения выгоды, то он, скорее, отдал бы этим
бродягам собственный зуб, чем деньги. Уж не знаю, сколько време­
ни длился бы этот панегирик бережливости и вязанке щепок, не
обрати Человек в черном внимание на еще одно явление, куда бо­
лее печальное, чем два предыдущих. Женщина в лохмотьях с двумя
детьми, одним на руках, другим на спине, затянула балладу, однако
выводила ее таким дребезжащим, срывающимся голоском, что труд­
но было сказать, поет она или плачет. Желание помочь несчастной,
которая, несмотря на свой отчаянный вид, не могла не вызвать улыб­
ку, было, вероятно, столь велико, что мой друг, разом прервав свой
пылкий монолог и напрочь забыв про ту роль, какую призван был
исполнять, тут же, при мне, сунул руки в карманы, чтобы дать бед­
няжке денег... Каково же было его смущение, когда он обнаружил, что
раздал все имевшиеся в наличии монеты двум предыдущим проси­
телям. Страдание, написанное на лице нищенки, не шло ни в какое
сравнение с болью, отразившейся на челе моего друга. Некоторое
время он безуспешно рылся в карманах, пока, наконец, лицо его не
осветилось неописуемой радостью: за отсутствием денег он вручил
бедной женщине... вязанку щепок ценой в один шиллинг.

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
S4S
Светский лев
Человек по натуре замкнутый, я вместе с тем люблю веселое обще­
ство и пользуюсь любой возможностью, чтобы отвлечься от дел. Вот
почему я часто оказываюсь среди людей, и где бы ни продавалось
удовольствие, всегда являюсь его покупателем. В людных местах,
никем не замеченный, я со страстью отдаюсь легкомысленной се­
рьезности толпы, кричу, когда кричит она, и осуждаю то, что вызы­
вает ее осуждение. Известно ведь: ум, на время опускающийся ниже
своего уровня, способен на невиданные взлеты, и наоборот, первы­
ми отходят от дел те, кто ревностнее других в них участвуют.
Недавно, воспользовавшись прекрасной погодой, мы с приятелем
отправились вечером на народные гулянья, проходившие неподале­
ку от города. Слившись с толпой, мы любовались красотой тех, кто
был красив, или же нарядами тех, кому кроме нарядов похвастаться
было нечем. Некоторое время мы шли в череде других гуляющих, как
вдруг мой спутник замер, потом схватил меня под руку и поспешно
увел в сторону. По тому, как быстро он шел, как часто оборачивался,
я сообразил, что он хочет избежать встречи с кем-то, кто следовал за
нами. Мы свернули направо, потом налево; мой друг прибавил шагу,
однако человек, от которого мы пытались скрыться, не отставал, бо­
лее того — с каждой минутой к нам приближался, и в конечном счете
мы решили, что, раз встреча неизбежна, разумнее всего будет оста­
новиться.
Вскоре наш преследователь действительно нагнал нас и обратил­
ся к моему спутнику с фамильярностью старого знакомого.
— Мой дорогой Чарльз, — вскричал он, энергично тряся руку
моего приятеля, — куда это ты запропастился? Я уж решил, не от­
правился ли ты в деревню ласкать жену и сажать цветочки.
Пока приятель ему отвечал, я внимательно рассматривал нашего
нового спутника. Шляпа лихо сдвинута набекрень, лицо бледное, ху­
дое, нос хищный, вокруг шеи широкая черная лента, на груди брошь
из стекла, сюртук оторочен темным шнуром, на боку шпага с чер­
ным эфесом, чулки шелковые и, хоть недавно и стиранные, от вре­
мени пожелтевшие. Внешность его так меня поразила, что до моего
слуха донеслись лишь самые последние слова моего спутника, ко­
торый высоко отозвался о вкусе мистера Тиббса, равно как и о его
цветущей внешности.
— Будет тебе, Чарльз, — воскликнул господин в шляпе набекрень
по имени Тиббс. — Если только ты меня любишь, умоляю — ни ело-

Отечество карикатуры и пародии
ва больше. Ты же знаешь, лесть мне претит! Хотя, должен сказать, от
дружбы с великими мира сего внешний вид только выигрывает, да
и оленина полнит... Право же, великих я презираю не меньше ваше­
го, но ведь и среди них найдется немало честных людей. Не понимаю,
к чему ссориться с одной половиной, если другой не хватает добро­
порядочности... Будь все они такими же, как лорд Мадлер, один из са­
мых добропорядочных людей на свете, я бы и сам находился в числе
их почитателей. Вчера ужинал у герцогини Пикадилли. Был там, кста­
ти, и лорд Мадлер. «Нед», — говорит он мне, — Нед, — говорит, — а
ну признавайся, с кем это ты вчера вечером развлекался?» — «Раз­
влекался, милорд? — недоумеваю. — Право же, вы что-то перепута­
ли — вчера я весь вечер просидел дома. Вам ведь известен мой
принцип, сэр: не я ухаживаю за женщинами, а они за мной. Я веду
себя с ними, точно хищник со своей жертвой: сначала замру — а уж
потом совершаю роковой прыжок».
— Ах, Тиббс, счастливый же ты человек, — вскричал мой спутник
с выражением неизъяснимой жалости. — Вращаясь в высшем обще­
стве, ты стал, надо надеяться, не только лучше понимать жизнь, но и
больше получать от жизни, верно?
— Получать от жизни? Вот именно, лучше не скажешь... Но не
будем об этом... Это секрет... Пятьсот в год для начала... Лорд Мадлер
не даст соврать. Его светлость вчера посадил меня к себе в карету, и
мы ужинали за городом tête-à-tête; только об этом и говорили...
— Вы, вероятно, забыли, сэр, — перебил его я. — Минуту назад
вы сами сказали, что вчера ужинали в городе.
— В самом деле? — сухо отозвался Тиббс. — Что ж, раз сказал, ста­
ло быть, так оно и было. Ужинал в городе — ну да, теперь вспомнил, я
действительно ужинал в городе, но и за городом ужинал тоже. К ва­
шему сведению, джентльмены, я ведь ужинаю дважды. Последнее вре­
мя ем, поверите ли, за пятерых. Расскажу вам по этому поводу забав­
ную историю. Обедаем мы узким кругом у леди Грогрэм... Та еще,
доложу я вам, штучка... но не будем об этом... Так вот, ставлю, — гово­
рю, — тысячу гиней, что... Кстати, дорогой Чарльз, не одолжишь ли
мне полкроны на день-другой... Когда в следующий раз встретимся,
непременно мне напомни, а то я ведь забуду, как пить дать забуду.
Когда он нас покинул, разговор, естественно, зашел об этом уди­
вительном персонаже.
— Его платье, — воскликнул мой приятель, — не менее диковин­
но, чем его поведение, сегодня он в лохмотьях, а завтра будет в шел­
ках. Если он и знаком со знаменитостями, про которых говорит с
такой фамильярностью, то весьма поверхностно, уверяю вас. В ин-

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
54/
тересах общества, а возможно, и в его собственных Небеса обдели­
ли его богатством. Все вокруг видят, как он нуждается, и только он
один считает, что нищета его скрыта от людских глаз. Он приятный
спутник, ибо умеет льстить, и собеседник прекрасный тоже, хотя хо­
рошо известно, что в конце разговора он обязательно посягнет на
ваш кошелек. Пока юные годы не противоречат его легкомысленно­
му поведению, он еще может кое-как сводить концы с концами, но
вот наступит старость, несовместимая с шутовством, и тогда, поки­
нутый всеми, он вынужден будет провести остаток жизни прижи­
валом в какой-нибудь богатой семье, которую сам же когда-то не­
навидел. В этой семье суждено ему доживать свой век, вызывая
всеобщее презрение, шпионить за слугами и исполнять роль пуга­
ла, коим стращают расшалившихся детей.
Национальные предрассудки
Член бродячего племени смертных, я большую часть времени прово­
жу в тавернах, кофейнях и других публичных местах, а потому имею
возможность наблюдать нескончаемое разнообразие человеческих
типов, каковые, с точки зрения человека созерцательного, вызывают
куда больший интерес, чем все курьезы искусства и природы, вместе
взятые. Во время одной из таких прогулок я по чистой случайности
оказался в компании полудюжины джентльменов, которые горячо
спорили о политике, и, коль скоро голоса их разделились поровну, в
качестве третейского судьи был приглашен я, после чего мне, есте­
ственно, пришлось принять участие в дальнейшей беседе.
Разговор, среди прочего, зашел о характере европейских народов,
и тут один из джентльменов, сдвинув шляпу на затылок и приосанив­
шись так, словно в нем одном сосредоточились все достоинства анг­
лийской нации, заявил, что голландцы — это шайка корыстных не­
годяев, французы — льстецы и лизоблюды, немцы — пьяные болваны
и гнусные обжоры, испанцы — заносчивые и угрюмые тираны и что
англичане превосходят все остальные народы отвагой, благород­
ством, стойкостью и всеми прочими добродетелями.
Сие глубокомысленное замечание встречено было одобритель­
ными улыбками всех присутствующих — всех, кроме вашего покор­
ного слуги, который, подперев голову локтем, изобразил на лице
глубокую задумчивость, всем своим видом давая понять, что размыш­
ляет о чем-то, никакого отношения к делу не имеющем, в надежде
тем самым избежать неприятной необходимости объясниться...

53В
Отечество карикатуры и пародии
Мой псевдопатриот, однако, отпускать меня с миром вовсе не
собирался. Недовольный тем, что высказанное им мнение не вызва­
ло у собравшихся должной реакции, он вознамерился узнать, что по
этому поводу думает каждый из нас, с каковой целью, обратившись
ко мне с видом самым доверительным, полюбопытствовал, не раз­
деляю ли я его точку зрения. Как правило, я не спешу высказывать
свое мнение, тем более когда у меня есть все основания полагать, что
оно не придется ко двору, — однако, если выхода нет, я всегда счи­
таю необходимым говорить то, что думаю. А потому я сказал патри­
оту, что на его месте не высказывался бы столь безапелляционно до
тех пор, пока не совершил путешествие по Европе и не изучил нра­
вы вышеозначенных народов с должным тщанием и беспристраст­
ностью. Непредвзятый судья, продолжал я, не побоится, в отличие
от вас, утверждать, что голландцы более бережливы и предприим­
чивы, французы более воздержанны и вежливы, немцы более вынос­
ливы и терпеливы, а испанцы более степенны и уравновешенны, чем
англичане, которым, спору нет, никак не откажешь в смелости и бла­
городстве, но которые вместе с тем бывают опрометчивы и свое­
вольны и которым свойственно почивать на лаврах и отчаиваться в
трудную минуту.
Не успел завершиться мой монолог, в продолжение коего ловил
я на себе недоуменные взгляды сидевших за столом, как наш патри­
от, презрительно хмыкнув, заметил, что его всегда удивляли люди,
имеющие наглость жить в стране, которую не любят, и пользовать­
ся защитой правительства, которое в душе считают своим заклятым
врагом. Когда выяснилось, что, высказав свою скромную точку зре­
ния, я не оправдал надежд соотечественников и дал им основание
усомниться в моих политических принципах; когда стало понятно,
что спорить с людьми, всецело поглощенными собой, бессмыслен­
но, — я расплатился и отправился восвояси, размышляя дорогой о
нелепой и смехотворной природе национальных предрассудков и
предубеждений.
Среди знаменитых изречений древности нет ни одного, что сде­
лало бы большую честь автору или доставило большее удовольствие
читателю (во всяком случае, читателю благородному и отзывчиво­
му), чем слова философа, который на вопрос, из какой он страны,
ответил: «Я — гражданин мира». Как же мало найдется в наше время
людей, которые могли бы сказать то же самое или вести себя в со­
ответствии с этими словами! Ныне мы стали англичанами, францу­
зами, голландцами, испанцами или немцами до такой степени, что
перестали быть гражданами мира; мы настолько привязаны к свое-

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
S49
му клочку земли, к своему узкому кругу, что более не числим себя
среди жителей Земли или среди членов того великого сообщества,
какое именуется человечеством.
Если бы национальные предрассудки были свойственны самым
низшим и убогим существам, это было бы объяснимо, ведь эти люди
не читают, не путешествуют и не разговаривают с иностранцами, а
потому лишены возможности от подобных предрассудков избавить­
ся. К несчастью, однако, предрассудки сказываются на умонастрое­
нии и воздействуют на поведение высшего сословия, то есть тех, кто
по самой сути своей должен быть от предрассудков свободен. В са­
мом деле, к какому бы древнему роду джентльмен ни принадлежал,
какое бы высокое положение ни занимал, каким бы состоянием ни
владел, — если он не свободен от национальных и прочих предрас­
судков, я не побоюсь сказать ему в лицо, что он низок, вульгарен и
именоваться джентльменом не вправе. Да вы и сами убедитесь, что
всем тем, кто имеет обыкновение кичиться своей национальностью,
похвастаться особенно нечем, что, впрочем, вполне естественно. Не
потому ли тонкая виноградная лоза обвивает могучий дуб, что без
него ей не прожить?
Если же в защиту национальных предрассудков мне скажут, что
они — прямое следствие любви к нашему отечеству и что борьба с
предрассудками наносит отечеству вред, то я отвечу, что это — глу­
бокое и опасное заблуждение. То, что национальные предрассудки
есть следствие любви к родине, я еще могу допустить; с тем же, что
это следствие прямое и обязательное, я решительно не согласен.
Суеверие и религиозный восторг ведь тоже являются следствием
веры, — но разве кому-нибудь придет в голову утверждать, что это
естественное следствие столь благородного порыва?! Суеверие и
восторг являются, если угодно, ублюдочными отростками сего бо­
жественного растения, а вовсе не его исконными ветвями, а потому
могут быть обрублены безо всякого для него ущерба. Мало того, если
их не обрубить, сие статное и раскидистое древо не расцветет ни­
когда.
Разве нельзя любить свою страну, не питая ненависти к другим
странам? Разве нельзя проявлять недюжинную отвагу и непоколеби­
мую решимость, защищая ее законы и ее свободу, — и при этом не
презирать остальной мир, не считать все прочие народы трусами и
негодяями?! Разумеется, можно; будь это не так, я, скажу со всей от­
кровенностью, предпочел бы вслед за античным философом назы­
вать себя гражданином мира, а не англичанином, французом, евро­
пейцем или кем-нибудь еще.

Отечество карикатуры и пародии
Замечания о наших театрах
Итак, очередной театральный сезон открыт1, и всей Граб-стрит2 не
терпится поскорей дать как можно больше советов директорам на­
ших театров. Очень скоро поэтому мы, вне всяких сомнений, услы­
шим многоумные рассуждения о ногах одного актера и бровях дру­
гого; нам подробно расскажут о том, как следует вести себя на сцене,
и за наши самые невинные увеселения нам попеняют тирадой, вме­
сте многословной и назидательной. Нам, боюсь, разъяснят, что как
актер Гаррик превосходен, зато как директор театра он не в меру
прижимист. Что Палмер — дарование многообещающее, а вот Гол-
ланду, в отличие от него, удаются лишь отдельные роли. Шутеру3 они
порекомендуют забавлять нас, не выходя за рамки правил, и будут
сокрушаться оттого, что Ковент-Гарден, увы, растерял былое вели­
чие. Коль скоро люблю давать советы и я, ибо советы легко даются
и, вдобавок, свидетельствуют о мудрости и превосходстве советую­
щего, — позвольте и мне поделиться с читателем кое-какими наблю­
дениями о наших театрах и актерах, не вдаваясь по столь тривиаль­
ному поводу в секреты ремесла.
Начну с того, что наши актеры держатся куда более стесненно,
чем актеры в других странах. На сцене они чувствуют себя скован­
но, и в этом нет ничего удивительного, ведь в жизни англичане очень
скупы на жесты, поэтому в театре нашим актерам приходится дове­
ряться исключительно собственному воображению. Французский
лицедей найдет образцы для подражания в любой компании, в лю­
бой, первой попавшейся кофейне. Англичанин же вынужден искать
их не в жизни, а на сцене; подражать не природе, а подражанию
природы. Ничто поэтому так не способствует овладению актерским
ремеслом, как путешествия. Европейцы менее сдержанны, чем анг­
личане; после первой же встречи видишь их насквозь — вот образ­
цы, с которых следует брать пример: европеец раскован, причем
каждый на свой манер.
Хотя придумывать слова за автора лицедею непростительно, в
своих действиях он совершенно свободен. Больше того, этой сво­
бодой он продемонстрирует оригинальность дарования, остроту
юмора и продуманность суждений; в обычной жизни мы вряд ли
встретим хотя бы одного дурака или фата, в чьих действиях не было
бы чего-то оригинального, примечательного. Особенности эти не­
возможно выразить словами — передаются они единственно актерс­
кой игрой. Они могут служить отличной приправой к юмору сочи-

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
ЬЫ
нителя, благодаря им правда жизни становится более многозначной.
Словно не доверяя актеру, итальянцы прячут его лицо под маску —
она призвана передать особенности персонажа, которого он игра­
ет; вместе с тем мне приходилось видеть немало актеров, которые
выражением лица, мимикой, а вовсе не маской умели передать свое­
образный нрав героя комедии. Один актер, помнится, изображал
важность и самодовольство, бросая косые взгляды на представите­
лей низших классов, и, хотя такого рода приемы по здравому раз­
мышлению и вызывают осуждение, зрители отзываются на них
бурными аплодисментами. К примеру, в «Скупом», игравшемся
несколько дней назад в Ковент-Гардене, Лавголд4 всеми своими дей­
ствиями демонстрирует исключительную скупость, и актер, следо­
вательно, должен, в соответствии с замыслом автора, сыграть оли­
цетворение скопидомства. Когда эту роль исполняет французский
актер, то он даже в пылу гнева не забывает про то, что жаден, и в
припадке неизъяснимой ярости наклоняется подобрать булавку, пос­
ле чего тщательно припрятывает ее под полой своего сюртука. На
его свадьбу зажигаются две свечи; он подбегает и тушит одну из них;
свечу, однако, зажигают вновь, — и тогда он крадется к ней и поти­
хоньку прячет ее в карман. В другом театре игрался недавно «Шар­
латан»5, и тут актер вновь получал возможность сделать героя коме­
дии еще более смешным, чем он был выведен автором. В этой роли
французский актер сидит на стуле с высокой спинкой и вдруг начи­
нает молоть вздор, который окружающие по своему невежеству при­
нимают за латынь. Все более распаляясь, он сучит руками и ногами,
раскачивается на стуле — и посреди всеобщего ликования обруши­
вается вместе со стулом на пол. В пересказе все это едва ли покажется
смешным, однако даже Катон6, окажись он на этом спектакле, не
смог бы удержаться от смеха. Короче говоря, вряд ли найдется хоть
один комедийный персонаж, которому бы актер, обладай он чув­
ством юмора, не сумел придать большей живости и наглядности, до­
стойных громких аплодисментов. Мы же — увы, слишком часто —
видим, как наш прославленный комический гений довольствуется
лишь тем, что с важным видом расхаживает по сцене и раскрывает
табакерку. Видим, как наши несравненные лицедеи только и знают,
что сидят, развалясь, на сцене, а наши клоуны то и дело поддержи­
вают падающие штаны. В том, чтобы один-два раза раскрыть таба­
керку или поддернуть штаны, нет, разумеется, ничего зазорного, но
когда одно и то же повторяется в каждой сцене, актер становится
почти таким же невыразительным, как и персонаж, чью роль он при­
зван исполнить.

Отечество карикатуры и пародии
Что же до постановочной части, то нашим театрам нет в Европе
равных. На особую тщательность, с какой наши исполнители гри­
мируются, на то, какие замечательные, продуманные до мелочей ко­
стюмы им шьются, обратил, между прочим, внимание Рикобини,
итальянец, путешествующий по Европе с единственной целью по­
знакомиться с европейскими театрами. Впрочем, и в этом отноше­
нии у нас имеются некоторые очевидные недостатки — как тради­
ционные, так и еще только входящие в моду. К примеру, ковер,
разложенный на сцене, дабы господа актеры не испортили свои ко­
стюмы, означает приближение трагедии; накрытый скатертью стол
не более свидетельствует о приближающемся обеде, чем покрытая
ковром сцена Друри-Лейна — о кровопролитии. Когда мы из зала
наблюдаем за маленькими пажами с одинаковыми, бессмысленны­
ми лицами, что несут шлейф рыдающей принцессы, или за шагаю­
щими в ее свите неуклюжими придворными, мы вряд ли разделим
ее горе. Статисты всегда отвлекают внимание зрителей, однако у нас
их роль тем более смехотворна, что они простаивают на сцене весь
спектакль, ровным счетом ничего не делая, и если уж никак нельзя
обойтись без стражников в грязных рубахах, то пусть они хотя бы
смотрят на актеров, а не глазеют на зрителей.
Красота, как мне представляется, — неотъемлемая черта ведущей
актрисы. Такого же мнения придерживаются во всех театрах Евро­
пы — но не у нас. Я при всем желании не могу себе представить, что­
бы герой жертвовал своей жизнью ради юной девы отталкивающей
внешности. Когда даже густой грим не может скрыть морщин на
лице героини, мне странно слышать, что герой объявляет ее лик «ан­
гельским». Его поведение наверняка покажется зрителю несуразным,
а человек, которого я вынужден обвинить в отсутствии вкуса, едва
ли вызовет мое расположение, тем более — восхищение. Примерно
то же самое происходит, когда весьма тучная актриса тщится сыг­
рать роль умирающей от голода.
Хочется поэтому пожелать, чтобы в будущем роли молодых и
красивых исполнялись у нас молодыми и красивыми, ибо, должен
признаться, я предпочитаю, когда на сцену выходят люди не старые
и приятной наружности, пусть еще и неопытные, нежели поблекшие
и неловкие старики и старухи — пусть бы даже они отлично справ­
лялись со своей ролью. Если первые могут сойти за нескладных но­
вобранцев, то, глядя на вторых, не можешь отделаться от ощущения,
что попал в дом престарелых.

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
ЬЬо
Счастье в значительной мере зависит от нашего
склада ума
Всякий раз как я размышляю о сельском уединении, в котором про­
вел я ранние годы своей жизни, меня не покидает горькое чувство
от мысли, что тех безмятежных дней не вернуть никогда. Вдали от
людей природа способна доставлять удовольствие, в те времена сча­
стье не представлялось мне чем-то несбыточным; я довольствовал­
ся самыми неприхотливыми сельскими радостями, мелкие ссоры
считал высшим проявлением человеческого ума, а хлопоты по хо­
зяйству — самым разумным времяпрепровождением. Как был бы я
счастлив, имей я возможность тешить себя сей чарующей иллюзи­
ей и поныне! Увы, с возрастом и опытом нрав наш только портит­
ся. Мои нынешние развлечения, — быть может, более утонченные,
но бесконечно менее приятные. Наслаждение, которое доставляет
мне лучший актер, не идет ни в какое сравнение с тем удовольстви­
ем, какое я получал от незатейливого сельского скомороха, что,
кривляясь, изображал проповедь квакера. Пение самого превосход­
ного певца — какофония в сравнении с песнями вроде «Последне­
го прости Джонни Армстронга» или «Жестокосердной Барбары
Аллен», какие пела мне, вызывая у меня слезы умиления, наша ста­
руха-молочница.
Во все времена писатели тщились доказать, что удовольствие —
в нас, а вовсе не в том, что предлагается нам для забавы. Если в душе
человек счастлив, то решительно всё способно доставлять ему ра­
дость — горести ему неведомы. Каждое событие проходит перед
нами, точно идущие в процессии люди; одни при ходьбе спотыка­
ются, другие дурно одеты — но надо быть последним болваном, что­
бы обвинять в этом церемониймейстера.
Помнится, во Фландрии, в крепости, мне попался на глаза раб, ко­
торого нисколько не смущало его незавидное положение. Он был
искалечен, изувечен, посажен на цепь. Трудиться он был обязан с утра
до ночи, и так всю оставшуюся жизнь; и при этом он что-то весело
напевал себе под нос и наверняка станцевал бы, не будь у него всего
одна нога; во всем гарнизоне не было человека веселее, счастливее,
чем он. Наделенный от природы счастливым нравом, он был истин­
ным философом, ему явно не хватало ума, но никак не мудрости. Он
жил в волшебной стране и не читал книг, которые бы эту страну рас­
колдовали. Все вокруг доставляло ему неизъяснимую радость, и хотя
иные считали его беспросветным дурнем, он был из тех идиотов, кому

Отечество карикатуры и пародии
философам стоило бы подражать, ибо всякая философия лишь стре­
мится к счастью, природа же ему не способствует.
Те же, кто, подобно нашему рабу, пребывают в том мире, где все
представляется в радужном свете, в любом событии найдут нечто,
что поднимет им настроение. Любое несчастье, произойди оно с
ними или с кем-то другим, они не воспримут всерьез; для них весь
мир — театр, где играются одни комедии. Ни героические деяния,
ни громкие, напыщенные речи не вызовут у них ничего, кроме сме­
ха. Из-за своих собственных несчастий, равно как из-за жалоб лю­
дей, их окружающих, печалятся они ничуть не больше, чем гробов­
щик на похоронах, пусть он и одет во все черное.
Из всех людей, о которых мне приходилось читать, ни один не
обладал более счастливым нравом, чем знаменитый кардинал Де
Рец7. Человек легкомысленный, он ненавидел все, облаченное в су­
ровые одежды философии, и среди предающихся всевозможным
увеселениям не было ему равных. Он был весьма неравнодушен к
прекрасному полу, и если дама почему-то не отвечала ему взаимно­
стью, он обыкновенно влюблялся в другую, ту, от кого ожидал при­
ема более благосклонного. Если же и она его отвергала, он никогда
не отчаивался, не страдал от неразделенной любви. Де Рец уговари­
вал себя, что в действительности не любит эту даму, а лишь вообра­
жает, что ее любит, — и вновь становился самим собой. Когда же
волею судеб он оказался во власти своего злейшего врага кардинала
Мазарини (и был заточен в замок Валенсьен), он никогда не пытал­
ся излечиться от своих горестей с помощью мудрости и философии,
ибо не верил ни в ту, ни в другую. Он лишь смеялся над самим со­
бой и над своим мучителем и в своем положении видел лишь отрад­
ные стороны. В этой юдоли страданий, лишенный дружеской под­
держки и не только привычных удовольствий, но и всего самого
необходимого, он, несмотря ни на что, сохранял отличное настрое­
ние, открыто смеялся над ничтожными и злорадными врагами и ото­
мстил своему тюремщику так, как только он один мог отомстить, —
сочинил его жизнеописание.
Все, чему способна научить мудрость гордеца, — это тяжко взды­
хать и хмуриться, если с ним случилось несчастье. Кардинал же сво­
им примером учит нас, напротив, веселиться в обстоятельствах, к
веселью нисколько не располагающих. И неважно, что другие со­
чтут наш всегдашний оптимизм недоразумением или даже глупос­
тью; это — способность доставить радость самому себе, и лишь пос­
ледний дурак будет оценивать свое счастье в соответствии с тем,
каким воспринимает его мир. Что же до меня, то, проходя мимо на-

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
Г)ЬГ)
ших долговых тюрем, я всякий раз испытываю зависть к тем людям,
что, лишившись возможности делить с нами наши амбиции, забы­
ли о заботах и треволнениях.
Самый счастливый человек из всех, кого мне доводилось знать,
принадлежал к тем простодушным существам, которые, как приня­
то считать, причиняют вред только себе самим. Всякий раз, попадая
в беду, он говорил: «Такова жизнь». Если его ударял по голове носиль­
щик портшеза или обворовывал карманник, он утешал себя тем, что
принимался шепелявить на ирландский манер, подражая первому,
или сыпать модными словечками в подражание второму. Ничто не
могло вывести его из себя. Полное отсутствие у него интереса к день­
гам приводило его отца в такую ярость, что старик отказывался при­
слушиваться к тому, что говорили в защиту сына друзья. Старый
джентльмен лежал при смерти. Вся семья, в том числе и непутевый
Дик, собралась у его постели. «Моему первому сыну Эндрю, — ска­
зал умирающий скряга, — я завещаю все свое имущество и желаю
ему не тратить лишнего». Эндрю, как принято в подобных ситуаци­
ях, срывающимся от горя голосом произнес: «Молю Бога, чтобы он
продлил вам жизнь, батюшка, и даровал здоровье, дабы вы смогли
распорядиться своим имуществом по своему усмотрению». — «Сво­
его второго сына Саймона я препоручаю заботам старшего брата и
вдобавок завещаю ему четыре тысячи фунтов». — «Ах, отец, — вскри­
чал Саймон (разумеется,горькоплача), — пусть же дарует вам Всевыш­
ний жизнь и здоровье, дабы могли вы распорядиться этой суммой по
своему усмотрению». Напоследок поворачивается умирающий к бед­
ному Дику: «Что же до тебя, Дик, ты всегда был последней скотиной,
из тебя никогда не выйдет ничего путного, ты никогда не разбога­
теешь, а потому завещаю тебе шиллинг — купишь себе на него удав­
ку». — «Ах, отец, — воскликнул Дик, не пролив ни слезинки, — пусть
же Господь дарует вам жизнь и здоровье, дабы вы смогли распоря­
диться этой удавкой по своему усмотрению». Как видите, сей нера­
зумный малый не слишком горевал оттого, что ему не досталось
наследство. Впрочем, в отличие от родного отца, его дядюшка все­
гда питал к нему теплые чувства, и теперь мой друг не только по-
прежнему весел, но и весьма богат.
Что ж, пусть свет поносит банкрота, явившегося незваным на бал.
Пусть клеймит писателя, что смеется над теми, кто объявил его дур­
нем. Пусть ругает генерала, который встречает улыбкой наветы по­
шляков. Пусть издевается над женщиной, что не теряет присутствия
духа, невзирая на распространяющиеся про нее сплетни. Всегда луч­
ше отгонять несчастье легкомысленной улыбкой, чем ополчиться

Отечество карикатуры и пародии
против него во всеоружии разума8. В первом случае мы забываем про
наши невзгоды, во втором лишь скрываем их от других. Борясь с
несчастьями, мы рискуем получить в этой борьбе тяжкие ранения;
если же мы хотим выйти в этом бою победителями, нет лучшего
способа, чем обратиться в бегство.
О преходящей славе людской
Владелец пивной под Излингтоном, который много лет торговал пи­
вом под вывеской с изображением французского короля, в начале
последней войны сорвал ее и на ее место водрузил другую, с коро­
левой Венгрии. Под сенью кирпичного лица и золотого скипетра ко­
ролевы он продолжал поить завсегдатаев пивом, покуда ее не раз­
любили, после чего некоторое время назад венгерскую королеву
сменил прусский король, которого, в свою очередь, придется, быть
может, в угоду вульгарным вкусам поменять еще на какого-нибудь
великого мира сего.
Так, властелины мира сменяют один другого под любопытными
взглядами толпы. Налюбовавшись одним великим человеком, мы
выбрасываем его за ненадобностью, а на его место ставим другого,
который, впрочем, надолго также задержится едва ли, — толпе ведь
претит единообразие.
Должен признаться, что мое мнение существенно отличается от
мнения большинства, а потому заслуги, вызывающие всеобщий вос­
торг, мне представляются подозрительными. Во всяком случае, я
убежден, что тех великих (а порой и хороших) людей, что испыты­
вают гордость от подобных восхвалений, всенародная слава только
портит, ведь в истории не раз случалось, что голова, которая сегод­
ня кружится от подобострастного рева миллионов, завтра окажется
посаженной на кол.
Когда Александр VI9 входил в городок в окрестностях Рима, толь­
ко что покинутый отступавшим противником, он обратил внимание,
что жители поспешно стаскивают с водруженной на рыночной пло­
щади виселицы чучело, весьма похожее на него. Еще несколько че­
ловек в это же самое время сбрасывали с пьедестала статую одного
из членов семейства Орсини, с которым он воевал, а на его место
водружали статую Александра. Очень может быть, что человека, хуже
знавшего людей, возмутило бы низкопоклонство этих босоногих
льстецов, однако Александру, как видно, их рвение понравилось, и,

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
j^j^ [
повернувшись к Борджиа, своему сыну10, он с улыбкой произнес:
«Vides mi fili quam levé discrimen patibulum inter et statuam»(«BoT ви­
дишь, сын мой, сколь невелика разница между виселицей и стату­
ей»). Научись великие извлекать уроки из жизни — и они бы уясни­
ли себе, сколь непрочен пьедестал, на котором зиждется их слава. И
то сказать, мы столь же склонны расточать похвалы тому, кто толь­
ко кажется победителем, сколь и подвергать осуждению того, кто
лишь на первый взгляд является проигравшим.
Громкая слава под стать идеальной кокетке, ее воздыхатели долж­
ны потакать любым ее капризам и, в конце концов, несмотря на все
свои старания, остаются ни с чем. Истинная же слава, напротив,
сродни женщине разумной; ее поклонники не должны юлить и при­
творяться, не испытывают они и особой тревоги, ибо уверены: в ко­
нечном счете они будут вознаграждены в полном соответствии со
своими заслугами. Когда Свифт появлялся на людях, за ним с крика­
ми валила толпа. «Чума разбери этих болванов (говаривал он), пред­
ставляю, какую радость доставят их крики лорд-мэру»11.
Мы не раз являлись свидетелями того, что добродетели великого
человека, который при жизни не был на виду и на слуху, сохраня­
лись в памяти благодарных потомков. Возможно, наступит день, ког­
да покойному герцогу Мальборо воздадут, наконец, должное, оценят
этого человека даже выше, чем его прославившегося при жизни
предшественника, ибо дружелюбие и благожелательность куда зна­
чительнее тех достоинств, которые принято превозносить. Читатель,
надо думать, извинит меня за то, что я воздаю должное человеку,
который при жизни ненавидел, когда льстили ему, ничуть не мень­
ше, чем сам я ненавижу льстить другим.
Дабы каким-то образом свернуть с избитой дороги сей приев­
шейся темы, я вижу лишь один выход: воспользовавшись памятью, а
не логикой рассуждения, проиллюстрировать эту тему на примере.
Один китаец, который долгое время изучал труды Конфуция и,
зная иероглифы, соответствующие четырнадцати тысячам слов, мог
прочесть большую часть любой книги, попадавшей ему в руки, ре­
шил однажды отправиться в Европу, дабы познакомиться с обычая­
ми народа, о котором был почти такого же высокого мнения, как и
о своих соотечественниках. Прибыв в Амстердам, сей книгочей пер­
вым делом отправился в книжную лавку и на голландском языке (на
котором немного изъяснялся) обратился к книгопродавцу с просьбой
принести ему сочинения бессмертного Конфуция. Книгопродавец
заверил его, что имя это слышит впервые. «Увы (вскричал наш путе­
шественник), зачем было истязать себя постом, раз слава его не вы­
шла за пределы Китая?!»

Отечество карикатуры и пародии
В Европе вряд ли найдется хоть одна деревня, хоть один универ­
ситет, где не кичились бы своими «великими» людьми. Глава крошеч­
ной торговой корпорации, который отказался выполнять распоряже­
ние государя, потребовавшего от своих подданных надевать лучшее
платье лишь по воскресеньям; ничтожный педант, который откры­
вает неведомое прежде свойство полипа или пространно описыва­
ет доселе не замеченный процесс в скелете крота и ум которого,
подобно его микроскопу, видит природу лишь в частностях; стихо­
плет, что сочиняет гладкие стишки и взывает к нашему воображе­
нию, тогда как должен обращаться к нашим сердцам, — все они в
равной степени воображают, будто войдут в историю, и хотят, что­
бы за ними устремлялись восторженные толпы. И толпы ловят их
на слове. Вслед патриоту, философу и поэту несутся громкие славо­
словия: «Невиданные заслуги! Великий человек своего времени! Вам
будут аплодировать благодарные потомки!» Под подобную музыку и
шагает, суетясь и надувая щеки, наш важный пигмей, чьи деяния впо­
ру сравнить с бурей в стакане воды.
Мне приходилось видеть генералов, которых, куда бы они ни
шли, восторженно приветствовали толпы, которым бесстыдно сла­
вословили газеты и журналы, — а между тем сии народные кумиры
давно ушли в небытие, не оставив по себе даже сносной эпитафии.
Несколько лет назад благая весть о промысле сельди всколыхнула
всю Граб-стрит, о селедке наперебой говорили в кофейнях, слага­
лись баллады. «Мы будем черпать золото со дна морского! Вся Евро­
па будет есть селедку из наших рук!»
Сегодня же о промысле и речи нет. Насколько мне известно, «со
дна морского» мы добыли очень немного «золота», да и Европа что-
то не торопится «есть селедку из наших рук». Подождем еще несколь­
ко лет, и мы убедимся, что и все прочие наши чаяния — это не что
иное, как промысел сельди.
Истинное назначение языка
У языковедов принято считать, что язык необходим нам для выраже­
ния наших потребностей и желаний, однако люди, знающие жизнь,
полагают — и, думаю, не без оснований, — что лишь тот, кто лучше
других умеет замалчивать свои нужды, в состоянии их удовлетворить
и что истинное назначение языка не столько в том, чтобы выражать
наши потребности, сколько в том, чтобы скрывать их.

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
Г)Г)Н
Размышляя над тем, кому достаются блага этого мира, мы сходим­
ся на том, что богатство столь притягательно, что у богатого денег
становится больше, а у бедного меньше. И то сказать, увеличивая и
без того несметные богатства богатого, бедные получают ничуть не
меньше удовольствия, чем преумножающий свое состояние скряга.
И это вовсе не противоречит законам морали, ведь и Сенека гово­
рил, что, когда воздаются блага, дар должен соответствовать поло­
жению того, кому этот дар предназначается. Вот почему богатые
получают дорогие подарки, а заодно и благодарность за то, что они
их приняли. Люди среднего достатка вынуждены довольствоваться
дарами, уже не столь дорогими; нищий же, тот, кто и в самом деле
испытывает нужду, должен быть благодарен судьбе, если получит
хотя бы фартинг.
Всякий, повидавший мир и испытавший, как принято говорить,
«взлеты и падения», наверняка не раз убеждался в истинности этого
соображения; давно и хорошо известно: если хочешь иметь больше,
имей много или сделай вид, что имеешь много. Не зря же Овидий
сравнивает разорившегося с падающей колонной: чем ниже она
опускается, тем больше вес, который она вынуждена нести. А пото­
му, когда у вас нет необходимости брать в долг, найдется немало
людей, готовых ссудить вам денег, но, стоит вам обеднеть и обра­
титься с просьбой одолжить вам самую малость, никто, скорее все­
го, не даст вам ни гроша. Один мой знакомый, человек совсем еще
молодой, всякий раз когда у него возникала потребность в гинее,
предварял свою просьбу рассуждениями о том, что, в сущности, ему
потребуется не меньше двух сотен, и о больших деньгах говорил с
таким знанием дела, что никому бы и в голову не пришло, что сум­
ма, на которую он рассчитывает, совсем невелика. Если сей юный
джентльмен хотел пошить платье в долг, он всегда заказывал своему
портному не обыкновенный камзол, а камзол, отделанный кружевом,
ибо знал по опыту, что, если в своих запросах он будет излишне
скромен, портной ни за что в долг ему верить не станет.
Жалуясь на жизнь, рассчитывать мы можем разве что на сочув­
ствие и, соответственно, на утешение. Однако прежде чем в суровых
обстоятельствах раскрыть знакомому душу, бедняк должен задумать­
ся, готов ли он лишиться уважения человека, к которому взывает о
помощи, хочет ли пожертвовать дружбой ради сострадания. Жалость
и дружба друг с другом не сочетаемы; не бывает, чтобы один и тот
же человек испытывал и жалость и дружеские чувства одновременно.
Дружба состоит из уважения и удовольствия; жалость — из сожаления

Отечество карикатуры и пародии
и презрения; рассудок может некоторое время колебаться между
ними, но принимать в расчет и то и другое не станет никогда.
По сути дела, жалость, хоть она и приносит утешение, — это чув­
ство в лучшем случае краткосрочное, и если испытавший жалость и
оказывает просителю помощь, то лишь временную. У некоторых
чувство жалости длится лишь от первого побуждения до той мину­
ты, пока рука не опустится в карман, у других — вдвое дольше, у не­
которых же, особ весьма чувствительных, — целых полчаса, чему сам
я не раз был свидетелем. Однако сколь бы ни было велико состра­
дание, оно большей частью ничего просителю не сулит: в порыве
жалости мы даем от силы пять фартингов, руководствуясь же ины­
ми побуждениями, ссудить готовы десятки фунтов. Какие бы силь­
ные чувства по первому побуждению мы ни испытывали, когда с той
же просьбой к нам обращаются во второй раз, чувство жалости не­
избежно уменьшается; с каждой следующей просьбой оно становит­
ся все меньше, покуда, наконец, жалость, которую мы испытывали
еще совсем недавно, не вырождается в нескрываемое презрение.
Подобные размышления напомнили мне о судьбе одного весьма
добропорядочного человека, которого больше нет на этом свете. Его
отец, джентльмен бережливый и состоятельный, оставил ему очень
недурное наследство, а заодно — и много друзей, к которым он все­
гда мог обратиться за советом. Отец научил моего друга во всем себя
ограничивать, что сказалось на его меланхолическом нраве, в кото­
ром многие усматривали рассудительность и благоразумие и, исхо­
дя из этого, предлагали ему свою дружбу. Имевшие деньги готовы
были ссудить его любой суммой; имевшие дочерей часто, в порыве
чувств, советовали ему жениться. Мой друг, однако, ни в чем не нуж­
дался, ему не нужны были ни деньги, ни друзья, ни жена, и он веж­
ливо отклонял любые предложения.
Между тем со временем дела его расстроились, и мой друг счел,
что имеет смысл дать друзьям знать, что он готов их предложения
рассмотреть. Первым он обратился к знакомому ростовщику, кото­
рый прежде не раз предлагал ему деньги и дружбу — очень возмож­
но, оттого, что знал: любезность его не будет принята. Уверенный в
том, что в просьбе ему отказано не будет, мой друг попросил рос­
товщика дать ему сотню гиней на неделю, ибо именно в эти дни у
него случилась неотложная нужда в деньгах. «Помилуйте, сэр! — вос­
кликнул ростовщик — Вам и в самом деле нужна столь солидная сум­
ма?» — «Разумеется, сэр, — отвечал мой друг, — в противном случае
я бы к вам не обратился».— «Вы уж меня извините, — молвил его друг
ростовщик, — но тот, кто нуждается в деньгах, когда берет их в долг,

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
будет испытывать в них нужду и когда придет время этот долг воз­
вращать. По правде сказать, сэр, деньги — это деньги сейчас, у меня
они, как на дне морском. Глуп тот, кто раздает то немногое, что у
него имеется».
Наш герой, однако, не отчаялся и решил обратиться за помощью
еще к одному человеку, самому своему близкому другу, и тот, как и
ожидалось, принял его на редкость радушно. «Тебе, стало быть, нуж­
но сто гиней, дорогой Джек, верно? Скажи, а пятьдесят тебя бы уст­
роили?» — «Раз большей суммой ты не располагаешь, рад буду и
этой». — «Я, собственно, не располагаю и пятьюдесятью, при себе у
меня, кажется, есть не больше двадцати». — «В таком случае мне при­
дется занять недостающие тридцать у кого-нибудь еще». — «Послу­
шай, — говорит ему тогда друг, — а не лучше ли тебе обратиться к
кому-нибудь еще сразу за всей суммой? Какой смысл брать в долг по
частям, когда можно взять разом всё? А впрочем, мой дорогой, об­
ращайся ко мне в любое время, мы ведь друзья, поэтому приходи как-
нибудь — поужинаем. Эй, Том, проводи джентльмена... Приходи же,
не забывай. Слуга покорный».
Подобный прием расстроил моего знакомого, однако в уныние
не привел, и он понадеялся, что любовь окажется к нему благосклон­
нее, чем дружба. Одна юная особа, его дальняя родственница по ма­
теринской линии, которая владела немалым состоянием, не раз да­
вала ему понять (насколько это допускала женская скромность), что
она была бы не прочь выйти за него замуж, а потому мой приятель
ни минуты не сомневался, что предложение его будет принято. Вско­
ре, однако, он понял, что ему, банкроту, надеяться не на что: его зна­
комая недавно полюбила другого, и все сочли, что она и ее суженый
составят превосходную пару.
С каждым днем бедный мой друг опускался все ниже, его наряды
один за другим отдавались в заклад, пока, наконец, он не ощутил себя
совершенно раздетым. И тем не менее он по-прежнему считал, что
ни в чем не нуждается, да и многочисленные приглашения на зва­
ные обеды продолжали исправно поступать, чем он, в конце концов,
и решил воспользоваться. В результате он всю неделю питался за
счет своих друзей, и никто не сказал ему ни слова. Последний раз я
видел его в доме священника. Он, словно невзначай, явился к обеду,
причем именно тогда, когда накрывали на стол. Он сел, не спросясь,
и долгое время о чем-то рассуждал, хотя никто его не слушал. Си­
девших за столом он заверил, что ничто так не способствует аппе­
титу, как прогулка в парке, где он побывал в то утро. Не замолкая ни
на секунду, он стал расхваливать узоры на камчатной скатерти, за-

Отечество карикатуры и пародии
говорил о празднике, на котором побывал накануне, не преминув
отметить, что мясо, которым там угощали, подгорело. Однако под­
сесть к столу его так и не пригласили, и, убедившись, что хозяин
дома не обращает на все его уловки никакого внимания, он счел за
лучшее ретироваться, дабы, вторично прогулявшись в парке, разжечь
аппетит еще больше.
О вы, мои знакомые нищие, будь вы в рубищах или в кружевах,
живи вы на Кент-стрит или в Молле, в Смирне или в Сент-Джайлз,
позвольте же дать вам один дружеский совет: никогда не принимай­
те услугу, которую вам оказывают. Взывайте к любому человечес­
кому чувству, кроме жалости; вам могут облегчить жизнь тщесла­
вие, себялюбие, скупость, но сострадание — никогда. Красноречие
бедняка само по себе отвратительно. И рот, который открывается
по воле разума, редко закрывается, не обратившись с унизительной
просьбой.
Чтобы вырваться из тисков бедности, следует притвориться, что
она к вам не имеет никакого отношения, и тогда она, по крайней
мере, вам не навредит. Если вас застанут обедающим гороховой по­
хлебкой и картошкой за полпенни, вознесите хвалу вашей скудной
трапезе и заметьте, что доктор"* считает гороховый суп хорошим
средством от каменной болезни, и намекните, что вы не из тех, кто
потакает своему желудку. Если посреди зимы вам суждено носить
сюртук из выношенного сукна, поспешите заметить, что такое сук­
но носят в Париже. Если в вашей одежде обнаружатся неустранимые
изъяны, которые не скроешь ни штопкой, ни болтовней, ни сидени­
ем нога на ногу, — смело говорите, что вы никогда не любили хо­
рошо одеваться. Если вы философ, скажите, что из всех портных вы
отдаете предпочтение Платону и Сенеке, заверьте своих собеседни­
ков, что человек должен довольствоваться простой накидкой, ибо
того, чем он гордится теперь, прежде он стыдился. Иными словами,
если вас застанут врасплох, никогда не теряйтесь, приписывайте сво­
ей природной склонности то, что другие объясняют вашими стеснен­
ными обстоятельствами. Демонстрируя бедность, не преуспеешь. У
великих мира сего гордость отвратительна; у умных смехотворна, но
гордость нищего — это разумное тщеславие, которому я научился
аплодировать и которое готов прощать.

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
БЕЗ
Нищий философ
Отчаявшись найти любопытную тему для газеты, я отправился вче­
ра вечером в свой клуб в Кейтетоне, где меня держат за человека
по-своему остроумного. Я не беру с них денег за свои шутки, они с
меня — за выпивку; иными словами, они, как у нас принято выра­
жаться, «считают меня своим».
Знайте же, что клуб этот называют «гармоничным обществом»,
ибо в нем царит всеобщая приверженность к порядку и дружелю­
бию. Основателем клуба стал сам хозяин заведения. С каждого чле­
на причитается по четыре пенса, но, бывает, мы скидываемся по та­
кой же сумме вторично. Чтобы стать членом клуба, многочисленных
рекомендаций не требуется; достаточно внести вступительный взнос
в четыре пенса и заручиться у хозяина добрым словом, в котором,
впрочем, исходя из собственной выгоды, он никому никогда не от­
казывает. Надо сказать, что, за исключением меня, члены нашего
клуба — люди не бедные; среди них не найдется, пожалуй, ни одно­
го, кто бы за полчаса не сумел собрать четыре пенса; знаю я и та­
ких, кто без особого труда может взять у друзей в долг целых пол­
кроны.
Вот в этот клуб я и направил свои стопы — во-первых, дабы не
грызть себя поедом, что нищему философу очень даже свойствен­
но; во-вторых, дабы забыть, что я голоден, и, в-третьих, дабы выпить
и утешиться.
Войдя, я обнаружил, что комната полна «отличными ребятами»,
как изволит выражаться наш хозяин. Здесь были живший по сосед­
ству мистер Диббинз, любивший поспорить о религии; Нед Спан-
гейт, который никогда бы не побрезговал вашими тремя полупен-
совиками; доктор Выверт, который весьма успешно лечит от падучей,
и мистер Вшей, всегда готовый избавить любую постель от клопов
и вшей. Всех вышеназванных джентльменов я хорошо знал, однако
было здесь еще человек двадцать, которых прежде мне видеть не
доводилось.
Читатель, должно быть, думает, что я стану описывать очередное
застолье членов клуба, знакомить его с людьми и привычками, мо­
гущими развлечь и удивить. Ничуть не бывало — подобных описа­
ний набралось у меня больше сотни. Мы беседовали и вели себя так,
как ведет себя всякий, оказавшийся вечером в клубе: обсуждали но­
вости, пили за здоровье друг друга, снимали пальцами нагар со све­
чей и набивали трубки табаком из общей табакерки. Члены клуба

Отечество карикатуры и пародии
приветствовали друг друга, как это у нас принято. Мистер Кузнеч-
ные-Меха выразил надежду, что мистер Карри-Чесалыцик, возвраща­
ясь домой из клуба прошлый раз, не схватил насморк, на что мис­
тер Карри, в свою очередь, отвечал, что искренне надеется, что
мистер Кузнечные-Меха младший излечился от нарывов в горле.
Доктор Выверт рассказал нам про члена Парламента, с которым он
якобы водил дружбу, а мистер Вшей живописал свое знакомство с
одним знатным лордом. Некий джентльмен в черном парике и ко­
жаных штанах, сидевший на другом конце стола, пустился расска­
зывать длинную историю о привидении на Кок-Лейн. Историю эту
он вычитал в «Летописце» и теперь делился ею с сидящими с ним
рядом и не умевшими читать. Находившийся здесь же мистер Диб-
бинз завел старый как мир спор о религии с философом, евреем-
коробейником; что же до президента клуба, то тот принялся угова­
ривать мистера Кожаных-дел-мастера спеть песню. Помимо этих
голосов, слившихся в единое целое и составивших наиболее замет­
ную часть концерта, имелось и еще несколько, так сказать, голосов
подыгрывающих: эти люди, напрасно пытаясь перекричать общий
гомон, что-то нашептывали на ухо своему соседу, а тот, в свою оче­
редь, — своему.
Мы часто слышим о том, что в компании люди говорят одновре­
менно. Вот я и решил записать разговор за общим столом слово в
слово, по возможности не упуская ничего из того, что говорилось
каждым из членов клуба. Необходимо отметить, что джентльмен,
который рассказывал про привидение, отличался самым громким
голосом из всех, да и история его оказалась самой длинной, чем и
объясняется, что его реплики повторяются чаще остальных.
— Так вот, сэр, представляете, привидение трижды громко сту­
чит по спинке кровати... Милорд мне и говорит: «Мой дорогой Вшей,
поверьте, нет на свете человека, к которому я питал бы столь.......
Истинная вера, черт возьми, способна постоять за себя, говорю об
этом во всеуслышание... Тихо, сейчас Кожаных-дел-мастер споет нам...
«Девицу юную я встретил по пути....... «Что привело тебя сюда?» — об­
ращается к привидению пастор... На всем пути из Излингтона до хар­
чевни «Бешеная собака»... Черт... Что до Авеля Аптекаря, сэр, то про­
исхождения он самого низкого, даже мой мальчишка подмастерье
больше похож на джентльмена, чем он... Убийство рано или поздно
будет раскрыто, и только привидение, джентльмены, способно... Мне
ли не знать, черт возьми, ведь мой друг, он всем вам известен, джентль­
мены, он, слава Богу, член Парламента, человек слова и чести, уж вы
мне поверьте. Так вот, не далее как вчера вечером мы с ним смеялись

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
над тем, что... Смерть и проклятие всему его потомству только за то...
«Кисел виноград», — как сказала лиса, не сумев до него дотянуться, и
я... я расскажу вам в связи с этим одну историю — животики надорве­
те. Как-то раз лиса... Послушайте же песню!.. «Девицу юную я встре­
тил по пути, со мной красотка вызвалась идти....... Привидение, джен­
тльмены, при всем желании не убьешь, да я и не слышал никогда,
чтобы хоть одного прикончили, а этому в живот всадили... Клянусь
честью, если я не... Мистер Кузнечных-дел-мастер, пью за ваше здо­
ровье... Будь я проклят, если... Черт... кровь... клопы... огонь...ррраз!.. бах...
ох... Все остальное — сплошной крик, вздор и полное смятение...
Будь я сердит на этих людей, за их глупость — и я бы еще долго
рассуждал на эту тему. Но, увы! Я ведь и сам ничуть не умней их, да
и потом, к чему мне сердиться лишь потому, что ведут они себя с
детской непосредственностью, столь свойственной человеку? Сту­
пайте по своим клубам, честные труженики, и проведите в свое удо­
вольствие хоть пару часов из двадцати четырех! Будем пить портер
и есть кильку, ведь завтра все мы умрем! Написав «кильку», я вспом­
нил об ужине. Иди же домой, читатель, и ужинай, когда захочешь, а
я пойду домой и поужинаю, когда придется.
О праздновании победы
Покуда наш флот и наша доблестная армия завоевывают лавры за
морем; покуда одна победа следует за другой; покуда наши солдаты
и матросы не только вернули Британии былую славу, но вознесли
ее на невиданную высоту, провозгласив царствие Георга V величай­
шей эпохой в отечественной истории, — наши граждане также не
сидят без дела, они также наносят удар за ударом и вновь и вновь
повергают наземь уже поверженных. Если победы совершаются за
границей, то празднуем мы их дома. Если города противника, преж­
де чем пасть, освещаются инфернальным огнем бомб и ручных гра­
нат, — то мы освещаем наши улицы столь же ярким огнем фашин и
свечей. Если наша артиллерия отзывается в ушах врагов громовым
эхом, дома мы вторим им петардами и шутихами, ничуть не менее
оглушительными для женского уха. Если наши солдаты, отважно сра­
жаясь за родину, падают замертво на поле боя, то мы, проявляя ни­
чуть не меньший патриотизм, тоже падаем замертво — под воздей­
ствием горячительного.

Отечество карикатуры и пародии
О fortunata mors quae naturae
Débita pro patria potissimum reddita est12.
Хотя моя жизнь складывается таким образом, что на нее не вли­
яют ни победы, ни поражения, я не могу не взирать на всеобщее
ликование соотечественников без тайного восторга и, испытывая
гордость за родину, имею обыкновение забывать про то, во что эта
победа нам обошлась. А потому после нашего недавнего триумфа,
не будучи в силах отказать себе в удовольствии наблюдать за тем, как
на победу реагируют разные люди, я слился с ликующей толпой и в
полной мере разделил с ней ее радость.
Решившись, стало быть, отправиться на поиски приключений, я
с наступлением вечера покинул свой дом и пустился в путь по ярко
освещенным улицам13, намереваясь с видом притворной значитель­
ности, какая бывает у всякого делового человека, пройти от Ладгейт
до Черринг-Кросс и не упустить случая присоединиться к любому
сборищу, вступить в любой разговор, заглянуть в первую же кофей­
ню или пивную.
Первым местом, привлекшим мое внимание, был винный погре­
бок Эшли, где собравшиеся с неподдельным интересом слушали ста­
рого официанта, из тех, кто щедро потчует своих постояльцев по­
литикой и пуншем. На этот раз старик предложил вниманию своей
аудитории описание Парижа: «Париж от нас с вами милях в двухстах,
никак не больше. Город этот раза в два меньше Лондона, они там в
основном кружева да галуны шьют — такого рода вещицы. Жить в
этом городе, доложу я вам, одно удовольствие, да и брать его штур­
мом удовольствие ничуть не меньшее: городские стены и суток не
продержатся, дня не пройдет, как наши ребята ихнего Людовишку
за бороду таскать будут. Француз, сэр, спозаранку пьян — его голы­
ми руками взять можно. Будь я государственным секретарем, я бы им
показал, уж будьте спокойны. Четыре десятка кораблей им под сте­
ны послать — и всё, их песенка спета!» Выпивавшие в погребке на­
строены были столь же оптимистично, что и рассказчик, и едино­
душно признали справедливость его слов: французский монарх
будет низложен, английский стяг взовьется над Бастилией. То-то
погуляем!
Стоило мне выйти из погребка, как я увидел бедно одетого чело­
века, который, стоя посреди улицы в окружении собравшейся для
потехи толпы, переругивался со своей женой. Женщина, явно на­
строенная не столь патриотично, как ее муженек, уверяла столпив­
шихся вокруг, что «супружник» заложил жилетку, чтобы купить све-

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
чей для иллюминации. «Супружник» же, с виду подмастерье сапож­
ника, клял свою благоверную на чем свет стоит, говорил, что в душе
она якобитка, что патриотизма в ней ни на грош и что не проходит
и дня, чтобы она не напилась до полусмерти. Если лягушатники, за­
дался он вопросом, возьмут верх, что будет с нашей собственностью?!
Если мусью в деревянных башмаках явятся в Лондон, что станется с
нашей «благородной профессией», с нашим народом, раз даже у са­
мой мадам Помпадур обувь из грушевого дерева! «Ну-ка, скажи мне (и
он перешел на крик), неблагодарная ты тварь, скажи, что будет с на­
шей религией, если сюда, упаси Бог, явятся эти проклятые паписты?»
Шагая по Флит-стрит, я не мог не восхищаться ярко освещенны­
ми окнами: на улице было светло как днем. Люди широко улыбались,
толпы ревели, взвивались шутихи, женщины преувеличенно гром­
ко визжали от взрыва петард; кругом царило такое воодушевление,
что умилился бы даже самый суровый философ.
Во всей этой суматохе я испытал приятную безмятежность, ка­
кая охватывает всех нас, умных и глупых, образованных и невеже­
ственных, при виде всеобщего ликования. Как мне повезло (сказал
я себе), что я составляю единое целое с этим великим государством,
которое отстаивает свободу для себя и для всего человечества; ко­
торое должно гордиться тем, что бросает вызов рабству, сбрасыва­
ет с людей оковы, дарует им волю. И пусть я одинок — разве не стою
я целого сонма рабов? Разве я, который скромными своими усилия­
ми содействую счастью всего человечества, не значительнее вели­
чайшего монарха, которому нечем похвастаться, кроме неограни­
ченной власти?
Пусть же он правит своими рабами, подавляет их волю, пользу­
ется их покорностью. Мой государь, моя родина и я — друзья; нас
объединяют благие порывы и чувство долга, что и позволяет нам
даровать людям счастье и испытывать его.
Придаваясь сим приятным размышлениям, я, не торопясь, ше­
ствовал по улицам со всей торжественностью человека, коему никог­
да прежде неведомо было чувство собственного достоинства, — как
вдруг за косицей моего парика что-то зашипело, и, повернув голо­
ву, я, к своему ужасу, обнаружил, что из правого моего уха вырыва­
ется пламя. Я пустился бежать — пламя следовало за мной; я встрях­
нул головой — оно не унималось, и только когда я вбежал в кофейню
«У Джорджа», оно наконец погасло.
Предаваться и далее размышлениям после столь неприятного
случая я, естественно, не мог, а потому, опустившись на стул, огля­
делся по сторонам и заметил, что собравшиеся в кофейне обступи-

Отечество карикатуры и пародии
ли какого-то джентльмена, который, как мне вначале показалось,
читает «Лондонскую газету», однако, подойдя ближе, я увидел, что
читает он вовсе не газету, а героическую оду на завоевание Минор­
ки14. Никогда прежде не приходилось мне слышать более ядовитой
сатиры на страну, которая в этой поэме превозносилась. От каждо­
го преувеличенного комплимента веяло самой язвительной ирони­
ей. Сын Марса, гром победы, завоевание мира превращались в кари­
катуру, что не могло не вызвать у слушателей громкие раскаты смеха.
Когда усатые французские воины уподоблялись льву, слушатели
живо представляли себе самую обыкновенную кошку; если же поэт
изображал своих соотечественников «облаченными в громы и мол­
нии», то раздавались реплики, что, дескать, подобного «снаряжения»
для победы явно недостаточно.
Из кофейни я направился в «Слотер», где какой-то завсегдатай
разглагольствовал о том, что газетам нельзя верить. «Неужто вы ду­
маете (поучал он), что французы столь глупы, чтобы позволить нам
отобрать у них одно из самых больших и богатых своих владений?!
Готов поспорить с каждым на двадцать фунтов...» — «Пари прини­
мается, сэр», — отозвался один из присутствующих. «Я хочу сказать,
сэр, — перебил его оратор, — что ставлю двадцать фунтов, что к сле­
дующей почте они либо споют "Те Deum", либо оспорят сообщение
в "Лондонской газете"». На это принявшему пари возразить было
нечего, и наш оратор остался хозяином положения.
В «Смирне», куда я отправился напоследок, посетители обсужда­
ли условия мирного договора с противником, какового они посчи­
тали разбитым на голову. Сперва они настаивали на том, что за нами
должна остаться вся Северная Америка; затем стали требовать, что­
бы французы сократили свой морской флот, чтобы вернули нам
Минорку, чтобы предоставили англичанам полную свободу дей­
ствий. Из всего того, что говорилось, следовало, что победа нужна
нам лишь за тем, чтобы отсрочить мир; рассуждения присутствую­
щих сводились к тому, что следует унизить наших врагов, лишив их
всякой возможности причинить нам вред. Иными словами, в запале
(быть может, простительном) они постановили, что мы должны
предложить такие условия мира, которым подчинится лишь нация,
поставленная на колени. И тут, коль скоро мне показалось, что люди
эти, в отличие от тех, кто сегодня встретился мне на пути, способ­
ны прислушаться к голосу рассудка, я обратился к ним с краткой
речью. И вот что я сказал.
Смысл победы только в одном — в достижении мира. Нет и не
должно быть более справедливых условий мирного договора, чем те,

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
ПОН
что предлагаются победителями. Бывает, что страна, одержавшая са­
мые громкие победы, — самая подлая и ничтожная. Победы Швеции
столь тяжким гнетом легли на ее народ, что Швеция навеки исчезла с
карты Европы. А потому, если предлагать условия, которые обесчес­
тят нашего противника, мир не наступит никогда. Нелепо вьщвигать
условия мирного договора, который никогда не будет подписан.
Воюющую страну можно уподобить факелу: чем ярче он горит,
тем быстрей сгорает. Верно, короткая война может принести нищей
стране пользу. Когда долго нет войны, от излишнего увлечения ком­
мерцией и непомерного презрения к оружию начинает процветать
зло; война, если только она скоротечна, излечивает эти обществен­
ные язвы. Когда же военные действия затягиваются, они становятся
для общества разрушительными. При затяжном характере войны
предприимчивость уступает место безрассудству. От людей, наде­
ленных способностями, инициатива переходит к людям, ничем,
кроме храбрости, не выделяющимся. Богатство одних, тех, кто из­
влекает выгоду из войны, ведет к обнищанию других, тех, кто ли­
шен возможности извлекать выгоду из мирного времени. И вот тут-
то и наступает время предлагать условия для примирения, и коль
скоро мы сильнее наших врагов на поле брани, давайте же превос­
ходить их и в великодушии. Пора вложить в ножны меч, обагрен­
ный кровью. Пусть же за победой следует мир, ибо высшая цена по­
беды — это мир.
О тщете критики
Рассказывают, что в древности один искусный художник решил со­
здать самую совершенную картину, какую только можно себе вооб­
разить. Был он и без того очень знаменит, его мастерство ни у кого
не вызывало сомнений, однако на этот раз он вознамерился пре­
взойти самого себя и создать нечто абсолютно безукоризненное.
Когда картина была готова, он, не полагаясь на собственный вкус,
выставил ее на рыночной площади на всеобщее обозрение и попро­
сил каждого, кто перед ней остановится, высказать о ней свое суж­
дение и пометить карандашом (специально для этой цели приготов­
ленным), что на картине не получилось.
Добрые люди поймали его на слове, и каждый пометил на кар­
тине то, что, на его взгляд, нуждалось в исправлении. Когда же наш
живописец явился под вечер забрать картину, дабы устранить име-

Отечество карикатуры и пародии
ющиеся недочеты, он, к своему величайшему изумлению, обнаружил,
что и лицо и одежды изображенного на портрете испещрены мно­
гочисленными карандашными пометами. Хотя живописец ни на
минуту не усомнился в своем мастерстве, он решил предпринять еще
одну попытку и на следующий день выставил картину снова, однако
на этот раз обратился к зрителям с другой просьбой — пометить
карандашом не недостатки своего труда, а достоинства. Осмотрев по
возвращении картину, художник, против ожидания, увидел, что все
то, что накануне зрителям не понравилось, на этот раз вызвало у них
восхищение: картина была исписана восторженными отзывами. И
тут он понял одну простую вещь: то, что одним кажется выдающим­
ся, другие расценивают как неудачу. Нет ни одного негодного сочи­
нения, у которого бы не было своих почитателей, как нет ни одно­
го совершенного сочинения, в котором бы его недоброжелатели не
усмотрели множество недочетов.
То же и в литературе. Даже самое посредственное литературное
произведение непременно найдет своего читателя; исключение со­
ставляют разве что профессиональные критики: они читают лишь
за тем, чтобы доказать справедливость собственного суждения и
изобразить автора, невзирая на все его старания, последним болва­
ном. Иными словами, они всегда готовы вешать, рубить головы и
четвертовать, причем — и это тоже роднит критиков с палачами —
они и сами далеко не безгрешны.
Если б они в своих литературных опытах опережали гения, если
б указывали нам, авторам, путь, каким следует идти, мы были бы им
только благодарны. Но, увы! Они преуспели лишь в одном — в рас­
суждениях о том, сколь многого добились другие, — но ведь это мы
видим и сами, без их посредства. Гомер творил до того, как в Гре­
ции появились критики; Вергилий — до того, как критики появились
в Риме, да и Мильтон стал великим поэтом, когда в Англии о крити­
ке даже не помышляли. Наша литературная когорта, в которой на­
берется немало этих никому не нужных иждивенцев, чем-то напо­
минает старинную персидскую армию, состоящую в основном из
рабов, женщин и детей.
Не в ладах критики не только со временем, но и с идеями: вмес­
то того, чтобы заимствовать правила у Природы, они строят свои
рассуждения на чужих ошибках и дурных примерах и часто рас­
хваливают авторов, исходя лишь из их устоявшейся репутации. Со­
чинитель с устоявшейся репутацией всегда может рассчитывать на
расположение критиков, чего нельзя сказать об авторе молодом и
подающем надежды — к нему критик питает величайшее отвраще-

Оливер Голдсмит ОЧЕРКИ
^~J
ние. Первого он хвалит, дабы засвидетельствовать незыблемость сво­
его вкуса; второго ругает, дабы доказать свою исключительную про­
ницательность.
Каждый век отмечен своими критическими пристрастиями, и при­
страстия эти, как правило, ошибочны. Критики эпохи Августа, к при­
меру, призывали к гармонии, краткости и такой прозе, какую можно
не только читать, но и петь. Спустя пятьсот лет преобладающим вку­
сом стали рифмованные стишки и каламбуры. Вот и сегодня у нас есть
свои пристрастия: мы любим аллитерацию, свежие рифмы, броские
метафоры, в которых воплощены нравственные добродетели, провод­
никами разума являются для нас существа невыразительные. Все это
и составляет величие нашего критического века.
Можно сказать, что каждый писатель стремится угодить двум
категориям читателей — критикам и тем читателям, кто ищет в кни­
гах пользу и наставление. Угодить вторым я постараюсь когда-нибудь
в дальнейшем; сейчас же сделаю все возможное, чтобы удовлетворить
наших литературных знатоков и наставников. С этой целью я сочи­
нил длинный ряд слов, начинающихся с одной и той же буквы; мои
рифмы, по крайней мере некоторые, свежее некуда; своим звукам я
придаю жесткость или мягкость в зависимости от смысла, какой в
них вкладываю, а мои образы строги и точны, ведь героем моего
стихотворения является тачка<...>
1 В 1759 году, когда писался этот очерк, театр Друри-Лейн открылся 22 сен­
тября, Ковент-Гарден — 24 сентября.
2 То есть журналистам.
3 Джон Палмер — один из ведущих актеров Друри-Лейн, в театральном сезо­
не 1759 года сыграл роли Меркуцио в «Ромео и Джульетте» и Мертл в
«Предусмотрительных любовницах». Чарльз Голланд исполнял в Друри-
Лейн как трагические, так и комические роли. Эдвард Шутер — ведущий
исполнитель комедийных ролей в Ковент-Гардене.
4 24 сентября 1759 года, в день открытия сезона в Ковент-Гардене, Э. Шутер
сыграл роль Лавголда (букв. — любитель золота) в фарсе Г. Филдинга
«Скупой», написанном по мотивам одноименной комедии Мольера.
5 25 сентября 1759 года в Друри-Лейн игрался фарс Г. Филдинга «Шарлатан»
— переложение «Мнимого больного» Мольера.
6 Имеется в виду Катон Младший (95—64 до н.э.) — республиканец, против­
ник Ю. Цезаря; покончил с собой. Катон — герой многих трагедий, в ча­
стности одноименной трагедии (1713) Дж. Аддисона.
7 Жан-Франсуа-Поль де Гонди кардинал де Рец (1613—1679) — один из пред­
водителей Фронды; в 1652 году, после победы правительственных войск,
был посажен в тюрьму в Венсенне; автор знаменитых «Мемуаров».
8 Аллюзия на слова Гамлета из монолога «Быть или не быть».
9 Имеется в виду римский папа Александр VI (в миру Родриго Борджиа; 1431 —
1503).

5ZZ
Отечество карикатуры и пародии
10 По-видимому — любимый сын Александра Хуан, убитый в 1497 году.
11 То есть лорд-мэру Дублина.
12 О счастливая смерть, которая, будучи долгом перед природой, с готовнос­
тью воздается родине (лат.) Цицерон. Филиппики (XIV, 12, 31—32).
13 18 октября 1759 года Лондон праздновал победу английской армии над
французами в Квебеке.
14 В июне 1756 года французы захватили форт Святого Филиппа — оплот
британской власти на острове Минорка.

ДжеймсБосуэлл
ИЗ книги
«жизнь сэмюэля
ДЖОНСОНА»
Жизнь и мнения Сэмюэля Джонсона
Джеймс Босуэлл (1740—1795) и Сэмюэль Джонсон , автор и
главное действующее лицо книги «Жизнь Сэмюэля Джонсо­
на» (1791), не только вошли в историю английской литературы
нерасторжимой парой, но и создали прецедент для появления
таких же пар в других литературах: Эккерман и Гете, Чертков и
Лев Толстой, Лидия Чуковская и Анна Ахматова. В своем един­
стве противоположностей — исследователь и предмет исследо­
вания, почитатель и почитаемый, учитель и ученик, ведомый и
ведущий — пара эта стала для англичан нарицательной; в Ан­
глии вам могут сказать: «Ты расхваливаешь меня, как Босу­
элл — Джонсона», «Перестань поучать меня, как Джонсон —
Босуэлла»; в современном английском языке есть даже глагол
«to boswell» — превозносить, почитать, боготворить.
Джонсон и Босуэлл — один из наиболее наглядных приме­
ров сиамских близнецов в литературе. По отдельности они не
могли бы существовать. Без титанического труда Босуэлла
Джонсон, при всем своем величии, вряд ли прославился бы за
пределами англоязычных литератур; автор стихов и путевых
очерков, драматург, издатель, критик, шекспировед, создатель
«Словаря английского языка» и «Жизнеописаний наиболее
выдающихся английских поэтов», в значительной степени обя­
зан мировой славой своему биографу. Без «Жизни Сэмюэля
Джонсона» Джеймс Босуэлл, автор любопытнейших дневни­
ков, которые, кстати сказать, были найдены и опубликованы
лишь недавно, в конце 20-х годов прошлого века, а также ряда
небезынтересных путевых очерков («Корсиканские впечатле­
ния», 1768; «Путешествие на Гебридские острова», 1785) и эссе,
выходивших за подписью «Ипохондрик», не мог бы рассчиты-

Отечество карикатуры и пародии
вать даже на место в английской литературе, не говоря уж о
мировой.
Книгу, которую Босуэлл, в соответствии с традицией, на­
зывает «Жизнь Сэмюэля Джонсона», точнее было бы, по ана­
логии с шедевром Лоренса Стерна, назвать «Жизнь и мнения
Сэмюэля Джонсона», а может, и просто «Мнения», ведь на
полутора тысячах страниц капитального босуэлловского труда
«мнениям» великого английского просветителя уделяется го­
раздо больше места, чем «жизни». Происходит это не потому,
что автор не располагал достаточным биографическим мате­
риалом, и даже не потому, что взгляды Джонсона куда увлека­
тельнее, чем его довольно скудная на события жизнь, — в во­
семнадцатом веке, в соответствии с просветительской тради­
цией, «мнения» и «жизнь» были синонимами, первые гораздо
точнее и полнее характеризовали второе, чем вехи жизненного
пути. В этом, между прочим, Босуэлл-биограф является уче­
ником и последователем доктора Джонсона, который, как из­
вестно, высоко ставил биографический жанр и в своих «Жиз­
неописаниях поэтов» упор делал на «мнениях», а не на соб­
ственно биографиях Мильтона, Поупа, Свифта, Драйдена.
Джеймс Босуэлл безоглядно боготворил Джонсона («В от­
ношении к нему, — шутил по этому поводу Голдсмит, — вы
придерживаетесь взглядов монархических, а не республиканс­
ких, как следовало бы»), преклонялся перед его умом, остро­
умием, образованностью, логикой и вескостью его суждений,
посвятил ему труд всей своей жизни, однако, в отличие от Эк-
кермана, Черткова или Лидии Чуковской, встречался с «живым
классиком» не так уж часто. Познакомились они в 1763 году,
когда Джонсону, находившемуся в зените славы, было уже за
пятьдесят, а Босуэллу, начинающему и довольно нерадивому
юристу из Эдинбурга, которого отец отправил в Европу «наби­
раться разума», — едва за двадцать. Прием, оказанный при­
дирчивым и взыскательным мэтром, к тому же шотландофо-
бом, юному провинциалу, который давно мечтал о встрече с
прославленным издателем «Рассеянного», автором философс­
кой повести «Расселас, принц Абиссинский», не сулил друж­
бы, связавшей этих двух людей больше чем на двадцать лет; на
обожание Босуэлла Джонсон отвечал дружеским, хотя и не ли­
шенным снисходительности менторством, любил давать свое­
му юному другу советы и часто — и в письмах, и при встрече —
журил за легкомыслие и недальновидность. В дальнейшем, за
вычетом двух лет, проведенных Босуэллом в Европе, где он
набирался разума у ненавистных Джонсону Вольтера и Руссо
(англичанин до мозга костей, Джонсон, как и Смоллетт, недо­
любливал «безбожников»-французов, что отразилось и в его

Джеймс Босуапл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 5 7 5
французском дневнике), встречались они не чаще раза в год,
когда Босуэлл, живший с семьей в Шотландии, где у него была
юридическая практика, приезжал в Лондон на месяц-другой по
делам. Таким образом, это была дружба по переписке, переме­
жаемая двумя-тремя совместными поездками (в Шотландию, в
Оксфорд, в Бирмингем) и ежегодными, с 1763 по 1784 год, лон­
донскими встречами — как правило, в кругу известных поли­
тиков, актеров, писателей, книгоиздателей, представителей
лондонской «творческой интеллигенции», членов учрежден­
ного Джонсоном Литературного клуба, куда входили политики
Чарльз Джеймс Фокс и Эдмунд Берк, актеры Дэвид Гаррик и
Сэмюэль Фут, художник Джошуа Рейнолдс («Жизнь Сэмюэля
Джонсона» посвящена ему) писатель Оливер Голдсмит — по­
стоянный «мальчик для битья», неизменный герой множества
литературных анекдотов, предмет постоянных насмешек Джон­
сона, его извечного оппонента.
Основное значение «Жизни Сэмюэля Джонсона», возмож­
но, в том и состоит, что фундаментальный труд Босуэлла вы­
ходит за рамки биографии, представляет собой своеобразную
интеллектуальную энциклопедию века, живо рисует портреты
не только самих Босуэлла и Джонсона, но и их именитых со­
временников. Каких только тем не касаются английские ост­
рословы и парадоксалисты георгианской эпохи! Кажется, буд­
то вся жизнь Гаррика и Уилкса, Рейнолдса и генерала Паоли,
Босуэлла и Эдмунда Берка состоит из споров. О свободе слова
и супружеской неверности, об увлечении театром и о пользе
изучения иностранных языков, о страхе смерти и о государ­
ственной пенсии, о праздности и самоубийстве, о правах судей
и художественном вкусе, о древних философах и потере близ­
ких, о преимуществе монархического правления над респуб­
ликанским и о парламентских дебатах Джонсон со товарищи
спорят, сидя в «Мирте» или в «Голове турка», с таким задором,
словно от выигранного спора зависит их жизнь. Вот только
победа в этих спорах, многие из которых возникают не из прин­
ципиальных соображений, а из чувства противоречия, чтобы
не столько доказать свою правоту, сколько продемонстриро­
вать собравшимся логику и остроумие, достается в книге Босу­
элла лишь одному человеку — доктору Джонсону.
«Я должен вновь и вновь напомнить читателям, чтобы они
не подумали, будто мои несовершенные записи содержат всё
до последнего слова из сказанного Джонсоном или другими
знаменитостями, жившими в одно с ним время. Вместе с тем
то, что записать удалось, абсолютно достоверно»... «У этого
весьма справедливого правила имеется немало весьма суще­
ственных исключений». Такого рода отступлений, оговорок,

Отечество карикатуры и пародии
сносок по тексту «Жизни Сэмюэля Джонсона» рассыпано ве­
ликое множество; автор постоянно подчеркивает, что его труд
абсолютно достоверен, предельно точен; не устает повторять,
что сам он — не более чем добросовестный протоколист, тща­
тельно фиксирующий факты из жизни великого человека и его
окружения.
Союз Босуэлла и Джонсона, как уже отмечалось, необы­
чайно плодотворен, однако от неустанного, хотя порой и тро­
гательного босуэлловского славословия книга, конечно же,
проигрывает. Весь труд Босуэлла проникнут совершенно со­
знательным и безоглядным «культом личности» Сэмюэля
Джонсона. Отсюда и то подобострастие, которое бросается в
глаза в записях большинства бесед: «я позволил себе высказать
мысль...», «я рискнул предположить...», «к моему огромному
удовлетворению, доктор Джонсон встал на мою сторону...»,
«желая, чтобы Джонсон вступил в беседу и продемонстриро­
вал присущее ему острословие, пусть даже и за мой счет, я со
всей решительностью высказался в защиту...» — и т.д.
В «Жизни Сэмюэля Джонсона» всем действующим лицам,
в том числе, разумеется, и самому Босуэллу, отводится роль
статистов, — всем, кроме «великого» Джонсона; он — третейс­
кий судья, чье мнение, будь то история или политика, литера­
тура или юриспруденция, философия, театр или современная
журналистика, неизменно является истиной в последней ин­
станции. Хотя сам Джонсон говорил про себя: «Есть лишь две
вещи, которые удаются мне в полной мере: во-первых, вступ­
ление к литературному сочинению, где сказано, как следует
писать; и, во-вторых, — заключение, где объясняется, по ка­
ким причинам автор не добился того, что обещал себе и чита­
телю», — герой Босуэлла, о чем бы он ни рассуждал, выступает
в роли ментора и моралиста (а порой и резонера), чьи сужде­
ния совершенно непререкаемы. В результате босуэлловский
Джонсон нередко уступает меткому, изящному, ироничному
Джонсону, которого мы знаем по его афоризмам, хотя афориз­
мы эти — в «очищенном», правда, виде — взяты главным обра­
зом именно из босуэлловского труда, а также из книги «Анек­
доты о покойном Сэмюэле Джонсоне», которую выпустила в
1786 году приятельница писателя Эстер Трейл.
Кумир Босуэлла, даже когда он настроен игриво, когда не
желчен и веселится, — вещает (в английском литературоведе­
нии есть даже такой термин: Johnsonian, «джонсоновский
стиль», то есть напыщенная, помпезная манера излагать свои
мысли); увлеченно и язвительно, нередко в манере довольно
агрессивной, он жестко и последовательно отстаивает свои кон­
сервативные, даже охранительные взгляды. Государственное

>алл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА»
устройство? — Абсолютная монархия. Политическая партия? —
Тори, разумеется. Религия? — Англиканская церковь; католи­
чество не только вредно, но и опасно. Телесное наказание
школьников? — Заслуживает всяческого поощрения. Свобода
американских колоний? — Вздор. (В отношении Америки, к
слову сказать, Босуэлл не разделял взглядов своего кумира,
хотя открыто с ним спорить и не решался.)
Распространяются консервативные взгляды Джонсона и
на литературу. Сам наделенный ярко выраженным сатиричес­
ким темпераментом, доктор Джонсон, этот «Калибан от лите­
ратуры», как метко прозвал его один из современников, не
скрывает своей неприязни к литературе смеха. К Шеридану,
Свифту, Филдингу, в особенности же — к эксперименту Стер­
на («Все необычное быстро приедается. «Тристрама Шенди»
читали недолго»), мэтр относится настороженно, предпочита­
ет классику: Шекспира, Мильтона, Поупа, Драйдена; из со­
временных же авторов ценит благопристойного Ричардсона,
которого не устает противопоставлять «разнузданному» Фил­
дингу и «самодовольному», «поверхностному» Голдсмиту.
Независимо от того, является ли темой спора судьба ан­
тичной поэзии или кулинарные рецепты, христианское все­
прощение или преимущества жизни в деревне, разбор стихов
второстепенного поэта или сравнительная характеристика
интуиции и дальновидности, Босуэлл, самоустранившись, не
только постоянно подыгрывает своему авторитетному собесед­
нику, но и искусно гримируется в его оппоненты — дабы Джон­
сон мог предстать перед читателем во всей своей «силе и сла­
ве». Как следствие, на страницах босуэлловского панегирика
Джонсон, случается, резонерствует, теряет столь свойственное
ему ироническое отношение к действительности, повторяется,
отчего делается предсказуем и несколько одноообразен. Босу­
элл же, сознательно отступая на задний план, часто приносит в
жертву свой несомненный литературный дар, свойственные
ему наблюдательность, живость, остроумие.
Хотя навязчивое славословие биографа и умаляет значение
босуэлловского шедевра, мешает иногда раскрыться талантам
и автора, и главного героя в полной мере, —«Жизнь Сэмюэля
Джонсона» представляет собой интереснейший документ того
времени, когда политические, эстетические и философские
взгляды умнейших и образованнейших людей эпохи проходи­
ли «обкатку» в устных беседах и спорах, в регулярных упраж­
нениях в острословии; когда такие общественные явления, как
«Литературный клуб» Джонсона, кружок «Мартина Писаки»
Джона Арбетнота с участием Свифта, Поупа, Грея и Конгрива
или же парижский литературный салон Поля Анри Гольбаха,

5ZH
Отечество карикатуры и пародии
где собирались Гельвеций, Дидро и Бенджамин Франклин,
имели воплощение вполне конкретное, яркое и значимое, ког­
да (опять вспомним Пушкина) «литература, ученость и фило­
софия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу боль­
шого света угождать моде, управляя ее мнениями».
Представляя читателям «выбранные места» из «Жизни
Сэмюэля Джонсона» Джеймса Босуэлла, мы искренне наде­
емся, что полный перевод на русский язык этого оригиналь­
ного и в высшей степени примечательного труда не заставит
себя ждать — во всяком случае, очень долго.
Отрывки из книги Босуэлла расположены в хронологичес­
ком порядке.

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 579
ИЗ КНИГИ
«ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА»
1763
Мистер Томас Дэвис, в прошлом актер, владелец книжной лавки на
Расселл-стрит, в Ковент-Гардене, рассказывал мне, что Джонсон яв­
ляется его близким другом и часто приходит к нему домой, куда Дэ­
вис не раз приглашал и меня. Увы, по неудачному стечению обстоя­
тельств, нам до сей поры встретиться не доводилось. <...> И вот
наконец, в понедельник 16 мая, когда я, откушав чаю с мистером Дэ-
висом и его супругой, сидел в задней комнате, в лавку неожиданно
вошел Джонсон. Приметив гостя через стеклянную дверь, мистер
Дэвис объявил мне о его приближении трагическим шепотом, точно
исполнял роль Горацио, предупреждавшего Гамлета о появлении духа
его отца: «Принц, смотрите: вот он!»1 Тут я обнаружил, что портрет
Джонсона кисти сэра Джошуа Рейнолдса, где доктор изображен си­
дящим в кресле в глубоком раздумье вскоре после выхода в свет сво­
его Словаря, имеет поразительное сходство с оригиналом. <...> Мис­
тер Дэвис назвал меня и почтительно представил Джонсону. В этот
момент я, признаться, испытал сильнейшее волнение и, вспомнив, что
Джонсон недолюбливает шотландцев, о чем давно уже был наслышан,
сказал Дэвису «Только не говорите ему, откуда я родом». — «Из Шот­
ландии!» — не преминул, из чистого озорства, вскричать Дэвис. «Мис­
тер Джонсон, — сказал я, — я и в самом деле из Шотландии, но тут
уж ничего не поделаешь». Сказано это было в шутку, с единственной
целью снискать его расположение, настроить на миролюбивый лад,
а вовсе не за тем, чтобы уронить в его глазах не только себя, но и
свою родину, однако, как видно, реплика моя не удалась, ибо собе­
седник мой, с той находчивостью, о которой ходили легенды, при­
дрался к выражению «из Шотландии», которое я употребил в зна­
чении «родом из Шотландии», и возразил: «Да, сэр, здесь ваших

Отечество карикатуры и пародии
соотечественников хватает, и с этим и в самом деле ничего не по­
делаешь!» Я был сражен наповал и, когда мы сели, приготовился к
дальнейшим нападкам, однако Джонсон обратился к Дэвису: «Нет,
каков Гаррик! Отказал мне в контрмарке для мисс Уильяме на том,
видите ли, основании, что театр будет полон и контрмарка обойдет­
ся ему в три шиллинга!» Улучив момент, чтобы вступить в разговор,
я заметил: «Никогда бы не подумал, сэр, что мистер Гаррик может
отказать вам в такой безделице». — «Сэр, — с суровым видом заме­
тил мой собеседник, — Дэвида Гаррика я знаю намного дольше, чем
вы, и рассуждать на эту тему вам не должно». Что ж, быть может, док­
тор Джонсон был прав, поставив меня на место, — мне, человеку
совершенно чужому, не пристало выражать сомнение в справедли­
вости упрека, высказанного его старинному знакомому и ученику2.
Тут уж я совсем приуныл: все мои надежды завести знакомство с
доктором Джонсоном были, казалось, обречены на неудачу. И в са­
мом деле, не будь моя решимость заполучить его в друзья такой
непоколебимой, столь резкий прием мог бы охладить меня, удержать
от дальнейших попыток сближения. По счастью, однако, я не отсту­
пился и был вскоре за свое упорство вознагражден с лихвой, впер­
вые услышав суждения доктора Джонсона воочию; некоторые из них
я здесь привожу, опуская вопросы и замечания, их спровоцировавшие.
«Ошибаются те, кто считает, что в частной жизни сочинитель
значительнее других людей. Незаурядные черты требуют незауряд­
ных обстоятельств».
«В варварском обществе индивидуальные достоинства имеют
значение первостепенное. Большая сила либо большая мудрость
представляют для человека немалую ценность. Однако во времена
более цивилизованные найдется немало людей, которые ради де­
нег готовы развить в себе любые способности; к тому же возника­
ют и другие преимущества — туго набитого кошелька и звания;
достоинства эти отвлекают внимание людей, и они перестают от­
носиться к преимуществам личности и интеллекта с должным ува­
жением. Такова воля Провидения, стремящегося сохранить среди
людей равенство». <...>
«Свобода забавляет английский народ и помогает ему сбросить
с себя tedium vitae3. Когда мясник говорит вам, что его сердце обли­
вается за родину кровью, он знает, что говорит». <...>
Я пришел в восторг от необычайной силы его суждений и пожа­
лел, что вынужден откланяться — у меня назначена была встреча в
другом месте. Пару раз за вечер хозяева оставляли нас наедине, и я
позволил себе высказать в его присутствии кое-какие суждения, ка-

Джеймс Босуадл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 581
ковые выслушал он вполне любезно, чем доставил мне немалое удо­
вольствие: Джонсон был резок, но не зловреден. Дэвис проводил
меня до дверей и, когда я пожаловался ему на чувствительные уда­
ры, которые нанес мне великий человек, принялся всячески меня
успокаивать: «Не унывайте. Вы, я вижу, ему очень понравились».
Спустя несколько дней я зашел к Дэвису справиться, не будет ли с
моей стороны бестактностью нанести мистеру Джонсону визит, са­
молично явившись к нему на квартиру в Темпле, на что Дэвис от­
ветил, что никакой бестактности не видит, — мистер Джонсон, не­
сомненно, будет рад. И вот, во вторник 24 мая, испытав на себе
язвительное остроумие господ Торнтона, Уилкса, Черчилля и Ллой­
да, с коими провел я утро, я смело отправился к Джонсону. Его квар­
тира располагалась в первом этаже дома номер один по Иннер-Темпл-
Лейн, и, входя в дом, я испытал то же чувство, что и доктор Блэр из
Эдинбурга, который познакомился с Джонсоном незадолго до меня
и говаривал, помнится, что «обнаружил Великана в его логове». <...>
Принял Джонсон меня очень любезно, хотя следует сказать, что
и квартира, и мебель, и утреннее платье хозяина вид имели весьма
затрапезный. Бежевый его сюртук от времени выцвел, старый сва­
лявшийся ненапудренный парик был ему откровенно мал; воротник
рубашки смят, штаны на коленях провисли, черные шерстяные чул­
ки приспущены, а на ногах вместо домашних туфель красовались
башмаки без пряжек. Однако стоило доктору Джонсону заговорить,
как неопрятный вид его тут же забылся. У него сидели какие-то
джентльмены, которых я не запомнил, и, когда они ушли, поднялся
было и я, однако он сказал: «Нет, не уходите». — «Сэр, — сказал я, —
не хочу вас обременять. Вы проявляете великодушие, позволяя мне
сидеть здесь и слушать вас». Этот комплимент, который я сделал со
всей искренностью, как видно, пришелся ему по душе, и он ответил:
«Сэр, я благодарен всякому, кто меня навещает». Вот что сохрани­
лось в моих записях о нашей тогдашней беседе.
«Зачастую безумие проявляется в отклонениях от принятых норм
поведения. Стало ясно, что мой бедный приятель Смарт повредился
умом, когда он начал падать на колени прямо на улице и молиться
на виду у всех. И хотя, по логике вещей, куда большее безумие — не
молиться вообще, чем молиться так, как это делал Смарт, боюсь, на
свете так много людей, которые не молятся вовсе, что никому не
придет в голову усомниться в их разуме». <...>
«Человечество (продолжал Джонсон) питает нескрываемую не­
приязнь к интеллектуальному труду; мы предпочитаем оставаться

Отечество карикатуры и пародии
невежественными, лишь бы не обременять себя знаниями, даже са­
мыми поверхностными».
«Мораль нашего поступка целиком зависит от мотива, которым
мы, совершая этот поступок, руководствуемся. Если я швырну нище­
му полкроны с намерением выбить ему глаз, а тот поймает монету
и купит себе на эти деньги съестного, физическое воздействие мое­
го поступка можно считать положительным, однако с моральной
точки зрения он гадок. То же и с религиозными отправлениями. Если
мы совершаем их по привычке, не желая угодить Господу, они ниче­
го нам не дадут. Те же, кто совершает их по иным мотивам, "уже, —
как говорит Спаситель, — получают награду свою"4». <...>
Когда я поднялся во второй раз, доктор Джонсон вновь уговорил
меня остаться, что я и сделал.
Он сообщил мне, что обычно выходит из дому в четыре пополуд­
ни и редко возвращается раньше двух ночи. Я взял на себя смелость
полюбопытствовать, не находит ли он, что живет неправильно, что к
своему огромному дарованию он мог бы отнестись более бережно, с
чем он согласился, признав, что привычка эта и впрямь дурная. Про­
сматривая сейчас записи тех лет, я поражаюсь, что, побывав у него в
доме впервые, я позволил себе держаться с ним столь свободно, он
же отвечал на мои вопросы с величайшей терпимостью.
Прежде чем мы расстались, он любезно пообещал как-нибудь
вечером нанести мне ответный визит и на прощанье сердечно по­
жал мне руку. Излишне говорить, что я испытывал огромное воо­
душевление оттого, что завязал знакомство, к коему так давно стре­
мился. <...>
Наша следующая встреча состоялась лишь в субботу 25 июня,
когда я, обедая у Клифтона в Бутчер-Роу, вдруг, к удивлению своему,
увидел, как в комнату входит Джонсон и садится за соседний сто­
лик. <...>
Джонсон меня не заметил, однако после обеда я подошел к нему,
и он дал согласие встретиться со мной вечером в «Мирте». Я зашел
за ним, и мы отправились туда в девять. Мы отлично поужинали, вы­
пили портвейна — в те годы Джонсон мог один выпить целую бу­
тылку. Гулкое, точно в церкви, эхо голосов, величественная осанка
и манеры прославленного Сэмюэля Джонсона, необыкновенные
мощь и точность его языка, а также чувство гордости оттого, что я
нахожусь в его обществе, — все это вызывало во мне чувства самые
возвышенные, никогда прежде не испытывал я такого душевного
подъема. Вот что я записал в своем дневнике в тот вечер. <...>

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 5 8 8
«Колли Сиббера5, сэр, болваном никак не назовешь; однако, по­
сягнув на слишком громкую славу, он подвергался риску потерять и
то уважение, на каковое вправе был рассчитывать. Его друзья гова­
ривали, что он нарочно писал плохие оды, но это не так; Сиббер тру­
дился над ними много месяцев и за несколько лет до смерти пока­
зал мне одну из них с большой озабоченностью. Ему хотелось, чтобы
ода читалась как можно лучше, я внес кое-какие поправки, однако
он остался от них не в восторге. <...>»
«Сэр, я не считаю Грея6 первоклассным поэтом. Воображение у
него бедновато, да и стиль хромает. На меня его хваленая загадоч­
ность впечатления не производит. В "Элегии на сельском кладбище"
есть несколько удачных образов, но то, что принято считать его ве­
ликими творениями, мне не по душе. <...>»
Будучи наслышан о его религиозном фанатизме, я был приятно
удивлен, услышав от него весьма передовую мысль <...>: «По-моему,
сэр, все христиане, будь то католики или протестанты, сходятся в
главном, различия же между ними весьма тривиальны и характер
носят скорее политический, чем религиозный». <...>
Я упомянул трагедию Моллета7 «Эльвира», которая игралась в
Друри-Лейн прошлой зимой, и сказал, что достопочтенный Эндрю
Эрскин, мистер Демпстер и я сочинили на эту пьесу памфлет «В
осуждение»; мистер Демпстер, человек по натуре мягкий, в содеян­
ном, однако, раскаялся и заявил: «Мы не имели права ругать эту тра­
гедию, ибо, какой бы плохой она ни была, нам все равно лучше не
написать». Джонсон: «Нет, сэр, в его словах нет логики. Вы вправе ру­
гать трагедию, хотя сами сочинить ее не в состоянии. Ведь ругаете же
вы плотника, который сколотил вам плохой стол, хотя сами сколо­
тить стол не можете. Мастерить столы — не ваша профессия». <...>
Поскольку доктор Оливер Голдсмит будет появляться в этом по­
вествовании часто, попытаюсь дать моему читателю некоторое пред­
ставление о том, что собой представляет сей весьма колоритный
персонаж Он был выходцем из Ирландии и в дублинском колледже
Святой Троицы учился одновременно с Берком, однако тогда боль­
ших надежд не подавал, что, впрочем, не мешало ему заметить од­
нажды, что, «хотя в математике, которая была в колледже Святой
Троицы в большой чести, я ничем себя не проявил, оду Горация могу
переложить на английский язык лучше любого другого». В дальней­
шем Голдсмит изучал физику в Эдинбурге и на континенте и, как я
слышал, сумел обойти всю Европу пешком в значительной степени
потому, что, в соответствии с тогдашними обычаями европейских

5B3
Отечество карикатуры и пародии
университетов, имел право не только стать соискателем, но и, в слу­
чае успеха, рассчитывать на премию величиной в крону, в связи с
чем я заметил однажды доктору Джонсону, что в Европе Голдсмит
заявил о себе как о «соискателе приключений». Затем он вернулся в
Англию и подвизался сначала привратником в какой-то частной
школе, затем служил корректором, сочинял рецензии, стал пописы­
вать в газеты. Человек достаточно дальновидный, он старался как
можно больше времени проводить в обществе доктора Джонсона,
что немало способствовало развитию его дарований. Мне, да и мно­
гим другим, представляется, что Голдсмит стремился перенять мно­
гие черты Джонсона, однако до его уровня, естественно, не дотяги­
вал. <...> Его ум походил на плодородную, но невспаханную землю.
Все, что в эту землю попадало, давало быстрые, но чахлые всходы.
Глубоких корней в этой земле не водилось. Столетние дубы там не
произрастали, зато издающие нежный аромат цветы мгновенно
распускались и весело тянулись к солнцу. Принято было считать, что
Голдсмит — не более чем пустой болтун, однако это действительно­
сти не соответствовало. Да, его, несомненно, отличала та скороспе­
лость в мыслях, которая вообще свойственна его соотечественникам
и вызывает порой забавные недоразумения. Он принадлежал к тем,
кого французы называют обыкновенно «un étourdi»8, и из тщеславия
и непреодолимого желания обратить на себя внимание любой це­
ной пускался он часто в рассуждения на темы, о которых не имел ни
малейшего представления. Он был невелик ростом, с виду довольно
вульгарен, и школярские замашки его вызывали у истинных джентль­
менов неуловимое чувство брезгливости. Всякий, кому удалось хоть
как-то выделиться, вызывал у него сильнейший приступ зависти.
Однажды, например, путешествуя по Франции в обществе двух юных
дам и их матери, он пребывал в постоянном раздражении оттого, что
им уделяется больше внимания, чем ему. В другой раз на представ­
лении кукольного театра Фанточчини в Лондоне, когда сидевшие с
ним рядом оценили, с какой ловкостью кукла мечет копье, Голдсмит,
не выдержав, что похвалы расточаются не ему, с горячностью вос­
кликнул: «Подумаешь! У меня бы получилось ничуть не хуже!»
Мне кажется, человек он был совершенно бессистемный, а пото­
му поведение его с трудом поддается анализу; в то же время это была
широкая, благородная натура, и когда у него водились деньги, он
сыпал ими направо и налево. Вымысел он всегда ставил выше фак­
та. Когда имя его стало появляться в печати, он заявил, что у него
есть брат, настоятель собора в Дарэме, — вымысел столь очевидный,
что остается лишь удивляться, каким неосмотрительным человеком

Джеймс Босуапл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» ^ 8 5
надо было быть, чтобы на него отважиться. В то время он хвастался
мне, с какой легкостью способен заработать деньги сочинитель­
ством, что, до известной степени, соответствовало действительнос­
ти, хотя пример, который он мне привел, был ложью от начала до
конца. Голдсмит заявил, что продал свой роман, это был «Векфильд-
ский священник», за четыреста фунтов. Доктор Джонсон, однако,
сообщил мне, что это он пристроил роман Голдсмита и выручил за
него не четыреста фунтов, а шестьдесят. «Для того времени (сказал
Джонсон) и это были деньги немалые, ведь тогда слава Голдсмита
еще не была столь громкой, как впоследствии, после его "Путеше­
ственника"9, и надежды книготорговца на прибыль были столь при­
зрачны, что он счел за лучшее спрятать рукопись до времени у себя
и пустил ее в дело только после того, как "Путешественник" вышел
из печати. Вот тогда за "Священника" уже можно было кое-что вы­
ручить». <...>
Привожу историю о том, как Джонсон помог Голдсмиту продать
этот роман, со слов самого Джонсона:
«Получаю как-то утром записку от бедняги Голдсмита; жалуется,
что хандрит, что ко мне прийти не в силах, и умоляет, чтобы я по­
скорее пришел к нему сам. Передаю ему с посыльным гинею и велю
сказать, что скоро буду. Одеваюсь, прихожу — и что же: хозяйка дер­
жит его под домашним арестом — задолжал ей за квартиру, отчего
он пребывает в совершеннейшем бешенстве. Гинею мою он, как вид­
но, уже пустил в дело: перед ним на столе стояла початая бутыль
"мадеры" и стакан. Затыкаю бутылку пробкой, успокаиваю его как
могу и завожу разговор о том, как выйти из создавшегося положе­
ния. Тут он говорит, что у него готов роман, и, в подтверждение сво­
их слов, извлекает рукопись. Пробегаю глазами несколько страниц,
вижу ее несомненные достоинства, говорю хозяйке, что скоро вер­
нусь, и отправляюсь прямиком к книготорговцу, которому и продаю
рукопись за шестьдесят фунтов. Приношу Голдсмиту деньги, и тот
расплачивается с домовладелицей, честя ее при этом последними
словами за то, что она так дурно с ним обошлась».
Моя следующая встреча с Джонсоном состоялась в пятницу пер­
вого июля, когда он, я и доктор Голдсмит ужинали в «Мирте». К тому
времени я уже был достаточно хорошо знаком с Голдсмитом, кото­
рый в Джонсоновом созвездии почитался одной из самых ярких
звезд. В то время Голдсмит относился к Джонсону с истинным по­
добострастием, ибо его собственная литературная репутация не воз­
несла еще его на ту высоту, когда у него могло возникнуть желание

Отечество карикатуры и пародии
конкурировать со своим великим учителем. Про мистера Левета,
которому Джонсон, со свойственной ему добротой, предоставил
жилье в своем доме, Голдсмит отозвался следующим образом: «Он
добр и честен, а это для Джонсона лучшая рекомендация»; когда же
я поинтересовался, почему Джонсон так добр к человеку, о котором
я слышал немало плохого, Голдсмит пояснил: «Недавно его постиг­
ло несчастье, а это кратчайший путь к сердцу Джонсона».
Исключительно из любви к парадоксам, Голдсмит в тот вечер за­
метил, что «знания, как таковые, нежелательны, ибо они часто ста­
новятся источником несчастий», на что Джонсон возразил: «Вполне
могу допустить, сэр, что знания в отдельных случаях и впрямь мо­
гут стать причиной несчастья. Однако в целом знания, per se10, — это
цель, к которой должен стремиться каждый, хотя, быть может, дос­
тижение этой цели и сопряжено с тяжким трудом».
Во вторник 5 июля я вновь посетил Джонсона, который сообщил
мне, что прочитал стихи весьма плодовитого литератора <...> Джо­
на Огилви, пресвитерианского священника из Шотландии, и не на­
шел в них «ни одной плодовитой мысли». Босуэлл: «В его стихах нет
воображения, сэр?» Джонсон: «Отчего же, сэр, воображение в его
стихах есть, но его там ничуть не больше, чем звука — в эхе.. У Огил­
ви нет решительно ничего своего. Сколько раз мы уже встречали
невинность, облаченную "в белоснежные покровы", и луга, "убран­
ные разноцветным ковром"»!
Когда мы заговорили о Лондоне, он заметил: «Сэр, если вы жела­
ете получить представление о величии этого города, то не следует
довольствоваться видом его огромных улиц и площадей, вместо это­
го советую вам изучить бесконечное число маленьких улочек, пере­
улков и двориков. Величие Лондона — не в помпезных зданиях, но
в многообразии и пестроте стесненного человеческого существова­
ния»11. Меня же часто забавляла мысль о том, каким разным видится
Лондон разным людям. Тот, кто преследует какую-то цель, рассмат­
ривает город исключительно как средство для достижения этой
цели. Политик видит в Лондоне место, где заседает правительство;
скотовод — огромный рынок для продажи скота; коммерсант — бир­
жу, где делаются деньги; театрал — гигантскую сцену, где одновре­
менно ставится великое множество спектаклей; повеса — средото­
чие таверн и ярмарку женщин легкого поведения; для человека же
думающего город этот вместит в себя всю человеческую жизнь во
всем ее многообразии; жизнь, созерцание которой поистине неис­
черпаемо. <...>

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 587
В тот вечер (в среду 6 июля. — А/7.) моими гостями в «Мирте»
были доктор Джонсон, доктор Голдсмит, мистер Томас Дэвис, ир­
ландец мистер Экклз, приятному знакомству с которым я был обя­
зан мистеру Дэвису, и преподобный мистер Джон Огилви, который
давно мечтал оказаться в обществе моего знаменитого друга; я же
гордился тем, что имею возможность продемонстрировать сооте­
чественникам дружеские чувства, которые питает ко мне доктор
Джонсон.
Голдсмит, как обычно, из кожи вон лез, чтобы «блеснуть», и при­
нялся, пустившись в жаркий спор с Джонсоном, оспаривать хоро­
шо известную статью английской конституции: «Король не спосо­
бен поступить плохо». «То, что ошибочно с точки зрения морали,
не может быть безошибочно с точки зрения политики, — заявил
он, — а потому, коль скоро король, осуществляя свою королевскую
власть, отдает приказы, которые становятся причиной дурных дел,
можно с полным основанием утверждать, что поступить плохо он
способен». Джонсон: «Сэр, вы не учитываете, что в нашей консти­
туции, в соответствии с заложенными в ней принципами, король
представляет верховную власть; он — надо всем, и нет той власти,
которой бы он подчинялся. А потому, когда мы говорим, что король
не способен поступить плохо, мы разумеем, что дурные дела испол­
нителей не должны приписываться монарху. Зло можно искоре­
нить, лишь наказывая его непосредственных носителей. Король,
при всей его безграничной власти, не может заставить судью не­
справедливо осудить человека — а стало быть, и спрос не с коро­
ля, а с судьи. Политические институции создаются большей частью
ради общего блага, хотя исключения порой и случаются. В связи с
чем целесообразнее, чтобы в стране была верховная законодатель­
ная власть, хотя ею порой и злоупотребляют. Кроме того, сэр, име­
ется и еще одно немаловажное соображение: если злоупотребле­
ние властью особенно велико, сама Природа восстанет и, заявив о
своих непреложных правах, ниспровергнет продажную политичес­
кую систему».
«Историк (сказал он) не должен обладать огромным талантом,
ибо в историческом сочинении истинная мощь человеческого рас­
судка бездействует. Историк оперирует фактами, потому в его сочи­
нениях и нет применения вымыслу. В богатом воображении исто­
рику необходимости нет; историческому труду оно потребно не
более, чем низшим поэтическим жанрам. Если историк возьмется за
дело должным образом, то ничего, кроме проницательности, точно­
сти и чувства стиля, ему не потребуется». <...>

Отечество карикатуры и пародии
Говоря о крупных писателях времен королевы Анны, он заметил:
«Первым из них я ставлю доктора Арбетнота, обладавшего разносто­
ронним даром; это был превосходный врач, отличавшийся глубо­
чайшими познаниями и превосходным чувством юмора. Мистер
Аддисон, вне всяких сомнений, был великим человеком, однако
несколько поверхностным; слава же его зиждется на добронравии,
чувстве юмора и слога».
В субботу 9 июля я обнаружил Джонсона в окружении целого
сонма почитателей и записи его беседы не вел. Четырнадцатого же
числа мы провели вечер наедине в «Мирте». <...>
О тех, кто отрицает истинность христианского учения, он сказал:
«Отрицать легче всего. Задайся какой-нибудь человек целью усомнить­
ся в наличии на столе соли — и вам ни за что бы не удалось его пере­
убедить. Давайте попробуем разобраться. Положим, я отрицаю, что
Канада взята12, и могу подтвердить свою точку зрения рядом весьма
убедительных доводов. Французы ведь народ гораздо более многочис­
ленный, чем мы, и маловероятно, чтобы они дали нам завоевать Ка­
наду. В то же время министерство заверило нас, причем совершенно
официально, через «Газетт»13, что Канада взята. Но ведь войной в Аме­
рике министерство ввело нас в тягчайшие расходы, и в его интере­
сах убедить нас, что наши денежки потрачены не зря. В то же время
факт захвата могут подтвердить тысячи людей, которые в захвате уча­
ствовали. Но ведь люди эти еще более, чем министерство, заинтере­
сованы в том, чтобы обмануть нас. Они не хотят, чтобы вы думали,
будто французы побили их; они хотят убедить вас, что это они поби­
ли французов. Теперь представьте, что вы отправились за океан и
обнаружили, что Канада и впрямь наша. И что с того? Вы убедили
себя — но не нас; когда вы вернетесь домой и расскажете нам то, что
видели, мы и вам не поверим. Мы скажем, что вас подкупили. И все
же, сэр, несмотря на все эти весьма весомые аргументы, мы ведь не
сомневаемся, что на самом деле Канада принадлежит нам. Об этом
свидетельствует сумма представленных доказательств. Судите сами,
намного ли убедительнее доказательства истинности христианства? »
«Праздность — это болезнь, с которой надобно бороться; одна­
ко я бы не рекомендовал следовать какому-то определенному пла­
ну. Сам я никогда не мог работать в соответствии с намеченным
планом более двух дней кряду. Человек должен читать лишь то, что
ему нравится, — то же, что он читает по необходимости, пользы не
принесет. Молодому человеку надобно читать пять часов в день —
только тогда он превзойдет науки».

Джеймс Босуадл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 589
В беседе с ним атмосфера обыкновенно царила столь непринуж­
денная, что в тот вечер я позволил себе завести разговор о напад­
ках, которым он подвергался за то, что принял пенсию его величе­
ства14. «Чего стоят все эти разговоры, сэр! — воскликнул он, смеясь
от души. — Я принял пенсию, пожалованную мне за мои литератур­
ные заслуги, однако остался таким же, каким был раньше, своими
принципами я не поступился. Верно, теперь я не могу поносить Ган­
новерскую династию, не вправе пить за здоровье короля Якова вино,
которое покупаю на деньги короля Георга15. Но, сэр, по-моему, как
бы ни было велико удовольствие поносить Ганноверскую династию
и пить за здоровье короля Якова, удовольствие это с лихвой окупа­
ется тремястами фунтами в год!» <...>
Я описал ему одного наглеца из Шотландии, который, изображая
из себя дикаря, бросал вызов всем государственным учреждениям
без разбора. Джонсон: «В его поведении нет ничего удивительного,
сэр. Он хочет дать о себе знать, только и всего. Такие, как он, гото­
вы есть из свиного корыта, лишь бы на них пялились и призывали
одуматься. Оставьте его, перестаньте обращать на него внимание —
и он вскоре уймется».
Я добавил, что этот же джентльмен полагает, будто между добро­
детелью и пороком нет никакой разницы. Джонсон: «Что ж, сэр, если
прохвост этот говорит не то, что думает, значит, он лжет, и это не
делает ему чести. Если же он и в самом деле убежден, будто между
добродетелью и пороком нет никакой разницы, то следует после его
ухода пересчитать чайные ложечки».
Джонсон посоветоввал мне вести ежедневный дневник и записы­
вать туда все, без каких бы то ни было ограничений, присовокупив,
что дневник — отличное литературное упражнение и что, когда под­
робности выветрятся из памяти, он будет доставлять мне особенно
большое удовольствие. <...> Джонсон сказал также, что дневник сле­
дует вести втайне, — ведь найдется же у меня близкий друг, который
предаст его огню в случае моей смерти. Благодаря привычке вести
дневник (добавил он) я сумею сохранить для потомства массу забав­
ных историй, которые в противном случае обязательно бы забылись.
На это я возразил, что, к сожалению, в дневнике моем слишком мно­
го незначительных мелочей. Джонсон: «Сэр, для столь мелкого су­
щества, каким является человек, мелочей быть не может. Только
изучая мелочи жизни, мы постигаем великое искусство поменьше
страдать и побольше радоваться».

Отечество карикатуры и пародии
Во вторник 18 июля я застал Джонсона в обществе сэра Томаса
Робинсона, оба пребывали в отличном расположении духа. Сэр То­
мас сказал, что прусский король16 считает себя героем, музыкантом
и литератором. Джонсон: «Что ж, для одного человека неплохо, сэр.
Что до его литературных опытов, со стихами его я не знаком, проза
же никуда не годится; мальчишка-слуга Вольтера, служивший ему
переписчиком, написал бы, поверьте, ничуть не хуже. Тот же слог,
те же краски». Побывав в Фернее, я пересказал эту историю Вольте­
ру, чтобы хоть как-то примирить его с Джонсоном, которого фран­
цуз, вполне в английской манере, именовал не иначе как «суеверной
собакой». Услышав столь резкую критику в адрес Фридриха Велико­
го, с которым отношения у него тогда были довольно натянутыми,
Вольтер неожиданно воскликнул: «Этот Джонсон честный малый!»
В среду 20 июля доктор Джонсон, мистер Демпстер и дядя мой
доктор Босуэлл, случившийся на ту пору в Лондоне, ужинали у меня.
Джонсон: «Жалость не свойственна человеку. Дети всегда жестоки.
Дикари всегда жестоки. Жалость достигается развитием разума. Толь­
ко вознамерившись утешить человека, мы проникаемся к нему жа­
лостью. Когда я тороплюсь на обед к другу и, поторопив кучера, за­
мечаю, что он стегает лошадей, мне может быть неприятно оттого,
что животным причинили боль, однако я вовсе не хочу, чтобы ку­
чер перестал их стегать. Напротив, сэр, я хочу, чтобы он ехал столь
же быстро и дальше». <...>
Трактат Руссо о неравенстве17 был в то время модной темой, в
связи с чем мистер Демпстер заметил, что богатство и звания не
имеют значения для мудрого человека, который ценить должен толь­
ко личные качества. Джонсон: «Если б человек был дикарем, живу­
щим в лесу, в полном одиночестве, замечание ваше нельзя было бы
не признать справедливым; однако в цивилизованном обществе мы
все зависим друг от друга, и счастье наше во многом зависит от доб­
рого отношения к нам окружающих. В цивилизованном обществе,
сэр, уважают не ум, а звания и богатство. Человека в хорошем сюр­
туке принимают лучше, чем в плохом. Сэр, вы вправе задаться воп­
росом, почему так происходит. Но вопрос ваш останется без ответа,
ибо так уж устроен мир. Разбейте собор Святого Павла на мельчай­
шие частицы и рассмотрите каждую частицу в отдельности; ни одна
из них, разумеется, ни к чему не пригодна, но сложите их вместе —
и вы получите собор Святого Павла. То же и с человеческим счасть­
ем, которое состоит из множества составляющих, каждая из которых
совершенно не существенна. В цивилизованном обществе личные

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 591
заслуги пригодятся вам куда меньше денег. Вы можете провести эк­
сперимент, сэр. Ступайте на улицу и одному прохожему прочтите
лекцию о нравственности, а другому дайте шиллинг — и вы увиди­
те, который из двух зауважает вас больше. Если все ваши желания
сводятся лишь к тому, чтобы поддержать в себе жизнь, сэр Уильям
Петти18 назначит вам пособие в три фунта ежегодно; времена сей­
час изменились — пусть будет шесть фунтов. На эти деньги вы смо­
жете прокормиться, укрыться от дождя и холода и даже приобрести
вполне сносный сюртук — из воловьей шкуры, разумеется. Так вот,
сэр, все прочее человеку необязательно и потребно лишь для того,
чтобы добиться большего уважения от таких же, как и он сам. И если
шестьсот фунтов в год дает человеку более высокое положение и,
натурально, больше счастья, чем шесть фунтов, то эта же пропорция
сохранится и при годовом доходе в шесть тысяч, и так дальше до
бесконечности. Верно, человек с большим достатком может оказать­
ся менее счастливым, чем тот, у кого достаток поменьше, однако
проистекает это вовсе не оттого, что у него большое состояние, ибо,
coeteris paribus19, тот, кто богат в цивилизованном обществе, должен
быть счастливее, чем тот, кто беден, ведь богатство, если использо­
вать его должным образом (если же нет, виноваты мы сами), дает
огромные преимущества. Деньги, как таковые, бессмысленны; весь
смысл их в том, чтобы с ними расставаться. Руссо, как и прочих па­
радоксалистов, тянет, точно детей, на все новое. В бытность свою
мальчишкой я тоже всегда пытался доказать недоказуемое, ибо это
лучший способ прослыть оригинальным. Сэр, нет более убедитель­
ных аргументов, чем те, что приводятся, дабы развенчать богатство
и положение в обществе. Взять, к примеру, воровство; почему воров­
ство считается преступлением? — вопрошаем мы. Ведь если считать,
что собственность часто приобретается нечестным путем, а то, что
незаконно добыто, незаконно и хранить, — в чем, спрашивается,
состоит вина человека, который отбирает собственность у другого
человека? К тому же, сэр, когда задумываешься над тем, как дурно
многие распоряжаются нажитым и насколько лучше им может рас­
порядиться вор, — воровство поневоле представляешь занятием
вполне благовидным. А между тем, сэр, опыт человечества свиде­
тельствует, что воровство во все времена считалось делом настоль­
ко подлым, что за него вешали беспощадно. Когда я бедствовал в
этом городе, то и сам любил порассуждать о преимуществах бедно­
сти — это, впрочем, не мешало мне сокрушаться, что карманы у меня
пустые. Сэр, все доводы, которые выдвигаются, дабы доказать, что
бедность — не порок, неопровержимо свидетельствуют об обратном:

Отечество карикатуры и пародии
бедность — порок, тяжкий порок. Вы никогда не встретите того, кто
взялся бы убедить вас, что состоятельный человек бывает очень сча­
стлив. Напротив, мы только и слышим разговоры о том, как несчас­
тен должен быть король, — и тем не менее все мы хотели бы ока­
заться на его месте». <...>
На замечание мистера Демпстера, заявившего, что человеку сле­
дует воздавать должное лишь за истинные заслуги, Джонсон отреа­
гировал следующим образом: «Вы были бы правы, сэр, если б можно
было определить, какие заслуги истинные, а какие — нет. Воздавай мы
каждому по истинным заслугам, и мы бы очень скоро встали перед
необходимостью делить истинные заслуги на «более истинные» и
«менее истинные». Если б все почести были отменены и наступило
равенство, сильнейшие не долго бы с этим мирились, попытавшись
добиться преимущества посредством физической силы. А потому, сэр,
коль скоро субординация для общества необходима, а стремление к
превосходству опасно, человечество, то бишь все цивилизованные
нации договорились неуклонно следовать следующему принципу.
Всякий человек довольствуется тем положением, которое он либо
наследует, либо приобретает в связи с определенными назначения­
ми. Субординация немало способствует человеческому счастью. При
всеобщем равенстве животные утехи были бы нашей единственной
радостью». На это я сказал, что придаю положению в обществе зна­
чение столь большое, что, получи я приглашение отобедать в один
день и час с герцогом Корнуэльским и с величайшим английским
гением, я бы не знал, кому из них отдать предпочтение. «В самом
деле, сэр, — заметил Джонсон, — если б никто не узнал, с кем вы обе­
дали, вы бы, вероятнее всего, предпочли отобедать в обществе вели­
чайшего английского гения; однако, дабы приобрести вес в обществе,
следует, вне всяких сомнений, обедать с герцогом Корнуэльским. Из
числа ваших знакомых девять человек из десяти, в том числе и ве­
личайший английский гений, зауважают вас куда больше, если вы
предпочтете обед у герцога».
На следующее утро я застал его в одиночестве; и вот что мне уда­
лось за ним записать. <...> «Юм20 и другие новоявленные скептики —
люди тщеславные, они стремятся потворствовать своим прихотям
любой ценой. Истина не способна утолить ненасытный аппетит их
тщеславия, поэтому они и предпочитают ложь. Истина, сэр, — это
корова, которую эти люди доить не способны, вот они и пытаются
доить быка. Если б я позволил себе удовлетворить свое тщеславие
ценой истины, то приобрел бы, пожалуй, невиданную славу. Все

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 5 9 Я
аргументы, которые Юм выдвигает против христианства, приходи­
ли мне в голову задолго до того, как он взялся за перо. Помните: пос­
ле того, как истина доказана, некоторые частные оговорки поколе­
бать ее не способны. Человеческий ум столь ограничен, что он не в
состоянии охватить предмет всесторонне, а потому контраргумен­
ты возникают всегда и по любому поводу. Одно дело возражения
против plenum и совсем другое — против vacuum21». <...>
Вечером того же дня мистер Джонсон и я отправились ужинать
в кофейню «Голова турка» на Стрэнде. «Мне нравится это заведение
(сказал он), ибо хозяйка — женщина весьма достойная, да и дела у
нее идут не лучшим образом».
«Сэр, я предпочитаю водить знакомство с молодыми людьми, ибо,
во-первых, мне не хочется думать о том, что я старею, а во-вторых,
юные знакомые, если уж они заводят дружбу, то на более долгий
срок; вдобавок, сэр, у молодых больше достоинств, чем у стариков;
в них больше благородства и широты. Люблю молодежь: в них боль­
ше остроты, юмора, чем было у нас, они лучше знают жизнь, хотя и
не любят учиться так, как учились в их возрасте мы. В молодости,
сэр, я читал запоем. Грустно это сознавать, но в восемнадцатилет­
нем возрасте я знал почти столько же, сколько сейчас. Верно, суж­
дения мои были не столь проницательны, как теперь, однако фак­
тов я знал ничуть не меньше. Хорошо помню, как, в бытность мою в
Оксфорде, один пожилой джентльмен сказал мне: «Молодой чело­
век, не расставайтесь с книгой, набирайтесь знаний сейчас — с воз­
растом чтение из удовольствия превратится в обузу». <...>
В четверг, 28 июля, мы вновь ужинали наедине в «Голове турка».
Джонсон: «У Свифта репутация более высокая, чем он того заслужи­
вает. Его сильная сторона — здравый смысл; юмор же, хоть и хорош,
особенно не впечатляет. Сомневаюсь, что "Сказку бочки" сочинил он;
Свифт никогда не признавал эту вещь своей, да и написана она не в
его стиле».
«У Томсона22, мне кажется, больше, чем у других, развито чувство
поэтического. Все вокруг видится ему в свете его любимого занятия.
Даже на эти две свечи он бы взглянул глазами поэта».
«Не правда ли, N весьма остроумен, сэр?» Джонсон: «Я бы этого
не сказал. Он постоянно силится сострить, да неудачно. Для меня же
наблюдать за тем, как остроумец безуспешно пытается вызвать смех
у окружающих, — это все равно что видеть, как прохожий безуспеш­
но пытается перепрыгнуть через канаву. И тот и другой падают: вто­
рой — в лужу, первый — в наших глазах».

Отечество карикатуры и пародии
Он от души посмеялся, когда я напомнил ему его собственные
слова о Томасе Шеридане, которые Фут23, не без удовольствия, сде­
лал достоянием гласности: «Да, сэр, Шерри (Томас Шеридан. — АЛ.)
глуп, глуп от природы, однако за то время, что мы его знаем, он не
тратил времени даром — ведь такой непроходимой глупости в мире
не существует». Джонсон: «Что ж, я воздал ему по заслугам. Шеридан
(добавил он) меня на дух не переносит; я же не переношу его пус­
тословия. Я задаю ему вопрос в лоб: «К чему все ваши поучения?» К
тому же, сэр, какое влияние могут оказать жалкие потуги мистера
Шеридана на язык нашей великой страны?24 Это все равно что жечь
грошовую свечу в Дувре в надежде, что свет от нее виден будет в
Кале». <...>
Разговор наш принял характер более отвлеченный. Джонсон: «Че­
ловеческий опыт постоянно противоречит теории и является вели­
чайшим испытанием истины. Система, которая зиждется на откры­
тиях многих великих умов, всегда обладает большей силой, чем то,
что является продуктом одного ума, каковой, сам по себе, способен
на очень немногое. В мире не может быть книги беднее (каких бы
усилий она ни стоила своему создателю), чем та, что не вобрала в
себя опыт предшествующих сочинителей. Французские авторы по­
верхностны оттого, что полагаются исключительно на силу соб­
ственного, весьма незначительного интеллекта.
Что же до христианства, сэр, то, помимо убедительных свиде­
тельств существования Христа, в пользу этого вероучения говорит
и то, сколько великих умов, после долгих размышлений, убеждались
в его правоте. Гроций25 был человеком весьма проницательным,
юристом, привыкшим взвешивать все «за» и «против», — однако убе­
дился в истинности христианства и он. А ведь Гроций отнюдь не был
затворником, это был светский человек, к религии вовсе не распо­
ложенный. Сэр Исаак Ньютон начинал безбожником, а кончил жизнь
убежденным христианином». <...>
В субботу, 30 июля, доктор Джонсон и я сели в ялик в Темпл-стэрз
и отправились в Гринвич. Я спросил его, считает ли он, что для по­
лучения хорошего образования греческий и латынь необходимы.
Джонсон: «Вне всяких сомнений, сэр, ибо те, кто знает древние язы­
ки, имеют неоспоримое преимущество над теми, кто ими не владе­
ет. Просто удивительно, как меняются люди под воздействием об­
разования, — в том числе и те, чья жизнь с науками вроде бы никак
не связана». — «И тем не менее (сказал я) люди необразованные пре­
красно живут и делают успехи». Джонсон: «Происходит это в тех

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 5 9 5
случаях, когда образование не приносит им никакой пользы; к при­
меру, этот юноша на веслах прекрасно доставит нас до цели, хотя и
не сможет спеть песнь Орфея аргонавтам, которые были первыми
моряками. Что бы ты дал, дружок, — обратился он к гребцу, — что­
бы узнать про аргонавтов?» — «Сэр (отвечал юноша), я бы отдал все,
чем располагаю». Джонсону ответ очень понравился, и мы заплати­
ли гребцу вдвое против обещанного, после чего доктор Джонсон,
повернувшись ко мне, сказал: «Сэр, тяга к знаниям — естественное
человеческое свойство, и каждый человек, если только ум его не раз­
вращен, готов ради овладения знаниями отдать все, что имеет». <...>
Ранним утром, в пятницу 5 августа мы выехали в почтовой каре­
те в Харидж26. По дороге мы разговорились с пожилой, полной да­
мой и юным, весьма словоохотливым голландцем. В трактире, где мы
все вместе обедали, дама заметила, что сделала все возможное, что­
бы дать своим детям хорошее образование, заставляя их трудиться
с утра до ночи. Джонсон: «Как жаль, сударыня, что вы не дали обра­
зования и мне. Я прожил праздную жизнь27». — «Я убеждена, сэр (воз­
разила наша спутница), что это не соответствует действительности».
Джонсон: «И тем не менее, сударыня, дело обстоит именно так. Этот
джентльмен (он указал на меня) тоже ведет праздную жизнь. Он бил
баклуши в Эдинбурге. Отец послал его в Глазго, где он продолжал
бить баклуши. Потом он приехал в Лондон, где опять же бил бак­
луши, а теперь собирается в Утрехт, где будет бить баклуши с еще
большим усердием». Когда мы остались одни, я с укоризной поин­
тересовался, как мог он так меня опозорить. Джонсон: «Будет вам!
Они же вас прежде никогда не видали и давно обо всем позабы­
ли!» <...>
В тот вечер за ужином он с небычайным смаком принялся рас­
суждать о еде. «Есть люди (сказал он), которым безразлично, что они
едят. Я же к своему брюху отношусь с большим почтением и всячес­
ки стараюсь ему угодить. По-моему, тот, кто не способен позаботить­
ся о собственном животе, не способен позаботиться и ни о чем дру­
гом». В этот момент Джонсон казался мне «Jean Bull philosophe»28, он
говорил не только совершенно серьезно, но и с невероятным воо­
душевлением. Впрочем, мне не раз приходилось слышать, как он с
нескрываемым презрением отзывался о людях, которые не знают
удержу в еде, и 206-й номер его «Рассеянного» — это блестящая ин­
вектива против обжорства. Однако собственные его привычки рас­
ходились с теми взглядами, которые он на эту тему высказывал. Я не
встречал ни одного человека, который бы знал толк в еде так, как

Отечество карикатуры и пародии
доктор Джонсон. Стоило ему сесть за стол, и он мгновенно забывал
обо всем, кроме еды; взгляд его был неотрывно устремлен в тарел­
ку, и он никогда (исключение составляли лишь трапезы в кругу наи­
более почтенных особ) не произносил ни слова и даже не обращал
внимания на сказанное за столом, покуда полностью не удовлетво­
рял свой аппетит, каковой был столь велик и необуздан, что во вре­
мя еды вены у него на висках раздувались, а на лбу выступал обиль­
ный пот. <...>
Господину Босуэллу, à la cour de l'Empereur29, Утрехт
Дорогой сэр,
то, что до сей поры не получили Вы от меня ни единого письма,
вовсе не означает, что Вы забыты или же что Вами преступно пре­
небрегли. Я люблю видеться с друзьями, люблю получать от них ве­
сти, беседовать с ними и о них — однако же заставить себя писать
им стоит мне немалых усилий. <...> Вы, вероятно, желаете знать, ка­
кие науки я бы рекомендовал Вам. Опущу теологию, ибо попытать­
ся узнать волю Божью надобно, на мой взгляд, каждому. А потому
назову лишь те науки, коими мы вправе заняться или же пренебречь
по собственному усмотрению; из них я бы в первую очередь, вслед
за Вашим батюшкой, назвал гражданское право и древние языки,
изучать которые Вы вознамерились сами. Постарайтесь, если толь­
ко не переезжаете постоянно с места на место, сидеть за книгами
каждый день по нескольку часов кряду. Рассредоточенность, на ко­
торую Вы сетуете, — это не что иное, как брожение ума, что топчет­
ся на перепутье целей и меняет направление в зависимости от того,
какая цель представляется ему в данный момент более предпочти­
тельной. Если же стремление добиться совершенства, овладеть пред­
метом, Вас интересующим, станет преобладающим, рассеянность
Ваша исчезнет без следа, не оказав никакого воздействия на Ваше
поведение и не оставив никакого следа в Вашей памяти.
В душе каждого человека таится желание выделиться, что дает
нам право сначала надеяться, а потом и уверовать в то, что Природа
одарила нас чем-то особенным, несвойственным остальным. Со вре­
менем желание это входит в привычку, становится неуправляемым;
то, что раньше было не более чем игрой ума, становится теперь на­
важдением, целиком подчиняет нас себе. Всякое наше желание — это
змея за пазухой, которая, покуда ей холодно, безвредна; но стоит ей
согреться, как она начинает жалить. <...>
Пусть же все эти причуды, иллюзорные и разрушительные, пере­
станут довлеть над Вами, руководить Вашими помыслами. Будьте же

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 597
решительны и последовательны; выбирайте и будьте Вашему выбору
верны. Если Вы сядете за книгу сегодня, тем больше вероятности, что
за чтением Вы проведете и весь завтрашний день; не ждите, что по­
беда дастся Вам легко, преодолеть распущенность не так-то просто.
Решимость порой расслабляется, усердие притупляется; пусть, одна­
ко ж, случайные неудачи или колебания, мимолетные или длительные,
не приводят Вас в уныние. Подобные слабости свойственны челове­
ку. Начинайте сызнова, на том самом месте, где Вы остановились, и
постарайтесь избежать соблазнов, довлевших над Вами прежде. <...>
Остаюсь, дорогой сэр,
преданный Вам
Сам. Джонсон
Лондон, декабря 8-го числа, 1763 года
1764
Вскоре после его (Джонсона. — АЛ.) возвращения в Лондон30 был
учрежден клуб, который долгое время существовал без названия, но
после смерти мистера Гаррика стал именоваться «Литературным».
Идея создания клуба принадлежит Джошуа Рейнолдсу, Джонсон его
инициативу поддержал, и первыми членами Клуба стали сам сэр
Джошуа Рейнолдс, доктор Джонсон, мистер Эдмунд Берк, доктор
Наджент, мистер Бьюклерк, мистер Лэнгтон, доктор Голдсмит, мис­
тер Чемьер и сэр Джон Хокинс31. Собирались они в «Голове турка»,
в Сохо, на Джеррард-стрит один раз в неделю, в семь вечера и обык­
новенно беседовали допоздна. Постепенно число членов клуба воз­
росло до тридцати пяти человек. Примерно через десять лет реше­
но было встречаться не раз в неделю, а раз в две недели, во время
парламентской сессии. Изменилось и место встречи; сначала засе­
дания членов клуба проводились в частном доме на Сэквилл-стрит,
затем у Ле Телье на Дувр-стрит, теперь же проводятся у Парою на
Сент-Джеймс-стрит. <...> Сэр Джон Хокинс именует себя «ренегатом»
этого сообщества, объясняя свой «выход» из него тем, что беседы за
полночь несовместимы были с его привычками. В действительнос­
ти же покинуть клуб пришлось ему после того, как однажды вече­
ром он так грубо обошелся с мистером Берком, что все присутству­
ющие выразили ему свое неудовольствие, а на следующей встрече
ему был оказан прием столь холодный, что больше на собрание чле­
нов клуба сэр Джон Хокинс не являлся.

Отечество карикатуры и пародии
Несправедлив сэр Джон и по отношению к мистеру Гаррику, о
котором он пишет: «... он полагал, что, стоит ему лишь намекнуть,
и его немедля примут в члены клуба, однако просчитался. Джонсон
беседовал со мной на эту тему и на мои слова, что я, со своей сто­
роны, никаких препятствий для вступления Гаррика в клуб не вижу,
воскликнул: "Он не даст нам покою своим шутовством!" и в даль­
нейшем повернул дело так, что его (Гаррика. — АЛ.) кандидатуру
никто ни разу официально не предлагал и, соответственно, не рас­
сматривал».
Дабы отдать должное и мистеру Гаррику, и мистеру Джонсону,
следует, мне кажется, восстановить справедливость. Дело обстояло
следующим образом. Незадолго до учреждения нашего клуба сэр
Джошуа Рейнолдс заговорил об этом с Гарриком. «Мне эта идея
очень нравится (сказал Гаррик), думаю, я буду с вами». Когда сэр
Джошуа пересказал этот разговор доктору Джонсону, тому самодо­
вольство актера показалось неуместным. «Он будет с нами! Каково!
Откуда он знает, что мы дадим на это свое согласие?! Герцог Корну-
эльский и тот не имеет права разговаривать с нами в таком тоне.»
Тем не менее, когда рассматривался вопрос о приеме Гаррика в клуб,
Джонсон, хоть и был оскорблен лицедейской самоуверенностью сво­
его приятеля, его кандидатуру поддержал, и Гаррик был избран в чле­
ны Литературного клуба (в марте 1773 года. —А/7.), пользовался все­
общим уважением и посещал заседания вплоть до самой смерти. <...>
1766
Вернувшись в Лондон в феврале, я обнаружил, что доктор Джон­
сон перебрался в отличный дом на Флит-стрит32. <...> Принял он
меня на редкость радушно. Вот что я записал после нашей встре­
чи. Я рассказал ему, что Вольтер, в разговоре со мной, воздал Поу­
пу и Драйдену должное следующим образом: «Поуп едет в красивой
колеснице, запряженной парой элегантных, породистых лошадок;
Драйден же — в карете с шестеркой крупных, величавых коней».
Джонсон: «На самом деле, сэр, оба они едут в карете, запряженной
шестеркой лошадей; только лошади Драйдена либо несутся вскачь,
либо спотыкаются, лошади же Поупа бегут ровной, устойчивой ры­
сью». О «Путешественнике» Голдсмита, который вышел из печати в
мое отсутствие, он сказал: «Более прекрасной поэмы не было со
времен Поупа».

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» 599
Вечером того же дня по старой традиции мы отправились ужи­
нать в «Мирт», однако теперь Джонсон, который недавно болел, от
вина воздерживался и не пил ничего, кроме воды или лимонада.
Я рассказал ему, что его знакомый, которого я повстречал за гра­
ницей, настолько погряз в безбожии, что к упованиям на бессмер­
тие относится с нескрываемым легкомыслием. «Коль скоро человек
подыхает, как последняя тварь, — говаривал он, — пусть и лжет, как
последняя тварь». Джонсон: «Что ж, раз он собирается подохнуть, как
последняя тварь, лгать ему и в самом деле не возбраняется». Я при­
помнил, что этот же человек говорил мне: «Я ненавижу человечество,
ибо считаю себя, человека очень плохого, лучшим из людей». Джон­
сон: «Сэр, если он считает себя лучшим из людей, то ему никак не
откажешь в оригинальности». «Честный человек (сказал он) не мо­
жет быть деистом33, ибо деизм никак не согласуется с основными
принципами христианства». Я упомянул Юма. Джонсон: «Вы не пра­
вы, сэр. Юм ведь признался одному священнику в Дарэмской епар­
хии, что никогда внимательно не читал Новый Завет». Я припомнил
замечание Юма о том, что все счастливые люди счастливы одина­
ково: девочка, что красуется на школьном балу в новом платье; пол­
ководец, что стоит во главе победоносной армии; оратор, чья пыл­
кая речь вызвала бурю аплодисментов. Джонсон: «Неверно, что все
счастливые люди счастливы одинаково. Крестьянин и философ мо­
гут испытывать одинаковое удовольствие, но не счастье. Счастье —
в многозначности положительных эмоций. Испытать то же счастье,
что и философу, крестьянину не дано». Об этом же, в противополож­
ность Юму, говорил и преподобный мистер Роберт Браун в Утрех­
те: «Рюмка и бокал могут быть наполнены доверху, однако же бокал
вместит в себя больше, чем рюмка».
Наша следующая встреча состоялась в субботу 15 февраля в «Мир­
те», где я представил ему своего ближайшего друга, преподобного
мистера Темпла, еще преподававшего в те годы в Кембридже. Когда
я сказал, что прожил некоторое время у Руссо в его уединении, и
процитировал слова мистера Уилкса, с которым провел в Италии
немало приятных часов, Джонсон саркастически заметил: «Я вижу,
сэр, что у вас за границей было прекрасное общество — Руссо и
Уилкс!» — «Мой дорогой сэр, — отвечал я с улыбкой, посчитав, что
защищать одновременно и Уилкса, и Руссо не стоит, — Руссо дур­
ным обществом при всем желании не назовешь. Неужто вы и в са­
мом деле считаете его дурным человеком?» Джонсон: «Сэр, в шутли­
вом тоне я на эту тему говорить не намерен. Если же вас и впрямь

Отечество карикатуры и пародии
интересует мое мнение, то Руссо я считаю одним из худших людей
на свете; это негодяй, которого вполне заслуженно изгнали из об­
щества. Три или четыре государства выдворили его за свои пределы,
и постыдно было предоставить ему убежище в этой стране (Швейца­
рии. — АЛ.)». Босуэлл: «Не стану отрицать, сэр, что его роман34 мо­
жет принести вред, однако это вовсе не значит, что у Руссо были дур­
ные помыслы». Джонсон: «Подобных аргументов, сэр, я не приемлю.
Какими помыслами руководствуется человек, доказать решительно
невозможно. Вы можете прострелить мне голову и сказать, что на­
меревались выстрелить мимо цели, однако судья все равно отпра­
вит вас на виселицу. Отсутствие дурных помыслов при совершении
преступления судом в расчет не принимается. Руссо, сэр, — человек
очень плохой. Я бы приговорил его к пожизненной каторге с боль­
шей охотой, чем любого преступника в Олд-Бейли35. Да, я бы хотел,
чтобы он работал на плантациях». Босуэлл: «Сэр, вы считаете, что
Руссо ничуть не лучше Вольтера?» Джонсон: «Два сапога пара. Труд­
но сказать, кто из них принес человечеству больше зла».
Как-то вечером доктор Голдсмит и я пришли к Джонсону в надежде
уговорить его отужинать с нами в «Мирте», однако чувствовал он себя
неважно и выходить из дому наотрез отказался. «Без великого чело­
века нам в "Мирте" делать нечего!» — воскликнул Голдсмит, после
чего Джонсон послал за бутылкой портвейна, каковую мы с Голд-
смитом и распили — увы, без участия нашего друга, который ниче­
го, кроме воды, давно уже не пил. Голдсмит: «Мне кажется, мистер
Джонсон, вы напрочь утратили интерес к театру». Джонсон: «Ниче­
го удивительного, сэр, ведь вкусы наши со временем меняются. Под­
росток не испытывает нужды в погремушке, к которой тянется мла­
денец; старик теряет интерес к шлюхе, без которой молодой человек
жить не в состоянии». Голдсмит: «Верно, сэр, но ведь вашу музу шлю­
хой не назовешь». Джонсон: «Да, пожалуй. Однако, следуя по дороге
жизни, мы выбрасываем за ненадобностью многое из того, что не­
когда доставляло нам удовольствие, — то ли потому, что мы устали
и не хотим нести дальше столько вещей, то ли потому, что подби­
раем на этой дороге другие вещи, которые нравятся нам больше».
Босуэлл: «Но, сэр, почему бы вам не написать что-нибудь еще, пусть
не пьесу?» Голдсмит: «Да, сэр, вы перед нами в долгу». Джонсон: «Я
не считаю, что обязан писать что-то еще. Мы не вправе требовать
от людей всего, на что они способны. Всякий человек должен жить
и для себя тоже. Если солдат участвовал во многих тяжких и крова­
вых кампаниях, он имеет право на спокойную, мирную жизнь. Врач,

Джеймс Босуапл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi Q "|
долгое время практиковавший в большом городе, имеет полное пра­
во переехать в город поменьше и лечить меньше, чем раньше. Так вот,
сэр, польза от моих бесед точно так же соотносится с пользой от моих
писаний, как практика медика, переехавшего в маленький городок,
соотносится с тем, как он врачевал, когда жил в столице». Босуэлл: «И
все же интересно: неужто сочинительство не доставляет вам больше­
го удовольствия, чем беседа?» Джонсон: «Вам интересно? А мне — нет».
Он заговорил о сочинении стихов: «Главная трудность заключа­
ется не в том, чтобы написать стихотворение, а в том, чтобы уяснить
себе, хорошее оно или плохое. Стихи я обыкновенно сочиняю в уме,
прогуливаясь по комнате, а потом, когда наберется строк пятьдесят,
сажусь к столу и записываю их, причем иногда, от лени, лишь поло­
вину. Бывало, я писал по сто строк в день. Помню, за один день я
сочинил сто строк "Тщеты человеческих желаний"36. Доктор (заме­
тил он, обращаясь к Голдсмиту), я живу не такой уж праздной жиз­
нью, на днях, представьте, мне удалось сочинить целую поэтическую
строку». Голдсмит: «Давайте послушаем, что вы сочинили, и присо­
вокупим к вашей хорошей строке нашу плохую». Джонсон: «Увы, сэр,
я ее позабыл».
1768
Весной этого года, выпустив в свет свое «Путешествие по Корсике»,
я вернулся в Лондон, страстно желая встретиться с доктором Джон­
соном и услышать его мнение о моей книге. Оказалось, что он гос­
тил в Оксфорде у своего друга мистера Чемберса, профессора юрис­
пруденции, жившего в Нью-Инн-Холл. <...> Мне не терпелось поскорей
увидеть Джонсона, и я последовал за ним в Оксфорд, где принят был
мистером Чемберсом с радушием, которое всегда с благодарностью
буду помнить. <...> Ниже привожу высказывания доктора Джонсона
в Оксфорде без привычных ссылок на время и место. <...>
Говоря о современных пьесах, он похвалил «Добрячка» Голдсми-
та, сказав, что это лучшая комедия со времен «Рассерженного мужа»37
и что за последнее время на сцене не появлялось персонажа более
колоритного, чем Брюзга. На это я заметил, что Брюзга списан с
джонсоновского Суспириуса38 из «Рассеянного», и Джонсон подтвер­
дил, что Голдсмит сам ему в этом признался. «Сэр (продолжал он),
между героями естественными и искусственными, между героями
Ричардсона и Филдинга, — огромная разница. Искусственные герои

Отечество карикатуры и пародии
представляют немалый интерес, однако для того, чтобы их понять,
необходим куда более поверхностный взгляд, чем для постижения
героев естественных, которые требуют проникновения в тайники
человеческого сердца».
Мне всегда казалось, что он слишком высоко ставит сочинения
Ричардсона и, напротив, относится к Филдингу с незаслуженной
предвзятостью. Сравнивая этих двух писателей, он говорил, что
«между ними разница такая же огромная, как между тем, кто знает,
как работает часовой механизм, и тем, кто умеет определять время
по стрелкам». <...>
В то время его предубеждение против Шотландии проявлялось
особенно наглядно. Когда я заговорил о наших успехах в литерату­
ре, Джонсон заметил: «Не спорю, сэр, кое-чему вы у нас (англичан. —
АЛ.) научились, а уже считаете себя великими людьми. Юм никогда
бы не взялся за исторические труды39, если б Вольтер не подал ему
пример. Он — эхо Вольтера». Босуэлл: «Но, сэр, у нас есть лорд
Кеймс40». Джонсон: «У вас есть лорд Кеймс, говорите?! Ну и отлично,
только никому его не показывайте!» <...>
Он заговорил о том, каким тяжким преступлением против семей­
ных устоев является прелюбодеяние. «Прелюбодействуя (сказал он),
мы способствуем кровосмешению, а потому вина женщины, нару­
шающей брачный обет, куда больше, чем вина мужчины, который
изменяет своей жене. Мужчина совершает грех перед Богом, одна­
ко, если только он не оскорбляет жену, если, не совладав с неуем­
ным желанием, крадется из ее постели в постель служанки, плотс­
кого ущерба он ей не наносит. Сэр, жена не должна его за это
возненавидеть. А вот если моя дочь изменила своему мужу, я ее на
порог не пущу. Жене следует научиться наставлять мужа на путь ис­
тинный, потакая его желаниям. Если жена не пренебрегает своими
обязанностями, муж никогда не уйдет от нее к шлюхе». <...>
По прибытии своем в Лондон в мае он, безо всякого предупреж­
дения, явился ко мне на Хаф-Мун-стрит с визитом в отличном рас­
положении духа. Поскольку Джонсон всегда был против того, чтобы
печатали его письма, я счел уместным, воспользовавшись предоста­
вившейся возможностью, поинтересоваться, можно ли будет публи­
ковать письма Джонсона после его смерти. «Когда я умру, сэр, делай­
те с ними все, что хотите», — отвечал он.
О политических свободах он, как всегда, говорил с нескрывае­
мым презрением: «Рассуждают о всеобщей свободе, тогда как цен­
ность для любого человека представляет лишь свобода индивидуаль-

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi Q 3
ная. Политическая свобода хороша только в той степени, в какой она
обеспечивает нашу с вами свободу. Вы прекрасно знаете, сэр, как
принято у нас превозносить свободу слова. Представьте, что вас и
меня, еще человек двести, лишат права высказывать в печати свои
мысли. И что с того? Каким образом ограничение это сможет повли­
ять на счастье отдельно взятых людей?»
Вскоре после этого Джонсон ужинал в «Короне и якоре» на Стрэн-
де в обществе нескольких человек, которых я специально собрал,
чтобы с ним познакомить. <...> В тот вечер он был остроумен и про­
ницателен, как никогда, говорил много и охотно. <...> О Свифте
Джонсон, как обычно, отозвался довольно прохладно, не воздав ему
как писателю должного. Некоторые из нас попробовали было всту­
питься за декана собора Святого Патрика. Кто-то похвалил «Пове­
дение союзников»41. Джонсон: «Сэр, "Поведение союзников" — про­
изведение малоудачное». — «И тем не менее, сэр (заметил доктор
Дуглас), не станете же вы отрицать, что факты, которые приводит ав­
тор, запоминаются». Джонсон: «И что с того? Само сочинение от это­
го ничуть не выигрывает. В делах, что рассматриваются в Олд-Бейли,
тоже есть запоминающиеся факты. Кража со взломом, согласитесь, —
факт запоминающийся, а убийство — весьма запоминающийся. Но
разве все эти факты — заслуга того, кто их приводит? Нет, сэр, Свифт
лишь внятно сообщил нам то, что хотел сообщить, не более того. Он
должен был досчитать до десяти — и досчитал, не сбившись. <...> "По­
ведение союзников" мог бы написать и Том Дэвис». <...> В дальней­
шем, когда мистер Дэвис напускал на себя серьезный вид, я называл
его автором «Поведения союзников».
Когда на следующее утро я зашел к доктору Джонсону, он был
весьма доволен той удалью, какую проявил накануне вечером. «Что
ж (сказал он), мы недурно провели время». Босуэлл: «Да, сэр, вы за­
топтали насмерть несколько человек».
1769
30 сентября мы вместе обедали в «Мирте». Наряду с прочими занят­
ными предметами, заговорил я о радостях естественной жизни.
Джонсон: «Сэр, вы глубоко заблуждаетесь. Физически дикари ничем
от людей цивилизованных не отличаются. Здоровье у них ничуть не
лучше нашего; что же до впечатлительности или душевной чуткое-

Отечество карикатуры и пародии
ти, им ее недостает, как медведям. Нет, сэр, не хочу даже слышать
подобные теории. В них нет ровным счетом ничего забавного, тем
более поучительного. Лорд Монбоддо, один из ваших шотландских
судей, часто нес подобный вздор. Ему я не перечил, а уж вам не при­
стало». Босуэлл: «Но ведь и Руссо несет подобный же вздор, разве
нет?» Джонсон: «Верно, сэр, но Руссо знает, что несет вздор, и сме­
ется над миром за то, что тот в изумлении ему внимает». Босуэлл:
«Как так, сэр?» Джонсон: «Именно так. Человек, который так искусно
несет вздор, должен знать, что он несет вздор. Руссо-то знает, а вот
Монбоддо, боюсь (заметил он смеясь), — нет». Босуэлл: «Стало быть,
чтобы обратить на себя внимание, оригинальничать нужды нет?»
Джонсон: «Да, особенно если вы высказываете ошибочное суждение.
А впрочем, в любом случае. Стремление фраппировать окружающих
вообще свойственно человеческой натуре, и всякому здравомысля­
щему человеку следует от этой привычки избавиться. Если в чем-то
вы превзошли остальных, то вам незачем привлекать к себе повы­
шенное внимание, ибо такое внимание недолговечно. Привлечь же
к себе внимание, если вести себя нелепо, ничего не стоит. Для этого
достаточно войти в гостиную босиком. Помните джентльмена в
"Зрителе", которого заподозрили в безумии оттого, что он, дабы про­
слыть оригинальным, надевал вместо парика ночной колпак? Так вот,
сэр, затея с ночным колпаком, быть может, всем и хороша, однако
это не помешало мальчишкам бежать следом за этим джентльменом
и улюлюкать».
Разговор зашел о Лондоне, и он сказал: «Величие Лондона спо­
собны постичь лишь те, кто бывал в нем. Позволю себе высказать
мнение, что в окружности десяти миль от того места, где мы сейчас
с вами находимся, сосредоточено больше учености, чем во всем ко­
ролевстве». Босуэлл: «По мне, единственный недостаток Лондона в
том, что люди живут здесь на большом расстоянии друг от друга».
Джонсон: «Да, сэр, но объясняется это огромными размерами горо­
да, что, в свою очередь, имеет немало преимуществ». Босуэлл: «Иног­
да, признаться, у меня возникает желание уединиться в пустыне».
Джонсон: «Чего-чего, сэр, а пустынь в вашей Шотландии хватает». <...>
Он оказал мне честь, отобедав у меня на Олд-Бонд-стрит 16 ок­
тября в присутствии сэра Джошуа Рейнолдса, мистера Гаррика, док­
тора Голдсмита, мистера Мерфи, мистера Бикерстаффа и мистера
Томаса Дэвиса42. В тот вечер Гаррик был весьма оживлен, не отхо­
дил от доктора Джонсона ни на шаг, то и дело хватал его за отворо­
ты сюртука и, заглядывая ему в лицо с наигранным лукавством, де-

Джеймс Босуапл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi Q 5
лал всевозможные комплименты его самочувствию (которое в то
время и впрямь было неплохим), — в то время как мэтр, качая голо­
вой, взирал на него с самодовольной улыбкой.
После обеда разговор зашел о Поупе. Джонсон сказал, что мужс­
кие характеры удаются Поупу превосходно, женские — хуже. Своим
сильным, мелодичным голосом он прочитал вслух заключительные
строки «Дунсиады»43, после чего принялся громогласно их расхва­
ливать. «Для такой поэмы чересчур красиво, — рискнул возразить ему
кто-то из присутствующих. — Вспомним, о чем она!» Джонсон (с
негодующим видом): «О тупицах, о чем же еще! В те времена имело
смысл быть тупицей. Ах, сэр, жили бы вы тогда! Какой смысл быть
тупицей в наши дни, когда остроумцев наперечет!» Бикерстафф за­
метил, что Поуп был, как ни странно, более знаменит при жизни, чем
после смерти. <...> Джонсон высказал мнение, что в поэзии Драйде-
на есть строки такой глубины, на которую Поуп был не способен.
<...> Голдсмит сказал, что созданный Поупом образ Адцисона свиде­
тельствует о глубоком знании человеческой натуры44. Джонсон за­
метил, что описание храма в «Невесте в трауре»45 с поэтической точ­
ки зрения непревзойденно и по сей день и что подобного описания
не встретишь даже у Шекспира. «И все же, мне кажется (возразил Гар-
рик <...>), мы недооцениваем размах и проникновенность шекспи­
ровского гения. В его творениях не может не быть строк столь же
примечательных. Шекспир не должен страдать оттого, что у нас пло­
хая память». Это несколько неожиданное стремление прийти на за­
щиту Барда вывел Джонсона из себя. «Ерунда, сэр. У Конгрива есть
натура, — довольно резко начал было он, с улыбкой наблюдая за ли-
цедейскими потугами Гаррика, однако затем, взяв себя в руки, доба­
вил: — Сэр, я вовсе не сравниваю всего Конгрива со всем Шекспи­
ром; я лишь высказал предположение, что у Конгрива есть строки,
прекраснее которых не найти у Шекспира. Сэр, у человека может
быть всего-то десять гиней, но — одной монетой, которой не найти
у того, кто располагает суммой в десять тысяч фунтов. Я, собствен­
но, имел в виду только одно: в литературе нет другого такого отрыв­
ка, который представлял бы собой описание материального мира без
отступлений нравоучительного характера, отчего отрывок этот и
производит столь сильное впечатление». Мистер Мерфи упомянул
шекспировское описание ночи перед битвой при Азенкуре46, но ему
напомнили, что в этом описании задействованы люди. Мистеру Дэ-
вису пришел на ум монолог Джульетты, в котором она воображает,
как просыпается в могильном склепе своих предков47. Кто-то при­
помнил описание Дуврской скалы. Джонсон: «Нет, сэр, здесь нет ощу-

Отечество карикатуры и пародии
щения провала в пропасть, в пустоту. Вороны мешают падению. Вид
крошечных лодок внизу, все прочие наблюдения сами по себе очень
хороши, однако они не создают у читателя ощущения жуткой, голо­
вокружительной высоты. Впечатления дробятся; вы переноситесь из
одной точки гигантского пространства в другую. Обмолвись девуш­
ка в «Невесте в трауре», что она не может закинуть свой башмачок
на колонну храма, — и образ необъятной высоты не только не при­
обрел бы еще большую силу, но стал бы слабее». <...>
В четверг 19 октября я провел вечер у него дома. <...> Я посето­
вал, что в его предисловии к Шекспиру он ни разу не упомянул Гар-
рика. Джонсон: «Помните: "...она — актер на сцене. Сыграл свой час,
побегал, пошумел — и был таков"48?» Босуэлл: «Но разве не он вывел
Шекспира из мрака забвения?» Джонсон: «Сэр, лучше бы он этого не
делал. Многие шекспировские пьесы, тот же "Макбет", на сцене хуже,
чем на бумаге». Босуэлл: «Разве декорации и игра актеров не идут им
на пользу? Нет, я очень сожалею, что вы не упомянули Гаррика». Джон­
сон: «Мой дорогой сэр, назови я его, и мне пришлось бы назвать еще
очень и очень многих: миссис Причард, миссис Сиббер, да и мисте­
ра Сиббера тоже, — ведь и он переписывал Шекспира». <...>
Я рассказал ему, что два дня назад был свидетелем казни несколь­
ких заключенных в Тайберне49 и обратил внимание на то, что все
они встретили смерть с полным безразличием. Джонсон: «Большин­
ство из них, сэр, не задумывались о своей судьбе и раньше». Босу­
элл: «Но разве страх смерти — не естественное свойство человека?»
Джонсон: «Бесспорно. Не потому ли, сэр, на протяжении всей нашей
жизни мы гоним от себя мысли о смерти?» И тут, тихим, проникно­
венным голосом, он заговорил о том, что неотступно размышляет
об ужасных минутах собственной кончины и о том, как надлежит
себя вести. «Я не знаю (сказал он), хочу ли я, чтобы подле меня был
в это время друг, или же мне следует предстать перед Господом в
одиночестве».
Заговорили о сопереживании. Джонсон: «Мы любим порассуж­
дать о сопереживании, но, поверьте, сэр, чувство это сильно преуве­
личено. В нас заложена природой склонность делать добро, не бо­
лее; в противном случае мы терпели бы невзгоды безо всякого толку».
Босуэлл: «Но представьте, сэр, что вашего близкого друга обвиняют
в преступлении, за которое он может попасть на виселицу». Джон­
сон: «Я бы сделал все от себя зависящее, чтобы взять его под свое
поручительство, оказать ему любую другую помощь, — однако, по­
висни он под перекладиной, и я бы горевал недолго». Босуэлл: «В этот

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi Q ~[
день вы бы обедали с аппетитом, сэр?» Джонсон: «Да, сэр, так, как если
бы казненный сидел со мной за одним столом. Возьмите, к примеру,
Баретти. Завтра его будут судить, и друзья со всех сторон бросятся ему
на помощь; однако, если его повесят, никто из его друзей не откажет
себе в лишней порции сливового пудинга. Наше сочувствие, сэр, не
столь велико, чтобы повергнуть нас в глубокое уныние».
Я рассказал ему, что недавно обедал у Фута и тот показал мне
письмо от Тома Дэвиса, где говорилось, что Том провел бессонную
ночь из-за «этой грустной истории с Баретти»; Том спрашивал у
Фута, чем можно помочь Баретти, и, одновременно с этим, интере­
совался, не знает ли Фут приличной лавки с соленьями и маринада­
ми. Джонсон: «Вот вам наглядный пример нашей участливости, сэр.
С одной стороны, повешенный друг, с другой — поперченный огу­
рец. Мы не знаем, из-за чего Дэвис провел бессонную ночь: из-за
Баретти или из-за лавки с маринадами; не знает этого и сам Дэвис.
Что же до его бессонницы, сэр, то Том Дэвис — великий человек; он
сыграл за свою жизнь немало ролей и способен на многое; я же на
сцену не выходил ни разу и изобразить бессонницу не могу». Босу-
элл: «Я часто корил себя за то, сэр, что недостаточно сочувствую
другим людям; многие, если им верить, проявляют сочувствия куда
больше». Джонсон: «Уверяю вас, сэр, эти чувствительные особы вовсе
не рвутся сделать нам с вами добро. Они предпочитают расплачивать­
ся чувствами». <...> Он вновь весьма лестно отозвался об отрывке из
трагедии Конгрива. «У Шекспира, — сказал он, — не встретишь и ше­
сти безошибочных строк кряду. Ну, может, семи — дела это не меня­
ет. Если я приду в сад и скажу, что там нет фруктов, а затем появится
какой-нибудь дотошный господин, который подымет с земли два яб­
лока и три груши и скажет: "Нет, сэр, вы ошиблись, здесь есть и ябло­
ки, и груши", — я над ним посмеюсь: к чему такая дотошность?!»
1772
21 марта я был счастлив вновь, после столь длительного перерыва,
сидеть в кабинете моего друга. <...> Доктор Джонсон оказал мне сер­
дечный прием. <...>
Разговор зашел о родословной и о том уважении, какого заслу­
живают представители старого, знатного рода. Джонсон: «Сэр, вы
имеете право на такое уважение, а потому превозносите самого себя;
я же такого права лишен, для меня важен, скорее, принцип». Босу-

Отечество карикатуры и пародии
элл: «Происхождение — это еще один повод рдя деятельного суще­
ствования, не так ли?» Джонсон: «Да, сэр, с уважением относиться к
знати необходимо для поддержания порядка. Ведь если бы не чино­
почитание, мы, толпа, восстали бы и сбросили вас, джентльменов, с
насиженных мест, приговаривая: "А теперь пришла наша очередь
стать джентльменами". Лояльное отношение к власти гораздо более
свойственно человеку, чей отец этой властью обладал, чем какому-
нибудь выскочке, — не в этом ли залог государственной стабильно­
сти?» Босуэлл: «Быть может, сэр, почитать следует не человека как
такового, а его положение, его тогу, как сказали бы римляне?» Джон­
сон: «Отчего же? О римлянах мы знаем, в сущности, очень мало. А
впрочем, гораздо легче превозносить того, кто вызывал уважение
всегда, чем того, кто еще год назад был ничуть не лучше нас, — да и
через год лучше не будет. В республике нет уважения к вышестоя­
щему — есть страх к властям предержащим». Босуэлл: «В наше вре­
мя, сэр, самое большое уважение вызывает, насколько я понимаю,
богатство». Джонсон: «Нет, сэр, истинного уважения деньги не вну­
шают; они вызывают, скорее, подобострастие. Очень богатый и не
родовитый человек может подкупить избирателей своего округа,
однако предпочтение будет все же оказано выходцу из хорошей се­
мьи. Избиратели предпочтут кандидата, за отца которого они голо­
совали, даже если предпочтение это ничего или почти ничего не
сулит им. Из чего следует, что уважение к потомственной аристок­
ратии — это вовсе не пустой звук. И если выходцы из хороших се­
мей не будут мешать богатым выскочкам пускать деньги на ветер, к
чему те всегда готовы, не будут соперничать с ними в расходах, выс­
кочкам очень скоро придет конец; если же они начнут бросаться
деньгами, чтобы не ударить перед нуворишами лицом в грязь, им,
скорее всего, грозит разорение». <...>
Во вторник, 31 марта мы с ним обедали у генерала Паоли50. За­
говорили о том, не противоречит ли институт брака самой приро­
де человека. Джонсон: «Сэр, мужчине и женщине состоять в закон­
ном браке настолько неестественно, что мотивы, которыми они
руководствуются, абсолютно очевидны; ограничения же, которые
цивилизованное общество вводит, дабы предотвратить развод, едва
ли достаточны для сохранения брачного договора». В этой связи
генерал заметил, что, когда мужчина и женщина сходятся вне обще­
ства, между ними, в силу взаимного удовольствия, устанавливается
сильное и длительное влечение и никогда не возникает тех разно­
гласий, какие бывают между мужем и женой в цивилизованном об-

ДжеймсБосуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi()С)
ществе. Джонсон: «Нет, сэр, разногласия возникнут и тут, только дру­
гого рода. Муж захочет охотиться в одном лесу, жена — в другом; он
пожелает удить рыбу в ближнем озере; она — в дальнем; или же он
решит пойти на охоту, а она — на рыбную ловлю — вот вам и при­
чина для расставания. Кроме того, сэр, дикарь и дикарка встречают­
ся по воле случая; и если мужчина увидит другую женщину, которая
понравится ему больше, он не раздумывая бросит первую». <...>
Я спросил его, что следует понимать под законом гостеприим­
ства. Джонсон: «Вы должны учитывать, что гостеприимство древних,
о котором мы так много наслышаны, имело место в странах, где
люди жили праздной жизнью и с удовольствием проводили время
за богато накрытым столом. В коммерческой же, деловой стране
время на вес золота, а потому гостеприимство ценится не столь уж
высоко. Разумеется, оно не исчезло вовсе, мы по-прежнему получа­
ем удовольствие, когда видим, как наши друзья пьют наше вино и
едят наше мясо. Однако гостеприимство ради гостеприимства утра­
тило былую свою привлекательность. Ведь что значит быть госте­
приимным хозяином? Это значит подавать одним прежде других;
спрашивать одних, как им нравится вино, чаще, чем других; в ре­
зультате вы наносите обиду многим ради того, чтобы угодить несколь­
ким. Вы окажетесь в положении одного француза, государственного
мужа, который, получив повышение, заметил: "J'ai fait dix mécontents
et un ingrat"51. Кроме того, сэр, истинного и глубокого расположе­
ния вам хлебосольством все равно не завоевать. Если вы хотите осу­
ществлять власть и влияние, следует не сажать друзей за стол, а да­
вать им в долг под небольшой процент или же без всякого процента,
но связав их долговым обязательством». <...>
Повстречав сэра Адама Фергюсона52, я представил его доктору
Джонсону. Сэр Адам высказал опасение, как бы Пантеон53 не при­
обрел чрезмерную популярность. «Сэр (сказал Джонсон), я большой
почитатель публичных увеселений, ибо они удерживают людей от
порока. Взять хотя бы вас (обратился он ко мне), не беседуй вы сей­
час с нами, наверняка бы развлекались с какой-нибудь девицей, а?
Ой, совсем забыл, вы ведь женаты!»
Сэр Адам заметил, что роскошь и нега развращают народ, унич­
тожают дух свободы. Джонсон: «Сэр, это одна видимость. По-моему,
между формами государственного правления нет никакой разницы.
Счастье отдельно взятого человека от формы правления никак не
зависит. Злоупотребления властью не угрожают частному лицу. Что,
к примеру, мешает французу жить так, как ему вздумается?» Сэр Адам:

Отечество карикатуры и пародии
«Однако, сэр, разве британская конституция не поддерживает дух
свободы, дабы сохранить равновесие между властью народа и коро­
ной?» Джонсон: «Вы, я вижу, сэр, отъявленный виг. Почему вы столь
по-детски ревниво относитесь к власти короны? Напротив, у коро­
ны недостаточно власти. Когда я говорю, что все формы правления
одинаковы, я имею в виду, что, какая бы власть ни была, долго ею
злоупотреблять не дано никому. Человечество этого не потерпит.
Если монарх угнетает свой народ безо всякой пощады, народ, в кон­
це концов, восстанет и отрубит монарху голову. В самой человечес­
кой природе заложено противоядие от тирании, которое позволяет
нам ужиться с любой формой правления».<...>. Сэр Адам привел в
пример древних греков и римлян. Джонсон: «Сэр, и те и другие в массе
своей были варварами. При отсутствии печати, а стало быть — все­
общего доступа к знаниям, любой народ будет в основном состоять
из варваров. В нашем же народе знания распространяются с помо­
щью газет». Сэр Адам упомянул ораторов, поэтов и художников Древ­
ней Греции. Джонсон: «Сэр, я ведь говорю о правиле, а не об исклю­
чениях. Возьмите хотя бы даже хваленых афинян. Уже одно то, что
речи Демосфена не возымели на них почти никакого действия, до­
казывает, что и они были варварами». <...>
В понедельник 6 апреля я обедал с ним у сэра Александра Мак­
дональдс в обществе молодого офицера Томаса Эрскина. <...> Когда
разговор наш зашел о Филдинге, Джонсон назвал его «болваном» и,
стоило мне выразить в этой связи свое удивление, пояснил: «Не
столько даже болван, сэр, сколько проходимец». Босуэлл: «Но, согла­
ситесь, сэр, жизнь человека он живописует весьма правдиво». Джон­
сон: «Да, сэр, но это жизнь низов. Ричардсон говаривал, что, не знай
он, кто такой Филдинг, и он бы решил, что это конюх. В одном пись­
ме Ричардсона, сэр, больше знания человеческой души, чем во всем
"Томе Джонсе". Что же до "Джозефа Эндрюса", то его я не читал». Эр-
скин: «Воля ваша, сэр, но Ричардсон очень скучен». Джонсон: «Сэр,
если читать Ричардсона ради интриги, то и впрямь не хватит ника­
кого терпения, впору повеситься со скуки. Ричардсона следует читать
ради чувства, интригу же рассматривать лишь как повод для выраже­
ния чувств». Я уже высказал свое мнение о Филдинге; считаю, однако,
необходимым повторить, что постоянное и ничем не объяснимое пре­
небрежение, с каким доктор Джонсон относился к одному из лучших
писателей Англии, вызывало у меня немалое недоумение. <...>
В пятницу 10 апреля мы с доктором Джонсоном и Голдсмитом
обедали у генерала Оглторпа54 <...> Я заговорил о дуэли и спросил

Дкеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» ~^~
собравшихся, имеем ли мы моральное право драться на дуэли. Ге­
нерал, старый вояка, тут же с заносчивым видом вскричал: «Еще бы!
Каждый человек вправе защищать свою честь!» Голдсмит (обраща­
ясь ко мне): «А как бы повели себя вы, сэр, если бы вам нанесли пуб­
личное оскорбление?» Я ответил, что вызвал бы обидчика. «Вопрос
(воскликнул Голдсмит) решился таким образом сам собой!» Джон­
сон: «Ошибаетесь, сэр. Далеко не всегда следует действовать по пер­
вому побуждению. <...> Сэр, чем более утонченными мы становимся,
тем больше у нас оснований для обид, каковые приобретают в на­
ших глазах столь большое значение, что кажется, будто искупить их
можно лишь кровью, — в действительности же это далеко не всегда
так. Чем мы тоньше, образованнее, тем легче вывести нас из равно­
весия. Когда же человек был проще, безыскуснее, он вполне мог ска­
зать соседу: "Врешь!" — и тот ответил бы ему: "Сам врешь!"; он мог
ударить соседа по лицу, и сосед ответил бы ему тем же. В цивилизо­
ванном же обществе к публичному оскорблению отношение не в
пример более серьезное. Чтобы спасти свою честь, приходится вы­
зывать обидчика на дуэль; от тех же, кто проглотил обиду, общество
отворачивается. Самозащита никогда не возбранялась, сэр, и тот, кто
вызывает обидчика, личной неприязни к своему сопернику не пи­
тает — он лишь отстаивает свою честь, а стало быть, — самого себя,
он защищается от общества, которое, откажись он драться, от него
бы отвернулось. Жаль, конечно, что со временем мы сделались бо­
лее чувствительными, но, коль скоро такое понятие о чести в обще­
стве преобладает, все мы имеем на дуэль моральное право».
В субботу 11 апреля он назначил мне прийти к нему вечером,
дабы помочь подготовить речь в защиту Хасти, школьного учителя
из Кэмпбелтауна; речь, с которой мне предстояло выступить в Па­
лате лордов. Однако, явившись, я обнаружил, что рассуждать на эту
тему Джонсон не расположен, и стал уговаривать его предать свои
соображения бумаге. «Записывайте за мной», — сказал он и продик­
товал мне следующее: «Обвинение основывается на том, что, нака­
зывая своих учеников, Хасти проявлял неподобающую и несообраз­
ную жестокость. Само по себе наказание — не есть проявление
жестокости, ибо, коль скоро дети, по природе своей, неразумны, уп­
равлять ими можно лишь посредством страха. Следовательно, вну­
шение страха — одна из первых обязанностей тех, кто над детьми
надзирает. Такова обязанность родителя, и обязанность эта никак не
противоречит родительской нежности. Такова обязанность и учите­
ля, высший смысл деятельности которого — loco parentis55. Однако,

Отечество карикатуры и пародии
коль скоро от хорошего до дурного один шаг, наказание, будучи
чрезмерным, может стать жестоким. Но когда наказание чрезмер­
но? Когда оно более частое или более суровое, чем того требуют
admonendum et docendum, исправление и назидание. При искоре­
нении же упрямства наказание, даже самое суровое, нельзя признать
жестоким; самой большой жестокостью было бы, напротив, отсту­
питься и предоставить ученику с безразличием отнестись к назида­
ниям и упрекам. В своем трактате "О воспитании" Локк расхвалива­
ет мать, которая секла своего ребенка восемь раз, прежде чем тот
образумился; если бы, пишет Локк, порок было не восемь, а семь,
наказание не возымело бы своего действия. <...> Закон мудро опре­
делил, что учитель, который выбивает ученику глаз, считается пре­
ступником. Но наказания, даже самые суровые, если только они не
наносят существенного физического ущерба, могут считаться спра­
ведливыми и целесообразнми, ибо они необходимы. Таковы нака­
зания, к которым прибегал подзащитный. Не было ни одного уче­
ника, который ушел бы от него слепым или хромым, тяжких увечий
он не нанес никому. Ученики проявляли распущенность — и он при­
нимал меры, чтобы их образумить; они упрямились — и меры эти
становились более суровыми. Только и всего. <...>»
О нашем друге Голдсмите он сказал: «Сэр, он так боится остаться
незамеченным, что часто говорит только за тем, чтобы вы не забы­
ли, что он сидит за столом». Босуэлл: «Да, он не любит находиться в
тени». Джонсон: «Верно, сэр, но если уж выступать из тени, то не в
просительной позе и не в лохмотьях. Лучше быть незаметным, чем
смешным». Босуэлл: «А я, признаться, люблю слушать беспечную бол­
товню нашего чистосердечного Голдсмита». Джонсон: «Я тоже, сэр,
но вся беда в том, что и он любит послушать себя не меньше наше­
го. <...> К несчастью, Голдсмит заводит разговор, сам не зная, чем он
его закончит. Талант его велик, а вот знаний не хватает. Точно так
же как про щедрого человека говорят: "Ему бы еще денег!", про Голд­
смита можно было бы сказать: "Ему бы еще знаний!" Уж он бы свои­
ми знаниями наверняка поделился».
Вечером следующего дня я ужинал с доктором Джонсоном в «Ко­
роне и якоре» на Стрэнде; вместе с нами был мистер Лэнгтон и его
шурин лорд Биннинг. <...> Мы заговорили о Таците, и я высказал
мнение, что при всей его проницательности, при всем его уме, рас­
судительности и сдержанности Тацит был слишком краток, слишком
мимолетен, что ли, а потому труден для понимания. К моему огром­
ному удовлетворению, доктор Джонсон эту точку зрения поддержал:

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 1 Я
«Мне представляется, что Тацит не столько писал исторический труд,
сколько примечания к нему». <...> Когда заговорили о художествен­
ном вкусе, Джонсон сказал, что вкус, по сути дела, зависит от талан­
та. Босуэлл: «Но, сэр, разве вкус — это не наше восприятие, не то, что
нам нравится? Одним — одно, другим — другое. К примеру, нет со­
гласия в том, кого считать лучшим английским стилистом. Одни счи­
тают лучшим стиль Свифта, другие отдают предпочтение манере
письма более цветистой, напыщенной ». Джонсон: «Сэр, прежде чем
судить, у кого хороший стиль, а у кого плохой, следует определить,
что понимается под стилем. Две категории людей, которых вы упо­
мянули, вовсе не считают одно хорошим, а другое плохим. И те и
другие полагают, что стиль Свифта изящен и прост; однако одни
предпочитают безыскусный, как у Свифта, способ выражения, дру­
гие же — манеру более возвышенную. Сходным образом, один любит
простой сюртук, другой — сюртук с галунами, однако ни тот ни дру­
гой не станет отрицать, что каждый из сюртуков хорош в своем роде».
Той весной я встречался с ним еще несколько раз — и наедине,
и в обществе. Вот какие записи, без указания конкретных дат, у меня
сохранились. <...>
О современном историке и современном моралисте он сказал:
«У моралиста всегда больше мыслей, чем у историка. В историчес­
ком труде ручеек мысли едва заметен». Босуэлл: «Но, согласитесь, сэр,
у историка могут ведь быть и разумные соображения». Джонсон: «Не
спорю, сэр, но ведь и кошка руководствуется разумными соображе­
ниями, когда ловит своему котенку мышь. Однако ж писать она не
умеет».
«Я очень не люблю (сказал он) читать рукописи авторов и выс­
казывать им свою точку зрения. Если у сочинителей, которые ко мне
обращаются, есть деньги, я советую им печататься под чужим име­
нем; если же они пишут исключительно ради денег, я рекомендую
им отправиться к книготорговцу и с ним как следует торговаться, до­
биваясь самой высокой цены». Босуэлл: «А если свою рукопись вам
принесет книготорговец?» Джонсон: «Я бы предпочел, чтобы книго­
торговец унес свою рукопись как можно быстрее».

ША
Отечество карикатуры и пародии
1773
Во вторник 13 апреля он, доктор Голдсмит и я обедали у генерала
Оглторпа. Голдсмит завел разговор на расхожую тему: народ, дескать,
наш вырождается, и происходит это из-за пристрастия к роскоши.
Джонсон: «Я вовсе не убежден в правоте ваших слов, сэр. Мне кажет­
ся, что высоких и сильных людей в Англии сейчас ничуть не мень­
ше, чем раньше. Во-вторых, даже если представить себе, что умствен­
но и физически народ наш перестал развиваться, то происходит это
вовсе не из-за роскошной жизни, ибо в роскоши живет лишь самая
незначительная часть населения. По-вашему, наши солдаты, что жи­
вут на шесть пенсов в день, купаются в роскоши? Да и все прочие
слои общества, за редким исключением, никак не роскошествуют.
Сытая жизнь не только не вредит человеку, но приносит ему пользу:
люди становятся сильнее и многочисленнее. Сэр, не было еще ни
одного народа, который бы пострадал от пристрастия к роскоши,
ибо, как я уже сказал, роскошь доступна лишь немногим избранным.
Да, я готов признать, что значительный рост коммерции и мануфак­
тур пагубно сказывается на боевом духе нации, ибо стремление к
воинским почестям уступает место стремлению к накопительству.
Столь же пагубно сказывается коммерческий дух и на физическом
состоянии людей, ибо теперь по внешности человека сразу можно
определить, чем он занимается; ныне одна часть нашего тела разви­
та порой больше остальных, что, разумеется, человека не украшает.
Но, сэр, при чем тут роскошь? Портной имеет обыкновение сидеть
скрестив ноги — но разве он роскошествует?» Голдсмит: «Вот види­
те, в конечном счете вы пришли к тому же, к чему и я». Джонсон: «От­
нюдь. Я говорю, что виновата тут не роскошь. Давайте пройдемся от
Чаринг-кросс до Уайтчепля, заглядывая в самые, надо полагать, рос­
кошные магазины в мире, — и вы не найдете среди них ни одного
(за исключением разве что лавок, где продается джин), который бы
причинил человеку вред». <...>
В четверг 15 апреля я обедал с ним и с доктором Голдсмитом у
генерала Паоли. Присоединился к нам и синьор Мартинелли, фло­
рентиец, автор изданной в Лондоне на итальянском языке «Истории
Англии». <...> Голдсмит: «Сэр, он (Мартинелли. — А/7.) хочет издать
здесь свою «Историю» и сказать правду; первое желание естествен­
но, второе похвально». Джонсон: «Сэр, похвально и то и другое. По­
хвально, когда человек хочет жить своим трудом, однако писать ему
следует так, чтобы жить, а не бояться, как бы ему в один прекрас-

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi ^ fi
ный день не раскроили за его труды череп. Я бы посоветовал ему
перебраться в Кале, прежде чем его «История Англии» увидит свет.
Иностранец, который защищает в этой стране интересы той или
иной политической партии, ставит себя в весьма сложное положе­
ние: на него смотрят как на человека, сующего нос в чужие дела.
Англичанин сделал бы это из соображений выгоды». Босуэлл: «Или
из принципа». Голдсмит: «Есть немало людей, которые каждый день
лгут напропалую и никак от этого не страдают. Не потому ли гово­
рить правду приходится с опаской?» Джонсон: «Во-первых, сэр, те,
кто погряз в политической лжи, сами же себя обезоруживают. А во-
вторых, уж лучше, чтобы про нас лгали напропалую, чем произнес­
ли хоть одно слово правды, которая нам не угодна». Голдсмит: «Что
до меня, то я всегда предпочитаю говорить правду — а там будь что
будет». Джонсон: «Будет плохо, могу вас заверить». <...>
Кто-то заметил, что Лондон — город негостеприимный. Джонсон:
«Не скажите, сэр, всякий человек, у которого есть имя или же уме­
ние понравиться, — в Лондоне желанный гость. Я слышал, что у
Стерна три месяца кряду не было ни одного свободного вечера».
Голдсмит: «А ведь прескучный господин». Джонсон: «Я бы этого не
сказал».
Мы заговорили о предполагаемом приезде короля на новую пьесу
Голдсмита. «Дай-то Бог, — сказал Голдсмит, после чего с напускным
равнодушием добавил: — Мне, впрочем, никакого проку от этого не
будет». Джонсон (смеясь): «Боюсь, что и его величеству тоже. Нет, сэр,
вы зря выказываете безразличие. В нашем с вами положении пренеб­
регать расположением мирового судьи неосмотрительно». <...>
В среду 21 апреля я обедал с ним у мистера Трейла56. Какой-то
джентльмен упрекнул Гаррика в тщеславии. Джонсон: «В этом нет
ничего удивительного, сэр. Человек, которого постоянно расхвали­
вают и ублажают, не может не быть тщеславным. Огонь этот разду­
вали столько мехов, что поразительно, как это Гаррик до сих пор не
превратился в горстку пепла». Босуэлл: «И каких мехов! Лорд Мэнс-
филд, у которого щеки вот-вот лопнут; лорд Чатем, точно Эол... Я
читал их письма Гаррику — такие панегирики способны вскружить
голову всякому!» Джонсон: «Это верно. Когда Гаррик, которому льстят
все, льстит мне, я, право, не знаю, что и думать...» <...>
Мы заговорили о печальном конце одного джентльмена, который
совершил самоубийство. Джонсон: «Он вообразил, что запутался в
делах, а ведь фантазии эти, доверься он другу или родственнику,
исчезли бы без следа». Босуэлл: «Вы считаете, сэр, что все самоубий-

Отечество карикатуры и пародии
цы — сумасшедшие?» Джонсон: «Сэр, очень часто они сохраняют
здравый смысл, однако одна какая-то страсть так довлеет над ними,
что они ей поддаются и совершают самоубийство подобно тому, как
убийца, теряя голову, бросается с ножом на свою жертву. Вознаме­
рившись убить себя, самоубийца уже ничего не боится». <...> Голд-
смит: «По-моему, все как раз наоборот. Ведь самоубийца вознамерил­
ся уйти из жизни из-за страха перед чем-то. Почему этот же страх
не удерживает его и от самоубийства?» Джонсон: «Тут важен не страх,
побудивший его покончить с собой, а то состояние ума, в котором
он пребывает после того, как решение уже принято. Представьте
себе человека, который то ли от страха, то ли из-за ущемленной гор­
дыни, или мучимый нечистой совестью, или же руководствуясь лю­
бым другим побуждением, вознамерился покончить с собой; так вот,
когда решение принято, ему бояться больше нечего. Он может схва­
тить за нос самого прусского короля, сидящего на коне во главе ты­
сячного войска. Тому, кто принял решение уйти из жизни, не страш­
на никакая пытка. Когда Юстас Баджелл57 решил утопиться в Темзе,
он мог, если б пожелал, не испытывая ни малейшего страха, поджечь,
прежде чем броситься в воду, Сент-Джеймсский дворец».
Во вторник 27 апреля мы с мистером Бьюклерком зашли к нему
утром <...> и застали в одиночестве. <...> «Голдсмит (сказал он) совер­
шенно напрасно все время силится переговорить собеседника; для
этого у него недостаточно крепкие нервы: если собеседник берет
верх, он безутешен. Соревнование в остроумии, сэр, во многом за­
висит от удачи; бывает, острослов пасует перед тем, кого он в десять
раз остроумнее. Когда Голдсмит задирается, он напоминает мне че­
ловека, который, не имея в кармане ни гроша, ставит сто против
одного. Спор не стоит того. Нельзя рисковать сотней, раз она у тебя
последняя; ведь даже если ты уверен в выигрыше, он составит всего
гинею — проиграть же можно целую сотню. Именно в такое поло­
жение и ставит себя Голдсмит. Если он и одерживает победу, то для
человека с его литературной репутацией выигрыш невелик; если же
терпит поражение, то его не покидает чувство, что он потерпел жиз­
ненный крах».
Что же касается самого Джонсона, то остроумие его было столь
велико, что, какой бы спор ни затевался, он не рисковал решитель­
но ничем. Вот что сказал мне Гаррик за несколько дней до этого раз­
говора: «Рабле и прочие остроумцы — ничто в сравнении с ним. Они
могут вас потешить — Джонсон же заключит вас в свои могучие
объятия и выдавит из вас смех, хотите вы того или нет».

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi ^ ~J
Впрочем, и Голдсмит нередко брал верх в застольных беседах, в
том числе и над самим Джонсоном. Однажды, например, они ужи­
нали с сэром Джошуа Рейнолдсом, и Голдсмит, обмолвившись, что
он, пожалуй, взялся бы сочинить хорошую басню, отметил, что в
большинстве басен животные говорят неестественным языком. «К
примеру (сказал он), в басне про рыбок, которые, увидев летящих
над ними птиц, им позавидовали и попросили Юпитера приделать
им крылья, — важно, чтобы рыбы говорили так, как причитается
рыбам. В этом и будет состоять мастерство баснописца». Рассуждая
таким образом, он вдруг обратил внимание, что Джонсон с трудом
сдерживает смех, в связи с чем остроумно заметил: «Между прочим,
доктор Джонсон, это не так просто, как вам кажется. Если б, к при­
меру, эту басню написали вы, ваши рыбки наверняка бы разговари­
вали, как киты».
В пятницу 30 апреля я обедал с ним у мистера Бьюклерка. При­
сутствовали лорд Чарльмонт, сэр Джошуа Рейнолдс и еще несколь­
ко членов Литературного клуба, которых Джонсон специально со­
брал для знакомства со мной, ибо в тот вечер мне предстояло быть
избранным в члены сего уважаемого сообщества. Джонсон оказал
мне честь, выдвинув мою кандидатуру. <...> Джонсон высоко отозвал­
ся о Джоне Беньяне: «"Путь паломника" заслуживает высшей похва­
лы своей изобретательностью, фантазией, да и композицией тоже;
лучшим же доказательством непреходящего значения этой книги
является ее давняя и громкая слава. Немного книг в истории чело­
вечества пользовались у читателя таким успехом. Примечательно,
что начало "Паломника" очень напоминает начало поэмы Данте,
хотя в то время английского перевода "Божественной комедии" еще
не было. Есть все основания полагать, что Беньян читал Спенсера».
Кто-то обмолвился, что памятники великим людям следовало бы
ставить не только в Вестминстерском аббатстве, но и в соборе Свя­
того Павла, и возник спор, чей памятник в этом случае был бы пер­
вым. Кто-то предложил Поупа. Джонсон: «Поуп был католиком — я
бы с него не начинал. Я бы отдал предпочтение Мильтону. Сегодня
я ставлю его выше, чем в двадцатилетнем возрасте. У него и у Батле-
ра58 мыслей больше, чем у любого другого нашего поэта».
В субботу 1 мая мы вместе, как встарь, обедали в «Мирте». Джон­
сон был спокоен, однако к беседе расположен не слишком. «Ирлан­
дцы (заметил он) лучше сходятся с англичанами, чем шотландцы;
язык их ближе к английскому, в результате чего ирландские актеры

Отечество карикатуры и пародии
всегда пользовались большим успехом, чем шотландские. К тому же,
сэр, в ирландцах нет того обостренного национального чувства, ка­
кое находим мы у шотландцев. К вашей чести, Босуэлл, должен ска­
зать, что из всех ваших соотечественников вы — наименее шотлан­
дец. Вы, пожалуй, единственный из известных мне шотландцев,
который в каждой второй фразе не упоминает какого-нибудь дру­
гого шотландца». <...>
«Совесть — это всего лишь наша убежденность в том, что суще­
ствует надобность в одном деле и отсутствие надобности в другом;
а потому в вопросах морали, вопросах ясных, незамутненных, со­
весть очень часто служит нам вполне надежным поводырем. Преж­
де чем решать вопрос «по совести», необходимо досконально его
изучить. В вопросах же закона и факта совесть принято путать с
убеждением. Наша совесть никогда не подскажет нам, в чем состоят
права другого человека; их мы можем узнать лишь посредством ло­
гики, рационального или исторического изыскания. Оперируя же
совестью там, где следует оперировать убеждением, мы нарушаем
права одного человека ради удобства другого» <...>
В пятницу 7 мая я обедал с ним в доме моих друзей Эдварда и
Чарльза Дилли, книготорговцев из Поултри. <...> Заговорили о тер­
пимости. Джонсон: «Каждое общество имеет право стоять на страже
мира и правопорядка, а стало быть, имеет все основания препятство­
вать распространению мнений, представляющих для этого общества
опасность. Говорить, что судья имеет на это право, — неточно; пра­
во имеет не судья, но общество, доверенным лицом которого судья
является. Препятствуя распространению мнений, каковые он счита­
ет опасными, судья может быть не прав с точки зрения моральной
или теологической, однако с точки зрения политической он действу­
ет правильно». Майо (шотландский пастор. — АЛ.): «Я придержива­
юсь того мнения, сэр, что каждый человек имеет право на выраже­
ние своих религиозных убеждений, и судья препятствовать этому не
вправе». Джонсон: «Сэр, я согласен с вами. Каждый человек имеет
право на свободу совести, и судья бессилен лишить его этой свобо­
ды. Однако не следует путать свободу мыслить со свободой говорить,
тем более — со свободой проповедовать. Каждый человек обладает
неотъемлемым правом думать так, как ему заблагорассудится, ведь
что он думает, обнаружить невозможно. Однако с точки зрения мо­
рали он обязан самосовершенствоваться и мыслить по справедли­
вости. Вместе с тем, сэр, коль скоро вы член общества, вы не имеете
права обучать тому, что идет вразрез с представлениями общества.

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» р) "| С)
Судья, повторяю, может быть неправ, но если его точка зрения со­
ответствует общественной, он может и должен отстаивать то, что
думает». Майо: «В таком случае, сэр, мы погрязнем в наших ошибках
и истина не восторжествует никогда; прав, значит, был тот судья, что
преследовал первых христиан». Джонсон: «Сэр, установить религи­
озную истину можно лишь одним способом — мученичеством. Су­
дья имеет право обеспечивать соблюдение того, что он полагает вер­
ным; тот же, кто отстаивает истину, имеет право страдать. Боюсь, что
нет иного способа установить истину, кроме как преследованием, с
одной стороны, и долготерпением — с другой».
В воскресенье 8 мая я обедал с Джонсоном у мистера Лэнгтона.
<...> Заговорили о литературной собственности. «Принято думать
(сказал Джонсон), что сочинители обладают большими правами на
свою литературную продукцию, чем все прочие правообладатели;
что право это метафизическое, творческое, которое, по сути сво­
ей, должно быть вечным. И тем не менее все нации единодушно
этому праву противятся; равно как противно оно разуму и ученос­
ти, ибо, будь это право вечным, ни одна книга, какой бы ученой она
ни была, не могла бы распространяться по миру, если б ее автору
взбрело почему-то в голову свести число экземпляров до миниму­
ма. Ни одну книгу нельзя было бы издать с примечаниями, пусть
бы и совершенно необходимыми, если бы автор по недоразумению
решил этому воспротивиться. А потому, исходя из всеобщей пользы,
какую бы ценную книгу ни создал и ни издал сочинитель, книга эта
после выхода в свет должна принадлежать уже не ее автору, но об­
ществу — разумеется, при условии, что автор претендует на адек­
ватное вознаграждение, каковое будет выражаться в обладании
исключительным правом на свое детище на протяжении значитель­
ного числа лет». <...>
1775
Какие слова употребил мистер Макферсон59 в письме к Мэтру (док­
тору Джонсону. — А/7.), мне неизвестно, однако я слышал, что слова
эти с языком литературных споров несовместимы. Ответ доктора
Джонсона не заставил себя ждать, он был опубликован в газетах и с
тех пор неоднократно, хоть и с разночтениями, помещался в печа­
ти. Привожу поэтому письмо доктора Джонсона в том виде, в каком

Отечество карикатуры и пародии
оно было мне продиктовано, мною в его присутствии написано и
его собственной рукой помечено: «Написанному верить».
Мистеру Джеймсу Макферсону
Получил Ваше глупое и наглое письмо. Любые нападки с Вашей
стороны не останутся безнаказанными; то же, что не смогу сделать
я сам, сделает за меня закон. Можете быть уверены: какими бы угро­
зами меня ни стращали, я и впредь найду способ вывести на чистую
воду отъявленного проходимца вроде Вас.
Отчего я, по-Вашему, должен отречься? Я считал — и продолжаю
считать — Вашу книгу подлогом. Аргументы в подтверждение этой
точки зрения я представил на суд публики, и Вы можете, если поже­
лаете, их опровергнуть. Гнев Ваш меня мало трогает. Ваши литера­
турные способности не чрезмерны; то же, что довелось мне слышать
о Вашей нравственности, вынуждает меня обратить внимание не на
то, что Вы скажете, но на то, что докажете. Можете, если хотите,
письмо это напечатать.
Сам. Джонсон
В пятницу 24 марта я повстречался с ним в Литературном клубе.
<...> До его прихода мы говорили о «Путешествии к западным ост­
ровам» и о его желании «обрести второе зрение»60, что, признаться,
несколько нас рассмешило. <...> В тот вечер Джонсон пребывал в
отличном настроении и говорил с воодушевлением и блеском. Он
критиковал — как, впрочем, и всегда — Свифта: «"Сказка бочки" на­
столько значительнее всех прочих его сочинений, что с трудом ве­
рится, что написал ее он; здесь столько блеска, такое изобилие мыс­
лей, столько естественности, искусства и жизни». Я спросил, что он
думает о «Путешествии Гулливера». Джонсон: «Главное было приду­
мать великанов и лилипутов; остальное не составляло труда». Я попы­
тался было взять сторону Свифта и привлечь тех, кто защитил бы его
с большим успехом, чем я, — но безуспешно. Наконец, Джонсон, сам,
по собственной инициативе, весьма высоко отозвался об описании
предметов, найденных в кармане «Человека-Горы», в особенности же
часов, с которыми он (Джонсон. — АЛ.) сверялся постоянно. <...>
На следующий день я обедал с Джонсоном у мистера Трейла.
Джонсон ополчился на Грея, назвав его «прескучным существом».
Босуэлл: «Насколько я понимаю, это был человек сдержанный и в
обществе мог казаться скучным — в обществе, но не в поэзии». Джон­
сон: «Сэр, Грей был скучен в обществе, скучен у себя в кабинете —

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» β ? 1
скучен везде. Он был скучен иначе, чем остальные, отчего многие и
сочли его великим поэтом. Он же был не поэтом, а механической
игрушкой. <...>
В пятницу 31 марта я ужинал с доктором Джонсоном и с еще
несколькими друзьями. Кто-то из присутствующих попытался, при­
чем излишне прямолинейно, поддеть Джонсона в связи с его недав­
ним появлением в театре61, однако вынужден был о своем поступке
пожалеть. «Почему же, сэр, вы пошли на бенефис миссис Абингтон?
Вы ее прежде видели?» — «Нет, сэр». — «Вы ее прежде слышали?» —
«Нет, сэр». — «Зачем же в таком случае ходили?» Джонсон: «За тем,
дорогой сэр, что она любимица публики. Когда любовь народа к вам
составит хотя бы одну тысячную от любви к миссис Абингтон, я
приду и на ваш бенефис тоже».
На следующее утро я выиграл пари у Дианы Бьюклерк, которая
не верила, что у меня хватит смелости узнать у доктора Джонсона,
что означает одна его странная причуда. Дело в том, что в клубе не
раз видели, как он, выжав из апельсина сок, прячет выжатый апель­
син в карман. Об этом мне рассказывали Бьюклерк и Гаррик, кото­
рые никак не могли взять в толк, зачем Джонсон это делает. И вот,
увидев у него на столе выжатый апельсин, акккуратно почищенный
и нарезанный, я решил задать ему сакраментальный вопрос. «Теперь
я вижу (сказал я), что вы делаете с выжатыми апельсинами, которые
выносите из клуба в кармане». Джонсон: «Да, к апельсинам я питаю
слабость». Босуэлл: «Но что вы делаете с выжатыми апельсинами,
позвольте узнать? Вы его аккуратно разрезали, а дальше?» Джонсон:
«Пусть сохнет». Босуэлл: «А дальше-то что?» Джонсон: «А вот этого я
вам не скажу». Босуэлл: «Стало быть, мир так и останется в неведе­
нии? Будут говорить лишь (добавил я с напускной серьезностью), что
доктор Джонсон почистил апельсин и положил его сушить, — како­
ва же дальнейшая участь апельсина, сообщить наотрез отказывает­
ся». Джонсон: «И не просто отказывается сообщить, а отказывается
сообщить самым своим близким друзьям!» <...>
На следующий день 2 апреля я обедал с ним у мистера Хула. За­
говорили о Поупе. Джонсон: «Свою "Дунсиаду" он сочинил, чтобы
прославить себя, а не опорочить тупиц. В этом состояла его главная
цель. В противном случае тупицы могли бы нападать на него сколь­
ко угодно — он отмахивался бы от них, как от мух. Нет сомнений,
Поупу доставляло немалое удовольствие поддеть их; однако еще

Отечество карикатуры и пародии
большее удовольствие он получал, наблюдая за тем, как остроумно
он их поддевает».
В среду 5 апреля я обедал с ним у братьев Дилли. <...> Разговор
зашел об ораторском искусстве. Джонсон: «Способности человека не
следует оценивать в зависимости от того, умеет он или не умеет
выражать свои мысли на публике. Айзек Хокинс Браун62, один из са­
мых блестящих умов наших, попав в Парламент, ни разу не раскрыл
рта. Что же до меня, то я считаю: хуже молчать, чем попытаться го­
ворить и потерпеть неудачу; точно так же как гораздо достойнее ввя­
заться в бой и потерпеть поражение, чем сдаться без боя». Мне до­
вод этот показался весьма спорным, ибо, если человек не раскрыл
рта, всегда можно сказать, что он говорил бы прекрасно, если б по­
пробовал; тогда как, если он попробовал выступить и у него ничего
не получилось, сказать в его защиту будет нечего. «Почему же (спро­
сил я) считается постыдным, если человек не вступает в бой, и впол­
не естественным, если он не говорит на людях?» Джонсон: «Потому
что нежелание говорить на людях объясняется вовсе не только от­
сутствием решимости; бывает, например, что человеку попросту не­
чего сказать. Между тем как вы сами прекрасно знаете, сэр: мужество
считается величайшей добродетелью, ведь без этой добродетели
человек едва ли сможет сохранить любую другую».
В четверг 6 апреля я обедал с ним у Томаса Дэвиса вместе с жи­
вописцем мистером Хикки и актером мистером Муди, старинным
моим знакомым. Доктор Джонсон, как обычно, довольно пренебре­
жительно отозвался о Колли Сиббере. <...> Тем не менее он отдал
должное некоторым его комедиям, сказав, что нет оснований пола­
гать, будто «Беспечного мужа» сочинил кто-то другой. Дэвис заме­
тил, что Сиббер был первым драматургом, выведшим на сцене свет­
ских дам. Джонсон опроверг это наблюдение и привел несколько
примеров из других, более старых комедий. Дэвис (дабы оправдать­
ся) заметил: «Я имел в виду лишь благопристойных, высоконрав­
ственных дам». — «Я думаю (сказал Хикки), что благопристойность
и благонравие неразделимы». Босуэлл: «Вовсе нет, сэр. Люди самые
благопристойные оказываются на поверку самыми безнравственны­
ми. Разве лорд Честерфилд не учит нас не отделять добродетель от
порока?63 Человек и в самом деле не благопристоен, когда напива­
ется; однако большинство грехов совершается весьма благопристой­
но; можно благопристойно совратить жену друга; можно столь же
благопристойно подтасовывать карты». Хикки: «Не вижу тут ничего

Джеймс Босуэлп ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi *? 3
благопристойного!» Босуэлл: «Сэр, это, быть может, и непристой­
но, но вполне благопристойно». Джонсон: «Вы имеете в виду раз­
ные вещи. Один из вас подразумевает показную добродетельность,
другой — искреннюю. Человек, отличающийся внешней благопри­
стойностью, и в самом деле может быть весьма безнравственен.
Ловлас в "Клариссе"64 — персонаж вполне благопристойный, но и
абсолютно порочный. Том Гарви, который умер на днях, был зло­
деем, что не мешало ему быть одним из самых благопристойных
людей на свете».
«Нет ни одной профессии (сказал он), которой бы человек уде­
лял все свое время. Если б можно было подсчитать, мы бы удивились,
как мало времени ум наш занят тем, что занимает нас в жизни боль­
ше всего. Нет на свете судьи, который был бы судьей денно и нощ­
но65. Даже самый лучший адвокат думает о своей работе очень не­
много; большую часть дел он выполняет по инерции. Когда-то я
писал в журналы и подсчитал, что если писать всего страницу в день,
то за десять лет можно опубликовать девять томов». <...> «Когда че­
ловек пишет, ни с чем не сверяясь, он пишет очень быстро. Однако,
чтобы писать, надобно читать, — поэтому больше всего времени со­
чинитель тратит на чтение; чтобы написать одну книгу, приходится
иногда перерыть целую библиотеку».
«Всякое знание (заметил он) представляет собой определенную
ценность. В мире нет ничего столь мелкого и незначительного, чего
я предпочел бы не знать. Точно так же стремимся мы и к власти, ка­
кой бы ничтожной эта власть ни была. Мужчина ни за что не согла­
сился бы выучиться подшивать кайму на юбку жене или служанки,
если б навык этот ничего ему не сулил...»
В воскресенье 16 апреля, в первый день Пасхи, отстояв празднич­
ную службу в соборе Святого Павла, я обедал с доктором Джонсо­
ном и миссис Уильяме. Я заметил, что Гораций был неправ, сказав­
ши «Nil admirari»66, ибо считал, что восхищение — это одно из самых
приятных наших чувств; я выразил также сожаление, что с годами
утерял склонность восхищаться, что, впрочем, происходит с возра­
стом со всеми. Джонсон: «Сэр, с возрастом человек приобретает то,
что лучше восхищения, — он приобретает рассудительность, способ­
ность видеть истинную цену вещей». Я, однако ж, настаивал, что вос­
хищение доставляет больше радости, чем рассудительность, подоб­
но тому как любовь более приятна, чем дружба. «Чувство дружбы
(сказал я) подобно насыщению жареным мясом, тогда как любовь
сравнима с легким опьянением шампанским». Джонсон: «Нет, сэр,

Б23
Отечество карикатуры и пародии
восхищение и любовь пьянят, в то время как рассудительность и
дружба взбадривают». <...> Тут он принялся рассуждать о преимуще­
ствах чтения, оспаривая весьма расхожую, поверхностную точку
зрения, согласно которой знания приобретаются в беседе. «Основа
(сказал он) закладывается только посредством чтения; основные
знания следует черпать из книг, после чего, впрочем, знания эти
должны пройти испытание жизнью. В беседе убеждения не форми­
руются. Разные люди говорят разное. Части истины, которую мы по
крупицам собираем таким образом из бесконечного множества ис­
точников, находятся друг от друга на таком большом расстоянии, что
целое видится с трудом». <...>
Жаль, что он (Джонсон. —АЛ.) подробно не описал свое путеше­
ствие по Франции. <...> Однако во время этого путешествия, которое
продолжалось около двух месяцев, записи о своих впечатлениях он
делал. <...>
Окт. 10, вторник. Видели École Militaire67, в которой обучаются
150 молодых людей. <...> Здание внушительное, однако, за вычетом
парадной залы, неказистое. У французов большие квадратные окна
и добротная железная ограда. Пища же груба. <...>
Окт. 11, среда. Проехали Place de Vendôme68; красивая, величи­
ной примерно с Ганновер-сквер. Живут представители высших со­
словий. Посреди — Людовик XIV в седле. <...> Обедали с Боккажем,
маркизом Бланшетти и его женой. Маркиза Бланшетти угощала де­
сертом, вскользь заметив, что он очень дорог. <...> У французов нет
законов для поддержания нищих. Монах у них — не обязательно
священник. Бенедиктинцы встают в четыре и на полтора часа в
церковь; вновь в церковь за полчаса до обеда, и еще на полчаса
после; и опять — от семи до восьми. Спать им дозволяется восемь
часов. Физический труд в монастырях обязателен.
Окт. 14, суббота. Были в доме у г-на Арженсона. Всё в зеркалах
и в золоте. <...> Повсюду зеркала, чтобы отражалось убранство ком­
нат. <...> Днем побывал у г-на Фрерона, журналиста. По-латыни го­
ворит с трудом, но меня вроде бы понимал. Дом не богат, но удо­
бен. Семья — жена, сын и дочь — происхождения не благородного,
но держатся пристойно. Приемом остался доволен. Хочет перево­
дить мои книги — буду посылать их ему с пояснениями.

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» (5 ? 5
Окт. 16, понедельник. Пале-Рояль очень величествен и надменен.
Картин великое множество. Три — Рафаэля. «Святое семейство».
Одна, небольшая, — Микеланджело. Один зал — целиком Рубенс.
Рафаэль хорош.
Тюильри. Статуи. Венера. <...> Много другого. Беднякам гулять в
парке запрещается. По вечерам сидение на скамейке обходится в два
су. Pont tournant69.
Окт. 17, вторник. <...> Дворцы, прочие величественные здания
растворяются в памяти почти бесследно. Их образы живы лишь в
воображении тех, кто о них говорит. Входя, вспомнил жену — она
была бы за меня рада. Мне же сейчас радоваться не за кого — и я не
радуюсь.
Во Франции нет среднего сословия.
В воскресенье в Париже открыто так много магазинов, что день
этот мало чем отличается от всех остальных. <...>
Окт. 18, среда. <...> В Париже одна беднота.
К нам пришел переводчик Со мной обходителен. Представился.
Я испытал угрызения совести — в переводчике нужды нет. Увидели
короля и королеву за обедом. И придворных дам. <...> Вечером — на
комедию. Ничего не видел и не слышал. Дамы пьяны. <...>
Окт. 20, пятница. Видели в лесу королеву верхом — бежевая на­
кидка. Пегий жеребец. Скакала галопом. <...> Видели королевских
лошадей и собак. Почти все собаки английские. Выродились.
Лошади не самые лучшие. В конюшнях холодно. В конурах не­
пролазная грязь.
Субб. 21. Ночью возвратились в Париж <...> Дерево, поваленное
ветром. Все французские стулья — из крашеных досок.
Солдаты во Дворце правосудия. Судьям не подчиняются. <...>
Женские седла никуда не годятся. У королевы уздечка прошита се­
ребром. <...>
Окт. 22. Воскр. Версаль — жалкий городок. Множество карет и
повозок. К стене прилепились лавчонки. <...> Зверинец. <...> Черный
китайский олень — оч. маленький. Носорог: рог сломан — думаю,
отрастет. <...> Молодой слон — бивни только еще пробиваются. Мед­
ведь с поднятыми лапами — все оч. послушны. Лев. Тигров толком
не разглядел. <...> Два верблюда — оба одногорбые. <...>

Отечество карикатуры и пародии
Окт. 24, вторник. Побывали в королевской библиотеке. <...> От­
туда — в Сорбонну. Библиотека оч. большая, но, в отличие от коро­
левской, — без решеток <...> Доктора Сорбонны равны между собой;
избираются на вакантное место; зарабатывают мало.
Окт. 29. Воскр. Видели их приют. Enfants trouvés70. В одной ком­
нате 86 младенцев. Умирает примерно треть. Семилетних обучают
ремеслу. <...> Кормилиц не хватает. <...>
Вот что он рассказал мне о своей поездке во Францию, когда мы
встретились с ним на следующий год: «Сэр, я побывал в Париже и
под Парижем, однако по-настоящему познакомиться со страной не
успел — для этого следовало пробыть в ней дольше. <...> Знать во
Франции купается в роскоши, остальные же бедствуют. У них нет
того, что есть у нас, — золотой середины, среднего сословия. Лавки
в Париже довольно бедные; мясо на рынках такое, каким в Англии
кормят разве что в тюрьмах; по справедливому замечанию мистера
Трейла, хваленая французская кухня — не от хорошей жизни, ибо
есть без специй свое мясо французы не в состоянии. Народ невос­
питанный: сплевывают на каждом шагу. На приеме у хозяйки модно­
го литературного салона, лакей взял пальцами кусочек сахару и бро­
сил его мне в кофе. Я было хотел сахар вынуть, но, сообразив, что
сделано это без всякой задней мысли, отпил из чашки, вдыхая "аро­
матные пальчики" этого болвана. Та же самая дама вынуждена была
заварить чай à l'Anglaise83; носик чайника забился, и она приказала
лакею продуть его. Франция, сэр, хуже Шотландии во всем, кроме
климата. Природа была к французам благосклоннее, сами же они
сделали для себя меньше, чем шотландцы». <...>
1776
<...> Во вторник 19 марта мы встретились утром в кофейне «Сомер­
сет» на Стрэнде, подле которой останавливалась почтовая карета,
следовавшая в Оксфорд. С доктором Джонсоном был мистер Гуинн,
архитектор, рядом с нами сел какой-то неизвестный ни мне, ни ему
джентльмен из Мертон-колледжа. Дорогой мы разговорились; при­
сутствие незнакомца никак Джонсона не смущало. Я заметил, что
Гаррик, собиравшийся вскоре оставить сцену, заживет теперь в свое
удовольствие. Джонсон: «Сомневаюсь, сэр». Босуэлл: «Отчего же? Ведь

Джейж Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi г? J
его можно уподобить Атланту, которому нет более нужды поддер­
живать небесный свод». Джонсон: «Не уверен, сэр, удержится ли он,
освободившись от такого бремени, на ногах. Как бы то ни было, от­
ныне он будет вести жизнь настоящего джентльмена, а не полуакте­
ра-полуджентльмена. Он не будет впредь подвергаться освистыва­
нию публики и оскорблениям лицедеев, которых он всегда держал
в узде и которые рады были ему при случае отомстить». Босуэлл: «Ве­
роятно, Гаррик сдержит свое обещание и будет раз в год давать спек­
такли в пользу престарелых актеров». Джонсон: «Увы, сэр, в самом
скором времени он и сам будет престарелым актером». <...>
Мы отправились в Тринити-колледж, где он (Джонсон. — АЛ.)
представил меня мистеру Томасу Уортону, с которым провели мы
часть вечера. Разговор зашел о биографическом жанре. Джонсон:
«Биография удается редко. Только тот, кто живет под одной крышей
с человеком, чью биографию пишет, может описать его жизнь с точ­
ностью и беспристрастностью. Впрочем, и в этом случае подметить
наиболее существенные черты способны лишь единицы. Капеллан
покойного епископа, взявший на себя труд написать его биографию
и обратившийся за помощью ко мне, так и не смог ничего толком
про него рассказать». <...>
В тот вечер мистер Уортон был занят, и ужинать мы отправились
без него. Я спросил у Джонсона, не роняем ли мы себя в глазах обще­
ства, когда тщимся выделиться, сойтись с известными людьми, сло­
вом, получить от жизни как можно больше. Джонсон: «Нет, сэр, рас­
ширяя круг своего общения, мы и сами становимся значительнее».
Я раскритиковал смехотворные сатирические диалоги между дву­
мя запряженными в карету лошадьми, а также прочий вздор, недав­
но опубликованный Баретти. Доктор Джонсон со мной согласился
и сказал: «Все необычное быстро приедается. "Тристрама Шенди"
читали недолго». Я выразил желание познакомиться с одной дамой,
которая прославилась своим исключительным обаянием и благород­
ством. Джонсон: «Никогда не верьте в исключительность, коими на­
деляет нас молва. Уверяю вас, сэр, исключительность эта преувели­
ченная. Люди не так уж сильно отличаются друг от друга». Я назвал
Берка. Джонсон: «Вот Берк и в самом деле исключительный человек.
Поток его мыслей поистине бесконечен». Должен сказать, что Джон­
сон был самого высокого мнения о талантах этого человека с пер­
вых же дней их знакомства. Сэр Джошуа Рейнолдс рассказывает, что,
когда мистера Берка в первый раз избрали в Парламент и сэр Джон
Хокинс выразил в этой связи недоумение, Джонсон сказал: «Для нас,
друзей мистера Берка, нет никаких сомнений, что это будет один из

Отечество карикатуры и пародии
первых людей государства». Однажды, когда Джонсон заболел и от
слабости говорил меньше обычного, он заметил: «Беседа с этим че­
ловеком (Берком. — АЛ.) отнимает у меня все силы. Явись он сей­
час, я бы этого не выдержал». Беседу он всегда считал схваткой, а
Берка — достойнейшим из противников.
В пятницу 22 марта мы выехали с рассветом из Хенли, где про­
вели предыдущую ночь, и прибыли часов в девять утра в Бирмин­
гем, после чего, позавтракав, отправились с визитом к его старому
школьному другу мистеру Гектору. <...> Доктор Джонсон сказал мне:
«У мистера Гектора вы увидите его сестру миссис Керлесс, вдову свя­
щенника. Это была моя первая любовь. Теперь любовь забылась, од­
нако друг к другу мы относимся с чувствами самыми нежными». <...>
Когда вечером он вновь заговорил о миссис Керлесс, казалось, пре­
жние чувства в нем ожили. «Женись я на ней, — сказал он, — и я был
бы ничуть не менее счастлив в браке». Босуэлл: «Скажите, сэр, не
кажется ли вам, что мужчина может быть одинаково счастлив с пя­
тьюдесятью разными женщинами?» Джонсон: «Не с пятьюдесятью, а
с пятьюдесятью тысячами». Босуэлл: «Стало быть, сэр, вы не согласны
с теми, кто считает, что есть мужчины и женщины, которые созданы
друг для друга, и что если они не встретятся, то останутся несчаст­
ливы на всю жизнь». Джонсон: «Разумеется, не согласен, сэр. Думаю,
браки наши были бы не менее, а то и более счастливы, если бы зак­
лючал их по здравому размышлению и без ведома брачующихся
лорд-канцлер. <...> Брак, сэр, куда более необходимая вещь для муж­
чины, чем для женщины, ибо мужчина куда менее способен окру­
жить себя домашним уютом. Помните, я говорил на днях одной даме,
что меня всегда удивляло, отчего это юные девицы так рвутся замуж,
ведь, не будучи замужем, они пользуются гораздо большей свободой
и вниманием. Впрочем, главной причины я не назвал: замуж они
выходят в подражание другим». Босуэлл: «А не потому ли, что в сво­
ем воображении они рисуют себе брак куда более притягательным,
чем он есть в реальности? Не становимся ли мы, равно как и жен­
щины, жертвами иллюзии?» Джонсон: «Верно, сэр, и жертв этой
иллюзии не счесть». Босуэлл: «Не знаю, сэр, но мне кажется, что лю­
бовь приносит больше несчастья, чем счастья». Джонсон: «Я придер­
живаюсь на этот счет другого мнения, сэр». <...>
В четверг 28 марта мы продолжили наше путешествие. Я сказал,
что старый мистер Шеридан жалуется на неблагодарность мистера
Уэддерберна и генерала Фрейзера, которые в молодости, когда толь-

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi ? Oj
ко начинали свою карьеру в Англии, были многим ему обязаны.
Джонсон: «Да, сэр, мы склонны жаловаться на неблагодарность тех,
кто преуспел больше нас. Когда человек попадает в высокие сферы,
приобретает иные привычки, он не может сохранить свои старые
связи. Ведь те, кто знал его прежде, в бытность его таким же, как и
они, могут счесть, что отношение его к ним не изменилось, а ведь
это действительности не соответствует; вдобавок старый знакомый
всегда может припомнить нечто неподобающее, пусть бы даже всем
и известное».
В среду 3 апреля, придя к нему, я застал его за делом: он расстав­
лял книги, а поскольку были они большей частью очень стары, над
его головой стояло облако пыли. На нем были огромные перчатки,
из тех, в которых садовники подрезают живую изгородь, и я вспом­
нил, что говорил о нем доктор Босуэлл, мой дядюшка: «Этому тита­
ну мысли, — говаривал он, — по плечу целые библиотеки». <...> Мы
договорились пообедать вечером в «Мирте». <...> Я взял с собой мис­
тера Мюррея, генерального стряпчего Шотландии, бывшего теперь
одним из судей Высокого суда Парламента, заседавшего в это вре­
мя. <...> Мистер Мюррей похвалил древних философов за бесприст­
растие и доброжелательность в спорах. Джонсон: «Сэр, их доброже­
лательность объясняется тем, что они легкомысленно относились к
религии. Будь они набожны, их боги не представали бы перед нами
в столь нелепом свете. Они с доброжелательностью оспаривали при­
чудливые теории друг друга по той простой причине, что истина их
не интересовала. Когда человеку нечего терять, противник не вызы­
вает у него раздражения.. Вот почему у Лукиана все отрицающий
эпикуреец сохраняет спокойствие; стоик же, который отстаивает
положительные идеалы, то и дело выходит из себя. Недовольство че­
ловеком, который оспаривает нашу точку зрения, есть естественное
следствие того волнения, какое мы испытываем. Ведь каждый чело­
век, который оспаривает мои убеждения, вызывает у меня сомнения
в их правомерности и тем самым вселяет в меня тревогу; а где тре­
вога — там и раздражение. Только истинно верующие люди распа­
ляются, когда их вера подвергается сомнению, ведь жизнь и вера для
них — одно». Мюррей: «Мне кажется, сэр, что мы не столько сердим­
ся на человека, оспаривающего нашу точку зрения, сколько жалеем
его». Джонсон: «Верно, сэр, мы хотим убедить собеседника в преиму­
ществе нашей точки зрения, однако еще больше хотим мы покоя.
Посудите сами. Если бы в эту комнату ворвался сумасшедший с пал­
кой, мы бы с вами, разумеется, пожалели его, однако первым нашим

Отечество карикатуры и пародии
побуждением было бы позаботиться не о нем, а о себе; сначала мы
бы повалили его на пол, а уж потом пожалели. Нет, сэр, любой из
нас проявит доброжелательность в споре лишь в том случае, если
предмет спора нас не затрагивает. Я буду совершенно хладнокров­
но спорить о том, повесят ли назавтра сына моего знакомого или
нет. Однако если мой собеседник попытается убедить меня в том, что
виселица грозит моему собственному сыну, от моей беспристраст­
ности не останется и следа». «Если меня попытаются убедить (заме­
тил, в подтверждение его слов, я), что моя жена, которую я горячо
люблю и которой у меня нет никаких оснований не верить, — жен­
щина недостойная, более того — мне неверна, я очень рассержусь,
ибо мой собеседник посеял во мне страх, что я буду несчастлив».
Мюррей: «Но, сэр, истина способна за себя постоять». Джонсон: «Да,
сэр, но отстаивать ее мучительно. Представьте, например, что вас,
человека, ни в чем не повинного, раз в неделю судят за государствен­
ную измену».
Утром 5 апреля на Страстную пятницу я шел с Джонсоном из цер­
кви Святого Клемента. Босуэлл: «Итак, вы выступаете противником
прелюбодеяния?» Джонсон: «Ярым противником. Дабы воспрепят­
ствовать внебрачным связям, я бы примерно, не то что теперь, на­
казывал прелюбодеев. Во всех странах прелюбодеяние, равно как и
воровство, имело место всегда, однако закон карал прелюбодеяние
и воровство в разное время и в разных странах по-разному. Прелю­
бодействовать, равно как и воровать, люди будут во все времена, ибо
так устроен мир, однако абсурдно полагать, как это не раз уже дела­
лось, что проститутки нужны для того, чтобы уберечь общество от
распаленных страстью безумцев; да что там общество — чтобы со­
хранить целомудрие наших жен и дочерей! Поверьте, сэр, только
суровый закон сможет справиться с этим злом, будет способствовать
увеличению числа брачных союзов». Босуэлл: «Представьте себе, что
у человека есть дочь, и человек этот знает, что дочь согрешила, —
знает, но помалкивает. Не следует ли ему выгнать дочь из дому? Не
будет ли он, оставив ее у себя, соучастником обмана? Ведь какой-
нибудь достойный, ничего не подозревающий юный джентльмен
может просить руки его дочери». Джонсон: «Сэр, человек этот соуча­
стником обмана не является. Его дочь живет у него в доме, и если
какой-нибудь юный джентльмен вознамерится за ней ухаживать,
пусть действует на свой страх и риск. Если же друг отца этой девуш­
ки, да и любой другой человек, спросит его совета, жениться ему на
ней или нет, отцу следует, не вдаваясь в объяснения, этого человека

Джеймс Босуэля ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi ^ 1
разубедить. В том же случае, если у него есть и другие дочери, кото­
рым грех сестры известен, ему надлежит увезти согрешившую в дру­
гое место. Жизнь учит нас судить о людях самим, без подсказки со
стороны; человек вовсе не обязан ради того, чтобы сказать правду
или защитить свою честь, распространяться о грехах своей дочери
или же своих собственных. Тот, кто обесчестил дочь своего друга,
вовсе не обязан говорить всем и каждому: "Будьте со мной осторож­
ны. Не торопитесь пускать меня в свой дом. Однажды я уже обесче­
стил дочь своего друга. Могу обесчестить и вашу дочь тоже». <...>
Я рассказал ему про новый игорный дом, о котором говорил мне
мистер Бьюклерк и в котором ставки, по слухам, были очень высо­
ки. Джонсон: «Уверяю вас, сэр, все это пустая болтовня. Кто, скажите
на милость, разорился за карточным столом?! Таких случаев бывает
от силы пять-шесть за столетие. Азартная игра считается почему-то
большим злом, а между тем куда больше людей разоряется, пустив­
шись в коммерцию, занимаясь прочими рискованными делами». <...>
На эту тему он уже однажды высказывался, что, впрочем, не поме­
шало ему заметить как-то, когда мы были с ним в Оксфорде: «Жаль
все-таки, что я не умею играть в карты!» Такая перменчивость объяс­
няется очень просто: доктор Джонсон любил оригинальничать, а
потому, бывало, нарочно высказывал идеи заведомо спорные, что­
бы, доказывая их правоту, продемонстрировать столь свойственные
ему логику и находчивость. Обыкновенно начинал он так: «Что же
до плюсов и минусов карточной игры, то...» — «Видите (говорил в
таких случаях Гаррик), он еще не решил, чью сторону возьмет». Как
видно, доктору Джонсону доставляло удовольствие непременно со­
беседнику противоречить, особенно если тот вел себя излишне са­
монадеянно, а потому не было, пожалуй, ни одной темы, за исклю­
чением разве что основополагающих религиозных и моральных
истин, которые бы он с жаром не оспаривал. <...>
В среду 10 апреля я обедал с ним у мистера Трейла; был мистер
Мэрфи и кто-то еще. <...> О критических журналах Джонсон ска­
зал: «В большинстве своем они крайне пристрастны. Не могу при­
вести ни одного примера беспристрастного критического журнала».
Авторы журналов, заметил он, делятся на критиков и рецензентов.
«Критики хоть и христиане, однако в христианской любви они
отродясь замечены не были; они ратуют за уничтожение всего и
вся. Рецензенты же — за соблюдение законов, и церковных, и го­
сударственных. Рецензенты часто пишут о книгах, не читая их до
конца; они ухватывают основной смысл, а дальше пишут что взду-

Отечество карикатуры и пародии
мается. Критики же фантазии лишены и предпочитают читать кни­
гу от корки до корки». <...>
Мысль о путешествии по Италии по-прежнему его занимала. «Тот,
кто не был в Италии (сказал он), постоянно чувствует себя ущемлен­
ным, ведь он не видел того, что каждому человеку видеть причитает­
ся. Берега Средиземноморья — великая цель для каждого путешествен­
ника. На этих берегах некогда существовали четыре великих мировых
империи: ассирийская, персидская, греческая и римская. Вся наша
религия, почти все наши законы, почти все наши искусства, почти все,
что ставит нас выше дикарей, пришло к нам с берегов Средиземно­
морья». <...> Заговорили о переводе. Я сказал, что не могу дать перево­
ду определение, мне не с чем даже его сравнить, однако мне представ­
ляется, что перевод поэзии может быть лишь подражанием. Джонсон:
«Точно следует переводить научные книги, а также исторические, за
вычетом риторических пассажей, что есть чистая поэзия. Поэзия же
переведена быть не может — вот почему поэты и являются храните­
лями языка, ведь мы бы не трудились учить иностранный язык, если
бы все на нем написанное можно было читать в переводе. Потому мы
и учим язык, что красоты поэзии невозможно сохранить на любом
другом языке, кроме того, на каком она написана»<...>
В пятницу 12 апреля я обедал с ним у нашего друга Томаса Дэви-
са. <...> Я заметил, что серьезным недостатком«Отелло» является от­
сутствие в этой трагедии морали, ибо заподозрить в измене жену
после всего, что ему внушили, у Отелло были все основания. Джон­
сон: «Во-первых, сэр, мы извлекаем из "Отелло" ту весьма полезную
мораль, что не следует вступать в неравный брак; во-вторых, мы на­
учаемся отгонять от себя подозрения, ведь Отелло заподозрил жену
только потому, что, по словам Яго, Кассио нежно отзывался о ней
во сне. Нет, сэр, "Отелло", мне кажется, содержит в себе больше мо­
рали, чем любая другая пьеса».
Мы заговорили о том, способствует ли вино живой и остроум­
ной беседе. Сэр Джошуа (Рейнолдс. — АЛ.) счел, что способствует.
Джонсон: «Нет, сэр. Ведь перед тем, как сесть за стол, каждый из нас
знает свое место, и тот, кто сознает свою несостоятельность, пред­
почитает из скромности молчать. Однако, выпив вина, человек ис­
пытывает воодушевление, скромность ему изменяет, он делается раз­
битным и не в меру словоохотливым. Вопреки ожиданиям, однако,
остроумнее от этого он не становится — он попросту глохнет к сво­
им недостаткам и просчетам. <...> Вино способствует не легкому, и
радостному веселью, но буйной, шумной, крикливой веселости». <...>

Джеймс Босуапл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» β [^ ^
После возвращения доктора Джонсона в Лондон (из Бристоля. —
АЛ.) я несколько раз бывал у него в доме, где иногда, в специально
отведенной для меня комнате, оставался ночевать, а также обедал
вместе с ним у доктора Тейлора, у генерала Оглторпа и у генерала
Паоли. Приведу отрывки из бесед с его участием, которые состоя­
лись за это время. <...>
«Из "Писем к сыну" лорда Честерфилда могла бы получиться
очень недурная книга. Исключите из нее аморальность — и ее мож­
но было бы вручить любому юному джентльмену. Изящество и лег­
кость поведения достигаются исподволь, незаметно. Нельзя про­
снуться и сказать себе: "С сегодняшнего дня буду джентльменом". На
одного благовоспитанного мужчину приходится с десяток благовос­
питанных женщин, ибо женщины более сдержанны. Распущенный
мужчина совершенно непереносим, однако все мы уступаем в сдер­
жанности женщинам. Если бы женщина сидела в обществе, закинув
ногу на ногу, как это делаем мы с вами, мы вряд ли избежали бы ис­
кушения ударить ее по ноге». <...>
На мою жалобу, что недавно довелось мне сидеть за роскошно
накрытым столом, однако в течение всей трапезы не было произ­
несено ни одной стоящей фразы, он заметил: «Разве вы не знаете,
сэр, что заслуживающий внимания разговор происходит крайне
редко?» Босуэлл: «Зачем же тогда встречаться за столом?» Джонсон:
«За тем, чтобы есть и пить вместе, а также за тем, чтобы демонст­
рировать доброжелательность; добиться этого проще всего, ког­
да разговор несерьезен, ибо, когда он серьезен, гости расходятся во
мнениях и раздражаются; тот же, icro такую беседу поддержать не спо­
собен, вынужден молчать и чувствует себя не в своей тарелке. Не пото­
му ли сэр Роберт Уолпол как-то сказал, что за столом он всегда го­
ворит сальности, дабы в разговоре могли участвовать все?» <...>
«Каждый человек должен существовать на тех условиях, на кото­
рых ему существование дано. Одним оно дается при условии, что
они не будут позволять себе вольностей, каковые другим совершен­
но не возбраняются. Один, к примеру, может пить сколько угодно
вина и ничуть от этого не пострадает; другой же и от одного бокала
возбудится настолько, что может повредиться телом или умом и даже
совершить нечто такое, за что заслужит виселицы».

Отечество карикатуры и пародии
1777
В воскресенье вечером, 14 сентября я прибыл в Эшборн и направил­
ся прямиком к доктору Тейлору. Не успел я выйти из кареты, как мне
навстречу, сердечно меня приветствуя, вышли хозяин дома и доктор
Джонсон. Я сообщил им, что находился в пути весь предыдущий день
и ночевал в Лике, в Стаффордшире; встав же поутру, узнал по пути в
церковь, что произошло землятресение и что толчки ощущались
якобы даже в Эшборне. Джонсон: «Сэр, подобные фантазии всегда
имеют место, ибо, во-первых, простые люди не способны сопрягать
свои мысли с предметом рассказа, а во-вторых — свои слова с мыс­
лями; они вовсе не имеют в виду вам лгать, но, не взяв на себя труд
быть точными, рисуют вам совершенно искаженную картину про­
исшедшего. Беда в том, что они мыслят и выражаются штампами.
Если, к примеру, они ощутили отдаленный толчок, то скажут: "Зем­
ля ушла из-под ног" — не больше, не меньше».
Когда зашел разговор о потере друзей и близких, я заметил, что,
как ни странно, горе, даже самое тяжкое, длится обыкновенно недо­
лго. <...> Джонсон: «Всякое горе, которому нельзя помочь, скоро про­
ходит; у одних оно длится дольше, у других меньше, однако ни у кого
не продолжается вечно — чтобы горевать без конца, надо сойти с
ума и возомнить себя небожителем; всякое затянувшееся горе нера­
зумно, оно противоречит здравому смыслу. Впрочем, если в нашем
горе виноваты мы сами, если боль утраты накладывается на угрызе­
ния совести, оно не может не длиться долго». Босуэлл: «И вместе с
тем, сэр, мы порицаем человека, который, потеряв жену или друга,
скоро утешается». Джонсон: «Сэр, мы порицаем его не потому, что
он быстро забывает свое горе, ибо чем быстрее он его забудет, тем
лучше, а потому, что полагаем: раз он так быстро забыл жену или
друга, значит, он их по-настоящему не любил». <...>
В субботу 20 сентября, после завтрака, когда Тейлор отправился
на ферму, мы с доктором Джонсоном завели серьезный разговор о
меланхолии и безумии, между которыми, как мне всегда казалось, он
не видит существенной разницы. Меланхолия, подобно «недюжин­
ному уму», может иметь с безумием немало общего, однако между
ними имеется, на мой взгляд, и существенная разница. Когда Джон­
сон говорил о безумии, он имел в виду лишь тех, кто, как принято
выражаться, «поврежден рассудком». <...> Джонсон: «Безумец любит
находиться среди людей, которых боится, — не опасается, точно

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 3 Я
собака ремня, а именно боится; которые вызывают у него благого­
вейный ужас». Наблюдение это очень точное, ведь, находясь в обще­
стве тех, кто внушает ему благоговейный страх, безумец утешается
созерцанием надежности и спокойствия, созерцанием того, что
представляется ему значительным. «Безумцы (добавил он) пребыва­
ют, как правило, в дурном расположении духа и очень чувствитель­
ны, они всеми силами стремятся успокоить свой поврежденный ум
и отвлечься от душевных страданий. Когда же болезнь их одолева­
ет, удовольствия становятся для них слишком слабым средством, и
тогда они предпочитают страдать. Меланхолии, сэр, противопока­
заны труд и лишения. Сомневаюсь, чтобы в нашей армии в Америке
был хоть один сумасшедший».
В воскресенье 12 сентября мы отправились в Эшборнскую цер­
ковь, одну из самых больших и светлых в округе. <...> Вечером Джон­
сон «был в ударе» и набросал несколько запоминающихся портре­
тов. <...> «Гаррик изящнее и тоньше Фута, зато Фут смешнее — когда
он хохмит, то похож на паяца, которому платят за увеселение день­
ги. И он, надо сказать, деньги эти отрабатывает сполна. Однажды
Колли Сиббер, сочинив несколько од, поинтересовался моим о них
мнением; о некоторых пассажах я отозвался довольно нелицеприят­
но, и он, разозлившись, не пожелал дочитать написанное до конца.
После чего мы отправились к Ричардсону, автору "Клариссы", и тот,
к моему удивлению, выразил мне свое неудовольствие из-за того, что
я, видите ли, "не отнесся к Сибберу с подобающим уважением". Нет,
вы только представьте, сэр: к актеру — и с уважением!» Босуэлл: «Вы
никогда не отдавали актерам должное, сэр». Джонсон: «Должное, сэр?!
Неужто вы уважаете канатоходцев или ярмарочных шутов?» Босуэлл:
«Нет, сэр, но мы уважаем великого актера, который способен про­
будить в нас высокие чувства и поразить наше воображение изяще­
ством исполнения». Джонсон: «По-вашему, фигляр, что выдает по­
душку за горб, картинно припадает на одну ногу и кричит: "Я Ричард
III!", "пробуждает в нас высокие чувства"?! Нет, сэр, по мне уж испол­
нитель баллад значительнее, ведь он и декламирует и поет — актер
же только декламирует». Босуэлл: «Мой дорогой сэр! Вы готовы осме­
ять все что угодно. Согласен, комедиант недостоин нашего уважения,
ему дано немногое; однако тот, кто создает на сцене значительные
образы и высокие страсти, обладает способностями поистине вы­
дающимися; не зря же мы рукоплещем великим сценическим даро­
ваниям. Не следует также забывать: великий актер делает то, на что
способны немногие, он владеет искусством весьма редким. Кто, ска-

Отечество карикатуры и пародии
жите, может повторить монолог Гамлета "Быть или не быть" так, как
его читает Гаррик?» Джонсон: «Кто угодно. Хотя бы Джемми (маль­
чик восьми лет, находившийся в это время в комнате). Дайте ему
неделю, и он сыграет Гамлета ничуть не хуже». Босуэлл: «Полно, сэр;
не будь Гаррик великим актером, чей дар высоко оценило челове­
чество, у него не было бы ста тысяч фунтов». Джонсон: «Так, по-ва­
шему, сто тысяч фунтов — признак выдающегося мастерства?! В та­
ком случае какой-нибудь ушлый судебный исполнитель не уступит
самому великому актеру».
1778
В пятницу 3 апреля я обедал вместе с ним в Лондоне в обществе
нескольких весьма именитых персон, которые будут здесь представ­
лены буквами алфавита. <...>
Е: «Исходя из своего опыта, а опыт у меня накопился немалый,
должен сказать, что со временем я научился думать о человечестве
лучше». Джонсон: «Мой же опыт подсказывает, что человек хуже, чем
мы ожидаем, в деловых отношениях, ибо склонен к обману в гораз­
до большей степени, чем кажется, и в то же время гораздо лучше в
отношениях личных: мне никогда не могло прийти в голову, что
человек столь подвержен добру». Д: «На поверку оказывается, что
человек менее справедлив и более милосерден». Джонсон: «Если
учесть, сколько времени человек уделяет самому себе, сколько ему
постоянно грозит опасностей, то тем более удивительно, как много
люди делают друг для друга. Подобно тому как о самом неисправи­
мом лжеце говорится, что правду он говорит чаще, чем врет, о са­
мом плохом человеке можно сказать, что добра он делает больше,
чем зла». Босуэлл: «Не значит ли это, что люди счастливее, чем мы
полагали?» Джонсон: «Нет, сэр, чем глубже вникаешь в человеческую
жизнь, тем больше убеждаешься, что люди еще более несчастны, чем
нам казалось». П: «Чтобы на собственном опыте убедиться, хорош
или плох тот или иной человек, некоторые хитрецы придумывают
специальные испытания "на честность". Вот что рассказывает сэр
Годфри Неллер72. Один джентльмен обвинил слугу в краже денег,
однако когда выяснилось, что деньги были подложены слуге специ­
ально, дабы испытать его честность, мировой судья отправил в тюрь­
му не слугу, а хозяина». Джонсон: «Невозможно в полной мере дока­
зать свою честность, если совладать с искушением всего один раз. Вот

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi [•] J
если слуга, не поддавшись на искушение, не возьмет с подоконника
деньги, которые лежат там постоянно и без счета, он и впрямь дока­
жет, что честен; однако подвергать человека подобному испытанию
вы права не имеете. Ведь, по чести сказать, любое, даже самое слабое
искушение всегда чуть сильнее самой стойкой добродетели; если же
вы подвергаете человека искушению, а он на него поддается, вы тем
самым разделяете с ним его вину». <...>
Во вторник 7 апреля я завтракал с ним у него дома. <...> Загово­
рили о пьянстве, и доктор Джонсон сказал: «Я бросил пить вовсе не
потому, что вино мне противно; в свое время я выпивал по три бу­
тылки портвейна и отлично себя чувствовал. Весь Оксфорд был тому
свидетелем». Босуэлл: «Почему же в таком случае вы бросили пить,
сэр?» Джонсон: «Потому что человеку всегда приятно сознавать, что
он в полной мере владеет собой. Если я и начну вновь пить, так толь­
ко в глубокой старости». Босуэлл: «Вы, помнится, как-то обмолвились,
что, воздерживаясь от вина, мы тем самым "воздерживаемся от жиз­
ни"». Джонсон: «Я имел в виду, что мы воздерживаемся от радостей
жизни, а не от жизни. Счастье — не в удовольствиях, а в благоразу­
мии, во владении собой». Босуэлл: «Но разве жизнь наша не счаст­
лива, если она состоит из одних радостей? К чему, как не к удоволь­
ствиям, стремится большая часть человечества?» Джонсон: «Если бы
жизнь состояла из одних удовольствий, думающий человек никогда
бы на такую жизнь не согласился. Человечество же в большинстве
своем грубо и вульгарно». Босуэлл: «Я согласен, что вино — не са­
мое большое удовольствие в жизни. Я, например, получаю больше
удовольствия от беседы с вами, уверяю вас». Джонсон: «Когда мы го­
ворим об удовольствиях, мы имеем в виду удовольствия чувственные.
Когда мужчина говорит, что получает от женщины удовольствие, он
имеет в виду не беседу с ней, а нечто совсем другое. Философы же
скажут вам, что удовольствие несовместимо со счастьем. Люди вуль­
гарные любят плотские удовольствия, предпочитают жить среди
дикарей. Каким ничтожеством надо быть, чтобы получать удоволь­
ствие от беседы с ними! Может, помните служившего в Америке
офицера из Форт-Огастес? Он рассказывал нам с вами о женщине,
которую пришлось связать — так она рвалась обратно к дикарям».
Босуэлл: «Должно быть, она сама превратилась в животное, в зверя».
Джонсон: «Сэр, это была говорящая кошка».
В четверг 9 апреля я обедал с ним у сэра Джошуа Рейнолдса вме­
сте с доктором Шепли, мистером Алланом Рамсеем, мистером Гиб-

Отечество карикатуры и пародии
боном73, мистером Кембриджем и мистером Лэнгтоном. Мистер
Рамсей недавно вернулся из Италии и поделился с нами своими
наблюдениями о вилле Горация, которую он осмотрел весьма тща­
тельно. <...> Мы заговорили о жизни в деревне. Джонсон: «Разумный
человек поедет жить в деревню, только если у него есть дело, кото­
рым невозможно заняться в городе. К примеру, если он вознамерил­
ся на год уйти от мира и превзойти науки, то лучше смотреть из окна
на поля и леса, чем на стену соседнего дома. Кроме того, если уеди­
нился в деревне, возвращаться домой с прогулки не к кому; если же
живешь в Лондоне — незачем. Великий город — это школа жизни, а
"истинный предмет для изучения, как говаривал Поуп, — это чело­
век". Босуэлл: «Полагаю, что лучшего общества, чем в Лондоне, не
найти, хотя я слышал, что до высшего парижского света нам по-пре­
жнему еще далеко». Джонсон: «Сэр, я очень сомневаюсь, чтобы в
Париже имелось хотя бы одно общество вроде нашего (то есть Ли­
тературный клуб. — А/7.). Во Франции говорят, что их общество —
это счастливое сочетание мужчин и женщин; подобное сочетание
возможно оттого, что мужчины там ничуть не значительнее женщин,
они знают не больше представительниц прекрасного пола, а пото­
му общество женщин нисколько не мешает их беседе». Рамсей: «Сей­
час во Франции литература на подъеме, она переживает свою вес­
ну, здесь же она, пожалуй, passée74. Джонсон: «Во Франции литература
появилась задолго до нас. Париж стал вторым городом литератур­
ного возрождения — после Италии, разумеется. Что сделали мы для
литературы в сравнении с тем, что сделали Эстьенны75 и иже с ними
во Франции? Наша литература пришла к нам из Франции. Кэкстон76
напечатал всего две книги, Чосера и Гоуэра77, которые бы не были
переводами с французского; впрочем, и сам Чосер многое, как мы
знаем, почерпнул у итальянцев. Нет, сэр, если литература во Фран­
ции и переживает весну, то это вторая весна — весна после зимы.
Мы многое в литературе позаимствовали у французов, однако сей­
час их опережаем. В Англии любой человек, который носит шпагу и
напудренный парик, стыдится быть неграмотным. Во Франции, ду­
маю, это не так. Впрочем, с ученостью там дело обстоит совсем не­
плохо, ведь у них множество религиозных заведений, французы
только и делают, что учатся. Говорю об этом понаслышке, однако
дыма ведь без огня не бывает». <...>
В пятницу 10 апреля мы обедали вместе у мистера Скотта (сей­
час это лорд-адвокат сэр Уильям Скотт) в его доме в Темпле. Посколь­
ку собралось нас всего трое, Джонсон был не таким оживленным, как

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» (~) ^ 9
накануне, и за столом царило молчание. Наконец он заговорил: «В
наш век субординация, к несчастью, перестала действовать. Ни один
человек, кроме разве что тюремщика, не обладает той властью, ка­
кую имел его отец. Хозяин не имеет власти над слугами, нет поряд­
ка в наших колледжах, да и в школах тоже». Босуэлл: «И чем вы это
объясняете, сэр?» Джонсон (с саркастическим смехом): «Засильем
шотландцев, чем же еще!» Босуэлл: «То есть вы хотите сказать, что
все пошло наперекосяк. Ну а если серьезно?» Джонсон: «Причин
много, главная же, думаю, в том, что деньги в наше время играют все
большую и большую роль. Никто теперь не зависит от лендлорда,
ведь можно, заплатив, послать за провизией в другое графство. Чис­
тильщик сапог у входа в мой дом больше от меня не зависит. При
всем желании я могу лишить его всего-то одного пенни в день, ка­
ковой восполнит ему кто-нибудь еще; впрочем, этот же самый пен­
ни я все равно снесу другому чистильщику, так что они ничего не
потеряют в любом случае. В своем "Путешествии на Гебридские ост­
рова" я объяснял, как золото и серебро разрушают феодальную субор­
динацию. Наряду с этим, пропало чинопочитание, уважение к выше­
стоящим. Сын теперь не зависит от отца, как это бывало прежде. В
свое время родительская власть и сыновний долг считались чем-то
незыблемым, накладывали на нас обязательства — теперь же понятия
эти почти полностью утратили свой былой смысл. Остается надеять­
ся только на одно: подобно тому, как анархия приводит к тирании,
ослабление субординации сменится freni strictio78». <...>
Говоря о славе, к которой все мы стремимся, я заметил, как мало,
в сущности, мы о ней в повседневной жизни думаем. «Только пред­
ставьте (сказал я), как мало времени мы говорим и думаем о Шекс­
пире, Вольтере, других великих людях. <...>» После чего я, не без
умысла, заговорил о славе мистера Гаррика и о том, как искусно
изображает он из себя великого человека. Джонсон: «Сэр, поверьте,
Гаррик ровным счетом никого из себя не изображает. Нет, сэр, к
Гаррику fortunam reverenter habet79. Подумайте сами, сэр: знамени­
тым людям, которых вы только что назвали, аплодировали ведь на
расстоянии, — у Гаррика же аплодисменты звучали в ушах всякий
день, каждый вечер возвращался он домой, унося с собой, в своем
cranium80, похвалы тысяч людей. Кроме того, сэр, Гаррик сам про­
ложил себе путь в столовые, гостиные и даже в спальни великих
мира сего. Кроме того, сэр, Гаррик имел в своем подчинении огром­
ное число людей, которые, из страха перед его властью, надеясь на
его милость и восхищаясь его талантами, были ему преданы всей ду­
шой. Вот человек, который немало способствовал возвеличиванию

Ε1Π
Отечество карикатуры и пародии
своего ремесла!» Скотт: «К тому же у него бойкое перо». Джонсон: «Да,
сэр, прибавьте к этому и огромное богатство, нажитое тяжким тру­
дом. Достанься мне хотя бы половина того, что имеет он, и я бы на­
нял двух ражих молодцов с увесистыми дубинками, которые шли бы
передо мной и расчищали дорогу. Представьте, если б такая слава
выпала на долю Сиббера или Куина81, они бы стали небожителями.
А вот Гаррик снисходит до нас». Босуэлл: «Вдобавок Гаррик очень хо­
роший, доброжелательный человек». Джонсон: «Великодушный че­
ловек. За свою жизнь он раздал денег больше, чем любой другой
англичанин. Тут, ясное дело, не обошлось и без честолюбия, однако
он на собственном примере доказал, что деньги — не главное в жиз­
ни». Босуэлл: «И тем не менее Фут говорил о нем, что он выходил из
дому с намерением сделать доброе дело, однако, стоило ему завер­
нуть за угол, как перед его мысленным взором возникала монета в
полпенса, он пугался и возвращался домой». Джонсон: «Что ж, доля
истины в этом есть, сэр. Я никогда не видал человека более непред­
сказуемого, чем Гаррик, настроение у него менялось каждую минуту».
Скотт: «Значит, это был щедрый человек? Мне приходилось слышать
обратное». Джонсон: «Он был скуп в быту, но это не нашего ума дело.
Помню, как-то, давным-давно, мы пили с ним чай, и он ворчал, что
Пег Уоффингтон насыпал слишком много заварки. В те годы у него
стали водиться деньги, и в скором времени он потерял им счет».
Мы заговорили о войне. Джонсон: «Нет человека, который бы
гордился тем, что он не был солдатом или не плавал в море. <...> Если
бы Сократ или король Швеции Карл XII сидели за этим столом и
Сократ сказал: "Следуйте за мной и прослушайте лекцию по фило­
софии"; а Карл, положив руку на эфес шпаги, сказал: "Следуйте за
мной и сбросьте с трона царя (Петра. —АЛ.)", — мы бы, все как один,
постыдились следовать за Сократом. Так уж устроен мир, хоть это и
странно. Что же до матросов, то когда наблюдаешь за их жизнью с
юта, то перед вами открывается настоящая преисподняя: теснота,
грязь, вонь!»82 Босуэлл: «А между тем матросы счастливы». Джонсон:
«Да, но это счастье зверя, которому кинули кусок мяса. Счастье гру­
бое и чувственное. И вместе с тем, сэр, профессия солдата и мат­
роса имеет высший смысл; смысл этот — в той опасности, которой
они подвергаются. Человечество почитает тех, кто нашел в себе
силы преодолеть страх, всеобщую нашу слабость». Скотт: «А разве
мужество — качество не благоприобретенное?» Джонсон: «Конеч­
но, сэр, но лишь в том случае, если вы не один. Мужество переда­
ется нам от других. Солдаты проявляют отвагу потому лишь, что
считают себя частью огромной машины». Скотт: «И тем не менее

Джеймс Босуапл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi /\
есть люди, которым нравится быть матросами». Джонсон: «Этого я
постичь не могу; как не могу я постичь и прочие причуды человечес­
кой фантазии». <...>
Бывало, от бесконечных вопросов он выходил из себя. Однажды
в моем присутствии какой-то джентльмен так надоел ему своими
вопросами: «И как же вы поступили, сэр?», «Что вы сказали, сэр?», что
в конце концов Джонсон взорвался: «Сколько можно задавать воп­
росов, сэр? Не кажется ли вам, что джентльмены так себя не ведут?
Меня всеми этими вашими "что?" да "почему?" не проймешь. Поче­
му это? Почему то? Почему у коровы хвост длинный, а у лисы пуши­
стый?» Изменившись в лице, джентльмен пробормотал: «Простите
меня, сэр, но вы были столь добры, что я позволил себе вас побес­
покоить». Джонсон: «И весьма в этом преуспели, сэр. Моя доброта —
это вовсе не основание для вашей бесцеремонности».
О плавучей тюрьме «Юстиция» в Вулвиче он сказал: «Откровен­
но говоря, не понимаю, в чем состоит наказание тех, кто там содер­
жится; если бы их не посадили за воровство, они бы точно так же
работали и на воле. Сейчас ведь заключенные в тюрьмах только ра­
ботают, стало быть, никакого наказания не несут, а значит — даже
выиграли. В конце концов, любой работающий человек — кузнец в
своей кузне, портной у себя на чердаке — находится в заключении.
<...> Лишение свободы — понятие столь же относительное, как и сама
свобода. Помните песню "Каждый остров — тюрьма"?» <...>
Он с большим воодушевлением заговорил о путешествиях в да­
лекие страны; от путешествий (заметил он) не только расширяется
кругозор, но и возникает уверенность в себе. Особенно хотелось ему
побывать у Китайской стены. Тут, улучив момент, я его перебил: «Не
будь у меня детей, которых надо воспитывать, я бы тоже с удоволь­
ствием отправился в Китай взглянуть на Китайскую стену». Джонсон:
«Сэр, это путешествие, соверши вы его, имело бы огромное значе­
ние для воспитания ваших детей. Ваши решимость и любознатель­
ность передались бы и им, и их бы всегда превозносили как детей
человека, который отправился посмотреть на Китайскую стену. Я не
шучу, сэр».
Во вторник 14 апреля я обедал с ним у генерала Оглторпа, вмес­
те с генералом Паоли и мистером Лэнгтоном. <...> Заговорили о раз­
ных способах правления. Джонсон: «Чем более узколоба, ограничен-

Отечество карикатуры и пародии
на власть, тем легче ее свергнуть. Страна, которой правит деспот,
похожа на перевернутый конус. Правление здесь не опирается на
широкую, как у нас в Англии, платформу из Парламента, Тайного
совета и короля». <...>
В среду 15 апреля я обедал с доктором Джонсоном у мистера
Дилли. <...> В тот день кроме нас приглашены были весьма остроум­
ная квакерша миссис Ноулз, поэтесса из Личфилда мисс Сиуорд,
преподобный доктор Майо и воспитатель герцога Бедфордского
преподобный мистер Бирсфорд. <...> Миссис Ноулз пожаловалась,
что мужчины ведут жизнь куда более свободную, чем женщины.
Джонсон: «А мне, напротив, представляется, что женщины пользуют­
ся неограниченной свободой. На нашу долю приходится тяжкий
труд, нас подстерегают опасности, женщины же пользуются преиму­
ществами своего положения. Мы уходим в море, мы строим дома,
делаем все — лишь бы понравиться женщинам». Миссис Ноулз: «Вы,
доктор, рассуждаете красиво, но не достаточно убедительно. Вот вы
говорите: "Мы строим дома". Жене каменщика, если ее хоть раз уви­
дят пьяной, — конец; муж же ее может пить в свое удовольствие
сколько угодно, он может даже пропить все деньги и заставить жену
и детей голодать — никто ему слова не скажет!» Джонсон: «Вы пре­
увеличиваете, сударыня. Если каменщик будет беспробудно пить и
бросит жену и детей на произвол судьбы, приход заставит его най­
ти средства для поддержания семьи. Есть ведь разные способы борь­
бы со злом. Для мужчин — это колодки, для женщин — позорный
стул83, для диких зверей — клетка. Мы оказываем женщинам честь,
предъявляя им более высокие требования, чем себе. Кроме того, у
женщин иные, чем у нас, представления о нравственности; женщи­
ны без труда могут вести жизнь добропорядочную, мужчины же не
могут не вести жизнь рассеянную. Мешая добропорядочной женщи­
не совершить дурной поступок, мы нисколько не ограничиваем ее
свободу. Мне, к примеру, никто не станет перечить, если я скажу, что
хочу броситься в Темзу, однако, попытайся я это желание осуще­
ствить, мои друзья тут же "ограничат мою свободу", отправив меня
в сумасшедший дом, за что я буду им только благодарен». Миссис
Ноулз: «И все же, доктор, я считаю несправедливым, что общество
благосклоннее к мужчинам, чем к женщинам. Это дает мужчинам
преимущество, на которое, мне кажется, они никакого права не име­
ют». Джонсон: «Что ж, сударыня, у кого-то ведь должно быть преиму­
щество, не у одних, так у других. У Шекспира ведь сказано, что, если
двое скачут на одной лошади, кто-то должен сидеть сзади»84. <...>

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi Д Я
С этой приятной темы (теологической. — АЛ.) Джонсон, уж не
знаю, как и почему, перешел на другую, ту, что постоянно выводила
его из себя. «Я готов любить (взревел Джонсон) все человечество,
кроме американцев!» Как он, трясясь от гнева и брызжа слюной, их
только не называл: «Мерзавцы! Разбойники! Пираты! Сжечь их! Рас­
топтать! Уничтожить!»85Мисс Сиуорд, которая все это время не сво­
дила с него удивленного взгляда, заметила: «Мне кажется, сэр, что
своим поведением вы лишний раз доказываете старую истину: мы
особенно недоброжелательны к тем, кого сами же ущемили». Упрек
этот, высказанный сдержанно и с достоинством, поверг Джонсона в
еще большую ярость, и он обрушил на Америку еще один залп са­
мых чудовищных обвинений; залп столь громогласный, что его на­
верняка услышали по другую сторону Атлантики. В продолжение
этой бури я, надо сказать, испытывал ужасную неловкость, прокли­
нал про себя его вспыльчивость, пока, наконец, мне не удалось пе­
ревести разговор на другую тему. <...>
Доктор Джонсон, как всегда, выступил в защиту тех, кто живет в
роскоши: «Тот, кто бросается деньгами, тем самым помогает бедным.
Скажу больше: тратя деньги, вы заставляете бедняков работать, тог­
да как, раздавая деньги, вы приучаете их бездельничать. Иногда, прав­
да, бывает благороднее дать денег нищему, чем пустить их на ветер,
хотя и в этом случае вами движет порой гордыня». Мисс Сиуорд по­
интересовалась, не в этом ли состоит теория Мандевилля «частные
пороки — общая выгода»86. Джонсон: «По существу, Мандевилль не
дает определения ни пороку, ни выгоде. Порок для него это все, что
доставляет удовольствие. В соответствии с его ограниченной, мона­
стырской моралью, всякое удовольствие есть грех, подобно тому как
у монахов считается грехом есть рыбу с солью, ибо от этого рыба
становится вкуснее; богатство же Мандевилль считает общественным
благом, что также далеко не всегда соответствует действительности.
Удовольствие, само по себе, — не грех. Копаться, например, в саду, в
чем, как известно, нет ничего греховного, — огромное удовольствие.
Вместе с тем в нашей жизни есть немало и греховных удовольствий,
которые, однако, сулят такую радость, что воздержаться от них нам
вряд ли по силам. Высшее, неземное счастье — это когда удоволь­
ствие и добродетель друг другу не противоречат. Мандевилль при­
водит в пример человека, который напивается в пивной, и говорит,
что это — общественное благо, ибо общество на любителе пива на­
живается, извлекает из его пристрастия выгоду. При этом он не учи­
тывает, что польза, которую извлекает для себя владелец пивной, а
также пивоварщик, солодовник и фермер, нивелируется тем злом,

Отечество карикатуры и пародии
которое причиняет себе и своей семье напившийся. Вот почему вся­
кое деяние необходимо оценивать исходя из того, чего в нем боль­
ше, добра или зла. Бывает, впрочем, что зло оборачивается добром;
грабитель, например, может отобрать деньги у одного человека и
отдать их другому, который распорядится ими лучше. В данном слу­
чае зло (кража)оборачивается добром — то бишь передачей собствен­
ности из одних рук в другие. Мандевилля я читал сорок, а может, и
пятьдесят лет назад. Он меня не озадачил — наоборот, раскрыл мне
глаза на то, что происходит в реальной жизни. Ясно, что счастье
общества зиждется на добродетели, только вот добродетель — по­
нятие относительное. В Спарте, например, красть не возбранялось;
кража, стало быть, не считалась там преступлением, однако люди
чувствовали себя совершенно беззащитными. Без истины общество
гибнет. В нашем же обществе истины так мало, что мы боимся ве­
рить своим ушам; но каково бы нам пришлось, если бы поток лжи
был в десять раз мощнее?! Общество живет связью между людьми
и теми сведениями, какими они между собой обмениваются, в связи
с чем мне запомнилось остроумное замечание сэра Томаса Брауна87:
"Черти лгут? Нет, ибо тогда не было бы нужды в преисподней"». <„>
Я сказал, что мысли о смерти вызывают у меня ужас. Миссис Но-
улз: «Не понимаю, почему врата жизни должны вызывать ужас». Джон­
сон (поставив ногу на каминную подставку, с серьезным, торже­
ственным и довольно угрюмым видом): «Всякий здравомыслящий
человек умирает с нелегким чувством». Миссис Ноулз: «Но ведь ска­
зано же в Писании: "Праведный и при смерти своей имеет надеж­
ду"88». Джонсон: «Да, сударыня, "имеет надежду" в смысле "не впадет
в отчаяние". Но подумайте сами: на вечное блаженство человек впра­
ве надеяться лишь при условии посредничества Спасителя нашего,
то есть при условии добродетельной жизни, а при отсутствии тако­
вой — покаяния. Однако кто из нас может с уверенностью сказать,
что жил добродетельно или что покаялся настолько чистосердечно,
что не придется каяться снова? Нет человека, который был бы со­
вершенно уверен в том, что послушание и покаяние дают ему право
на вечное блаженство». Миссис Ноулз: «Но душа умирающего может
внять божественному благорасположению». Джонсон: «Возможно, и
все же человек, который на смертном одре скажет, что нисколько
не сомневается в спасении своей души, добрых чувств у меня не
вызовет. Человек не может быть убежден в том, что небеса к нему
благорасположены, и уж тем более — убедить в этом других». Босу-
элл: «Стало быть, ничего иного не остается, как признать, что смерть
ужасна». Джонсон: «Да, сэр, я не могу представить себе такое душев-

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 4 5
ное состояние, в котором смерть не показалась бы ужасной». Мис­
сис Ноулз: «Но разве святой Павел не сказал: "Подвигом добрым я
подвизался, течение совершил, веру сохранил. А теперь готовится
мне венец правды, который даст мне Господь..."89?» Джонсон: «Вер­
но, сударыня, но ведь это говорит тот, кому ниспослана благодать,
кто был обращен посредством сверхъестественного вмешатель­
ства». Босуэлл: «Смерть представляется нам ужасной, однако мы
видим, что люди умирают легко». Джонсон: «Дело в том, сэр, что
большинство людей никогда всерьез не думали о смерти, а потому
и сказать толком ничего не могут, — вот и считается, что люди уми­
рают легко. Мало кто верит, что смерть наступит скоро; те же, кто
ожидают смерти, преисполняются такой же исступленной решимо­
сти, с какой осужденный вставляет голову в петлю, — решимость
эта, однако, вовсе не означает, что он хочет умереть». Мисс Сиуорд:
«Как бы то ни было, нелепо бояться смерти на том основании, что
смерть — это конец, ведь смерть — это всего лишь приятный сон,
только без сновидений». Джонсон: «Смерть — не сон, и не прият­
ный сон. Смерть — это ничто, пустота. А поскольку любое, даже
самое мучительное существование лучше пустоты, мы всегда выби­
раем жизнь». <...>
В субботу 25 апреля я обедал с ним у сэра Джошуа Рейнолдса. <...>
Кто-то заметил, что многие рождаются скрягами. Джонсон: «Не было
еще ни одного человека, который бы родился скрягой, ибо никто не
рождается собственником. Человек рождается cupidus, то есть жела­
ющим иметь, но не avarus, то есть желающим накопить». Босуэлл:
«Старый мистер Шеридан, помнится, говаривал, что законченный
скряга — самый счастливый человек на земле, ибо он всецело отда­
ется одной страсти — накопительству». Джонсон: «Самый счастли­
вый человек — не тот, кто копит, а тот, кто и тратит, и копит, — ведь
вместо одного удовольствия он имеет два».
«Человек (заметил он) вправе говорить о себе лишь самые про­
стые вещи, скажем: "Я был в Ричмонде" или: "Во мне шесть футов
росту". Ведь он точно знает, что был в Ричмонде; он точно знает, что
росту в нем шесть футов. Однако он не может точно сказать, умен
он или глуп, обладает ли какими-то другими достоинствами или не­
достатками. Кроме того, наше самопорицание — это не что иное, как
скрытая похвала. Человек себя корит, чтобы показать, насколько он
беспристрастен: ругая себя, мы бросаем вызов другим». Босуэлл:
«Иногда это вызвано тем, что мы отдаем себе отчет в своих просче-

Отечество карикатуры и пародии
тах. Мы знаем, что нас отругают другие, и предпочитаем сделать это
сами — в более мягкой форме, разумеется».
1779
В четверг 8 апреля я обедал с ним у мистера Аллана Рамсея. Были
лорд Грэм и еще несколько человек. Заговорили о шекспировских
ведьмах. Джонсон: «Это существа, выдуманные им самим, ни у кого
не позаимствованные — злобные, низменные, лишенные каких бы
то ни было способностей; с итальянским колдуном они не имеют
ничего общего. В своей "Демонологии"90 король Яков говорит: "Кол­
дуны управляют бесами; ведьмы — их слуги". Итальянские колдуны —
существа изысканные».
<...> Лорд Грэм расхвалил находящегося в Италии доктора Драм-
монда как человека исключительных дарований, присовокупив, что
больше всего он любит свободу. Джонсон (с лукавой улыбкой): «Он
молод, милорд, все мальчики любят свободу, покуда на собственном
опыте не убедятся, что не способны этой свободой пользоваться. Что
касается нашей собственной свободы, то чем больше ее у нас будет,
тем лучше; зато свобода других не вызывает у нас такого же едино­
душия: то, что приобретают другие, теряем мы. Полагаю, нам едва ли
пришлось по душе, если б черни была предоставлена полная свобо­
да действовать по своему усмотрению». <...> Рамсей: «Из этого следу­
ет, что любой порядок лучше, чем смута». Джонсон: «Из этого следу­
ет, что порядка нельзя добиться без субординации».
1780
«<...> Теперь, когда я сообщил Вам о Ваших знакомых, позвольте
сказать несколько слов и о Вас самом. Вы постоянно жалуетесь на
хандру, и из жалоб Ваших я заключаю, что Вам Ваша хандра мила.
Нет человека, который бы говорил о том, что он желает скрыть;
скрываем же мы то, чего стыдимся. Не пытайтесь отрицать очевид­
ное; manifestum habemus furem91; возьмите себе за неизменное и не­
преложное правило никогда не говорить вслух о своих душевных
печалях. Если Вы никогда не будете говорить о них, Вы и думать
будете о них немного; если же Вы будете немного о них думать, то
и печали Ваши редко будут Вас тревожить. Когда Вы говорите о том,

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 4 7
что Вас гнетет, то ожидаете либо поощрения, либо жалости; поощ­
рение в данном случае неуместно, жалость же не принесет Вам
никакой пользы; а потому с этой минуты не говорите и не думайте
больше о своей хандре. <...>» (Из письмаДжонсона Босуэллу от 8 ап­
реля 1780 года).
Потеряв надежду встретиться с Джонсоном в этом году и не имея
возможности слушать его замечательные высказывания, я восполь­
зуюсь соответствующими записями моего доброго друга мистера
Лэнгтона, вклад которого в этот труд весьма значителен. Вот что за­
писано им со слов доктора Джонсона:
«Писать следует начинать как можно раньше, ибо, если ждать,
пока ваши суждения станут зрелыми, вызванная отсутствием прак­
тики неспособность выразить взгляды на бумаге приведет к такому
несоответствию между тем, что вы видите, и тем, что сочиняете, что,
очень может статься, вы навсегда отложите перо».
«Вполне правомерно сравнивать Шекспира и Корнеля, ведь оба
они, пусть и в разной степени, выразили нравы своего времени.
Между Шекспиром и греческими драматургами, вопреки устоявше­
муся мнению, связь не столь очевидна. На замечание одного из ком­
ментаторов Шекспира можно было бы возразить, что, хоть тень Да-
рия и обладает даром предвидения, из этого вовсе не следует, что
подвластны ей и все тайны прошлого».
«Испанские пьесы, которые носят нарочито и несообразно фар­
совый характер, понравились бы нашим детям, поскольку им боль­
ше по душе чудеса, — для того же, чтобы разобраться в хитроспле­
тениях реальной жизни, им недостает опыта. <...>»
«Тот, кто использует свой комический дар, доводя до абсурда при­
меры, которые приводит; тот, кто уснащает рассказ нелепыми исто­
риями, которые не имеют ничего общего с реальностью; тот, кто пре­
увеличивает простительную неестественность нашего поведения, —
этим своим даром злоупотребляет. Высший смысл абсурда состоит в
том, чтобы мы знали, как далеко простирается человеческая глупость,
а потому в историях наших мы обязаны придерживаться истины. <...>»
Однажды, когда мы обедали у сэра Джошуа Рейнолдса, он заме­
тил, что нищий скорее попросит милостыню у мужчины, пусть даже
в его облике не будет никаких признаков богатства, чем у женщи­
ны, пусть даже и хорошо одетой. Объясняя это той беспечностью, с
какой женщина обыкновенно распоряжается деньгами, Джонсон

ш Отечество карикатуры и пародии
заметил далее, что происходит это оттого, что у женщин вообще
меньше возможностей приумножить свое благосостояние, чем у
мужчин, и, обведя глазами собравшееся за столом общество, кото­
рое состояло исключительно из мужчин, добавил: «Признавайтесь,
ведь среди нас не найдется ни одного, кто бы не был уверен, что
может стать еще богаче, стоит ему только захотеть!» <...>
1781
В понедельник 19 марта я прибыл в Лондон и во вторник 20-го, по
чистой случайности, повстречался с ним на Флит-стрит. Он, как все­
гда, не столько шел, сколько «передвигался», что на редкость удачно
описано в его кратком «Жизнеописании», увидевшем свет вскоре
после его смерти: «Когда он шел по улице, постоянно покачивая
склоненной набок головой и, одновременно, размахивая руками, то
создавалось впечатление, будто передвигается он не посредством
ног, а руками и головой». Понятно, что зеваки не отрывали глаз от
джентльмена с такой походкой, однако показывать пальцем на че­
ловека столь крупного и осанистого не отваживались. Однажды ми­
стер Лэнгтон был свидетелем того, как доктор Джонсон, по рассеян­
ности, столкнулся на улице с разносчиком, и тот уронил на тротуар
груз, который нес на спине. Доктор Джонсон был так погружен в
свои мысли, что не заметил, что произошло, и, размахивая руками,
продолжал свой путь; разносчик же поначалу очень рассердился;
застыв на месте, он некоторое время угрюмо смотрел вслед удаляю­
щейся массивной фигуре, однако, сообразив, как видно, что на ро­
жон лучше не лезть, взвалил на спину упавший груз и пошел своей
дорогой.
Наша случайная встреча после столь долгой разлуки оказалась
приятным сюрпризом для нас обоих. Джонсон свернул вместе со
мной на Фолкен-стрит и стал участливо расспрашивать меня про се­
мью. Поскольку нам обоим надо было идти по своим делам и вре­
мени на беседу не оставалось, я обещал Джонсону зайти к нему на
следующий день, на что он сказал, что утром должен будет ненадолго
отлучиться. «Рано утром, сэр?» — переспросил я. Джонсон: «Полно,
сэр, неужто вы не знаете, что лондонское утро не отсчитывается по
солнцу». <...>
Он (мистер Трейл. — АЛ.) сообщил мне, что я вновь буду иметь
удовольствие распить с Джонсоном бутылку вина, ибо с недавнего

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi /\ Q
времени воздержание его прекратилось. Когда я рассказал об этом
самому Джонсону, тот заметил: «Да, теперь я иногда пью вино, но не
в компании». В первый же вечер у Трейлов я обратил внимание на
то, как он быстро наполнил бокал до краев и с жадностью опорож­
нил его одним махом. Сколько было мощи, необузданности в этой
натуре! Умеренность была ему не свойственна ни в чем: если уж он
постился — то по многу дней; если воздерживался от вина — так
долгие годы. Однако когда он пил, то не знал удержу: на воздержа­
ние его хватало, на умеренность — нет.
В тот вечер у нас с миссис Трейл зашел спор о том, кто глубже и
ярче описал человека, Шекспир или Мильтон. Я говорил, что Шекс­
пир, миссис Трейл — что Мильтон. Джонсон долгое время внимал
нашим доводам и наконец встал на мою сторону. <...>
В воскресенье 1 апреля я обедал с ним у мистера Трейла в при­
сутствии сэра Филипа Дженнингса Кларка и мистера Перкинса. <...>
Сэр Филип живо и со знанием дела защищал парламентскую оппо­
зицию, выступавшую против войны в Америке, и я его поддержал. Он
(сэр Филип. — АЛ.) сказал, что большинство населения против пра­
вительства. Джонсон: «Я, сэр, тоже не согласен с правительством —
только, в отличие от оппозиции, предпочел бы, чтобы наша полити­
ка в отношении американских колоний была не менее, а более жес­
ткой. Будь я министром, я бы не потерпел, чтобы мне укоризненно
грозили пальцем. Если оппозиция ничем не рискует, к ней нечего
прислушиваться — нынешняя же оппозиция, не рискуя решительно
ничем, тщится присвоить себе то, на что не имеет никакого права.
<...> Что же касается американской войны, то своим разумом нация
поддерживает правительство. Большинство тех, кто способен по­
нять, — с правительством; те же, кто умеет лишь слушать, — против
него. А поскольку те, кто умеет только слушать, всегда более много­
численны, чем те, кто способен понять, оппозиция всегда кричит во
всю глотку, чем и привлекает к себе всякий сброд».
За время моего пребывания в этом году в Лондоне мы с Джонсо­
ном встречались в разных местах, о чем свидетельствуют нижесле­
дующие мои записи. <...>
Я спросил, не огорчает ли его то, что он не богат и не имеет
государственных отличий, — предел желания многих. <...> Джонсон:
«Сэр, я не жалуюсь на отношение к себе мира, да и не вижу при­
чин жаловаться. Больше того, приходится лишь удивляться, как

Отечество карикатуры и пародии
много я имею. Пенсия моя превышает все прочие, мне известные.
Подумайте сами, сэр: я никогда не был другом властей предержа­
щих и получил пенсию, о которой никогда не просил. Я никогда
не заискивал перед великими мира сего — они сами за мной по­
сылали; сейчас, впрочем, они, кажется, потеряли ко мне интерес. Я
им надоел». На мое замечание, что в это невозможно поверить, ибо
общение с таким блестящим собеседником не может не тешить их
самолюбия, он возразил: «Нет, сэр, великие мира сего не любят,
когда им затыкают рот».<...> Когда же я с жаром принялся заверять
его, с каким удовольствием я всегда его слушаю, он меня перебил:
«Верно, сэр, но, будь вы лорд-канцлером, вы бы более всего забо­
тились не о том, чтобы слушать других, а о том, чтобы прислуши­
ваться к себе; все ваши мысли были бы направлены на то, как бы
не уронить себя в глазах света». <...>
Однажды, признавшись, что я убежденный тори, однако скорее
«бессознательный, чем сознательный», и попросив у него объяс­
нить мне разницу между тори и вигами, — я получил от него сле­
дующий ответ: «Умные тори и умные виги всегда, мне кажется, меж­
ду собой договорятся. Хотя думают они по-разному, принципы у
них одинаковые. Политика надменного тори расплывчата, она за
облаками; политика неистового вига непрактична, каждому предо­
ставляется столько свободы, что в стране наступает анархия. Тори
превыше всего ценят традицию; виги — нововведения. Тори не
желают давать правительству реальную власть; они требуют от него
отношения почтительного. Отличаются тори и виги и в отноше­
нии к Церкви. Тори не склонны давать духовенству власть, вместе
с тем они бы хотели, чтобы духовенство пользовалось, в соответ­
ствии с давней традцией, значительным влиянием; виги же стре­
мятся это влияние любой ценой ограничить, Церковь вызывает
уних чувство мелкой зависти». <...>
В воскресенье 3 июня92 мы все отправились в церковь в Саутхил-
ле, и, поскольку было первое воскресенье месяца, я принял святое
причастие. <...> Находясь во власти возвышенных чувств, подкреп­
ленных молитвой, благостный и просветленный, я, решившись из­
лить душу своему Поводырю, Философу и Другу, сказал: «Мой доро­
гой сэр, я ощущаю себя сейчас как никогда добродетельным. Я боюсь
Бога и чту короля; я не желаю зла никому на свете». Посмотрев на
меня с добродушной снисходительностью, доктор Джонсон счел
должным несколько меня отрезвить. «Сэр (сказал он), приучайтесь
не доверять ощущениям. Впечатлительность есть особое состояние

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 5 1
ума, нечто среднее между убежденностью и лицемерием. Доверяясь
впечатлениям, человек постепенно им поддается и в конечном сче­
те становится их рабом — с этой минуты отправной точкой для
него является не факт, но чувство. А человек, движимый одним лишь
чувством, не менее опасен, чем тигр. Хорошо известно: тот, кто до­
веряет своим чувствам, лжет, — нет человека, который бы искренне
верил в неизменность своих чувств». <...>
1782
<...> Я писал ему в разное время, сожалел, что не смогу этой весной
приехать в Лондон, выражал надежду на то, что мы увидимся летом,
и подробно описывал состояние своих дел. <...>
«<...> О том, что будет летом, сейчас говорить еще рано. <...> При­
ехать же в Лондон в надежде истратить взятые в долг деньги (еще
должен найтись человек, который Вам их даст) едва ли разумно.
Насколько я могу судить по Вашим намекам, кредиты Ваши исчер­
паны, что не сулит Вам в будущем ничего хорошего. Если с нетер­
пением ждать наследства, то можно в конечном счете остаться об­
деленным; все, что Вы получите, уйдет на погашение долгов. <...>
Бедность, друг мой, — порок столь тяжкий, таящий в себе столько
искушений и страданий, что призываю Вас от всего сердца избегать
бедности любой ценой. Живите по средствам; не расточительствуй­
те; не берите в долг ни из тщеславия, ни из удовольствия; тщеславие
кончится позором, удовольствие — угрызениями совести. А потому
оставайтесь дома, покуда не соберете денег на дорогу. <...>» (Из пись­
маДжонсона Босуэллу от 28 марта 1782 года).
«<...> Сам не знаю, был ли я прав, отговорив Вас от поездки в Лон­
дон весной. Во всяком случае, от невозможности общаться со мной
Вы потеряли немного: за все это время не было, пожалуй, ни одной
недели, когда бы я не хворал. Доброта Ваша могла бы служить мне
утешением, зато я надоедал бы Вам жалобами и капризами. Впрочем,
даже если б наши встречи сулили удовольствие нам обоим, я все рав­
но не смог бы с чистой совестью посоветовать Вам приехать в Лон­
дон на средства, взятые в долг. Не свыкайтесь с мыслью, что долги —
это лишь неудобство; это бедствие. Бедность лишает нас стольких
возможностей делать добро, вызывает столь необоримую неспособ-

Отечество карикатуры и пародии
ность противостоять злу, как реальному, так и нравственному, что
избегать бедности следует любым способом. Представьте себе чело­
века, который стеснен в средствах; какого бы знатного рода он ни
был, какими бы достоинствами ни обладал, что он может сделать?
Какому злу противостоять? То, что он не в силах помочь нуждающе­
муся, очевидно — у него и самого в кармане пусто. Тогда, может,
пригодятся его советы и наставления? Нимало: бедность сведет на
нет все его влияние; большинство из тех, кто обратится к нему за
советом, увидят не то, что он умен, а то, что беден. А зачем, скажите
на милость, прислушиваться к совету того, кто сам не преуспел в
жизни? Я уж не говорю об унизительном положении должника, по­
ложении, которое давно уже вошло в пословицу. Что же касается до­
статка, то возносить ему хвалу также нет необходимости. Следует
лишь помнить, что тот, кто располагает средствами, всегда имеет
возможность принести пользу ближнему, а к такой возможности
должен стремиться всякий добропорядочный человек. <...>» (Из пись­
ма Джонсона Босуэллу от 3 июня 1782 года).
«Дорогой сэр,
весь этот год я так страдал от физического недуга, меня столь
часто посещали мысли о недолговечности человеческого существо­
вания, что известия о смерти любого человека наполняют мое сер­
дце печалью; когда же доходят до меня вести о том, что тот, кого я
хорошо знал, ушел в мир иной, я и вовсе не могу сдержать слез. Од­
нако смерть Вашего отца не должна повергать Вас в уныние; она
настигла его в преклонном возрасте и неожиданностью не явилась,
а поскольку жизнь он вел добродетельную, то мысли его, надо пола­
гать, уже многие годы обращены были в вечность. То, что Вы не счи­
тали его человеком благоразумным, несомненно, должно сейчас по­
вергать Вас в печаль; он же относился к Вам как добрый, хотя и не
любящий отец. Доброта, по крайней мере внешняя, в наших силах;
любовь — нет, и если, по небрежению или по неразумению, Вы его
любовь погасили, разжечь ее вновь он был не в силах. А потому меж­
ду вами не осталось ничего, кроме взаимного всепрощения и поже­
ланий друг другу счастья. <...> Итак, мой доргой сэр, Вы начинаете
теперь новую жизнь, у Вас, стало быть, новые заботы и новые заня­
тия. Жизнь, как утверждает Каули93, должна походить на продуманную
композицию поэмы, основное правило которой заключается в том,
что зачин ее должен быть простым и непритязательным. А потому
начинайте новую свою жизнь без помпы и без лишних расходов: и
то и другое легко приумножить, но не легко сократить. Не считайте

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 5 Я
землю, на которой живете, своею собственностью, покуда есть хоть
один человек, с которым Вы не в состоянии по его требованию рас­
платиться, а потому старайтесь на первых порах быть побережливее.
Главное же, не делайте долгов. <...> Будьте добры к старым слугам, а
также к посыльным и к доверенным лицам; не отвращайте их от себя
заносчивостью, или беспричинной веселостью, или же очевидной
подозрительностью. Ведь только у них одних можете Вы узнать ис­
тинное положение Ваших дел, нрав Ваших арендаторов и цену Ва­
ших земель. <...>».
1783
В воскресенье 23 марта я завтракал с доктором Джонсоном, кото­
рый, приняв накануне вечером опиум, почувствовал заметное облег­
чение. <...> Миссис Десмолинз заварила чай, и мы заговорили на тему,
которая, когда мы беседовали с ним наедине, не вызывала у него
раздражения, — о том, что он не сетует на судьбу, которая не при­
несла ему ни положения, ни богатства. Однако на этот раз Джонсон
пришел в бешенство и потребовал, чтобы мы немедленно этот раз­
говор прекратили. «Никто (сказал он) не имеет права рассуждать о
характере человека, а также о том, как сложилась его жизнь, в его
присутствии, если ему это неприятно. Я никогда не искал славы, а
потому и слава не искала меня. Удивительно, насколько мне всегда
сопутствовал успех. Все наши жалобы на несправедливость мира
лишены оснований: я ни разу не встречал одаренного человека, ко­
торый был бы обделен судьбой; в наших неудачах, как правило, ви­
новаты мы сами. Человек может спрятать голову под крыло; может
отправиться в деревню и там писать книги, которые никто не чита­
ет, — а потом посетовать, что всеми забыт. Мы почему-то ждем, что
за хорошую книгу нас будут носить на руках; но ведь книги мы пи­
шем вовсе не за тем, чтобы нас хвалили. С тем же успехом почталь­
он должен был бы ожидать от нас подарка за то, что принес нам
письмо». <...> Босуэлл: «Но вы же не станете отрицать, сэр, что в ад­
вокатском сословии есть немало достойных людей, которые, одна­
ко ж, не имеют практики». Джонсон: «Сэр, если достойные адвокаты
не имеют практики, то происходит это не по злому умыслу, а по
досадному недоразумению. Ими не пренебрегают. Даже очень хоро­
шую лошадь могут не купить на ярмарке — однако происходит это
по недосмотру, а не по чьей-то злой воле».

Б5ДОтечество карикатуры и пародии
В воскресенье 30 марта я застал его вечером дома в обществе
доктора Броклсби, человека весьма начитанного, и великодушного.
<...> «Чем шире круг ваших знакомств (сказал Джонсон), тем лучше».
(Впрочем, в другой раз он заметил: «Сэр, в человеке может быть так
много от всех, что не останется ничего от себя».) <...> «Вести днев­
ник всего лучше для собственной пользы — каждый день фиксиро­
вать на бумаге пережитое. Сначала, пока дело это внове, написать
хочется побольше, однако, когда суждения устоялись, за перо бе­
решься все реже и реже». <...>
Как истинный англичанин Джонсон относился к другим народам
с предубеждением, что, впрочем, не мешало ему, со свойственными
ему наблюдательностью и прямотой, подмечать столь присущую его
соотечественникам замкнутость: «Сэр (говаривал он), два незнако­
мых человека любой другой национальности, окажись они наедине
в пустой комнате, всегда найдут о чем поговорить. Два же англича­
нина в подобной ситуации, скорее всего, разойдутся по углам и бу­
дут хранить угрюмое молчание. Правила человеческого общежития
мы еще постигли не в полной мере». <...>
В воскресенье 20 апреля, на Пасху, отстояв праздничную службу
в соборе Святого Павла, я пришел к доктору Джонсону и застал у
него мистера Лоу, живописца. Мистер Лоу обратил наше внимание
на то, что в последнее время в Лондоне появилось много новых до­
мов, на что доктор Джонсон заметил, что жителей тем не менее в
столице больше не стало. Джонсон: «Списки умерших доказывают,
сэр, что в наши дни людей умирает ничуть не больше, чем раньше,
а значит, и живем мы не дольше. На церковные книги полагаться тут
смысла нет, ибо в Лондоне рождается едва ли не десятая часть всех
его жителей». Босуэлл: «Полагаю, сэр, что в Лондоне очень велика
детская смертность». Джонсон: «Натурально, сэр». Босуэлл: «Зато те,
кто выживают, отличаются завидным здоровьем. Доктор Прайс ут­
верждает, что выживают только самые крепкие». Джонсон: «И не
только в Лондоне. Один знаменитый путешественник писал, что не
видел среди индейцев ни одного слабого или увечного, и, со свой­
ственной ему проницательностью, объяснил это тем, что жизнь
охотника или рыбака столь трудна, что слабые или больные дети, как
правило, не выживают. Так вот, будь я индейцем, я бы долго не про­
тянул: для того чтобы самому добывать себе пропитание, у меня
слишком слабое зрение. Да, рыбу я ловить умею — но английской
удочкой; будь же я индейцем, я бы обязательно умер от голода или
был убит: увидев, что я ни на что не годен, они проломили бы мне

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 5 5
череп». Босуэлл: «А может, они бы вас полюбили? Ведь считается, что
индейцы ценят ораторское искусство, — вот вы бы с ними и бесе­
довали». Джонсон: «Нет, сэр, на овладение ораторским искусством
нужно время, а я бы умер, не дожив и до десяти лет. Уверяю вас, сэр,
дикарь, да еще голодный дикарь, не станет водить за собой десяти­
летнего болтуна, который не в состоянии сам о себе позаботиться.
По натуре они ведь не привязчивы». Босуэлл: «Да, естественная при­
вязанность, о которой мы столько слышим, очень невелика». Джон­
сон: «Сэр, естественная привязанность — пустые слова, зато привя­
занность, возникающая по убеждению или из чувства долга, бывает
иногда сильна необычайно». Лоу: «К вопросу о привязанности. Ку­
рица, сэр, будет голодать сама, а цыплят своих накормит». Джонсон:
«Что такое голодная курица — неизвестно. Если курица как следует
проголодается, она, уверяю вас, будет прекрасно клевать зерно сама.
Вот петух, тот, думаю, отдаст свой корм курам, а сам останется го­
лодным. Впрочем, бывает голоден петух или нет — тоже вопрос».
Босуэлл: «Однако петух накормит кур не из привязанности к ним, а
из галантности. Индейцам же, по крайней мере некоторым, привя­
занность свойственна». Джонсон: «Сэр, то, что они помогают своим
детям, — очевидно; ведь кто-то же из них выживает, а без родитель­
ской помощи это было бы невозможно».
В понедельник 28 апреля я застал его утром дома в обществе
мистера Сиуорда. Заговорили о Горации. Босуэлл: «В его произведе­
ниях много мыслей, но не хватает религиозного чувства». Сиуорд: «В
своей оде "Parcus Deorum cultor et infrequens"94 Гораций говорит о
возвращении к религии». Джонсон: «Сэр, не следует воспринимать
эти слова всерьез — это не более чем поэтическая метафора». Босу­
элл: «В мире сыщется немало людей, начисто лишенных религиоз­
ного чувства». Сиуорд: «И людей притом весьма разумных». Джонсон:
«Я бы не называл их разумными, сэр. Раз человек живет в полном
пренебрежении к столь важной стороне жизни, он глуп — если не
рассудком, так душою». Сиуорд: «И все же сомнительно, чтобы были
люди, начисто лишенные религиозного чувства». Джонсон: «В этом
нет ничего удивительного, ведь большую часть нашей жизни мы о
Боге не думаем вовсе. Я и сам так прожил много лет. В молодости
мысли о религии шли мне в голову редко. Истинно религиозное чув­
ство вернулось ко мне, когда я стал болеть, и с тех пор я его, наде­
юсь, не утратил». Босуэлл: «Кем бы вы были, мой дорогой сэр, если б
не обрели Бога?! Вы бы продолжали пить и сквернословить, и...»
Джонсон (с улыбкой): «Да, пил и сквернословил я предостаточно, это

Отечество карикатуры и пародии
верно». Сиуорд: «У очень многих набожность приходит с болезнями
и мыслями о смерти». Джонсон: «Сэр, сколько бы безбожники ни
болели, сколько бы ни думали о смерти, что такое религия, они не
поймут все равно. Если прежде вы не были набожны, то, заболев,
поверите в Бога ничуть не больше, чем преуспеет в арифметике че­
ловек, никогда не умевший считать». <...>
В четверг 1 мая я побывал у него вечером вместе с юным мисте­
ром Берком. Джонсон сказал: «Странно, что на свете так мало чита­
ют и так много пишут. Как правило, люди читают неохотно, если им
есть чем себя занять. Для чтения нам необходимо какое-то внешнее
побуждение: конкуренция, тщеславие или любопытство. Постижение
смысла прочитанного — это для нас скорее труд, чем удовольствие.
Книжный язык слишком беден, чтобы передать тончайшие оттенки
наших чувств. Нет человека, который бы взялся за чтение научного
труда из удовольствия. С удовольствием мы читаем лишь легковес­
ные сочинения, в которых одно событие сменяется другим. Я же в
этом году прочел всего Вергилия. Каждый вечер я читал по книге
"Энеиды" и закончил ее за двенадцать дней. Превосходная книга! "Ге-
оргики", за вычетом четвертой книги, понравились мне меньше. Что
же до "Эклог", то их я знаю почти наизусть. Сюжет "Энеиды" не ка­
жется мне интересным; странствия Одиссея куда интереснее — и не
из-за невероятных событий, в "Энеиде" их ведь тоже хватает: кораб­
ли троянцев превращаются в морских нимф, с дерева на могиле
Полидора капает кровь... Сюжет "Одиссеи" увлекателен, поскольку там
действуют члены одной семьи, а семейные отношения — самые ув­
лекательные. Говорят, сочинительство, в особенности сочинение
стихов, также доставляет удовольствие. Допускаю, можно получать
удовольствие от написанного, но только когда поставлена точка и
знаешь, что получилось хорошо95; браться же за перо вновь не хо­
чется. Я поймал себя на том, что, когда сочиняю стихи, вожу паль­
цем по строчкам, подсчитывая, как много я уже сочинил и как мало
осталось». <...>
Следующая запись моих бесед с доктором Джонсоном датирует­
ся лишь четвергом 15 мая. Босуэлл: «Я был бы не прочь заседать в
Парламенте, сэр». Джонсон: «Если только вы не собираетесь всерьез
заняться политикой, Парламент не сулит вам ничего хорошего, ведь
вам придется жить на широкую ногу». Босуэлл: «Быть может, в Пар­
ламенте мне и впрямь пришлось бы несладко. Я никогда бы не го­
лосовал по принуждению и был бы очень раздосадован, если б дела

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 5 7
в стране шли плохо». Джонсон: «Вы лицемерите, сэр. Если б дела в
стране шли плохо, вы бы, сидя в Парламенте, расстроились ничуть
не больше, чем если б сидели в кофейне; дела государственные ни­
кого расстроить не в состоянии». Босуэлл: «Неужто вас они никогда
не расстраивали? Хоть немного? Никогда не поверю, чтобы вас не
выводили из себя глупости нынешнего правительства! Помните голо­
сование в Палате общин по абсурдному вопросу о том, что, дескать,
"влияние короны возросло, продолжает расти и должно быть ограни­
чено"?» Джонсон: «Сэр, ни разу не было такого, чтобы из-за полити­
ческих передряг я потерял сон или аппетит. Да я бы не думая проло­
мил череп отщепенцам и ренегатам и я ничуть бы не расстроился. <...>
Мой дорогой друг, избавляйтесь от лицемерия. Вы можете сказать
собеседнику: "Сэр, я ваш покорный слуга", однако никаким его "по­
корным слугой" не являетесь. Вы можете сказать: "Какое сейчас непро­
стое время, как грустно жить в такое время", тогда как вам совершен­
но не грустно. Вы можете сказать своему знакомому: "Как жаль! Вам
так не повезло с погодой! Вы промокли до нитки!", между тем как вам
абсолютно наплевать, промок он или нет. Вы можете говорить все это,
ибо так говорить принято. Говорить — но не думать». <...>
В понедельник 26 мая я застал его пьющим чай в обществе зна­
менитой мисс Берни, автора «Эвелины» и «Сесилии». <...> Я поинте­
ресовался, кто лучше, человек по-настоящему добродетельный или
же тот, кому удалось преодолеть в себе дурные наклонности. Джон­
сон: «Сэр, для нас с вами тот, кому удалось преодолеть дурные на­
клонности, хуже. Такой человек лучше для себя самого; я скорее до­
верю свои деньги человеку без рук, то есть лишенному физической
возможности воровать, чем человеку с самыми высокими принци­
пами. Хотите анекдот про Фута? У него на бюро стоял бюст Гарри-
ка. "Будь у него руки, я бы никогда не держал его так близко от сво­
его золота", — говаривал Фут». <...>
Года за два до смерти доктора Джонсона один наш общий зна­
комый на собственном опыте убедился в его исключительной пря­
моте. «Должен сказать, сэр (заметил он), что человек вы на редкость
прямодушный». — «Что ж (отвечал доктор), вы не один так думаете.
Должен вам признаться, сэр, что со стороны я кажусь иногда совсем
не тем, кем являюсь на самом деле. Я вовсе не столь прямодушен и
суров, как кажется. Порой, шутки ради, я выражаюсь излишне резко,
и собеседники принимают мои слова всерьез. Впрочем, с годами я
стал менее суров и непреклонен. Чем больше я знаю людей, тем
меньшего от них жду. Поэтому теперь добиться от меня похвалы
гораздо легче, чем раньше».

Б5Н
Отечество карикатуры и пародии
<...> Я осуществил свое намерение поехать в Лондон и вернулся в Ок­
сфорд в среду 9 июня в надежде провести некоторое время в Пемб-
рок-колледже96. Джонсона мое возвращение очень обрадовало. <...>
Миссис Кенникот (сестра доктора Кенникота. — А/7.), подтверждая
точку зрения доктора Джонсона, полагавшего, что нынешний век
ничуть не хуже предыдущих, заметила, что, по словам ее брата, в Ев­
ропе сейчас меньше безбожников (то есть католиков. —А/7.), чем было
раньше: Вольтер и Руссо не так популярны. Я, со своей стороны, под­
твердил, что безбожника Юма определенно читают меньше. Джонсон:
«Авторы-безбожники выходят из моды, как только перестают действо­
вать их личные связи и пропадает прелесть новизны; бывает, правда,
что какой-нибудь глупец, желая блеснуть за их счет, вновь извлекает
их из небытия на свет Божий. Бывает, начнет их защищать с пеной у
рта какой-нибудь университетский шутник, которому невдомек, что
то, что смешно в университете, не смешно в мире». <...>
О католичестве он сказал: «Если вы примете католичество, вас не
станут расспрашивать о причинах вашего обращения. Дело в том,
что среди католиков нет ни одного разумного человека, который бы
верил в постулаты Римско-католической церкви. Впрочем, справед­
ливости ради надо признать, что в их вере есть немало притягатель­
ного. Если хороший человек всей душой верит в Бога, однако боит­
ся, что Бог от него отвернется, то он вправе обратиться в веру, где
существует столько способов попасть на небеса. Я и сам был бы ка­
толиком, если б мог. В страхе не угодить Господу у меня недостатка
нет — мешает лишь мой неизлечимый здравый смысл. Поэтому ка­
толиком я стану разве что на смертном одре — перед смертью я ис­
пытываю величайший страх. Странно, что не все женщины — като­
лички». Босуэлл: «Полно, женщины боятся смерти ничуть не больше
мужчин». Джонсон: «Это потому, что женщины менее порочны». Док­
тор Адаме: «Они более набожны». Джонсон: «Ничего подобного! Вов­
се они не более набожны, разрази их дьявол! Нет более набожного
человека, чем тот грешник, который хочет обратиться в католиче­
ство. Уж у него-то набожности на всех нас хватит». <...>
После обеда кто-то заговорил о непримиримой вражде между
вигами и тори. Джонсон: «Мне кажется, вы преувеличиваете. Они
враждуют между собой, лишь когда им есть что делить, что вовсе
не мешает им ходить друг к другу в гости или, если они разного
пола, друг в друга влюбляться. Тори вполне может жениться на до-

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 5 9
чери вига, и наоборот. Что там говорить, когда даже в вопросах
веры, которая не в пример важней политики, мужчин и женщин не
особенно заботит разница в убеждениях. Должен сказать, наши
дамы не слишком пекутся о нравственности мужчин, которые за
ними ухаживают; даже самая добропорядочная, из тех, что молят­
ся по три раза в день, одинаково хорошо примет и величайшего
развратника, и джентльмена в высшей степени добродетельного».
Сидевшие за столом дамы попробовали было возражать, однако
доктор Джонсон не пожелал их слушать: «Нет, нет, любая дамочка
предпочтет Джонатана Уайлда97 святому Августину, будь он на три
пенса богаче; мало того: на этот брак с радостью согласятся и ее
родители. Женщины не перестают завидовать нашим порокам; они
менее порочны, чем мы, — и не по собственной воле, а потому, что
мы их ограничиваем; они — рабы порядка и моды; их добродетель­
ность значит для нас больше, чем наша собственная, — во всяком
случае, в этом мире». <...>
Упомянув человека, отличавшегося нравом весьма распущенным,
мисс Адаме спросила: «Как вы думаете, если бы мне пришло в голову
выйти за него замуж, мои родители бы согласились?» Джонсон: «Да,
они бы согласились, и вы бы вышли за него замуж. А не согласились
бы — вышли бы все равно». Мисс Адаме «Быть может, их несогласие
подстегнуло бы меня еще больше». Джонсон: «Превосходно! Вы, ста­
ло быть, выходите замуж за дурного человека из удовольствия доса­
дить родителям. Вы мне напоминаете доктора Барроуби, который
очень любил свинину. Однажды, отправив в рот очередной кусок, он
воскликнул: "Как жаль, что я не еврей!" — "Почему же? — полюбопыт­
ствовал кто-то. — Ведь евреям запрещается есть ваше любимое блю­
до". — "А потому (объяснил Барроуби), что тогда бы я получил двой­
ное удовольствие — от свинины и оттого, что согрешил"». <...>
С нами пил чай доктор Уолл, врач из Оксфорда. Джонсон вооб­
ще очень любил находиться в обществе врачей, чему в немалой сте­
пени способствовали образованность, искренность и обаяние это­
го джентльмена. Джонсон: «Просто поразительно, как мало пользы
принесли нам медицинские стипендии нашего благородного Радк-
лиффа98. Мне, во всяком случае, не известно ни одно стоящее лекар­
ство, которое бы закупили за границей, а ведь наши медицинские
познания, несомненно, нуждаются в расширении. Прививка, к при­
меру, сохранила больше жизней, чем унесла война, лечебные же
свойства хины и вовсе неисчислимы. Однако посылать наших вра­
чей во Францию, Италию или Германию совершенно бессмыслен-

Отечество карикатуры и пародии
но, ибо то, что известно там, известно и здесь; я бы отправлял их за
пределы христианского мира — от варварских народов было бы
наверняка больше толку». <...>
Мы заговорили об одном священнике; человек энергичный, нрава
самого решительного, он стал пописывать «на злобу дня» и, демон­
стрируя беспримерную дезость и распорядительность, вскоре раз­
богател. Я заметил, что нам не следует судить его слишком строго,
ибо любые дарования заслуживают поощрения. Джонсон: «А я бы это
дарованием не назвал. Нет, сэр, человек этот не даровит, а отважен —
вот это я бы и поставил ему в заслугу. Мы ведь с большим уважени­
ем относимся к разбойнику, который бесстрашно грабит нас на
большой дороге, чем к проходимцу, что выпрыгивает из канавы и
бьет нас сзади по голове. Смелость — качество столь необходимое
для свершения добрых дел, что всегда вызывает уважение, даже если
взаимодействует со злом». <...>
Я подверг критике грубую брань, которая в Палате общин стала
явлением привычным, и сказал, что, даже если члены Парламента, в
пылу полемики, и позволяют себе выпады в адрес друг друга, то де­
лать это следует не столь грубо. Джонсон: «Нет, сэр, я с вами не со­
гласен. Было бы гораздо хуже, если б члены Парламента церемо­
нились друг с другом. Оскорбление гораздо опаснее, когда оно
скрывается под личиной язвительности и утонченности, когда со­
вершается с подкупающей вежливостью. Грубое оскорбление отли­
чается от утонченного так же, как здоровенный синяк от удара ду­
бинкой отличается от крохотной ранки, в том месте, куда попала
отравленная стрела».
В воскресенье 13 июня наш философ (Джонсон. — АЛ.) за завтра­
ком молчал. <...> Миссис Кенникот вспомнила, что доктор Джонсон
сказал мисс Ханне Мор, выразившей удивление, отчего поэт, написав­
ший «Потерянный рай», сочинял такие плохие сонеты: «Мильтон, су­
дарыня, был гением, который мог высечь колосса из гранитной ска­
лы, но не мог вырезать женскую головку из вишневой косточки».
Мы заговорили на отвлеченные темы, в частности: «Позволитель­
но ли уклоняться от Истины?» Джонсон: «В принципе скрывать ис­
тину не следует, ибо она имеет огромное значение ддя всех нас, ведь,
доверяя друг другу, мы можем с уверенностью идти по жизни; роль
истины столь велика, что ради нее приходится порой испытывать
неудобства. Иногда, впрочем, идти против истины — не грех. Если,
к примеру, убийца спросит вас, в какую сторону пошел человек, ко-

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» р) р) 1
торого он преследует, вы должны ему солгать, ибо, сказав правду, вы
выдадите жертву. <...> Сходным образом вы имеете все основания
отказаться сообщить то, о чем ваш собеседник не имеет права спра­
шивать; нет иного способа сохранить в тайне важное дело, которое,
откройся оно, принесет вам немало вреда, чем упорно отмалчивать­
ся. В данном случае молчание или же уклончивый ответ будут рав­
носильны чистосердечному признанию. <...> Вместе с тем я не счи­
таю правильным лгать тяжелобольному из боязни напугать его
правдивым рассказом о его недуге. Вам дела нет до последствий —
вы должны сказать правду. К тому же вам не дано знать, как будут
восприняты ваши слова о том, что жизнь его в опасности. Быть мо­
жет, узнав правду, он перестанет хандрить, возьмет себя в руки — и
излечится. Такого рода ложь мне особенно отвратительна, ибо я не
раз испытывал ее на себе». <...>
Заговорили о том, в чем разница между хорошо и дурно воспи­
танным человеком. Джонсон: «Первый поначалу вызывает вашу сим­
патию, второй — отвращение. Первого вы будете любить до тех пор,
пока не представится случай его возненавидеть; второго же будете
ненавидеть до тех пор, пока не представится случай полюбить». <...>
В воскресенье 27 июня ему стало лучше". <...> В тот день мы обе­
дали у сэра Джошуа Рейнолдса. <...> Заговорили о лорде Честерфил-
де. Джонсон: «Он отличался манерами самыми изысканными, и зна­
ния его оказались гораздо обширнее, чем я предполагал». Босуэлл:
«Он и в самом деле был блестящим собеседником, сэр?» Джонсон:
«Сэр, в наших с ним беседах пальма первенства по праву принадле­
жит мне, ибо в основном мы говорили о филологии и литературе».
Лорд Элиот, который путешествовал вместе с мистером Стэнхоупом,
сыном лорда Честерфилда100, обратил внимание на странное обсто­
ятельство: человек, относившийся к своему сыну с такой любовью,
написавший ему, в бытность свою министром иностранных дел,
столько длинных и вдумчивых писем, предпринял все возможное,
чтобы сделать из него отъявленного негодяя. Его светлость поведал
нам, что Фут собирался вывести на сцене отца, который изобража­
ет своего сына честнейшим человеком, а тот, цитируя афоризмы ро­
дителя на всех углах, постоянно его обманывает. Джонсон: «Мне эта
идея по душе, однако, боюсь, представить сына честнейшим челове­
ком Фут бы не смог — тот был законченным негодяем. Тут надо было
бы сыграть на контрасте: честный родитель — мошенник-сын; по­
лучилось бы гораздо остроумнее. Вот если бы от проделок сына
страдал только один отец — тогда этой парочке и впрямь воздалось
бы по справедливости».

Отечество карикатуры и пародии
Он принялся рассуждать о разнице между интуицией и прони­
цательностью; интуиция (заметил он) следует кратчайшим путем,
проницательность — кружным; интуиция — это глаза нашего рас­
судка, проницательность — его ноздри. Присутствующий на обеде
юный джентльмен стал было возражать, что у рассудка ноздрей не
бывает, не желая принимать во внимание то, что метафора эта ни­
чуть не более надумана, чем сказанное Гамлетом: «В очах моей души,
Горацио»101. Распалившись, молодой человек упорно стоял на своем
и так увлекся, что Джонсон вынужден был его одернуть: «Что вы, соб­
ственно, хотите доказать?», после чего, решив, что молодой человек
отпустил по его адресу какую-то колкость, громогласно заявил: «Сэр,
говорить со мной таким тоном вам не пристало. К тому же ирония —
не ваша сильная сторона, ведь вы не наделены ни проницательнос­
тью, ни интуицией». Устыдившись, юный джентльмен рассыпался в
извинениях, сказав, что он вовсе не имел в виду обидеть мэтра и что
относится к нему с величайшим почтением. Наступило неловкое
молчание, которое прервал доктор Джонсон: «Дайте мне вашу руку,
сэр. Вы говорили излишне много, а я — прискорбно мало». — «Сэр,
в любом случае я польщен вашим вниманием». Джонсон: «Оставьте,
сэр. Не будем больше об этом. Мы изрядно утомили друг друга упор­
ством, давайте же не будем еще больше утомлять всех остальных вза­
имными комплиментами». <...>
В среду 30 июня мы обедали у сэра Джошуа Рейнолдса. Кроме нас
троих, никого больше не было. Знай я, что в тот вечер в последний
раз беседую со своим бесценным другом, к которому питаю столь
глубокое уважение и у которого почерпнул столько полезного и зна­
чительного, — моему волнению не было бы предела. Когда сейчас я
вспоминаю эти часы, то боюсь упустить из этой беседы хотя бы одно
слово. <...> Сэр Джошуа и я попытались было уговорить его поехать
в Италию, красоты которой скрасили бы его существование. «Нет
(ответил он), такая поездка мало что даст. Если едешь в Италию толь­
ко за тем, чтобы дышать свежим воздухом, радости от пребывания
там ждать не приходится».
Мы заговорили о жизни в деревне, к чему Джонсон, который не­
редко впадал в меланхолию, а потому не мог жить без постоянной
смены впечатлений, относился как к ссылке. «И все же, сэр (сказал
я), найдется немало людей, которые предпочитают городской суете
сельскую глушь». Джонсон: «Сэр, законы интеллектуального мира
ничем не отличаются от законов мира материального. Говорят же
нам физики, что тело находится в состоянии покоя в том месте, ко-

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi 6 Я
торое ему пригодно. Вот и получается, что тот, кто любит жить в
деревне, пригоден для деревни».
Разговор зашел о развлечениях, и я заметил, что утонченный вкус
является в данном случае недостатком, ибо тем, кто им обладает, уго­
дить гораздо сложнее, чем тем, кто неразборчив, рад всему, что под­
вернется. Джонсон: «Нет, сэр, вы упрощаете. Во всем, в том числе и
во вкусе, следует стремиться к совершенству».
В экипаже сэра Джошуа Рейнолдса я доехал с ним до входа в
Болт-корт, и он спросил, не зайду ли я к нему, однако я отказался:
тяжкое предчувствие, что нам предстоит долгая-долгая разлука, меня
не покидало. Простились мы прямо в экипаже. Сойдя на мостовую,
он крикнул мне вслед: «Прощайте!» и с какой-то трогательной по­
спешностью, словно желая скрыть тревогу, передавшуюся и мне,
скрылся из виду, ни разу не обернувшись.
1 «Гамлет принц датский». Акт I, сцена 4. Перевод М. Лозинского.
2 Гаррик учился в школе в Личфилде, где преподавали Джонсон и его жена, а
после закрытия школы в 1737 году последовал за Джонсонами в Лондон.
3 Скуку жизни (лат.).
4 Евангелие от Матфея, 6:2.
5 Колли Сиббер (1671 — 1757) — актер и драматург, известен главным обра­
зом пьесой «Беспечный муж» (1705); в 1730 году Сиббер получил звание
«поэта-лауреата» — с точки зрения многих писателей, в том числе По­
упа и Джонсона, незаслуженно.
6 Томас Грей (1716—1771) — поэт; своей славой обязан прежде всего сенти­
ментальной поэме «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751),
отличающейся меланхолией и созерцательностью.
7 Дэвид Моллет (1705 (?) — 1765) — поэт и драматург; считается одним из
авторов гимна «Правь, Британия».
8 «вертопрах» (франц.).
9 Поэма Голдсмита ( 1764); первое произведение, которое писатель выпустил
под собственным именем.
10 Как таковые (лат.).
1 ] В пословицу вошла знаменитая джонсоновская сентенция: «Если вам на­
доел Лондон, значит, вам надоело жить».
12 В 1763 году по Парижскому договору Канада (или Новая Франция, как она
тогда называлась) перешла во владение Великобритании.
13 «Лондон Газетт» — официальный правительственный орган, учрежденный
в 1665 году в Оксфорде и выходящий с тех пор дважды в неделю, по втор­
никам и пятницам.
14 В 1762 году Джонсон был удостоен ежегодной пенсии в 300 фунтов. «Под
пенсией, — заметил как-то Джонсон, — в Англии подразумевается жал­
кое денежное пособие, которое государство выплачивает своему поддан­
ному за государственную измену.»
15 После низложения в ходе государственного переворота 1688—1689 годов,
получившего в английской истории название «Славная революция», Яко-

БЕЗ
Отечество карикатуры и пародии
ва II Стюарта (1633—1701) на английском престоле воцарилась Ганно­
верская династия (1714—1901), к которой принадлежал и даровавший
Джонсону премию Георг III (1738—1820).
16 Имеется в виду Фридрих Великий (1712—1786).
17 Речь идет о трактате Жан-Жака Руссо «Рассуждения о начале и основании
неравенства между людьми» (1755).
18 Уильям Петти (1623—1687) — экономист; создатель теории стоимости.
19 Здесь — при прочих равных (лат.).
20 Джонсон постоянно полемизирует с философом, историком, экономис­
том и публицистом Дэвидом Юмом (1711 — 1776), подвергает резкой кри­
тике его агностицизм и гедонизм.
21 Буквально — заполненного пространства... пустого пространства (лат.).
22 Джеймс Томсон (1700—1748) — шотландский поэт и драматург; известен
главным образом поэмой в четырех книгах «Времена года» (1726—1730).
23 Сэмюэль Фут (1720—1777) — актер и драматург, друг Джонсона и Гарри-
ка; добился популярности, имитируя знаменитых политиков, писателей
итд.
24 Томас Шеридан вслед за Джонсоном составлял «Всеобщий словарь англий­
ского языка», который вышел в 1780 году.
25 Гроций (Гуго де Гроот) (1583—1645) — голландский юрист, историк и го­
сударственный деятель; заложил основы международного права.
26 Из Хариджа Босуэлл отплывал в Голландию, в Утрехт; Джонсон и в даль­
нейшем нередко провожал Босуэлла, когда тот возвращался из Лондона
в Шотландию.
27 На замечание Джонсона, что «он всегда имел склонность ничего не делать»,
Босуэлл заметил однажды (запись от 2 августа 1763 года), что ему с тру­
дом верится, что «самый ленивый человек в Англии написал самое тру­
доемкое сочинение — "Словарь английского языка"».
28 «Джоном Буллем-философом» (франц.).
29 При императорском дворе (франц.).
30 В начале 1764 года Джонсон гостил в Линкольншире у своего оксфорд­
ского друга Беннета Лэнгтона.
31 Энтони Чемьер был помощником министра в правительстве Уильяма Питта
Старшего; сэр Джон Хокинс — автор одного из первых жизнеописаний
доктора Джонсона, на которое Босуэлл постоянно ссылается и с кото­
рым нередко полемизирует.
32 В этом доме, где Джонсон прожил до конца жизни, находится теперь му­
зей его имени.
33 Деизм — религиозно-философское учение, согласно которому Бог, сотво­
рив мир, не принимает в нем никакого участия.
34 Имеется в виду роман Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762).
35 Центральный уголовный суд на улице Олд-Бейли в Лондоне.
36 Поэма Сэмюэля Джонсона (1749); написана в подражание Десятой сати­
ры Ювенала.
37 «Добрячок» — первая пьеса Голдсмита; после того как эту комедию отка­
зался ставить в Друри-Лейн Гаррик, премьера «Добрячка» состоялась в
1768 году в Ковент-Гардене. «Рассерженный муж, или Путешествие в Лон­
дон» (1728) — комедия Джона Вэнбро (1664—1726) и Колли Сиббера.
38 Suspirius (лат.) — Воздыхатель.
39 Имеется в виду многотомная «История Великобритании» (1754—1761) Дэ­
вида Юма.

Джеймс Босуэлл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» р) fi 5
40 Генри Хьюм лорд Кеймс (1696—1782) — шотландский судья и психолог;
известностью пользовались его «Введение в искусство мыслить» (1761)
и «Элементы критики» (1762).
41 Памфлет (1711) Свифта, призывающий нацию к миролюбию .
42 Артур Мерфи (1727—1805) — драматург, автор многочисленных комедий
в духе Мольера; Мерфи принадлежит одно из жизнеописаний доктора
Джонсона. Айзек Бикерстафф (1735—1812) — ирландский драматург,
автор комедий и комических опер.
43 В сатире «Дунсиада» (1728) Поуп выступает против невежества и глупости
(dunce — тупица), грозящих разуму и просвещению.
44 Имеется в виду сатира Поупа на Аддисона, выведенного в образе Помпо-
ния Аттика в сборнике поэтических пародий «Венера Киферийская, или
Стихи о любви и интриге» (1723).
45 «Невеста в трауре» (1697) — единственная трагедия английского драматур­
га и комедиографа Уильяма Конгрива (1670 — 1729).
46 «Король Генрих V», акт 4, пролог.
47 «Ромео и Джульетта», акт 4, сцена 3.
48 «Макбет», акт 5, сцена 5. Перевод Б. Пастернака
49 Во времена Джонсона — место казни на берегу Тайберна, притока Темзы.
50 Паскуале Паоли (1725—1807) — корсиканский патриот; с 1769 года, после
поражения в войне за независимость, жил одно время в Англии, где вра­
щался в кругу Джонсона и Босуэлла, с которым познакомился, когда тот,
путешествуя по Европе, в 1764 году посетил Корсику.
51 «Я обзавелся десятью недовольными и одним неблагодарным» (франц.).
52 Адам Фергюсон (1723—1816) — профессор философии в Эдинбургском
университете.
53 Имеется в виду концертный зал, открытый в 1772 году на Оксфорд-стрит;
с 1791 года здесь размещалась итальянская опера.
54 Здесь — заменить собой родителей (лат.).
55 Джеймс Эдвард Оглторп (1696—1785) — военачальник; разработал про­
ект, в соответствии с которым безработных выпускали из долговых тю­
рем и отправляли колонистами в Америку.
56 В 1765 году Джонсон познакомился с крупным коммерсантом, владельцем
пивоварен, членом парламента Генри Трейлом, с которым дружил всю
жизнь и в семье которого был своим человеком.
57 Юстас Баджелл (1686—1737) — писатель; один из постоянных авторов ад-
дисоновского «Зрителя»; издавал свой собственный еженедельник «Пче­
ла»; вложив состояние в печально знаменитую Компанию Южных Мо­
рей, одну из первых в истории финансовых «пирамид», и разорившись,
утопился в Темзе.
58 Джонсон высоко ставил ироикомическую поэму «Гудибрас» (I часть — 1663;
II — 1664; III — 1678) Сэмюэля Батлера (1612—1680), биография кото­
рого вошла в «Жизнеописания наиболее выдающихся английских по­
этов».
59 Джонсон поставил под сомнение подлинность «Сочинений Оссиана...»
(1765) — скандально знаменитой литературной мистификации шотланд­
ского писателя, переводчика Джеймса Макферсона (1736—1796).
60 Слова из предисловия к «Путешествию к западным островам Шотландии»
(1775), книге путевых заметок Джонсона по следам предпринятого им
вместе с Босуэллом путешествия в Шотландию.

ßßß
Отечество карикатуры и пародии
61 Доктор Джонсон «принципиально» не ходил в театр и постоянно отпус­
кал язвительные замечания в адрес актеров, в том числе своих друзей и
современников Гаррика, Сиббера, Фута, Томаса Шеридана.
62 Айзек Хокинс Браун (1705—1760) — поэт, острослов; автор сборника по­
этических пародий «Трубка с табаком».
63 Один из афоризмов писателя, государственного деятеля и дипломата Фи­
липа Дормера Стэнхоупа лорда Честерфилда (1694—1773), вошедших
в «Письма к сыну» (1774), начинается со слов: «С подозрением относись
к тем, кто во всеуслышание превозносит какую-то добродетель». Про
«Письма к сыну» Джонсон говорил, что они «учат морали шлюхи и ма­
нерам учителя танцев», а про самого Честерфилда: «Я считал этого че­
ловека лордом среди остроумцев, он же оказался остроумцем среди
лордов».
64 Аллюзия на роман столь ценимого Джонсоном С. Ричардсона «Кларисса,
или История молодой леди», имя героя которого стало нарицательным.
65 Спор шел о том, может ли судья иметь свое дело, быть фермером, торго­
вать пшеницей или скотом, играть в карты и т.д.
66 «Ничему не восхищайся» (лат.).
67 Военную школу (франц.).
68 Вандомскую площадь (франц.).
69 Разводной мост (франц.).
70 Подброшенные дети (франц.).
71 «по-английски» (франц.).
72 Сэр Годфри (Готтфрид) Неллер (1649—1723) — придворный художник
немецкого происхождения; специализировался на портретах королей и
государственных деятелей; его кисти принадлежит и портрет Петра I.
73 Имеется в виду Эдвард Гиббон (1737—1794) — историк, автор «Упадка и
разрушения Римской империи» (1776—1788).
74 В прошлом (франц.).
75 Французские печатники шестнадцатого века: Анри Эстьенн (ум. 1520), его
сын Робер (1503—1559; выпустил Библию и Новый Завет на латинском
языке) и сын Робера, Анри Эстьенн (1531 — 1598).
76 Уильям Кэкстон (1421 —1491) — первопечатник, купец и предприниматель.
77 Джон Гоуэр ( 1330 (?) — 1408) — поэт, автор баллад и дидактической по­
эмы «Speculum Meditantis» (1376—1379); друг Чосера; писал по-латинс­
ки, по-французски и по-английски.
78 Затягиванием узды (лат.).
79 Фортуна благосклонна (лат.).
80 Мозгу (лат.).
81 Джеймс Куин (1696—1766) — актер, один из последних представителей т.н.
декламаторской школы; сыграл много ролей шекспировского репертуа­
ра на сценах Ковент-Гарден и Друри-Лейн.
82 «Корабль, — писал Джонсон в «Путешествии на Гебридские острова», — ни­
чем не отличается от тюрьмы, разве что здесь больше шансов утонуть...
В тюрьме у вас будет больше места, лучше пища и общество».
83 В Англии женщин дурного поведения сажали на укрепленный на подвиж­
ном бревне стул и опускали его в воду.
84 Джонсон перефразирует слова Кизила из «Много шуму из ничего» (акт 3,
сц. 5) : «А все-таки, если двое на одной лошади едут, так кому-нибудь при­
ходится сидеть позади» (перевод Т.В. Щепкиной-Куперник).
85 Вот что в 1769 году Джонсон сказал об американцах доктору Джону Кемп-
беллу: «Сэр, это нация каторжников. Они должны быть нам благодарны

Джеймс Босуалл ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА» fi fi J
уже за то, что мы их не перевешали всех до одного». Антиамериканским
пафосом проникнут и памфлет Джонсона «Налогообложение — не ти­
рания. Ответ на Резолюции и Обращение американского Конгресса»
(1775), где законопослушный Джонсон встает на сторону британского
правительства, обложившего американские колонии налогом, и заодно
полемизирует с Эдмундом Берком, который в своих выступлениях «Об
американском налогооблажении» (1774) и «О примирении с колония­
ми» (1775) поддерживает права колонистов.
86 Речь идет о книге Бернарда Мандевилля (1670—1733) «Басня о пчелах, или
Частные пороки — общая выгода» (1714), где пчелиный улей является
аллегорией человеческого общества с его конкуренцией, стяжательством
и пр.
87 Томас Браун (1663—1704) — сатирик, автор очерков из лондонской жиз­
ни «Серьезные и комические увеселения» (1700).
88 «За зло свое нечестивый будет отвергнут, а праведный и при смерти своей
имеет надежду» (Книга Притчей Соломоновых: 14,32).
89 Второе послание к Тимофею Святого Апостола Павла, 4: 7—8.
90 «Демонология» (1597) — трактат о ведьмовстве английского короля Якова
I Стюарта (1566-1625).
91 Буквально — перед нами явный вор (лат.).
92 2 июня 1781 года, по дороге из Лондона в Шотландию, Босуэлл заехал по­
гостить к старшему брату своего лондонского приятеля книготорговца
Дилли, Чарльзу Дилли, жившему в Саутхилле, графство Бедфордшир;
Джонсон его сопровождал.
93 Абрахам Каули (1618—1667) — английский поэт; его биография вошла в
«Жизнеописания английских поэтов» Джонсона.
94 Буквально — «тот, кто неохотно и нечасто почитает богов» (лат.).
95 Джонсон перефразирует известное изречение Сенеки: «Пока рисуем, тво­
рим; после того, как нарисовали, пользуемся плодами своего творчества».
96 3 июня Джонсон и Босуэлл выехали из Лондона в Оксфорд, где прожили
две недели в Пемброк-колледже, в котором когда-то учился Джонсон; их
принимали глава колледжа доктор Адаме и друг Джонсона гебраист док­
тор Кенникот.
97 Джонатан Уайлд (1682 (?) — 1725) — известный преступник, который кон­
чил жизнь на виселице; про Джонатана Уайлда писали Дефо («Джонатан
Уайлд», 1725) и Филдинг («Джонатан Уайлд Великий», 1743).
98 Имеется в виду лейб-медик королевского двора, общественный деятель и
филантроп Джон Радклифф (1650—1714).
99 После перенесенного в 1783 году удара Джонсон до самой смерти страдал
водянкой.
100 У лорда Честерфилда было два сына, обоих звали Филип, незаконный, ко­
торый родился в 1732 году, вел распутную жизнь и умер тридцати шес­
ти лет, и усыновленный, моложе брата на двадцать пять лет. Назидатель­
ные письма Честерфилд писал обоим сыновьям.
101 «Гамлет принц датский», акт I, сцена 2; перевод М. Лозинского.

Ричард Бринсли
Шеридан
ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ
Развлечение музыкальное и литературное
Внук ближайшего друга Свифта, учителя и священника, тако­
го же, как и автор «Гулливера», острослова Томаса Шеридана;
сын актера, театрального менеджера, лексикографа Томаса
Шеридана, — Ричард Бринсли Шеридан (1751 — 1816), самый
знаменитый и одаренный в своем богатом разносторонними та­
лантами роду, хоть и был лучшим английским драматургом «века
разума, драматургии уделил лишь пять лет жизни, с 1775 по
1779 год, остальное же время занимался делом более любимым
и ответственным — политикой. За эти неполные пять лет, од­
нако, Шериданом созданы несколько несомненных, как ска­
зали бы сегодня, театральных «хитов»: «Школа злословия» ос­
тается и сегодня одной из самых репертуарных комедий, лю­
бимых и зрителями, и актерами, причем отнюдь не только
английскими.
Примечательно, что начал автор «Школы злословия» с про­
вала. 17 января 1775 года комедию двадцатичетырехлетнего
драматурга «Соперники» зрители Ковент-Гардена дружно ос­
вистали. Впрочем, уже 28 января, спустя всего десять дней после
провала, исправленная версия этой же пьесы была принята в
том же театре, теми же зрителями на ура, после чего всем про­
чим театральным опытам Шеридана (игравшимся уже в Дру-
ри-Лейне, совладельцем, а в дальнейшем и владельцем кото­
рого Шеридан в эти же годы стал), будь то фарс «День Святого
Патрика», комическая опера «Дуэнья», шедшая неслыханные
по тем временам 75 (!) раз, комедии «Школа злословия» и «Кри­
тик», сопутствовал неизменный и громкий успех.
Исключение из этого «звездного списка» составил разве
что «ремейк» комедии писателя семнадцатого века Джона Вэн-
бро «Неисправимый, или Добродетель в опасности». На свою

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ fifiQ
беду, Шеридан попытался смягчить наиболее рискованные
места популярной пьесы 1696 года — и потерпел фиаско; о
неудаче драматурга свидетельствует, в частности, не заставив­
шая себя ждать злая пародия на «Неисправимого» с ехидным
названием: «Неисправимый, или Друри-Лейн в опасности».
По части переделок старых пьес Шеридан был и в самом
деле неисправим: его последняя комедия «Критик, или Репе­
тиция трагедии» (1779) — еще один «ремейк»; на этот раз Ше­
ридан «обновил» фарс «Репетиция» также драматурга семнад­
цатого века, повесы и смутьяна Джорджа Виллерса герцога
Бекингемского. Именем героя этого фарса, такого же драчуна
и хвастуна, как и его автор, сэром Александром Дрокэнсером,
за четверть века до Шеридана подписывал свои памфлеты Ген­
ри Филдинг, чьи фарсы, кстати сказать, в свое время с успехом
шли на сцене Друри-Лейна, тогда еще принадлежавшего зна­
менитому актеру и режиссеру Дэвиду Гаррику.
Сопутствовал успех, особенно поначалу, и Шеридану — ли­
беральному политику и страстному и искусному оратору. Его
выступление в 1787 году на громком, длившемся несколько лет
процессе по делу о стяжательстве генерал-губернатора Индии,
главы печально знаменитой Ост-Индской компании Уоррена
Гастингса продолжалось много часов и, как говорится, равно­
душным не оставило никого.
Отдавал должное Шеридан-драматург не только «полно­
метражным» пьесам, составлявшим в английской сценической
практике семнадцатого-восемнадцатого веков центр теат­
рального вечера, но и интермедиям, являвшимся, наряду с
балетными и вокальными номерами, своеобразным обрамле­
нием основной пьесы. Таким «обрамлением» можно считать
и «Военный лагерь», впервые сыгранный на сцене Друри-
Лейна 15 октября 1778 года и названный драматургом musical
entertainment; если перевести буквально — музыкальным раз­
влечением. В основу этого музыкального адвертисмента, или
попросту мюзикла, в котором Шеридан остроумно, хотя и не­
злобиво, вышучивает повышенную заботу общества о нацио­
нальной безопасности, вызванную незавидным положением дел
с новобранцами, положен был реальный эпизод. В военный
лагерь в Коксхите, неподалеку от Мейдстоуна, летом 1778 года
нагрянул «светский десант», состоящий из нескольких знат­
ных дам во главе с герцогиней Девонширской Джорджианой.
Одетые в военную форму аристократки прожили в лагере не­
сколько дней, стараясь опроститься настолько, насколько по­
зволял этикет. Они жили в палатках, грелись у костра, наблю­
дали за муштрой и парадами, чем вызвали немало ядовитых
откликов в лондонской прессе и послужили предлогом для не-

Отечество карикатуры и пародии
скольких фарсов (театр в Йорке, к примеру, даже сыграл коме­
дию в стихах «Новобранки»), где высмеиваются «тяготы» ар­
мейской жизни, которыми добровольно обременили себя ти­
тулованные особы.
Собственно, сюжет «музыкального развлечения» также взят
Шериданом из жизни. Тогдашний менеджер Друри-Лейна, отец
драматурга Томас Шеридан послал одного из лучших театраль­
ных художников Филипа Лотерберга в Коксхит, чтобы тот сде­
лал зарисовки на месте для создания достоверных декораций
военного лагеря. Эта довольно странная «командировка» и лег­
ла в основу шеридановского мюзикла: Шеридан, точно это был
век не восемнадцатый, а двадцатый, пишет пьесу о том, как
ставится пьеса.
«Военный лагерь», написанный Шериданом в сотрудниче­
стве с двумя менее известными драматургами Ричардом Ти-
келлом и Джоном Бергойном, имел немалый успех, состоя­
лось шестьдесят восемь спектаклей, принесших театру боль­
шую прибыль, чем уже упоминавшийся «Критик», — еще одна
пьеса в пьесе.
Пресса отнеслась к «Военному лагерю» довольно благо­
склонно, мало кто из критиков усмотрел в мюзикле насмешку,
большинство обозревателей восприняли мюзикл как акцию
патриотическую и сошлись на том, что «хоть и пустячок, а
приятно». Успех «пустячка» между тем вызван был не только
его музыкальными, но и литературными достоинствами. Неза­
мысловатые опереточные персонажи вроде пройдохи акциз­
ного Впрока, оправдывающего (как, собственно, и все прочие
герои, свою говорящую фамилию) француза Жулью, скупер­
дяя О'Краски и «честной девушки из народа» Нелл обменива­
ются искрометными репликами, выдающими недюжинный
комедийный талант создателя давно ставших нарицательными
миссис Малапроп, сэра Питера Тиззла и Чарльза Сэрфеса.
Перевод песен — Марины Бородицкой.

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ (~)71
ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ
МУЗЫКАЛЬНОЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ
Действующие лица
Сержант
Капрал (Вильям)
О'Краски
Впрок
Мсье Жулью
Крестьяне
Рекруты
Офицеры
Сэр Гарри Букет
Нелли
Леди Плюш
Леди Сара Брош
Мисс Лиф
Нэнси
Крестьянки (в том числе Ушлая девица и Марджери)
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Сцена первая
Улица перед лагерем. Крестьяне идут на рынок с товаром.
ПЕРВЫЙ КРЕСТЬЯНИН. Идем скорей — опаздываем.
ВТОРОЙ КРЕСТЬЯНИН. И то. Последние на рынке будем.
СТАРИК. Что ж ты, Робин, так припозднился?

Отечество карикатуры и пародии
РОБИН. Виноват: слепой жеребенок опять ногу подвернул. Так они
до сих пор в болоте и лежат — жеребенок, матушка моя и цып­
лята. Все до одного.
СТАРИК Сгинь, бездельник! Если б не Кровель, сосед наш, так бы в
болоте по сю пору и бултыхались.
Входят Марджери и старик.
МАРДЖЕРИ. Вот негодяй! Нарочно ведь столкнул жеребенка с доро­
ги в болото! Думала, костей не соберу!
СТАРИК. Надо же! Хорошо хоть цыплята уцелели. Ну, давай, поспе­
шай, Марджери, а не то весь товар без нас распродадут. А ты, пар­
шивец, у меня допрыгаешься!
РОБИН. Моя вина, дедушка. Что ж тут поделаешь, коли жеребенок уже
восьмой год как ослеп.
Входят крестьянки и Ушлая девица.
ПЕРВАЯ КРЕСТЬЯНКА. Посмотрим, Мэдж, чего стоит твое личико.
Верно я говорю, соседка? Чем краше торговка, тем выше цена,
скажешь нет? Ха, ха, ха!
ВТОРАЯ КРЕСТЬЯНКА. Что верно, то верно, разве ж солдатня чего у
дурнушек купит? Ни за что на свете. Послал тут намедни старый
Грабли свою дочку-мегеру на рынок торговать, так это пугало
всех покупателей распугало, а ведь куры у нее, почитай, самые
на рынке жирные были!
ПЕРВАЯ КРЕСТЬЯНКА. Твоя правда. А вон вижу, жена твоего род­
ственника Нелл идет. Лучше б ее вовсе не было: больно честная.
Всю торговлю нам портит. Я, говорит, так солдат люблю, что
даром им товар готова отдать...
ВТОРАЯ КРЕСТЬЯНКА. Вот бесстыжая! Ни себе, ни людям!
Входит Нелл.
НЕЛЛ. Что это вы тут шепчетесь? Наверняка думаете, как бы бедных
солдат провести. Чтобы они вам за вашу гниль двойную цену
платили.
ПЕРВАЯ КРЕСТЬЯНКА. Не лезь не в свое дело, Нелл.
НЕЛЛ. И не стыдно вам честных парней обирать?
УШЛАЯ ДЕВИЦА. Господи, Нелл, не вмешивалась бы...
НЕЛЛ. А ты-то? Ишь нафабрилась! Думаешь, я не понимаю, чего это

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ ß/^
ты вырядилась? Знаешь ведь, что солдатики не за товар свои
кровные выкладывают, а за ленты да бусы.
ПЕРВЫЙ КРЕСТЬЯНИН. Видали? Совсем из ума выжила.
НЕЛЛ. Ты бы уж молчал, выжига! Я тебя насквозь вижу. Не ты ли
попался на прошлой неделе, когда мылом тухлые яйца натер, чтобы
их за свежие выдать? И не тебя ли в субботу в колодки посадили за
то, что ты у нашего сквайра гнездовье грачей разорил, чтобы было
чем поужинать? Ну-ка, мошенник, признавайся!
ПЕРВАЯ КРЕСТЬЯНКА. Смотри, Нелл, будешь и дальше такие раз­
говоры разговаривать, мы на тебя акцизному пожалуемся, так и знай.
КРЕСТЬЯНИН. Вот именно. Все расскажем мистеру Впроку, уж он-
то тебя проучит.
НЕЛЛ. Нашли к кому обращаться! Ноги б его в нашей деревне не
было! В Рочестере, где Впрок служил поверенным, он прослыл из­
вестным мздоимцем, да и здесь на рынке купил себе место и под­
визается акцизным и контрабандистом одновременно. Ничем не
лучше лесника нашего сквайра — самого главного браконьера в при­
ходе.
ВТОРАЯ КРЕСТЬЯНКА А вот и он, собственной персоной. Теперь-
то ты, небось, сменишь тон, малютка Нелл.
НЕЛЛ. Это я-то? Не дождетесь!
ВТОРАЯ КРЕСТЬЯНКА. Эй! Господин акцизный! Мистер Впрок!
Входит Впрок
ВПРОК. Что это вы тут раскричались?!
ПЕРВАЯ КРЕСТЬЯНКА. Вступитесь за нас, мистер Впрок. Нелл го­
ворит, что мы солдат обманываем.
ВТОРАЯ КРЕСТЬЯНКА Да, а еще, что этому вы потворствуете...
ВПРОК Потворствую? Я? Ну да, а как иначе? Способствую бой­
кой торговле.
ПЕРВЫЙ КРЕСТЬЯНИН. Вот именно, торговле.
УШЛАЯ ДЕВИЦА Она и ко мне вяжется, мистер Впрок. Из-за того,
видите ли, что я, как и подобает доброй христианке, приоделась, на
рынок идучи. Говорит, что разоделась я, чтобы торговля шла лучше.
ВПРОК. И правильно поступила, что приоделась. Твоя матушка
дело знает: набила корзины и продает свой товар, а чтобы торговля
спорилась, дочь красотку вперед выставляет.
ПЕРВАЯ КРЕСТЬЯНКА. То-то и оно.
ВПРОК Солдаты, известное дело, ребята разборчивые, вот и у нас
на рынке та, что краше, и продаст больше.

шж Отечество карикатуры и пародии
ПЕРВАЯ КРЕСТЬЯНКА. Ваша правда.
ВПРОК. А иначе не проживешь. Сам ненавижу дурнушек: явятся
на рынок — и посмотреть не на что. Такие и товар втридорога про­
дать не в состоянии.
НЕЛЛ. Хватит! Лопнуло мое терпение! И вам не стыдно, мистер
Впрок? Королевскую печать с собой носите, а сами крестьян ловчить
подговариваете. Я бы под суд таких, как вы, отдавала. Всех тех, кто
норовит в чужой карман залезть. По вашему брату акцизному давно
уже розга плачет. Отделать бы вас, да так, чтобы от Коксхита до Уэр-
ли-Коммон бегом, не оглядываясь, бежали!
ВПРОК. Ишь, стерва! Никакого уважения к чину. Назад, соседи!
Расступись! Сейчас я эту негодницу к позорному столбу привяжу.
Слышишь, Нелл, если будешь держать язык за зубами, отсыплю тебе
фунт контрабандного китайского чая и подарю индийский выши­
тый носовой платок в придачу.
НЕЛЛ. Слыхали, люди добрые?! Да он мне взятку предлагает! Про­
дажная тварь, вот ты кто!
ВПРОК Ступайте, соседи, по своим делам, она на меня клевещет,
а клевету слушать запрещается. Живо, живо! Тот, кто услышит еще
хоть слово, будет иметь дело со мной!
НЕЛЛ. Хорош гусь, нечего сказать! А еще за порядком следит! Счи­
тает, как видно, своим долгом вышестоящим подражать. Такой же
выжига! (Поет.)
То ласков и ясен,
То хмур и ужасен
Коварной Фортуны изменчивый лик.
Одних возвышая,
Других сокрушая,
Ее колесо не замрет ни на миг.
Молва же людская
Возносит, лаская,
Того, кто сегодня с Фортуной в ладах,
Но дразнит злорадно
И топчет нещадно
Того, кто судьбою повержен во прах.
Вы, мистер мошенник,
Готовы для денег
На подлый обман — но расплата придет,

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ р)75
И люди осудят,
И худо вам будет,
Когда вас Фортуна возьмет в оборот!
Впрок возвращается. Выглядывает из-за занавеса.
ВПРОК Посмотрим, посмотрим... берег пуст? Вот ведьма! Надо же,
от взятки отказалась! И кто ее мог такому подучить? Не иначе сам
дьявол. Эй, кто здесь? Поглядим. Судя по платью, это либо кон­
трабандист, либо разбойник. Боже правый, да это ж О'Краски,
ирландский художник! Привет, дружище О'Краски. Чего это ты
вдруг в Коксхит пожаловал?
Входит О'Краски.
О'КРАСКИ. Ах. Мой дорогой Впрок, знал бы ты, какое мне предсто­
ит нелегкое дело. Без посредника мне не обойтись, и, клянусь Бо­
гом, посредником этим будешь ты.
ВПРОК Что это ты затеял, О'Краски? Признавайся!
О'КРАСКИ. Клянусь честью, дело опасное, по сравнению со мной
Джеймс Айткен — невинная овечка. Я должен захватить лагерь...
ВПРОК «Захватить лагерь»?!
О'КРАСКИ. Да, и забрать его с собой.
ВПРОК Что это ты мелешь?
О'КРАСКИ. Не зря же я облачился в латы и держу флаг над головой.
Впрок. Кажется, теперь я догадываюсь, какую цель ты преследуешь...
О'КРАСКИ. Цель, признаться, самая дурацкая... Мои декорации к Fête
Champêtre1 так понравились в Друри-Лейне, что меня отправи­
ли срисовать лагерь для нового спектакля.
ВПРОК. Ты что же, собираешься перенести военный лагерь на теат­
ральную сцену?
О'КРАСКИ. Как ты догадался, мое сокровище? Чтобы можно было
взирать на лагерь, сидя в уютном кресле, при свечах, и всего-то
за два шиллинга тринадцать пенсов. Я же потратил на дорогу
сюда целых три гинеи, и это при том, что ехал по дешевке, на
дилижансе. Так-то, мой драгоценный.
ВПРОК И как тебе лагерь?
О'КРАСКИ. Пока не разберу, посмотрю на него со стороны — так
виднее. По мне, так он похож на скотный двор моего двоюрод­
ного братца О'Свински в Антриме. Разрази меня гром! Что это
за заморское чучело сюда приближается?
ВПРОК Это мсье Жулью, лягушатник, у него здесь, прямо перед ла-

Отечество карикатуры и пародии
герем, свой трактир. Знакомство полезное, если любишь bouillon
gras или суп maigre2.
Входит Жулью.
ЖУЛЬЮ. Ах, мсье Впрок, как я рат, што наконец нашел фас. Клянусь
Боком, я фас по всему лагерь искал. И в Беркшир был, и в Суф­
фолк, и в Йоркшир — фее напрасно.
О'КРАСКИ. В Беркшире, Суффолке и Йоркшире! Что за вздор он
несет?
ВПРОК Он со своим съестным по военным лагерям разъезжает.
ЖУЛЬЮ. Клянусь Боком, у меня фее скушаль. Ви, мистер Впрок,
должны пополнить мой сапас — а то здесь чито не день — сва-
ные обеты, да еще из Лондон приезжает тва знатный мьсе со
своим дам.
ВПРОК Ничем не могу помочь, мсье Жулью, я сделал для вас все что
мог, придется вам отряжать официантов в Мейдстоун за прови­
антом.
ЖУЛЬЮ. О, Mon Dieu!3 А у меня, как у фас гофорят, «шаром покати».
О'КРАСКИ. В таком случае, мистер Впрок, придется мне обедать в
другом месте.
ЖУЛЬЮ. О нет, мсье, не уходите. В один момент фас накормлю.
О'КРАСКИ. Ха, ха, благодарю. Ну-ка, скажите мне, если сюда придут
ваши соотечественники, на чьей стороне вы будете?
ЖУЛЬЮ. Par bleu!4 Конечно, на стороне того, кто сильнее!
ВПРОК Вот видишь, мой друг мсье Жулью без предрассудков.
ЖУЛЬЮ. Diable!5 Претрассудки, чито это? Англишан я отшень люб­
лю, я им много обьязан. Своих соотечественник я тоше отшень
люблю, и тоше им обьязан. Если ангишан будет бит, я соберу
свой скарп и побегу с ними. А если не догоню — то сдамся мсье
Брольо и моим соотечественник. Я всем прихожусь...
ВПРОК Не прихожусь, а пригожусь. Хорошо сказано, мсье Жулью!
ЖУЛЬЮ. Уферяю фас, мсье Впрок, уферяю и даю клятф: я англишан
никогда не брошу, пока они ходят в победитель, чеесью своей
клянусь. Мсье... могу я просить фас оказать мне чеесь и предло­
жить фам небольшое угощенис.Мсье Впрок, уговорите фашего
трута... Я должен идти... Bonjour6, мсье... нет, нет, мсье Впрок, я ни­
когда не прошу фаш лагерь, если ви будете ходить в победитель.
Никогда, никогда...
Уходит.

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ р)77
О'КРАСКИ. Этот твой мсье Жулью, надо отдать ему должное, забыл
обычаи своей родины: когда он собирается вас обжулить, он чи­
стосердечно в этом признается.
ВПРОК Это точно, таких, как он, совесть не мучит.
О'КРАСКИ. Скажи, а какое ты имеешь отношение к торговцам, ты
ведь не поставщик провианта?
ВПРОК Ну... самое разное... Я поставляю в лагерь различный товар...
О'КРАСКИ. В самом деле?
ВПРОК Ага, но без подряда я не делаю ничего, слышишь?
О'КРАСКИ. Подрядчик! И как тебе, черт возьми, удалось стать под­
рядчиком?
ВПРОК Нет, нет, я не генеральный подрядчик, мои подряды самые
скромные... рядовые, так сказать... хотя и с ними бывают... неувяз­
ки...
О'КРАСКИ. Ну, например?
ВПРОК Не так давно получил я от сержанта подряд на пудру для сол­
датских париков.
О'КРАСКИ. Пудру для париков? Лихо. А ты их, мой ненаглядный, не­
бось, вместо пудры мукой снабдил?
ВПРОК. Мукой? Как бы не так! Я бы с этого ничего не имел. Нет, нет,
я отправился не на мельницу, а на меловой карьер — и обеспе­
чил английскую армию первоклассной известью.
О'КРАСКИ. Известью?! Хорошенькое дело! И твой обман не рас­
крылся?
ВПРОК Пока погода стояла хорошая, все шло отлично, но однажды
рота на мою беду попала под ливень, а когда встали лагерем и
развели костры, чтобы обсохнуть, известь затвердела, и через не­
делю весь полк был лысый, как коленка.
О'КРАСКИ. Вот те на!
ВПРОК Да, некрасиво получилось. Чуть за это на виселицу не уго­
дил. По счастью, мы с сержантом старые приятели, я ему и гово­
рю: я, говорю, твоим людям услугу оказал: раньше ведь они не­
обстрелянными рекрутами ходили, а теперь могут и за ветера­
нов сойти — макушка у них глаже, чем прошлогодние полкроны.
О'КРАСКИ. Но подряда-то ты лишился?
ВПРОК Этого, да, лишился. Но вскоре другой получил. Подряд на
бритье роты гренадеров.
О'КРАСКИ. Подумать только, никогда не знал, что ты и брить умеешь.
ВПРОК Я? В жизни бритву в руках не держал, но в подряде ни слова
нет о том, что я в поставляемом товаре разбираться должен. Я

Отечество карикатуры и пародии
действовал в качестве посредника: нанял брадобрея из Лондона,
мой приятель Сэм Серп приехал и, точно косой, выбрил все гре­
надерские подбородки до одного, не успели побудку проиграть.
Руки у Сэма золотые, не зря его Серпом прозвали!
О'КРАСКИ. А что, неплохая идея выступать в роли посредника. Вот
бы и мне не самому картины писать, а через доверенное лицо.
ВПРОК Что верно, то верно, если не сам делаешь — больше получа­
ешь. Я вот недавно с помощью одного умельца изобрел машину,
нечто вроде бритвенной фабрики; с ее помощью весь взвод мож­
но одновременно брить. Отличная штука, а какая удобная! А
впрочем, пока на нее патент не получу, рассказывать, как она
устроена, повременю...Ну, что скажешь? Может, пойдем выпьем
бутылочку французского винца за здоровье его величества?
О'КРАСКИ. С удовольствием, мое сокровище. А вторую бутылку — за
два военных лагеря.
ВПРОК Какие еще два лагеря?
О'КРАСКИ. Один — в Коксхите, а другой, точно такой же, — в Дру-
ри-Лейне, мой драгоценный.
Уходят.
Сцена вторая
Перед входом в лагерь.
Входят деревенские парни и рекруты.
ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ. Обязательно завербуюсь.
ВТОРОЙ ПАРЕНЬ. Ну, ну, смотри, тебе решать.
ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ. К тому же лагерь так близко от моего дома — дру­
гого такого не будет.
ВТОРОЙ ПАРЕНЬ. Что ж, дело хорошее. В военном лагере все равно
что на ярмарке, так мне кажется. Но если уж в армию идти, я бы
на твоем месте в кавалерию записался. Вчера двух кавалеристов
видел — хорошо смотрятся.
ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ. Да ну?
ВТОРОЙ ПАРЕНЬ. И одеты они не так, как остальные; мундиры та­
кие же, а вместо штанов что-то вроде нижней юбки, прости гос­
поди, да еще огромные шляпы с пером и волосы до плеч. Чуже­
земцы, надо думать, гессенские наемники, или другие какие.
ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ. Похоже на то. А вот и сержант; распелся, собачий
сын, так глотку дерет, что барабана не слыхать. Лихо марширу­
ют, гляди-ка! Ать-два, ать-два. А все ж в седле-то оно сподручнее...

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ p)7Q
Входит сержант, за ним марширующие солдаты. Поют.
Великий Цезарь в Риме жил,
Повел он войско за собой,
Пришел, увидел, победил —
И всё под барабанный бой.
Хор: Тарам-бам-бам, турум-бум-бум,
И всё под барабанный бой!
И если вдруг коварный враг
Пойдет войной на нас с тобой,
Мы чужестранных всех вояк
Побьем под барабанный бой.
Хор: Тарам-бам-бам, турум-бум-бум,
Побьем под барабанный бой!
Вперед, отважные сердца!
За честь Британии родной.
Кто хочет драться до конца —
За мной, под барабанный бой!
Хор: Тарам-бам-бам, турум-бум-бум,
За мной, под барабанный бой!
ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ. Хороши, а? Думаю, и ты не устоишь.
СЕРЖАНТ. Вперед, ребята, ну-ка покажите, как вы родину любите.
Если вы настоящие мужчины, то в ополчение ни за что не запи­
шетесь, не дадите себя насильно завербовать. Если вы крепки
духом — не допустите, чтобы вас из церкви за шиворот в армию
тащили, силком на корабль загоняли. Доброволец — совсем дру­
гое дело: почет, да и деньги хорошие.
ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ. Сержант, я записываюсь.
ВТОРОЙ ПАРЕНЬ. Что ж, и я тоже.
СЕРЖАНТ. Молодец! Иметь такого солдата, как ты, — честь для Кок-
схита. А ты что скажешь, приятель?
ТРЕТИЙ ПАРЕНЬ. Не могу землю бросить.
СЕРЖАНТ. Землю он бросить не может! Будешь сеять да пахать, а уро­
жай мусью придет собирать?! Верно я говорю? В этом году пусть
земля у тебя невспаханной остается, зато потом каждый год

Отечество карикатуры и пародии
двойной урожай собирать будешь, обещаю! Капрал, этот парень
прямо создан для кавалерии. В седле будет сидеть не хуже прус­
ского короля!
ЧЕТВЕРТЫЙ ПАРЕНЬ. Мне, признаться, мистер сержант, что-то бо­
язно...
СЕРЖАНТ. Боязно ему! Подучишься, и через месяц без седла скакать
будешь. Погляди на долговязого Ральфа: он у нас не больше двух
недель, а каким молодцом смотрит! Муштра с солдатом чудеса
делает! (Ударяет его палкой по спине)
ЧЕТВЕРТЫЙ ПАРЕНЬ. Вот вам моя рука, сержант!
СЕРЖАНТ. Хорошо сказано, дружище! Эй, капрал, запиши его! А те­
перь несколько вопросов, ребята.
Поют на разные голоса.
Сержант:
Рекруты бравые, рекруты дюжие,
Есть у меня к вам вопросов полдюжины.
1-й парень:
Спрашивайте, коли вам поручено.
Мы люди простые, врать не обучены.
Сержант:
Хмельное пьете ли вы?
1-й парень:
Так точно!
Сержант:
Большими кружками?
1-й парень:
Да хоть бочками!

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ fiffi
Сержант:
А девок любите?
1-й парень:
Даже оченно!
Сержант:
Вы отвечаете прямо и честно,
В войсках королевских вам самое место.
Хор:
Вы отвечаете... и т. д.
Сержант:
А случись вам идти под пули —
Вы назад бы не повернули?
2-й парень:
Если нас поведете сами,
Мы хоть в пекло пойдем за вами.
Сержант:
Браниться умеете?
2-й парень:
Это можем.
Сержант:
Пушек не робеете?
2-й парень:
Превозможем.

Отечество карикатуры и пародии
Сержант:
Француза одолеете?
2-й парень:
Изничтожим!
Сержант:
Слушать вас — одно удовольствие,
Зачисляю вас на довольствие.
СЕРЖАНТ. Вашими ответами доволен, ребята. Ступайте за снаряже­
нием.
Входит Нелл.
СЕРЖАНТ. А, честная Нелл! Как жизнь, малютка?
НЕЛЛ. Разве ж это жизнь, мистер сержант, когда вокруг столько мо­
шенников развелось! Поздравляю с рекрутами! Эти ребята то, что
надо, не подведут. Каждый из них в отдельности стоит целого
полка завербованных насильно.
СЕРЖАНТ. Твоя правда. Кстати, я тут завербовал одного парня, он то­
бой интересовался, говорит, что знает тебя по Суффолку.
НЕЛЛ. Да ну?
СЕРЖАНТ. Да. Где ж этот парень из Суффолка? Вечно, мошенник, от­
стает от строя. А вот и он.
Входит Нэнси.
НЕЛЛ. Надо же, какой хрупкий. И на солдата-то не похож.
НЭНСИ. Вы, наверно, решили, сержант, что я потерялся. Ничуть не
бывало, мне можно доверять.
СЕРЖАНТ. Что ты, дружище, у меня и в мыслях не было, что ты мог
дезертировать.
НЕЛЛ (в сторону). А ведь его лицо мне знакомо...
СЕРЖАНТ. А вот юная дама, которой ты интересовался.
НЭНСИ. Позвольте мне перекинуться с ней словом. Я вас догоню...
НЕЛЛ. Не может быть...

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ (~)8Я
СЕРЖАНТ. Пошли, ребята, покажу вам лагерь. А за этим, так и знай­
те, глаз да глаз нужен! За мной!
Уходят, маршируя.
НЭНСИ. Нелл, ты что, забыла меня?
НЕЛЛ. Говори, кто ты. Судя по твоему смеху, ты вовсе не тот, кем при­
кидываешься. Даром что мушкет носишь...
НЭНСИ. Как ты догадалась?
НЕЛЛ. Ну-ка, мистер рекрут, расскажи мне про мою двоюродную се­
стренку из Суффолка по имени Нэнси Грейнджер. Как там она
поживает?
НЭНСИ. Поживает она отлично, и знаешь почему? Потому что ужас­
но рада видеть тебя и целует от всего сердца.
НЕЛЛ. Моя дорогая Нэнси... Ой, что это я такое говорю? Не умею дер­
жать язык за зубами. Какая же ты смелая! Пойти в армию из люб­
ви к королю и к отечеству!
НЭНСИ. Ты же мне все равно не поверишь, если я тебе совру. Армия
забрала у меня моего ненаглядного Вильяма, а ведь мы с ним по­
клялись никогда не расставаться. (Поет.)
Ты на войну ушел, мой славный Вилли,
А я проплакала всю ночь.
Труба и барабан тебя сманили
И увели от милой прочь.
Ты был мне верен свято,
Сама я виновата:
Зачем была так холодна?
Теперь твои подружки —
Грохочущие пушки,
Осталась я совсем одна.
Но плакать и вздыхать мне надоело,
И вслед за милым за дружком
Из отчего гнезда я улетела,
Как горлица за голубком.
Там, вдалеке от дома,
Средь грохота и грома,
Мой Вилли проливает кровь...
В ночи иль на рассвете,
В плену иль в лазарете —
Найду тебя, моя любовь!

БМ
Отечество карикатуры и пародии
НЕЛЛ. Думаешь, мне неизвестно, что с тобой приключилось? Ты
что, считаешь, что Суффолк так далеко от Фархема, что мне ничего
не известно про своего старого знакомого Вилли?
НЭНСИ. Что с ним? Он не говорил тебе, как он меня любит?
НЕЛЛ. Еще бы не говорил! Я все знаю. И как его в армию забра­
ли. И как твой отец, человек, как все фермеры, практичный и бес­
сердечный, хотел, чтобы ты изменила своему слову и вышла замуж
за его соседа, богатого мельника. Слава Богу, он меня послушался и
не сбежал из армии к тебе.
НЭНСИ. Тогда нет нужды рассказывать о том, как я из дому сбе­
жала, как солдатом переоделась... Скажи мне, Нелл, как ты думаешь,
ему удастся уйти из армии?
НЕЛЛ. Этого еще не хватало! Да за такое расстреливают, будто не
знаешь?!
НЭНСИ. Господи, что же мне делать?
НЕЛЛ. Что делать? Как можно скорее выходи за него замуж —
скрасишь ему тяготы солдатской жизни. {Поет)
Что могут дочке пожелать
Примерные отец и мать?
Найти хорошего дружка,
С веселым сердцем паренька.
Чтоб ее любил,
Чтобы верен был,
Да чтоб целовал почаще, —
И, право слово,
Спроси любого,
Нет участи в мире слаще!
Пусть недотрога норовит
Принять холодный, строгий вид,
Но вечерком, глядишь, тайком
Она милуется с дружком.
Если молод он
И в тебя влюблен —
Какой вам еще удачи?
Тебе ведь тоже
Он всех дороже,
А вместе вы — всех богаче!

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ
НЕЛЛ. Мне ли не знать: для жены капрала ты существо слишком не­
жное. Послушай, вот что я сделаю. Есть здесь две-три знатные
дамы, они добры ко мне, а впрочем, они такие славные и участ­
ливые, что и на знатных-то дам непохожи. Уверена, если они про
тебя с Вильямом узнают, то наверняка чем-нибудь да помогут.
Попробую тебя к ним отвести.
НЭНСИ. Дорогая Нелл, буду слушаться тебя во всем. Ужасно боюсь,
как бы мой секрет не раскрылся. А вот и сержант со своим взво­
дом. (Вскидывает мушкет на плечо)
НЕЛЛ. Ловко же ты обращаешься с огнестрельным оружием! Смех да
и только.
НЭНСИ. Ничуть не хуже других, уверяю тебя.
Входит сержант.
СЕРЖАНТ. Признавайся, Нелл, уж не собралась ли ты сбежать с моим
солдатиком?
НЕЛЛ. Не бойтесь, сержант, ему это не грозит.
НЭНСИ. Она считает, что армия ничему меня не научила. Спроси
сержанта, как я справляюсь.
СЕРЖАНТ. Лучше многих. Погляди-ка на него, Нелл.
Нэнси марширует с мушкетом наперевес.
НЕЛЛ. Недурно, недурно. Лучшего солдата его величеству и не по­
желаешь.
НЭНСИ. Стало быть, я чему-то все-таки выучился. Погодите, когда
дойдет до дела, не то еще увидите! Эй, сержант, со мной — в
огонь и в воду! Вперед, в атаку!
Сержант, Нелл и Нэнси хором поют.
Труба трубит, труба поет,
Труба зовет куда-то,
И верный конь копытом бьет, —
Вот счастье для солдата!
Играет солнце на штыке,
А музыкант на флейте,
И барабаны вдалеке
Рокочут: «Не робейте!»
На бой, на бой труба зовет —
В атаку! Марш! Вперед!

Отечество карикатуры и пародии
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Сцена первая
Роща перед лагерем.
ГОЛОС НЕЛЛ ЗА СЦЕНОЙ: Вильям! Поговорю с ним в другой раз,
представляю, как он обрадуется. Пока же учту пожелания их свет-
лостей и ничего ему не скажу — они ведь хотят присутствовать
при счастливом финале. Бедный он бедный! Как же тяжело хранить
молчание, когда от тебя зависит сделать человека счастливым.
Входит Вильям.
ВИЛЬЯМ. Прости, Нелл, что заставил тебя ждать, но я встречался со
своим старым другом.
НЕЛЛ. Знаю, знаю, из Суффолка, у него, должно быть, имелись вести
от твоей ненаглядной Нэнси.
ВИЛЬЯМ. Увы. Как странно, что про нее ничего не слышно.
НЕЛЛ. Странно? Вовсе нет. Она, верно, передумала.
ВИЛЬЯМ. Нет, Нелл, быть такого не может. Слышала бы ты, как она
клялась мне в верности, признавалась в любви, а ведь ее родите­
ли были моими заклятыми врагами. Нет, только смерть помеша­
ет нашему союзу!
НЕЛЛ. Прости, раз ее отец с матерью и вправду против тебя, значит,
сомневаться в ее верности не приходится. Будет тебе, не печаль­
ся. Знаешь что? Подожди здесь, возле харчевни, может, мне уда­
стся что-нибудь о ней разузнать.
ВИЛЬЯМ. Но как, дорогая моя Нелл?
НЕЛЛ. По-моему, зря ты так себя казнишь, ведь даже если б Нэнси
из любви к тебе готова была носить за тобой твой солдатский
ранец, с твоей стороны было бы очень неосмотрительно ей это
разрешить.
ВИЛЬЯМ. Осмотрительностью, Нэнси, солдат похвастаться не может.
Мы нашу жизнь ценим недорого, за уютом не гонимся. Пока­
жи мне парня в нашем полку, который поостережется женить­
ся на любимой девушке только потому, что за ней ничего не
возьмешь, — и я за эдакую осмотрительность собственными ру­
ками выброшу его из полка.
НЕЛЛ. Хорошо сказано! Но, послушай, разве любимая девушка не
должна делить с тобой все тяготы полковой жизни?

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ fi£$7
ВИЛЬЯМ. Верно, Нелл, должна, но нежность и любовь скрасят эти тя­
готы, и если б моя Нэнси решилась на такое, я бы сделал все, что в
моих силах, чтобы ей даже в армии жилось легче легкого. Не ве­
ришь? {Поет?)
Покинув сельские края,
В далекий стан походный
Пришла за мной любовь моя,
Мой ангел сумасбродный.
Теперь боюсь я новых бед,
Что пострашней разлуки:
По силам ли тебе, мой свет,
Солдатской жизни муки?
Недаром девушки нежны
И слабы от природы:
Для них опасны и трудны
Военные походы.
Твердеть я должен и мужать,
В боях собой рискуя,
Но как за Нэнси не дрожать,
За храбрую такую?
Сцена вторая
Входит О'Краски.
О'КРАСКИ. Забавное же место, этот лагерь: барабаны, дудки, флей­
ты, муштра, да еще знатные дамы в военной форме. Клянусь Бо­
гом, эти кавалеристки обратят в бегство любого противника. Но
пока я один, самое время взяться за дело. Не пойму, отчего у меня
так дрожат руки — не иначе вино мсье Жулью мне в голову уда­
рило. Ну-с, посмотрим, что мне предписано сделать — а то ведь
я в сценических ремарках мало что смыслю. СП. — что бы это
могло значить, черт возьми? А, вот: СП. — Сцена и Просцениум.
Очень хорошо. Между сценой и просцениумом, стало быть.
Входят сержант, солдаты и два крестьянина.

Отечество карикатуры и пародии
ПЕРВЫЙ КРЕСТЬЯНИН. Вот он, сэр!
ВТОРОЙ КРЕСТЬЯНИН. И точно он. Уже два дня тут ошивается. Пусть
меня повесят, если это не шпион!
СЕРЖАНТ. Шпион, не иначе, раз с натуры рисует.
ВТОРОЙ КРЕСТЬЯНИН. Надо схватить его, ваша честь, а то, не ро­
вен час, весь лагерь взлетит на воздух!
О'КРАСКИ. Сцена и Просцениум, значит. СП.
СЕРЖАНТ. СП.! Слыхали?! Поймаем его на слове.
О'КРАСКИ. П.С. — теперь мне все ясно.
СЕРЖАНТ. П.С. Что это он такое бормочет, черт его раздери?!
ПЕРВЫЙ КРЕСТЬЯНИН. Наверняка что-то замышляет, раз мы не по­
нимаем.
О'КРАСКИ. Значит, между С. и П., правая сторона. С.П.П.
СЕРЖАНТ. СП.П. Да это ж Старый Претендент на престол, как же я
сразу не догадался. Клянусь Богом, этот малый — французский
шпион, будь он проклят!
ВТОРОЙ КРЕСТЬЯНИН. СП. - Старый Претендент, а П.С - Принц
Стюарт.
СЕРЖАНТ. Не иначе.
О'КРАСКИ. Так, пометим, офицерское жилье на втором плане.
ВТОРОЙ КРЕСТЬЯНИН. Слыхали?
О'КРАСКИ. Так... А генералы еще дальше, в палатках.
ПЕРВЫЙ КРЕСТЬЯНИН. Запомним.
О'КРАСКИ. А дальше — артиллерия. А впрочем, гори она огнем, без
нее обойдемся.
СЕРЖАНТ. Вот негодяй! Хочет спалить нашу артиллерию.
О'КРАСКИ. Я смотрю, взять этот лагерь куда легче, чем я предполагал.
СЕРЖАНТ. Ты так считаешь, мошенник? Напрасно, очень напрасно.
Вовремя же мы его обнаружили!
О'КРАСКИ. Для его величества это будет большой сюрприз.
СЕРЖАНТ. О, мерзавец! Схватить его! Только шевельнись — и мы
пристрелим тебя, как собаку!
КАПРАЛ. Шпион, ты арестован!
О'КРАСКИ. Шпион?! С чего вы взяли? Занимайтесь своим делом.
СЕРЖАНТ. Связать ему руки, а будет сопротивляться —и глаза тоже.
О'Краски связывают.
ВТОРОЙ КРЕСТЬЯНИН. Да, вяжите его, ребята, да покрепче. И обыщи­
те хорошенько. Зуб даю, у него в карманах порох, спички и тру­
тень.

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ p)$Q
О'КРАСКИ. Сами вы трутни! Что вам от меня надо?
ПЕРВЫЙ КРЕСТЬЯНИН. Держите его.
О'КРАСКИ. Слава Богу, я вижу, сюда идут знакомые дамы, леди Сара
Плюш и леди Брош, они были на Fête Champêtre и за меня по­
ручатся.
СЕРЖАНТ. Молчать, мерзавец! Пусть за тебя, шпиона, претендент на
престол, будь он трижды неладен, поручится! Это ведь он тебя
подослал, признавайся!
О'КРАСКИ. Боже правый! Боже правый!
СЕРЖАНТ Говори, собака, почему ты решил, что лагерь взять легче,
чем ты предполагал?
ВТОРОЙ КРЕСТЬЯНИН. Ты ж не станешь отказываться от своих слов,
верно?
СЕРЖАНТ А еще ты говорил, что предашь огню нашу артиллерию и
преподнесешь сюрприз его величеству. Говори прямо, кто тебя
подослал? А нет, повесим.
О'КРАСКИ. Повесят, как шпиона?! Хорошенькое дело! Ну и влип же
я! Уверяю вас, мистер солдат или сержант, или черт знает кто
еще, клянусь честью, я всего-навсего бедный театральный худож­
ник, посланный сюда Друри-Лейном.
СЕРЖАНТ. То-то! Шпионишь, стало быть, на Друри-Лейна!
ВТОРОЙ КРЕСТЬЯНИН. Слышите, какой у него выговор? Иностранец,
сразу видно!
ПЕРВЫЙ КРЕСТЬЯНИН. Уведите его. С удовольствием бы посмотрел,
как он под перекладиной раскачивается.
О'КРАСКИ. Теперь мне конец! Черт бы побрал этот театр и его ди­
ректоров!
Сцена третья
Входят леди Плюш, леди Сара Брош, мисс Лиф и другие.
Леди Плюш и леди Сара Брош в мундирах.
ЛЕДИ ПЛЮШ. Моя дорогая леди Сара, вы были с ним слишком су­
ровы, и я не сомневаюсь, будь мисс Лиф поблизости, она бы со
мной согласилась.
ЛЕДИ БРОШ. Сурова? Ничуть.
ЛЕДИ ПЛЮШ. Знайте же, леди Брош уже давно издевается над моим
бедным братом сэром Гарри из-за того, что тот по слабости здо­
ровья не служит в армии.

Отечество карикатуры и пародии
МИСС ЛИФ. Честное слово, сэр Гарри сам виноват, ведь он постоян­
но высмеивает наш военный лагерь.
ЛЕДИ БРОШ. Безусловно. Да и что я, собственно, такого сказала? Он
так чопорен, так капризен, так следит за своей внешностью, что
сойдет за француза.
ЛЕДИ ПЛЮШ. Верно, но, согласитесь, ему, пожалуй, есть что высме­
ивать: удобства в лагере, прямо скажем, оставляют желать лучше-
го...В таких условиях подобающий туалет не совершишь.
ЛЕДИ БРОШ. Он уверяет, что в лагере полнейший кавардак, в лавке
на одной полке лежат патроны и пластырь, косметика и кисеты,
гвозди и кости; в одном ящике пули и пачули, пистолеты и пин­
цеты, порох и пудра для париков.
МИСС ЛИФ. Чудовищное преувеличение!
ЛЕДИ ПЛЮШ. Но прошу вас, леди Сара, не начинайте все сызнова. А
вот и он.
Входит сэр Гарри Букет.
СЭР ГАРРИ. Ну-с, леди Сара, предлагаю вам заключить перемирие.
Мисс Лиф, счастлив видеть вас в этом очаровательном местеч­
ке, где, если верить леди Саре Брош, всего в избытке и все раду­
ет глаз. Не так ли, моя дорогая сестра леди Плюш?
ЛЕДИ БРОШ. Вот видите, леди Плюш, опять он за свое.
МИСС ЛИФ. Право, сэр Гарри, зря вы издеваетесь.
СЭР ГАРРИ. Клянусь Богом, что может быть лучше этого заповедно­
го местечка? Рай на земле! Какие краски! Какой блеск! Какая бес­
примерная отвага! Сам грозный Марс правит здесь бал, а Белло-
на устраивает Fête Champêtre.
ЛЕДИ ПЛЮШ. Нет, в самом деле, дорогой брат, объясни, отчего этот
лагерь по душе всем, кроме одного тебя.
СЭР ГАРРИ. И вы еще спрашиваете почему, дорогая сестрица? Да по­
тому, что все в этом лагере по ранжиру, противно даже! Палат­
ки и те выстроились по прямой линии. А что может быть хуже
прямых линий! Скажите мне, мисс Лиф, что может быть одно­
образнее бесконечного строя палаток, разбитых на одинаковом
расстоянии друг от друга? Хуже зрелища нельзя и представить!
ЛЕДИ БРОШ. По-вашему, если бы палатки стояли по кругу или в фор­
ме полумесяца, было бы лучше?
МИСС ЛИФ. Какая жалость, что у сэра Гарри не спросили совета!
СЭР ГАРРИ. Зря шутите, мой совет им бы очень даже пригодился!
Мой или, на худой конец, совет садово-паркового архитектора.

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ р)91
ЛЕДИ БРОШ. Наш сэр Гарри — непревзойденный специалист по во­
енным лагерям! Нет, вам просто необходимо опубликовать трак­
тат об искусстве строительства военных лагерей.
СЭР ГАРРИ. Ну, положим... А как вы объясните, что палатки офице­
ров стоят рядом с палатками простых солдат? Куда это годится?!
Если бы этот лагерь разбивал я, в одной его части разместилась
бы солдатня, зато другая являлась бы своего рода Уэст-Эндом для
военных рангом повыше...
МИСС ЛИФ. ...с полями для гольфа, кофейнями и бильярдными клу­
бами.
ЛЕДИ ПЛЮШ. И с шатрами, где устраивались бы банкеты и игрались
спектакли.
СЭР ГАРРИ. Вот именно. Тогда бы здесь можно было протянуть хотя
бы неделю. В целом же главный недостаток этого лагеря — пол­
ное отсутствие вкуса.
ЛЕДИ БРОШ. Вот с этим не поспоришь, даже строгой армейской дис­
циплиной не возместишь отсутствие вкуса.
СЭР ГАРРИ. Ни за что на свете!
ЛЕДИ ПЛЮШ. Увы, сэр Гарри, боевым духом прониклось теперь все
наше общество, а потому вряд ли с вами кто-нибудь согласится.
СЭР ГАРРИ. И не говорите, дорогая сестрица! Это безумие видишь
на каждом шагу, от Мейдстоуна до Лондона. Военные словечки
встречаются ничуть не реже разменной монеты. Форейторы на­
зывают своих кляч «скакунами». «Своего скакуна, — заявил мне
по дороге сюда мой кучер, — я погонять, когда в гору едем, не
стану, и не просите!» Дорожные заставы превратились в оборо­
нительные редуты, и эти собаки требуют от моих людей вместо
подорожной предъявить пароль. Да что там, когда я приехал в
Мейдстоун, то обнаружил, что боевым духом прониклись даже
официанты. Один из них с видом фельдмаршала рекомендовал
мне, раскрыв меню, «повести атаку» на куриный бульон, заказать
жареный окорок с фрикасе и салатом «на флангах», а молочный
пунш «оставить в резерве». Каково?
ЛЕДИ ПЛЮШ. Ха! Ха! Ха! Уверяю вас, сэр Гарри, вы бы не испытыва­
ли столь сильного отвращения ко всему военному, если бы при­
няли участие в судьбе нашей прелестной юной рекрутши...
СЭР ГАРРИ. Я готов, сударыня, и буду очень рад. А между тем вот идет
ваша сельская протеже, а с нею тот самый маленький солдат, ко­
торого вы только что упомянули.
Входят Нелл и Нэнси.

Отечество карикатуры и пародии
НЕЛЛ. Ну-ка, Нэнси, сделай реверанс или поклонись этим дамам, это
ведь они любезно согласились оказать тебе протекцию.
НЭНСИ. Увы, мне нечем отблагодарить этих сердобольных дам за ту
огромную услугу, какую они мне оказали...
НЕЛЛ. Она хочет сказать, ваша светлость, что всегда, до самой смер­
ти, будет благодарна вашей светлости и будет молить за вас Бога,
чтобы вы, ваша светлость, были счастливы и благополучны. Вот
что она хотела сказать.
ЛЕДИ ПЛЮШ. Прекрасно, но скажи, Нэнси, ты не против, если твой
солдат будет и впредь исполнять свой воинский долг?
НЕЛЛ. О да, ваша светлость, то есть нет, ваша светлость, ну конечно,
она не против.
НЭНСИ. Я видела его, сударыня, и теперь мне хочется только одно­
го — чтобы он продолжал служить, как служил.
НЕЛЛ. Вот именно, ваша светлость, это все, чего она желает.
СЭР ГАРРИ. Какой прелестный буколический роман, в самом деле!
Полагаю, ваша светлость должна назначить ее своим адъютан­
том.
ЛЕДИ ПЛЮШ. Дитя мое, мы все твои друзья, и ты можешь заверить
Вильяма, что твои верность и постоянство окупятся с лихвой.
НЕЛЛ. Ну же, Нэнси, скажи хоть что-нибудь!
ЛЕДИ БРОШ. А ты уверена, милочка, что сумеешь переносить тяго­
ты армейской жизни?
НЕЛЛ. О да, ваша светлость, она в этом ни минуты не сомневается.
Сдается мне, однако, что ей легче спеть про это, чем сказать.
НЭНСИ. Мне так радостно на сердце, что мне и в самом деле лучше,
пожалуй, спеть. (Поет.)
Греми, барабан! Греми веселей!
Солдат, солдат мне всех милей.
Его я скоро обниму,
Ведь я в любви клялась ему.
Не боюсь невзгод, не страшусь преград —
Лишь был бы со мною мой солдат.
И голод, и холод
С ним разделю,
Ведь я всем сердцем его люблю.
Да будет он небом в бою храним,
А в лагере Нэнси присмотрит за ним:

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ (~)9Я
Придет он с победой — встречать полечу,
А будет изранен — от ран излечу.
О храбрый мой Вильям, ко мне приди,
Все тревоги забудь на моей груди.
Так пой же, флейта,
Пой веселей —
Солдат, солдат мне всех милей!
СЭР ГАРРИ. Какая прелесть, прямо за душу берет! Вот видите, доро­
гие дамы, как заразителен ваш пример.
МИСС ЛИФ. Надеюсь, мы и вас обратим в свою веру, сэр Гарри.
ЛВДИ ПЛЮШ. А теперь, Нэнси, делай то, что мы тебе скажем.
НЭНСИ. Я готова на все, лишь бы поскорей увидеть своего дорогого
Уильяма!
ЛЕДИ ПЛЮШ. Отвернись от него, прошу тебя.
НЭНСИ. Ой! Я себя выдам, ведь я вся дрожу — совсем не по-солдат­
ски!.
Входят Нелл и Вильям.
НЕЛЛ. Вильям, эти дамы хотели бы задать тебе несколько вопросов.
СЭР ГАРРИ. Послушайте, капрал, перед вами юный рекрут, сын мое­
го работника. Парень ты, я слышал, неглупый, разумный, вот я и
хочу, чтобы ты этого рекрута опекал.
ВИЛЬЯМ. Кого? Этого недоростка, ваша светлость? Боюсь, сэр, я ни­
чем не смогу ему помочь.
НЭНСИ (в сторону). Бедная я, бедная!
ЛЕДИ БРОШ. Но почему, капрал? Он ведь совсем еще молод и нуж­
дается в вашей опеке.
ВИЛЬЯМ. Он слишком мал ростом, ваша светлость. Этот юнец годен
разве что в барабанщики, но уж никак не в строевую.
СЭР ГАРРИ. Да, ростом он не вышел, зато собой как хорош!
НЭНСИ (в сторону). Какая жалость, что меня до сих пор не научили
разворачиваться по команде «кругом»!
ВИЛЬЯМ. Сделаю все что в моих силах, ваша светлость, чтобы ока­
зать услугу вашей светлости. Ну-ка, парень, развернись... Мой Бог,
Нелли, уж не она ли это?..
СЭР ГАРРИ. Почему вы его не уводите, капрал?
НЕЛЛ. По-твоему, значит, он слишком мал ростом, да? Какой же ты
болван, Вильям!

Л
Отечество карикатуры и пародии
НЭНСИ. Ах, простите меня, ваша светлость... Мой дорогой Вильям!
{Бросается ему в объятия.)
НЕЛЛ. Им надо побыть одним, вы уж их простите. Ступайте.
Нэнси и Вильям удаляются вглубь сцены.
Входит сержант. Барабанная дробь.
СЕРЖАНТ. Простите, ваша светлость. Сегодня утром, осмелюсь до­
ложить, мы поймали шпиона... Он, правда, не признается, утвер­
ждает, что никакой он не шпион, а ирландец, театральный ху­
дожник. Вот, просил передать это леди Саре Брош (передает
бумагу).
СЭР ГАРРИ. И в чем же он подозревается?
СЕРЖАНТ. Во всем, ваша светлость. Во-первых, имя у него начина­
ется на «о». Во-вторых, мы поймали его с поличным: в руках у
него был план нашего лагеря.
ЛЕДИ БРОШ. Ха! Ха! Ха! Поразительно! Это ж ведь О'Краски, ирланд­
ский художник, он делал декорации к Fête Champêtre. Сержант,
голубчик, можете смело освободить вашего арестованного.
СЕРЖАНТ. Как будет угодно вашей светлости. Прошу вас сюда, леди
и джентльмены.
СЭР ГАРРИ. Что это будет?
СЕРЖАНТ. Парад, ваша светлость. Рекруты с песнями пройдут мар­
шем мимо палаток — репетируется встреча с его величеством на
тот случай, если его величество соблаговолит оказать нашему
лагерю честь своим присутствием.
ЛЕДИ БРОШ. Пойдемте, сэр Гарри, как знать, быть может, Коксхит в
конце концов вам полюбится...
СЭР ГАРРИ. Едва ли. Боюсь, сударыня, эта жизнь и вам тоже быстро
надоест. Лично я в этом нисколько не сомневаюсь.
ЛЕДИ БРОШ. Нет, не надоест. Ни за что!
СЭР ГАРРИ. В первый же дождливый день вы распорядитесь упако­
вать ваши туалеты и сбежите в Танбридж. Помяните мое слово.
Парад рекрутов.
Заключительный марш.

Ричард Бринсли Шеридан ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ р)95
Сержант:
Снова пушечный гром
Долетает к нам в дом
И гудит под ногами земля.
Значит, снова пора
Прокричать нам «ура»
Троекратное — в честь короля.
Хор:
Гип-гип-ура! Ура! Ура!
Пусть ваши знамена
над Англией плещут,
И наши сердца
от восторга трепещут.
Вильям:
От любви осмелев,
Стал я храбрым, как лев,
И готов отличиться в бою.
Если Нэнси моя
Приголубит меня,
Я один всех врагов перебью!
Хор:
Гип-гип-ура!.. и т. д.
Нэнси:
Этих бравых ребят
Ждет немало наград,
К ним Британия будет щедра.
Долг девицы любой —
Вдохновить их на бой,
Ну-ка, вместе —

ßQß
Отечество карикатуры и пародии
Хор:
Гип-гип-ура!.. и т.д.
ЗАНАВЕС
1 Сельский праздник {франц.).
2 Жирный бульон... жидкий суп {франц.).
3 О, мой Бог {франц.).
4 Черт возьми! {франц.)
5 Черт! {франц.)
6 Всего наилучшего {франц.).

нни Берни
ДНЕВНИКОВ
Документ эпохи
Франсис (Фанни) Берни (1752—1840), дочь органиста, компо­
зитора, крупнейшего для своего времени историка музыки
Чарльза Берни, получила первоклассное домашнее образова­
ние. В дневниках, которые известная мемуаристка и романистка
вела с юных лет и на первых порах адресовала своему первому,
юношескому увлечению, безвестному литератору, ближайше­
му другу отца «папаше» Сэмюэлю Криспу, описаны музыкаль­
ные вечера в лондонском доме Чарльза Берни, куда приглаша­
лась вся лондонская литературная, театральная и художествен­
ная элита. В дневниках этих лет мелькают имена знаменитого
трагического актера, директора лучшего лондонского театра
Друри-Лейн Дэвида Гаррика, портретиста Джошуа Рейнолдса,
сверстника Фанни, в недалеком будущем автора лучшей пьесы
века «Школа злословия» Ричарда Бринсли Шеридана (тогда,
впрочем, делавшего в литературе и в политике лишь первые
шаги), крупнейшего английского оратора, юриста и политика
второй половины века Эдмунда Берка и, наконец, законодате­
ля литературных мод, властителя дум Сэмюэля Джонсона.
С доктором Джонсоном будущая мемуаристка встречается
и в дальнейшем — у общих друзей Трейлов, пребывание у ко­
торых будет описано в ее «Ранних дневниках» (1768 — 1778), в
модном литературном салоне Эстер Трейл, одно время близ­
кой подруги Фанни и многолетней пассии доктора Джонсона.
Дружба с Эстер Трейл и Джонсоном относится, впрочем,
ко времени более позднему, когда двадцатипятилетняя Фанни
выпустила анонимно (как того требовал тогдашний литератур­
ный этикет) свой первый роман «Эвелина, или История юной
девицы, завоевывающей свет» (1778). Написанный не менее
живо и остроумно, чем дневники, роман этот, в котором лон­
донское высшее общество увидено глазами робкой, но весьма

Отечество карикатуры и пародии
наблюдательной героини, alter ego автора, имел — даром что
печатался анонимно — шумный успех; никому и в голову не
могло прийти, что сочинен он застенчивой и благовоспитан­
ной дочерью лондонского органиста.
Спустя еще четыре года, в 1782 году, Ф. Берни, окрыленная
успехом своей первой книги, выпускает второй и тоже «женс­
кий» роман «Сесилия, или Мемуары наследницы». Второе со­
чинение, увы, оказывается слабее первого: оно затянуто (вмес­
то одного тома — пять), нравоучительно, в нем отсутствуют те
живость и непосредственность, едва заметная ирония, тот «зор­
кий глаз», что роднит Ф. Берни с Джейн Остен, а «Эвелину» —
с «Гордостью и предубеждением» и «Чувством и чувствитель­
ностью». Про «Сесилию» можно сказать примерно то же, что
пишет в своих дневниках сама Ф. Берни о книге Юстаса Бад-
желла «Семья Бойлов»: «... здесь совсем нет действия, много
ненужных рассуждений, а сюжет настолько банален и избит,
что догадаться, какие злоключения подстерегают героев, не
составляет труда».
В 1785 году Фанни Берни знакомят с королевской четой,
королем Георгом III и королевой Шарлоттой, а годом позже
автор «Эвелины» получает заманчивое предложение стать хра­
нительницей гардероба королевы. Судя по воспоминаниям Фан­
ни, пять лет, проведенные при дворе, оказались не самыми сча­
стливыми в ее жизни; мемуаристка, впрочем, довольно скупо
описывает придворные нравы, о безумии же короля в дневни­
ках, понятно, нет и намека: государственные секреты Ф. Берни
удавалось хранить куда лучше королевского гардероба.
В 1793 году, когда Фанни Берни уже за сорок, она выходит
замуж за бежавшего из революционной Франции Александра
Д'Арбле, в прошлом генерала в армии легендарного Лафайета,
через год рожает ему сына, а спустя еще три года пишет свой
третий роман «Камилла, или Картины юности» (1796), кото­
рый приносит писательнице не только литературный, но и столь
необходимый для нее и обнищавшего на чужбине мужа успех
материальный.
В 1802 году Ф. Берни вместе с мужем и сыном ненадолго
отправляется во Францию, не подозревая, что из-за возобно­
вившихся наполеоновских войн и континентальной блокады
задержится там на долгие десять лет, подробно описанные в
«Дневниках и письмах» (1778—1840; 1842—1846), которые со­
ставили в общей сложности восемь томов.
В нашей публикации нашли свое отражение три описан­
ных в дневниках Ф. Берни эпизода.
Первый относится к лету 1791 года, когда писательница,
только что по собственной просьбе разжалованная из придвор-

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
ных камеристок и перенесшая тяжелую болезнь, отправляется
в компании друзей в путешествие по югу Англии.
Второй — к лету 1792 года; мемуаристка описывает свои
встречи с Джеймсом Босуэллом, автором «Жизни Сэмюэля
Джонсона», вышедшей годом раньше, и с Эдмундом Берком,
выпустившим в 1790 году свою лучшую книгу «Некоторые раз­
мышления о революции во Франции». И та и другая встреча
имели свой «негативный» подтекст. С доктором Джонсоном
Фанни Берни, как уже говорилось, связывала многолетняя
дружба, она, как и многие современники автора «Словаря анг­
лийского языка», преклонялась перед его умом, обширными
знаниями и многочисленными литературными дарованиями,
а потому ей казалось, что Босуэллу в его биографии не следо­
вало столь подробно останавливаться на физических изъянах
великого человека. К Берку, точно так же как и к Джонсону, Ф.
Берни относилась с огромным пиететом, однако их политичес­
кие воззрения совпадали не вполне: Фанни разделяла умерен­
ные взгляды на Французскую революцию противника Берка,
лидера вигов Чарльза Фокса и не скрывала своего сочувствия
генерал-губернатору Индии Уоррену Гастингсу, громкий про­
цесс над которым по решению парламентской комиссии, куда
входили Берк и Шеридан, проходил в это время в Лондоне.
И, наконец, третий эпизод относится к весне 1812 года,
когда мемуаристка незадолго до возвращения в Англию посе­
щает мастерскую крупнейшего на ту пору французского ху­
дожника Жака-Луи Давида и описывает два его портрета На­
полеона, которого, как и полагается лояльной английской под­
данной, именует не иначе как Бонапартом.
Что можно сказать про дневники Фанни Берни помимо
того, что они, как, собственно, и всякий дневник, являются
«документом эпохи»? Фанни Берни-мемуаристка и Фанни Бер-
ни-романистка во многом схожи: и та и другая наблюдатель­
ны, сдержанны, ироничны. Взять хотя бы набросанный в тре­
тьем эпизоде лаконичный, но тонко схваченный портрет жены
Давида. За вежливостью и гостеприимством супруги обласкан­
ного Наполеоном живописца скрываются подозрительность,
недоверие и даже враждебность к заморской гостье, и это при
том, что и сам Наполеон не вызывает у госпожи Давид, убеж­
денной республиканки, теплых чувств. Или описанную в пер­
вом эпизоде встречу Фанни и ее друзей со странствующими по
Англии французами-эмигрантами. Этой встрече в Винчестере
уделяется всего-то две страницы, а между тем тут и всегдашнее
снисходительно-ироническое отношение англичан к францу­
зам (один из таких французов по иронии судьбы станет мужем
Ф. Берни), и сочувствие к вынужденным покинуть родину по-

Отечество карикатуры и пародии
литэмигрантам, и понимание того, что во Франции «одна дес­
потия пришла на смену другой», и тонкий психологический
портрет французской графини, у которой независимость суж­
дений, владение собой и умение себя подать сочетаются с пло­
хо скрываемыми беспомощностью и даже униженностью.
В дневниках Фанни Берни не найти откровений Сэмюэля
Пипса, который вел зашифрованный дневник за сто лет до
нее. На первый взгляд письма и мемуары хранительницы ко­
ролевского гардероба покажутся добронравными, даже — во
всяком случае, в сравнении с дневниками Пипса — пресно­
ватыми. Но только на первый. Ф. Берни отлично владеет ис­
кусством срывания покровов — только делает это изящно и
незаметно. Будь Джейн Остен не младшей, а старшей совре­
менницей Фанни Берни, можно было бы сказать — по-джейн-
остеновски.

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
/()]
ИЗ ДНЕВНИКОВ
Путешествие по Англии
1791
Путешествую уже целую неделю, однако до этой минуты не было у
меня ни времени, ни возможности описать свои впечатления бли­
жайшим друзьям и доверенным лицам. Делаю это сейчас — вкратце.
Понедельник, 1 августа 1791
Миссис Орд заехала за мной, когда не было еще десяти утра, и я
рассталась со своим дорогим отцом, не испытывая, впрочем, особой
жалости, ибо и ему в самом скором времени предстояло отправить­
ся с визитом к миссис Крю.
Лил дождь, было холодно, но откладывать поездку я не хотела: мне
не терпелось поскорее обнять ту, что так дорога моему сердцу1. <...>
В Стейнсе выглянуло солнце, и, наскоро перекусив, мы отправи­
лись гулять по саду над Темзой. Признаться, довольно скоро я уста­
ла, что не помешало мне испытать несказанную радость от чувства,
что это моя первая прогулка после долгой болезни.
Здесь присоединилась к нам мисс Бергойн, дочь покойной леди
Франсес, у которой я в свое время не раз бывала, некогда приятель­
ница моей бедной миссис Трейл, которую я до сих пор, будучи не в
силах отказать себе в этом удовольствии, называю прежним именем2.
Мисс Бергойн, хотя женщина она весьма достойная и благовос­
питанная, сразу же обрушила на нас все имевшиеся в наличии го­
родские новости.
В тот день, проделав тридцать миль и сильно утомившись, мы
добрались лишь до Бэгшота. Дорогу я, впрочем, перенесла вполне
сносно.
Еще до наступления темноты мы остановились в лучшей гости­
нице и поинтересовались у служанки, что стоит посмотреть в горо­
де и округе.

Отечество карикатуры и пародии
— Ничего! — последовал ответ тупо уставившейся на нас просто­
волосой девицы, и мы решили, за неимением лучшего, отправиться
на церковное кладбище и почитать надписи на могильных плитах.
Однако когда мы стали выяснять, как к нему пройти, та же самая де­
вица с тем же самым тупым видом воскликнула:
— Церковное кладбище, говорите? Нет тут у нас поблизости ни­
какой церкви! Зато есть владения принца Уэльского — как выйдете,
направо. Коли приспичило, туда можете сходить.
Каково!
Нам ничего не оставалось, как, вскарабкавшись по длинной, за­
росшей травой улице, направиться к охотничьему домику в парке,
однако, стоило нам отворить калитку, как целая свора собак, доселе
скрывавшихся в засаде, с истошным, многоголосым лаем устреми­
лась на нас со всех сторон. А потому, довольствовавшись самым по­
верхностным обзором парка, мы, захлопнув калитку, поспешно ре­
тировались, предоставив псам охранять территорию, которую они
наверняка почитали своей вотчиной, и не рискуя вступать с ними в
дальнейшие переговоры. С чем мы и вернулись в гостиницу, где про­
вели вечер за чтением «Семьи Бойлов» Баджелла3.
Вторник 2 августа
Позавтракав в Фарнэме, мы отправились в замок. Епископ Вин­
честерский, миссис Норт и вся семья находились в это время за гра­
ницей. Замок оказался красивым старым зданием, в котором, бла­
годаря стараниям миссис Норт, всевозможные, продиктованные
современной модой усовершенствования сочетались с древним ве­
личием. Относится замок ко временам короля Стефания, который,
дабы умиротворить баронов, разрешил им, по своей недальновид­
ности, возводить подобные замки-крепости по всей стране. Как жаль,
что у меня не было сил подняться на самый верх старой башни, та­
кой высокой, что оттуда мне бы открылся великолепный вид на Нор-
бьюрийские горы. Увы, я с трудом взобралась на холм, где стоял за­
мок, и падала от усталости.
Поужинав в Олсфорде, где, за исключением красивых видов,
смотреть было решительно нечего, мы отправились в Винчестер,
куда прибыли лишь ранним утром.
Городские гостиницы из-за съезда мировых судей, которых жда­
ли на следующий день, заполнены были до отказа, и нам удалось
снять лишь одну комнату для миссис Орд, ее служанки и меня, при­
чем мы с миссис Орд вынуждены были довольствоваться одной кро­
ватью, ибо в комнате их было всего две.

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
Наш кратковременный отдых (если это можно назвать отдыхом)
нарушен был шумом за окном. У ворот остановилась очень краси­
вая, запряженная четверкой лошадей карета в сопровождении фаэто­
на и нескольких всадников, и мы услышали, как хозяйка гостиницы
говорит, что принять путешественников не может, а путешественни­
ки ей отвечают, что хотели бы, по крайней мере, сменить лошадей,
в коих им также было отказано, — во всем городе не оставалось ни
одной свежей лошади. Убедившись, что двигаться дальше путеше­
ственники возможности не имеют и надеяться им остается лишь на
случай, мы поинтересовались, кто они, и, узнав, что это чужестран­
цы, пожалели их вдвойне.
Решив осмотреть собор на следующий день, мы отправились на
прогулку по верхней части города, где увидели большой, угрюмый,
но довольно красивый дворец, который местные жители зовут «ко­
ролевским домом»; строительство дворца начато было при Карле II,
а потому от этого здания нельзя было ожидать изящества, свойствен­
ного архитектуре его отца. Как нам рассказали, часть дворца предназ­
началась для Нелл Гвинн. Дворец так и не был закончен и напомина­
ет руины, при этом, поскольку здание, что сразу бросается в глаза, не
древнее, кажется, будто оно пришло в негодность не от времени, а
скорее от пожара. Дворец столь обширен, столь величественно воз­
несся над городом, что я была бы только рада, если бы его отстроили
и разместили в нем больницу или странноприимный дом, с каковой
целью в письме к миссис Швелленберг я описала, в каком состоянии
он находится, в надежде, что письмо это прочтет ее величество.
Когда мы вернулись на постоялый двор, бедные путешественни­
ки оставались в прежнем своем незавидном положении: им стоило
немалых трудов объясниться, к тому же вид у них был столь несчас­
тный, что миссис Орд по доброте душевной пригласила их к нам вы­
пить чаю. Предложение было с благодарностью принято, и две дамы
в сопровождении двух джентльменов поднялись вместе с нами в
комнату, где ужинали постояльцы гостиницы. Прислуга же их оста­
лась в фаэтоне.
Дама старшая по возрасту была истинной француженкой, держа­
лась она столь же vive и в следующую минуту triste4, что казалась спи­
санной из французского романа, а верней, из романа нашего, анг­
лийского, но из французской жизни. Вид у нее и в самом деле был
весьма печальный, какой-то отрешенный, вместе с тем манера дер­
жаться и говорить выдавала в ней женщину на удивление живую и
энергичную. Была она не молода и не слишком хороша собой; впро­
чем, старой и некрасивой ее также назвать было трудно. В улыбке,

ли Отечество карикатуры и пародии
пусть и редко осенявшей ее лицо, было что-то на редкость притяга­
тельное, поведение выдавало в ней особу благородного происхож­
дения, речь же свидетельствовала о том, что дама в курсе всех пос­
ледних новостей, что она прекрасно образованна и воспитанна.
Вторая дама, которую называли mademoiselle — тогда как ее стар­
шую приятельницу — madame, — была молода, черноволоса, при
этом со светлыми, живыми глазами и белой, прозрачной кожей. Хотя
и внешностью и умением держаться mademoiselle уступала своей
спутнице, была она отнюдь не глупа, в новых, непривычных для себя
обстоятельствах не терялась и отлично изъяснялась по-английски,
чем вызывала у своих спутников единодушное восхищение. Madame
же говорила по-английски дурно, хотя и не без забавности.
Из двух мужчин одного все называли monsieur, другого же madame
величала «братом». Monsieur был хорош собой, слегка красовался, го­
ворил много и горячо. Как видно, был он бесконечно предан madame,
та же держалась с ним довольно резко, в ееголосе,когда она к нему
обращалась, слышались то оживление, то столь свойственные ей го­
речь и нетерпение. Иногда, правда, в разговоре с monsieur она выра­
зительно улыбалась; такая улыбка большеговоритуму, нежели чувству,
в ней больше смысла и значительности,чем добродушия и веселья,
коими светятся улыбки людей более счастливых.
Тот, кого madame называла братом, был оживлен и обходителен,
на сестру свою смотрел снизу вверх, она же и с ним тоже обраща­
лась как со слугой, всем своим видом требуя от него беспрекослов­
ного повиновения.
Французы рассказали нам, что прибыли из Саутгемптона <...> и
следуют в Бат. Вскоре выяснилось, что они знатного происхождения,
чем пришлись по душе миссис Орд и мне — и вызвали бы ненависть
у вас, отъявленные республиканцы из Норбьюри и Миклхэма! Как
жаль, что вы не видели madame, не слышали ее голоса, несчастного
и вместе с тем негодующего! В Англии эти люди пробыли всего два
месяца, они находились под покровительством madame, которая, на­
сколько я могла понять, бежала в Англию еще до бегства французс­
кого короля5.
В отчаяние впала она очень скоро, сокрушалась, что Людовик
повел себя не так, как подобает королю, что на суде ему не хватало
смелости. Королеву она не упомянула ни разу. Однажды она загово­
рила было о son mari6, однако не сказала ни кто он, ни чем занима­
ется, ни где находится.
— Они говорят, — вскричала она по-французски, — что теперь
у них свобода! У кого свобода?! У le peuple или у черни — а не у les

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
honêtes gens. Те, чьи взгляды считаются аристократическими, вынуж­
дены бежать, чтобы не стать жертвой толпы. Ah! — est-ce la Liberté7?
Monsieur сказал, что он всегда выступал за свободу — такую, какая
есть в Англии. Во Франции же — не свобода, а всеобщая тирания.
— В Англии, — вскричал он, — я — истинный démocrate, хотя во
Франции меня называют aristocrate!8
— Раньше, — рассуждала бедная madame, — при всех наших не­
взгодах у нас по крайней мере были nos terres9, куда мы могли уда­
литься и утешиться, пока не приходило время возвращаться в Париж.
Мы танцевали, пели и веселились — и несчастья забывались сами
собой. Теперь же поместья наши не могут служить нам защитой. Le
peuple ни перед чем не остановится, они только рады будут стереть
нас с лица земли. Ликуя, они сожгут наши дома у нас на глазах!
Все это говорилось по-французски, на котором я не пишу. Но
отразившееся на ее челе страдание вызвало у меня сочувствие, хотя
я с трудом сдерживала улыбку, когда спустя минуту она сказала, что,
возможно, ошибается и надеется, что я ее прощу, если она призна­
ется мне, что Париж ей мил не в пример больше Лондона, присово­
купив, что ей меня искренне жаль, ибо я до сих пор ни разу не по­
бывала в этом первом из всех городов мира.
Уповать, сказала она, остается лишь на то, что анархия, в которую
по своему малодушию ввергнул король первую — vous me pardonnerez,
mile?10 — в мире страну, будет повержена немецкими князьями, кото­
рые (льстила она себя надеждой) поднимутся на свою защиту.
Не прошло и минуты, как она принялась с увлечением рассказы­
вать мне о les spectacles1 \ которые ожидают меня в Саутгемптоне, и
поинтересовалась, что собой представляют общественные увеселе­
ния в Бате и какова архитектура этого города.
Я ответила, что путешествую, дабы поправить свое здоровье; хо­
дить в театры, на балы и прочие увеселения не собираюсь и давать
ей советы, где и как развлекаться, не могу.
Как видно, она меня не поняла, но, перечисляя все эти города,
вдруг тяжко вздохнула, словно проклиная тот день и час, когда по­
явилась на свет божий, после чего заметила, что чем человек несча­
стнее, тем чаще должен он появляться в свете pour se distraire12.
Перед уходом французы выразили желание по возвращении в
Лондон возобновить наше знакомство. Миссис Орд дала monsieur
свой адрес, и тот в ответ записал свой: «Французские дамы, No 30, по
Джерард-стрит, Сохо». Madame попросила меня, причем довольно
настойчиво, и мой адрес тоже — ведь говорила она главным обра­
зом именно со мной. У меня, однако, имелись веские причины ей

Отечество карикатуры и пародии
отказать: в Челси места у меня так мало, что принимать я могу лишь
самых близких друзей. Да и потом, к чему мне водить дружбу с чу­
жестранцами?.. И я сказала, что с удовольствием встречусь с ними у
миссис Орд.
Сидели они допоздна, пока миссис Орд не дала им понять, что
пора прощаться: утром нам предстояло выехать очень рано. Мне не
терпелось выяснить, где же они будут ночевать, и я обратилась с
этим вопросом к нашему хозяину.
— За них можете не беспокоиться, — грубо рассмеявшись, отве­
тил тот. — Комната у них есть.
Тогда я спросила, будут ли у них постели и дадут ли им наутро
лошадей, на что хозяин, хмыкнув, сказал:
— Обойдутся без постелей и лошадей. Да и какая им разница: у
них есть теперь комната, и они веселятся точно дети — того и гля­
ди, в пляс пустятся!
В это самое время вбежала миссис Стивенсон, служанка миссис
Орд.
— Ох, сударыня, — вскричала она, — я так перепугалась, так пе­
репугалась... Посылают за мной французы эти и просят назвать имя
«той, другой леди», так и сказали, а ведь они уже у Уильяма спраши­
вали, значит, имя ваше им и без того известно. «Запишите, — гово­
рят, — ее имя и где она проживает». Мне ничего не оставалось, как
написать: «Мисс Берни, Челси». Написала, гляжу, а они друг дружке
улыбаются...
Тайну, стало быть, сохранить не удалось! Я не выдержала и от
души рассмеялась. Тогда мы велели миссис Стивенсон пойти к од­
ной из служанок madame и, со своей стороны, выяснить, как зовут
французов.
Вернувшись, миссис Стивенсон призналась, что не поняла ни сло­
ва из того, что ей говорили служанки, и пришлось вызывать одного
из джентльменов, который написал: «Madame la Comtesse de ménage
Mlle De Beaufort»13.
Впоследствии выяснилось, что на покой французы отправились
лишь в два часа ночи, а наутро добыли лошадей и уехали в Оксфорд.
Бедные странники! Я и в самом деле была бы рада увидеться с
ними вновь.
У меня возникла было мысль отправить их, коли они такие уж
bien aristocrate14, в Норбьюри и Миклхэм. Ах, разве ж это свобода,
когда одни угнетают, преследуют других?! Свобода! Этот первый,
высший и благороднейший дар человечества призван объединять, а
не разъединять, свобода должна принадлежать всем, а не кому-то од-

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
ному. Во Франции же, увы, одна деспотия пришла на смену другой,
только и всего. Я бы от души радовалась, если б угнетенные обрели
свои законные права, но я испытываю ужас, а вовсе не радость, ког­
да вижу, как преследуют ни в чем не повинных. Не скрою, мне пред­
стоит еще многому выучиться, прежде чем я смогу объяснить, отче­
го столь благородные существа, как моя Сьюзан, а также мистер и
миссис Локк отдают предпочтение одной тирании над другой. Они
говорят, что я прислушиваюсь лишь к одной стороне; мне же кажет­
ся, что пристрастны и они. Как же горько сознавать, что думаю я
совсем иначе, чем эти три человека, которые значат для меня так
много. <...>
Вторник, 9 августа
Прибыли в Сидмут, ставший на неделю нашим пристанищем.
Хотя путешествуем мы медленно и не подолгу, постоянное дви­
жение сильно меня утомляет. Оказалось, что я еще слабее, чем по­
дозревала; не имея возможности отдыхать когда самой вздумается,
я становлюсь вялой и отрешенной, что, разумеется, не может не раз­
дражать моих спутников. В целом же здоровье мое восстанавлива­
ется, хотя и не так быстро, как мне по моей наивности хотелось бы.
О здоровье, впрочем, писать буду подробнее в письмах, здесь же ос­
танавливаться на нем не стану.
Несколько слов о проведенной здесь неделе.
Вся она целиком была посвящена отдыху и овеяна морским воз­
духом.
Сидмут стоит в долине, на море, и здешний променад находится
от берега ближе, чем любой другой из всех, где мне приходилось
гулять, что и приятно, и удобно. Над небольшим заливом царит бла­
гостная тишина, вода в море спокойная, будто в Темзе. Мне очень
хотелось выкупаться, но сейчас я не в том состоянии, чтобы, не спро-
сясь совета врача, позволять себе подобные вольности, а потому
рисковать не стала.
В городе с плохо мощенными, кривыми, разбегающимися в раз­
ные стороны улицами и прекрасным видом на залив смотреть ре­
шительно нечего. В этом графстве, надо признать, красивых видов
немало.
Мы дочитали «Семью Бойлов»; написана книга невыразительно,
к тому же затянута — могла бы безо всякого ущерба быть сокраще­
на на три четверти, никак не меньше. По моему разумению, сочине­
ние это уступает «Эмелине» или «Эфелинде»15: здесь совсем нет дей­
ствия, много ненужных рассуждений, а сюжет настолько банален и

Отечество карикатуры и пародии
избит, что догадаться, какие злоключения подстерегают героев, не
составляет труда.
Покончив с Бойлами, мы взялись за Шекспира в издании Малона16.
За все время моего здесь пребывания самое большое удоволь­
ствие доставил мне рассказ нашей хозяйки, владелицы небольшой
пекарни, о приезде в город королевской семьи. Эта бедная женщи­
на недавно потеряла мужа, тот умер со страху; к нему, по ее словам,
явилось привидение ее матери, которая несколькими днями ранее
утонула в море. Хлеб бедной вдове помогает печь ее дочь, девочка
лет пятнадцати. Городские гостиницы забиты были и здесь, и дру­
гого жилища мы найти не смогли. Дом нашей хозяйки находится у
самого моря, в остальном же оставляет желать лучшего.
Я поинтересовалась, удалось ли ей воочию увидеть королевскую
семью, когда та посетила Девоншир.
— Еще бы, сударыня! — воскликнула наша хозяйка. — Весь город,
почитай, вышел на улицы поприветствовать их величества! Мы с доч­
кой тоже поспешили в парк, к сэру Джорджу Янгу17. Домоправитель­
ница тамошняя — знакомая наша, и она, только подумайте, дала доч­
ке отведать то, что от королевского обеда осталось. Пусть, говорит,
съест кусок с королевского стола — будет что внукам рассказать.
Тогда я спросила другую добрую женщину, которая пришла за
мукой, видела ли она короля с королевой.
— Нет, — ответила та, — видеть не видела — я тогда больная ле­
жала. Зато в праздновании по поводу выздоровления его величества
участвовала. Ну и праздник закатили, такого во всей Англии спокон
веку не было!
— Что верно, то верно, мэм, — вторила подруге булочница. — Мы
тогда погуляли всласть. В Сидмуте, уж вы мне поверьте, так праздно­
вали, как ни в одном другом городе Англии. Я тогда, помнится, сто
десять буханок хлеба по пенни за штуку для бедняков напекла, и
столько же — все прочие пекари в городе, а их у нас целых три. На
буханки эти наша знать раскошелилась, они и бычка зарезали, а мы
его уплетали да радовались. А потом на проповедь в церковь пошли,
такая хорошая проповедь получилась — заслушаешься; мы даже
всплакнули, столько слез пролилось — и все от радости. А король-
то, король, весь в золоте, сидит в карете, запряженной восьмеркой,
едет себе по городу, а за ним, тоже в каретах, знать городская... Ор­
кестр — другого такого во всей Англии не сыщешь — заиграл «Боже
храни короля», ну и мы давай подпевать. А все почему? Нет, не пото­
му, что король, а потому, что человек он, говорят, уж больно хоро­
ший, такого у нас раньше никогда не бывало. Потому мы все и ски-

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
нулись на иллюминацию: кто шиллинг дал, кто гинею, а кто всего
один пенни — но денег никто, ни один горожанин, не пожалел —
ради хорошего человека разве жалко?
Ее подруга с дочерью также внесли свой вклад в эту историю и
рассказывали ее с такой сердечностью и простотой, что у меня от
чувств запершило в горле, и я была вынуждена их покинуть. При­
знаться, я испытываю неподдельную радость всякий раз, когда ста­
новлюсь свидетельницей того, как любим народом наш добрый, пре­
красный государь. Не смогли сдержать слез и обе женщины — и от
этого на душе мне стало еще легче.
Эта славная миссис Дэр приобрела портреты членов королевс­
кой семьи; теперь все эти литографии висят у меня дома: его вели­
чество король, ее величество королева, принц Уэльский, герцоги
Йоркский, Кларенс, Кентский, Суссекский, Камберлендский и Кемб­
риджский; принцессы Августа, Элиза, Мэри, София и Амелия. Да бла­
гословит всех их Господь! <...>
Вторник, 16 августа
Покинув Сидмут, направились мы по очень живописной дороге
в Эксмут, известный своей непревзойденной красотой. Город этот
стоит в устье реки Экс; с холма, на который мы поднялись, открыва­
ется вид, сравнимый лишь с тем, каким некогда наслаждалась я с
горы Эджком. Раскинувшиеся на противоположном берегу Экса леса,
холмы, пышные луга с пасущимися на них стадами, утопающие в
зелени дома — истинная приманка для самого придирчивого пей­
зажиста. С вершины поросшего густым лесом высокого холма вид­
ны мощные стены нависшего над городом замка Паудерхем, а в до­
лине, прямо под ним, стоит не столь величественный, но не менее
красивый особняк лорда Лисберна. Внизу, у подножья этих запоми­
нающихся зданий, течет, разлившись, точно море, Экс, а слева ви­
ден безбрежный океан.
Утром следующего дня мы переехали на другой берег Экса и на­
правились в замок Паудерхем. Французская вычурность обстановки,
открывшаяся нашему взору, когда мы вступили в замок, сводит на нет
впечатление от его благородных, старинных очертаний. Лорд Кор-
тни, нынешний владелец замка, обставил его в истинно галльском
вкусе, каждая комната, словно соревнуясь с остальными, поражает
своим вызывающим, каким-то нелепо праздничным убранством. По
стенам, правда, висит несколько хороших картин, стоивших всего
остального, вместе взятого. Домоправительница, увы, не смогла ни
слова сказать о том, кем эти полотна написаны18, а между тем они,

Отечество карикатуры и пародии
на мой взгляд, заслуживают самой высокой оценки. А впрочем, ка­
кая разница, чьей они кисти, — истинному ценителю живописи име­
на художников ведь знать вовсе не обязательно <...>
В зале висит семейный портрет кисти сэра Джошуа (Рейнолдса. —
АЛ.), на котором запечатлены два поколения Лисбернов: покойные
лорд и леди Лисберн и их тринадцать отпрысков. К сожалению, пор­
треты выдержаны в одном — приукрашенном — стиле, все Лисберны
у Рейнолдса на одно лицо, а потому большого впечатления картина
не производит. Ей недостает контрастности; будь на ней хотя бы один
уродливый мальчик или невзрачная девочка — и групповой портрет
был бы выше всяких похвал! Как жаль, что нельзя изуродовать одних
членов семьи, дабы по контрасту с ними выиграли остальные!
Домоправительница пустила нас лишь в те комнаты, которые
нынешний хозяин дома усовершенствовал, обставив их на вычур­
ный французский манер. Что же до старой части замка, то ее эко­
номка, вне всяких сомнений, посчитала недостойной своего хозяи­
на, позабыв — а вернее, даже не подозревая, — что именно эти покои
способны вызвать у путешественника живой интерес; ведь все ос­
тальное можно безо всякого труда найти в мастерской любого из­
вестного краснодеревщика.
Из замка мы отправились обедать в трактир «Под счастливой
звездой», откуда был виден находящийся на противоположном бе­
регу дом сэра Фрэнсиса Дрейка19; стоит дом прямо на берегу Экса,
и из него открывается великолепный вид на реку. Что же до тракти­
ра, то находится он в устье Экса, на противоположном от Эксмута
берегу.
Здесь открылось нам зрелище, напомнившее мне рисунки Уэб-
бера, привезенные им из Южных морей20. Полураздетые женщины
с совершенно голыми руками и ногами, в несоразмерно больших,
подвязанных под подбородком соломенных шляпах, облаченные во
что-то, отдаленно напоминавшее мужской камзол, и в короткие, под­
вернутые, издали похожие на панталоны узкие юбки, с корзинами
на плечах спускались широкой, мужской походкой к реке собирать
моллюсков. Вид у них был и впрямь несчастный и одновременно
какой-то дикий. Таких уж точно не встретишь в светских салонах,
не сыскать их и на островах, приобщенных к цивилизации; «водят­
ся» эти женщины разве что на варварских берегах, запечатленных
Уэббером <...>

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
Босуэлл и Берк
/ июня 1792
Давно уже договорилась, что в этот день я завтракаю с миссис
Дикенсон и обедаю с миссис Орд.
На завтраке присутствовали мистер Лэнгтон, мистер Фут, мистер
Дикенсон, человек весьма приятный и к себе располагающий, а так­
же леди Херрис, мисс Дикенсон и мистер Босуэлл.
К последнему обращены были все взгляды. Я же при виде мисте­
ра Босуэлла испытала поначалу чувство крайнего неудовольствия,
каковое вызвали во мне словоохотливые его рассуждения о слабос­
тях и недугах величайшего человека нашего времени21. И хотя со
мной Джеймс Босуэлл был чрезвычайно любезен и настоял даже,
чтобы нас посадили рядом, я с трудом сдерживалась, чтобы во все­
услышание не сказать, что я о нем думаю. Своей книгой он напом­
нил миру о слабостях и предрассудках доктора Джонсона, происте­
кавших из его горячности, каковые, не будь этого жизнеописания,
давно бы исчезли из памяти под воздействием куда более весомых
добродетелей и достоинств великого человека.
Со временем, однако, мистеру Босуэллу удалось, причем не при­
кладывая к этому особого труда, подавить во мне раздражение, пусть
и давно к нему испытываемое. В нем, надо признать, напрочь отсут­
ствует злонамеренность; мистер Босуэлл с такой легкостью и незло­
бивостью реагирует на упреки, какими бы резкими они ни были, что
вскоре отвращение мое к совершенному им предательству смени­
лось, скорее, сочувствием к его ветрености и непостоянству. Расста­
лись бы добрыми друзьями. Мистеру Босуэллу трудно отказать в доб­
родушии и покладистости, что бы там за ними ни скрывалось.
Словно чувствуя, что за этим позван, мистер Босуэлл без удержу
развлекал нас историями о докторе Джонсоне, которые рассказывал,
надо отдать ему должное, препотешно. Я сразу же предупредила его,
что, если он будет издеваться над великим человеком, я тут же вы­
бегу из-за стола, и мистер Босуэлл заверил меня, что делать этого не
намерен. И действительно, хотя доктора Джонсона изображал он
ужасно смешно, ничего издевательского в его имитации не было.
Так, он ни разу не позволил себе жестикулировать, что доктору было
столь свойственно и хорошо мне запомнилось.
Изображал доктора Джонсона и мистер Лэнгтон, однако получа­
лось у него не в пример хуже, чем у мистера Босуэлла, и мне вспом­
нились слова доктора, однажды сказавшего: «Каждому человеку хотя
бы раз в жизни хочется прослыть шутом». Если бы мистер Лэнгтон

Отечество карикатуры и пародии
не кривлялся, а просто повторял сказанное его великим другом, это
бы куда больше соответствовало его собственному серьезному и
респектабельному нраву. <...>
20 июня 1792
<...> Наконец, в сопровождении мистера Элиота, появился мистер
Берк
Раскланявшись с миссис Крю, он пожал руку моему отцу22, на мое
же приветствие отвечал сухо, из чего я заключила, что он, должно
быть, мною недоволен из-за того сочувствия, какое я проявила к бед­
ному мистеру Гастингсу23. По всей вероятности, дело обстояло имен­
но так, и мне, признаться, было очень жаль лишиться расположения
человека, перед которым я благоговела и чьим гением искренне вос­
хищалась. <...>
Стоило, однако, хозяйке дома упомянуть мое имя, как я, к своей
величайшей радости, сообразила, что мистер Берк попросту не уз­
нал меня. Он был еще более близорук, чем я.
— Мисс Берни! — воскликнул он, подойдя ко мне и ласково взяв
меня за руку. — Я вас не узнал...
После чего он наговорил мне массу любезностей, сказал, что сей­
час я выгляжу не в пример лучше, нежели в бытность мою придвор­
ной24, и как он рад, что я не подошла для этой должности.
— Сейчас вы смотритесь совсем иначе, — вскричал он. — Вы по­
молодели, повеселели, я бы сказал, воспряли. Последний раз, когда
мы с вами разговаривали в суде, мне показалось, что теперь вы со­
всем другой человек... Никогда бы не подумал, что разжалованная
придворная может перемениться к лучшему!
Положим, подумала я про себя, во время нашего разговора в суде
я переменилась не к лучшему, а к худшему, ведь вид у меня был не­
довольный, и я вела себя с вами сдержанно оттого, что мне не нра­
вились ваши речи. А сейчас я переменилась «к лучшему» только по­
тому, что смотрю на вас без осуждения, а, напротив, восхищаюсь, как
встарь, умом вашим и талантами! <...>
К нам присоединился мой отец, и разговор зашел о политике.
Мистер Берк сразу же заговорил с горячностью и увлеченностью,
каких он не выказывал, когда речь шла об искусстве. Французская
революция, заявил он, которая началась с осуждения несправедли­
вости и очень быстро докатилась до деспотизма, пусть и при отсут­
ствии деспота, нанесла сокрушительный удар по законности и по­
рядку, а потому несет угрозу всему человечеству. Заговорив о том,
что хаос, который несет в себе революционная Франция, угрожает
английской свободе и английским владениям, он воскликнул:

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
— А вы еще спрашиваете, почему я сторонник королевской вла­
сти! Короли необходимы, слышите, необходимы, и если мы хотим
сохранить мир и благоденствие, мы должны сохранить королей. И
взяться за это сообща! Не жалея сил! <...>
Как бы мне хотелось, чтобы мои дорогие Сюзанна и Фредди25
встретились с этим замечательным человеком, когда он спокоен,
весел, когда его окружают люди, к которым он расположен!.. Но по­
литических тем, даже когда окружающие придерживаются его взгля­
дов, избегать следует любой ценой: если речь заходит о политике,
мистер Берк приходит в такое неистовство, что становится похож
на человека, который защищается от своих убийц.
За обедом заговорили о Чарльзе Фоксе26, и миссис Крю расска­
зала, что Фокс, когда ему показали отрывок из книги мистера Бер-
ка27, с которым он не мог согласиться, но правомерность которого
была очевидна, в сердцах вскричал: «Что ж, Берк прав, но ведь Берк
часто бывает прав — раньше времени!»
— Если бы Фокс, — возразил мистер Берк, — отдал моей книге
должное «раньше времени», он был бы сейчас премьер-министром!
— Что?! — воскликнула миссис Крю. — Вместо Питта28? Нет, нет,
Питт не уйдет, а Чарльз Фокс ни за что не заключит с Питтом союз.
— Почему бы и нет? — сухо заметил мистер Берк. — Чем этот
союз хуже любого другого?
Никто не нашелся, чем ему возразить.
— Чарльзу Фоксу, однако ж, — сказал чуть позже мистер Берк, —
Французская революция, что бы он там ни говорил, понравиться не
может. Он просто запутался. Для того чтобы полюбить подобную
революцию, у него слишком хороший вкус.
Мистер Элиот рассказал, что, оказавшись недавно в компании
наиболее выдающихся людей Франции, бежавших в Англию, он по­
интересовался у них, кто теперь входит во французское правитель­
ство, на что последовал ответ: «Мы не знаем ни одного из них!»
— Подумать только! — вскричал мистер Берк. — И это вы назы­
ваете правительством?! Представьте себе, что нами управляют мини­
стры, из коих мы не знаем ровным счетом никого. Вот так министры!
На что они годны?! Безвестные люди встают у руля государства?!
Ричард Берк очень смешно подтрунивал над своим братом, на­
зывая его «другом деспотов» и «поборником рабства» из-за того, что
мистер Берк был потрясен арестом короля Франции и стремился во
что бы то ни стало сохранить нашу ограниченную монархию в том
виде, в каком она столько времени существует.

714
Отечество карикатуры и пародии
Сначала мистер Берк поглядывал на брата с некоторой тревогой,
но когда тот кончил, налил себе вина, улыбнулся и, повернувшись
ко мне, предложил:
— Давайте-ка выпьем за вечное рабство!
— Вот вы и проговорились, мистер Берк, — сказала, смеясь, мис­
сис Крю. — Представляете, что с вами сделают, если ваш тост попа­
дет в газеты? Тогда все скажут, что вы предали свободу.
— И обратите внимание, — отозвался мистер Берк, — мой тост
был адресован не кому-нибудь, а мисс Берни. Пусть она расскажет
королеве, что я к ее величеству неравнодушен!..
В мастерской Давида. Два портрета Наполеона
Весна 1812 года
О неуемном желании Бонапарта завоевать не только неограни­
ченную власть, но и всеобщую любовь и об искусстве в достижении
второй цели, которое столь способствовало его таланту в достиже­
нии первой, свидетельствуют два нижеследующих факта.
Прославленному Давиду велено было написать парадный порт­
рет императора для какой-то национальной выставки — где она про­
ходила и чем привлекла внимание, я уже запамятовала. Живописец
обсудил с Бонапартом, каким его запечатлеть. Думал император не­
долго. «Fait moi calme, posé, tranquil — sur un chevalfougeux29,— из­
рек он.
Художник блестяще справился со своей задачей. Я видела эту
картину, ее показала мне жена Давида30. Невозмутимость и самооб­
ладание Бонапарта, погруженного в раздумья столь глубокие, что
они не позволяют ему опуститься до мирских забот и подстерегав­
ших его опасностей, живо контрастировали с бешеной энергией
и неуправляемой прытью могучего скакуна. Казалось, это не конь,
а сама Франция поднята на дыбы бесстрашным самообладанием
дерзкого всадника.
Второй факт также свидетельствует о невиданной целеустремлен­
ности Бонапарта.
Один английский вельможа31 сумел, невзирая на кровопролит­
ную войну и тяготы, с ней связанные, а заказать Давиду портрет
французского императора, за который посулил художнику тысячу
фунтов, каковую сумму обещал передать через надежного банкира.
Давид, который часто получал аудиенцию у Бонапарта, ибо был при

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
дворе востребован, вручил ему письмо от Дугласа. Высочайшее по­
веление последовало не сразу; однако спустя некоторое время Бо­
напарт велел передать, что не станет препятствовать художнику в
получении неслыханного для тогдашней Франции гонорара, и пози­
ровать согласился. Давид же счел, что император дал согласие пото­
му, что остался доволен столь заметным интересом к своей особе со
стороны английского пэра. Причина между тем была вовсе не толь­
ко во всегдашнем тщеславии императора, о чем свидетельствует сама
картина, которую я постараюсь сейчас по памяти восстановить и в
которой Бонапарт заранее оговорил всё до последней детали.
На портрете Бонапарт изображен в полный рост, в домашнем
своем кителе. Стол подле него, а также scrutore32 завалены военны­
ми картами, другие карты и атласы огромных размеров разбросаны
по всей комнате. Судя по его виду, размышлениям Бонапарт преда­
вался всю ночь. Стрелки напольных часов, сколько помню, стоят на
цифре «пять», однако лампу император погасил совсем недавно, и
комната погружена в живописный мрак. Одет он неряшливо, галстук
съехал на сторону, один чулок приспущен, другой же художник не
преминул изобразить туго натянутым, чтобы видна была крепкая,
округлой формы нога. Под рукой у императора видавший виды, по­
тертый глобус, диван же, угол которого виден на картине, обит до­
рогим малиновым бархатом, а карнизы отделаны великолепным зо­
лоченым узором.
Золоченые узоры, обитый бархатом диван, а также лежащая на
краю стола императорская диадема — все это Бонапарт предоста­
вил отбирать художнику, ибо к нему непосредственного отноше­
ния не имело, зато то, что касалось его самого, было им заранее
оговорено.
А потому выражение лица императора столь же естественно и
неприхотливо, как и его одежда. Безвольно опущенные маленькие,
изящные ручки взывают к британцам через посредство английско­
го вельможи, кому, собственно, и адресован сей портрет грозного
противника Британии, который словно бы говорит: «Взгляните на
меня, британцы! Хорошенько меня разглядите! Что, скажите, вызы­
вает у вас страх? Что может вызвать столь неукротимую ненависть в
человеке, одетом ничуть не менее скромно и неприхотливо, чем са­
мый захудалый Джон Булль? В человеке, погруженном в раздумья, без
помпы и свиты?..»
Всем своим видом он будто бы вопрошал: «Отчего бы вам не за­
ключить со мной мир?»

Отечество карикатуры и пародии
Преисполненный безудержного тщеславия, Бонапарт в конечном
счете стремился к тому, чтобы сохранить мир, однако для этого сле­
довало вначале его заключить, добиться того, чтобы Англия призна­
ла его императорский титул.
Два этих знаменитых портрета, написанные в присущем Давиду
пышном стиле и отличающиеся высочайшим мастерством, показа­
ны были мне в 1812 году госпожой Давид с согласия, а может быть,
и по желанию ее мужа, ибо сама я с подобной просьбой не обраща­
лась; о том же, что вторая картина предназначалась для Англии, даже
не слыхала. В мастерскую художника меня привела баронесса де
Ларрей, жена одного из крупнейших хирургов Франции (а в пре­
жние времена — и всей Европы), которому я обязана жизнью, ибо
он, продемонстрировав незаурядное мастерство, отвагу и здравый
смысл, сделал мне сложную операцию по удалению раковой опухо­
ли, посрамив тем самым своего соперника Дюбуа, полагавшего, что
опухоль находится слишком глубоко и удалена быть не может. Сей
отважный человек, оказавший мне неоценимую услугу, вскоре пре­
исполнился ко мне столь теплыми чувствами, что его супруга изъя­
вила желание свести со мной знакомство. То была женщина из
знатной, пострадавшей во время революции семьи, безупречно вос­
питанная и разносторонне одаренная.
Госпожа Давид принимала нас в одиночестве. Ни ее внешний вид,
ни одежда в глаза не бросались; даже если она когда-то и была хо­
роша собой, красота эта, должно быть, увяла еще в молодости, не
оставив никаких следов ни на ее лице, ни на фигуре. Впрочем, ста­
рой ее, равно как и молодой, назвать было никак нельзя. Но если
Давид и не имел возможности, подобно Рубенсу, поделиться с ми­
ром красотой своей супруги, он, во всяком случае, позаботился о том,
чтобы присвоить качества куда более ценные: госпожа Давид была
очень не глупа, проницательна и остроумна. Эти качества, по всей
вероятности, импонировали Давиду, который, в свою очередь, был
для нее объектом самого искреннего обожания.
Самого художника дома не случилось, что меня очень огорчило,
ибо при всех наших очевидных политических разногласиях мне
было любопытно взглянуть на человека, отличающегося столь ог­
ромным талантом в столь утонченном искусстве. К тому же он яв­
лялся, насколько я понимаю, создателем совершенно оригинальной
школы живописи.
Как жаль, что мне не дано было по достоинству оценить те со­
кровища, что открылись моему восхищенному взору в мастерской
Давида. Говорю «открылись», ибо мне только теперь пришло в голо-

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
ву, что, хоть художник и был предан Бонапарту всей душой, он вме­
сте с тем прослыл столь убежденным республиканцем, его принци­
пы и вкусы были столь вызывающе демократичны, что наброски и
эскизы, разбросанные по его мастерской, Бонапарту были столь же
чужды, как в свое время любому из Бурбонов, казненных в дни сму­
ты. Все монархическое вызывало в нем отторжение; я слышала о его
приверженности к вольности, а не к свободе, отчего я меньше вос­
хищалась его чудодейственным мастерством, хотя не могла, есте­
ственно, не отдавать ему должное. Мое особое внимание привлекли
портреты, отличающиеся поразительным сходством с исторически­
ми личностями, которые были один за другим принесены в жертву
на кровавый алтарь революции.
Эти портреты я разглядывала с тем большим интересом, что в
них запечатлелась недавняя история, коей были они вдохновлены.
И хотя вопросов я задавала много, я ни разу не позволила себе ни
одного замечания или наблюдения, если не считать похвал в адрес
выдающегося мастера. И все же мне все это время было не по себе,
ведь я не могла не замечать, что госпожа Давид, пусть она и вела
непринужденную беседу с баронессой, не сводит с меня своих вни­
мательных черных глаз. Демонстрируя нам оба портрета Бонапарта
и со всей откровенностью рассказывая о том, чем император руко­
водствовался, согласившись позировать ее мужу, она в то же самое
время явно хотела вызвать меня на откровенный разговор, я же пре­
красно отдавала себе отчет в том, что наши взгляды не совпадут
никогда.
Между тем у меня не было никаких оснований подозревать ее в
том, что она специально зазвала меня в мастерскую, дабы вывести на
чистую воду и выдать властям. Напротив, судя по тому, что и как она
говорила, госпожа Давид была неподкупно честна, о чем свидетель­
ствовала и ее симпатия к доброй и кроткой госпоже Ларрей, которая,
пострадав от революции, была в доме Давида своим человеком и ни­
когда бы не допустила со стороны хозяйки дома подобного коварства.
Полагаю, что любезность мне оказали потому, что и художнику и его
супруге хотелось узнать, что подумает англичанка, увидев эти два зна­
менитых портрета, на которых Бонапарт со столь свойственным ему
сочетанием бесстрашия и дальновидности изобразил себя одновре­
менно великодушным властителем французов и миротворцем, про­
тягивающим братскую длань дружбы англичанам.
Обнаружив, однако, что я упорно храню молчание, — хотя мол­
чание это не могло восприниматься иначе как знак высокой оцен­
ки произведений ее мужа и в нем не было ничего предосудительно-

Отечество карикатуры и пародии
го, — госпожа Давид, когда я бросила последний взгляд на портрет,
предназначавшийся маркизу Дугласу, внезапно подошла ко мне и
осведомилась, как, по моему мнению, messieurs les anglais33 воспри­
мут эту картину. Захваченная этим вопросом врасплох, я прямодуш­
но ответила, что картина им понравится, и даже очень. Госпожа Да­
вид осталась моим ответом очень довольна, ибо в нем косвенно
прозвучало признание того, что Бонапарт прекрасно понимал, чем
привлечь к себе Джона Буля, как завоевать если не англичан, то хотя
бы их сердца. Мои слова «и даже очень» вызвали у нее скептичес­
кую улыбку, словно говорившую: «Вы не желаете ему успеха и тем
не менее в него верите!» Не сомневаюсь, что мои слова были пере­
даны Давиду в доказательство того, что портрет, им написанный,
является несомненным шедевром. Именно так, думаю, отнесся к пор­
трету и маркиз Дуглас, который, как мне стало впоследствии извес­
тно, хранил его под замком, вдали от посторонних глаз, никогда не
выставлял и демонстрировал лишь близким друзьям, да и то пооди­
ночке.
Убежденная, как и ее муж, республиканка, госпожа Давид никак
не могла быть приверженцем Бонапарта. Вместе с тем она желала
ему добра хотя бы потому, что он был всесильным покровителем ее
супруга, а еще потому, что он, по крайней мере, уничтожил закон­
ную королевскую власть. Примеряло ее с Бонапартом, вероятно, и
то, что, хоть Наполеон и был монархом, он был узурпатором.
1 Ф. Берни собиралась присутствовать на родах своей сестры в Миклхэме.
2 Ф. Берни дружила с близкой приятельницей доктора Джонсона, которая
после смерти супруга вышла замуж за Габриэля Марио Пьоцци. См. пись­
мо С. Джонсона от 2 июля 1784 года.
3 Имеется в виду роман Юстаса Баджелл «Жизнь и нравы покойного графа
Оррери, а также семьи Бойлов» (1732).
4 Оживленной... печальной (франц.).
5 21 июня 1791 года Людовик XVI бежит из Парижа; 10 августа 1792 года па­
рижане захватывают Тюильри и арестовывают короля, а 18 января 1793
года Конвент приговаривает Луи Капета к смертной казни.
6 О своем муже (франц.).
7 ...честных людей... Ах, и это свобода?! (франц.)
8 Демократ... аристократ (франц.).
9 Наши земли (франц.).
10 Вы меня извините, мадемуазель (франц.).
11 Зрелищах (франц.).
12 Чтобы развлечься (франц.).
13 Буквально — «Госпожа графиня-домоправительница и мадемуазель де Бо-
фор» (франц.).

Фанни Верни ИЗ ДНЕВНИКОВ
719
14 Истинные аристократы (франц.).
15 «Эмелина, или Сирота замка» (1788), «Эфелинда, или Затворница озера»
(1789) — романы Шарлотты Тернер Смит (1749—1806).
16 Имеется в виду первый том десятитомника Шекспира, вышедший в 1790 году.
17 13 августа 1789 года королевская семья ужинала в Эскот-Хаусе, фамиль­
ном имении сэра Джорджа Янга (1731 — 1812).
18 В Паудерхемском замке хранятся картина Рубенса «Денежная дань», порт­
рет Карла II Антониса Ван-Дейка, а также пейзажи Давида Теньерса-Млад-
шего и несколько портретов кисти Джошуа Рейнолдса.
19 Фрэнсис Дрейк (1540—1596) — английский мореплаватель, пират коро­
левы Елизаветы I.
20 Имеются в виду рисунки художника Джона Уэббера (1750—1793), сопро­
вождавшего капитана Кука в его последней экспедиции по островам Ти­
хого океана.
21 «Жизнь Сэмюэля Джонсона» Джеймса Босуэлла увидела свет 16 мая 1791
года.
22 Доктор Чарльз Берни (1726—1814) — органист, историк музыки и компо­
зитор; автор четырехтомной «Истории музыки» (1776—1789); был дру­
гом Гаррика, Рейнолдса и доктора Джонсона.
23 Имеется в виду генерал-губернатор Индии Уоррен Гастингс (1754—1826).
24 Ф.Берни с 1786 по 1790 год была камеристкой королевы Шарлотты при
дворе Георга III.
25 Сестра и брат Ф. Берни.
26 Чарльз Джеймс Фокс ( 1749— 1806) — лидер вигов; осуждал войну против
североамериканских колоний и революционной Франции.
27 «Размышления о революции во Франции» (1790).
28 Имеется в виду Уильям Питт младший (1759—1806) — лидер тори; премьер-
министр Великобритании в 1783—1801 годах. Возглавлял коалицию ев­
ропейских государств против революционной, в дальнейшем — наполе­
оновской Франции.
29 «Изобрази меня спокойным, сдержанным, безмятежным, на горячей лоша­
ди» (франц.). Имеется в виду картина Давида «Бонапарт на горе Сен-Бер-
нар», хранящаяся в Версале.
30 В 1782 году Жак-Луи Давид (1748—1825) женился на Маргерит-Шарлотт,
урожденной Пекуль (1765—1826).
31 Заказчик и владелец картины Давида «Император в своем кабинете», нахо­
дящейся сейчас в Вашингтонской национальной галерее, — маркиз Алек­
сандр Гамильтон Дуглас (1767—1852).
32 Секретер (итал.).
33 Господа англичане (франц.).

Джейн Оапен
ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА
ЗАМОК ЛЕСЛИ
«Веселые страницы»
Один из наиболее известных романов Джейн Остен в переводе
на русский язык звучит «Чувство и чувствительность». Именно
чувствительность и становится объектом едких, остроумных и
точных (и это несмотря на семнадцатилетний возраст) паро­
дий Джейн Остен «Любовь и дружба» и «Замок Лесли» — свое­
образной пробы пера будущей насмешницы и тонкой исследо­
вательницы психологии поместного английского дворянства,
провинциальных нравов Англии конца восемнадцатого — нача­
ла девятнадцатого века. Такой же пробы пера, как «История
Англии», незаконченный фрагмент «Уотсоны» и законченный
роман в письмах «Леди Сьюзан», которые, согласно воле писа­
тельницы, при ее жизни опубликованы не были.
Роману «Леди Сьюзан», увидевшему свет в конце девятнад­
цатого века, повезло больше, чем «Любви и дружбе» и «Замку
Лесли», которые были изданы лишь спустя полтора столетия
после их написания. В предисловии к этим совсем небольшим
романам-пародиям Честертон, очень любивший Остен, посвя­
тивший ей немало статей и эссе и по существу открывший ее
для современного читателя, сетует на то, что «Любовь и друж­
ба», «вещь ничуть не менее смешная, чем бурлески Пикока
или Макса Бирбома», досталась читателю столь поздно. «Лишь
литературным курьезом, — со свойственной ему страстью к
парадоксам замечает Честертон, — можно объяснить, что по­
добные литературные курьезы словно ненароком от нас скры­
вались... Вместе с шедеврами великих мастеров постоянно из­
дают и превозносят целые горы рукописей куда менее занят­
ных и куда менее примечательных, чем эти писанные в детстве
веселые страницы».

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 7?1
На этих, если пользоваться определениями Честертона, «ве­
селых страницах», в «литературных курьезах», «занятных руко­
писях», «искрометных пародиях», в которых, пишет Честер­
тон, «ощущаешь не просто абсурд, а изящный, тонкий абсурд...
истинно остеновскую иронию», достается не только расхожей
душещипательной литературе конца восемнадцатого столетия,
не только Ричардсону, классику сентиментализма, автору «Па­
мелы» и «Клариссы», но и вечно живой массовой литературе
нашего времени, о стойком и повсеместном успехе которой
Джейн Остен не могла и помыслить. В просчитанной интриге,
в обязательном «хеппи-энде», в «случайных встречах», в повы­
шенном фадусе эмоций (Лаура и София из «Любви и дружбы»
то и дело падают в обморок), в сердобольных, пустых и пре­
краснодушных Маргарет Лесли и Шарлотте Латтрелл из «Зам­
ка Лесли» узнаются в равной степени героини Сэмюэля Ри­
чардсона и нашей современницы Дэниэл Стил. Узнаются и
романы чувства, и чувствительности.

Отечество карикатуры и пародии
ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА
Графине де Февилид посвящает этот
роман автор, ее покорный и преданный слуга.
«Обманут в дружбе, в чувствах
предан».
ПИСЬМО ПЕРВОЕ
Изабелла —Лауре
Как часто, в ответ на мои постоянные просьбы рассказать моей
дочери во всех подробностях о невзгодах и превратностях Вашей
жизни, Вы отвечали:
«Нет, друг мой, на Вашу просьбу я отвечу согласием не раньше,
чем мне не будет угрожать опасность пережить вновь подобные ужа­
сы».
Что ж, время это приближается. Сегодня Вам исполнилось пять­
десят пять лет. Если верить в то, что может наступить время, когда
женщине не грозит настойчивое ухаживание постылых поклонни­
ков и жестокое преследование упрямых отцов, то именно в эту пору
жизни Вы сейчас вступаете.
Изабелла.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Лаура — Изабелле
Хотя я никак не могу согласиться с Вами в том, что и впрямь на­
ступит время, когда меня не будут преследовать столь же многочис­
ленные и тяжкие невзгоды, какие мне довелось пережить, я готова,
дабы избежать обвинений в упрямстве или в дурном нраве, удовлет­
ворить любопытство Вашей дочери. Пусть же та стойкость, с какой
я сумела перенести выпавшие на мою долю многочисленные несча­
стья, поможет ей справиться с теми злоключениями, что предстоит
перенести ей самой.
Лаура.

Джейн Решен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 7?3
ПИСЬМО ТРЕТЬЕ
Лаура — Марианне
Как дочь моей ближайшей подруги, Вы, на мой взгляд, имеете
право знать грустную историю моей жизни, рассказать Вам которую
Ваша мать меня так часто упрашивала.
Отец мой родом из Ирландии и жил в Уэльсе; матушка была до­
черью шотландского пэра и итальянской певички; родилась я в Ис­
пании, а образование получила в женском монастыре во Франции.
Когда мне исполнилось восемнадцать, отец призвал меня возвра­
титься под родительский кров, в Уэльс. Дом наш находился в одном
из самых живописных уголков долины Аска. Хотя сейчас из-за пе­
ренесенных невзгод красота моя уже не та, что прежде, в молодос­
ти я была очень хороша собой, однако покладистым нравом не от­
личалась. Я обладала всеми достоинствами своего пола. В монастыре
я всегда успевала лучше остальных, мои успехи для моего возраста
были неслыханны, и в очень скором времени я превзошла своих
учителей.
Я была средоточием всех мыслимых добродетелей, являя собой
пример добропорядочности и благородства.
Единственным моим недостатком (если это можно назвать недо­
статком) была излишняя чувствительность к малейшим неприятно­
стям моих друзей и знакомых, в особенности же — к неприятностям
моим собственным. Увы! Как все изменилось! Хотя сейчас собствен­
ные мои злоключения действуют на меня ничуть не меньше, чем
раньше, несчастья других ничуть меня более не волнуют. Слабеют и
мои многочисленные способности: я уже не в состоянии ни столь
же хорошо петь, ни столь же изящно танцевать, как когда-то, —
minuet de la cour1 я забыла напрочь.
Прощайте.
Лаура.
ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ
Лаура — Марианне
Круг нашего общения был невелик: ни с кем, кроме Вашей ма­
тери, мы не встречались. Быть может, она уже рассказывала Вам, что
после смерти родителей, находившихся в весьма стесненных об­
стоятельствах, она вынуждена была перебраться в Уэльс. Там-то и
зародилась наша дружба. Изабелле шел тогда двадцать первый год,
и (между нами говоря) хотя была она недурна собой и весьма об­
ходительна, в ней не было и сотой доли той красоты и тех способ­
ностей, коими обладала я. Изабелла, правда, повидала мир. Два года

Ί2Α
Отечество карикатуры и пародии
проучилась она в одном из лучших лондонских пансионов, две не­
дели провела в Бате и однажды вечером даже ужинала в Саутгемп-
тоне.
«Лаура (не раз говаривала она мне), остерегайся бесцветной су­
етности и праздного мотовства английской столицы. Держись по­
дальше от скоротечных удовольствий Бата и от вонючей рыбы Са­
утгемптона».
«Увы! (воскликнула я в ответ). Как, скажи на милость, избежать
мне тех пороков, которые никогда не встретятся на моем пути? Ве­
лика ли вероятность того, что мне суждено вкусить праздную жизнь
Лондона, удовольствия Бата или вонючую рыбу Саутгемптона?! Мне,
которой суждено попусту растратить дни моей юности и красоты в
скромном коттедже в долине Аска?»
Ах! Тогда я и помыслить не могла, что скоро, совсем скоро мне
суждено будет сменить скромный родительский дом на призрачные
светские удовольствия.
Прощайте.
Лаура.
ПИСЬМО ПЯТОЕ
Лаура — Марианне
Однажды, поздним декабрьским вечером, когда отец, матушка и
я сидели у камина, мы вдруг, к нашему величайшему изумлению, ус­
лышали громкий стук в дверь нашего скромного сельского жилища.
Мой отец вздрогнул.
«Что там за шум?» (спросил он).
«Похоже, кто-то громко стучит в нашу дверь» (отвечала матушка).
«В самом деле?!» (вскричала я).
«И я того же мнения (сказал отец), шум, вне всяких сомнений,
вызван неслыханно сильными ударами в нашу ветхую дверь».
«Да (воскликнула я), сдается мне, кто-то стучится к нам в поис­
ках пристанища».
«Это уже другой вопрос (возразил он). Мы не должны делать вид,
что знаем, по какой причине к нам стучатся, хотя в том, что кто-то
и в самом деле стучится в дверь, я почти убежден».
Тут второй оглушительный удар в дверь прервал моего отца на
полуслове и немного встревожил матушку и меня.
«А не стоит ли пойти посмотреть, кто там? (сказала матушка). Слуг
ведь нет».
«Пожалуй» (ответила я).
«Разумеется (добавил отец), совершенно согласен».

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 7?5
«Так пойдемте?» (сказала матушка).
«Чем скорей, тем лучше» (откликнулся отец).
«О, давайте не терять времени понапрасну!» (вскричала я).
Тем временем третий удар, еще более мощный, чем два преды­
дущих, разнесся по всему дому.
«Я убеждена, что кто-то стучится в дверь» (сказала матушка).
«Похоже на то» (сказал отец).
«По-моему, вернулись слуги (сказала я). Мне кажется, я слышу, как
Мэри идет к дверям».
«И слава Богу! (вскричал отец). Мне уже давно не терпится уз­
нать, кто это к нам пожаловал».
Мои догадки полностью подтвердились. Не прошло и нескольких
мгновений, как в комнату вошла Мэри и сообщила, что к нам сту­
чатся молодой джентльмен и его слуга; они сбились с пути, замерз­
ли и умоляют пустить их обогреться у огня.
«Неужто вы их не впустите?» (спросила я).
«Ты не возражаешь, дорогая?» (спросил у матушки отец).
«Конечно нет» (отвечала матушка).
Не дожидаясь дальнейших распоряжений, Мэри немедленно по­
кинула комнату и вскоре вернулась с самым красивым и приветли­
вым молодым человеком, какого мне когда-нибудь приходилось ли­
цезреть. Слугу же она отвела к себе.
На мою тонкую натуру уже и без того произвели сильнейшее
впечатление страдания незадачливого незнакомца, поэтому, стоило
мне встретиться с ним глазами, как я ощутила, что от этого челове­
ка будет зависеть счастье или несчастье всей моей жизни.
Прощайте.
Лаура.
ПИСЬМО ШЕСТОЕ
Лаура — Марианне
Благородный молодой человек сообщил нам, что зовут его Линд-
сей, — руководствуясь собственными соображениями, однако, впредь
я буду называть его «Тэлбот». Он поведал, что его отец — английс­
кий баронет, что мать умерла много лет назад и что у него есть сес­
тра весьма средних способностей.
«Мой отец (продолжал он) подлый и корыстный негодяй — об
этом я говорю только вам, своим ближайшим, самым преданным
друзьям. Ваши добродетели, мой любезный Полидор (продолжал он,
обращаясь к моему отцу), и ваши, дорогая Клавдия, и ваши, моя пре-

Отечество карикатуры и пародии
лестная Лаура, позволяют мне всецело вам довериться». Мы покло­
нились. «Мой отец, соблазнившись призрачным блеском богатства
и громких титулов, требует, чтобы я всенепременно сочетался бра­
ком с леди Доротеей. Но этому не бывать! Леди Доротея, слов нет,
прелестна и обаятельна, я бы предпочел ее любой другой женщине,
но знайте же, сэр (заявил я отцу), брать ее в жены, потворствуя ва­
шим прихотям, я не намерен! Нет! Никогда не пойду я на поводу у
своего родителя!»
Мы все с восхищением внимали сим мужественным речам. Меж­
ду тем молодой человек продолжал:
«Сэр Эдвард был удивлен; возможно, он не ожидал столь резкой
отповеди.
— Скажи, Эдвард (вскричал он), где набрался ты этого несусвет­
ного вздора? Подозреваю, что из романов.
Я промолчал: отвечать было ниже моего достоинства. Вместо это­
го я вскочил в седло и в сопровождении преданного Уильяма отпра­
вился к своим тетушкам.
Поместье моего отца находится в Бедфордшире, тетушка живет
в Миддлсексе, и, хотя мне всегда казалось, что географию я знаю
вполне сносно, я по какой-то неведомой причине очутился в этой
прелестной долине, которая, насколько я могу судить, находится в
Южном Уэльсе, а никак не в Миддлсексе.
Побродив некоторое время по берегам Аска, я вдруг сообразил,
что не знаю, в какую сторону идти, и принялся оплакивать свой горь­
кий жребий. Между тем стемнело, на небе не было ни единой звез­
ды, которая могла бы направить мои стопы, и трудно сказать, что бы
со мной сталось, если бы спустя некоторое время не разглядел я в
окружавшей меня кромешной тьме далекий свет, который, когда я
приблизился, оказался огнем, призывно пылавшим в вашем камине.
Преследуемый всевозможными несчастьями, а именно страхом, хо­
лодом и голодом, я, не колеблясь, попросил приюта, каковой, пусть
и не сразу, был мне дан. И вот теперь, обожаемая моя Лаура (про­
должал он, взяв меня за руку), скажи, могу ли я надеяться, что буду
вознагражден за все злоключения, что мне пришлось претерпеть?
Скажи же, когда я буду вознагражден тобой?»
«Сию же минуту, дорогой и любезный Эдвард» (отвечала я).
И мы были немедленно обручены моим батюшкой, который, хоть
и не был священником, получил богословское образование.
Прощайте,
Лаура.

Джейн Решен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 7?7
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Лаура — Марианне
Проведя несколько дней после свадьбы в долине Аска, я нежно
распростилась с отцом, матушкой и моей Изабеллой и отправилась
вместе с Эдвардом в Миддлсекс к его тетке. Филиппа приняла нас с
чувствами самыми искренними и теплыми. Приезд мой оказался для
нее весьма приятным сюрпризом, ибо она не только ровным сче­
том ничего не знала о моем браке с ее племянником, но не имела
ни малейшего представления о моем существовании.
В это время у нее в доме находилась с визитом сестра Эдварда
Августа, девушка и в самом деле способностей весьма средних. Меня
она встретила с не меньшим изумлением, однако вовсе не с такой
же сердечностью, как Филиппа. В том, как она меня приняла, ощу­
щалась неприятная холодность и отталкивающая сдержанность,
что было в равной степени печально и неожиданно. Во время на­
шей первой встречи она не проявила ни живого участия, ни тро­
гательного сочувствия, столь свойственных людям, встречающим­
ся впервые. Она не употребляла теплых слов, в ее знаках внимания
не было ни живости, ни сердечности; я было раскрыла ей объятия,
готовясь прижать ее к своему сердцу, однако Августа мне взаимно­
стью не ответила.
Короткий разговор между Августой и ее братом, который я по­
неволе, стоя за дверью, подслушала, еще более увеличил мою к ней
неприязнь и убедил меня в том, что сердце ее не более создано для
нежностей любви, чем для тесных уз дружбы.
«Неужто ты думаешь, что батюшка когда-нибудь смирится с этой
опрометчивой связью?» (спросила Августа).
«Августа (ответил благородный молодой человек), признаться, я
полагал, что ты обо мне лучшего мнения. Неужели ты могла поду­
мать, что я способен уронить себя настолько низко, чтобы прида­
вать значение вмешательству отца в мои дела? Скажи мне, Августа,
скажи со всей искренностью: ты помнишь, чтобы я хотя бы раз, с
тех пор, как мне исполнилось пятнадцать, обращался к отцу за со­
ветом или справлялся о его мнении в любом, даже самом пустяш-
ном деле?»
«Эдвард (возразила она), по-моему, ты себя недооцениваешь.
Мой дорогой брат, да ты не потакал прихотям батюшки с пяти лет,
а не с пятнадцати! И все же у меня есть предчувствие, что, обраща­
ясь к отцу с просьбой проявить великодушие к твоей жене, ты в
самом скором времени вынужден будешь уронить себя в своих
собственных глазах».

Отечество карикатуры и пародии
«Никогда, никогда, Августа, не уроню я таким образом своего до­
стоинства (сказал Эдвард). Проявить великодушие! Лаура в велико­
душии отца нисколько не нуждается! Какую, по-твоему, помощь мо­
жет он ей оказать?»
«Ну, хотя бы самую незначительную: в виде съестных припасов
и вина» (ответила она).
«Съестное и вино (вспылил мой супруг)! Уж не думаешь ли ты,
что столь возвышенный ум, как у моей Лауры, более всего на свете
нуждается в столь низменных и ничтожных вещах, как съестное и
вино?!»
«А по-моему, нет ничего более возвышенного!» (возразила Августа).
«Ты что же, никогда не испытывала сладостные муки любви, Ав­
густа? (ответил мой Эдвард). На твой извращенный вкус жить любо­
вью невозможно? Ты что, не можешь себе представить, какое счас­
тье жить с любимым, пусть и без гроша за душой?»
«С тобой (сказала Августа) невозможно спорить. Быть может,
впрочем, со временем тебя удастся убедить, что...»
Окончание ее речи мне помешала дослушать очень красивая
юная леди, которая ворвалась в комнату, распахнув дверь, за кото­
рой я стояла. Услышав, что лакей представил ее «Леди Доротея», я тут
же покинула свой пост и последовала за ней в гостиную, ибо хоро­
шо помнила, что эту самую леди прочил моему Эдварду в жены без­
жалостный и жестокосердный баронет.
Хотя свой визит леди Доротея наносила Филиппе и Августе, у
меня есть некоторые основания полагать, что (узнав о браке Эдвар­
да и его приезде) основной причиной ее появления послужило же­
лание увидеть меня.
Я вскоре заметила, что, хотя леди Доротея была хороша собой и
обходительна в обращении, во всем, что касается изысканных мыс­
лей, восприимчивости и нежных чувств, она принадлежала к суще­
ствам столь же неполноценным, что и Августа.
В доме Филиппы она провела не более получаса и за это время
ни разу не поделилась со мной своими тайными мыслями, не выз­
вала меня на конфиденциальный разговор. А потому Вы с легкостью
представите себе, моя дорогая Марианна, что нежными чувствами к
леди Доротее я не воспылала, не испытала к ней искренней привя­
занности.
Прощайте
Лаура.

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 7?9
ПИСЬМО ВОСЬМОЕ
Лаура — Марианне (в продолжение предыдущего)
Не успела леди Доротея нас покинуть, как объявился, причем
столь же неожиданно, еще один посетитель. То был сэр Эдвард; уз­
нав от Августы о свадьбе ее брата, он, вне всяких сомнений, приехал
попрекнуть сына за то, что тот посмел со мной обручиться без его
ведома. Однако Эдвард его опередил: стоило сэру Эдварду войти в
комнату, как он, со свойственной ему решительностью, обратился к
отцу со следующими словами:
«Сэр Эдвард, я знаю, какую цель вы преследовали, приехав сюда.
Явились вы с гнусным намерением попрекнуть меня тем, что я зак­
лючил нерасторжимый союз с моей Лаурой без вашего согласия. Но,
сэр, я этим союзом горжусь... Горжусь тем, что вызвал неудовольствие
своего отца!»
И с этими словами он взял меня за руку и, покуда сэр Эдвард,
Филиппа и Августа отдавали в своих мыслях должное его беспример­
ной отваге, вывел меня из дома к еще стоявшей у дверей карете отца,
и мы немедленно отправились в путь, спасаясь от преследования
сэра Эдварда.
Вначале форейторам было приказано выехать на лондонскую
дорогу, однако, по трезвому размышлению, мы распорядились ехать
в М., город, в котором жил ближайший друг Эдварда и который на­
ходился всего в нескольких милях отсюда.
В М. мы прибыли спустя несколько часов и, назвавшись, были
незамедлительно приняты Софией, женой друга Эдварда. Представь­
те себе мои чувства, когда я, лишившись три недели назад ближай­
шей подруги (ибо таковой я считаю Вашу матушку), вдруг поняла,
что вижу перед собой ту, что воистину достойна называться ею. Со­
фия была немного выше среднего роста и великолепно сложена. От
ее прелестных черт веяло легкой истомой, отчего она казалась еще
красивее...Чувствительность была ее отличительной чертой. Мы бро­
сились друг другу в объятия и, поклявшись быть верными нашей
дружбе до конца дней своих, немедленно поведали друг другу самые
заветные тайны... Наш разговор по душам был прерван Огастесом,
другом Эдварда, который, по обыкновению, гулял в одиночестве и
только что вернулся.
Никогда прежде не приходилось мне становиться свидетелем
столь трогательной сцены, какой явилась встреча Эдварда и Огас­
теса.
«Жизнь моя! Душа моя!» (воскликнул первый).
«Мой обожаемый ангел!» (отвечал второй).

Отечество карикатуры и пародии
И они бросились друг другу в объятия. На нас с Софией сцена
эта произвела неизгладимое впечатленис.Одна за другой рухнули
мы на диван без чувств.
Прощайте.
Лаура.
ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ
Таже—тойже
К концу дня мы получили от Филиппы следующее письмо:
«Ваш внезапный отъезд привел сэра Эдварда в ярость. Августу он
увез к себе в Бедфордшир. Как бы ни хотелось мне вновь наслаж­
даться вашим прелестным обществом, не могу заставить себя разлу­
чить вас со столь близкими и достойными друзьями... Когда же ваш
визит к ним завершится, надеюсь, вы вернетесь в объятия вашей
Филиппы».
На это эмоциональное послание мы ответили соответствующим
образом и, поблагодарив Филиппу за любезное приглашение, заве­
рили ее, что, если податься нам будет некуда, мы непременно им
воспользуемся. Хотя любому здравомыслящему существу столь бла­
городный ответ пришелся бы по душе, она, с присущим ей своенра­
вием, осталась нами недовольна и спустя несколько недель, то ли
желая отомстить нам за наше поведение, то ли изменить свое оди­
нокое существование, вышла замуж за молодого и необразованного
искателя приключений. Сей неразумный шаг (хотя мы и понимали,
что он, весьма вероятно, лишит нас наследства, которое мы были
вправе ожидать от Филиппы) не вызвал у нас, при всей нашей чув­
ствительности, ни единого вздоха. В то же время из страха, что шаг
этот станет для обманутой невесты источником нескончаемых стра­
даний, случившееся, когда мы впервые о нем узнали, взволновало нас
чрезвычайно. Страстные призывы Огастеса и Софии считать их дом
нашим домом с легкостью убедили нас никогда более с ними не рас­
ставаться. В обществе моего Эдварда и этой прелестной пары про­
вела я самые счастливые мгновения своей жизни. Время летело не­
заметно во взаимных заверениях в неизменной дружбе и вечной
любви, наслаждаться коими нам не мешали назойливые и незваные
посетители: вернувшись домой, Огастес и София весьма своевремен­
но позаботились о том, чтобы сообщить своим соседям, что, коль
скоро счастье их целиком и полностью зависит только от них са­
мих, они ни в чьем обществе более не нуждаются. Но, увы, дорогая
моя Марианна! Такое счастье, какому я тогда предавалась, было
слишком безоблачным, чтобы длиться вечно, и все наши радости

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 731
были разом уничтожены одним страшным и внезапным ударом.
После всего того, что я Вам уже рассказывала об Огастесе и Софии,
паре, счастливее которой не было на свете, Вам, полагаю, нет нуж­
ды объяснять, что союз их не входил в планы их жестоких и корыс­
тных родителей, которые с упрямым упорством понапрасну пыта­
лись заставить и Огастеса, и Филиппу пойти под венец с теми, кто
был им глубоко ненавистен. Несмотря на все эти старания, молодые
люди с героической стойкостью, достойной восхищения и прекло­
нения, наотрез отказывались подчиняться родительской деспотии.
После того как, заключив тайный брак, Огастес и София сброси­
ли оковы родительского самоуправства, они вознамерились не по­
ступаться добрым о себе мнением, которое завоевали они в свете, и
не принимать предложение родителей заключить перемирие — тем
самым еще отважнее отстаивая свою благородную независимость, на
которую, впрочем, никто уже более не покушался.
Когда мы приехали, женаты молодые люди были уже несколько
месяцев, при этом жили они на широкую ногу. Дело в том, что за
несколько дней до того, как обручиться с Софией, предприимчиво­
му Огастесу удалось выкрасть из секретера своего недостойного отца
весьма значительную сумму денег.
К нашему приезду, однако, расходы их существенно возросли,
средства же были почти полностью израсходованы. Несмотря на это,
сии возвышенные существа считали для себя унизительным хотя бы
на минуту задуматься о своем бедственном положении, и одна лишь
мысль расплатиться с долгами повергала их в стыд. И какова же была
награда за такое столь бескорыстное поведение?! Несравненного
Огастеса арестовали, и мы поняли, что всем нам пришел конец.
Столь вероломное предательство безжалостных и бессовестных не­
годяев, совершивших это грязное дело, наверняка ранит Вашу не­
жную душу, дражайшая Марианна, ничуть не мсньше, чем потрясло
оно Эдварда, Софию, Вашу Лауру, да и самого Огастеса. В доверше­
ние этого несравненного варварства нас известили, что в самом ско­
ром времени в доме будет учинен обыск. Ах, что нам оставалось де­
лать?! Мы испустили глубокий вздох и упали без чувств на диван.
Прощайте.
Лаура.
ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ
Лаура — Марианне (продолжение)
Когда мы немного пришли в себя от охвативших нас горьких
чувств, Эдвард призвал нас задуматься, что предпринять в сложив­
шейся ситуации, — он же тем временем отправится навестить свое-

Отечество карикатуры и пародии
го посаженного в тюрьму друга, чтобы вместе с ним оплакать его
горькую судьбу. Мы пообещали, что задумаемся, и он отправился в
город. В его отсутствие мы выполнили его желание и после длитель­
ных размышлений пришли к выводу, что лучше всего нам будет
покинуть дом, куда в любой момент могут ворваться судебные при­
ставы. А потому мы с огромным нетерпением ждали возвращения Эд­
варда, дабы сообщить ему результаты наших раздумий. Однако Эдвард
не возвращался. Напрасно считали мы минуты до его возвращения,
напрасно рыдали, напрасно даже вздыхали — Эдварда не было. Для
нежных наших чувств это был слишком жестокий, слишком неожи­
данный удар; мы ничего не могли поделать — разве что упасть в
обморок. Наконец, собрав всю решимость, на какую только была я
способна, я поднялась и, сложив вещи, свои и Софии, довела ее до
кареты, которую перед тем предусмотрительно распорядилась зало­
жить, и мы немедленно выехали в Лондон. Поскольку дом Огастеса
находился всего в двенадцати милях от города, в столицу мы въеха­
ли довольно скоро, и, оказавшись в Холборне, я опустила стекло и
принялась спрашивать у каждого проходившего мимо прилично
одетого человека, не видели ли они моего Эдварда.
Но оттого, что ехали мы слишком быстро и отвечать на мои воп­
росы они не успевали, я, признаться, мало что выяснила, а вернее, и
вовсе ничего.
«Куда прикажете ехать?» — спросил форейтор.
«В тюрьму Ньюгейт2, славный юноша (ответила я), к Огастесу».
«О нет, нет (воскликнула София), только не это, в Ньюгейт я
ехать не в состоянии. Я не смогу вынести вида моего Огастеса в
столь чудовищном застенке. Даже рассказ о его страданиях омра­
чает мне душу; если же я воочию увижу, как он мучается, то не вы­
держу...»
Поскольку я была целиком согласна с тем, как София оценивает
свои чувства, форейтору было незамедлительно приказано возвра­
щаться в деревню. Вас, быть может, удивит, моя дорогая Марианна,
что в бедственном положении, в котором я тогда оказалась, лишен­
ная всякой помощи и без крыши над головой, я ни разу не вспом­
нила моих отца и матушку, а также родительский кров в долине Аска.
Чтобы хоть как-то объяснить свою забывчивость, должна сообщить
Вам одно незначительное обстоятельство, о котором еще не упоми­
нала. Я имею в виду смерть родителей, которая случилась через не­
сколько недель после моего отъезда. После их кончины я стала закон­
ной наследницей их дома и состояния. Но увы! Дом, как оказалось,
никогда не был их собственностью, состояние же — всего лишь их

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 733
пожизненной рентой. Такова несправедливость мира! К Вашей ма­
тушке я бы вернулась с превеликим удовольствием, была бы счаст­
лива познакомить ее с моей прелестной Софией и с радостью про­
вела бы остаток дней в их обществе в долине Аска, если бы одно
обстоятельство не воспрепятствовало осуществлению этих радуж­
ных планов, а именно: Ваша матушка вышла замуж и уехала в Ир­
ландию.
Прощайте.
Лаура.
ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ
Лаура — Марианне (продолжение)
«У меня есть родственник в Шотландии (сказала мне София, ког­
да мы выехали из Лондона), который наверняка рад будет нас при­
ютить».
«Приказать форейтору ехать в Шотландию? — спросила было я,
но тут же одумалась и воскликнула: — Увы, столь долгое путешествие
будет для лошадей слишком обременительным».
Не желая, однако, действовать сообразно лишь своим, весьма
нетвердым знаниям о выносливости лошадей, я обратилась за сове­
том к форейтору, который, как выяснилось, придерживается на сей
счет моего мнения. А потому мы сообща приняли решение в бли­
жайшем же городе сменить лошадей и остаток пути проделать на
почтовых. Прибыв на последнюю станцию, находившуюся всего в
нескольких милях от дома родственника Софии, и не желая навязы­
вать ему свое общество, мы написали ему очень изящное, продуман­
ное письмо, где описывалось наше отчаянное положение и говори­
лось о нашем намерении провести у него в Шотландии несколько
месяцев. Как только письмо это было отправлено, мы приготовились
следовать за ним следом и с этой целью уже садились в экипаж, ког­
да наше внимание привлекла въехавшая на двор станции карета с
короной, запряженная четверкой лошадей. Из кареты вышел джентль­
мен весьма почтенных лет. Стоило только мне его увидеть, как сер­
дце мое взволнованно забилось, и, бросив на него взгляд не столь
мимолетный, как в первый раз, я испытала к этому человеку внезап­
ную симпатию; догадка меня осенила: то был мой дед. Убедившись,
что в своих предположениях я никак не могла ошибиться, я в ту же
минуту опрометью бросилась вон из экипажа, где только что разме­
стилась, и, последовав за сим знатным незнакомцем в комнаты, куда
его проводили, бросилась перед ним на колени и взмолилась, что­
бы он признал во мне свою внучку. Пожилой джентльмен вздрогнул

Z33
Отечество карикатуры и пародии
и, внимательно изучив черты моего лица, поднял меня с колен и, по-
отечески крепко обняв, воскликнул:
«Как же мне не признать тебя?! Тебя, вылитую копию моей Лау-
рины и дочери Лаурины, светлый образ и подобие моей Клавдии и
матери Клавдии! Да, я торжественно заявляю: ты — дочь первой из
вышеназванных и внучка второй!»
В эту минуту, обеспокоенная моим внезапным бегством, в ком­
нату за мной следом вбежала София, и, стоило сему почтенному
джентльмену бросить на нее пусть и мимолетный взгляд, как он с
ничуть не меньшим изумлением вскричал:
«Еще одна внучка! Да, да, я узнаю тебя, ты — дочь старшей доче­
ри моей Лаурины, о чем неопровержимо свидетельствует твое сход­
ство с красавицей Матильдой».
«Ах, — отвечала София, — стоило мне только увидеть вас, как
сердце мне подсказало: нас связывают тесные родственные узы. Вот
только какие именно?.. Этого я определить не смогла...»
Тут он раскрыл ей свои объятия, и, пока они нежно обнимались,
дверь в комнату распахнулась, и на пороге вырос молодой человек
редкой красоты. Стоило только лорду Сент-Клеру ( а это был он)
увидеть его, как он вздрогнул, отшатнулся и, воздев руки, вскричал:
«Боже! Еще один внук! Какое счастье! На протяжении каких-ни­
будь трех минут я обрел сразу нескольких наследников. Это, в чем я
нисколько не сомневаюсь, Филандер, сын прелестной Берты, третьей
дочери моей Лаурины. Теперь, чтобы собрались все внуки моей Ла­
урины, не хватает лишь Густава!»
«А вот и он! (воскликнул юный красавец, который в это самое
мгновение вошел в комнату). Перед вами тот самый Густав, которо­
го вы так хотели видеть. Я — сын Агаты, четвертой и самой млад­
шей дочери вашей Лаурины».
«Я вижу, что это и в самом деле вы, — сказал лорд Сент-Клер. —
Но скажите мне (продолжал он, с опаской глядя на дверь), на этом
постоялом дворе есть и другие мои внуки?»
«Больше ни одного, милорд».
«В таком случае я, не мешкая более, обеспечу вас, всех до одно­
го. Вот четыре банкноты по 50 фунтов каждая... Возьмите их и по­
мните, что свой долг отца и деда я исполнил до конца».
И с этими словами он незамедлительно покинул комнату, а за­
тем и дом.
Прощайте.
Лаура.

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 735
ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ
Лаура — Марианне (продолжение)
Можете себе представить, как были мы удивлены внезапным
отъездом лорда Сент-Клера.
«Подлый старикан!» — воскликнула София. «Недостойный дед!» —
вырвалось у меня, после чего мы тут же одновременно лишились
чувств и упали друг другу в объятия. Не знаю, сколько времени про­
лежали мы в обмороке; когда же пришли в себя, то обнаружили, что
находимся в комнате одни; не было ни Густава, ни Филандера, ни
наших банкнот. Пока мы оплакивали горькую свою судьбу, дверь от­
ворилась, и слуга объявил о приезде некоего Макдональда. Это и был
кузен Софии. Та поспешность, с какой он отправился к нам на по­
мощь сразу после получения нашей записки, настолько говорила в
его пользу, что я чуть было не назвала его, хоть и видела впервые в
жизни, нежным и преданным другом. Увы! Макдональд нисколько не
заслуживал этого комплимента, ибо, хоть он и сообщил нам, что
весьма опечален нашими злоключениями, однако, по его же соб­
ственным словам, история наша не вызвала у него ни единого вздо­
ха, ни одного проклятия в адрес отвернувшихся от нас небес. Он
сообщил, что его дочь очень рассчитывает, что София вернется вме­
сте с ним в Макдональд-Холл и что мне, как подруге его кузины, так­
же будут там очень рады. После чего мы все вместе отправились в
Макдональд-Холл, где были очень ласково приняты Жанеттой, доче­
рью Макдональда, и хозяйкой дома. Жанетте было тогда всего пят­
надцать. Сердца от природы доброго, наделенная восприимчивым
нравом и приятной наружностью, она могла бы, буде эти качества
должным образом поддержаны и развиты, стать украшением чело­
веческой природы; но, к несчастью, отец ее не обладал достаточно
возвышенной душой, дабы восхищаться чертами столь многообе­
щающими, а потому пытался любыми средствами помешать их ста­
новлению. Ему удалось погасить горение ее пылкого сердца, и она
вынуждена была ответить согласием на предложение молодого че­
ловека, с которым он же ее и познакомил. Обручиться им предстоя­
ло через несколько месяцев, и, когда мы приехали, Грэм находился
в доме с визитом. Вскоре мы поняли, что он собой представляет: то,
что выбор Макдональда пал на него, чувствовалось буквально во
всем. Нам говорили, что он разумен, развит не по годам и приятен в
обращении. Судить о подобных пустяках мы не считали себя впра­
ве, но коль скоро у нас не оставалось никаких сомнений, что он без­
душен, никогда не читал «Вертера»3 и волосы его при всем желании
не назовешь золотистыми, мы ничуть не удивились, что Жанетта не

Отечество карикатуры и пародии
испытывает к нему никакого чувства. Уже одно то, что избран он не
ею, а ее отцом, было настолько не в его пользу, что, даже заслужи­
вай он ее во всех прочих отношениях, являлось в глазах Жанетты
достаточно веской причиной, чтобы его отвергнуть. Этими сообра­
жениями мы и вознамерились с ней поделиться, представив ситуа­
цию в ее истинном свете и нисколько не сомневаясь, что добьемся
успеха у этой весьма здравомыслящей особы, чьи просчеты были
вызваны как отсутствием доверия к своему собственному мнению,
так и пренебрежением к мнению своего отца. Как мы и рассчитыва­
ли, мы нашли в ней полное понимание и безо всякого труда сумели
уговорить ее, что Грэма она не полюбит никогда и что не подчинять­
ся отцу — ее долг. Пожалуй, лишь наши заверения в том, что она
должна связать свою жизнь с кем-то другим, вызывали у нее неко­
торые сомнения. Некоторое время она твердила, что не знает ни
одного молодого человека, к которому бы питала малейшую привя­
занность, однако когда мы сказали ей, что такого просто не может
быть, призналась, что капитан Маккенри и в самом деле нравится ей
больше других молодых людей, ей известных. Признание это вполне
нас удовлетворило, и, перечислив положительные качества Маккен­
ри и убедив ее, что она от него и впрямь без ума, мы пожелали уз­
нать, признавался ли сей достойный джентльмен Жанетте в любви.
«Коль скоро он еще ни разу не говорил мне о своих чувствах, —
сказала Жанетта, — у меня нет никаких оснований полагать, что он
меня хоть сколько-нибудь любит».
«В том, что он вас боготворит (возразила ей София), не может
быть никаких сомнений... Привязанность всегда обоюдна. Скажите,
неужели он ни разу не бросил на вас восхищенного взгляда, ни разу
не сжимал вашу руку, не обронил случайную слезу... не вышел из ком­
наты без всякой видимой причины?»
«Мне, во всяком случае, такое не запомнилось (ответила Жанет­
та)... Верно, он всегда выходил из комнаты, когда его визит подхо­
дил к концу, но ни разу не было, чтобы он покидал комнату внезап­
но, даже не поклонившись».
«Уверяю вас, душа моя (вступила в разговор я), вы глубоко заб­
луждаетесь: не может быть, чтобы он ни разу не оставлял вас в сму­
щении, отчаянии, не покидал комнату в поспешности. Вдумайтесь,
Жанетта: было бы странно, если в создавшейся ситуации он покло­
нился вам на прощание или вел себя, как любой другой гость».
Убедив Жанетту в нашей правоте, мы посчитали своим долгом
подумать о том, каким образом сообщить Маккенри о тех чувствах,
какие испытывала к нему Жанетта...

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ ~[ 37
В конце концов, мы договорились, что расскажем Маккенри об
этих чувствах, написав ему анонимное письмо:
«О счастливый возлюбленный прекрасной Жанетты! О благород­
ный обладатель ее сердца, сердца той, что отдана другому! Скажи,
почему ты до сих пор не признался в своих чувствах предмету сво­
ей любви?! Вдумайся: еще несколько недель, и всякой радужной на­
дежде, какая у тебя еще наверняка теплится, настанет конец, ибо
несчастная жертва отцовской жестокости будет обручена с посты­
лым и отвратным Грэмом! Так почему же ты, жестокосердный, по­
творствуешь ее и твоему будущему несчастью?! Поделись же поско­
рей тем планом, который у тебя наверняка созрел! Ваш тайный союз
спасет вас обоих и явится залогом будущего вашего счастья!»
Благородный Маккенри, чья скромность, в чем он впоследствии
признался, была единственной причиной того, что он столь долго
скрывал свою необузданную страсть к Жанетте, понесся, получив сие
пылкое послание, на крыльях любви в Макдональд-Холл и с таким
жаром выразил свои чувства к той, кто внушил их ему, что после
нескольких встреч наедине молодые люди, к нашей с Софией вящей
радости, отбыли в Гретна-Грин, где и вознамерились отпраздновать
свой союз, предпочтя это место всем остальным, хотя от Макдо-
нальд-Холла оно и находилось на весьма почтительном расстоянии.
Прощайте.
Лаура.
ПИСЬМО ТРИНАДЦАТОЕ
Лаура — Марианне (продолжение)
Только спустя почти два часа после их отъезда Макдональд и
Грэм заподозрили недоброе. Впрочем, даже и тогда отсутствие влюб­
ленных не вызвало бы подозрений, если бы не следующее незначи­
тельное происшествие. Отперев однажды по чистой случайности
одним из своих собственных ключей потайной ящик в библиотеке
Макдональда, София обнаружила, что в ящике этом он хранит важ­
ные бумаги, а также некоторое количество крупных банкнот. Этим
открытием она поделилась со мной, и, договорившись, что лишить
этой суммы, возможно добытой нечестным путем, такого гнусного
негодяя, как Макдональд, будет только справедливо, мы решили, что
всякий раз, когда кому-нибудь из нас случится оказаться в этой ком­
нате, мы будем изымать из ящика одну или несколько банкнот. Этот
хорошо продуманный план мы часто и с успехом осуществляли; но,
увы, именно в день бегства Жанетты, в ту самую минуту, когда Со­
фия торжественно извлекла из ящика пятую по счету банкноту, со-

Отечество карикатуры и пародии
бираясь переложить ее в свой кошелек, в комнату, причем без вся­
кого предупреждения, ворвался не кто-нибудь, а сам Макдональд.
София (которая, при всем своем обезоруживающем мягкосердечии,
умела, когда ситуация того требовала, держаться с тем достоинством,
на какое способен только прекрасный пол) окинула распоясавше­
гося проходимца суровым взглядом и срывающимся от возмущения
голосом поинтересовалась, по какому праву тот врывается в комна­
ту без стука, нарушая тем самым ее уединение. Бессовестный Мак­
дональд, не пытаясь даже отвести от себя обвинение, попытался, в
свою очередь, пристыдить Софию за то, что та якобы хочет завла­
деть его деньгами. Этого София стерпеть не могла:
«Негодяй! (вскричала она, поспешно пряча банкноту обратно в
ящик). Как смеешь ты обвинять меня в поступке, одна мысль о кото­
ром вгоняет меня в краску?!»
Однако низкий негодяй как ни в чем не бывало продолжал по­
носить оскорбленную Софию, да еще в столь непристойных выра­
жениях, что в конце концов сия нежная натура не выдержала и, же­
лая отыграться, в сердцах поведала ему о бегстве Жанетты, а также
о том, какую роль сыграли в этом мы. В самый разгар их ссоры слу­
чилось войти в библиотеку и мне, и Вы легко можете себе предста­
вить, что и я, ничуть не меньше Софии, была оскорблена огульными
обвинениями в свой адрес злонамеренного и презренного Макдо-
нальда.
«Низкий негодяй! (вскричала я). Кто позволил тебе бессовестно
очернять безукоризненную репутацию этого ангела во плоти?! От­
чего в таком случае не подозреваешь ты и меня?»
«Будьте покойны, сударыня (отвечал он), точно так же я подо­
зреваю и вас, а потому требую, чтобы вы обе немедленно покинули
этот дом. Даю вам на сборы полчаса».
«Мы сделаем это с охотой (ответила София), в душе ведь мы уже
давно возненавидели тебя и, если бы не дружеские чувства к твоей
дочери, не оставались бы так долго под твоей крышей!»
«И вы еще называете это дружескими чувствами?! (отвечал он).
Хороша дружба — отдать мою единственную дочь на поругание бес­
принципному авантюристу!»
«Да! (воскликнула я). Во всех наших несчастьях меня утешает
лишь мысль о том, что этим дружеским поступком в отношении
Жанетты мы сполна рассчитались за гостеприимство, оказанное нам
ее отцом!»
«За что я вам обеим от души благодарен!» — съязвил он.

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ ~J^Oj
Сложив наш гардероб и ценные вещи, мы немедля покинули Мак-
дональд-Холл и, пройдя пешком мили полторы, никак не меньше,
присели отдохнуть на берегу прозрачного, чистого, как горный
ключ, ручья. Живописное место это располагало к раздумьям. С вос­
тока нас обступали огромные вязы, с запада — высокая крапива. Пе­
ред нашим взором бежал, что-то бормоча, ручей, а за нашей спиной
вилась дорога. Красивые места, нас окружавшие, настроили нас на
мечтательный лад. Молчание, которое хранили мы обе, первой на­
рушила Я:
«Как же здесь прелестно! Жаль, что Эдварда и Огастеса нет сей­
час рядом с нами!»
«Ах, дорогая моя Лаура! (вскричала София). Пожалей меня — не
вспоминай о том несчастье, которое стряслось с моим брошенным
в тюрьму мужем. Я готова на все — лишь бы только узнать о судьбе
Огастеса! Где он? Еще в Ньюгейте или уже на виселице? Увы, я слиш­
ком ранима: справляться о его судьбе — выше моих сил! Ах! Умоляю
тебя, не произноси впредь при мне этого имени... Я не могу его слы­
шать без содроганий!..»
«Прости меня, София, за то, что невольно досадила тебе», — от­
ветила я и, желая сменить тему разговора, предложила ей насладить­
ся благородным величием вязов, под сенью коих скрывались мы от
восточного ветра.
«Заклинаю тебя, Лаура (отозвалась София), постарайся избегать
столь печальной темы. Пожалуйста, впредь не ущемляй мои чувства
наблюдением за этими вязами. Они напоминают мне об Огастесе.
Он был им сродни: такой же высокий, такой же статный, такой же
величавый... Он обладал тем благородным величием, какое отлича­
ет и их».
Боясь, как бы вновь невольно не расстроить Софию, заговорив
на тему, что могла бы в очередной раз напомнить ей об Огастесе, я
замолчала.
«Почему же ты ничего не говоришь, моя Лаура! (проговорила она
после короткой паузы). Я не в состоянии переносить эту тишину, ты
не должна оставлять меня наедине с моими печальными раздумья­
ми — они ведь постоянно вызывают в памяти Огастеса».
«Какое великолепное небо! (воскликнула я). Как хороши белые
облака на лазурном небосводе!»
«Ах, Лаура! (отвечала София, поспешно опуская глаза, воздетые
было к небу). Не расстраивай меня. Не привлекай мое внимание к
тому, что столь неумолимо напоминает мне атласный жилет моего

Отечество карикатуры и пародии
Огастеса, синий в белую полоску. Пожалей же свою несчастную под­
ругу и не заговаривай на темы бесконечно безотрадные».
Что мне было делать? София была столь ранима, нежные чувства,
которые она испытывала к Огастесу, столь обострены, что у меня не
было сил начинать любую другую тему, ибо я очень боялась, что тема
эта может каким-то непредсказуемым образом вновь задеть ее чув­
ства, вызвать в памяти печальный образ ее супруга. Вместе с тем
продолжать хранить молчание было бы жестоко — она ведь умоля­
ла меня не молчать.
Но тут случилось нечто такое, что отвлекло меня от этой печаль­
ной дилеммы, а именно: фаэтон, проезжавший мимо по вившейся
невдалеке от нас живописной дороге, на мое счастье, внезапно пе­
ревернулся. Произошел этот случай и в самом деле как нельзя более
кстати, ибо он отвлек Софию от грустных мыслей, неотступно ее
преследовавших. Немедля покинув наше укрытие, мы бросились на
помощь тем, кто еще несколько мгновений назад восседал в модном
фаэтоне и обозревал окрестности, — теперь же, низко пав, лежал
распростертый в пыли.
«Вот прекрасный повод задуматься о скоротечных радостях этого
мира! — успела проговорить я, покуда мы с Софией со всех ног бежа­
ли к месту происшествия. — Согласись, фаэтон этот ничуть не мень­
ше, чем "Жизнь кардинала Вулси"4, способен увлечь пытливый ум!»
София не успела ответить мне, ибо все наши мысли заняты были
открывшимся нам ужасным зрелищем... Первое, что бросилось нам в
глаза, были два джентльмена, изысканно одетые и при этом облива­
ющиеся кровью... Мы приблизились... То были Эдвард и Огастес... Да,
дражайшая Марианна, это были наши мужья. София издала пронзи­
тельный крик и рухнула наземь как подкошенная. Я истошно за­
кричала и впала в безумие. Некоторое время мы обе были без чувств,
когда же наконец пришли в себя, спустя несколько мгновений лиши­
лись сознания вновь. Час с четвертью мы не могли выйти из этого
прискорбного состояния: София всякую минуту падала в обморок, а я
столь же часто впадала в безумие. Наконец жалобный стон незадачли­
вого Эдварда (только в нем еще теплилась жизнь) окончательно при­
вел нас в чувство. Пойми мы сразу, что хотя бы один из них жив, мы
бы, вероятно, так не отчаивались и что-то предприняли; мы же реши­
ли, что помочь им уже невозможно, и полностью предались горю. Вот
почему, стоило только нам услышать стенания моего Эдварда, как мы
тут же перестали сокрушаться, со всех ног бросились к бедному юно­
ше и, упав перед ним на колени, взмолились, чтобы он не умирал.
«Лаура (прошептал он, вперив в меня мутный взор), боюсь, я пе­
ревернулся...»

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 741
Я была вне себя от радости, ведь он еще был в сознании.
«Ах, скажи мне, Эдвард (вскричала я), умоляю, скажи, пока ты еще
жив, что произошло с тобой с того ужасного дня, когда Огастеса
арестовали и судьба нас разлучила».
«Да...» (ответил он) и, издав глубокий вздох, скончался.
София тут же вновь упала в обморок. Мое горе выразилось ина­
че. Я потеряла дар речи, глаза мои закатились, лицо стало бледным,
как у покойника, и я почувствовала, что разум меня покидает...
«Только не говорите со мной о фаэтонах! (закричала я не своим
голосом). Дайте мне скрипку... Я сыграю ему, я утешу его в этот горь­
кий час... Эй вы, нежные нимфы, берегитесь громовых раскатов Ку­
пидона, бегите разящих стрел Юпитера... Взгляните на эту еловую
рощу... Я вижу баранью ногу... Мне сказали, что мой Эдвард не умер,
но меня обманули... они приняли его за огурец...»
Еще долго продолжала я издавать сии истошные и бессвязные
крики над телом моего Эдварда...
Прошло уже два часа, как я оплакивала Эдварда и наверняка бы
на этом не остановилась, ибо ничуть не устала, если бы София, ко­
торая только что в очередной раз пришла в сознание, не призвала
меня задуматься о том, что приближается ночь и с каждой минутой
становится все более сыро и промозгло.
«И куда же мы пойдем (спросила я), чтобы скрыться от мрака и
сырости?»
«В этот белый коттедж» (ответила София, указывая на небольшой
уютный дом, который скрывался за вязами и только сейчас открыл­
ся моему взору).
Я согласилась, и мы тотчас же направились к коттеджу. Мы по­
стучали, дверь нам открыла старая женщина; на нашу просьбу пус­
тить нас переночевать она сообщила, что дом ее очень невелик, что
в нем всего-то две комнаты, однако одну из них она готова нам пре­
доставить. Мы очень обрадовались и последовали за доброй женщи­
ной в дом, где, к вящему нашему удовольствию, увидели ярко пыла­
ющий в камине огонь. У хозяйки дома, вдовы, была дочь семнадцати
лет. Всего семнадцати! Прекрасный возраст! Но увы! Девушка оказа­
лась очень нехороша собой. Звали ее Бриджет... Ждать от нее было
нечего. Трудно было предположить, что ее отличают возвышенные
идеи, тонкие чувства, благородные помыслы. Это была всего-навсе­
го добропорядочная, скромная, услужливая молодая женщина. Испы­
тывать неприязнь к такой, как она, было не за что; она вызывала ско­
рее презрение, чем отвращение.
Прощайте.
Лаура.

Отечество карикатуры и пародии
ПИСЬМО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ
Лаура — Марианне (продолжение)
Вооружитесь же, мой благородный юный друг, всей философией,
какой только владеете; соберите все мужество, какое имеется у Вас в
наличии, ибо на этих страницах Ваши чувства подвергнутся самому
тяжелому испытанию. Ах! То, что мне пришлось перенести, — ничто
в сравнении с тем, о чем я собираюсь Вам поведать. Кончина отца,
матушки и мужа, хоть и явилась для меня тяжким ударом, была сущим
пустяком в сравнении с тем несчастьем, которому предстояло выпасть
на мою долю. На следующее утро София пожаловалась на сильней­
шую боль в нежных ее членах, которая сопровождалась мучительной
головной болью. Свое состояние она объяснила простудой, которую
подхватила из-за того, что накануне вечером то и дело падала в об­
морок на влажную от росы траву. По всей вероятности, именно так
дело и обстояло; что же до меня, то ее участи мне удалось избежать
лишь потому, что, впав в безумие, я так громко рыдала и кричала, оп­
лакивая своего покойного мужа, что тем самым разогнала кровь в
жилах и спаслась от промозглой ночной сырости; тогда как Софии,
которая подолгу и без движения лежала на холодной земле, уберечь­
ся не удалось. Ее недомогание чрезвычайно меня взволновало, ибо,
каким бы пустяшным оно ни казалось, внутреннее чувство подсказы­
вало мне: в конечном счете болезнь эта станет для нее роковой.
Увы! Опасения мои полностью подтвердились: с каждым днем Со­
фии становилось все хуже, пока, наконец, она была уже не в силах
подняться с постели, гостеприимно предоставленной нам доброй
нашей хозяйкой. Вскоре недомогание ее обернулось скоротечной
чахоткой, и через несколько дней ее не стало. Горько оплакивая свою
подругу (можете мне поверить, горе мое было неизбывно), я утеша­
ла себя лишь тем, что не бросила ее на произвол судьбы. Я рыдала
над ней каждый день — омыла ее нежный лик слезами, сжимала сво­
ими руками нежные ее руки...
«Моя любимая Лаура (сказала она мне за несколько часов до
смерти), пусть мой несчастный конец научит тебя быть благоразум­
ной и избегать обмороков... Хотя в определенные моменты они при­
ятны и действуют успокаивающе, поверь мне: в конце концов, если
обмороки эти будут повторяться слишком часто и в холодное вре­
мя года, они могут подорвать твое здоровье... Моя судьба послужит
тебе примером... Я пала жертвой того горя, какое испытала, потеряв
Огастеса... Один роковой обморок стоил мне жизни... Берегись об­
мороков, дорогая Лаура... Безумие гораздо менее опасно. Впав в бе-

Джейн Решен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 7 4 Я
зумие, человек размахивает руками, и если приступ, его охвативший,
не слишком силен, он даже может пойти на пользу... Впадай в безу­
мие как можно чаще... Главное, не лишайся чувств...»
Это были ее последние слова, обращенные ко мне... Совет бедной
Лауре, которая всегда ему неукоснительно следовала.
Похоронив свою подругу, безвременно ушедшую из жизни, я не­
медля (хоть и была глубокая ночь) покинула ненавистную мне де­
ревню, в которой она умерла и неподалеку от которой расстались с
жизнью мой муж и Огастес. Однако отойти от деревни я успела все­
го на несколько ярдов, когда меня нагнала почтовая карета, куда я
тут же и села, вознамерившись ехать в Эдинбург, где я надеялась най­
ти какого-нибудь сердобольного друга, который пожалеет и утешит
меня.
Когда я садилась в карету, было так темно, что я не сумела разоб­
рать, сколько человек со мной едет; понятно было лишь, что пасса­
жиров много. Впрочем, о том, кто именно меня сопровождает, я тог­
да не думала, ибо целиком отдалась своим грустным мыслям. Карета
погрузилась в тишину, прерываемую лишь громким храпом одного
из пассажиров.
«Что за негодяй и невежда! (подумала я про себя). Подобное по­
ведение можно объяснить лишь полным отсутствием воспитания!
Этот грубиян способен на кое-что и похуже! Такому, как он, ничего
не стоит совершить самое кровавое преступление!» Так думала я про
себя, и точно так же наверняка рассуждали и остальные пассажиры.
Наконец забрезжил рассвет, и я разглядела, кто был тот негодяй,
что всю ночь не давал своим храпом мне спать. Им оказался сэр Эд­
вард, отец моего покойного мужа. Рядом с ним сидела Августа, а на
одном со мной сиденье — Ваша матушка и леди Доротея. Представь­
те же себе мое удивление, когда я обнаружила, что сижу среди сво­
их старых знакомых! Но изумление мое возросло еще больше, ког­
да, выглянув в окно, я обнаружила на втором этаже дилижанса мужа
Филиппы, а также, с ним рядом, — Филандера и Густава.
«О Боже (вскричала я), неужто я и впрямь окружена моими бли­
жайшими родственниками и добрыми знакомыми?!»
Стоило мне произнести вслух эти слова, как все взгляды устре­
мились в тот угол, где я сидела.
«Ах, моя Изабелл! (продолжала я, бросаясь в объятья леди Доро­
теи). Прижмите же вновь к груди несчастную вашу Лауру. Увы! Ког­
да мы с вами расстались в долине Аска, я была счастлива, ибо стала
женой лучшего из Эдвардсов. Тогда у меня еще был отец, была мать,

ΊΜ
Отечество карикатуры и пародии
я не знала бед и треволнений... Теперь же, кроме вас, у меня никого
не осталось...»
«Что?! (перебила меня Августа). Выходит, мой брат мертв? Гово­
рите, заклинаю вас, что с ним сталось?»
«Да, холодная и бесчувственная нимфа (ответила я), вашего не­
счастного обожаемого брата нет больше! Можете радоваться: отны­
не вы — единственная наследница сэра Эдварда!»
Хотя ненавидела я ее с того самого дня, когда мне удалось под­
слушать ее разговор с моим Эдвардом, я тем не менее, вняв мольбам
ее и сэра Эдварда, поведала им сию печальную историю. Они были
потрясены до глубины души: даже жестокое сердце сэра Эдварда и
черствое сердце Августы были тронуты сей печальной повестью. По
просьбе Вашей матушки я поведала им обо всех несчастьях, выпав­
ших на мою долю с той самой минуты, как мы расстались. Об аресте
Огастеса и исчезновении Эдварда, о нашем приезде в Шотландию, о
нечаянной встрече с нашим дедом и нашими кузенами, о пребыва­
нии в Макдональд-Холле, о той величайшей услуге, какую мы оказали
Жанетте, а также о том, как нас отблагодарил за это ее отец... О его
бесчеловечном поведении, о его ни на чем не основанных подозре­
ниях и о том, как жестоко он с нами обошелся, заставив покинуть его
дом... О том, как горько оплакивали мы потерю Эдварда и Огастеса, и,
наконец, о печальной кончине моей незабвенной подруги.
Во время моего повествования на лице Вашей матушки изобра­
зились жалость и удивление — удивления, увы, было больше. Про­
явилась ее бесчувственность и в том, что поведение мое, которое на
протяжении всех моих приключений и выпавших на мою долю не­
взгод было идеальным, она сочла во многих ситуациях небезупреч­
ным. Но коль скоро сама я была убеждена, что всегда вела себя так,
как подсказывали мне моя честь и мое воспитание, я мало обраща­
ла внимания на ее слова и попросила, вместо того чтобы подвергать
сомнению мою безупречную репутацию своими неоправданными
упреками, удовлетворить мое любопытство и сообщить, как она
здесь оказалась. Как только она, идя навстречу моим пожеланиям, во
всех подробностях изложила мне все, что случилось с ней после
нашего расставания (если история эта Вам еще не известна, Ваша
матушка Вам ее расскажет), я обратилась с такой же просьбой к Ав­
густе, сэру Эдварду и леди Доротее.
Августа сообщила мне, что, с детства питая любовь к красотам при­
роды и рассматривая виды Шотландии на иллюстрациях Гилпина5,
испытала столь сильное желание насладиться этими несравненными
видами воочию, что уговорила своего отца отправиться в путешествие

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 745
на север, а леди Доротею — их сопровождать. Сообщила она также и
о том, что в Эдинбург они прибыли несколько дней назад и оттуда
ежедневно совершали в дилижансе экскурсии в сельскую местность;
с очередной такой экскурсии они сейчас и возвращались.
Мой следующий вопрос касался Филиппы и ее мужа. Как мне уда­
лось выяснить, он вынужден был, растратив все свое состояние, вос­
пользоваться талантом кучера, коим всегда отличался, и, продав все,
что ему принадлежало, кроме экипажа, превратил его в дилижанс и,
дабы не попасться на глаза бывшим своим знакомым, отправился в
нем в Эдинбург, откуда стал через день возить пассажиров в Стерлинг.
Узнала я и о том, что Филиппа, по-прежнему хранившая верность сво­
ему неблагодарному мужу, последовала за ним в Шотландию и обык­
новенно сопровождала его в коротких поездках в Стерлинг.
«Мой отец (продолжала Августа) всегда, с первого дня нашего
приезда в Шотландию, ездил наслаждаться горными пейзажами толь­
ко в их дилижансе, чтобы дать им немного подзаработать, — тогда как
нам было бы гораздо приятнее разъезжать по горному краю в почто­
вой карете, чем через день таскаться из Эдинбурга в Стерлинг и из
Стерлинга в Эдинбург в переполненном и неудобном дилижансе».
Я всецело разделяла ее чувства и про себя ругала сэра Эдварда за
то, что тот пожертвовал удовольствиями своей дочери ради нелепой
старухи, чей брак с таким молодым человеком не мог оставаться
безнаказанным. А впрочем, его поведение в полной мере соответ­
ствовало его характеру. И то сказать, что можно было ожидать от
черствого негодяя, который едва ли знал, что значит «сочувствие», и
который к тому жс.громогласно храпел?
Прощайте.
Лаура.
ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ
Лаура — Марианне (продолжение)
Когда мы прибыли в город, где должны были завтракать, я реши­
ла переговорить с Филандером и Густавом и с этой целью поднялась
на второй этаж дилижанса и вежливо поинтересовалась их здоро­
вьем, а также поделилась с ними своими опасениями относительно
того положения, в каком они оказались. Поначалу мое появление их
несколько смутило — они, вероятно, испугались, что я могу призвать
их к ответу за те деньги, которые мне отказал наш дед и которых
они меня лишили. Обнаружив, однако, что я ни словом не обмолви­
лась об этом деле, они пригласили меня сесть рядом, чтобы нам
было удобнее разговаривать. Я приняла их приглашение, и, покуда

Отечество карикатуры и пародии
все остальные распивали зеленый чай и уписывали бутерброды с
маслом, мы пировали более изысканным образом, предаваясь раз­
говору по душам. Я, со своей стороны, сообщила им все, что случи­
лось со мной; они же, по моей просьбе, во всех подробностях рас­
сказали, как сложилась их жизнь.
«Как вам уже известно, мы — сыновья двух младших дочерей лор­
да Сент-Клера от итальянской оперной певицы Лаурины. Наши мате­
ри не могли в точности установить, кто был наш отец, хотя принято
считать, что Филандер — сын некоего Филипа Джонса, каменщика,
мой же отец был неким Грегори Стейвсом, мастером по изготовле­
нию корсетов из Эдинбурга. Все это, впрочем, совершенно несуще­
ственно, ведь наши матери, естественно, не были за ними замужем,
а потому нашу кровь, одну из самых древних и благородных в ко­
ролевстве, бесчестие не коснулось. Берта (мать Филандера) и Агата
(моя мать) всегда жили вместе. Ни та ни другая не были очень бога­
ты; их общее состояние достигало всего девяти тысяч фунтов, но
коль скоро им приходилось на эти деньги жить, сумма эта, когда нам
исполнилось пятнадцать, сократилась до девятисот фунтов. Эти де­
вятьсот фунтов они хранили в ящике стола в нашей общей гости­
ной, чтобы деньги всегда были под рукой. То ли оттого, что их лег­
ко было присвоить, то ли от желания быть независимыми, то ли от
избытка чувств (коим мы оба всегда отличались), в один прекрас­
ный день мы взяли эти девятьсот фунтов и сбежали. Овладев озна­
ченной суммой, мы преисполнились решимости обращаться с ней
экономно и не тратить ее нерасчетливо и бездумно. С этой целью
мы разделили всю сумму на девять частей. Первая часть должна была
пойти на съестное, вторая на спиртное, третья на ведение хозяйства,
четвертая на экипаж, пятая на лошадей, шестая на слуг, седьмая на
развлечения, восьмая на туалеты и девятая на серебряные пряжки.
Расписав таким образом наши расходы на два месяца (ибо мы рас­
считывали растянуть девятьсот фунтов на этот срок), мы поспеши­
ли в Лондон и, к нашей радости, потратили их за семь недель и один
день, то есть не дотянули до двух месяцев всего шести дней. Как толь­
ко мы таким образом счастливо избавились от столь большой сум­
мы, мы стали было подумывать о том, чтобы вернуться к нашим ма­
терям, однако, узнав стороной, что обе они умирают с голоду, мы
передумали и вместо этого решили наняться в труппу бродячих ак­
теров, ибо всегда любили театр. Мы предложили свои услуги одной
такой труппе и были приняты. Труппа наша была невелика, она со­
стояла из директора, его жены и нас с братом. Платить жалованье,
таким образом, приходилось только нам, единственный же недоста-

Джейн Решен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 747
ток состоял, пожалуй, лишь в том, что из-за недостатка в актерах мы
не имели возможности ставить многие пьесы. Впрочем, это нас нис­
колько не смущало... Нашим самым успешным спектаклем был «Мак­
бет», в этой пьесе мы и в самом деле творили чудеса. Директор все­
гда исполнял роль Банко, его жена — леди Макбет. Я играл трех
ведьм, а Филандер — все остальные роли. Сказать по правде, траге­
дия эта была не только самой лучшей, но и единственной в нашем
репертуаре, и, сыграв ее во всех городах Англии и Уэльса, мы при­
ехали с ней в Шотландию, в единственную страну Великобритании,
где еще не были. Случилось так, что мы остановились в том самом
городе, куда приехали вы и где вы встретились с вашим дедом... Мы
находились на постоялом дворе, когда туда въехала его карета, и, уви­
дев герб и сообразив, кому она принадлежит, а также зная, что лорд
Сент-Клер — и наш дед тоже, мы решили попробовать что-то из него
вытянуть, объявив ему о нашей с ним родственной связи... Насколько
мы в этом преуспели, вам известно... Заполучив двести фунтов, мы не­
медля покинули город, предоставив директору труппы и его жене са­
мим играть «Макбета», и направились в Стерлинг, где потратили наше
небольшое состояние с большой éclat6. И вот сейчас мы возвращаем­
ся в Эдинбург в надежде устроиться в какой-нибудь театр... Такова, до­
рогая кузина, история нашей жизни».
Я поблагодарила славного юношу за его увлекательный рассказ
и, пожелав братьям счастья и благополучия, вернулась к остальным
своим друзьям, которые ожидали меня с огромным нетерпением.
Мои приключения подходят к концу, моя дорогая Марианна, —
во всяком случае, на сегодняшний день.
По приезде в Эдинбург сэр Эдвард известил меня о том, что мне
как вдове его сына причитаются четыреста фунтов в год, каковые он
просит меня принять. Я ответила согласием, однако про себя отме­
тила, что негодный барон предлагает эти деньги не изысканной и
обворожительной Лауре, а вдове Эдварда.
Поселилась я в романтической горной деревушке, где с тех пор
и живу. Здесь меня больше не беспокоят непрошеные гости, я пре­
бываю в печальном одиночестве и без конца оплакиваю кончину
моих незабвенных батюшки, матушки, моего мужа и моей подруги.
Несколько лет назад Августа вышла замуж за Грэма, человека, ко­
торый подходит ей больше любого другого; познакомилась она с
ним во время своего пребывания в Шотландии.
В это же время, в надежде заполучить наследника своего рода и
состояния, сэр Эдвард предложил руку и сердце леди Доротее... Его
мечты сбылись.

Z3E
Отечество карикатуры и пародии
Филандер и Густав, с успехом отыграв в эдинбургских театрах,
отправились искать счастья в Ковент-Гардене, где и по сей день вы­
ходят на сцену под вымышленными именами «Лювис» и «Проворный».
Филиппа давно уже отправилась в мир иной, супруг же ее, как и
прежде, водит почтовые кареты из Эдинбурга в Стерлинг...
Прощайте, моя дорогая Марианна.
Ваша Лаура.

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 749
ЗАМОК ЛЕСЛИ
Неоконченный роман в письмах
Генри Томасу Остену, эсквайру
Сэр,
позволив себе смелость, на которую Вы подвигаете меня не
впервые, посвящаю Вам свой очередной роман. То, что он не закон­
чен, не может меня не огорчать; боюсь, однако, что он таковым и
останется. То же, что роман этот столь легковесен и столь Вас
недостоин, заботит автора и одновременно Вашего преданного и
покорного слугу не в пример больше.
Господам Диманду и пр.
Прошу выплатить девицеДжейн Ос­
тен причитающиеся ей 100 (сто) гиней
со счета Вашего покорного слуги.
Г.Т Остен
ПИСЬМО ПЕРВОЕ
Мисс Маргарет Лесли — мисс Шарлотте Латтрелл
Замок Лесли, 3 января 1792 года
Мой брат только что нас покинул. «Матильда (сказал он при рас­
ставании), уверен, ты и Маргарет проявите к моей крошке заботу
ничуть не меньшую, чем проявила бы терпеливая, любящая и ласко­
вая мать». Когда он произносил эти слова, слезы градом катились у
него по щекам. Воспоминания о той, что опозорила имя матери и
бессовестно нарушила свои брачные обязательства, не позволили
ему добавить что-то еще — он лишь обнял свое прелестное дитя и,
помахав на прощанье Матильде и мне, поспешно вышел, сел в эки­
паж и отправился в Абердин. Более благородного человека еще не
видел мир! Ах! Брак принес ему столько незаслуженных несчастий!
Такой хороший муж и такая плохая жена! Ты ведь знаешь, дорогая
моя Шарлотта, что эта ничтожная тварь несколько недель назад, по­
жертвовав своей репутацией и своим ребенком, променяла мужа на

Отечество карикатуры и пародии
Денверса и бесчестие. А ведь не было, казалось, прелестней лица,
изящней фигуры и добрее сердца, чем у Луизы! Уже сейчас дочь ее
обладает теми же очаровательными чертами, что отличали ее нера­
дивую мать! Пусть же от отца унаследует она здравый смысл! Лесли
сейчас всего двадцать пять, а он уже предался меланхолии и отчая­
нию. Какая разница между ним и его отцом! Сэру Джорджу пятьде­
сят семь, а он по-прежнему ухажер и ветреник, веселый малый, мо­
лод душой и телом. Таким, как он сейчас, его сын был пять лет назад
и, если мне не изменяет память, всегда быть стремился. Пока отец
наш в свои пятьдесят семь лет весело и беззаботно порхает по ули­
цам Лондона, мы с Матильдой по-прежнему живем затворницами в
нашем старом, покосившемся замке, возвышающемся в двух милях
от Перта на крутой, неприступной скале с великолепным видом на
город и на его живописные окрестности. Несмотря на то что мы от­
резаны от мира ( мы ведь решительно ни с кем не общаемся, за
исключением Маклеодов, Маккензи, Макферсонов, Маккартни, Мак-
дональдов, Маккиннонов, Маклелланов, Маккейев, Макбетов и Макду-
фов), мы не грустим и не скучаем; напротив, на свете не было еще
более радостных, беззаботных и остроумных девушек, чем мы. Вре­
мя здесь летит незаметно: мы читаем, мы вышиваем, мы гуляем, а
когда устаем, либо напеваем веселую песню, либо пускаемся в пляс
или отводим душу остроумной репликой или же колким bont mot7.
Мы красивы, моя дорогая Шарлотта, очень красивы, и наше главное
достоинство в том и состоит, что достоинства свои мы абсолютно
не ощущаем. Что ж это я все о себе да о себе?! Давай-ка я лучше еще
раз расхвалю нашу прелестную маленькую племянницу, крошку Лу­
изу, что раскинулась сейчас на диване и чему-то улыбается во сне.
Малышке только два года, а собой она уже хороша, как будто ей двад­
цать два. Она так разумна, словно ей тридцать два, и так же осторож­
на и предусмотрительна, как будто ей сорок два. Чтобы ты в этом
убедилась, должна сообщить тебе, что у нее прелестный цвет лица,
что она хороша собой, что она уже знает две первые буквы алфави­
та и никогда не рвет свои платьица... Если и сейчас я не убедила тебя
в том, что она красива, умна и сообразительна, то добавить к выше­
сказанному мне больше нечего, и решить, права я или нет, ты смо­
жешь, лишь приехав в Лесли и увидев Луизу собственными глазами.
Ах, моя дорогая подруга, как счастлива я была бы увидеть тебя в сих
древних стенах! Уже четыре года прошло с тех пор, как меня забра­
ли из школы и нас разлучили. Как же горько сознавать, что два не­
жных сердца, связанных между собой тесными узами дружбы и вза­
имной симпатии, принуждены биться вдали друг от друга. Я живу в

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 751
Пертшире, ты — в Суссексе. Мы могли бы встретиться в Лондоне,
если бы мой отец согласился взять меня с собой, а твоя матушка
оказалась там одновременно с ним. Могли бы мы увидеться и в Бате,
и в Танбридже, или в любом другом городе — какая, в сущности,
разница! Остается лишь надеяться, что сей счастливый миг наконец
наступит. Отец не вернется к нам до осени; брат же покинет Шот­
ландию через несколько дней — ему не терпится поскорей отпра­
виться в далекое путешествие. Наивный юноша! Он полагает, будто
перемена климата излечит раны разбитого сердца! Уверена, доро­
гая Шарлотта, ты будешь вместе со мной молиться, чтобы наш бед­
ный Лесли вновь обрел душевный покой, столь свойственный тво­
ей любящей подруге
М.Лесли.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Мисс Ш. Латтрелл — мисс М. Лесли
Гленфорд, 12 февраля
Тысяча извинений, дорогая Пегги, за то, что так долго не отвеча­
ла на твое теплое письмо. Поверь, я ответила бы на него гораздо
раньше, если бы последний месяц не была настолько занята приго­
товлениями к свадьбе сестры, что ни на тебя, ни на себя времени у
меня совершенно не оставалось. Самое обидное при этом, что свадь­
ба, увы, расстроилась, и все мои труды потрачены впустую. Можешь
представить мое разочарование: я трудилась без устали дни и ночи
напролет, чтобы приготовить свадебный ужин ко времени; нагото­
вила столько жареной говядины и телятины, столько тушеной бара­
нины, что молодоженам хватило бы на весь медовый месяц; — и тут,
к своему ужасу, я вдруг узнаю, что жарила и парила я совершенно
зря, что напрасно убивала время и убивалась сама. В самом деле, моя
дорогая, что-то не припомню, чтобы я испытывала досаду, равную
той, какую ощутила в прошлый понедельник, когда сестра, белая как
полотно, вбежала в кладовую, где я находилась, и сообщила мне, что
Гарви упал с лошади, ударился головой, и врач считает, что долго он
не протянет.
«Господи помилуй! (вскричала я). Не может быть! Что же теперь
будет со всем съестным, какое я наготовила?! Мы и за год этого не
съедим! А впрочем, пригласим доктора — он нам поможет. Я справ­
люсь с филейной частью, матушка доест суп, а уж вам с доктором
придется подъесть все остальное».

Отечество карикатуры и пародии
Тут я вынуждена была замолчать, ибо увидела, что сестра упала
без чувств на сундук, тот самый, где у нас хранятся скатерти. Не медля
ни минуты, я позвала матушку и горничных, и спустя некоторое вре­
мя нам удалось совместными усилиями привести ее в чувство. Сто­
ило сестре прийти в себя, как она изъявила желание сию же минуту
бежать к Генри, и решимость ее была столь велика, что нам лишь с
величайшим трудом удалось ее отговорить. Наконец, скорее силой,
нежели уговорами, мы убедили ее пойти к себе в комнату, уложили,
и несколько часов она металась по постели в горячечном бреду. Все
это время мы с матушкой просидели у ее изголовья и в минуты вре­
менного затишья предавались отчаянью из-за напрасно потрачен­
ных сил и скопившегося съестного и обдумывали, как бы с этими
запасами поскорей управиться. Мы договорились, что начать их по­
глощать необходимо немедленно, без отлагательств, и тут же рас­
порядились подать нам прямо сюда, в комнату сестры, холодные
окорока и птицу, каковые принялись уписывать с необычайным
рвением. Мы попробовали уговорить и Элоизу съесть хотя бы кры­
лышко цыпленка, однако сестра об этом даже слышать не хотела.
Между тем она стала гораздо спокойнее: горячечный бред и судо­
роги прекратились, сменившись почти полным бесчувствием. Чего
только мы не делали, чтобы привести ее в сознание! Все было на­
прасно. И тогда я заговорила с ней о Генри:
«Дорогая Элоиза (начала я), охота тебе убиваться из-за таких пу­
стяков. (Чтобы ее утешить, я сделала вид, что не придаю случивше­
муся особого значения.) Прошу тебя, не думай о том, что произош­
ло. Видишь, даже я ничуть не раздосадована — а ведь больше всего
досталось именно мне·, теперь мне не только придется съесть все, что
я наготовила, но и, если только Генри поправится (на что, впрочем,
надежды мало), начинать жарить и парить сызнова. Если же он ум­
рет (что, скорее всего, и произойдет), мне так или иначе придется
готовить свадебный ужин, ведь когда-нибудь ты все равно выйдешь
замуж А потому, даже если сейчас тебе тяжко думать о страданиях
Генри, он, надо надеяться, скоро умрет, муки его прекратятся, и тебе
полегчает, — мои же невзгоды продлятся гораздо дольше, ибо, как
бы много я ни ела, меньше чем за две недели очистить кладовую мне
все равно не удастся».
Таким вот образом пыталась я ее утешить, но безо всякого успе­
ха, и, в конце концов, увидев, что сестра меня не слушает, я замол­
чала и, предоставив утешать ее матушке, справилась с остатками око­
рока и цыпленка и послала Уильяма проведать, в каком состоянии
Генри. Жить ему оставалось всего несколько часов — он скончался

Джейн Решен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 753
в тот же день. Мы сделали все возможное, чтобы подготовить Элои-
зу к этому печальному известию, однако смерть жениха столь силь­
но на нее подействовала, что она напрочь лишилась разума и вновь
погрузилась в тяжелый бред, продолжавшийся много часов. Она и
сейчас очень плоха, и врачи боятся, как бы не наступило ухудшение.
Вот почему мы готовимся выехать в Бристоль, где собираемся про­
быть всю следующую неделю. Ну а теперь, моя дорогая Маргарет,
давай немного поговорим о твоих делах. Должна под большим сек­
ретом сообщить тебе, что, по слухам, отец твой собирается женить­
ся. С одной стороны, мне очень не хочется верить этим невеселым
слухам, но, с другой, отрицать их полностью я не могу. В этой связи
я написала своей подруге Сьюзен Фицджеральд с просьбой сооб­
щить мне все, что ей известно. Она сейчас в Лондоне и, несомнен­
но, находится в курсе дела. Кто его избранница, мне неизвестно.
Думаю, твой брат был совершенно прав, когда принял решение от­
правиться в далекое путешествие: путевые впечатления помогут ему
выбросить из памяти те печальные события, что так его угнетали. Как
я рада, что ты и Матильда, хоть и живете затворницами, не скучаете
и радуетесь жизни. И того и другого от души желает вам обеим
Любящая тебя
ШЛ
P.S. Только что пришел ответ от моей подруги Сьюзен. Вклады­
ваю его в конверт с письмом тебе. Прочитай и сделай выводы.
Вложенное письмо
Дорогая Шарлотта,
Никто не даст Вам более точных сведений о браке сэра Джорд­
жа Лесли, чем я. Сэр Джордж женился — в этом нет ни малейших
сомнений. Я принимала участие в свадебной церемонии, доказатель­
ством чему может служить моя подпись под этим письмом.
Любящая тебя
Сьюзен Лесли.
ПИСЬМО ТРЕТЬЕ
Мисс Маргарет Лесли — мисс Ш. Латтрелл
Замок Лесли, 16 февраля
Я изучила записку, которую ты приложила к своему письму, моя
дорогая Шарлотта, и вот какие мысли пришли мне в голову. Во-пер­
вых, я подумала, что если у сэра Джорджа и вторым браком будут

Отечество карикатуры и пародии
дети, то наше наследство от этого больше не станет. Во-вторых, я
подумала, что если его жена привыкла жить в свое удовольствие, то
она будет поощрять в нем стремление и впредь вести рассеянный
образ жизни, каковое стремление, впрочем, в поощрении не нужда­
ется и которое, боюсь, уже самым пагубным образом сказалось на
его здоровье и денежных делах. В-третьих, я подумала, что теперь
она завладеет теми драгоценностями, что некогда носила наша по­
койная матушка и сэр Джордж обещал оставить нам. Наконец, по­
думала я и о том, что, если они не приедут в Пертшир, я не смогу
удовлетворить свое любопытство и увидеть мачеху собственными
глазами; если же приедут, Матильда не будет больше сидеть за обе­
дом во главе стола... Таковыми, дорогая моя Шарлотта, были печаль­
ные размышления, коим я предавалась, прочитав адресованную тебе
записку Сьюзен. Сходным образом посетили эти размышления и
Матильду, когда та, в свою очередь, с этой запиской ознакомилась.
Сестра испытала те же сомнения и страхи, что и я, и трудно сказать,
что расстроило ее больше: уменьшение причитающегося нам на­
следства или же утрата влиятельного положения. Нам обеим очень
хотелось бы знать, красива ли леди Лесли и какого ты о ней мне­
ния. Коль скоро ты оказываешь ей честь, называя своей подругой, мы
очень надеемся, что она и впрямь мила и обходительна. Мой брат
уже в Париже и через несколько дней собирается в Италию. Он ве­
сел, пишет, что французский климат идет ему на пользу, что о Луизе
вспоминает без жалости и без любви и что даже благодарен ей за
то, что она его бросила, ибо холостая жизнь пришлась ему по душе.
Все это означает, что он вновь обрел тот беспечный нрав и живость
ума, какие всегда его отличали. Когда три с лишним года назад он
познакомился с Луизой, это был один из самых ярких молодых лю­
дей своего возраста. Встретились они у нашего кузена полковника
Драммонда, в чьем доме в Камберленде брат проводил Рождество.
Тогда ему только исполнилось двадцать два года. Луиза Бертон была
дочерью дальнего родственника миссис Драммонд, несколько меся­
цев перед тем умершего в нищете и оставившего свою единствен­
ную дочь, которой тогда не было и восемнадцати, на попечение тех
своих родственников, что согласились бы о ней печься. Миссис
Драммонд единственная пожалела бедную сироту — и Луиза смени­
ла покосившийся домишко в Йоркшире на великолепный особняк
в Камберленде, жизнь, полную лишений, на жизнь в достатке и рос­
коши... По природе Луиза отличалась дурным нравом и хитростью,
однако отец, который прекрасно понимал, что от голодной смерти
ее может спасти только замужество, и льстил себя надеждой, что

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 755
редкостная красота дочери в сочетании с обаянием и умением дер­
жать себя сможет привлечь какого-нибудь обеспеченного молодого
человека, могущего позволить себе взять в жены девушку без едино­
го гроша за душой, научил ее скрывать свой истинный нрав под ли­
чиной нежности и добронравия. Луиза полностью разделяла мнение
своего отца и преисполнилась решимости воплотить его планы в
жизнь со всем тщанием, на какое только была способна. С усердием
и настойчивостью она выучилась столь тщательно скрывать свой ис­
тинный характер под маской наивности и добросердечия, что вво­
дила в заблуждение всякого, кто, вследствие долгого и близкого зна­
комства с ней, не обнаружил ее истинной сущности. Такова была
Луиза, когда наш незадачливый Лесли впервые увидел ее у Драммон-
дов. Его сердце, которое, как ты любишь выражаться, было нежнее
французского паштета, не сумело воспротивиться ее чарам. Уже че­
рез несколько дней он почувствовал, что влюблен, вскоре и в самом
деле влюбился без памяти, а еще через месяц сделал Луизе предло­
жение. Поначалу батюшка был недоволен столь поспешным и безрас­
судным решением, но, убедившись, что молодых людей это нисколь­
ко не смущает, совершенно с этим союзом примирился. Поместья под
Абердином, которое досталось моему брату непосредственно от его
двоюродного деда без всякого посредства сэра Джорджа, было впол­
не достаточно, чтобы Лесли с женой могли жить, ни в чем не нуж­
даясь. В продолжение первого года их брака не было никого счаст­
ливее Лесли и милее и обходительнее Луизы; поведение ее было
столь благовидным и осмотрительным, что, хотя мы с Матильдой
часто по несколько недель кряду у них гостили, разглядеть под этой
личиной ее истинное лицо ни я, ни сестра не сумели. Однако после
рождения малютки Луизы, чье появление должно было бы по идее
еще больше укрепить их союз, маска, которую она так долго носи­
ла, была наконец сорвана, и, поскольку теперь она уже нисколько не
сомневалась в любви своего мужа (каковая после рождения ребенка
и в самом деле стала еще сильнее), она не сочла себя обязанной
способствовать укреплению этой любви и в дальнейшем. Как след­
ствие, визиты наши в Данбит стали менее частыми и гораздо бо­
лее обременительными. Наше отсутствие, впрочем, Луизу нисколь­
ко не смущало, ибо в обществе юного Денверса, с которым она
познакомилась в Абердине (он учился в одном из тамошних уни­
верситетов), ей было не в пример веселее, чем с Матильдой и с тво­
ей подругой, — и это при том, что приятнее девушек, чем мы, на
свете не бывает. Чем кончается семейное счастье всех Лесли, тебе
хорошо известно — повторяться не буду...

Отечество карикатуры и пародии
Прощай же, моя дорогая Шарлотта. Хотя я ни словом не обмол­
вилась о несчастье, постигшем твою сестру, надеюсь, ты поверишь,
что я ей от всей души сочувствую и нисколько не сомневаюсь, что
здоровый дух Бристоля навсегда вычеркнет Генри из ее памяти.
Любящая тебя
М.Л.
ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ
Мисс Ш. Латтрелл — мисс М. Лесли
Бристоль, 27 февраля
Дорогая Пегги,
Только что получила твое письмо, которое долгое время проле­
жало в Суссексе и только теперь дошло сюда, в Бристоль. Очень бла­
годарна тебе за подробный и обстоятельный рассказ о том, как Лес­
ли познакомился с Луизой, как полюбил ее и на ней женился. Всю
эту историю я прочитала с большим удовольствием, хотя рассказы­
ваешь ты ее не впервые.
По счастью, кладовая наша уже почти опустела — мы дали рас­
поряжение слугам есть как можно больше самим и вдобавок при­
звать на помощь еще двух-трех поденных работниц. С собой в Бри­
столь мы взяли холодный пирог с курятиной, холодную индейку,
холодный язык, полдюжины студней, и все это меньше чем за два
дня после нашего приезда, с помощью нашей хозяйки, ее мужа и их
троих детей с аппетитом прикончили. Бедняжка Элоиза по-прежне­
му настолько ко всему безразлична, что, сдается мне, здоровый бри­
стольский климат не сумел покамест вычеркнуть бедного Генри из
ее памяти.
Ты спрашиваешь, хороша ли собой, мила ли твоя мачеха. Попро­
бую тебе ее описать. Она весьма небольшого роста и очень хорошо
сложена; бледна от природы, но сильно румянит щеки; у нее краси­
вые глаза и красивые зубы, что она не преминет продемонстриро­
вать, как только тебя увидит, — и вообще очень собой недурна. Она
на редкость добронравна — особенно когда ей не перечат, и очень
оживлена, когда не хандрит. От природы она сумасбродна и не
слишком жеманна; она никогда ничего не читает, кроме писем, ко­
торые получает от меня, и никогда ничего не пишет, кроме ответ­
ных писем мне же. Она играет, поет и танцует, однако никакого
пристрастия ни к игре, ни к пению, ни к танцам не питает, хотя и
утверждает, что любит все это до чрезвычайности. Ты, должно быть,

Джейн Решен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 757
удивлена, что та, о ком я говорю без особого чувства, является моей
ближайшей подругой. Сказать по правде, дружба наша — скорее след­
ствие ее каприза, чем моего расположения. Мы провели вместе два
или три дня в Беркшире у одной дамы, нашей общей знакомой...
Быть может, оттого, что погода стояла отвратительная, да и обще­
ство было на редкость скучным, она вдруг воспылала ко мне безум­
ной симпатией, которая вскоре переросла в настоящую дружбу, — с
этой поры мы и вступили в переписку. Вполне возможно, сейчас я
ей так же надоела, как и она мне, — но поскольку она слишком веж­
лива, а я слишком хорошо воспитана, чтобы в этом признаться, пись­
ма наши по-прежнему столь же регулярны и восторженны, как и
прежде, а взаимная привязанность ничуть не менее искренна, чем в
самом начале наших отношений. Коль скоро рассеянная жизнь Лон­
дона и Брайтхелмстоуна ей по душе, желание увидеть тебя с сест­
рой едва ли в скором времени подвигнет ее отказаться от светских
удовольствий ради посещения старинного мрачного замка, в кото­
ром вы обитаете. Правда, если она сочтет, что слишком много раз­
влечений дурно сказываются на ее самочувствии, она сможет, по­
жалуй, найти в себе силы совершить путешествие в Шотландию в
надежде если не весело провести время, то хотя бы поправить по­
шатнувшееся здоровье. Боюсь, твои опасения, связанные с сумасб­
родством отца, наследством, драгоценностями твоей матушки и по­
ложением в семье старшей сестры, не лишены оснований. У моей
подруги есть свои четыре тысячи фунтов, однако на наряды и раз­
влечения она тратит ежегодно немногим меньше, да и рассчитывать
на то, что она постарается уговорить сэра Джорджа переменить об­
раз жизни, к которому он так привык, увы, не приходится. А стало
быть, ты должна быть довольна, если получишь хоть что-нибудь. Что
же до матушкиных драгоценностей, то они тоже, вне всяких сомне­
ний, достанутся твоей мачехе, и есть все основания полагать, что
отныне восседать во главе стола будет не твоя сестра, а леди Сью­
зен. Боюсь, впрочем, разговор обо всем этом тебя расстраивает, а
потому не стану больше на эту тему распространяться...
Из-за недомогания Элоизы мы прибыли в Бристоль в самое не­
подходящее время года и за ту неделю, что мы здесь, видели лишь
одну приличную семью. Мистер и миссис Марло и в самом деле
люди очень приятные, приехали они сюда из-за слабого здоровья
своего сына, и, поскольку больше общаться решительно не с кем, мы
с ними, естественно, очень сблизились: видимся почти ежедневно,
а вчера провели вместе замечательный день, после чего отправились
ужинать. Ужин удался на славу — вот только телятина была не дожа-

Отечество карикатуры и пародии
рена, да соусу не хватало остроты. Весь вечер я только и думала о
том, как жаль, что готовила его не я... Вместе с четой Марло нахо­
дится в Бристоле брат миссис Марло, мистер Кливленд; это славный
и очень неглупый молодой человек. Я сказала Элоизе, чтобы она
обратила на него внимание, однако мое предложение, по-моему,
оставило ее равнодушной. Очень бы хотелось поскорей выдать сес­
тру замуж, тем более за такого состоятельного человека, как Клив­
ленд. Быть может, тебя удивляет, отчего это я так пекусь о том, чтобы
устроить жизнь сестры, а не свою собственную. Скажу тебе откровен­
но: свою роль я вижу лишь в устройстве брачной церемонии и в под­
готовке свадебного ужина, а потому предпочитаю выдавать замуж
других, ибо убеждена: когда настанет время идти замуж мне, у меня
будет меньше времени на стряпню, чем теперь, когда женятся мои
родственники и друзья.
Искренне твоя
ШЛ
ПИСЬМО ПЯТОЕ
Мисс Маргарет Лесли — мисс Шарлотте Латтрелл
Замок Лесли, 18 марта
В тот же день, когда я получила твое последнее письмо, Матиль­
де из Эдинбурга написал сэр Джордж Он сообщил, что приезжает
вечером следующего дня и будет иметь удовольствие лично предста­
вить нам леди Лесли. Известие это, как ты догадываешься, весьма нас
удивило, ведь ты же писала, что ее светлость едва ли отправится в
Шотландию, тем более в разгар лондонского сезона. Как бы то ни
было, наше дело было выразить восторг в связи с оказываемой нам
честью, и мы решили было написать ответное письмо о том, с ка­
ким нетерпением мы ждем их приезда, но тут вдруг сообразили, что,
раз они приезжают вечером следующего дня, письмо наше сэра
Джорджа в Эдинбурге уже не застанет. В таком случае (сказали мы
себе) пусть думают, что отсутствие ответа означает, что мы, как и
положено быть, томимся счастливым ожиданием. В девять вечера
следующего дня они и в самом деле прибыли в сопровождении од­
ного из братьев леди Лесли. Внешность ее милости ты описала на
редкость точно — мне не кажется, правда, что она так уж хороша
собой. Верно, личико у нее довольно смазливое, однако в ее крошеч­
ной, почти миниатюрной фигурке есть что-то на удивление жалкое,
неприметное; в сравнении с Матильдой и со мной, девушками круп-

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 759
ными и статными, смотрится она сущей карлицей. Теперь, когда ее
любопытство (и любопытство немалое, раз она решилась проделать
более четырехсот миль) наконец полностью удовлетворено, она уже
говорит о возвращении в Лондон и, представь, хочет, чтобы с ней
вместе ехали и мы. Ответить на ее просьбу отказом мы не вправе,
ибо того же требует от нас батюшка и умоляет мистер Фицдже-
ральд — бесспорно, один из самых приятных молодых людей, коих
мне приходилось видеть. Когда именно отправляемся мы в путь, еще
не решено, но в любом случае мы непременно возьмем с собой нашу
крошку Луизу.
Прощай, моя дорогая Шарлотта. Матильда шлет тебе и Элоизе
свои лучшие пожелания.
Всегда твоя
МЛ.
ПИСЬМО ШЕСТОЕ
Леди Лесли — мисс Шарлотте Латтрелл
Замок Лесли, 20 марта
Мы прибыли сюда, бесценный друг, недели две назад, и я уже от
души раскаиваюсь, что променяла наш прелестный дом на Портмен-
сквер на этот ветхий, заброшенный, мрачный замок, где ощущаешь
себя брошенной в темницу пленницей. Стоит он на скале, и вид у
него столь неприступный, что когда я увидела его издали, то реши­
ла, что нас будут подымать вверх на веревке, и искренне пожалела,
что, поддавшись любопытству наконец-то увидеть своих «дочерей»,
обрекаю себя на столь рискованный и одновременно нелепый спо­
соб проникнуть в этот застенок. Однако очутившись внутри этого
жуткого сооружения, я стала утешать себя мыслью о том, что сейчас
моему взору предстанут две очаровательные особы, какими мне опи­
сывали в Эдинбурге сестер Лесли, и ко мне вновь вернется хорошее
настроение. Увы, разочарование поджидало меня и здесь. Матильда и
Маргарет Лесли — очень крупны, это высокие, мужеподобные и до­
вольно чудные девицы — таким, как они, только и жить в этом гигант­
ском и нелепом замке. Жаль, моя дорогая Шарлотта, что ты не видела
этих шотландских великанш — уверена, они бы напугали тебя до по­
лусмерти. Зато, по контрасту с ними, я смотрюсь еще лучше, поэто­
му я пригласила их сопровождать меня в Лондон, где я окажусь, веро­
ятнее всего, недели через две. Кроме этих двух «очаровательных» особ,
живет здесь маленькая веселая обезьянка — по-видимому, их род-

Отечество карикатуры и пародии
ственница. Они рассказали мне, кто она такая, и даже поведали длин­
ную, слезливую историю о ее отце и некой загадочной мисс, чье имя
я в ту же минуту забыла. Терпеть не могу сплетен и на дух не пере­
ношу детей. С тех пор как я здесь, нам каждодневно наносят визиты
какие-то местные недоумки с ужасающими, труднопроизносимыми
шотландскими фамилиями. Они так любезны, так настойчиво при­
глашают к себе и обещают прийти снова, что я не удержалась и выс­
казала им все, что о них думаю. Хочется надеяться, что больше я их
не увижу. Впрочем, и в замке меня окружают личности столь неле­
пые, что просто ума не приложу, чем мне заняться. У этих девиц
имеются ноты только шотландских мелодий, рисуют они только
шотландские горы, читают только шотландские стихи — я же нена­
вижу все шотландское. В принципе я могу полдня с удовольствием
заниматься своим туалетом, но скажите, с какой стати мне наряжать­
ся в этом доме, ведь здесь нет ни одного человека, которому бы я
хотела понравиться?! Только что у меня произошел разговор с моим
братом, в котором он грубо меня оскорбил и подробности которо­
го, коль скоро писать больше не о чем, хочу Вам сообщить. Знайте
же, что уже дней пять назад я заподозрила Уильяма в том, что он
проявляет несомненный интерес к моей старшей дочери. Откровен­
но говоря, будь я мужчиной, я бы в жизни не влюбилась в такую,
как Матильда Лесли, — что может быть хуже крупных женщин! Но
коль скоро вкусы мужчин неисповедимы, да и сам Уильям без мало­
го шести футов росту, нет ничего удивительного в том, что девуш­
ка таких размеров пришлась ему по вкусу. А поскольку я прекрасно
отношусь к своему брату и очень бы не хотела видеть его несчаст­
ным, каковым он наверняка себя сочтет, если не женится на Ма­
тильде, и поскольку я знаю, что его обстоятельства не позволят ему
жениться на девушке без наследства, Матильда же целиком зависит
от своего отца, который, насколько мне известно, не намерен — во
всяком случае, теперь и без моего разрешения — ничего ей давать, —
я сочла, что с моей стороны было бы благородно изложить брату
все эти доводы, чтобы он сам решил, что ему лучше: подавить в себе
эту страсть либо заплатить за любовь страданиями. И вот, оказав­
шись сегодня утром с ним наедине в одной из жутких, сумрачных
комнат этого замка, я повела с ним откровенный разговор и нача­
ла так:
«Ну-с, мой дорогой Уильям, что ты думаешь об этих двух деви­
цах? Они оказались гораздо миловиднее, чем я полагала. Впрочем,
ты сочтешь, что я пристрастна к дочерям своего мужа, и, наверно,
будешь прав... Они и в самом деле так похожи на сэра Джорджа...»

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 761
«Дорогая Сьюзен! (вскричал он, не скрывая своего изумления)..
Неужели ты и в самом деле полагаешь, что у них есть хотя бы ма­
лейшее сходство со своим отцом?! Он ведь так нехорош собой!... Ой,
прости меня... Я совершенно забыл, с кем говорю...»
«Пожалуйста, не извиняйся (ответила я). Всему миру известно, что
сэр Джордж чудовищно уродлив. Уверяю тебя, я тоже всегда считала
его безобразным».
«В отношении сэра Джорджа и его дочерей (возразил Уильям) ты
говоришь удивительные вещи. В самом деле, не можешь же ты и
вправду считать своего мужа таким уродом? Не верится также, что­
бы ты действительно усматривала сходство между ним и обеими
мисс Лесли, — по-моему, они совершенно на него не похожи и за­
мечательно красивы».
«Даже если ты считаешь сестер красавицами, это вовсе не дока­
зательство того, что красив и их отец, ведь если они абсолютно на
него не похожи и при этом очень красивы, то получается, что он
крайне невзрачен, не так ли?»
«Вовсе нет (ответил Уильям). Ведь то, что красиво в женщине, в
мужчине может быть отталкивающим».
«Но ведь ты же сам (возразила я) всего несколько минут назад
сказал, что собой он очень дурен».
«О мужской красоте мужчины судить не в состоянии! (восклик­
нул он)».
«Нет на свете такого мужчины и такой женщины, которые бы
сказали, что сэр Джордж хорош собой».
«Что ж (сказал он), не будем больше спорить о его внешности. То
же, что ты думаешь о его дочерях, и в самом деле странно. Если я
тебя правильно понял, ты сказала, что они оказались миловиднее,
чем ты думала, не правда ли?»
«А что, по-твоему, это не так?
«Мне кажется, что ты шутишь, когда говоришь о них такое. Не­
ужели ты и впрямь не считаешь, что сестры Лесли очень красивые
молодые женщины?»
«О Боже! Конечно нет! (вскричала я). Я считаю их ужасными дур­
нушками!»
«Дурнушками?! (искренне удивился он). Моя дорогая Сьюзен, про­
сти, но это сущий вздор! Скажи, что именно тебе не нравится во
внешности каждой из них».
«Нет ничего проще! (ответила я). Давай начнем со старшей, с
Матильды. Ты не передумал, Уильям?» (И я хитро посмотрела на него,
ибо мне хотелось его уязвить.)

Отечество карикатуры и пародии
«Они так похожи друг на друга (сказал он), что, по всей видимо­
сти, недостатки одной являются недостатками обеих».
«Так вот, начну с того, что обе они несообразно высокого роста!»
«Во всяком случае, выше тебя» (сказал он с ядовитой улыбочкой).
«Не знаю (сказала я), мне это не бросилось в глаза».
«Хотя они (продолжал он) и в самом деле выше среднего роста,
и та и другая отлично сложены... И потом, ты не можешь не признать,
глаза у них очень красивые».
«Про женщин подобных статей я бы никогда не сказала "отлич­
но сложены". Что же до их глаз, то обе они такого исполинского ро­
ста, что мне пришлось бы встать на цыпочки, чтобы выяснить, кра­
сивые у них глаза или нет».
«Что ж (ответил он), может, и хорошо, что ты не стала вставать
на цыпочки, — блеск их глаз мог бы тебя ослепить».
«Не то слово», — сказала я не дрогнувшим голосом, ибо, поверь
мне, моя дорогая Шарлотта, я ничуть не обиделась, хотя из того, что
последовало, можно заключить, что Уильям с самого начала делал
все возможное, чтобы меня обидеть. Подойдя ко мне и взяв меня за
руку, он сказал:
«У тебя такой мрачный вид, Сьюзен, что, мне кажется, я тебя
обидел!»
«Обидел?! Меня?! Дорогой брат, как ты только мог подумать та­
кое?! (отпарировала я). Вовсе нет! Уверяю тебя, я ничуть не удивле­
на, что ты столь горячий поклонник красоты этих девушек...»
«Имей в виду (перебил меня Уильям), наш спор о них еще не за­
кончен. Что, скажи на милость, тебя не устраивает в их цвете лица?»
«Они обе бледны, как привидения!»
«Вот уж нет! Щеки у них всегда розовые, а после прогулки румя­
нец еще ярче».
«Да, но когда идет дождь, а идет он в этой части света каждые
полчаса, им остается лишь бегать взад-вперед по этим жутким, вет­
хим галереям, отчего особенно не раскраснеешься».
«Что ж (ответил мой братец, не скрывая раздражения и глядя на
меня сверху вниз), даже если им и не хватает румянца, румянец
этот, по крайней мере, не искусственный».
Это было уж слишком, дорогая Шарлотта. Я сразу же поняла, на
что он намекал. Но ты-то знаешь, ты ведь не раз была свидетелем
того, как часто я противилась румянам и сколько раз я говорила тебе,
что терпеть их не могу. Я и сейчас отношусь к ним точно так же...
Так вот, не желая выслушивать всю эту клевету, я немедленно вышла
из комнаты и, запершись у себя, села писать тебе это письмо. Какое

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 763
же оно получилось длинное! Когда я вернусь в Лондон, не жди от
меня столь же пространных посланий: писать письма, пусть даже
Шарлотте Латтрелл, есть время только в замке Лесли! Издевательс­
кий взгляд Уильяма так меня преследовал, что я никак не могла зас­
тавить себя дать ему совет относительно его увлечения Матильдой,
отчего я, собственно, и завела сегодня этот разговор. Теперь же у
меня не осталось никаких сомнений, что он питает к ней безумную
страсть, а потому я не стану впредь приставать с советами ни к нему,
ни к его пассии.
Прощайте, моя дорогая
Искренне Ваша
Сьюзен Л.
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Мисс Ш. Латтрелл — мисс М. Лесли
Бристоль, 27 марта
Письма, которые я получила на этой неделе от тебя и от твоей
мачехи, очень меня повеселили: вы обе, я вижу, ужасно завидуете
красоте друг друга. Как странно, что две хорошенькие женщины, да
еще мать и дочь, и дня не могут прожить под одной крышей, не ис­
пытывая взаимной ревности. Пойми: вы обе очень красивы, и доволь­
но об этом. Вероятно, письмо это следует послать по адресу «Порт-
мен-сквер», куда, надо полагать, вы уже приехали, о чем ты (как бы
ни была велика твоя любовь к замку Лесли) наверняка ничуть не
жалеешь. Что бы там ни говорили об изумрудной зелени полей и
живописных сельских пейзажах, я всегда придерживалась того мне­
ния, что Лондон с его развлечениями, должно быть, не так уж и плох,
если оставаться в нем ненадолго, а потому была бы очень счастли­
ва, если бы матушкин доход позволял привозить нас зимой в столи­
цу. Больше же всего мне всегда хотелось попасть в Воксхолл, чтобы
увидеть собственными глазами, в самом ли деле там, как нигде, уме­
ют тонко нарезать холодную говядину. Сказать по правде, у меня есть
подозрение, что мало кто умеет резать холодную говядину так, как
это делаю я; а впрочем, было бы странно, если б после стольких уси­
лий с моей стороны я этим искусством не овладела. Матушка всегда
считала своей лучшей ученицей меня, батюшка же, покуда был жив,
полагал, что его лучшая ученица Элоиза. И то сказать, более разных
характеров, чем у нас с сестрой, не бывает. Мы обе любили читать,
однако она предпочитала труды по истории, а я — кулинарные ре-

ZM
Отечество карикатуры и пародии
цепты. Она любила рисовать, а я — ощипывать кур. Никто не мог
лучше спеть песню, чем она; точно так же, как никто не может луч­
ше испечь пирог, чем я... И так продолжалось до тех пор, пока мы не
повзрослели. Изменилось только одно: всегдашние споры о том, чьи
занятия предпочтительнее, более не ведутся. Мы уже давно догово­
рились восхищаться занятиями друг друга; я всегда с удовольствием
слушаю ее пение, она с не меньшим удовольствием поедает мои пи­
роги. Так, во всяком случае, обстояло дело до того дня, когда в Сус­
сексе объявился Генри Гарви. Прежде чем его тетушка обосновалась
в наших краях, куда она, как тебе известно, переехала около года
назад, его визиты к ней случались не часто, да и продолжались не
слишком долго. Когда же она переехала в Холл, который находится
неподалеку от нашего дома, визиты эти сделались куда более часты­
ми и продолжительными. Это, как ты догадываешься, не могло по­
нравиться миссис Диане, которая является заклятым врагом всего,
что не благопристойно, всего того, что не соответствует правилам
хорошего тона. Она была настолько недовольна поведением своего
племянника, что я сама слышала, как она бросала ему в лицо такие
обвинения, которые, не разговаривай он в эти минуты с Элоизой,
наверняка бы очень его расстроили. В это время и произошли из­
менения в поведении моей сестры, о которых я вскользь упомянула.
С этих пор она больше не соблюдала нашего с ней договора восхи­
щаться трудами друг друга, и, хотя я, со своей стороны, с готовнос­
тью аплодировала любому сельскому танцу, который она исполня­
ла, даже ее любимый пирог с голубятиной, мною испеченный, не
вызывал у нее ни единого слова одобрения. Этого, конечно, было
достаточно, чтобы вывести из себя любого, однако я оставалась хлад­
нокровной, как заварной крем, и, замыслив отомстить, преисполни­
лась решимости молчать и ни в чем ее не упрекать. Мой план мес­
ти состоял в том, чтобы вести себя с сестрой точно так же, как и она
со мной, и даже если она напишет мой портрет или сыграет Мальб-
рука (единственную мелодию, которая мне по-настоящему нравилась),
сказать ей всего лишь: «Спасибо, Элоиза». И это при том, что много
лет подряд, что бы она ни играла, я то и дело выкрикивала: «Bravo,
Bravissimo, Encore, Da capo, Allegretto, Con expressione и Poco presto»8,
а также многие другие чужеземные слова, которые, как уверяет Элои­
за, выражают восхищение. Вероятно, так оно и есть; некоторые из них
я вижу на каждой странице нотных альбомов — в этих словах, надо
полагать, выразились истинные чувства композитора.
Свой план я осуществляла со всей дотошностью. Не могу сказать,
что с успехом, ибо (увы!) молчание мое, когда она играла, как вид­
но, ничуть ее не огорчало; напротив, однажды она даже сказала мне:

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 7fi5
«Знаешь, Шарлотта, я очень рада, что ты наконец отказалась от
странной привычки то и дело аплодировать, когда я играю на кла­
весине. У меня от твоих аплодисментов и восторженных выкриков
болит голова, да и у тебя самой начинает першить в горле. Очень
тебе благодарна за то, что свое восхищение ты теперь держишь при
себе».
Никогда не забуду своего весьма остроумного ответа:
«Элоиза (сказала я), прошу тебя, не беспокойся. Впредь я всегда
буду держать свое восхищение при себе и никогда не стану распро­
странять его на тебя».
Это была самая резкая фраза из всех, какие я себе позволила.
Нельзя сказать, что прежде я ни разу не испытывала желания съяз­
вить, — но тут — кажется, впервые в жизни — я не сдержалась.
По-моему, не было еще на свете двух молодых людей, что испы­
тывали друг к другу большее чувство, чем Генри и Элоиза. Любовь
твоего брата к мисс Бертон, возможно, и была более страстной, но
уж никак не более сильной. А потому можешь себе представить, в
какое состояние пришла моя сестра, когда он сыграл с ней такую
шутку. Бедняжка! Она до сих пор с удивительным постоянством оп­
лакивает его смерть, а ведь прошло уже больше полутора месяцев!
Что ж, бывают люди, которые переживают подобные невзгоды тя­
желее других... Из-за потери любимого она сделалась так слаба и
чувствительна, что сегодня все утро проплакала только от того, что
расстается с миссис Марло, которая, вместе со своим мужем, братом
и сыном, покидает Бристоль. Я, кстати, тоже огорчена, что они уез­
жают, ведь это единственная семья, с которой мы здесь сошлись,
однако лить по этому поводу слезы у меня и в мыслях не было. Надо,
впрочем, признать, что Элоиза и миссис Марло много проводили
времени вместе, друг к другу привязались, а потому их слезы при
расставании понять можно. Чета Марло направляется в Лондон,
Кливленд их сопровождает. Ни я, ни Элоиза не можем за ними по­
следовать — остается надеяться, что тебе и Матильде повезет боль­
ше. Когда придет наш черед покинуть Бристоль, сказать пока труд­
но: Элоиза по-прежнему хандрит и ехать никуда не хочет, а между
тем ее пребывание здесь не пошло ей впрок. Надеюсь, что через пару
недель наши планы прояснятся.
Пока же остаюсь и пр.
Твоя Шарлотта Латрелл.

Отечество карикатуры и пародии
ПИСЬМО ВОСЬМОЕ
Мисс Латтрелл — миссис Марло
Бристоль, 4 апреля
Очень обязана Вам, моя дорогая Эмма, за предложение перепи­
сываться, каковое предложение, льщу себя надеждой, следует воспри­
нимать как свидетельство Вашей любви. Хочу Вас заверить, что пе­
реписываться с Вами для меня большая радость, и, насколько мне
позволят здоровье и настроение, Вы найдете во мне постоянного и
надежного корреспондента. Обещать, что мои письма Вас развлекут,
не могу: Вы достаточно хорошо знаете мою ситуацию, чтобы пони­
мать: веселье мое было бы сейчас неуместно, да и неестественно.
Ожидать от меня новостей не приходится: мы никого не видим и
мало чем интересуемся. Не ждите от меня и сплетен, ибо по той же
самой причине они до нас не доходят, а сочинять их мы не умеем...
Словом, ждать от меня можно лишь тоскливых излияний разбитого
сердца, что постоянно вспоминает недолгое счастье, выпавшее на
его долю, и тяжко переносит нынешнее свое прозябание. Возмож­
ность писать Вам, говорить с Вами о моем безвозвратно потерян­
ном Генри будет для меня несказанным счастьем — Вы же, при Ва­
шей доброте, никогда, я знаю, не откажетесь прочесть те строки,
написание которых так облегчило мое сердце. Прежде мне казалось,
что заиметь друга, а вернее, подругу, которой я могла бы излить душу
(моя сестра не в счет), никогда не будет предметом моих желаний.
Как же я ошибалась! Шарлотта слишком поглощена перепиской сра­
зу с двумя близкими подругами, чтобы уделить внимание мне, и, на­
деюсь, Вы не сочтете мои слова по-девичьи восторженными, если я
скажу, что уже давно мечтала завести ласковую и сострадательную
подругу, которая бы выслушивала мои печальные истории, не пыта­
ясь меня утешить, когда знакомство с Вами, близость, которая вос­
последовала, и совершенно исключительное внимание, которое Вы
мне уделили, позволили мне тешить себя надеждой, что интерес ко
мне со временем перерастет в дружбу, которая, если только я не об­
манусь в своих чаяниях, явится величайшим счастьем, выпавшим на
мою долю. Обнаружить, что подобные надежды сбылись, — это и в
самом деле огромная — и, пожалуй, единственная на сегодняшний
день — радость моей жизни. Я так слаба, что, будь Вы со мной, Вы
бы наверняка уговорили меня прекратить писать, что, дабы на деле
доказать Вам свою любовь, я и делаю.

Джейн Решен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 767
Остаюсь, моя дорогая Эмма,
Вашим искренним другом
ЭЛ.
ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ
Миссис Марло — мисс Латтрелл
Гроснор-стрит, 10 апреля
Нужно ли говорить, моя дорогая Элоиза, как рада была я Вашему
письму? Чтобы доказать, какое удовольствие я получила, читая его, а
также в подтверждение своего самого искреннего желания сделать
нашу переписку постоянной я отвечаю на Ваше письмо еще до кон­
ца недели, чем, хочется надеяться, подаю Вам пример... Не подумай­
те только, что скорый ответ — следствие моей пунктуальности и что
я напрашиваюсь на комплимент. Вовсе нет, уверяю Вас. Для меня
куда большее удовольствие писать Вам, чем провести вечер на кон­
церте или на балу. Мистер Марло так настаивает, чтобы я каждый
вечер появлялась в свете, что мне не хочется ему отказывать. Вмес­
те с тем я так люблю сидеть по вечерам дома, что, помимо радости,
какую я испытываю каждый раз, когда уделяю время моей дорогой
Элоизе, всякая возможность (которой, впрочем, я никогда не зло­
употребляю) остаться дома под предлогом написания письма или
общения с моим малышом является для меня огромным удоволь­
ствием. Что же до Ваших писем, мрачных или веселых, то, если они
волнуют Вас, они тем самым будут столь же волнительны и для меня.
Поверьте, я вовсе не считаю, что если Вы постоянно будете делить­
ся со мной Вашими горестями, то они от этого только преумножат­
ся и что с Вашей стороны было бы благоразумнее избегать темы
столь печальной. Больше того: зная, как никто другой, какое утеше­
ние и даже удовольствие Вы испытываете, когда делитесь со мной
своими грустными мыслями, я не вправе лишать Вас этого отдохно­
вения и хотела бы просить лишь об одном: не ждите, что в своих от­
ветных письмах я буду настраивать Вас на грустный лад; напротив, я
намереваюсь наполнить их таким искрометным остроумием и непос­
редственным юмором, что надеюсь даже вызвать мимолетную улыб­
ку на прелестном, хоть и печальном, лике моей Элоизы.
Довожу до Вашего сведения, что уже дважды за время своего пре­
бывания здесь я встречала трех приятельниц Вашей сестры — леди
Лесли и двух ее падчериц. Понимаю, Вам не терпится поскорее уз­
нать мое мнение о красоте трех дам, о которых Вы столько слыша-

Отечество карикатуры и пародии
ли. Так вот, поскольку сейчас Вы слишком больны и слишком несча­
стны, чтобы возгордиться, спешу сообщить Вам, что ни одна из трех
не сравнится с Вами. При этом каждая из них по-своему красива.
Леди Лесли я вижу не впервые; что же до ее дочерей, то расхожее
мнение света сочло бы, наверное, их более привлекательными. Вме­
сте с тем, если принять во внимание прелестный цвет лица, некото­
рую претенциозность и отлично подвешенный язык (в чем леди
Лесли, несомненно, имеет преимущество перед этими юными дама­
ми), она, смею Вас уверить, вправе рассчитывать на большее число
поклонников, чем более хорошенькие Матильда и Маргарет. Думаю,
Вы со мной согласитесь, что ни одна из них не может считаться
истинной красавицей, если я скажу Вам, что обе юные леди гораздо
выше нас с Вами, тогда как их мачеха ростом гораздо ниже. Несмот­
ря на этот недостаток (а вернее, благодаря ему), в фигурах обеих
мисс Лесли есть что-то благородное и величественное, а в облике
их хорошенькой, миниатюрной мачехи что-то удивительно живое
и свежее. Однако при всем благородстве двух первых и живости пос­
ледней в лицах всех трех не сыщешь поистине колдовского очарова­
ния, отличающего мою Элоизу; очарования, которое из-за ее нынеш­
ней вялости меньше отнюдь не становится. Интересно, что бы сказали
о нас мой муж и брат, если б знали, сколько комплиментов я нагово­
рила в этом письме? Если одна женщина говорит про другую, что
она хороша собой, то мужчины почему-то подозревают, что женщи­
на эта — либо ее злейший враг, либо она пытается ей угодить. На­
сколько женщины в этом отношении добросердечнее мужчин! Один
мужчина может сколько угодно расхваливать другого, а нам никог­
да даже в голову не придет, что ему за это платят, и если только он
отдает должное слабому полу, нам совершенно безразлично, как он
ведет себя по отношению к сильному.
Мои самые лучшие пожелания миссис Латтрелл и моей дорогой
Шарлотте. Вам же от всего сердца желает поскорей поправиться и
воспрять духом
Любящая Вас
Е. Марло.
PS. Боюсь, это письмо не может служить веским доказательством
моего остроумия, и Ваше мнение о моих способностях не станет
более благосклонным, даже если я поклянусь, что развлекала Вас изо
всех сил.

Джейн Решен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 769
ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ
Мисс Маргарет Лесли — мисс Шарлотте Латтрелл
Портмен-сквер, 13 апреля
Моя дорогая Шарлотта,
28 марта сего года мы покинули замок Лесли и спустя семь дней
благополучно прибыли в Лондон. По приезде я обнаружила письмо
от тебя, за что горячо тебе благодарна. Ах, дорогая моя подруга! С
каждым днем я все больше тоскую по простым и скромным удоволь­
ствиям Замка, который мы покинули ради сомнительных развлече­
ний сего хваленого города. Я вовсе не хочу сделать вид, будто эти
сомнительные развлечения мне крайне неприятны; напротив, мне
они очень нравятся и понравились бы еще больше, не будь я увере­
на, что всякое мое появление в свете еще больше смущает те несчаст­
ные существа, чья тайная страсть ко мне не может не вызвать у меня
жалость, хоть и не в моей власти отвечать им взаимностью. Иными
словами, моя дорогая Шарлотта, искреннее сочувствие страданиям
столь многих молодых людей, неприятие того поистине безудерж­
ного восхищения, с каким я здесь сталкиваюсь и в свете, и в частных
встречах, и в газетах, и в типографиях, не позволяют мне в полной
мере наслаждаться многообразными и приятнейшими лондонскими
развлечениями. Как часто приходилось мне жалеть о том, что я кра­
сивее тебя, что у меня лучше фигура, правильнее черты лица! Как
часто мне хотелось, чтобы я была так же нехороша собой, как и ты!
Но увы! Шансов подурнеть у меня мало...
А сейчас, дорогая моя Шарлотта, я должна посвятить тебя в тай­
ну, которая уже давно нарушает мой покой и которую я буду про­
сить тебя ни под каким видом никому не выдавать. В прошлый по­
недельник мы с Матильдой были приглашены вместе с леди Лесли
на прием, который давала достопочтенная миссис Стой. Сопровож­
дал нас мистер Фицджеральд, в целом очень славный молодой че­
ловек, хотя и с некоторыми причудами, — он влюблен в Матильду.
Не успели мы поприветствовать хозяйку дома и сделать реверанс
многочисленным гостям, когда внимание мое привлек совершенно
обворожительный молодой человек, который в это самое время вхо­
дил в залу вместе с джентльменом и леди. Стоило мне встретиться с
ним глазами, как я сразу же поняла, что только от него зависит сча­
стье всей моей жизни. Представьте же себе мое изумление, когда
молодой человек представился Кливлендом, и я тут же признала в
нем брата миссис Марло и бристольского знакомого моей Шарлот-

Отечество карикатуры и пародии
ты. Джентльмен и леди, которые его сопровождали, и были мисте­
ром и миссис Марло. (Кстати, Вы ведь не считаете миссис Марло
красавицей, не правда ли?) Изящное обращение мистера Кливлен­
да, его изысканные манеры и прелестный поклон подтвердили, что
я в своих чаяниях нисколько не ошиблась. Он молчал, но я вообра­
зила себе, что бы он сказал, если б раскрыл рот. Я с легкостью пред­
ставила себе блестящее воспитание, благородные чувства и ясность
мысли, коими бы он блеснул, завяжись между нами беседа. Однако
приближение сэра Джеймса Гоуэра (одного из моих многочислен­
ных поклонников) меня отвлекло, лишив тем самым возможности
обнаружить в моем кумире все эти способности, ибо положило ко­
нец разговору, который так и не успел начаться. Ах, знала бы ты,
сколь ничтожны достоинства сэра Джеймса в сравнении с достоин­
ствами его соперника, которого он мгновенно и мучительно ко мне
приревновал. Сэр Джеймс — один из наших самых частых гостей,
редко случается прием, на котором его нет. С того памятного вече­
ра мы постоянно встречались с мистером и миссис Марло, однако
Кливленда больше не видали ни разу — он как назло всякий раз ока­
зывается ангажирован. Миссис Марло до смерти утомляет меня сво­
ими скучными разговорами о тебе и Элоизе. Она так глупа! Сегодня
вечером мы идем к леди Фламбо: она дружит с четой Марло, и я живу
надеждой встретить у нее неотразимого брата миссис Марло. Будут
леди Лесли, Матильда, Фицджеральд, сэр Джеймс Гоуэр и я. Сэра
Джорджа мы видим теперь редко — почти каждый вечер он проси­
живает за ломберным столом. Ах, бедная моя Фортуна! Где ты? Где
искать тебя? Зато теперь мы гораздо чаще видим леди Л. — она не­
изменно появляется (сильно нарумяненная!) к ужину. Увы! Не хочет­
ся даже думать о том, в каких изумительных украшениях она явится к
леди Фламбо! И все же я не могу постичь, какое ей-то удовольствие
от этих драгоценностей?! Не может же она сама не чувствовать, сколь
нелепо выглядят огромные драгоценные камни на ее крошечной
шейке! Неужто она не понимает, что даже самые роскошные укра­
шения — ничто в сравнении с изысканной простотой?! Если б толь­
ко она согласилась подарить эти бесценные драгоценности Матиль­
де и мне! Как мы были бы ей обязаны! Как пошли бы брильянты
нашим статным, величественным фигурам! И как странно, что прос­
тая эта мысль не приходит ей в голову! Задумайся об этом я — и
справедливость давно бы восторжествовала! Всякий раз когда я вижу
леди Лесли в этих драгоценностях, мне эти мысли непременно при­
ходят в голову. А ведь это драгоценности моей покойной матушки!
Но не буду больше об этом — слишком грустная материя! Давай-ка

Джейн Остен ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ 771
я лучше тебя повеселю. Сегодня утром Матильда получила письмо
от Лесли: представь, он в Неаполе, стал католиком, сам папа своей
буллой аннулировал его первый брак, и он женился на знатной и
богатой неаполитанке. Он пишет, что примерно то же самое про­
изошло с его первой женой, бессовестной Луизой. Она, только во­
образи, тоже в Неаполе, приняла, как и он, католичество и соби­
рается замуж за неаполитанца благородной крови. Пишет, что они
совершенно помирились, дружат, простили друг другу былые оби­
ды и собираются в будущем стать добрыми соседями. Он приглаша­
ет Матильду и меня приехать к нему в Италию и просит привезти
ему крошку Луизу, которую очень хотят увидеть и ее мать, и мачеха,
и он сам. Примем мы его приглашение или нет, пока неизвестно.
Леди Лесли советует нам ехать, не теряя времени. Фицджеральд пред­
лагает нас сопровождать, однако у Матильды на этот счет есть кое-
какие сомнения. Впрочем, и она признает, что путешествие может
оказаться весьма приятным. Я убеждена: Фицджеральд ей нравится.
Отец же не хочет, чтобы мы торопились, он говорит, что, если мы
подождем несколько месяцев, леди Лесли и он с удовольствием со­
ставят нам компанию. Леди Лесли, однако, ехать наотрез отказыва­
ется. Развлечения в Брайтельмстоуне она никогда не променяет на
путешествие в Италию. Да и было бы ради чего! «Нет (говорит эта
нехорошая женщина), я уже однажды по глупости отправилась в
путешествие за много сотен миль от Лондона, чтобы познакомить­
ся со своими дочерьми — они же мне, прямо скажем, не обрадова­
лись. А потому пусть меня дьявол разберет, если я еще раз совершу
подобную глупость!» Так считает ее светлость, однако сэр Джордж
по-прежнему твердит, что через месяц-другой они, возможно, к нам
присоединятся.
Прощай же, моя дорогая Шарлотта,
Преданная тебе
Маргарет Лесли.
1 Менуэт при дворе (франц.)
2 Вплоть до середины XIX века перед Ньюгейтской тюрьмой в Лондоне пуб­
лично вешали осужденных; в настоящее время на месте снесенной в
1902 году тюрьмы стоит здание Центрального уголовного суда Олд-Бей-
ли.
3 То есть «Страдания молодого Вертера» (1774) Гете, роман, вызвавший сре­
ди молодежи повальные самоубийства из-за неразделенной любви.
4 Имеется в виду двухтомное «Жизнеописание кардинала Вулси» ( 1641 )
Джорджа Кавендиша (1500—1561); Томас Вулси (1473—1530) — религи­
озный и политический деятель.

ΖΖΣ
Отечество карикатуры и пародии
5 Имеется в виду художник Уильям Гилпин (1724—1804).
6 Помпой (франц.)
7 словцом (франц.)
8 «Браво! Превосходно! Еще раз! С самого начала! В быстром темпе! С выра­
жением! Немного быстрее! (итал.)
1Ш$
·..-ж +

Содержание
От составителя
5
Самюэль Пипе
ИЗ ДНЕВНИКОВ
8
Дэнизль Дефо
БУРЯ, ИЛИ РАССКАЗ О НЕВИДАННЫХ РАЗРУШЕНИЯХ, ВЫ­
ЗВАННЫХ НЕДАВНО СЛУЧИВШИМСЯ УЖАСАЮЩИМ
УРАГАНОМ, РАЗРАЗИВШИМСЯ НА СУШЕ И НА МОРЕ 145
Джонатан Свифт
ИЗ ПИСЕМ. ПРАВИЛА СВЕТСКОЙ БЕСЕДЫ
162
Генри Филдинг
ИЗ ЖУРНАЛА «КОВЕНТ-ГАРДЕН»
211
Самюэль Джонсон
АФОРИЗМЫ, ЭССЕ, ПИСЬМА,
СЛОВАРЬ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА
245
Лоренс Стерн
ИЗ ПИСЕМ
296
Тобайас Джордж Смоллетт
ИЗ ПИСЕМ. ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ
361
Эдмунд Берк
РАННИЕ ЭССЕ
507

YY/\.
Отечество карикатуры и пародии
Оливер Голдсмит
ОЧЕРКИ
539
Джеймс Босуэлл
ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА»
573
Ричард Бринсли Шеридан
ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ
668
Фанни Берни
ИЗ ДНЕВНИКОВ
697
Джейн Остен
ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА. ЗАМОК ЛЕСЛИ
720

ОТЕЧЕСТВО КАРИКАТУРЫ И ПАРОДИИ
Составитель А. Ливергант
Дизайнер
Д. Черногаев
Редактор
В. Дьяков
Корректор
Э. Корчагина
Компьютерная верстка
Л. Ланцова
Налоговая льгота — общероссийский
классификатор продукции ОК-005-93, том 2;
953000 — книги, брошюры
ООО «НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ»
Адрес редакции:
129626, Москва, И-626
а/я 55,
тел.: (495) 976-47-88
факс: (495) 977-08-28
e-mail: real@nlo.magazine.ru
Интернет: http://nlobooks.ru
Формат 60x90 У16. Бумага офсетная No 1.
Офсетная печать. Печ. л. 48,5. Тираж 1500. Зак. No 4
Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «ИПК
«Ульяновский Дом печати». 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14