Skaning, Djvuing Lykas
БОРИС ВОЛОДИН
imum ne noceas!
Прежде всего-
не повреди!
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ЗНАНИЕ»
МОСКВА 1970
8?2
В68
Володин Борис Генрихович
PR1MUM NE NOCEAS!
В68 (Прежде всего — не повреди!)
М., «Знание», 1970.
НЕ СЛУЧАЙНО ДВА РАССКАЗА, ПОСВЯЩЕННЫЕ РАЗНЫМ
ТЕМАМ, ОБЪЕДИНЕНЫ СТАРИННЫМ ДЕВИЗОМ МЕДИЦИНЫ.
ВЫНЕСЕННЫМ В ЗАГОЛОВОК КНИГИ. «ПРЕЖДЕ ВСЕГО - НВ
ПОВРЕДИ!» - НЕУКОСНИТЕЛЬНОЕ СЛЕДОВАНИЕ ЭТОЙ ЗАПО-
ВЕДИ СТАЛО ОСНОВНЫМ ПРИНЦИПОМ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И
ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНОГО УЧЕНОГО (РАССКАЗ «РАБОТЫ ЕЩЕ
ПРОПАСТЬ...») И ХИРУРГОВ-ПРАКТИКОВ, РАБОТАЮЩИХ СЕГОД-
НЯ НАД СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕМ «ХИРУРГИЧЕСКОЙ ТЕХНИКИ»
ПРИ ОПЕРАЦИЯХ НА СЕРДЦЕ (РАССКАЗ «PRJMUM NE
NOCEAS!»).	’ ,
7-3-2	8р£
17-70
7-3-2
Т. п. 1970 г. № 17
PR1MUM NE NOCEAS!
1.	«ИЗ СОБСТВЕННОГО ОПЫТА...»
Месяца три после этого чуть ли не каждый раз, когда резко менялась
погода, мне ночами снилось, что я снова тону посредине Десны (не той
знаменитой Десны-красавицы, которая течет по Украине, а мутноватой
подмосковной речки).
И каждый раз, пытаясь во сне выплыть, я снова понимал, что, вид-
но, ничего у меня не получится, оттого что дыхания не было — в горле
словно какая-то пробка — ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Снова подплывал ко мне Валерий, снова начинал толкать перед со-
бой, потом подставлял спину, а я, уже ничего не соображая, в который-
то раз обхватывал его за шею, и он опять уходил подо мною в воду, и
снова мне кричали: «Что же ты делаешь! Ты же так Валерия утопишь!...»
И вдруг опять оказывалось, что мы оба уже можем встать на вяз-
кое дно; я делал шаг-другой, вода понижалась, и снова неожиданно ис-
чезала из горла та «пробка». Я делал наконец вдох. Голова кружилась.
Опять, как никогда прежде, сильно колотилось сердце, а грудь жгло,
словно в нее положили горячий кирпич...
То, что повторялось во сне, стряслось со мной прошлым летом з
очень жаркое июльское воскресенье. И, выбравшись на берег, я не мог
объяснить, отчего так получилось. Сказал, чтобы отвязались с расспро-
сом: «Судорога». Полежал минут десять на полотенце. Предложил:
«Пошли. Надо выпить, чтобы прийти в себя». И пошел.
До поселка, где Валерий живет, три километра лесом. Шествовали
потихоньку. Жены отстали; переговариваясь, выискивали под кустами
землянику. Валерий — для меня, будто ничего не случилось,— успокои-
3
тельно рассуждал сперва о дизайне, которым он занимается, потом
об аутогенной тренировке, которой он увлекается. А я молчал и про
себя выстраивал события в логическую цепочку, ища, что за чем шло,
что было причиной и что следствием. По древнему правилу логики «post
hoc, propter hoc» — «после этого, значит, вследствие этого» — ставил
себе диагноз. (Я врач все-таки, хоть десять лет уже не практикую. Мне
без диагноза как-то нельзя.)
...Значит, так: сначала я проспал на солнце, перегрелся. Потом, пере-
гревшийся, нырнул. Вынырнул, снова нырнул. Проплыл сколько-то под
водой, а когда второй раз вынырнул, то не мог ни вдохнуть, ни выдох-
нуть. Удушье. Та самая «пробка».
Я не захлебнулся — это точно. Когда захлебываешься, вода сильно
дерет носоглотку. А был просто спазм бронхов — грудь до сих пор го-
рит. Видимо, спазм рефлекторный — от резкого перепада температуры
(вода ведь прохладнее воздуха). Все остальное: слабость, из-за которой
я еле плелся,— три километра к поселку мы шли больше часу,— и серд-
цебиение — пульс никак не хотел успокаиваться, все время сто двад-
цать — сто сорок в минуту; все это результат нервной перегрузки...
Если бы это случилось не в реке, я, конечно, подумал бы о другом.
А тут и на следующий день списывал скверное самочувствие на пережи-
тое накануне.
А когда потом больше месяца перемогался, ю объяснял разби-
тость, одышку, сердцебиение, легкую ломоту в груди усталостью, жарой,
московской летней асфальтовой духотою.
Наконец пошел к врачу.
Сделали кардиограмму.
И уложили меня в постель.
И, узнав о болезни, примчался ко мне Саша, старый друг, до сих
пор лохматый, как в те дни, когда мы зубрили вместе анатомию и он
все не мог сдать зачета по связкам нижней конечности. Сейчас в его
лохмах много седины, а к связкам он по-прежнему не питает интереса —
тем более что он терапевт, заведует кардиологическим отделением, хо-
рошей больницы.
— Ну-ка, повернись на левый бок!.. — сказал Саша.— Не .дыши!
Дыши!.. Ты слушать еще не совсем разучился?.. Послушай-ка себя!
Он вставил в мои уши хромированные трубки щегольского загра-
ничного фонендоскопа и приложил мембрану мне под мышку.
— Слышишь? Что именно слышишь?.. Правильно. Не разучился. А что
это такое, знаешь?.. Склероз венечных артерий. И вот твоя кардиограм-
ма — второе и третье грудное отведение, вот этот зубчик — узнаешь?
Год назад мы говорили — «микроинфаркт». Или, если хочешь, «мини-
инфаркт». А по современной номенклатуре — «мелкоочаговые измене?*
ния миокарда». Словом — коронарная болезнь. Перенес ты этот .свой
4
«мини» на ногах. К врачу не обратился из-за самонадеянности, а сам со*
вершил диагностическую ошибку! Деквалифицировался, дорогой писа-
тель. И вообще так с собой обращаться нельзя: три года подряд, полу-
чив в редакции отпуск, ты просиживал его за письменным столом!.. Надо
не только уметь работать, но и уметь отдыхать. И толстеть нельзя, что
это за безобразие — в сорок два года у тебя минимум десять килограм-
мов лишнего веса!.. И вообще, как это можно час спать на прямом солн-
це! Как Можно так себе вредить?! Тут не то что микроинфаркт — нор-
мальный инфаркт мог бы случиться!.. Легко ты отделался. Да! А я сам
тоже вот толстею: грешный человек — люблю поесть как следует! Когда
же я к тебе зайду? Дай подумать: завтра я дежурю. Вот ведь какие де-
ла — сейчас с дежурства и завтра опять... Лето ведь, отпуска и подра-
ботать надо! Послезавтра я консультирую в одной поликлинике. Вот что:
я зайду к тебе в четверг. У меня будет, если ничего не стрясется, полу-
торачасовое окно между работой и конференцией. Да, именно в четверг,
потому что в пятницу я дежурю снова... Так вот, ты отлежишь месяц,
съездишь после этого в санаторий и, будь добр, подумай, как наладить
затем правильное чередование работы и отдыха. Это — главное. По-
нял?
Надо же! Только собрался сесть за очерк о том, как ленинградский
хирург Василий Иванович Колесов лечит эту самую коронарную болезнь
оперативным путем, несколько раз побывал в его клинике, запасся лите-
ратурой, словом, все заготовил, и — на тебе: сам очутился в подходящих
для колесовской операции пациентах!..
2.	ЖАРКО В ОПЕРАЦИОННОЙ
Отлежался. Отлепился. Снова сижу над стопкой бумаги, вспоминаю, как
был у Колесова. Вернее — у Колесовых.
...Пишут иногда, что на операции лиц хирургов совсем не видно —
Закрыты марлевыми масками и получается — непроницаемы.
Очень это неточно. Стандартные марлевые маски — продавщицы в
булочных во время вспышек гриппа надевают такие же — закрывают в
лучшем случае только нос и рот. А если в операционной жарко, то хи-
рурги и нос оставляют неприкрытым: поэтому лица хорошо видны — вы-
ражение и прочее.
Тут в операционной как раз было жарко: во-первых, в клинике то-
пили очень сильно — не притронуться к батареям, а во-вторых, в опе-
рации участвовало очень много народу. «Шеф», Колесов-старший, Васи-
лий Иванович, правда, еще в операционную не пришел, но Евгений Ва-
сильевич Колесов-младший. с Антониной Николаевной и Надеждой Ми-
хайловной работали уже вовсю — они втроем вскрывали грудную клег-
5
ку больного, а еще один хирург обнажал на бедре артерию — на слу-
чай, если придется «применить искусственное кровообращение.
На такой операции, конечно, две операционные сестры. И одна из
них — обязательно старшая операционная сестра — Зоя Викторовна.
Операция большая, дел тьма, только готовь да подавай инструменты, сал-
фетки, шелк. Подавай, не дожидаясь просьбы. Очень важно, когда за
сестринским столиком человек, который знает заранее, что понадобится
через минуту.
Еще — анестезиологи. Чуть ли не вся бригада Леоско в полном со-
ставе. Гема — на наркозном аппарате. Парень, чье имя я не запомнил,—
у энцефалографа. Медсестра анестезиологическая — без дела ни мину-
ты — то ампулу подать надо с лекарством, то открыть да приладить к
штативу очередной флакон с донорской кровью.
Флаконов этих на столике у стены была целая батарея. Так много —
на случай, если цридется применять искусственное кровообращение: ап-
парат ИСЛ-3 («искусственное сердце — легкие») стоял совсем готовый,
простерилизованный. У самого Вольдемара Леоско, старшины здешних
анестезиологов, задача на этом операция была как бы факультативная:
понадобится искусственное кровообращение — будет у него работа. Луч-
ше пусть не понадобится.
А у кардиоскопа, почти совсем не отрывая глаз от экрана, сидела
милая сосредоточенная женщина с добрыми серыми глазами, очень важ-
ный участник работы, доктор Володкович, Нелли Германовна — здешний
терапевт и клинический физиолог. Следила за прыгавшими на том бор-
довом фоне двумя ломаными линиями электрических импульсов сердца.
Линии были посветлее, розовые. Нижняя время от времени соскакивала
вниз, и я спросил:
— Это что — реакция на вмешательство?
— Нет. «Помехи какие-то,— сказала Нелли Германовна и приподняла
ленту, на которой самописец фиксировал кардиограмму. Нелли Герма-
новна включала его время от времени. На ленте ничего не соскакивало
вниз.
— Где-то в аппарате контакт неплотный,— сказала Нелли Германов-
на.— А это,— ома показала на ленте измененный зубец,— у Гусева1
всегда, у него ведь уже был инфаркт.
Ома точно знала, что у Гусева на кардиограмме всегда* И у Гусева,
и у того больного, которого прооперировали десять дней назад, и у то-
го, которого должны будут взять в операционную завтра. Она ведет в
клинике всю работу по функциональной диагностике — и до операции, и
после, и во время операции. И уж о пациентах с коронарной болезнью
помнила все наизусть, словно непрерывно ощущала в себе их боль...
1 Фамилия пациента изменена.
6
Помнила даже о тех, кто давно выписался и забыл, как сердце болит.
Неподалеку от Нелли Германовны студент Юра — угловатый немно-
го и, как мне показалось, застенчивый парень, налаживал ультразвуко-
вой ящик, который должен был вскоре понадобиться. Неслышно мель-
кали по операционной две санитарки — то Скамеечку подставят хирур-
гам под ноги, если надо быть повыше, то с полу подотрут — когда про-
лито. Вынимали из тазов брошенные инструменты — несли заново сте-
рилизовать, собирали марлевые салфетки, которыми промокают в ране
кровь, уносили. Анестезиологическая сестра время от времени ходила в
соседнюю комнату эти салфетки взвешивать. По весу мокрых салфеток
определяют, сколько крови больной потерял, сколько ему надо ее пере-
лить.
Народу много. Операционная небольшая. Батареи как огонь. Эфи-
ром еще попахивало немного — словом, жарко и душновато. И потому
у Евгения Васильевича маска была надета пониже — не закрывала носа,
чтобы дышалось получше. И первое, что я заметил,— Колесов-ыладший
был небрит. (Евгений Васильевич — блондин, и борода у него очень свет-
лая, но операционная лампа бросала лучи на неприкрытый уголок щеки,
и видно бы л о> что небрит.)
Он дежурил ночью. Если бы с утра не операция, а занятия со сту-
дентами, наверное, успел бы побриться. А тут, как поднялся с дивана а
ординаторской, да глотнул наскоро чаю, так все время около, больного.
(Он, когда все кончилось, говорил: хорошо, что дежурств© было не тя-
желым, всего три небольших операции по скорой немощи^ да и те бы-
ли с вечера; потом удалось немного поспать). Большие операции у них
в клинике начинают рано — я посмотрел в наркозную карту, там все
записывается: «Гусев Виктор Иванович, 42 года. (Ровесник мой!) Диаг-
ноз — постинфарктный кардиосклероз, хроническая коронарная недоста-
точность. Операция: маммарно-венечный анастомоз» — и дальше стол-
биком по минутам:
«...Вводный наркоз	—	7	ч. 50	м.
Интубация	—	7	ч. 55	м.
Начало операции	—	8	ч. 35	м.	...»
Евгений Васильевич увидел, что я пришел:
— Здравствуйте, Борис Генрихович. Приехали? Телеграмму вовремя
получили?
— Получил,— сказал я и стал не к месту бормотать, как добирался.
Я уже приезжал в Ленинград, в эту клинику, чтобы такую операцию
увидеть, но раньше попадал не вовремя, а теперь меня специально изве-
стили, когда будет операция. Телеграмма меня не застала^ но мне все-
таки сумели сообщить о ней, и я успел приехать. Кроме меня самого,
это ни для кого никакого значения не имело. Но я по инерции все-таки
7
бормотал своё, и Евгений Васильевич из вежливости покивал мне в от-
вет — мол, Да-да, очень хорошо,— и спросил, виделся ли я с «шефом»».
(У Колесова-старшего и Колесова-младшегО в клинике отнЬшения под-
черкнуто официальные. Называют они друг друга строго по имени-отче-
ству. Раза два я слышал, как Василий Иванович делал ассистенту Колесо-
ву публичные выговоры за что-то. И Евгений Васильевич отЦа даже за
Глаза тоже зовет либо по имени-отчеству, либо «шеф».)
Я ответил, что Василия Ивановича не видел — он наверху, у боль-
ных. Но Колесов-младший уже и не кивнул. Отключился. Даже когда со
мной разговаривал, то на самом деле видел он меня вполглаза, слушал
вполуха — весь был нацелен туда, где сфокусировались многочисленные
светильники огромной бестеневой лампы. А теперь не видел и не слы-
шал совсем.
Световой сноп был неярким, но все равно он как бы еще раз под-
черкивал, где сейчас центр операционной, и даже делался вроде бы пре-
градой для звуков с периферии. Конечно, звуки с периферии приходили
в центр, но там их не воспринимали, если только звуки не несли важ-
ную информацию — тревожную, например. Или требуемую.
Периферия жила для центра. Нелли Германовна следила за линия-
ми, бежавшими по темно-красному экрану и ленте, исчерченной само-
писцем. Студент Юра заканчивал наладку ультразвукового прибора. Ане-
стезиологи просто жили за больного и уж во всяком случае дышали за
него (наркоз велся на управляемом дыхании). Но все, что они делали,
было ради того, чтобы там, в центре, благополучно было совершено
главное.
...Ординатор, который бедренную артерию обнажал на случай ис-
кусственного кровообращения, сказал вдруг громко:
— Слушайте! Она ведь жутко склерозирована... Просто жутко. Твер-
дая такая, хоть стучи по ней!..
К нему сразу подскочил Леоско:
— Раз так, ты сафену выдели. (Это большая вена на ноге.) Может,
катетер придется вводить не в артерию, а в нее.
И Леоско стал придирчиво смотреть, как ординатор ищет вену.
А я вышел покурить. До главной части операции оставалось еще не
меньше двадцати минут
3.	ПРАВИЛО ВАЖНОЕ
НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ ВРАЧЕЙ
Названий у коронарной болезни множество. Хоть одно из них наверняка
известно каждому читателю: «атеросклероз венечных (они же «коронар-
ные») сосудов сердца», «хроническая коронарная недостаточность», «сте-
8
но кардия», «грудная жаба», или, по-латыни, «ангина пекторис» (коллеги-
медики упрекнут меня—, мол, эти названия не совсем синонимы, каждое
имеет определенный оттенок, ну да здесь нам оттенки не так важны).
Теперь эта болезнь — из самых распространенных в мире. Зару-
бежные медики называют ее «болезнью нашего века». И действительно,
немалую .роль в. том, что она участилась, играют изменившиеся условия
жизни: современный быт — это «фон», на котором болезнь либо раз-
вивается, либо не развивается. А в сравнении с совсем недавними вре-
менами темп нашей жизни ускорен необычайно. Нервная система людей
все время оказывается под нагрузкой. Высокий темп работы. Вне рабо-
ты — толпа на улице, в метро, в театре, на стадионе. Потоки транспорта.
Непрерывный городской шум, не мерещившийся людям несколько де-
сятков лет назад (суета Парижа конца прошлого века, столь красочно
описанная'Эмилем Золя, показалась бы нынешнему горожанину, будь у
него машина времени, тихой деревенской идиллией). Добавьте потоки ин-
формации — специальной и неспециальной — из книг, журналов, га-
зет.
Но это достается всем, а заболевает не каждый. Заболевают не все,
кто много работает, а в первую очередь — те, что работают неритмич-
но. Не все, кто испытывает на себе «общий фон» раздражителей... Кста-
ти, мы еще сами добавляем к этому «фону» дополнительные нагрузкч
Пример, «лежащий на поверхности»,— телевизор, к которому вы
приковываетесь на целый вечер, что бы ни показывали — фильм, фут-
бол, передачу о каких-нибудь конструкциях, в которых вы ничего не
смыслите, или еще нечто такое, что вам на самом деле не по интере-
сам или не по душе. Приковываетесь без разбора именно тогда, когда
следовало бы отдохнуть и, быть может, уединиться. Добавьте писк, а то
и крик транзисторных приемников и магнитофонов, преследующий вас
дома, на улице, даже в метро и в лесу.
...И это еще не все факторы, способствующие развитию болезни.
Многие из нас неправильно питаются — слишком много сахара, жиров,
поваренной соли. Мы слишком мало двигаемся. Вместо того чтобы хо-
дить, мы едем, даже когда это не обязательно. Пренебрегаем спортом.
А ведь в процессе эволюции выработалась определенная наследствен-
ная программа обмена веществ в человеческом организме. Она, про-
грамма, предусматривает и максимум возможной затраты энергии и ми-
нимум, ниже которого обменные биохимические процессы нарушаются.
(Не случайно теперь медики бросили лозунг «Бегом от инфаркта!».)
И наконец, на все эти обстоятельства — и на неизбежные, к кото-
рым человеческий организм все же приспосабливается, и на те, которые
мы могли бы исключить, разумно организуя свой быт,— накладывается
«стресс» — действие чрезвычайных раздражителей, чрезвычайных конф-
ликтных ситуаций и происшествий.
9
Потеря близкого человека. Творческая неудача, которая нередко
сопутствует любой истинно творческой работе и которая у возбудимого
человека превращается порой в подлинную трагедию. Семейный конф-
ликт. Ненужная ссора. Столкновение с бездушием или даже беззакони-
ем — ведь истина не всегда торжествует сразу...
«Stress» по-английски означает «давление», «напряжение», «натиск»,
«нажим». Это понятие ввел в науку канадский физиолог Ганс Селье. Сло-
во «стресс» используют сейчас широко — им обозначают и совокуп-
ность длительно действующих причин, вызывающих бурные сдвиги в
нервных и биохимических системах организма, и сами эти «физиологи-
ческие бури».
Они проявляются в десятках вариантов, чрезвычайные «стресс-ситуа-
ции». Одни неизбежны, других можно избежать... Но мы не умеем еще
беречь друг друга, приносим горести даже очень дорогим и близким
людям. Мы не научились не вредить себе самим и другим людям, зна-
комым и не знакомым., близким и чужим. Обидные слова, брошенные
ради одного самоутверждения, подчас падают на нервные клетки, словно
кирпичи (а те, кто их произносит, не считают их «чрезвычайными раз-
дражителями»), Импульсы мозга снова и снова запускают на полную
мощность гипофиз, щитовидную железу и надпочечники. Гормоны, вы-
брасываемые ими в кровь, вызывают спазмы сосудов — и вследствие
этого — повышение давления крови в ее постоянном русле. Так проис-
ходит раз, другой, десятый, сотый — ив результате разлаживается ско-
ординированная работа желез внутренней секреции и регулировка сосу-
дистой системы, нарушается в тканях обмен сахара и жиров. И под «ин-
тимой» — под нежной внутренней выстилкой сосудов откладываются
желтоватые бляшки жироподобного вещества холестерина, которому и
в норме полагается быть в тканях нашего тела, быть и участвовать в
сложных процессах удивительной биохимической фабрики — живого ор-
ганизма. В том-то и цепочка болезни: первое ее звено — перегрузка
нервной системы, середина — гормональная буря и «вегетативная» сосу-
дистая реакция, конечные звенья — нарушения биохимических процес-
сов. И вот уже холестерин — полупродукт, который прежде если ока-
зывался в избытке, то перерабатывался, утилизировался,— теперь начи-
нает загромождать дорогу, предназначенную для крови.
Сосуды, питающие кровью сердце, поэтические анатомы старых вре-
мен назвали «венечными» (по-латыни — «коронарными», ибо они для
сердца, как корона для императора: сними корону — и нет императо-
ра). Диаметр венечных сосудов невелик, а потому появление в них бля-
шек сказывается на организме быстрее, чем появление их в других —
более крупных сосудах. Ведь обломок скалы, загромоздивший узкую
горную тропу,— препятствие более серьезное, чем та же скала, обру-
шившаяся на широкое шоссе, где ее можно просто объехать.
10
...Бляшки в стенках венечных сосудов растут, увеличиваются в объе-
ме и числе. Сужают просвет. Нарушают эластичность стенки, становясь
как бы жесткой ее арматурой. Гибкий раньше сосуд уже не может, кги
полагается, расшириться, если необходимо, и в его стенке начинают на-
капливаться известковые соли. И наконец комочки холестерина просто
закупоривают сосуд, окончательно преграждают ток крови к участку,
который должен питать этот сосуд. И вот уже «Скорая помощь» достав-
ляет в кардиологическую клинику еще одного больного с грозным диаг-
нозом «инфаркт миокарда».
...Улучшится состояние пациента, и примется лечащий врач расспра-
шивать, какие же это чрезвычайные события стали причиной болезни.
И нередко оказывается, что он не может назвать ничего чрезвычайного!
Просто пациент больше обычного устаеел последнее время. Много ра-
ботал. Случались разные мелкие конфликты — но с кем и чего не бы-
вает. Ничего чрезвычайного!..
С глубокой древности, со времен Гиппократа, врачу внушалась вели-
кая заповедь медицинского ремесла, которой должен был он руководст-
воваться, избирая для пациента лечение. «Primum ne noceas!» — так зву-
чала она на торжественной латыни — «Прежде всего — не повреди!».
Но разве не наступило время, чтобы она стала заповедью каждого
человека?
4.	НУЖЕН ЛИ МЕДИЦИНЕ
КОНСЕРВАТИЗМ!
Больного коронарной болезнью укладывают в постель, чтобы страдаю-
щее от недостатка питания сердце не испытывало лишней нагрузки. Ле-
чат в больнице, дома, в санатории, лечат отдыхом, отключением от лю-
бых напряжений: «Не работать, не волноваться, строго соблюдать диету,
ведь нужно нормализовать нарушенный у вас углеводно-жировой об-
мен!..» Лечат лечебной гимнастикой — ее назначают даже тем пациен-
там, у которых произошел инфаркт — омертвение участка сердечной
мышцы. Пусть сначала эта гимнастика легка до смешного! Но, постепен-
но и осторожно увеличивая нагрузку, надо заставить сердечную мышцу
приучиться к работе в новых условиях...
Приспособиться к новым условиям, к работе при ухудшенном снаб-
жении кровью помогут сердцу больного и лекарства, специально для
этой цели найденные и синтезированные фармакологами. Они способст-
вуют постоянному расширению сосудов сердца, вызывают наполнение
сердечной мышцы кровью, и поэтому сердце получает больше кислоро-
11
да, так . ему недостающего. Наконец, как говорят результаты, экспери-
ментов, после длительного применения таких лекарств в сердечной мыш-
це, формируются новые кровеносные сосудики, и они берут на себя
роль техг что выключены болезнью. И на кардиограммах пациентов сгла-
живаются тревожные лишние зубцы, а это — как доказано физиолога-
ми и известно терапевтам — свидетельствует об улучшении снабжения
кровью пострадавших участков сердца.
. Но все это — лечение, направленное на то, чтобы помочь организ-
му приспособиться к пороку, сформировавшемуся в сердце. Да-да! Вы-
ключение венечного сосуда — не говоря уже о последствиях, которые
наступают из-за него в ткани сердечной мышцы, не что иное, как приоб-
ретенный порок сердца. Этот порок, как говорится, «ни хуже ни лучше»
тех, что возникают как последствие ревматизма, который, по словам ста-
рых терапевтов, «лижет суставы и гложет сердце», или тех пороков, с
какими иногда рождаются на свет.
В начале века Пауль Эрлих, один из создателей медицинской микро-
биологии, мечтал о «магической пуле», вернее----о «магических пулях»,
о средствах, которые будут уничтожать само болезнетворное начало,
причину недуга, микробов — возбудителей болезней.
И он сам создал одну такую «магическую пулю», одну из первых в
истории медицины. То был сальварсан — ртутное соединение, убивав-
шее возбудителей возвратного тифа и сифилиса.
В тридцатые и сороковые годы были добыты десятки «магических
пуль» — сульфамидные препараты и антибиотики. Врач назначал больно-
му крупозным воспалением легких пенициллин и уничтожал причину бо-
лезни. Гибли от антибиотиков микробы, вызывавшие ангину, рожистое
воспаление и сепсис (заражение крови) — недуг, считавшийся ранее
смертельным. Антибиотиками спасали людей от брюшного тифа, от ту-
беркулеза.
То было торжество лечения, действующего на причину.
Но антибиотиков, действующих на причины коронарной болезни,
нет.
И пока еще не созданы «магические пули», которые бы устраняли
препятствие, закупорившее веточку венечной артерии.
Будущее медицины — за терапией. Когда-нибудь медики будут ле-
чить почти все болезни, не рассекая тела. Но пока что, если терапевты
оказываются малосильны, помощи ждут от хирургов.
И, как теперь известно всем, пороки сердца хирурги давно уже ис-
правляют.
...Сосудосшивающими аппаратами они прочно запечатывают Ботал-
лов проток — лишний сосуд, которому полагается в определенное вре-
мя закрыться, зарасти.
12
...Тонкими круглыми иглами, в концы которых впаяны нейлоновые
нити, хирурги сводят края «окон» между предсердиями или между же^-
л удочками, по ошибке природы не закрывшихся.
...Красивым хромированным инструментом или — куда проще — ука-
зательным пальцем разрывают спайки, стягивающие клапан, который раз-
деляет предсердие и желудочек.
«.Даже пытаются заменять изношенное сердце новым!
Это хорошо известно всем. Ведь в журналах и научно-популярных
книгах если пишут сейчас про операции, то почти всегда только про та-
кие. (И я, грешный, тоже не раз писал об операциях на сердце, и сей-
час — снова о том же!)
Иным людям поэтому может показаться, что Настоящие Хирурги за-
нимаются только операциями на сердце, а Настоящие Пациенты — это
только их пациенты.
Но на самом деле хирургией пороков сердца в стране занимается
меньше одного процента хирургов. Остальные девяносто девять с лиш-
ним процентов хирургов лечат переломы, аппендициты, грыжи, удаляют
набитые камнями желчные пузыри, опухоли и гнойники, которыми стра-
дают девяносто девять процентов пациентов хирургической отрасли ме-
дицины.
Работа этих хирургов выглядит буднично. Она менее заметна, а их
слава тиха. Поклонимся им с благодарностью.
И все же вернемся к тем, кто оперирует на сердце.
...Им многое удалось и многое не удавалось. И к коронарной бо-
лезни они подбирались долго. А между прочим, если взять всех боль-
ных с болезнями сердца, то людей, страдающих коронарной болезнью,
окажется не меньше, чем больных с теми пороками сердца, которые
хирурги научились устранять. Но больные коронарной болезнью — поч-
ти все — пока еще пациенты не хирургов, а терапевтов.
Почему же хирурги медлили?
Быть может, у них до коронарной болезни раньше руки не доходи-
ли, а теперь настала ее очередь?
Очереди из болезней не существовало.
Была очередь из проблем.
Оперировать на сердце можно было, лишь решив множество этих
проблем — одну за другой, одну за другой. И по мере того как реша-
лась одна проблема, затем — другая, становилось возможным делать
новые и новые операции, лечить новые и новые пороки сердца. Сначала
менее радикально. Потом более радикально.
И к коронарной болезни хирурги подбирались давно. Первые опера-
ции были разработаны и сделаны более тридцати лет назад, и уже лет
двадцать назад хирурги четко себе представляли, что скальпелем, иглой,
хирургическим шелком в принципе можно реставрировать нормальную
13
конструкцию системы венечных сосудов или создать новую, несколько
измененную, но хорошо работающую. Но они знали еще, что изменен-
ное атеросклерозом и рубцами после* инфарктов; долго испытывавшее
кислородный голод сердце может забастовал», когда к нему прикосне?-
ся. хирург.
Главное для хирурга — не хвататься очертя голову за* скальпель и
иглы, а сначала решить, что именно нужно* сделать» чтобы его вмеша-
тельство помогло, аг не повредило пациенту. Хирургам постоянно прихо-
дится помнить слова, своего французского' коллеги Леришег «Операция
спасает жизнь больного путями, которые могут убйть»п
А уж операция на больном сердце — тем более.
Здесь приходится повторить тО| что ио* раз было* ужо сказано и на-
писано (hi автором зтих строк, в частности, тоже).
В наших головах угнездилась простенькая литературная* схема: нова-
тор предлагает новое; а консерваторы новое не приемлют. И ссылаются
при этом на. авторитеты еще больших консерваторов.
В этой схеме все ясно до- пределам новатор — хороший, консерва-
тор — плохой. Лет десять назад, когда: зеходияе речь об истории опера*-
ций не сердца, не только литераторы, но далее* иные* врачи часто вело**
минали хирурга Теодора Бильрота — он жил в прошлом веке, в Авст-
рии. Вспоминали они, увы, не то» что Бильрот разработал классические
операции на щитовидной железе и на желудке. Ведь до сих пор каждый
хирург, когда он удаляет часть желудка; пораженную язвенной болезнью
или опухолью; какие бы новшества* он ни вводил, в принципе оперирует
именно но Бильроту. Схемы операциий желудка «Бильрот-1» и «Биль-
рот-2» выдержали испытание временем в НО* лет;
Поминали* другое:* то; что* Теодор Бильрот считал* операции на серд-
це, даже простейшие — наложение швов- — недопустимыми-.
«Хирург, который бы- попытался сделать такую операцию, потерял
бы уважение со стороны коллег»,— именно эти слова» написанные Биль-
ротом в письме к одному из товарищей по профессии век назад, те-
перь, век спустя, ставили замечательному ученому в вину — смотрите,
мол, какой он был консерватор в- этом вопросе. («Консерватором вооб-
ще» его называли только те литераторы, которые не имели представ-
ления о том, что сделал для хирургии Бильрот.) Но, чтобы разобраться,
даоайтенса встанем на- место самого Бильрота, который, кстати, считал
себя- духовным учеником Пирогова и строго следовал его, Пирогова,
принципам томной научной оценки всех обстоятельств операции.
Учителя Бильрота, его предшественники и сам он в годы учениче-
ства е трудом решали, что будет опаснее для больного — болезнь или
хирургическое вмешательство. Ведь наркоза хирургия толком еще не
знала — его стали внедрять только с 1847 года. Вторжение операцион-
ного ножа заставляло пациента испытывать адскую боль, а за болью сле-
14
довал -шок — тяжелейшее расстройство сердечно-сосудистой и других
систем организма, бороться с которым не умели.
Затем, как раз >в поды расцвета таланта Ьильро»тд, в хирургию приш-
ло великое благо — нормоз. Но и сам наркоз а ту «юру давал тяжелые
осломжемвгя. Даже смертельные! On избавлял от боли, но далеко не
всегда избавляя от шока. И Бильрот знал, что самый тяжелый шок воз-
никает, когда затронута полость грудной клетки.
Ом знал: в одном случае из ста — быль может, даже не из ста, а
из тысячи — люди, раненные в сердце, выживают сами (например, если
ранение сердца оказалось небольшим и обильного кровотечения из
сердца в сердечную сумку не произошло). Но -Билцрот точно знал, что
стоит вскрыть грудную клетку, дабы наложить на раненое сердце швы,—
и пациент погибнет от тяжелейшего шока.
«Ргянит .не noceasb» — «Прежде всего — не .повреди!» — сей свя-
той древний принцип медицины Бильрот исповедовал истово. Вторгшись
в грудную клетку, хирург нарушит этот .цримцип, ибо тем самым может
отнять у ‘Пациента последним, «пусть .ничтожный — пусть один на тыся-
чу] — шанс.
Но постепенно хирурги накопили средства для борьбы с шоком —
сердечные лекарства, адреналин, спирт, который вводили даже внутри-
венно, наконец — переливание донорской крови и специальных дроти-
воиюяовых жидкостей, В годы Великой Отечественной еойны советские
медики начали /применять -новый мощный лечебный .метод — нагнетание
крови в артерию под давлением. И не только тяжелый шок, но -и даже
клиническую смерть стали одолевать хирурги — комплекс мер борьбы
с клинической смертью был разработан и внедрен в практику .группой
наших патофизиологов во главе с профессором 3. А. Неговским.
Вот когда кирурги оказались вооружены для борьбы с шоком, воору-
жены тем, чего и я помине не было у современников Бильрота, онц, ес-
тественно, стали дерзать — вторгаться и в запретную зону, в грудную
клетку. Они принялись накладывать швы на сердце — и спасали ране-
ных! Они делали операции .на легких — сначала небольшие, потом все
более сложные,— и тоже оттесали людей. Многих, но не всех.
Во время больших -операций на легких и первых операций по пово-
ду пороков сердца у пациентов все-таки возникал тяжелый шок. Его
назвали «плевро-лул ьмон а л ьиым>%, «плевро-легочным», то есть шоком от
поражения плевры и легкого, и предполагали, что происходит он от раз-
дражения массы нервных окончаний в плевре и легком — не только ин-
струментами и руками хирурга, но даже самим воздухом, врывающимся
в грудную полость (в норме его там нет).
И понадобилось немало времени, наблюдательности и, наконец, ис-
следовательской работы, чтобы понять, какова главная причина тяжело-
го осложнения. Да, конечно, (немалую роль играли раздражения нерв-
IS
нырс окончаний, сама операционная травма. Но куда большую роль играл
недостаток кислорода! Ведь по старинной — еще от времен Пирогова
и Бильрота — методике наркоз давали так: нос и рот пациента накры-
вали пропитанной эфиром маской и на нее сверху накладывали клеенку
или полотенце, чтобы создать «микроатмосферу», густо насыщенную
эфиром или хлороформом. Наркотического вещества было более чем
достаточно, но воздуха — увы!
И другой метод обезболивания, который очень много добра принес
в общей хирургии,— местная анестезия новокаином — при операциях на
легких и сердце тоже оказался малопригодным. Новокаин только устра-
нял боль. И когда хирург без боли вскрывал грудную клетку, вслед за
скальпелем туда врывался воздух, он сдавливал легкие, и больной сыз-
нова страдал от нехватки кислорода. Чем дольше шла операция в груд-
ной полости, тем большими оказывались последствия кислородного го-
лодания. Чтобы наложить швы на сердце, хорошему хирургу нужны бы-
ли считанные минуты, а большие операции требовали большего времени
и влекли за собой более серьезные осложнения. (Но все это хорошо
раскладывать по полочкам сегодня. Двадцать — тридцать лет назад это
не было еще понято).
В начале пятидесятых годов в нашу хирургию пришли новые слож-
ные методы наркоза. Чтобы внедрить их, понадобилось подготовить мно-
гие сотни врачей новой, неизвестной прежде специальности: врачей-ане-
стезиологов. И подготовить сестер-анестезиологов. И наладить серийное
производство новых медикаментов и специальных наркозных аппара-
тов.
Теперь наркоз дается с помощью специальных аппаратов. Сначала
пациенту вводят вещество, вызывающее расслабление всей скелетной
мускулатуры, в том числе и дыхательной,— такие препараты называют
«курареподобными», они действуют как знаменитый яд, которым охотни-
ки-индейцы смазывали наконечники стрел. Затем пациенту вставляют в.
дыхательное горло трубку, па которой прямо в легкие из аппарата по*
дается кислород с примесью наркотического вещества. Поскольку дыха-
пельная мускулатура выключена, дыханием управляет специальный врач-
анестезиолог. На наркозном аппарате есть специальные мехи или рези-
новый баллон. Либо автоматическое устройство, либо рука врача рит*
мично нагнетают кислород в легкие: «вдох — выдох», «вдох — выдох»...
Наркоз с управляемым дыханием и ликвидировал проблему кислородной
недостаточности, которая раньше была главным препятствием для успеха
сложных операций.
Какие только хитрости не были придуманы для того, чтобы обере-
гать больных от последствий вторжения скальпеля в сокровенные обла-
сти тела!
„.Общее охлаждение — «гипотермия».
16
...Местное охлаждение определенных областей тела — только серд-
ца, только мозга.
...Электрическая стимуляция сердца.
...Искусственное кровообращение, позволяющее выключить сердце,
сделать его сухим, заменить его на то время, пока хирург будет устра-
нять в нем дефекты, аппаратом, гонящим насыщенную кислородом кровь
к мозгу, который не переносит кислородного голодания, и ко всем
остальным органам.
Были заимствованы из экспериментальной физиологии сложные ме-
тоды контроля за состоянием пациента на операции. Сначала заимство-
ваны, потом усовершенствованы применительно к задаче.
Были внедрены новые методы и приборы для точной диагностики —
вплоть до использования электронно-вычислительных машин.
Из-за всего этого хирургия перестала быть делом только хирургов.
Хирургия немыслима теперь без врачей неведомых раньше специально-
стей. Как «передний край» на фронте нежизнеспособен без тыла, так и
центр любой современной операционной немыслим без ее периферии.
Без анестезиологов, которые не просто дают наркоз, а как бы живут за
больного: их руки давят на мехи наркозного аппарата, нагнетают кровь
в артерии, изменяют с помощью медикаментов давление крови в сосу-
дах или способность крови к свертыванию. Заставляют останавливающее-
ся сердце биться или подменяют специально выключенное сердце аппа-
ратом искусственного кровообращения.
Хирургия немыслима теперь без физиологов-клиницистов, диагности-
рующих тончайшие сдвиги в электрокардиограммах, энцефалограммах,
в насыщении крови кислородом, в изменениях баланса солей, и «один
тольке бог» да сами физиологи точно знают, в чем еще.
Она немыслима теперь без инженеров и математиков-кибернетиков.
Она очень могущественна, именно потому что стала столь разумной
и предусмотрительной.
5.	«ИДЕАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ»
А если говорить честно, то на самом деле все-таки у хирургов недоста-
вало терпения дожидаться, пока появится заветная возможность . без.
опасности для пациента раскрывать грудную клетку на долгие, часы,; на-»
обходимые, чтобы устранить сформировавшийся в сердце порок. И .пер-.
вЫе операции на сердце делались, когда не был еще разработан, ларп
йоэ t управляемым дыханием. Одни из этих операций удавались,, а др у-
пне кончались плохо.'
• ’ И коронарной бол^знад хирурги., пишнвяма» тоже , давно.. Правда,
поначалу они искали Споёобыжятямтвмеять. а вернее, компейсиро-
2002—2	17
вать недостаточность снабжения сердца кровью, все-таки не вторгаясь
при этом в запретную грудную полость. Многим сотням больных удаля-
ли симпатические нервные узлы. Было известно: импульсы от этих узлов
вызывают сужение венечных сосудов — так надо прервать импульсы!..
К узлам подбирались, рассекая, а точнее, раздвигая мышцы спины. Эти
операции требовали от хирурга идеального знания топографии человече-
ского тела. Но эффект от удаления симпатических узлов был непродол-
жительным. Операция действительно снимала спазм сосудов, но она не
останавливала прогрессирующего роста холестериновых бляшек в арте-
риях.
В 1936 году были предложены сразу две принципиально новые опе-
рации. Смысл обеих — создать резервные пути для снабжения кровью
сердца, у которого отключаются основные магистрали. Итальянский хи-
рург Фиески предложил перевязывать внутренние грудные артерии —•
для этого можно не вторгаться в запретную плевральную полость —
они лежат в мышцах груди чуть ближе к поверхности тела. Перевязка
грудных артерий приводила к повышению давления в сосудах, которые
с венечными связаны мелкими артериями — коллатералями («мостика-
ми»). По этим окольным путям сердце получало некоторое дополнитель-
ное количество крови.
Ирландский хирург О'Шонесси был более смел, чем Фиески. Он
предлагал рисковать и вскрывать грудную клетку, подводить к сердцу из
брюшной полости сальник и подшивать его к сердечной мышце с рас-
четом, что сосуды из сальника врастут в мышцу, и сердце получит но-
вый источник питания.
Одним из первых эту операцию освоил хирург из Рязани — Б. П. Ки-
риллов. Он превосходно выполнил ее еще до войны. А после войны
первым у нас ее снова выполнил в Москве профессор В. П. Казанский.
А в войну и хирурги, и ставшие хирургами терапевты, и дерматоло-
ги, врачи зубные и санитарные занимались в первую очередь не коро-
нарной болезнью, не экземами и гнилыми зубами, а лечением проникаю-
щих ранений и огнестрельных переломов, инфицированных ран и пос-
лераневых остеомиелитов, предупреждением газовой гангрены, пластиче-
ской хирургией, восстановительной лечебной гимнастикой. И первые го-
ды после войны они занимались тем же. В дни боев медицинская стра-
тегия требовала, чтобы основные силы национального здравоохранения
были сосредоточены на «направлении главного удара» — на возвраще-
нии солдат в строй. А когда стихли орудия — на возвращении людей,
искалеченных войной, к полноценной жизни и труду*
И лишь после того как были ликвидированы последствия невидан-
ной еще в истории «травматической эпидемии» (так называл войну вели-
кий Пирогов), отечественная хирургия смогла снова перейти к мирным
делам. Тогда-то советские медики и начали интенсивно разрабатывать
18
проблемы грудной хирургии и новой области медицины — анестези-
ологии, без которой грудная хирургия не могла сделать решающих
шагов.
Но американская медицина в военные годы была, как известно, в
другом положении. Американские хирурги могли заниматься прежними
проблемами — той же коронарной болезнью. И в 1941 году американ-
ский хирург Томпсон предложил создавать окольные пути снабжения
сердца кровью способом, название которого в переводе с латыни зву-
чит так: «почесывание сердца и сердечной сумки» («кардиоперикардио-
пексия»). На такой операции хирург, обнажив сердце, скоблил скальпе-
лем ткань, покрывающую мышцу и внутреннюю поверхность сердечной
сумки. Этой травмой он добивался сращения сердечной сумки с сердеч-
ной мышцей, дабы в результате кровь из сосудов сердечной сумки по
образовавшимся в спайках многочисленным капиллярам могла попадать
в капилляры сердечной мышцы.
А в 1948 году, после многолетних опытов на животных, американ-
ский хирург Артур Вейнберг предложил вшивать в пораженный участок
сердца внутреннюю грудную артерию. Так как ткани, которые артерия
снабжает, получают кровь еще и из других сосудов, операция для этих
тканей безболезненна. Что до сердца, то ему дается новый источник
питания. Опыты, проделанные Вейнбергом на собаках, показывали, что
в большей части случаев от пересаженной артерии в сердечной мышце
начинают постепенно ветвиться новые мелкие, а потом и более крупные
сосудистые веточки. Однако операция Вейнберга отличалась от всех
остальных тем, что хирург должен был вшивать сосуд в толщу повреж-
денного сердца, травмировать его, и потому, естественно, следовало
ожидать, что сердце будет на все это реагировать самым нежелатель-
ным образом. Прошло шесть лет, прежде чем сам Вейнберг отважился
делать свою операцию больным людям, а не подопытным животным.
Были у него и у его последователей удачи. Были и неудачи. И поскольку
анестезиологи в середине пятидесятых годов могли справляться еще да-
леко не со всеми осложнениями, операция Вейнберга во всех странах
прививалась очень плохо.
Советские хирурги применяли многие методы, предложенные за ру-
бежом, и разрабатывали собственные. Например, Борис Васильевич Пет-
ровский предложил подшивать к сердечной мышце лоскут, выкроенный
из диафрагмы, и таким образом улучшать кровоснабжение сердца.
В Институте грудной хирургии, которым руководил академик Алек-
сандр Николаевич Бакулев, впервые в мире было развернуто специаль-
ное отделение для экстренной хирургической помощи больным коро-
нарной болезнью. За три года существования отделения там было про-
оперировано четыреста пациентов, и сто из них — в первые сутки после
того, как произошел инфаркт. Им делали и операцию Фиески, и опера-
19
цйю Томпсона. У подавляющего большинства пациентов удалось полу-
чить значительный эффект, но все же — не такой, какой был нужен, по:
тому что асе эти операции (в их числе и операция Вейнберга, которая
нашим хирургам не нравилась) строились на том, что хирург только соз-
давал возможности для образования окольных путей кровоснабжения
сердца. А сами пути должна была затем создавать природа. Но природа
это делала кое-как.
Уже многие годы хирургам было ясно, что в идеальном варианте
они должны все сделать своими руками — например, заменить повреж-
денный сосуд протезом, или удалить из сосуда бляшки, его закупори-
вающие, или сшить ту же внутреннюю грудную артерию с венечной ни-
же места, где она закупорена (эту операцию предложил в 1959 году и
выполнил на животных известный советский хирург-экспериментатор
В. П. Демихов). Но одно дело — понимание того, что нужно, а другое —
умение сделать это так, как нужно: то есть хирургическая техника. В со-
роковых годах, например, хирурги не могли сшивать мелкие сосуды. Не
было тогда еще ни тончайших круглых игл для сосудистых швов — та-
кие иглы изобрели позднее, ни похожих на паутину прочнейших нейло-
новых нитей. А первые в мире аппараты, сшивающие сосуды (крупные
сосуды!), были созданы в СССР лишь в пятидесятых годах. И хирурги
еще опасались вмешиваться в толщу сердечной мышцы, пораженной ате-
росклерозом. Что будет, если остановится дряблое, изнуренное постоян-
ным кислородным голоданием сердце? В одних случаях достаточно хо-
рошо его помассировать. В других — возбудить сердце электрическим
разрядом. Такие меры не раз выручали при остановках сердца, вызван-
ных самим инфарктом, но этого может оказаться мало.
Есть еще одна возможность — применить искусственное кровообра-
щение. Его можно вести долго. И тогда, даже если остановка сердца
оказывается длительной, мозг от этого уже не пострадает. И на само
сердце искусственное кровообращение действует благотворно: ведь оно
при этом питается кровью, хорошо насыщенной кислородом. Оно полу-
чает возможность оправиться от травмы,
Однако нужно было, чтобы искусственное кровообращение приви?
лось в клиниках, чтобы его хорошо освоили, а это произошло, лишь а
начале, шестидесятых годов.
Лечением, коронарной болезни Василий Иванович Колесов занимал-
ся ,в Ленинграде многие годы. Он делал пациентам операцию Фиески.
Операцию. Рейнберга он делал тоже. И та и другая облегчали состояние
больных, но должного результата они дать не могли. В таких : случаях,
правда, ес^ь возможность сослаться на то, что медицина „еще не-всесиль-
на^ ,И; далре .жить, как живется.. Но эта возможность Колесова .гожа на
Удоалетрорилз-.Когда не удается, помочь больному . тек, ,как.‘надо, истин-»
ный врач спокойно не спит.
20
Василий Иванович тщательно изучал все, что делали его коллеги. По-
вторял на животных их эксперименты и ставил новые, придуманные им
самим. Естественно, он стремился к «идеальным вариантам» операции.
Им были посвящены его опыты на животных.
Ему не пришлась по душе операция удаления холестериновых бля-
шек из артерий тонюсенькой острой ложечкой (диаметр венечной арте-
рии полтора-два миллиметра), хотя эту операцию с неплохими результа-
тами выполняли — уже не в опытах, а в клинике — американцы Бейли
и Кеннон и московские хирурги Л. С. Зингерман и В. И. Пронин. Ему не
пришлась по душе предложенная Мюреем замена пораженной части ар-
терии протезом, сделанным из стенки вены.
Он избрал тот же путь, которым шел в эксперименте В. П. Деми-
хов, а вслед за Демиховым и американский экспериментатор Гетц,— со-
единение свободного участка венечной артерии, лежащего ниже места
ее закупорки, с внутренней грудной артерией. Этот вариант показался
ему самым органичным, самым физиологичным.
Но результаты экспериментов: и тех, что делал сам Колесов-старший,
и тех, что делал Колесов-младший, и тех, что делали Демихов, Гетц и
начал делать В. С. Сергиевский, не были утешительными, потому что со-
баки, которых они оперировали, гибли на операциях. Сосуды, хоть они
были очень тонки, сшивать удавалось хорошо, но в результате вмеша-
тельства наступала фибрилляция — беспорядочное сокращение желудоч-
ков сердца. За этим осложнением следовала остановка сердца — спра-
виться с ней не всегда удавалось, и животные пиблм. Хоть й не все, но
многие.
Василий Иванович с грустью просматривал и протоколы собственных
опытов, и статьи коллег, которые делали уже совсем неутешительные
выводы: «...операции на венечных артериях, по-видимому, следует счи-
тать невозможными».
Но прежде чем присоединиться к этому мнению, стоило установить,
почему все-таки иногда собаки выживали.
' Выживали они, если сосуды удавалось сшить быстро. Появилась ма-
ленькая надежда. Евгений Васильевич Колесов, выполнявший в клинике
большую часть экспериментальной работы, был связан с конструкторами
завода «Красногвардеец». И с участием Колесова-младшего на заводе
сконструировали и изготовили аппарат для сшивания очень мелких сосу-
дов. И когда этим аппаратом стали сшивать у собак внутреннюю груд-
ную артерию с венечной, самая опасная часть операции сделалась очень
короткой — всего две-три минуты. И животные операцию переносили.
Тут было уже о чем задуматься.
Правда, сшивание аппаратом может быть неудачным, и тогда сосу-
ды придется скреплять вручную, а это, как известно, опасно для жизни
пациентов. Но одинаковы ли 1 условия операции на животных и на Чело-
31
веке?.. И одинакова ли реакция организма здоровой, ничем не болевшей
собаки и организма пациента, долго страдавшего от коронарной болез-
ни?
У Василия Ивановича Колесова сложилась гипотеза, которую при
всем почтении к нему коллеги не могли назвать иначе, как предельно
рискованной. Он стал утверждать, что для больного, страдающего по-
стоянными приступами стенокардии, операция менее опасна, чем для
здорового животного. Он стал утверждать, что сердце пациента, постоян-
но переносившее травму, более подготовлено к операционной травме,
чем здоровое сердце. Он стал утверждать, что манипуляции на давно
выключенном венечном сосуде менее опасны, чем на сосуде неповреж-
денном. Потому что когда на операции вы пережимаете здоровый со-
суд здорового сердца, то происходит резкое и неожиданное для серд-
ца нарушение снабжения кровью. И оно реагирует на это как на тяже-
лую стенокардию, как на ситуацию наступающего инфаркта. А если вы
будете пережимать и сшивать уже выключенный болезнью сосуд, то
сердце страдать от этого не станет, так как из сосуда оно давно ничего
не получало. И наконец, операция возможна еще и потому, что, если
все-таки наступит фибрилляция желудочков, с ней можно справиться,
применив, например, искусственное кровообращение, к которому все
должно быть заранее готово.
Последний довод возражений не вызывал, но гипотеза профессора
Колесова симпатий не привлекала.
И вот тогда, еще раз все тщательно взвесив, Василий Иванович от-
важился рискнуть. И сделал первую операцию по избранной и придир-
чиво, на свой лад разработанной методике.
Человеку такая операция была сделана им впервые в мире.
Рисковал ли он? Да, рисковал.
Сколь ни мудра и ни осторожна современная хирургия, как бы тща-
тельно ни обеспечивала она свои тылы, без риска она все же не суще-
ствует.
(Известны случаи риска много большего. Кристиан Барнард первым
сделал двум пациентам операцию, которая до него была выполнена в
эксперименте все тем же неугомонным В. П. Демиховым. Барнард спе-
циально приезжал в Москву, чтобы изучить его методику, и вот в 1968
году он заменил Вашканскому и Блайбергу их сердца, изуродованные
коронарной болезнью, и подарил Блайбергу семнадцать месяцев жизни.
Барнард доказал, что он блестящий хирург. Он первым доказал, что
пересадка сердца человеку технически возможна. Но дальнейшие собы-
тия показали, что наука пока еще не справилась с проблемой тканевой
несовместимости...)
Колесов сделал первую операцию в 1964 году. И удачно.
Он сделал вторую и третью. Тоже удачно.
22
Он сшивал сосуды аппаратом и сшивал вручную. Дважды пришлось
применить искусственное кровообращение, но операцию перенесли все
его пациенты. Трое из трех десятков пациентов, прооперированных за
пять лет, погибли от осложнении, наступивших после операции. Но
остальные живы. Они работают, обходятся без нитроглицерина. Они при-
езжают в клинику, и Нелли Германовна Володкович обследует их так же
тщательно, как обследовала перед операцией. Она продолжает вести их
истории болезни, ибо без тщательных многолетних наблюдений за «от-
даленными результатами» лечения в медицине не принято делать окон-
чательные выводы.
6.	ГЛАВНАЯ ЧАСТЬ РАБОТЫ
Колесов-младший уже закончил «доступ» и уже выделил из мышц, рас-
положенных за ребрами, «внутреннюю грудную артерию». И уже во-
шел в операционную Колесов-старший, которому мне так и не удалось
нанести официальный визит. Я несколько раз выходил из операционной
и курил, курил у его кабинета, а кабинет все был заперт — «шеф» на-
верху смотрел больных. Но в операционной он появился точно к само-
му важному этапу.
Он был уже готов — помылся к операции: руки до локтей были
мокрые и красные от горячей воды и оттого, что их тщательно терли
щетками. Он осушил руки стерильным полотенцем, обработал спиртом
и йодом, и сама Зоя Викторовна расправила перед ним стерильный ха-
лат. А когда он, как это приходится делать, нырнул в подставленный ха-
лат, санитарка ловко затянула завязки на спине, по суровому правилу ни
разу не коснувшись стерильной ткани. И так же ловко она подхватила
концы стерильной маски и, завязав их, осторожно поправила еще Васи-
лию Ивановичу очки в тоненькой золоченой оправе.
Колесов-старший подошел к операционному столу, заглянул в рану,
убедился, что там все в порядке. Сказал сыну:
— Продолжайте, Евгений Васильевич...
И приблизился ко мне.
— Тут пока все спокойно. Может быть, и без меня обойдутся. А вот
завтрашний пациент — это другое дело. Шестьдесят лет. Тоны сердца
совсем глухие, понимаете?.. Для него операция тяжелей болезни! Ну,
уж не поймите буквально, но именно тот вариант, которого и боишься
больше всего.
И Василий Иванович кивнул в сторону аппарата, у которого хлопо-
тал Леоско.
Евгений Васильевич сказал:
— Юра, давай свой ящик! Поищем сквозь перикард, где тут бляшки.
23
И Юра придвинул ультразвуковой аппарат и соединил свой провод
с другим, стерильным, который был у Колесова-младшего. А Евгений
Васильевич взял датчик и стал прикладывать его к сердцу, еще прикры-
тому прозрачной «сумкой» — перикардом, то в одном, то в другом ме-
сте. Ему надо было выяснить, где расположены холестериновые бляшси
в сосудах.
Юра смотрел на шкалу:
— Здесь?.. — спрашивал Колесов-младший.
— В шести миллиметрах,— отвечал Юра.
— А здесь?..
— Четыре миллиметра...
— Нет?
— Нет.
— Здесь близко. Примерно два миллиметра глубины.
— И зд^сь нет.
— И быть не должно,— сказал Евгений Васильевич.— Я специально
на верхушку сердца поставил, чтобы тебя проверить.
...Несколько недель Нелли Германовна Володкевич возилась с Гусе-
вым, заставляла выполнять функциональные пробы, снимала кардиограм-
мы и топ ограм мы — это новый особенно сложный метод электрокар-
диографии: импульсы отводятся от сорока восьми точек грудной клет-
ки и получается сложнейшая картина прохождения биотоков по сердеч-
ной мышце. Этот метод Нелли Германовне помогал освоить профессор
М. Б. Тартаковский, работающий в одном из ленинградских научно-ис-
следовательских институтов. Он формально к клинике никакого отноше-
ния не имеет, но. как не помочь в таком деле! Вот и приезжает, кон-
сультирует, учит...
Кардиограммы и рентгеновские снимки, даже кинопленка, на кото-
рую было заснято с экрана биение больного сердца Гусева,— все это
Колесовы, Нелли Германовна и Леоско свели воедино, чтобы точно
представить себе характер поражения. Еще не притронувшись скальпе-
лем к грудной клетке, хирург должен знать, что он увидит, когда ее
вскроет. И что будет делать. И здесь перед решающим этапом в по-
следний раз проверялось все заново.
Юра унес свой ящик.
Евгений Васильевич снял с сосудов датчики, которыми регистриро-
вали давление.
({ Василий Иванович встал рядом с ним и, взяв зажим как указку, по-
казал, обращаясь ко мне, на пораженный участок мышцы:
< — Вот реактивно измененная зона. Здесь был инфаркт.
Все выглядело почти точь-в-точь как .на схемах из специальных книг,
Нелли Германовна отозвалась со своего мест?;
— У него был переднеперегородочный...
24
— Так и есть,— сказал Василий Иванович.
— Можно я взгляну?
Встала. Взглянула. Вернулась к кардиоскопу
Пошло самое главное.
Василий Иванович продолжал стоять у операционного стола, но не
на месте оператора, а чуть в стороне. Он не хотел подменять сына. Но
хотя Колесов-младший сделал уже две или три такие операции, все- гаки
лучше пока было быть рядом.
Маленькими «москитными» зажимами ассистирующая сегодня Анто-
нина Николаевна (она заведует в клинике отделением) подхватывала
эпикард — оболочку, покрывающую сердечную мышцу. Тонкие, изогну-
тые под тупым углом ножницы раздвигали ткань, выделяя сосуд.
— Света добавьте,— сказал Колесов-младший.
Добавили.
Сосуд лежал нетипично и был к тому же замурован в рубцовой
ткани, образовавшейся на месте инфаркта. Евгению Васильевичу было
трудно, и отец придвинулся ближе.
Сложная это работа — искать в такой мешанине сосуд, тоненькую —
в полтора миллиметра — трубочку, к тому же запустевшую, не пульси-
рующую! Мне самому, когда работал хирургом, не раз приходилось
отыскивать артерии на руке, где не было никаких рубцов, гДе все мыш-
цы стройны, каждая лежит в своем четко видном футляре (у сосудов
тоже свои соединительно-тканные футляры), и все-таки, если не увидел
или не нащупал сразу пульсирующий сосуд, на лбу обязательно высту-
пит испарина: «Где же он, черт его побери?»
Василий Иванович крякнул:
— Эх, на каком протяжении пришлось раскрывать! Ах, на каком...
Евгений Васильевич, дай-ка пощупаю...
Положив обтянутый стерильной резиной палец на cdc/д, Колесов-
младший Сказал:
— Нет пульсации.	*
— Нет?.. Всё равно — функциональную пробу. Пережми,— сказал
отец.	‘
Евгений Васильевич стянул артерию резиновой трубочкой.
Леоско уставился в циферблат. Потом сказал:
— Одна минута.
— Нет реакций,— сказала Нелли Германовна, не отрываясь от кар-
диоскопа.
— Две минусы..;— сказал Леоско. И спустя еще немного. —‘ Три...
— Никакой реакции;	........
— Ну вот: рубцы, спайки. Сосуды изменены. Тут бы острый инфаркт
оперировать, как у Максимова был. Вот тогда сразу'сделали, и никаких
изменений Нелли Германовна у него теперь не отмечаеп Все восстал о -
25
вилось,— сказал Колесов-младший и снял с артерии трубочку.
Теперь оставалось только сшить сосуды.
— Ну все,— сказал Колесов-старший.— Я могу идти.
— Погодите, Василий Иванович,— сказал сын.— Мало ли что еще бу-
дет. Не размывайтесь.
Он не в первый раз это оперировал — сначала помогал отцу, по-
том уж и сам. Но когда Василий Иванович здесь, ему все же спокойнее.
Ассистенты поменялись местами. Против Колесова-младшего стояла
Надежда Михайловна. Она в центральной институтской лаборатории за-
нимается сосудосшивающими аппаратами. Вот и стала теперь на место
первого ассистента — с аппаратом.
Евгений Васильевич вывернул и надел на крохотную лапку аппарата
конец отрезанной грудной артерии.
Потом рассек венечный сосуд и вздохнул.
— Просвет есть? — спросил Василии Иванович.
— Нет.
— Пройдите ниже,— Василий Иванович с места не двинулся, но бы-
ло видно, как его тянет к столу. Он не хотел подменять сына, а руки
рефлекторно пытались делать то, что привыкли.
Евгений Васильевич отсек измененную ткань и стал надевать венеч-
ный сосуд на другую лапку аппарата, но у него ничего не получилось
(сосуд был очень неудачный).
Через несколько минут сказал:
— Все. Не разбортовывается, Василий Иванович. Надо вручную. Шей-
те вы.
Он мог бы начать шить сам. Он не раз шил такие тонкие сосуды в
эксперименте и аппаратом, и вручную. И тогда, когда оперировал Мак-
симова с острым инфарктом, он шил тоже вручную. Но сейчас он уже
устал и изнервничался — сначала сосуд выделялся плохо и с аппаратом
получилась заминка. В конце концов не в том дело, что сегодня он сде-
лает не все... Главное, не повредить...
!— Хорошо,— сказал Василий Иванович.— Пустите меня.
Евгений Васильевич отодвинулся. А операционная сестра поставила
перед глазами Колесова-старшего большую увеличительную линзу.
— Следите, чтобы блики мне не мешали,— сказал Василий Ивано-
вич.— Так. Так. Промыть... Во-во! Получилось отлично... Отлично. Держи-
те ату нитку. Теперь эту— Еще шелк, Зоя Викторовна. Так. Так. Снимай-
те аппарат. Тихо! Тихо! Тихо... Спокойно... Не торопите меня. Все делает-
ся. Вижу. Вижу. Вижу. По-другому линзу! Блики мешают. Бли-ки! Вижу...
Сделайте, Евгений Васильевич, так, чтобы я хорошо видел просвет со-
суда-.
Без линзы ничего нельзя было делать. Тонкая, коротенькая — всего
восемь миллиметров — иголочка. Нить толщиной с женским волосок.
М
Край сосуда нельзя ничем придерживать. Антонина Николаевна «расправ-
ляла» его, прыская в просвет из шприца струйкой физиологического ра-
створа. А Василий Иванович все приговаривал:
— Снова блики. Плохо. Теперь хорошо. Очень хорошо. Смотрите,
чтобы нити не пошли взахлест. Не тяните, черт побери. Это же нежное!
Это сразу прорежется... Подайте мне черную нить для шва. Вот!.. Не
вижу, ах, не вижу — очки чертовы мешают: там блики и в них блики...
Он сказал мне:
— Борис Генрихович, снимите с меня очки, пожалуйста. Только осто-
рожненько, не запачкайте что-нибудь стерильное. Мне линзы хватит, она
сильная, а то — сплошь блики. Так». Теперь вижу!.. Зоя Викторовна, еще
черную нить... Пожалуйста». Так! Да не путайся, не путайся. Ах, зацепил!
Пинцет мне... Теперь подайте заднюю стенку... Во-во-во-во! Отлично.
Он проводил тончайшую круглую иглу, а затем и длинную черную
нейлоновую паутину сквозь ненадежную дряхлую стенку венечной арте-
рии и сам себе подсказывал: «Тихо-тихо-тихо и еще тише!.. Мне бы
только вот эту ды-рочку уви-деть, из ко-то-рой кровь...»
— Ну а теперь подтяните как следует,— сказал он Евгению Василье-
вичу и Надежде Михайловне, прежде чем срезать нити.— Чтоб я видел,
что я тут наделал... Хорошо! Хорошо сделал. Снимайте зажимы.
Он действительно хорошо сшил сосудики. Краешки тонких живых
трубочек были чуть вывернуты, и в месте соединения получились как бы
фланцы, которые бывают на трубах тепловой сети. Эти крохотные флан-
цы были плотно сомкнуты, и новый сосуд был напряжен теперь так, что
глазу заметно. Он даже чуть вздыбился, когда зажимы сняли и по нему
под напором пошла в сердечную мышцу кровь, которой сердцу уже
много месяцев не хватало.
Василий Иванович отодвинулся от операционного стола, и Колесов-
младший вместе с ассистентами стал зашивать сердечную сумку.
Профессор снял перчатки, скинул в углу стерильный халат и вы-
шел.
Нелли Германовна продолжала следить за линиями на кардиоскопе,
но уже не так пристально, а Леоско решительно отодвинул в сторону
аппарат искусственного кровообращения, который, к счастью, на этот
раз опять не понадобился, хотя и мог понадобиться, и на такой случай
все здесь было готово.
Через полчаса операция кончилась, и Евгений Васильевич пригласил
меня в кабинет отца пить чай.
...Василий Иванович помешал в стакане ложечкой и сказал почти
про себя:
— Ну, пока все спокойно. Хоть и не гладко шло, но получилось
очень ровно все. И анастомоз работает, и сдвигов никаких не было в со-
стоянии. Вот что значит молодой организм — ведь сорок два года все-
27
го! Отлично перенес! И дальше пойдет хорошо. Такие все хорошо идут.
У меня уже опыт... А вот завтрашний пациент — совсем другое дело.
Шестьдесят лет. Тоны совсем глухие. Совсем-совсем. Для него опера-
ция — тяжелей болезни... Вот и думай: оперировать — так неведомо чем
кончится. Не оперировать — известно чем...
По-моему, Василий Иванович слегка покривил душой. Ведь все бы-
ло заранее рассчитано, продумано, приготовлено на любой поворот со-
бытий — так, чтобы за этим поворотом не оказалось беды.
Иные авторы (даже очень маститые) любят расписывать муки хирур-
га в канун сложной операции — мысли о жизни и смерти, о могущест-
ве и бессилим медицины и тому подобное. И даже специально оснаща-
ют обстановку, в которой герой находится, какими-нибудь атрибутами,
кои должны делать течение мучительных мыслей более поэтичным. А на
деле хирург поистине сострадает своему пациенту, но не столь теат-
рально. Его сострадание — в действии. Во внимательности, в обстоятель-
ности подготовки операции. Он мыслит не поэтическими всхлипами, а
профессиональными терминами, и накануне ему лучше всего как следу-
ет выспаться, прийти в операционную свеженьким, проверить, все ли го-
тово, и приступить к делу.
Назавтра операцию снова начал Колесов-младший.
На кардиоскопе Нелли Германовну тревожили лишние зубцы, то и
дело появлявшиеся. Леоско и покурить не удавалось — у анестезиоло-
гов, когда больной такой трудный, дела очень много.
Но все обошлось опять. Василию Ивановичу, хоть он и был готов —
помыт и облачен в стерильное, вмешиваться нужды не появилось.
Когда сосуд был сшит, он сел рядом со мной на табуретку и стал
говорить, что теперь им предстоит поточнее определить, в каких имен-
но случаях операция целесообразна. Кажется, можно расширить немно-
го показания, потому что удается помочь даже вот таким пациентам, как
сегодняшний. Теперь работать будет легче, потому что теперь по этой
теме они ведут комплексные исследования с институтом, которым ру-
ководит академик Б. В. Петровский.
Важно только убедить терапевтов, что эффект получается хороший.
К тому, что оперируют пороки сердца, они привыкли давно. А вот к
операциям при коронарной болезни еще не привыкли.
Но и им, хирургам, немало еще предстоит работы, чтобы вот в каж-
дом случае все обходилось так же удачно, как сегодня и как вчера.
«Работы еще пропасть...»
Этот рассказ — не об ошибках гения. Он о том, как истинно великий
ученый и человек даже в ошибках своих открывал путь для дальнейше-
го движения познания.
I
Немногим из ученых достались при жизни столь же громкая слава,
столь полное и главное — всеобщее признание, как Ивану Петровичу
Павлову.
Правда, он прожил до восьмидесяти шести лет. Будь суждено' та-
кое завидное и благополучное долголетие Эваристу Галуа, убитому
юным, или Грегору Менделю, скошенному болезнью в шестьдесят один
год, и они тоже дождались бы признания, очень ими, конечно, желан-
ного, но, увы, так и не услышанного (мы ведь теперь точно знаем даты,
когда они прославились наконец). Впрочем, не в одном долгожитии де-
ло: за те четыре-пять десятков лет, которые отделяли расцвет творчест-
ва Павлова от их творчества, существенно изменилось отношение к нау-
ке — она уже многое столь явственно переменила в мире, что к ее дви-
жению принялись присматриваться с возрастающим вниманием, ожидая
от нее все больших благ.
В 1904 году Павлову была присуждена Нобелевская премия по фи-
зиологии и медицине — он стал четвертым по счету лауреатом среди
коллег-медиков. Первым был Эмиль Беринг, что создал спасительную
противодифтерийную сыворотку. Вторым — Рональд Росс, раскрывший
29
тайну малярии. Третьим — Нильс Финзен — создатель метода лечения
кожного туберкулеза ультрафиолетовыми лучами. Павлова же удостои-
ли награды за теоретические работы — за исследования функций глаз-
ных пищеварительных желез, которым он посвятил более пятнадцати
лет труда, и потому профессора Каролинского медицинского института,
пожалуй, в какой-то мере отступили от буквы завещания Альфреда Но-
беля — ведь премии он учредил для тех, «кто в течение предшеству-
ющего года принесет наибольшую пользу человечеству». Но будь Но-
бель жив, он поддержал бы это решение, ибо, когда он был жив, он
очень интересовался работами Павлова и специально пожертвовал круп-
ную сумму на расширение лаборатории Ивана Петровича в Институте
экспериментальной медицины.
Не было в тогдашнем ученом мире людей, которые оказались бы
несогласны с этим решением. Павловские исследования с неведомой
прежде полнотой раскрывали картину деятельности важнейшей физио-
логической системы организма животного. Причем от исследований всех
предшественников, изучавших пищеварение, работы Павлова отличались
немыслимой дотоле достоверностью добываемых фактов. Прежде фи-
зиолог, делая вывод из своих изысканий, непременно должен был учи-
тывать, что само его вторжение в подопытный организм, сам экспери-
мент искажает картину процесса. Павлов же со своими учениками раз-
работал удивительные операции. Он выкраивал из желудка собаки ма-
ленький «желудок-свидетель» \ изолированный от пищеварительного
тракта, сохранявший все нервные и сосудистые связи с «большим же-
лудком». Затем он вылечивал собаку от перенесенной травмы, получал
сквозь фистулу из «желудка-свидетеля» сок, измерял его количество и
активность, узнавал все, что происходит во время пищеварения в «боль-
шом желудке». По этой принципиальной схеме были построены и дру-
гие его операции и методики для исследования пищеварительных про-
цессов в кишечнике, функций печени и поджелудочной железы... Пла-
сты неведомого, им поднятые, были невиданно огромны и благодаря
его феноменальной работоспособности, и благодаря его гениальной про-
зорливости, и еще потому, что вослед Карлу Людвигу, у которого учил-
ся в 1884-м в Лейпциге, он превратил исследование из дела одиночки в
творчество коллективное. Не только два штатных приват-доцента и один
прозектор кафедры, которую Павлов возглавлял в Военно-медицинской
академии, не только четыре или пять штатных физиологов отдела, кото-
рым он руководил в Императорском институте экспериментальной ме-
дицины, но и десятки «вольных бесплатных помощников» — врачей, при-
ходивших к нему готовить диссертации на степень доктора медицины,
* Эту операцию И. П. Павлов разработал вместе со своим учеником
П. П. Хижиным.
30
ставили одновременно десятки кропотливых экспериментов по павлов-
ским методикам. Индийский бог Шива мог только завидовать — столь
многоруким оказался Павлов. Он с удивительной точностью разделил ог-
ромную проблему на несколько сотен конкретных задач и за обозримый
срок в полтора десятка лет просто создал целую область физиологиче-
ской науки — описал наново всю физиологию пищеварения.
Для решения задачи такого объема никому еще не хватало одной
жизни.
Коллеги из Каролинского медицинского института, на которых было
возложено присуждение высокой премии, не только ознакомились с тру-
дами Павлова по опубликованным на европейских языках книгам и жур-
нальным статьям, но еще и посетили ученого в Санкт-Петербурге, при-
сутствовали на его экспериментах и на его удивительных операциях. Их
потрясли ювелирное мастерство и невероятная скорость, с какими он опе-
рировал своих собак, не переставая при этом непрерывно осыпать сво-
их ассистентов какими-то словами, которые по недостаточному знанию
русского языка шведские профессора не понимали — и к счастью. Он
был темпераментен, порывист и стремителен. Взгляд был пронзителен.
Суждения кратки и точны.
И — ни тени претенциозности.
...Итак, в 1904 году пятидесятипятилетний Павлов первым из ученых
России стал лауреатом Нобелевской премии. Ни одна из тогдашних по-
честей в тогдашнем мире, преисполненном почтения к титулам, званиям,
богатству и наградам,— медали, премии, степени «honoris causa», кото-
рые Павлов получал от академий, университетов и научных обществ мно-
гих стран и до 1904 года и после, не шла в сравнении с этим междуна-
родным признанием его научных заслуг. Вручая тяжелую золотую ме-
даль, почетный диплом и чек,— а вес медали и число нулей на преми-
альном чеке тоже произвели на публику огромное впечатление,— сам
шведский король приветствовал Павлова специально выученной русской
фразой «Как ваше здоровье, Иван Петрович?». И быть может, именно с
тех пор среди коллег Павлова, говоривших на языках, в которых поня-
тие «отчество» не существует, и стало входить в привычку обращаться к
нему в знак особого почтения на русский лад «Ivan Petrovitch». Даже
английские и американские издатели, вопреки правилам своего языка,
ставили на титуле переводов его трудов «by Ivan Petrovitch Pavlov».
А еще тридцать лет спустя на приеме участников XV Международ-
ного конгресса физиологов в Большом зале Московской консерватории
он был назван коллегами «Princeps physiologorum mundi», то есть вож-
дем, главой, «первым из физиологов мира».
Впрочем, первым Павлов считался среди физиологов уже с 1904 го-
да. Ему оказывали особые знаки уважения на международных съездах,
где он всякий раз делал сообщения о новых своих изысканиях, изумляв-
31
шие коллег. И хотя в своем отечестве, как известно, всего труднее быть
пророком, он и у себя дома, в России, тоже был окружен непременным
почетом. Была учреждена премия его имени за работы по физиологии.
Мракобесные газеты не смели более устраивать, как пресловутое «Но-
вое время» в начале девятисотых годов, свистопляску вокруг «безбож-
ных вивисекций» Павлова. Ему не довелось мыкаться из города в город,
на университета в университет, как Сеченову, которого он глубоко почи-
тал. Напротив, конференция профессоров Военно-медицинской академии
закрепила за Павловым исключительное право занимать кафедру физио-
логии бессрочно — до тех пор, пока он хочет сам на ней оставаться (все
остальные профессора, отслужив двадцать пять лет, обычно уволь-
нялись на пенсию). И в Российскую Академию наук он был единодушно
избран действительным членом, а заслуги соотечественников император-
ская академия не раз оценивала с невразумительностью, поистине -фе-
номенальной: великий Менделеев умер всего лишь ее членом-коррес-
пондентом, а ведь Павлов до последних дней своих гордился, что сту-
дентом получил пятерку по химии «у самого Дмитрия Ивановича». (И
даже титулованные особы вели себя при Павлове с неожиданной скром-
ностью, будучи осведомлены о том, что у него легко можно нарваться
на резкость, несмотря на чин и положение в свете.)
После Октября 1917 года руководители нового, Советского государ-
ства не раз специально подчеркивали свое уважение к Павлову и его,
Павлова, особую ценность для отечественной культуры. И в тяжком го-
лодном 1921 году Совнарком издал специальное постановление, подпи-
санное В. И. Лениным, в котором говорилось о «совершенно исключи-
тельных заслугах академика И. П. Павлова, имеющих огромное значение
для трудящихся всего мира», и о создании в кратчайший срок наиболее
благоприятных условий «для обеспечения научной работы академика Пав-
лова и его сотрудников».
...Сам же он никогда не упивался своей славой.
Однако и не проявлял ложной скромности. Знаки признания были
ему приятны» а цену своим работам он знал точную.
Знал, что создал крупнейшую физиологическую школу.
Знал, что идет в познании путями, которые никем еще не были про-
торены.
 Знал, что коллеги воспринимают его слова как откровение.
И еще он знал, что сегодняшнее знание — всегда относительно-, в
чем-то неполно и новые эксперименты могут вносить важные корректи-
вы » представления, которые сложились у него-и у-коллег в итоге мно-
голетней добросовестнейшей работы. Вот, например, слова, какими > он
закончил свое выступление перед высокой аудиторией одного из меж-
дународных научных конгрессов:	- * .	.. • >
«Я могу* в полной: обьентивностью- засвидетельствовать, что все нз-
32
ши'описанные факты — очень послушные, легко воспроизводимые фек-
ты. Я, при помощи моих сотрудников, которым я отсюда посылаю свою
сердечную благодарность, в моих двух систематических курсах об ус-
ловных рефлексах с полным успехом, приняв соответствующие меры, де-
монстрировал эти опыты; они демонстрировались также при докладах в
научных обществах и, наконец, многочисленным отечественным и иност-
ранным коллегам в наших лабораториях.
...С сформулированными выше понятиями можно плодотворно рабо-
тать. Действительность в руках других покажет — точны ли они, доста-
точны ли они».
Впрочем, хоть Павлов и говорил так, но смиренным и благостным он
тоже не был. И если у него уже сложилось мнение по какому-то вопро-
су, он это мнение отстаивал яростно. Нужны были терпение и веские до-
казательства, чтобы в чем-то его переубедить.
2
В том 1904 году, в котором эа исследования по физиологии пищеваре-
ния Павлову присудили Нобелевскую премию, в лаборатории Института
экспериментальной медицины был практикантом Василий Николаевич
Болдырев, бывший некогда студентом Павлова, затем — земским вра-
чом, затем врачом в одной из петербургских клиник.
Как и большинство павловских сотрудников, Василий Николаевич жа-
лованья по физиологическому отделу не получал. Зарабатывал он на
жизнь в другом отделе ИЭМа, где занимался изготовлением противодиф-
терийной и прочих сывороток. У Павлова он выполнял еще и функции
«вольного бесплатного помощника» на кафедре, демонстрировал студен-
там Военно-медицинской академии опыты на лекциях. Наградой за это
ему были результаты исследований, которые никто прежде не делал^ и —
в перспективе — степень доктора медицины, которую он давно уже мог
получить, оформив в диссертацию, например, свои работы по дифтерии,
удостоенные научной премии.
Темой опытов, которые Павлов поручил Болдыреву в 1904 году, бы-
ло функциональное состояние пищеварительного аппарата собаки при пу-
стом желудке. Работы по физиологии пищеварения Павлов в это Время
совершенно сознательно оттеснял на второй план. Главные задачи, кото-
рые некогда поставил перед собой, он считал все-таки уже решенными,
тем белее что результаты уже получили всеобщее признание. Конечно,
там оставалась еще бездна прелюбопытнейших загадок. Но ему хотелось
сосредоточиться на другом.	•	...... >
Он жил теперь в <миреусловных рефлексов, куда вторгся в- 1900
33
году вместе со своими учениками Снарским и Толочиновым, с которы-
ми впоследствии расстался из-за резких расхождений во взглядах.
„.Началось с'простого. Он давно открыл «психическую секрецию» —
слюна и желудочный сок у собак, оказывается, начинают выделяться еще
до того, как пища попадает в пасть и в желудок,— при одном виде пи-
щи, при одном ее запахе. Но затем оказалось, что слюна начинает выде-
ляться в ответ не только на вид или запах пищи, а на любой фактор, ко-
торый с достаточным постоянством сопровождал появление пищи. Такие
факторы, такие условия могли быть естественными — комната, где соба-
ку кормили, звуки шагов сторожа, звон миски. Сопровождающие усло-
вия могли быть искусственными, абстрактными; звонок, мигание электри-
ческой лампы, стуки метронома — даже одной какой-нибудь частоты...
Можно было вызвать рефлекторное отделение слюны на вспышку лам-
пы одного цвета и затормозить вспышкой другого цвета... Он вдруг по-
нял, что столкнулся с элементом, с единицей, клеточкой, кирпичиком, из
каких складывается поведение животного... Давным-давно Декарт описал
рефлекторную дугу. В четких демонстративных экспериментах великий
Сеченов выделил элементарный рефлекторный акт — основу деятельно-
сти нервного аппарата и самого головного мозга. Сеченовская школа те-
перь тщательно исследовала процессы распространения возбуждения по
нервным волокнам. Но между примитивными двигательными рефлекса-
ми, которые после Сеченова даже начинающий физиолог легко мог вос-
производить на простеньком препарате — нерв и мышца, аккуратно вы-
деленные из лягушачьей лапки, и механизмом поведения животных и
человека, поведения столь сложного и так удивительно целесообразного,
была пропасть.
Правда, Сеченов и другие мыслители того времени предполагали,
каким он должен быть — мост над этой пропастью между примитивным
двигательным рефлексом, сокращением мышцы в ответ на электриче-
ский разряд, пробежавший по нерву, и поведением высших животных.
Но их мысли были лишь предвидением, пусть и гениальным, как у Се-
ченова; они были архитектурными эскизами, но не были еще точным
описанием конкретных материальных конструкций, ощупанных, вымерен-
ных, взвешенных.
Теперь же Павлов ощутил, что натолкнулся на реальный злемент
конструкции этого «моста», соединяющего простейшие нервные процес-
сы, как тогда казалось, в значительной мере известные, и механизм
сложных проявлений высшей нервной деятельности, поведения, созна-
ния. В условных рефлексах он предугадал «клеточки», из которых по-
строены все процессы поведения,— и яростная реакция собаки, видя-
щей занесенную над нею палку, и галлюцинации больного и — пусть не
обвинят меня в кощунстве, но и это так,— даже творческий восторг ве-
ликого поэта: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!..»
34
О, конечно, ему хотелось повернуть к новой проблеме все внима-
ние, все силы — штатные и вольно-бесплатные — и на кафедре Военно-
медицинской академии, и в отделе Института экспериментальной медици-
ны. Но попробуйте-ка сделать этакий поворот «все вдруг», когда многие
годы и ты сам, и твои ученики были заняты другой темой и оставалось
там еще столько неисследованного! Да и «старую любовь», к тому же
счастливую, трудно оставить навеки... И потому еще многие годы про-
должались у Павлова исследования разных вопросов физиологии пище-
варения — и больших, и малых.
Вот был, например, вопрос из физиологии пищеварения, доделы-
вать, довыяснять который Павлов поручил Василию Николаевичу: тща-
тельно исследовать функционирование пустого желудка.
Собственно, что происходит в желудке, когда он пуст, вытекало из
величайшего множества проделанных опытов, в которых исследовался
желудок, наполняющийся пищей, разными ее видами. Любой такой опыт
начинается с регистрации исходного состояния. Было известно, что желе-
зы желудка выделяют, когда он пуст, не желудочный сок, содержащий
соляную кислоту и пепсин, а слизь. Следовательно, остальные пищевари-
тельные железы желудка должны находиться в относительном покое,
поджелудочная железа и печень — тоже.
И представьте себе: четырежды Иван Петрович поручал своим
«вольным помощникам» как следует пронаблюдать за состоянием пище-
варительных желез при пустом желудке и четырежды у четырех разных
экспериментаторов выходило бог знает что!.. У них получалось, видите
ли, что пищеварительные железы время от времени выделяли сок!..
Болдырев, хоть был уж очень тихий и даже робкий с виду, отличал-
ся удивительной работоспособностью и аккуратностью. Все-таки врач с
опытом, и в бактериологии приобрел навыки экспериментирования. Он-то
и мог выполнить сию работу без всяких несуразностей!..
И вот Болдырев принес Ивану Петровичу протоколы проделанных им
экспериментов.
И из этих протоколов, представьте себе, следовало, что при пустом
желудке и кишечнике поджелудочная железа собаки время от времени
и якобы с некоей закономерной периодичностью выделяет активный пи-
щеварительный сок и мускулатура желудка тоже работает весьма рит-
мично. Бог знает что!.. Павлов был просто возмущен. Надо же прорабо-
тать сколько-то в другой лаборатории, а потом и у него в лаборатории
целых три года и не научиться ставить чистый и точный опыт по методи-
ке, которая, можно сказать, у всех уже в зубах навязла!.. Конечно, Пав-
лов вспылил, швырнул протоколы, высказал Болдыреву все, что он ду-
мает об этой его работе, и предложил проделать все заново.
Спустя некоторое время Василий Николаевич попросил у Ивана Пет-
ровича разрешение доложить ему результаты работы, проделанной за-
Э5
ново, и когда стал докладывать, то, видите ли, у него вновь следовало,
что при пустом желудке и кишечнике, у голодной подопытной собаки
якобы с некоей закономерной периодичностью, будто бы им, Болдыре-
вым, точно подсчитанной, поджелудочная железа выделяет активный пи-
щеварительный сок, а печень — желчь, причем мускул-привратник, отде-
ляющий желудок от двенадцатиперстной кишки, время от времени раз-
мыкается и сок поджелудочной железы попадает в желудок, после чего
привратник замыкается снова, а железа на время перестает выделять
свой сок.
...Ну, знаете, когда человек уже третий год работает у вас бесплат-
но, с очевидностью не преследуя никаких узкокорыстных целей, терпит
при этом ваш весьма нелегкий характер, трудно заподозрить, что,
повторяя серию экспериментов, он снова допустил некие грубые элемен-
тарные ошибки в методике. Видимо, у уважаемого Василия Николаевича
ошибка, ведущая к такому абсурдному результату, носила характер бо-
лее тонкий, и потому имеет смысл, сдерживая, сколь возможно, раздра-
жение, выяснить совместно, чем же все-таки порочны обе серии болды-
ревских опытов, а равно и опытов, которые ставили его предшествен-
ники.
...Ну вот, совершенно естественно, что наблюдаемая Василием Нико-
лаевичем секреция относится к «психической» секреции, как у них на
кафедре говорилось несколько лет назад, а по принятой теперь терми-
нологии — к «условнорефлекторной»... Угу! Василий Николаевич считает,
что это исключено. Собака пищи не видит и запаха ее не чует... Но, быть
может, условным раздражителем является сам Василий Николаевич, ко-
торый собаку кормил? Что-с? Была взята другая собака, которую Васи-
лий Николаевич сам никогда не кормил? Но не считает ли он все-таки
возможным — хотя бы воз-мож-ным! — что во время опыта действова-
ли некие иные, не замеченные им по рассеянности раздражители, кото-
рые могли бы служить условными агентами для пищевого рефлекса?!
Что?! Например, появление посторонних лиц, звук шагов хотя бы?! .Или,
наконец, запах пищи, исходивший от самого Василия Николаевича, кото-
рый мог плотно перед опытом закусить, но, видите ли, обладает способ-
ностью столь бездумно и безапелляционно отрицать все, что ему гово\
рят, дабы помочь выяснить ошибку, и, вместо того чтобы учиться, ста-
вить чистый!., по-ни-ма-е-те ли, чистый! о-пыт!!! — считает себя вправе
продолжать нести свою несусветную чепуху, от которой уши вянут!!!
Нет!.. Нет! Никакого желания ни обсуждать, ни видеть эту мазню быть
не может!!! И вообще, милостивый государь, физиологический отдел Ин-
ституте Экспериментальной .медицины -г-не. богадельня, чтрбы. здесь за-
нималмсь черт..зицает. чем и черт знает как!!!
;Взвились. испещренные цифирью листки, шмякнулась об стену акку-
ратно .переплетенная .тетрадь, .хлопнул# дверь, простучали, по коридору
• . • • Л ” '• -•	• •. ••	...... ; . . . .	•	.....
з*
шаги, и все примолкло в деревянном домике физиологического отдела,
как всегда умолкает мир перед бурей и тотчас после нее.
...Павлов просто отказывался разговаривать более с Болдыревым и
слышать не хотел нм о нем, ни о работе его, ни обо всех этих дурацких
пустых желудках. Неделю не хотел. Месяц. А потом все-таки услышал,
что Болдырев ставит опыты уже не только над собаками, но и над са-
мим собой. Перед опытом голодает, тщательно чистит зубы, одевается
в особо чистую одежду, от которой ничем и пахнуть не может, и си-
дит с собакой в камере, изолированной от всяких звуков, по двадцать
шесть часов, не беря в рот ни крошки пищи, ни капли воды, и при этом
все-таки наблюдаются у голодных собак периодическая перистальтика
желудка, выделение пищеварительных соков, даже желчи, и все это
происходит в определенной закономерности...
Павлов не нашел ничего иного, как прийти в комнату, где работал
Болдырев, и попросить для ознакомления его протоколы. А затем засел
сам на сутки с лишним, голодный, рядом с собакой, и констатировал, что
Василий Николаевич совершенно прав, и эксперименты его безукориз-
ненны, и выводы из них — бесспорны. Сделано просто открытие, на-
стоящее открытие.
Ведь дело не только в том, что печень и поджелудочная железа вы-
деляют соки при пустом желудке. Обнаружены некие автоматические
процессы, четко привязанные во времени. Здесь есть что поизучать —
например, не является ли время фактором, провоцирующим условный
рефлекс? Работа первоклассная! А вот у него, Павлова, такой вот про-
клятый характер — прямо удержу нет...
За диссертацию «Периодическая работа пищеварительного аппарата
при пустом желудке» Василий Николаевич получил степень доктора ме-
дицины. Он был командирован на конгресс в Брюссель с докладом об
этой работе и сразу приобрел большую известность среди европейских
физиологов. И как только открылась на павловской кафедре должность
прозектора — с небольшим, увы, окладом, Болдырев был на эту долж-
ность принят, дабы не тратил времени на изготовление противодифте-
рийной и прочих сывороток, а занимался одной физиологией, к которой
у него несомненно — дар божий...
И после этой работы Болдырева последовала целая серия исследо-
ваний условных рефлексов на время.
3
Это был не первый и не последний случай, когда Павлову приходилось
отказываться от собственных суждений и публично признавать свою не-
правоту. Хоть он и понимал, что сегодняшнее знание относительно, ему
нужны были веские аргументы, дабы убедиться в своей неправоте, и
нужно было время, чтобы ««созреть» для отказа от заблуждения.
37
...Ивану Петровичу было семьдесят три года в мае 1923 года, когда
Он в сопровождении своего старшего сына Владимира Ивановича, про-
фессора-физика, отправился в длительную зарубежную поездку. По
маршруту и длительности она была одной из самых больших зарубеж-
ных поездок в его жизни — неделя в Финляндии, полтора месяца во
Франции, затем через океан в Соединенные Штаты, там — турне с док-
ладами по американским научным центрам, затем — Англия, где в
Эдинбурге собирался очередной международный конгресс физиологов.
Затем снова Франция — и лишь в середине сентября наконец домой. .
В СССР этой поездке придавали большое значение. В страны, где га-
зеты были полны измышлений об уничтожении большевиками культуры,
ехал с докладами о своих последних работах глава всемирно известной
научной школы — это было наилучшим опровержением клеветы, изли-
ваемой на Советское государство: русская наука живет и развивается.
В той поездке в Нью-Йорке произошло неприятное происшествие.
Павлов с сыном собрались ехать без провожатых в Нью-Гевен, Бостон
и Чикаго и явились на вокзал не к самому отходу, а — по российской
привычке — загодя, и в вагоне очутились самыми первыми из пассажи-
ров — даже проводника на месте не было. Спустя минуту три каких-то
американца, здоровенные, мрачноватого вида, вошли следом и вроде бы
замешкались в дверях. Владимир Иванович был в купе, стоял на сиденье
и укладывал в багажную сетку чемоданы. А Иван Петрович поджидал в
коридоре. Вдруг двое из трех, мешкавших, быстро к нему подошли,
схватили, уперли в бок нечто твердое, обдали вонью табачной жвачки,
молниеносно ощупали, выдернули из внутреннего кармана бумажник,
швырнули Павлова на сиденье и смылись, прихватив заодно еще и один
чемодан.
Все свершилось мгновенно. Полисмены и появившиеся железнодо-
рожники только руками разводили. И теперь невозможно было ехать из
Нью-Йорка по маршруту, столь хорошо заранее обдуманному, дабы по-
видать американских коллег, с которыми он был знаком и лично, и за-
очно — по многолетней переписке и обмену работами и которые очень
ждали Павлова и его докладов про новые исследования условных реф-
лексов.
Все, что осталось после месяца во Франции от валюты, полученной
в Академии наук на поездку, да толика денег, взятых из Гельсмнгфор-
ского банка, где на счету Павлова были некоторые накопления, как тогда
говорилось «еще с мирного времени»,— итого полторы тысячи долла-
ров плюс паспорта с визами исчезли вместе с бумажником.
И особенно огорчительным казалось вот еще что: Павлов никогда
ие носил с собою денег, никогда сам ни за что не расплачивался. Еще
в 1881 году, когда ом и Серафима Васильевна, поженившись, жили в ка-
зенной университетской квартире ого младшего брата, мимика Дмнт-
рия Петровича, ассистента Менделеева, в их молодой семье скоро бы-
ло установлено, что разумно распоряжаться семейными средствами он
не может: достаточно было ему по дороге из клиники Боткина за вер-*
путь в книжную лавку — и конверт с жалованьем «врача для усовершемг*
ствования» весьма тощал. Самые первые годы, пока он не стал приват-
доцентом, деньги нужно было уметь считать, а он так любил книги, что
вопреки обычаю даже в качестве жениховского подарка невесте избрал
«Основания социологии» Спенсера и подписал: «Горячо желающий тебе
правды, твой Иван Павлов».
Он был слишком постоянен в привычках и привязанностях, в том
числе — к книгам, и потому было постановлено, что денежными делами
он ведать не будет. Впрочем, это было удобно, ибо освободило голоэу
от ряда посторонних мыслей в пользу главных, излюбленных — по фи-
зиологии. Так он и жил, не нося денег, не ведая ими — и когда их бы-
ло 8 обрез, и когда их стало вдоволь. Своих «карманных» расходов у
него не было. Не курил. Книги заказывал. От лаборатории до Военно-ме-
дицинской академии, от Института экспериментальной медицины до до-
му — с Аптекарского острова на Васильевский — он всегда для здо-
ровья ходил пешком. И хотя он сломал бедро в 1916 году, и нога стала
короче, и он хромал, все же всегда ходил крайне быстро — немногие
годились в попутчики. По другим же странам он никогда не путешество-
вал в одиночестве — то с Серафимой Васильевной, то — с сыном... И в
этой поездке деньгами тоже ведал Воля, Владимир Иванович. Но как на
грех они с ним вдруг решили, чтобы бумажник в дороге хранился у
Ивана Петровича, который ни за что не расплачивался и потому не мог
к бумажнику привлечь внимание,— они же знали, что в Нью-Йорке «ша-
лят». Перед выходом из пансиона на вокзал Владимир Иванович от-
ложил, сколько нужно на ближние расходы, в портмоне — вот и все,
что осталось.
...Они появились в Рокфеллеровском институте медицинских исследо-
ваний — расстроенные, разбитые. Институт был пуст. Наконец нашли
Фебуса Левина, биохимика, учившегося когда-то у Павлова, а с 1900-го
поселившегося в Нью-Йорке, и еще доктора Пирса. Коллеги возмуща-
лись, уговаривали, что все уладится и вся поездка состоится. А Павлов
твердил, чтобы ему одолжили денег на немедленное возвращение до-
мой — там он будет в безопасности! Он пуще всего страдал от пере-
несенного унижения, от пережитого ощущения полной своей беспомощ-
ности. Коллеги предлагали ему деньги от себя. Предлагали субсидию от
института — столько, сколько нужно, чтобы совершить намеченную по-
ездку, но в субсидии он тоже видел только унижение — «Домой! До-
мой!»
Левин увез Павловых к себе на квартиру — быть может, домашняя
обстановка успокоит. Пирс принялся звонить в Бостон физиологу Уолте-
РУ Кеннону — давнему заочному другу Павлова. Кеннон стал звонить
квартиру Левину, успокаивать, просить, чтобы Павлов принял инети-
'^скую субсидию. Наконец родился выход — Павлову дадут деньги, а
91* вернет их из гонорара за лекции, которые прочтет перед ученой ауди*
Т0Рией. Никаких субсидий — плата за работу. Вначале речь даже пошла
° том, что лекционное турне будет большим — с выступлениями и пе-
РвД неспециалистами. Кеннона просили организовать их побольше, но
с°5рался директорат фонда, которому принадлежал Институт медицин-
сю*х исследований, и было постановлено, что лекции оплачивает фонд —
Ст°Имостью поездки. Пускаться в излишние хлопоты нечего.
К этому времени Павлов окончательно пришел в себя и перестал
СетОеать на унизительность ситуации. Да и впрямь глупо было прита-
Щн^ься сначала за семь или, того больше, восемь тысяч верст и тотчас
поворачивать оглобли, ничего и никого не повидавши, никакими мысля-
*** с коллегами не поделившись...
1 июля 1923 года, возвратясь из Бостона а Нью-Йорк, Иван Петрович
налИсал в Петроград жене Серафиме Васильевне:
«Милая, дорогая Сара. Мы живы и здоровы и продолжаем наше пу-
тешествие по Америке, хотя с нами и случилась большая неприятность
нвД®ля тому назад. Когда мы из Нью-Йорка собирались ехать в Нью-Ге-
вэн' на вокзале у нас, т. е. у меня, вытащили деньги...
Из Бостона отправились в «Вудхолл» 1, это морская (на океане) био-
логическая станция.
Поместились отлично у физиолога Лёба. И муж и жена — любеэ-
нейщИе люди.
Природная обстановка великолепна, как бы Силламяги2, только еще
лУчц*е. Здесь на лето как на дачу, и вместе на работу около моря, со-
бнрз^тся многие американские биологи, с которыми нас и познакомил
Лёб. Биологи попросили меня сообщить о нашей работе, и третьего Дня
я эго сделал. Собралось много народу — человек сто. Доклад мы дела-
ли вДвоем с Волей. Я короткими фразами говорил по-русски, а Воля пе-
Рев0Дил по-английски...»
Он не случайно написал, что говорил короткими фразами. С ним
бывал0: начаа лекцию перед иноязычной аудиторией, он увлекался и за-
бывал 0 переводчике и говорил иногда несколько минут без передыш-
ки» а аудитория молчала и слушала удивительные модуляции его голоса,
упивалась красочностью жестов... ни слова при этом не понимёя. Джон
Келло^ американский врач и его последователь, писал о Павлове: «ЕСли
бы он нс был ведущим физиологом мира, он легко мог быть величай-
шим Драматическим актером».
* В современной русской транскрипции «Вудс-холл». .
Дачна* местность в Эстонии., где до революции Павлов а течение
многих леу жцл вместе с семьей,.
40
«...Публика заинтересовалась и была довольна, много аплодировала.
После доклада было немало разговоров...»
Вот и все, что он написал о своем докладе. Остальное и в этом
письме (и в следующем — тоже) было про житейские дела:
«...После лекции вечером на пароходе отправились в Нью-Йорк. На
пароходе часик-другой покачало, так что оба сделали возлияния богу
моря, но затем вступили в тихую полосу и мирно проспали до Нью-
Йорка...
От тебя в Нью-Йорке до сих пор нет письма. Что эго значит? Конеч-
но, беспокоюсь. Как живешь? Приехали ли Хмельницкие?
Горячо, горячо тебя оба целуем. Твой Ваня».
Потом он писал о новом посещении Рокфеллеровского института ме-
дицинских исследований, об обеде, который устроил в его честь Фебус
Левин, о том, что вечером отправятся в Вашингтон «специально для Во-
ли» — сыну-физику нужно побывать в каком-то из тамошних физиче-
ских институтов, «да и интересно посмотреть столицу Штатов». После Ва-
шингтона — Чикаго, а затем — маленький городок Баттл-Крик...
«...где имеется санаторий того доктора, который дал нам фотогра-
фию с приемными детьми (Джон Келлог.— Б. В.). Вчера нас доктор во-
зил к краснокожим индейцам. Завтра в нашу честь дается банкет, а пос-
ле него придется опять читать речь...»
Доклад, читанный им в Вудс-холле, не сохранился.
Доклад, сделанный в Баттл-Крик, напечатан в журнале, который из-
давал Келлог.
Опубликован и следующий доклад Павлова — на физиологическом
конгрессе в Эдинбурге, куда он поехал, завершив свое турне по Амери-
ке,— в августе. В докладе — почти все, что было читано в Батгл-Кри,<,
правда, он написан лучшим английским языком, чем текст, напечатанный
в «Бюллетене санатория в Баттл-Крик», который перевел с русского Вла-
димир Иванович,— из более поздних писем будет ясно, почему это. Ко-
нечно, есть и другие редакционные изменения — каким-то вопросам
уделено больше места, каким-то меньше, но принципиального различия
нет, и это естественно. Наивно было бы ждать, что в каждом новом го-
роде, где он был за одно путешествие, Павлов стал бы докладывать неч-
то принципиально отличное по содержанию. Его задачей было ознако-
мить коллег с результатами работ за последние годы, которые из-за вой-
ны и блокады и прекращения научного обмена не увидели еще света
в доступных им зарубежных журналах.
К таким сообщениям он всегда готовился очень тщательно, чтобы
коллеги могли ясно представить себе методики и ход исследований, ход
его мысли. Чтобы они могли опыты воспроизвести сами. («Действитель-
ность в руках7 других покёжёт — точны ли они, достаточны ли они»).
Но кому в голову пришло бы проверять Павлова, чьё каждое слово
41
воспринималось как откровение! Учиться у него — о да! Учиться к не-
му приезжали не только со всей России: стажировались до войны в фи-
зиологическом отделе ИЭМа и американцы, и немцы, и голландцы, и
японцы. И сейчас, в 1923-м, когда в России времена нелегки, обучаемся
в ИЭМе доктор Гент из Балтиморы. Учиться — о да! Идти его путем, как
пошли многие американские психологи, начиная с самого Уотсона, пре-
зидента их ассоциации,— о да! Но проверять — это никому и в голову
не придет. Ведь известно, сколь Павлов строг в оценке достоверности
получаемых результатов! Не было еще случая и быть не могло, чтобы
Павлов сообщил нечто, в справедливости чего он не был совершенно
уверен.
В подготовленном заранее тексте доклада в Баттл-Крик, который пе-
ревел на английский Владимир Иванович, не было одного пункта, по-
явившегося потом в журнале. Эта часть сообщения Павлова была за-
стенографирована и напечатана в виде примечания к соответствующему
разделу. Обдумывая, сначала дома, затем во Франции, потом на гигант-
ском пароходе «Маджестик», перевозившем его и сына через океан, и
в Нью-Йорке, что он будет сообщать коллегам, Павлов не собирался
говорить об этом пункте, этих экспериментах и выводах. И лишь начав
свою речь, решился вдруг сделать дополнение, которое, конечно, считал
важным. И в тексте, подготовленном позднее для Эдинбурга (снова на
пароходе), это дополнение появилось тоже. Оно касалось вопроса, вы-
ходящего далеко за рамки одной физиологии. Речь шла о коренной
проблеме эволюции — о механизме наследования признаков.
Он сказал в Эдинбурге:
«Последние опыты, которые пока еще не закончены, показали, что
условные рефлексы, т. е. высшая нервная деятельность, наследуются.
Сейчас закончены опыты на белых мышах. Образованы условные рефлек-
сы на электрический звонок таким образом, что животные тренировались
бежать к месту кормления, когда звучал звонок. Были получены следую-
щие результаты: первому поколению мышей понадобилось 300 уроков.
Нужно было комбинировать 300 раз кормление мышей со звуком звон-
ка, для того, чтобы приучить их бежать к месту кормления, когда они
услышат звук звонка. Для второго поколения потребовалось 100 уро-
ков, чтобы получить тот же результат. Третье поколение показало то же
самое после 30 уроков. Четвертому поколению было достаточно 10 уро-
ков. Пятое поколение, которое я наблюдал перед отъездом из Петро-
града, выучилось после 5 уроков. 6 поколение будет испытано после
моего возвращения. Я думаю, что весьма вероятно, что после некото-
рого времени новое поколение белых мышеи будет бежать к месту
кормления после звонка сразу без каких-либо предварительных уро-
ков...*
42
В Баттл-Крик этот пункт доклада был еще более развернут. Изложе-
ние опытов с белыми мышами он дополнил таким рассуждением:
«...Хорошо известно, что цыпленок, только что выйдя из яйца, не-
медленно начинает клевать любое темное пятно на полу, пытаясь себе
найти какое-нибудь зерно. Этот пример показывает, что есть прирож-
денный рефлекс от глаза до пищевой реакции. Почему же мы не можем
получить (образовать) такую же реакцию, но не от глаза, а от уха, как
это было показано в случае с белыми мышами».
4
Иван Петрович, конечно, представлял себе, что речь идет о вопросе куда
более широком, чем «превращение условных рефлексов в безусловные».
Условный рефлекс — не что иное, как признак — более стойкий или
менее стойкий, но признак, приобретенный животным в его индивиду-
альной жизни. Рефлекс безусловный — это признак врожденный, на-
следственный.
Если считать доказанным, что условные рефлексы наследуются, пре-
вращаются в рефлексы безусловные, то есть из приобретенных призна-
ков в признаки врожденные, значит, становится ясен путь совершенст-
вования высшей нервной деятельности, механизма высших отделов моз-
га.
Если считать доказанным!
Столетие назад Жан-Батист Ламарк провозгласил первую теорию
эволюции жизни. Умозрительно он представил себе и миру лишь един-
ственный путь для нее — стремление земных существ к совершенство-
ванию во имя достижения высшей целесообразности, приспособленно-
сти к природе. Оно-де проявляется в упражнении животными одних ор-
ганов и в неупражнении других, в итоге чего одни органы развиваются,
а другие атрофируются и даже исчезают. Один из ламарковых приме-
ров стал позднее «притчею во языцех». Оттого что жирафы из поколе-
ния в поколение тянулись к листьям на деревьях, рассуждал он, их шеи
постепенно от упражнения делались все длиннее. Каждое удлинение пэ-
редавалось по наследству, и совершенствование прогрессивно продол-
жалось...
Дарвин увидел другой путь эволюции — жестокий путь естественно-
го отбора в борьбе за существование, идущей между множеством ви-
дов существ и между множеством существ внутри вида. Не «заложенное
свыше» стремление к совершенствованию, а случайные изменения — те
из многих случайных изменений наследственности, которые (снова же по
случайности) принесли благоприятный признак, дающий преимущество в
П
борьбе за жизнь,— вот что движет совершенствование выживающей ча-
сти вида и вот что создает иллюзию стремления к целесообразному при-
способлению.
Но Ламарка Дарвин не зачеркивал и возможности наследования бла-
гоприобретенных признаков не отрицал. Он только отводил ей второ-
степенную роль.
И до 1900 года мир даже не знал имени Менделя, современника
Дарвина, который первый понял, что каждый признак, какой проявится
у будущего организма, запрограммирован в сочетании двух «наследст-
венных задатков», материальных «элементов», по одному (не иначе!) пе-
редаваемых половыми клетками отца и матери. Лишь изменение соче-
тания элементов ведет к изменению признака, так утверждал Мендель.
Позднее его последователи в наблюдениях и опытах открыли, что
может случайно изменяться и сам «элемент», «наследственный задаток»,
получивший имя «ген», а вслед за геном — и признак. Но из множества
случайных изменений наследственности суровый естественный отбор со-
храняет лишь немногие, дающие преимущество.
...Павлов пришел к биологии через книги Писарева, первого про-
пагандиста дарвинизма в России. Конечно, за популярным писарееским
изложением последовал Дарвин в подлиннике. Но именно сам Дарвин,
отметавший телеологическую идею Ламарка об изначальном стремлении
существ к совершенной гармонии с природой, со средой. И именно сам
Дарвин, все же допускавший наследование приобретенных признаков «по
Ламарку».
Павлову был пятьдесят один год в 1900-м, когда родилась генетика.
Ему тогда было не до нее — он заканчивал основные работы по физио-
логии пищеварения и погружался в мир условных рефлексов.
И ему было около пятидесяти, когда в русской печати появились
отголоски яростной полемики между биологом Августом Вейсманом, От-
рицавшим возможность наследования приобретенных признаков, и фило-
софом Гербертом Спенсером, патетически восклицавшим, что, если На-
следования приобретенных признаков нет, значит, не было и Эволю-
ции.
Напомним, что для молодого Павлова Спенсер был «любимый ав-
тор». И не только для Павлова. Россия в шестидесятых — семидесятых
годах прошлого века еще не знала марксизма, и в среде тогдашней ин-
теллигенции философия позитивизма, одним из родоначальников кото-
рого был Спенсер, имела немало приверженцев. Это философское тече-
ние, спустя три-четыре десятилетия выродившееся в такие крайние фор-
мы идеализма, как махизм, на первых порах привлекало умы тем, что
провозглашало опыт и непосредственное наблюдение как основу и ко-
нечную цель познания. Конечно, позитивизм казался куда привлекетель*
нее старых философских систем, объяснявших мир телеологически, умо-
44
зрительно, без опоры на данные, накопленные к тому времени естество-
знанием.
Спенсер одним из первых среди философов взял на вооружение
дарвинову теорию эволюции. Но он не был ни последовательным ма-
териалистом, ни диалектиком, а потому перенес эту теорию в область,
где она неприложима, и тем самым исказил ее. Он провозгласил есте-
ственный отбор и борьбу за существование законами эволюции не толь-
ко мира живой природы, но и человеческого общества. На этом он по-
строил свою социологию, которая воспевала волчий мир капитализма
как «органический строй», то есть как строй непреходящий и вечный.
Реакционная позитивистская социология в модернизированном виде и по-
ныне является на Западе краеугольным камнем идеологии капитализма,
который всеми силами тщится доказать свою жизнеспособность.
Павлова, с юности увлеченного одной страстью, в первую очередь
привлекли не социологические построения Спенсера, а то, что Спенсер
пропагандировал необходимость поиска объективного метода проникно-
вения в материальные основы психологии человека. Спенсер утверждал
также, что познание деятельности нервной системы лежит в изучении мо-
лекулярных процессов в клетках. То, что он был не физиолог, а фило-
соф и популяризатор, позволяло Спенсеру пускаться в такие предполо-
жения, которые ученые-исследователи поостереглись бы провозглашать
публично,— не потому, что они были так уж неверны, а потому, что они
не были аргументированы фактами, они были приблизительны. Но они
были дерзки и симпатичны Павлову и смыкались, как ему казалось, в
ряде случаев с идеями великих физиологов, которых он считал своими
наставниками,— Клода Бернара, Ивана Сеченова, Карла Людвига и пер-
вого из павловских учителей >— Ильи Циона. В споре Спенсера и Вейс-
мана ему не могла тогда импонировать позиция Вейсмана. Ведь, кстати,
она не пришлась по вкусу даже крупнейшему генетику Томасу Генту
Моргану — и тот пустился в свои классические опыты, мечтая в душе
опровергнуть Менделя и Вейсмана, и, вопреки этому, подтвердил их вы-
воды.
А «любимый автор» серьезно подвел Павлова — кстати, не единст-
венный раз...
(Нелишне напомнить, что к тому времени, когда разгорелась дискус-
сия между Спенсером и Вейсманом, уже вышел в свет и был хорошо из-
вестен в Европе «Анти-Дюринг», где Энгельс дал блестящий анализ обе-
их теории эволюции -г- и Дарвина и Ламарка — и доказал несостоятель-
ность последней.)	:
Проблема наследственности,, .проблема эволюции, высшей нервной
деятельности, была насущно важной и для Павлова.. Не . решив ее, да я
себя, он-не мог. бы ответить механику бытия сверхсложной. физиологи?
ческой системы, исследуемой им уже более двадцати лет, с той полно-
4$
той и точностью, с какою в начале столетия он разработал физиологию
системы пищеварения.
Однако область, в которую он вторгался теперь все глубже м глуб-
же, была неизмеримо более сложной и трудной, и его год от года все
сильнее одолевала тревога, что он не успеет сам узнать всего, что хотел
узнать, для чего в условных рефлексах нашел «число и меру».
И жизнь свою, которая в книгах о нем представляется так разумно
распланированной, он прожил в неистовом азарте поиска. Все в ней, да-
же обычай на три летних месяца бежать от лабораторий, не прикасаться
к научным книгам — только спорт, сад, прогулки, купанье, Шекспир, До-
стоевский,— даже это было подчинено одному: чтобы каждая минута
труда принесла максимальный результат. И он не раз резко отсекал и
отбрасывал то, что могло увести в сторону от поставленной задачи. Он
сконцентрировал свое внимание на работе одного — самого сложно-
го! — отдела центральной нервной системы: больших полушарий голов-
ного мозга, и неумолимо расставался с любимейшими учениками, если
они увлекались чем-то анатомически расположенным вне этого преде-
ла,— функциями вегетативной нервной системы, например, как Леон Ор-
бели. Он решил полностью получить все, что можно было добыть ме-
тодом условных рефлексов в различных его вариациях — в сочетании
с удалениями участков коры, например. Уже существовали и совершен-
ствовались другие методики — биохимические исследования нервных
процессов, электрофизиологические исследования. Они раскрывали но-
вые* стороны явлений, происходящих в различных отделах мозга, но за
каждым новым явлением лежала бездна неведомого, манящего за со-
бой. Уход в сторону был неминуем, и потому он запрещал в своих ла-
бораториях заниматься всем, что могло увести в сторону, он расставал-
ся с учениками, увлекавшимися биохимическими исследованиями и «про-
волочной физиологией». Он добивался, чтобы для них создавали новые
лаборатории — пусть идут своим путем. Но в его лабораториях должна
была решаться только одна проблема и только по одной методической
системе \ Распыляться он позволить себе не мог — непознанного была
бездна, его жизни не могло хватить, чтобы объять все.
Он все время помнил, что ему — восьмой десяток. И хоть по сию
пору он никогда не ощущал одышки, взлетая по лестницам, будто юно-
ша, хотя он ни разу ничего не забыл, только сделался дальнозорок, чи-
тал в очках, он все же помнил, что восьмой десяток — это восьмой де-
сяток! Осталось мало. Много меньше, чем нужно было!
1 Следует заметить, что все это относится строго к периоду до 1923
года. Позднее И. П. Павлов стал подготавливать биохимические, гистоло-
гические и электрофизиологические исследования, исследования в обла-
сти зоопсихологии и т. д., добиваясь как можно более широкого позна-
ния всей совокупности проблем.
46
•..Проблема наследования механизмов высшей нервной деятельности
его волновала давно. И как это бывает всегда, еще не начав прямых ис-
следований, он уже построил для себя гипотезу на основе всего, что
знал, на основе тех взглядов, которые у него складывались смолоду,—
нельзя же запрещать себе думать, что таким путем осуществляется ме-
ханизм, к расшифровке которого ты по недостатку возможностей еще не
приступил.
Как истый экспериментатор, он был осторожен в формулировках,
покуда не располагал еще прямыми данными опытов.
«Передаются ли услозные рефлексы по наследству? Точных доказа-
тельств этому нет, до этого наука еще не дошла. Но надо думать, что
при длительном периоде развития прочно выработанные рефлексы мо-
гут становиться врожденными».
Так он говорил в лекциях по физиологии, которые читал студентам
Военно-медицинской академии в 1912 году.
...Сколько бы ни было у него помощников штатных и «вольно-бес-
платных», на все вопросы сил не хватало, но наконец дошел черед и
до этого.
В 1912 году на его кафедре защитила докторскую диссертацию Ма-
рия Николаевна Ерофеева — блестящий физиолог. Она сумела преобра-
зовать у собаки естественную оборонительную реакцию на электриче-
ский разряд (несильный, правда) в пищевой условный рефлекс. Многие
недели пища давалась собаке только в сочетании с разрядом, и в ито-
ге, как писал об этом Павлов, «произошло истинное переключение нерв-
ного тока с дороги к оборонительному центру на дорогу к пищевому
центру». Давая Ерофеевой эту тему, Павлов предвидел, что результат бу-
дет именно таким. И его гипотеза подтвердилась!
После того как диссертация была защищена, он предложил Марии
Николаевне проследить превращение условных рефлексов в безуслов-
ные, приобретенных признаков — в наследственные. И был уверен, что
руки Ерофеевой принесут результаты, которые он ожидал. Быть может,
поэтому в следующем, 1913 году, читая в Гронингене доклад «Исследова-
ние высшей нервной деятельности», он сказал уже почти без оговорок:
«Можно принимать, что некоторые из условных вновь образованных реф-
лексов позднее наследственностью превращаются в безусловные».
Но руки Ерофеевой не принесли желаемого подтверждения гипо-
тезы. Об этой работе ныне почти ничего не известно — с какими жи-
вотными ставила Ерофеева опыты, какой была методика. Известно толь-
ко, что однозначного положительного результата Мария Николаевна не
получила. Получила ли она отрицательный результат? Тоже неведомо, но
скорее всего — получила.
Науке известно, что отрицательный результат опыта —; это тоже рат
зультат. Но признать отрицательный результат труднее — тем более ког-
47
да твои представления о мире требуют положительного результата. В та-
ким случаях всегда думается, что эксперименты не получились... Изве-
стно еще одно: вскоре Ерофеева перестала работать в павловской ла-
боратории.
...В годы мировой войны, революции и гражданской воины, в тяж-
кие и голодные годы, исследовательские работы в павловских лабора-
ториях были свернуты до минимума. Не хватало животных, корма для
них, оборудования. Лаборатории ожили в 21-м, когда по специальному
постановлению Совнаркома, подписанному Лениным, особая комиссия,
возглавляемая Горьким, занялась обеспечением работ школы Павлова
всем тем, что можно было добыть в трудных условиях разрухи.
До революции Институт экспериментальной медицины именовался
«императорским», но когда Павлов задумал построить для опытов зна-
менитую «Башню молчания», казна на строительство ничего не дала и
Павлову пришлось просить помощи у «Общества имени X. С. Леденцо-
ва», ведавшего состоянием, которое купец-меценат Леденцов завещал на
развитие науки.
Ассигнованных денег не хватило. Прошли две войны и две револю-
ции. «Башня» стояла недостроенной. В стране не было хлеба, но для
истинно высокой науки, для завершения лаборатории, о которой Павлов
мечтал, республика деньги нашла!.. Республика находила деньги и для
физиологии, и для химии, и для физики — «не хлебом единым жив че-
ловек!» — в науке новая власть видела хлеб завтрашний...
Среди многих проблем, которые начали разрабатывать ожившие
павловские лаборатории, был и вопрос о наследовании рефлексов. Эту
тему Павлов* поручил Николаю Павловичу Студенцову, только что начав-
шему у него работать в традиционном качестве практиканта в физиоло-
гическом отделе ИЭМа.
Студенцой пришел в науку поздно — в сорок восемь лет. До рево^
люцим он был преуспевающим врачом-терапевтом. Служил при город-
ской думе. Принимал на дому. Имел состояние и часть его пожертво-
вал на бесплатную амбулаторию для рабочих при церкви Иоанна Пред-
течи на Выборгской стороне — сам в ней тоже лечил. Был принят, в пе-
тербургских салонах — выступал там на любительских вечерах с мело-
декламацией «Тихая ночь подошла»: Его номер ставился в программе
перед номером самой княгини Голицыной, чье исполнение романса
«Уста мои молчат» пользовалось в салонах особо шумным успехом...
Он был невысок, щупловат, носил длинные волосы, которые вкупе с его
светлыми голубыми глазами должны были придавать лицу выражение
«поэтической * одухотворенности»... Мировую войну Николай Павлович
прослужил -о* армии, а вернулся после революции в Питер и был при-
шиблен событиями. Состояния его лишили. Должность думского врача,
на которую «и опять заступил, №коре была упразднена — врачей рас-
40
пределили по амбулаториям и больницам, ставшим теперь государствен-
ными. Частной практики при военном коммунизме и вовсе не было.
Мир, в котором Студенцову жилось до пятого десятка так уютно,
был разрушен. Из человека «с положением» он был низведен в зауряд-
ного обывателя. И тогда стал искать себя заново. И обратился к нау-
ке — поступил сначала к Бехтереву в Институт мозга, но там не при-
жился, пошел к Павлову.
...Он восторгался всем, что делалось у Павлова. Он согласился стать
бесплатным практикантом, зарабатывать на жизнь совместительством в
амбулаториях — лишь бы быть причастным к высокой науке, обрести
новую себе ценность.
...Бехтерева и бехтеревскую школу Павлов жестоко разносил за не-
четкость методов физиологических исследований, за склонность тракто-
вать поведение животных в понятиях тогдашней описательной психологии.
К нему уже не первый раз переходили бехтеревские сотрудники, и он
с удовольствием объяснял им, что настоящее естествознание не вправе
для исследования природы использовать толкования и понятия, заимст-
вованные из каких-либо иных источников, кроме самой внешней приро-
ды. Физиологу надобно установить точную зависимость между данными
конкретными явлениями природы и ответными реакциями организма. Ни-
какой зоопсихологии! Никаких суждений о том, что могла ба| собака «по-
думать»!
Студенцову и было предложено установить точную закономерность
между конкретными явлениями природы и ответными реакциями орга-
низма.
Ему было предложено выработать у белых мышей простой пищевой
условный рефлекс на звонок, точно зарегистрировав, какое число соче-
таний необходимо для возникновения стойкого рефлекса. Затем полу-
чить от этих мышей потомство, выработать рефлекс, зарегистрировав
число сочетаний, и снова, получив потомство, повторять опыт до тех
пор, пока не появятся на свет мышата, которые, впервые услышав зво-
ном, сразу кинутся к кормушке. Белые мыши были избраны в качестве
объекта экспериментов, потому что от них можно получать потомстгю в
относительно короткий срок. Не случайно же великий генетик Томас Гент
Морган сделал главным объектом опыта мушку-дрозофилу, плодящуюся
на гниющих фруктах и бродящем вине,— ведь она дает следующее по-
коление через 10—12 дней и судьба наследственных признаков прохо-
дит перед глазами экспериментатора в считанные недели...
Павлов был убежден, что получатся строго определенные результа-
ты, и результаты двухлетних опытов Студенцова подтвердили его ожи-
дания.
« Иван Петрович видел, как шли эти опыты. Он ежедневно наблюдал *
за работой своих сотрудников. Часами — поочередно то с одним, то с
49
другим — сидел рядом у перископа «камеры условных рефленсоа», сам
подсчитывал, сколько капель слюны выделилось у собаки «а такое-то
число ударов метронома или на вспышку лампы такого-то цвета. И к
Студенцову, ставившему свои эксперименты с мышами, в определенные
дни он подходил тоже.
Николай Павлович очень старался. Он был счастлив, что задача
предстоит ему сложная. Глаза его снова обрели блеск, и он тихо делил-
ся иногда с товарищами: «Господи, господи! Только бы получилось!..»
Студенцову не досталось изолированной комнаты, но в этом, впро-
чем, ни он сам, ни Павлов не видели надобности — ведь работа шла с
мышами, а не с собаками. Николай Павлович сам построил «опытную ка-
меру» — деревянный ящик полутораметровой длины со стеклянной стен-
кой, чтобы наблюдать сквозь нее за происходящим. В одном конце ящи-
ка была оснащенная крышкой кормушка с овсом, смоченным в моло-
ке,— любимым мышиным лакомством. В другой конец Студенцое вы-
саживал выводок мышей. Раздавался звонок, и после этого Студенцов
открывал кормушку. Мыши бегали по ящику. Резким звон путал их, они
принимались метаться. Вначале они лишь случайно натыкались на овес.
Наткнувшись, конечно, начинали жадно есть. Но, как уже было сообще-
но на конгрессе, за триста сочетаний звонка и пищи условный рефлекс
у первого поколения мышей все-таки выработался,— после столь мучи-
тельного числа опытов они, заслышав звонок, целеустремленно неслись
со своего конца через весь полутораметровый, остекленный с одной сто-
роны «коридор» — к кормушке. И для Павлова, а для Студенцова тем
более, не было ничего несообразного в том, что на выработку первого
рефлекса у мышей, существ со значительно ниже организованным моз-
гом, чем мозг собаки, потребовалось так много труда. Зато второму по-
колению потребовалось всего сто уроков, третьему — тридцать, чег-
вертому десять, пятому — пять.
—Все — как и было сообщено Павловым сначала в Баттл Крик, а
затем — в Эдинбурге.
Не «ще до отъезда за границу Павлов представил результаты Сту-
ден цэаа заседанию Физиологического общества, и реферат сообщена
был напечатан в журнале. Для павловской школы этот случай исключи-
тельный, ведь, по его собственному признанию, Студенцое эксперимен-
ты еще не завершил. Предстояла еще последняя, решающая серия опы-
тов, в которой новорожденные мышата должны были показать, что ус-
ловный рефлекс воистину стал безусловным!
Однако были уже оформлены заграничные паспорта для Ивана Пет-
ровича и Владимира Ивановича и заказаны билеты до Страсбурга, где
Павлову предстояло присутствовать на шумном научном торжестве. Ива-
на Петровича уже ждали в Париже, в Нью-Йорке, Бостоне и в Баттл-
S0
Крик. И в Эдинбурге уже были заняты приготовлением к невиданному
нашествию ученых знаменитостей.
...В канун их отъезда весной 192Э-го приехал из Москвы в Петроград
на съезд зоологов, анатомов и гистологов замечательный зоолог и ге-
нетик Николай Константинович Кольцов — седовласый, пышноусый, кра-
сивый, мудрый. Он посетил Павлова и тотчас завел беседу о студенцов-
ской работе, про которую прослышал еще дома.
Кольцов детально разобрал методику опытов и нашел в ней опас-
ные погрешности: Студенцов все делал на глазок и вручную. Никакого
объективного контроля за ходом опыта не было, а потому нельзя счи-
тать достоверным, что каждая группа мышей действительно проявила
разные способности к выработке условных рефлексов.
Нет данных, которые доказывали бы, что в каждом опыте, действи-
тельно были созданы условия для образования условного рефлекса. На-
против, на этот счет — множество сомнений. С достаточной ли. синхрон-
ностью со звонком открывал Студенцов кормушку в каждом опыте каж-
дой серии? Не мешал ли образованию рефлекса сам экспериментатор —
не травмировал ли мышей, когда подсаживал их в ящик? Не пугали, ли,
например, мышей — первых, наиболее «тупых» к обучению — стеклян-
ная стенка ящика и шум в лабораторном коридоре? А ведь Студенцов
начинал свои эксперименты именно в коридоре,, так как во всех изоли-
рованных камерах с утра до ночи велись эксперименты с собаками...
Целый час Кольцов доказывал Ивану Петровичу, что за дра года су*
ществования ящика со стеклянной стенкой тренировались не мыши,, а
Студенцов, он просто научился без помех вырабатывать у своих под-
опечных условный рефлекс на звонок — не за 300 повторений,, а за
пять. И главное — не произведены последние решающие опыты. Не по-
лучено главного результата — то есть достоверного, уже свершившего-
ся перехода условного рефлекса в безусловный. Все строится только на
оценке тенденций, а она — сомнительна... Конечно, Кольцов и Иван Пет-
рович всегда придерживались полярных мнений. Николай Константинович
на огромном экспериментальном материале, накопленном ботаникой и
зоологией, убедился, что приобретенные признаки не наследуются^ Пав-
лов полагает обратное. Пусть так, но Кольцов настоятельно просит —
до тех пор, пока опыты Студенцова не будут проверены, данных о них
нигде более не публиковать. Это может принести серьезный вред нау-
ке...
Кольцов писал потом: «Неизбежный результат проверки мне был за-
ранее определенно известен».
Павлов слушал внимательно, проверить опыты обещал* осторожно-
сти ради сказал даже, что у него еще не сложилось определенного мне-
ния — тем более работа с мелкими животными — не его специаль-
ность. Когда на лекциях в академии приходится демонстрировать пола-
51
гьощиеся по учебной программе опыты с лягушками, он то и дело ого*
вэрива£тся —> называет лягушку собакой.
«Я ушел от него успокоенный»,— писал потом Кольцов.
И в тексте доклада, который Павлов приготовил для своих выступле-
ний в Америке, абзаца, посвященного опытам Студенцова, поначалу не
было.
5
Два года спустя Томас Гент Морган тан писал о происшедшем:
«Пришлось испытать немалый ужас в 1923 году, когда великий рус-
ский физиолог Павлов сообщил результаты опытов, которые трактова-
лись столь широко, что внушили многим сторонникам Ламарка серьез-
ные надежды. Выводы Павлова, а мы, однако, имели в распоряжении
одни выводы, представляются весьма изумляющими...»
Павлов знал, сколько взрывчатки содержится в одном этом абзаце,
в последнюю минуту вставленном в доклад, читанный в Вудс-хол ле, где
слышал его Морган, потом — в Баттл-Крик, в Эдинбурге.
Он помнил, что почти обещал Кольцову не публиковать этих данных
до полной проверки. Он никогда не позволял себе сообщать данные
экспериментов, если они не были доведены до логического завершения
и вызывали хоть малое сомнение в достоверности результатов. Он сооб-
щал только о «хорошо доступных», «послушных», «легко воспроизводи-
мых фактах».
Что толкнуло его? Убежденность в добросовестности тихого, немно-
го восторженного и немного пришибленного жизнью Студенцова? Убеж-
денность в правильности гипотезы, сложившейся у него десятилетие на-
зад?..
Почему решение все-таки сообщить это созрело именно где-то меж-
ду Нью-Йорком и Бостоном, именно после нападения на вокзале граби-
телей и столь тяжкого для него ощущения собственной беспомощности
и слабости?.. Теперь можно только гадать — сыграло это потрясение ка-
кую-то роль или не сыграло. Ясно одно, он не захотел отложить сооб-
щение, быть может, подумав, что ему уже семьдесят четыре и неизве-
стно, отпущено ли ему время сообщить выводы, столь потрясающие, в
другой раз.
В его письмах, отправленных жене на родину, обо всем этом — ни
слова. Там — о поездке к Ниагарскому водопаду: «...действительно, по-
смотреть есть что». И о разных тоже любопытных для нас событиях.
Н&лримёр, уже с борта океанского парохода он писал, что английское
консульство в Нью-Йорке отказалось выдать ему, Павлову, и его сыну
52
новую визу на въезд в Англию (паспорта с визами, полученными ранее,
исчезли вместе со злополучным бумажником...).
«...Сверх всякого ожидания ее (визу.— Б. В.) мы не получили и
должны были взять визу во Францию, благодаря тому, что об этом
узнал один писатель, дело попало в газеты. На пароходе мы познако-
мились с американскими профессорами, которые ехали в Англию на фи-
зиологический съезд и которые прочитали в газетах о невыдаче нам
визы. По радио с парохода они сообщили об этом в Лондон, и оттуда
вчера уже пришло разрешение...»
Из следующего письма:
«Оказалось, что еще когда мы были на пароходе, в английском пар-
ламенте был запрос относительно невыдачи нам визы...»
И еще через четыре дня:
«...Меня-таки уговорили сделать доклад на конгрессе. Доклад был
написан по-английски Волей с моих слов и поправлен американским
профессором на пароходе для напечатания в американском журнале.
Воля прочитал его, а я сидел рядом. После доклада я сказал несколько
слов по-русски, а Воля опять перевел. После доклада был прощальный
обед у Шеффера, председателя съезда, на котором мне пришлось ве-
сти хозяйку к столу и занимать первое место... 13—14 будем наконец
дома».
Он писал даже о том, что ему порекомендовали хорошего сапожни-
ка, который уже сделал ортопедический ботинок для хромой ноги, и что
Воля (Владимир Иванович) купил в магазинах все заказанное Серафимой
Васильевной и дочерью Верой. Но о том, что хотели бы узнать мы,— ни
слова.
...Через несколько месяцев по возвращении Павлов получил от Коль-
цова оттиск только что вышедшей в свет журнальной статьи, где Нико-
лай Константинович подробно анализировал опыты Студенцова, доказы-
вал их недостоверность и внятно упрекал Ивана Петровича за сообщение
международной аудитории непроверенных данных, поддерживающих дав-
нее антинаучное заблуждение. И это было тем неприятнее, что у выве-
денных Студенцовым мышей шестого поколения безусловного врожден-
ного рефлекса на звонок не появилось, а условный рефлекс возникал
после пяти-семи уроков. И у мышей седьмого поколения — точно так
же. И получилось, что в своей беседе перед отъездом Павлова за гра-
ницу и в присланной статье Кольцов был полностью прав...
Гремела ли в кабинете великая павловская буря, летели ли в угол
оттиски с Кольцовской статьей и протоколы «обучения» мышеи, грохо-
тали ли громы над головой бедного Николая Павловича Студенцова,
поэтически украшенной длинными волосами, нам с определенностью не
известно. На этот счет можно строить лишь предположения по анало-
гии.
53
Точно известно одно! после всего случившегося работу было при-
казано провести заново всю. Ф1 еще, -что -из-за особой важности этого
дела в руководители Студенцову был поставлен Евгений Александрович
Ганике.
6
Люди, не причастные к медицине, но кончившие десятилетку, чаще все-
го помнят только, что был великий физиолог Павлов, который делал
собакам желудочные фистулы и открыл условные рефлексы, и у него
была своя школа.
биологи и медики знают много ученых павловской школы — тех, кто
работал под 'руководством «первого 'физиолога мира» я, выйдя из под
его крыла, развивал новые направления исследований,— Л. А. Орбели
и А. Д. Сттеранското, В. В. Савича и Т. В. Фольборта, ?П. К. Анохина и
П. С. Купаловв, >Н. А. Рожон Около и М. Л. Розенкова, Д. 'С. Фуроикова и
К. М. ‘Быкова, Э. А. Асратяна и А. Г. Иваноеа-Смоленоксгго. ^Пусть не
обидятся живые за себя и за тех, него уже нет, 'что остальные имена
здесь не названы, даже самые известные. Павлов воспитал десятки круп-
ных физиологов, а всего через его школу прошло около трехсот меди-
ков и биологов, многие из которых принесли славу отечественной науке
в других областях медицины и естествознания.)
Но имя Евгения Александровича Панике известно лишь узкому кругу
людей — только тем, кто хорошо знает жизнь замечательной -школы
физиологов.
‘Одни ученики работали с Павловым год-два и уходили, получив уче-
ную степень. Другие работали более долгое время, затем все же ухо-
дили, избрав в науке собственный путь, основывали свою новую, дочер-
нюю школу. С Павловым не расставалась лишь небольшая часть учени-
ков и •сотрудников — среди них были Ев гений Алексеи дровни Ганике и
Мария Каггитеновна Петрова. Ом столь срослись внутренне с делами и
помыслами ‘Павлова, ‘что уже 'не мыслили возможной свою жизнь вне
его ‘лабораторий.
Никто не проработал вместе с 'Павловым столь долго, как Твняке,—
сорок один год. Он пришел в Институт экспериментальной медицины в
1892 году, в первые дни существования Института. Через два года пере-
шел ж Павлову на должность его помощника (заместителя) и, как бы
позднее ни «именовались должности, 'которые занимал Евгений Александ-
рович, 'он был в ’определенной области дела «вторым я» первого физио-
лога -мира.
У Ранике были крупные руки с крупными сильными пальцами, спо-
койный мягкий взгляд, большая окладистая борода, черты лица тоже
54
были крупные, а фигуру отличала прямизна. Поэтому на фотографиях,
где он снят одни,. Ганике кажется гигантом, а не групповых' фотографиях
видно, что он в сравнении' с другими совсем небольшого росте и* вовсе
не* коренаст — просто плечи широкие,— он даже изящен.
Ганике был химиком по образованию; физиологом по призванию и
инженером по складу ума.
И* но престо инженером, а «добрым техническим гением» многих
открытий, сделанных у Павлове, ибо именно Евгений Александрович Га*
нике- разработал методику множества экспериментов и никому доселе
неизвестные приборы для них.
Он создал первую звуконепроницаемую' камеру- для изучения ус-
ловные рефлексов. Он разработал* проект знаменитой «Вёшниз молчания»
и изобрел автоматические приспособления* для регистрации результа-
тов опытов — разные «еяюнопмсцы») например» точно- фиксировавшие,
сколько капель слюны выделилось из фистулы у собаки в ответ не раз-
дражмепъ».
Он бы* человеком поразительной скромности*, никогда не претен*
довезшим» даже на* крупицу славы. Благодаря Ганике* — с его помощью;
с его* прямым участием или под его руководством — были выполнены
сотни важнейших работ павловской школы.
Но ни разу Ганике не согласился числите себя» в соавторах.
Сам же он за пятьдесят три года научного) труде — после смерти
Павлова Евгений Александрович* еще двенадцать лет работал в Колту-
шах — опубликовал всего- десять- статей. Крайне редкое выступал в док-
ладами* и* еще реже — в премиях.
Конде в Мй© году обмечалось его семидесятилетие, замечательный
русский физиолог Алексей Алексеевич Ухтомский обратился к Ганике с
такой ремьюи
«Я&звшпьте высказать- Вам от лица нас, сторонних наблюдателей* Взд*
шей работы при* Иване Петровиче* Павлове; наше восхищение перед ис-
ключительной настойчивостью, столь, же исключительной скромностью и
совершенной свободой от каких-либо личным искательств; этими, всем
известными* Вашими чертами, с которыми* Вы несли не* себе выпавшую
на Вас историческую задачу ближайшего и верного помощника Велико-
му Ученому в выполнении его. помыслов и заданий; Только истинный
ученый» и подлинно* преданный науке человек способен нести эти черты»
перед которыми мы привыкли издавна преклоняться в Вас».
В павловских лабораториях основной «специальностью» Ганике было
находить выход, из трудного^ положения;
В словах* нет никакой натяжки — вея его- конструкторская* ра-
боте давала исследованию выход иа тупиков, в которые исследование* не-
минуемо упирается по многу раз» когда оказывается недостаточной чув-
ствительность используемых до этого методов и. приборов. КЬгда надо

было искать новые химические методы, Ганике откомандировывался к
Вильгельму Оствальду или Эмилю Фишеру и по возвращении .создавал
методику. Когда — еще в первые годы —. не доставало в отделе денег
на собак и приборы, Ганике организовал в «фабричных» масштабах по-
лучение от подопытных собак желудочного сока, который продавался
в аптеках больным, страдавшим гастритами.
И конечно, когда надо было дать ответы на суровые замечания
Кольцова, Моргана и других генетиков, а для этого в идеально чистом
эксперименте получить абсолютно строгие факты, выход предстояло ис-
кать Евгению Александровичу Ганике.
И Ганике сконструировал специальную изолированную от звуков из-
вне камеру, в которую мышь — не выводок сразу, как у Студенцова,
а всего одна мышь — выпускалась через автоматически поднимающую-
ся заслонку. Она попадала в двухэтажный лабиринт-«квартиру», где бы-
ли «прихожая», «спальня», «гостиная» и, наконец, «столовая» и «балко-
ны». Из каждой «комнаты» или «балкона» открывалось по нескольку две-
рей — надо было нажать на них, чтобы они открылись. Этажи соединя-
лись лестничками. Но правильный ход был один. В него всякий раз вела
лишь одна дверь или одна лестничка. Чтобы попасть из «.прихожей» з
«столовую» — к кормушке с овсом, смоченным в молоке, мыши надо
было найти и запомнить сложный путь в этом двухэтажном лабиринте. А
каждое нажатие на дверцу или касание лестнички фиксировалось авто-
матическим прибором на ленте кимографа.
Здгсь исследовался уже не простой пищевой условный рефлекс, а
рефлекс ориентировочный — на порядок сложнее. Через пять — семь
сочетаний звонка и пищи любая из мышей устремлялась к кормушке
(Кольцов оказался прав: за два года не мыши научились находить пищу,
а восторженный Николай Павлович Студенцов научился вырабатывать
условные рефлексы). Но за те же пять — семь «уроков» в камере, по-
строенной Ганике, мыши обучались находить в лабиринте единственно
правильный путь к кормушке. Заслышав звонок, они уже безошибочно
открывали нужные дверцы, безошибочно избирали нужные лестнички и
быстро добирались до «сюловой» к открытой кормушке, наполненной
лакомством.
Этой способностью в равной мере обладали мыши. пятого, шестого
и седьмого поколений, выведенных Студенцовым. И мыши восьмого по-
коления — тоже.
Теперь надо было достоверно исключить, что способность к быст-
рой выработке условного рефлекса (так и не ставшего безусловным!) ни
коим образом не зависит от того, что Студенцов обучал покойных уже
предков этих мышей. Для этого Ганике выписал новых мышей — даже
из другого города — ведб их предков наверняка никто не обучал бе-
жать на звонок к кормушке и тем более отыскивать путь в лабиринте.
56
Но и при этом мышам любого поколения — и первого и пятого —
достаточно было не более семи и не менее пяти «уроков», чтобы они
научились не просто бежать по звонку к пище, а находить в лабиринте
единственно правильный к ней путь.
В 1925 году в Ленинград из Москвы снова приехал Николай Констан-
тинович Кольцов. И он, по его словам, отправился к Павлову «не без
опасения», так как ему приходилось слышать, что Ив^н Петрович будто
бы очень нетерпим к критике.	*
«Но слухи о нетерпимости Ивана Петровича,— писал Кольцов в вос-
поминаниях,— оказались совершенно не верными».
Павлов встретил его словами:
— Теперь я работаю только с собаками, которых знаю, а с мыша-
ми работать больше не хочу!..
После этого он поздоровался. Приветливо с Кольцовым беседовал
(правда, всячески избегал тему наследования приобретенных признаков).
И напоследок отвел Кольцова к Ганике: «Про это вы с ним потолкуете,
он все знает!..»
Кольцов был удовлетворен полностью и никаких новых советов Пав-
лову не давал.
Иван Петрович по собственной инициативе отправил вскоре в Лон-
дон переводчику своих «Лекций о работе больших полушарий головного
мозга» примечание, которое просил включить в текст готовившейся в на-
бор книги: «Опыты по наследованию предрасположенности к образова-
нию условных рефлексов у мышеи, о которых было вкратце сообщено
на Эдинбургском конгрессе физиологов (1923 г.), ныне оценены нами
как крайне недостоверные, при этом они весьма трудно поддавались
контрольной проверке. В настоящее время ведутся дальнейшие иссле-
дования при более строгих условиях. Пока что вопрос о наследственной
передаче условных рефлексов или наследственной предрасположенно-
сти к их приобретению должен считаться совершенно открытым».
Это примечание было напечатано на 285-й странице английского из-
дания книги, вышедшей в свет в 1927 году.
Павлов свято соблюдал принцип «Primum ne noceas!» — в данном
случае: не повреди науке!
...А Студенцов все продолжал работать — с девятым, с десятым, с
одиннадцатым поколением. Он все-таки не мог поверить в то, что ус-
ловные рефлексы не переходят в безусловные, что приобретенные при-
знаки никогда не наследуются.
Он не один продолжал утверждать это. Отечественные наши ламар-
кисты, сторонники наследования приобретенных признаков, продолжали
ссылаться на авторитет Павлова и данные, обнародованные им в Эдин-
бурге и Баттл-Крик, и в те годы и даже десятилетия спустя. Из-за этого
57
еще в тем же 1927 году биолог В. К. Гуттен обратился к Павлову с та-
кой просьбой:
«Многоуважаемый Профессор Павлов!
Я прочел данные об интереснейших Ваши» опытах с белыми мыша-
ми «1-е поколение — 3QG, 2-е — 100, З^е — 30 уроков со звонком
и т, Д-»
Работая над Евгеникой^ я очень интересуюсь Вашими* г. Профессор»
достижениями. Не желая Вас утруждать, я бы просил Вас* г. Профессор,
ответить, где я мог бы найти напечатанными достижения с указанными
мышами, начиная с 6-го по», поколение (до 6-го у меня есть данные в
статье Моргана), а если эти достижения или не подтвердились, или нигде
еще не напечатаны, то не откажите 2 слова черкнуть!
Это моя к Вам, г. Профессор, большая просьба. Очень прошу из-
винить за беспокойство.
Уважающий Вас
Гуттен».
Ответное письмо Павлова Гуттен передал преподавателю кафедры
дарвинизма в Московском университете, бывшему народному комиссару
Баварской Советской Республики Максу Левину.
Левин полностью процитировал письмо в небольшой статье, в ко-
торой ом разбирал очередную книжку, где автор-ламаркист, ссылаясь на
эдинбургский доклад Павлова, отстаивал никем, так и. не доказанную воз-1
можность передачи потомкам, признаков, приобретенных при жизни.
13 мая 1927 года статья Левина была напечатана в «Правде»», с нею
вместе увидела свет и письмен.
«I марта. 1927 г.
Многоуважаемый г-н Гуттен.
Первоначальные опыты с наследственною передачею условных реф-
лексов у белых, мышей* при улучшении методики и при более строгом
контроле до сих лор не- подтверждаются, таи что я не должен' причис-
ляться к авторам, стоящим за эту передачу.
С истинным уважением
И. Павловч.
Сам Павлов не раз вспоминал обо всем этом с горечью — то в
беседе с Гентом, американским физиелоголц своим учеником». та на оче-
редной «клинической средам.
Он быв по-настоящему мудр и* силен духом, чтобы не бояться при-
знать неправоту публично и не бояться вспомнить о ней, хоть такое вос-
поминание некогда не приносило» радости.
Этот, рассказ — не об ошибках гениям а о подлинном величин уче-
ного, который поклонялся лишь одному богу — Истине. Изо всех ценно-
стей мира ничто для него не было сравнима с нею.
53
А еще поскольку юн был настоящим гением, то даже ошибки свои
умел ставить на службу своему делу. В начале столетия, поняв свою нё-
правоту в оценке работы Болдырева, он развернул долгую серию ис-
следований условных рефлексов на время, а говоря по современному,—
исследований механизма «биологических часов». Так и теперь ошибка
стала стимулом поиска в верном (направлении. Теперь Павлов пошел от
неподтвержденной гипотезы к изучению (истинных механизмов генетики
поведения, А потому еще в том же 1*927 году ом поручил двум своим
сотрудникам начать скрещивать собак с разными типами высшей нерв-
ней деятельности и затем наблюдать, каине стороны высшей нервной
деятельности жестко закреплены наследственность», а панне формиру-
ются воспитанием. Он тригла сия в институтскую клинику блестящего
врача-генетика Сергея Николаевича Давиденкова, который возглавил ра-
боты по изучению наследственности нериндх и жжжмческмк болезней, и
приглашал ммочсх других генетиков, понимая, что его юколе необходимо
освоиться в новой сложной области, к которой тюдшвоо давление.
На фронтоне построенного в Колтушах при Павлове лабораторного
здания значилось: «Экспериментальная генетика высшей нервной дея-
тельности*. А перед самим зданием, рядом с бюстами Декарта, Дарви-
на и Сеченова, был установлен бюст Менделя.
В те годы шла индустриализация страны. .Деньги были нужны для
Магнитки, Кузбасса, для тракторных заводов. И все же Совнарком вы-
краивал средства для науки, даже если она была а ту лору далека от
дел индустрии, как физиология, которой занимался Павлов. Сотни ты-
сяч, а затем и миллионы рублей были выделены для филиала Инсти-
тута физиологии в Колтушах.
Никогда прежде Павлов даже не представлял себе, что его иссле-
дования могут принять такой размах. С ним трудились теперь уже не
бесплатные «вольные помощники» — лекари, готовившие диссертации
на степень доктора медицины. В новый институт пришли десятки профес-
сиональных физиологов, на университетской скамье подготовленных к
тому, чтобы посвятить свою жизнь его науке. У них уже не было дру-
гих забот, кроме тех, какими жил Павлов.
...Однажды Павлова попросили выступить перед студентами Ленин-
градского университета.
— Зачем? — спросил он.— Я ведь могу говорить только о физио-
логии.
— И отлично. Все они — физиологи.
— Физиологи? Сколько же их?
— Семьдесять пять человек на одном курсе.
— Семьдесять пять?.. Боже мой! Когда я учился, нас было трое
физиологов во всем университете. Семьдесять пять... Как это велико-
лепно!
59
...Павлов был истинно мудр, а потому понимал, что даже трех та-
ких же долгих жизней, как та, что досталась ему, все равно не хватило
бы, чтобы достичь грандиозной избранной им цели, ибо познание бес-
конечно.
И не случайно в августе 1935 года — в дни, когда в Ленинграде со-
бирался Международный физиологический конгресс, превратившийся в
триумфальное чествование Павлова, он сказал корреспонденту «Изве-
стий» о труде, на который положил тридцать с лишним последних лет
своей жизни:
«фундаментальная сторона работы еще никак не закончена. Ни о
каком исчерпывающем изучении ее речи нет. Работы еще пропасть».
Он написал в молодости на книге: «Горячо желающий тебе прав-
ды...»
Он любил повторять слова Ньютона: «Мне всегда казалось, что я
похож на мальчика, играющего ракушками на берегу моря, а весь океан
знания, нетронутый, расстилается передо мной».
Автор приносит искреннюю благодарность членам Комиссии АН
СССР по документальному научному наследию И. П. Павлова — Н. М. Гу-
реевой, академику Е. М. Крепсу, старшему научному сотруднику архи-
ва АН СССР Е. С. Кулябко и особенно доктору биологических наук
В. Л. Меркулову за консультацию и помощь, которая была ему любез-
но оказана при написании рассказа «Работы еще пропасть...»
Содержание
PRlMUM NE NOCEAS!	3
«РАБОТЫ ЕЩЕ ПРОПАСТЬ...» .	. .	29
БОРИС ГЕНРИХОВИЧ ВОЛОДИН
PRIMUM NE NOCEAS!
(ПРЕЖДЕ ВСЕГО НЕ ПОВРЕДИ!)
Редактор Н. Яснопольский
Художник Н. Константинова
Х/дож. редактор Т. Добровольнова
Техн, редактор Т. Самсонова
Корректор Р. Колокольчикова
А 05033. Сдано в набор 25/VIII-1970 г. Подписано
к печати 16/Х-1970 г. Формат бумаги 60х84/1б.
Бумага типографская № 2. Бум. л. 2,0. Печ. л.
4,0. Условн. печ. л. 3,72. Уч.-изд. л. 3,94. Тираж
100.000 экз. Издательство «Знание». Москва,
Центр, Новая пл., д. 3/4. Заказ 2002. Типография
изд-ва «Знание». Москва, Центр, Новая пл., 3/4.
Цена 11 won.
УВАЖАЕМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ!
Издательство «Знание» выпускает серию
подписных научно-популярных брошюр «Ме-
дицина».
В 1971 ГОДУ ПОДПИСЧИКИ ПОЛУЧАТ 12
НОМЕРОВ, СРЕДИ НИХ:
АДО А. Д., академик АМН СССР.
БРОНХИАЛЬНАЯ АСТМА.
Бронхиальная астма является одним из са-
мых распространенных аллергических забо-
леваний во всем мире. В некоторых странах,
например в Англии., число больных этой бо-
лезнью втрое превышает число больных зло-
качественными заболеваниями.
В брошюре академика Адо рассматрива-
ются многие закономерности этого серьезно-
го заболевания. Автор касается малоосвещен-
ных вопросов влияния природно-климатиче-
ских, социально-экономических, культурно-
бытовых и других факторов на рост и ха-
рактер аллергической патологии.
ДОЛЕЦКИЙ С. Я., доктор медицинских наук.
РУБЕЖИ ДЕТСКОЙ ХИРУРГИИ.
Если признать, что большинство важных’ ме-
дицинских проблем требует комплексного
подхода для их разрешения, то педиатрия и
в особенности,, детская хирургия, несомненно,
должны быть отнесены к их числу.
Какое значение для исхода лечения имеет
весь комплекс отношений врача с больным
ребенком? Почему не следует ребенка обма-
нывать? Почему нельзя причинять ему боль?
Как Добиться его доверия к людям в белых.
халатах и как преодолеть его страх перед
ними?
Что представляет собой новое направле-
ние — реаниматология в педиатрии?
Автор рассказывает о проблематике дет-
ской хирургии этой молодой, быстро разви-
вающейся научно-практической дисциплины,
призванной оказывать действенную, порой
экстренную помощь больным детям.
КУДРИН А. Н., доктор медицинских наук.
ПОБОЧНОЕ ДЕЙСТВИЕ МЕДИКАМЕНТОВ.
Сейчас во всем мире применяется около че-
тырех тысяч лекарственных препаратов. Яв-
ляется ли это очевидное достижение фарма-
кологии только положительным явлением?
Или, как это обычно бывает, оно имеет и
свою теневую сторону? Случайно ли, что в
США нежелательные последствия лекарст-
венного лечения наблюдаются в 35% случаев
приема лекарств, а в европейских странах —
в 15% случаев? Какие негативные ситуации
наиболее типичны в фармакотерапии?
На все эти вопросы отвечает брошюра,
ставящая своей задачей ознакомить фарма-
цевтов, химиков, врачей, токсикологов и ги-
гиенистов с проблемой отрицательного побоч-
ного воздействия медикаментов.
НОВИКОВА Е. Ч., доктор медицинских наук.
З^РОВЬЕ МАТЕРИ — ЗДОРОВЬЕ РЕБЕНКА.
Дородовая охрана здоровья ребенка — одна
из актуальнейших проблем современного
здравоохранения. Исследования последних
лет показывают, что состояние здоровья ма-
тери, особенности ее питания, течения бере-
менности и родового акта во многом опреде-
ляют здоровье ребенка, его развитие и в ко-
нечном счете здоровье человека в будущем.
Поэтому знания по антенатальной охране
•плода необходимы не только акушерам, пс
диатрам, наконец, самим матерям, но и вра
чам других профилей — терапевтам, инфе*
ци.о нис там, эн док р и но л ог а >м, не в р о п а то л с
гам — всем, кто по роду своей.работы имс
ет дело с беременной женщиной. Без такр
знаний невозможна разработка целенап'раг
ленных мероприятий по охране плбда, а:
итоге невозможна организованная борьба з
здоровье будущих поколений.
КРОМЕ ТОГО, В СЕРИИ ЗАПЛАНИРОВАНЫ К ВЫПУ^
СЛЕДУЮЩИЕ РАБОТЫ:
ГРОХОВСКАЯ и. м., доктор медицинских наук, и труп*
ученых.	. i’
ПРОФИЛАКТИКА ПРИРОДНО-ОЧАГОВЫХ БОЛЕЗШ
ЧЕЛОВЕКА.
СОЛОВЬЕВ Г. М., член-корреспондент АМН СССР.
ПРОБЛЕМА ТРАНСПЛАНТАЦИИ.
ПОДПИСНАЯ ЦЕНА НА ГОД — 1 РУБ. 08 КОЛ.
ИНДЕКС СЕРИИ В КАТАЛОГЕ «СОЮЗПЕЧАТИ» — 70к