ГОСУДАРСТВЕННОЕ
МОСКВА -

ИЗДАТЕЛЬСТВО

ЛЕНИНГРАД

ЦЕНТРАРХИВ

ВОССТАНИЕ ДЕКАБРИСТОВ
МАТЕРИАЛЫ ПО ИСТОРИИ ВОССТАНИЯ ДЕКАБРИСТОВ
Под ред. и с пред. M. Н. ПОКРОВСКОГО
ДЕЛА ВЕРХОВНОГО УГОЛОВНОГО СУДА И СЛЕДСТВЕННОЙ
КОМИССИИ, КАСАЮЩИЕСЯ

ГОСУДАРСТВЕННЫХ

ПРЕСТУПНИКОВ

В Ы Ш Л И :
Т О М I. СЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЛА: С. П. Трубецкого, К. Ф. Рылеева,
Е. П. Оболенского 1-го, H. М. Муравьева, П. Г. Каховского, Б. А. ІЦепинаРостовского, А. А. Бестужева и М. А. Бестужева. Стр. 540. Ц. 6 р.
В первый том вошли следственные дела о преступниках, принадлежащих
к Северному Тайному Обществу.
Т О М II СЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЛА: А. П. Арбузова, Н.А.Бестужева,
H.A. Панова, А. Н. Сутгофа, В. К. Кюхельбекера, И. И. Пущина, А. И. Одоевского, А. И. Якубовича, Н. Р. Цебрикова, Н. П. Репина. Стр. 420. Ц. 6 р.
Т О М VIII. Дела Следственной Комиссии о злоумышленных обществах.
АЛФАВИТ ДЕКАБРИСТОВ. Под ред. Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса.
Стр. 4 н, 431, 5 н. Ц. 4 р. 50 к.
В книге воспроизведен текст подлинной рукописи книги, принадлежавшей Николаю I, находившейся всегда у него на столе
для справок, как содержавшей в себе в азбучном порядке имена
всех декабристов и других привлеченных к следствию о тайных
обществах. Таких лиц было 579. В виде приложения к этому
ценному историческому документу редакторами его Б. Л. Модзалевским и А. А. Сиверсом даны подробные биографические
справки о всех упоминаемых в „Алфавите" лицах, при чем прослежена судьба каждого до 14 декабря и после до самой смерти.
Т О M V. СЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЛА: П. И. Борисова 2-го, А. И. Борисова
1 го, M. М. Спиридова, И. И. Горбачевского, В. А. Бечаснова, А. С. Пестова, Я. М. Андреевича, Ю. К. Люблинского, А. И. Тютчева. Подготовлен
к печати Н. П. Чулковым. Стр. 495. Ц. 6 р. П Е Ч А Т А Ю Т С Я :
Т О М III. СЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЛА: А.М.Муравьева, И. Г. Якушкина,
М. А. Фонвизина, Ф. П. Шаховского, М. С. Лунина, П. А. Муханова,
Д. И. Завалишина.
ТОМ

IV. СЛЕДСТВЕННЫЕ

ДЕЛА:

П. И. Пестеля,

С. И. Муравьева-

Апостола.
ТОМ

VI. Восстание Черниговского полка.

Т О М VII. „Русская Правда" П. И. Пестеля. Под ред. С. С. Мильмана
и С. Н. Чернова.
Материалы дают впервые совершенно полное и точное воспроизведение дел
с сохранением всех особенностей расположения, правописания и пунктуации.

ж

Книга и м е е т :
В переплети,
един.
, соедцн.
№№ нф п.

ватных
истов

с
03

I

CL,

О)
и

s
4
5

ч

Я

ві

\

'

' л

Ц Е Н Т Р

А Р Х И В

M. H. ПОКРОВСКИЙ

Д Е К А Б Р И С Т Ы
СБОРНИК СТАТЕЙ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ
МОСКВА

*

1927

ИЗДАТЕЛЬСТВО
*

ЛЕНИНГРАД

'

1' wrj

Т И П О Г Р А Ф И Я

\\

ѴРСТВЕНМОГО ИДААТВЛЬ
ІОСВ.ВЛ -ПЯТИИИКАД Т*
Главлит 61919
•Гиз. 16400
Тир. 3000

20071 1 7 7 4 1 4

ПРЕДИСЛОВИЕ.
В нашей литературе почти нет научных и популярно написанных в то же время работ о декабристах. Большие труды, — в их
ряду на первом месте приходится поставить книгу покойного
В. И. Семевското, — помимо того, что написаны очень «ученым»
стилем, с ученым аппаратом цитат, ссылок и т. п., написаны к тому
же и не марксистами, т.-е. методологически научными не являются.
Популярные же очерки написаны по этим трудам и, разумеется,
ни в милой степени не более научны, чем последние.
К столетнему юбилею 14-го> декабря с разных сторон делались
попытки пополнить этот пробел. Между прочим, декабристской
комиссией Центрархива было поставлено на очередь издание ряда
монографий, по изложению доступных и для широкой публики,
о самом дне 14-го декабря, о «Соединенных Славянах», о Пестеле
и т. д. Введением к этой серии должен был служить популярно-научный очерк общего характера, написанный автором, настоящих
строк. Но на один я тот же декабрь 1925 года пришлось два юбилея — к столетнему декабристов прибавился двадцатилетний 1905 г.
И если сами юбилеи друг другу не помешали, то литературно обслуживать их одному человеку оказалось совершенно невозможно.
От вступительного очерка к серии монографий остались коекакие подготовительные работы и кое-какие материалы, использованные автором в газетных и журнальных статьях по поводу
юбилея. Кое-что из первой категории помещено в изданиях, теперь
уже давно разошедшихся. Кое-что из второй категории может
служить комментарием к тому, что издавалось по случаю юбилея
(таковы предисловия к брошюрам Плеханова и Герцена). Все вместе до некоторой степени, — в малой степени, сознает отлично и
автор, — возмещает отсутствие задуманной, но не написанной
книжки. Крупным недостатком сборника является его поздний
выход. Но это уже результат технических условий, в которых

автор неповинен. Зато у него есть утешение, что тот недостаток
свежей по материалу и научной по методу литературы, с жалобы
на который начинается это предисловие, отчасти уже устранен.
Пока эта книжка дожидалась своей очереди у наборной кассы,
успело выйти несколько хороших, если не совсем марксистских,
то близких к марксизму, книжек монографического характера.
Нечто вроде общего очерка сделалось поэтому еще более необходимым. Нет худа без добра.
М. П.

ИЗ ИСТОРИИ ОБЩЕСТВЕННОГО ДВИЖЕНИЯ В РОССИИ
НАЧАЛА XIX ВЕКА J ).
I.
Мы подошли теперь к чрезвычайно важному моменту русского
исторического процесса, к моменту возникновения у нас промыш. ленного капитализма. Так как этим фактом об'ясняется дальнейшая политическая и идеологическая эволюция правящих классов
русского общества, то нам следует остановиться на этом несколько
подробнее.
Прежде всего, нам приходится расстаться не только с буржуазной концепцией, но и со старой марксистской концепцией Плеханова, согласно которой промышленный капитализм в России появляется только после крестьянской реформы, а до этого времени
эта концепция допускала только торговый капитализм. По этому
мнению, промышленного капитализма не могло быть до тех пор,
пока в России не было свободного рабочего. Между тем, как мы
увидим, свободный рабочий был завоеван русской промышленностью в результате борьбы, которая предполагает уже существование промышленного капитала. Таким образом, нам приходится
отнести зарождение промышленного капитализма в России к моменту, приблизительно на полстолетие предшествовавшему крестьянской реформе, т.-е. к началу XIX столетия. В начале XIX столетия промышленный капитализм сложился на почве, подготовленной второй половиной XVIII века.
Прежде всего, как мог зародиться промышленный капитализм,
как произошло перерождение торгового капитала в промышленный? Насчет этого мы имеем достаточное количество данных. Эти
данные свидетельствуют, что уже во второй половине XVIII века
б Стенограмма лекции, читанной в Коммунистическом
им. Свердлова зимою 1922/1923 г.

университете

у нас складывался рынок рабочих рук, хотя не было еще юридически свободного пролетариата. Строго говоря, юридически свободного пролетариата у нас не было и после крестьянской реформы.
Он появился только в 1917 или во всяком случае не ранее 1905 года.
Рынок же относительно свободных рабочих рук имелся уже во
второй половине XVIII века. Данные о количестве выданных паспортов по Ярославской губ. показывают, что в 1778 году там было
выдано 54.000 паспортов, в 1788 г . — 70.000, а в 1798—74.000.
Так как в конце 90-х годов в Ярославской губ. мужчин всех возрастов было 385.000, то выходит, что около 20% всего мужского
населения уходило на работы на сторону; если же взять процент
по отношению к взрослому мужскому населению, то он будет еще
значительнее. Куда они ходили? Позвольте мне ответить на это
словами одного статистика XVIII века, Щербатова.
«Если мы возьмем одну Москву, — писал кн. Щербатов
в 1788 году, — и рассмотрим разных мастеровых, живущих и приходящих в оную, то ясно уівидим, как число их приумножилось.
Двадцать лет тому не прошло, весь Каретный ряд вмещался за
Петровскими воротами по земляной ограде на большой улице,
а ныне не только уже многие лавки распростерлись внутрь Белого
города и взаворот в обе стороны по земляному городу, но и в других улицах множество есть таких сараев для продажи карет, не
считая, сколько немцев каретников в Москве в разных местах
кареты делают и продают. Хлебники были весьма редки; ныне
почти на всякой улице вывески хлебников видны. Кирпичу -в год
делалось, вряд, до 5 миллионов, ныне делается до 10 миллионов;
строенья (т.-е. стройки) были редки, и много, как в Москве прежде,
когда 20 домов строилось, а ныне нет почти улицы, где бы строения не производились. Все таковые промыслы требуют людей или
навсегда пребывающих, или приходящих на время летнее, яко
кирпичников, каменщиков, штукатуров, плотников, столяров и
проч., а все сии люди, удвоившиеся или утроившиеся на летнее
время, оставляют свои дома и земледелие, чтобы, не способствуя
к произращению пропитания, быть истребителями с'еетных припасов».
Мы видим, как у нас сразу является и рынок рабочих рук и
рынок для сбыта произведений мануфактуры, так как эти люди,
прожившие долгое время в столице, «развращались», т.-е. привыкали ходить не в самотканой сермяге, а одевались в городской
ситец. На предшествующей лекции я уже приводил вам цифровые

данные о количестве фабрик в конце XVIII и в начале XIX века.
Вы видите теперь, откуда брались рабочие для этих фабрик, и вы
видите теперь, что русские фабрики располагали большим запасом рабочих рук.
Параллельно с этим происходило накопление капитала, который не находил уже себе применения в торговле. Относительно
этого капиталистического накопления я приведу вам некоторые
выдержки
из
Щербатова. Перечисляя тогдаціних купцов,
Щербатов дает такие цифры их капиталов: Лазарев с капиталом
до 500.000 рублей: переводя на современный золотой рубль, нужно
множить тогдашние суммы на 4, т.-е. 2.000.000, Логинов — до
1.000.000 на тогдашние деньги, Барышников — до 1.000.000,
Лукин —более 1.000.000, Гусятников — 400.000, Матвеев — до
500.000 по крайней мере, Зубков — до 400.000.
Вы видите, что в 80-х годах XVIII века у нас был целый ряд
миллионеров, т.-е. концентрация капитала достигла высокой степени, при чем о некоторых Щербатов прямо отмечает, что они
нажили богатства или эксплоатацией кустарей, или на настоящих
мануфактурах.
По наблюдениям Туган-Барановокото, русские мануфактуры
второй половины XVIII века были самыми крупными в Европе, не
исключая даже Англии. Откуда питалась эта промышленность?
Я уже говорил о рынке, но рядом с рынком, пред'являвшим спрос
на предметы широкого потребления, у нас рос и казенный рынок,
который главным образом способствовал увеличению оборотов
и концентрации капиталов. Начиная с первой турецкой войны,
у нас начинают печататься ассигнации, сначала с целью заменить
слишком громоздкие медные деньги; в конце царствования Екатерины их было выпущено на 157 миллионов и курс их в то время
был 70:100; другими словами, приблизительно на сумму 110 милл.
рублей серебром. Все эти ассигнации были влиты в русский торговый оборот и скоплялись в карманах, между прочим, и тех предпринимателей, которых перечислял Щербатов. Как вы видите,
тогда, как теперь тресты, предприятия являлись крупнейшими потребителями государственных знаков. Затем шли правительственные заказы. Тут приходится напомнить, что вторая половина
XVIII века и начало XIX века были периодом интенсивных войн,
интенсивного роста армии. В начале царствования Екатерины II
русская армия насчитывала 180.000 солдат, в конце ее царствования — 360.000, а в конце царствования Александра I — более

800.000. Таким образом, на протяжении % столетия армия возросла почти в 5 раз, и это, конечно, вызвало спрос на обмундирование и другие предметы снабжения армии. Вы спросите, откуда
же государство брало деньги на содержание армии? Из того же
источника, который оплодотворял и наше сельскохозяйственное
предпринимательство: и там и тут мы встречаем Англию. Дело
в том, что все войны с Наполеоном I велись русским правительством при помощи английских субсидий. Это было настолько нормальным явлением, что когда Николай после июльской революции во Франции вздумал воевать с Францией, он встретил удивленный вопрос своего начальника штаба, Петра Михайловича
Волконского, на какие же деньги он собирается вести эту
войну?
— Как на какие деньги: а брат Александр на какие же деньги
воевал в 1812 году?
— Тогда англичане давали субсидию, в. в.
О размерах этих субсидий можно судить по следующему примеру: когда посланец Александра I Новосильцев договаривался
в 1804 году с Питтом
Питт сказал: «мы доведем нашу субсидию
до четырех, самое большее до пяти миллионов фунтов стерлингов,
но дальше мы итти не можем, ибо это стеснит нашу торговлю».
Англичане дали 6.000.000 фунтов стерлингов, т.-е. 60.000.000 рублей. Все это в качестве заказов в значительной степени пошло
в карманы русских фабрикантов, отчасти русских помещиков.
Совершенно естественно, что число русских фабрик возрастало
с 984 в 1762 г. до 3.161 в 1796 г. и до 5.000 к 20-м годам XIX века.
Все это необходимо принять во внимание для того, чтобы понять
тот эффект, который дала континентальная блокада, т.-е. присоединение России к той федерации государств под главенством
наполеоновской Франции, которые обязались не торговать
с Англией. Я указывал уже, что континентальная блокада дала
чрезвычайно /сильный толчок развитию русской промышленности.
Нужно оказать, что уже до континентальной блокады русская
промышленность имела тесные связи с заграницей, в частности
с Францией. Так, в челобитной Лионской торговой палаты министру внутренних дел 5 ноября 1806 года мы читаем: «если война
перейдет на русскую территорию, то курс русских денег еще
более падет, а между тем русский долг лионским негоциантам до*) Английский премьер тех дней.

ходит до 10 — 12 миллионов франков». Что касается Англии, то
торговые связи с ней были еще больше. Все, что потребляли высшие классы русского общества, от тонкого «аглщкого» сукна до
почтовой бумаги и конвертов, привозилось из Англии: русская
мануфактура обслуживала низшие классы населения. С присоединением России к континентальной блокаде на плечи этой мануфактуры начинает падать все снабжение. Французский посланник в Петербурге в это время писал, что хотя русские и жалуются
на падение курса рубля, н о п р о м ы ш л е н н о с т ь в Р о с с и и
развивается,

богатые

помещики

выписывают

и н о с т р а н н ы х р а б о ч и х , которые обучают русских рабочих, открылись сахарные заводы, водочные заводы, особенно
сильна хлопчатобумажная промышленность.
В 1809 году было ввезено хлопка 558.000 фунт., в 1810 —
3.800.000, в 1811 — 9% миллионов. Благодаря этому, цены на
хлопок падали (в Петербурге с 45 до 24 рублей за пуд). Россия
была в это время главной потребительницей американского хлопка
в Европе. В Пруссию и вообще в Германию в 1811 году, когда
Россия ввезла 9Vi миллионов фунтов, было ввезено всего 2.000.000.
В связи с этим в России наблюдается тот бурный рост фабрик,
о котором я говорил в прошлый раз. Все это является следствием
континентальной блокады, прекратившей ввоз английских фабрикатов в Россию.
Этот эффект не был случайностью. Континентальная блокада
пала на чрезвычайно хорошо подготовленную почву. Все эти
факты достаточно хорошо об'яоняют нам возникновение промышленного капитализма в последней половине XVIII и в начале
XIX века.
Теперь мы переходим к ближайшим последствиям этого факта.
Промышленному капитализму свойственна определенная идеология, и в этом отношении промышленный капитал в известном
смысле является противником торгового капитала. В то время как
торговый капитал эксплоатирует самостоятельных мелких производителей и поэтому нуждается в железной руке, которая вынуждала бы мелких производителей отдавать свой прибавочный
продукт капиталисту, что они экономически вовсе не должны были
делать, ибо они с гораздо большим удовольствием могли бы расширить свое потребление, — промышленный капитал имеет дело
с пролетаризированными рабочими, и ему не нужно внеэкономическое принуждение. Чтобы экоплоатировать свою жертву, он мо-

жет действовать принуждением экономическим, т.-е. не через
спину, а через желудок рабочего. Эта прозаическая перемена места действия капитала со спины на желудок рабочего' порождает
катастрофу в правовых и социальных взглядах буржуазии. Крепостное право, которое чрезвычайно успешно могло быть использовано торговым капиталом в целях эксшюатации мелких производителей, совершенно ненужно и даже излишне для капитала
промышленного, ибо он может при помощи голода воздействовать
на рабочего гораздо вернее, и наличие средостения между предпринимателем и рабочим в лице помещика, который непосредственно
распоряжается крестьянским трудом, оказывается крайне стеснительным. Предпринимателю совершенно ненужно посредничество
помещика, а между тем последний требует за свои функции какой-то мзды, и в каждом рубле, который промышленный капиталист платит рабочему, оказывается 30 — 40 копеек, которые идут
в карман барина в качестве оброка. Мало того, барин, нуждаясь
в рабочих руках в большей степени в одно время года, чем в другое,
выпускает большое количество рабочих как раз в то время, когда
по ходу промышленной кон'юнктуры они не нужны, и наоборот.
Вы увидите, что в 30-х годах XIX века дело дошло до конфликта
между предпринимателями и помещиками, который пришлось разрешить правительству, решившему его в пользу фабриканта:
было запрещено помещикам брать крестьян с фабрики до истечения срока найма или до истечения срока паспорта.
Таким образом, первым последствием рождения капитализма
в России была не филантропическая, а деловая постановка вопроса
о ликвидации крепостного права. Поскольку промышленному капиталу не нужно было внеэкономическое принуждение, он относился к крепостному праву гораздо более безучастно, чем торговый капитал. Отсюда не только крепостное право, но и самодержавие с этой точки зрения, с точки зрения рынка свободных рабочих рук, не составляет уже необходимости для промышленного
капитала, тогда как для торгового капитала нужны были и самодержавие, и крепостное право.
Мы увидим впоследствии, что жизнь многогранна, что этим
точка зрения промышленного капитала не исчерпывалась и что,
в конце концов, русский промышленный капитал убедился, что
самодержавие для него далеко не потеряло своей необходимости;
но для этого сначала нужно было произвести некоторый опыт,
а прежде чем этот опыт был произведен, промышленный капитал

считал, что в самодержавии ему нет никакой необходимости. Мы
знаем, что, после Тильзитского мира и присоединения к континентальной блокаде, самодержавие должно было резко нарушить интересы помещиков, при чем чрезвычайно резко были нарушены
именно интересы крупных помещиков. Например, посмотрите, как
пострадали уральские заводчики в то время: в 1803 году берковец
железа стоил 2 % рубля, а в 1808 году —1%., т.-е. цена железа
упала на 50%. Таким образом/, вы видите, как континентальная
блокада ударила по самой верхушке дворянства. Вот почему атмосфера 11 марта 1801 года 1 ) все время чувствуется вокруг Александра. Вот почему он начинает хвататься за ту новую силу,
которую представлял собою промышленный капитал. Александр I
начинает увлекаться конституционными проектами своего секретаря Сперанского, который представлял собою эхо промышленных
кругов. Сперанский был связан с наиболее крупными фабрикантами; проектируя устройство министерства и отводя себе место министра внутренних дел, Сперанский указывал, что основной задачей этого министерства является поддержка промышленности.
Таким образом, Сперанский отводил себе роль русского Кольбера,
и у него слова: «наука коммерция, промышленность» — всегда
стоят рядом, а рядом с ними стоит политическая свобода. —• «Какое противоречие желать их и не допускать самого естественного
их последствия, желать, чтобы разум был свободен, а воля в цепях,
чтобы народ обогащался и не пользовался лучшим плодом рук
своих — 'Свободой. Нет в истории примера, чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в рабстве оставаться».
Таким образом, вы видите, у секретаря Александра I появляются настроения чрезвычайно либеральные. Ведь все это пишется
в тех проектах, которые читал сам Александр I, и он не только
переваривал это, но когда представитель барщинного помеіцичества, знаменитый историограф Карамзин, стал убеждать его, что
идеи Сперанского ложны, то Александр, при первом знакомстве
очарованный Карамзиным, резко изменил свое отношение к нему.
Император был раздражен тем, что его верноподданный доказывал
ему ненужность конституции.
В следующий час мы займемся вопросом, как это настроение
изменилось и на какой почве и при каких условиях связалась идеология промышленного капитала с идеологией дворянской.
1

) В этот день был убит император Павел.

Представителями помещичьей идеологии начала XIX века,
представителями передовой части их, являются у нас декабристы.
, Мы м^оокем наметить целый ряд связей между декабристами, с одной стороны, и крупным капиталом, с другой стороны. Но, несмотря на это, среда декабристов — это есть среда помещиков,
и в то же время идеология декабристов есть идеология промышленного капитала. В чем же заключается основа их программы?
Во-первых, в ликвидации крепостного права. Впоследствии, когда
стало можно писать о заговоре 14-го декабря, но всего писать было
нельзя, наши историки этим пользовались и декабристов изображали как людей, стремившихся в 1825 году освободить крестьян.
Это, конечно, преувеличение или, точнее, преуменьшение, ибо даже
самая умеренная программа декабристов была гораздо шире. Тем
не менее верно, что основная черта декабристской программы —
ликвидация крепостного права. Но при этом даже Василий Иванович Семевский, друг и поклонник декабристов, должен был со« гласиться, что освобождение крестьян мыслилось декабристами
довольно эгоистически, а именно предполагалось, что крестьянин^
при освобождении получит только усадьбу, двор и огород и по
2 десятины земли на двор, как с беспримерным цинизмом выражается декабристская программа, «для оседлости». Две десятины
на двор—это гораздо меньше того, что получили крестьяне даже
по злосчастной реформе 61 года. И Семевский должен был признаться, что этот надел меньше даже того, который предполагал
дать крестьянам Аракчеев: согласно проекту последнего, крестьяне должны были получить по 2 десятины на душу. Таким образом, декабристская программа (я имею1 в виду среднего декабриста)
имела в виду в сущности полупролетаризировать крестьянство, и
этим она вполне ложится в плоскость политических построений
промышленного капитала.
Спрашивается, что же увлекло помещиков в это русло промышленного капитала? Ведь помещики в конце XVIII века опирались как будто бы исключительно на зксллоатацию труда крепостных крестьян. Еще в первых годах XIX векіа барщинные тенденции были чрезвычайно сильны среди русских помещиков, и
представителем их в то время как раз и был Карамзин; в это же
время писали Погодин, Швитков и др. *).
') См.
129-130.

«Русскую

Историю>

М.

Покровского,

т.

III,

стр.

118 и

Чтобы понять это, нужно еще раз обратиться к хлебным ценам
и посмотреть, что происходило в этой области. Я уже сказал, что
со второй половины XVIII века начинается усиленный опрос русского хлеба на английском хлебном рынке. В то время как за
квартер пшеницы в средине XVIII века платили 402/s шиллинга,
в первое десятилетие XIX века платили 74 шиллинга, а во втором
десятилетии —• 87а/2 шиллингов. Таким образом, цены на хлебном
рынке увеличились слишком вдвое, и этот-то рост хлебных цен
произвел переворот в дворянском миросозерцании. Пока помещики своим хлебом обслуживали более или менее ограниченный
рынок, они могли довольствоваться малопроизводительным барщинным трудом, но когда перед ними открылся рынок практически неограниченный, помещики заметили непроизводительность
барщинного труда. Двадцать лет тому назад я чрезвычайно
сильно настаивал на этом моменте, ибо тогда в большой моде было
распространявшееся Струве, Булгаковым и др. мнение, буідто
в земледельческом труде вопрос о производительности не играет
такой роли, как в промышленности, и будто вовсе нельзя доказать, что барщинный труд в земледелии был менее производителен, чем вольнонаемный. Струве и Булгаков утверждали, что подневольный труд в обрабатывающей промышленности невыгодно
применять, но в земледелии совершенно иное дело, здесь помещик
при подневольном труде мог выкачивать из крестьян достаточное
количество прибавочной стоимости. Впоследствии я перестал настаивать на этом1, потому что Струве и компания вышли из моды
и с мнением их не приходилось считаться, но все-таки не лишне
напомнить, что факт непроизводительности барщинного труда
констатирован самими помещиками в эпоху крепостного права.
Они пытались доказать этот факт даже статистическими данными.
Один помещик, Воинов, доказывал, что на барщине три крестьянина отвечают за четырех, а другой—Ладыженский — утверждал, что работа утягивается даже наполовину. Это было накануне освобождения крестьян, и можно сказать, что эти
помещики были заражены манчестерским ядом, но вот вам человек, писавший до всякого манчестерства, агроном второй половины
XVIII века —• Рынков: «когда пашут, стараются сделать недопашку
и завалить ее пластом или рыхлою землей, когда сеют, то зерно
мечут непорядочно и делают обсевки, на которых местах хлеб
уже не родится и бывают прогалины. Во время полотья и жнитва

очень много втаптывают в землю хлеба так, что плутовства их
распознать невозможно» 1 ).
Вы видите, что крепостные крестьяне боролись с барином не
только в образе пугачевского мужика с топором, но что они вели
классовую борьбу с барином ежедневно, всячески портя барскую
пашню. Еще ранее Татищев жаловался на «леность» крепостных
крестьян, при чем леность нужно понимать именно в смысле непроизводительности труда. Характерно для декабристов, что этот
момент отчетливо выражен не только в их политической программе, но и в деловых проектах. Как пример, приведу Якушкина,
который заметил в своей деревне, что крестьяне не особенно утруждают себя работой, и стал ломать себе голову, как бы заставить
их работать. Он пришел к такому проекту: освободить крестьян,
отобрав у них всю пахоту, оставив только двор, огород и выгон,
чтобы, отдавая пахоту в аренду по такой цене, чтобы крестьянин
вынужден был наниматься на сторону, заставить его барскую
пахоту обрабатывать в качестве наемного батрака. Он предложил
этот план крестьянам, но крестьяне оказались не так глупы, как
думал Якушкин. Они спросили: «А земля-то наша будет?» —
«Нет, земля моя». Крестьяне ответили: «Ну так, батюшка, пусть
будет по-старому: мы ваши, а земля наша».
Такую же приблизительно операцию пробовал произвести и
известный славянофил Хомяков в своей деревне. Таким образом,
мы видим, что помещики пришли к убеждению в необходимости
ликвидировать барщинное хозяйство, в необходимости крестьянина из подневольного раба превратить в вольнонаемного батрака.
Впоследствии на этой почве создается настоящая романтика «вольного» труда, которую мы находим в статье Кошелева: «Охота пуще
неволи».
Как вы видите, между промышленным капиталистом, с одной
стороны, и сельским хозяином, с другой стороны, была спайка:
вольный батрак оказался одинаково нужным и тому, и другому:
фабриканту, потому что без вольного рабочего он не мог вести
свое хозяйство; помещику, потому что наемный рабочий казался
ему гораздо более производительным, чем подневольный. Но это
верно только для помещика средней полосы России, для классического земледельческого района. Что же касается окраин, где обработка земли производилась самым примитивным образом, то
1) «Очерк истории русской культуры», ч. 1-я (по 1-му изд.), стр. 135.

там дело обстояло несколько иначе. Вот почему среди помещиков
не было единодушия: с одной стороны, отходили от этой программы помещики черноземной полосы, Поволжья, Новороссии и
т. д., которые были вдвойне заинтересованы в крепостном праве,
не только потому, что они на своих землях получали достаточную ренту, но и потому, что им нужны были рабочие руки, которые они могли приобрести только путем покупки крестьян на
вывоз. Александр I и тогда уже затронул их интересы, настаивая
на запрещении продажи крестьян без земли, но его друзья всячески тормозили это дело и провалили его, потому что колонизация окраин была невозможна без продажи крестьян на вывоз без
земли. Это одна причина, которая заставляла часть помещиков
быть за сохранение крепостного права, а, с другой стороны, была
еще часть, у которой имения были на оброке и которая не могла
вести и не вела земледельческого хозяйства в таких размерах,
которые возможны в наше время. Эта знать, как мы знаем из
писем Ростопчина, мечтала о машинном хозяйстве, выписывала
машины из Англии, выписывала механиков,, пыталась обучить
около машин и своих крепостных, но это удавалось очень плохо,
и классический способ выжимания доходов был другой: внеэкономическое принуждение, полицейский гнет, выімогательство прибавочного продукта у мелких производителей, у оброчных крестьян.
«Вот ты выработал сто пудов, отдай барину 30, а не отдашь —
приедет становой, будет драть». Этой крепостной знати была
нужна не барщина (и при Николае она более или менее шла на
проекты личного освобождения крестьян), но ей было нужно
самодержавие.
Степным помещикам нужна была барщина и через барщину —
самодержавие; крупным помещикам нужен был оброк и через
оброк — самодержавие, но обе эти группы помещиков были заинтересованы в сохранении самодержавия.
Таким образом, группа, которая действовала сознательно или
бессознательно в союзе с промышленным капиталом, была группой ограниченной: это была группа средних землевладельцев
центральной полосы России.
По конституции Никиты Муравьева, для того, чтобы быть избирателем или присяжным, нужно было иметь на 5.000 серебром
недвижимого имущества, а для того, чтобы иметь доступ ко всем
должностям, самым высоким, не менее 30.000 серебром недвижимостью. Первый ценз соответствовал пятидесяти душам крепост-

« ных, второй ценз — тремстам. Вот что такое цензовая Россия
декабристов; они соглашались включить сюда и представителей
денежного капитала, но для них назначали двойной ценз. Таким
образом, самые мелкие капиталисты не попадали в э т о число, в то
время как помещики попадали все.
•
Это цензовое начало не должно вас удивлять, потому что все
тогдашнее мировоззрение не только у нас, но и на Западе, было
цензовое. Наиболее прогрессивный буржуазный мыслитель Запада,
Бенжамен Констан, не представлял себе возможным, чтобы люди,
не имеющие собственности, пользовались какими-нибудь политическими правами. Ни одно государство, — говорит он, — даже самое демократическое, не признает своим полноправным членом
всякого, кто находится на его территории. Самая абсолютная демократия различает два класса лиц: иностранцев и не достигших совершеннолетия. Есть, следовательно, принципы, на основании
коих устанавливается различие между правоспособными и неправоспособными гражданами. Но эти ограничения недостаточны.
«Рождение в стране и зрелый возраст — недостаточные условия
для политической правоспособности. Л и ц а , п о
бедности
своей находящиеся
в постоянной
зависимости
от других,
обреченные
на
ежедневный
т р у д , — э т и л и ц а не п р о с в е щ е н не е . д е т ей в общ е с т в е н н ы х д е л а х и с т о л ь к о же
заинтересов а н ы в них, к а к
иностранцы».
В другом месте Бенжамен Констан пірямо говорит, что если
пролетариату дать политический голос, то он воспользуется им
для того, чтобы перестать быть пролетариатом. В этом он оказался прав.
Вот почему программа декабристской массы должна была вылиться именно так, что на первую очередь становилось: отмена
крепостного права, а затем введение цензовой конституции.
В проекте Никиты Муравьева мы как раз имеем и то, и другое.
Совершенно естественно, что такой программе соответствовала и
тактика декабристов. Эта тактика состояла вначале, в промежутке 1814—1820 гг., в том, чтобы путем морального давления
принудить правительство пойти на те или другие шаги. Эту цель
морального давления преследовал Союз Благоденствия, возникший в 1818 году. В это время были вполне разумные основания
для тоіго, чтобы действовать именно таким путем, так как само
правительство и широкие круги при дворе занимались вопросом

о конституции. Царь Александр продолжал говорить, что он жил
и умрет республиканцем. Открывая Польский сейм, он оказал, что
будет счастлив, когда сможет точно такие же учреждения дать и
всем своим подданным; он поручил другу своей молодости Новосильцеву сочинить «Государственную уставную грамоту Российской империи», — т.-е. конституцию. Таким образом, были
все основания ожидать, что глава государства будет доступен
такому воздействию. Александр с самого начала знал о существовании Союза Благоденствия и никаких репрессий не предпринимал против него. В этот период можно было рассчитывать
добиться от правительства уступок в обоих направлениях. Что
касается крепостного права, то я уже говорил, что Аракчеев, по
поручению Александра I, сочинил проект освобождения крестьян.
Все это казалось гарантией в том, что со стороны правительства »
движение найдет поддержку.
Перелом произошел в двадцатом — двадцать первом году.
Внешним поводом для этого перелома было восстание в Семеновском полку в России и целый ряд военных мятежей в Западной
Европе, испанская, неаполитанская и пьемонтская революции.
Несомненно, что непосредственно перемена политического настроения Александра I об'жняется этими фактами. В особенности
его должно было поразить движение в Семеновском полку. Вошло
в обычай это восстание изображать, как невинное профессионально-солдатское движение: было строгое начальство, солдаты
не выдержали и т. д.; но потом изучение относящихся к 14-му
декабря документов показало, что опорой движения декабристов
на юге были Семеновские солдаты, высланные из Петербурга и
распределенные по различным полкам действующей армии. Мы
имеем определенные документы, свидетельствующие, что бывшие
Семеновские солдаты были не просто защитниками солдатских
интересов, что это были люди распропагандированные, люди политически сознательные настолько, что на них могло опираться
все движение на юге, которое могло бы быть довольно грозным.
В то же время Семеновский полк был теім полком, который возвел
Александра 1 на престол, очереди которого стать на караул дожидался Александр, чтобы дать разрешение на убийство Павла.
Александр I был шефом этого полка, еще будучи наследником, и
вот этот любимый Семеновский полк оказывается распропагандированным настолько, что в нем началось движение. Мы видим, как
теперь Александр начинает следить за настроением своей армии,
Декабристы.

2

и как он зачисляет в список военных либералов таких людей, как
генералы Ермолов и Раевский. Этих людей он начинает считать
опасными. Эта боязнь либерала об'ясняет целый ряд перемен политики Александра I и в первую очередь изменение его отношений
к православной церкви, к которой прежде он был очень холоден
из-за своих сектантских настроений. Теперь же ссориться с церковью было неудобно. Вот почему он откладывает в долгий ящик
проект конституции Новосильцева и многие другие, вот почему он
топчется по вопросу о престолонаследии, ибо он понимал, что
при таком настроении армии Николая выдвинуть опасно, а Константина нельзя, потому что он полоумный. Все это об'ясняется
ударом, который был нанесен ему восстанием в Семеновском
полку. И отношение к декабристам у Александра меняется. Начинается провокация. На юге России действует граф Витт, который
старается войти в общество декабристов, чтобы осведомить правительство о его деятельности и т. д.

^ I

#

Этому политическому повороту соответствовало по времени
изменение экономической конъюнктуры, которая, правда, в полной
мере проявилась только во второй половине 20-х годов, но уже
и теперь стала важным фактором, который должен был все более
и более перебрасывать массу помещиков на сторону крепостного
права и самодержавия и все более и более разрежать ряды той
кучки, которая стояла на позиции промышленного капитала,
т.-е. на требовании освобождения крестьян и уничтожения самодержавия. Ключ к пониманию этой перемены дают нам опять-таки
хлебные цены. Если в 1811 —1820 гг. цена на хлеб была 87,5 шиллинга, т о в следующее десятилетие она упала до 59,3 шиллинга.
Об'ясняется это тем, что Англия также испытала на себе последствия континентальной блокады, и если у нас эта блокада вызвала
рост наших фабрик, то в Англии промышленная революция перекинулась на земледелие. Если в России не было английских товаров, то и в Англии не было русского хлеба. Хлеб из колоний был
слишком дорог, и англичане стали применять машинную индустрию в земледелии. Новый капиталистический способ обработки
земли привел к тому, что хлеба стало гораздо больше и хлебные
цены стали падать. С этим связаны попытки английских помещиков отгородиться от иностранного хлеба барьером хлебных пошлин. Это и произвело социальный переворот, который лежал в основе политических перемен в России. Все больше и больше русский помещик начал находить невыгоды в переходе к новой форме

хозяйства, потому что рынок, представлявшийся ему безграничным, оказался ограниченным. Так стоит ли расставаться с барщиной, с привычной формой хозяйства? Вы видите, как помещичья масса мало-по-малу охлаждается по отношению к своим
прежним программным взглядам, и нет сомнений, что 14-е декабря вовсе не имело бы места, если бы не ворвалась своеобразная
струя в движение, которую приходится назвать мелкобуржуазной
и которая проявилась в «Южном обществе» декабристов. Вождем
этого движения был Павел Иванович Пестель.
II.
Я остановился, т.т., на характеристике движения, известного
под именем декабристского, и именно на том моменте, когда начался перелом в идеологии, с одной стороны, русских помещиков
в силу падения хлебных цен, с другой стороны, русских фабрикантов в силу того, что правительство после некоторых колебаний решительно вступило на путь покровительственной политики, при
чем Александр I решился даже порвать с Пруссией в таможенном
отношении, несмотря на то, что король Пруссии был его личным
другом. Александр написал прусскому королю письмо, в котором
указывал, что от процветания промышленности в России зависит
вся судьба страны и что во имя этого процветания промышленности он должен наложить запретительные пошлины на произведения прусской мануфактуры, проникающие в Россию.
Казалось бы, что все движение декабристов при этих условиях
должно было сойти на-нет, тем более, что так называемое декабристское движение в своей первоначальной массовой форме
* вовсе не было революционным. Союз Благоденствия существовал почти открыто, в его уставе не было ни одного революционного
параграфа, о существовании его было известно Александру, который не принимал никаких мер против него. Это была попытка
прогрессивных кругов дворянства и в некоторой степени промышленников убедить Александра I европеизировать Россию, приняться за крестьянскую реформу, заменить самодержавие каким
ни на есть правовым порядком. Но Александр I смотрел на вещи
главным, образом с точки зрения внешней, а не внутренней политики. Внешняя же политика внушала ему все меньше и меньше
либеральных настроений. Однако, это расхождение взглядов либеральной массы и царя не доходило еще до открытого разрыва

обеих сторон. Правда, насчет Александра писали всякие непочтительные стишки вроде «Ноэля» Пушкина, но в этом уже особен-j
ность либерализма, что он гораздо острее бичует на словах ту
власть, против которой он идет, чем действует на практике. Так
было и в 1905 году, когда накануне революции будущие кадеты
выступали чрезвычайно революционно на славах, а впоследствии,
когда народ поднялся, говорили, что это «безумие стихии» или
«стихия безумия», и стали содействовать правительству в подавлении движения.
Тем не менее, мы видим, что декабристское движение завер« шилось попыткой восстания в Петербурге 14-го декабря 1825 г.
и настоящим восстанием Черниговского пехотного полка на юге
в конце декабря того же года. Движение, само по себе не революционное, превратилось затем в настоящую революцию, правда,
« в революцию-выкидыш, но которая во всяком случае дошла до
картечи.
Естественно возникает вопрос, откуда же взялась такая перемена? На этот вопрос в форме персональной, личной, уже давно
ответил Герцен. Одновременно с тем, как Александр I, напуганный восстанием Семеновского полка и военными восстаниями
в Испании, в Неаполе, в Пьемонте, на время отложил в сторону
всякие разговоры о конституции, — был распущен и Союз Благоденствия, и остатки этого союза законспирировались в настоящие
тайные общества, в настоящий заговор, во главе которого стоял
Павел Иванович Пестель, командир Вятского пехотного полка.
Так изображает дело Герцен, как мы видим, не совсем точно. Тут
сама личная оболочка представляет отражение отчасти художественной манеры Герцена, отчасти его мелкобуржуазного миросозерцания. Но факт подмечен верно: действительно, если декабристское движение приняло более острую революционную форму,
то это было благодаря вмешательству Пестеля, точнее говоря,
благодаря выступлению на сцену мелкобуржуазного крыла декабристов. Это мелкобуржуазное крыло подняло движение в тот
момент, когда крупная буржуазия, участвовавшая в декабристском
движении, отложила в сторону всякую надежду на конституцию.
В это время мелкобуржуазное крыло стало превращать конституционное движение в республиканское, и во главе этого движения
стоял Пестель. Позвольте дать вам несколько отрывков из «Русской Правды», основного произведения Пестеля, где он формулировал свои идеалы так отчетливо, как ни один другой из де-

кабриетов. Прежде всего, два отрывка из показаний Пестеля, где он
рассказывает, как у него сложилось революционное настроение:
«Обратил [я] также мысли и внимание на положение народа,
при чем рабство крестьян всегда сильно на меня действовало,
а равно и большие преимущества аристокрации, которую я считал, так оказать, стеною, между монархом и народом стоящею и
от монарха ради собственных выгод скрывающею истинное положение народа»...
«Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных
основанными. Я судлл, что сии аристокрации... суть главная препона государственному благоденствию и притом могут быть устранены одним республиканским' образованием государства» 1 ).
В своей «Русской Правде», говоря о том, как организовывать
народное представительство, он говорит: можно было бы при
помощи народного представительства достигнуть того-то и того-то,
но не так-то было. «Порабощающая сила аристократов и богатых вмешалась в сие дело и превратно представила толкование,
вследствие коего во многих представительных государствах предоставлено участие в избрании представителей одним только богатейшим людям, за исключением большинства граждан. Таким образом, заменяет в тех государствах аристократия богатства аристократию феодализма, и народы не только! ничего не выиграли,
но даже, напротив того, в некотором отношении еще в худшее
приведены политическое положение, ибо в насильственную поставлены зависимость от богатых» 2).
Итак, первой характерной чертой Пестеля является то, что
он враг крупной собственности вообще, как буржуазной, так и
феодальной. Всякий крупный собственник является для него врагом народа. Прошлый раз я приводил вам отрывки из Бенжамена
Констана о цензе. Вы видите теперь, до какой степени Пестель
стоит на иной точке зрения. Для Бенжамена Констана имущественный ценз есть вещь сама собой разумеющаяся. Вы помните
его слова, что бедные не более заинтересованы в управлении государством, чем иностранцы, и не разумнее детей. Пестель яростно
восстает против этого взгляда. Это отрицательная сторона. Те') «Дело» № 394, лл. 109 об. и 110.
2 ) Дело № 10, л. 254 об.

перь возьмем положительную сторону ; она еще более любопытна.
Прежде всего, Пестель чрезвычайно хорошо помнит об одном русском сословии, о котором говорилось обыкновенно очень мало не
только во віремя Пестеля, но даже во время гораздо более позднее.
За исключением «прокламации к молодому поколению», которая
приписывается Михайлову, а на самом деле написана Шелгуновым
в начале 60-х годов, я не знаю ни одного революционного документа, который специально занимался бы суідьбою т е щ а н . Это
чрезвычайно характерно, потому что показывает, до какой степени у нас городская мелкая буржуазия играла малую политическую роль в противоположность той роли, которую она играла
на Западе. Во Франции на нее опиралась та 'фракция якобинцев,
во главе которой стоял Робеспьер. У нас же мелкая городская
буржуазия никакой роли не играла, и на нее никто не обращал
внимания, кроме прокламации, о которой я говорил, и Павла Ивановича Пестеля, который посвятил ей особую главу ,в «Русской
Правде». Здесь он дает характеристику мещанства и говорит:
«Из всего здесь об'ясненного явствует, что прежнее правительство
не только "не обращало благодетельного внимания на сословие
мещан, но даже, напротив того, как будто с намерением выдумывало все постановления, могущие сие сословие угнетать и превращать всех мещан в поденщики, которые бы с трудом могли доставлять себе дневное пропитание и то без надежды на дни
старости и болезни. Для отвращения сего зла постановляются
следующие главные правила, кои временное Верховное правление
обязывается привести в полное и надлежащее исполнение: 1) об'явить, что мещанство не будет более считаться отдельным сословием народа и что мещане, поступая в общий состав российского
гражданства, должны быть приписаны к волостям и могут приписываться к любой волости на основании общих правил, не имея
обязанности непременно состоять к городу приписанными; 2) уничтожить цехи и дозволить мещанам заниматься тою или теми отраслями промышленности, какие заблагорассудят для себя избрать,
и совокуплять и переменять оные как им угодно; 3) распространить на мещан все права, даруемые новым порядком вещей всякому российскому гражданину» г ).
Но мещане представляли из себя не единственный разряд мелкой буржуазии в России. Кроме мелкой буржуазии городской,
<) Дело № 10, лл. 128 об. и 129.

у нас была мелкая буржуазия сельская, в это время, при господстве крепостного права, еще менее многочисленная, чем городская.
Но Пестель и о ней вспомнил, и в одном из следующих параграфов он занимается «состоянием вольных земледельцев», т.-е. мелких земельных собственников, которых было очень мало, вольных
крестьян, которых также было очень мало, малороссийских казаков, которых было еще меньше, «панцырных бояр», однодворцев,
колонистов и разных других. «Они все подлежат одинаковому значению и мероприятиям, и поэтому все, что здесь будет оказано
о вольных земледельцах, относится ко всем без исключения» 1 ).
Сейчас мы увидим, как Пестель заботится об этих вольных
земледельцах. В основу будущего устройства России Пестель кладет своеобразную национализацию земли, которая, конечно, связана с экспроприацией земли у частных владельцев. Пестель
предполагал национализировать все имения выше 5.000 десятин без
вознаграждения и ниже 5.000 десятин с вознаграждением. Тут мы
видим его обычную тенденцию, направленную против знати. Но
для вольных земледельцев национализация земли, по Пестелю,
должна производиться на условиях гораздо более выгодных. Он
говорит: «Ежели где-нибудь необходимым окажется включить
в состав общественной собственности частную землю юакого-нибудь вольного земледельца, то сей вольный земледелец имеет быть
в полной мере за сию землю вознагражден или денежною платою,
или выдачею ему в собственность из казенных земель такого
участка, который бы в ценности своей равнялся участку земли,
у него отнятому. Все же земли, принадлежащие ныне в частную
собственность вольных земледельцев, коих ненужным окажется
включить в общественную волостную собственность, имеют оставаться в вечном потомственном владении нынешних владельцев
на основании общих правил» 2).
Таким образом, землю вольного земледельца фактически
нельзя трогать. Эти земли не захватываются общим процессом
национализации, а если по тем или иным условиям вольный земледелец должен будет лишиться своего участка, то он обязательно
должен получить или полную сумму его стоимости, или же такой
же участок в другом месте.
Возникает вопрос: откуда же у Пестеля взялись эти мелкобуржуазные тенденции? Ведь Пестель сам происходил из аристо<) Дело № 10, л. 135.
) Там же, л. 136.

2

кратии: он был сыном сибирского генерал-губернатора, был кавалергардским! офицером1, а в данное время — полковником, командиром Вятского пехотного полка. Что же у него могло быть общего
с мелкой буржуазией? На это я отвечу вопросом: а что общего
с мелкой буржуазией у Герцена? Герцен также сын богатого помещика и вдобавок сам богатый человек. Относительно же Пестеля
мы знаем, что у него, повидимому, вовсе не было имения, и едва ли
не все его достояние заключалось в жалованьи и той небольшой части семейных доходов, которую он получал от братьев,
так что он не экоплоатировал крепостных людей непосредственно.
Но, вообще говоря, вовсе нет необходимости, чтобы Пестель сам
принадлежал к мелкой буржуазии. Маркс давно сказал, что идеологи мелкой буржуазии вовсе не обязательно лавочники. Для них
характерно то, что их миросозерцание не выходит за пределы
миросозерцания лавочника. Так, для Пестеля характерно именно
то, что его миросозерцание не выходит из круга мелкобуржуазных представлений. В связи с этим он обращал внимание на те
элементы русского общества, на которые он мог опереться, совершенно так же, как марксист Плеханов, сын помещика и интеллигент, сам, на фабрике не работавший, тем не менее учитывал
в качестве единственной опоры революции рабочий класс, потому
что его миросозерцание, его марксистская идеология включала
в себя, как составную часть, главную роль в революции рабочего
класса. Так же точно Пестель (и это свидетельствует о чрезвычайно высокой его сознательности) искал опоры в мелкой буржуазии, и хотя эта опора была чрезвычайно слабой, но он
выдвигает всюду на первый план вполне сознательно мелкую
буржуазию.
Итак, Пестель имеет все основания быть названным идеологом
мелкобуржуазного крыла декабристов, и с этим тесно связаны
основные черты его политической физиономии. Прежде чем перейти к этой его политической физиономии, я скажу о его социальной
программе. Эс-эры, конечно, считают ее социалистической, а Пестеля считают родоначальником эс-эров, но в моих глазах это
нимало не делает его социалистом. В своей программе он исходит
из национализации земли, которая (земля) должна быть разделена
на две части: одна передается в распоряжение властей, организованных по типу местных коммун, которые, однако же, обрабатывают ее не сообща, а разделяют землю на равные участки между
всеми гражданами волости. Это чрезвычайно восхищает Пестеля,

и он заявляет, что после проведения этой реформы все российские
граждане будут владеть землей. Характерно, что рядом с этой землей, раздаваемой в пользование, Пестель предполагает возможность отдачи земли в собственность или, по крайней мере, в длительную аренду из второй половины земельного фонда. Это разделение земельного фонда соответствует разделению земли в помещичьих имениях, где в лучшем случае половина земли находилась
в распоряжении крестьян, а другая половина представляла барскую
запашку. Пестель также делит будущие земли Российского государства на две части: на земли, разделяемые между волостями, и
земли государственные, которые или отдаются в продолжительную
аренду, или продаются. Первая часть служит для «довольствования
необходимым», т.-е. для обеспечения населения продовольствием;
вторая половина служит «для изобилия», другими славами, она
должна давать прибавочный продукт, который должен поступать
на рынок, сверх того, что граждане сами поедают. Довольно трудно
представить себе, где же эти собственники, на второй половине
земель сидящие, где они найдут рабочие руки? Повидимому, Пестель предполагал, что они будут вести хозяйство на основе не наемного, а личного труда, так, что это было бы также мелкобуржуазное землевладение, но несколько другого типа: если семья сильна,
то она берет еще участок государственной земли и своими же силами обрабатывает, при чем хлеб, полученный на этом участке,
идет на рынок.
Как вы видите, и тут Пестель не выходит из рамок мелкобуржуазного миросозерцания, и чтобы закончить эту характеристику, я укажу вам, что Пестель разделял не только социальные '
упования мелкой буржуазии, но и ее предрассудки. Эс-эры, которые 'выдают Пестеля за своего родоначальника, обыкновенно
умалчивают, что Пестель был антисемитом. У него есть в «Рус- •
ской Правде» глава, где он доказывает, что евреи очень вредны,
и проектирует всех евреев собрать в одно место и отправить
в Палестину, полагая, что при помощи русской армии завоевать
Палестину у турок и основать там еврейское государство не будет
трудно. Это любопытно, потому что до некоторой степени вскрывает перед нами и житейские корни его мелкобуржуазности. Ведь
антисемитизм был у нас явлением довольно тесно ограниченным, *
он существовал главным образом на западе и на юге России. Пестель со своим полком стоял в Западном крае, он прожил там
6 лет. Главная квартира его и центр «Южного общества» декабри-

стов были в Тульчине, Подольской губ., вблизи западной границы,
так что вполне возможно, что, будучи окруженным миром западно-русского,
антисемитически-настроеннопо, мещанства, он
усвоил некоторые взгляды этого мещанства.
Теперь я перехожу к характеристике политической физиономии Пестеля. Совершенно естественно, что Пестель был демократом. Он совершенно отрицает всякий избирательный ценз. Но
важнее всего, что он хорошо понимал, что монархия есть коронованная верхушка аристократии, и он ненавидел монархию всей
душой. Он проектировал превращение России в республику, и это
была не только теоретическая мысль, потому что он шел к этой
цели единственно возможным путем, которым пошла и наша революция, именно путем окончательной ликвидации монархического режима !в России, в лице носителей этого режима. Пестель
о'пределенно заявляет, что основать республику можно только на
крови Романовых. Это показывает, до какой степени глубоко он
проникся той логикой, которая кончилась екатеринбургской трагедией. Он понимал, что оставить в живых не только царя, но
кого-нибудь, имеющего право царствовать, — это значит дать вечное знамя для всех анти-республиканских мятежей. Он ставил эту
мысль об истреблении Романовской династии совершенно практически, как условие при вступлении в «Южное общество». Всякий
вступавший член обязывался практически способствовать возникновению республики в России, истребив прежде всего самодержавие и всех, имевших право самодержавства. Само собой разумеется, что и тактика этого человека была тактикой чисто
4 революционной. Впервые Пестель, вместо убеждения монарха
даровать конституцию при помощи разных кротких мер и мирной
пропаганды, выдвинул систему и тактику военного переворота, то,
что называют по-испански пронунциаменто. Тактику пронунциаменто Пестель разработал довольно подробно, он излагал ее и
в своих показаниях, и дело рисуется так: Пестель надеялся опереться на 3-й пехотный корпус, целый ряд полковых командиров которого был втянут в «Южное общество». В низах «Южное
общество» опиралось на солдат Семеновского полка, которые после
бунта 1820 года были распределены между различными полками
3-го корпуса. Среди этой солдатской массы Пестель пользовался
большими симпатиями, и в этом коренное отличие «Южного общества» от «Северного», которое больше рассчитывало на привычную
солдатскую дисциплину. Пестель же и Муравьев-Апостол раосчи-

тыеали на сознательное участие солдат в восстании. Они занимались систематической пропагандой, и Муравьев-Апостол написал свой «Православный катехизис», где задается, напр., вопрос: что
бог любит царей? Нет, бог их ненавидит; и приводятся места из
Библии, изречения пророков, где, действительно, о царской власти
высказываются очень нелестные суждения. Эти цитаты из священного писания должны были сильно действовать на солдат.
Никто другой, как именно Пестель, заставил остатки Союза
Благоденствия сомкнуться в заговорщическое общество, при чем
«Дело» декабристов .не оставляет никакого сомнения, что у этого
принуждения со стороны Пестеля была совершенно своеобразная
сторона. Трубецкой,—глава «Северного общества» декабристов,—
прямо показал на следствии, — и его показание заслуживает доверия, — что он пошел на участие в заговоре из опасения, что
иначе Пестель организует свой заговор без него, и тогда уже дело
совсем будет плохо, ибо не будет ни одного благоразумного человека, который мог бы повлиять на ход дела. Действительно, Северный заговор, который Пестель создал как будто гионотиче* ским влиянием с юга, представлял странную картину: за Пестелем,
главой заговора на юге, была устроена «северянами» настоящая
слежка. Трубецкой искал человека, которого можно было бы
противопоставить Пестелю, и нашел такового в лице генерала
Орлова, который раньше принадлежал к Союзу Благоденствия и
играл в нем большую роль. Но Орлов в это время занимался «банками и финансами», и поэтому использовать его на политическом
фронте не удалось.
Таким образом, Южным заговором был создан Северный заговор по методу отражения, и вы догадываетесь, — о чем впервые
догадались и ближайшие к месту действия крупные чиновники,
вроде начальника всех военных поселений графа Витта, •— что
этот Южный заговор и был единственным настоящим заговором;
что же касается заговора на севере, то это было вечное колебание, что-то очень неустойчивое. Эта противоположность Южного
и Северного заговоров выразилась и в том, что на севере, где была
полная возможность военного восстания, произошло что-то вроде"*,
карикатуры восстания, на юте же удалось взорвать военное восстание только при помощи провокации раньше, чем оно должно
было начаться.
Я в очень немногих словах дам вам характеристику движения декабристов, — постараюсь дать представление об их тактике

и о кое-каких перспективах этого движения. Поводом к самому
взрыву 14-го декабря был вопрос о престолонаследии. Александр I,
умерший несомненно в состоянии если не полного, то вполне достаточного религиозного помешательства, умерший неожиданно, так
как с виду это был крепкий, здоровый мужчина (ему не было
еще 50-ти лет), Александр I распорядился довольно странно: так
как законных детей у него не было (незаконные дети у него
были, но они не имели права на престол), то он имел ближайшим
наследником своим цесаревича Константина; но если Александр I
страдал религиозным' помешательством, то Константин страдал
сумасшествием' буйным, а так как сумасшедшие друг друга хорошо
замечают, то и Александр I прекрасно видел это качество своего
брата и, под предлогом женитьбы Константина на не-принцессе, он
заставил Константина отречься от престола. Константин подписал отречение от престола за себя и своих детей. Таким образом,
наследником престола оказался третий сын Павла, Николай Павлович, из всех трех наиболее нормальный. Но об этом чрезвычайном акте, что наследником' престола будет не Константин,
который назывался цесаревичем, а Николай, не было возвещено
во всеобщее Сведение: с необычайной таинственностью соответствующие документы были положены в Московском' Успенском
соборе на алтаре. Александр поехал на юг. Предлогом для этого
была болезнь его жены, Елизаветы Алексеевны, у которой действительно был туберкулез. Странный для нее выбрали курорт —
Таганрог. Тогдашние врачи имели весьма слабое представление
о климатах. С ней поехал и Александр I. Он ехал на самом' деле
готовить новую турецкую войну, которая действительно разразилась в 1828 г. уже при Николае. Благодаря медицинскому невежеству того времени, он в Крыму ухитрился заразиться лихорадкой, и так как у него было плохое сердце, чего он и не
подозревал, изношенное походами, а также и кутежами, т о он
и помер. Это случилось совершенно внезапно, за тридевять земель от Петербурга, и в Петербурге должно было произойти смятение. Так как все были уверены, что наследник Константин, то
все присягнули Константину, о том числе и Николай. Правда,
царская семья знала о завещании Александра и об отречении
Константина, но когда Николай попытался заикнуться, что царь-то
собственно я, то на этом сыграл человек, не имевший никакого
отношения к декабристам, но желавший сыграть известную роль:
петербургский генерал-губернатор, генерал Милорадошч. Он кате-

горически заявил Николаю: «сами изволите знать, ваше высоче- *
ство, в гвардии вас не любят». Николай, видя, что штыков у него
нет, должен был уступить, хотя великолепно знал, что Константин
отрекся. Константин же был хитер: увидев, какая началась катавасия, он сидел в Варшаве и изображал из себя лойяльного
человека, но отречения не подписывал. Таким образом получилось
крайне неопределенное положение, на котором! уже сыграл Милорадоеич и на котором решили сыграть и северные декабристы.
Собственно говоря, приписывать им настоящее революционное
восстание, даже и в этот момент, было бы крайне неосторожно.
Конечно, у них бродили1 неопределенные мысли, в случае неудачи
предприятия, взяться за оружие всерьез, а удачу они мыслили себе
так: никто не разберет, кто сейчас царь; поэтому нужно с будущего царя взять взятку: заставить его подписать конституцию.
Глава Северного заговора Трубецкой предполагал собрать на площадь перед Сенатом в большом числе полки, окружить Сенат и
Синод, держать в своих руках юридическую и церковную верхушку
России и, заручившись этим опорным пунктом, начать разговор
с Николаем: не угодно ли подписать конституцию, тогда мы присягнем. Если вы согласны созвать в Петербурге представителей
от сословий, то великолепно, а если нет, то будем стоять и посмотрим, кого народная масса признает царем. А тут соберутся
к нам все, кто желает перемен, зашевелятся военные поселения и
армия, и мы добьемся своего. Трубецкой рассчитывал, что это
будет моральное давление, но моральное давление уже более сильное, чем Союз Благоденствия оказывал на Александра 1. Там было
только убеждение, теперь же прибавился еще поднятый кулак.
V Но что никакого мятежа не ожидал Трубецкой, это видно из его
тщательных забот о том, чтобы не произошло никаких волнений:
солдат все время предполагалось держать в руках, не распуская, и
только в случае совершенной неудачи предприятия предполагалось
ретироваться на военные поселения, которые начинались недалеко
от Петербурга, и, опираясь на военные поселения, начать военные
действия. Таким образом, настоящие революционные действия
представлялись только как отдаленная перспектива, в случае, если
все якоря сорвутся. Но когда люди собираются стрелять только
после целого ряда приготовлений, то можно ожидать, что другая
сторона их обскочит и начнет стрелять сама. Пока декабристы
собирали полки (оказалось, что собрать всех полков не удалось),
пока они совещались, что делать, а сам диктатор —- Трубецкой —

ходил по канцелярии и узнавал, «что есть», пока они занимались
этим, генералы, которые собрались около Николая, во главе которых был Толь, достали артиллерию, и, несмотря на то, что артиллерия саботировала 1 ), артиллеристы заявили, что снарядов нет,
но у генералов Николая оказался достаточноугвердый характер, и
снаряды достали. Декабристы имели в своем распоряжении времена
втрое больше, чем нужно было, чтобы атаковать Николая, но они
стояли на Сенатской площади, вдобавок к этому Сенат был пуст,
потому что сенаторы находились у Николая в Зимнем дворце. Пока
они колебались, привезли пушки, и Николай пустил пушки в ход.
Солдаты измучились на морозе, да к тому же были совершенно не; подготовлены агитацией и не знали, к чему они здесь стоят. Так,
наіпр., солдаты кричали: «ура, конституция!». Когда спрашивали,
что это за конституция, солдаты отвечали: жена Константина.
Единственная агитация среди солдат заключалась в том, что накануне 14-го декабря Рылеев и другие ходили по городу и говорили
часовым о завещании Александра I, в котором он якобы сбавил
срок службы солдатам. Сравните это с проповедью МуравьеваАпостола!
Так как Николай и его генералы взяли в- свои руки инициативу
выступления, то они одержали победу.
Когда после разгрома колонны декабристов на Сенатской
площади пошли аресты, когда арестованных привели к Николаю,
то диктатор и глава заговора Трубецкой рассказал все так
подробно, что основной список заговорщиков был составлен следователем на основании показаний Трубецкого. В ту же ночь,
пометив свои показания 14-м декабря, Рылеев спешит совершенно
откровенно1 изложить все и донести о существовании заговора
на юге. Это факт, который либеральные историки долго- скрывали. В первых же показаниях Рылеев и др. поспешили выдать
Южный заговор. Сначала вас утешает то, что хоть имена не
названы, но в следующем показании прямо говорится: «во главе
Южного общества, сколько мне известно, стоит полковник Пестель». Об'ективно это не могло изменить положения дел, потому
что провокаторы на юге работали хорошо', и благодаря деятельности одного из них, капитана Майбороды, военные власти уже
S

f ) Весьма характерный факт: накануне
14-го декабря артиллерийские
офицеры предлагали свои услуги Рылееву, но так как декабристы не хотели
стрелять и боялись, что пушки могут начать стрелять сами, то они отказа,
лись от услуг артиллерии.

все знали, и 13 декабря, накануне восстания в Петербурге, Пестель
был арестован. Но Рылеев ведь этого не мог знать; даже Николай
узнал об этом только 21 декабря.
Этот финал достоин Северного заговора, который был создай
не столько против Николая, сколько против Пестеля. Так кончилось восстание декабристов, которое на самом- деле даже не *
было замышлено, как восстание, а просто- как попытка более
энергичными средствами убедить Николая дать конституцию.
Николай оказался энергичнее и -одержал полную победу.
Теперь два слова о конце Южного заговора. С арестом Пестеля он был обезглавлен. Естественно, что там началось быстрое
ріазложение:, приверженцы Пестеля стали прятаться, и только
у одного Муравьева-Апостола хватало духу и энергии поднять
своих солдат на восстание. И действительно, Черниговский полк
поднялся, но Пестель рассчитывал -на весь корпус. Поднялся же
только один полк, и, конечно, он был задавлен николаевскими войсками и вынужден был положить -оружие. Таким образом, настоящее -восстание разразилось только на юге, но благодаря полицейским мерам- Николая и его ставленников было подавлено и никаких
результатов дать не могло.
Позвольте на этом внешнюю характеристику 14-го декабря закончить. Прибавлю еще только, что и Пестель сдался, и что здесь
также нашла свое отражение его -мелкобуржуазность. Пестель
сначала не только не стал доносить -на Трубецкого; Рылеева и др.,
но отказался даже давать показания, но когда он увидел, что
ег-о предали со всех сторон, т о и он не выдержал и даже... даже
писал письма с просьбой о помиловании.
Николай торжествовал, таким образом, не только материально,
ко и морально; и хотя Герцен уверяет, что декабристы не стали
на колени, но они стали на колени, правда, -после того, как были
разбиты, а Пестель п-осле того, как он был предан своими северными союзниками, которые, в сущности, были его северными
врагами.

ДЕКАБРИСТЫ

R

).

(Легенда и действительность.)
Начало революционного движения против царизма до сих пор
окутано некоторым туманом. Сначала принимались энергические
меры, чтобы он не рассеялся. Потом не было принято достаточно
энергических мер, чтобы его рассеять.
Правительство последних Романовых долго прятало «Дело декабристов». О них писали, даже разрешалось печатать: почин
положила официальная, вышедшая с благословения Александра И,
книжка Корфа, еще в 1850-х годах. Нельзя было* запретить печатать о том', что все знали в известном' кругу, О' чем была уже
целая изустная легенда. Но «Дела» не выдавали никому. Читая
«Дело-» в подлиннике, сначала не понимаешь: чего они боялись?
Ведь не было, казалось бы, лучшего средства рассеять легенду,
как напечатать подлинные документы. Мы сейчас увидим* это.
Лишь постепенно начинаешь догадываться. Нельзя было допустить,
чтобы кто бы т о ни было узнал, что уже в 1820-х годах были
люди — и притомі не какие-нибудь косматые оборванцы, а дворяне хороших фамилий и крупных чинов, — осмеливавшиеся приговорить всю «августейшую царскую фамилию» к смерти. Мысль
о «цареубийстве» должна была быть окружена ореолом* ужаса.
Нельзя сметь об этом' подумать. Каракозов, Соловьев, Желябо*в,
Перовская, это —выродки, это исчадие ада, чуждое русскому народу, — старался уверить царизме Могли быть подобные изверги я
среди декабристов: донесение следственной комиссии, опубликованное (не для публики) в 1826 году, оправдывает виселицу Пестеля его «цареубийственными» замыслами. Но это* сказали сами —
историкам говорить об этом не полагалось. И в особенности не
б Записки Коммунистического университета имени Свердлова, М. 1923.
кн. 1.

полагалось никому знать, что идеи Пестеля на этот счет были
усвоены чуть не всеми декабристами.
Как раз то, что привлекло к декабристам1 после 1905 года некоторых поверхностных революционеров, -— привлекло совершенно
зря, увидим дальше: суть «декабризма» вовсе не в террористических замыслах, — как раз это, по всей вероятности, и мешало
историкам подойти к «Делу декабристов» до 1905 года. Подпускали
только людей, прочно забронированных от цареубийственной заразы: преимущественно военных генералов, Богдановича, Дубровина, Шильдера. Другие историки были осуждены пользоваться
крохами, падавшими с их стола, или выжевывать крупицы
истины из материалов второй руки, главным образом/ из старческих воспоминаний действующих лиц. Но как раз главные действующие лица воспоминаний иметь не могли: мемуарами Пестеля,
Рылеева, Сергея Муравьева служат их показания, — а они были
за семью печатями. ,
В такой обстановке /внутри России складывалось то, что можно
назвать л и б е р а л ь н о й
легендой о
декабристах.
Полнее всего она отразилась у Пытана («Общественное движение
в России при Александре Ь>). Персонажи этой легенды менее всего
обладали свойствами подлинного революционера: решительностью
и жестокостью. Мы имеем в виду, конечно, не болезненную
жестокость садиста, а способность не бояться крови, не только
своей, но и чужой: без этого качества революционеров, как и
героев внешней войны, не бывает. Декабристы либеральной легенды были отменно кроткие люда, которые не только перебить
всех Романовых, но и зарезать цыпленка, вероятно, затруднились бы. Они мечтали исключительно об улучшении участи себе
подобных: об /освобождении крестьян, об усовершенствовании
судопроизводства в России. Конечно, мечтали и о конституции: но
это был уже предел мечтаний. Притом вое это было чрезвычайно
невинно, почти, можно сказать, несерьезно. В подкрепление цитировались 'воспоминании' Н. И. Тургенева, принципиально занявшего весьма остроумную и для того положения, в котором он
находился, удачную позицию: он доказывал, что никакого з аг о в О' р а вовсе никогда не было, просто Николай воспользовался \
удобным- случаем, чтобы повесить некоторых своих либерально;
мысливших подданных.
Тургенев укрылся от Николая за границу. Чтобы отрезать
всякую возможность выдачи, ему нужно было доказать, что он
Декабристы.

3

не преступник, хотя бы и политический, — а что Николай изверг
и деспот, не хуже Нерона или Людовика XI. Свою книгу он издал
по-французски, т.-е. обращался именно к западно-европейскому
общественному мнению. Если прибавить, что заимствуемые у него
цитаты касаются главным образом Союза Благоденствия, т.-е.
эпохи до начала заговора, то, собственно, и в искажении истины
Тургенева обвинить будет нельзя. О Союзе Благоденствия, той
аморфной массе, из которой постепенно выкристаллизовался заговор, и сам Пестель выражался весьма мало почтительно, говоря о ней, что «в Союзе с самого его начала до самого его конца
ни одно правило не было достоянным образом в действии и ни одна
мысль не была постоянным образом в памяти членов, так что
часто то, что сегодня было решено, завтра опять поступало на
суждение» х ).
Потому-то Пестель ликвидировал союз и положил начало настоящему заговору. Это превращение пестрой кучи болтающих
интеллигентов, к которой с презрением относился не один Пестель — грибоедо'вший Репетилов есть несомненная карикатура на
Союз Благоденствия, — в гесный кружок людей, тихо и в обстановке подлинной конспирации готовивших насильственный переворот, этот Рубикон людей 1§д5 г. "в либеральной легенде совершенно
стирался. А между тем' тут был такой же перелом, какой пережило
народническое движение 1870-х годов! на воронежском с'езде: по
одну сторону стоял, действительно, ^мирный» пропагандист
(в 1870-х годах есе же более^^рьезный, чем в 1820-х), по другую — настоящий солдат революции. Смешивать Союз Благоденствия с заговором декабристов та^ая'же, и'даже худшая, ошибка,
как смешивать кружок Чайковского Л Исполнительным1 Комитетом Народной Воли. Разумеется, и конечно^ счете одно развилось
из другого, — но ведь в конечном счете и человек развился из
лягушки, их однако не смешивают.
^
Насколько состояние источников наталкивало ВД такие взгляды,
показывает пример Плеханова. Уж кто, казаД^р бы, был лучше
застрахован от либеральных предрассудков, чем основатель социалдемократии? И однако же не кто другой, как Плеханов, изобразил
" 1 4 - е декабря, как « в о е н н у ю м а н и ф е с т а ц и ю , предпринятую людьми, не успевшими приготовиться к серьезной битве и
решившимися погибнуть для того, чтобы своей гибелью указать
путь будущим поколениям». И Плеханов же назвал «клеветой»
«) «Дело» № 394, л. 125 об.

заявление следственной комиссии, что Рылеев обнаружил «совершенное раскаяние и перемену образа мыслей»/). Увы! Иногда и
николаевские сыщики говорили правду, — а что касается «будущих
поколений», то мы скоро увидим, что в первую минуту после разгрома декабристы ничего так не боялись, как того, что у них
найдутся последователи.
Было бы, однако же, слишком узко об'яснять возникновение
«либеральной легенды» только состоянием источников — только
тем, что никто из писавших о 14-м декабря до 1905 года «на свободе», а не в генеральском мундире, не видел подлинного «Дела».
Это значило бы последовать плохому примеру Плеханова, в брошюре которого классовый анализ движения почти совершенно
отсутствует. Либералы здесь, как и во множестве других случаев,
только использовали чрезвычайно ловко направленные против них
же самих цензурные стеснения. Им и н е н у ж н о было, чтобы
декабристы были .революционерами, — как царизму неудобно
было показывать цареубийц из «порядочного общества», так либералам было неудобно изображать приличных людей, готовящих
вооруженное восстание. Опор либералов 60-х — 90-х годов и
правительства был, в сущности, очень неглубок и представлял
собою лишь возведение в теорию весьма невинной грызни помещика и чиновника. Помещик и чиновник могли писать друг на
друга доносы и жалобы по начальству, — но против мужика они
стояли локоть к локтю, и мужик правильно не делал между ними
различия, одинаково называя «барином-» и .помещика, и мирового
посредника, и земского начальника. Вооруженное восстание масс
было одинаково страшно для всего этого слоя, который был не
прочь помечтать о конституции (о -ней Плеве мечтал, а его предшественник 60-х годов, Валуев, даже сочинял проекты), но только
-«октроированной» (дарованной свыше). Россию без Романовых весь
этот слой мог себе представить так мало, что даже «левые
земцы» 1904 года, когда их спрашивали, что делать, ежели Николай II сам убежит в Данию, не колеблясь ответствовали: «привезти обратно». Не в арестантском вагоне, — просим не думать, —
отнюдь не в арестантском вагоне, и не в Петропавловку: привезти
обратно в царском поезде в Зимний дворец.
И тут на пользу либералам шла не только цензура, стоявшая
у дверей секретных архивов, а не меньше и та, более простая,
цензура, которая в таможне или в почтамте-просматривала гтри») «14 декабря 1825 г.», изд. 1921 г., стр. 24 и 28. (Курсив Плеханова).
3*

везенные из-за границы книги. Ибо, если доступные внутри России
источники наталкивали на либеральную легенду, вне России
устная традиция, шедшая из кругов, непосредственно близких
, к жертвамі Николая I, давно творила другую легенду, которую,
в противоположность первой, можно назвать р е в о л ю ц и о нной легендой о декабристах.
Литературным* воплотителем этой легенды был Г е р ц е н. Нам
трудно сейчас вскрыть его источники. Повторяем!, самое вероятное, что основным из них была устная традиция, шедшая из того,
сравнительно очень широкого, круга людей, которые принадлежали или почти принадлежали к обществу, но которых Николай
не тронул, ибо тронуть их значило* бы втянуть в дело каждую
пятую дворянскую семью в России. Так расширять круг заинтересованных лиц Николаю не было никакого* расчета: вот почему,
в противоположность прокуратуре Николая II, норовившей упечь
в Сибирь всякого, кто хотя бы номинально принадлежал к одной
из революционных организаций, следователи его прадеда повыпускали *на волю— или даже *не арестовали вовсе — сотни людей,
имена которых фигурировали в деле, но активной роли которых
установить было нельзя. Они отделались потерей карьеры—
и то не всегда — и жили *на свободе, в положении полу-опальных
отставных дворян, которых соседи постарше слегка сторонились, но к которым зато молодежь особенно льнула. Самым
знаменитым из этого круга был Грибоедов, пример которого
показывает, что даже карьера в этом случае обязательно не была
разбита.
Немного менее видным лицо™ из того же слоя бьгл бывший
генерал М. Ф. Орлов, когда-то подписавший капитуляцию Парижа в 1814 году, в 30-х годах живший «на покое» в Мсскве.
«Северные» декабристы его противопоставляли Пестелю: Трубецкой успокаивал Рылеева, что стоит выдвинуть на сцену Орлова,
и влияние Пестеля растает, как воск. Герцен хорошо быш с ним
знаком перед вятской ссылкой, и, вероятно, в их беседах
шла речь не только о химии. Знавал Герцен и Раевского, который был знаком чуть не с половиной заговорщиков, а как раз
с главнейшими был приятель. Но нет надобности отыскивать
индивидуальные источники «Русского заговора 1825 года»,
от которого пошла «революционная легенда»: в том кругу, где
вращался Герцен до, во время и после ссылки, можно было на
каждом шагу встретить своего рода «очевидцев» 14-го декабря.

имевших свои сведения если не из первых, то самое дальнее
из вторых рук.
Эту близость Герцена к первоисточникам, которых никакой
Николай не мог запечатать, приходится подчеркивать: она об'ясияет нам; необыкновенную с в е ж е с т ь его маленькой брошюры,
своеобразного дополнения к мемуарам декабристов. Мемуары
писались стариками, помнившими события, но позабывшими свое
настроение, по которому чугунным колесом прошли Петропавловка, каторга, долгие годы ссылки: осталось плоское место; на
нем могло вырасти даже примирение с Николаем, даже боязнь
революции. Герцен слышал рассказы гораздо более близкие к самому событию, притом рассказы людей, менее революционных
в 1825 году, чем' другие, «о зато и не перенесших такого гнета,
как сосланные революционеры. И он слушал их сквозь с в о е
настроение, — а оно было сродни настроению декабристов п е р е д
1825 годом.
Это не была, конечно, ф о т о г р а ф и я событий: это было их
э х о . Нельзя себе представить такой картины, чтобы Орлов сидел
часами и рассказывал, а молодой Герцен сидел перед ним с пером
и бумагой и записывал, как мы то делаем иногда по отношению
к участникам того или другого интересного момента Октябрьской
революции^. В николаевские времена, конечно, никто не позволил
бы себе таких неосторожностей. Это были обрывки, случайно
оброненные характеристики, случайно вылившиеся, в пылу откровенной беседы, анекдоты. Этого не было бы, разумеется, достаточно, чтобы написать связную историю событий: этого было
довольно, чтобы п о - н о в о м у связать то, что рассказывали о событиях те же мемуары, — Герцен ко времени своей эмиграции имел
их уже несколько в рукописях, позже изданных «Полярной Звездой»,— даже то, что давало донесение следственной комиссии,
было недостаточно для и с т о р и и , но вполне достаточно для
новой л е г е н д ы .
«14-е декабря, действительно, открыло новую фазу нашему политическому воспитанию, и, — что мюжет показаться странным, —
громадное влияние, которое имело это дело и которое сильнее
действовало, чем, пропаганда и теории, оказало само восстание,
геройское поведение заговорщиков на площади', во время суда,
в кандалах, перед императором; Николаем, в рудниках, в Сибири.
Не либеральных стремлений или сознания злоупотреблений недоставало русским, а прецедента, который дал бы им смелость инициативы. Убеждения внушаются теорией, поведение же образуется

примером». Так писал Герцен уже в 1851 году, в «Развитии
революционных идей в России»
Читатель уловил разницу с либеральной традицией. От невинных разговоров в английском клубе («-вслух громко говорим,
никто не разберет»...) внимание сразу -переносится -на Сенатскую
площадь, от слов — к ж е с т у . В ж е с т е Герцен видел главное
историческое значение события: разговоров в обществе было |
слишко-м довольно. Разговоры могли вести и нереволюционеры —
на площадь могла пойти только революция.
Но революцию делают только- серьезные люди — несерьезные
могут о -ней говорить, до дела -они никогда не доходят. Более
обстоятельный очерк заговора, написанный в 1858 году (название
мы привели выше), весь сконцентрирован около этой идеи: был
с е р ь е з н ы й заговор, была с е р ь е з н а я попытка повалить
самодержавие — и с шансами на успех. Мастерски прослеживает
Герцен этапы заговора, ставя во главе его Пестеля (мы ниже
увидим; насколько это- и с т о р и ч е с к и правильно) и его программу: далеко не н-евинн-ое «улучшение быта» или «устранение
злоупотреблений», а республику, с аграрным- переворотом1 широкого раэм-аха, позволяющим Герцену по поводу Пестеля припоминать Гракха, Бабефа, Сен-Симона, Оуена и Фурье. В открытии
р е с п у б л и к а н и з м- а декабристов, в хорошем знакомстве
с аграрными проектами Пестеля и приходится -видеть отзвуки
п р я м ы х источников — рассказов людей, которые слышали если
не самого Пестеля, то тех, кто его слышал.
В донесении следственной комиссии, представлявшем собою
основную фактическую базу либеральной традиции, все это так
перепутано и искажено, что брошюра Герцена была откровением
для русских читателей еще в 1905 году, когда ее впервые издали
в России.
И, само собою -разумеется, т-о, что тщательно прятали и царизм, и либеральная легенда в добром союзе, — смертный приговор династии, — у Герцена становится на свое место. «Теперь уже
дело идет не о том-, чтобы критиковать а-нгли-йскую -конституцию.
Пестель -прямо ставит членам общества следующий вопрос: «В случае успеха, что делать с царской фамилией?». Предложено —
изгнание, тюрьма, ссылка. «Надо ее уничтожить»,—сказал Пестель, выслушав все это. «-Как, —вскричали все, — это ужасно». —
<) А. И. Герцен. Полное собр. соч., т. VI, стр. 352, изд. 1919 г.

«Я это отлично знаю». Друзья Пестеля заколебались; пустили
на голоса. Большинство было за Пестеля, большинство очень
небольшое, только шести голосов» 1 ).
Брошюра Герцена так заражает своим* революционным; энтузиазмом, что с п е д а г о г и ч е с к о й точки зрения ее стоит
рекомендовать еще и сейчас. Юношам еще и сейчас, может быть,
полезно прочесть такие книжки о Французской революции, как
Минье или Кинэ, прежде чем приниматься за Кунова и Жореса.
Хотя мы отлично знаем, что революция происходила *не т а к,
как описывал ее Минье. Герцен стал, своей брошюрой, своего
рода Минье для декабристов — да еще без того мещанского привкуса, который неизбежен у -всякого доброго французского
буржуа и особенно противен теперь нам, знающим* подлинную
цену политических добродетелей -мещанства. По-вторяем, воспитательное значение брошюры Герцена огромно даже и после
1917 года. Но ее историческая цена?
Для Герцена декабристы-г-идеал революционеров. После них
революция могла расти количественно, могла усовершенствовать
свою тактику: но как тип бойца за революцию выше героев
14-го декабря подняться некуда. В. их неудаче были виноваты не
они—• виновата обстановка. «В день восстания на Исаакиевской
площади и в центре второй армии заговорщикам нехватало н ар о д а. Их либерализм был слишком иноземен, чтобы быть популярным. От нас далека мысль упрекать их. То было логическое
следствие цивилизации, .перенесенной на один только класс, и того
отдаления, в котором цивилизованная Россия держалась от Россил народной» 2).
Эта ошибка Геірцена, будто на Сенатской площади не было
н а р о д а , уже исправлена историками. Народ был, хотели или
не хотели этого заговорщики. Вопрос, хотели ли они этого?
Дальше мы кое-что -найдем и. по этому вопросу. Другой вопрос:
насколько Герцен был прав, утверждая, что 14-е декабря свидетельствовало о « п о л и т и ч е с к о м
совершеннолетии»
русских революционеров. Декабристы Герцена — подлинные, живые люди, или герои романа, психологически правдивые, но так же
далеко отстоящие от жизни, как вообще жизнь бывает далека
от романа.
') А. И. Герцен. Полное собр. соч., т. IX, стр. 140.
*) Там же, стр. 149—150.

s

Роман, написанный революционером, все же, конечно, ближе
к подлинному изображению революции, нежели пасквиль, написанный либералом'. Да, Герцен был прав: заговор декабристов был
с е р ь е з н ы м заговором, а не репетиловщиной. У них была
к о н с п и р а т и в н а я т е х н и к а , — «Дело» сохранило коекакие ее следы.
«Говоря о правилах, принятых обществом, я не упомянул об
одном весьма важном.», — показывал Никита Муравьев. — «Так
как общество не имело и не могло иметь никакой понудительной
силы над своими членами, то долго думали, как обеспечить оное
от тех, которые перестанут действовать в его смысле. Насилие всего
общества против члена было бы несбыточно, — частые распри
могли бы равным, образом, быть вредными1 и открыть его существование. Итак, положено было, что лишь только заметет охлаждение в однюм: члене, т о известить о том всех прочих, с тем,
чтобы уже никто ему не говорил о делах общества. В то- же время
подтверждалось всем членам оставаться в тех же дружественных
сношениях с охладевшим членом, и давать ему чувствовать, что и
все общество, подобно ему, за недостатком средств и невозможностью достигнуть цели оного, дремлет и распадается на част:?,
таким образом самолюбие его не раздражалось ничем, он вскоре
находился совершенно чуждым обществу и не имел причин вредить оному или доносить, не зная уже, существует ли оно в самом деле или только по имени»
Он же рассказывает дальше: «О сношениях Северного и
Южного обществ я уже доносил. Происходя из одного и того же
корня (общества 1816 —17), они вошли в сношение лишь только
образовались, хотя сии сношения были весьма неправильны и
прерывались часто. Опасение писать с путешествующими членами,
дабы в случае неожиданной их смерти или болезни бумаги сии
не достались в посторонние руки, было причиною, что по большей
части поручения были изустные. А так как в Северной Думе ничего
не записывали, то все основывалось на памяти того, кто был
посылай, и того из членов Думы, которому он это передавал» 2).
•у *
И пропагандой декабристы занимались более, нежели о них
думают. Впрочем, после опубликования «катехизиса» С. Муравьева-Апостола и прокламаций в связи с восстанием Семеновского полка в 1820 году, едва ли кто думает об этом совсем по») Дело № 336, л. 6.
) Там же, л. 12.

2

старому. Но вот очень своеобразная форма пропаганды, на которую мы натыкаемся. Знаменитый Шервуд («Азеф» дела декабристов — с преувеличенной, впрочем, репутацией: сейчас мы
увидим, что в деле быши провокаторы покрупнее) рассказывает со
слов одного из заговорщиков, Вадковского, о другом, конногвардейце Барыкове, что тот «женится, что невеста мыслит хорошо,
и это единственная причина, которая заставляет Барыкова на ней
жениться, как он об'являл Вадковскому; посему советовал ему
Банковский держать открытый дом для соединения членов их
общества» *). У самого Вадковского была идея (заимствованная им •
у гр. Бобринского) «завести типографию в имениях кого-либо из
их членов, под надзором члена же, и стараться распространить
произведения оной на некотором расстоянии от места печатания» 2). Последние слова не оставляют сомнения, что речь шла
о пропаганде в массах, среди населения.
Все это, конечно, з а ч а т о ч н ы е формы конспиративной
работы, но зачатки-то нам и любопытно выследить. И, как ни
элементарны эти формы были, они все же гарантировали от проникновения в среду заговорщиков слишком' грубой и элементарной провокации. Знаменитый Шервуд, собственно, мог только рассказать, что есть з а г о в о р , что, при нескольких сотнях членов
общества, должно было стать известно, рано или поздно, во всяком
случае. До центра заговора Шервуду дойти не удалось, и сыщикам
Александра I пришлось прибегнуть к очень смелой и сложной комбинации, чтобы попытаться проникнуть дальше. За дело взялся
главный начальник военных поселений юга России граф Витт, пустивший в дело фигуру гораздо крупнее Шервуда —некоего
Бошняка, бывшего предводителя дворянства и человека настолько
интеллигентного, что его донесения и теперь читаются с интересом. Он, между прочим;, первый вскрыл республиканскую программу
«Южного общества». Задача Бошняка заключалась в том, чтобы
приманить заговорщиков фигурою графа Витта, будто бы им
сочувствующего и желающего вступить в общество'. По мысли
Витта, у заговорщиков должны были разгореться глаза при этой
перспективе — видеть в своих рядах главное военное начальство
края; Витт должен был войти в руководящий коллектив заговора и предать всех сразу. К удивлению провокаторов, однако
же, и такой жирный кусок в мышеловке не приманил мыши.
О Дело № 3, л. 14 об.
) Там же, лл. 16 об. — 17.

3

Бошняку удалось дойти до Вас. Льв. Давыдова, но до Пестеля
и он не добрался. И глава «Южного общества» пал жертвою, как
часто бывает в таких случаях, «своего» человека — капитана
Вятского полка (которым командовал Пестель) Майбородьг. Он
постоянно терся около заговорщиков, к нему привыкли, он был
«лично предан», при нем не стеснялись, и он шутя мог услыхать
такие секреты, до которых никаким- Бошнякам бьгло не добраться.
«•«-Предают всегда свои» *),— эта французская поговорка исполнилась -над Пестелем буквально.
Итак, не считаясь с этим последним казусом, жертвою -которого поочередно были все позднейшие революционные партии
в России, одни в большей, другие в меньшей- степени, — можно
в признать, что конспиративная техника декабристов была не ниже,
чем этого можно требовать от первого по времени политического
заговора в России. Принято очень дурно думать о технике п е рв о г о по времени вооруженного восстания в России (не считая
стихийных -народны-х 'Выступлений) — о технике самого «жеста»
14-го декабря.
Был ли это только ж е с т? Так, мы помним, смотрит на- дело
Плеханов. Сами участники -видели ли в этом- только некоторое
символическое действие, или они преследовали вполне реальные
цели и надеялись их достигнуть? Дадим опять слово и-мі са-мим, не
портя их изложения пересказом. Б-ерем -показание «северного
Пестеля», кн. Трубецкого. Революционная легенда не простила
ему его предательства (об этом ниже), а для либеральной он был
желанным аргументом в пользу «несерьезности» декабристов.
И та, и другая, по разным причинам, охотно .проходили мимо его
действительной роли, — и он вошел в историю каким-то случайным человеком 14-го декабря, оказавшимся во главе заговора едва
ли не потому, что о-н был старше других чином. От этого гипноза, — на этот раз союзного, обеих легенд, — надо отрешиться
раз навсегда. Трубецкой был фактическим председателем «Северного общества», северным Пестелем, повторяю: он же держал в руках и -все связи с «Южным обществом». Рылеев был самым живым,
самым а к т и в н ы м членом Северного заговора, но вовсе не
са>мъш влиятельным, до последних дней. Тут его выдвинули на
первое место прежде всего, конечно, фактически уже совершившаяся измена Трубецкого,—в эти дни еще игравшего роль диктатора, но не бывшего уже им на деле, — а затем, отчасти, и
') On n'est trahi que par les siens.

случайные обстоятельства: Рылеев, например, бьгл болен и не
выходил — естественно, что собирались в его квартире; об этом
он сам говорит. Но в чисто военном отношении Рылеев даже в это
время всю надежду -возлагал на Трубецкого. Его отсутствием на
площади Рылеев об'яснял срыв всего дела. «Князь Трубецкой
должен был принять начальство на Сенатской площади», — писал
Рылеев через несколько часов после события. — «Он не явился,,
и, по моему мнению, это главная причина всех беспорядков и
убийств, которые в сей несчастный день случились» 1 ).
Но у Трубецкого бьгл военный план, тем не менее. Он его
изложил подробно, и сомневаться в правдивости Трубецкого у нас
нет ни малейшего основания. Вот его рассказ — очень свежий,
он помечен 23 декабря.
« ...Вот какой был план мой. Я полагал, что если полки откажутся от присяги, то собрать их где-нибудь в одном месте и
ожидать, какие будут -приняты меры от правительства; я надеялся,
что если их будет достаточное число, то силою не вздумают их
принуждать к повиновению; и для того, чтоб убедиться в собственной силе, должно было тот полк, в котором откажутся люди от
присяги, стараться вывести к другому ближнему полку, что побудит и тот полк выйти, если он также отказывался дать присягу,
или также отказаться о т оной. По рассказам- Р ы л е е в а и
О б о л е н с к о г о , от коих одних я сначала имел все сведения, я
полагал, что -не присягнут полки: Измайловский, Финляндский,
Егерский, Лейб-гренадерский, Московский и Морской Экипаж. Таковую силу полагал достаточною. — Думал, что если в первый
день не вступят с ними в переговоры, то, увидев, что они не
расходятся и проночевали первую -ночь на бивуаках, непременно
на другой день вступят с ними в переговоры или об'явят, что*
послали в Варшаву к государю цесаревичу. Между тем нельзя
будет сим полкам отказать в продовольствии; и тогда, если действительно послано будет в Варшаву, ожидать решения от обстоятельств, и если его высочество цесаревич изволит приехать, тогда
покориться обстоятельствам1. Если же государь цесаревич не приедет, иди, что я полагал вероятнее, вступят с -полками в переговоры, то сказать солдатам1, что есть завещание блаженной1 памяти государя императора, по которому завещано им убавить
) Показание, помеченное 14-м декабря, вероятно, по ошибке: Рылеев
писал едва ли раньше утра 15-го, но так как он не спал, ему это казалось,
одним днем. «Дело» Ms 334, л. 1.
f

срок службы, что надобно вытребовать исполнение сего завещания,
но просто на одно обещание положиться нельзя, а надобно сделать
крепко, и для того убедить их не расходиться, и что если не
разойдутся, т о будет все сделано. Тогда требовать всего того, что
написано в известной записке, состоящей при деле (примечание
на полях: «впрочем, записка сия не полагалась определительно
.принятою, из оной возможным полагалось многое уступить, исключая, однакож, собрания депутатов из губерний по сословиям»),
и чтобы все сие было об'явлено манифестом от Сената. Для полков
же вытребовать удобное для стоянки место до окончания всего.
Я не сомневался, что в сие время многие бы и другие полки
к сим не присоединились, и даже многие лица во всех местах не
поддержали требование. Сие основано было на том мнении1, что,
вероятно, есть много людей, желающих конституционной монархии,
но которые не являют своего мнения, не видя возможности до
оной достигнуть, но когда увидят возможность и, притом, что
восставшие войска никакого буйства не делают, то обратятся
на их сторону. Я не опасался, чтоб другие полки можно было
заставить действовать против сих, но опасался одной артиллерии,
почему и полагал необходимым' зайти1 за нею и взять ее с собою. —
Обстоятельства должны были решить, где удобнее будет расположить полки, но я предпочитал расположить их за городом, ибо
тогда в городе сохранится тишина, да и самые полки можно- будет
лучше удержать от разброда. Полков же армейских, как я сказывал, мы не боялись, ибо -не верили, -чтоб можно было подвигнуть
полки на полки. — Другое предположение было-, чтоб собрать все
полки на Сенатской площади, и как скоро вступят с ними в переговоры, то требовать в Сенате завещания, по которому убавлен
срок службы солдатам (как выше сказано), а между тем требовать рассылки известного манифеста, и тогда уже обстоятельства
должны определить, где -полкам быть на сборном1 месте, чтоб не
ра-сходить-ся до окончания. — Впрочем, было мнение некоторых,
что если- бы все сие так не удалось, то итти к военным поселениям, присоединить их и -ожидать окончания. Уверенность вообще
была, что окончание будет по желанию» 1 ).
Остановимся на минуту на этой программе. Как видим, это,
действительно, определенная программа д е й с т в и я — отнюдь
не революционной манифестации, а действия, заключавшегося
') «Дело» № 333, л.л. 3 9 - 4 0 об.

в д а в л е н и и н а в л а с т ь . Этим1 она радикально отличалась
от программы Пестеля, которая была программой з а х в а т а
в л а с т и . «Я говорил вообще о предложениях его в бытность его
здесь и о предложении его ввести республиканское правление», —рассказывает о Пестеле Трубецкой в своем показании: — «мне
нужно было узнать, каким, средством он сего хотел достигнуть,
и я успел узнать тогда же, что он обрекал смерти всю высочайшую фамилию, и для того именно нужно ему было содействие
здешних членов. Он надеялся, что государь император не в продолжительном времени будет делать смотр армии, в то же время
надеялся на поляков в Варшаве и хотелось ему уговорить то ж
исполнить и здесь. Сам он садился в директорию» 1 ).
Тут перед нами отчетливо д в а к р ы л а движения, правое
и левое. Не в том суть, что одни хотели конституции, другие —
республики. Разница шла глубже. Политическая цель определяла
всю тактику. Вы вчитайтесь, как представлял себе ход восстания
Трубецкой. По Пестелю, это начиналось из центра — директивой
центрального комитета, выражаясь по-теперешнему. По Трубецкому, начинается тем, что «полки откажутся от присяги»: сами
откажутся, сами солдаты. Тогда только должны1 были вмешаться
заговорщики и с отказавшимся («забастовавшим») полком пойти
снимать другие полки. Но этим на первое время нужно было и
ограничиться, а затем « о ж и д а т ь р е ш е н и я о т
обстоят е л ь с т в , и если его высочество цесаревич приедет, покориться
обстоятельствам'». Что-то, повидимому, внушало уверенность, что
Константам не приедет. Но это все же бьгло «если», зависевшее
не от заговорщиков. А вдруг приедет? Весь план рушился... Но
допустим, что' 'Ожидание оправдалось бы: «обстоятельства» все же
оставались командовать положением1. «Вероятно, есть много людей, желающих конституционной монархии», и эти люди поддерж а т — очевидно, морально поддержат, силою общественного мнения, восставшие полки, особенно увидав, что последние «никакого
буйства не желают». С этой целью, избежать «буйства» и «разброда», предполагалось полки расположить за городом1. Но опятьтаки «обстоятельства должны были решить, где удобнее будет
расположить полки»...
Где это вы слышали, что надо избегать «буйства» и «разброда» (читай: массового революционного движения), что надо
1) «Дело» № 333, л. 29 об.—30.

подлаживаться к буржуазии, а главное, что не надо опережать
событий, выжидая всего от «обстоятельств»? Как это последнее
называется — итти за обстоятельствами, за событиями, в создании
которых вы никакого участия не принимали? Это называется,
вы помните, х в о с т и з м , — а проповедывали эту философию
наши м е н ь ш е в и к и , и во время первой революции, 1905 —
1907 nr., и во время «второй, когда они с таким же терпением- ожидали Учредительного Собрания, с каким терпением Трубецкой ждал
своего «собрания депутатов по сословиям» — пункт, на котором
он никак не согласен был уступить. Среди гвардейского офицерства 1820-х годов вдруг перед нами оказываются две тактики,
столь близких и столь знакомых, — тактика решительного наступления и тактика трусливого «выжидания событий». Стратегия
революции, оказывается, всегда* одинакова, и все соглашатели
похожи друг на друга, как две капли воды.
В наше время соглашатели ненавидят революционеров; они
рассказывают про них всякие нелепости и никогда не забудут
намекнуть, что побуждения революционера нечистые: о своей
карьере заботится. Хотя всем известно-, что карьера революционера кончается обыкновенно виселицей или каторгой, а соглашатели очень часто —• особенно теперь —• кончают министерским
портфелем. Трубецкой, повидавшись с Пестелем, «заключил..., что
он человек вредный, и что не должно допускать его усилиться,
но стараться всевозможно его ослабить» (!)
«До свидания еще
нашего с ним Н и к и т а М у р а в ь е в представлял уже мне его,
как человека опасного и себялюбивого...» 2 ). Трубецкой не прочь
даже сшить себе шубу из этих качеств Пестеля и пытается уверить Николая, будто и общество-то Северное возникло потому,
что «боялись, если такого не будет, то Пестель найдет средства
завести здесь отделение, которое будет совершенно от него зависеть, и которого действия будут уже от нас тогда сокрыты» 3 ).
Как бы там ни было, но ненависть северного диктатора к южному
есть несомненный факт, а та форма, которую он давал проявлениям этой ненависти, донося на Пестеля Николаю, тем более знаменательна, что Трубецкой едва ли знал о состоявшемся уже
аресте Пестеля: арест имел место 13 декабря (по ст. ст.), известие об этом дошло в Петербург только 21-го, а мы все время
1) «Дело» № 333, л.л. 29—29 об.
) Там же, л. 29 об.
Там же, л. 29 об., прим.

г

имеем дело с показанием от 23-го. Сидя под замком сам, как мог
Трубецкой так скоро узнать об аресте Пестеля? Почти наверное не
знал, а потому, делая свои «откровенные показания», не только
выдавал Николаю личного и партийного врага, а с о з н а т е л ь н о
с т р е м и л с я с о р в а т ь р е в о л ю ц и ю . Соглашатель легко
становился предателем — предатель с такой же легкостью обращался в контр-революционера.
Но что Трубецкой, — его репутация давно сделана. Возьмите
Рылеева, —• одно упоминание о его нестойкости вызывает негодование Плеханова. Рылеев, вдобавок, сам республиканец и сам
цареубийца в воображении. И возьмите его п е р в о е показание —
первое, как он только что был арестован (то самое, что по
ошибке помечено 14 декабря). Вы там прочтете: «Страшась,
чтобы подобные же люди не затеяли чего-нибудь подобного на юге,
я долгом совести и честного гражданина почитаю об'явить, что
около Киева в полках существует общество. Трубецкой может
пояснить и назвать главных. Надо взять меры, дабы там не
вспыхнуло возмущения» *). Возьмите, далее, его письмо Николаю
Павловичу от 16 декабря: «Тогда узнал я, что существует общество и на юге России; об чем, впрочем, я слышал еще и прежде.
Кто же оное составляет, я не знал и не знаю теперь. Знаю только,
что до моего вступления в думу при Трубецком приезжал
в Петербург полковник Пестель с разными предложениями, но они
все были отвергнуты, ибо правила, принятые здесь, не сходствовали с теми, кои служили основанием предложений Пестеля: он
был совершенно против конституции, н а т к а н н о й Никитою Муравьевым. Я виделся с Пестелем один раз; он говорил о необходимости соединения здешнего общества с южным и о недостатках конституции Никиты Муравьева. Заметив в нем хитрого честолюбца, я уже более не хотел с ним видеться. Переговоры же его
с Муравьевым и Трубецким кончились ничем, как сказано выше.
С кем же еще он виделся тут, мне не известно; меня же познакомил с ним, как помнится, Оболенский. По моим догадкам,
Пестель должен быть начальником южного общества. Трубецкой
по возвращении своем из Киева говорил, что общество южное
сильно; но кто именно составляет оное — не сказывал. Из слов
его можно было заметить, что он и там играет важную роль.
Это самое заставляет меня снова просить принять всевозможные
') «Дело» № 334, л. л. 1 об.'—2.

предосторожности и как можно скорее; в противном случае опять
прольется кровь и погибнут люди, достойные, может быть, лучшей участи» *).
Первое, что поспешил сделать л у ч ш и й из членов «Северного
общества», было выдать «Южное»-—Николаю, который 16-го-то
даже и сам не знал об аресте Пестеля. Рылеев опередил Тру! бецкого ровно на неделю. Что он руководился здесь не жела; нием спасти свою голову, как Трубецкой, — едва ли нужно говорить. Достаточно привести одно трогательное место из его
позднейшего показания: «Признаюсь чистосердечно, что я сам
себя почитаю главнейшим виновником происшествия 14-то декабря,,
ибо, несмотря на все вышесказанное, я мог остановить оное и
не только того не подумал сделать, а, напротив, еще преступной
ревностью своей служил для других, особенно для своей отрасли,
самым гибельным примером. Словом, если нужна казнь для блага
России, то я один ее заслуживаю и давно молю создателя, чтобы
все кончилось на мне, и -все другие чтобы были возвращены их
семействам, отечеству и доброму государю, его великодушием и
милосердием» *). Ненависть же Рылеева к Пестелю и в это время
: оставалась -столь же свежа. «Во время совещания, бывшего у -меня,
о соединении обществ, — показывал он тогда же, — Трубецкой
говорил также, что Пестель требует настоятельно, дабы введение
нового порядка вещей произвесть чрез временное правление и
чтобы в оное назначить директоров общества. Это и прежний
разговор мой с Пестелем заставили меня об'явить свое на него
подозрение. При чем сказал я, что Пестель человек опасный для
России и для видов общества, и что и поэтому даже соединение
обществ необходимо, дабы не выпускать его из виду и знать
все его движения. С этим также были согласны все. Несмотря
на то, соединения обществ не последовало, потому что члены
думы стали подозревать Пестеля в честолюбивых замыслах, а также
почитали необходимым до соединения осведомиться обстоятельнее
о силах и настоящей цели Южного общества. Так по крайней мере
мне было сказано прежде Оболенским, когда я упрекал его в неисполнении -порученности общества, а потом и Трубецким» 3).
При таких отношениях «Северного» и «Южного» обществ
вполне легендарным, конечно, представляется изображение Гер0 «Дело» № 334, л.л. 3 об. — 4.
2 ) Там же, л.л. 54—54 об.
3) Из показаний 24 апреля 1826 г. Там же, л. 42.

ценом Пестеля, как главы в с е г о заговора. Наоборот, не будет
парадоксом утверждать, что было д в а заговора, ревниво следивших друг за другом, один со столь знакомыми нам лозунгами «вооруженное восстание, временное революционное правительство, демократическая республика», другой с несравненно
более скромным — созыва «депутатов от губерний по сословиям».
Но начинать и второму заговору приходилось с вооруженного
восстания: только он заботился, чтобы это было как можно
менее восстание, а уж если восстание, то с елико возможно меньшим применением оружия. И слова Трубецкого накануне 14-го
собравшимся офицерам-заговорщикам: «Что, господа, ведь другието полки стрелять не будут, но артиллерия-то будет палить» —
были «вечной памятью» по Северному заговору. Если будут
палить, ничего сделать не удастся: узнав, что «артиллерия взяла «
по три ящика зарядов»..., Трубецкой «решился никакого участия
не брать ни в каком случае» *). Причина измены вождя была, таким
образом, строго военная—- военно-техническая, можно сказать. Старый солдат двенадцатого года не просто струсил,
инстинктивно, как можно бы подумать: он трезво расчел, что,
при данном соотношении сил, головой рисковать не стоит. Что
этот солдат не был революционером, видно уже из этого, но
этого доказательства и не нужно, — мы видели гораздо более убедительные.
Настоящие революционеры, на юге, поднялись, имея один
полк против целой армии. Если бы в Петербурге на месте Трубецкого командовал Сергей Муравьев-Апостол? 2). Быть «может,
пушки тогда были бы не только у Николая. Два конно-арти.хтерлйских офицера прибегали к Рылееву рано утром, но, узнав, что
они не надеются увлечь солдат, их отослали обратно. Лишний
маленький аргумент, как в пользу того, что даже северные заговорщики отнюдь не чурались «народа», — наоборот, выступление
«народа», в лице простых солдат, было непременным условием
их собственного действия, — так и в пользу их «легализма»,
несклонности прибегать к прямому насилию, разве в самом крайнем случае. Тут вовсе было не отвращение к пролитию крови,
спешим мы разубедить читателя, у которого шевельнулась
мысль: «а либеральная-то легенда кое в чем была-таки права».
О «Дело» № 333, лл. 19 об. и 20.
) Когда автор писал эти строки, ему еще не была известна по подлинным документам история южного восстания. М. П.
2

Декабристы.

4

Вовсе нет: в э т о с а м о е в р е м я Р ы л е е в п р е д л а г а е т
К а х о в с к о м у у б и т ь Н и к о л а я 1 ) . Они боялись не крови,
они боялись «пальбы». Ибо «пальба» означала драку, сражение,
междоусобную войну, — а весь план северных заговорщиков основывался на том, чтобы этого избежать, на уверенности, что «если
можно что делать, то должно делать с видом законности, и потому единственное средство есть делать посредством Сената,
через который обнародываются все указы и манифесты; что
в таком общем и большом сопротивлении невозможно будет
подвигнуть полки на іполки, и, без сомнения, сам государь император Николай Павлович не захочет делать кровопролития и лучше,
уступя от самодержавной своей власти, согласится на сзов депутатов из губерний; и тогда депутатское собрание установит
конституцию; что депутаты, когда будут в достаточном числе, то
не будет им нужды ждать от дальних губерний, следовательно, и
междуцарствие не долго продолжится. Я написал записку, которая
находится при деле» 2).
Отметьте эту заботливость, чтобы и междуцарствие не долго
продолжалось. Мы совсем недалеко от левых земцев, уверенных,
что Николая II необходимо было как можно скорее привезти
из Дании. Без «законной власти» никак нельзя! При таких
строгих Правилах насчет законности какую цену могла иметь
техническая возможность через конно-артишлерийских офицеров
достать орудия? Ведь, казалось, стрелять из них можно было
и без солдат (предполагая, что среди восставшего Морского экипажа не было ни одного комендора; а они там, конечно, были), —
любой из сотни офицеров-заговорщиков сумел бы зарядить
пушку (особенно тогдашнюю, простецкую) и выпалить из нее.
И первая же картечь, посыпавшаяся на колебавшиеся полки, —
а колебалась даже Конная гвардия, атаковавшая каре весьма
вяло, — оставила бы Николая на площади с одним Преображенским
батальоном: да вопрос, остался ли бы еще и этот последний.
Но это значило начать междоусобную войну... Николай не
побоялся этого — и при относительном равенстве сил победил.
«Революционная инициатива» оказалась в руках самодержавия:
на этом парадоксе оборвался Северный заговор. И, казалось,
'і Этот эпизод так обстоятельно, даже до излишества, освещен и разработан в известной, недавно переизданной книжке П. Е. Щеголева о Каховском, что его мы не будем специально касаться.
«Дело» № ззз ; лл. 17 об. и 18.

навеки была осуждена е г о тактика, что не мешало ей воскресать при аналогичных обстоятельствах в течение целого столетия. Палить или не палить? Тут весь спор «Великоросса» и «Молодой России», народовольцев и чернопередельцев, большевиков и
меньшевиков.
Не-революционная революция... И этой не-революционной революцией об'ясняется самая тяжелая черта всего дела — то, что
началось после крушения. О «геройском поведении» декабристов,
как массы, смешно говорить. Любители легальности, попав,
помимо их воли, в нелегальное положение, прежде всего другого
спешили себя легализировать, выдав все и вся, раскрыв перед
«законной властью» все тайники своей души, а равно и чужих
душ, если они, по неосторожности, были для них открыты.
На основании показаний Трубецкого был составлен следователями
первый, основной список заговорщиков. Но Трубецкой — ославленный изменник... Вспомните приведенные отрывки из показаний
Рылеева — и вспомните, что Рылеев не боялся смерти. Ему
не голову свою спасти нужно было, а примириться со своей совестью, не мирившеюся с восстанием против «законной» власти.
Казалось, ужаснее показаний Рылеева ничего быть не может,
но ему самому и они казались недостаточно откровенными, и
в заключение их он так обращается к следователям: «Засим
покорнейше прошу высочайше учрежденный комитет не приписать того упорству моему или нераскаянию, что я всего здесь
показанного не открыл прежде. Раскаявшись в своем преступлении и отрекшись от прежнего образа мыслей своих с самого
начала, я тогда же показал все, что почитал необходимым для
открытия обществ и для отвращения на юге предприятий, подобных происшествию 14-го декабря, и если что до сего скрывал,
то скрывал не столько щадя себя, сколько других» 1 ).
Все это говорилось без всякого в н е ш н е г о принуждения.
Первое показание Рылеева помечено, мы помним, 14 декабря,—
ни о каком влиянии долговременного заключения и т. д. и речи
быть не может. Не может быть речи и о пытке. В наших руках
теперь книга о «заковании в железа» — той форме истязания,
которая применялась к «несознательным». В книге нет имен
ни Рылеева, ни Трубецкого, ни целого ряда других, столь же
откровенных, декабристов. Откровенны, в конце концов, были
<) «Дело» № 334, л. 59 об.

п о ч т и в с е , — и мне очень приятно закончить эту печальную
повесть примером, показывающим, что все-таки не совсем все —
и что немногих настоящих революционеров не так-то легко было
сломить и пыткой. Вот ряд документов, опять во всей их непосредственности. «При высочайшем вашего императорского величества повелении ко мне присланный Я к у ш к и н для содержания, как злодея, во вверенной мне крепости, мною принят и по заковании его в ножные и ручные железа посажен в Алексеевском
равелине в арестантский покой № 1, о чем вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу. Комендант, генералад'ютант Сукин. С.-Петербургская крепость, 14 генваря 1826» *).
Это было 14 января. Просидев, «как злодей», месяц, Якушкин
13 февраля показывал: «Лица, принадлежавшие вместе со мной
к тайному обществу, известны мне единственно потому, что я дал
им уверение хранить имена их втайне. Доверенность их ко мне
обратить во зло, дабы сим уменьшить ответственность мою перед
законами, почитаю я нарушением- обязанности, совестью -моей на
меня возложенной; почему, на требование комитета назвать
лица, принадлежавшие вместе со мной к тайному обществу, —
удовлетворительно отвечать не могу.— Во всем, относящемся до
меня лично, употреблю старания отвечать чистосердечно и сколько возможно справедливо.
1. С 1812 года на исповеди я не был; не имея истинного убеждения в таинстве -причастия, не почитал я себя в -праве приступить
к оному, — тем более, что никакие постановления, мне- известные
в России, не позволяют видеть в исповеди и причастии единственно
обряд наружный.
2. Государю императору Николаю Павловичу на верность подданства я не присягал, ибо мне известно, что- в приносящем присягу предполагают веру к исповеданию церкви, которой в себе
не чувствуя, я не почитал себя в праве присягнуть п-о установленному на сей счет порядку» 2 ).
Да, и среди декабристов были люди, оставшиеся революционерами даже в Петропавловке, даже перед Николаем. Но как их
было мало!

«) Дело М> 35, л. 3.
2) «Дело» № 352, л. 10 о 5.

ПРЕДИСЛОВИЕ К БРОШЮРЕ Г. В. ПЛЕХАНОВА:
«14-Е ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА»
«14-е декабря 1825 года» принадлежит к числу лучших литературных произведений Плеханова. Сказанная с большим под'емом, ясно и просто построенная, удачно иллюстрированная
яркими цитатами, стихотворениями и т. п., речь Плеханова навсегда останется одним из самых совершенных образчиков того,
что было названо «революционной легендой декабристов», не
уступая в этом отношении знаменитой брошюре Герцена.
К сожалению, она и дает немногим более герценовской брошюры. Сам Плеханов, по поводу своего выступления, недаром
вспомнил немецкий термин Festrede (торжественная речь.) 2) Назначение таких речей — поднять настроение присутствующих.
Этой цели она и достигает, достигает даже в чтении, где перед
нами нет ораторского искусства Плеханова, Но а н а л и з не
входит в задачи «торжественных речей». И совершенное отсутствие. классового анализа составляет первую из теневых сторон
великолепной плехановской речи. Изобразив русское дворянство, (
как сплошную массу крепостников (т.-е. сторонников б а р щ и н~
н о г о хозяйства), Плеханов ставит себя, как марксиста, в совершенно безвыходное положение: откуда же в этой крепостнической массе взялись сторонники освобождения крестьян? И он
не находит другого об'яснения, кроме чисто идеалистического.
«Но к чести нашей страны, в этой среде, мертвой для всякой *
живой мысли и для всякого благородного порыва, стали появляться
под шиинием освободительного движения
западно-европейского tiers état люди, понимавшие весь ужас тогдашнего положения России и готовые всеми силами служить делу освобожде4) Г. Плеханов. «14-е декабря 1325 года». С предисловием М. Покровского. Госиздат. 1926.
2 ) Там же, стр. 9.

ния русского народа» *). И далее, в конце: «Я уже указал, что сословие, к которому принадлежали люди четырнадцатого декабря,
было консервативно по самому положению своему.' То дворянское меньшинство, которое сумело возвыситься над сословными
предрассудками и сословными интересами, было слишком слабо
для того, чтобы добиться осуществления своих идеалов» 2 ).
Почему эта часть дворянства «возвысилась над с о с л о в « ыми (не классовыми! М. П.) предрассудками и сословными интересами», об этом мы от Плеханова ничего не узнаем, если не считать приведенного выше об'яснения: от «влияния освободительного
движения западно-европейского tiers état». Но т а к о е об'яснение мог бы дать и В. И. Семевский. А раз став на дорожку п с и х о л о г и з м а , нетрудно было скатиться и до таких об'яснений:
«Нетрудно понять, как влияло это чувство (ожесточение) на
образ мыслей тогдашних передовых людей: если л ю б о в ь к
императору вызывала в них сочувствие к мирным р е ф о р м а м
с в е р х у и ожидание таких реформ, то р а з о ч а р о в а н и е
в императоре и ожесточение против него должны были вызывать
и укреплять в них сочувствие и стремление к р е в о л ю ц и о н н о м у с п о с о б у д е й с т в и й ) . Люди, которые еще так недавно
« л ю б о в а л и с ь » Александром I и готовы были итти за ним на
край света, веря в его благие намерения, теперь проклинали его,
как «т и р а н а», и стали поговаривать о ц а р е у б и й с т в е » 3 ).
Что сказал бы о таких строках автор «Монистического взгляда на историю», попадись они ему в статье Михайловского (а там
такие строки, теоретически рассуждая, отлично могли бы оказаться)? Но почему эти слова могли сорваться с языка самого
Г. В. Плеханова? Первое соображение, которое приходит в голову, это — что у него не было достаточного материала под
руками. Речь его построена, почти целиком, на «Записках декабристов», изданных в 60-х годах за границей, особенно же на
«Записках Якушкина». Но как раз в последних и имеется такой
перл для характеристики к л а с с о в о г о содержания «декабризма», как описание аграрных опытов Якушкина в его имении.
Вся суть позднейшего «дворянского манчестерства», превращение
крепостного крестьянина в батрака — в этих опытах уже налицо,
Я Плеханов, указ. соч., стр. 13.
2) Там же, стр. 30.
3) Там же, стр. If.

а Плеханов мимо этого эпизода «записок» проходит совершенно
молча 1 ).
Вполне очевидно, что Плеханов не н е у м е л , а н е х о т е л
дать классового анализа. Почему не хотел, весьма красноречиво
говорят заключительные строки брошюры, единственные строки,
напоминающие, что автором был основоположник русского марксизма. «Беря за точку исхода непосредственные экономические
интересы трудящейся массы и прежде всего ее наиболее передовой
части — пролетариата, мы стараемся развить ее политическое'
самосознание и популяризировать в ней идею б о р ь б ы з а п о литическую
свободу».
Накануне создания «Искры»,
в разгаре борьбы с э к о н о м и з м о м , надо было показать, что
$
борьба с самодержавием есть г л а в н о е дело, и не разоблачать прошлых бойцов в их классовой сущности. В 1900 году,
когда, со времени декабристов, Россия не пережила еще ни одного
открытого восстания против царизма, когда декабристы были почти
» единственным образчиком такого восстания, было бы, пожалуй,
бестактностью подчеркнуть, что ими руководили эгоистические
классовые интересы. Плехановская «торжественная речь» — не
академическое, а чисто-политическое произведение. Винить за это
Плеханова было бы величайшей наивностью, но не предупредить
об этом* читателя его брошюры было бы недобросовестностью.
I Теперь, когда «Россия» давно «вспрянула -ото сна», когда мы
имели т р и массовые, истинно народные, революции, прихорашивать революционеров 1825 года у нас нет ни малейшего основания.
Перед нами, таким образом, образчик не столько марксистской
литературы о декабристах, сколько той революционной традиции
изложения их истории, которая ведет свое начало, как мы упоминали, от Герцена. Но герценовская традиция не только скрадьь
вала классовую сущность движения (чего, кстати сказать, родоначальнику традиции не приходится и ставить в счет—гон же был
не марксист), — она идеализировала декабристов персонально,
она делала из них г е р о е в борьбы народа за свое освобождение,
• Плехано-в убежден, что декабристы «решились погибнуть для того,
чтобы своей гибелью указать путь будущим поколениям», что они
«считали, что их гибель даст благодетельный толчок развитию
русской политической мысли» (!), что утверждение -«донесения
следственной комиссии» о раскаянии Рылеева есть «клевета» и т. д.
о См. «Записки» И. Д. Якушкина», изд. 2-е, М. 1905 г., стр. 29 -- 32
35 — 3 7 и 71.

Кое к чему Плеханов здесь вынужден был состоянием своих
источников. Не имея на руках «Дела» декабристов, он не мог
знать, что «военная манифестация» (что 14-е декабря было ке
«вооруженным восстанием» в точном смысле этого слова, а лишь
вооруженной манифестацией — угадывание этого служит к чести.
Плеханова, свидетельствуя о большой исторической зоркости)
преследовала отнюдь не те возвышенные цели, которые он ей
приписывал. План Трубецкого тщательно избегал кровопролития
на улицах Петербурга вовсе не потому, что северные декабристы
не желали «увеличивать число жертв»: на очной ставке с Рылеевым
Трубецкой должен был признаться, что захват Зимнего дворца
входил в его план, а это пахло очень большим кровопролитием.
Но одно дело -р.-резня в стенах дворца, другое дело — открытый
бой на улицах{_Ддан Трубецкого был планом г о с у д а р с т в е н - '
н о г о п е р е в о р о т а , и этому перев1 эту всего больше могла
0 помешать н а р о д н а я р е в о л ю ц и
Появление на улицах
народной массы, то, что мы считали бы величайшим достижением
революции, для декабристов было бы величайшей бедой — вот
почему они оттягивали открытый бой до последней возможности
и, как удостоверено рядом показаний, на площади сознательно
е м е ш а л и стрелять своим солдатам.
Надо прибавить, что такого решительного средства, как
вооруженная борьба, пожалуй, и не нужно было для достижения той
скромной цели, какую ставили себе северные декабристы. Они добивались освобождения крестьян, — но проекты эмансипации официально представлялись царю за немного лет перед этим, и над
ними работал, по поручению Александра I, сам Аракчеев. Они добивались «собрания выборных от губерний по сословиям», — но
новосильцевский проект конституции, Александром почти одобренный, давал не меньше. Все это было очень близко, и поперек дороги стояла только упрямая фельдфебельская фигура Николая
Павловича. Эту фигуру решено было убрать во что бы то ни стало;
для этого, конечно, нужно было оружие, но, так сказать, в индивидуальном порядке, кинжал или пистолет. Стрелять на улицах
Петербурга из пушек для этого совсем не требовалось.
Иначе стояло дело для южан, но ими, к сожалению, Плеханов занимается очень мало. Тут у него шаг назад даже сравнительно с Герценом, который умел» оценить значение Пестеля и
«Южного общества». Что ни тот, ни другой не оценили «Соеди-і
ненных Славян», которые дают смычку дворянской революция

начала столетия с мелкобуржуазной революцией 60—70-х годов,
это уже всецело вина состояния их источников — в 1900 годах еще
и записок Горбачевского не было в печати. Как бы то ни было,
героем декабрьской революции у Плеханова стал Р ы л е е в .
Но на Рылееве как раз видно, что крупнейший революционный
л и т е р а т о р (Рылеев был им безо всякого спора) может оказаться никуда негодным революционным в о ж д е м. К сожалению, это совсем не клевета, что Рылеев «раскаялся». Свое большое показание (24 апреля ст. ст. 1826 г.) он заканчивает такими
словами: «Засим покорнейше прошу высочайше учрежденный
комитет не приписать того упорству моему или нераскаянию, что
я всего здесь показанного не открыл прежде. Р а с к а я в ш и с ь
в своем п р е с т у п л е н и и и о т р е к ш и с ь от прежнего образа
мыслей своих с самого
начала,
я тогда же показал все, что почитал необходимым для открытия
обществ и для отвращения на юге предприятий, подобных происшествию 14-го декабря, и если что до сего скрывал, то скрывал,
не столько щадя себя, сколько других» *).
•
Это показание дано было после пятимесячного заключения;
можно предположить, что оно было* вымучено у Рылеева пытками
или полицейскими кознями. Но Рылеев, мы видим, ссылается здесь
на показания, данные «с самого начала» -— и, действительно, уже
14-го декабря в собственноручной записке Рылеев называет ряд
имен, кончая записку словами: «открыв откровенно и решительно
вое, что мне известно, я прошу одной милости — пощадить молодых людей, вовлеченных в общество» 2 ). З а с е б я Рылеев никогда не просил, -—• и это делает ему величайшую честь, конечно.
Он предал заговор не из шкурных интересов, — он искренно разо- *
чаровался в нем, когда николаевская картечь разбила его литера- •
Турине мечты. Это был ярко талантливый и глубоко несчастный
человек, но отнюдь не герой и не вождь.
Читатель видит, сколько оговорок приходится теперь делать
к брошюре Плеханова. Это никоим образом не исторический
источник и не научное сочинение. И все же ее будут читать много
поколений, как один из неувядаемых памятников нашей революционной литературы.

') «Дело» № 334, лл. 59 об.
) Там же, л. 2.

2

ПРЕДИСЛОВИЕ К БРОШЮРЕ А. И. ГЕРЦЕНА
О ДЕКАБРИСТАХ Х).
Брошюра Герцена почти на полстолетия старше плехановской.
Она написана по-французски — для западно-европейской публики,
в ответ на официальную историю 14-го декабря, составленную
статс-секретарем Никола» I бароном Корфом по поручению Александра II: в 1856 году, на заре «великих реформ», донесения
следственной комиссии было уже недостаточно, устная легенда
о декабристах пустила глубокие корни в дворянском обществе,
и признано было необходимым бороться с нею литературным
путем. Никакая критика этой «литературы» в самой России была,
конечно, невозможна. Герцен составил подробный разбор официального памфлета (историей книжка Корфа не являлась, разумеется, ни в коем случае) и, в параллель корфовской, дал свою
историю 14-го декабря: первый и в литературном отношении доселе
лучший образчик того, что впоследствии было названо «революционной легендой» декабристов — в противоположность господствовавшей долгие годы в легальной русской прессе «либеральной
легенде».
Первый пропагандист русской революции (до Герцена у нас
были образчики революционной а г и т а ц и и , ею занимались
пугачевцы и даже Болотников, но п р о п а г а н д ы до Герцена
не было) прежде всего другого должен был ярко оттенить з н а ч и т е л ь н о с т ь заговора, который официальная литература,
вслед за «донесением», стремилась свести к безумным фантазиям
маленькой кучки «злодеев». Была не маленькая кучка, а целый
в слой лучшей интеллигенции своего времени, слой, даже организационно чрезвычайно влиятельный. Во главе «Южного общества»
стояло два генерала и шесть, даже восемь полковников: «Север») А. И. Герцен. «Русский заговор 1825 г.». С предисловием М. Покровского. Госиздат. 1926.

ное» «окружало трон», считало в числе своих руководителей «командира Преображенского пожа», первого полка царской гвардии,
«прокурора Сената» и директора канцелярии московского генералгубернатора Ц.
Все это- очень приукрашено, конечно. Из восьми полковников
склонны были действовать только двое: остальные были перепуганы своим участием в заговоре много больше, чем начальство —
заговорщиками. Трубецкой, тоже бездействовавший в решительную минуту, никогда не командовал Преображенским полком,
а лишь числился в его списках, занимая штабную должность
в провинции. Семенов был не директором канцелярии московского.,
генерал-губернатора, а мелким чиновником этой канцелярии.
Краснокутский был не генерал-прокурором Сената, а одним
из обер-прокуроров, которые по своему рангу были ниже даже
рядовых сенаторов. «Трон» был окружен вовсе не заговорщиками, — из них один только был на карауле во дворце в роковой
день, -— а преданным голштейн-готторнской династии прибалтийским дворянством — Толями, Бенкендорфами, Каульбарсами, Фредериксами, Сухозанетами и т. д., с принцем Виртембергским
во главе. И эти первые, хронологически, представители старороссийского юнкерства первыми приняли на себя задачу удушения
революции, восемьдесят лет спустя перенятую от них уже русским
по крови юнкерством в лице Столыпина.
Исторической т о ч н о с т и было бы напрасно ждать в этом
случае ; но, как это ни странно, к исторической и с т и н е в ее
широких и общих чертах брошюра Герцена ближе, нежели произведение Плеханова. Последний выбрал героем своей легенды Рылеева, Герцен в центре всего ставит Пестедя, и он тут прав
не только фактически, — поскольку Пестель был, в самом деле,
крупнейшей фигурой заговора, — но и политически: если в движении декабристов было что-нибудь подлинно революционное,
то его нужно искать в «Южном обществе» и у «Соединенных Сла- U
вян». И только там- можно было, найти не «социализм», как думает
Герцен, наивно принимавший за «социализм» всякое ограничение
прав частной собственности, а понимание социальной стороны
революции, ее неизбежного крестьянского фундамента. Северные
декабристы воображали, что после революции они останутся
помещиками, как и были, только перейдя от барщинного хозяй1) А. И. Герцен «Русский заговор 1825 г.». М. 1926, стр. 14—15.

ства к батрацкому. Только Пестель понимал, что вырвать с кор, нями такой дуб, как самодержавие, не разрыв глубочайшим образом всей почвы, есть чистая утопия. Северяне рисовали себе рус- j
скую революцию по типу испанской, пьемонтской, неаполитан- : Д
стой, •— которые, кстати сказать, и кончились вроде русского
декабря, — в виде переворота, совершенного кучкой офицеров
и небольшими кружками интеллигенции. Один Пестель видел, что
русская революция, если ей сужден успех, будет не меньше,
а больше «великой» французской, и что ждать этого успеха
. нельзя, не заинтересовав в революции широчайших масс.
Герцен, вслед за Пестелем, и это понимал — только он не
умел выразить эту истину на к л а с с о в о м языке. «В день восстания на Исаакиевской площади и в центре второй армии заговорщикам нехватало н а р о д а», пишет он. «Их либерализм был
слишком иноземен, чтобы быть популярным» 1 ).
Правильнее
было бы сказать: «был слишком дворянским, чтобы его поняли
крестьяне». Но Герцену делает честь уже то, что он все же таки
понял классовую оболочку этого «европеизма»; только он на- *
прасно думает, что эта классовая узость российской «цивилизации» 20-х годов была результатом петровской реформы: она была
последствием крепостного права.
С этой точки зрения очень жаль, что Герцен не знал больше
о наименее дворянской группе заговорщиков — о б обществе
, «Соединенных Славян». Он, явно, слышал только имя л ассоциировал его с хорошо ему известными и нелюбимыми им славянофилами. И для классового характера той традиции, откуда черпал
свое понимание заговора Герцен, чрезвычайно характерно это
историческое пренебрежение к разночинцу в армейском мундире,
что-то там делавшему среди солдат. Это так же характерно, как
то, что', когда немного лет спустя этот разночинец появился перед
Герценом в штатском пиджаке, Герцен его не принял за своего —
не понял, что в Чернышевском и Добролюбове он видит перед
собою наследников именно так правильно оцененного им Пестеля.
Но поле зрения Герцена суживали не только социальные традиции, — на его взглядах сказался и м о м е н т , когда писалась
брошюра. Самодержавие со всеми его отрицательными сторонами воплотилось для Герцена в фигуре Николая I. Непонимание
классовой природы царизма, — тут Герцена приходится винить
0 Герцен, указ. соч., стр. 22.

меньше, нежели в чем-либо другом, ибо этим недостатком до сего
дня страдают многие весьма почтенные люди, — закрывало от него
глубокую реакционность самого института, независимо от личности того или другого случайного его представителя. И ему
серьезно кажется, что Александр I был «полон великих мыслей»,
но «никогда не мог их осуществить», — так же, как ему серьезно
казалось, что Александр II может действительно освободить
крестьян, безо всяких кавычек при слове «освобождение». Очень
характерно, что «мираж царизма», рассеявшийся в головах петербургских рабочих 9 января 1905 года, за пятьдесят лет ранее
держал еще под своею властью крупнейшую политическую голову
России. Создатель революционной традиции сам еще жил под
обаянием традиции дореволюционной, сам еще верил в то, что
может быть «добрый царь», как верили в это сотни лет миллионы,
русского крестьянства.
Мы видим, с какими оговорками можно принять герценовское
изображение декабристов. И все же, какой свежестью веет от этой
старой брошюры! И до чего задача — показать р е в о л ю ц и о н е р о в 14-го д е к а б р я — удалась Герцену лучше, чем Плеханову! У Плеханова імученлки, у Герцена подлинные революционные
бойцы, хотя и перенесенные из прозаической жизненной обстановки на сцену, хотя и освещенные искусственным светом
театральной рампы. Нам теперь уже не нужна эта условность —
теперешнее поколение видело других революционеров, серьезнее
людей 1825 года. Но для первого революционного пропагандиста'
, декабристы были п е р в ы м и революционерами, которых он мог
показать своему читателю. И, не удержавшись в пределах строгой
исторической прозы, Герцен дал художественно убедительный,
психологически правдивый образ — самый правдивый изо всего,
что создала революционная легенда 14-го декабря.

14-Е ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА 1 ).
Почти столетие декабристы были священной реликвией для
русской интеллигенции. Прикосновение к этой реликвии исторического анализа, в особенности анализа классового, рассматривалось, как святотатство. И когда почти ровно '20 лет назад
святотатственная рука марксистов решилась на это озорство, ответом был взрыв негодования, рупором которого стал тогда профессор Кизеветтер, обрушивший на головы дерзких все сарказмы,
какие была способна придумать его остроумная фантазия.
Много воды утекло с тех пор...
Теперешняя молодежь склонна доводить классовый анализ
«декабризма» почти до утрировки и видеть в восстании русских
дворян против русского царя простое отражение интересов крупного прогрессивного землевладения — не более.
Социально-экономическая подкладка движения была так ясна,
что ее замечали на месте и в тот же момент люди, ни к какому
историческому анализу не имевшие никакого
касательства.
Меньше чем через год после восстания, 6 декабря 1826 года, Николай учреждает свой первый секретный комитет по крестьянскому
вопросу, и Сперанский вносит в него- первый в русской официальной литературе проект упразднения крепостного права. Это было
меньше чем через год после того, как раздались пушечные
выстрелы на площади Декабристов.
Но Николай и Сперанский это были все же «государственные
люди» для своего времени, в особенности второй. Социальную
подкладку движения видели даже светские дамы, видели притом
накануне восстания, а не через год после. Жена будущего
канцлера николаевской империи Нессельроде писала за границу
своему брату Гурьеву 10 (22) декабря: «Нельзя скрыть того, что
внутренние дела в печальном состоянии. Дорожная повинность,
0 «Известия ЦИК'а», 1926 г., № 1 (2632).

история с этими гильдиями, лишающими крестьянина возможности заниматься мелкой торговлей, существовавшей с тех пор,
как существует Россия, к тому же падение цен на предметы
продовольствия, -—- все это приводит к тому, что дворянство находится в трудном положении и что его доходы в общем сократились более, чем наполовину. Прибавь к этому, что зажиточные
крестьяне, находясь в соседстве с крестьянами, которые не платят,
следуют их примеру. Власти слабы и не имеют мужества предавать суду тех, кто злоупотребляет общей неурядицей. В связи
с этими серьезными недочетами очень часто происходят в разных
местах бунты против помещиков. Один такой был и у вас;
к счастью, за ним не последовало других» *).
Характерно, что Гурьева-Нессельроде отлично видела то, чего
потом долго не видел ни один из историков 14-го декабря: связь
военного движения с крестьянским и в особенности активную
роль этого крестьянства. У кого вы найдете за одной скобкой
14-е декабря и крестьянские бунты? Разве только у николаевской
полиции, да, по следам оставленных ею документов, у пишущего
эти строки, давно отметившего в одной из своих первых работ,
что Киевская губерния, театр восстания Черниговского полка,
через несколько месяцев была театром крестьянского восстания,
возникшего' так легко, по такому пустячному поводу, что сомневаться в психологической подготовленности масс не приходится.
А во время самого восстания Черниговского полка происходили вот какие сцены, записанные хотя не очевидцем, но со слов
очевидца: «Об'езжая караулы, Муравьев был окружен народом,
возвращавшимся из церкви. Добрые крестьяне радостно приветствовали его с новым годом, желали ему счастья, повторяли
беспрестанно: «Да поможет тебе бог, добрый наш полковник,
избавитель наш». С. Муравьев тронут был до слез, благодарил
крестьян, говорил им, что он радостно умрет за малейшее для них
облегчение, что солдаты и офицеры готовы за них жертвовать
собою и не требуют- от них никакой награды, кроме их любви,
которую постараются заслужить. Казалось, крестьяне при всей
их необразованности понимали, какие выгоды могут иметь
от успехов Муравьева; они радушно принимали его солдат, заботились о них и снабжали их всем в избытке, видя в них не постояльцев, а защитников. Чувства сих грубых людей, искаженных рабством, утешали С. Муравьева. Впоследствии он несколько
О «Красный Архив», т. X, стр. 271 —272.

раз говорил, что на новый год он имел счастливейшие минуты
в жизни, которые одна смерть может изгладить из его памяти» а ).
Социально-экономическая база движения, таким образом,
вне сомнений, и притом она шире, чем обыкновенно себе представляют. Дело шло отнюдь не только о помещиках, но также
и о крестьянах.('Аграрный кризис 1819 года ударил «одним концом
по барину, другим по мужику». Катастрофически быстрое уменьш е н и е помещичьих доходов вызвало катастрофически быстрый
нажим помещиков на крестьян и соответствующую реакцию
со стороны последних. Могло показаться, что ликвидация всего
крепостнического строя сверху донизу является единственным
выходом. Теперь или никогда! Это могло показаться чересчур
решительным и прямолинейным людям.
Нет сомнения, что именно в этой связи сложились проекты
Пестеля, возникновение которых относится именно к первым и
самым острым годам аграрного кризиса. Сущность этих проектов,
если ее выразить в самой краткой форме, сводится к полнейшему
и окончательному упразднению всех остатков феодального строя
в России и возведению на чистом месте строя буржуазного. Что
у Пестеля был уклон в сторону мелкой буржуазии, «мужицкого
капитализма», этот вопрос в нашей литературе спорный. Есть
основания утверждать, что Пестелю не были чужды и интересы
крупной собственности, только не феодальной, а буржуазной.
Например, наделение крестьян землей в густо населенных центральных губерниях проектировалось таким образом, что крестьяне
ничего лишнего сравнительно с тем, чем они пользовались при
крепостном праве, не получали. Разбирать здесь эту контроверзу
мы не будем, —.это дело «тяжелой» академической полемики..
Но одно ясно: фестель был идеологом буржуазной России, очи-і
щенной от всего крепостнического".. И в этом радикальном ниспровержении того, что в 1825 году было неизмеримо свежее, крепче
и ярче, нежели в 1905, был пафос пестелевского плана. Одно
мысленное созерцание той России, которую они создадут на
развалинах барщины и военных поселений, наполняло восторгом
душу Пестеля и его товарищей. «Когда с прочими членами, разделявшими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, —
вспоминал потом Пестель в каземате, пиша показания для следственной комиссии, — то представлял себе дивную картину сего
1) «Записки и письма декабриста И. И. Горбачевского»,
Б. Е. Сыроечковского, изд. 2-ое, стр. 1G6.

под ред.

счастья, коим бы Россия по нашим понятиям тогда пользовалась,
входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что
я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить
все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка вещей...» *).
Пафос буржуазной революции был знаком России, но нужно
предупредить читателя, что едва ли он шел дальше тесных рамок
пестелевского кружка. Уже и Пестеля было бы крайне неосторожно представлять себе диалектиком по нашему образу и подобию. Как далеки мы здесь -от диалектики, может свидетельствовать
хотя бы тот факт, что свое отрицательное отношение к конституции Никиты Муравьева Пестель мотивировал, между прочим,
тем, что эта конституция вводила в Россию федеративное устройство, которое напомнило Пестелю не более, не менее, как
удельную систему XII—XIV веков^. Что между экономической
обстановкой, в которой возник русский феодализм XII века, и
условиями, когда русский помещик живейшим .образом ощущал
на своем кармане колебание хлебных цен в Лондоне, есть некоторая разница, это ученику Сиюмонда было несколько невдомек. А Пестель идеологически был высочайшей верхушкой заговора, своего рода Монбланом среди Валдайских гор. Чего же было
ожидать от других?
Если и Пестель, суб'ективно, об'яснял свой республиканизм
чтением Детю-де-Траеи и впечатлениями от испанской или итальянской революции, хотя и мог связать в одно целде политический
переворот и революцию в социальных отношениях, то другие,
не Пестели, просто никакой социальной базы под ногами не чувствовали. Когда их читаешь, то1, право, кажется, что им эта
социальная подкладка движения была менее ясна, чем придворной даме Николая I. Они всюду искали оправдания своим действиям, только «е в крепостном хозяйстве и его кризисе. Первое,
за что хваталась их мысль в борьбе с самодержавием, — а к этой
борьбе их влекло стихийно, неудержимо, хотя они сами не понимали, что их влечет, — первое, это была мысль об освобождении
от национального гнета.
«Погибну я за край родной,
Я это чувствую, я знаю»,—

говорит Наливайко у Рылеева. Но ведь Наливайко поднял знамя
бунта против чужой национальности, против поляков за украин4) «Дело» № 394, л. 110.
Декабристы.

£

°

j

цев. Ал. Бестужев (Марлинский) писал императору Николаю
из крепости: «Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то русский
народ впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех
сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России. Правительство само произнесло слова: «свобода, освобождение». Само
рассевало сочинения о злоупотреблении неограниченной власти
Наполеона» 1 ).
Но ведь Наполеон был иноземным завоевателем, и свобода,
которую призывали отстаивать от Наполеона, была национальной
свободой. Могли ли эти лозунги сколько-нибудь затронуть и
всколыхнуть народную массу, крестьянскую массу? Мы знаем, как
французское нашествие 1812 года всколыхнуло эту массу: в районе
французской оккупации дело начиналось восстаниями крестьян
против своих помещиков. Этого не могла скрыть даже русская
художественная литература, так проникнутая помещичьим духом
и так идеализировавшая крепостную эпоху, — этого не могли
скрыть даже афишки Растопчина.
Нет, националистическими лозунгами, лозунгом борьбы за
народную свободу против иноземцев поднять русскую народную
массу 1825 года было нельзя. Ее можно было поднять только
лозунгами борьбы против социального гнета. А между тем у самих декабристов этот национальный мотив играл настолько
серьезную роль, что проект первого покушения на Александра,
в 1817 году, мотивировался тем, что «царь влюблен в Польшу,
а Россию ненавидит». И за это готов был положить голову один
из самых порядочных, несмотря на свою ярко классовую физиономию, людей движения, Якушкин. Но что было за дело крепостному мужику до того, что царь влюблен в Польшу?
Если мы спросим себя, интересам какого же класса отвечал
этот несомненный, много раз подчеркивавшийся национализм
декабристов, мы сначала никакого класса не найдем. В верхнем
слое, наиболее легко прощупываемом, здесь легла профессиональная зависть русского офицера к немцу, который оказывался
лучшим военным техником, нежели черноземный помещичий
сынок, и потому выбивал последнего с командных постов, вставлял палки в его военную карьеру. И только порывшись поглубже, мы найдем классовый мотив: в промежутке между 1819 и
1822 годами, как раз в годы образования заговора и оформления
Я «Дело» № 11, л. 63.

его идеологии, мы наталкиваемся на целый ряд жалоб только что
народившейся в России промышленной буржуазии на иностранную конкуренцию, облегчившуюся благодаря введенному в эти
годы фритредерскому тарифу. Как мы знаем из записок Батенкоеа, жалобы буржуазии продолжали еще слышаться и накануне
14-го декабря, хотя Александр I, во избежание «гибели своей державы», как об'яснял он своему другу, прусскому королю, заменил уже с 1823 года фритредерский тариф строго протекционистским.
Нет сомнения, что, кроме прогрессивных помещиков, декабристская масса отражала в некоторой степени интересы и передовой
буржуазии: примеров этого было приведено достаточно — от связей с декабристскими кругами московского издателя Селивановского до обеда накануне 14-го декабря у купца Сапожникова, где
провозглашались тосты с намеками на то, что будет завтра.
Но все это довольно мелко и почти случайно, скажет читатель. Совершенно верно: оттого-то в России в 1825 г. и не получилось народной революции. Бегло приведенными фактами мы
в сущности расшифровали определение Ленина: «Страшно далеки «
они (декабристы) от народа». Страшно далеки, поскольку они
в своей политике отражали интересы не народной массы в подавляющем большинстве случаев, а лишь самых верхних и потому
наименее устойчивых слоев.
И это прежде всего другого должно было отразиться на тактике декабристского движения. «Чтобы оценить революцию дей-.
ствительно по-марксистски, с точки зрения диалектического мэ
териализма, надо оценить ее, как борьбу живых общественных
•сил, поставленных в такие-то об'ективные условия, действующих
так-то и применяющих с большим или меньшим успехом такие-то
формы борьбы», — говорит в другом месте Ленин.
Тактика борьбы определяется тем, какой класс общественную борьбу ведет. Пролетариат, крестьянство, даже мелкая городская буржуазия знают тактику открытых выступлений и
вооруженной борьбы. Одни применяют эту тактику последовательно (пролетариат), другие менее последовательно (крестьяне),
третьи совсем непоследовательно (мелкая городская буржуазия).
Но все они не боятся материальной силы и не чураются оружия,
когда дело доходит до кризиса. Но когда дошло до кризиса барщинного хозяйства, и передовым группам помещиков вместе
с буржуазией стало дозарезу необходио его ликвидировать,

борьба пошла не на улице, не на баррикадах, — борьба пошла
в комитетах и комиссиях, в государственном совете и на дворянских собраниях, а вождями ее стали не полковники и капитаны,
а тайные и действительные статские советники, богатые помещики и благонамеренные профессора, которых от одного упоминания о таком скромном оружии, как топор, бросало в дрожь.
Тут было не без сильных сцен: на одном заседании государственного совета лидер крестьянских «освободителей», тайный советник статс-секретарь Николай Милютин, упал, разбитый параличом. Но сильные слова говорились и сильная борьба велась при
строго закрытых дверях. И даже буржуазная публика из газет
узнала только о том, что статс-секретарь Милютин по болезни
получил отпуск.
Классовая ограниченность движения декабристов повела к тому,
что им не удалось поднять народные массы, хотя были сочувствовавшие им крестьяне, хотя были готовы итти в бой против
крепостного права солдаты. Два-три крупных человека наверху,
десяток мелких людей внизу, у самой солдатской массы, понимали
это. Масса декабристов этого не понимала, не понимала того,
что средство, за которое она по своей профессиональной офицерской привычке ухватилась, -— оружие не есть средство буржуазии. Буржуазии нужны были другие средства, и Сергей Трубецкой, может быть, правильнее всех отражал ее чувства, когда
боялся «пальбы». Для того, чтобы тактика вооруженного восстания могла стать популярной, иметь успех и привести к победе,
надобно было, чтобы во главе движения стали другие общественные классы, стали те классы, которые низвергли царизм и выкорчевали все его остатки в 1917 г.

14/26 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА 1 ).
Сто лет назад в царской столице, тогда называвшейся Петербургом, было впервые поднято знамя восстания против царского самодержавия.
Не впервые Россия видела восстание против царя. Народные
массы вставали против Василия Шуйского при Болотникове, против Алексея Романова ,при Разине, против Екатерины ангальтцербстской при Пугачеве. Но то были восстания против определенного царя, а не против царизма вообще. Восстание масс притом 14/26 декабря 1825 года не было восстанием масс, — но
восстание шло не против царя, а против царизма.
«Страшно далеки они от народа», — сказал о декабристах
Ленин. Далеки не географически. Народ был подле, у их локтя,
в лице рабочих Исаакиевского собора, бомбардировавших Николая Палкина камнями и поленьями, в лице петербургских мастеровых, густыми толпами наполнявших все улицы, прилегавшие
к Сенатской площади, в лице дворовых людей петербургской
знати, еще через двадцать лет тепло вспоминавших неудачное
восстание. Но сами восставшие, руководившее движением офицерство, всего этого не видели, не желая видеть. Они больше всего
были озабочены тем, как бы солдаты не начали стрелять. И только
когда на каре декабристов неслась конница, никакие удерживания не помогали — ружья разряжались сами.
Николай не постеонился — пустил в ход пушки. И через несколько часов после разгрома и ареста посыпались откровенные
показания, доносы на вчерашних соперников по заговору, слезы
в царский жилет...
Очень мало, были похожи эти люди на тех революционеров,
которых знала Россия уже со времени «Народной Воли». Серьез») «Правда», 1925 г., № 297.

нее были члены «Южного общества», к моменту петербургского
восстания уже разбитого провокацией и арестами. На юге были
две организации, одной из которых буржуазная история долго не
замечала. Характерно, что незамеченной оставалась как раз наиболее демократическая и наиболее революционная. Предметом
внимания историков было главным образомі блестящее и родовитое «Южное общество» с полдюжиной генералов и полутора дюжинами полковников в качестве номинальных членов и с такими
именами, как Пестель, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы,
Артамон Муравьев просто, кн. С. Г. Волконский, М. П. Бестужев-Рюмин, в числе членов действительных. Это были «знать» и
«начальство», знать весьма подлинная и начальство весьма крупное, в руках у которого прямо были полки и бригады, а косвенно — дивизии и корпуса. И они сами себя и потомство их довольно долго после считали единственными серьезными заговорщиками на юге.
Что «Южное общество» было серьезнее «Северного», не подлежит сомнению. В Петербурге заговор в настоящем смысле этого
слова сложился, можно сказать, перед саімы-м выступлением;
раньше была рыхлая организация, без определенного плана и определенной цели, жившая случайными слухами о том, что делалось
на юге, и смутными надеждами, что до нас, авось, не дойдет.
А когда безжалостная история поставила нос к носу с немедленным выступлением именно в Петербурге, началась истерика, подбадривание друг друга революционными фразами, искусственное
подогревание революционного энтузиазма, которого хватило на
несколько часов —- и то не у всех. Как раз глава заговора Трубецкой, — единственное «северное» имя. которым хвалились и на
юге, — не нашел в себе мужества даже, чтобы пойти на площадь.
На юге годами велась серьезная конспиративная работа. Здесь
не нужно было случайности вроде беспотомственной смерти Александра I, чтобы развязать действие: план действия здесь был
давно готов, ясно представляли себе, с чего начать и чем кончить.
И, главное, на юге был крупнейший, по существу дела единственный, идеолог всего движения — Пестель.
Фигура этого монтаньяра в полковничьем мундире, родившегося
в семье русского генерал-губернатора, остается до сих пор загадочной. Что поставило на самый левый фланг дворянского заговора бывшего кавалергардского офицера и ад'ютанта главнокомандующего, с огромной карьерой в перспективе? Считаться

с тем, что Пестель лично был «безземельный дворянин», конечно,
смешно, — особенно, если вспомнить, что его ближайшими соседями по заговору были отнюдь не безземельные кн. Волконский |
и С. Муравьев-Апостол. Долгое время внушала несбыточные надежды «записная книжка Пестеля», периодически исчезавшая и
вновь всплывавшая в наших архивных собраниях. Но когда ее
окончательно нашли, тут же было и окончательно установлено,
что она принадлежит вовсе не Пестелю. В конце концов, приходится ограничиться наиболее общим, но, может быть, и наиболее
верным об'яснением: Пестель был самым левым из декабристов,,
потому что он был самым умным из декабристов, единственным
из дворянской верхушки заговора, кто понимал, что низвержение самодержавия может быть делом только массовой революции.
Этот ученик Оисмонди, — до нас дошел политико-экономический трактат Пестеля, показывающий, что автор стоял па высоте
тогдашней экономической науки, — по-своему понимал классовую
природу царизма. Он понимал, что, не вырвав из-под него базы,
крупного феодального землевладения, нечего и думать о создании
радикально-нового порядка, а не заинтересовав в этом порядке
крестьян, нечего и думать о его прочности. Мысль, что аграрный
вопрос есть стержень русской революции,, не была чужда Пестелю.
И самый военный заговор он не представлял себе без участия всей
армейской массы, всех низов армии: «поручал,—говорит о Пестеле известный «алфавит» Николая Павловича, — командирам рот
быть готовым и приготовлять нижних чинов к цели общества» *).
И как раз в этом понимании значения масс в революции Пестель был одинок даже в «Южном обществе». Горбачевский записал о последнем: «Члены «Южного общества» действовали
большею частью в кругу высшего сословия людей; богатство,
СЕЯЗИ, чины и значительные должности считались как бы необходимым условием вступления в общество; они думали произвести переворот одною военною силою, без участия народа, не
открывая даже предварительно тайны своих намерений ни офицерам, ни нижним чинам, из коих первых надеялись увлечь энтузиазмом, а последних — или теми же средствами, или деньгами
и .угрозами» 2). И как ни тенденциозен Горбачевский, — он обвиняет в нежелании считаться с солдатами даже Пестеля, что, как
мы только что видели, совершенно неверно, — у него достаточно
В «Восстание декабристов», изд. Центрархива, т. VIII, стр. 147 —148"
) «Записки» И. И. Горбачевского, 2-е изд., стр. 89.

2

|

фактического материала для оправдания его общей характеристики. «Полковник Тизенгаузен всегда говорил, что для нег©
довольно будет, если он, выстроивши полк, выкативши несколько
бочек вина, выдавши несколько денег, вызвавши песенников вперед, крикнет: «ребята, за мной!» — чтобы полк двинулся и действовал в смысле его» г ). Другое «начальство», командир 5-й конно-артиллерийской роты Пыхачев, на одном собрании членов «Южного
общества» заявивший, что он никому не позволит отнять у его
роты честь дать первый выстрел вооруженного восстания, находил, что и водки не нужно: достаточно прибавить сала в кашицу;
а третий, тоже артиллерийский начальник, говорил еще проще,
что он свою роту, если бы она за ним не пошла, «погнал бы палкою» 2). Для полной ясности картины остается прибавить, что Тизенгаузен первый принялся арестовывать заговорщиков, как
только восстание разразилось, а рота именно Пыхачева расстреляла восставший Черниговский полк.
Революционной фразы и презрения к массам было и на юге
совершенно достаточно. «Южане» были смелее, были лучше организованы, имели в лице Пестеля своего теоретика действия, но пестелевская теория была несравненно левее их практики. На практике крепостнические привычки и на юге сквозили из всех щелей, и
такой рыцарь, как С. И. Муравьев-Апостол, одна из самых эффектных фигур заговора, которая так и просится на сцену, был искренно возмущен, когда какая-то посторонняя сила начала агитировать офицеров «его» полка. И с трудом приходилось его
уговаривать, что, по крайней мере, офицер-то не крепостной и
может принадлежать к той организации, к которой захочет.
А между тем, если где-нибудь в заговоре было что-нибудь
близкое к теориям его вождя, этого нужно искать именно в этой
посторонней силе, вмешательство которой смутило и возмутило
Муравьева. В тени роскошного и великолепного «Южного общества» гнездилась небольшая серая кучка поручиков и прапорщиков глубокой армии из детей мелкопоместных дворян, провинциальных чиновников, даже крестьян, «отыскивавших дворянство».
Эти люди стояли на социальной лестнице так невысоко, что не
гнушались общества «комиссионеров X класса», то-ееть мелких
интендантских чиновников, а их унтер-офицера и фейерверкеры
были их обычной компанией. «Южному обществу», когда оно
О «Записки» И. И. Горбачевского, изд. 2-е, стр. 90, прим.
2 ) Там же.

в поисках связей с армейскими низами обратило на них внимание, прежде всего пришлось отучать их от дурных знакомств,
но те подчинились только на словах, а на деле своих комиссионеров не бросили. В то же время эти люди задолго до знакомства
с декабристами выбрали своим гербом штык, а своим лозунгом —
отмену крепостного права. Низвержение крепостнического строя
вооруженной рукой почти исчерпывало их несложную программу.
Это было общество «Соединенных Славян».
Это название к моменту восстания было просто военной
маскировкой, сбившей, еще раньше всех историков заговора,
Николая I. Когда «Славян» привели к нему «а допрос, он спросил
их: «Чего вы хотели? Конституции?» — «Нет, государь, мы имели
намерение образовать федерацию из всех славян» *). На самом деле
они, после ареста Пестеля, после разгрома на Сенатской площади, хотели начать восстание в южной армии, успели поднять
один полк и подняли бы еще несколько, если бы не поголовное
предательство всего «начальства», сконцентрированного в «Южном обществе», кроме С. И. Муравьева-Апостола и БестужеваРюмина. У названия была своя история, которую здесь долго
было бы рассказывать; читателю будет кое-что понятно, если мы
скажем, что первоначально общество было основано совместно
русскими и поляками. В декабре 1825 года поляки не играли уже
никакой роли, но продолжали сочувствовать «Славянам» и оказывали им всякие мелкие услуги.
От «Славян» нам остался замечательный памятник — «Записки» Горбачевского, проникнутые такой острой социальной
ненавистью к членам «Южного общества», что пользоваться
ими, как документом, без оговорок нельзя. Эта их черта тем
более замечательна, что «Записки» — отнюдь не индивидуальное
произведение: Горбачевский в них говорит о многом, чего он!
лично не видел, не мог видеть. По сути дела он был секретарем
всей группы, поскольку она и в Сибири держалась вместе) Настроение «Записок» — настроение не отдельного человека, а
класса. На этот класс возлагались определенные надежды лидерами «южан». Борисов 2-й, основатель «Славянского» общества,
показывал на следствии: «Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин
об'явили нам, что революция будет сделана военная, что омю надеются произвести оную без малейшего кровопролития потому,
что крестьяне, угнетенные их помещиками и налогами, притесЧ Записки И. И. Горбачевского, изі. 2-е, стр. 384.

няемые командирами солдаты, обиженные офицеры и разоренное
дворянство по первому знаку возьмут нашу сторону, и мы не
будем встречать нигде сопротивления» 1 ).
«Соединенных Славянах» мы имеем самый нижний слой не \
двсей общественной пирамиды, но ее верхушки. Это была наиболеец
'обделенная судьбою часть дворянства, уже выпадающая из «пра- у
вящего сословии», близкая к тому, чтобы превратиться в «разночинца», и питавшая такую острую ненависть к господствовав-,
шему порядку, какой напрасно было бы искать в богатых усадьбах, где собирались «управы» «Южного общества». Самый язык
их показаний не тот, что членов «Северного» или «Южного» обществ. Те, почти без исключений, давали откровенные показания, но тщательно сохраняя «оттенок благородства», об'ясняя
свою откровенность или лойяльностью и неумением лгать, или
желанием предупредить худшие последствия и т. д. «Славяне» или
падали совершенно, как тот же Горбачевский, пытавшийся об'яснить свое участие в заговоре тем, что был в него- завлечен
коварными людьми, или разговаривали со следственной комиссией
совсем непривычным для нее языком. Отставной поручик Борисов 1-й, — какое ничтожество с точки зрения военной иерархии! — говорил своим превосходительным следователя!«: «Я откровенно об'явил, что сам себя считаю виновным против самовластного правления; но по своему рассудку не признаю ни себя, ни
кого-либо из моих товарищей. Может быть, я в заблуждении, но
твердо уверен, что законы ваши неправые; твердость их находится
в силе и предрассудках» 2 ).
И только среди «Славян» мы встречаем такие твердые, несгибающиеся фигуры, как поручик Кузьмин, готовый поднять
свою роту по первому требованию революционной организации,
проделавший весь трагический поход Черниговского полка, смертельно, в сущности, раненый картечью под Трилесами, несколько
часов скрывавший свою рану и застрелившийся, как только ему
удалось отвлечь от себя внимание товарищей; как другой поручик, Сухинов, нашедший в себе смелость поднять восстание даже
в самой Сибири, на каторге, и тоже покончивший самоубийством
после неудачи (при чем покушался три раза). В этой непреклонности уже есть что-то от «Народной Воли», и если В. Н. Фигнер
хотела общим венком революции покрыть этих декабристов, она
1) «Дело» № 431, л. 26 об.
) «Дело» № 432, л. 6.

2

была права. Но есть основания опасаться, что она имела в виду
скорее Пестеля и Муравьева-Апостола, на изящном французском
языке писавших Николаю и его генерал-ад'ютантам письма, бывшие по существу дела прошениями о помиловании.
«Соединенные Славяне», помимо всего прочего, были главным
из тех приводных ремней, которые от верхушки заговора шли
к солдатской массе. Характерно, что и у них была своего рода
иерархия: в заговор посвящались только унтер-офицеры, не непосредственно рядовые. «Доверенность возрастала с каждым днем, —
пишет Горбачевский, -—• и некоторые фейерверкеры (так назывались тогда унтер-офицеры артиллерии) сделались настоящими
членами тайного общества» *). Внизу, в роте пехоты или артиллерии (артиллерийские батареи назывались тогда «ротами») в миниатюре воспроизводилась та же схема заговора, которая была
наверху: Горбачевский этого не заметил, а «нижние чины» не
оставили мемуаров...
А между тем именно это участие нижних чинов, участие
сознательное во многих случаях на юге, вероятно, нередко сознательное и на севере, — но там на такую мелочь не обратили
внимания ни заговорщики, ни следователи, — именно оно, одно
оно дает нам право связать восстание 1825 года с великими народными взрывами 1905 и 1917 годов. В своей офицерской части
заговор в лучших образчиках не идет дальше «Народной Воли»,
в худших — спускается до дворцовых переворотов XVIII века. Но
на Сенатской площади 14 (26) декабря 1825 года и на полях
Киевской губернии 3 (15) января 1826 года легли сотнями крестьяне в солдатских шинелях, а рядом с ними в Петербурге легли
и сотни «мастеровых», а под Трилесами — немало местных крестьян, сопровождавших восставший полк. На поле первой революционной битвы XIX века их не завлекли обманом, как старались уверить царь Николай и его чиновники: их привлекла туда
острая социальная ненависть, ненависть к крепостничеству, более
сильная, чем все, что могли чувствовать к старому порядку самые
захудалые и разоренные дворяне. Имена этих людей никому пока
неизвестны — наша обязанность сделать их более знаменитыми,
чем их чиновные вожди. Ибо только гибель этих людей дает нам
право сказать: в России в 1825 году начиналась революция.

!) Записки И. И. Горбачевского, изд. 2-е, стр. 75.

ИЗ СТАТЬИ «ДВА ВООРУЖЕННЫХ ВОССТАНИЯ»
(1825— 1905.)
На последний декабрь пришлись сразу два революционных
юбилея: столетний — декабристов и двадцатилетний — московских баррикад. Можно было опасаться, что; они помешают друг
другу, это опасение сквозило в первых статьях, ставивших юбилей
1905 года в порядок дня. Этого, однако, не случилось. Юбилеи
мирно размежевались. Масса населения, в первую голову учащаяся молодежь и рабочие, обратили внимание только на двадца-\
тилетие п я т о г о года; а наша старая интеллигенция занялась
декабристами, о которых массы, увы, не вспомнили, хотя ежедневная печать — особенно сообщения о разных «открытиях» из
Ленинграда — наводила их на это воспоминание достаточно
усердно. И теперь можно определенно сказать: если бы юбилей
пятого года не был поставлен, получилось бы чисто интеллигентское празднество, без масс или с массами в виде пассивных зрителей.
В чем же дело? Только ли в том, что московские баррикады
для московских масс (о том, как проходили юбилеи в провинции,
у меня пока нет сведений) — живое прошлое, на любой фабрике
можно найти не один десяток рабочих, которые видели их своими
глазами, тогда как о декабристах можно читать только в книжках.
Но ведь интеллигенция о декабристах тоже знает лишь по книжкам, а видевших пятый год и среди нее порядочный процент. И в то
время как старики-рабочие «вспоминали» с большой охотой,
что-то ни одного «вспоминателя» из беспартийной интеллигенции
видеть не пришлось. А вот декабристы эту беспартийную интеллигенцию очень расшевелили.
») «Под знаменем марксизма», 1925 г., № 12, стр. 6 —16.

И там, и тут вооруженное восстание. В чем же дело?
Сопоставление двух юбилеев очень поучительно в том именно
отношении, что оно напоминает нам легко забываемую истину:
есть революция и революция, есть н а ш е вооруженное восстание, и есть н е н а ш е , хотя тоже вооруженное, и тоже восстание. Всякий класс делает революцию п о - с в о е м у , и как бы
мы ни ясно себе представляли историческую закономерность ч уж о й революции, она никогда нас не тронет так, как революция
с в о е г о класса.
Что такое были декабристы? Дворяне и помещики, ответит
всякий комсомолец. Это верно — и это очень характерно отразилось в их программах, так скупых в большей своей части на
землю и на права для крестьян. Но почему же они взбунтовались
против царя? Почему взбунтовались именно э т и помещики, а не
все помещики вообще? Почему другие помещики этих взбунтовавшихся помещиков не поддержали? В другом месте я старался
показать, что для помещиков и буржуазии вооруженное восстание
вообще не подходящий метод действия. И зачем помещикам была
нужна республика? А все в о ж д и декабристов, не только на юге,
но и на севере, — республиканцы.
Качество декабристов, как помещиков, определяет их только
о т р и ц а т е л ь н о : об'ясняет нам, чем они н е м о г л и быть,
чего они не могли хотеть, почему от них за версту пахнет барином, почему они не желали принимать в свою среду купцов •—и приходили в настоящий ужас, узнавая, что те или другие из
наименее знатных членов водятся с мелкими чиновниками. Hb их
п о л о ж и т е л ь н у ю характеристику, об'яснение того, что сделало именно э т и х дворян-помещиков революционерами, приходится искать где-то в другом месте.
И тут нам приходит на помощь николаевская следственная
комиссия. Она каждому арестованному декабристу неукоснительно ставила три вопроса: 1) где он у ч и л с я , и к т о его
учил, 2) какими науками он всего более интересовался и 3) не
слушал ли он каких-либо «особенных лекций, и если да, у кого
и по каким предметам?».
Комиссия подходила к ним именно не как к помещикам. Тогда спрашивали бы: где имение, сколько душ, какое хозяйство, какие отношения к крестьянам и тому подобное. Комиссию интересовало не это. Об этом она не спрашивала. Ее интересовал не помещик. Ее интересовал и н т е л л и г е н т .

Якушкин нам рассказал, что офицеры Семеновского полка
перед его восстанием в 1820 году, — а эти семеновцы дали основное ядро будущего военного заговора, — после обеда в полковой
столовой «читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе») и прибавляет, что—для офицерства,
само собою разумеется, — «такое времяпрепровождение было решительным нововведением» 1 ). Характеристику Якушкина, с иною,
конечно, окраской, подтверждает и Николай I. В своих записках
он отмечает, как один из разрядов подчиненного ему офицерства,
« г о в о р у н о в д е р з к и х , ленивых и совершенно вредных».
«Сих последних, — прибавляет он, — гнал я без милосердия и
всячески старался оных избавиться, что мне и удавалось. Но дело
сие было не легкое, ибо сии-то люди составляли как бы цепь
через вое полки и в обществе имели покровителей» 2), умевших
испортить репутацию ретивому великому князю, занимавшемуся
изведением «говорунов». Что он и тут говорит правду, подтверждает показание одной придворной дамы, большой поклонницы Николая, но вынужденной констатировать: «Очень печально для великого князя Николая, что поведение его было столь
неразумно; он вызвал ненависть и проклятия со стороны войск;
его считают ІВЮПЫЛЬЧИВЫМ, суровым, мстительным, скупым...» 3 ).
«Говорунам» не надо было попадаться на зубок. Они делали
репутации, и со сделанной ими репутацией «свет» должен был
считаться. Надо прибавить, что очень многие хорошо владели не
только языком, но и пером. Не говоря уже о профессиональных
литераторах из их среды, Рылееве или Бестужеве-Марлинском,
целый ряд декабристов из самых различных слоев — Волконский,
Якушкин, Фон-Визин, Горбачевский — оставил нам мемуары, которые в чисто литературном отношении можно отнести к классической литературе этого рода. Словом, это были подлинные
сливки тогдашнего дворянства. Когда эти сливки сняли и отправили в холодное место по ту сторону Байкала, осталось снятое
молоко, интеллектуальная температура дворянского общества понизилась на несколько градусов, это общество «поглупело сразу
на три аршина», как сказал кто-то, чуть ли не Герцен.
Итак, декабристы были не просто дворяне, это была дворянская интеллигенция, и революционерами они стали не в силу
б Записки И. Д. Якушкина, изд. 7-е, стр. 13—14.
2) Шильдер .Николай I," т. 1-й, стр. 149—150.
3) Из писем Гурьевой-Нессельроде. «Красный Архив», т. X, стр. 267.

своего дворянского звания, а потому, что они были интеллигенты,
несмотря на свое дворянское происхождение.^
»
Зачем понадобилась именно в то время т а к а я интеллигенция? Ответ мы найдем, если пересмотрим ответы декабристов
на вопросы об их образовании и воспитании, задававшиеся следственной комиссией. Всякий раз оказывается, что допрашиваемый
занимался, прежде всего, математикой и физикой, - затем естествознанием вообще, затем интересовался философией и «политическими» науками: каждый из декабристов начинал с того,
что нужно было для в о е н н о й науки, как раз в те дни складывавшейся на основе опыта революционных и наполеоновских
войн. Европа стояла в ту эпоху накануне введения нарезного оружия, тяжелой артиллерии, стреляющей разрывными снарядами,
расцвета инженерного искусства, первых опытов военного воздухоплавания («мечтания» на этот счет мы находим в 1830-х годах у известного реакционного публициста и военного писателя,
в то же время, Булгарина), наконец, накануне железных дорог и
парового флота,' перевернувших вверх дном всю стратегию. Уже
бунтовавших в 1820 году сеіменовцев перевозили в Кронштадт —
для дальнейшей отправки в финляндские крепости, где они должны
были быть заключены — на «паровых судах». Новое, основанное
на науке, военное искусство стучалось в двери, и сливки военной
интеллигенции спешили его усвоить. Разгром декабристов, помимо
всего прочего, был не без вины в двух десятилетиях русской
военной отсталости, и в горькие дни Севастополя Николаю, вероятно, приходило иной раз в голову, что люди, которых он
заслал на восток Сибири, были бы теперь куда полезнее на берегах
Черного моря. В лице декабристов военная Азия, с ее культом
холодного оружия и заваливанием противника телами солдат,
столкнулась с военной Европой, начинавшей использовывать индивидуальность солдата и брать верх техническим превосходством. Или, еще лучше, тут спорили две э п о х и военного искусства: тактика Семилетней войны, с ее армией-машиной, когда
именно и сложилось все это обожествление «носка» и шагистики,
и тактика войн Наполеона, где победу решала артиллерия.
Итак, мы получили еще один признак: декабристы были не
только дворянской и н т е л л и г е н ц и е й , но они были еще и
в о е н н о й интеллигенцией.; И поглядите, как при свете этого
признака становится понятна тактика декабристов. Трубецкой,
окончательно выяснив, что артиллерия будет на стороне про-

1 ивника, окончательно решил «никакого участия в деле не принимать», ибо для всякого образованного военного было ясно, ч т о
итти с одной пехотой на пушки значит итти на гибель. «Хвостистская» тактика Трубецкого об'ясняет нам уже дальнейшее:
почему он не сделал никакой попытки захватить артиллерию.
Но почему он не захотел захватить только п у ш к и , это ясно:
I опять-таки ему, как военному профессионалу, нужны были «воинские части», а не оружие само по себе. На Сенатской площади
офицеры-декабристы мешали солдатам-декабристам
стрелять
в конницу; но в Конной гвардии были члены общества, у кавалергардов тоже, и во сто раз было выгоднее заполучить к себе эскадрон-другой кавалерии, —- и на это была надежда, — чем свалить
с седла десяток-другой кавалеристов. Завербовав «Соединенных
Славян», Бестужев-Рюмин прежде всего начинает делить их на
пехоту и артиллерию. Восставший Черниговский полк двигается
на соединение со своими «главными силами» к Тульчшу .и
на пути находит гибель, -— тогда как ничего не стоило захватить
Киев, который был под боком, и где было смятение великое. Сочувствие масс нигде не используется, ни в Петербурге, ни на юге,
потому что массы, крестьян или городских мастеровых, — это
«хаос», «беспорядок», а «революция» должна итти стройными колоннами.
Прочтите, как набрасывает план предполагавшейся в 1826 г.
революции Пестель: «Главное и начальное революционное действие Васильковская Управа предоставляла себе через третий
корпус, к которому долженствовали присоединиться все те прочие войска 1-й армии, которые к революции пристанут,... действие по революционному значению второе, а по устройству временного правления важнейшее предоставлялось Петербургскому
округу, а всем прочим членам и управам с директориею южного
края предоставлялось действие по 2-й армии и Херсонским поселениям для составления при Киеве одного, так сказать, обсервационного пограничного и притом бездействующего корпуса» 1 ). Это
же не план революции, это — военная диспозиция!
А если это еще и что-нибудь другое, то это — п л а н г о с у д а р с т в е н н о г о п е р е в о р о т а . И тут начинается горькая
и жестокая ирония истории. Когда большевики взяли в октябре
1917 года власть, опираясь, отчасти, на перешедшие на сторону
1) Дело № ЗЭ4, лл. 210 об. и 211.

революции военные силы, интеллигенция с презрением отказывала совершившемуся событию в названии «революции». «Здесь
не было народных масс», гордо — и облыжно, ибо массы тоже s
были — заявляла она: «это все солдаты сделали». Ну, а у Пестеля
кто должен был действовать? Не те же солдаты, только не «разложившиеся», то-есть приобретшие революционную инициативу,
сами решавшие, на чью им сторону стать, а солдаты, скованные
традиционной палочной дисциплиной, которая как раз в полку
Пестеля стояла особенно высоко? Характерно, что декабристы,
на рассвете своей деятельности решительно выступившие против
телесных наказаний в армии, по мере того как дело стало подходить к развязке, возвращались к старым приемам дирижирования солдатской массой. Даже агитация среди солдат должна
была итти в порядке военной иерархии: агитацию должен был
вести каждый командир в своей роте, «начав с унтер-офицеров»;
а когда агитация охватила бы уже значительное количество людей, разагитированные солдаты, «гласные», должны были стать
как бы руководящим слоем роты, которому остальные, «безгласные», солдаты должны были слепо повиноваться.
В с е г д а и во в с е х с л у ч а я х с в е р х у , н и к о г д а —
с н и з у . И это девиз уже не только военных профессионалов, :
а и н т е л л и г е н ц и и в о о б щ е . Тут вам и «критически мыслящие личности», и «герои и толпа», и .все, что проповедывалось
эсерами всех поколений и уперлось в культ Керенского. Что революцию делают только массы, что «делать революцию», это и
значит поднимать массы, что без масс будет, действительно, не
революция, а государственный переворот, — этого не видели и
не видят до сих пор, ибо иначе это где-нибудь, в какой-нибудь
оценке декабристов проглянуло бы. Это з а х о т е л и увидеть
только один раз, ослепленные классовой ненавистью, — и этим
признались, что разницу между революцией и государственным
переворотом отлично понимают. Но тогда должны понимать и
разницу между революцией и выступлением декабристов. Их
и д е о л о г и я была революционна — в их п р а к т и к е пока *
ничего еще революционного не было.
X Декабристы, в массе, это люди, которые очень х о т е л и быть
революционерами, но не в силах были вылезти из своей классовой
и профессиональной кожи и потому революционерами н е е д е - «'
л а л и с ь/ В этом ключ к тому раздвоению, которое так печально
выявилось потом на допросах. Стойкость революционера перед
Декабристт...

6

лицом захватившей его в лапы чуждой силы дает именно сознание
с в я з и с м а с с о й , сознание гибели за о б щ е е дело. Вот
почему позднейший революционер становился тем более стойким,
чем ближе подходил 1905 год. У декабристов, за единичными исключениями, этого сознания не было, — было оно у отдельных
единиц, как раз почти сливавшихся с с о л д а т с к о й массой. Их
поединок с самодержавием был их л и ч н ы м делом. Они оправдывали свое выступление, конечно, намерением облагодетельствовать массы, но опять с в е р х у ; Пестель считал необходимым
8 — 1 0 лет диктатуры, ибо временное правительство должно было
составиться из его кружка: на этот период времени падало не
только все землеустройство, но и определенные акты внешней
политики, например, освобождение Греции, — при чем эта война
должна была и «умы занять», т.-е. служить средством отвлечения
общественного мнения от внутренней политики.
Восстание декабристов было интеллигентской революцией
в самом подлинном смысле этого слова. Массы в нем участвовали
лишь постольку, поскольку руководители «не досмотрели», «не
предвидели» или физически не в силах были участию масс воспрепятствовать.
Первым результатом было то, что, даже имея в руках оружие,
им, в сущности, не воспользовались: ни на Сенатской площади,
ни под Трилесами боя не было —был односторонний расстрел.
Вторым было то, что н е п о с р е д с т в е н н ы й
моральный
эффект восстания был ничтожный. Декабристы стали маяком,
освещающим дорогу русской революции, гораздо позже — когда,
к 40-м — 50-м годам, сложилась «революционная легенда 14 декабря». Непосредственно же Николай так мало был испуган, что
на другой же день после восстания решился произвести смотр
одному из бунтовавших полков, — Гвардейскому э к и п а ж у , - явно не опасаясь быть застреленным, и вернул ему знамя. Приняты
были только меры, чтобы помешать возможным преемникам декабристов исправить их ошибку и опереться на массу: в этой связи
был дан ряд рескриптов, имевших в виду снискать симпатии крепостных крестьян, открыт первый тайный комитет по крестьянской реформе (6 декабря 1826 г.), сменен Аракчеев и прекращено
дальнейшее развитие каторги военных поселений, и т. д. Но непосредственно декабристов боялись лишь до тех пор, пока было
неясно, что это за движение, и какова его тактика, — то-ееть
в течение первых 24 часов.

Таков был исход движения, мыслившего, как мы видели, корпусами и армиями и имевшего реально в руках полки и бригады, т.-е. тысячи и десятки тысяч штыков.
И если воспоминание о пяти виселицах и сотнях каторжников
Петровского завода оживляло в ряде поколений русской интеллигенции ненависть к самодержавию, то идею собственно в о о р у- #
ж е н н о г о в о с с т а н и я декабристы скомпрометировали надолго. Если уже этим генералам и полковникам не удалось поднять
сколько-нибудь серьезной, сколько-нибудь грозной для царя вооруженной силы, чего же было ждать от студентов и «разночинцев»? Даже когда в рядах народовольческих военных организаций
оказалось .офицеров, по количеству не «меньше, чем было «в декабристских .обществах
вопроса о вооруженном восстании не
было поставлено. До Ленина и большевиков никто не осмелился
поставить вооруженное восстание в порядок дня революции.

До 600 по самой широкой оценке, не менее 200 по наиболее реалистической,— приблизительно так же колебались «широкие» и «узкие» рамки
декабристов, людей, формально принадлежавших к заговору, и людей, лишь
«прикосновенных» к нему более или менее издалека: «алфавит» Николая I
содержит в себе 579 имен, в том числе 456 офицеров; суду был предан
131 человек и 121 были наказаны в административном порядке, т.-е. «активных» было 255 человек из 579.

ПРЕДИСЛОВИЕ К XIII ТОМУ «КРАСНОГО А Р Х И В А » .
XIII том «Красного Архива» целиком посвящается юбилею
14-го декабря 1825 г. Порвав с традицией, которая от декабристов
вела русскую революцию, историки марксисты не могут пройти
мимо событий 1825— 1826 годов, как высшей точки под'ема общественной сознательности данной эпохи — эпохи разложения крепостного хозяйства и зарождения буржуазной России. Шестидесятые годы, — последняя решительная попытка русского помещика
приспособиться и приспособить свое хозяйство к условиям буржуазного общежития, первая попытка русской буржуазной демократии поднять голову и заговорить своим языком, — шестидесятые годы были бы немыслимы без героического под'ема двадцатых
годов, как немыслима была бы русская буржуазная революция
1905 года без «Народной Воли». А кое-какие, пусть бледные и
слабые, намеки на народовольчество просвечивают уже на левом
крыле декабристов — и, не фетишизируя этих последних, не делая
из них титанов вне времени и пространства, разбудивших «спящий
народ», найти декабристам место, законное и обеспеченное, в развитии русской революционной и д е о л о г и и легче всего именно
марксистам.
Дать последним фактическую б а з у для их научной работы,
базу, какой, нужно сказать, н е имели буржуазные историки
14-го декабря, составляет основную задачу всех публикаций Центрархива, связанных с восстанием декабристов. В настоящий том
вошли те, более мелкие, но, тем не менее, глубоко интересные
«памятники декабризма», которые относятся к этой теме. Читатели без труда выделят важнейшие из этих памятников. Идеологическую «крайнюю левую» движения мы имеем в Пестеле: «Соединенные Славяне», были, несомненно, левее Пестеля по своим
• н а с т р о е н и я м, но законченной, четкой идеологии они не остаі вмлр. Однако, идеология Пестеля ставит всякого марксистски мыс-

лящего историка перед рядом загадок. Откуда взялся этот русский
якобинец, не имея, в качестве фона, не только столярной мастерской Дюплэ 3), но и мелкой парижской адвокатуры, из которой
вышел Дантоін? Не в кавалергардском же полку ш не в канцеляриях сибирского генерал-губернатора учился он якобинизму. Помещаемый на страницах XIII тома «Красного Архива» политикоэкономический трактат р а н н е г о Пестеля дает отчасти ответ
на этот вопрос. У нас теперь есть материал для д и а л е к т и к и
П е с т е л я. Он не родился якобинцем, он им сделался. В 1820 году,
к которому, наиболее правдоподобно, относится трактат, он еще
верит в возможность совершить переворот руками дворянства, а
быть может, обойтись и вовсе без насильственного переворота.
И Пестель был членом Союза Благоденствия! Был им не только
формально, а верил в «благоденственные» идеалы, в возможность
мирного и постепенного освобождения крестьян и тому подобное.
Детальный анализ издаваемой нами вскоре «Русской Правды», в ее
последовательных напластованиях, должен показать точку надлома
этой, еще нереволюционной, или, если хотите, •предреволюционной идеологии Пестеля. Политико-экономический трактат, точнее,
беглые замечания, канва трактата, помогают нам уловить коекакие признаки надвигающейся идеологической катастрофы. Учителем политической экономии у генерал-губернаторского сына,
ездившего -в карете «четверней на вынос» 2 ) и думавшего по-французски,— на этом языке был написав и трактат (мы даем перевод),— был насквозь мелкий буржуа, Сисмонди. Тот самый, что
вдохновлял потом наших почтенных народников. Насколько
Пестель опередил последних — и насколько атмосфера крестьянской страны действовала на мыслящего человека сильнее, нежели
всякие индивидуальные, семейные, групповые, профессиональные
связи и традиции!
Прибавим только, что Пестель шел о т Сисмонди к революч
ции, а народники обратным маршем — от революции к Сисмонди.
Если бы трактат Пестеля был известен в 1890 годах, он бы сослужил тогдашним марксистам, и особливо левому их крылу, хорошую
службу в их полемике с Михайловским и К0.
В настоящее время — и в настоящем своем виде — трактат
только лишь м а т е р и а л для истории возникновения революционной идеологии русского якобинца 1820-х годов. Пишущий эти
9 В семье столяра Дюплэ жил Робеспьер.
См. его завещание, напечатанное в <Кр. Архиве», т. XIII, стр. 320.

строки не совсем согласен с прекрасным комментарием к этой
вещи, данным тов. С. С. Мильманом. Едва ли можно выводить
«потребительскую» точку зрения Пестеля из его положения интеллигента, «совершенно оторванного от производства»А кто из
интеллигентов-революционеров — будь то Чернышевский, Нечаев
или Желябов — был с производством связан? Техническая интеллигенция появляется у нас только к самому концу XIX столетия —
и она была всего менее революционна. Потребительская же точка
зрения на промышленность есть в высшей степени крестьянская
точка зрения. Любой зажиточный крестьянин, часто появляющийся на рынке в качестве покупателя, и теперь повторил бы
многое из того, что говорит на этот счет Пестель. Тут дело не
в оторванности от производства, а в неуменья выглянуть за горизонт м е л к о г о производства; Мелкобуржуазным мыслителем
с головы до пяток Пестель является уже в этом трактате: мелким
буржуа, идеологически, он был раньше, нежели стал революционером. Первым было легче стать, нежели вторым: до-технический
интеллигент был еще ближе к миру мелких производителей по
своей интеллектуальной физиономии, нежели наш современник, технический. А ведь и последний как иногда близок к этому
миру !
Совершенно иные мысли вызывает другой крупный документ
настоящего тома — оправдательная записка Н. И. Тургенева. Факт
ее существования и ее содержание известны давно, но полный
текст дается только теперь. Чтобы найти более совершенное
отречение от революции, нужно спуститься до Льва Тихомирова.
Записка невольно напоминает и еще один печальный памятник
революционного движения — знаменитую «Исповедь» Бакунина. Но
какой контраст. Там был человек, заживо замурованный в могилу
и готовый вырваться из нее какой угодно ценой. Притом Бакунин
не скрывал своего участия в революции — он только старался
изобразить революцию в приемлемых для Николая тонах — и, как
ни странно, до некоторой степени в этом успел. Н. И. Тургенев
весьма спокойно, и нимало не нуждаясь, жил в Англии. Никаких
неприятностей в этой стране, — позже десятилетиями оказывавшей гостеприимство Герцену, — ему не угрожало: никаких, кроме
разве косых взглядов английских мещан в ресторане — да и то
эти взгляды едва ли не почудились русскому «революционеру».
Казалось бы, какой великолепный случай бросить в лицо Николаю
всю правду, стать адвокатом дела замученных в царских тайниках

товарищей перед лицом всего мира. И, вместо этого, такие
тирады:
«Я хотел революции? Я, который говорил, что если есть
в России что-либо похожее на элемент революции, то сей элемент
есть единственно крепостное состояние нескольких миллионов. Желанием, целью моею было: отстранить сей элемент революции — и
я мог хотеть революции! Все дела мои ограничиваются советами
отпускать людей на волю, и я мог знать, что даю сии советы тем,
кои желают революции! И я мог давать советы, противные их
намерению!..» 1 ). «Я вступил в общество уже устроенное, но не
преступное, м с о д е й с т в о в а л к е г о
уничтожению.
В устройстве новых обществ хотя не участвовал, хотя не вступал
в сии общества, но знал и слыхал, что некоторые лица хлопочут
об устройстве новых обществ. Никогда, однако же, не знал, не
слыхал и не подозревал, чтобы новое общество было устроено» ").
И наконец: «Рапорт следственной комиссии представил все адское
дело во всей полноте, со всеми подробностями беспримерного разврата и бешеной кровожадности... Душа моя содрогнулась, ужасные ощущения ее терзали. Тогда я увидел, что совещания, на коих
я некогда присутствовал, превратились, наконец, в настоящее
скопище разбойников; я увидел, что люди, с коими и я некогда
говаривал, явили себя истинными злодеями, и что в то самое время,
когда я с ними говорил, мысль злодейства уже таилась в их сердце
развращенном» 3 ).
И находятся до сей поры русские интеллигенты, свято блюдущие
культ Н. И. Тургенева! Тогда как единственный интерес, какой
представляет этот человек в истории революционного движения
двадцатых годов, это интерес эксперимента: что будет, если среднего декабриста из «Северного общества» поместить в максимально благоприятные условия, абсолютно вне пределов досягаемости
для Николая? Ответ мы имеем: будет записка Тургенева. Отныне
этот человек, на которого еще Пыиин ссылался, как да одного из
главнейших историков заговора, остается чем угодно — экономистом, финансистом — но историк декабристов он такой же, как
Тихомиров историк «Народной Воли». «Записка» Тургенева
дискредитирует «либеральную легенду» декабристов больше, чем
это могла бы сделать дюжина критиков.
) Красный Архив», т. XIII, стр. 134.
) Там же, стр. 138.
3 ) Там же, стр. 73 — 74

1

2

Собранные в одно целое отрывки из «Дела», касающиеся восстания Черниговского полка, приканчивают другую легенду, почти
не стоявшую уже на ногах после издания записок Горбачевского.
Теперь мы не из рассказа явно не беспристрастного к «аристократам» мемуариста, а со слов самих «южан» знаем наверное, что
они «проходили» восстание, так же, как их собратья на севере
«простояли» его, — так и не перейдя к активным военным! операциям. И если бьг не «Соединенные Славяне», никакого восстания,
вероятно, на юге и вовсе не было бы — Муравьев был бы арестован
так же «мирно», как Пестель, но зато, надо думать, не был бы,
как Пестель, повешен. Горячая офицерская молодежь сразу и
сделала из своего начальника героя, и погубила его.
Прочие документы носят менее значительный характер, но все
прибавляют что-нибудь новое к тому, что было уже известно.
В «Записной книжке архивиста» особенно ценен рассказ Телешева о 14-м декабря, прибавляющий кое-какие штрихи к истории этого дня, как начала массового движения. Мы узнаем из
него, что декабристы — или сочувствовавшие им — были не только
в военных мундирах или во фраках, но и в «синих кафтанах».

ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К IV ТОМУ «ВОССТАНИЯ
ДЕКАБРИСТОВ»
Опубликованием №№ 394 и 395 «Дела» декабристов (личные
дела П. И. Пестеля и С. И. Муравьева-Апостола) Центрархив
приступает к изданию в свет дел так называемого «Южного
общества».
«Южное общество» может быть названо таковым лишь
весьма условно. Пестель никогда не признавал деления общества
на две совершенно самостоятельные организации, и Трубецкой,
фактически всячески старавшийся отгородиться от «южан», не
решался ему в этом противоречить. Ячейка «Южного общества»
была и в Петербурге, в кавалергардском полку, где «южане» насчитывали до 10 своих товарищей. Всего важнее, что наиболее
решительный из «северян», Оболенский, — удостоившийся в записках Николая почти такой же характеристики, как Пестель,
«злодей во всем смысле этого слова», действовавший или старавшийся действовать и методами Пестеля, приобретая влияние на/
солдат, — лично был чрезвычайно тесно связан с «южанами» и
все добивался присылки в Петербург «Русской Правды». По словам Пестеля, Оболенский был даже одним из главных инициаторов
самого написания «Русской Правды».
По существу дела, именно эта последняя и была демаркационной линией, отделявшей «северян» от «южан». Кто ее признавал,
тот был «южанином», где бы оін ни жил. Кто относился к «Русской Правде» отрицательно, им не был. А в самой «Правде» «северян» отталкивали «(избирательная система» и «разделение земель». Т.-е. отталкивало то, что затрагивало интересы п о м е щ и к о в . Между двумя обществами разница была не географическая
и даже не политическая, как любили утверждать буржуазные историки: «Северное общество» было «согласно на введение республиканского правления в России, но с некоторыми изменениями

против «Русской Правды» 1 ), — писал в своих показаниях Сергей
Муравьев. «Северяне» были согласны на республику, только не
на демократическую. Разница была іне формалыно-политическая,
а чисто к л а с с о в а я . Одни желали низвержения самодержавия
при сохранении дворянского государства; другие понимали, что
самодержавие есть логическое завершение дворянского государства, и, хотя сами были дворянами, логическим путем приходили
к неизбежности демократии. Все это было пока лишь субъективная логика. Насколько искренними демократами на практике
оказались бы и «южане», мы не знаем. Но эта логика не была
случайностью. Кто стремился действительно к цели, не мог уклоняться от средств, которые к этой цели вели. Кто хотел действительного «извержения самодержавия, тот должен был стать
демократом. А кто только болтал о революции, тот мог себя
тешить проектами цензовой конституции, которая на самом деле
могла явиться только сверху, милостью монарха, — могла
явиться и явилась в 1907 году н е р е в о л ю ц и о н н ы м путем.
«Северное» и «Южное» общества — это, в сущности, два
крыла заговора, соглашательское и революционное. Именно это
различие и сказывалось, прежде всего другого, на показаниях
«южан» и «северян», когда те и другие попадали в руки Николая.
«Северяне», увидав грозные очи предержащей власти, разговорами
о низвержении которой они скрашивали свой досуг, терялись и
сразу высыпали все. И Пестель и Сергей Муравьев начинали
с категорического отрицания всего, что еще можно было отрицать. Первый, арестованный по доносу, просто заявил: «я ни к какому тайному обществу не принадлежу и не принадлежал, ни о каком ничего не знаю и ни о каких членах ничего не ведаю» (показание 22 декабря 1825 г.) 2). Единственное, что он соглашался
признать, это свою принадлежность к масонской ложе, — но в такие времена, когда в этом не было еще ничего противозаконного.
И смутно все же догадываясь, что есть какой-то донос Майбороды, — почему же нибудь его и других арестовали, — он с видом самого невинного человека в мире выругал доносчика «злосовестным офицерам», который доказал своим доносом «всю
беспредельную свою лживость и гнусность, а равно и то, что бессовестных людей везде найти можно» s ).
<) Дело № 395, л. 259.
Дело № 394, л. 72.
з) Там же, л. 62 об.

С. И. Муравьев-Апостол, взятый с оружием в руках на поле
сражения, не мог, разумеется, отрицать восстания Черниговского
полка. Но он категорически заявлял, что «все возмущение» черниговцев «было им одним сделано, без предварительного на то
приготовления» 1 ). И на классический вопрос о «сообщниках» ответил: «Участников на испровержение государственного правления не имел, а потому выставить их имена не могу» 2). Выслушав
и прочитав все это, допрашивавший его в Могилеве Толь (тот
самый, по совету которого Николай начал стрелять картечью на
Сенатской площади) решил запастись «большим терпением».
Главным затруднением, как для него, так и для его товарищей
по следствию на юге, Чернышева и Киселева, было то, что тогдашнее судопроизводство', при отсутствии сознания обвиняемого,
требовало по крайней мере д в у х свидетелей обвинения, а у ш х
под руками был только один 'предатель: капитан Майборода.
Пробовали инсценировать еще одного, поручика Старосельского,
но оказалось, что тот ничего ни о чем не знает, кроме как со слов
того же Майбороды, и под конец должен был признаться, «что
со времени своего вступления в общество никогда не мог войти
в доверие его членов, и оттого они вели себя касательно меня
весьма осторожно»... 3 ).
На юге были настоящие, хорошие конспираторы. И если бы
мы не имели перед глазами показаний Трубецкого, Рылеева и
прочих «северян», нам бы ни за что не догадаться, с чего же эти
выдержанные, казалось бы, революционеры, как только попали
в Питер, начали откровенничать с Николаем не хуже всякого
другого декабриста. Первый же допрос во дворце должен был
показать обоим «южанам», что Николай, в сущности, все знает,
чтб вообще могли знать в Питере, что дальнейшее запирательство
поставит их только в худшее, сравнительно с «северянами», положение; «свидетелей» же протіив них было сколько угодно, гораздо больше, чем требовалось какими бы то ни было правилами.
При этом со «злодеями», — участь которых фактически была решена, — О'бращались отменно ласково, — раненому Муравьеву помогали сесть в кресло и т. д., — вне всякого сомнения «между
строк» пообещав, что :при полной откровенности дело вообще может кончиться пустяками.
') Дело № 395, л. 17 об.
) Там же, л. 21 об.
9 Дело № 394, л. 86.
а

Только этим последним и можно об'яснить те глубоко удручающие письма на французском языке, — то-есть письма частные,
интимные, но аккуратно подшитые к делу, — которые нам остались от обоих вождей «южан». Пестель написал всего т р и таких
письма: от 12 и 31 января (ст. ст.) до нас дошли, в подлиннике *),
о письме же от 19 января упоминается в 'письме от 31-го. Пестель
в них падает со ступеньки на ступеньку. В первом и з них помилование —слово уже есть — рисуется ему еще лишь как возможность; в последнем он умоляет о помиловании, стоя на коленях перед /Николаем, и, что всего ужаснее, даже не перед ним
самим, а перед одним из его холопов: письмо обращено к генералу Левашову — написать прямо Николаю, как это сделал Муравьев, Пестель не решился. Ссылаясь на свою «полную и совершенную откровенность» в первом письме, Пестель не оставляет
сомнений в том, как было дело. За откровенность была обещана
жизнь и свобода; быть может, намекнули даже, что давшие ранее откровенные показания уже отпущены. Не получая неделю
ответа на свое письмо, Пестель пишет второе (до нас не дошедшее); еще через двенадцать дней — третье. Это была пытка совсем особого рода,—пытка н а д е ж д о й ; и она оказалась
действительнее «всякой физической пытки: то, что «из Пестеля не
выжали бы ни кнут, ни дыба, легко добыло обещание (или намек
на обещание) с в о б о «д ы — и, значит, возможности дальнейшей
деятельности.
Вождь революционного крыла декабристов надеялся перехитрить Николая, но тот был достаточно хитер, чтобы понимать,
что только мертвый враг «вполне безопасен. Тридцать лет спустя 1
ту же попытку перехитрить Николая проделал Бакунин — с одинаковым неуспехом.
С бблыішм достоинством написано обращенное непосредственно к Николаю письмо Сергея Муравьева. В нем нет раскаяния, нет ползания на коленях, но и оно лишний раз подтверждает, что помилование было обещанной — хотя бы в виде інам«ека—
платой за откровенность; письмо начинается с некоторых дополнительных указаний и дополнительных выдач, при чем не исключена возможность, что автор утешал себя тем, что он выдает не
«своих», а поляков и украинцев.
1) Подлинник письма от 12 января 1826 г. обнаружен лишь на днях
в семейном архиве Левашовых, до этой находки письмо было известно
в копии.

Но просьбы о помиловании вовсе не означали, чтобы обвиняемые, — а в особенности Пестель, — отказались от защиты.
«Юг» конспирировал не только от правительства и его шпионов,
но и от «Севера», и январские (самые ранние в Питере) показания Пестеля не оставляют сомнения, что он весьма рассчитывал
на неосведомленность Николая, осведомляемого по его представлению, главным образом «северянами», — с Майбородой его «е
сводили, и не видно из его показаний, чтобы о:н серьезно учитывал
информацию, шедшую через этого провокатора. Майборода знал
об одном из основных решений левого крыла декабристов —
истребить всю семью Романовых, при чем он слышал, об этом от
самого Пестеля, — убийственнее показание трудно придумать.
А Пестель, в то именно время, когда он выставлял на вид Николаю свою «полную и совершенную искренность», упорно отрицал этот пункт и признался лишь на очной ставке с Поджио,
13 апреля. Нет сомнения, что если бы он ясно .представлял себе
осведомленность Николая по этому пункту, он не питал бы никаких иллюзий на счет возможности своего освобождения. Он был
слишком умный человек, чтобы не понимать, что цареубийцу —
да еще со столь грандиозными замыслами по этой части — в России Николая I на свободу не отпустят.
И то же самое обвинение в «цареубийстве» было кошмаром
Сергея Муравьева. Гораздо более откровенный в своих показаниях о себе лично, чем Пестель, пытавшийся в первое время
отрицать даже свой республиканизм, — Муравьев признавался
в подготовке вооруженного восстания, в агитации среди солдат,
в чем угодно, но на счет смертного приговора Романовым до последней возможности отвечал категорическим отрицанием. «Не
стану я опровергать, что я первый предложил немедленное начатие возмущения, — таковое предложение слишком сходствовало
со всегдашним моим желанием», — показывал он еще 8 апреля; —
«но долг велит мне об'явить совершенно ложным показание, что,
будто бы, говоря о поездке брата Матвея в Петербург, по сему
случаю я сказал, что у многих не дрогнут руки» *) — подразумевалось — «на убийство Романовых». Он не отрицал, что идея
истребления династии была в «Южном обществе», ніо утверждал,
что он с ней боролся; и ни очная ставка с Волконским, ни очная
ставка с Пестелем не заставили его ни на йоту отклониться от
') Дело № 395, л. 260 об.

своего первого показания по этому вопросу. Максимум уступки,
на которую он шел, было признание в сочувствии (истреблению
одного Александра I: «да и самые действия мои, принятые в самом строгом против меня толковании, могут лишь доказать, что
я согласен был на лишение жизни одного государя, а не всей царской фамилии», — писал Муравьев в цитированном выше показании 8 апреля 1 ).
Упорное отрицание своих «цареубийственных» проектов и
прошения о помиловании логически между собой связаны.
«Южане» не даром сделали «республику» и «истребление» 'Своим
лозунгом: принявший этот лозунг, конечно, сжигал за собою все
корабли. Это было очень стройно в теории; но когда выяснилось,
что корабли действительно сожжены, что отступления нет, дрогнуло сердце у самых смелых из смелых. До конца революционерами на практике не оказались даже лидеры революционного
крыла заговора. И они были плоть от плоти и кость от кости
дворянского общества;: протестуя теоретически против его фетишей, на практике и о т не могли расстаться с мыслью, что «идол
сей В'едь бог». Окончательно разбить идол могли только люди,
ничем не связанные с дворянским прошлым России.

9 Дело № 395, л . 255 об.

С О Д Е Р Ж А Н И Е .
Стр.
3

Предисловие
Из истории общественного движения в России начала XIX века . . .

5

Декабристы (Легенда и действительность.)
Предисловие к брошюре Г. В. Плеханова: «14-е декабря 1825 года»

32 ^
.

53

Предисловие к брошюре А. И. Герцена о декабристах

58

14-е декабря 1825 года

62

14/26 декабря 1825 года

69

Из статьи «Два вооруженных восстания» (1825—1905.)

76

Предисловие к XIII тому «Красного Архива»

84

Из предисловия к IV тому «Восстания декабристов»

89

ПРЕСНЯКОВ, А. Е., проф.

14 Д Е К А Б Р Я 1825 ГОДА
С приложением военно-исторической справки Г. С. Габаева „Гвардия
в декабрьские дни 1825 года".
(Центрархив. Восстание декабристов. Исследования, под ред. М. Н. П окровского).
Стр. 2 2 6 + 2 схемы.
Ц. 2 р. 50 к.
СОДЕРЖАНИЕ:
Общественная почва декабрьского восстания. Северное Общество.
Династический кризис. Канун восстания. День 14 декабря. Ликвидация
восстания. Библиографическое послесловие. Приложение: Г. С. Г аб а е в . Г в а р д и я в д е к а б р ь с к и е д н и 1825 г. Общий обзор
состояния русской гвардии к концу 1825 г. Организация, состав,
расквартирование и вооружение войск гвардейского корпуса к концу
1825 г. Разделение Петербургской гвардии 14 декабря на два враждебных стана. Состав и сила сторон. Руководители и деятели обеих
сторон. Потери ранеными и убитыми с обеих сторон. Кары, наложенные на восставших. Награды правительственным войскам и их начальникам. Краткий военный разбор вооруженного столкновения сторон
14 декабря 1825 года.

•

ДЕКАБРИСТ

М. С.

ЛУНИН

О Б Щ Е С Т В Е Н Н О Е Д В И Ж Е Н И Е В РОССИИ. ПИСЬМА
ИЗ СИБИРИ.
Портрет и автографы автора. Редакция и примечания С. Я. Ш т р а й х а .
ТРУДЫ МУЗЕЯ РЕВОЛЮЦИИ СССР*В МОСКВЕ.
Стр. 64.
*
Ц. 80 к.
В книге впервые опубликованы
представляющие очень важный
является ценным дополнением
М. С.

вновь найденные сочинения Лунина,
исторический материал. Это издание
к выпущенной в 1923 году книге
ЛУНИНА

СОЧИНЕНИЯ

И

ПИСЬМА

4 портрета и автографы автора. Редакция и примечания С. Я. Ш т р а й х а.
Труды Пушкинского Дома Российской Академии Наук.
Стр. 152.
Ц. 1 р.
З А К А З Ы Н А П Р А В Л Я Т Ь в Торговый Сектор Госиздата РСФСР
Москва, Ильинка, Богоявленский пер., 4. Тел. 1-91-49, 3-71-37 и 5-04-56;
Ленинград, „ДОМ КНИГИ", проспект 25 Октября, 28. Тел. 5-34-18
и во все отделения и магазины Госиздата РСФСР.
Отдел Почтовых Отправлений Госиздата (Москва, проезд Художественного театра, 6/к; Ленинград, проспект Володарского, 51/ак;
Харьков, улица Свердлова, 14/к) высылает все книги немедленно по
получении заказа почтовыми посылками или бандеролью наложенным
платежом. При высылке денег вперед (до 1 рубля можно почтовыми
марками) пересылка бесплатно.

К СТОЛЕТИЮ ВОССТАНИЯ ДЕКАБРИСТОВ ( 1 8 2 5 - 1 4 декабря—1925)
ЩЕГОЛЕВ, П.
ПЕТР

Е.

ВОЛКОНСКАЯ, м . Н„ кн.

ГРИГОРЬЕВИЧ

З А П И С К И
К А Х О В С К И Й
(„Библиотека мемуаров")
(„Историко-революционная биб-ка")
Стр. 72.
Ц. 50 к.
Стр. 87.
Ц. 50 к.
Книга П. Щеголева посвящена характеристике одного из пяти казненных
ЩЕГОЛЕВ, П. Е.
декабристов на основании главным обД Е К А Б Р И С Т Ы
разом писем Каховского из крепости к
Николаю I, генералу Левашеву, а также
Стр. 362.
Ц. 3 р.
собственноручных признаний его СледВ
книге
собраны
все
работы
П. Е. Щественной Комиссии. Портрет Каховского сделан опытной рукой человека, голева о декабристах, разновременно,
умеющего разбираться в архивном начиная с 1903 года, появлявшиеся в
печати.
материале.
(„Печать и Революция")
ШЕБУНИН, А. Н.

МОДЗАЛЕВСКИЙ, Б. Л.
РОМАН

Н. И.
Т У Р Г Е Н Е В
(„Биографическ. б-ка")

ДЕКАБРИСТА

К А Х О В С К О Г О
Стр. 132.
Ц. 60 к.
казненного 13 июля 1826 года
(Труды Пушкинского Дома при Ака- Прекрасное знание специальной литедемии Наук СССР)
ратуры, умелое использование неизданСтр. 126.
Ц. 1 р.
ных материалов, продуманность всей
биографической и исторической схемы,
КЛЕВЕНСКИЙ, М.
деловитость и доступность изложения
делают книжку одинаково интересной
К . Ф.
Р Ы Л Е Е В
и для популярного чтения и для науч(„Биографическ. биб-ка")
ного изучения.
Стр. 80.
Ц. 60 к.
(„Печ.
и Рев." 1925. Кн. IV.)
Биография написана с обстоятельным
использованием всех имеющихся и, между прочим, только теперь публикуемых
Центрахивом следственных материалов
по делам о декабристах. Вместе с очерком жизни и деятельности К. Рылеева
дан общий очерк эпохи движения декабристов и восстания 14 декабря 1825 г.
М У З Е Й

МАРИЧ,
С Е В Е Р Н О Е

М.
С И Я Н И Е

Роман из эпохи декабристов.
Стр. 482.

Ц. 1 р. 80 к.

Р Е В О Л Ю Ц И И

Сборник I. Под ред. П. Е. Щеголева. С многочисленными рисунками, фотографиями, снимками и портретами. Изд. Муз. Рев. Стр. 105. Ц. 3 р. 40 к.
С о д е р ж а н и е : А. И. Герцен-Кондратий Рылеев и Николай Бестужев.
П. Е. Щеголев—Каракозов в Алексеевской равелине. А. Шилов—Дело Арнгольдта, Сливицкого, Ростаковского и Щура 1862 г. (Из истории революционной пропаганды в армии.) В. И. Иохельсоя—Календарь народной воли.
(Из воспоминаний.) Р. Кантор—Александр III в заботах о своем народе.
А. Ш.—Er. С. Сазонов в бреду. П. Шеголев—К иконографии декабристов.—
Памяти декабристов.—Первое заседание Музея Революции. Стенографический отчет. Илья Ионов—В орловской каторжной тюрьме (1912). — Вещи
А. И. Желябова. Библиография. Бюро Музея Револ. и его работы.

-

f >

f*<y

ГОСУДАРСТВЕННОЕ
МОСКВА —

ИЗДАТЕЛЬСТВО

ЛЕНИНГРАД

Д Е К А Б Р И С Т Ы
ОТРЫВКИ

ИЗ

ИСТОЧНИКОВ

Составил Ю. Г. О К C M A H . g i
При участии H. Ф . Лаврова и Б. Л. МодзЩВского
Стр. 484.
(Центрархив.)
Ц. Ч р. 75 к.
С о д е р ж а н и е : I. Экономика и политика 1815—1825гг. в восприятии декабристов. II. Опыты использования легальных возможностей 1817—1823 гг. III. Первые тайные организации
декабристов. IV. Революционная работа в районе первой и второй армии 1 8 2 1 - 1 8 2 5 гг. V. Северное общество (1821—1825 гг.).
VI. 14 декабря 1825 года. VII. Агитация и пропаганда Южного
Общества в войсках 3 корпуса и восстание Черниговского
пехотного полка. VIII. Следствие. Суд. Приговор.
•к

МЕЖДУЦАРСТВИЕ
1825 года
и ВОССТАНИЕ
ДЕКАБРИСТОВ
В ПЕРЕПИСКЕ И
ЧЛЕНОВ

МЕМУАРАХ

ЦАРСКОЙ

СЕМЬИ

Подготовил к печати Б. Е. С Ы Р О Е Ч К О В С К И Й
Стр. 248.
(Центрархив).
Ц. 3 р.
И з с о д е р ж а н и я : I . Записки и дневники. Записка Николая I о вступлении на престол. Заметки Николая I на полях
рукописи М. А. Корфа. Воспоминания Михаила Павловича о
событиях 14 декабря 1825 г. Из дневников Николая Павловича.
Из дневников Александры Федоровны. Из дневников Марии
Федоровны, Из воспоминаний принца Евгения Вюртембергского. И. Письма.
Из официальной переписки членов царской семьи.
•

ПОЭТЫ-ДЕКАБРИСТЫ
С Б О Р Н И К
Под ред. со вступительной статьей и примечаниями Ю. Н. ВЕРХОВСКОГО
Стр. 320.
Ц. 1 р. 50 к.
С о д е р ж а н и е : Предисловие. К. Ф. Рылеев. А. А. БестужевМарлинский. В. Ф. Раевский. Г. С. Батеньков. Н. А. Бестужев.
М. А. Бестужев. П. С. Бобрищев-Пушкин. Н. С. БобрищевПушкин. H И. Ларер. Н. А. Чижов. Н. Ф. Заикин. С. И. Муравьев-Апостол. В. К. Кюхельбекер. А. И. Одоевский. Приложение к поэме „Войнаровский* К. Ф. Рылеева.
М О С К В А , 9, Г О С И З Д А Т , „ К Н И Г А — П О Ч Т О Й " высылает все книги немедленно по получении заказа почтовыми посылками или б а щ е р о л ы о наложенным платежом. П р и высылке
денег вперед (до 1 руб. можно почтовыми марками) пересылка б е с п л а т н о .