Об Украине: Сборник статей и материалов - Покровский М.Н.

Author: Покровский М.Н.
Tags: история история украины международные отношения сборник статей украина
Year: 1935
Similar
Украина и украинцы: образы, представления, стереотипы. Русские и украинцы во взаимном общении и восприятии: Сборник статей
Будем зорки и бдительны: Сборник статей и материалов
Брестский мир и Украина
Экономические связи Прибалтики с Россией. Сборник статей
Text
                    Цена 2 р. 50 н.
Переплет 75 к.
512,079
**КЛАД ИЗДАНИЯ:
г. Киев, ул. Кирова, 61
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО УКРАИНЫ
УКРАИНСКАЯ АССОЦИАЦИЯ
МАРКСО-ЛЕНИНСКИХ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ИНСТИТУТОВ (ХАМЛИН)
М. Н. ПОКРОВСКИЙ
00 ШАНИ [
СОЦЭКГИЗ УКРАИНЕ

Пролетарии всех стран, соединяйтесь;
УКРАИНСКАЯ АССОЦИАЦИЯ
МАРКСО-ЛЕНИНСКИХ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ИНСТИТУТОВ
ИНСТИТУТ ИСТОРИИ
М Н. ПОКРОВСКИЙ
ОБ УКРАИНЕ
СБОРНИК
СТАТЕЙ И МАТЕРИАЛОВ
ГОС УДА ВЕТВЕННОЕ
Ц И АЛ Ъ Я 0-3 А* О Н О М И Ч Е С КО Е ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЕВ
1935
. ’£ j' i
ПРЕДИСЛОВИЕ.
цк кп(б)У	_>	• , под
руководством ЦК ВКГ1(б) и лично тов. Сталина, разгромил на-
ционалистов и троцкистов и остатки их контрреволюционного
блока, очистил фронт марксистско-ленинской теории от пролез-
ших на отдельные участки этого фронта контрреволюционеров-
вредителей и их пособников. Громадную работу ЦК КП(б)У
провел по очистке фронта исторической науки от всех тех, кто
пытался использовать его для протаскивания чуждых и враж-
дебных марксизму-ленинизму взглядов. ЦК КП(б;У поставил
также задачу большевистской разработки истории Украины, в
частности подготовки курса истории Украины для высших учеб-
ных заведений.
Сбор шк „М. Н. Покровский об Украине" имеет своей зада-
чей содействие большевистской разработке истории Украины.
В сборник включены только те отрывки из работ М. Н. Пок-
ровского, которые более или менее близко затрагивают или
освещают вопросы истории Украины. Не представляя целост-
ного курса по истории Украины, выдержки из работ М Н. По-
кровского дают очень полезный материал для понимания основ-
ных вопросов истории Украины.
Конечно, нельзя ни на одну минуту забывать, что М. Н. По-
кровский, будучи марксистским историком, допустил в своих
работах ряд существенных ошибок, впоследствии подвергнутых
критике также им самим. В его работах нашел влияние так
называемый „экономический материализм", т. е. упрощенческое,
механистическое представление об односторонней зависимости
политической надстройки от экономического базиса и недо-
оценка или отрицание обратного воздействия политических
надстроек на экономический базис. Сам М. Н. Покровский впо-
следствии (Труды I конференции историков-марксистов, том I,
стр. 302) оценивал „экономический материализм" как „марксизм
минус диалектика, т. е. марксизм минус революция". В статье
„О русском феодализме, происхождении и характере абсолю-
тизма в России- он писал:
III
„... в первых редакциях моей схемы был недостаточно учтен
и факт относительной независимости политической надстройки
от экономического базиса" (см. стр. 148 нашего сборника).
Ошибочна была теория М. Н. Покровского о торговом ка-
питализме как социально-экономическом базисе феодально-кре-
постнического самодержавия. Признавая свою трактовку исто-
рического процесса России в основном правильной, М. Н. По-
кровский о теории торгового капитализма впоследствии писал
(см. ту же статью): „... безграмотным является выражение:
„торговый капитализм": капитализм есть система производства,
а торговый капитал ничего не производит... Ничего непроизво-
дящий торговый капитал не может определять собою характер
политической надстройки данного общества: вот почему со-
вершенно неправильной является характеристика самодержавия,
как „торгового капитала в мономаховой шапке". Как бы велико
ни было в ту или иную эпоху влияние торгового капитала...
все же характер политической надстройки определяется про-
изводственными отношениями, а не обменом; „мономаховашапка"
есть феодальное украшение, а не капиталистическое*.
Ошибочна также характеристика М. Н. Покровским кресть-
янских войн и восстаний XVII и XVIII веков, как „буржуазной
революции эпохи торгового капитала". В статьях т. Покров-
ского, включенных в данный сборник, такая неправильная харак-
теристика дается крестьянским войнам, руководимым Пугаче-
вым, а также крестьянским войнам на Украине, которые оцени-
ваются как „казацкая буржуазная революция". Эту неправиль-
ную постановку М. Н. Покровский критикует в 1931 г. в письме
семинару Института красной профессуры по истории (журнал
„Борьба классов", 1932 г., № 4, стр. 37), подчеркивая, что вос-
стания крестьянства, связанные с ростом феодальной эксплуа-
тации, проявившейся в усилении барщины и росте других фео-
дальных повинностей, он в прежних работах неправильно харак-
теризовал как результат роста купеческого и ростовщического
капитала.
Наряду с указанными нами наиболее крупными ошибками в
работах М. Н. Покровского имеется ряд частных ошибок, выте-
кающих из допущенных им в концепции русской истории ко-
ренных ошибок. Все же в основном его схема исторического
процесса является марксистской, что дает основание широко
использовать его работы для изучения истории народов СССР,
в частности использовать его высказывания по вопросам истории
Украины. Именно поэтому сборник „М. Н. Покровский об Укра-
ине" явится ценным пособием для партийного актива, учащихся
и преподавателей высших и средних учебных заведений.
IV
ПЕРВЫЕ СТОЛЕТИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ.
На Восточноевропейской равнине человек появляется бук-
вально в „незапамятные" времена,—когда вся северная половина
этой равнины была покрыта толстой ледяной корой. Украина
по своему климату походила на теперешнюю Архангельскую
губернию, и на ее тундрах паслись стада мамонтов—доистори-
ческих слонов, покрытых густой, длинной шерстью. На этих
мамонтов охотился первый обитатель нашей страны, их мясом
он питался, делал себе из их костей орудия Кроме этих костя-
ных орудий, он имел еще грубо обтесанный каменный топор и
дубину, и этим ограничивалась вся его техника. Следы одной
стоянки таких охотников на мамонта найдены среди нынешнего
города Киева на несколько сажен ниже теперешнего уровня
почвы. Когда это было? Во всяком случае несколько десятков
тысяч лет назад, не меньше. Были ли эти охотники на мамонта
предками теперешнего населения СССР? По всей вероятности,
нет. По мере того, как менялся климат становилось теплее,
ледник все суживался и суживался, и жившее по южному краю
ледника население должно было все дальше уходить на север
и на восток, в теперешнюю Сибирь, к Ледовитому океану.
Туда ушел и мамонт, и там он вымер, его останки (иногда
с шерстью и мясом) и до сих пор чаще всего находят во
льдах Сибири. Возможно, что вымерли без остатка и люди,
которые на него охотились, а, может быть, их потомки и до
сих пор бродят по берегам Ледовитого океана в лице тепе-
1 Это изменение климата объясняется разными причинами, главным обра-
зом тем, что земная орбита не оставалась одинаковой во все время существования
земли, а то удлинялась, то сплющивалась (становилась более похожей на круг).
Когда она удлинялась, зима становилась длиннее, а лето короче. Так как кроме
того климат в прежнее время был более влажным, чем теперь, то снегу зимой
выпадало очень много, и за короткое время он не успевал растаять: так обра-
зовались ледники. По мере того, как климат становился суше, а земная орбита
короче, лето удлинялось, ледники начали стаивать и теперь остались только
у полюса и на вершинах самых высоких гор. Есть и другие объяснения—от
изменения наклона земной оси, от движения материков (благодаря этому дви-
жении» Средняя Европа была когда-то под тропиками) и т. д. Возможно, что
действовало несколько причин сразу.
1
ретпних самоедов и лопарей, питаясь только не мясом
мамонта, а его уцелевшего младшего современника — северного
оленя.
За десятки тысяч лет, протекшие с тех пор, население Вос-
точноевропейской равнины сменилось тоже, может быть, не
один десяток раз После дикарей каменного века мы встречаем
здесь еще остатки людей медного и бронзового веков, не знав-
ших еще железа; потом остатки людей железного века, по и
это быть может не были еще предки теперешнего населения.
В V столетии до начала нашего летосчисления, т. е. за две
с половиною тысячи лет до нас, мы имеем уже письменные
рассказы о южной части теперешней Украины. Там тогда жили
скифы, кочевой народ, занимавшийся скотоводством; остатком
его являются теперешние осетины в Кавказских горах. Что
было дальше к северу, греки, рассказавшие нам о скифах, хоро-
шенько и сами не знали. Лет 8Q0 спустя после этих рассказов
мы встречаем первые известия о славянах-, тут уже начинается
непрерывная связь с новейшими временами, потому что на сла-
вянских языках говорит подавляющее большинство населения
нашей страны1.
Сходство языка, конечно, еще не может служить доказа-
тельством происхождения теперешнего населения Восточно-
европейской равнины от одних славян. Теперешние французы
говорят на „романском“ языке, на одном из языков, происшед-
ших от латинского языка древних римлян, но происходят они
не от римлян, а главным образом от кельтов, которые были
когда-то покорены римлянами и усвоили их культуру, а с нею
и их язык. Мы определенно знаем, что на этой равнине одно-
временно со славянами жили народы и других языков, и назва-
ния разных мест, рек и даже городов до сих пор об этом
напоминают. Слова „Москва", „Ока", „Клязьма"—не славянские,
афинские, — показывают, что когда то здесь жили финские
племенами до сих пор не вымершие, а только покоренные сла-
вянами и ославянившиеся, усвоившие себе восточнославянский,
т. е. русский язык и напоминающие о себе наружностью, чер-
тами лица теперешнего великорусса, москвича или владимирца.
Дальше на восток такие же неславянские племена, покоренные
в более позднее время, сохранили еще и свой язык (чуваши,
народ мари, или черемисы, и т. п.). Таким образом славянский
язык еше не доказывает, что в наших жилах течет непременно
славянская кровь: русский народ образовался из очень различ-
1 Славянские языки принадлежат к семейству так называемых „индо-евро-
пейских*, на которых говорит (или говорило) население Европы в течение
последних трех тысячелетий, затем население Персии, отчасти Средней Азии
и Индии. На некоторых из этих языков уже не говорят более, и они сохра-
нились только в письменных памятниках; к таким .мертвым* языкам принад-
лежат из европейских — латинский и древнегреческий, а из азиатских — сан-
скрит. Другие употребляются и теперь-к ним относятся романские (француз-
ский, итальянский, испанский и т. п.), германские и славянские (чешский,
польский, болгарский, сербский, украинский, русский и пр.).
2
ных племен, живших на Восточноевропейской равнине, но
славянское племя оказалось из всех них самым сильным,—оно
и навязало всем другим свой язык. Первое время славяне зани-
мали только небольшой юго-западный угол этой равнины, нынеш-
нюю Западную Украину. Несколько позже они заняли среднее
течение Днепра и Полесье (белоруссы являются по всей веро-
ятности остатком древнейших славянских поселенцев), еще
позже пробрались на север, к Финскому заливу и Ладожскому
озеру, и. наконец, позднее всего заняли теперешнюю Велико-
россию— Московскую и смежные области.
Это передвижение славян по Восточноевропейской равнине
заняло не меньше 500 лет, а если считать до того времени,
когда они достигли самого восточного края равнины—Уральских
тор, то и всю тысячу лет. От последних шести столетий этого
тысячелетия мы имеем письменные памятники—летописи, сбор-
ники судебных обычаев (на древнерусском языке, называвшиеся
^правдами* и „судебниками14), наконец, всякого рода договор-
ные и жалованные „грамоты44, духовные завещания и т. п.
Ют последних трех-четырех столетий сохранились даже и кое-
какие памятники материальной культуры, преимущественно
церкви и иконы, но также и остатки по крайней мере других
больших зданий, дворцов и крепостей. Словом, жизнь славян
с XI по XVI столетие нашего летосчисления (в XVI веке пер-
вые русские колонисты перешагнули за Уральский хребет) мы
можем себе представить довольно полно и подробно. Что
касается первых трех-четырех столетий славянского расселения,
мы о них прямых сведений не имели и можем судить о сла-
вянской культуре того времени отчасти по рассказам ино-
странцев, которые видали славян того времени (преимуще-
ственно греков и арабов), главным же образом по языку.
Человек называет предметы своего обихода, орудия, кото-
рыми он пользуется. Орудия меняются, но названия часто оста-
ются: люди к ним привыкли, им не хочется изобретать новых
слов. Прежде через уличную грязь набрасывали бревна, это
было нечто вроде моста и правильно называлось „мостовой";
остатки такой деревянной мостовой нашли в московском Кремле.
Теперь говорят об „асфальтовой мостовой44, хотя тут ничего
похожего на мост уже нет. Так по старым словам мы можем
восстановить старую культуру.
Славянский язык очень наглядно показывает нам все ступени
развития техники. Так, мы знаем из раскопок, что раньше ме-
таллических орудий все люди имели орудия из камня, сначала
грубо оббитого (так называемый палеолитический, древнека-
менный период—ют греческих слов „палеос“—старый, древний
и „литое44—камень), потом полированного (новокаменный, нео-
литический период). Но славянское слово „нож44 значит на том
языке, откуда оно заимствовано, „кремень44;следовательно, пер-
вые ножи, которые увидали славяне, были каменные. Дикарь
каменного века лишь редко отваживается напасть прямо на
3
крупного зверя,—чаще он старается завладеть им хитростью,
поймать его в засаду. Упомянутые вначале охотники на мамонта
загоняли его в нарочно вырытые ямы и выжидали, пока там
зверь издохнет. Совершенно естественно, что древнейшее охот-
ничье слово славян, звучащее одинаково на всех славянских
языках,—„тенёта". Теперешняя пахота, при помощи сохи или
плуга, силою лошади либо вола, кажется нам простым занятием,
но на самом деле это был результат целого ряда изобретений,
плод усилий многих поколений людей, трудившихся над земле-
делием тысячи лет. Прежде всего изобрести такие на взгляд
простые орудия, как соха или борона, не так просто было.
Вместо бороны, еще лет 80 назад на окраинах России можно-
было видеть большой сосновый сук: его отдельные ветки и
заменяли собою зубья бороны. А в более древнее время такой
же сук, только еще более толстый и крепкий и без веток,
заменял собою соху. Такую пахоту изогнутыми суком или пал-
кой мы еще и теперь встречаем у различных диких народов
Африки, а что так же было и у славян, показывает первона-
чальное значение слова „соха": сначала это слово значило
именно „палка", „жердь".
Еще труднее было добыть живую силу, которая тащила бы
плуг или соху. Если уж убить крупную дичину дикарю камен-
ного века было не под силу, тем меньше мог он подчинить
себе, заставить себе служить животное, как лошадь или бык,
сила которого гораздо больше силы человеческой. Наблюдения
над теперь живущими дикарями показывают, что скотоводство
развивается у людей всего позднее,—гораздо позже, чем они
начинают заниматься земледелием. Совершенно понятно, почему
слово „скот" на древнеславянском языке обозйачало богатство:
тот, кто первый приручил животных, был настолько экономи-
чески сильнее других, что был все равно, что миллионер в
буржуазном обществе. Недаром высший класс во всей Западной
Европе получил в старину название „лошадятников", или „кон-
ных" (по-испански „кабаллеро" от „кабаллус", конь; по-фран-
цузски „шевалье" от „шеваль", лошадь; по-немецки—„риттер"—
конный, откуда наше „рыцарь", и т. д.). Мы сейчас увидим, что
обладание скотом было источником силы и влияния даже во
времена вполне исторические.
Но ковыряя землю изогнутым суком, первобытный славянин
питался все же главным образом от земледельческого труда.
Это видно потому, что он слово „хлеб"--„жито" по-славянски—
производил от того же корня, как и „жизнь". Хлеб был глав-
ным средством к жизни, главным видом пищи. На охоту сла-
вянин полагался гораздо менее: когда-то еще в тенёта зверь
попадется. Зато был мелкий зверек, которым если и не легко
было завладеть,—да и не стоило, — то у которого легко было
отнять вкусные и питательные плоды его труда. Этим зверьком
была пчела. Добывание меда диких пчел, бортничество — одно-
из древнейших занятий не только славян, а всех без исключе-
4
ния обитателей Восточноевропейской равнины. „Мед" не только
одно из древнейших славянских слов, но оно общее у славян и
у финских племен, населяющих или населявших когда-то нашу
страну. А бортные ухожаи, места, где водились дикие пчелы,
считались великою ценностью опять-таки уже во вполне исто-
рические времена, когда славянин давно уже имел железный
топор и давно выучился пахать на лошади.
Язык таким образом рисует нам древнейших славян народом
очень первобытным.
С этим вполне сходятся те описания славян, какие оставили
нам греки, наблюдавшие славян в начале этого периода, в VI в.
нашего летосчисления. Греки изображают тогдашних славян
настоящими дикарями — грязными, полуголыми, не имеющими
даже прочных жилищ, а живущими в шалашах, употребляющими
отравленные стрелы и чрезвычайно жестокими: напав на какой-
нибудь греческий город, они истребляли все население пого-
ловно, пленных не брали. „Зато,— неожиданно прибавляют гре-
ческие писатели,—славяне и сами не знают рабства, и если кто,
случайно уцелев, попадает к ним в плен, он живет так же, как
и сами славяне”. Греков это очень удивляло, потому что их
собственное хозяйство держалось в это время на рабском труде,
и они не могли понять, как это люди могут пренебрегать такой
денной вещью, как раб. У славян же в это время никакого
правильного хозяйства еще не было, и рабского труда им
негде было применить,—оттого они и пленных не брали и слу-
чайно попавшего в плен иностранца не делали рабом.
Что касается общественного устройства тогдашних славян,
то о нем греки могли только рассказать, что славяне распада-
ются на множество отдельных маленьких племен, которые
постоянно между собою ссорятся. Воспоминания об этих посто-
янных ссорах между племенами сохранились и в преданиях о
начале „русского государства”, которое летопись относила к
середине IX в.,— лет значит через триста после того,
как появились первые известия о с 1авянах. Но по этому пре-
данию, основателями первых больших государств на Восточно-
европейской равнине были не славяне, а пришлые народы: на
юге — хозары. пришедшие из Азии, а на севере—варяги, при-
шедшие со Скандинавского полуострова, из теперешней Шве-
ции. Потом варяги победили хозар и стали хозяевами на всем
протяжении этой равнины.
Это предание новейшие историки часто оспаривали из сооб-
ражений патриотических, к е. националистических; им казалось
обидно для народного самолюбия русских славян, что их пер-
выми государями были иноземцы. На самом деле это не менае
и не более обидно, чем то, что Россией с половины XVIII в.
управляло, под именем Романовых, потомство немецких голш-
тинских герцогов (подлинные Романовы вымерли в 1761 г. в
лице дочери Петра I—Е-мзаветы, у которой не было детей).
Т. е. это вовсе никакого значения не имело, и то, что первые
5
новгородские и киевские князья, которых мы знае^м по именам,
были шведы по происхождению (что несомненно), совсем не
важно. Гор 1здо важнее то, что эти шведы были рабовладель-
цами и работорговцами-, захватывать рабов и торгов-ть ими
было промыслом первых властителей русской земли. Отсюда
непрерывные войны между этими князьями,—войны, целью ко-
то ых было „ополониться челядью14, т. е. захватить много
рабов. Отсюда их сношения с Константинополем, где был глав-
ный тогда, ближайший к России, невольничий рынок. Об этом
своем товаре, „челяди44, первые князья говорили совершенно-
открыто, не стесняясь: один из них, Святослав, хотел свою
столицу перенести с Днепра на Дунай, потому что туда, к Дунаю,
сходилось „всякое добро44, а среди этого „всякого добра4* была
и челядь. Кроме этого, на рынок шли и продукты лесного хозяй-
ства—меха, мед и воск. Это все князья добывали „мирным пу-
тем44, собирая в виде дани со славянских племен, которые им
удалось покорить. Но рабы были самым важным товаром,— о
них больше всего говорится в договорах первых русских князей
с греческими императорами.
Первые русские „государи44 были таким образом предводи-
телями шаек работорговцев. Само собою разумеется, что они
ничем не „управляли44; в X в., например, князь и в суде еще
не участвовал. Только с XI столетия князья начинают понемногу
заботиться о „порядке44 в тех городах, которые образовались
мало-по-малу около стоянок работорговцев. Дошедшие до нас
письменные памятники изображают именно городской быт и
городскую жизнь. Население этих городов было не чисто сла-
вянским, а очень смешанным. Туда стекались торговцы и про-
сто беглецы из разных стран, куда ходили русские купеческие
караваны. Именно это смешанное население и получило раньше
всего название „Руси44—от прозвища, которое финны дали шве-
дам, приезжавшим в Финляндию через Балтийское море. Шведы
составляли первое время господствующий класс этого город-
ского населения: имена первых князей и их ближайших помощ-
ников бояр, сплошь шведские, как мы уже упоминали. Гречес-
кие писатели приводят несколько тогдашних „русских44 слов, и
они все заимствованы из шведского языка Самое слово „князь*
происходит от шведского „конунг", а другое всем знакомое
слово „витязь*—от такого же шведского „викинг". Но боль-
шинство городского населения было славя ^ское, и князья с их
боярами скоро среди него ославянились. В конце X в. все князья
носят уже славянские имена (Святослав, Владимир, Ярослав
и т д.) и говорят не по-шведски, а по-славянски.
О быте и нравах этих первых „русских" людей, обитателей
Новгорода, Киева, Смоленска, Чернигова, Переяславля (это
вместе с Полоцком, стоявшим несколько в стороне и находив-
шимся вначале в руках особой княжеской семьи, но тоже швед-
ского происхождения,— древнейшие „русские" города, о каких
мы знаем), мы узнаем больше всего из так называемой „Рус-
6
ской правды", сборника судебных обычаев, самые древние из
которых возникли в X в., а окончательно составилась „Русская
правда" в XIII в. Отсюда мы и узнаем, что князь в X в. еще не
судил Дела между горожанами решались или самосудом: когда
один человек ранил или убивал другого, тот или его друзья и
родственники расправлялись с виновными сами, синяк за синяк,
сломанное ребро за сломанное ребро, а за убийство убийцу
убивали,— это называлось „кровною местью"; или же спорящие
шли на третейский суд перед 12 человеками (присяжными) и
подчинялись их решению. Решение это обыкновенно состояло
в том, что ударившего или убившего приговаривали заплатить
пострадавшему или его семье деньгами. Дороже всего платили
за тех, кто принадлежал княжескому двору, меньше всего за
крестьян — то же, что и за рабов. Считали тогда на серебро,
хоть и называли его иногда, по старой памяти, „скотом". Пере-
вести тогдашние цены на теперешние очень трудно, но при-
близительно выходит, что жизнь крестьянина стоила тогда
рублей 500, а жизнь боярина — в 16 раз дороже. За увечье
тоже платили, но, конечно, меньше, чем за убийство. Если
убитый был раб. хозяин высчитывал, был ли это обученный
какому-либо ремеслу невольник или простой чернорабочий: за
обученного раба-ремесленника нужно было платить дороже,
чем за свободного крестьянина.
В чем же тут состоял суд? Да вот в том, что судьи помо-
гали столковываться сторонам, обиженному с обидчиком, и
высчитывали, сколько кому платить А наказание? О нем сна-
чала и речи никакой не было, не считая того, что обиженный,
€сли чувствовал ' себя сильным, мог ударить, а то и убить
обидчика. Наказаний вначале не было, потому что городская
Русь X—XI вв. еще не знала ‘общественных классов. Нака-
зания служат средством для господствующего класса поддер-
жать свою власть и привилегии (преимущества).
Например, в буржуазном обществе, где все основано на
частной собственности, наказаниями стараются внушить уваже-
ние к собственности. Кто затронет чужое право собственности,
того всячески позорят, сажают в тюрьму, осуждают на каторж-
ные работы и т. д. Но пока класса собственников еще не обра-
зовалось, всякий охранял себя и свое достояние, как умел, или
обращался к окрестным жителям и соседям и у них искал
защиты. Что нужна какая-то власть, которая бы хватала, са-
жала, наказывала,— это не приходило в голову.
Но постепенно наверху городской Руси выделились люди,
в руках которых благодаря удачным походам и грабежам ско-
пилось много богатства, главным образом скота (мы помним,
что он вначале был очень дорог) и рабов, „холопов". Масса
трудящегося населения'от них зависела. Крестьяне, которых
войны не обогащали, а разоряли, должны были брать у бога-
тых взаймы, преимущественно скот, лошадей. Скот они должны
были отдавать с приплодом (отсюда „рост" и наше „ростов-
7
щик",— так произошли проценты). Задолжавшие крестьяне,,
„закупы", если не могли расплатиться (а могли они это сде-
лать очень редко), попадали в положение, очень похожее на
холопское: ростовщик-хозяин их бил, иногда и продавал, как
невольников. В такое же положение попадали и городские ремес-
ленники, даже купцы, торговавшие в кредит на занятые деньги.
Образовалось два класса: богачей, во главе которых стоял
князь, и городской да деревенской бедноты, угнетаемой бога-
чами.
С появлением классов началась и классовая борьба-, бедные
восставали, нападали на богатых, поджигали у них дома, крали
у них скот. В позднейших частях „Русской правды" (мы пом-
ним, что она составлялась в течение трех столетий) мы уже
находим наказания и именно за разбой, т. е. вооруженное на-
падение на чужую собственность, за поджог и за конокрадство.
От этих преступлений нельзя было откупиться,— за них каз-
нили. Любопытно при этом, что приходилось запрещать пла-
тить всей деревней за разбойника; очевидно, что крестьянство'
смотрело на него иными глазами, чем богатые люди: ему каза-
лось, что разбой можно откупить, как и обыкновенное убийство
в те времена. Зато если разбойника не находили, т. е. деревня
его укрывала, взыскивали со всей деревни, по круговой поруке-
Из этих постановлений „Русской правды" мы кстати узнаем-
что жертвой разбоев чаще всего становились „княжи мужи"»
т. е. богатые княжеские приближенные.
Никакими свирепыми наказаниями нельзя было испугать
задавленную ростовщиками народную массу. И при первом же
удобном случае она поднималась вся, уже не в виде отдельных
„разбойников", а в виде общенародного восстания. В Киеве,—
это был самый крупный тогдашний город,—мы знаем два
таких восстания: одно во второй половине XI в., другое
в начале XII в. Поводом к первому были военные неудачи кня-
зей. Мы уже упоминали, что варяги (шведы) были не един-
ственными охотниками за „челядью", не единственными рабо-
торговцами на Восточноевропейской равнине. У них были
соперники, конкуренты по этой части, приходившие из Азии.
Сначала это были хозары,— с ними справились еще первые
варяжские князья. Потом пришли печенеги,— и с ними спра-
вились, но борьба уже обошлась не дешево: называвшийся
выше князь Святослав был убит печенегами, и из его черепа
печенежский князь сделал себе кубок. Когда пришла следую-
щая волна азиатских соперников, пришли половцы, правнуки
Святослава уже не в силах были с ними справиться и побежали.
Население Киева тогда само взялось за оружие, но прогнало
не только половцев, а и князей с их боярами. Это был однако
кратковременный успех: скоро князья опять вернулись и жестоко
расправились с вождями народной революции. Вымогательства
ростовщиков становились все наглее и наглее, причем гнездом^
ростовщичества был княжеский двор: князь был первым спеку-
Я
лянтом, торгуя солью и т. п. На этот раз киевская беднота не
дожидалась военных неудач: как только этот князь (сын сверг*
нутого и вернувшегося за 40 лет перед тем) умер, восстание
вспыхнуло вновь, и на этот раз не удалось его раздавить.
Киевские богачи спаслись только тем, что поспешно призвали
из другого города, из Переяславля, самого популярного тогдаш-
него князя, прославившегося победами над половцами, Влади-
мира Мономаха. Тот сумел обойти народ ласковыми речами,
но должен был сделать и целый ряд уступок. Вновь изданные
постановления, записанные в „Русскую правду",запретили обра-
щаться с закупом, как с холопом; закуп мог теперь искать управы
на своего хозяина-ростовщика. Если купец, взявший деньги взай-
мы, терял их не по своей вине, а от пожара или кораблекрушения,
например, и не мог отдать долга, его не обращали в рабство,
как это делалось раньше: он получал отсрочку для уплаты
долга. Конечно, все это не положило конец ростовщичеству и
угнетению массы, которая от постоянных войн все беднела. Но
первое время после киевской революции с этой массой счита-
лись больше, чем когда бы то ни было, и сходка киевских
горожан, вече, управляла Киевом, ставила и низвергала князей,
а те должны были разговаривать с вечем не как с подданными,
а как со своим братом, как с равным. Князь говорил: „братья
киевляне", а те ему отвечали: „брат наш".
Такие же, как в Киеве, порядки установились и в других
городах — в Ростове (Ярославском), во Владимире, особенно же
в Новгороде, о котором еще придется говорить особо. Но
кроме Новгорода, где были и особые условия, как увидим
дальше, у вечевых порядков не было никакого будущего. Тогдаш-
ние большие города жили работорговлей,— не нужно забы-
вать этого. Они страшно опустошали этим окрестную страну.
Крестьяне бежали от этих городов в чащу приволжских и При-
окских лесов, в теперешние Московскую и Ивановскую области.
Эти крестьяне уже не были теми полудикарями, как первые
славянские поселенцы; они имели уже железные орудия, умели
пахать землю на лошади сохою или плугом, они были гораздо
сильнее тех финнов, которых они находили в московских лесах,
и легко их покорили. В то же время для горожан они попреж-
нему оставались „смердами" (отсюда „смердеть"—вонять), кото-
рые годятся лишь на то, чтобы обратить их в рабство или
брать с них дань. На вече смерды не имели голоса, и не было
им расчета поддерживать вече. Древнерусская свобода была
городской свободой, и она пала вместе с городами.
Главных причин упадка древнерусских городов было две:
первой была огромная перемена в направлении и характере
торговли того времени. Этот переворот известен в истории
под именем „крестовых походов", потому что главной, всем
•объявлявшейся целью этих походов было будто бы завоевание
у „неверных", т. е. магометан, Иерусалима и других „святых
мест". На самом деле западноевропейские ополчения, шедшие
9
освобождать „гроб господень", были лишь орудием в руках
средневекового западноевропейского (преимущественно италь-
янскою) торгового капитала. Южнофранцузские и итальянские
купцы хотели себе пробить прямую дорогу на богатый тогда
Восток, чтобы не зависеть больше от греческих, константи-
нопольских купцов, которые держали до сих пор в руках восточ-
ную торговлю. В Иерусалиме крестоносцы удержались не-
долго, но Константинополем они в 1204 г. завладели прочнее.
Главный покупатель русских товаров был разорен. Восточная
торговля, которая шла прежде через Черное море и по Днепру,
обходом в Балтийское море, пошла теперь прямо из Сирии,
Палестины и Египта в Венецию и Геную, а оттуда, через
альпийские горные проходы и Рейн, в Северную Европу. „Вели-
кий водный путь из варяг в греки", на котором вытянулась
цепь древнерусских городов, заглох, а с ним вместе стали
глохнуть и эти города.
Окончательно их добило татарское нашествие. Татары
пришли оттуда же, откуда приходили хозары, печенеги, ио-
ловцы, они были и сродни этим народам, и цели у них были
те же — охота за человеческой дичыо, но из всех азиатских
пришельцев татары были самыми сильными, лучше всех орга-
низованными. Нашествия прежних азиатов останавливались
перед стенами городов, все опустошения доставались опять-
таки крестьянам, „смердам". Татары умели бгать города; неви-
димому, им был известен даже и порох, еще неизвестный тогда
(середина XIII столет :я) в Западной Европе. Дружины русских
князей не могли справиться с таким противником: в е русские
города попали один за другим в руки татар, кроме Новгорода.
Татары не только разор ли их и увели население в плен, но,,
упрочивая свою власть, они с корнем вырвали всюду (опять-
таки кроме Новгорода) город жую свободу. Из князя они сде-
лали своего приказчика, собиравшего дань для татарского хана,,
и всякое сопротивление ханскому приказчику каралось новым
беспощадным разгромом. „Вече“ стало значить тоже, что „бунт";
„вечник"—то же, что „бунтовщик".
Татарские порядки прочно укрепились на Руси, особенно
на северо-востоке, около Москвы и Владимира. Татарский спо-
соб раскл1дки податей (по сохам, так называемое „сошное
письмо") удержался до середины XVII столетия. Мы увидим
дальше, как объединение Руси около Москвы было на добрую
половину татарским делом. Но это будет еще впереди. И пря-
мые, непосредственные следствия татарского нашествия были
очень велики. 1 ородскал Русь, истощенная собственными гра-
бежами, подбитая передвижкой мировых торговых путей с Чер-
ного моря и Днепра на Средиземное море и Рейн, была окон-
чательно добита татарами и после татарского разгрома опра-
виться не могла. Россия стала той деревенской страной, какой
мы привыкли ее видеть. И сложившиеся в этой деревенской
Руси порядки были не похожи ни в дурную, ни в хорошую
10
сторону на то, что представляла собой городская Русь X и XII
столетий. Князь и его боярин, работорговцы вначале, теперь
превращаются в землевладельцев. Вместо того, чтобы достав-
лять тов>р на невольничьи рынки, они сажают теперь захва-
ченных ими пленников на землю, делают из них своих „смер-
дов“. Все это случилось, конечно, не сразу—не в один-два
года, даже не в одно-два десятилетия. Задолго до татар,
в XII в. боярин из ростовщика и торговца превращается в сель-
ского хозяина: у него по „Русской правде" есть село, в селе—
приказчик и всякие рабочие. У одного князя летопись насчи-
тывает 700 человек такой сельской челяди; про другого-галиц-
кого князя Романа—даже поговорка сложилась: „Романе,
Романе, худыми живеши, Литвою1 ореши", потому что он
литовских пленникоз сажал на землю и заставлял пахать. Все
это однако первое время не мешало князьям и бояртм ‘разбой-
ничать и при случае торговать награбленным, а ростовщичество
даже отлично уживалось с сельским хозяйством, доставляя
рабочие руки в лице закупов. Только падение городов прочно
усадило боярина в его усадьбе и окончательно сделало его
„барином", помещиком.
От городской Руси (историки обыкновенно называют ее
„Киевско-Новгородской", по двум главным городам) осталось
порядочное количество письмен 4ых п шятников, покязьтвпюших.
что в то время в городах, особенно при княжеских дворах
люди были уже довольно развиты умственно, имели литерату р.
ные, художественные интересы и т. л. Князья не только гра-
били, а увлекались военной слазой. Их придворные поэты вос-
певали их подвиги и оплакивали их несчастья. Одна такая про-
ворная поэма—„Слово о полку Игореве"—до нас дошла цели-
ком; она рассказывает о неудачном набеге одного князя на полов-
цев. От других подобных поэм или песен сохранились огрывки
в летописях, которые велись при каждом княжеском дворе;
князья ссылались на летописи, когда им нужно было доказать
свою правоту или неправоту соседа. Само собой разумеется,
чтэ в этих летописях князья не только на первом месте, но и
о них рассказывается все хорошее, что можно рассказать, а об
их врагах — все дурное. Если даже и летописи не могли скрыть
тех киевских революций, о которых говорилось выше, значит
уж слишком громкое было дело, о нем говорилось в народе,.и
летописцу ничего не оставалось, как оправдывать своего князя,
сваливать вину на его молодость, на тохих советников и т.п.
Вообще летописцы всячески старались возвеличить князей;
это именно из летописей Киевский Руси новейшие ист< рики
извлекли разные сказки о том, будто князья явились на Русь,
чтобы установить порядок, прекратить преступления, защитить
1 Очень древнее индоевропейское племя на севро-зшад от России (ею
столицей были сначала К-bhj, потом Вильно). После игарского разгрома на
развалинах западных русских княжеств оно основало большое государство,
позже слившееся с Польшей (в XIV- XVI столетиях).
11
обиженных и т. д.,— сказки, которые и теперь можно прочесть
в плохих исторических книжках, распространявшихся царским
правительством.
Это возвеличение князей объясняется не только тем, что
летописцы были придворные люди, но и тем еще, что это были
по большей части люди духовные, придворные священники или
настоятели монастырей, основанных и щедро одарявшихся
князьями. Светских грамотных людей в то время было еще
мало: „Русская правда", например, не знает еще письменных
договоров, а священники все поголовно и тогда были грамот-
ные, естественно, что они чаще всего являлись писателями. Но
христианская церковь обязана своим существованием и процве-
танием в России князьям и боярам. Когда у нас начал образо-
вываться верхний слой общества (см. выше), он гнушался ста-
рыми, славянскими, религиозными обрядами и славянскими кол-
дунами, „волхвами", а стал выписывать себе вместе с грече-
скими шелковыми материями и золотыми украшениями и гре-
ческие обряды и греческих „волхвов", священников.
Православная церковь, конечно, всячески раздувала значение
этого события, так называемого „крещения Руси", но на самом
деле перемена была чисто внешняя, и дело шло об изменении
именно обрядов, а религиозные верования и до и после креще-
ния оставались и тогда и гораздо позже, до наших дней, анимиз-
мом1, т. е. верой в то, что весь мир населен бесчисленным ко-
личеством духов, злых и добрых, но больше злых, чем добрых,
от которых зависит все, что происходит в мире,-—движение
небесных светил, погода, урожай, счастье и несчастье чело-
века—все это определяется капризной волей этих духов.
Анимизм был некогда основным верованием всего человече-
ства и до сих пор живет в языке. Когда мы говорим „солнце
встает", то мы повторяем слова человека, жившего тысячи лет
назад и искренне убежденного, что солнце есть живое суще-
ство, что оно каждый вечер ложится спать и утром встает с
постели. Когда мы говорим „лес шумит", „река бежит", мы
этим самым изображаем их живыми существами. Но сейчас
это—только слова, а когда-то человек, повторяю, действительно
верил, что вся природа оживлена. Духов, которые двигают
всей природой и от которых зависит существование человека,
конечно, страшно боялись. Их старались всячески умилостивить,
и так как на !вно думали, что у этих духов были те же по-
требности, как и у людей, старались этих духов накормить,
снабдить даже одеждой,— словом, ублажить их так, чтобы им
не было на что жаловаться. Когда явилось христианство, то к
прежним духам прибавилось много новых, христианских, анге-
лов и святых. Но вообще эти верования не и<менились. Про-
должались и жертвоприношения, только вместо того, чтобы
непосредственно отдавать духу курицу, барана, лошадь или
1 От латинского слова „анимус*—дух.
12
что другое, это отдавалось духовенству, которое, предполага-
лось, умеет как-то ублажить соответствующие духов святых
или напугать соответствующих злых духов. Христианское духо-
венство таким образом заменило собою тех волхвов и кудесников,
которые будто-бы узнавали судьбу раньше.
Древнерусский анимизм особенно ярко выразился в„житиях
святых", в особенности в сборнике рассказов из жизни мона-
хов главного древнерусского монастыря — Киево-Печер кого.
Вся жизнь древнерусских угодников и монахов состояла из
бесчисленных схваток с разными „злыми", т. е. враждебными
христианству, духами, при чем помощниками монахов выступали
„добрые", т. е. христианские, духи, святые и ангелы. Попутно
мы узнаем, что в древнерусском монастыре ничего не делалось
даром и монахом нельзя было сделаться, не заплатив денег,—
словом, все было пропитано таким же духом торгашества, как
и вся жизнь древнерусского города.
.Русская история в самом сжатом очерке*
ч. 1 и II, изд. 5-е, стр. 17—28 Учпедгиз, 1934 г.
„ГОРОДСКОЕ11 хозяйство.
К тому времени, от которого дошли до нас древнейшие
письменные памятники русской истории, первобытный семей-
ный строй находился уже в состоянии полного разложения. По
крайней мере, в этих памятниках он отразился очень мало:
нужно, однако, иметь в виду/ что сами памятники отражают
собою жизнь наиболее культурных местностей тогдашней Рос-
сии, главным образом, жизнь крупных городских центров, вроде
Киева или Новгорода. Где-нибудь в безграмотной глуши, у ра-
димичей или вятичей, можно было найти во всей неприкосновен-
ности „большую семью" и весь уклад первобытного земледель-
ческого хозяйства, как, по крайней мере, юридические остатки
этого строя можно было найти на севере России еще лет пять-
сот спустя. Но радимичи или вятичи и в XII веке для нас, от-
даленных потомков, продолжают оставаться „народами доисто-
рическими"— они по себе никаких памятников не оставили,
кроме могильных курганов. „Древняя Русь", которую мы можем
изучать по документам и летописям, это — городская и пригород-
ная Киевско-Новгородская Русь; о ней и будет итти речь на
ближайших страницах.
Киевская Русь XI—XII веков была страною „современного
земледелия", т. е. обитатели ее обрабатывали землю плугом и
бороной, с помощью лошади или быка. Именно п /угом и боро-
ной работал„закуп": соха, очевидно, отодвинулась в более глухие
места. Возрождение сохи в русском крестьянском хозяйстве
новейшего времени объясняется, главным образом, свойствами
почвы центральной, околомосковской России. Верхний расти-
тельный слой здесь очень тонок, скоро начинается песок: глу-
бокая вспашка плугом выбрасывала бы наружу именно этот
песок и, без удобрения, только портила бы почву. Удобрение же
появилось лишь очень поздно — даже во второй половине XVIII
века удобрялись только помещичьи земли, да и то не все: кре :тьян-
ская же земля почти не знала удобрения. Вспашка сохой, углуб-
ляющейся в землю не дальше полутора-двух вершков, была,
при таких условиях, наиболее целесообразным приемом земле-
дельческой техники. Киевляне XII века пахали на черноземе и
потому могли пахать глубже, плугом. Животная сила являлась,
14
главным образом, в виде лошади: волы были, но они. невиди-
мому, применялись реже, и, кажется, в более крупных хозяй-
ствах. В известном разговоре Владимира Мономаха с дружиною
насчет того, что выгоднее „смерду" (крестьянину)—итти ли в
поход с лошадью в рабочую пору или дожидаться, пока по-
ловцы придут к нему и уведут у него лошадь, а с нею и его
самого в плен, непременной принадлежностью крестьянского
хозяйства является именно лошадь. Зато в числе вещей, кото-
рые мог украсть „закуп", „Русская правда*4 называет и вола:
очевидно, легальным путем получить это ценное животное
крестьянину приходилось редко, но он прибегал к средствам
нелегальным. Надо иметь в виду, что сборники судебных обы-
чаев, известные под именем „Русской правды", составились
путем накопления отдельных конкретных случаев судебного
разбирательства, так что в основе каждого правила лежит то,
что действительно случалось. Вот почему мы и можем утверж-
дать, что если „Русская правда" говорит о краже вола, зна-
чит волов, действительно, крали.
Уже этот маленький пример показывает нам, что Киевская
Русь знала два типа земледельческого хозяйства: более бога-
тое, применявшее более ценную и действительную животную
силу—вола, и более бедное, довольствовавшееся лошадью.
Что последнее было крестьянским, „смердьим", об этом лето-
пись говорит прямо. Владелец первого, более богатою, в древ-
нерусских памятниках носит название боярина,— слово, так
хорошо знакомое нам в его сокращенной форме „барин". Была
барская пашня и была крестьянская, мужицкая пашня —в XII веке
как и позднее. С происхождением крупного, боярского землевладе-
ния в нашей исторической литературе связано множество пред-
рассудков. В качестве крупных землевладельцев бояре древней
Руси были „правящим классом", точно так же, как и позднейшие
дворяне-помещики. Что последние „правили" именно потому,
что они владели землею, а не наоборот— потому имели землю, что
управляли,—об этом едва ли кто станет спорить даже и из лю-
дей, к экономическому материализму вовсе не причастных. Ибо
всякий слишком хорошо знает даже из личных наблюдений,—
что министры, губернаторы и т. д.—до земских начальников,—
брались у нас из того сословия, которое владело землей. Ка-
жется, всего проще было бы заключить, что так и всегда было.
Но тут замешалась теория, согласно которой русское общество
создано русским государством,—в этом, будто бы, главное отли-
чие России от Западной Европы. Эту теорию мы в своем месте
рассмотрим подробно. Мы увидим, что своим возникновением
она обязана бюрократическо-полицейскому государству, обра-
зовавшемуся на русской почве в XУШ и начале XIX века Ч
Бюрократ, чиновник, которому государство дало власть и сред-
ства существования, естественно рассматривал это государство,
1 См. об этом подробнее в моей книге „Классовая борьба и русская исто-
рическая литература", Петроград. 1923.
15
как силу всемогущую, которой все живет, движется и сущест-
вует. На самом деле, ею двигались, жили и существовали1
только чиновники, но всякий лучше всего видит то, что его
касается. И вот, возникла теория, согласно которой древнерус-
ские бояре были тоже своего рода чиновниками, которым
землю дал князь, на таких же основаниях, как позднейшие чи-
новники получали жалованье 20 числа—за их службу.
В той бюрократической среде, которая создавала науку рус-
ской истории, в среде университетской, это учение о служилом
происхождении боярства стало своего рода догматом. Когда,
славянофилы 40 х—50-х годов, которые были, по большей части,
помещики, а не чиновники, вздумали отыскивать в древней1
Руси земских, неслужилых бояр, это сочтено было величай-
шей ересью. Говорить о „земских боярах* стало так же непри-
лично, как обсуждать серьезно вопрос о леших, домовых и,
тому подобном. И нам понадобилось, как видит читатель, до-
вольно длинное отступление, чтобы подойти к мысли, чрезвы-
чайно простой и само собою разумеющейся: что не княжеская
власть создала боярство, а наоборот, князья вышли из боярской
среды, из среды крупных землевладельцев. Между тем, у того»
кто станет без всяких предрассудков читать древнейшие памят-
ники русского права, договоры князей с греческими, византий-
скими императорами, один 911, другой 945 года, иной мысл»
и возникнуть не может. Первый из этих договоров даже не
отличает титулов „боярин* и „князь*: те, кого он вначале име-
нует „светлыми боярами*, в дальнейшем фигурируют под име-
нем „князей светлых наших русских*—это все одни и те же
люди. А из второго договора мы узнаем, что этих „князей* или.
„бояр*, как угодно, и в 945 году было очень много: более
крупных, посылавших каждый особого уполномоченного для пе-
реговоров с греками, наш документ называет по именам, но
за ним стоит еще густая толпа „всякого княжья* уже безымен-
ного. „Государственная* же „власть* в это время настолько'
еще мало была в почете и в силе, что древнейшая редакция
„Русской правды*, составленная именно в этом само»м X веке
(и притом ближе к первой половине его) о княжеском суде не
говорит ни слова, из чего новейшие исследователи правильно
заключают, что в то время князь еще судебной властью не
обладал—этот атрибут „государственности* попал в его руки
только позднее (вероятно, при Владимире Св., т. е. в конце
X века). Бояр выдвинула из массы „русских людей11 не княже-
ская власть, а их богатство, как можно думать, именно земель-
ное богатство.
Процесс образования в древней Руси крупного землевладе-
ния не может быть изучен в деталях, за отсутствием докумен-
тов. Но главнейшие условия этого процесса намечены нами в
предыдущей главе. Светлые бояре-князья русско-греческих до-
говоров X века почти сплошь носят еще норманнские имена.
А из более поздних памятников мы знаем, что древнерусское
16
крупное землевладение опиралось на рабовладение. В числе
возможных рабовладельцев „Русская правда" знает князя,боя-
рина и монастырь >: из одного новгородского документа XII века
мы узнаем, что даже небольшие имения работали при помощи
холопьего труда, а в больших, княжеских, например, бывало
по нескольку сот человек пашенной „ челяди". Конкуренция
холопьего труда доканчивала то, что было начато войною и
грабежами: разорившийся крестьянин мог себе найти работу,
только соглашаясь стать на один уровень с холопом. Хозяин
бил его наравне со своими холопами, а иногда и продавал
вместе с ними, при чем постановления „Русской правды", запре-
щавшие продавать „закупа", едва ли имели больше значения, чем
всякие другие бумажные гарантии прав „трудящихся масс".
Недаром Мономах называет „смерда", крестьянина, „худым" и
дает понять, что обидеть „худого смерда" было так же легко,
как „убогую вдовицу". Но Мономах писал душеспасительное
„поучение"; в деловых документах, в договорах между собою,
князья попросту не отличали „смердов" от своих холопов:
„а холопов наших и смердов выдайте", говорил такой договор,
когда после усобицы заходила речь о „размене пленных".
Так, путем экспроприации крестьянства, создавалось в древ-
ней Руси крупное землевладение. Прямое, голое насилие играло
в этой экспроприации очень видную роль: но не следует, ко-
нечно, представлять себе дело так, что порабощение крестья-
нина барином держалось только на насилии. Одной голой силой
нельзя создать новых экономических отношений. Хроническая
зависимость крестьянского хозяйства от барского должна была
иметь свою, чисто экономическую, подкладку—и разглядеть
эту подкладку нетрудно, в особенности теперь, когда нам от-
четливо видны главнейшие этапы в развитии сельско-хозяйст-
венной техники. Мы видели, как медленно развивалось ското-
водство вообще, и как низко, в этом отношении, стояла древ-
няя Русь. „Современное" земледелие немыслимо было без ра-
бочего скота, а его было мало, и всего меньше его было у
крестьянской массы. На этом держалась экономическая зависи-
мость этой массы от помещиков. Мы видели, что „закуп" был
„задолжавшим" крестьянином. Что же он брал у барина в долг?
„Русская правда" говорит об этом вполне ясно: ссуда, которую
получал закуп, состояла в сельско-хозяйственном инвентаре—
плуге, бороне и лошади. Какое огромное значение имели ссуды
.скотом в Киевской Руси, показывает длинный список отно-
сящихся сюда постановлений в „Русской правде". И эти поста-
новления, попутно, ярко освещают нам один из источников
прибыли на капитал. „Правда" подробно высчитывает, какой
лриплод может дать тот или другой вид скота в тот или дру-
1 Благодаря ошибке переписчика в одном из списков „Русской правды*
получилась возможность говорить о .смердьем*, т. е. крестьянском холопе Но
увы! на самом деле данное постановление доказывает лишь, что крестьянин и
холоп в глазах древнерусского закона имели одну и ту же цену.
2, Об Украине.
17
гой промежуток времени, и ссудивший скот считал себя вправе
требовать возврата скота, конечно, с приплодом. Это и была
древнейшая форма процентов с капитала. „Правда" знает и на-
стоящий процент, в нашем смысле слова, с капитала в его
денежной форме, но недаром и капитал в денежной форме
носит в „Правде" название скота. Экономическая зависимость
крестьянина от барина держалась на том, что древнерусский
бедняк только’от богача мог получать необходимый для зем-
ледельческого хозяйства живой инвентарь. И это явление про-
вожает нас через всю „древнюю Русь", до XVII века. „Псков-
ская Судная грамота", которая моложе „Русской правды*4 на
два, примерно, столетия, знает „закупня" и знает очень лю-
бопытный синоним для этого слова: „скотник". При чем со-
вершенно очевидно, что „скотник" здесь не обозначает чело-
века, который ходит за скотом: ибо „скотник" в этом поста-
новлении ищет „верши", т. е. хлеба. Скотник „Псковской гра-
моты" занимался, таким образом, земледелием. Грамота имеет
еще и третье название для задолжавшего крестьянина: „изор-
ник". Один из новейших издателей грамоты замечает по этому
поводу: в Сербии до сих пор вознаграждение зерном за ссуду
волов называется изори. Как видит читатель, мы имеем здесь
отношения необычайно древние, восходящие чуть не до „пра-
славянской" эпохи. А дожили эти отношения чуть не до наших
дней. В крестьянских „порядных" XVII века ссуда выдается
„на лошади и на коровы, и на всякую животину, и на хлеб, и
на семена, и на всякий крестьянский завод"... Экономическая
основа зависимости крестьянина от помещика и при царе Алек-
сее Михайловиче была та же, что при Владимире Мономахе.
Только теперь крестьянин брал в ссуду уже не самый скот, в
натуре, а деньги на покупку скота—скот ему предоставлялось
самому найти на рынке- Но получить скот без помощи барина
крестьянин ветаки не мог1.
Глубокие экономические основания крестьянской неволи зна-
чительно ослабляют интерес юридического вопроса, так зани-
мавшего предшествующие поколения историков: вопроса о про-
исхождении крепостного права. Если крупное хозяйство древ-
ней Руси держалось на рабском труде, а задолжавший крестья-
нин становился на одну доску с холопом, то сближение холоп-
ства и крестьянства должно было происходить само собою, так
сказать, автоматически. Спрашивать приходится не о том, по-
чему это случилось, а о том, почему этот автоматический про-
цесс тянулся так долго — о крестьянской задолженности мы
знаем уже из документов XII века, а „происхождение крепост-
ного права" относят к XVI—XVII вв. Но тут, во-первых, нужно
1 Не следует, однако же, думать, что ссуда скотом в натуральном виде
была незнакома Московской Руси даже очень поздней. В одной крестьянской
„иорядн й“ 16^6 г. мы читаем:, а взял я, вольный человек, польские i оролы, у
вл1стей (Чудов! монастыря) ссуды 15 рублей денег, да мерина в 5 руб., да
корову, да 10 овец, да 10 свиней". А в это время царствовал уже Петр Великий*
13
иметь в виду, что Московская Русь не была простым продол-
жением Киевской Надо иметь в виду, что заселение славянами
Лоднепровья закончилось не позднее VII столетия,—а славян-
ская колонизация „междуречья" Оки и верхней Волги началась
не ранее XI—XII вв., то есть раньше тут были отдельные сла-
вянские поселения, вдоль рек (Ростов, Муром), но сплошное
крестьянское население появилось только позже. Даже не счи-
таясь с фактом норманнского нашествия, втянувшего древнюю
Русь в обороты мировой торговли, приходится признать Киев-
щину Х*1 века столь же „старой", как Московщина XVI: в XII же
веке на северо-востоке, вероятно, в полном расцвете было еще
„первобытное земледельческое хозяйство", на юго-западе уже
исчезнувшее. Недаром же у нерусских племен северо-востока
мы встретили эту форму хозяйства еще в XVIII столетии, а
русские крестьяне Владимирской губернии тех дней недалеки
были от зырян. „Киевский период" и „Московский период" —
это не два последовательных акта одной и той же драмы, а
две параллельных драмы, две вариации на одну и ту же тему.
У каждой вариации были свои особенности: киевская развер-
тывается на фоне широкой картины, на перекрестке торговых
путей, связывавших скандинавский север с Передней Азией —
Бирку с Константинополем и Багдадом, московская но-
сит более захолустный, провинциальный характер; но в ос-
новных чертах социальный процесс шел в одном и том
же направлении. Почему в Киевской Руси он не дошел до сво-
его неизбежного конца и „закупы" не превратились в крепо-
стных крестьян, подобно московским „серебрянникам" (так. на-
зывался в XV—XVII веках крестьянин, взявший денежную ссуду)?
Ответ дают, в конце-концов, географические условия. Индиви-
дуализирует историю именно география: в основных чертах
развитие хозяйства во всех странах мира идет совершенно оди-
наково, и если одна страна не похожа на другую, если эски-
мосы до сих пор не вышли из каменного века, а обитатели ма-
ленького выступа Азии, называемого „Западной Европой", жи-
вут в веке „машинном", то виноваты в этом прежде всего кли-
мат и другие географические особенности.
Киевская Русь, на первый взгляд, представляла гораздо бо-
лее благодарную почву для развития земледелия, нежели се-
веро-восточная, московская. Сравнительно гораздо более теп-
лый климат (средняя годовая температура Москвы 4°,—Киева 6°;
средняя температура зимы — января месяца — в Киеве 6°, в Мос-
кве—12°), черноземная почва, наконец, близость старинных куль-
турных очагов („скифов-земледельцев" в Южной России знал
еще Геродот) — все это, казалось бы, указывало Юго-Западной
России то назначение, которое она и получила в новейшее
время. Но на самом деле мы видим тут резкий пример того,
как мало еще значит одна „физическая география" в голом ее
виде. Биологи давно заметили, что для развития животных и
растительных видов животная и растительная среда значит не
2е
19
меньше, нежели количество теплоты, влаги и т. п. Для разви-
тия той или другой страны „социальная география® значит не
меньше, чем физическая. Своими речными системами Южная
Русь гораздо теснее связана с Азией, чем с Европой. Днепр и
Дон текут к Черному морю, Волга — в Каспийское, но первое
из них на 8/«, а второе всецело являются азиатскими бассей-
нами. Передняя Азия — Византия и арабы — были ближайшими
рынками для Киевской Руси. А эти страны испокон века жили
рабским трудом-, арабы, в частности, и мусульманский Восток
вообще, до сих пор являются главными потребителями живого
товара, теперь добываемого, преимущественно, в Африке. Тогда
источником этого товара была Россия. Работорговля в Киев-
ской Руси была гораздо выгоднее сельского хозяйства — и при-
том она самым определенным образом мешала успехам послед-
него, потому что рабы не такой товар, который можно добыть
мирным путем: чтобы добыть „челяди*, нужно было жечь и ра-
зорять, убивать и грабить, и мы уже упоминали, что в охоте
за рабами был главный экономический смысл бессмысленных,
с первого взгляда, княжеских усобиц.
Но громили не только крестьянство, распугивая его и заста-
вляя бежать в леса; доставалось и боярским имениям, грабили
даже и княжеские. Крупновладельческим хозяйствам достава-
лось, может быть, с чисто экономической точки зрения, хуже,
нежели мелким. В большом имении можно было добыть гораздо
более ценный вид челяди — обученных холопов, ремесленников,
продававшихся на рынке в 2—2Ч2 раза дороже рядового раба.
При таких условиях заниматься сельским хозяйством в большом
масштабе было сизифовой работой: только что наладили дело,
как следует — глядь от него и следов нет, только головешки
одни напоминают об усадьбе. И невольно обанкротившийся
землевладелец начал вышибать клин клином—поступал в дружину
к какому-нибудь князю и отправлялся вместе с ним искать че-
ляди. Недаром историки давно отметили возрастающее значе-
ние сельского хозяйства и крупного землевладения по мере пе-
рехода центра русской истории с юго-запада на северо-восток.
Верховья Волги и Оки, Суздальская, позже Московская Русь,
правда, еще оставалась связанной и с Востоком — через Волгу,
но гораздо теснее была она связана с северо-западной Европой,
через речные системы Балтийского моря: Западную Двину, На-
рову, Волхов, который своими верхними отростками, Метою и
Ловатыо, и тогда уже почти сливался с верхневолжским бас-
сейном. Но в северо-западной Европе средних веков рабский
труд далеко не играл уже такой роли, как в Византии или араб-
ских государствах. Северо-западная Европа была классической
страною свободного ремесла, и ее купцы, если иногда и не прочь
были купить отдельного раба, или, в особенности, рабыню, в
России, являлись к нам, главным образом, не за этим, а за ме-
хами: до открытия Северной Америки русский Север оставался
единственным источником ценного пушного товара для всего
.20
мира. В вопросе о рабовладении это совершенно перестанав-
ливало центр тяжести. Усобицы прекратились потому, что в.
них больше не было никакого экономического смысла. Нако-
плявшийся запас холопов,— накоплявшийся теперь уже „мир-
ным" путем, путем порабощения обедневшего крестьянства,—
выгоднее всего было посадить на землю. И никакие опасности
крупному хозяйству теперь не грозили — еще мелкое крестьян-
ское грабили почасту бояре и их челядинцы, но сам боярин мог
пострадать только в случае войны с иноплеменниками, что не слу-
чалось же каждый день: уже XIV век знал мирные промежутки,,
для политического центра тогдашней России, в сорок лет. При-
нявшись за мирное сельское хозяйство, во много раз менее
выгодное, чем добывание челяди и торговля ею, но в столько-
же раз более надежное, русское крупное землевладение и вы-
работало, мало-но-малу, соответствующую новым задачам форму
холопства — в образе крепостного права.
Мнение, будто это последнее возникло сразу, установлено
одним или несколькими правительственными указами конца XVE
века, в настоящее время почти никем из ученых не поддержи-
вается. Все согласны в том, что то положение, в каком мы
застаем жившее в помещичьих имениях крестьянство на пороге
„новой" русской истории, в середине XVII столетия,— что это*
положение сложилось постепенно, было результатом медленной
эволюции. Но самую эволюцию ученые понимают весьма раз-
лично. Одни отводят здесь больше места влиянию государст-
венных интересов, другие стараются объяснить все дело из
„частно-правовых" отношений, не выходя из круга интересов;
помещика и крестьянина. Первые, например, указывают на то,,
что правительству выгодно было поручить сбор подати в дерев-
не местному барину — иметь, таким образом, одного ответст-
венного сборщика податей, человека состоятельного, с которого’
легко и удобно было взыскать недобор; а положение ответст-
венного сборщика податей давало помещику огромную власть,
над крестьянами, это, говорят, один из главных корней крепо-
стного права. С другой стороны, говорят, на крупных земле-
владельцах лежала воинская повинность, которую они должны
были отправлять на собственный счет, на своем коне, в своем-
вооружении, с отрядом вооруженных холопов: значит у государ-
ства был расчет обеспечить их имения рабочей силой, не дать-
им запустеть,— вот государство и помогло им прикрепить к сво-
им имениям крестьян. Вторые упирают, главным образом, на,
задолженность крестьян — факт, нам уже знакомый, и стара-
ются проследить, как в московском праве сливались постепен-
но понятия крестьянина и долгового холопа. Ни те, ни другие
не ставят, обыкновенно, вопроса о том: да какой же был эко-
номический смысл в этом прикреплении? Предполагается само*
собою, что иметь дарового работника, холопа вообще очень
приятное дело — как же к этому не стремиться? Но вот потом-
ки тех же самых помещиков в середине XIX века явно тяготи-
21J
лттсь даровыми, крепостными работниками, некоторые даже —
по их словам — не знали, как от сво ix крепостных отделаться,
и 19 февраля 1861 года отпустили их на волю. Почему же три-
ста лет раньше было как раз наоборот?
Ища этих экономических корней крепостного права, надо на
время забыть государство с его военными и финансовыми за
ботами, и даже древнерусское гражданское право, и присмо-
треться просто к тому, что делали крестьяне в деревне. Один
игумен XIV века, которого крестьяне обвиняли, что он требует
с них недолжною, в своем оправдании подробно нам рассказал,
что крестьяне по обычаю должны были делать. Они обязаны
были чинить церковь, поддерживать в порядке тын вокруг мо-
настыря, пахать тот „жер бий" пашни, хлеб с которою шел
монастырю, потом засеять его, хлеб сжать и свезти в монас-
тырь, косить на монастырь сено и опять-таки отвозить его,
куда надо, ловить для монастыря рыбу и бобров; молотить мо-
настырскую рожь, потом молоть ее, печь из нее хлебы и ва-
рить пиво, а когда игумен раздаст лен по деревням, кресть-
янки обязаны были его прясть. Поставьте вместо церкви и
м насты;'я „усадьбу" — вы получите картину любого большого
русского имения той эпохи. Чтобы это имение могло вести
свое хозяйство, около него густым строем должны были стоять
крестьянские поселки — имение без крестьян так же н.льзя себе
представить, как фабрику без рабочих. При этом, чем интенсив-
нее будет хозяйство этого имения, тем больше должно быть
около него крестьян: жалобы крестьян на игумена тем, пови-
димому, и объяснялись, что игумен стал „интенсифицировать"
монастырское хозяйство. Но XVI век как раз и отмечен в на-
шей эко омической истории большой интенсификацией сель-
ского хозяйства. Мы видели картину зырянского подсечного
хозяйства, где пашню „выдирают" из-под леса (отсюда наше
слово „деревня") только на один год и, сняв урожай, пе-
реходят на новое место. Есть основание думать, что во
времена „Русской правды" (XI—XIII вв.) подсечное, лесное
з мледелие вообще являлось на Руси нормальным, обычным
типом хозяйства. По „Русской правде" границей двух земель-
ных владений является „межный дуб", дерево с насечками, обо-
значавшее предел лесного участка, отмежеванного себе кем
нибудь для пашни. Такие отмеченные насечками на деревьях уча-
стки леса знают еще до сих пор в глухих местах Сибири: они
называются там „чертежами", и нарушить чужой „чертеж" счи-
тается в сибирском сельском быту большим преступлением,—
как считала это большим преступлением и „Русская правда"
„Очерк истории русской культуры*, ч. I,
изд. 4-е дополненное, стр. 43—51. /из, 19'25 г.
21
ЦЕНТРАЛЬНАЯ ВЛАСТЬ.
Первичное „государство* вполне совпадало с первичным
хозяйством: большая семья была и основной экономической и
основной политической единицей первобытной, для России
доисторической, эпохи. Выразительный след этого остался, до
XV—XVI вв., в политической зависимости холопа от своего ба-
рина и за пределами данного хозяйства. В Новгороде судья не
судил холопа иначе, как в присутствии его „государя"; в Москов-
ском Великом княжестве начала XVI в. дело шло еще дальше—
должник, отрабатывавший долг во дворе у своего кредитора,
подлежал суду этого последнего: „а кто человека держит в
деньгах, и он того человека судит сам, а окольничие (княже-
ские чиновники} в то у него не вступаются", говорит москов-
ский вел. князь в одной своей грамоте. Так как речь идет о
грамоте смоленской, то возможно, что это был местный, за-
паднорусский, обычай: как бы то ни было, для нас он харак-
терен, как пережившие той далекой поры, когда „семья* и
„государство*4 совпадали. Это стадия, соответствующая древ-
нейшему земледельческому хозяйству. Характерно, что летопись,
в тех своих записях, которые восходят еще ко второй поло-
вине XI в., помнит об этой стадии *. „Род“ нашей летописи—
это и есть большая семья первобытных земледельцев. Если ве-
рить ей, то „родовой быт“ удержался у нас до появления нор-
маннов в IX столетии. Но верить тогдашнему писателю бук-
вально относительно того, что было на 200 лет раньше, было
бы, конечно, неосторожно. В круг торговых интересов Восточ-
ной Европы русские славяне втянулись, вероятно, до прихода
варягов, во всяком случае, до их окончательного утверждения.
Летопись и об этом сохранила смутное воспоминание. Ми-
фическому Кию, основателю города Киева, и его братьям она
усваивает, как профессиональное занятие, охоту, „бяху ловяще
зверие“. Но охота, как профессия, относится, мы знаем, к до-
вольно позднему времени—она приняла характер постоянного
промысла, по всей вероятности, вместе с торговлей мехами,
1 „Живяху кождо с родом своим на своих местах, вол оде юще кождо родом
своим**, говорит она о полянах (обитателях Киевской земли).
23
что очень хорошо вяжется с другой легендой той же летописи,
о путешествиях охотника Кия в Царьград. В предании, пгиу-
роченном к определенному лицу, отразилась целая эпоха народ-
ной жизни. Под влиянием охоты и охотничьих интересов семьи
сомкнулись в племена-, что норманны, придя на Восточноевро-
пейскую равнину, застали там уже племшную организацию
славян, в этом та же летопись не оставляет никакого сомнения.
Варяжские конунги имеют дело не с „родами** Кия или кого-
нибудь другого, а с полянами, кривичами, древлянами и т. д.
Летописец утверждает даже, что у каждого из этих племен
было „свое княжение**: и этою неловкою обмолвкой он, конечно,
уничтожает свой же позднейший рассказ о том, какнормаянов
призвали, чтобы иметь князей, которые бы „судили по праву**.
Мы уже знаем, что исторические варяжские князья именно
никого и не судили. Что делали их славянские предшествен-
ники, это опять просвечивает в одном рассказе летописи, где
древляне, жалуясь Ольге на ее, убитого ими, мужа, Игоря,
сравнивая его с „волком, который расхищал и грабил**, противо-
полагают ему своих „добрых** князей, которые „пасут** землю,
.как пастух овец. Это кроткое сравнение показывает, что древ-
нейший князь рисовался современникам и ближайшему потом-
ству не военачальником и не собирателем дани. Сопоставляя
этот отзыв с профессией мифического Кия, его можно пред-
ставлять себе, как организатора племенного промысла, охоты —
функция, весьма обычная для вождя теперешних охотничьих
племен. У негров Центральной Африки племенной вождь, если
не идет на охоту сам, то назначает распорядителей охоты—и
ему же принадлежит, по обычаю, лучшая добыча, шкура льва
или леопарда, например.
Перед такими „добрыми** князьями норманнский вождь со
своею „дружиною** должен был играть такую же роль, как
вооруженные шайки арабских работорговцев в Центральной
Африке наших дней. История тех же древлян показывает, что
..получалось из столкновения глиняного горшка с железным.
Племенные князья, видимо, ничего не сумели организовать,
когда из охо1 ников они, со своими подданными, превратились
в объект охоты. В летописи племенное славянское княжество
очень быстро закрывается от нас варяжским княжеством. Но
прежде, чем оставить пламенной быт, необходимо отметить,
что князь вовсе не единственный представитель племенной
организации, о каком упоминает летопись. Она знает и племен-
ное вече. Передавая народную сказку о том,-как поляне испу-
гали своих победителей, хозар, предложив им, в виде дани,
меч, летопись говорит, что поляне сделали, это—„сдумавше**.
.„Думать** на летописном языке значит совещаться: сказка изоб-
ражает полян собравшимися на сходку и рассуждающими, что
им предложить хозарам. Сказка очень старая — в Киеве XI века
 едва ли не книжники помнили хозарское нашествие. Полянская
„дума* едва ли отражает собою позднейшее, городское вече—
.24
верней, мы имеем тут опять подлинный отзвук старинных.,
донорманнских, порядков.
Мы отделяем это древнейшее, племенное вече (было бы
совершенно напрасным трудом пускаться в домыслы о том,
каков был его состав, права и полномочия) от позднейшего,,
городского, потому что связывать эти два явления, как после-
довательные звенья одной цепи развития, столь же мало осно-
ваний, как и устанавливать преемственную связь между зем-
скими соборами XVII в. и государственной думой начала XX в.
Киевское городское вече возникает, можно сказать, на наших
глазах, в совершенно определенной социально-экономической
обстановке: нет ни малейшего смысла искать ему отдаленных
предков. Какой пережиток племенного вече дожил до истори-
ческой поры, мы сейчас увидим. На первых порах варяжский:
князь является, по отношению к покоренным славянам, со все-
ми чертами „самодержавного монарха”—если позволить себе
такую модернизацию относительно „государя", который только
и делал, что собирал дань и „воевал всюду”: к этому
сводилась вся его „политическая деятельность”. Это не значит,,
чтобы его личная воля не знала никаких сдержек: индивидуаль-
ный деспотизм противоречил бы всем отношениям и понятиям
этой эпохи. Норманнский конунг очень и очень должен был счи-
таться с мнением своих боевых товарищей, а когда главнейшие
норманнские отряды слились в одну общую организацию, глав-
ный конунг должен был считаться с мнениями второстепенных
вождей. В договорах с греками все варяжское начальство вы-
ступает перед нами общей массой—и „великий князь" в этой
массе скорее „первый между равными", исполнительный орган
общих решений; а позади „всего княжья", основным фоном
картины, рисуется „вся Русь", все члены военно-торгсвого
товарищества, известного нам под красивым именем „дружи-
ны*. Но чего мы не видим в договорах—это племенных вож-
дей покоренного славянства и вообще каких бы то ни было
представителей последнего. Они выступили на сцену поколе-
ния два спустя.
Расцвет норманнского княжества падает на времена, для ле-
тописи уже полулегендарные. Конец X века, эпоха Владимира
„святого”, это не весна, и даже не лето, а яркая осень варяж-
ского господства,—а немедленно после смерти его сына, Яро-
слава, власть конунга падает до такого уровня, что под пером
новейших историков появляется для него совсем непочтитель-
ное название: „наемный сторож". 1акими не оыли еще, конечно,
даже Владимир и Ярослав, а по отношению к Святославу Иго-
ревичу, самому блестящему представителю варяжского княжья,
слово „сторож" даже грамматически неприменимо, ибо он как
раз ничего не „сторожил", все свое внимание отдавая захватам
чужого. „Блеск" этой эпохи имел вполне определенную исто-
рическую основу под собой: „держава" Олега и Святослава
обязана своим возникновением ряду удачных войн с Византией.
25
Народная фантазия очень украсила потом эти войны: для визан-
тийских историков „руссы* вовсе не являются самыми страш-
ными из враюв империи Но, даже и по их показаниям, был
все же момент, когда среди этих врагов русо ий князь стоял
на первом плане: это было в дни борьбы именно Святослава с
Цимисхием (967—971 гг.). Крах экспедиции Святослава в Бол-
гарию, его смерть от руки состоявших на византийской службе
печенегов были тяжелыми ударами для основанной Олегом „дер-
жавы44. Преемнику Святослава пришл сь уже довольствоваться
поло "ением вассала восточного императора: как бы мы ни рас-
сматривали принятие христианства Владимиром с точки зрения
религиозной эволюции (об этом будет речь ниже), политиче-
ская сторона этого события совершенно ясна; по тогдашним
понятиям, всякий православный христианин был подданным
императора—и для варварского вождя креститься по греческо-
му обряду значило вступить в ряды византийского вассалитета.
Греки сейчас же и учли это обстоятельство, отведя русскому
князю определенное место в рядах своей придворной иерархии,
и нет никаких оснований думать, что Владимир своего положе-
ния не понимал. Он только старался сделать его возможно
более почетным, получив в жены византийскую принцессу; но
и это удалось ему не сразу и, кажется, даже не совсем; есть
основания думать, что принцессу за него выдали не настоящую,
не сестру императора, а одну из отдаленных его кузиз, так
сказать, только „княжну кро .и императорской". Ярослав Вла-
димирович сделал последнюю попытку возобновить походы на
Византию, но она кончилась такою катастрофою, что более об
„активной политике41 в этом направлении мы ничего уже не
слышим.
„Разбойничья торговля44 нашла барьер, через который она
не в силах была перешагнуть. Славяне, казавшиеся сначала,
вероятно, только первой ступенью (Святослав гордо называл
„серединой земли своей44 только что захваченную им Болгарию,
игнорируя Поднепровье,—а когда к нему пришли за князем из
далекого Новгорода, он презрительно спрашивал: „да кто же
к вам пойдет?44), оставались теперь единственным объектом
эксплуатации. Приходилось устраиваться среди них и как-нибудь
ладить с ними. Ибо та истина, что „на штыках (для этой эпохи
следовало бы сказать „на копьях44) сидеть нельзя", хорошо соз-
навалась умными норманнскими разбойниками: это они показали
всюду, не только в России, айв Англии, Нормандии, южной
Италии. В совете Олега и Игоря мы не встречаем никаких
„представителей местного населения44; в совете Владимира св.
рядом с епископами, представителями византийского сюзерена
Руси, мы находим и старцев или старейшин по всем городам.
Это была славянская племенная старшина, сидевшая в думе
Владимира бок-о-бок с епископами и варяжскими дружинни-
ками—боярами и гридями. Но уступка была уже запоздалой, и
племенная старшина не представляла более населения. Княже-
26
ская власть еще держалась, пока шла удачно ее ближайшая
„внешняя политика4*—борьба со скотоводами соседних степей.
При Ярославе (если еще не при Владимире) потомок норманн-
ских конунгов даже сделал удачную попытку расширить свою
компетенцию, захватив в свои руки суд: как первый князь-судья
Ярослав и остался в заголовке „Русской правды", хотя она,
как мы видели, и древнее его в своей первоначальной редак-
ции. Но когда в южнорусских степях разбитые Ярослазом пе-
ченеги сменились свежими и энергичными половцами, и дружи-
ны сыновей Ярослава побежали перед ними с поля битвы на
р. Альте, давно клонившийся книзу престиж варяжских завое-
вателей рухнул окончательно „Люди киевские" поднялись и
выгнали Ярославичей, взяв себе князя из чужой, полоцкой ди-
настии. Характерно, что из всех сыновей Ярослава на своем,
•черниговском, столе усидел Святослав, которому посчастли-
вилось разбить направившийся в его сторону отряд половцев.
Старшему Ярославичу удалось потом вернуться в Киев, но
только с помощью из-за границы, от поляков, и он мог дер-
жаться, только пока поляки не отказали ему в помощи. Его
сыну, Святополку, удалось умереть киевским князем, но на
другой же день после его смерти новая революция окончатель-
но сбросила с киевского стола старшую линию Ярославова по-
томства. Владимир Мономах (1113— 1125) был фактически
уже выборным князем и эпитет „наемного сторожа" подходил
ж нему в достаточной степени: его популярность, главным об-
разом, держалась на удачных войнах с половцами.
I, Чьих же рук дело была киевская револю шя? Конечно, не
старых племенных вождей, которые еще сидели в совете Вла-
димира Оба раза, и в 1068 и в 1ГЗ гг., мы видим на сцене
городскую толпу. Мы видели, что Киевская Русь уже знала
крупные зачатки городского хозяйства и торгового капитала.
Движение, свергнувшее варяжский абсолютизм, шло от нового
общества, созданного этими новыми экономическими силами.
Это хорошо отразилось в законодательстве, вызванном к жизни
второю киевской революцией (1113 г.). Центр тяжести тех ста-
тей „Русской правды", которые объединяются общим именем
„устава Владимира Мономаха",—в борьбе с ростовщичеством:
даются льготные условия для старых долгов и запрещается
впредь брать более 20% годовых. Отчасти эти меры шли на
пользу задолжавшему крестьянству, „закупам", но непо-
средственно устав Мономаха имел в виду не их, а купцов,
для которых он ввел чрезвычайно важную льготу—отмену раб-
ства за долг в случае банкротства „несчастного", от пожара,
кораблекрушения или войны. Как прогрессивно было для своей
эпохи это нововведение, показывает тот факт, что должник отве-
чал у нас за долг своею личностью еще в XVI столетии, в эпоху
Грозного. С классовой стороны это нововведение шло на поль-
зу именно мелкому купечеству, т. е. ремесленникам-торговцам.
Кредитуясь у крупных капиталистов, они всего больше стра-
27
дали от ростовщичества—и, несомненно, это они и шли во-
главе „людей киевских" в восстании 1113 г. Что городское опол-
чение этой эпохи также состоит, главным образом, из купцов.—
это как нельзя лучше вяжется с общей картиной. Мелкий люд
города, ремесленники и чернорабочие, шли за купечеством, с
которым они были материально связаны.
Мы не будем рассматривать аналогичного новгородского дви-
жения—почти ровно на сто лет моложе киевского (новгород-
ская революция, двойник киевской 1113 г., приходится на 1209 г.).
Как более поздняя, она осложнилась еще некоторыми новыми
чертами,—но нас сейчас интересует не эволюция демократиче-
ского движения в древней Руси, а его политические резуль-
таты. И в Киеве, и в Нозгороде они были совершенно одина-
ковы,—выделение Новгорода со Псковом в какие-то „вечевые
общиньГ, где, будто бы, порядки были иные, чем в остальной
Руси, основано на предрассудке еще Карамзинских времен—на
представлении о России, как искони монархической стране. А
так как относительно Новгорода не может быть сомнения, что
он был городской республикой, то пришлось его „вывести за
скобку" и рассматривать его, как исключение. На самом деле,
такой же городской республикой был и Киев XII в. И в Нов-
городе, и в Киеве князь мог сесть на стол, только „утвер-
дившись с людьми", т. е. заключив договор с вечем. Договор
скреплялся обоюдным крестонелованием—это не была присяга
на верность государю со стороны горожан, а торжественное
обязательство соблюдать контракт. Так же целовали крест
друг перед другом и сами князья, заключая между собою до-
говоры. Князь и обращался к вечу, как к равному: „братья
киевляне," говорил он,—и те отвечали ему „брат наш".
В чем заключалась главная функция этого брата киевлян,
совершенно ясно тому, кто станет читать летопись, отрешив-
шись от представления современного нам права о „государе".
Потеряв неограниченную власть над городом, князь со своей
дружиной сохранил и для города свое военное значение. Город
тоже был вооружен, но лишь очень поздно, в конце новгород-
ской истории, и под влиянием условий, совершенно исключи-
тельных—огромной колониальной области, принадлежавшей Нов-
городу.—торговый капитал стал выдвигать способных военных,
вож тей. У Киева не успело образоваться такой военно купече-
ской аристократии, и ему,и в течение долгих веков самому
Новгороду, немыслимо было вести войну без профессионалов
военного дела. А между тем, на войнах держалась вся
тогдашняя крупная торговля. Без войн не было ни „челяди",
ни „дани": главные статьи тогдашнего экспорта — рабы, меха,,
воск—отпадали, раз не было войны; продолжительный мир был
равносилен неурожаю — притом его даже и сохранить нельзя
было, ибо города грабили друг друга, ослабевший в военном
отношении город становился добычей конкурентов, как это и
случилось с Киевом в конце XII в. Вопрос о способном воен-
28
«ом вожде иногда мог стать вопросом жизни и смерти—и ка-
кого-нибудь „удалого” князя нарасхват брали по всей Руси,
как теперь нарасхват берут модного доктора или актера А
неспособного в военном деле князя гнали просто потому, что
он был неспособен: „ехал с рати впереди всех", убежал с поля
сражения — какой же это князь? Это обвинение являлось в
Новгороде совершенно достаточной мотивировкой, чтоб ли-
шить князя стола. Но потомки норманнских конунгов не часто
давали повод к подобному обвинению; в общем, варяжская
династия являлась готовым рассадником способных генералов,
военачальство было для нее наследственной профессией — и
в этом секрет „господства" этой династии над Россией
долго после того, как она утратила реальное господство над
городами, и гораздо раньше, чем князь стал во главе местного
общества в качестве крупнейшего землевладельца.
Но если князь был только главнокомандующим,— его отно-
шение к суду выражалось, как мы видели, лишь в том, что
„судом" он кормился, — то кто же нибудь отправлял в
городе другие „государственные" функции? Эту эволю-
цию древнерусского города - государства мы можем просле-
дить только на северном образчике типа. В Новгороде посте-
пенно сложился ряд настоящих республиканских магистратур,—
выборный посадник, выборный тысяцкий, наконец, верховный
совет, где бывшие посадники и тысяцкие были на первом пла-
не. как в древнем Риме консулы и преторы, но куда в важных
случаях собиралось все, что сыло крупного и влиятельного в
городе. Задача этого выборного начальства, между прочим,
заключалась в том, чтобы держать в границах наследственного
главнокомандующего1: и в этом, на все время новгородской
самостоятельности, сохранилось воспоминание о том, что город-
ская свобода добыта была когда-то за счет княжеской власти.
В Киеве городская республика не успела отлиться в такую
определенную форму; не нужно забывать, что он завоевал себе
свободу окончательно лишь во втором десятилетии XII века,—
а к началу следующего столетия он потерял уже всякое зна-
чение. Между 1113 годом и 1169, когда Киев был взят и до
тла разграблен суздальцами, прошло немного более 50 лет.
Остатки старого не успели еще вымереть, когда пришло уже
новое рабство. Можно только догадываться, что выборные
должности начинали складываться и в Киеве: летопись упоми-
нает о княжеском тиуне, нечто вроде наместника в данном
случае, который был посажен „по воле* киевлян, т. е., надо
думать, выбран ими, хотя, быть может, из числа княжеских дру-
жинников. Но дальше зачатков дело не пошло.
Князь был нужен городу не только потому, что он был
военным организатором. Это лишь внешняя сторона их взаим-
1 Хотя в Новгороде княжеская власть и не передавалась, как правило, от
отца к сыну, но фактически князей брали всегда из одной и той же динас ши.
29
ной связи: в ней быта известная внутренняя необходимость,
которую мы, в сущности, уже видели мимоходом, но на кото-
рой нужно настаивать, чтобы стала понятна судьба древнерус-
ской городской республики. Город—это купцы-. но откуда город-
ской купец древней Руси брал свой товар? Читатель уже давно
догадался, что этим товаром были дань и добыча, „заработан-
ные" дружиной. Только прин IB за исходную почку эту сторо-
ну дела, можно оценить всю глубокую экономическую необхо-
димость той своеобразной ассоциации, которая характеризуется
терминами „князь и вече“,т. е дружина и купечество, ибо кня-
зя. конечно, всего менее пр годится представлять себе, как
самостоятельную личность, независимую от той группы, кото-
рая вела всю военно финансовую „работу". Князь „рядился" к
тому или другому столу (в то время так и говорили:„урядить-
ся с людьми", „положить ряд") не один, конечно, кому он один
был бы нужен? И вот, из этой функции дружины как аппарата,
поставляющего древнерусскому городу тоьар. вытекало свое-
образное политическое противоречие: ревностно охраняя свободу
в городских стенах, вече не только не заботилось об этой
свободе за стенами города, но, кажется, даже склонно было
всячески содействовать князю в его безграничном властвовании
над древнерусской деревней. Одного из новгородских князей
прогнали именно потому, 4iO он „не смотрел за смердами".
„Смерд", крестьянин, был почти холоп князя; князь брал с него
дани, сколько хотел (чем больше товару, тем лучше!); наследо-
вал его имущество; мог его „мучигь"—подвергать телесному
наказанию. Городу до этого не было дела—в деле эксплуата-
ции деревни ..дружина" и „купцы" были связаны круговой по-
рукой. Вот отчего .'ревнерусскую военно финансовую органи-
зацию и можно было рассматривать независимо от вечевых
порядков: исключив себя из объектов княжеского хозяйствова-
ния, город был прямо заинтересован в том, чтобы это хозяй-
ничанье беспрепятственно продолжалось в деревне. Когда это
хозяйничанье в областях, старой славянской колонизации, на
Днепре и его притоках, пришло к своему логическому концу—
деревня была здесь в лоск разорена,—князь ушел дальше на
северо-восток, в области колонизации новой. Ногороту некуда
было уйти; он просто потерял значение. Остался Новгород,
колониальная область которого, охватывавшая весь север Рос-
сии, до Урала и даже далее, до реки Оби, практически была
неистощима. Но Новгороду пришлось, в конце-концов, иметь
дело не с отдельными князьями, а с огромной ассоциацией
землевладельцев, называвшейся „Великим княжеством Москов-
ским"; и она даже этому крупному вечевому центру была уже
не по плечу.
Почему на новых местах не повторилось буквально старой
истории—о разования новых городских центров, которые всту-
пили бы снова в борьбу с княжеской властью, и т. д. до бес-
конечности? По географическим условиям, здесь отпадала круп-
20
нейптая торговля Киевской Руси — торговля рабами. Невоз-
можность продавать живой товар помешала северо-во-
сточным городам стать такими же очагами республикан-
ской свободы, каким стал Киев. Таким парадоксом разре-
шилась история наших городских республик XI—XIII веков!
Ибо торговый капитал того времени только на невольничьем
торге и держался: оптовый торг мехами был, опять-таки
по географическим условиям, сосредоточен в Новгороде,
а все остальное было слишком мизерно. Город из господи-
на деревни стал дополнением к деревне: стало медленно
развиваться настоящее, типичное „городское хозяйство", не
чужеядное, и потому несравненно более прочное. Но основой
того разделения труда, на котором это хозяйство держалось,
была крупная вотчина, где впервые произошло выделение ре-
месленника из крестьянской массы. Пока не сложились к
XVI веку новые городские центры, крупная вотчина и стала
основной экономической, а стало быть и основной политиче-
ской организацией. На этой почве развился в России феода-
лизм.
„Очерк истории русской культуры', ч. 1, изд. 4-е,
дополненное, стр 177—184. Гиз. 1928 г.
31
БОРЬБА ЗА УКРАИНУ.
1. ЗАПАДНАЯ РУСЬ XVI—XVII ВЕКОВ.
Господство среднего помещика определяло не только внут-
реннюю, а и внешнюю политику Московского государства после
Смуты. Боярская. Русь XVI в. остерегалась обострять свои
отношения с Западом и была, по-своему, права: Ливонская
война при Грозном кончилась неудачей; феодальные ополчения
московского царя не выдерживали схватки грудь с грудью
против регулярных армий новой Европы. Надо было искать
врага по себе, каким казались крымские и поволжские татары.
От них умели по крайней мере отбиваться: а когда под Москву
в 1610 г. пришла польская армия, ей сдались сразу, и не пыта-
ясь завязывать неравной борьбы. Дворянское ополчение, соб-
ранное торговыми городами, уничтожило ореол непобедимости,
окружавший до тех пор польское „рыцарство”. Раньше поля-
кам случалось проигрывать отдельные сражения: то, что про-
изошло под Москвой в 1612 году было проигрышем целой
кампании. Правда, дальнейший переход в наступление не удался
победителям. А когда против Московского государства оказа-
лись еще шведы, и вовсе пришлось сдаваться. К 1620-м годам
Московская Русь была отброшена на восток дальше, чем это
было когда бы то ни было со времени Ивана III. Не только у
Москвы не было теперь ни одного порта на Балтийском море,
но все выходы в это море были наглухо для нее заперты: в
XVII в. стало чужим даже то, что целые столетия было „своим”
для Великого Новгорода. А сухопутная западная граница с
Литвой подошла почти к пределам нынешней Московской гу-
бернии. Днепр на всем протяжении стал нерусской рекой, а
Вязьма стала первым пограничным русским городом с Запада.
Такой разгром, казалось, должен был бы надолго отбить охоту
от всяких предприятий в эту сторону. На самохм деле XVII
столетие оказалось веком „западных” войн по преимуществу,
как XVI было по преимуществу векохм войн восточных. С пер-
вого взгляда може. показаться, что причины этого явления
были чисто стратегические: с польской армией под Вязьмой,
32
со шведской — под Новгородом Московскому государству жить
было нельзя; для того, чтобы оно могло когда-нибудь приспо-
собиться к такой границе, его жизненные центры должны были
бы стоять южнее и восточнее. Имея столицу где-нибудь на
средней Волге, можно было примириться с границей на вер-
ховьях Днепра,— но Москва не могла же оставаться в постоян-
ном риске польской осады. Стратегические причины — стремле-
ние „поворотить" обратно к Москве отобранные у нее города,
если не все, то хотя Смоленск с Дорогобужем,— всего больше
выступают на вид в мотивах первой же после Смуты войны
Московского государства с Польско-Литовским. Но рядом со
стратегическими мотивами еще раньше, уже в 20-х годах, вы-
ступают другие — современникам менее заметные, но на самом
деле более непосредственные. Уже на соборе 1621 г. указыва-
лось, что в пограничных уездах: Путивльском, Брянском, Вели-
колуцком и Торопецком „литовские люди начали в государеву
землю вступаться, остроги и слободы ставят, села и деревни,
леса й воды освоивают, селитру в Путивльском уезде в семи-
десяти местах варят, будники золу жгут, рыбу ловят и зверь
всякий бьют, на псраничных дворян и детей боярских наез-
жают, бьют, грабят, побив ют, с поместий сгоняют..." Шел
спор о том, чья колонизация возьмет верх в краях, отчасти
искони пустых, отчасти запустошенных Смутой. И едва ли
нужно говорить, что медаль имела две стороны. Тот же Путивль-
ский уезд, где „литовские люди" контрабандой ва-
рили селитру, бывал свидетелем и других картин. В начале
40-х годов путивльский воевода писал в Москву, что к нему
приходят .литовские люди белоруссы" и бьют челом, чтобы им
дали хлебное и денежное жалованье, и землю — и они тогда
будут верно служить московскому государству. Московское
правительство весьма охотно исполняло такие просьбы и всяче-
ски наказывало своим агентам, „чтобы въезжим черкасам (так
называли тогда этих литовских эмигрантов) ни от каких людей
продажи и налогов и убытков никаких не было, и лошадей и
всяки животны у черкас никто не отнимал и не крал, и самому
воеводе к черкасам держать ласку и привет добрый, чтобы
черкас жесточ ю в сомненье не привесть". До какой внима-
тельности к „черкасам" доходило суровое к своим московское
начальство, видно из того, что даже бродивших по Москве
„меж двор", совсем нищих эмигрантов охотно подбирали, снаб-
жали деньгами, давали им хлебную подмогу и устраивали их в
южных уездах, поручая специальному вниманию местного вое-
воды. На что способны были закрыть глаза в Москве, ког'[а
дело шло о „черкасах", покажет один характерный случай. По
южному рубежу, на границе степи, сохранились еще обширные,
девственные леса: их нарочно берегли, так как они служили
естественным барьером против тэта ской конницы, не решав-
шейся углубляться в их чашу. Леса были объявлены заповед-
ными, и за порубку их полагалась, на бумаге, смертная казнь,
3. Об Украине.
33
а на деле, по крайней мере, били кнутом; даже за простой
«въезд** в такой лес без надобности и разрешения начальства
подвергали наказанию. Что, казалось бы, должны были сделать
с людьми, которые „заповедный1* лес распахивали и устраивали
в нем пасеки и винокурни? Но когда за таким делом заставали
„черкас1*, то ограничивались тем, что приводили их „ко кре-
сту1*—к присяге на верность московскому государю,—да реко-
мендовали им устраиваться на „русской1*, т. е. противоположной
от степи, сто;.© ie леса. И если сломали их винокурню, то
только ввиду явного намерения поселившихся курить вино не
только для своего обихода а и для продажи. Такого наруше-
ния казенного интереса в Москве снести не могли. Не нужно,
конечно, думать, что эти „черкасы" были бездомными людьми,
не имевшими над собой никакого начальства. Это были „под-
данные** пограничных польских панов, которые могли бы в
этом смысле составить не менее длинный список жалоб, чем
какой читали на соборе 1621 г. В 1638 г. лубенсгий староста
писал путивльскому воеводе: „подданные князя Иеремии Виш-
невецкого, поднявся в нынешнюю свою казацкую войну от
места Гадяцкого (города Гадяча), несколько тысяч, ушли в
Путивль**. Граница была так неопределенна впрочем, что и сам
князь Иеремия не был вполне уверен, кому принадлежат земли,
населенные его „подданными**,— Москве или Польше Когда
заключали Полчновский мир (в 1634 г., после неудачною рус-
ского похода под Смоленск), Вишневецкий очень хлопотал о
том. чтобы как-нибудь не отмежевали части его „Лубенщины11
к Московскому государству. И лишь когда побитые на войне
москвича „без спору1* уступили спорную территорию „в коро-
левскую сторону1*, хозяин Лубенщины осмелел и стал требовать,
чтобы московское правительство пустило его агентов уже в
заведомо московские уезды разыскивать его беглых крепост-
ных. Москва была тогда в таком угнетенном настроении, что
согласилась и на это, по крайней мере на словах. Велено было
„князь Еремея подданных с государевой земли ссылать беспре-
станно тихостью*: последнее слово должно было показать
московскому начальству на местах, что энергии особенной в
этом деле от него не требовали.
Колонизационная подкладка русско-польской борьбы и сде-
лала главным театром ее не верховья Днепра, стратегически
наиболее важные для Московского государства, а земли к во-
стоку от его среднего течения—„левобережную Украину**,
нынешние Черниговскую и Полтавскую губернии. Борьба с Поль-
шей в XVII в. стала борьбой за Украину. Национальная по
форме, национально-религиозная по своей идеологии, в сознании
самих боровшихся, борьба эта была, в сущности, социальной.
Боролись два типа колонизации, воплощенные в двух общест-
венных группах: казачестве, с одной стороны, крупном земле-
владении— с другой. Так как первое рекрутировалось преимуще-
ственно из людей русскою языка и православной веры, а пред-
34
ставителями второго были люди польского языка и польской
культуры — католичество же в Польше этой эпохи стало чем-то
вроде сословной религии всех людей „порядочного общества*
и „хорошего* происхождения,— то национально - религиозная
оболочка происходившей здесь классовой войны была довольно
естественна. Ее не приходилось выдумывать позднейшим уче-
ным, как это в значительной степени случилось с дворянско-
посадским восстанием, закончившим Смуту. Но, более плотная
и прочная, чем в Московском государстве начала века, это была
все же лишь оболочка. Казак ненавидел польского пана прежде
всего другого потому, что ему, мелкому землевладельцу-хуторя-
нину, не было больше места среди росших со сказочной быст-
ротой и отовсюду надвигавшихся на казацкую землю панских
фольварков. А московский помещик потому оказывался союз-
ником этого казака, что он и сам в этих местах был таким же
мелким землевладельцем-хуторянином, как и казак,— значит и
таким же, как он, социальным врагом панских латифундий. Что
в борьбе приняли деятельное участие пробивавшиеся в казаче-
ство верхние слои поспольства, крепостного крестьянства, это
было опять вполне естественно—так же естественно, как и то,
что в 1606—1608 гг. крепостное крестьянство боярских вотчин
шло рука об руку с мелкопоместными дворянами. Но и там, и
тут союз был до поры до времени. Когда враг был выбит с
поля, все пришло в норму: казачество осталось казачеством,
поспольство — поспольством, и даже тот факт, что казацкая
старшина превратилась уже в настоящих помещиков, не дал
ничего нового: и в начале века казацкие атаманы ни к чему
так не стремились, как к тому, чтобы быть поверстанными го-
сударевыми поместьями и стать „настоящими" дворянами, чего
более удачливые из них и достигали. Великорусские события
начала века были не так ярки и шумны, как малорусские лет
сорок спустя — на севере все было серее и молчаливее, юг был
красочнее, а кроме того, юг был ближе к Европе — значит,
культурнее и сознательнее. Но основные тенденции движения
были сходны, и нет ничего удивительного, что экспансивные
украинцы, нашумев и наговорив гораздо больше своих велико-
русских собратьев, кончили тем же, чем и они: в 1654 г. стали
„под высокую руку* той самой династии, что сидела на москов-
ском престоле уже с 1613 г.
Мы оставили Юго-Западную Русь в тот момент, когда та-
тарское нашествие добило последние остатки древнейшей рус-
ской „государственности*, экономическим базисом которой
была „разбойничья торговля", а главным театром — бассейн
Днепра. Здесь старая общественная постройка подгнила больше,
*чем где бы то ни было, и последствия толчка, данного тата-
рами, были разрушительнее. Правда, ходячее мнение, что Киев
после Батыева нашествия превратился в не очень большую
деревню, с большим жар?м и большой ученостью оспарива-
лось в новейшей литературе. Но спор привел лишь к тому,
з-
35
что люди стали правильнее оценивать непосредственные ре-
зультаты монгольского погрома вообще — и прежде всего на-
учились отличать судьбу города от судьбы земли. Мы уже
упоминали в своем месте *, что татары, прежде всего другого,
были разрушителями городов и что это неслучайное обстоя-
тельство было логическим выводом из их стратегии столько
же, как и из их политики. Более живые города севере восточ-
ной Руси оправились доволь о быстро после погрома. Уже
ранее несколько раз опустошавшийся и с каждым десятилетием
все более падавший в хозяйственном и политическом отноше-
ниях Киев подняться из своих развалин не смог. Допустив
даже, что известный рассказ Плано Карпини о „большом и
населенном городе”, „обращенном почти в ничто” (в нем оста-
лось не более 200 домов), относится и не к Киеву,— остаются
еще известия русских летописей о том, что население Киева
если не непосредственно после Батыя, то в конце XIII в. „все
разбежалось”. Один факт, точно установленный, именно крити-
ком общераспространенного мнения, особенно ярко подчерки-
вает запустение города Киева: во второй половине XIII столе-
тия здесь вовсе не было князей, а когда в следующем веке
они появились, то это были „владетели весьма невысокого
полета”, промышлявшие разбоем по большим дорогам 2. Пред-
ставлять себе, как это готов сделать наш автор, что киевляне
этого времени были счастливыми республиканцами, значит пе-
реносить в XIII в. понятия и отношения гораздо более позднего
времени. Князья из Киева ушли очевидно, потому, что им
нечем было там жить: княжеские доходы были слишком незна-
чительны, чтобы можно было держать там княжеский стол,
как были слишком незначительны церковные доходы, чтобы
можно было сохранить в Киеве митрополию. Насчет послед-
него мы имеем документальные свидетельства, а первое, по
аналогии, гораздо более вероятно, нежели Киевская республика
XIII в. Но запустение „матери городов русских” вовсе еще не
обозначает запустения и всей Киевщины — в этом критики ста-
рого мнения вполне правы. Сельскую Русь татары опустошили
ровно настолько, насколько это было неизбежно при тогдаш-
нем способе ведения войны. Бестолкового истребления жите-
лей они не могли допустить уже потому, что собирались их
эксплуатировать—и действительно эксплуатировали между про-
чим и население Киевщины. Мы довольно точно знаем нату-
ральные повинности, установленные для населения этих мест та-
тарами, и уже самая наличность этих повинностей предполагает
как само собою разумеющееся, что здесь в достаточном коли-
честве имелись живые люди: те „мертвые кости”, о которых
говорит Плано Карпини и которые, с его слов, фигурируют во
всех учебниках, не могли бы доставлять татарам пшеницу и
1 См. т. 1 „Р. И“, стр. 143.
3 М. Грушевский, Очерк истории Киевской земли, стр. 468.
36
звериные шкуры. А раз страна была достаточно заселена, хотя,
вероятно, и гораздо реже, нежели в цветущие времена Киев-
щины, должен был со временем заселиться вновь и ее главный
город: этим вполне объясняются противоречивые на первый
взгляд показания летописей и документов о „процветании" и
„красоте" Киева еще в XV в., о его тогдашней торговле и
новых разгромах (особенно в 1416 и 1482 гг.), тогда как после
Батыя громить там, казалось, было уже и нечего. Настоящее,
хотя все же и в это время не абсолютное, запустение Киев-
щины относится, повидимому, именно к концу XV в., когда
стали посещать страну крымские татары, приходившие за жи-
вым товаром и потому опустошавшие гораздо энергичнее, чем
Батый.
Территория древнерусских княжеств к западу от Днепра ни
в один момент древнерусской истории не являлась таким об-
разом совершенной пустыней. Переход ее под главенство Литвы
в половине XIV в. (наиболее правдоподобной датой занятия
литовцами Киева является, как известно, 1362 г.: старые рас-
сказы о завоевании Киева Гедимином, около 1320 г., новейшей
'критикой признаются легендарными) если что-нибудь изменил
в положении дел, то только к лучшему. В лице литовского
великого князя Киевщина получила очень сильного сюзерена,
от которого, в случае надобности, можно было ждать поддер-
жки, но который, как и всякий феодальный сюзерен, во внут-
ренние дела своих вассалов не вмешивался. ,В Литовско-Русском
государстве,— говорит один из новейших историков этого пос-
леднего,— установился социально-политический строй, сильно
напоминающий средневековый западноевропейский феодализм.
В тогдашней канцелярской латыни это сходство стало отме-
чаться западноевропейскою феодальною терминологией еще
ранее, чем названный строй установился окончательно. В раз-
личных грамотах, писанных в первой половине XV в., встреча-
ются упоминания о „баронах", „рыцарях", „вассалах", „присяж-
никах" (homtgiales), „феодальных службах". Позже эта термино-
логия проникла и в русский канцелярский язык великого
княжества х. Феодальные отношения составляют не „западно-
европейское", а „общеевропейское" или даже общечеловече-
ское явление, как мы знаем. Но литовский феодализм был дей-
ствительно ближе к западному типу, нежели, например, москов-
ский. Здесь были резче выражены как феодальный иммунитет,
так и иерархичность феодального строя, делавшая из господст-
вующего общественного слоя некоторое подобие лестницы.
Литовский великий князь вовсе не собирал податей в вотчинах
своих вассалов,— тогда как северо-восточные князья всегда
собирали, по крайней мере, татарскую дань,—и вовсе не имел
там права суда, тогда как его великорусские современники
всегда оставляли себе наиболее лакомые куски судебного до.
1 М. Любавский. Литовско-русский сейм. М. 1901, стр. 101.
37
хода. Аррьер-вассалы, которые в Московской Руси только встре-
чаются, в литовской составляют общераспространенное явление:
нельзя себе представить большое западнорусское имение без
своих „земян" и своих „бояр**, зависевших всецело от своего
непосредственного сюзерена и вполне отрезанных от сюзерена
верховного, великого князя Великокняжескому суду они подле-
жали лишь в том случае, если их ближайший сюзерен не давал
на них суда и управы; но и в этом случае, получив челобитье
от обиженного, великий князь всегда начинал с вежливых на-
поминаний, пуская в ход свою власть только в крайней необ-
ходимости. Феодализм вообще равнодушен к национальным
перегородкам — национализм появляется лишь на следующей сту-
пени социального развития. Уже поэтому нельзя было ожидать
какого-нибудь гнета со стороны литовского сюзерена по отноше-
нию к его русским подданным только потому, что он—литовец, а
они — русские. Присутствие в „господарской раде"—курии или
боярской думе наследников Гедимина—русских бояр из бывших
удельных княжеств, аннексированных Литвою, достаточно за-
свидетельствовано для самых первых десятилетий после анне-
ксии: совершенно не видно, чтобы здесь была какая-нибудь борьба
за национальное право,— очевидно, и мысли об этом не прихо-
дило в голову ни завоевателям, ни завоеванным. Католиче-
ская церковь, явившаяся в Литву после унии с Польшей (в
1386 г.), пыталась провести другую границу — запереть дверь в
великокняжескую думу „схизматикам", сделав из православных,
так сказать, вассалов второго сорта. Сравнительно малое число
„панов радных" русского происхождения и православной веры
и в особенности бледная роль в господарской раде православ-
ных архиереев — рядом с выдающимся влиянием в ней высшего
католического духовенства — долгое время поддерживали у
историков убеждение, что попытка эта католической церкви
удалась. Впечатления от позднейшей религиозной борьбы, в
дни католической реакции второй половины XVI в., когда
притом боровшиеся стороны не останавливались и перед под-
делкой документов, укрепили этот предрассудок еще более.
Теперь однако можно считать доказанным, что тенденции като-
лицизма не нашли себе воплощения в литовско-русской действи-
тельности. Знаменитый Городельский привилей 1413 г., устра-
нявший вассалов некатолического исповедания от высших дол-
жностей в великом княжестве, в этом своем пункте остался
мертвой буквой, а в 1432 г. все преимущества, данные этим
привилеем боярам-католикам, были формально распространены
и на бояр православных. Позднейшие документы, содержавшие
ограничение этого рода, повидимому, просто были сочинены
иезуитами в конце XVI в. Православное же меньшинство в
господарской раде достаточно объясняется тем, что католицизм
уже тогда успел сделаться фешенебельной верой, которую
поспешило усвоить все, что претендовало на знатность: все
крупнейшие землевладельцы, за единичными исключениями,
38
оказались католиками, а непосредственными вассалами великого
князя были, разумеется, именно крупные землевладельцы. И в
то время, как католическая церковь в крае рекрутировалась
из сливок местного общества, «православные архиереи выходили
большею частью из мелкого люда, из духовенства или просто-
народья, мещан и крестьян, и изредка из мелкой или средней
шляхты* * *. То, что казалось историкам религиозной перегород-
кой, на самом деле было социальной, и религиозной борьбы в
Западной Руси не было до конца XVI в. точно так же, как не
было национальной.
Не вызвало такой борьбы и формальное присоединение Юго-
Западной Руси к Польскому королевству по Люблинской унии
1569 г. История этой унии представляет собой чрезвычайно
поучительный пример того, как под национальным конфликтом
скрывается, в сущности, социальный. В старой литературе,
например, у Соловьева, дело изображалось так, что унию поляки
навязали Литве, литовцы же „сильно упорствовали, но потом
должны были согласиться на соединение, когда увидели, что
не поддерживаются русскими*. Мотивом, заставлявшим „рус-
ских* держать нейтралитет в споре, были притеснения, которые
они якобы испытывали от „литовских вельмож*. Что последние
не пользовались никакими особенными привилегиями, сравни-
тельно с „вельможами* русскими, это мы уже знаем. Несом-
ненный факт, что и русская знать относилась к унии так же
враждебно, как и паны радные литовского происхождения: в
числе крупных землевладельцев непосредственно аннексирован-
ного Польшею Подляшья (восточный угол позднейшего „цар-
ства Польского"), устроивших настоящую обструкцию в борьбе
с унией, мы находим коренные русские фамилии: Ходкевичей и
Сопег. Причины, делавшие этих „вельмож* различных нацио-
нальностей патриотами автономной Литвы, очень любопытны и
гораздо сложнее, чем может показаться с первого взгляда.
Дело было не только в нежелании делиться своей властью с
„вельможами* польскими. „Автономное Великое княжество Ли-
товское было предприятием, на которое магнаты затратили
огромные фамильные капиталы в форме ссуд скарбу (великокняже-
ской казне), и им естественно хотелось попрежнему хозяйничать,
и распоряжаться в этом предприятии. Уния, как ее понимали
поляки, угрожала положить конец этому хозяйничанью, и потому
магнаты так и противились ей. Самые ярые противники унии
были как раз те именно паны, которые потратили так много
своих денег на нужды великого княжества, вроде например
пана Яна Ёронимовича Ходкевича, старосты Жмудского» или
подканцлера Остафия Воловича. Очевидно, они боялись не
только за свое значение в будущей соединенной Речи Поспо-
литой, но и за свои „пенязи", отданные в ссуду скарбу и
.гарантированные заставами (залогом) господарских имений “2.
1 М. Любавскии, назв. соч.» стр. 363,
• Там же, стр. Ь21.
39
Каким образом государство этого времени могло стать своего
рода капиталистическим предприятием, это мы увидим позже:
здесь мы найдем один из характернейших показателей эконо-
мического переворота, совершавшегося в эту именно эпоху.
Сейчас мы должны отметить другое: если „капиталисты" знат-
ного происхождения косо смотрели на унию, к ней совсем
иначе должны были относиться незаинтересованные в „пред-
приятий средние и мелкие землевладельцы. Так оно и было..
Поляки всегда имели на своей стороне „литовское рыцарство",
без различия происхождения, а противились унии только литов-
ские „потентаты", по словам польских делегатов, докладывав-
ших о ходе переговоров на Петроковском сейме в 1565 г. От-
того стремление отделить это „рыцарство" от его „потентатов"
и вступить с ним в непосредственные сношения было одним
из главных приемов польской политики, а стремление не допу-
стить этого — одним из главных приемов литовской „рады". Но
литовско-русская шляхта не ограничивалась платоническими
симпатиями к унии — она проявляла в этом отношении инициа-
тиву, весьма смущавшую литовских „потентатов". Около 1563 г.
„рыцарство", находившееся тогда в походе против Москвы,
составило между собой особое соглашение с целью добиваться
унии во что бы то ни стало, даже вопреки желанию официаль-
ного литовского правительства; отступившие от этого согла-
шения, напомнившего русскому исследователю классические
„конфедерации" польской шляхты, должны были считаться из-
менниками и, в случае победы сторонников унии, подлежали
изгнанию, а если бы „паны радные" вздумали преследовать
какого-нибудь „земянина" за участие в соглашении, остальные
должны были за него вступиться как один человек. Польша
шла впереди Литвы в процессе социального развития — в ней
переход политической власти в руки среднего помещика (в
Польше величавшегося „народом", как в Московском госу-
дарстве такой же помещик был „всей Землей") совершился
уже в первой половине XVI в. Глядя на это, литовско русская
шляхта не могла не „разлакомиться", и никакие попытки литов-
ской аристократии купить себе мир со своим дворянством
социальными уступками не достигали цели. На Бельском сейме
1564 г. феодальная знать отказалась от своих судебных приви-
легий, согласившись подчиниться одинаково со всеми „земя-
нами" выборному земскому суду; это было, помимо всего дру-
гого, тяжелой материальной жертвой, потому что непосредст-
венные вассалы литовского великого князя лишились теперь
крупной доли своего судебного дохода. Но для „рыцарства"
этой уступки было мало. Статут 1566 г. повел дело дальше: этим
статутом законодательная власть с „Рады" (Боярской думы)
была перенесена на „вальный сейм" (Земский собор), без сог-
ласия которого великий князь обязался не издавать никаких
уставов. Собственно, шляхетский „народ" Литвы уже держал
верховную власть в своих руках, но ему было мало и теоретиче-
40
ского признания его верховенства: ему нужно было свое, шля-
хетское правительство, а этого он не надеялся достигнуть без
помощи польской шляхты. Люблинская уния, поставившая весь
ход дел в объединенной Речи Посполитой под контроль общего
польско-литовского сейма, где не было ни литовских „княжат",
ни иных членов по личному праву, а только „послы, избранные
литовским и польским рыцарством", осуществила это желание.
Насколько оно было главным, а все другие стороны унии вто-
ростепенными, видно из того, что отдельные „земли" не оста-
новились перед перспективой стать непосредственными поддан-
ными „короны", как только явилось сомнение, удастся ли про-
вести план объединения на шляхетских условиях для всей Литвы.
„Захват" поляками Подляшья и Волыни, а затем Подолья и
Киевщины при совершенно явном попустительстве местной
шляхты, которая все время хлопотала об обороне не от „зах-
ватчиков" • поляков, а от своей туземной аристократии (дохо-
дившей до угроз татарами!), представляет собою одну из любо-
пытнейших сторон Унии 1569 г. Он лучше всего другого пока-
зывает, что образование единой Речи Посполитой было послед-
ствием не каких-нибудь дипломатических шахматных ходов —
так часто изображались дела в старые годы,— а политическим
закреплением общего как для „короны", так и для „княжества"
социального явления: перехода фактического влияния в обществе
от крупной феодальной знати к среднему землевладению.
В Польше и Литве в половине XVI в. произошло то же, что
в иных политических формах случилось на три четверти сто-
летия позже в Московской Руси.
В этой последней, как мы знаем, основу социальной переме-
ны составляла перемена экономическая: зарождение ранних форм
менового хозяйства и в связи с этим превращение феодального
землевладельца в сельского хозяина-предпринимателя. В Польше
и Литве этот процесс выступает пере i нами еще отчетливее.
Все основные его черты —замена натурального оброка денеж-
ным, появление барской запашки и в связи с нею барщины,
уменьшение крестьянского надела в пользу барской пашни—все
это прекрасно знакомо и западнорусским писцовым книгам XVI в.,
которые притом гораздо богаче таким материалом, чем их мос-
ковские современницы. В Московской Руси этого времени де-
нежный оброк был, как мы видели в своем месте, очень рас-
пространен; в Руси Литовской и аннексированных польскою
короною русских областях он решительно господствовал, при
чем мы имеем ряд характернейших случаев превращения не-
винных натуральных поборов патриархального средневекорья в
очень серьезную денежную подать. Такова была, например, ис-
тория медовой дани. В королевских имениях Львовского старо-
«ства—части старинной Галицкой Руси, присоединенной к Поль-
ше еще в XVI в., по инвентарю 1545 г., те крестьяне, „кто имел
пчел", давали ежегодно по пяти полумерок меду. „Люстрация"
1565 г. показывает нам „медовую дань" уже как постоянный
налог, по 30 в среднем грошей с хозяйства (от 2 до 3 руб. зо-
лотом на теперешние деньги): и всего через 5 лет, к 1570 г.,,
этот налог доходит до 50 грошей на хозяйство (более 4 руб ).
В то же время в имениях Пинского повета — нынешней Мин-
ской губ.1—та же „медовая дань" была главным платежом кресть-
ян и составляла на каждое хозяйство от 20 до 127 грошей ли-
товских (которые были крупнее польских): чтобы правильно
оценить эти цифры, надо иметь в виду, что в эти годы и в этих
местах двухдневная барщина выкупалась обыкновенно 1 злотым
—24 грошами. Минимальные размеры „медовой дани" были,
немногим меньше, а максимальные в пять раз больше этого.
Одинаковые условия в нынешней Минской губ. и в нынешней
Галиции не должны однако вводить нас в заблуждение, будто
всюду было одно ито же. Даже в самой Галичине различия бы-
ли довольно резкие и не случайные. В то время, как в восточ-
ных староствах можно было найти, в довольно чистом виде,
„первоначальные элементы, из которых складывались крестьян-
ские платежи", в западных — большая часть натурального обро-
ка переведена на деньги, а в Самборщине мы видим денеж-
ные платежи за все „данины*2. Ту же особенность мы замечаем
и в распространении барщины. Она есть уже всюду; но на вос-
токе, в землях великого княжества Литовского, в начале второй
половины XVI в., она только что заводилась; известный „устав
о волоках"короля Сигизмунда Августа (1557 г.)только еще выс-
казывает пожелание, чтобы во всех королевских имениях в Лит-
ве заводились „фольварки"—усадьбы с барской запашкой. Под
последнюю отводилась 1/в всей культурной площади: на каждую
„волоку" дворцовой пашни должно было приходиться не менее
7 волок крестьянских, с вполне устроенным хозяйством „з во-
лы и с клячами" на каждой, так как обрабатывать хозяйскую пашню
предполагалось крёстьянским инвентарем. Как и в дворцовых
имениях Московской Руси того же времени, хозяйство пытались
поставить рационально: из „устава о волоках" мы выносим очень
живое представление о том, как была организована крестьян-
ская .работа" в большом благоустроенном имении Юго-Запад-
ной Руси. Староста—„войт"—в воскресенье назначал каждому
из „подданных" его урок на всю неделю. За исправным выпол-
нением этого урока следили строго: кто не выходил на работу
во-время, в первый раз п-.атил грош, во второй раз барана, в
третий раз его „бичом на лавке карали"; если манкировка была
злонамеренная, например, по причине пьянства, телесное нака-
зание полагалось сразу. Зато можно было избавиться от нака-
зания вовсе, если предварительно заявить начальству об уважи-
тельной причине, мешающей выйти на работу; только от самой
работы ни в каком случае нельзя было избавиться: пропущен-
ные дни должны были быть отработаны во что бы то ни
1 В настоящее время Пинский уезд входит и состав Польши.— Ред.
3 М. Грушевский в предисловчи к 1 тому „Источники украинско-русской,
истории" („Жерела до 1сторП УкраТни Руси*).
42
стало. Регламентировано было употребление времени и в
течение самой работы: кто работал со скотом — волом или ло-
шадью,—имел право отдыхать три часа в продолжение рабоче-
го дня: час перед обедом, час в полдень и час перед вечером;
пеший работник отдыхал все эти три раза по получасу. Выхо-
дить на барскую работу обязательно было „як солнце сходить",
а уйти можно было только на заходе солнца. Но, строго рег-
ламентированная, количественно барщина была еще невелика,
как можно было бы догадаться уже по относительным разме-
рам барской и крестьянской запашки: у крестьянина брали в
Литве 2 дня в неделю, т. е. Чз его рабочего времени. В Гали-
чине мы встречаем гораздо более высокие нормы работы: двух-
дневная барщина спускается чуть не на последнее место, наи-
более распространенной является обязанность работать 3 дня
в неделю или же каждый день по полдня; и нередки—нисколько
не реже двухдневной барщины—четырех-и пятидневная: это был
максимум эксплуатации, так как два дня в неделю, воскресенье
и базарный день, крестьянам оставляли всегда. Такие порядки
были в галицких „королевщинах”, т. е. имениях совершенно то-
го же типа, как и те, о которых говорит „устав о волоках". На
частновладельческих землях эксплуатация была гораздо сильнее:
этомы можем видеть очень наглядно,когда какая-нибудь „королев-
щина“ попадает „в держанье“к частному лицу. Одно дворцовое
село Львовского староства еще в 1534 г. не несло никаких повин-
ностей, кроме натуральной „данины", по барану и по свинье с каж-
дого хозяйства; пашня была даже не меряна. Но вот в нем явился
„державен”, Станислав Жолкевский. и тотчас же завелись новые
порядки. Пашня была тщательно вымеряна, и часть ее отошла к
усадьбе (прежде тут барской усадьбы не было), для обработки
этой земли была заведена барщина, но натуральный оброк не
только не был отменен, а к нему прибавился еще денежный.
„Жизнь и хозяйство села изменились до неузнаваемости. В
1534 г. здесь было 28 хозяйств на немеряной земле, дававших
28 баранов и столько же свиней, при чем тех и других у каж-
дого хозяйства было значительное стадо... В 1565-1570 гг. здесь
было уже 60 тяглых хозяйств на 10 ланах (по-московски „вы-
тях') и 26 Загородников (по-великорусски „бобылей"), при чем
крестьянские земли уменьшились по малой мере втрое... Упало
и скотоводство: в 1565 г. с 62 хозяйств получено только 20 штук
свиней и I баран—далеко меньше, чем раньше получалось с 28
хозяйств"1. Как отнеслись к этой перемене сами обитатели се-
ла, источники не говорят. Но мы имеем один случай, показы-
вающий, что заведение новых порядков не всегда было простым
и легким делом. В том же Львовском старостве было село Доб-
ряны, по привилею короля Владислава, от 1439 г., дававшее
ежегодно 8 дней барщины, 24 гроша „чиншу” (денежного об-
рока) и колоду овса с „лана“. Тогда в нем считалось 14 ланов;
1 М. Грушевский, „Жерела", т. VII, Предисловие, стр. 7.
43
к XVI в., благодаря распашке новых земель, оказалось уже 36>
Но главным фактом было расширение барской запашки в Доб-
рянах: 8 дней в год для ее обработки стало нехватать, и при-
ходилось сгонять крестьян из дальних имений. Ввиду этого
дворцовое управление, производя в 1530-х годах новое обме-
жевание земель, постановило, чтобы добрянцы работали на барщи-
не по два дня в неделю (тогдашняя норма в королевских име-
ниях). Но селяне «противились этому силой, не приняли нового
межевания и не хотели работать барщины“, и до 1570 г. их не
удавалось к этому принудить. Попытка посадить в Добряны
новых „осадников", чтобы получить рабочих для барской паш-
ни, не удалась—местное население их выжило. Люстрация 1570 г.
ввела опять двухдневную барщину, понизив чинш до 18 грошей,
но добрянцы и теперь не послушались и до 1578 года не при-
няли „реформы". Что с ними далее случилось—неизвестно1.
Понижать „чинши", вводя барщину, приходилось очень частое
но это вовсе не обозначало обыкновенно облегчения крестьян-
ских повинностей. В Теребовльском старостве до 1550-х годов
работали по 8 дней в год и платили 48 грошей чиншу. Новый
староста уменьшил чинш до 30 грошей, но ввел двухдневную
барщину: по тогдашней цене рабочих рук она обошлась бы,
применяя вольнонаемный труд, не дешевле 60 грошей,—иными
словами, крестьянские повинности, в переводе на деньги, вы-
росли почти вдвое. Но чинш никогда не исчезал вовсе, даже в
тех случаях, когда крестьяне работали ежедневно-, были слу-
чаи, что ежедневная барщина сочеталась даже с довольно высо-
ким денежным оброком—до 24 грошей с хозяйства в год. При
таких условиях крестьянский надел уже в XVI в. превращался
в то, чем он должен был стать впоследствии, при „капиталисти-
ческой" барщине,— в особую форму натуральной заработной
платы барского батрака. В тесной связи с ростом барщины
стоит поэтому другое явление: дробление крестьянских наде-
лов, поощряемое барской экономией Географический закон это-
го явления тот же, что и двух предыдущих. „Вообще говоря,,
крестьянские участки уменьшались по направлению с востока
на запад и с юга на север". „На востоке в половине XVI в.
господствуют хозяйства на целых дворищах, или на дворище
сидят по два хозяйства... дальше на запад число хозяйств, при-
ходящихся на одно дворище, увеличивается..."2 Падение разме-
ров хозяйства идет чрезвычайно правильно: если ехать с восто-
ка на запад, путешественник встретил бы на самой восточной
границе Галичины крестьян, сидевших на полной выти („двори-
ще" или „лане"); дальше начинали попадаться полудворищные
хозяйства; еще дальше они преобладали, и попадались уже
четверть-дворищные и, наконец, еще западнее начинали встре-
чаться „в1с1мки“—хозяйства на х/в лана. Начало дробления весь-
1 М. Грушевский, „Жерела*, т. VII, стр. 7—9.
3 , w ibid.,T. I, стр. 15—16.
44
ма точно совпадает с началом изучаемого нами экономического
процесса—полу-и четверть дворищные хозяйства начинают появ-
ляться с конца XV—начала XVI в.
Был однако предел дробления, ниже которого неудобно бы-
ло спускаться и с точки зрения барской выгоды: мы уже ви-
дели, как измельчание хозяйств влияло на скотоводство, а бар-
ские пашни обрабатывались крестьянскими волами и лошадьми.
Но тут две тенденции барщинного хозяйства сталкивались.
Барину нужен был не только крестьянский скот для обработки
земли — ему прежде всего нужна была сама земля, и если для
.фольварка" ее нехватало, не у кого было взять ее, кроме
крестьян. Отдельные случаи сгонянья крестьян с надела, мы
наблюдали и в восточной России. Но там это не более, чем
симптом процесса, во всей широте никогда не развертывавшего-
ся. Не то было в Руси Западной. Здесь эти явления были на-
столько распространенными, что начинали внушать правитель-
ству опасения чисто финансового характера: можно было бо-
яться в иных местах, что скоро не с кого будет брать таких
специально-крестьянских налогов, как „надельные"—прямая по-
дать с каждого крестьянского хозяйства. Сухие „люстрации"
(переписи) становятся почти сантиментальными, рассказывая,
как тот или иной пан „скупил" крестьянина. „Служебники (вас-
салы) нынешнего староства (Саноцкого) скупили в этом году
трех селян, говорит одна люстрация,—не без розлива слез-, а
они были очень хорошими хозяевами, на тех пашнях родились
и состарились, и было под ними полтора вымеренных лана паш-
ни, с которых они аккуратно платили чинш и тягло, как рас-
сказывают о них соседи. Про эти ланы Змеевский (один из „ску-
пивших" вассалов) сказал, что их дал ему король, уволивши их
от праза и от власти города и от уплаты всяких чиншей. Так
осиротели убогие люди, а тягло и чинш с этих земель пропа-
дет". Бог весть, заинтересовался ли бы судьбою „убогих лю-
дей" королевский ревизор, если бы тягло и чинш не пропали:
но его словам о „розливе слез" можно поверить, и нельзя счи-
тать очень преувеличенным заключительное его замечание,—
что „коли так каждый год будут скупать по нескольку кресть-
ян, их немного останется в старостве". Но крестьян не только
„скупали"— у них и просто отбирали землю „неизвестно по ка-
кому праву", как отмечает люстрация в другом месте. Обеззе-
меливали не только отдельных „селян", но и целые селения. В
одном селе Перемышльского староства, где еще в 1553 г. было
36тяглых хозяйств, сидевши: на полудворищах, в 1565 г. оста;
валось лишь 20 „загородников"—безземельных бобылей, рабо-
тавших на барской пашне. Люстрация глухо замечает, что это
случилось „по вине самих крестьян", но трудно ли было найти
„ви jy“ в подобном случае?
Что делали обезземеленные? В одних случ"ях, как мы уже
видели, параллельно с экспроприац >ей кр стья.тства рос разряд
„загородникоз"—рос, кажется, даже быстрее, чем шло обеззе-
45
меление. В одном из сел Перемышльского староства за 70 лет,
с 1497 по 1565 г., из 22 ланов крестьянской земли успели оття-
гать только Р/г лана, а рядом с 40 хозяевами мы видим здесь
уже 14 Загородников, не имевших своей пашни. В другом селе
в 1497 г. был всего один лан земли, а в 1565 г. мы находим
здесь 5 хозяев и 24 загородника. Впрочем наиболее энергичное
обезземеление падает на средние десятилетия века, и на них
приходится максимальный рост загородничества, так что пре-
дыдущие десятилетия можно, пожалуй, и не считать: с 1553 по
1565 г. в 21 селении Перемышльского староства число Загород-
ников с 66 увеличилось до 141—на 133%. В Саноцком старостве
за еше меньший период, с 1558 по 1563 г., число Загородников
удвоилось; здесь загородники составляли к этому последнему
году 11% всего населения, а в Перемышльском даже 26%.
Но далеко не все обезземеленные попадали в эту категорию.
То, что крестьян довели до потери своего хозяйства, ясно ука-
зывало на избыток в данном имении рабочих рук: но если были
избыточные рабочие руки, естественно было использовать их
в другом месте, где были „великие и густые леса". О том, чтобы
.осаживать" людьми леса, „на волоки размеренные", заботится
даже устав Сигизмунда-Августа, в сравнительно просторной
еще Литве. Новым поселенцам давалась льгота на 5, на 6, даже
на Ю лет,— а где были „черные леса, тяжкие к вырублению",
и еще больше. На западной окраине должны были заботиться
о том же еще ревностнее: и действительно, добрая доля Саноц-
ких „королевщин" „была свежим колонизационным приобрете-
нием"; в начале XVI в. здесь было не более 30 сел, принадле-
жавших короне, в средине — до 54. Прибыль падала здесь, как
и в Перемышльской земле, почти исключительно на „горские
села", villae submontaneae, врезавшиеся в лесную чащу Карпат,
куда уходили „копать лес" люди, не примирявшиеся дома
с положением Загородников. Как быстро шло здесь заселение,
видно из того, что на верховьях Вислока люстрация 1565 г.
застала 18 сел с 311 хозяйствами на 200 ланах земли,— о кото-
рых и помину не было в начале столетия. Нет надобности
говорить, что здесь условия крестьянской жизни были совсем
иные, чем на старых местах: — о барщине здесь и во второй
половине XVI в. иной раз ничего не слыхали, разве что ходили
в горячую пору на помочи. Но перейти на другую землю того
же хозяина — это было еще полсвободы. Просторные земли на
востоке манили больше, нежели „тяжкие леса" Карпат. Пере-
писи нередко сообщают нам,как крестьяне, у которых соседние
паны оторвали добрый кусок пашни и сенокоса, кинули остав-
шуюся землю и „пошли себе"—пошли неведомо куда. И такие
неведомо куда ушедшие люди встречались уже в изобилии не
только на западе, а и на востоке: „устав о волоках" много
внимания уделяет беглым, видимо, очень заботясь о том,чтобы
не отрезать им дороги назад, ежели захотят вернуться. Среди
восточных панов были особые спекуляторы на таких беглых;
46
ими главным образом Вишневецкие колонизовали свое Посулье,—
где на месте пустыни, бывшей здесь еще в начале XVI в.,
к концу его были десятки сел, а к середине следующего—
довольно густо заселенная местность, с порядочными город-
скими центрами. По инвентарям 1640-х годов в „Вишневеччине*
было до 40 тыс. хозяйств, в том числе в ее столице Лубнах—
2646 дворов; а владелец всего этого, уже упоминавшийся нами
выше кн. Иеремия, мог затратить на свою свадьбу 250 тыс.
злотых (почти 300 тыс. зол. руб. на теперешние деньги). При
этом целые города, например, Пирятин, были заселены беглыми *.
Замки Вишневецких давали этому пришлому люду оборону от
татар. Но кто был похрабрее, в своих поисках воли и лучшей
жизни не останавливался, конечно, на подданстве Вишневецким:
на восточной окраине панская колонизация сталкивалась с дру-
гой колонизационной струей—с колонизацией вольной, казацкой.
Романтическое представление о казачестве как о союзе воль-
ных людей, не стерпевших крепостного ига и ушедших в воль-
ную степь — строить себе новый мир, где все равны, где нет
крепостных и господ,— это представление очень живуче в исто-
рической литературе даже до сего дня. Знакомясь с фактами,
вы однако же напрасно ищете той „демократической, пролетар-
ской дружины*, о которой вы столько читали и слышали. Под
именем „казаков" вы везде встречаете мелких землевладельцев,
очень нап вминающих тогдашнего окраинного помещика и целыми
рядами незаметных переходов связанных с земледельческим
классом вообще. Мы уже упоминали об этом, не приводя под-
робностей, по поводу роли казачества в Смуте. Вот несколько
образчиков того, что представляли собою великорусские казаки
южной окраины. Под Белгородом было село Стариково, насе-
ленное беломестными атаманами и казаками. У каждого из пер-
вых было по 30 четвертей пашни „в поле,* т. е. по 45 дес.
пахотной земли всего, и по 150 копен сена; у каждого из вто-
рых— по 20 четвертей (30 дес.) и по 100 копен. Кроме казаков
в том же селе жило 34 человека бобылей, работавших на этой
самой казацкой земле. То же самое было и под Воронежем.
Писцовая книга говорит: „на Воронеже (река) на атаманских
и на казачьих придаточных землях деревни, в тех деревнях
дворы атаманские и казацкие поставлены на приезд, а за ними
живут бобыли, пашут их землю*. В двух деревнях Оскольского
уезда тоже жили казаки. Но они „мало чем отличались от детей
боярских*. По крайней мере в одной челобитной они писали,
что „как были в Осколе дозорщики и писцы, и ту... землю
писали за ними, и в сошное письмо в уезде писали с Осколяны
детьми боярскими вряд* и что они „четвертные деньги в ямской
приказ и стрелецкие кормы и всякие государевы подати платят
с Осколяны детьми боярскими вряд ежегодь* и вряд же с ними
1 Специальный исследователь Лубенщины и Вишневецких относится к этим
цифрам подозрительно — не без оснований. Но других нет Колзссальный же
рост Вишневеччины и он признает. См. Лазаревский, Лубенщина.
служили всякую службу Ч Но, скажет читатель, это казаки
„городовые", „служилые", а были особые .вольные",—на Дону
например. К тому же все эти данные относятся уже к XV1I в.
Мы однако тщетно стали бы искать между „служилыми"
и „неслужилыми" казаками той демаркационной черты, которую
обыкновенно проводят с такой уверенностью,— и раннее каза-
чество ничем в этом случае не отличалось от позднейшего.
В половине XVI в. ехал из Москвы в Константинополь посол
Новосильцев. Провожать его до Азова должны были донской
атаман Мишка Черкашенин с 50 атаманами и казаками „своего
прибору": это была, стало быть, вольная казацкая дружина, вре-
менно порядившаяся в службу к московскому правительству.
По дороге один из членов этой дружины дезертировал, о чем
посол доносил государю так: „Мишкина прибора казак помест-
ный (такой-то) на твою государеву службу не пошел, воротился
из Рыльска к себе на вотчину Рыльскую". Можно было быть
служилым государевым казаком и в тоже время присоединиться
к одному из вольных казацких отрядов — одно другому вовсе
не мешало. В данном случае поместный казак пошел за воль-
ным атаманом (которого мы скоро видим ведущим на свой
страх и риск войну с турками) с целью так сказать благонаме-
ренной: с тем, чтобы охранять царского посла. Но благонаме-
ренная цель вовсе не была обязательна. Незадолго перед тем
шестеро путивльских — т.-е. „городовых"— казаков примкнули
к отряду „черкасов" и с ними вместе ограбили крымского гонца,
шедшего из Москвы. Дело это казалось им настолько естест-
венным, что затем четверо из них, как ни в чем не бывало,
вернулись к себе в Путивль. Правда, в ответ на жалобы крым-
ского правительства, царь отрекся от этих своих „слуг" и честил
их „разбойниками". Но это была обычная фразеология, раз
навсегда выработанная для случаев подобного рода. И в Крыму,
и в Константинополе по аналогичным поводам всегда говорили:
„сами знаете, что на Тереке и на Дону живут воры, беглые
люди, без ведома .государева, не слушают они никого..." Но
когда обращались к самим казакам, говорили они совсем дру-
гое. Когда в конце XVI в. донских казаков заставляли без
выкупа отдавать назад „черкас*, т.-е. литовских пленников,
захваченных ими во время набега (среди полного официального
мира, разумеется), а казаки в ответ стали грозить, что они
уйдут с московской службы, царский посол говорил: „отъездом
вам государю грозити непригоже, холопы вы государевы
и живете на государевой отчине". Но, не считая этого специ-
ального повода к разрыву, казаки и не думали отрицать своих
обязанностей по отношению к Москве: „тебя, посланник, про-
вожать и государю служить мы готовы", говорили они. Их
только очень обижало, что хотят отнять у них пленных, кото-
1 И. Миклашевский. К истории хозяйственного бы га Московского госу-
дарства, стр. 77, 83,111.
48
рых они добыли „своей кровью" и которые представляли, конечно,
значительную хозяйственную ценность в этих пустых краях,
где даже и бобылей найти было уже нельзя. А под конец
Смуты, когда казацкая служба в этих местах стала особенно
нужна, в одном официальном документе писалось даже, что
„их атаманскою и казачьею службою, радением и дородством
Московское государство очистилось и учинилось свободно1*.
Московский дипломатический стиль отличался большой гиб-
костью, и понимать его буквально было бы очень неосторожно:
те, к кому обращались московские дипломаты непосредственно,
турецкие паши и крымские мурзы, никогда бы себе такой
неосторожности не позволили. „Вы говорите: донские казаки—
вольные люди, воруют без ведома вашего государя,— отвечал
русскому послу великий визирь в 1592 г.,— крымские и азов-
ские люди такие же вольные. Вперед только государь ваш не
сведет с Дону казаков, и я вам говорю по богу: не только
крымским с нагаями велим ходить, но сами пойдем своими
головами с многою ратью сухим путем и водяным, с нарядом
и городом, хотя и себе досадим, а уж сделаем это, и тогда
миру не будет". В ответ на эти воинственные речи великого
визиря московское правительство, которое только что уверяло,
что с казаками оно не имеет ничего общего, послало на Дон
грамоту, где между прочим говорилось: „вы бы службу свою
показали: перебрав лучших атаманов и молодцов конных, послали
на Калмиус, на Арасланов улус, улус его погромили бы..."
Что было на Дону, то было и на Днепре. В этом отношении
„черкасские" казаки, городовые и запорожские, были родными
братьями великорусских казаков „верховых" и „низовых". И тут,
и там экономической основой было промысловое хозяйство:
охота, рыболовство и, в очень большой степени, бортничество.
О последнем стоит сказать несколько слов. Охотничьи промыслы
казаков слишком хорошо известны — отметим только, что на
Днепре в это время они приобретают особое значение, так как
с уплотнением населения Западной Руси охота там становится
все больше и больше панской привилегией: уже в 1557 г., по
„уставу о волоках" за убийство серны или другого крупного
зверя крестьянину угрожала смертная казнь—так же, как и тому,
кто попадется в пределах „пущи", заповедного королевского
леса, с „рушницею"—огнестрельным оружием. Экономическая
роль бортничества была никак не менее значительна, чем охоты
или рыбной ловли. В Путивльском уезде незадолго перед Сму-
той одного „медвяного оброку' собиралось 2320 пудов — да
еще к тому 100 руб. деньгами. „Литовское разорение* умень-
шило натуральный оброк почти вдвое, но зато вскоре после
него в крае появляется более интенсивная форма пчеловодства,
занесенная все теми же „черкасами": вместо „бортных ухо-
жаев" появляются пасеки, иными словами, пчел начинают водить
искусственно, не довольствуясь тем, что можно было найти
готовых в лесу. То, что мы знаем о людях, принесших с собой
4. 36 Украине
49
это техническое новшество, не оставляет сомнения, что ТО'
были эмигрировавшие из польских пределов казаки. „Тех пасек
литовские люди,— жаловались обитатели Вольновского уезда,—
у нас на Вольном лошадей крадут и сильно отнимают и нас
бьют и смертное убойство нам чинят и по дорогам проезду от
них нет“. По сыску оказалось, что эти „черкасы" пришли из
Ахтырки, Гадяча, Миргорода, Полтавы и т.п. Как всегда, москов-
ское правительство не захотело применять к литовским эмиг-
рантам крутых мер. Сначала велено было „сослать их с госу-
даревой земли, без бою и без задору", а когда и пришельцы, со
своей стороны, повели себя корректно и подали царю челобит-
ные, прося оставить их на занятых ими землях, в Москве не
затруднились исполнить эту просьбу. Пасечники-казаки встре-
чаются нам и в западной, Правобережной Украине—еще в поло-
вине XVI в. Одна петиция веницких земян, 1546 г., упоминает,
что по местному обычаю паны брали с казаков, „имеющих 30
пчел", копу грошей „поклону": упоминание об этой пошлине
рядом с крестьянским „выходом" бросает свет на положение
казаков в ту эпоху; они очевидно сидели не всегда на вольной,
а иногда и на панской земле. В Вишневеччине мы встречаем;
позже сплошные и очень крупные казацкие поселения на земле
Вишневецких. Это приводит нас к вопросу о происхождении
западнорусского казачества, выясненному в соответствующей
литературе гораздо лучше, чем происхождение казачества вели-
корусского.
Мы не будем останавливаться на этимологии слова „казак"
(или „козак", как пишут и говорят на юго-западе). Нет ничего
более шаткого, чем этимологические толкования. Можно себе
представить, что будет, если какой-нибудь историк XXX, поло-
жим, века вздумает путем этимологических сближений опреде-
лять, что такое были наши сибирские „стрелковые полки" вре-
мени русско-японской войны. Из того, что корень один со
словом „стрела", он заключит, вероятно, что то были отряды
пехоты, вооруженной луками и стрелами, а так как полки назы-
вались „сибирскими", то дело ясно — это были вспомогатель-
ные дружины диких сибирских инородцев на русской службе.
Мы ничего не извлечем для истории казачества ни из того
факта, что так назывались отряды легкой татарской конницы,
ни из того, что в половецком словаре 1303 г. „козак" значит
„сторож". Слово пришло, конечно, с востока, но понятие было
вполне местное, и обозначавшаяся словом вещь существовала
в действительности ранее, чем к ней приурочили именно это
слово В основе западнорусского казачества, как и восточного,
лежала обязательная военная служба всего пограничного насе-
ления— нельзя даже сказать „служба", потому что с этим словом
связывается представление о некотором принуждении сверху,
а здесь, на окраине степи, откуда ежегодно появлялись татары,
человеку естественно было быть военным: безоружный чело-
век здесь жить не мог. Нужно было или отказаться от коло-
50
г
низации этих мест, или итти сюда не только с сохой, косой
и топором, но и с ружьем. Ружье было так же необходимо
здешнему поселенцу XVI—XVII вв., как и южноафриканскому
колонисту XIX в., при чем и там, и тут роль этого орудия про-
изводства отнюдь не была только пассивная, как часто изобра-
жается. Грабежи татарских стад, .лупление чабанов татарских1*,
а в более у.чачных случаях „лупление" и соседних турецких
городков входили в круг обычных промыслов в южнорусской
степи точно так же, как грабежи туземцев вкруг „промыслов"
южно африканских. Если житомирские мещане 1552 г. обязаны
были „рушницы мать и стреляти добре умгти", а их сельский
сосед, волынский крестьянин, по словам одного писателя конца
XVI в., „идя на работу, нес на плече ружье, а до боку чеплял
шаблю або меч",— то это, конечно, не значило, что все эти
люди представляли собой нечто вроде современной швейцар-
ской милиции. Надоело пахать или торговать,— можно было
отправиться и „козаковать": кто был помоложе и попредприим-
чивее, тот это и делал. Когда „козакованье" становилось неудобно
польскому правительству, оно и взывало обыкновенно к стар-
шему поколению: требовало, „абы отцове сынов своих на
козацтво не выпущали". Благодаря этому отсутствие там или
сям названия казаков вовсе еще не указывает на отсутствие
и самого явления. В Барском старостве середины XVI в. мы не
встречаем казаков как особой общественной категории, а это
было „одно из казацких гнезд" того времени. „Козаковала" здесь
главным образом мелкая шляхта, преимущественно русская.
„В правительственных актах, например, в грамоте киевскому
воеводе 1541 г. казаки разумеются под общим названием мещан.*'
Это отсутствие резкой социальной отграниченности мало-
российского казачества от других общественных классов продол-
жается и в позднейшую эпоху, когда казачество становится ре-
волюционным элементом. Один из предводителей казацкого вос-
стания 1590-х годов, Шаула, был черкасским мещанином, и при-
том не из бедных, судя по тому, что у него занимал деньги
Киево-Печерский монастырь. В Киеве, по поводу того же вос-
стания, было конфисковано несколько домов, принадлежавших
казакам - „здрайцам" (мятежникам). Но теснее всего казачество
было связано, конечно, с землевладением. В 70-х годах XVI в.
мы находим большие земли на р. Ворскле, принадлежащие
„казаку-земянину" Омеляну Ивановичу: королевская грамота
титулует этого „казака-дворянина" „шляхетным". В 90-х годах
другой казак Тимко Волевич имел большие поместья в Чиги-
ринщине, „издавна принадлежавшие его предкам, купившим их
на свои деньги". За то же восстание 1596 г. был конфискован
целый ряд имений, принадлежавших „казацким особам": мы уз-
наем об этом из жалованной грамоты короля знакомому нам
* Грушевський. Прим1тки до iCTopii козаччини (Записки наукового товари-
ства 1мени Шевченка, XXII).
f*
51
по истории Смуты гетману Жолкевскому, которому были от-
даны эти имения. Наконец, один из главных вождей того же
восстания, знаменитый гетман Лобода, „несомненно был бога-
тым человеком: на это указывают многочисленные справки об
его имуществе, которое искали по монастырям, у евреев (неко-
его Леона Перцовича) и у помещиков (Семена Бутовского,
киевского войскового)'1. Будучи уже гетманом, Лобода купил
себе с. Сотники. В следующем столетии земельная собствен-
ность становится даже социальной основой для партийной груп-
пировки казачества. Когда впервые введен был реестр, т. е.
сделана была попытка ограничить казацкие привилегии сравни-
тельно небольшим, тесным кругом более зажиточных казаков,
реестр приняли и держались относительно польского правитель-
ства лойяльно „дуки“,— партия, к которой „принадлежали, глав-
ным образом, казаки богатые". „Между ними бывали в те вре-
мена богачи, что могли смело равняться с земянами; некоторые
были шляхетского происхождения. Им было что терять, и они
должны были оглядываться на польское правительство". Иначе
совсем относились к этому последнему „нетяги", казаки бедные,
для которых „козакованье" было промыслом: „запрещение
грабежей для них было отобранием главного источника до-
хода" 1.
Как видим, мы весьма далеки от „пролетарских демократи-
ческих дружин", принципиально враждебных наличному обще-
ственному строю. В казачестве и польских помещиках мы видим
двух классовых противников внутри одного и того же общества..
Это были два разных способа ликвидации древнейшего, „нату-
рального", феодализма. Польским панам лучше удалась задача,,
на которой сломало себе шею московское боярство XVI в Их
латифундии более успешно превращались в сельско-хозяйствен-
ные предприятия с обширной барской запашкой и массовым
применением крепостного труда. Здесь мы имеем уже в XVI в„
тот „восточноевропейский" тип хозяйства, который в велико-
русские области стал проникать лишь в XVIII в. Но и против-
ник у польской латифундии был более европейский. Если не
бояться характеризовать сложное явление по одному признаку,,
казацкую земельную собственность, в массе среднюю или мел-
кую, знавшую батраков и „подсуседников", но не знавшую ни
организованной барщины сотен крестьян, ни сеньериальных
прав землевладельца, ни иммунитета, ни права суда, ни мелких
земян вассалов,— можно бы назвать „буржуазной". Казацкая
буржуазия, в лице Богдана Хмельницкого, и подняла знамя вос-
стания против польского феодализма. Как и всякая другая бур-
жуазия, она не могла обойтись без „чернорабочих", без массы
* См. Грушинского, М1Т°р1али до icTopji козацьких рух1в 1590-х рр.
(ibid, XXXI — ХХХ11) и Рудницкого, УкраЗнськ! козаки в 1625 — 1630-х рри
(там же).
52
1
„поспольства"—и благодаря этому она была в своих лозунгах
демократичнее своей социальной сущности. Но когда боевой
момент прошел, экономические отношения взяли свое: казаче-
ство разместилось наверху, поспольство осталось внизу.
2. КАЗАЦКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ.
С последней четверти XVI в. тот антагонизм мелкого и круп-
ного землевладения, который воплотился в украинских казаках
и польских панах, приобретает свою окончательную форму.
Первые находят идеальное оправдание своих классовых требо-
ваний, выступая защитниками православия против унии-, вторые,,
проводя эту унию, стараются сделать православную церковь
орудием в руках крупного землевладения. А на попытку поль-
ских помещиков подчинить всецело казачество польской „госу-
дарственности", взять его целиком на коронную службу и точ-
но регламентировать его положение на этой службе, казаки
отвечают тем, что создают себе заграничный центр, независи-
мый от польского государства, в образе Запорожской Сечи.
Мы видели выше, что православная церковь в предшествую-
щее время не пользовалась в Юго-Западной Руси особым поче
том и уважением, но и не была в то же время предметом гоне-
ний. Руководящие общественные слои просто не обращали на
нее внимания, предоставляя эту „хлопскую веру" хлопам. Этим
объясняется и демократический состав православной церковной
иерархии, о котором тоже говорилось выше Демократическое
происхождение русских архиереев вовсе однако не означало,
что православная церковь в Юго Западной Руси была органи-
зована демократически. Напротив, и в то время она, как вся-
кая церковь в феодальном обществе, зависела от крупного
землевладения. Церкви и монастыри стояли на боярской и кня-
жеской земле, и владельцы этой земли были их патронами:
назначение священников, игуменов и архиереев зависело от них.
Но при натуральном хозяйстве это право не давало им почти
никакой выгоды. Церковные доходы состояли из тех же про-
дуктов, что и натуральный оброк, платившийся помещику, и
увеличивать количество этих продуктов выше известной меры
было, как мы знаем, бессмысленно при условиях натурального
хозяйства, при отсутствии рынка и сбыта. Положение стало
быстро меняться по мере того, как в Западную Русь стало про-
никать денежное хозяйство. Два факта местной церковной
жизни тесно связаны с этим новым явлением. Оба давно обра-
тили на себя внимание историков, но брались они не с той
стороны, которая была для них характерной: потому они оста-
вались изолированными друг от друга и несвязанными с об-
щим ходом исторического процесса. Очень известен, даже из
„Тараса Бульбы", факт отдачи в аренду православных церквей
в Западной России этого времени. Но и в повести Гоголя, и в
53;
исторических работах старого времени подчеркивалось при
этом только то обстоятельство, что арендаторами обыкновенно
были евреи: как будто отдача церкви в аренду лицу другого
исповедания что-нибудь здесь меняла. Суть дела была здесь в
том, что возможность быстро превращать продукты в деньги соб-
лазняла и на церковные учреждения смотреть как на выгодное
предприятие. Еще больше церквей соблазняли в этом отноше-
нии монастыри, эксплуатировавшие не один какой-нибудь от-
дельный приход, а целую округу. До нас дошел от конца
XVI в, целый ряд документов, относящихся к монастырю Свя-
того спаса во Владимире на Волыни. Из этих документов мы
видим, что монастырь составлял частное имущество одной дво-
рянской семьи, некоего Михаила Оранского с тремя сыновьями.
В состав этого имущества входила и „церковь со всеми реч-
ми (вещами) церковными, с книгами, с образами, с уборами
священническими и со всем тем, что только в той церкви и
монастыре есть, и ключи церковные". При этом одна из коро-
левских грамот специально оговаривала, что никто из владельцев
этих священных предметов не обязан быть сам духовным лицом—
„в стан духовный становиться и стричься". Они обязаны были
только держать в том монастыре викария, „человека духовного,
хорошо сведущего в священном писании, для отправления цер-
ковных треб". Раз монастырь мог быть предметом частного
освоения, он мог, разумеется, и арендоваться и закладываться:
в том же собрании документов мы имеем, например, „заставную
запись", удостоверяющую, что кн. Чарторыйский отдал в зак-
лад „земянину" (помещику) Лазарю Иваницкому .монастырь
Честный Крест, с церковью и островом всем, на котором мо-
настырь и церковь Честного Креста стоят". А дальше, здесь
же мы встречаем арендную запись на одно имение холмского
повета, где в числе арендного имущества мы находим рядом с
садами, огородами и виноградами, с коровами и их приплодом,
и церкви „с подаваньем их"—с церковными доходами. Аренда-
торов было двое: один из них был еврей, другой же — мест-
ный помещик. Нужно иметь в виду, что превращение церкви
в предприятие сопровождалось таким же усилением эксплуа-
тации, как и превращение в предприятие обыкновенного име-
ния. Арендатор старался вытянуть из „подаванья церковного'
возможно больше денег, и население не могло не почувство-
вать этой перемены. А так как народная ненависть всегда об-
ращается на ближайший источник зла, не стараясь докопаться
до его корней, то совершенно естественно, что в народных
песнях XVII в. „жиды-рандари" (арендаторы) занимают такое
выдающееся место, совершенно заслоняя собой панов, собствен-
ников церквей и монастырей, в чей карман шло, в конечном сче-
те, „церковное подаванье'.
Но те же новые экономические отношения вызвали к жизни
и явление совершенно иного порядка и противоположного зна-
чения. Денежное хозяйство как в Московской Руси, так и в
-54
Западной выдвигало, если не на первое, то на очень видное
место буржулз <ю. Смиренно подчинявшаяся феодальной церкви
раньше, эта последняя начинает теперь поднимать голову и в
церковных делах — и именно для своей церковной самостоятель-
ности. Положение православной веры, как веры хлопской, в
Литовско-Русском государстве очень помогало буржуазии в этом
случае. Здесь не успела сложиться та прочная, централизован-
ная церковная организация, опиравшаяся на всю силу государ-
ственной власти, какая образовалась к XVI в. в Москве, например.
В Москве было свое, местное, церковное начальство — святей-
ший патриарх московский и всея Руси, без разрешения кото-
рого никто и подумать не мог что-либо предпринять в церков-
ных делах. В Западной Руси были отдельные владыки: луцкий,
львовский, киевский и другие,— сильные каждый у себя в епар-
хии, но когда перед ними являлся какой-нибудь из восточных
патриархов, хотя бы из далекого Иерусалима или же совсем
проблематичной в XVI в. Антиохии, западнорусский епископ в
глазах своей собственной паствы отходил на второе место Но
восточные патриархи, паствой которых у себя дома являлась
по большей части местная буржуазия, давно стояли на почве
менового хозяйства. Церковные привилегии на турецком Во-
стоке были настолько практически ценной вещью, что их дав-
но продавали и покупали, как всякое другое благоприобретен-
ное право. Отчего было не торговать ими в других местах,
если находились покупатели? И вот, какой-нибудь антиохийский
патриарх, приехавший за милостыней на Русь, проезжая город
Львов, весьма охотно и без малейшего стеснения продает ме
стному „мещанству” не более, не менее, как полный иммунитет
по отношению к местному, львовскому, архиерею. Братство,
образованное львовской буржуазией (она упомянута в грамоте
на первом месте, но членами братства могли быть и шляхтичи,
и крестьяне), получало право не только ставить себе священ-
ника, которого епископ не мог отказаться посвятить, но и еле
дить за нравственностью всего вообще духовенства, не исклю-
чая и самого епископа, а если бы епископ вздумал не подчи-
ниться этому контролю, „таковому епископу сопротивляться-
всем как врагу истины”. Можно себе представить лицо львов-
ского владыки, когда он читал этот документ, против которого-
юридически он был однако бессилен, так как патриарх, хотя,
бы и антиохийский, был в церковной иерархии старше его.
Притом восточные владыки наезжали за милостыней часто —
можно было, в подкрепление антиохийской грамоты, добыть-
такую же от иерусалимского патриарха или, еще лучше, от
константинопольского: это было не сложнее, нежели в наши
дни купить какой-нибудь экзотический орден, вроде Льва и
Солнца. Можно было отмежеваться от местной церковной вла-
сти еще решительнее; рекордной, по-теперешнему выражаясь,,
является в этом случае одна грамота константинопольского
патриарха Кирилла, где епископ, который осмелился бы посяг-
55
путь на привилегии Крестовоздвиженской церкви (Луцкого брат-
ства), приравнивается к „святокрадцам", и ему сулится отлуче-
ние от церкви не только на этом свете, но и .по смерти"—на
веки вечные. Как было западнорусскому архиерейству не за-
скучать по „своем" начальстве, которое могло бы оградить его
от подобные неприятностей и восстановить год от года все
более утрачивавшуюся им монополию „вязать и решать*? Но
выработать местный патриархат было не так легко, при отсут-
ствии туземной государственной власти и при таком отсутст-
вии единодушия между самими владыками, что один из них,
случалось, выгонял другого из его резиденции пушками. Оста-
валось одно—опереться на соседнюю церковную организацию,
по силе и дисциплинированности далеко оставлявшую за собой
не только местную, но даже и московскую церковь. Такой ор-
ганизацией был католицизм. На этой почве и возникла Брест-
ская уния 1596 г.
Этот основной мотив унии — борьба западнорусского еписко-
пата с „засильем" восточных патриархов — чрезвычайно отчет-
ливо звучит во всех униатских документах эпохи и, прежде
всего, в самом главном из них—в том послании, с которым
обратились к королю Сигизмунду III западнорусские владыки в
декабре 1594 г. Их уполномоченный должен был говорить королю:
„Видя в старших наших, патриархах, великие негтроения и
нерадения о церкви божией и законе святом, видя их неволю,
видя, что вместо четырех патриархов сделалось восемь, видя, как
они живут на патриаршествах, как один под другим подкупа-
ется, как, сюда к нам приезжая, они никаких диспутаций с
иноверными не чинят, только поборы с нас берут и, набравши
откуда ни попало денег, один под другим там, в земле поган-
ской, подкупаются,— видя все это, мы, епископы, не желая да-
лее оставаться в таком беспорядке и под таким их пастыр-
ством, единодушно согласившись, хотим приступить к соедине-
нию веры и пастыря единого, главного, которому самим иску-
пителем мы вверены, святейшего папу римского пастырем
своим признать". В официальном документе, каким было это об-
ращение к королю, нельзя же было обойтись без патетических
фраз о развращении восточной церкви — в частной переписке
говорили проще и откровеннее. Один из творцов унии, убеж-
дая одного из своих товарищей, писал ему уже без всяких
претензий на моральный пафос: „Патриархи будут часто ездить
в Москву за милостынею, а, едучи назад, нас не минуют; Иере-
мия (константинопольский патриарх) уже свергнул одного мит-
рополита, братства установил, которые будут и уже суть гони-
тели владык: чего и нет,— и то взведут и оклевещут; удастся
им свергнуть кого-нибудь из нас с епископии — сам посуди, ка-
кое бесчестье! Господарь король дает должности до смерти и
не отбирает ни за что, кроме уголовного преступления, а патри-
арх по пустым доносам обесчестит и сан отнимет,— сам по-
суди, какая неволя! А когда поддадимся под римского папу, то
56
не только будем сидеть на епископиях наших до самой смерти,
но и в лавице сенаторской засядем, вместе с римскими епи-
скопами и легче отыщем имения, от церкви отобранные". Осо-
бенно не давали жить епископату братства: по словам тогдаш-
него киевского митрополита, львовский владыка (во Львове
было самое старое и самое сильное братство), „будучи в край-
нем томлении от братства", готов был поддаться не только
что папе, а хотя бы самому дьяволу—„врага душевного рад
был бы на помощь взять". Но братства были органами церковного
влияния буржуазии, а епископы были ставленниками крупного
землевладения. Инициатива унии как раз и принадлежала цер-
ковным феодалам: Кириллу Терлецкому, одному из епископов,
отстаивавших свои права артиллерией, Ипатию Потею, в миру,
до пострижения, сенатору и брестскому каштеляну (коменданту),
Гедеону Балабану, получившему львовскую кафедру по наслед-
ству от своего отца, тоже епископа львовского. Сведение Ге-
деона с енископии по жалобе братства и было тем событием,
которое дало непосредственный повод к унии. Дальше нечего
было ждать — не дожидаться же было, когда братства начнут
выбирать своих епископов Церковный конфликт сводился та-
ким образом к классовому, и православные по-своему были
правы, когда они впоследствии со злорадством указывали уни-
атам, что без буржуазии и униатская церковь все-таки обой-
тись не может, и что самый энергичный униатский епископ
Иосафат Кунцевич — сын сапожника Зато потомки знатных фа-
милий попадали теперь на кафедры двадцати лет и могли, не
проявляя особой энергии, просидеть на них до глубокой ста-
рости, не боясь мещанских „братств". До конца XVI в буржуа-
зия наступала, а церковный феодализм оборонялся. Теперь ста-
ло наоборот. Волынский депутат на сейме 1620 г. рассказывал
о том же Львове — центре буржуазного движения: „кто не
униат, тот в городе жить, торговать и в ремесленные цехи
принят быть не может, мертвое тело погребать(по православ-
ному обряду), к больному с тайнами христовыми итти открыто
нельзя". Вести легальную борьбу с униатской церковью, за спи-
ной которой стоял весь полицейский аппарат польской „госу-
дарственности", было немыслимо. А попытки борьбы револю-
ционной встречали немедленную и свирепую репрессию. Мятеж
витебских мещан, во время которого был убит Кунцевич, кон-
чился тем, что более 100 горожан из самых зажиточных были
приговорены к смерти — двадцать из них, в том числе два бур-
гомистра, были действительно казнены, остальным удалось бе-
жать, н) все имущество их было конфисковано; ратуша и пра-
вославные цепкви были разрушены. Нет ничего мудреного,
что западнорусское мещанство в таком положении все чаще и
чаще начинало вспоминать о казаках.
В обычном представлении запорожские казаки рисуются до
такой степени противоположными всему, что мы связываем со
словами „буржуазия", что классовое родство казачества и
57
мещанства теперешнему читателю, смотрящему сквозь призму
исторической р омантики, разглядеть не легко. Современникам,
для которых казаки были вполне реальной вещью, это удава-
лось лучше. Посол германского императора Эрих Лясота, быв-
ший в Запорожской Сечи в конце XVI в., говорил сечевикам,
жаловавшимся ему, что у них нет лошадей для похода в Мол-
давию, куда звал их император: „поднимитесь вверх по Днепру—
и вы сможете достать лошадей в своих городах и селах, где вы
родились и выросли и где у каждого из вас есть родные и зна-
комые*. А двумя десятками лет раньше польский хронист Мар-
тин Бельский так описывал низовое казачество: „Эти посполи-
тые люди обыкновенно занимаются на низу Днепра ловлей
рыбы, которую там же, без соли, сущат на солнце и тем пита-
ются в течение лета, а на зиму расходятся в ближайшие
города. как-то-. Киев. Черкассы и другие, спрятавши предвари-
тельно на каком-нибудь днепровском острове, в укромном
месте, свои лодки и оставивши там несколько человек на курене
или, как они говорят, на стрельбе". Эти показания вполне схо-
дятся с тем, что мы знаем о запорожцах из докумен ов: в древ-
нейшем из них, грамоте литовского великого князя Александра
(1499 г.), фигурируют казаки, приходящие сверху, от Киева и
Черкасс, на низовье Днепра рыбу ловить; часть улова они
должны были отдавать киевскому воеводе — по этому случаю
дана и грамота. Через сто лет связь Запорожья с Киевом была
еще настолько прочна, что в Киеве делалась запорожская поли-
тика: инициатива союза казаков с императором принад!ежала
некоему Хлопицкому, который в своем проекте основывался
именно на том, что он слышал в Киеве. В самой Сечи проект
наткнулся на затруднение, но совсем особого рода. Более под-
вижные демократические низы казачества были за поход
в Молдавию, но более зажиточные слои, среди которых видную
роль играли „владельцы челнов", и к которым принадлежала
запорожская старшина, не обнаруживали никакой охоты к сухо-
путной авантюре. Из описания этого эпизода у Лясоты мы
узнаем, что „демократическая, пролетарская дружина" была
организована весьма аристократически. Запорожское вече со-
стояло из двух „кол": одного, в котором совещалась старшина,
и другого „из простого народа, называемого у них чернью" (I).
В это последнее коло членов запорожской демократии есаулы
загоняли палками. Решения здесь постановлялись быстро и про-
возглашались с большой экспансивностью: с первого же сове-
щания „чернь" стала величать германского императора, бросая
вверх шапки и изьявляя готовность принять все условия, пред-
лагавшиеся его послом. Но это не имело никакого практиче-
ского значения: деловые переговоры все же таки пришлось вести
со старшиной. Та была несравненно менее уступчива, и дело
затянулось; тем временем „владельцы челнов" повели свою
агитацию, и скоро „чернь" высказывалась с такою же экспан-
сивностью против союза с империей, как раньше за него.
58
В конце-концов Лясоте так и пришлось уехать, не добившись
никакого практического результата: он должен был удоволь-
ствоваться „принципиальным" обещанием низового казачества
помогать императору против турок, да и за это пришлось за-
платить 8 тыс. золотых дукатов. Запорожская аристократия
умела блюсти интересы Сечи, где она была хозяйкой не только
в политическом отношении, конечно. Роль „владельцев челнов"
мы уже видели: помимо их, Лясота упоминает в числе „зажи-
точных казаков* еще „охотников", а современные документы—
„хуторян". Казак, как мелкий землевладелец, проник таким обра-
зом и за пороги, но здесь, в этих нетронутых местах, он пере-
мешивался еще с промышленником, вовсе однако же не похо-
дившим на горьковского босяка. Сечь была достойной предста-
вительницей мелкой казацкой буржуазии.
Особенности географического положения Запорожья созда-
вали здесь, помимо земледелия, охоты и рыболовства, еще
один промысел, который всего больше определял собою физи-
ономию низового казачества „Владельцы челнов" совсем не
потому только делали в Сечи и дождь, и хорошую погоду, что
суда были необходимы для рыбной ловли — рыболовная лодка
далеко не была таким ценным „орудием производства", как
мореходная чайка, необходимая отнюдь не для одного рыбо-
ловства. Северные берега Черного моря уже тогда были по-
крыты турецкими и татарскими поселениями, достаточно бога-
тыми и культурными, чтобы там было что взять. В „Белограде"
(Аккермане, Бессарабской губ.) был, по словам польского хро-
никера, „большой порт, из которого до самого Кипра пшеницу
с //одолии возили-, теперь через тот город сухим путем на
Очаков к Москве ходят только караваны". Автор тут же и
объясняет,—кажется, сам того не замечая,—почему упала аккер-
манская торговля: „из Белограда пролегает широкая дорога; на
которой казаки часто турецких купцов разбивают, и если
хотят добыть языка, то добывают его скорее всего именно
там". „Они (казаки) причиняют очень часто большую беду
татарам и туркам и уж несколько раз разрушали Очаков,
Тягинку, Белоград и другие замки, а в полях не мало брали
добычи, так что теперь и турки и татары опасаются далеко
выгонять овец и рогатый скот на пастбище, как они прежде
пасли, также не пасут они скота нигде, и по той (левой) сто-
роне Днепра на расстоянии десяти миль от берега..." Так
случайное указание польского летописца вскрывает перед нами
специальную причину постоянных столкновений уже не каза-
чества, а именно Запорожья с поляками: морские разбои низо-
вых казаков лишали крупное польское землевладение ближай-
шего рынка для продуктов его имений. Спор шел действительно
между „культурой" и „дикостью", как склонны изображать дело
новейшие польские писателивернее сказать, между двумя
1 А следом за ними и увлекшиеся их взглядами украинские историки,
наир., покойный Кулиш.
59
ступенями культуры — к северу от порогов была уже полука-
питалистическая Европа XVI в, к югу процветали нравы вре-
мен Святослава Игоревича. Стремление подчинить Запорожье
государственной опеке и прекратить губившее польскую тор-
говлю пиратство, с одной стороны, стремление не допустить
этой опеки и обеспечить за собою исконный „национальный
промысел”—с другой, составляют исходную точку всех столк-
новений Польши с Запорожьем, начиная с бунтов Косинского
и Наливайки до восстания Хмельницкого. Суть конфликта
опять-таки очень хорошо и опять-таки бессознательно намечена
тем же польским хронистом, которого мы уже цитировали выше
(Мартином Бельским). „Казаки нас наибольше ссорят с тур-
ками,— говорит он.— сами татары говорят, что если бы не
казаки, то мы могли бы хорошо с ними жить, но только тата-
рам верить не следует: хорошо было бы, чтоб казаки были,
но нужно, чтобы они находились под начальством и получали
жалованье... Если бы мы захотели привести в порядок казаков,
то это легко можно было бы сделать: нужно принять их на
жалованье и построить города и замки по самому Днепру и по
его притокам, что очень легко сделать, так как леса на остро-
вах имеется весьма достаточно,— было бы лишь к тому жела-
ние...”
В то время, когда писались эти строки, „желание” было уже
обнаружено в достаточной мере — уже в 1572 году король
Сигизмунд - Август назначил „старшего и судью” над запорож-
скими казаками, подчиненного в свою очередь коронному гет-
ману (главнокомандующему польской армией). Несколько позже
началась постройка замков (сначала в Кременчуге), откуда
польские гарнизоны могли бы „держать в порядке” Запорожье.
Но политика польского правительства в этом пункте не отли-
чалась выдержанностью: среднее землевладение, „шляхта”, гос-
подствовавшая в это время на сеймах, не склонна была очень
принимать к сердцу интересы украинских магнатов. Тем при-
ходилось самим заботиться о себе,— и первое казацкое восста-
ние Косинского носит чрезвычайно характерную физиономию
дуэли низового „рыцарства” с отдельными феодалами, сначала
Острожским, потом, когда Острожский оказался сильнее, чем
думали его противники, с Вишневецким, на победе которого
движение и оборвалось. Позднейшие украинские летописцы
уже этому моменту казацкой революции усваивали ту религи-
озную идеологию, которая должна была неразрывно "связаться
с казацким движением позднее. Но на самом деле Косинский и
его товарищи не выставляли еще никаких ни религиозных, ни
социальных лозунгов, их движение даже не было движением
всего казачества, а с другой стороны, в нем видную роль
играли и неказаикие элементы: сам Косинский был шляхтич.
Наиболее определенный пункт его программы заключался
в требовании казацкого „присуда”, т. е. упразднения феодаль-
ного суда и предоставления казачеству того же права выбирать
60
себе судей, какого давно добилась западнорусская шляхта.
Но не прошло двух лет со смерти Косинского, как мы имеем
перед собой уже весьма типичный казацкий бунт, со всеми его
классическими признаками — участием панских „подданных*, кре-
стьян, погромами католиков и униатов и т. д. То было разы-
гравшееся в 1595—1596 гг. и захватившее все Поднепровье, от
Могилева до Черкасс, восстание Наливайки и Лободы. Лозунг
„за православие против католицизма и унии* был поднят впер-
вые Наливайкой; его деятельным помощником был православ-
ный священник, его брат Демьян. Как понимали они борьбу
за православную веру, показывает их первое выступление, на-
правленное против известного нам инициатора унии Терлецкого.
Не будучи в состоянии достать его самого (тот был тогда
в Риме именно по делу унии), Наливайко со своими казаками,
во-первых, до тла ограбили имение его брата и жены этого
последнего, забрав у них все, что только было в их усадьбах
ценного; а затем экспроприировал ризницу Терлецкого, преду-
смотрительно спрятанную последним перед отъездом в одном
частном доме, что однако же не спасло ее от казаков. Затем, по
очереди, были ограблены все тянувшие к унии духовные и
светские феодалы, попадавшиеся на пути восставших. Но мы
напрасно стали бы искать каких-нибудь положительных шагов
со стороны Наливайки, с целью восстановить господство пра-
вославия: редко в истории так называемых „религиозных войн"
религия более наивно выдвигалась, как простой предлог, чем
здесь. Врагами православия очень быстро оказывались все, у
кого было что взять: рядом с епископами-униатами и католи-
ческими костелами Наливайко грабил и торговцев-караимов, и
православных мещан, которые сами, как мы видели, были про-
тивниками унии. Формулируя свои требования в письме к ко-
ролю Сигизмунду, Наливайко в сущности все сводил к тому,
чтобы польское правительство взяло его казаков на жалованье,
а самого Наливайку сделало над казаками гетманом. И еще
более откровенно та же мысль проводится в замечательном
письме другого героя восстания 1595—1596 гг., запорожского
кошевого Лободы, к гетману Замойскому: „Ты не требуешь от
нас услуг великому княжеству Литовскому и всей Речи Пос-
политой,—писал вождь низового казачества,— ты указываешь
на мир со всех сторон, со всеми неприятелями короны поль-
ской. За это да будет хвала Господу Богу за такой мир люду
христианскому, что он смягчил сердце каждому неприятелю
креста святого. Но если мы пришли в этот край, то причина
этого для всякого очевидна: в это зимнее непогодное время,
когда ты нас никуда не требуешь на услугу, Бог знает, куда
нам направиться; поэтому покорно и униженно просим, благо-
воли не заборонять нам хлеба-соли*. А так как на это гетман
мог бы ответить, что „хлеба-соли* достаточно забрал себе
Наливайко, то Лобода спешит откреститься от этого союзника-
конкурента: „что же касается того своевольного человека Нали-
61
х вайка, который, забывши почти страх Божий и пренебрегши
всем на свете, собрал по своему замыслу людей своевольных
и чинил большие убытки короне польской, то мы об нем ни-
когда не знали и знать не желаем*.
Письмо Лободы с совершенной определенностью ставит
перед нами причину собственно запорожского движения. Как
раз перед 1595 г. адресат этого письма, гетман Замойский,
в интересах молдавской политики Польши, избегая разрыва
с Турцией, строжайше запретил низовым казакам беспокоить
турок. „Национальный промысел* Запорожья был пресечен:
надо было найти где-нибудь вознаграждение за это. О том же,
что сделало экспедицию низового рыцарства за жалованьем (за
„стациями*, как это тогда называлось в Польше) народным
мятежом крупного масштаба, мы узнаем совершенно случайно
из одного описания конца восстания. Когда казацкий лагерь
был со всех сторон окружен коронными войсками и осажден-
ные вынуждены были вступить в переговоры, польский воена-
чальник, уже не раз нам встречавшийся на этих страницах,
гетман Жолкевский. потребовал от казаков, чтобы они по ука-
заниям находившихся в польском войске помещиков выдали
всех беглых крепостных, приставших к казачеству. Казаки от-
казались, и лагерь был взят штурмом, со страшным' кровопро-
литием— по одной версии; по другой — были выданы только
казацкие предводители с Наливайкой и Шаулой во главе
(Лободу перед этим убили сторонники Наливайки), и за это
Жолкевский уступил по остальным пунктам.
Восстание Наливайки дает нам уже стереотипную картину
казацких „рухов* вплоть до Хмельницкого. Картина очень не
сложна и складывается, приблизительно, из таких элементов:
прелюдией всегда является запрещение со стороны польского
правительства „национального промысла", страшно дорого обхо-
дившегося Польше, так как за каждый набег запорожцев турки
платили жестокими репрессалиями по отношению к южным об-
ластям королевства: запрещение морского разбоя вынуждает
низовых рыцарей искать „хлеба-соли* в другом месте, и они
почти инстинктивно, вместо того, чтобы спускаться по Днепру
вниз к Черному морю, начинают „выгребаться* кверху, в на-
правлении Киева. Здесь они быстро находят себе массу союз-
ников в придавленном новыми хозяйственными условиями кре-
постном крестьянстве и озлобленном унией мещанстве; начи-
нается борьба „за православную веру* и, фактически, за свободу
сельского люда: „посполитые* массами превращаются в казаков.
Польское правительство всегда оказывается неготовым И полу-
разрушенные замки Киевщины, Подолья и Волыни с их слабыми
гарнизонами становятся на первых порах легкой добычей вос-
ставших. Но проходит несколько месяцев, и на сцене появля-
ется медленно мобилизуемая коронная армия. К этому времени
первое увлечение народной массы успевает уже остыть; она
начинает смутно сознавать, что у казачества свои интересы,
62
-отдельные от поспольства, а казачество начинает также смутно
чувствовать, что превращение всех посполитых в казаков было
•бы весьма невыгодно для самого казачества. Военные неудачи
в столкновениях с польскими регулярными силами поспевают
как раз во время, чтобы быстро довести этот процесс разло-
жения до конца. Восставшие капитулируют, а польское прави-
тельство облегчает эту капитуляцию, стараясь не доводить
противника до крайности. Свирепо карая отдельных „здрайцев"
(мятежников), оно не стремится уничтожить тот порядок, кото-
рый создает мятежи; остается казачество, верхи которого прямо
берутся на коронную службу; остаются панские имения с их
барщиной и поборами, остается уния с ее бесконечной церков-
ной склокой. Проходит несколько лет, пары в котле вновь
накопляются, и, когда правительство Речи Посполитой, в веч-
ной заботе о хороших отношениях к Турции, вновь затыкает
клапан — закрывает запорожцам дорогу на юг,— происходит но-
вый взрыв.
Нужно отдать справедливость польскому правительству: оно
принимало все меры к тому, чтобы казацкая революция стала
своего рода perpetuum mobile. Но «вечное движение' на одном
месте так же немыслимо в истории, как и в механике. Эконо-
мическое развитие автоматически, без чьего-либо сознательного
вмешательства, обостряло классовые противоречия в деревне—
раздувало ненависть хлопа к пану. То же экономическое раз-
витие так же автоматически поднимало значение буржуазии и
делало для нее все более невыносимой ту своеобразную форму
феодального гнета, которая звалась „унией* и, как мы видели,
через церковь захватывала области, не имевшие ничего общего
с религией, мешала ремесленнику работать, а купцу торговать.
То же экономическое развитие, наконец, все больше и больше
стесняло казачество, стесняло чисто территориально прежде
всего, так как пустых земель становилось все меньше, и пан-
скому фольварку некуда было раздвигаться, не затрагивая
казацких хуторов. Захват казацких земель панами стоит на
одном из первых мест в жалобе, поданной послами Хмельниц-
кого на варшавском сейме летом 1648 г. Но и там, где у каза-
ков ничего не отнимали прямо, им становилось тесно хозяйни-
чать: денежное хозяйство все промыслы—и охоту, и рыбную
ловлю, и даже „национальный промысел* запорожцев — превра-
тило в выгодные статьи дохода, арендовавшиеся не хуже церк-
вей и монастырей. Народные песни надолго запомнили, как
казаку нельзя было ни рыбки в реке поймать, ни лисичку
убить, не заплатив предварительно „жиду-рандарю“, и жалоба
на то, что у казаков отнимают „их добычу — татар и татарчат
молодых*, стоит не на последнем месте в списке обид, приве-
зенном в Варшаву послами Хмельницкого. На последнем месте
здесь стоит православная вера... Надежда польского правитель-
ства найти среднюю линию среди этой отчаянной борьбы двух
.крайностей, экономически исключавших друг друга, была пол-
63
\ нейшей утопией. И хотя министры и генералы Речи Посполи-
той, можно думать, искренно желали быть умеренными, объек-
тивные условия желали и их радикалами против их воли. При-
няв решительную меру, они обыкновенно пугались; сделав
два шага вперед, они делали полтора шага назад, но, поминут-
но запинаясь, жалея о собственном радикализме, они все же
наступали на казачество все ближе и ближе и, невольно яв-
ляясь акушерами истории, делали решительный взрыв все неиз-
бежнее.
В этом наступлении польского „уряда" на казаков вообще
и на Запорожье в частности можно насчитать четыре этапа.
Первым — была попытка создания окончательного казацкого
„реестра", попытка выделить из жидкой массы казачества неко-
торый твердый осадок, „настоящих казаков", за которыми и
о тавить все казацкие права и привилегии слив остальных с
массою „штатского" населения. Эта более алхимическая, нежели
химическая>операция имела место после так называемого „Ку-
руковского дела" — восстания казаков (вызванного, разумеется,
запрещением похода на Турцию) в 1625 г. Побежденные на
Куруковом озере (около нынешнего посада Крюкова, на
Днепре), казаки должны были соглагиться на то, чтобы казац-
кое войско было ограничено 6 тыс. человек, внесенных в
„реестр", которые и получили самоуправл.ние и все казацкие
права по час(и охоты и других промыслов. Остальные, не во-
шедшие в реестр (выписанные из него, отсюаа „выписчики"),
должны были сравняться с „поспольством" и быть обезоружен-
ными. Но так как в это время у Польши шла война со шве-
дами. и про Ьессиональные солдаты, какими были казаки, были
крайне ценны, то само же польское правительство вербовало
«выписчиков» на коронную службу, уничтожая левою рукою то„
что оно только что сделало правою. Затем настояния турецкого
правительства, все чаще и чаще грозившего войной за казац-
кие набеги, заставили правительство польское от платонических
запрещений набегов перейти к мерам более практическим:
в 1635 году в начале Запорожья по планам французских инже-
неров была построена крепость Кодак, где постоянный поль-
ский гарнизон должен был бдительно следить, чтобы ни одна
запорожская „чайка" без разрешения начальства не смела про-
браться к Черному морю. Первый комендант Кодака вел дело
гак решительно, что не поззолял запорожцам ездить даже на
рыбную ловлю. Но при первом же восстании крепость была
моментально взята, и это повторялось при всех следующих
восстаниях. Бунт Павлюка и ©страницы (1638 г.) дал толчок
к следующему этапу: „ординацией" этого года было упразд-
нено казацкое самоуправление, и казаки были подчин ны пол-
ковникам, назначенным Речью Посполитой. Влияние этой меры
можно оценить по тому, что поведение назначенной правитель-
ством старшины было одним из главных предметов жалобы,,
поданной казаками, восставшими под предводительством Хмель-
64
ницкого. И наконец—это был последний удар,—видя, что Кодак
не помогает, у запорожских казаков отняли и уничтожили их
мореходные суда („челны"), оставив им только речные рыбо-
ловные лодки. После этой меры, которая, по мнению польских
политиков, должна была окончательно умиротворить низовое
рыцарство, новое общее восстание было совершенно неиз-
бежно.
Восстание Хмельницкого в своем первоначальном периоде
не отступало от обычной схемы. Личные обиды Чигиринского
сотника, которым так много места отдают историки, в действи-
тельности имели очень мало значения рядом с основной оби-
дой, нанесенной запорожскому войску истреблением челнов,
закрытием для низового казачества дороги к Черному морю.
Польская администрация поняла это сразу, и первое, что пред-
ложил королю Владиславу коронный гетман Потоцкий, как
только пришли первые слухи о начинающемся в Запорожье
движении, это „позволить казакам выйти в море". Об этом
отлично знали и сами казаки: „была воля королевская, чтобы
мы на море шли,—говорили послы Хмельницкого в Варшаве,—
и деньги даны, нам на челны*. Но организовать сразу морскую
экспедицию было немыслимо после того разгрома, который
произвели сами поляки, и Потоцкий должен был это признать:
„В один час этого не сделается, — писал он, — одни челны еще
не готовы, другие готовы, но не в таком порядке, чтобы на-
них можно было в море итти". А запорожцам приходилось вы-
бирать быстро, ибо они оказывались между двух огней. Было
два новых условия, обострявших положение так, как этого не
было ни в одном из предшествующих „рухов". Первое заклю-
чалось в том, что отмена казацкого самоуправления „ордина-
цией" 1638 г. временно погасила всякую партийную рознь
внутри самого казачества, во всем его объеме. Перед лицом
назначенных польским правительством полковников не было
больше ни „дуков", ни „нетяг"—первым, зажиточному слою,
теперь даже больше доставалось, потому что у них больше
можно было отнять. Личная история самого Богдана Хмель-
ницкого характерна именно для периода после 1638 года: до
того времени этот крупный хуторянин отлично уживался
с „лядской неволей" и делал карьеру в рядах реестрового,
состоявшего на королевском жалованье, казацкого войска. Но
эта карьера была теперь заперта для него и его сверстников—
в старшину попадали теперь не те, кого выдвигало зажиточ-
ное казачество, а тс, кого хотели видеть во главе казаков
польские паны. А история с Чаплинским показала ему—и пока-
зывала опять-таки всем его односословникам, таким же круп-
ным хуторянам, как он,— что дело идет не просто о „прекра-
щении политической деятельности" для них, что и „уйти в
частную жизнь" невозможно — и там достанут польские „уряд-
ники" и обидят, когда захотят. Потеряв хутор и сына, и люби-
мого коня, ограбленный и обиженный, Богдан Хмельницкий
б. Об Укржидж.
65
должён был понять, что никакая „легальная" борьба с админи-;
странней была невозможна, и, что было важнее, это поняли
все. Почти моментальный переход всех „реестровых", т. е. всей
более зажиточной части казачества, на сторону восстания сам
по себе не давал выбора запорожцам.	>
Другим условием, ЗсСтавлявшим низовое казачество спешить,
был новый фактор, который Хмельницкому удалось ввести в
игру< этим новым фактором была Крымская орда. Дружба
крымцев с казаками была очень не новым явлением: еще в 20-х
годах польскому правительству приходилось много хлопотать/
чтобы расстроить казацко-татарский союз. Но тогда эти отно-
шения были больше использованы Ордою, чем Запорожьем.
Мы часто видим казаков в Крыму, на службе той или другой
из боровшихся там за власть партий. Но никогда раньше крымцы
не приходили на Украину бороться за казацкие вольности.
Чтобы поставить дело так, нужна была недюжинная моральная
отвага. Было бы наивностью думать, — а Хмельницкий совсем
не был наивным человеком, —что татары даром, из симпатии,
к казачеству, вмешаются в междуусобную войну. Открытыми во-
ротами вПоднепровье они, конечно,должны были воспользоваться
для своего обычного дела: для того, чтобы вернуться в Крым,
„ополонившеся челядью", как возвращались из похода древне-
русские князья. „Ясырь", невольники и — опять, как в старое
время, — в особенности невольницы для крымцев составляли
главное, приходили ли они на Русь с Хмельницким или без
него, ибо это была главная статья их отпускной торговли. За
участие татар в игре приходилось платить несколькими десят-
ками тысяч украинской молодежи, которая пошла на неволь-
ничьи рынки Средиземного моря и Малой Азии. И украинцы
хорошо запомнили эту сторону войны Хмельницкого: до XIX в.
дожили песни, полные горького сарказма по адресу того, кто
призвал татар на Русь. „Погляди, Василь, на Украину,—говорит
одна из таких песен,—вон Хмельницкого войско идет, все па-
рубочки (юноши) да девушки, молодые молодицы да несчаст-
ные вдовицы. Парубочки идут—на дудочках играют, девушки
идут — песни поют, а вдовы идут — сильно рыдают да Хмель-
ницкого проклинают, чтобы того Хмельницкого первая пуля не
минула, а другая ему в самое сердце попала". Но зато военные
результаты достигнуты были этим отчаянным шагом самые
решительные: с Ордой вместе казаки на первых порах были
безусловно сильнее коронной армии. Ни Желтых Вод, ни Кор-
суни нельзя себе представить без Тугай-бея, начальника вспо-
могательного крымского отряда. И недаром так ценил дружбу
этого татарина „старший войска запорожского", как подписы-
вался Хмельницкий в эту пору. „Тугай-бей, брат мой, душа
моя, один сокол на свете, — говорил Богдан во время своей
знаменитой беседы с польскими послами (в Переяславле, в
феврале 1649 г.),— готов все сделать, что я захочу. Вечная
наша казацкая дружба, которой всему свету не разорвать".
66
А когда эта „вечная дружба" дала трещину, когда поляки по-
обещали хану такой же „ясырь" без всякой войны, Богдан й'а
самом верху своей военной славы, под Збаражем, оказался бес-
силен и должен был капитулировать на другой день после
блестящей победы. До самого союза с Москвой вопрос о том^
на чьей стороне татары, был совершенно равносилен вопросу:
кто сильнее на поле битвы?	;
Этот успех дала Хмельницкому не только его дипломати-
ческая ловкость, разумеется; момент был благоприятный, как
никогда: Крым переживал тяжелый экономический кризис, бога-
тый „ясырь* выводил Орду из тупика, Орде, значит, нужна
была война. С другой стороны, по мере того, как Польша
укреплялась на низовьях Днепра, запорожцы становились регу-
лярным войском на королевской службе, Крым чувствовал у
себя на шее врага, куда более опасного в будущем, чем казаки.
„Лупление чабанов" казацкой молодежью было вполне терпи-
мое сравнительно с возможностью, что татарские „шляхи" будут
перехвачены регулярной польской силой. Словом, экономика,
и прямо и косвенно, одинаково толкала крымцев на этот союз.
Старые малорусские историки стыдились его: Антонович и
Драгоманов весьма неохотно напечатали приведенную нами
выше песню и, видимо, непрочь были внушить читателю мысль,
что, быть может, она еще и неподлинная. Новые историки
склонны, пожалуй, даже преувеличивать значение факта, и
Грушевский, например, видит в татарском союзе главн/ю при-
чину „неслыханного в истории казацких войн успеха" Хмель-
ницкого. Сам Богдан, кажется, лучше видел причины своего
успеха, лучше понимал, что татары гарантируют только воен-
ную сторону дела и союз с ними только военный успех, а
успеха политического нужно искать иным путем. „Поможет
мне вся чернь, — говорил он в том же разговоре с польскими
послами,—до Люблина, до Кракова. Как она не изменяла (право-
славной вере), так я и ей не изменю, это—правая рука наша".
Причина „неслыханного успеха" в том и заключалась, что на
Украине поднялась „вся чернь", и только когда союз Хмель-
ницкого с чернью был разорван, ему не оставалось другого
выхода, кроме татарского, турецкого, шведского или москов-
ского союза’. Войны Хмельницкого с поляками резко распада-
ются на два периода: демократическую, крестьянско-мещанско-
казацкую революцию 1648—1649 гг. и чисто казацкие кампании
последующих лет. Разрыв Богдана с „чернью’ служит гранью
обоих периодов и в то же время меткой его наивысшего
успеха; после этого его влияние идет на убыль, как и его
слава.
1 Это признает и проф. Грушевский', но весьма характерно, он дает этому
не объективное объяснение—от несовместимости инт ресов казаков и „поспоъ-
ства *, а субъективное—от неумения Хмельницкого оценить значение народной
массы.
5*
67
Хлопское движение точно так же было лишь использовано
Хмельницким, а началось оно самостоятельно раньше, чем запо-
рожцы и крымцы пришли на Украину, и там, куда они еще и
не заходили. Еще Богдан сидел в Запорожье и вел переговоры
с сечевиками, а в вотчинах Вишневецкого было больше, чем
простое брожение: Потоцкий доносил королю, что воевода
русский (Иеремия Вишневецкий) отобрал у своих людей „не-
сколько десятков тысяч самопалов*, с которыми они собира-
лись итти к Хмельницкому. Движение в Галиции началось
задолго до того, как в этих краях показались первые отряды
казаков: масса восставшего крестьянства была, наоборот, „аван-
гардом армии Хмельницкого", по словам одного историка *.
Организационно этот авангард совсем не был связан с главными
силами: от одного из его вождей, Кривоноса, Богдан открещи-
вался не хуже, чем в свое время Лобода от Наливайки. Вос-
ставшие крестьяне уже в это время в глазах казацкого пред-
водителя были бунтовщики, которых он не усмирял еще только
потому, что они били поляков, значит в военном отношении,
как-никак, ему помогали. Один современный документ рисует
нам живую картину этой, не имевшей социально ничего общего
с казачеством, украинской пугачевщины. В одном галицийском
селе отряды восставших, „разбойницкие хоругви", начали с того,
что захватили замок, ограбили его и добром поделились. Потом
вернулись на село, одни на телегах, другие пешком, с женами
и детьми. Вся эта орда добиралась не столько до личности,
сколько до имущества панов: убегавших помещиков не тронули,
но забрали сундуки с их вещами, выпорожнили двенадцать
сусеков с мукой, пшеном, горохом, солодом, житом, на лошадях
въехали в гумно, забрали и оттуда овес, ячмень, горох, а самое
строение разобрали и бревна увезли. А чего не смогли увезти,
собрали в огромную кучу на дворе и зажгли. Это был, соб-
ственно, погром, а не вооруженное восстание, ио погромщиков
было столько, что небольшие отряды польской регулярной
конницы были бессильны против них, а главные силы были
связаны борьбою с Хмельницким и с татарами. Но движение
не ограничивалось деревенскими низами: уже и они имели своих
организаторов в лице духовенства. Почти в каждом погроме
мы видим в качестве руководителя православного священника.
Если верить показаниям одного попавшего в польские руки
казацкого шпиона, и высшее духовенство не было движению
чуждо: владыка луцкий Афанасий посылал будто бы казакам
порох и пули, владыка львовский — три бочки пороху. Один
священник говорил рассказчику: „У нас лучше вести, чем у вас,
мы один другому пишем, и так вести доходят до самого
Киева*. Письма важных духовных лиц ходили будто бы по
рукам между казаками. Еще сильнее было революционное дви-
1 С. Томашевський. Наро ml рухи в галицыЛй Pycl 1648 р. Записки наук*
Т-ва 1м Шевченка, т. XX1I1—XXIV, стр. 1э.
68
г	-------------------------
жение среди буржуазии. Мещане копили тоже порох и пули
для казаков, другие портили городские пушки, чтобы поме-
шать обороне против казаюв, третьи не останавливались даже
перед обещанием зажечь город в случае надобности для той же
цели. Львов Хмельницкий взял при помощи тамошних мещан,
указавших ему, где идет городской водопровод, и как его
перерезать. А в то время, как земля всюду тряслась, громадное
народное движение разрасталось час от часу, Хмельницкий
писал униженные просьбы польскому королю, уверяя его в
своих верноподданнических чувствах, и клялся всеми святыми,
что только нарушение казацких привилегий и вольностей заста-
вило его, Хмельницкого, взяться за оружие и призвать к себе
на помощь крымского хана. Стоит Речи Посполитой уважить
законные требования казаков, и все сразу прекратится. А в этих
требованиях нет ни звука ни о мещанах, ни о крестьянах, и
только православная вера упомянута на самом конце, как бы
для соблюдения приличия.
Требования Богдана Хмельницкого не оставались, правда,
на одном уровне за все это время. Первая их редакция, отно-
сящаяся’ к лету 1648 г., не идет дальше ограждения казацких
интересов в самом узком понимании этого слова. Первый пункт
жалобы, поданной на варшавском сейме, резюмирует их все:
„польское начальство обращается с нами, людьми рыцарскими,
хуже, чем с невольниками”. Казаки протестуют не вообще
против тяжести податей, а против того, что подати берутся
и с них, казаков; не вообще против непомерно высокого оброка,
а против того, что оброк берут с матерей и отцов казацких,
хоть их сыновья и на службе, „как с других хлопов”; не вообще
против барщины, а лишь против того, чтоб на барщину не гоняли
„наравне с мешанками” казацких жен; не вообще против стес-
нений права охоты, а на то, что даже на Запорожье право
казака охотиться обусловлено тяжелыми поборами. „И здесь,
на Запорожьи, не дают нам покою,—писал королю Хмельницкий
тем же летом,—не обращая никакого внимания на права и при-
вилегии, которые мы имели от вашего королевского величе-
ства, вольности наши войсковые и н с самих обратили в ничто”.
В феврале, следующего, 1649 г. мы слышим уже другое. Глаз-
ной причиной зла оказываются уже не польские „урядники”
с их злоупотреблениями, а уния: „неволя, горше турецкой,
которую терпит наш народ русский”; уния должна быть упразд-
нена: пусть остаются по старому греческая вера и римская
вера; что принадлежало православным до унии, пусть вернется
к ним. Воевода киевский, чтобы был „русского народу* и пра-
вославной веры, каштелян тоже; и чтобы они оба, как и митро-
полит киевский, имели место в сенате. К этому прибавляется
личное требование, касающееся только Хмельницкого,—выдача
его ворога Чаплинского; и одно общеказацкое требование,
тоже личного характера,— чтобы коронным гетманом не был
Иеремия Вишневецкий.
69
' За полгода перед тем требования были .сословными”, казац-
кими; теперь они становятся национально-религиозными. При-
чина перемены совершенно ясна: за это время Хмельницкий
победителем вступил в Киев, где его встречали, „как Моисея”,,
„спасителя и освободителя народа от неволи ляшской”, встре-
чала киевская академия и духовенство, как и следовало для
полноты картины, с одним из восточных иерархов, патриархом
иерусалимским, во главе. Движением завладела украинская
интеллигенция—буржуазная интеллигенция, ибо и борьба с унией
была, как мы видели, прежде всего, мещанским делом. Но мы
напрасно стали бы искать в официальных заявлениях Хмель-
ницкого демократических требований, выражавших настроение
той „черни”, которая была „правой рукой” Богдана, по его
собственным словам. Когда нужно было похвастать своей силой
перед польскими послами, „чернь" сыграла в последний раз
свою роль. Но даже в этой замечательной речи, которую до
сих пор сочувственно цитируют украинские историки, Хмель-
ницкий договаривается до обещаний, которые не мало уди-
вили бы хлопов, если бы те их услышали. Пообещав сначала,,
что ни одного князя и ни одной шляхетской ноги на Украине
не останется, Богдан затем и с ними готов был примириться—
„пусть с нами хлеб едят”: только бы войска запорожскога
слушали да на короля не „брыкались”. Нам еще ни разу не
приходилось останавливаться на этой черте „демократической,,
пролетарской дружины”—ее глубоком монархизме. Хмельниц-
кий не мог представить себе казаков без короля, как его дон-
ские собратья не могли бы представить себе Руси без царя
всех православных. Королевские привилегии, подлинные или
фантастические, составляли в его глазах юридическую основу
всех его требований. Он непрестанно уверял в своих верно-
подданнических чувствах и Владислава, и позже Яна Казимира.
Когда последний прислал ему знаки гетманского достоинства—
булаву и знамя,—он был этим весьма польщен, не меньше,
нежели какой-нибудь варварский король эпохи переселения
народов, получивши от императора консульские инсигнии. По-
беда над королевскими войсками внесла в этот монархизм
только то нового, что Богдан стал чувствовать себя немножко
ровней своему владыке: „хотя плохой я и ничтожный человек,
а все же Бог меня учинил единовластием, самодержцем рус-
ским'1. Но даже и в эту минуту, хотя он и пьян был, по соб-
ственному признанию, он не забывал, что „король королем
будет, чтобы карать и казнить шляхту, дуков, князей, но чтобы
был он в этом волен: согрешит князь—отрубить ему голову;
согрешит казак — и ему то же сделать”. Если у Хмельницкого
был какой-нибудь политический идеал, шедший дальше зна-
комых ему по опыту форм „государственности", то это был;
идеал не народоправства, хотя бы самого примитивного, а
централизованной абсолютной монархии, с военной дикта-
турой во главе, наподобие той, о которой мечтал Иван1
70
Пересветов. Только такие идеалы и могло выращивать За-
порожье.
В практической политике он руководился однакоже даже
и не этим идеалом, а просто ближайшими, насущными интере-
сами того класса, который он представлял,— буржуазии казац-
кой и неказацкой. Когда измена крымского хана под Збара-
жем поставила на карту все казацкие завоевания, Хмельницкий
очень скоро пошел на основное польское требование, которое
красной нитью проходит через все переговоры на протяжении
этих двух лет—„отступиться от черни, чтобы хлопы пахали,
а казаки воевали". Добившись утверждения королем Яном-
Казимиром всех казацких вольностей, запорожское войско
очень охотно согласилось „вместе с коронным войском, общими
силами, как давать отпор всякому пограничному неприятелю,
так и усмирять всяческие бунты*. И это не были пустые слова.
До нас дошло несколько универсалов Хмельницкого, показы-
вающих, что обещание „усмирять бунты®, т. е. помогать панам
обращать обратно в крепостное состояние только что завоевавших
себе свободу хлопов, понималось им вполне серьезно. В этих
универсалах „Богдан Хмельницкий, гетман, с войском его коро-
левской милости запорожским® предписывали, чтобы „поддан-
ные* и „нереестровые® (т. е. не внесенные в реестр казаки—
даже и они!) „панам своим были послушны, как прежде, и ника-
ких бунтов и своевольных поступков не учиняли®. А кто взду-
мал бы учинить какую ни есть кривду, того полковники киев-
ский и черниговский должны были казнить смертью без всякого
промедления. Другой универсал предоставляет право смертной
казни и самим панам, только под надзором казацких полковни-
ков. При чем для вящшего вразумления тут прибавляется, что не
один мятежный хлоп уже и казнен. Не будем удивляться, что
украинский народ в своих песнях так плохо поминает Хмель-
ницкого и так славит полковника Нечая, убитого поляками
именно в то время, когда коронные войска явились на Украину
снова, чтобы вместе с запорожцами восстановлять порядок.
3. УКРАИНА ПОД МОСКОВСКИМ ВЛАДЫЧЕСТВОМ.
Разрыв с „чернью® и ненадежность хана, который за хоро-
ший „ясырь® готов был продать кого и что угодно,—это после
Берестечка1 было уже совершенно очевидно, но достаточно
ясно было это и под Зборовым —делали для Хмельницкого не-
избежным союз с одной из „великих держав® восточной Европы.
Не считая Польши, с которой Хмельницкий вел войну, таких
1 Перед этой битвой (20 июня 1651 г.) московский агент доносил из Крыма:
„Татары говорят: если поляки окажутся сильнее нас и казаков, то мы против
ких стоять не будем, а заберем за выход у казаков жен и детей в полон и
приведем в Крым**.
держав было две: Московское государство и Швеция. Может
показаться, что упоминать эту последнюю страну как возмож-
ную союзницу казаков в борьбе с Польшей,—своего рода исто-
рический педантизм, объясняемый суетным стремлением пере-
числить все „исторические возможности', хотя бы и крайне дале-
кие от осуществления. На самом деле, оба союза, с Москвой w
с Швецией, объективно были одинаково возможны, и Хмель-
ницкий действительно колебался между ними до последних
дней своих, при чем в эти последние дни шведский союз был
большею реальностью, чем московский. Но он совсем не был
новостью. „От шведского короля,— говорил в 1657 г. Богдан
московскому послу,— я никогда отлучен не буду, потому что1
у нас дружба давняя, больше 6 лет": начало союза со шведами
довольно точно совпадает, таким образом, с Берестечком и с
окончательным разочарованием в крымском союзе. Своим скан-
динавским союзником Хмельницкий был очень доволен: „Шведы—
люди правдивые,— говорил он в той же беседе с окольничим'
Бутурлиным,— всякую дружбу и приязнь додерживают, слово-
свое держат". Правда, говорилось это не без того, чтобы уко-
лоть москвичей, которые слова своего не додерживали. Но Карл
X мог действительно обещать казацкому гетману нечто такое,,
чего от царя Алексея тот дожидался тщетно: положение вас-
сального государя, „удельного князя киевского", в своих вну-
тренних делах независимого от кого бы то ни было, а по внеш-
нему положению равного герцогу курляндскому или даже кур-
фюрсту бранденбургскому. И такие обещания на самом деле
были даны и приняты: в начале 1657 г. союз, считавший уже
шесть лет фактического существования, был окончательно офор-
млен. „Изменник" Мазепа мог бы найти весьма авторитетный
пример в подтверждение своего образа действий по отношению
к Карлу XII. Если в конце-концов Украина осталась в зоне
московской политики и, за исключением короткого эпизода
при Мазепе, никогда не была шведским вассалом, здесь оче-
видно виноват был не Хмельницкий лично. Идеалистическая
историография, конечно, всегда готова была дать этому факту
субъективное объяснение: русское и православное казачество не
могло примириться с зависимостью от иноверного и иноземного
государя. Но мы скоро увидим, что представительница право-
славия на Украине, киевская митрополия, с зависевшим от нее
духовенством, была самым упорным врагом, какого встречало
здесь московское владычество. Что касается русских симпатий
Хмельницкого и его товарищей, то не надо забывать, что в
рядах сражавшегося с ними польско-литовского войска было
сколько угодно русских. Вся шляхта Волыни, Подолии, поль-
ской Галиции и литовской Белоруссии была русской крови и,
по большей части, русского языка; главные деятели со стороны
поляков, в области дипломатии—Адам Кисель, на поле битвы—
знакомый нам Иеремия Вишневецкий, были русские, а первый
даже и православный. Казаки и сами заявляли, что считают
72
Киселя «своим*: но это нисколько не прибавило ему авторитета в
глазах казаков и не помешало его переговорам с Хмельницким
кончиться полной неудачей. А в припадках гнева на Москву
тому же Хмельницкому случалось говаривать, что он отдастся
в подданство турскому царю и вместе с турками и крымцами
будет ходить войной на московское государство. Хоть и ска-
занные в гневе, это не были пустые слова: до нас дошла гра-
мота султана Магомета IV (от декабря 1ь50 г.), где Богдан титу-
луется „голдовником* (вассалом) Турции, в знак чего ему и
жалуется от султана почетная шуба. А уж кто бы, казалось,
дальше был от казачества и по национальности, и по вере, и
по всему историческому прошлому, чем „неверные* турки?
Союзы государств и в XVII в., как теперь, определялись не сим-
патиями народных масс, а политическими расчетами руководя-
щих слоев,—симпатии же очень легко инсценировались и тогда,
как теперь, если руководящим слоям то было нужно. Когда
Богдану был нужен московский союз, посланцы царя Алексея
отовсюду слышали хвалы Московскому государству и выраже-
ния горячего желания«в государеву сторону перейти". Но пе-
реговоры и после этого шли не только с Москвой, а и с Шве-
цией, и с султаном, и венгерским правителем Ракочи, и если в
конце-концов ближе всех оказалась все же Москва, то это был
результат своего рода „естественного отбора*. Почему в этой
борьбе союзов московский оказался „наиболее приспособленным*,
хотя личные симпатии Хмельницкого и руководящих кругов
казачества к нему вовсе и не лежали, это становится ясно,
когда мы читаем переписку Богдана с Москвой с первых же
шагов восстания. В первых же письмах перед нами стоит чудо-
вищный, с точки зрения традиции, образ польско-московского
союза против казаков: едва узнав о восстаний запорожцев,
московское правительство сосредоточило под Путивлем 15 тыс.
человек. Формальным предлогом для этого был союз Хмельниц-
кого с крымским ханом и возможность нападения беззастенчи-
вых по части международного права крымцев на соседние рус-
ские области. Но казаки этому не верили и говорили, что
москвичи „в речи на татар, а более на самих нас хотели ляхам
помогать", как писал Богдан (20 июня 16-18 г., вскоре после
Корсунской битвы) хотмыжскому воеводе кн. Семену Волхов-
скому. Месяц спустя он писал путивльскому воеводе еще пря-
мее: „Не надеялись мы того от вас, чтобы вы ляхам, недовер-
кам, на нас, православных христиан, на братию свою, помощь
войсками своими давали...* Но московское правительство, по-
своему, было право: даже и позднее, когда Украина уже при-
знала московскую власть, беглые боярские люди и крестьяне
собирались в глухих лесах целыми ватагами и хотели итти к
Хмельницкому, надеясь найти на Украине и землю и волю. Но
в это время московская администрация, в союзе и единении с
казацкой, могла их хватать и вешать, а что было бы делать,
если бы казацкое государство стало совсем независимым? На
73
Москве значение того факта, что „чернь"—.правая рука" Хмель-
ницкого, понимали едва ли не лучше, чем сам Богдан. Поскольку
Московское государство было дворянским, а не боярским, оно
было ближе к казакам, нежели к польским панам: но поскольку
казацкая революция, в начальном своем периоде, была и кре-
стьянской, она была одинаково страшна и панской, и дворянской
„государственности". Хмельницкий должен был дать извест-
ный залог своей благонадежности, чтобы в Москве согласились
хотя бы разговаривать с ним. В 1653 г., когда запорожское
войско дало виденные уже нами блестящие примеры „восста-
новления порядка**, вопрос был только об условиях союза: прин-
ципиально дело могло считаться решенным. Но в 1649 г. для-
Москвы разумнее было держаться выжидательной политики:
а чем осторожнее были в Москве, тем настоятельней нужен
был Хмельницкому московский союз, или, по крайней мере,
благожелательный нейтралитет Московского государства. Как
польское восстание 1863 г. было раздавлено между Россией и
Пруссией, так казацкое восстание XVII в. было бы, вне всякого
сомнения, раздавлено между Москвой и Польшей, действуй эти
последние вместе. Разъединить их было основной дипломати-
ческой задачей гетманов и после Хмельницкого: но те иногда
разрешали эту задачу, становясь на сторону Польши, как это
сделал Выговский. В разгаре же борьбы с поляками Хмельниц-
кому не оставалось другого выхода, как искать московской
дружбы, независимо от того, был он сам, внутренне, другом.
Москвы или нет.
Московский союз был политической необходимостью для
казачества, как крымский был необходимостью военной. Нахо-
дясь в различных плоскостях, они, как это ни кажется на пер-
вый взгляд странно, и не мешали друг другу. Получив 27 марта!
1654 г. в качестве „вечного подданного" царя Алексея жало-
ванную грамоту на город Гадяч, Богдан через три недели,
16 апреля, писал крымскому хану, что и ему присяги он не
нарушит „на веки вечные", и сам, и все потомки его. Хана он
называет в этом письме „своим всемилостивейшим государем",
а насчет московского союза объясняет, что хану нечего от того
бояться: ведь всякий ищет „иметь побольше приятелей"; поляки
заключили же союз с венграми и волохами, отчего же ему,
Богдану, не подкрепить себя, с своей стороны, московской
дружбой? Но уже из этого совпадения двух союзов с двумя
обычно враждовавшими между собою государями видно, что
„подданство" на Украине понималось совсем не так, как пони-
мали его обычно в Москве. В первое время подчинение Укра-
ины московскому царю представлялось Хмельницкому в очень,
своеобразной форме. Мы знаем, что „сильный король" Речи
Посполитой был его заветной мечтой: ему казалось, что, когда
властная рука сверху обуздает панов, последние сразу притих-
нут и станут для казаков безвредны. Но у выборных польских
государей у самих не было другой опоры, кроме этих же паг
74
нов: могли они обуздать тех, от кого сами зависели? Иное
дело, если король будет иметь собственную силу, независимую
от польской аристократии,— такому королю легко будет справить-
ся с панами. Вот если бы королем стал государь московский, он
бы показал панам, как обижать казаков! ,Мы бы желали себе
такого государя-самодержца в своей земле, как ваша царская
вельможность,— писал Богдан в первом своем письме царю
Алексею (8 июня 1648 г.),— если бы была на то воля Божия,
да твое царское желание, сейчас же, не мешкая, на панство то
наступати,—мы бы со всем войском запорожским готовы были
услужить вашей царской вельможности!" В этом водворении
«православного крестьянского царя" на польский престол ру-
ками запорожского войска казацкий гетман (в переписке с Моск-
вой он уже тогда подписывался так, чего еше тщательно
избегал, пиша полякам) видел даже исполнение какого-то .пред-
вечного пророчества Христова", хотя едва ли сам сумел бы
•сказать, где его можно найти. Вначале Москва, так недавно
сама избавившаяся от польского царя, относилась однакоже к
„предвечному пророчеству" довольно холодно. За пятнадцать
лет перед тем Смоленск не удалось добыть обратно у поля-
ков—где уж тут, казалось бы, мечтать о польском престоле?
Только неожиданно блестящие успехи московских войск в на-
чавшейся в 1Ь54 г. войне (в первых числах июня сдался первый
„литовский" город Дорогобуж, а в августе московские вое-
воды стояли уже на старой литовской территории, под Моги-
левом; год спустя московский царь вступал в Вильну и, с бла-
гословения патриаршего, стал писаться „великим князем литов-
ским") выдвинули вопрос о польской кандидатуре Алексея
Михайловича в область практической политики. Но тут сейчас
же и обнаружилось, как близоруки были надежды запорож-
ского войска. Одна мысль о том, что московский царь, может
быть, сделается и королем Польши, крайне ослабила энергию
Москвы в борьбе с этой последней. Польские дипломаты систе-
матически манили царя Алексея престолом Речи Посполитой и
очень удачно выменивали на эти туманные надежды вполне
реальные куски занятой московскими войсками территории.
А к Украине будущий православный государь Польши стал так
относиться, что Хмельницкому пришлось искать подмоги у
Карла X шведского и Ракочи венгерского.
Надежды на всемогущего короля-царя, который смирит гор-
дых панов, поблекли у Хмельницкого впрочем еще гораздо
раньше. Не нужно забывать, что он, по собственному призна-
нию, „сделал то, чего не мыслил". Казацкие восстания до сих
пор всегда кончались неудачей, как только на театре войны
появлялась регулярная коронная армия: теперь случилось не-
слыханное: вся эта армия, с двумя ее главными командирами,
гетманами, оказалась в казацком плену. По той же переписке
Богдана с царем Алексеем видно, до какой степени самому ка-
.зацкому предводителю трудно было освоиться с таким неожи.
75
данно счастливым оборотом дела: взятие в плен гетманов
Хмельницкий прямо приписывает татарам, уменьшая свою воен-
ную славу к явной невыгоде для своей конечной цели—союза
с Москвой. Ряд новых побед приучил его к тому, что он силь-
нее, чем мыслил когда бы то ни было. Тон его переговоров с
московскими дипломатами становится все увереннее. Москва
ему еще очень нужна, но он говорит с нею уже почти, как с
равным. Вначале он, и бунтуя против Речи Посполитой, не мог
себе представить себя иначе, как польским подданным—мы
видим, что даже еще в разгаре революции он не переставал
уверять короля Яна-Казимира в своих верноподданнических
чувствах. Но это было в официальных документах, где каждое
слово взвешивалось: в застольной беседе, когда языки развя-
зывались, Богдан уже в феврале 1649 г. начинает называть
себя „единовластием русским". Эта мысль, что он, Хмельниц-
кий,—государь, государь новой страны, независимой, казацкой
Украины, мысль, которой раньше он сам испугался бы в трез-
вом виде, начинает сквозить все отчетливее в его внешней
политике—и в мелочах, вроде подыскивания для своего сына
невесты непременно из владетельного дома, хотя бы и неваж-
ного, молдавско;о. сквозит и в крупном—в его договоре с
Москвой. „Борони Боже смерти на пана гетмана (ибо всякий
человек смертен—и без того не может быть)...”—читаем мы в
одном из пунктов этого договора, и вы чувствуете, что это
не только договор каз щкого войска с московским правитель-
ством, но и договор двух государей, гетмана Богдана с царем
Алексеем. Наиболее полного выражения эта идея достигает в
одном из позднейших документов, грамоте Хмельницкого обы-
вателям Пинского повета, прибегнувшим к покровительству
войска запорожского. Проф. Грушевский справедливо отметил,
что в этой грамоте нет ни звука о Москве (если не считать
титула: „гетман войска его царской милости запорожского”)—
и это, без сомненья, характерно для тех отношений, в каких
стоял тогда к московскому правительству гетман: но может
быть, еще характернее обещание пинчанам протекции гетмана
с „потомками нашими и всем войском запорожским”. Богдан
чувствовал себя в эту минуту не только монархом, но и на-
следственным монархом, несмотря на выборы гетмана, которые
он. конечно, признавал теоретически, но это также мало делало
его демократом, как раньше казацкий „республиканизм” мало
мешал его верноподданническим чувствам к Яну-Казимиру.
Конечно, гетмана выбирают, но выбрать должны, разумеется^
моего сына: в этой формуле было мало логики, но психологи-
чески она как нельзя быть более понятна.
Защита казачества от панов уступает теперь место защите
своей внутренней политической самостоятельности от своих
союзников и покровителей. Объективное основание такой пере-
мены не нужно долго искать. Паны были сметены народной
революцией так чисто, что, когда они понадобились, пришлось
76
их завести заново. Прибегать против них к помощи земного
провидения в образе царя-короля, перед которым все равны,
не имело смысла. А московский воевода был реальностью,
которую можно было видеть необычайно близко, в соседнем
Путивле, откуда этой реальности ничего не стоило передви-
нуться немного на запад и очутиться в Переяславле или Киеве.
Богдан-инсургент 1648 г., может быть, и не поднял бы вопроса
о пределах воеводской власти на Украине,—не поднял бы, по
крайней мере, до той поры, пока не столкнулся бы с этой
властью на практике. Богдан-государь 1653-1654 гг. был подо-
зрительнее и предусмотрительнее. Петиции Хмельницкого
царю Алексею,—которые юридически, может быть, и не совсем
правильно называть „договором", потому что представители
московского царя, как известно, отказались по ним присягнуть,
к великому смущению казацкой старшины,—и носят прежде
всего этот политическиоборонительный характер. Обороняются,
во-первых, само собою разумеется, права и преимущества каза-
чества: „Сначала изволь, твое царское величество, подтвердить
права и вольности войсковые, как от веку было в войске запо-
рожском, которое по своим правам судилось и вольности свои
имело, чтоб в именья и суды его ни воевода, ни боярин, ни
стольник не вступались, в войсковые суды: пусть товарищество
так судит,— где три человека казаков, двое судят третьего".
Ближе всего к казачеству стояла шляхта: „Скасовав шаблею
козацкою" права и привилегии крупного феодального землевла-
дения, польского по культуре, католического по вере, казац-
кая революция не тронула среднего землевладения, русского и
православного: около 300 шляхтичей присягнуло в январе 1654 г.
царю Алексею вместе с казаками. Естественно было позабо-
титься и о них. Гетман просил, чтобы „они (шляхтичи) при
своих шляхетских вольностях пребывали и между собою выби-
рали старших на служебные должности (мы знаем, что добиться
выборного дворянского суда было крупным успехом литовско-
русской шляхты еще до унии с Польшей) и имения свои и воль-
ности имели, как при королях польских было, чтобы и другие,
видя такую милость твоего царского величества, стремились
под державу и могущую великую руку" московского царя.
Сохранение шляхетством своих „добр" в прежнем виде само
собою предполагало и сохранение в прежнем виде крестьян-
ских повинностей в этих „добрах", другими словами, крепост-
ного права. Казачество, использовав хлопское восстание в
борьбе с Польшей, вовсе не собиралось закреплять результаты
этого восстания, ломая традиционный общественный строй
Украины: оно ограничилось тем, что вобрало в себя экономи-
чески более сильные элементы поспольства, увеличив „реестр"
до 60 тыс., но сохранив его все-таки. Это сохранение реестра,
введенного некогда польским правительством против казаков,
теперь, когда польское господство было свергнуто, необычайно
характерно. Казаки меньше всего желали, чтобы права и воль-
77
ности войсковые сделались общим достоянием: реестр играл;
роль новейшего ценза, держа в стороне от власти слишком уже.
черную „чернь**. „Можнейшие пописались в казаки, а подлей-
шие остались в мужиках**,— такими словами одного документа
XVIII в. можно охарактеризовать социальные результаты вос-
стания Хмельницкого. Но, оставив при своих „звичних обов-
язках** массу поспольства, казачество не могло не позаботиться
о своем давнем союзнике—городской буржуазии: „чтобы в го-
родах начальство выбиралось из наших людей (т. е. украинцев),
на то способных, которые и обязаны будут управлять поддан-
ными твоего царского величества и правильно вносить в казну
твоего царского величества следуемые доходы**. Все эти „уряд-
ники**—„войты, бурмистры, райцы и лавники**—должны были,
очевидно, остаться такими же, какими были они при польском
господстве: как шляхетство осталось при своих „вольностях**,
так и города Украины—при своем „магдебургском праве**. Но
„политической стороной" оставалось одно казачество: в случае
смерти гетмана нового выбирали не все украинцы, а только
одно запорожское войско, притом оно выбирало совершенно
самостоятельно, только „извещая его царское величество**,—
^чтобы не было это для его царского величества тайной**.
А гетман имел даже право, хотя и ограниченное (Хмельницкий
желал неограниченного), ссылаться с иностранными государ-
ствами: Москва монополизировала только дипломатические сно-
шения Украины с главными московскими соперниками — Польшей
и султаном; послов от них гетман не имел права принимать,
ни к ним посылать: со всеми остальными он мог сноситься,
опять-таки, извещая Москву.
В свое время, в дни казацкого самоуправления, польское пра-
вительство играло на противоречиях классовых интересов вну-
три самого казачества—на вражде „дуков** и „нетяг**. Ошибка
ординации 1638 г. в том и заключалась с польской стороны, что
ординация, уничтожив казацкое самоуправление вовсе, на время
отодвинула на старый план всякие внутренние казацкие разно-
гласия, и „дуки“ выдвинули из своей среды гетмана Богдана.
Восстановление казацкой,—а не украинской,—автономии должно
было восстановить и прежние отношения внутри автоном-
ного казачества: и московское правительство не хуже поль-
ского сумело использовать классовую вражду казацкого верха
с казацким низом. Постепенное превращение казацкого го-
сударства в московскую провинцию, только управляемую
на особых условиях, было ближайшим результатом этого.
В три гетманства — Выговского, Юрия Хмельницкого и Брю-
ховецкого— процесс был почти закончен. Боярин Брюховецкий
был уже не столько „казацким государем**, сколько просто
наместником государя московского с особыми полномочиями.
А к началу XVIII в. это положение стало считаться на-
столько нормальным, что попытка Ивана Мазепы подражать
Хмельницкому в деле шведского союза значительной доле
78
даже самого казачества показалась настоящей государственной
изменой.
Москве необходимо было ассимилировать Украину по той
простой причине, что иначе московская „польская украйна" пре-
вращалась в бездонную бочку, и основная задача, из-за которой
только и стоило вмешиваться в казацко-панскую войну, колони-
зация пристепных южных уездов Московского государства ста-
новилась задачей неразрешимой. В Москве на каждого прибы-
лого черкаса смотрели, как на ценную добычу, и даже по по-
воду Хмельницкого одно время питали надежду, что, может
быть, он со всем „войском Запорожским" перекочует в москов-
ские пределы, на Донец: а теперь Украина начала полниться на
счет этих самых московских пределов. То явление, которое мы
отмечали уже выше, бегство великорусских крестьян в казач-
чину, продолжалось неудержимо и после смерти Хмельницкого.
„В это время,—говорит Костомаров о гетманстве Юрия Хмель-
ницкого,— Малая Русь сделалась притоном беглых людей и
крестьян из Великой Руси. Из уездов Брянского, Карачевского,
Рыльского и Путивльского от вотчинников и помещиков бегали
боярские люди и крестьяне в Малую Русь, составляли шайки
около Новгорода-Северского, Почепа и Стародуба, нападали
на имения и усадьбы своих прежних владельцев и делали им
всякие „злости и неисправимые разорения"1. Любопытно, что
интересы „можнейших" и московского правительства в этом
пункте совпадали: для казачества и свои „гультяи", просившиеся
в его ряды, были немалой докукой; что же было сказать о тех,
кто старался пробраться на Украину из-за московского рубежа?
Гетман Выговский (заступивший место Хмельницкого после
смерти последнего, 27 июля 1657 года) бил челом царю Алек-
сею, чтобы великий государь послал сделать перепись между
казаками, написать 60 тыс. и вперед бы гультяям в казаки пи-
саться было не вольно. Очень хорошо, что решено царских вое-
вод посылать по украинским городам: „этим в войске бунты
усмирятся; да хотя бы государь и в иных городах изволил во-
еводам быть, то у них бы в войске было гораздо лучше и смир-
нее; изволил бы великий государь послать в войско Запорож-
ское своих воевод и ратных людей для искоренения своеволия"2.
Найдя московское правительство в деле „искоренения своеволия"
недостаточно энергичным, Выговский ушел к полякам: кто его
поддерживал, достаточно ясно из договора, заключенного
им с Речью Посполитой в Гадяче (6 сентября 1658 г.). По од-
ной из этих знаменитых „гадяческих статей" король обязывался
„нобилитовать", возвести в шляхетское звание, казаков, которых
представит ему гетман; по другой, все уряды и чины в вое-
водствах Киевском, Брацлавском и Черниговском должны были
остаться в руках шляхты. Казацкая старшина и местное дво-
1 .Исторические монографии и исследования", т. XII, стр. 170—171.
’ Соловьев, Изд. .Общ. польза*, кн. III, стр. 20.
79
рянство сливались теперь и фактически, и юридически в один
класс.
В первую минуту Москва так испугалась неминуемой, ка-
залось, потери Украины, что московскому главнокомандующему
князю Трубецкому было дано полномочие—просто переписать
гадяческие статьи на царское имя, если Выговский согласится.
Но Москва напрасно беспокоилась: если царские воеводы не
хотели покончить с „своевольниками", дабы не нарушить необ-
ходимого для них на Украине неустойчивого равновесия, всегда
дававшего повод для московского вмешательства, то поляки не
могли этого сделать. Занятые в это время войной на других
театрах, они не в состоянии были предоставить в распоряже-
ние Выгсвского более 1500 человек коронного войска. С моск-
вичами преемник Хмельницкого справился только при класси-
ческой помощи татар, лишний раз оправдав поговорку: „За кого
хан, тот и пан“. Крымцы уничтожили московское войско (под
Конотопом, весною 1659 г.), но оставить их в стране для „под-
держания порядка" не пришло бы в голову самым жадным
до шляхетского ззания казакам. А между тем без жандарма
они обходиться уже не могли. „Благоразумнейшие из старшин
казацких молят бога, чтобы кто-нибудь или ваша королевская
милость, или царь взял их в крепкие руки и не допускал грубую
чернь до такого своеволия*1, писал польскому королю его гене-
рал, начальствовавший небольшим корочным войском на Украине.
Пришлось обратиться опять к Москве, и Выговский уступил
булаву сыну Хмельницкого, Юрию. Условия, предъявленные
Москве при этом случае казацкой старшиной, представляют со-
бой последнюю попытку отстоять казацкую автономию, как по-
нималась она при отце нового гетмана. Мы опять видим перед
собой казацкое государство, самостоятельно сносящееся с иными
странами—только с ведома своего союзника и покровителя; опять
находим просьбу, чтобы царских воевод на Украине не было,—
разве в одном Киеве. Но в 1659 г. выяснились уже кое-какие
новые пункты, о которых при Хмельницком еще не думали. Царь
русский и православный, принявший под свою высокую р\ ку
Украину, именно ради того, чтобы там не терпела больших обид
православная вера,—это была официальная мотивировка войны
с поляками,—должен бы, казалось, иметь в малороссийском пра-
вославном духовенстве своих ревностнейших слуг, главную опору
своего влияния. На деле, как только зашла речь о присяге мос-
ковскому государю украинцев, первые, кто от этого уклонился,
были шляхта и дворовые люди митрополита киевского. Сам
митрополит, хотя и признавал свою обязанность „за государево
многолетнее здоровье бога молить", одобрял однакоже поведе-
ние своего вассалитета в вопросе о присяге и упорно избегал
личного свидания с представителем московского царя. Такое
начало не обещало ничего доброго: и действительно, довольно
скоро в Москве узнали, что киевский митрополит и остальное
высшее украинское духовенство присылали к Яну-Казимиру
80
тайно двоих монахов „с объявлением, что им (митрополиту и
другим малорусским архиереям) быть с московскими людьми в
союзе невозможно, и они этого никогда не желали; Москва хо-
чет их перекрещивать: так чтобы король, собравши войско, выс-
вобождал их. а они из Киева московских людей выбьют и бу-
дут под королевскою рукою попрежнему"1. Московские люди,
в свою очередь, не оставались в долгу, и первый же московский
комендант Киева Н1чал с того, что отобрал часть земли у ми-
трополита и различных киевских монастырей для постройки на
этой земле укреплений. Хмельн ицкому приходилось в одно и
то же время искоренять крамолу среди украинского духовен-
ства и защищать это духовенство от слишком круто наступав-
ших на него московских порядков. Приходилось рядом с авто-
номией войска запорожского ставить автономию украинской
церкви: это и выполняли статьи, предъявленные казацкими пол-
ковниками кн. Трубецкому в Переяславле в октябре 1659 г.;
малороссийское духовенство должно было остаться таким же
выбо ным, как и казацкая старшина, а в духовном отношении
зависеть от патриарха не московского, а константинопольского,
к которому привыкли и с которым знали, как ладить. Но еди-
ного казачества уже давно не существовало, это и в Москве
отлично знали, да этого и старшина в своих пунктах не умела
скрыть. Она сама признавалась, как плоха у нее дома дисцип-
лина, прося, чтобы царь не принимал челобитий из Украины
иначе, как через гетмана или его представителя, и чтобы он
прислал в распоряжение гетмана московское войско. Но два
требования: „не мешайтесь в наши внутренние дела*4 и „защи-
тите нас от наших внутренних врагов14 взаимно исключали друг
друга, и Москва отлично поняла это. Коли гетман не может
обойтись без московского войска, чего же он чурается москов-
ских воевод? Нужно тебе войско, бери воеводу с ним. „Быть
царским воеводам с войском в городах Переяславле, Нежине,
Чернигове, Бреславле, Умани", ответили из Москвы на пункт о
воеводах. А затем, явно нелогично было ставить гетмана неза-
висимым правителем автономной Украины и в то же время приз-
наваться, что без московской поддержки ему не усидеть: тот,
при чьей помощи гетман только и может быть гетманом, оче-
видно, и есть настоящий хозяин Украины. Москва должна же
была знать, кого она должна будет поддерживать: пусть гетмана
выбирают, но под контролем московского правительства; пусть,
если угодно, меняют, но только с его разрешения. А что приме-
нимо к главе всей казацкой старшины, применимо и к ней вообще:
судить и казнить полковников гетман мог опять-таки только с
ведома и разрешения Москвы. Очевидно при такой постановке
дела, что сношений отдельных казаков и казацких „урядников"
с Москвой мимо гетмана никак нельзя было запретить. „Если
кто из войска запорожского к царскому величеству без гетман-
1 Соловьев, I, стр. 1674.
6. Об Украине,
81
ского листа и приедет, то царское величество велит дело
\ рассмотреть,—поучали в Москве казацких депутатов,—и если
которые люди станут приезжать по своим делам, а не для смут,
то царское величество и указ им велит чинить по их делам; от
которых же объявятся ссоры, то государь никаким ссорам не по-
верит и велит отписать об этом к гетману. Так гетман бы ни-
чего не опасался; если же исполнить эту их просьбу, то воль-
ностям их будет нарушенье, этим они вольности свои замыкают1*.
Точно так же, ограждая „вольности** украинского духовенства,
в Москве не согласились и на его автономию. „Митрополиту
киевскому быть под благословением патриарха московского,
потому что духовенство на переяславской раде приговорило так*.
А о том, что переяславская рада 1659 г. совещалась, окружен-
ная со всех сторон московскими войсками, обеспечивавшими
свободу прений, само собою разумеется, чтобы какие-нибудь
смутьяны ее не нарушили,—об этом что же было вспоминать?
Ведь сам же гетман просил, чтобы войск царских из Украины
не уводить.
Москва имела теперь против себя не только верхи казачества,
но и украинскую буржуазию, ибо западнорусская церковь, как
мы видим, была прежде всего буржуазной организацией. За это
московское правительство поплатилось еще одной военной не-
удачей: благодаря тому, что Юрий Хмельницкий, подобно Выгов-
скому, вынужден был „изменить** и присягнуть королю, повто-
рился Конотоп, и даже в увеличенном масштабе. В октябре
1660 г. вся московская украинская армия, под командой Шере-
метева, при Чуднове (около Житомира), должна была положить
оружие. Но политически Москва вела беспроигрышную игру::
чем резче проявляли сврю антипатию к московскому режиму
верхи, тем преданнее были низы Москве. А единственная опора
верхов после „измены", польское войско, оказалась так же слаба
при Юрии Хмельницком, как и при Выговском: на другой день
после Чуднова татары (без которых и здесь, конечно, не обош-
лось) ушли, а коронное войско, не получая жалованья, стало
бунтовать. Старшина опять волей-неволей начала думать о при-
мирении с Москвой, и на раде, где не было „черни** (как наивно
объясняли собравшиеся: чтобы избежать чересчур больших рас-
ходов), был выбран гетманом Сомко, дядя постригшегося в мо-
нахи Юрия Хмельницкого, тотчас же начавший уверять царя
Алексея в своей преданности. Но для Москвы подобные союз-
ники были уже не нужны: это была пройденная ступень и прос-
того повторения истории Выговского теперь было мало. Нужно*
было нанести старшине такой удар, после которого ей осталось
бы только сдаться на милость победителю. Предлог же не ут-
вердить Сомка гетманом—что без утверждения московского го-
сударя гетманом быть нельзя, об этом теперь уже не спорили—
был превосходный: гетмана должно выбирать все казачество,
„как старшие, так и меньшие**: а где же эти последние? Кто
их видел на выборах Сомка? Повести на этой почве демагоги-
I
ческую агитацию было крайне легко, и весьма скоро мы нахо-
дим депутатов от запорожской „черни" в очень дружеских раз-
говорах с московским воеводою кн. Ромодановским—тут же,
при них, третировавшим Сомка и его сторонников. Депутаты эти.
подпив, откровенно говорили, что они „сошлись затем, чтобы
перебить городовую старшину, которая обогащается на счет
простого народа*1.
Под видом демократической, „черной",рады подготовляли,
таким образом, просто погром старшины казацкими низами: и
программа эта была выполнена, как не надо лучше. Казацкая
демократия выдвинула кандидатом в гетманы Брюховецкого,
который сразу стал и официальным кандидатом московского
правительства: царский представитель разбил свой шатер рядом
с его ставкой, и Сомко со своими сторонниками должен был
итти во вражеский стан для того, чтобы принять участие в
выборах. „Их кармазинные, вышитые золотом жупаны, богатые
уборы на конях составляли противоположность с сермяжными
свитами и лохмотьями пеших, обнищалых, разоренных сторонни-
ков Брюховецкого, сбежавшихся отовсюду на добычу". Остав-
шаяся еще на стороне Сомка часть „черни", увидав своих у
Брюховецкого, стала массами покидать кандидата старшины.
Сомка прогнали с места выборов—не без содействия и москов-
ских войск, а потом отпраздновали свою победу грандиозным
грабежом всех его богатых сторонников, которых тут же, на
;раде, ободрали догола. „Брюховецкий исполнил свое обещание,
которое сооощали черному народу его пособники: он дозволил
грабить богатых и потешаться вообще над „знатными" в тече-
ние трех дней. По этому дозволению безобразное пьянство,
грабежи, насилия продолжались три дня, „знатных" мучили
беспощадно, никто за них не взыскивал, все обращалось в шут-
ку,—говорит самовидец.—Все имение тех, которые сидели в зам-
ке под стражею, было расхищено, так что у них во дворах не
осталось ровно ничего. Худо было всякому, кто носил карма-
зинный жупан; иных убивали, а многие тем спасли себя, что
оделись в сермяги"2. На место ограбленных, убитых и казнен-
ных—к числу последних принадлежал сам Сомко с ближайши-
ми сторонниками—поставлена была новая старшина, полковники
„из гультяйства запорожского", которые, из „голоты" ставши
(начальниками, прежде всего стремились материально использо-
вать возможно скорее доставшуюся им—бог весть, надолго ли?—
власть и оттого „имеяху всегда на мысли разграбление".
Главные вожди „черной" рати были пожалованы дворянами
московскими, а их начальник, Брюховецкий, стал боярином. За
такую царскую милость нельзя было не отблагодарить, и новый
гетман ударил государю челом—всей Украиной приехав в
Москву, просил, чтобы великий государь пожаловал, велел
1 Костомаров, ibid, стр. 280.
» ibid, стр. 295, 301—302.
83
малороссийские города со всеми принадлежавшими к ним ме-
стами принять и с них денежные и всякие доходы сбирать в
свою государеву казну, и послать в города своих воевод и
разных людей. А насчет церкви Брюховецкий оказался рати-
кальнее самой Москвы: прямо предложил, чтобы киевским
митрополитом был „святитель русский из Москвы". Московский
государь нашел, что это уже слишком, и пообещал только
снестись об этом с патриархом константинопольским.
Мы очень ошиблись бы, если бы подумали, что этот демо-
кратический гетман отсутствие „сепаратиша" выкупал какими-
либо социальными новшествами, проведенными ценою уступок
Москве. Ничуть не бывало. В этом отношении Брюховецкий
решительно ничем не отличался от своих предшественников.
Отдав in московскому царю доходы с украинских городов, он и
себя не забывал. Вдобавок к Гадячу—гетманскому домену со
времен Хмельницкого—он просил себе еще в личное, не по гет-
манской должности, наследственное владение целую „сотню"
(волость) в Стародубском полку, да еще мельницу под Пере-
яславлем. Всем полковникам своим новый гетман выпросил по
селу. И, наконец, не довольствуясь московскими войсками, ко-
торым теперь и не суждено было уходить из Украины, хло-
потал об организации постоянной гетманской гвардии „из
московских людей": „без таких людей мне никакими мерами
быть нельзя в шаткое время—меня уже раз хотели погубить,
да сведал во-время",—говорил он приставленному к нему мо-
сковскому дворянину Желябужскому. Москва могла быть до-
вольной,—несмотря на полный разгром старшины, Брюховецкий
не остался без противников. Буржуазия с духовенством во гла-
ве ненавидела новую старшину и боялась ее. Боярин Шере-
метев писал из Киева: „Теперь епископ, архимандрит печерский
и всех малороссийских монастырей архимандриты и игумены,
и приходские попы с мещанами в большом совете и соедине-
нии, а с гетманом, полковниками и казаками совету у них мало
за то, что гетм н во всех городах многие монастырские мест-
ности, также и мещанские мельницы отнимает, да он же, гет-
ман, со всех малороссийских городов, которыми великому госу-
дарю челом ударил, с мещан берет хлеб и стацию большую
грабежом, а с иных за правежем*. А Брюховецкий на вопрос,
чем успокоить „шатость" в малороссийских городах, отвечал:
„одно средство—когда эти города будут взяты государевыми
ратными людьми (после бунта, подразумевалось), то надобно
все их высечь и выжечь, и всячески разорить, также и села
около них. чтобы вперед в этих городах и селах жителей не
было"1. При таких отно пениях вождя голоты и зажиточного
мещанства (включая сюда и зажиточных казаков, проживавших
в городах, которые теперь охотнее писались мещанами, чем
казаками) пожива для московской дипломатии оставалась богатая
1 Соловьев, ч. 111, стр. 151, 158.
84
Если этой дипломатии пришлось по Андрусовскому пере-
мирию (1667 г.) отказаться от целой половины захваченной
было добычи—от всей Правобережной Украины, кроме Киева,—
в этом виноваты были не внутренние украинские условия, а те
тиски, в которые извне схватили Москву с севера шведы, с
юга турки, призванные правобережным гетманом Дорошенком.
Чего стоила Московскому государству тринадцатилетняя война,
мы увидим в следующей главе: начинать новую кампанию с
противниками посильнее расшатанной казацкими и крестьян-
скими восстаниями Речи Посполитой думать не приходилось.
Оставалось пользоваться тем, что в тех же тисках была и сама
Польша; но предложение—поделить Украину Днепром и тем
покончить спор—шло из Москвы. И даже уступка Киева была
для Московских дипломатов приятным сюрпризом: „свыше че-
ловеческой мысли**, писал об этом нежданном приобретении
Ордын-Нашокин. Насколько Москве был нужен мир, видно из
того, что она не отказалась заплатить бывшим польским поме-
щикам Левобережной Украины за их „скасованные козацкою
шаблею" права, правда, не совсем по их оценке: паны желали
получать по 3 млн. золотых в год, а московский государь отпу-
стил им 1 млн. единовременно. Но принципиально конфискация
латифундий Вишневецкого и других магнатов была все же не
без выкупа.
К этому времени впрочем не было уже недостатка в новых
магнатах: крупное землевладение возродилось так же быстро,
как и пропало. Об имениях гетманов, не уступавших Конец-
польским и Вишневецким, мы уже не раз упоминали мимохо-
дом. Но за гетманом шла и остальная старшина. „...Пожалуй
меня, подданного своего,—бил челом царю Алексею нежинский
полковник Василий Золотаренко (март 1660 г.),—и их, ясаула
Леонтия Бута и сотников Романа и Филиппа, за их к тебе, го-
сударь, верную службу, и за раденье, и за давнюю и за ныне-
шнюю работу: вели, государь, им дать вновь—Леонтию Буту,
ясаулу, сельцо Киселевку и Адамовку... а крестьянских дво-
ров в них с сорок, опричь казаков... сотника Романа в Не-
жинском полку селом Кистер... а в нем крестьянских дворов,
опричь казаков, со сто; глуховского сотника Филиппа селом,
называемым Гремячи... и в том селе крестьянских дворов с
шестьдесят, опричь казаков..." Брюховецкий в то время, ког-
да еще он не был гетманом, а был в оппозиции и обличал не-
правды Сомка и его друзей, говорил московскому посланнику
Ладыженскому: „У нас в войске Запорожском от века не быва-
ло того, чтобы гетманы, полковники, сотники и всякие началь-
ные люди без королевских привилегий владели мещанами и
крестьянами в городах и селах, разве кому король за великие
службы на какое нибудь место привилей даст: те только и
владели. А гетманской, полковницкой, и казацкой, и мещанской
вольности только и было, что если кто займет пустое место
земли, лугу, лесу, да огородит или окопает, да поселится со
85
своею семьей—тем и владеет в своей городьбе; а крестьян
держать на таких землях, кто сам собою занял, никому не
4 было вольно,—разве позволялось мельницу поставить; да и ви-
ном в чарки казаки не торговали: одни мещане торговали тог-
да и с того платили королю или панам, за кем кто жил...
А теперь гетман, полковники и прочие начальные люди само-
вольно позабирали себе города и места, и пустовые мельницы,
а черных людей отяготили так, что под бусурманом в Царь-
граде христианам такой тягости не наложено".1
Характеристика тех экономических условий, которые в свою
очередь „спасовали” завоевания казацкой сабли на Украине во
второй половине XVII в., так хорошо сделана одной новейшей
исследовательницей, что мы можем воспроизвести эту характе-
ристику здесь дословно, с небольшими оговорками, читатель
увидит, какими. „Хлеб, почти единственный продукт южной
полосы края, не имел сбыта ни внутреннего, так как население,
вообще говоря, не нуждалось в покупном хлебе, ни внешнего:
хлеб, по своей дешевизне и по затруднительности транспорта,
не выносил сколько-нибудь отдаленной перевозки. Чтобы об-
ратить хлеб в деньги, необходимо было его переработать.
И вот, первою страстною заботой каждого пана стало всеми
правдами и неправдами завладеть возможно большим числом
мельниц и мест, для них удобных, а затем и понастроить ви-
нокурен с возможно большим числом казанов, т. е. винокурен-
ных котлов. Свобода винокурения, предоставленная московским
правительством украинскому народу, была такой важной при-
вилегией, что, конечно, та более обеспеченная часть населения,
которая могла извлекать из этой привилегии непосредственные
выгоды, дорожила ею не менее, чем всеми своими политическими
правами и преимуществами. Водка распродавалась и на месте
по шинкам, выдерживала и отдаленную перевозку; паны даже
брали ее для распродажи с собой в походы, и куда бы случай-
ности войны ни загоняли наших воинов, всюду находил себе
рынок этот ходкий товар. Вторым предметом торговых оборо-
тов был скот, главным образом волы, которые так отлично
выпасались „вольны, не хранимы” на безграничном свободном
степу. Скот гоняли в Москву, в Петербург, гоняли и за грани-
цу. Главными заграничными местами были Гданск и Шленск
(Данциг и Силезия). Иной хозяйственный склад представляла
северная полоса края, собственно так называемый Стародубский
полк. Здесь имело место разведение промышленных растений,
главным образом конопли; более скудная почва, песчаная и
болотистая, покрытая лесами, давала побуждение искать в зем-
ле иных источников дохода. Предприимчивость обратилась на
устройство руден (заводы для добывания и обработки железной
руды), буд (поташных) и гут (стеклянных заводов); бортное
* Памятники, изданные Киевской археографической комиссией, III, стр. 425J
Костомаров, цит. соч., стр. 284.
.86
пчеловодство, исконный местный промысел, также обратило на
себя внимание панов, которые стали захватывать в свои руки
борти. Уряды Стародубского полка, в особенности, конечно,
стародубское полковничество, стали считаться завиднейшими
из урядов. Пунктами сбыта, в особенности для пеньки, служили
Рига и Кенигсберг. Наконец, для всего края издавна были про-
торены торговые пути на юг, в Крым, куда также находили
свой сбыт различные продукты и откуда вывозилась главным
образом соль*1.
К середине XVIII в. крупное землевладение на Украине если
и уступало по размерам имениям прежних польских магнатов,
то с вотчинным землевладением „Великой России" смело могло
помериться. В одном списке малороссийской старшины, от на-
чала царствования Елизаветы Петровны, мы находим Андрея
Полуботка, владеющего 1269 дворами, Кочубеев с 1193 двора-
ми, Галаганов и Лизогубов с 3-4 сотнями дворов. Все это—по-
томство гетманов, полковников, судей, есаулов и других казац-
ких начальных людей; с другой стороны, и старшина XVIII в.
сплошь состоит из крупных землевладельцев; за одним „ене-
ральным судьею" Горленком числится 232 двора, за другим,
Лисенком, даже 415, за „подскарбием енеральным* Скоропад-
ским—405 дворов. Казацкая Украина Хмельницкого за сто лет
успела превратиться в такую же дворянскую страну, какою бы-
ло Московское государство XVII в. Правда, это дворянство не
было настолько старым, чтобы его генеалогию можно было
возводить до времен мифических, и, по словам малороссийского
генерал-губернатора Румянцева, когда два украинских шляхтича
начинали считаться знатностью, один у другого без большого
труда находил в предках „мещанина либо жида". Но деньги
все исправляли—и какой-нибудь мелкий торговец-грек, ходивший
по Украине с коробом на спине, по заказу его правнука легко
превращался в знатного греческого выходца, ведшего свой род
чуть не от Палеологов. Сказочно быстрый рост новых лати-
фундий на почве, довольно основательно нивелированной рево-
люцией, дает нам зато великолепный случай наблюдать образо-
вание крупной земельной собственности без всякой помощи
феодальной традиции. Лишь в очень редких случаях украин-
ское крупное землевладение второй половины XVII в. было
простым продолжением того, что было до Хмельничины. Тако-
вы были главным образом церковные имения. Уже сам Богдан
очень заботился о том, чтобы в них все оставалось по-старому
и чтобы православная церковь от революции только выиграла,
ничего не потеряв. В одном документе 1652 г. гетман требует,
чтобы казаки поселившиеся на землях Никольского пустынного
монастыря в Киеве, обязательно отбывали в пользу владельца
земли все те повинности, на которые игумен монастыря пока-
1 А. Ефименко, Малороссийское дворянство и его судьба, „Вестник Евро-
пы", 1891 г., август.
87
зывал Хмельницкому „листы, права и привилеи давние”, выдан-
ные еще польскими королями: там, в остальной Украине, как
хочешь, а в монастырских имениях все должно было быть так, как
при „ляшской неволе”. Но в громадном большинстве случаев
„права и привилеи* приходилось создавать заново Самым про-
стым средством создания новых имений было, конечно, ростов-
щичество-средство классическое и универсальное, одинаково
знакомое как античной Греции и античному Риму, так и совре-
менной России1.Вот один случай, приводимый как типичный
пример несколькими историками. Один из Лизогубов дал казаку
Шкуренку в долг 50 злотых (10 руб.) и взял у него „в арешт”
его „грунтик*. Казак имел чем заплатить в срок,—у него был
скот, который он специально „выготовил” для продажи; но
Лизогуб принял меры, чтобы его должник не мог во-время до-
стать денег и оказался таким образом неисправным. Когда при-
шел срок, он попросту арестовал Шкуренка у себя надворе и дер-
жал две недели—тот скота продать и не смог. А затем управ-
ляющий Лизогуба оценил казацкий „грунтик” и отвел несчаст-
ного владельца к конотопскому попу, который и написал от
имени Шкуренка купчую на имя Лизогуба. Вырвавшись, наконец,
на свободу, злосчастный казак прежде всего поспешил достать
денег и принес их „пану”, но пан сослался на купчую и заявил,
что земля теперь его, панская, казаку на ней делать нечего1 2.
Рядом с этим универсальным способом применялись и более
специально украинские. Превратив Украину в военный лагерь,
Хмельничина все управление поставила на военную ногу: пол-
ковники и сотники совмещали в своей округе все власти в
своем лице—и судебную, и исполнительную, и даже законода-
тельную. Как всеми этими полномочиями пользовалась старши-
на уже во времена, весьма недалекие от Хмельницкого, пока-
зывает такой рассказ о полтавском полковнике Витязенке,
относящийся к 1667 г. Тот полковник „Козаков многих напрасно
зневажает, а иных и бьет напрасно; а жена де его полковнико-
ва жен козацких напрасно же бьет и бесчестит. А кто де,
козак или мужик, упадает хотя в малую вину, и их де пол-
ковник животы, все, и лошади, и животину, емлет на себя.
Да он же со всего полка согнал мельников и заставил на себя
работать, а мужики де из села возили ему, полковнику, на
дворовое строение лес и устроили де от себя дом такой, что
де у самого гетмана такого дому и строения нет”. Витязенко
грабил преимущественно движимость, но это был его вкус:
другие полковники при подобных же условиях отбирали и зе-
мельные участки3. Кроме того, каждый „уряд”, каждая войско-
вая должность давала право на известные натуральные повин-
ности крестьян—вначале небольшие: помочи при покосе, пере-
возка зерна на мельницу (мельницы были весьма обычным
1 Работа написана до Октябрьской революции. Редакция.
2 Целый ряд других примеров в назв. статье Ефименко, ibid, стр. 532.
3 Лазаревский, Очерки, 1, стр. 94 и в других местах.
68
натуральным вознаграждением за службу) и т. п. Но при пол-
ном отсутствии контроля легко было сделать из этих повин-
ностей каторгу, заставлявшую население разбегаться, куда
глаза глядят. „Обнявши они селцо Хмелевку в подданство,—
жаловались крестьяне на одного из подобных панов,—немер-
ными и несносными работизнами и податками нас утеснили для
того, чтобы смо по слободкам расходились, а ему чтобы грун-
та наша и дворы остались, яко с десяти тяглых человек один
только остался человек; прочие по слободам, оставивши свои
оседлости, мусели (должны были) разволоктися*.
Как видим, в большинстве случаев речь шла не только о
земле, а о земле плюс повинности сидевших на ней крестьян:
возрождалось, как мы уже упоминали, не только крупное земле-
владение, а и крепостное право. И это возрождение крепост-
ного права началось еще во время Хмельницкого: его послы в
Москве, Зарудный и Тетеря, выпрашивая себе имения, желали
чтобы они „были вольны в своих подданных, как хотя ими
урежати и обладати". Дискреционная власть казацкой старши-
ны не только над военным, но и над штатским населением своего
околотка, над „посполитыми", чрезвычайно облегчала создание
нового подданства в пользу новых панов—мы уже видели
достаточно примеров этого. К началу XVIII в. почти все повин-
ности и поборы с посполитых, существовавшие перед восста-
нием Хмельницкого, действовали снова в полной силе1. Го-
раздо любопытнее, что и процесс закрепощения казаков,
начатый Вишневецкими и их собратьями в конце XVI в., после
небольшого перерыва продолжался с прежней интенсивностью^/
Закрепощение было здесь прежде всего неизбежным спутни-
ком обезземеления: лишенный земли казак не имел возможности
отбывать военную службу и уже тем самым падал до положе-
ния посполитого, из шляхтича второго сорта становился мужи-
ком. С чрезвычайной простотой и выразительностью обрисова-
но это превращение в одной купчей начала XVIII столетия.
„Мы, нижепоименованные, чиним ведомо сим нашим писани-
ем,—читаем мы здесь,—что хотя покойные отцы наши, а по
них и мы, козацко, а не посполито служачи, воинскую повин-
ность до сих времен отбывали, однако же теперь, до крайнего
убожества и скудности пришедши и не будучи в силах впредь
службы козацкой отбывать, продали мы его милости Игна-
тию Галагану, полковнику прилуцкому, дворовую землю нашу,
на которой хаты наши построены, где мы, продолжая жить,
обязываемся служить пану полковнику посполито, а некозацко
и всякие повинности отбывать и на будущее время неповинны
уж бу (ем ссылаться на наш козацкий чин, чего ради и сие
наше писание до рук его милости пана полковника прилуцкого
выдаем". Мы не знаем, дожидался ли этот Галаган естествен-
1 См. их перечень по данным малороссийской коллегии и верховного тайно-
го совета, приводимый Л. Ч. в его ст. „УкраТна П1сля 1654 року".Записки наук,
т-ва 1м Шевченка, т. XXX, стр. 38.
89
ной смерти казацкого звания у своих будущих подданных,—но
у одного из его родственников на это нехватило терпения, и
хон посылал своих „куренчиков" (нечто среднее между весто-
выми и вассалами, но у нового панства были и настоящие вас-
салы, называвшиеся по-старому „боярами") „с оружием, как
надлежит воинскому человеку, по козачьим дворам и дворы их
разорял: в хатах двери и окна снимал, забирал скот и взятым
скотом лозу, колоду дерева, что найдет во дворе и что ему
понадобится, в свой двор перевозить приказывал. А кто с того
принуждения ему, Галагану, быть подданным подпишется, тому
.все забратое возвращается".
„Аусская история с древнейших времен", т. 11,
стр. 110—169, Соцэкгиз, 1933 ».
90
ДЕКАБРИСТЫ.
II.
Я остановился, тт., на характеристике движения, известного-'
под именем декабристского, и именно на том моменте, когда
начался перелом в идеологии, с одной стороны, русских поме-
щиков в силу падения хлебных цен, с другой стороны, русских
фабрикантов в силу того, что правительство после некоторых
колебаний решительно вступило на путь покровительственной
политики, при чем Александр I решился даже порвать с Прус-
сией в таможенном отношении, несмотря на то, что король
Пруссии был его личным другом. Александр написал прусско-
му королю письмо, в котором указывал, что от процветания
промышленности в России зависит вся судьба страны и что во
имя этого процветания промышленности он должен наложить
запретительные пошлины на произведения прусской мануфак-
туры, проникающие в Россию.
Казалось бы, что все движение декабристов при этих усло-
виях должно было сойти на-нет, тем более, что так называемое
декабристское движение в своей первоначальной массовой фор-
ме вовсе не было революционным. Союз Благоденствия суще-
ствовал почти открыто, в его уставе не было ни одного рево-
люционного параграфа, о существовании его было известно
Александру, который не принимал никаких мер против него. Это
была попытка прогрессивных кругов дворянства и в некоторой
степени промышленников убедить Александра I европеизировать
Россию, приняться за крестьянскую реформу, заменить самодер-
жавие каким ни на есть правовым порядком. Но Александр I
смотрел на вещи главным образом с точки зрения внешней, а
не внутренней политики. Внешняя же политика внушала ему
все меньше и меньше либеральных настроений. Однако, это
расхождение взглядов либеральной массы и царя не доходило
еще до открытого разрыва обеих сторон. Правда, насчет Алек-
сандра писали всякие непочтительные стишки вроде „Ноэля*
Пушкина, но в этом уже особенность либерализма, что он го-
91
раздо острее бичует на словах ту власть, против которой он
идет, чем действует на практике. Так было и в 1905 году, когда
накануне революции будущие кадеты выступали чрезвычайно
революционно на словах, а впоследствии, когда народ поднялся,
говорили, что это „безумие стихии* или „стихия безумия*, и
стали содействовать правительству в подавлении движения.
Тем не менее, мы видим, что декабристское движение завер-
шилось попыткой восстания в Петербурге 14 декабря 1825 г.
и настоящим восстанием Черниговского пехотного полка на юге
в конце декабря того же года. Движение, само по себе не ре-
волюционное, превратилось затем в настоящую революцию,
правда, в революцию выкидыш, но которая во всяком случае
дошла до картечи.
Естественно возникает вопрос, откуда же взялась такая пере-
мена? На этот вопрос в форме персональной, личной, уже дав-
но ответил Герцен. Одновременно с тем, как Александр I, на-
пуганный восстанием Семеновского полка и военными восста-
ниями в Испании, в Неаполе, в Пьемонте, на время отложил
в сторону всякие разговоры о конституции, был распущен и
Союз Благоденствия, и остатки этого союза законспирировались
в настоящие тайные общества, в настоящий заговор, во главе
которого стоял Павел Иванович Пестель, командир Вятского
пехотного полка. Так изображает дело Герцен, как мы видим,
не совсем точно. Тут сама личная оболочка представляет отра-
жение отчасти художественной манеры Герцена, отчасти его
мелкобуржуазного миросозерцания. Но факт подмечен верно: дей-
ствительно, если декабристское движение приняло более острую
революционную форму, то это было благодаря вмешательству
Пестеля, точнее говоря, благодаря выступлению на сцену мелко-
буржуазного крыла декабристов. Это мелкобуржуазное крыло
подняло движение в тот момент, когда крупная буржуазия, уча-
ствовавшая в декабристском движении, отложила в сторону
всякую надежду на конституцию. В это время мелкобуржуазное
крыло стало превращать конституционное движение в республи-
канское, и во главе этого движения стоял Пестель. Позвольте
дать вам несколько отрывков из „Русской правды*, основного
произведения Пестеля, где он формулировал свои идеалы так
отчетливо, как ни один другой из декабристов. Прежде всего,
два отрывка из показаний Пестеля, где он рассказывает, как
у него сложилось революционное настроение:
„Обратил [я] также мысли и внимание на положение народа,
при чем рабство крестьян всегда сильно на меня действовало, а
равно и большие преимущества аристокрации, которую я счи-
тал, так сказать, стеною, между монархом и народом стоящею
и от монарха ради собственных выгод скрывающею истинное
положение народа*...
„Мне казалось, что главное стремление нынешнего века со-
стоит в борьбе между массами народными и аристокрациями вся-
кого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных
92
основанными. Я судил, что сии аристокрации... суть главная пре-
пона государственному благоденствию и притом могут быть
устранены одним республиканским образованием государства*1.
В своей „Русской правде", говоря о том, как организовывать
народное представительство, он юворит: можно было бы при
помощи народного представительства достигнуть того то и то-
го-то, но не так-то было. „Порабощающая сила аристократов и
богатых вмешалась в сие дело и превратно представила толко-
вание, вследствие коего во многих представительных государ-
ствах предоставлено участие в избрании представителей одним
только богатейшим людям, за исключением большинства граж-
дан. Таким образом, заменяет в тех государствах аристократия
богатства аристократию феодализма, и народы не только ни-
чего не выиграли, но даже, напротив того, в некотором отно-
шении еще в худшее приведены политическое положение, ибо
в насильственную поставлены зависимость от богатых*9.
Итак, первой характерной чертой Пестеля является то, что
он враг крупной собственности вообще, как буржуазной, так и
феодальной. Всякий крупный собственник является для него
врагом народа. Прошлый раз я приводил вам отрывки из Бен-
жамена Констана о цензе. Вы видите теперь, до какой степени
Пестель стоит на иной точке зрения. Для Бенжамена Констана
имущественный ценз есть вещь сама собой разумеющаяся. Вы
помните его слова, что бедные не более заинтересованы в уп-
равлении государством, чем иностранцы, и не разумнее детей.
Пестель яростно восстает против этого взгляда. Это отрицатель-
ная сторона. Теперь возьмем положительную сторону; она еще
более любопытна. Прежде всего, Пестель чрезвычайно хорошо
помнит об одном русском сословии, о котором говорилось
обыкновенно очень мало не только во время Пестеля, но даже
во время гораздо более позднее. За исключением „проклама-
ции к молодому поколению", которая приписывается Михайло-
ву, а на самом деле написана Шелгуновым в начале 60-х годов,
я не знаю ни одного революционного документа, который спе-
циально занимался бы судьбою мещан. Это чрезвычайно харак-
терно, потому что показывает, до какой степени у нас город-
ская мелкая буржуазия играла малую политическую роль в
противоположность той роли, которую она играла на Западе.
Во Франции на нее опиралась та фракция якобинцев, во главе
которой стоял Робеспьер. У нас же мелкая городская буржуа-
зия никакой роли не играла и на нее никто не обращал внима-
ния, кроме прокламации, о которой я говорил, и Павла Ивано-
вича Пестеля, который посвятил ей особую главу в „Русской
правде". Здесь он дает характеристику мещанства и говорит:
„Из всего здесь объясненного явствует, что прежнее прави-
тельство не только не обращало благодетельного внимания на 1 2
1 „Дело" № 394, лл. 109 об. и 110.
2 „Дело“ № 10, л. 254 об.
93
сословие мешан, но даже, напротив того, как будто с намере-
нием выдумывало все постановления, могущие сие сословие уг-
нетать и превращать всех мещан в поденщики, которые бы с
трудом могли доставлять себе дневное пропитание и то без
надежды на дни старости и болезни. Для отвращения сего
зла постановляются следующие главные правила, кои временное
Верховное правление обязывается привести в полное и надле-
жащее исполнение: 1) объявить, что мещанство не будет более
считаться отдельным сословием народа и что мещане, поступая
в общий состав российского гражданства, должны быть припи-
саны к волостям и могут приписываться к любой волости на
основании общих правил, не имея обязанности непременно со-
стоять к городу приписанными; 2) уничтожить цехи и дозво-
лить мещанам заниматься тою или теми отраслями промыш-
ленности, какие заблагорассудят для себя избрать, и совокуплять
и переменять оные как им угодно; 3) распространить на мещан
все права, даруемые новым порядком вещей всякому российско-
му гражданину"* 1.
Но мещане представляли из себя не единственный разряд мел-
кой буржуазии в России. Кроме мелкой буржуазии городской, у
нас была мелкая буржуазия сельская, в это время, при господ-
стве крепостного права, еще менее многочисленная, чем го-
родская Но Пестель и о ней вспомнил, и в одном из следую-
щих параграфов он занимается «состоянием вольных земледель-
цев", т. е. мелких земельных собственников, которых было очень
мало, вольных крестьян, которых также было очень мало, ма-
лороссийских казаков, которых было еще меньше, „панцырных
бояр", однодворцев, колонистов и разных других. „Они все под-
лежат одинаковому значению и мероприятиям, и поэтому все,
что здесь будет сказано о вольных земледельцах, относится ко
всем без исключения"2.
Сейчас мы увидим, как Пестель заботится об этих вольных
земледельцах. В основу будущего устройства России Пес-
тель кладет своеобразную национализацию земли, которая, ко-
нечно, связана с экспроприацией земли у частных владельцев.
Пестель предполагал национализировать все имения выше 5000
десятин без вознаграждения и ниже 5000 десятин с вознаграж-
дением. Тут мы видим его обычную тенденцию, направленную
против знати. Но для вольных земледельцев национализация
земли, по Пестелю, должна производиться на условиях гораздо
более выгодных. Он говорит: „Ежели где-нибудь необходимым
окажется включить в состав общественной собственности частную
землю какого-нибудь вольного земледельца, то сей вольный зем-
леделец имеет быть в полной мере за сию землю вознагражден
или денежною платою, или выдачею ему в собственность из ка-
зенных земель такого участка, который бы в ценности своей рав-
1 „Дело* № 10, л.л. 128 об. и 129.
1 „Дело* № 10, л. 135.
94
нялся участку земли, у него отнятому. Все же земли, принад>-
лежащие ныне в частную собственность вольных земледельцев,
коих ненужным окажется включить в общественную волостную
собственность, имеют оставаться в вечном потомственном вла-
дении нынешних владельцев на основании общих правил11.1
Таким образом землю вольного земледельца фактически нель-
зя трогать. Эти земли не захватываются общим процессом на-
ционализации, а если по тем или иным условиям вольный зем-
леделец должен будет лишиться своего участка, то он обязатель-
но должен получить или полную сумму его стоимости, или же
такой же участок в другом месте.
Возникает вопрос: откуда же у Пестеля взялись эти мелко-
буржуазные тенденции? Ведь Пестель сам происходил из ари-
стократии: он был сыном сибирского генерал-губернатора, был
кавалергардским офицером, а в данное время—полковником, ко-
мандиром Вятского пехотного полка. Что же у него могло быть
общего с мелкой буржуазией? На это я отвечу вопросом: а что
общего с мелкой буржуазией у Герцена? Герцен также сын
богатого помещика и вдобавок сам богатый человек. Относи-
тельно же Пестеля мы знаем, что у него, повидимому, вовсе
не было имения и едва ли не все его достояние заключалось
в жалованье и той небольшой части семейных доходов, кото-
рую он получал от братьев, так что он не эксплоатировал кре-
постных людей непосредственно. Но вообще говоря, вовсе нет
необходимости, чтобы Пестель сам принадлежал к мелкой буржуа-
зии. Маркс давно сказал, что идеологи мелкой буржуазии вов-
се не обязательно лавочники. Для них характерно то, что их
миросозерцание не выходит за пределы миросозерцания лавоч-
ника. Так, для Пестеля характерно именно то, что его миросо-
зерцание не выходит из круга мелкобуржуазных представлений.
В связи с этим он обращал внимание на те элементы русского
общества, на которые он мог опереться, совершенно так же,
как марксист Плеханов, сын помещика и интеллигент, сам на
фабрике не работавший, тем не менее учитывал в качестве
единственной опоры революции рабочий класс, потому что его
миросозерцание, его марксистская идеология включала в себя, как
составную часть, главную роль в революции рабочего класса.
Так же точно Пестель (и это свидетельствует о чрезвычайно
высокой его сознательности) искал опоры в мелкой буржуазии,
и хотя эта опора была чрезвычайно слабой, но он выдвигает всю-
ду на первый план вполне сознательно мелкую буржуазию.
Итак, Пестель имеет все основания быть названным идео-
логом мелкобуржуазного крыла декабристов, и с этим тесно
связаны основные черты его политической физиономии Прежде
чем перейти к этой его политической физиономии, я скажу о
его социальной программе. Эсэры, конечно, считают ее социали-
стической, а Пестеля считают родоначальником эсэров, но в
1 .Дело1* № 10, л. 136
95
моих глазах это нимало не делает его социалистом. В своей про-
грамме он исходит из национализации земли, которая (земля)
'должна быть разделена на две части: одна передается в распо-
ряжение волостей, организованных по типу местных коммун, ко-
торые, однакоже, обрабатывают ее не сообща, а разделяют
землю на равные участки между всеми гражданами волости. Это
чрезвычайно восхищает Пестеля, и он заявляет, что после про-
ведения этой реформы все российские граждане будут владеть
землей. Характерно, что рядом с этой землей, раздаваемой в поль-
зование, Пестель предполагает возможность отдачи земли в соб-
ственность или, по крайней мере, в длительную аренду из вто-
рой половины земельного фонда. Это разделение земельного
фонда соответствует разделению земли в помещичьих имениях,
где в лучшем случае половина земли находилась в распоряже-
нии крестьян, а другая половина представляла барскую запаш-
ку. Пестель также делит будущие земли Российского госу-
дарства на две части: на земли, разделяемые между волостями,
и земли государственные, которые или отдаются в продолжи-
тельную аренду, или продаются. Первая часть служит для „до-
вольствования необходимым“, т. е. для обеспечения населения
продовольствием; вторая половина служит для „изобилия", дру-
гими словами, она должна давать прибавочный продукт, который
должен поступать на рынок, сверх того, что граждане сами по-
едают. Довольно трудно представить себе, где же эти собст-
венники, на второй половине земель сидящие, где они найдут
рабочие руки? Повидимому, Пестель предполагал, что они бу-
дут вести хозяйство на основе не наемного, а личного труда,
так, что это было бы также мелкобуржуазное землевладение, но
несколько другого типа: если семья сильна, то она берет еще
участок государственной земли и своими же силами обрабаты-
вает, при чем хлеб, полученный на этом участке, идет на ры-
нок.
Как вы видите, и тут Пестель не выходит из рамок мелко-
буржуазного миросозерцания, и чтобы закончить эту характе-
ристику, я укажу вам, что Пестель разделял не только соци-
альные упования мелкой буржуазии, но и ее предрассудки. Эсе-
ры, которые выдают Пестеля за своего родоначальника, обык-
новенно умалчивают, что Пестель был антисемитом. У него
есть в „Русской правде" глава, где он доказывает, что евреи
очень вредны, и проектирует всех евреев собрать в одно место
и отправить в Палестину, полагая, что при помощи русской
армии завоевать Палестину у турок и основать там еврейское
государство не будет трудно. Это любопытно, потому что до
некоторой степени вскрывает перед нами и житейские корни
его мелкобуржуазности. Ведь антисемитизм был у нас явлением
довольно тесно ограниченным, он существовал, главным обра-
зом, на западе и на юге России. Пестель со своим полком
стоял в Западном крае, он прожил там шесть лет. Главная
квартира его и центр „Южного общества" декабристов были в
96
Тульчине, Подольской губ., вблизи западной границы, так что
вполне возможно, что, будучи окруженным миром западнорус-
ского, антисемитически - настроенного мещанства, он усвоил
некоторые взгляды этого мещанства.
Теперь я перехожу к характеристике политической физио-
номии Пестеля. Совершенно естественно, что Пестель был де-
мократом. Он совершенно отрицает всякий избирательный ценз.
Но важнее всего, что он хорошо понимал, что монархия есть коро-
нованная верхушка аристократии, и он ненавидел монархию
всей душой. Он проектировал превращение России в респуб-
лику, и это была не только теоретическая мысль, потому что
он шел к этой цели единственно возможным путем, которым
пошла и наша революция, именно путем окончательной ликви-
дации монархического режима в России, в лице носителей этого
режима. Пестель определенно заявляет, что основать респуб-
лику можно только на крови Романовых. Он понимал, что оста-
вить в живых не только царя, но кого-нибудь, имеющего право
царствовать,— это значит дать вечное знамя для всех антиреспуб-
ликанских мятежей. Он ставил эту мысль об истреблении Ро-
мановской династии совершенно практически, как условие при
вступлении в «Южное общество". Всякий вступавший член
обязывался практически способствовать возникновению респуб-
лики в России, истребив прежде всего самодержавие и всех
имевших право самодержавства. Само собой разумеется, что и
тактика этого человека была тактикой чисто революционной.
Впервые Пестель, вместо убеждения монарха даровать консти-
туцию при помощи разных кротких мер и мирной пропаганды,
выдвинул систему и тактику военного переворота, то, что на-
зывают по-испански пронунциаменто. Тактику пронунциаменто
Пестель разработал довольно подробно, он излагал ее и в
своих показаниях, и дело рисуется так: Пестель надеялся опе-
реться на 3-й пехотный корпус, целый ряд полковых команди-
ров которого был втянут в „Южное общество". В низах „Юж-
ное общество" опиралось на солдат Семеновского полка,
которые после бунта 1820 г. были распределены между различ-
ными полками 3-го корпуса. Среди этой солдатской массы
Пестель пользовался большими симпатиями, и в этом коренное
отличие „Южного общества" от „Северного", которое больше
рассчитывало на привычную солдатскую дисциплину. Пестель
же и Муравьев-Апостол рассчитывали на сознательное участие
солдат в восстании. Они занимались систематической пропаган-
дой, и Муравьев-Апостол написал свой „Православный кате-
хизис", где задается, например, вопрос: что, бог любит царей?
Нет, бог их ненавидит, и приводятся места из библии, изрече-
ния пророков, где действительно о царской власти высказыва-
ются очень нелестные суждения. Эти цитаты из священного
писания должны были сильно действовать на солдат.
Никто другой, как именно Пестель, заставил остатки Союза
Благоденствия сомкнуться в заговорщическое общество, при
7. Об Украине.
97
чем „Дело* декабристов не оставляет никакого сомнения, что
у этого принуждения со стороны Пестеля была совершенно
'своеобразная сторона. Трубецкой — глава „Северного общества*
декабристов — прямо показал на следствии,— и его показание
заслуживает доверия,— что он пошел на участие в заговоре из
опасения, что иначе Пестель организует свой заговор без него,
и тогда уже дело совсем будет плохо, ибо не будет ни одного
благоразумного человека, который мог бы повлиять на ход
дела. Действительно, Северный заговор, который Пестель соз-
дал как будто гипнотическим влиянием с юга, представлял
странную картину: за Пестелем, главой заговора на юге, была
устроена „северянами* настоящая слежка. Трубецкой искал
человека, которого можно было бы противопоставить Пестелю,
и нашел такового в лице генерала Орлова, который раньше при-
надлежал к Союзу Благоденствия и играл в нем большую роль.
Но Орлов в это время занимался „банками и финансами*, и
поэтому использовать его на политическом фронте не удалось.
Таким образом, Южным заговором был создан Северный
заговор по методу отражения, и вы догадываетесь,— о чем
впервые догадались и ближайшие к месту действия крупные
чиновники, вроде начальника всех военных поселений графа
Витта,— что этот Южный заговор и был единственным настоя-
щим заговором; что же касается заговора на севере, то это
было вечное колебание, что-то очень неустойчивое. Эта про-
тивоположность Южного и Северного заговоров выразилась и
в том, что на севере, где была полная возможность военного
восстания, произошло что-то вроде карикатуры восстания, на
юге же удалось взорвать военное восстание только при помо-
щи провокации раньше, чем оно должно было начаться.
Я в очень немногих словах дал вам характеристику движения
декабристов,— постараюсь дать представление об их тактике и
о кое каких перспективах этого движения. Поводом к самому
взрыву 14 декабря был вопрос о престолонаследии. Александр
I, умерший несомненно в состоянии если не полного, то вполне
достаточного религиозного помешательства, умерший неожи-
данно, так как с виду это был крепкий, здоровый мужчина
(ему не было еще 50-ти лет), Александр I распорядился довольно
странно: так как законных детей у него не было (незаконные
дети у него были, но они не имели права на престол), то он
имел ближайшим наследником своим цесаревича Константина;
но если Александр I страдал религиозным помешательством,
то Константин страдал сумасшествием буйным, а так как
сумасшедшие друг друга хорошо замечают, то и Александр I
прекрасно видел это качество своего бр 1та, и, под предлогом
женитьбы Константина на не принцессе, он заставил Констан-
тина отречься от престола. Константин подписал отречение от
престола за себя и своих детей. Таким образом, наследником
престола оказал я третий сын Павла, Николай Павлович, из
всех трех наиболее нормальный. Но о чрезвычайном акте, что
98
наследником престола будет не Константин, который назывался
цесаревичем, а Николай, не было возвещено во всеобщее Све-
дение: с необычайной таинственностью соответствующие доку-
менты были положены в Московском Успенском соборе на алтаре.
Александр поехал на юг. Предлогом для этого была болезнь его
жены Елизаветы Алексеевны, у которой действительно был
туберкулез. Странный для нее выбрали курорт — Таганрог.
Тогдашние врачи имели весьма слабое представление о клима-
тах. С ней поехал и Александр I. Он ехал на самом деле гото-
вить новую турецкую войну, которая действительно разрази-
лась в 1828 г. уже при Николае. Благодаря медицинскому неве-
жеству того времени он в Крыму ухитрился заразиться лихо-
радкой, и так как у него было плохое сердце, чего он и не
подозревал, изношенное походами, а также и кутежами, то он
и помер. Это случи чось совершенно внезапно, за тридевять
земель от Петербурга, и в Петербурге должно было произойти
смятение. Так как все были уверены, что наследник Констан-
тин, то все присягнули Константину, в том числе и Николай.
Правда, царская семья знала о завещании Александра и об от-
речении Константина, но когда Николай попытался заикнуться,
что царь то собственно я, то на этом сыграл человек, не имев-
ший никакого отношения к декабристам, но желавший сыграть
известную роль: петербургский генерал-губернатор, генерал
Милорадович. Он категорически заявил Николаю: „сами изво-
лите знать, ваше высочество, в гвардии вас не любят*. Нико-
лай, видя, что штыков у него нет, до чжен был уступить, хотя
великолепно знал, что Константин отрекся. Константин же был
хитер: увидев, какая началась катавасия, он сидел в Варшаве
и изображал из себя лойяльного человека, но отречения не под-
писывал. Таким образом получилось крайне неопределенное
положение, на котором уже сыграл Милорадович и на кото-
ром решили сыграть и северные декабристы.
Собственно говоря, приписывать им настоящее революци-
онное восстание, даже и в этот момент, было бы крайне неосто-
рожно. Конечно, у них бродили неопределенные мысли, в слу-
чае неудачи предприятия, взяться за оружие всерьез, а удачу
они мыслили себе так: никто не разберет, кто сейчас царь;
поэтому нужно с будущего царя взять взятку: заставить его
подписать конституцию. Глава Северного заговора Трубецкой
предполагал собрать на площадь перед Сенатом в большом
числе полки, окружить Сенат и Синод, держать в своих руках
юридическую и церковную верхушку России и, заручившись
этим опорным пунктом, начать разговор с Николаем: не угодно
ли подписать конституцию, тогда мы присягнем. Если вы сог-
ласны созвать в Петербурге представителей от сословий, то
великолепно, а если нет, то будем стоять и посмотрим, кого
народная масса признает царем. А тут соберутся к нам все,
кто желает перемен, зашевелятся военные поселения и армия,
и мы добьемся своего. Трубецкой рассчитывал, что это будет

99
моральное давление, но моральное давление уже более сильное,
чем Союз Благоденствия оказывал на Александра I. Там было
уолько убеждение, теперь же прибавился еще поднятый кулак.
Но что никакого мятежа не ожидал Трубецкой, это видно из
его тщательных забот о том, чтобы не произошло никаких
волнений: солдат все время предполагалось держать в руках,
не распуская, и только в случае совершенной неудачи предпри-
ятия предполагалось ретироваться на военные поселения, кото-
рые начинались недалеко от Петербурга, и, опираясь на воен-
ные поселения, начать военные действия. Таким образом, на-
стоящие революционные действия представлялись только как
отдаленная перспектива, в случае, если все якоря сорвутся. Но
когда люди собираются стрелять только после целого ряда
приготовлений, то можно ожидать, что другая сторона их
обскочит и начнет стрелять сама. Пока декабристы собирали
полки (оказалось, что собрать всех полков не удалось), пока
они совещались, что делать, а сам диктатор—Трубецкой—ходил
по канцелярии и узнавал, .что есть”, пока они занимались этим,
генералы, которые собирались около Николая, во главе кото-
рых был Толь, достали артиллерию, и, несмотря на то, что
артиллерия саботировала ’, артиллеристы заявили, что снарядов
нет, но у генералов Николая оказался достаточно твердый
характер, и снаряды достали. Декабристы имели в своем рас-
поряжении времени втрое больше, чем нужно было, чтобы
атаковать Николая, но они стояли на Сенатской площади,
вдобавок к этому Сенат был пуст, потому что сенаторы нахо-
дились у Николая в Зимнем дворце. Пока они колебались,
привезли пушки, и Николай пустил пушки в ход. Солдаты
измучились на морозе, да к тому же были совершенно не
подготовлены агитацией и не знали, к чему они здесь стоят.
Так, например, солдаты кричали: »ура, конституция”. Когда
спрашивали, что это за конституция, солдаты отвечали: жена
Константина. Единственная агитация среди солдат заключалась
в том, что накануне 14-го декабря Рылеев и другие ходили по
городу и говорили часовым о завещании Александра I, в кото-
ром он якобы сбавил срок службы солдатам. Сравните это с
проповедью Муравьева - Апостола!
Так как Николай и его генералы взяли в свои руки иници-
ативу выступления, то они одержали победу.
Когда после разгрома колонны декабристов на Сенатской
площади пошли аресты, когда арестованных привели к Нико-
лаю, то диктатор и глава заговора Трубецкой рассказал все
так подробно, что основной список заговорщиков был составлен
следователем на основании показаний Трубецкого. В ту же
ночь, пометив свои показания 14-м декабря, Рылеев спешит
1 Весьма характерный факт: накануне 14 декабря артиллерийские офицеры
предлагали свэи услуги Рылееву, но так как декабристы не хотели стрелять и
боялись, чго пушки могут начать стрелять сами, то они отказались от услуг
артиллерии.
100
(совершенно откровенно изложить все и донести о существо-
вании заговора на юге. Это факт, который либеральные исто-
рики долго скрывали В первых же показаниях Рылеев и др.
.поспешили выдать Южный заговор. Сначала вас утешает то,
что хоть имена не названы, но в следующем показании прямо
говорится: „Во главе Южного общества, сколько мне известно,
стоит полковник Пестель*. Объективно это не могло изменить
положения дел, потому что провокаторы на юге работали
хорошо, и благодаря деятельности одного из них, капитана
Майбороды, военные власти уже все знали, и 13 декабря, на-
кануне восстания в Петербурге, Пестель был арестован. Но
Рылеев ведь этого не мог знать; даже Николай узнал об этом
только 21 декабря.
Этот финал достоин Северного заговора, который был соз-
дан не столько против Николая, сколько против Пестеля. Так
кончилось восстание декабристов, которое на самом деле даже
не было замышлено, как восстание, а просто как попытка более
энергичными средствами убедить Николая дать конституцию.
Николай оказался энергичнее и одержал полную победу.
Теперь два слова о конце Южного заговора. С арестом
Пестеля он был обезглавлен. Естественно, что там началось
быстрое разложение: приверженцы Пестеля стали прятаться, и
только у одного Муравьева-Апостола хватило духу и энергии
поднять своих солдат на восстание. И действительно, Чернигов-
ский полк поднялся, но Пестель рассчитывал на весь корпус.
Поднялся же только один полк, и, конечно, он был задавлен
николаевскими войсками и вынужден был положить оружие.
Таким образом, настоящее восстание разразилось только на
юге, но благодаря полицейским мерам Николая и его ставлен-
ников было подавлено и никаких результатов дать не могло.
Позвольте на этом внешнюю характеристику 14 декабря
закончить. Прибавлю еще только, что и Пестель сдался, и
что здесь также нашла свое отражение его мелкобуржуазность.
Пестель сначала не только не стал доносить на Трубецкого,
Рылеева и других, но отказался даже давать показания, но
когда он увидел, что его предали со всех сторон, то и он не
выдержал и даже... даже писал письма с просьбой о помило-
вании.
Николай торжествовал, таким образом, не только матери-
ально, но и морально, и хотя Герцен уверяет, что декабристы
не стали на колени, но они стали на колени, правда, после того,
как были разбиты, а Пестель после того, как он был предан
своими северными союзниками, которые в сущности были его се-
верными врагами.
.Декабристы.*' Сборник статей, стр. 19—31.
Гиз. 1927 г.
101
14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА ».
Почти столетие декабристы были священной реликвией для:
русской интеллигенции. Прикосновение к этой реликвии истори-
ческого анализа, в особенности анализа классового, рассматри-
валось, как святотатство. И когда почти ровно 20 лет назад
святотатственная рука марксистов решилась на это озорство,
ответом был взрыв негодования, рупором которого стал тогда
профессор Кизеветтер, обрушивший на головы дерзких все сар-
казм ы, какие была способна придумать его остроумная фантазия.
Много воды утекло с тех пор...
Теперешняя молодежь склонна доводить классовый анализ
.декабризма” почти до утрировки и видеть в восстании русских
дворян против русского царя простое отражение интересов
крупного прогрессивного землевладения—не более.
Социально-экономическая подкладка движения была так
ясна, что ее замечали на месте и в тот же момент люди, ни к
какому историческому анализу не имевшие никакого касатель-
ства. Меньше чем через год после восстания, б декабря 1826 года,
Николай учреждает свой первый секретный комитет по кре-
стьянскому вопросу, и Сперанский вносит в него первый *в;
русской официальной литературе проект упразднения крепост-
ного права. Это было меньше чем через год после того, как
раздались пушечные выстрелы на площади Декабристов.
Но Николай и Сперанский это были все же .государствен-
ные люди” для своего времени, в особенности второй. Соци-
альную подкладку движения видели даже светские дамы,.видели;
притом накануне восстания, а не через год после. Жена буду-
щего канцлера николаевской империи Нессельроде писала за
границу своему брату Гурьеву 10 (22) декабря: „Нельзя скрыть
того, что внутренние дела в печальном состоянии. Дорожная
повинность, история с этими гильдиями, лишающими крестья-
нина возможности заниматься мелкой торговлей, существовав-
шей с тех пор, как существует Россия, к тому же падение цен
на предметы продовольствия,— все это приводит к тому, что.
дворянство находится в трудном положении и что его доходы
в общем сократились более, чем наполовину. Прибавь к этому,
что зажиточные крестьяне, находясь в соседстве с крестьянами,
которые не платят, следуют их примеру. Власти слабы и не
имеют мужества предавать суду тех, кто злоупотребляет об-
щей неурядицей. В связи с этими серьезными недочетами очень
часто происходят в разных местах бунты против помещиков.
Один такой был и у Вас; к счастью, за ним не последовало
других”».
Характерно, что Гурьева-Нессельроде отлично видела то.
чего потом долго не видел ни один из историков 14 декабря:.
1 „Известия ЦИК'а", 1926 г. № 1 (2632).
» .Красный архив*, г. X. стр. 271—272
•связь военного движения с крестьянским и в особенности ак-
тивную роль этого крестьянства. У кого вы найдете за одной
скобкой 14-е декабря и крестьянские бунты? Разве только у
николаевской полиции, да, по следам оставленных ею доку-
ментов, у пишущего эти строки, давно отметившего в одной
из своих первых работ, что Киевская губерния, театр восстания
Черниговского полка, через несколько месяцев была театром
крестьянского восстания, возникшего так легко, по такому пу-
стячному поводу, что сомневаться в психологической подго-
товленности масс не приходится.
А во время самого восстания Черниговского полка происхо-
дили вот какие сцены, записанные хотя не очевидцем, но со
слов очевидца: „Объезжая караулы, Муравьев был окружен
народом, возвращавшимся из церкви. Добрые крестьяне радостно
приветствовали его с новым годом, желали ему счастья, пов-
торяли беспрестанно: „Да поможет тебе бог, добрый наш пол-
ковник, избавитель наш". С. Муравьев тронут был до слез,
благодарил крестьян, говорил им, что он радостно умрет за
малейшее для них облегчение, что солдаты и офицеры готовы за
них жертвовать собою и не требуют от них никакой награды,
кроме их любви, которую постараются заслужить. Казалось,
крестьяне при всей их необразованности понимали,какие выго-
ды могут иметь от успехов Муравьева; они радушно принимали
его солдат, заботились о них и снабжали их всем в избытке,
видя в них не постояльцев, а защитников. Чувства сих грубых
людей, искаженных рабством, утешали С. Муравьева. Впослед-
ствии он несколько раз говорил, что на новый год он имел
счастливейшие минуты в жизни, которые одна смерть может
изгладить из его памяти >.
Социально-экономическая база движения, таким образом,
вне сомнений, и притом она шире, чем обыкновенно себе пред-
ставляют. Дело шло отнюдь не только о помещиках, но также
и о крестьянах. Аграрный кризис 1819 года ударил „одним кон-
дом по барину, другим по мужику". Катастрофически быстрое
уменьшение помещичьих доходов вызвало катастрофически
быстрый нажим помещиков на крестьян и соответствующую
реакцию со стороны последних. Могло показаться, что ликви-
дация всего крепостнического строя сверху донизу является
единственным выходом. Теперь или никогда! Это могло пока-
заться чересчур решительным и прямолинейным людям.
Нет сомнения, что именно в этой связи сложились проекты
Пестеля, возникновение которых относится именно к первым и
самым острым годам аграрного кризиса. Сущность этих проек-
тов, если ее выразить в самой краткой форме, сводится к пол-
нейшему и окончательному упразднению всех остатков фео-
дального строя в России и возведению на чистом месте строя
1 „Записки и письма декабриста И. И. Горбачевского", под ред. Б. Е Сы-
(роечковского, изд. 2-е, стр. 166.
103,
буржуазного. Что у Пестеля был уклон в сторону мелкой бур-
жуазии, „мужицкого капитализма", этот вопрос в нашей лите-
х ратуре спорный. Есть основания утверждать, что Пестелю не
были чужды и интересы крупной собственности, только не
феодальной, а буржуазной. Например, наделение крестьян зем-
лей в густо населенных центральных губерниях проектирова-
лось таким образом, что крестьяне ничего лишнего сравни-
тельно с тем, чем они пользовались при крепостном праве, не
получали. Разбирать здесь эту контроверзу мы не будем,—это-
дело „тяжелой" академической полемики. Но одно ясно: Пе-
стель был идеологом буржуазной России, очищенной от всего-
крепостнического. И в этом радикальном ниспровержении того,,
что в 1825 году было неизмеримо свежее, крепче и ярче, не-
жели в 1905, был пафос пестелевского плана. Одно мысленное
созерцание той России, которую они создадут на развалинах
барщины и военных поселений, наполняло восторгом душу
Пестеля и его товарищей. „Когда с прочими членами, разде-
лявшими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете,—
вспоминал потом Пестель в каземате, пиша показания для след-
ственной комиссии,— то представлял себе дивную картину сего-
счастья, коим бы Россия по нашим понятиям тогда пользова-
лась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг,,
что я и прочие готовы были не только согласиться, но и пред-
ложить все то, что содействовать бы могло к полному введе-
нию и совершенному укреплению и утверждению сего порядка
вешей..." *.
Пафос буржуазной революции был знаком России, но нужно
предупредить читателя, что едва ли он шел дальше тесных
рамок пестелевского кружка. Уже и Пестеля; было бы крайне
неосторожно представлять себе диалектиком по нашему образу
и подобию. Как далеки мы здесь от диалектики, может свиде-
тельствовать хотя бы тот факт, что свое отрицательное отно-
шение к конституции Никиты Муравьева Пестель мотивировал,
между прочим, тем, что эта конституция вводила в Россию-
федеративное устройство, которое напоминало Пестелю не
более, не менее, как удельную систему XII—XIV веков... Что между
экономической обстановкой, в которой возник русский феода-
лизм XII века, и условиями, когда русский помещик живейшим
образом ощущал на своем кармане колебание хлебных цен в
Лондоне, есть некоторая разница, это ученику Сисмонди было
несколько невдомек. А Пестель идеологически был высочайшей
верхушкой заговора, своего рода Монбланом среди Валдайских
гор. Чего же было ожидать от других?
Если и Пестель, субъективно, объяснял свой республиканизм;
чтением Детю де-Траси и впечатлениями от испанской или
итальянской революции, хотя и мог связать в одно целое поли-
тический переворот и революцию в социальных отношениях,.
1 „Дело* № 394, л. 110.
104
то другие, не Пестели, просто никакой социальной базы под
ногами не чувствовали. Когда их читаешь, то, право, кажется,
что им эта социальная подкладка движения была менее ясна,
чем придворной даме Николая I. Они всюду искали оправдания
своим действиям, только не в крепостном хозяйстве и его кри-
зисе. Первое, за что хваталась их мысль в борьбе с самодер-
жавием,— а к этой борьбе их влекло стихийно, неудержимо,
хотя они сами не понимали, что их влечет,— первое, это была
мысль об освобождении от национального гнета.
„Погибну я за край родной,
Я это чувствую, я знаю-,—
говорит Наливайко у Рылеева... Ал. Бестужев (Марлинский)
писал императору Николаю из крепости: „Наполеон вторгся в
Россию, и тогда-то русский народ впервые ощутил свою силу;
тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости,
сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало
свободомыслия в России. Правительство само произнесло слова:
„свобода, освобождение". Само рассевало сочинения о злоупо-
треблении неограниченной власти Наполеона"1.
Но ведь Наполеон был иноземным завоевателем, и свобода,
которую призывали отстаивать от Наполеона, была националь-
ной свободой. Могли ли эти лозунги сколько-нибудь затронуть
и всколыхнуть народную массу, крестьянскую массу? Мы знаем
как французское нашествие 1812 года всколыхнуло эту массу:
в районе французской оккупации дело начиналось восстаниями
крестьян против своих помещиков. Этого не могла скрыть даже
русская художественная литература, так проникнутая поме-
щичьим духом и так идеализировавшая крепостную эпоху,—
этого не могли скрыть даже афишки Растопчина.
Нет, националистическими лозунгами, лозунгом борьбы за
народную свободу против иноземцев поднять русскую народ-
ную массу 1825 года было нельзя. Ее можно было поднять
только лозунгами борьбы против социального гнета. А между
тем у самих декабристов этот национальный мотив играл на-
столько серьезную роль, что проект первого покушения на
Александра в 1817 году мотивировался тем, что „царь влюблен
в Польшу, а Россию ненавидит". И за это готов был положить
голову один из самых порядочных, несмотря на свою ярко
классовую физиономию, людей движения, Якушкин. Но что
было за дело крепостному мужику до того, что царь влюблен
в Польшу?
Если мы спросим себя, интересам какого же класса отвечал
этот несомненный, много раз подчеркивавшийся национализм
декабристов, мы сначала никакого класса не найдем. В верхнем
слое, наиболее легко прощупываемом, здесь легла профессио-
нальная зависть русского офицера к немцу, который оказывался
* „Дело* № 11, л. 63.
105
лучшим военным техником, нежели черноземный помещичий
сынок, и потому выбивал последнего с командных постов, вста-
влял палки в его военную карьеру. И только порывшись по-
\ глубже, мы найдем классовый мотив: в промежутке между
1819 и 1822 годами, как раз в годы образования заговора и
оформления его идеологии, мы наталкиваемся на целый ряд
жалоб только что народившейся в России промышленной бур-
жуазии на иностранную конкуренцию, облегчившуюся благодаря
введенному в эти годы фритредерскому тарифу. Как мы знаем
из записок Батенкова, жалобы буржуазии продолжали еще
слышаться и накануне 14-го декабря, хотя Александр I, во из-
бежание «гибели своей державы", как объяснял он своему другу,,
прусскому королю, заменил уже с 1823 года фритредерский та-
риф строго протекционистским.
Нет сомнения, что, кроме прогрессивных помещиков, дека-
бристская масса отражала в некоторой степени интересы и пе-
редовой буржуазии: примеров этого было приведено доста-
точно— от связей с декабристскими кругами московского изда-
теля Селивановского до обеда накануне 14-го декабря у купца
Сапожникова, где провозглашались тосты с намеками на то,,
что будет завтра.
Но все это довольно мелко и почти случайно, скажет чита-
тель. Совершенно верно: оттого-то в России в 1825 г. и не
получилось народной революции. Бегло приведенными фактами
мы в сущности расшифровали определение Ленина: «Страшно'
далеки они (декабристы) от народа". Страшно далеки, поскольку
они в своей политике отражали интересы не народной массы
в подавляющем большинстве случаев, а лишь самых верхних и
потому наименее устойчивых слоев.
И это прежде всего другого должно было отразиться на
тактике декабристского движения. „Чтобы оценить революцию
действительно по-марксистски, с точки зрения диалектического
материализма, надо оценить ее как борьбу живых обществен-
ных сил, поставленных в такие-то объективные условия, дей-
ствующих так-то и применяющих с большим или меньшим
успехом такие-то формы борьбы",— говорит в другом месте
Ленин.
Тактика борьбы определяется тем, какой класс обществен-
ную борьбу ведет. Пролетариат, крестьянство, даже мелкая
городская буржуазия знает тактику открытых выступлений к
вооруженной борьбы. Одни применяют эту тактику последова-
тельно (пролетариат), другие менее последовательно (крестьяне),,
третьи совсем непоследовательно (мелкая городская буржуазия).
Но все они не боятся материальной силы и не чураются ору-
жия, когда дело доходит до кризиса. Но когда дошло до кризиса
барщинного хозяйства, и передовым группам помещиков вместе
с буржуазией стало дозарезу необходимо его ликвидировать,,
борьба пошла не на улице, не на баррикадах,— борьба пошла
в комитетах и комиссиях, государственном совете и на дворян-
106
ских собраниях, а вождями ее стали не полковники и капитаны
а тайные и действительные статские советники, богатые поме-
щики и благонамеренные профессора, которых от одного упо-
минания о таком скромном оружии, как топор, бросало в дрожь.
Тут было не без сильных сцен: на одном заседании государ-
ственного совета лидер крестьянских „освободителей*, тайный
•советник статс-секретарь Николай Милютин упал, разбитый па-
раличем. Но сильные слова говорились и сильная борьба велась
•при строго закрытых дверях И даже буржуазная публика из
газет узнала только о том, что статс-секретарь Милютин по
болезни получил отпуск.
Классовая ограниченность движения декабристов повела к
Тому, что им не удалось поднять народные массы, хотя были
сочувствовавшие им крестьяне, хотя были готовы итти в
бой против крепостного права солдаты. Два-три крупных чело-
века наверху, десяток мелких людей внизу, у самой солдатской
массы, понимали это. Масса декабристов этого не понимала, не
понимала того, что средство, за которое она по своей профес-
сиональной офицерской привычке ухватилась,— оружие не есть
средство буржуазии. Буржуазии нужны были другие средства,
и Сергей Трубецкой, может быть, правильнее всех отражал ее
чувства, когда боялся „пальбы*. Для того, чтобы тактика во-
оруженного восстания могла стать популярной, иметь успех и
привести к победе, надобно было, чтобы во главе движения
стали другие общественные классы, стали те классы, которые
низвергли царизм и выкорчевали все его остатки в 1917 году.
„Декабристы", Сборник статей, стр. 62—68,
ГИЗ, 1927 г.
14/26 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА.*
Сто лет назад в царской столице, тогда называвшейся Пе-
тербургом, было впервые поднято знамя восстания против цар-
ского самодержавия.
Не впервые Россия видела восстание против царя. Народ-
ные массы вставали против Василия Шуйского при Болотнико-
ве, против Алексея Романова при Разине, против Екатерины
ангальтцербстской при Пугачеве. Но то были восстания против
определенного царя, а не против царизма вообще. Восстание
14/26 декабря 18.25 года не было восстанием масс,— но восста-
ние шло не против царя, а против царизма.
„Страшно далеки они от народа*,— сказал о декабристах
Денин. Далеки не географически. Народ был подле, у их лок-
тя, в лице рабочих Исаакиевского собора, бомбардировавших
Николая Палкина камнями и поленьями, в лице петербургских
мастеровых, густыми толпами наполнявших все улицы, приле-
1 „Правда", 1925 г., № 297.
107
гавшие к Сенатской площади, в лиц? дворовых людей петер-
бургской знати, и еще через 20 лет тепло вспоминавших не-
удачное восстание. Но сами восставшие, руководившее движе-
нием офицерство, всего этого не видели, не желая видеть. Они
больше всего были озабочены тем, как бы солдаты не начали
стрелять. И только когда на карре декабристов неслась конница,
никакие удерживания не помогали — ружья разряжались сами.
Николай не постеснялся — пустил в ход пушки. И череэ
несколько часов после разгрома и ареста посыпались откровен-
ные показания, доносы на вчерашних соперников по заговору,
слезы в царский жилет...
Серьезнее были члены «Южного общества”, к моменту петер-
бургского восстания уже разбитого провокацией и арестами. На
юге были две организации, одной из которых буржуазная исто-
рия долго не замечала. Характерно, что незамеченной остава-
лась как раз наиболее демократическая и наиболее революци-
онная. Предметом внимания историков было главным образом,
блестящее и родовитое „Южное общество” с полдюжиной гене-
ралов и полутора дюжинами полковников в качестве номиналь-
ных членов и с такими именами, как Пестель, Сергей и Матвей.
Муравьевы Апостолы, Артамон Муравьев просто, кн. С. Г. Вол-
конский, М. П. Бестужев-Рюмин, в числе членов действитель-
ных Это были „знать” и „начальство”, знать весьма подлинная
и начальство весьма крупное, в руках у которого прямо были
полки и бригады, а косвенно — дивизии и корпуса. И они сами
себя и потомство их довольно долго после считали единствен-
ными серьезными заговорщиками на юге.
Что „Южное общество” было серьезнее „Северного”, не
подлежит сомнению. В Петербурге заговор в настоящем смысле
этого слова сложился, можно сказать, перед самым выступле-
нием; раньше была рыхлая организация, без определенного
плана и определенной цели, жившая случайными слухами о том,
что делалось на юге, и смутными надеждами, что до нас, авось,
не дойдет. А когда безжалостная история поставила нос к носу
с немедленным выступлением именно в Петербурге, началась
истерика, подбадривание друг друга революционными фразами,
искусственное подогревание реолюционного энтузиазма, кото-
рого хватило на несколько часов — и то не у всех. Как раз
глава заговора Трубецкой,— единственное „северное” имя, ко-
торым хвалились и на юге,— не нашел в себе мужества даже,,
чтобы пойти на площадь.
На юге годами велась серьезная конспиративная работа.
Здесь не нужно было случайности вроде беспотомственной
смерти Александра 1, чтобы развязать действие: план действия,
здесь был давно готов, ясно представляли себе, с чего начать
и чем кончить. И, главное, на юге был крупнейший, по суще-
ству дела единственный, идеолог всего движения—Пестель.
Фигура этого монтаньяра в полковничьем мундире, родив-
шегося в семье русского генерал-губернатора, остается до сих
103
пор загадочной. Что поставило на самый левый фланг дворян-
ского заговора бывшего кавалергардского офицера и адъютанта
главнокомандующего, с огромной карьерой в перспективе? Счи-
таться с тем, что Пестель лично был „безземельный дворянин",
конечно, смешно,— особенно если вспомнить, что его ближай-
шими соседями по заговору были отнюдь не безземельные кн.
Волконский и С. Муравьев Апостол. Долгое время внушала не-
сбыточные надежды «записная книжка Пестеля", периодически
исчезавшая и вновь всплывавшая в наших архивных собраниях.
Но когда ее окончательно нашли, тут же было и окончательно
установлено, что она принадлежит вовсе не Пестелю. В коние-
концов, приходится ограничиться наиболее общим, но, мо-
жет быть, и наиболее верным объяснением: Пестель был самым
левым из декабристов, потому что он был самым умным из де-
кабристов, единственным из дворянской верхушки заговора, кто
понимал, что низвержение самодержавия может быть делом
только массовой революции.
Этот ученик Сисмонди,—до нас дошел политико-экономи-
ческий трактат Пестеля, показывающий, что автор стоял на
высоте тогдашней экономической науки,— по-своему понимал
классовую природу царизма. Он понимал, что, не вырвав из
под него базы, крупного феодального землевладения, нечего и
думать о создании радикально нового порядка, а не заинте-
ресовав в этом порядке крестьян, нечего и думать о его проч-
ности. Мысль, что аграрный вопрос есть стержень русской ре-
золюции, не была чужда Пестелю. И самый в енный заговор
он не представлял себе без участия всей армейской массы, всех
низов армии: „Поручал,— говорит о Пестеле известный „алфа-
вит" Николая Павловича,— командирам рот быть готовым и
приготовлять нижних чинов к цели общества* *.
И как раз в этом понимании значения масс в революции Пе-
стель был одинок даже в „Южном обществе". Горбачевский
записал о последнем: „Члены „Южного общества" действовали
большей частью в кругу высшего сословия людей; богатство,
связи, чины и значительные должности считались как бы необ-
ходимым условием вступления в общество; они думали произ-
вести переворот одной военной силой, без участия народа, не
открывая даже предварительно тайны своих намерений ни офи-
церам, ни нижним чинам, из коих первых надеялись увлечь
энтузиазмом, а последних — теми же средствами, или деньгами
и угрозами*2. И как ни тенденциозен Горбачевский, он обвиня-
ет в нежелании считаться с солдатами даже Пестеля, что, как
мы только что видели, совершенно неверно,— у него достаточ-
но фактического материала для оправдания его общей харак-
теристики. „Полковник Тизенгаузен всегда говорил, что для
него довольно будет, если он, выстроивши полк, выкативши
>,Восстание декабристов’, изд. Ценгрархива, т. VIII, стр. 147—148.
1 „Записки" И. И. Горбачевского, изд. 2-е., стр. 89.
109
несколько бочек вина, выдавши несколько денег, вызвавши
Песенников вперед, крикнет: „ребята, за мнойГ—чтобы полк
двинулся и действовал в смысле его” *. Другое „начальство”,
командир 5-й конно-артиллерийской роты Пыхачев, на одном
собрании членов „Южного общества” заявивший, что он ни-
кому не позволит отнять у его роты честь дать первый
выстрел вооруженного восстания, находил, что и водки не
нужно; достаточно прибавить сала в кашицу; а третий, тоже
артиллерийский начальник, говорил еще проще, что он свою
роту, если бы она за ним не пошла, „погнал бы палкою” 2.
Для полной ясности картины остается прибавить, что Тизен-
гаузен первый принялся арестовывать заговорщиков, как только
восстание разразилось, а рота именно Пыхачева расстреляла
восставший Черниговский полк.
Революционной фразы и презрения к массам было и на юге
совершенно достаточно. „Южане” были смелее, были лучше
организованы, имели в лице Пестеля своего теоретика дейст-
вия, но пестелевская теория была несравненно левее их прак-
тики. На практике крепостнические привычки и на юге скво-
зили из всех щелей, и такой рыцарь, как С. И. Муравьев-Апо-
стол, одна из самых эффектных фигур заговора, которая так
и просится на сцену, был искренно возмущен, когда какая-то
посторонняя сила начала агитировать офицеров „его”полка . И
с трудом приходилось его уговаривать, что, по крайней мере,
офицер-то не крепостной и может принадлежать к той органи-
зации, к которой захочет.
А между тем, если где-нибудь в заговоре было что-нибудь
близкое к теориям его вождя, этого нужно искать именно в
этой посторонней силе, вмешательство которой смутило и воз-
мутило Муравьева. В тени роскошного и великолепного „Юж-
ного общества” гнездилась небольшая серая кучка поручиков
и прапорщиков глубокой армии из детей мелкопоместных дворян,
провинциальных чиновников, даже крестьян, „отыскивавших
дворянство”. Эти люди стояли на социальной лестнице так не
высоко, что не гнушались общества „комиссионеров десятого
класса”, т. е. мелких интендантских чиновников, а их унтер-
офицеры и фейерверкеры были их обычной компанией. „Юж-
ному обществу”, когда оно в поисках связи с армейскими низами
обратило на них внимание, прежде всего пришлось отучать их
от дурных знакомств, но те подчинились только на словах, а
на деле своих комиссионеров не бросили В то же время эти
люди задолго до знакомства с декабристами выбрали своим
гербом штык, а своим лозунгом—отмену крепостного права.
Низвержение крепостнического строя вооруженной рукой поч-
ти исчерпывало их несложную программу. Это было общество
„Соединенных Славян”.
1 „Записки* И. И. Горбачевского, изд. 2-е, стр. 90, прим.
’ Там же.
НО
Это название к моменту восстания было просто военной
маскировкой, сбившей, еще раньше всех историков заговора,
Николая 1. Когда „Славян" привели к нему на допрос, он спро-
сил их: „Чего вы хотели? Конституции?"—„Нет, государь, мы
имели намерение образовать федерацию из всех славян"1. На
самом деле они, после ареста Пестеля, после разгрома на
Сенатской площади, хотели начать восстание в южной армии,
успели поднять один полк и подняли бы еще несколько, если
бы не поголовное предательство всего „начальства", сконцен-
трированного в „Южном обществе", кроме С. И. Муравьева-
Апостола и Бестужева-Рюмина. У названия была своя история,
которую здесь долго было бы рассказывать; читателю будет
кое-что понятно, если мы скажем, что первоначально общество
было основано совместно русскими и поляками. В декабре
1825 года поляки не играли уже никакой роли, но продолжали
сочувствовать „Славянам" и оказывали им всякие мелкие ус-
луги.
От „Славян* * нам остался замечательный памятник— „Запи-
ски" Горбачевского, проникнутые такой острой социальной нена-
вистью к членам „Южного общества", что пользоваться ими
как документом без оговорок нельзя. Эта их черта тем более
замечательна, что „Записки"— отнюдь не индивидуальное про-
изведение: Горбачевский в них говорит о многом, чего он лич-
но не видел, не мог видеть. По сути дела он был секретарем
всей группы, поскольку она и в Сибири держалась вместе. На-
строение „Записок"—настроение не отдельного человека, а
класса. На этот класс возлагались определенные надежды ли-
дерами „южан". Борисов 2 й, основатель „Славянского" обще-
ства, показывал на следствии: „Муравьев-Апостол и Бестужев-
Рюмин объявили нам, что революция будет сделана военная, что
они надеются произвести оную без малейшего кровопролития
потому, что крестьяне, угнетенные их помещиками и налогами,
притесняемые командирами солдаты, обиженные офицеры и ра-
зоренное дворянство по первому знаку возьмут нашу сторону,
и мы не будем встречать нигде сопротивления"2.
В „Соединенных Славянах" мы имеем самый нижний слой
не всей общественной пирамиды, но ее верхушки. Это была
наиболее обделенная судьбою часть дворянства, уже выпадаю-
щая из „правящего сословия,", близкая к тому, чтобы превра-
титься в „разночинца", и питавшая такую острую ненависть
к господствовавшему порядку, какой напрасно было бы искать в
богатых усадьбах, где собирались „управы" „Южного общества*.
Самый язык их показаний не тот, что членов „Северного" или
„Южного" обществ. Те, почти без исключений, давали откровен-
ные показания, но тщательно сохраняя „оттенок благородства",
объясняя свою откровенность или лойяльностыо и неумением
1 „Записки” И. И. Горбачевского, изд. 2-е, стр. 384.
* „Дело* № 431, л. 26 об.
111
лгать или желанием предупредить худшие последствия и т. д.
.Славяне" или падали совершенно, как тот же Горбачевский,
пытавшийся объяснить свое участие в заговоре тем, что был
в него завлечен коварными людьми, или разговаривали со след-
ственной комиссией совсем непривычным для нее языком. От-
ставной поручик Борисов 1-й— какое ничтожество с точки зре-
ния военной иерархии!— говорил своим превосходительным
следователям: „Я откровенно объявил, что сам себя считаю ви-
новным против самовластного правления, но по своему рас-
судку не признаю ни себя, ни кого либо из моих товарищей.
Может быть, я в заблуждении, но твердо уверен, что законы
ваши неправые; твердость их находится в силе и предрас-
судках"1.
И только среди .Славян" мы встречаем такие твердые, нес-
гибающиеся фигуры, как поручик Кузьмин, готовый поднять
свою роту по первому требованию революционной организа-
ции, проделавший весь трагический поход Черниговского полка,
смертельно, в сущности, раненый картечью под Трилесами,
несколько часов скрывавший свою рану и застрелившийся, как
только ему удалось отвлечь от себя внимание товарищей; как
другой поручик, Сухинов, нашедший в себе смелость поднять
восстание даже в самой Сибири, на каторге, и тоже покончив-
ший самоубийством после неудачи (при чем покушался три раза).
.Соединенные Славяне", помимо всего прочего, были глав-
ным из тех приводных ремней, которые от верхушки заговора
шли к солдатской массе. Характерно, что и у них была своего
рода иерархия: в заговор посвящались только унтер-офицеры,
не непосредственно рядовые. .Доверенность возрастала с каж-
дым днем,— пишет Горбачевский,— и некоторые фейерверкеры
(так назывались тогда унтер-офицеры артиллерии) сделались
настоящими членами тайного общества"2. Внизу, в роте, пехо-
те или артиллерии (артиллерийские батареи назывались тогда
„ротами") в миниатюре воспроизводилась та же схема заговора,
которая была наверху: Горбачевский этого не заметил, а „ниж-
ние чины" не оставили мемуаров...
А между тем именно это участие нижних чинов, участие
сознательное во многих случаях на юге, вероятно, нередко соз-
нательное и на севере,— но там на такую мелочь не обратили
внимания ни заговорщики, ни следователи,— именно оно, одно
оно дает нам право связать восстание 1825 года с великими
народными взрывами 1905 и 1917 годов. На Сенатской пло-
щади 14 (26) декабря 1825 года и на полях Киевской губер-
нии 3 (15) января 1826 года легли сотнями крестьяне в сол-
датских шинелях, а рядом с ними в Петербурге легли и сотни
„мастеровых", а под Трилесами — немало местных крестьян,
сопровождавших восставший полк. На поле первой револю-
1 .Дело" Nt 432, л. 6.
* .Записки* И. И. Горбачевского, изд. 2-е, стр. 75.
112
ционной битвы XIX века их не завлекли обманом, как стара-
лись уверить царь Николай и его чиновники: их привлекла
туда острая социальная ненависть, ненависть к крепостни-
честву, более сильная чем все, что могли чувствовать к ста-
рому порядку самые захудалые и разоренные дворяне. Имена
этих людей никому пока неизвестны — наша обязанность сде-
лать их более знаменитыми, чем их чиновные вожди. Ибо
только гибель этих людей дает нам право сказать: в России в
1825 году начиналась революция.
„Пекабписты", Сборник статей, стр. 69—75.
Гиз, 19/7 г.
1. Об Украине.
113
НАЧАЛО МАССОВОГО ДВИЖЕНИЯ В ДЕРЕВНЕ.
Рабочее движение давно уже было привычным явлением'
для царского правительства. Рабочий давно уже был у этого*
правительства на примете как „неблагонадежный". Но в верно-
подданность крестьянина это правительство твердо верило*
еще в 1905 году.—как увидим дальше,— а буржуазная оппози-
ция еще и в 1905 г. этой верноподданности боялась. Между
тем, на самом деле деревенская революция считала к этому
времени уже три года существования, и ее самые первые выступ-
ления были уже достаточно грозными для тех, кто имел случай
наблюдать их вблизи.
После связанных с „освобождением* волнений, в начале 60-х
годов, отдельные случаи крестьянских „беспорядков* повторя-
лись почти каждый год то там, то сям,— но в массовое движе-
ние они не превращались даже в начале 80-х годов, когда их
было всего больше. Картина начинает меняться с первых лет
нового столетия, т. е. с прекращением аграрного кризиса, с воз-
никновением того „тупика" в крестьянском хозяйстве, о кото-
ром говорилось выше, с образованием в деревне вновь „единого*
фронта* крестьян против помещика. Крестьянские волнения*
растут очень быстро с каждым годом, достигают максимума
к 1902 г., потом несколько ослабевают, чтобы вспыхнуть вновь
в 1905 г.
Распространение и ход их показывает следующая таблица:
1 Годы		Количество крестьянских выступлений		
		Чернозем- ная полоса	Нечернозем- ная полоса	Всего
1900 . .		44	4	48
19>1 . .		28	22	50
1902 . .		301	39	340
1903 . .		123	18	141
1904 . .		75	16	91
	Итого за пятилетие . . |	571	99	670
114
Мы видим, что больше всего — более 80%—случаев кресть-
янского движения приходится на производящие губернии, в не-
производящих волнения остаются на правах „частного случая",
каким они были по всей России в предыдущий период. А по
годам резко выделяется 1902 г., давший более 50% всех кре-
стьянских выступлений за все пятилетие.
1902 г. и приходится считать первым, после „воли", годом
массового крестьянского движения в России. Как „массовое*
это движение разыгралось в сущности на территории несколь-
ких уездов Полтавской и Харьковской губерний и отчасти еще
Саратовской губернии, где оно, однако, носило уже менее мас-
совый характер. Продолжавшееся всего несколько дней (конец
марта—начало апреля) полтавско-харьковское движение носило
исключительный, не частый даже и в 1905 г., сплошной харак-
тер На небольшом пространстве, с населением всего в 150 тыс.
•человек, встало почти все крестьянство и были разгромлены
почти все помещичьи имения—54 в Полтавской губернии и 23
в Харьковской. „Усмирено* было движение собственно только
в одной Полтавской губернии, где оно началось; дело
шло так быстро, что карательным отрядам пришлось задним
числом расправляться с уже „успокоившимися* крестьянами,
когда восстание уже было кончено. „Необходимо признать,—
со скрежетом зубов писал харьковский прокурор своему началь-
ству,— что в Полтавской губернии насилия и грабежи не были
подавлены властью, а прекращены самими грабителями*.
Эти же царские прокуроры—их потом съехалось трое „судить
виновных*—и дают нам характеристику ближайших причин
и поводов движения,— характеристику, настолько же в своем
роде беспристрастную, как цитированные выше отзывы губер-
наторов и жандармов о положении крестьян. Тем более бес-
пристрастную, что сами прокуроры непосредственной причиной
движения считали революционную агитацию. Несомненное суще-
ствование такой агитации (только одним из прокуроров уста-
новлено 16 случаев захвата полицией революционных воззваний
и брошюр в районе восстания на протяжении двух недель)
делает, конечно, особенно интересным полтавско-харьковское
движение и устраняет всякую возможность отнести его к „сти-
хийным* Но агитация была и в 70 х годах,— массово о движе-
ния однако же тогда не было. Для того, чтобы массовое дви-
жение возникло, одной агитации мало. Сельский староста одной
из восставших деревень показывал на следствии: „И думаю,
что если бы нам лучше жилось, никакие книжки, что бы там
в них ни написано, не имели бы никакого значения. Страшны
не книжки, а то, что есть нечего ни тебе, ни скоту. Земли нет
и хлеба нет, сенокосов нет и выпаса для скота нет, а потому
и рабочего скота за последнее время очень уменьшилось.
Например, в прошлом году было штук 300 голов, а теперь
и 100 штук не найдешь в нашем обществе, а овец совсем даже
нет. Земледельческих орудий, сколько-нибудь пригодных для
8.	115
работы, мы не в состоянии приобрести, потому и обрабатывать
землю как следует мы не можем. Удобрить землю навозом
также не можем, потому что он у нас идет на отопление...
В общем у нас ежегодно нехватает на пропитание, и всегда
недоедание, хватает хлеба не дальше декабря месяца".
Показания прокуроров целиком подтверждают показания
этого старосты. Об этом же самом селении, Максимовке, один
из прокуроров пишет: „В первой части этого селения на 657
душ обоего пола полагается 28 десятин 184 кв. сажени земли,
во второй части на 413 душ—32 десятины 650 кв. саженей (т. е.
владение только одними усадьбами).** „Кроме того,—прибавляет
прокурор,— по сведениям, доставленным мне полтавским губерн-
ским присутствием по распоряжению губернатора, еще в 15
обществах волостей, принимавших участие в беспорядках, нет
земельных наделов**. В другом „бунтовавшем" селении было
J/< десятины усадьбы и */* десятины полевой земли на одну
мужскую душу. „В Степановке (тоже „бунтовавшее** селение) —
одна четверть десятины на душу, и нет ни одной коровы**.
И т. д. и т. д.
Крестьяне того района, который первый в России начал
аграрную революцию, были обезземелены, возможно, еще при
крепостном праве: как раз в Полтавской губернии „воля** застала
особенно много безземельных крепостных. Во всяком случае
при самом „освобождении** они были ограблены, как никто.
Четверть десятины на душу, о которых упоминает прокурор,—
это еще ничего: были места, где земли на душу приходилось
„7 квадратных сажен*. В общем и целом, по прокурорскому
подсчету приходилось несколько меньше одной четверти га на
человека (590149 га на 2 443905 человек).
Земельная теснота была, конечно, создана недаром,—мы знаем,
что крестьянское малоземелье было у нас необходимым усло-
вием существования крупного помещичьего землевладения. Раз
у крестьян не было своей земли, они должны были снимать
помещичью. Вот что об этом рассказывает тот же прокурор
(Коваленский): „Съемочные цены в Константиноградском уезде
с 1886 по 1900 г., т. е. за 14 лет, поднялись под яровой хлеб
на 123%, под озимый — на 94%, в Полтавском уезде — на 32
и 38%. Особенно резкий подъем цен воспоследовал с 1897 г.
При этом нужно заметить, что площадь отдаваемых в наем
земель и по таким ценам с каждым годом суживается. В нынеш-
нем урожайном 1902 г. арендные цены, как мне известно, воз-
росли еще выше. Тяжесть положения крестьянского населения
данной местности вырисовывается ярче, если принять во вни-
мание то обстоятельство, что землевладельцы и арендаторы,
преследуя экономические свои выгоды, отдают землю внаймы
крестьянам преимущественно под уборку хлеба. В Константи-
ноградском уезде за одну десятину полевой под хлеб требу-
ется уборка, часто с возкой, по две десятины экономического'
хлеба, а в Полтавском уезде далее по три десятины. Выпасы
116
для скота дают, но не всегда, и за тяжкие отработки в поле-
В иных местах крестьяне вовсе не имеют где пасти, лишены
коров или должны держать свой скот на привязи*.
Все местное начальство единодушно подтверждало эту про-
курорскую характеристику, прибавляя к ней еще более яркие
черты. Уездный исправник говорил: „Между владельцами той
местности (где началось восстание) существовало мнение, что
чем дороже взять за наемные земли, тем лучше" (как будто
бы где-нибудь в других местах такого мнения у помещиков не
было). В имении некоего Павлова крестьянам „из сожаления"
платили по 15 копеек в день — они шли на работу будто бы
и за 5 коп. Здесь „от недоедания часть населения страдала
болезнью, именуемой куриная слепота". Плата за труд вообще
во всех тех местах была совершенно неимоверная. В Кардов-
ской экономии, принадлежавшей, к слову сказать, одному из
„Романовых", членов царской фамилии, платили зимою муж-
чине по 20 коп. в день, а женщине—15 коп. Но там, невиди-
мому рабочих все-таки кормили. У одного из соседних пох ещиков,
Водяницкого, женщинам платили тоже не больше двугривенного,
но на своих харчах... Как тут было не заболеть куриной сле-
потой!
И вот на эту беспросветную нищету и бесстыднейшую
эксплуатацию, на эту земельную тесноту, при которой крестьяне
не были обеспечены хлебом даже в хорошие годы (в Констан-
тиноградском уезде нехватало хлеба до нового урожая 75%
всех хозяйств, в Полтавском—54%), пал неурожай.
Неурожай — очень характерно — имел место только на кре-
стьянских землях,— на помещичьих рожь уродилась даже лучше
обыкновенного, пшеница и ячмень почти так же, как всегда.
Крест; япг же недобрали по ржи 14%, по озимой пшенице—
20%, пи яровой—даже 24%, а по просу—49% к среднему уро-
жаю за последние 15 лет. Почему неурожай носил такой „клас-
совый" характер, мы уже знаем. Восстание и началось с того,
что „крестьяне нескольких селений Константиноградского уезда
являлись в экономии (помещичьи) просить хлеба". Местами им
давали, большей частью нет; тогда они начали забирать карто-
фель и хлеб насильно. Там, где движение было лучше органи-
зовано, сами крестьяне строго следили, чтобы у помещиков,
„кроме зерновых, пищевых и кормовых продуктов", отнюдь
ничего не брали. „Не по закону, нельзя",—говорили они: они
имели наивность думать, что крестьянина царской России какой-
то „закон" ограждал от голодной смерти!
Но было бы в высшей степени близоруко рассматривать все
движение, как голодный бунт. Для этого прежде всего оно
было слишком хорошо организовано. У него был свой центр-
деревня Лисичья, Констан гиноградского уезда, Полтавской губер-
нии. Там был небольшой революционный кружок, правда, непо-
средственно с партийными организациями, повидимому, не свя-
занный (или полиции не удалось установить этой связи, а среди
117
-пострадавших по этому делу есть и социал-демократы - искровцы,
есть социал революционеры и украинские националисты), но
довольно оформленный и, главное, приобревший прочное влия-
ние на всю массу местного крестьянства. Через этот кружок
последнее получало революционную литературу на русском
и украинском языках — может быть и не „пудами”, как утверж-
дали некоторые доносители, но во всяком случае и не отдель-
ными случайными экземплярами. „Книжки”, под каковым назва-
нием у крестьян разумелись одинаково и брошюры и прокламации,
встречаются в свидетельских показаниях почти на каждом шагу.
По данным полицейского дознания пропаганда в Лисичьей
началась за несколько лет до восстания: „Лисичане стали изме-
няться к худшему за последние три года”, а зима 1901-1902 гг.
была лишь временем особенно интенсивного распространения
литературы. Но вскрыт был кружок только благодаря восста-
нию и в связи с его подавлением. Другими словами, с конспи-
ративной точки зрения дело велось весьма недурно. Хорошо
держались и распропагандированные крестьяне. Товарищ (помощ-
ник) прокурора, производивший дознание в самой деревне
Лисичьей, жаловался своему начальству, что хотя „все нити,
с какой бы стороны ни смотреть на дело, ведут в деревню
Лисичью”, но—„там пропадают, так как здесь дознание натал-
кивается на такую сплоченную солидарность крестьян в отри-
цании, при которой никаких новых сведений добыть нельзя”.
Жандармы не были счастливее прокуроров, и жандармский
ротмистр доносил: „Ссылка на свидетелей из деревни Лисичьей
почти во всех случаях не находит себе дальнейшего подтвер-
ждения, так как все лисичане упорно замалчивают обстоятель-
ства, относящиеся к преступной деятельности Алексеенко (сту-
дент Харьковского университета, руководитель кружка) и его
товарищей”. В окрестностях об организованности лисичан ходили
совершенно нелепые слухи, вроде того, что у них „собираются
на сходки по звонку”, что в каждом разгроме помещичьей
усадьбы участвовал хоть один лисичанин и т. п. При всей неле-
пости таких рассказов они характерны, так как показывают,
насколько высоко стояла репутация этого маленького револю-
ционного центра среди соседей.
Уже эта сравнительная организованность исключает всякую
возможность говорить о первом массовом выступлении крестьян
как „стихийном”, „голодном” бунте. Голод дал толчок к восста-
нию, но лозунги последнего были гораздо шире, чем „дайте
хлеба”, на что несомненно очень хотели бы свернуть некото-
рые из участников, когда они попали под суд: все в уповании
на тот же „закон”, якобы ограждавший крестьянина от голод-
ной смерти. Настоящим лозунгом восстания была „земля*—
конфискация помещичьих земель и передача их крестьянам.
Именно в этом крестьяне видели главный смысл „книжек”,
к которым более отсталые и далекие от центра относились
с почти суеверным почтением. Один ночной сторож еще в конце
118
февраля — значит за месяц до начала движения — говорил рабо-
чим на кухне: „Книжки уже имеются в сельском правлении,
и в них написано, что студенты хлопочут, чтобы земля панов
перешла к мужикам". Перед восстанием один из его руководите-
лей—тоже местный крестьянин—убеждал колеблющихся: „Не бой-
тесь! 1 мая начнется и скоро кончится,— всем будет по 9 десятин
на душу". Во время самого восстания ссылки на малоземелье,,
как причину выступления, слышатся на каждом шагу. „У тебя
одного 100 десятин,— говорили крестьяне одному богатому
арендатору,— а у нас по одной десятине на душу... Попробо-
вал бы ты прожить на одну десятину земли, тогда бы посмот-
рел, как мы тебя кормили..."
Но если в вопросе о земле крестьяне были вполне созна-
тельными, если — для первого крестьянского выступления—они
были недурно организованы,— их политическая идеология остав-
ляла желать очень многого. На примере „закона", якобы огра-
ждавшего русского крестьянина от голодной смерти, мы видели,
какие у них существовали иллюзии насчет истинного значения
царизма и его законодательства. И это была только часть
целого — царизм в целом крестьяне идеализировали не меньше.
Самое возникновение восстания они пытались хотя бы косвенно-
связать с царской волей.„Среди крестьян ходила молва, будто
царь спрашивал у Синода: „Кто у вас хозяин, когда вы уез-
жаете?" Синод отвечал: „Управляющий".— „Можно мне назна-
чить?"—„Можно". Сам царь уехал к теще, назначил управляю-
щего, а этот панов разбирает".
Крестьяне действовали поэтому совершенно спокойно, с пол-
ным сознанием своей правоты. Когда появились войска и коман-
диры их угрожали стрельбой, толпа уверенно отвечала: „Бре-
шешь, не смеешь стрелять: царь не велел". А когда все-таки
раздавались залпы и толпа рассеивалась, оставляя на месте
убитых и раненых, крестьяне, собравшись на другой день, тол-
ковали, что офицеры строго ответят за происшедшее „перед
государем императором".
Характерно, что вера в царя оказывалась сильнее даже веры
в бога. Один из крестьян говорил помещику, усадьбу которого
пришли „разбирать": „Теперь одна натура — природа. Бога нет...
Царь уехал к теще. Здесь для крестьян будет лучше, чем на
Амуре" (куда советовали крестьянам переселяться некоторые
„доброжелатели").
Нужно отдать справедливость царской администрации — она
употребила все усилия, чтобы эту крестьянскую иллюзию раз-
рушить. Помимо расстрелов на месте „преступления", в воз-
можность которых не верили даже запасные гвардейские солдаты
(в одной деревне крестьянами командовал только что отпущен-
ный в запас унтер-офицер Преображенского полка), т. е. люди,,
казалось бы, хорошо знавшие военный устав, крестьяне под-
вергались жесточайшим истязаниям после уже „усмирения"
или когда они, как это было в Полтавской губ., „усмирились"
119-
уже сами. Дадим слово опять прокурорам — в этих их пока-
заниях всего менее подозрительным свидетелям. „Двадцать
человек обвиняемых голосом Петра Фесуна заявили, что всех
их пересекли, получили же они больше 200 ударов каждый,
при чем в частности Фесун уверял, что сам несколько часов
после экзекуции был без сознания. Далее Фесун еще спраши-
вал: „Почему их из общего числа всех грабителей выбрали для
столь жестокого наказания? Кроме того они же по 5 месяцев
высидели в тюрьме, а теперь хотят в третий раз судить".
Обвиняемые хотели также знать, имели ли пр>во казаки заби-
рать у них даром все съестные припасы. „По делу Шацило из
разговоров с обвиняемыми выяснилось, что высечены 10 чело-
век; из ни < Устенко (23 лет) получил 200 ударов, лежал, по
его словам, 2 месяца в больнице и теперь еще не может опра-
виться. Старик 65 лет получил 65 ударов. Подсудимые гово-
рили, что их секли через 2 недели после происшествия. Распо-
ряжался экзекуцией какой-то чиновник, фамилию которого
они не знают. Обвиняемый Щетина, по делу Филимонова и дру-
гих, объяснил суду, что сначала он получил 200 ударов розог,
а когда его, бесчувственного, принесли домой, к нему ворва-
лись два урядника и били его плетьми. Вид Щетины ужасный,—
это какой-то полумертвый человек. С ним во время заседаний
случались припадки, нечто среднее между Виттовой пляской
и падучей; особенно один был тяжелый,— длился часа 2, при-
шлось послать за доктором. Кругом крестьяне говорили, что
до экзекуции Щетина был здоров".
А когда один из крестьян при виде таких истязаний закри-
чал солдатам: „Какому царю служите,— разве можно так истя-
зать народ, как вы это допускаете?" — то ему немедленно
дали 250 ударов розог — на 50 больше, чем другим. Не ссылайся
на царя...
Секли направо и налево, секли буквально „правого и вино-
ватого". Один крестьянин получил 150 розог за то, что опоз-
дал явиться по вызову губернатора. Высекли как грабителя,
несмотря на все протесты, кучера одной помещицы, который
приехал по ее приказанию за ее сеном.
Картина была такая, что одного крестьянина, которого даже
не секли, но который видел сечение, пришлось два раза выни-
мать из петли. На процессе крестьяне, которые так и не могли
понять, за что и< еще судят, если их уже наказали столь
жестоко, имели такой вид, что разжалобили даже прокурора.
„Обвиняемые, которых я вижу на суде,— писал он,— произво-
дят на меня самое грустное впечатление. Это — люди, совер-
шенно подавленные своим горем. Многие плачут во время засе-
дания. Одеты они в лохмотья и имеют крайне изнуренный вид".
А председатель после н скольких допросов „сделал перерыв,
чтобы,— как он выразился,— привести свои нервы в порядок".
На если председательские нервы привести в порядок было
довольно легко, то привести крестьян в „порядок", желатель-
но
ный для царской администрации, не могли никакие истязания,
и это опять засвидетельствовано одним из прокуроров. «При-
сматриваясь к длинному ряду лиц, проходящих перед моими
глазами на суде и вне суда, причастных к этим делам, прислу-
шиваясь к их показаниям и говору, я выношу убеждение, что
кр естьяне устрашены, но вовсе не убеждены. Крестьяне меня
поражают еше и незамечаемой в годы моей бывшей службы
на местах не то своей одичалостью, не то особой сосредото-
ченностью. Во всяком случае недоверчивость к начальству
и полная от него отчужденность проглядывают во всем”. Но
если истязать крестьян власти могли вволю, то получить с них
какое-нибудь возмещение за причиненные восстанием убытки
помещиков оказалось выше сил человеческих. На бунтовавшую
округу была наложена контрибуция не более не менее как
в 8U0 тыс. руб. Это было постановление центрального прави-
тельства; но когда оно дошло до местных властей, то они
единодушно запротестовали . „Все земские начальники едино-
гласно заявили, что приведение высочайшего указа в исполне-
ние в части распределения убытков между сельскими обще-
ствами, а не между отдельными виновными лицами, по их мне-
нию, необходимо вызовет среди крестьян большое возбуждение,
за последствия которого они не могут поручиться, а тем более
не могут принять на себя ответственность за благополучное
разрешение могущих быть острых осложнений”. А один из
дворян заявил, что взыскание убытков „поведет к большому
обострению отношений между крестьянами и помещиками, при-
том в такой степени, что помещикам придется оставить свои
имения”. В конце-концов уже в 1904 г. контрибуцию пришлось
сложить, не получив почти ни копейки.
Главную массу восставших составляло беднейшее крестьян-
ство. „Наибольшее количество деревень, участвовавших в бес-
порядках, приходится на общества, имеющие на душу населения
от 0,2 до 0,5 га, т. е. до полгектара.— говорит один исследова-
тель.— Эти села в большинстве случаев участвовали в движе-
нии если не целиком, то на 50—70—90, а то и на 100%“.
Это наводит на искушение изобразить и все крестьянское
восстание в Полтавской и Харьковской губ. в марте — апреле
1902 г. как восстание деревенской бедноты. Но это было бы
верно лишь немногим более, нежели изображение всего дви-
жения как голодного бунта. Конечно, по отношению не только
к помещикам, но и к купцам, даже к деревенским кулакам, вос-
ставшая масса состояла из бедняков. Но если под „деревенской
беднотой” разуметь то, что обыкновенно под этим словом
понимают — разорившихся крестьян, наполовину, а то и совсем
переставших быть хозяевами, то такая характеристика будет
неверна даже по отношению к полтавско-харьковскому движе-
нию, хотя здесь роль бедноты в настоящем смысле этого
слова и была очень велика. Прежде всего население местного
революционного центра, деревни Лисичьей, не совсем подошло
121
'бы под это понятие. Прокурорская записка сообщает о нем:
„По общим отзывам, крестьяне этого общества отличались
прежде особым благонравием и аккуратностью в работах (пока-
зания Коломийца и бывшего исправника Андриевского). Они
даже владели землей, купленной с помощью Крестьянского
банка, но, по словам тех же свидетелей, внезапно прекратили,
3 года назад, платеж процентов, уверяя, что банк их земли
отобрать не может".
Это были, таким образом, начавшие разоряться типичные
середняки, а вовсе не беднота. Далее, в восстании несомненно
видное участие приняли выборные крестьянские власти — этот
факт, отрицаемый почему-то некоторыми новейшими исследова-
телями, документами вполне подтверждается. Целый ряд сель-
ских старост и сотских даже руководил местами движением.
Но если сотским (мелкая полицейская должность) еще мог
быть и бедняк, то староста был всегда из середняков — бесхо-
зяйственный староста не имел бы никакого авторитета в де-
ревне. И не к бедноте, конечно, принадлежал тот преображен-
ский унтер-офицер, о котором мы упоминали: царская гвардия
набиралась не из нищих, а из крепкого крестьянства. Словом,
даже полтавско-харьковские „беспорядки" были не движением
„деревенской бедноты" только, а движением всего крестьянства
в целом.
И еще больше этот факт станет перед нами со всей ясно-
стью, когда мы перейдем к крестьянскому движению в других
местностях. Там это было именно уже „движение", а не вос-
стание: сплошной массой крестьяне нигде, кроме Левобережной
Украины, не поднимались. Как правило, кулак обыкновенно
старался держать нейтралитет. Помещика он ненавидел не
меньше, чем середняк, но ему большим приходилось рисковать
с обеих сторон — и от начальства в случае неудачи и от
своих односельчан, которые в случае удачи весьма легко
могли вспомнить об „уравнительности". Но примазаться к дви-
жению и извлечь возможную для себя выгоду кулак был ни-
когда не прочь — ни в 1902, ни в 1905, ни в 1917 гг.
Случаи поджога кулаков, случаи бойкота 1 кулаков встре-
чаются нам и в эту пору; но то были исключения. Пока не была
поделена помещичья земля, иными словами, пока в деревне не
исчезли остатки феодализма, главным классовым противоре-
чием в деревне было противоречие между крестьянами и поме-
щиками. А феодальная собственность, хотя и сильно уменьшив-
шаяся с 1861 г. (на черноземе помещики сохранили только 70%
земли, бывшей в их собственности на другой день после кре-
стьянской реформы, а в нечерноземных губерниях—даже только
58%), все же составляла больше половины крестьянской на-
дельной земли (около 76 млн. га, а под крестьянскими наделами
1 Отказ наниматься на работу, отказ продавать что бы то ни было и т. п.
Таким путем ирландские крестьяне в 80-х годах выжили своего помещика
Бойкота—отсюда и название.
122
около 150 млн. га). Каждый крестьянин мог таким образом
рассчитывать в полтора раза увеличить свой надел за счет
помещика. И притом для крестьянина это была уже его земля,
политая его потом, которую он уже обрабатывал или в каче-
стве арендатора, или на условии отработок за „отрезки*. Пере-
ход этой земли в непосредственное распоряжение крестьян был
бы успехом не только для них, но и для народного хозяйства
самого по себе. 76 млн. га, являвшихся остатком крепостного
права, составляли всего 3% всех земельных владений в России;
и если на сельскую буржуазию приходилось в среднем всего
по 51 га на двор,— на каждого помещика приходилось по
2 549 га.
Социал-демократическая партия, по крайней мере левое ее
крыло, прекрасно видела это с самого начала. „В современной
русской деревне совмещаются двоякого рода классовые проти-
воположности,— писала „Искра* весной 1901 г.,— во-первых,
между сельскими рабочими и сельскими предпринимателями,
во-вторых, между всем крестьянством и всем помещичьим
классом. Первая противоположность развивается и растет, вто-
рая постепенно ослабевает. Первая — вся в будущем, вторая —
в значительной степени уже в прошлом. И, несмотря на это,
для современных русских социал демократов именно вторая
противоположность имеет наиболее практически важное зна-
чение... Наши сельские рабочие еще слишком тесно связаны
с крестьянством, над ними слишком еще тяготеют общекре-
стьянские бедствия, и поэтому общенационального значения
движение сельских русских рабочих никак не может получить
ни теперь, ни в ближайшем будущем. Наоборот, вопрос о сме-
тании остатков крепостничества, о вытравлении из всех поряд-
ков русского государства духа сословной неравноправности и
принижения десятков миллионов „простонародья",— этот вопрос
уже» сейчас имеет общенациональное значение, и партия, пре-
тендующая на роль передового борца за свободу, не может
отстраниться от этого вопроса".
Несмотря на зверское усмирение, крестьянские волнения
повторялись, перебегая из губернии в губернию, и в 1903 и
в 1904 гг. Мало-по-малу к ним привыкли,— внимание, как всегда,
притуплялось,— и известия о деревенских „бунтах" не вызы-
вали больше среди интеллигенции того оживления, какое можно
было видеть на пасху 1902 г, после первых известий из Пол-
тавской губернии. Но на местах было наоборот: первоначаль-
ная уверенность, что „справятся", что „потушат", начала сда-
вать. „Жизнь в деревне стала до крайности напряженной.—
писали из Пензенской губернии,— деревенская тишина почти
каждую ночь нарушается звоном набата. Горят молотильные
сараи, стоги сена, клади ржи и даже хлеба на полях... Поме-
щики так напуг ты, что предсказывают революцию..*
Помещики были правы. Вслед за пролетарской революцией
в городах и на фабриках выдвигалась другая революция —
123
в деревне. 'Слившись вместе, два движения были бы несокру-
шимы. Вопрос жизни и смерти „романовского* режима был
в том, удастся ли их разбить порознь. В 1907 году казалось,
что да; J917 г. опроверг эту иллюзию.
Царское правительство чуяло опасность и по-своему спе-
шило ее предупредить. В правящих кругах говорили, что сту-
денческие волнения (они как раз обострились перед этим,— об
этом мы еще скажем ниже) — пустяки, и с рабочими справятся,
но вот если поднимется деревня, может быть плохо. 22 марта
1902 года было учреждено „Особое совещание о нуждах сель-
ско-хозяйственной промышленности* под председательством ми-
нистра финансов Витте, самого умного и способного из царских
слуг, не только этого времени, но и вообще всей эпохи после
1881 г. К счастью для революции и к несчастью для „Романо-
вых* Николай не выносил Витте,—как вообще тупые и ограни-
ченные люди не выносят всего, чего они не могут понять, а про-
екты Витте, хотя сами по себе довольно простые, были слишком
сложны и трудны для такой головы, какой была голова послед-
него русского самодержца. Революционное движение, стачки,
демонстрации напоминали Николаю прежде всего о другом,—
о 1 марте 1881 года и об участи его деда Александра II. Им
начинал овладевать панический страх бомбы. Самыми нужными
ему людьми казались теперь не экономисты и финансисты, а
шпионы и полицейские. Корпусу жандармов он просто объяс-
нялся в любви. Принимая высших чинов этого корпуса в свои
именины, 6-го декабря 1901 года, Николай говорил им: „Я очень
рад вас видеть, господа. Надеюсь, что союз, установившийся
сегодня между мною и корпусом жандармов, будет крепнуть
с каждым годом*. Скоро после этого, когда его министр внут-
ренних дел Сипягин, верный продолжатель дворянской поли-
тики Толстого, был убит студентом Балмашевым (в апреле
1902 г.), ближайшим к Николаю человеком стал новый министр
внутренних дел Плеве—директор департамента полиции в эпоху
расправы с народовольцами и организатор первых в России
еврейских погромов. Это был своего рода гений сыска и про-
вокации— при нем расцвела зубатовщина; но благоволение царя
он снискал главным образом чрезвычайно ловкой борьбой с эсе-
ровским террором. При Плеве полиции удалось провести своего
человека — инженера Азефа — в начальники боевой организации
партии социалистов-революционеров: весь террор, казалось,
был теперь в руках царских шпионов. Правда, куплено это
было чрезвычайно дорогой ценой: чтобы поддержать доверие
партии к Азефу, пришлось ему разрешить устраивать покуше-
ния на всех, кроме царя; и ненадежно это было,—Азеф мог
изменить; в конце-концов сам Плеве пал жертвой эсеровской
бомбы (в июле 1904 г.). Но все же еще никогда „революция*
(как понимал революцию Николай) не была до такой степени
под контролем царской полиции.
„Русская история в самом сжатом очерке*,
ч. Ill, ind. 5-е, стр. 45—55, Учпедгиз, 1934 г.
124
ВОССТАНИЕ НА „ПОТЕМКИНЕ-.
Что война не могла не отразиться на настроении прежде
всего войска,— это было ясно само собою. Зловещие для „Ро-
мановых” признаки появились уже довольно давно. Уже в мук-
денском бою были случаи расстрела солдатами офицеров, пробо-
вавших револьверными выстрелами повернуть отступавших и
погнать их снова в огонь. Под Цусимой быстрая сдача Небо-
гатова объяснялась не только технической бессмысленностью
дальнейшего боя, но и тем, что матросы решительно отказыва-
лись погибать зря; и на лучшем как раз небогатовском броне-
носце перед офицерами оказался выбор: или спустить флаг
или быть спущенными за борт командой Во флоте настроение,
которое еще рано было назвать „революционным", но которое
неудержимо стремилось таковым стать, сказывалось гораздо
сильнее, чем в сухопутной армии. Это объяснялось социальным
составом матросской массы. Современный корабль со множе-
ством всевозможных механизмов (все его громадные пушки
например, двигаются при помощи машин) очень похож на фаб-
рику. Заводской рабочий несравненно скорее на нем найдется
и справится, чем крестьянин, отроду около машин не работав-
ший. К тому же флот никогда не приходится употреблять про-
тив „внутреннего врага“: „благонадежность" для матроса по-
этому казалась много менее необходимой, чем для сухопутного
солдата, которому мог представиться случай расстреливать
забастовщиков или манифестантов. По всем этим причинам
начальство охотнее посылало рабочих во флот, а крестьян —
в сухопутную армию. Флот Николая II и был поэтому наиболее
пролетарской частью его вооруженной силы.
Приходя в постоянное соприкосновение с командами ино-
странных судов (где можно было встретить и русских эмигран-
тов), с портовыми рабочими, менее сознательными, чем завод-
ские или фабричные, но более „буйными", проникнутыми сти-
хийным анархизмом босяцкой массы, эта часть войска была и
более революционной. В особенности запасные, лишь вчера
снятые с фабрик и заводов, приносили на корабль во всей све-
жести „стачечное" настроение. А дисциплина флота была более
125
суровой и еще более крепостнической, чем сухопутная. В ка-
зарме офицеры отделены от солдат, встречаются с ними только
по службе. На корабле все живут вместе, матросы отлично
знали нею подноготную частной жизни офицеров и приучались
их презирать; в то же время гнет офицерства чувствовался
гораздо сильнее, тяготел над всем бытом, над всей личной
жизнью матроса. Прибавьте к этому, что морское офицерство
царских времен было гораздо более дворянским, чем сухопут-
ное,—буржуазные элементы по традиции (старому обычаю)
почти не проникали в морской корпус, еще больший процент
офицеров-дворян можно было найти только в гвардии,— и вы
поймете, почему флот несравненно более был готов к револю-
ционной вспышке, нежели какая бы то ни было другая часть
боевой силы Николая.
Еще до 9 января в Черноморском флоте было сильное рево-
люционное брожение и работали революционные организации.
Попытка мобилизовать часть черноморских моряков для попол-
нения экипажей эскадры Рождественского вызвала демонстра-
ции против войны и нечто вроде матросской забастовки. На-
чальство вынуждено было отказаться от мобилизации. В ноябре
1904 г. дело дошло до взрыва. Поводом были „строгости”,
заведенные новым командиром Черноморского флота, адмира-
лом Чухниным: стеснение выхода матросов из казарм и т. д.
Матросы встали массой и — характерная черта — бросились
прежде всего на офицерские квартиры, подвергшиеся полному
разгрому: очевидцы говорили, что у офицеров ни одного стекла
целого не осталось. Характерно это потому, что показывает,,
как матросское движение принимало с самого начала классо-
вый характер.
Движение не было организовано, у матросов не было ору-
жия, и несколько залпов оставшейся „верной долгу” команды
крейсера „Память Меркурия” (служившего во время поездок
Николая на Черное море царской яхтой, почему экипаж там,
надо думать, подбирался особенно „тщательно") разогнали вос-
ставших. Но после этого для революционных организаций
открылось еще более широкое поле деятельности. К февралю
1905 г. эта деятельность настолько стала беспокоить началь-
ство, что оно утрудило себя составлением длинного специаль-
ного воззвания, пытаясь разъяснить матросам несостоятельность
„пагубных учений, чрезвычайно опасных как для сохранения
нравственности, так и для общественного благосостояния и
порядка, обеспечивающего безопасность”. Воззвание, свидетель-
ствовавшее одновременно и о панике командиров и об их круг-
лом невежестве, должно было очень развеселить матросов и
ободрить складывавшиеся среди них революционные органи-
зации.
После Цусимы, к лету 1905 г., настроение настолько подня-
лось и организации настолько окрепли, что в Черноморском
флоте складывается настоящий заговор, ставивший себе целью-
126
поднять весь флот во время маневров („практической стрель-
бы*), которые должны были происходить в июне. К этому вре-
мени были революционные кружки не только вообще во флоте,
но и на каждом почти отдельном судне, — а на некоторых
броненосцах собственными средствами печатали воззвания и
листовки „Практическая стрельба" была особенно удобным
моментом не только потому, что в это время все корабли были
в сборе и распропагандированные команды легко могли увлечь
за собой нераспропагандированные, но и потому еще, что на
стрельбу суда брали с собой полный запас пороха и снарядов,
и в руках восставших оказался бы не просто флот, но флот
вооруженный, грозный для любого из портов Черного моря
и готовый поддержать могущественной рукой восстание в одном
из этих портов. При таких условиях восстание Черноморского
флота могло стать сигналом вооруженного восстания по всей
России. На это и рассчитывали.
К сожалению, и в Черноморском флоте в июне 1905 г., как
среди петербургских рабочих осенью предшествовавшего года,
отсутствовало важнейшее условие успеха — единство рево-
люционного действия. Среди матросских организаций были и
эсдековские, были и эсеровские и анархистские. Ладу между
ними не было. Эсеры и анархисты, рассчитывая главным обра-
зом на настроение, стремились ускорить взрыв. Социал-демо-
краты, больше всего заботившиеся о создании прочной органи-
зации, его оттягивали. Ни крупных политических вождей, ни
хотя бы людей, могущих технически руководить военно-мор-
ским выступлением, не было ни у кого из них. Руководителями
кружков были рядовые пропагандисты и агитаторы, великолеп-
ный материал в руках сильной, сплоченной революционной
организации,—но никак таковую заменить не могшие. Все, чего
они могли достичь,— это поддержать своими речами революци-
онное настроение. Обеспечить хоть один серьезный революци-
онный успех они были не в силах. А матросская масса, как и вся-
кая другая масса, реальные успехи ценила больше всяких речей.
В конце концов одновременное выступление всего флота
сорвалось. Восстал один корабль; но и восстание этого одного
корабля дало эффект, по которому можно было судить, что
дало бы восстание целого флота, если бы оно произошло. Вос-
стание этого корабля стало одной из крупнейших дат рево-
люции 1905 г.
На этот корабль меньше всего надеялись и больше всего
его боялись руководители восстания. Боялись потому, что это
был самый новый и самый сильный из броненосцев Черномор-
ского флота. Он был далеко сильнее любого из других отдель-
ных броненосцев и был страшен даже им всем в совокупности,
имея орудия усовершенствованного типа, бившие дальше ору-
дий старых бронено цев. „Князь Потемкин Таврический* — так
назывался этот корабль — мог расстрелять любой старый бро-
неносец, сам оставаясь для него вне пределов досягаемости.
127
Начальство ценило эти качества нового броненосца и тща-
тельно подбирало для него как команду, так и командиров. По-
следний были назначены из числа самых свирепых держиморд
Черного моря. Они завели на „Потемкине* „железную дисцип-
лину"— пикнуть не смей. А чтобы облегчить их задачу, в состав
экипажа по возможности назначали новобранцев, которых ре-
волюционная пропаганда не успела еще коснуться. Целиком
этого достигнуть не удалось: без хорошо обученного низшего
технического персонала плавать было нельзя, а среди этого пер-
сонала была революционная организация, как и на других кораблях.
Но влияние этой организации на „Потемкине" было слабее, чем,
на некоторых других судах. Эсеровско-анархистская теория „на-
строения' имела здесь для себя более богатую почву, чем где бы
то ни было. А социал-демократы имели здесь меньше влияния
и к руководству именно „Потемкиным" были менее всего готовы.
Со взрыва „настроения", подготовленного, разумеется, ре-
волюционной пропагандой (говорить о чистой „стихийности*
здесь никак не приходится),— на „Потемкине" дело и началось.
Привыкнув измываться над запуганной массой новобранцев, на-
чальство перегнуло палку. На корабль привезли мясо с червя-
ми. Сознательные матросы немедленно указали товарищам, чем
их собираются кормить. Но мясо закупал офицер — с большой
для себя выгодой, надо думать,— „престиж власти" требовал,
чтобы оно было годным. Судовой доктор немедленно признал,
что борщ варить из этого мяса можно. Матросы есть этот
борщ отказались. Начальству показалось, что это отличный слу-
чай „проявить власть". „Бунтовщики" были вызваны на палубу,
и после короткого и совершенно недействительного „увещания"
решено было человек тридцать „для примера" тут же расстре-
лять,— взяв их просто на-глаз, из толпы, первых попавшихся.
Очевидцы уверяют, что из этих 30 многие вовсе даже и не от-
казывались есть поганый борщ. Такое сочетание крайней жесто-
кости с самой возмутительной несправедливостью могло под-
нять наименее сознательную массу в мире. Вызванный караул
стрелять отказался, а те, кого хотели расстреливать, бросились
за винтовками и патронами в „батарейную палубу" (корабельная
казарма, где живут матросы). Растерявшееся от такой неожи-
данности начальство начало стрелять само, один из сознатель-
ных матросов был убит, но через несколько мгновений стре-
лявшие были за бортом. „Потемкин" оказался в руках револю-
ционеров почти неожиданно для этих последних и совершенно
вне всякой связи с планом восстания. Он стоял в это время на
месте „практической стрельбы" один — остальные суда еще не
успели собраться. Но на нем уже был полный комплект снаря-
дов, — оставалось использовать хотя бы его как боевую силу.
„Потемкин" направился в Одессу — „практическая стрельба*
происходила недалеко от этого порта.
В Одессе в это время происходила забастовка, достигшая
большого напряжения и стихийно начавшая переливаться в во-
128
оружейное восстание. Войска много раз прибегали к стрельбе,
чтобы рассеять манифестации рабочих и молодежи; жертвы
стрельбы насчитывались сотнями. В ответ слышались выстрелы
и из среды манифестантов, и начинали кое-где строиться бар-
рикады. В войсках были уже распропагандированные солдаты,
надеявшиеся увлечь за собою массу — лишь бы товарищи уви-
дали, что у революции есть реальная сила. К чему повело бы
появление в Одесском порту восставшего Черноморского флота
в полной боевой готовности, трудно даже себе представить.
Вооруженное восстание против царизма действительно могло
бы начаться полугодом раньше — и сам царизм, мы сейчас уви-
дим, был к этому готов. Но и появление одного „Потемкина*
страшно подняло настроение бастовавших и привело в паниче-
ский ужас боровшееся с забастовкой „начальство". Паника осо-
бенно усилилась, когда восставший корабль в ответ на некото-
рое— пассивное — сопротивление этого самого „начальства"
сделал по городу несколько выстрелов — совершенно безрезуль-
татных, потому что судовые артиллеристы стрелять явно не хо-
тели и всячески саботировали бомбардировку правительственных
зданий, которая несомненно могла бы произвести колоссальное
впечатление. Это был уже очень плохой симптом. Еще хуже
было то, что среди революционеров не нашлось ни одного че-
ловека, способного управлять кораблем. Члены корабельной
организации были или мелкие техники или простые матросы;
приехавшие из города социал-демократические „комитетчики"
понимали в морском деле еще меньше. Пришлось передать ко-
манду одному из уцелевших офицеров, которому матросы до-
веряли, считали его человеком порядочным, но который вовсе
не был революционером. Он слушался судового комитета, со-
ставившегося из наиболее сознательных матросов, но никакой
инициативы, разумеется, не проявлял.
Паника начальства была таким образом несколько преждевре-
менной, но сама по себе эта паника была обстоятельством, чрез-
вычайно благоприятным для революционеров, если бы кто-ни-
будь из них сумел ею воспользоваться. С восставшим кораблем
вступили в формальные переговоры как с „воюющей державой.*
Тело убитого во время восстания революционера-матроса свезли
на берег, и здесь его хоронила вся Одесса. Правда, у „началь-
ства” была своя тактика. Оно выжидало: на сухом пути — под-
воза тяжелой артиллерии (легкая против броненосца была, ко-
нечно, бессильна), на море — появления севастопольской эскад-
ры, посланной для „усмирения* бунтовавшего корабля.
Случилось так, что появление этой эскадры было причиной
высшего — но и последнего — торжества восстания. Мы уже
знаем, что и остальные корабли тоже были распропагандированы,
иные лучше, чем „Потемкин*. Правда, неожиданность выступ-
ления последнего расстроила весь план и к восстанию на дру-
гих броненосцах не были готовы; но еще меньше были готовы,
конечно, усмирять восстание. Морское начальство спешило
9. Об Украине.
129
теперь спрятать волчью пасть и показывало лисий хвост: даже с
восставшими потемкинцами оно разговаривало сигналами и по
беспроволочному телеграфу необыкновенно нежным тоном, назы-
вая их „золотые черноморцы". Подозрительных моряков мас-
сами увольняли в запас и высаживали на берег, тогда как рань-
ше был обычай подозрительных в первую голову сажать на
корабли, где они были бы в „ежовых рукавицах". Но никакими
уловками нельзя было даже менее сознательную часть матро-
сов заставить стрелять в своих товарищей. „Потемкин" смело
пошел навстречу „усмирителям", которые на первый раз просто
не решились с ним сблизиться и ушли обратно в море. Полу-
чив подкрепление, командовавший эскадрою адмирал, у кото
рого был теперь в руках почти весь Черноморский флот про-
тив одного броненосца, набрался смелости и во второй раз не
побежал. Но был за это жестоко наказан. Матросы его кораб-
лей, бросив свои боевые посты, высыпали на палубы с громким
„ура" в честь „Потемкина". Командирам оставалось использо-
вать то обстоятельство, что руль был в их руках, — и они поверну-
ли свои корабли носом в открытое море, кормой к плывшей
на них революции. „Потемкин* не стал их догонять, но один из
броненосцев — „Георгий Победоносец" — не послушался и руля
и вслед за „Потемкиным" вошел в Одесский порт.
Это был момент наивысшего подъема восстания в Черномор-
ском флоте, крайнего упадка духа у начальства и расцвета са-
мых радужных надежд у руководителей движения. „Чорт знает,
что происходит в Черноморском флоте! — с тоской писал в сво-
ем дневнике Николай, получив известия о происшедшем под
Одессой. — Лишь бы удалось удержать в повиновении осталь-
ные команды эскадры".
На месте паника была еще больше. Грозный командир Чер-
номорского флота Чухнин, находившийся в момент восстания в
Николаеве, чувствовал себя наглухо заблокированным. „Я к со-
жалению морем перейти в Севастополь не могу, — телеграфи-
ровал он морскому министру. — Мне не подобает быть захва-
ченным (!). Переезд по железной дороге требует двое суток
с половиной. Прошу экстренный поезд". Николаю он доносил,
сообщив об инциденте с „Георгием Победоносцем": „Можно
ожидать того же и на всех судах. Не имея сведений ни из
Одессы, ни из Севастополя, боюсь, что море в руках мятежни-
ков, решил не выходить". Положение было для Николая и его
адмирала лучше, чем им казалось. Присоединение „Георгия По-
бедоносца" в сущности не усилило восставших. Настроение ко-
манды второго броненосца было еще менее устойчиво, чем на-
строение потемкинцев. Оставшиеся на „Георгии" офицеры и
унтер-офицеры („кондуктора") исподтишка тотчас же повели
контрреволюционную агитацию. Матросам, которых жуть охва-
тила, когда они подумали, что сделали, стали внушать, что ни-
чего, есть еще средство спасения: надо пойти с повинной к на-
130
чальству и выдать .зачинщиков*. А чтобы обезвредить самый
корабль, контрреволюционеры посадили его на мель.
„Георгий Победоносец* сдался, а одновременно рухнула и
одесская забастовка. .Потемкин* несколько дней простоял в
Одесском порту, не предприняв никаких решительных шагов,
чтобы помочь начинавшемуся разгораться на берегу восстанию.
Не находя поддержки, забастовка разлагалась. На корабле шел
бесконечный митинг, произносились двухчасовые речи, а настрое-
ние падало, — в то время как у начальства оно поднималось.
Наконец последнее осмелело окончательно и решилось перейти
в наступление. Сопротивления в городе оно почти не встре-
тило— последний, самый грандиозный расстрел бастовавших
оказался и окончательным. Пожар порта докончил демора-
лизацию,— неустойчивость полубосяцкого рабочего населения
порта сказалась тут во всю ширь. На .Потемкине* тем време-
нем стали приходить к концу уголь и съестные припасы,— бро-
неносец плавал под красным флагом уже почти неделю. В по-
исках того и другого „Потемкин* ходил сначала в румынскую
гавань Констанцу, где потемкинцев приняли учтиво, но отказа-
лись что-либо дать; потом в Феодосию, где удалось достать
немного провизии, но попытка достать уголь не удалась, при
чем стрелявшими с берега войсками было убито несколько
матросов. Настроение экипажа падало все более и более.
25 июня Николай, следивший за ходом восстания изо дня в
день, мог с торжеством записать: „Князь Потемкин* пришел
опять в Констанцу, где команда сдалась румынским властям и
перебралась на берег*...
Первое восстание против самодержавия его вооруженной
силы кончилось победой самодержавия. Но последнее долго не
могло забыть своего позора и своего испуга. „Зато нужно
будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников*,—
отметил себе Николай в минуту наивысшего подъема восстания,
когда он сомневался, удастся ли „удержать в повиновении
остальные команды эскадры*. Относительно „мятежников* это
было исполнено, насколько было физически возможно: 67 мат-
росов с „Георгия* были расстреляны или сосланы на каторгу.
С потемкинцами ничего нельзя было сделать, ибо они были
за границей. Но когда один из руководителей восстания, матрос
Матюшенко, через два года попробовал вернуться в Россию,
его повесили, не обращая внимания на то, что в этот проме-
жуток времени прошла всеобщая амнистия. Этой пощечины
самодержавие не могло забыть. Самое имя мятежного броне-
носца было вытравлено из списков русского флота—„Потем-
кин* был переименован в „Пантелеймона*.
Военный бунт лишний раз напомнил о том, что войну надо
кончать. Это впрочем достаточно ясно было и сразу после
Цусимы: из всего русского флота в Балтийском море осталось
только несколько учебных судов да два недостроенных броне-
носца. Черноморский флот был, правда, цел, но, не говоря уже
9»
131
о настроении команд, он не имел права выйти из Черного
моря *. Еще 25 мая (старого стиля) Николай „принял амери-
канского посла Мейера с поручением от Рузвельта". Президент
Соединенных Штатов своим предложением посредничества опе-
редил Англию и Францию, с которыми русская дипломатия уже
завела переговоры по тому же поводу. От горделивого утвер-
ждения, что с войны „побитыми не возвращаются11, давно отка-
зались, но дело все еще тянулось. Восстание „Потемкина11
заставило поторопиться: 1 июля Николай „принял Витте, кото-
рый едет в Вашингтон уполномоченным для ведения мирных
переговоров с Японией11.
Так определил „Потемкин11 тактику Николая. А в тактике
революции его выступление определило новый шаг вперед:
с лета 1905 г. на очередь практически ставится задача, о кото-
рой в 1904 г. говорили как о далеком будущем,— задача воору
женного восстания...
.Русская история в самом сжатом очерке4,
ч. Ill, изд. 5-е, стр. 109—115, Учпедгиз, 1934 г
. 1 По конвенции (соглашению), заключенной еще в 1841 г., никакие воев-
иые корабли, кроме турецких, не могли проходить Босфора и Дарданелл.
132
СОВЕТЫ РАБОЧИХ ДЕПУТАТОВ В 1905 г.
Для остальной России возникновение в Питере пролепгар-
<ского боевого центра было колоссальным примером, — в этом
случае Питерский совет имел лучшую судьбу, чем Иваново-
Вознесенский, оставшийся почти изолированным (отдельным,
ни с чем не связанным) явлением 1. По примеру Питерского
возникают советы, рабочих депутатов в Ростове на Дону (в на-
чале ноября), в Киеве (6 ноября), Екатеринославе, Костроме
(в середине месяца), Одессе, Николаеве, Самаре, Ревеле, Баку,
Сормове, на Воткинском заводе, в Новороссийске, Саратове,
Таганроге, Юзовке, Твери и т. д.; во всех этих городах—уже
в конце ноября или в декабре, значительно позже Петербурга.
,Так же поздно (22 ноября) возник совет и в Москве.
Некоторые из этих советов сделались настоящей революци-
онной властью в своих городах. Вот выдержки из постановлений
Екатеринославского Боевого стачечного комитета, как назы-
вался там исполком: „Боевой стачечный комитет постановил:
прекратить подачу электрической энергии в театры и закрыть
в них представления... разрешить выдать находящиеся на стан-
ции Екатеринослав съестные припасы и другие предметы пер-
вой необходимости, как керосин, уголь, спички... На предложение
торговцев выдавать Боевому стачечному комитету 20% своей
выручки в случае разрешения им торговать постановлено: отка-
зать в ходатайстве... Боевой стачечный комитет ввиду занятия
станции Екатеринослав правительственными войсками постано-
вил: прекратить отправление и приемку поездов со станции
Екатеринослав до тех пор, пока станция не будет очищена от
войска... В ответ на ходатайство группы рабочих губернской
типографии разрешить им ввиду особых условий стать на
работу, Боевой стачечный комитет постановил: все рабочие
должны бастовать во время всероссийской политической забас-
товки, и никакие особые условия не могут служить поводом
к тому, чтобы стать на работу во время общей забастовки, а
1 В то же лето 1905 г. по примеру Иваново-вознесенского возник совет
л Костроме.
133
потому в ходатайстве отказать... В ответ на вопрос некоторых
частных банков и банкирских контор от 10 декабря 1905 г.
Боевой стачечный комитет вновь подтверждает свое постанов-
ление от 9 декабря о том, что все правительственные и обще-
ственные учреждения, кроме Государственного банка и сбере-
гательных касс, должны быть закрыты. Боевой стачечный
комитет в ответ на запрос товарищей-типографов, работающих
в «Приднепровском крае", допустим ли выход газет во время
всеобщей политической забастовки, постановил: во время все-
общей политической забастовки допустим лишь выход изданий
Боевого стачечного комитета и революционных организаций,
а потому газеты выходить не могут”.
Как видим, Екатеринославский совет в лице своего испол-
нительного органа не только выступал как революционный дик-
татор, но и признавался за таковой населением, до местных
правительственных чиновников, банкиров и торговцев вклю-
чительно.
Но наиболее полно понял свои задачи как временного рево-
люционного правительства Новороссийский совет рабочих депу-
татов, выступивший очень поздно, к сожалению, когда воору-
женное восстание в Центральной России подходило уже к
концу. Когда было первое заседание Новороссийского совета,
мы не знаем, но второе происходило 17 декабря (ст. ст.). В своем
воззвании к населению Новороссийский совет говорил: „Граж-
дане! Рабочий класс г. Новороссийска выдвинул из своей среды
совет рабочих депутатов для руководства окончательной борь-
бой с самодержавием, за полную народную свободу. В этих
целях совет рабочих депутатов ведет политическую забастовку
и приступает к организации народного самоуправления, которое
должно облегчить тягостное положение всего рабочего люда
г. Новороссийска. Необходимо установить народный суд с вы-
борными от всего народа судьями. Необходима народная город-
ская дума, избранная не одним богатым классом, а всем насе-
лением, чтобы удовлетворять нужды всего населения, а в осо-
бенности помочь массе рабочего люда, страдающего от общей
безработицы и от политической забастовки, устройством обшир-
ных общественных работ. Необходимо немедленно начать сборы
с имущей части населения для того, чтобы поддержать рабо-
чих, выносящих на своих плечах всю тяжесть борьбы за обще-
народную свободу. Все это можно правильно устроить только
при том условии, что мы все свободно будем собираться на
митинги, свободно высказываться, свободно печатать что нужно,,
свободно соединяться в союзы, свободно избирать своих пред-
ставителей. И мы эту свободу осуществляем до сих пор при
сохранении полного порядка в городе".
Слова об обложении имущей части населения в пользу
бастующих рабочих не были пустой фразой: из протокола вто-
рого заседания совета мы узнаем, что в этом направлении был
принят ряд вполне конкретных мероприятий. .Поручить члену
134
исполнительного комитета совета рабочих депутатов, — читаем
мы там:—а) настаивать на энергичном сборе прогрессивно-по-
доходного налога с имущих классов населения, согласно про-
изведенной раскладке; б) побудить городскую думу немедленно
организовать общественные работы в широких размерах; в) по-
ручить исполнительному комитету совета рабочих депутатов
.заведывание организацией помощи нуждающимся вследствие
лолитической забастовки с правом употребить на это до 2/s
сборов по раскладке прогрессивно-подоходного налога; г) пре-
доставить в заведывание думской комиссии дело оказания по-
мощи остальному нуждающемуся люду, употребив на это */з
сборов по раскладке и другие средства, находящиеся в распо-
ряжении городской думы, причем в комиссию должен входить
также и член исполнительного комитета совета рабочих депу-
татов, на обязанности которого лежит следить за тем, чтобы
в деле оказания помощи вполне охранялись интересы рабочих".
Если верить обвинительному акту по делу о „новороссий-
ской республике", стяжавшей себе заслуженную лютую нена-
висть черносотенцев, совет осуществлял введенную им свободу
уже с начала декабря. Документов от этого времени у нас
(нет, имеющиеся относятся к более позднему периоду, как мы
видели. Но если совет продержался хотя две недели (он был
распущен 25 декабря), то и это уже много для изолированного
восстания одного, не очень притом крупного города. От Ново-
российского совета и нельзя было ожидать, чтобы он много
сделал, но он едва ли не наиболее четко в России понимал,
что надо делать, а этого, мы помним, не всегда хватало и
совету крупнейшего русского центра. Правда, много помогла
новороссийцам и совершенно исключительная трусость местного
начальства, попросту попрятавшегося при первом серьезном
выступлении революционеров. На процессе это создало благо-
приятную позицию для защитников, резонно доказывавших,
что, раз „законная" власть сбежала,— совет должен был назна-
чить нового губернатора, нового воинского начальника и т. п.
„Республика" принимала таким образом скромный вид „необхо-
димой самопомощи". Все это не помешало, конечно, суду вы-
нести самые свирепые приговоры: самодержавие великолепно
поняло смысл „необходимой самопомощи" новороссийских рабо-
чих, которым в течение нескольких дней повиновался даже
новороссийский гарнизон.
Но судьба революции решалась, конечно, не в Новороссий-
ске. После падения Питера главной цитаделью революции оста-
валась Москва. Здесь началась октябрьская забастовка. Здесь
рабочая революция 1905 г. получила последний удар.
„Русская история в самом сжатом очерке*,
ч. Ill, изд. 5-е, стр. 154—156, Учпедгиз, 1934 г.
135
КТО ВЕЛ ДЕРЕВЕНСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ 1905 ГОДА?
Мы говорим всегда, что пролетариат был гегемоном, по-
русски вождем, нашей первой революции 1905 г. Но как же
это выражалось на деле, в конкретных формах? Только ли в
том, что пролетариат и его партия дали лозунги этой револю-
ции? Или в том, что рабочий класс принес всего более жертв
в борьбе против царского самодержавия, что ему принадлежат
самые громкие дела тогдашней революции,— октябрьская заба-
стовка, декабрьское вооруженное восстание? Революция тогда
не удалась, говорят нам, потому, что не было настоящей
смычки между рабочим и крестьянином—они действовали врозь,
дали разбить себя поодиночке, и на этом сыграл царизм. Это верно,,
такого стройного, почти нога в ногу, рабочего и крестьянского
движения, как в 1917 г., за двенадцать лет раньше не было.
Но неужели не было никаких элементов этой смычки, никаких
ее зачатков?
Для того, чтобы не впасть в преувеличение, не принять
надежд за действительность, не будем брать революционной
печати того времени. Она могла увлекаться, ей утренняя заря
могла показаться полднем, зарница — молнией. Возьмем источ-
ник, в своеобразном „беспристрастии" которого не может быть
сомнения: губернаторские и жандармские донесения о кресть-
янских „беспорядках". Губернаторы и жандармы очень скупы
на объяснения этих последних. На одном донесении из Харьков-
ской губернии мы читаем гневное замечание министра Дурново,
что здесь говорится только о „бывших фактах", а о том, чем
вызваны эти факты,—ни звука. Дурново хотел знать „виновни-
ков" для своих, полицейских целей; нам они нужны теперь,
через 20 лет, как историкам, чтобы знать, кто же именно вел
деревенскую революцию 1905 г.
В губернаторских и жандармских донесениях мы найдем,
заранее можно знать, очень скудный материал для ответа
на этот вопрос. Но тем он ценнее. Если уж эти плохие наблю-
датели увидали, значит, в глаза перло, значит, нельзя было не
увидать. На деле нужных нам фактов, наверное, было гораздо1
больше: чтобы дойти до истины, нам нужно будет не вычи-
136
тать, а складывать, не делить, а множить. Возьмем при этом
«чисто крестьянские губернии — оставим в стороне, например,
^центральный промышленный район: там образчиков смычки
сколько угодно, иногда полицейские донесения отмечают, что
агитацию ведут в деревне рабочие с соседней фабрики, приходя
ночью в деревню для агитационных целей, а к утру возвра-
щаясь на свою фабрику. Но это естественно, если фабрика
• стоит в деревне, половина рабочих на этой фабрике—окрестные
крестьяне, фабрика кормит деревню, и промышленность реши-
тельно господствует над сельским хозяйством. Возьмем губер-
нии, где крестьянское движение было чисто аграрным движе-
нием, где внутренняя логика борьбы из-за земли доходила даже
до полицейского сознания: даже полицейские понимали, что
крестьяне в таких условиях не могут не бунтовать.
Вот что доносил орловский губернатор Балясный о причи-
нах одного погрома, в ноябре 1905 г., когда .толпа разгромила
все, что было в доме, целыми остались только стены. Все окна
уничтожены, вещи поломаны в куски, от столов, стульев, кро-
ватей не осталось следов". .Причиной разгрома усадьбы г-жи
:Набоковой были, по моему мнению, давние дурные отноше-
ния арендатора Кривошеина с крестьянами с. Дмитриевского.
Сельцо Дмитриевское состоит из 180 домохозяев, имеющих
720 десятин надельной земли, которая находится в двух, далеко
отстоящих друг от друга участках. Правильно вести обработку
полей при таких условиях трудно, к тому же выпаса для
скота у крестьян нет, они окружены землею помещицы Набо-
ковой, которая уже более 30 лет не живет там, а сдает землю
в аренду Кривошеину. Положение их крайне тяжелое. Они не-
однократно обращались к владелице с просьбой продать им
землю или сдать имение им в аренду. В 1900 г. сын владелицы
Александр Иванович Набоков обещал им продать имение, но
сделка не состоялась за его смертью. После этого помещица
Набокова уехала в Швейцарию и передала доверенность при-
сяжному поверенному Часовникову. Последний сначала обнаде-
живал крестьян, а затем вошел в соглашение с Кривошеиным
и обманул их, сдав землю опять ему же, при чем даже скры-
вал от крестьян адрес Набоковой, дабы лишить их возмож-
ности обращаться непосредственно к ней. Кроме вопроса зе-
мельного, Кривошеин не любим крестьянами не только с. Дми-
триевского, но и всех соседних селений, за его слишком стро-
гое отношение к ним и грубое с ними обращение. Кулачная
расправа с крестьянами применялась им постоянно. Все это
озлобляло население против него, он получал анонимные угрозы,
в имении его в последние пять лет были частые пожары,
которые впрочем не были для него убыточны благодаря высо-
кому страхованию имущества. В 1905 г. снова снял имение
в аренду Кривошеин, хотя крестьяне просили сдать землю
им и предлагали более высокую, чем он, цену. Разгром имения
137
г-жи Набоковой не был неожиданностью, почва для него была
подготовлена самим же Кривошеиным гораздо раньше, хотя
нельзя отрицать, что на крестьян несомненно оказали влияние
примеры безнаказанных погромов и грабежей усадеб в сосед-
ней Воронежской губернии".
Даже губернатор „революционной заразе" отводит, как ви-
дим, самое последнее и самое скромное место. Но просматри-
вая одно за другим полицейские донесения, мы видим, что-
„стихийные" выступления крестьян были подчас недурно орга-
низованы: по набату быстро собиралась толпа, не теряя вре-
мени, почти с механической точностью, громила, развозила и
разносила имущество; когда появлялись стражники или ка-
заки, все было кончено. Кто все это организовывал? Этого не
могла не заметить даже и полиция. „Движение, несомненно^
руководится извне, весьма скрытно и умело,— писал курский
губернатор Борзенко,— крестьяне тщательно скрывают своих
вожаков*. Объяснение ст „стихийности" крестьянской револю-
ции 1905 г. не лучше разговоров о стихийности „бессмыслен-
ного" пугачевского бунта. Там, мы знаем, организаторы были,
в лице главным образом дворовых людей—этой, по преимуще-
ству, промышленной, ремесленной ячейки крепостной деревни.
Кто сменил этих первобытных агитаторов через сто тридцать
лет?
Сначала мы слышим только эхо этой новой силы. В Рязанской
губернии, по словам ее тогдашнего начальства, источником
волнений были, между прочим, „слухи, приносимые однодере-
венцами, приходящими из городов, и в особенности из фабрич-
ных районов". В Льговском уезде Курской губернии „стало-
замечаться брожение, вызванное тревожными событиями в
С.-Петербурге и забастовками рабочих во многих городах им-
перии". Это было еще весною 1905 г. В то же время и в Воро-
нежской губернии „толки и нервное настроение среди крестьян"
вызывались „сведениями... о рабочем движении в Петербурге
и в других местностях". (Ср. донесение екатеринославского
губернатора: „несомненно, стачки рабочих на железных дорогах
и заводах отражаются на крестьянах"). 9 января всколыхнуло
не только город и промышленные районы—его толчок почув-
ствовали и в черноземной глуши.
Здесь заалел еще только отраженный свет пролетарской
революции. В других губерниях связь была прямее. В Калуж-
ской губернии сигналом к восстанию было „массовое возвра-
щение крестьян с отхожих промыслов по случаю безработицы
на юге и приостановки многих фабрик и заводов, а также по
случаю всякого рода забастовок в Москве*. Распропагандиро-
ванный в городе рабочий, став безработным, нес пропаганду к
себе, в родную деревню. То же было и в Симбирской (теперь
Ульяновской) губернии, где „распространителями прокламаций*
были „преимущественно местные же крестьяне, возвращаю-
щиеся с заработков из Самары и низовых приволжских город-
138
дов". Почву, на которую падали эти прокламации, симбирский
губернатор изображает так живо, что стоит выписать его ха-
рактеристику целиком: „В Симбирской губернии, в том месте,
где Волга делает крутой изгиб, подходя вплотную к Самаре,
крестьянское население с издавна считалось неспокойным и
очень восприимчивым ко всякому злонамеренному воздействию
извне. Это объясняется, с одной стороны, тем, что среди кре-
стьян, населяющих данную местность (носящую название „Са-
марской Луки"), еще слишком живы воспоминания про буйную
волю времен Стеньки Разина и Пугачева, а с другой стороны,
и тем обстоятельством, что, живя на самом ограниченном на-
деле, среди громадных владений графа Орлова-Давыдова, изо-
билующих нетронутыми лесами и богатейшими рыбными лов-
лями, крестьяне естественно с завистью смотрят на все это
приволье и очень неохотно примиряются с необходимостью
платить графу высокий, даже и по местным ценам, оброк—до
18 р. за хозяйственную десятину пахотной земли. Не имея со-
вершенно своего леса, крестьяне, соседи графа, и в этом отно-
шении вполне зависят от усмотрения управляющих графскими
имениями. А между тем, в местном темном крестьянстве и до
сих пор еще не исчезло убеждение, что „лес—божий".
В Черниговской губернии, в окрестностях разгромленного в
1905 г. хутора Терещенки, „неспокойное настроение крестьян
села Сального, поддерживаемое пользовавшимся влиянием на
крестьян местным крестьянином Евдокимом Кузьмичевым и его
сыновьями, значительно обострилось в начале февраля 1905 г.,
после возвращения в село Сальное к тому времени с заработков
на юге местного же крестьянина Лаухина и других, и перешло
затем в брожение—крестьяне стали собираться на улице груп-
пами и вести беседу между собой".
Итак, возвращающийся из города, с заработков, крестья-
нин—вот первая, самая общая характеристика того приводного
ремня, который связывал городскую революцию с деревенской.
Это еще не непременно пролетарий, но связь с городом, с город-
ским культурным миром тут уже на первом плане. В Моршан-
ском уезде Тамбовской губернии, „в деревне Шачи насчитыва-
ется 70 дворов, половина деревни молокане, половина право-
славные. Молокане очень развиты, богаты. Они выписывают
различного направления газеты, знакомы с сочинениями графа
Толстого. Отыскивая себе заработков, побывали в разных горо-
дах России. Особенно в тесном общении находятся с гор. Там-
бовом. У них часто перехватывались прокламации".
Тот грамотный дворовый человек, который когда-то организо-
вывал пугачевщину, не вымер беспотомственно. Он теперь был
уже не барский дворовый, но с биографией, напоминавшей его
пугачевского предка, а самое главное,— он был грамотный.
Выписывать все образчики этого типа, какие попадаются в на-
ших документах, было бы длинно—их масса. Вот один типич-
ный пример, относящийся к Буинскому уезду Симбирской гу-
139
бернии, где разгромили усадьбу помещика Теренина. Послан-
ный на следствие «непременный член" доносил, между прочим:
«Главными деятелями надлежит признать: 1) сельского писаря
Петра Пашкова, дозволившего себе сочинение незаконного при-
говора, которому, как более грамотному односельцу крестьян,,
надлежало объяснить сходу неправильность его действий,
2) Алексея Михайлова Кузнецова, бывшего надзирателя казан-
ской тюрьмы, хорошо грамотного, бывшего в Петербурге и’
служившего на железной дороге в Сухум-Кале, кончившего
сельскую школу, 3) Ивана Сергеева Цыганова и 4) Николая
Королева, кончившего сельскую школу. Эти четыре лица были
инициаторами беспорядков в экономии Теренина".
Понемногу облик „возвращающегося с заработков" крестья-
нина становится конкретнее. В Карачевском уезде Орловской
губернии „возвращающиеся с шахт рабочие' подговаривают
делать то, что делается на заводах: „гоните управляющих —
говорят они—и сами становитесь на их место, снимайте рабо-
чих". В Дмитровском уезде той же губернии „возвратившиеся
запасные чины и рабочие с шахт, пользуясь низким уровнем
населения, волнуют его, вследствие чего настроение крестьян
принимает иногда угрожающий характер". В Черниговской
губернии „получены сведения от предводителя1, от землевла-
дельцев Суражского уезда, что возобновилось между крестья-
нами брожение, подстрекаемое возвратившимися с промысла
вооруженными шахтерами, которые ходят шайками, производят
буйство". И это участие шахтеров дает любопытные отклики
в технике крестьянского восстания. Из Бахмута 7 июля 1905 г.
телеграфировали: „В деревне Черваневка, Бахмутского уезда
крестьяне сожгли в экономии землевладельца Васильева скот-
ный двор, с находившимся в нем скотом, сарай и водяную мель-
ницу взорвали динамитом*.
Как в дни пугачевщины крепостной горнорабочий, так теперь
полукрепостной крестьянин - шахтер оказывается самым близ-
ким к деревне образчиком пролетарской революции. Недаром
так ненавидели шахтера еще в 1918 г. белые генералы Крас-
нов и Деникин. Было за что! „Низкий уровень населения" везде
делал легкой спайку между всеми слоями трудящейся массы—
вольно было генералам держать эту массу всюду на одинако-
вом „низком уровне". Но на шахтере, праправнуке уральского
пугачевца и здесь опять-таки дело не останавливалось. Понем-
ногу все в тех же губернаторских донесениях вырастают перед
нами одна за другой фигуры уже из квалифицированного про-
летариата.
В Пронском уезде Рязанской губернии, как доносил началь-
ник жандармского управления в ноябре 1905 г., „расследованием
установлено, что крестьяне действовали под влиянием приехав-
шего из Москвы фабричного мастерового из местных крестьян.
1 Имеется в виду предводитель дворянства. Ред.
140
Тимофея Комарова, рассказывавшего им, что нынче делать все
можно, и земля принадлежит крестьянам*. В Волховском уезде
Орловской губернии „4 декабря в с. Супоневе в церковно-
приходской школе состоялась сходка молодых жителей селе-
ний Супонева и Тимоновки, из них многие работают на Брян-
ском заводе и в арсенале. На этой сходке рабочие Брянского
арсенала Иван Богатырев и Андрей Галичев говорили о том,
что не надо ни полиции, ни настоящего правительства, что сле-
дует отбирать в пользу крестьян землю от владельцев, мона-
стырей и церквей и казенные леса, подати не платить*.
Последнее сообщение любопытно, помимо прочего, в том
отношении, что устанавливает, какие слои и какие элементы
деревенского населения оказывались наиболее восприимчивыми
к революционной пропаганде. Прежде всего, это была моло-
дежь. У теперешнего комсомола тоже были предки. В соседней
Курской губернии, в Новооскольском уезде, „бросалось в глаза
преобладание крестьянской молодежи из местных крестьян и
пришлых из соседних деревень. Эта крестьянская молодежь
ходила по ярмарке небольшими группами, видимо, слегка воз-
бужденная. Собранные в с. Чернянку по случаю ярмарки 3
урядника и 7 стражников, для поддержания порядка, были на
ярмарочной площади, наблюдая за этими группами. Около двух
часов дня эти небольшие группы, соединившись, образовали
значительную толпу близ лавки Найденова, шумя и придираясь
к приказчику, а также угрожая подошедшей было полиции;
затем толпа стала бить окна в аптеке еврея Ашмана и купца
Маркова, а потом с криками: ура, свобода! направилась в усадьбу
князя Касаткина, отстоящую от площади в расстоянии одной
версты, при чем имение князя было разграблено, поджога же
не было... В это время из Нового-Оскола прибыл исправник
с казаками. Когда казаки проходили по площади, то из толпы
раздались крики: бей казаков! и было произведено несколько
выстрелов, которые никому не причинили вреда; казаки вынуж-
дены были обнажить шашки и толпа была рассеяна. Получив
известие о том, что на хуторе князя Касаткина, главная усадьба
которого была уже разграблена, идет грабеж и поджоги, ис-
правник с казаками направился туда, но, прибыв, казаки встре-
тили вооруженное сопротивление, и в них были произведены
выстрелы, вследствие чего казаки дали по толпе залп, причем
было убито 3 крестьянина и несколько человек ранено, хутор
же крестьяне успели разграбить и поджечь*.
Молодежь упоминается и в целом ряде других губернатор-
ских донесений — исчерпать все указания этого рода, как и все
указания на грамотны^ и бывалых крестьян, нет никакой воз-
можности. Гораздо реже можно встретить указания на соци-
альное положение тех, кто являлся руководителями восстания
в самой деревне. Полицейский взгляд легче всего схватывал не-
крестьянские элементы — кроме рабочих, врачей, учителей, осо-
бенно учительниц, земских и железнодорожных служащих; раз
141
попадается помещик — из последних могикан земского радика-
лизма дней «Земли и Воли”—и довольно часто, чаще, чем
ожидаешь, встречаются попы. Но крестьяне для губернатора
были все на одно лицо, как негры для белых (и обратно). И очень
редко дается характеристика крестьянского вождя, но, когда
ее встречаешь, она любопытна. В Прилукском уезде Полтав-
ской губернии, успешно вел агитацию крестьянин Бонюх, про-
поведывавший, что «по высочайшему повелению все помещичьи
земли должны перейти в руки крестьян”. Об этом Бонюхе —
едва ли партийном, судя по приемам его агитации— сообщается,
что он «малограмотный, по ремеслу плотник”, водил знаком-
ство, именно по плотницким своим работам, с людьми явно
неблагонадежными и от них-то, по мнению полиции, и на-
брался революционных идей. В Черниговской губернии „в Ми-
хайловском хуторе Терещенка за два часа до погрома этого
хутора какой-то человек говорил, обращаясь к группе кре-
стьян: «...я не имею куска земли, а помещики имеют землю и
живут себе вольно. Я сам первый начну разбивать и громить*.
Это был, таким образом, деревенский пролетарий. Больше мы
о нем, к сожалению, ничего не узнаем. Гораздо более опреде-
ленную фигуру мы встречаем в Ардатовском уезде Симбирской
губернии. Здесь, в д. Малые-Кузьминки, получившей в свое
время „дарственный надел”,— т. е. пролетаризованной факти-
чески, в самый момент «освобождения*, «из членов схода особо
выделялись как влиянием на сход, так и равно и отказом в по-
нимании даваемых им непременным членом разъяснений и тол-
кований закона: Григорий Макаров Уляхин (механик-самоучка,
живший в Петербурге коновод), заявивший, что закон бестол-
ков; Ефим Иванов Васягин и Василий Петров Киселев, говорив-
шие, что не бог дал землю князю Куракину (помещику), и
доказывавшие право общества на получение дополнительного
надела по недостатку дарственного”.
Нет сомнения, что архивные документы других категорий—
в особенности архивы судебных палат, разбиравших дела об
аграрных волнениях,— дадут гораздо более богатую красками
характеристику участников движения — об этом можно догады-
ваться по опубликованным уже документам 1902 г. Но едва ли
они опровергнут ту характеристику, какую можно составить
на основании приведенных беглых примеров: пролетаризован-
ные или полупролетаризованные крестьяне, ставшие городскими
рабочими, несли революцию в деревню — их пролетаризованные
или полупролетаризованные земляки, остававшиеся в де-
ревне, были их первыми слушателями и последователями. За
ними шла остальная крестьянская масса.- Деревенская револю-
ция 1905 г. не была революцией „голытьбы”, в смысле Баку-
нина,—в движении там и сям мы встречаем и зажиточных крестьян,
один образчик мы уже видели выше, но се организующим эле-
ментом была „беднота" в ленинском смысле, т. е. полупроле-
тарские слои деревни.
142
Через деревенский полупролетариат шла политическая
смычка между двумя революциями, городской и деревенской.
Не очень часты в наших источниках, но чрезвычайно харак-
терны случаи, когда эта смычка стоит перед нами воочию —
когда в аграрном движении рабочие и крестьянские массы
действуют вместе. Случаи эти начинаются с лаконической теле-
граммы из Сум от 12 июня 1905 г.: „в Лебединском уезде
сожжены имения Харитоненко и предводителя дворянства
Величко. Последний во время пожара ранен камнем в лицо.
В Сумском уезде захвачены луга. Заводские рабочие Степа-
новки и имения Харитоненко оказали сопротивление казакам,
при чем было много пострадавших".
Тут крестьяне и рабочие действовали как составные эле-
менты одного „комбината", имения Харитоненки, где была
пашня, был и завод. В соседнем Сумском уезде мы находим
уже случай сложнее. Там вел агитацию крупный крестьянин,
владелец 73 десятин, побывавший в Америке. Он „стал соби-
рать к себе крестьян, говоря с ними о войне, о непригодности
наших военноначальников и вообще чиновников, о том, что
в России есть масса земель казенных, удельных, монастырских
и помещичьих; теперь, говорил он, именно такое время, когда
можно заставить правительство дать им эти земли; несправед-
ливо заставлять крестьян переселяться массами в Сибирь и
другие места, тогда как можно было бы приказать уйти туда
лишь нескольким богатым помещикам, и земли последних раз-
дать тысячам крестьян". Но достигнуть этого зажиточный
хуторянин хотел не революционными средствами, а путем пети-
ции к Николаю II наподобие Гапона. Он собирался ехать
в Петербург подавать эту петицию и хотя имел, конечно, пол-
ную возможность поехать на свой счет, стал собирать деньги
на дорогу. Крестьяне на такое благое дело охотно давали, „при
чем одни только мастеровые Степановского сахарного завода
собрали с этой целью по подписке 100 рублей, которые пере-
дали Щербакову".
Эти рабочие свекло-сахарного завода были, конечно, из тех
же крестьян — жили их надеждами и мечтами, звание „масте-
ровых" еще не отрывало их от земли. К тому же движение,
как я сказал уже, было еще не революционным. Но в Коно-
топском уезде Черниговской губернии мы имеем случай, где
движение приобретает форму кооперации между крестьянами и
рабочими железнодорожных мастерских — людьми, местной
деревне, по всей вероятности, совсем чуждыми. Когда был аре-
стован крестьянский вождь Василец, .население села Подлин-
ного, узнав об аресте Васильца, ударило в набат на колокольне
и собралось ко двору земского начальника Н. И. Константи-
нова с требованием освободить Васильца, в противном случае
они убьют его и разгромят всю усадьбу. Железнодорожные
мастеровые и рабочие закрыли свои мастерские и ушли в село
Подлинное, присоединились к собравшимся у двора Н. И. Кон-
143
стантинова. „Узнав об этом, я,— доносит полицейский чин,—
послал взвод казаков в с. Подлинное из города под командой
младшего офицера, оставив один только взвод в городе с ко-
мандиром роты; в это время явились ко мне уполномоченные
от мастерских с просьбой освободить Васильца, в противном
случае вторая смена мастеровых сейчас явится и разгромит
тюрьму, таким образом, мне пришлось избрать — или пожертво-
вать жизнью и имуществом земского начальника, отозвав
в город из Подлипного войска, или разгромом тюрьмы, так как
один взвод пехоты не в состоянии ее отстоять. К тому же
времени я получил от земского начальника письмо, с двумя
доверенными от собравшейся толпы в с. Подлинном, с прось-
бой немедленно освободить Васильца и не арестовывать пос-
ланных. Я вынужден был отдать на поруки Васильца уполномо-
ченным, с обязательством их по первому требованию суда
или административных властей доставить его, куда будет ука-
зано*.
Едва ли можно сомневаться, что рабочие здесь выступали
вполне сознательно. Но была ли сознательной смычка и со сто-
роны крестьян? Тут нам приходится обратиться к любопытному
документу, уже не входящему в серию губернаторских и жан-
дармских донесений. 30 октября 1905 г. слобода Покровская,
Самарской губернии, на волостном сходе избрала особую комис-
сию для составления наказа своему будущему представителю
в Государственной Думе. Комиссия имела 10 публичных засе-
даний и в результате выработала наказ, где мы, между прочим,
читаем: „выборному от крестьян нужно быть всегда заодно
с выборным от фабричных рабочих в тех случаях, когда нужно
требовать издания благоприятных для бедных людей законов*.
„Бедные люди*, назывались ли они крестьянами или рабо-
чими, уже в 1905 г. привыкали не разделять своих интересов.
Политический союз крестьянина и рабочего, о который разби-
лась белогвардейская реакция в 1918—1920 гг., уже в 1905 г.
наметился вполне отчетливо.
„Значение революции 1905 года”, стр. 21—34,
Гиз, Ленинград, 1925 г.
I
I
144
О РУССКОМ ФЕОДАЛИЗМЕ, ПРОИСХОЖДЕНИИ
И ХАРАКТЕРЕ АБСОЛЮТИЗМА В РОССИИ1.
I.
Может показаться, что вопрос о русском феодализме и о
самодержавии является весьма мало актуальным после 1917 го-
да. В феврале этого года было низвергнуто самодержавие, а Ок-
тябрьская революция выкорчевала окончательно последние кор-
ни феодального режима в той части нашей страны, где масса
населения говорит на русском языке. Так что о „русском" фео-
дализме говорить с тех пор как будто не приходится. Если со-
ветской власти в более позднее время случалось иметь дело
с остатками феодализма, то это было, преимущественно, в Азии,
а не в Европе, и эти остатки с „русским" феодализмом исто-
рически не имели ничего общего. Во всяком случае, они не
имеют никакого отношения к спорам марксистов и буржуазных
историков о том, существовал ли в России феодализм или нет.
Любой буржуазный историк, отрицающий наличность феодализ-
ма в России, не станет спорить, что в Азербайджане, например,
до революции существовали феодальные отношения.
Мы сейчас увидим, только ли это соглашаются уступить
нам буржуазные историки или они в своих уступках идут го-
раздо дальше. Но сначала кончим вопрос об актуальности.
Не стану скрывать, что до 1922—24 гг.' и мне самому вопросы
о русском феодализме и о самодержавии казались решенными
раз навсегда. Но в 1922 году Троцкий выпустил свою книгу о
1905 годе и в предисловии к ней почти слово в слово повто-
рил то, что говорил о происхождении самодержавия Милюков
в своих „Очерках". А в 1924 г. по целому ряду пунктов — не
во всем, правда — к Троцкому присоединился Слепков.
Сначала мне показалось это случайностью — плодом фактн-
1 Эта статья М. И. Покровского, напечатанная в массовом ежемесячном жур-
нале Общества историков-марксистов при Комака демии ЦИК СССР .Борьба
классов1* (№ 2 за 1931 г.), представляет собою сжатое изложение заключит ль-
ных слов на трех семинарах по истории народов СССР в ИКП истории и пра-
ва: 20 ноября и 24 декабря 1930 г. и 16 февраля 1931 г. — Ред.
10. Об Украине.
145
ческой неосведомленности этих авторов. Я и принялся их, до*
вольно наивно, поправлять, объясняя, как обстоит в действи-
тельности дело. Но уже в полемике с Троцким 1922 г. мне моя
наивность стала ясна. Из ответов Троцкого было совершенно
очевидно, что речь может итти не о случайной фактической
ошибке, а только об известном мировоззрении, тесно связанном
с практической политикой Троцкого. Последний так прямо это
и сказал: с моим, говорил он, пониманием русской истории
стоит и падает мое понимание Октябрьской революции и все
прогнозы, какие я на этот счет делал. Слепков такой декларации
не сделал, но это служит только лишним доказательством экле-
ктичности всей его позиции. Он кое-что взял у Троцкого, кое-
что прибавил от себя, но и тр и другое одинаково шло напере-
рез той концепции русской истории, какую до тех пор мы при-
выкли называть марксистской.
Так как политические ошибки и Троцкого и Слепкова давно
выяснены, то нет никакой необходимости заниматься здесь кри-
тикой их общих установок. Но поскольку в числе их аргумен-
тов видное место занимают аргументы от истории, этих послед-
них аргументов постоянно приходилось касаться. Тем более, что,
во-первых, троцкистско-слепковское понимание русской истории
имело известный успех, и их аргументация повторялась и про-
должает повторяться в различных докладах, тезисах и т. д., а
во-вторых, с легкой руки Слепкова это направление начало вы-
ступать как ортодоксальный ленинизм (Троцкий этого не делал
— он признавал, что его концепция противоположна ленинской).
При помощи выдернутых из контекста отдельных фраз Ленина,
иногда даже слегка „подправленных" (смазан конец, пропущено
начало и т. п.), старались создать у читателя представление,
что Ленин якобы так же смотрел на русскую историю, как
Слепков, и что во всяком случае та схема, которую принято
называть марксистской, не имеет ничего общего с учением Ле-
нина.
Спор о том или ином понимании русской истории превра-
щался таким образом в спор о том или ином понимании лени-
низма-. уже этого одного достаточно, чтобы придать этому
спору величайшую актуальность, как бы далеки ни были от
наших времен те факты, на которые в этом споре приходится
ссылаться. Ибо правильное понимание русской истории может
опираться только на понимание ее Лениным: если уж Троцкий
не соглашался пожертвовать своей схемой, раз она составляла
часть его мировоззрения, то как же мы, ленинцы, можем выки-
нуть из нашего мировоззрения ленинскую историческую кон-
цепцию?
II.
Та концепция русской истории, которую я выше назвал
марксистской, в основном конечно никогда не расходилась
с ленинской—иначе был бы совершенно непонятен отзыв Вла-
146
димира Ильича о „Русской истории в самом сжатом очерке*,
книге, где в очень популярной — именно поэтому очень заост-
ренной— форме эта концепция изложена. Но совершенно ясно,
что в ряде отдельных формулировок, иногда очень важных,
старые изложения этой концепции звучали весьма не по-ленин-
ски, а иногда были попросту теоретически малограмотны. Так,
например, безграмотным является выражение „торговый капи-
тализми: капитализм есть система производства, а торговый
капитал ничего не производит. „Самостоятельное и преобладаю-
щее развитие капитала в форме купеческого капитала равно-
сильно неподчинению производства капиталу, то есть равносильно
развитию капитала на основе чуждой ему и независимой от
него общественной формы производства. Следовательно, само-
стоятельное развитие купеческого капитала стоит в обратном
отношении к общему экономическому развитию общества...
Денежное и товарное обращение может обслуживать сферы
производства самых разнообразных организаций, которые по
своей внутренней структуре все еще имеют главной целью
производство потребительной стоимости*1.
Но в основе всей общественной структуры лежит именно
производство „Приобретая новые производительные силы, люди
изменяют свой способ производства, а с изменением способа
производства, способа обеспечения своей жизни, они изменяют
все свои общественные отношения. Ручная мельница дает вам
общество с сюзереном во главе, паровая мельница — общество
с промышленным капиталистом*2. Ничего непроизводящий
торговый капитал не может определять собою характера поли-
тической надстройки данного общества: вот отчего совершенно
неправильной является формулировка самодержавия как „тор-
гового капитала в мономаховой шапке*. Как бы велико ни было
в ту или другую эпоху влияние торгового капитала (громад-
ность этого влияния в известные эпохи признают, как мы уви-
дим дальше, и Маркс с Энгельсом и Ленин), все же характер
политической надстройки определяется производственными отно-
шениями, а не обменом; „мономахова шапка* есть феодальное
украшение, а не капиталистическое.
Нет никакого сомнения, далее, что мои старые формули-
ровки грешат иногда смешением этого самого „торгового капи-
тализма* с „товарным производством*. Правда, опасность этого
смешения я понимал еще, когда писал „Русскую историю с древ-
нейших времен*, то есть лет 20 назад, и местами делаю соот-
ветствующие оговорки, но недостаточно четко и недостаточно
часто. Отсюда обычные недоразумения: объяснять, например,
усиление феодальной эксплуатации крестьян в конце XVI в.
влиянием „торгового капитала*. Самый-то факт усиления фео-
дальной (или рабовладельческой) эксплуатации под влиянием
1 Карл Маркс, Капитал, т. III, ч. 1-я и 2-я, стр. 313—314, изд. 1931 г.
’ Карл Маркс, Нищета философии, стр. 103, изд. ИМЭ 1931 г.
ло«
147
не торгового, но ростовщического капитала давно дан, в виде
общей схемы, Марксом.
„Пока господствует рабство или пока прибавочный продукт
поедается феодалом и его челядью и во власть ростовщика
попадают рабовладелец или феодал, способ производства оста-
ется все тот же; он только начинает тяжелее давить на рабо-
чего. Обремененный долгами рабовладелец или феодальный
сеньер высасывает больше, потому что из него самого больше
высасывают. Или же он в конце-концов уступает свое место
ростовщику, который сам становится землевладельцем и рабоь
владельцем, как всадники древнего Рима. На место старого
эксплуататора, эксплуатация которого носила более или менее
патриархальный характер, так как являлась, главным образом,
орудием политической власти, выступает жестокий, жадный до
денег выскочка. Но самый способ производства не изменяется"*.
• По существу те факты, которые я привожу в „Русской
истории", великолепно укладываются в эту схему Маркса. Но
торговый капитал тут не при чем или почти не при чем
(поскольку главный ростовщик того времени — монастыри зани-
мались попутно и торговлей в крупных размерах). Рынком
сельско-хозяйственных продуктов торговый капитал завладел:
лишь гораздо позже.
Наконец, не приходится и этого скрывать, в первых редак-
циях моей схемы был недостаточно учтен и факт относитель-
ной независимости политической надстройки от экономического
базиса — позабыты были слова Энгельса: „К чему же мы тогда
бьемся за политическую диктатуру пролетариата, если полити-
ческая власть экономически бессильна? Сила (т. е. государст-
венная власть) это есть точно так же экономическое могуще-
CTBO.(Die Gewalt (das heisst die Staatsmacht) 1st aucheine бкопо-
mlsche Potenz)2. „Экономический материализм" не был еще
мною изжит на все сто процентов, когда я писал и „Русскую
историю", и „Очерк истории культуры", и даже „Сжатый очерк".
Вы увидите, как мне придется теперь на этих же словах
Энгельса настаивать (в другой комбинации их повторяет и Ленин),
отстаивая мою схему в ее окончательном виде.
Свободна ли эта „окончательная" схема от ошибок? Никак
не могу этого обещать. Она свободна от тех ошибок, которые
я успел заметить и исправить, но могут быть ошибки, которых
я еще не заметил. Моим утешением служит то, повторяю, что
в основном схема не была антиленинской уже с самого начала,
когда еще в ней присутствовали все перечисленные выше без-
грамотности. В исправлении этих безграмогностей мне чрезвы-
чайно помогли семинары ИКП, но очень мало мои противники.
Тут французская поговорка, что „от столкновения мнений рож-
дается истина", совершенно не оправдалась. За единственным
1 К. Маркс, „Капитал", т. Ill, ч. 1-я и 2-я, стр. 562, изд. 1931 г.
’ К. Маркс и Ф. Энгельс, Письма, пер. Адоратского, стр. 385, изд. 4-е,
1931 г.
148
исключением „торгового капитализма*—я от своих противни-
ков ни в чем никаких полезных указаний не получил. Вместо
того, чтобы от Маркса и Ленина критиковать мои ошибки, они
занимались доказательством совершенно недоказуемых вещей,
либо вроде того, что к возникновению русского самодержавия
и абсолютизма вообще торговый капитал не имел никакого
отношения, либо того, что самодержавие представляло не тор-
говый, а промышленный капитал (оно не представляло, разуме-
ется, прямо ни того, ни другого), либо того, что феодальные
методы продукции исключали всякую возможность товарного
хозяйства, либо того, что у нас феодализма вообще не было,
а была какая-то особая формация „крепостного хозяйства*.
В основе всего этого лежало чисто метафизическое, антидиа-
лектическое представление о том, что в каждой данной стране,,
в каждый данный период должна безраздельно господствовать
какая-нибудь одна система хозяйства, — раз показываются при-
знаки какой-нибудь другой системы, значит вся схема неверна..
Отсюда погоня за „чистым* империализмом, „чистым* феодализ-
мом и т. д. Позабыта была маленькая вещь,— то, что по Ленину
составляет „душу живу' марксизма: „Учение о всестороннем,
и полном противоречий историческом развитии*1.
Все относящиеся сюда вопросы рассматривались на семина-
рах ИКП конца 1930 г.—начала 1931 г. в порядке тех тем, кото-
рые обсуждались на том или другом семинаре. В таком порядке
шли и „заключительные слова*. Но так как стенограмма этих
последних до такой степени неудовлетворительна, что напеча-
тать ее оказалось невозможно, то пытаться воспроизводить
дававшиеся объяснения в том именно порядке, в каком они
давались на семинарах, значило бы задать себе лишний и совер-
шенно ненужный труд. Я предпочитаю поэтому давать вопросы,
и ответы в их логическом порядке, как они вытекали один из
другого.
III.
Но прежде всяких вопросов необходимо прежде всего ска-
зать два слова о самом термине—„феодализм*. Он имеет разный
смысл в исторической литературе и в марксистской теоретиче-
ской литературе. Для последней феодализм есть общественно-
экономическая формация, характеризующаяся определенными,
методами производства. Для историков феодализм не только,
это, а еще и определенная политическая система, известная форма
государства. У меня поэтому в определение „феодализма* вве-
дены и политические признаки: связь государственной власти.,
с землевладением и иерархия землевладельцев.
Почему буржуазные историки берут феодализм с политиче-
ского конца, это не требует объяснений. Но почему и маркси-
стам, „русским историкам*, пришлось отчасти подчиниться этой.
1 Ленин, Соя., т. XV, стр. 71, изд. 3-е. Курсив мой — М. П.
149г‘
постановке, это объяснить нужно. Дело в том, что господство
у нас в старину феодальных методов продукции буржуазные
историки не оспаривали. Никому другому, как Виноградову,
принадлежит известное определение, что „в ХШ в. от берегов
Темзы до берегов Оки господствовала одна и та же система
хозяйства.” Тут с ним не о чем было спорить. Но они утвер-
ждали, что политических плодов у нас эта система не дала,
что у нас на основе феодальных методов производства разви-
лось не феодальное государство, как во Франции, Англии или
Германии, а совершенно особый тип надклассовой власти, объеди-
нившей все общество, без различия классов, на задаче обороны
страны от внешнего врага. В этом-де основное „своеобразие”
русского исторического процесса. Чтобы проложить дорогу
марксистскому пониманию царизма как феодальной по своему
происхождению власти, и приходилось уделять так много места
доказательствам того, что у нас был и политический феодализм,
а не только феодальные методы хозяйствования.
Теперь перехожу к вопросам и ответам на них.
В основе феодальных методов производства лежит нату-
ральное хозяйство. Феодальное имение ставит себе потреби-
тельские задачи — удовлетворение своих потребностей. Отсюда,
говорят, совершенно ясно, что феодальная формация и товар-
ное хозяйство — две вещи совершенно несовместимые. А по-
скольку у нас феодальные методы производства господство-
вали на очень широком пространстве до самого начала XX сто-
летия, значит, говорят, наша деревня по крайней мере жила
до этого времени в условиях натурального хозяйства. А по-
скольку сельскохозяйственная продукция была основной в на-
шей стране, весь тип хозяйства был у нас ближе к натураль-
ному, средневековому, чем к современному, капиталистиче-
скому.
Это утверждение имеет колоссальное практическое значе-
ние. „Примитивная экономическая основа” лежит в основе всех
построений Троцкого. С другой стороны, утверждение т. Бу-
харина, что у нас социалистическая революция разразилась
раньше, чем в других странах, именно потому, что здесь было
„самое слабое звено цепи”—Россия была наименее развитой
капиталистической страной (Ленин против этого места написал,
как известно: „Неверно: „с средне слабых”. Без известной вы-
соты капитализма у нас бы ничего не вышло”), исходит по-су-
ществу из аналогичного представления. Троцкий, основываясь
на этом, утверждал, что говорить о переходе России к социа-
лизму без государственной помощи овладевшего властью запад-
ноевропейского пролетариата могут только люди „с совершен-
но особенным устройством головы". Тов. Бухарин проявил в
вопросах социалистического строительства необычайную „осто-
рожность" и самый крайний скептицизм. И то и другое тесно
•связано с охарактеризованной сейчас исторической концеп-
цией.
150
Спрашивается: верно ли, что господство феодальных мето-
дов продукции, наличность феодализма как общественно-эконо-
мической формации исключает возможность товарного хозяй-
ства в какой бы то ни было мере?
Возьмем одну из наиболее известных характеристик разви-
тия крепостного хозяйства у Ленина. „Возьмем за исходный
пункт дореформенное крепостническое хозяйство. Основное
содержание производственных отношений при этом было тако-
во: помещик давал крестьянину землю, лес для постройки, во-
обще средства производства (иногда и прямо жизненные сред-
ства) для каждого отдельного двора, и, предоставляя крестья-
нину самому добывать себе пропитание, заставлял все приба-
вочное время работать на себя, на барщине. Подчеркиваю: „все
прибавочное время", чтобы отметить, что о „самостоятельно-
сти* крестьянина при этой системе не может быть и речи.
„Надел*, которым „обеспечивал" крестьянина помещик, служил
не более как натуральной заработной платой, служил всецело
и исключительно для эксплуатации крестьянина помещиком,
для „обеспечения* помещику рабочих рук, никогда для действи-
тельного обеспечения самого крестьянина. Но вот вторгается
товарное хозяйство. Помещик начинает производить хлеб на
продажу, а не на себя. Это вызывает усиление эксплуатации
труда крестьян,— затем, затруднительность системы наделов,
так как помещику уже невыгодно наделять подрастающие по-
коления крестьян новыми наделами, и появляется возможность
расплачиваться деньгами. Становится удобнее отграничить раз
навсегда крестьянскую землю от помещичьей (особенно ежели
отрезать при этом часть наделов и получить „справедливый*
выкуп) и пользоваться трудом тех же крестьян, поставленных
материально в худшие условия и вынужденных конкурировать
и с бывшими дворовыми, и с „дарственниками", и с более обес-
печенными бывшими государственными и удельными крестья-
нами и т. д. Крепостное право падает*1.
Когда „вторгается товарное хозяйство* в помещичье име-
ние? Совершенно ясно, что еще до 1861 г., до „освобождения
крестьян*. „Крепостное право падает" именно в результате
этого вторжения. Когда именно началось „вторжение*, Ленин
здесь не говорит; и это дало повод некоторым товарищам,
стремящимся ограничить „зло* товарного хозяйства, говорить,
что описанные Лениным явления имели место не ранее первой
половины XIX в. Но Ленин говорит только (т. III, стр. 140),
что „производство хлеба помещиками на продажу особенно
развилось (у Ленина „развившееся", курсив мой. — М. П.) в
последнее время существования крепостного права*» особенно
развилось, но существовало значит и раньше. Вообще же в
марксистской литературе хронологическую границу начала этого
процесса отодвигают довольно далеко в глубь прошлого. Эн-
> Ленин, Соч„ т. 1, стр. 349—350, изд. 3-е.
151
тельс в одном из вновь опубликованных отрывков «Анти-Дю-
ринга* * говорит: «Россия является доказательством того,
как производственные отношения обусловливают политические
соотношения сил. До конца XVII в. русский крестьянин не под-
вергался сильному угнетению, пользовался свободой передви-
жения, был почти независим. Первый Романов прикрепил кре-
стьян к земле. Со времен Петра началась иностранная торговля
России, которая могла вывозить лишь земледельческие про-
дукты. Этим было вызвано угнетение крестьян, которое все
возрастало по мере роста вывоза, ради которого оно происхо-
дило, пока Екатерина не сделала этого угнетения полным и не
завершила законодательства. Но это законодательство позво-
ляло помещикам все более и более притеснять крестьян, так
что гнет все более и более усиливался*1.
Как далеко шло это развитие товарного хозяйства внутри
феодальной формации? Вплоть до образования уже тогда и там
класса капиталистов. „В крепостном обществе, по мере раз-
вития торговли, возникновения мирового рынка, по мере раз-
вития денежного обращения, возникал новый класс — класс ка-
питалистов* (ср. там же дальше: „Крепостное общество всегда
было более сложным, чем общество рабовладельческое. В нем
был большой элемент развития торговли, промышленности, чтб
вело еще в то время к капитализму*)2.
Значит ли это, как думает т. Малышев, что работающее
для рынка крепостное, барщинное хозяйство было теми воро-
тами, через которые в сельское хозяйство России проникал
капитализм? Совсем не значит, конечно: это были не ворота, а
барьер-, именно потребности товарного хозяйства, не удовлетво-
рявшегося и не могщего удовлетвориться барщиной, и заставили
наиболее передовых помещиков поставить в середине XIX в.
вопрос об устранении этого барьера. Движение самих крестьян
очень ускорило эту операцию, побудило весь класс помещиков
пойти за наиболее прогрессивными (в эконом (ческом смысле)
из своих собратий: без этого дело не кончилось бы в четыре
года; но если бы хотя часть помещиков и притом часть влия-
тельная не была заинтересована в ликвидации барщинного хо-
зяйства именно в интересах развития капитализма, то бар-
щина могла бы быть уничтожена только в результате победо-
носной крестьянской революции: „крестьянская реформа* была
бы невозможна.
Но „реформа* толкала в направлении к товарному хозяй-
ству не только помещика (удержавшего, заметьте, в своем
имении массу остатков феодализма: отработки, порка крестьян
и т. д.), а и крестьянина. „Положение 19 февраля есть один
из эпизодов смены крепостнического (или феодального) способа
производства буржуазным (капиталистическим). Никаких иных
1 Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 264, изд. 1934 г.
* Ленин, Соч., т. XXIV, стр. 367, 371, изд. 3-е.
152
историко-экономических элементов, по этому взгляду, в Поло-
жении 1 нет. „Наделение производителя средствами производ-
ства' есть пустая прекраснодушная фраза, затушевывающая
тот простой факт, что крестьяне, будучи мелкими производи-
телями в земледелии, превращались из производителей с преи-
мущественно натуральным хозяйством в товаропроизводителей.
Насколько сильно или слабо было при этом развито именно-
товарное производство в крестьянском хозяйстве разных мест-
ностей России той эпохи,—это вопрос иной. Но несомненно,
что именно в обстановку товарного производства, а не какого-
либо иного, вступал „освобождаемый" крестьянин. „Свободный
труд* взамен крепостного труда означал таким образом не что
иное, как свободный труд наемного рабочего или ловкого само-
стоятельного производителя в условиях товарного производ-
ства, т. е. в буржуазных общественно-экономических отноше-
ниях. Выкуп еще рельефнее подчеркивает такой характер ре-
формы, ибо выкуп дает толчок денежному хозяйству, т. е. уве-
личению зависимости крестьянина от рынка"1 2 3.
Как далеко зашел крестьянин по этому пути ко времени ка-
нуна революции 1905 г., когда кое-кому из нас еще мерещатся
„примитивные экономические условия" и преобладание хотя бы
в нашей деревне натурального хозяйства? В 1899 г. Ленин пи-
сал на этот счет: „Численно крестьянская буржуазия составляет
небольшое меньшинство всего крестьянства,—вероятно, не бо-
лее одной пятой доли дворов (что соответствует приблизитель-
но трем десятым населения), причем это отношение, разумеется,
сильно колеблется в разных местностях. Но по своему Значе-
нию во всей совокупности крестьянского хозяйства,—в общей
сумме принадлежащих крестьянству средств производства, в
общем количестве производимых крестьянством земледельче-
ских продуктов,-крестьянская буржуазия является безусловно
преобладающей. Она—господин современной деревни" *.
В то же время сельский пролетариат, „рабочий с наделом",
давал, по Ленину, „не менее половины всего числа крестьян-
ских дворов (что соответствует приблизительно */ю населения)"*.
3	4	7
—+до = ~: почти три четверти крестьянства к концу XIX в.
было захвачено товарным хозяйством. На долю натурального
остается одна четверть: можно ли при таких условиях гово-
рить о преобладании до-товарных отношений?
1 Положение 19-го февраля 1861 г.—М. П.
3 Ленин, Соч., т. XV, стр. 93—94, изд. 3-е.
3 Ленин. Соч., т. Ill, стр. 128, изд. 3-е.
* Там же, стр. 129.
153
IV.
Итак, в течение очень продолжительного периода времени,
полутора-двух столетий, на территории нашей страны суще-
ствовали феодальные методы производства (натуральное по
своей целевой установке хозяйство) и товарное хозяйство, сна-
чала в виде исключения, потом все чаще и чаще. Первые ме-
шали развиваться второму, второе разлагало первые, сначала,
до 1861 г., медленно, потом быстрее, но до конца не разложи-
ло их даже в XX столетии. Достаточно от феодализма осталось
даже и к 1917 г. Тем не менее назвать наше хозяйство „нату-
ральным* не только в эту последнюю эпоху, но и вообще после
1861 г. можно только в совершенном забвении исторических
фактов и учения Ленина.
Спрашивается, имел ли этот факт (развитие в недрах фео-
дального общества товарного хозяйства) какие-либо полити-
ческие последствия? В сущности, спрашивать это—значит упо-
добляться буржуазным историкам, которые феодальные методы
продукции у нас признавали, а наличность феодального госу-
дарства нет. Само собою разумеется, что экономика должна
была иметь политическое отражение, что если товарное хозяй-
ство разлагало феодализм, как экономическую систему, то оно
должно было как-то видоизменять и политическую систему
феодализма.
Этим видоизменением феодального государства под влия-
нием товарного хозяйства и был абсолютизм, говоря точнее—
бюрократическая монархия. Это уточнение совершенно необ-
ходимо, ибо и власть вавилонских царей, и власть римских
щезарей, и власть Наполеона I—это все абсолютизм, но социаль-
ная база этих абсолютизмов весьма различна. Здесь имеется в
виду та разновидность абсолютизма, которая характерна для
эпохи разложения феодального хозяйства и в свою очередь
характеризуется тремя основными признаками: наличностью бюро-
кратии, постоянной армией и системой денежных налогов.
У нас очень принято—особенно среди молодежи—рассма-
тривать русское самодержавие как чисто феодальную форму
власти, как классическую, можно сказать, форму феодального
государства. Это объясняется по всей вероятности тем, что в
наших вузах, комвузах и даже ИКП очень мало занимаются
средними веками (марксисту и они нужны!) и поэтому о настоя-
щем „классическом феодализме* не имеют понятия. В этом
классическом феодализме произвола сколько угодно, но абсо-
лютизма там нет. Экономическая независимость натурального
хозяйства дает на практике огромную политическую независи-
мость владельцу феодальной вотчины. Принудить его к пови-
новению, ежели он не хочет повиноваться, можно только от-
крытой силой, а ее не пустишь в ход каждый день, да и при-
менение открытой силы тоже зависит в эту эпоху от натураль-
ного хозяйства, т. е. от готовности других феодальных вотчин-
154
ников повиноваться „сюзерену". Отсюда необходимость для
последнего договариваться со своими „вассалами", фактически
не предпринимать ни одного серьезного шага без их согласия,
созывать более крупных феодальных землевладельцев на совеща-
ния (наша боярская дума) и т. д.
Об абсолютизме при таких условиях речи быть не может;
вот почему, хотя власть московских царей и российских импе-
раторов не только феодального происхождения, но и имела
своим назначением поддерживать феодальные методы продук-
ции, была политической оболочкой „внеэкономического прину-
ждения", объяснить только из условий натурального хозяйства
эту власть никак нельзя.
Ленин никогда не смешивал абсолютизм и феодализм. Харак-
теризуя по поводу балканской войны 1912 г. порядки восточ-
ной Европы, он говорит: „В восточной Европе (Австрия, Бал-
каны, госсия;— до сих пор не устранены еще могучие остатки
средневековья, страшно задерживающие общественное разви-
тие и рост пролетариата. Эти остатки—абсолютизм (неограни-
ченная самодержавная власть), феодализм (землевладение и
привилегии крепостников-помещиков) и подавление националь-
ностей" *.
Ленин постоянно указывал на их ошибку тем товарищам,
которые отождествляли самодержавие с верхушкой феодаль-
ного общества, „...классовый характер царской монархии ни-
сколько не устраняет громадной независимости и самостоя-
тельности царской власти и „бюрократии", от Николая 11 до
любого урядника. Эту ошибку—забвение самодержавия и монар-
хии, сведение ее непосреиственно к „чистому" господству верх-
них классов—делали отзовисты в 1908—1909 г . (см. „Пролета-
рий", прилож. к № 44), делал Ларин в 1910 г., делают некоторые
отдельные писатели (напр. М. Александров), делает ушедший
к ликвидаторам Н. Р—ков"1 2.	г
На чем же держалась эта независимость „бюрократии"? Раз-
бирая статью Н. Николина „Новое в старом", Ленин дает на
это вполне ясный ответ. „Вполне верно и чрезвычайно ценно
здесь подчеркивание Ник. Николиным связи „бюрократии" с
верхами торгово-промышленной буржуазии. Отрицать эту связь,
отрицать буржуазный характер современной аграрной политики,
отрицать вообще „шаг по пути превращения в буржуазную
монархию* могут только люди, совершенно не вдумывавшиеся
в то новое, что принесено первым десятилетием XX в., совер-
шенно не понимающие взаимозависимости' экономических и
политических отношений в России и значения 111 Думы" 3.
И тут же еще раз прибавляет, что „забвение громадной
самостоятельности и независимости „бюрократии" есть главная,
коренная и роковая ошибка" тех, кто в этом забвении пови-
1 Ленин, Соч., т. XVI, стр. 175, изд. 3-е.
2 Ленин. Соч , т. XV, стр. 304, изд. 3-е.
8 Там же, стр. 309.
155
лен. .Бюрократия* и есть то, что вносит новые черты в фео-
дальную физиономию самодержавия, и это потому, что бюро-
кратия как со своей социальной базой связана не с феодаль-
ным натуральным землевладением, а с товарным хозяйством и
нарождающейся буржуазией.
§т0 — старая мысль Ленина. Цитированные сейчас статьи
относятся к 1911 г. Но вот что он писал еще в 90-х годах: .Осо-
бенно внушительным реакционным учреждением, которое срав-
нительно мало обращало на себя внимание наших революцио-
неров. является отечественная бюрократия, которая de facto и
правит государством российским. Пополняемая, главным обра-
зом, из разночинцев, эта бюрократия является и по источнику
своего происхождения, и по назначению и характеру дея-
тельности глубоко буржуазной, но абсолютизм и громадные
политические привилегии благородных помещиков придали ей
особенно вредные качества*. И далее в статье о Струве: .Тот
особый слой, в руках которого находится власть в современ-
ном обществе, это—бюрократия. Непосредственная и теснейшая
связь этого органа с господствующим в современном обществе
классом буржуазии явствует и из истории (бюрократия была
первым политическим орудием буржуазии против феодалов,
вообще против представителей .старо-дворянского* уклада,
первым выступлением на арену политического господства не
породистых землевладельцев, а разночинцев, „мещанства*) и из
самых условий образования и комплектования этого класса, в
который доступ открыт только буржуазным „выходцам из
народа* и который связан с этой буржуазией тысячами креп-
чайших нитей. Ошибка автора тем более досадна, что именно
российские народники, против которых он возымел такую хоро-
шую мысль ополчиться, понятия не имеют о том, что всякая
бюрократия и по своему историческому происхождению и по
своему современному источнику,и по своему назначению пред-
ставляет из себя чисто и исключительно буржуазное учрежде-
ние, обращаться к которому с точки зрения интересов произ-
водителя только и в состоянии идеологи мелкой буржуазии* 1.
Итак, самодержавие, оставаясь, повторяю, не только по
происхождению, но и по назначению феодальным учреждением,
уже очень рано через свой аппарат, бюрократию, оказывалось
связанным с товарным хозяйством и нарождающимся буржуаз-
ным миром. Для метафизика это непереносимо: ежели буржу-
азное учреждение, так буржуазное, феодальное, так феодальное.
Или—или. Диалектик же отлично знает, что историческое раз-
витие .полно противоречий* и что не будь этих противоречий,
пожалуй, не стоило бы заниматься историей.
Само собою разумеется, что без товарного хозяйства нельзя
себе представить и такого учреждения, как постоянная армия,—
содержание в казармах сотен тысяч людей, не занятых произ-
1 Ленин, Соч., т. I, стр. 186 (прим.), 291—292, изд. 3-е.
156
водительным трудом, для прокормления которых нужно было
сосредоточивать огромные массы съестных припасов, для оде-
вания которых приходилось в массовом масштабе изготовлять
ткани, для вооружения которых нужно было иметь металлур-
гическую и химическую промышленности. Нельзя себе пред-
ставить и системы денежных податей, а она существовала у
час вперемежку с натуральными с Ивана Грозного, в более или
ненее чистом виде с Петра I.
С каких пор начались эти связи феодального самодержавия
с товарным хозяйством? По Ленину — еще до Петра. Относя-
щийся сюда отрывок из „Что такое друзья народа?* может
•считаться очень известным. Но его необходимо все же при-
вести, во-первых, для полноты, а во-вторых, потому, что анти-
ленинцы, когда им нужно, легко забывают самые известные
ленинские цитаты. Оспаривая мнение Михайловского, что „на-
циональные связи—это продолжение и обобщение связей родо-
вых*, и показав, что уже „в эпоху московского царства* (т. е.
в XVI в.) родовые связи сменились территориальными, Ленин
продолжает: „Только новый период русской истории (примерно
с XVII в.) характеризуется действительно фактическим слия-
нием всех таких областей, земель и княжеств в одно целое.
Слияние это вызвано было не родовыми связями, почтеннейший
г. Михайловский, и даже не их продолжением и обобщением:
оно вызывалось усиливающимся обменом между областями,
постепенно растущим товарным обращением, концентрирова-
нием небольших местных рынков в один всероссийский рынок.
Так как руководителями и хозяевами этого процесса были
капиталисты-купцы, то создание этих национальных связей
было ничем иным как созданием связей буржуазных"1.
Так, по Ленину» еще с XVII в. уже не просто товарное хо-
зяйство, а именно торговый капитал приобретает политическое
значение. Чрезвычайно любопытно сравнить с этим то, что писали
на этот счет Маркс и Энгельс в своей критике Фейербаха в
40-х гг.: „Мануфактура и вообще производство получили огром-
ный толчок, благодаря расширению сношений, вызванному от-
крытием Америки и морского пути в Индию. Новые, ввезенные
оттуда продукты, в особенности массы золота и серебра, всту-
пившие в обращение, радикально видоизменили взаимоотношения
классов и нанесли жестокий удар феодальной земельной собст-
венности и рабочим; предприятия разных авантюристов, коло-
низация, а главным образом ставшее теперь возможным и все
более и более совершавшееся расширение рынков и превращение
их в мировой рынок породили новую фазу исторического разви-
тия, которой мы не будем здесь подробнее заниматься. Благо-
даря колонизации новооткрытых земель, торговая борьба народов
друг с другом получила новую пищу, приобретя вместе с тем
и большие размеры и более ожесточенный характер... Второй
1 Ленин, Соч., т. I, стр. 73, изд. 3-е.
157
период наступил в средине XVII столетия и тянулся почти до
конца XVIII. Торговля и судоходство расширились быстрее, чем
мануфактура, игравшая тогда второстепенную роль-, колонии
начали становиться крупными потребителями; отдельные народы
только путем продолжительной борьбы сумели удержаться на
открывшемся мировом рынке. Этот период начинается законами
о мореплавании и колониальными монополиями. Путем тарифов,
запрещений, трактатов устраняли по возможности конкуренцию
чужи < народов; а в последнем счете решения и исхода конку-
ренционной борьбы искали в войнах (в особенности, в морских
войнах). Могущественнейшая морская держава, Англия, получила
перевес в торговле и мануфактуре... Народ, первенствовавший
в морской торговле, и в смысле колониального могущества об-
ладал, естественно, и самой обширной—как количественно, так
и качественно—мануфактурной промышленностью. Купцы, а в
особенности арматоры, более всех других требовали государст-
венной охраны и монополий-, правда, и мануфактуристы требо-
вали—и добивались—охраны, но в политическом значении они
постоянно уступали купцам... XVIII в. был веком торговли.
Пинто говорит нам (?) определенно: „Le commerce fait la marot-
tedu sl6cle“ и также: „depuis quelque temps il n'est plus question
que de commerce, de navigation et de marine" („Торговля — это
конек нашего времени; с некоторого времени только и говорят»
что о торговле, мореплавании, флоте")1.
Ленин не читал этой вещи, которая была опубликована после
его смерти. Да и она берет тот же вопрос с другого конца:
у Ленина выясняется значение торговли и торгового капитала
для внутреннего роста государства, у Маркса и Энгельса—для
международной политики. Но суть одна и та же: говоря сло-
вами Маркса и Энгельса, „торговля отныне приобретает поли-
тическое значение".
Но раз торговый капитал стал политической силой, есте-
ственно, является вопрос: что же, на феодальное самодержавие
он имеет какое-нибудь влияние или нет?
Сначала установим словами Ленина влияние капитализма
на развитие самодержавия вообще. В своей статье „О социаль-
ной структуре власти, перспективах и ликвидаторстве" Ленин
пишет: „Что власть в России XIX и XX вв. вообще развивается
„по пути превращения в буржуазную монархию", этого не
отрицает Ларин, как не отрицал этого до сих пор ни один вме-
няемый человек, желающий быть марксистом. Предложение
заменить прилагательное буржуазный словом плутократиче-
ский неверно оценивает степень превращения, но принципи-
ально не решается оспаривать, что действительный „путь",
путь реальной эволюции состоит именно в этом превращении
Пусть попробует он утверждать, что монархия 1861—1904 гг
(т. е. несомненно, менее капиталистическая по сравнению с сов
1 Архив Маркса и Энгельса, т. 1, стр. 238—239. Курсив мой.— М. П.
158
•ременной) не представляет по сравнению с эпохой николаев-
ской, крепостной, одного из шагов „по пути превращения в бур-
жуазную монархию»!"
Итак, феодальное по происхождению самодержавие имело
постоянную тенденцию развиваться в сторону буржуазной мо-
нархии, т. е. в сторону компромисса с капитализмом. Мог ли
теоретически быть достигнут такой компромисс? Да, мог.
.Могут быть и бывали исторические условия, когда монархия
оказывалась в состоянии уживаться с серьезными демократи-
ческими реформами вроде, например, всеобщего избирательного
права. Монархия вообще не единообразное и неизменное, а
очень гибкое и способное приспособляться к различным клас-
совым отношениям господства, учреждение".
Был ли он достигнут в России? Столыпинщина была послед-
ней попыткой такого компромисса. „Столыпин пытался в ста-
рые мехи влить новое вино, старое самодержавие переделать
в буржуазную монархию, и крах столыпинской политики есть
крах царизма на этом последнем, последнем мыслимом для
царизма пути. Помещичья монархия Александра III пыталась
•опираться на „патриархальную" деревню и на „патриархаль-
ность" вообще в русской жизни; революция разбила в конец
такую политику. Помещичья монархия Николая II после рево-
люции пыталась опираться на контрреволюционное настроение
буржуазии и на буржуазную аграрную политику, проводимую
теми же помещиками; крах этих попыток, несомненный теперь
даже для кадетов, даже для октябристов, есть крах последней
возможной для царизма политики".
Неудача столыпинщины была роковой для самодержавия,
доказав, что оно потеряло всякую способность прилаживаться
к экономическому развитию. „Наше положение и история нашей
государственной власти—особенно за последнее десятилетие—
показывают нам наглядно, что именно царская монархия есть
средоточие той банды черносотенных помещиков (от них же
первый—Романов), которая сделала из России страшилище не
только для Европы, но теперь и для Азии,— банды, которая
довела ныне произвол, грабежи и казнокрадства чиновников,
систематические насилия над „простонародьем", истязания и
пытки по отношению к политическим противникам и т. д., до
размеров совершенно исключительных"1.
Но эти пределы приспособляемости самодержавия к капи-
тализму определялись не только свойствами самодержавия, а и
свойствами капитализма. К каким формам капиталистической
эксплуатации крепостническое самодержавие могло приладиться?
Ответ на это Ленина мы имеем в его характеристике партии
октябристов: „Не отличаясь ничем существенным в тепереш-
ней политике от правых, октябристы отличаются от них тем,
что кроме помещика эта партия обслуживает еще крупного
капиталиста, старозаветного купца, буржуазию, которая так
•I Ленин, Соч., т. XV, стр. 130, 225 и 247, изд. 3-е.
159
перепугалась пробуждения рабочих, а за ними и крестьян,,
к самостоятельной жизни, что целиком повернула к защите
старых порядков. Есть такие капиталисты в России — и их
очень не мало, — которые обращаются с рабочими ничуть не
лучше, чем помещики с бывшими крепостными; рабочие, при-
казчик—для них та же челядь, прислуга* Ч
.Есть капитализм и капитализм. Есть черносотенно-октябрист-
ский капитализм и народнический („реалистический, демократи-
ческий, активности* полный) капитализм...*,—писал Ленин Горько-
му в 1911 г. „Международный пролетариат теснит капитал двояко:
тем, что из октябристского превращает его в демократический, и
тем, что, выгоняя от себя капитал октябристский, переносит его
к дикарям. А это расширяет базу капитала и приближает eny
смерть. В Западной Европе уже почти нет капитала октябрист-
ского; почти весь капитал демократический. Октябристский капи-
тал из Англии, Франции ушел в Россию и в Азию. Русская рево-
люция и революции в Азии — борьба за вытеснение октябрист-
ского капитала и да замену его демократическим капиталом*2..
„Октябристский" капитал—это капитал, сложившийся в недрах
феодальной формации, сжившийся с нею, пользовавшийся,
где можно, ее методами эксплуатации. Это конечно не только-
торговый и ростовщический капитал, но это его ближайший ‘
потомок. Недаром для Ленина октябристы—это партия „старо-
заветных купцов*. Это не случайная обмолвка. Несовместимость
самодержавия и высших, более совершенных, форм капитали-
стической эксплуатации Ленин прекрасно понимал еще до
начала первой революции, 1905 г., и вот что он тогда писал:
„Чем дальше, тем больше сталкиваются с самодержавием инте-
ресы буржуазии, как класса, интересы интеллигенции, без кото-
рой немыслимо современное капиталистическое производство.
Поверхностным может быть повод либеральных заявлений, мелок
может быть характер нерешительной и двойственной позиции
либералов, но настоящий мир возможен для самодержавия лишь
с кучкой особо привилегированных тузов из землевладельческого'
и торгового класса, а отнюдь не со всем этим классом*3.
Из всех форм капитала к самодержавию ближе всего был
торговый капитал, опираясь на который самодержавие росло,
опираясь на который феодальное государство чисто средне-
векового типа переросло в бюрократическую монархию. Бёз
феодализма вообще не было бы самодержавия. Без торгового
ИМЕННОЙ
А
Азеф Е. (род. 1869 г.). Известный про-
вокатор. Был руководителем тер-
рористической организации пар-
тии социалистов-революционеров
— 124.
Александр I. Русский царь (1777—1825),
царствовал с 1801 г. — 91, 92,
98, 100, 105, 106.
Александр II. Русский царь. (1818—
1881), царствовал с 1855 г. — 124,
160.
лександр III (1845—1894). Русский царь.
-159.
Алексей Михайлович. Русский царь.
(1629—1676). Царствовал с 1645 г.
— 18, 74. 77, 79, 85. 107.
Антонович В. Б. (1834—1908). Историк,
украинский националист.—67.
УКАЗАТЕЛЬ.
Бестужев-Рюмин М. П. (1803—1826) Де-
кабрист, член .Южногообщества*.
Принимал участие в восстании
Черниговского полка. Повешен в
1826 г.—108, 111.
Болотников И. И. Вождь массового кре-
стьянского восстания в России на-
чала XVII ст., зверски убитый по
приказу царя Василия Шуйского
в 16^7 г.—107.
Борисовы, братья А. И. (1798—1854) и
П. И. (1800 — 1854). Декабристы,
организаторы и руководители
„Общества соединенных славян*.
-111-112.
Брюховецкий И. М. Гетман Украины
(1663). Избран гетманом при по-
мощи русских войск. Крестьянские
восстания против московских и
украинских феодалов вынудили
Брюховецкого оставить Москву и
искать поддержки у турецкого
султана. Убит восставшими кресть-
янами (1668 г.).—78, 83—84, 85.
Бутурлин В. 3. (ум. 1656 г.). Московский
боярин и воевода. Вел активную
колонизаторскую политику на
Украине.—72.
Б
Бакунин М. А. (1814—1876). Один из
идеологов анархизма. Против его
злостных интриг и политической
линии вел острую борьбу К. Маркс
в рядах I Интернационала.—142.
Балмашев С. В. (1882 — 1902). Эсер.
Партия эсеров стояла на враждеб-
ных пролетариату позициях ин-
дивидуального террора. 2 апре-
ля 190? г к	внут-
за что был
феодализма вообще не было бы самодержавия. Без торгового Ля 1902 г. Б. у бил" министра внРе
капитала власть феодального монарха не пошла бы дальше	повешеДеЛ Сипягина> за что был
Ивана III. А самодержавие дало не только Петра I, но и Алек-	крепости—Г24 ШлиссельбУРгской
сандра II и даже псевдоконституцию Столыпина. Дальше по Стейков г. с. (1793—1863) д
своей феодальной природе оно приспособляться не могло и пало. ограниченный конституционалист.’
JHCT.
„Историческая наука и борьба классов1*, вып. Д. >атый (ум. 1255 г.). Татарский хан В
стр. 285—303, Соцэкгиз, 1ьЗЗ г.	1237—40 гг. завоевал Русь. Осно-
----------------------------—---------	""	вал на Ьолге „Золотую орду“ с
1 Ленин, Соч., т. XV, стр. 483, изд. 3-е.	главным городом Сараем — 35
з Т^м же, стр. 58, 59, изд. 3-е.	П	“37.
з Ленин, Соч , т. VII, стр. 30, изд. 3-е. Курсив мой.-М П.
160
В
Виноградов П. Г. (1854—1925). Буржу-
азный историк, профессор. После
Октября эмигрировал в Англию.
— 150.
Витте С. Ю., граф (1845—1915). Министр
финансов времен Николая II. В
1905 г. председатель совета ми-
нистров—124.
Вишневецкий Иеремия (1612—1651).
Крупный украинский феодал, экс-
плоататор крестьянских масс Укра-
ины.—34, . 47, 60, 68, 72—73.
161
Владимир Мономах, Киевский великий
князь (1113—1125).—9, 15, 17, 18,
27.
Владимир Святославович. Киевский
князь. (980—1015). Крупный фео-
дал, работорговец. Летопись при-
писывает ему проведение так на-
зываемого крещения Руси (989 —
990).- 16, 26.
Владислав IV (1632—1648). Польский ко-
роль. Во время крестьянской вой-
ны в России начала XVII ст. ру-
ководящие круги московского бо-
ярства выдвигали его на москов-
ский престол. Владислав жестоко
расправлялся с восставшим кре-
стьянством России и Украины.
-65, 70.
Волконский С. Г., князь (1788—1865).
Декабрист. — 108.
Выговский Иван. Гетман Украины (1657—
1659). Ставленник украинских фео-
далов. В поисках более сильного
союзника для закрепления поме-
щичье-старшинского господства
передался Польше.—74, 79, 82.
Г
Гапон Г. А. (1870— 1906). Поп, органи-
зовал в феврале 1904 г. субсиди-
руемое охранкой .Собрание рус-
ских фабрично-заводских рабо-
чих г. С.-Петербурга". Впослед-
ствии разоблачен как провокатор
и убит эсером Рутенбергом. —143.
Гедимин. Князь литовский (ум. 1341 г.,
княжил с 1315 г.).— 37—38.
Геродот (485—425 гг. до н. эры). Грече-
ский историк. Много путешество-
вал. В своих работах дал описа-
ния восточных народов и в част-
ности скифов.—19.
Герцен А. И. (1812—1870). Видный рус-
ский публицист и политический
деятель. Один из родоначальников
народничества.—92, 95, 101.
Гоголь Н. В. (1809 — 1852). Великий рус-
ский писатель. Один из основате-
лей русского художественного
реализма,—53.
Горбачевский И. И. /ум. 1869 г.). Дека-
брист. Один из организаторов „Об-
щества соединенных славян".—103,
109, ПО, 111, 112.
Горький Максим (Пешков А. М) (род.
1868 г). Великий пролетарский
писатель и драматург. Ленин вы-
соко ценил произведения Горь-
кого, выдающегося борца за инте-
ресы рабочего класса. В настоя-
щее время Горький живет в Мо-
скве и является вождем и руко-
водителем советской литературы.
Горький — организатор издания
истории фабрик и заводов, исто-
рии гражданской войны, предсе-
датель правления Союза советских
писателей.— 160.
Грушевский М. С. (1866— 1934). Один
из представителей украинской бур-
жуазной националистической исто-
риографии. В 1917 г. стоял во
главе контрреволюционной Укра-
инской центральной рады.— 36,42,
43, 44, 51, 52, 67, 76.
д
Деникин А. Г. (род. 1872 г.). Царский
генерал. Один из руководителей
белой армии времен гражданской
войны.— 140.
Дорошенко Петр (1627 — 1698). Украин-
ский гетман - феодал^'Душитель
крестьянских восстаний.— 85.
Драгоманов М. П. (1841 — 1895). Бур-
жуазный либерал. Представитель
украинской буржуазной национа-
листической историографии.—67.
Дурново П. Н. (1830 — 1903). Министр
внутренних дел. Один из наибо-
лее реакционных царских бюро-
кратов.— 136.
Е
Екатерина II. Русская царица (1729 —
1796), царствовала с 1762 г.—107,
152.
Елизавета Алексеевна (1779 — 1825). Же-
на императора Александра I.— 99.
Елизавета Петровна. Русская царица
(1709 — 1761). Царствовала с
1741 г.—5, 87.
Ефименко А. Я. (1848—1919). Видный
историк либерально - народниче-
ского направления. Имела много
трудов по истории Украины.— Ь7,
88.
Ж
Желябужский И. А. (1638— 1709). Боя-
рин. Черниговский воевода. Реши-
тельно проводил колонизаторскую
политику на Украине.— 84.
И
Иван IV Грозный. Русский царь (1530—
1584). Царствовал с 1547 г.—27,
32, 157.
162
Иван 1П Васильевич. Великий князь мо-
сковский. (1440 — 1505), княжил
с 1462 г. — 32.
Игорь Рюрикович- Киевский князь (ум.
945 г.).— 24, 26.
К
Карл X Густав (1622— 1660). Король
шведский.— 72, 75.
Карл XII (1682— 1718). Король швед-
ский.— 72.
Кизеветтер А. А. (род. 1866 г.). Историк,
кадет, в настоящее время в белой
эмиграции.— 102.
Константин Павлович (1779— 1831) .Сын
императора Павла. Будучи намест-
ником в Варшаве, жестоко рас-
правлялся с национально-освобо-
дительным движением.— 98,99.
Костомаров Н. И. (1817 — 1885). Осново-
положник украинской национали-
стической историографии.— 79, 83,
86.
Краснов П. Н. (род. 1859 г.). Царский
генерал. Организатор контррево-
люционной белогвардейской ар-
мии на Дону в 1918 г.— 140.
Кунцевич (1580— 1623). Полоцкий архи-
епископ-униат. Жестокими мера-
ми вводил унию, за что восстав-
шими массами убит в Витебске.—
57.
Л
Лазаревский А. М. (1834 — 1907). Бур-
жуазный историк. Имеет много
трудов по истории Украины.— 88.
Ларин Ю. (Лурье М. А.) (1882 — 1932)
Литератор-экономист, социал-де-
мократ. После раскола РСДРП
примкнул к меньшевикам. Ликви-
датор. В годы войны меньшевик-
интернацион «лист. После июль-
ских дней 1917 г. вступил в боль-
шевистскую партию. Был членом
президиума ВСНХ, позднее—пред-
седателем Центрожилсоюза, чле-
ном ЦИК Союза и ВЦИК многих
созывов.— 155, 158.
Ленин В. И. (Ульянов) (1870— 1924).—
106, 107, 146, 147, 149, 150, 151,
152, 153, 154, 155, 156, 157, 158,
159, 160.
Любавский (род. 1860 г.). Буржуазный
историк. Был профессором Мо-
сковского университета.— 37, 39.
М
Магомет IV (1648 — 1687). Турецкий сул-
тан. В его царствование произо-
шел первый раздел Турции евро-
пейскими государствами.—73.
Мазепа И. С. (1644— 1709). Украинский
гетман, душитель революционного
крестьянского движения на Украи-
не и в России. Ставленник рус-
ского царизма. Позже он перешел
на сторону шведского короля Кар-
ла XII.—72, 78.
Майборода А. И. (ум. 1844 г.), преда-
тель, выдавший царизму южную
декабристскую организацию—101.
Маркс К. (1818 — 1883).—95, 147, 148 —
149, 158.
Милорадович, граф (1771 — 1825). Петер-
бургский генерал-губернатор. Во
время восстания декабристов (14
декабря 1825 г.) убит на Сенатской
площади декабристом Каховским.
—99.
Милюков П. Н. (род. 1859 г.). Велико-
державный русский буржуазный
историк. Лидер кадетской партии,
идеолог империализма. После Фев-
ральской революции (1917 г.) ми-
нистр Временного правительства.
Активный участник и вдохнови-
тель инт.рвенции против СССР.
В настоящее время живет в Пари-
же и редактирует белогва аденские
„Последние новости-— 145.
Милютин Н. А (1818— 1872). Крупный
сановник второй половины XIX ст.
Товарищ министра внутренних дел,
руководил подготовкой крестьян-
ской реформы 1861 г.— 107.
Михайлов М И. (1826 — 1865). Публи-
цист. Поэт. Революционер-демо-
крат. Вместе с Шелгуновым выпу-
стил прокламацию „К молодому
поколению4'.— 93
Михайловский Н. К (1842—1904). Вид-
ный теоретик либерального народ-
ничества.- 157.
Муравьев Артамон (1794— 1846). Дека-
брист. Командир Ахтырского гу-
сарского полка, член „Южного об-
щества*.— 108.
Муравьев Никита (1796— 1843). Видный
декабрист. Один из руководите-
лей „Южного общества*'.— 104.
Муравьев-А постол С. И. (1796—1826).
Декабрист. Повешен по приказу
Николая I.—97, 100,— 101,103, 108,
109, ПО, 111
163
н
Наливайко. Казацкий старшина конца
XVI ст. Вел борьбу с польской
шляхтой в целях завоевания для
казацких старшин определенных
привилегий в эксплоатации кре-
стьянства —60, 105.
Наполеон 1 Бонапарт (1769 —1821). Фран-
цузский император (1804 — 1814
и 1815).— 105, 154.
Небогатое М. И. (род. 1849 г.). Контр-
адмирал. Командующий III эскад-
ры во время русско-японской вой-
ны 1904 г.—125.
Нессельроде К. В., граф (1780— 1862).
Министр иностранных дел. Вел
решительную борьбу с революци-
онным движением — 102.
Николай I. Русский царь (1796 — 1855).
Царствовал с 1825 г. — 98, 99, 100,
101, 105, 107—108, 109, 111, ИЗ.
пколай II. Последний русский царь,
расстрелянный после победы про-
летарской революции (1868 —
1918, царствовал 1894— 1917).
—124, 125, 126, 131,132, 143, 159. _
О
Олег. Киевский князь (ум. 912 г., княжил
с 879 г).-25. 26.
Ольга. Киевская княгиня (ум. 969 г., кня-
жила с 945 г.). — 24.
Ордын-Нащокин А. Л. (ум. 1680 г.).
Политический деятель Московско-
го государства XVII ст.— 85.
Орлов М. Ф. (1788 — 1842). Один из ру-
ководителей общества .Союза бла-
годенствия". В 1821 г. отошел от
движения.— 98.
Остряница Яиько. Сначала полковник,
а затем гетман. Пытался исполь-
зовать восстания крестьянства про-
тив польских феодалов для завое-
вания казацкой старшиной равных
со шляхтой прав в эксплоатации
крестьянства. Потерпев пораже-
ние от польских войск, перешел
с полком на сторону русского
иапя и поселился возлэ Чугуева.
Убит восставшими крестьянами
(1641 г.).—64.
П
Павел I (Русский царь. 1754—1801,
царствовал 1795—1801). — 98.
Павлюк Казацкий старшина первой по-
лов ины XVII ст. Гетман Украины
(1636 г.) Пытался использовать
крестьянское революционное дви-
жение против поляков в интере-
сах украинских помещиков. — 64.
Пересветов Иван. Публицист Московской
Руси XVI—XVII ст. — 70—71.
Пестель П. И. (1793— 1826). Видный де-
кабрист. Организатор и глава «Юж-
ного об-ва>. Повешен по приказу
Николая 1. —92 —98, 101,103, 104,
108, 109, 110, 111.
Плано - Карпини (род. 1212 г.). Фран-
цисканский монах, агент папы
Иннокентия IV. — 36.
Плеве В. К. (1846— 1904). Министр
внутренних дел. Крайний реакцио-
нер. Организатор расправы с ре-
волюционными элементами и вдох-
новитель еврейских погромов.—
Потоцкий М. (ум. 1651 г.). Коронный
польский гетман. Душитель кре-
стьянских восстаний. Крупный
феодал-магнат на Украине —65.
Пугачев Е. И. (1744—1775). Вождь кре-
стьянской войны (второй половины
XVIII ст.), известной под названием
пугачевщины.— 107, 139.
Р
Разин С. Т. (ум. 1671 г.). Вождь кре-
стьянской войны (второй поло-
вины XVII ст.), известной под на-
званием разинщины.— 107, 139.
Ракоци — старинный венгерский княже-
ский род. Виднейшие его пред-
ставители: Георг I (1591 — 1648) и
Георг II (1621—1660) —князь семи-
градский. В 1657 г. Богдан Хмель-
ницкий был в союзе с Георгом II.
—73, 75.
Робеспьер М. (1758—1794). Видный де-
ятель якобинской партии во время
Великой французской революции.
В 1794 г. возглавлял якобинскую
диктатуру, выражавшую интересы
мелкой буржуазии и решительно
расправившуюся с врагами рево-
люции.-93.
Рылеев К. Ф. (1795—1826). Декабрист,
поэт. В июле 1826 г. повешен в
Петропавловской крепости —100,
101, 105.
С
СвятополкТ. Киевский князь (930—1019,
княжил с 1015 г.).—27.
Святослав Игоревич (род. по летописи
в 942 г., ум. в 972 г.). Крупный
феодал, работорговец. Киевский
князь Вел активную завоеватель-
ную политику —6, 8, 25, 60.
164
Сигизмунд II Август (1520—1572). Поль-
ский король с 1548 г.—42, 46, 60.
Сигизмунд 111 (1566—1632). Польский
король с 1587 г., шведский ко-
роль с 1592 г.—56,61.
Сипягин (1853—1902). Министр внутрен-
них дел (в 1900 г.). Видный чинов-
ник царизма. Убит студентом Бал-
машевым (1902 г.).—124.
Сисмонди Леопард (1773—1842). Извест-
ный швейцарский мелкобуржуаз-
ный экономист.—109.
Соловьев (1820 — 1879). Великодержав-
ный русский буржуазный исто-
рик—39, 79, 81, 84.
Сперанский М. М., граф (1772—1839).
Русский государственный деятель
в царствование Александра 1.—102.
Струве П. Б. (род. 1870 г.). Литератор.
Политический деятель. В 1890 г.
легальный марксист, затем либе-
рал. Один из организаторов и
идеологов кадетской партии. По-
сле Октябрьской революции актив-
ный участник и руководитель
интервенции против СССР. Был
министром у Врангеля. В настоя-
щее время в эмиграции и издает
белогвардейский журнал .Русская
мысль'. — 156.
Столыпин П. А. (1862—1911). Председа-
тель совета министров в эпоху
реакции. Инициатор „третьеиюнь-
ского переворота1*. Осуществлял
жестокий террор против револю-
ционного движения, широко ис-
пользуя смертную казнь. В аграр-
ной политике поощрял развитие
кулацкого хозяйства. Убит в Ки-
еве агентом охранки Багровым.
— 159, 160.
Сухинов (1795—1828). Активный участник
дек )бристского движения. Член
„Общества соединенных славян**.
-112.
Т
Тизенгаузен В. К. (1781 — 1857). Декаб-
рист. Член „Южного общества**.
— 109—110.
Толстой В. А., граф (1823-1889). В 1875—
1880 гг. министр просвещения и
обер-прокурор синода. В 1882—
1889 гг. министр внутренних дел,
шеф жандармов и президент Ака-
демии наук. Крайний реакционер,
душитель печати,школыит.д —124.
Толстой Л. Н. (1828—1910). Великий
русский писатель и обществен-
ный деятель. Гениальный худож-
ник и реакционный философ.—139.
Толь К. Ф., граф. Русский генерал.
Один из командующих войсками
во время подавления польского
восстания (1830 г.)—10
Трубецкой С. П., князь (1790—1860).
Декабрист.—98,99, 100,107,108.
Ф
Фейербах Людвиг (1804—1872). Видный
немецкий философ-материалист.
Его материализм был механисти-
ческим, в области истории Ф. оста-
вался идеалистом.—157.
X
Хмельницкий Богдан (1593-1657). Гетман
Украины Палач крестьянских вос-
станий. Хмельницкий был на служ-
бе у польских и русских феода-
лов, стремился использовать кре-
стьянскую войну 1647—1658 гг. в
интересах казацкой старшины.—
52, 60, 62, 63, 64. 65, 66. 68, 69,
70- 73, 79 - 80, 88.
Хмельницкий Юрий (1641—1685). Гет-
ман Украины. Неоднократно менял
ориентацию, переходя на сторону
то Москвы, то Польши, то Турции.
Прославился как палач крестьян-
ства, сжигал целые местечки и
села, десятки тысяч крестьян отдал
туркам в ясыр и сажал на „кол**.
—78, 79,82.
Ч
Чухнин Г. П. (1848—1906). Вице-адмирал,
командующий Черноморским фло-
том. Душитель революционного
движения во флоте. —126, 130.
Ш
Шелгунов И В. (1824 — 1891). Видный
народнический публицист и поли-
тический деятель. Написал прокла-
мацию „К молодому поколению**.
Активный учасгник революцион-
ного движения 60-х гг. — 93.
Шереметьев Б. Б. (1622—1с82). Крупный
боярин и воевода. С 1658 г. киев-
ский воевпда.— 82, 84.
Шуйский. Василий IV. Русский царь.
(1552— 1612). Царствовал 1605—
1610 гг.— 107.
Э
Энгельс Фридрих (1820—1895). —147,
148, 152, 158.
Я
Ярослав. Киевский князь (978 — 1054).
Ведя групповую «междуусобн^ю».
борьбу с другими князьями-феода-
лами, стал князем киевским (в
1035 г.).—6, 25, 26, 27.
165

ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Предисловие ...”.....................................................1П
Первые столетия русской истории...................................... 1
„Городское® хозяйство .............................................. 14
Центральная власть ................................................. 23
Борьба за Украину . .	• •  ...............................32—90
1.	Западная Русь XVI—XVII	веков............................32
2.	Казацкая революция.....................• ...................53
3.	Украина под московским	владычеством.........................71
Декабристы...........................................................91
14 декабря 1825 года . а.............................................102
14|26 декабря 1825 года . . . . •...................................107
Начало массового движения в	деревне..................................114
Восстание на „Потемкине".............................................12§
Советы рабочих депутатов в 1905 г..........................•........133
Кто вел деревенскую революцию	1905 года .............................136
О русском феодализме, происхождении и характере абсолютизма в России 145
Именной указатель.....................................................  161
Ответственный по изданию Н. Межберг
Соцэкгиз Украины № 40. Зак. № 2105. Уполном. Главлита № 3215 Тираж 20.000
Печати, листов 103/<- Бум. лист 53/в. Формат бумаги 62X94—V16- Знаков в 1
бум. листе 82000. Сдано в производство I9|VII 35 г. Подписано к печати 12|Х 35 г.
Гостия, им. Коминтерна и переплетная ф-ка „Красный переплетчик4* АЧПТ в
Ростове н-Д.