20	2д9	!
Б И Б Л I 0 Т Е К А 
СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФІИ д
ВЫПУСКЪ ПЕРВЫЙ	
/ 

В. ДЖЕМСЪ	2
ПРАГМАТИЗМЪ !
ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ	В

——.....-......................>1
ИЗДАТЕЛЬСТВО ШИПОВНИКЪ	5
С.-ПЕТЕРБУРГЪ	Л
«В

20
2
209
БИБЛІОТЕКА
СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФІИ
ВЫПУСКЪ ПЕРВЫЙ
В. Джемсъ.
ПРАГМАТИЗМЪ
НОВОЕ НАЗВАНІЕ ДЛЯ НѢКОТОРЫХЪ СТАРЫХЪ МЕТОДОВЪ
МЫШЛЕНІЯ.
Популярныя лекціи по философіи.
ПЕРЕВОДЪ СЪ АНГЛІЙСКАГО П. ЮШКЕВИЧА СЪ ПРИЛОЖЕНІЕМЪ
СТАТЬИ ПЕРЕВОДЧИКА I) ПРАГМАТИЗМЪ.
ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ.
изд. „ШИПОВНИКЪ- СПБ.
1 91 с.
» ООО .Лі *Л; О X ?*
ГОеУДАіРСЛВ^^гСДЯІ
.ЖлЧр> '
2005367066
ва <Екатерингофское Печатное Дѣло»»
Екатерингофскій пр., ю.
ПОСВЯЩЕНІЕ.
Памяти Джона Стюарта Мидля, у котораго я впервые
научился прагматической открытости духа, и котораго
мое воображеніе охотно рисуетъ себѣ нашимъ вождемъ,
будь онъ въ настоящее время въ живыхъ.

ПРЕДИСЛОВІЕ.
Собранныя въ этой книгѣ лекціи были прочитаны въ Ловелль-
скомъ университетѣ въ Бостонѣ (въ ноябрѣ и декабрѣ 1906 г.) и
въ Колумбійскомъ университетѣ въ Ныо-Іоркѣ (въ январѣ 1907 г.).
Я выпускаю ихъ въ свѣтъ въ томъ же видѣ, въ какомъ онѣ были
прочитаны, безъ какихъ бы то ни было дополненій или примѣчаній.
Такъ называемое прагматическое движеніе—я не люблю этого наз-
ванія, но, очевидно, слишкомъ поздно мѣнять его — объявилось
неожиданно, словно съ неба свалилось. Нѣкоторыя направленія,
всегда существовавшія въ философіи, внезапно познали самихъ себя
и свою общую задачу. Это произошло во многихъ странахъ и при
томъ со столь многихъ и различныхъ точекъ зрѣнія, что въ резуль-
татѣ получились многочисленныя разногласія въ изложеніи ученія.
Я сдѣлалъ попытку нарисовать въ широкихъ, общихъ чертахъ кар-
тину движенія, какимъ оно представляется мнѣ, не вдаваясь въ
мелочи и подробности. Думаю, что можно было бы избѣжать многихъ
безполезныхъ споровъ, если бы наши критики согласились ждать
до тѣхъ поръ, пока мы не раскроемъ окончательно сути возвѣ-
щаемаго нами ученія.
Если мои лекціи вызовутъ у какого-нибудь читателя интересъ къ
прагматизму, то онъ, несомнѣнно, пожелаетъ ознакомиться съ лите-
ратурой вопроса. Въ виду этого я дамъ кое какія указанія.
Въ Америкѣ основной работой являются изданные Дж. Дьюи (ЗоЬп
Веѵгеу) «біисііез іп Ьо^ісаі ТЬеогу». Полезно прочесть также
статьи Дьюи въ «РЫІозорЬісаІ Ееѵіелѵ>,т. XV, с. 113 и 465,
въ «Міні», т. XV, с. 293 и въ «Зоигпаі оГ РЫІозорЬу», т. IV,
с. 197.
Но лучше всего все таки начать съ «Очаковъ по гуманизму»
(«Зѣпсііев іп Нпшапібпі») Ф. К. С. Шиллера, и въ частности съ
7
очерковъ №№ 1, 5, 6, 7, 18 и 19. Въ подстрочныхъ примѣчаніяхъ
къ книгѣ приводятся предшествующія работы Шиллера и вообще
вся полемическая литература вопроса.
Далѣе, слѣдуетъ прочесть МіШаисІ <Ье Ваііоппеі» 1898 и
превосходныя статьи Ле Руа въ «Кеѵие <1е МёіарЬузідие», тт.
7, 8 и 9. Также и статьи Блондѳля и де Сайи въ «Аппаіез <іе
РЫІ08орЬіе СЬгёііеіте», 4-ая серія, тт. 2 и 3. Книгу о прагма-
тизмѣ на французскомъ языкѣ готовится скоро выпустить Папини.
Замѣчу, чтобъ избѣгнуть возможнаго недоразумѣнія, слѣдующее:
между прагматизмомъ, какъ я его понимаю, и выдвинутой мной
недавно теоріей <радикальнаго эмпиризма» нѣтъ никакой логиче-
ской связи. У ченіѳ радикальнаго эмпиризма вполнѣ самостоятельно
и независимо. Можно цѣликомъ отвергнуть его и все таки быть
прагматистомъ.
Гарвардскій университетъ, апрѣль 1907.
8
1-ая ЛЕКЦІЯ.
СОВРЕМЕННАЯ ДИЛЕММА ВЪ ФИЛОСОФІИ.
Въ предисловіи къ своей замѣчательной книгѣ очерковъ «Еретики»
(«Негеѣісз») Честертонъ пишетъ:
«Есть люди—и я изъ ихъ числа—которые думаютъ, что самое важ-
ное, т. е. практически—важное, въ человѣкѣ это его міровоззрѣніе.
Я думаю, что для хозяйки, имѣющей въ виду жильца, важно знать
размѣры его дохода, но еще важнѣе знать его философію. Я думаю,
что для полководца, собирающагося дать сраженіе непріятелю,
важно знать численность его, но еще важнѣе для него знать фило-
софію непріятеля. И я думаю даже, что вопросъ совсѣмъ не въ
томъ, оказываетъ ли міровоззрѣніе вліяніе на окружающую чело-
вѣка среду, а въ томъ, можетъ ли въ концѣ концовъ что-нибудь
другое оказывать на нее вліяніе».
Въ этомъ вопросѣ я согласенъ съ Честертономъ. Я знаю, мило-
стивыя государыни и государи, что каждый изъ васъ имѣетъ свою
философію и что самое интересное и важное въ васъ — способъ,
какимъ эта философія опредѣляетъ различныя перспективы въ
вашихъ различныхъ мірахъ. То же самое вы знаете обо мнѣ. II
все-таки, признаюсь, при мысли о смѣлости затѣваемаго мною дѣла
меня охватываетъ нѣкоторая робость. Вѣдь та философія, которая
такъ важна въ каждомъ изъ насъ, не есть нѣчто технически опре-
дѣленное, спеціальное. Она—наше болѣе или менѣе смутное чувство
того, чтб представляетъ собой жизнь въ своей глубинѣ и значеніи.
Эта философія только отчасти заимствована изъ книгъ. Она—нашъ
индивидуальный способъ воспринимать и чувствовать біеніе пульса
космической жизни (іЬ.е ѣоѣаі рпзіі апі ргеззше о? ѢЬѳ созпіоз).
9
Я не имѣю никакихъ основаній думать, что многіе изъ васъ зани-
маются, въ качествѣ студентовъ, изслѣдованіемъ явленій природы.
И все-таки я стою здѣсь, воодушевленный желаніемъ заинтере-
совать васъ философской доктриной, при изученіи которой прихо-
дится прибѣгать въ значительной мѣрѣ къ чисто техническимъ,
спеціальнымъ пріемамъ. Я желаю завоевать ваши симпатіи въ пользу
одного современнаго философскаго направленія, въ которое глубоко
вѣрю, и въ то же время вынужденъ бесѣдовать съ вами, какъ про-
фессоръ, хотя вы и не студенты. А каково бы ни было міровоз-
зрѣніе профессора, оно во всякомъ случаѣ должно быть такимъ,
чтобъ давать матерьялъ для длинныхъ разсужденій. Міровоззрѣніе,
которое можетъ быть выражено въ двухъ строчкахъ, это нѣчто
совсѣмъ непригодное для профессорскаго мозга. Можно ли прида-
вать значеніе такой бездѣлкѣ! Я былъ свидѣтелемъ того, какъ нѣко-
торые мои друзья и коллеги пытались въ этой самой залѣ популя-
ризировать вопросы философіи. Но ихъ изложеніе вскорѣ дѣлалось
сухимъ и спеціальнымъ, и результаты лишь въ незначительной сте-
пени были благопріятны. Такимъ образомъ я взялъ на себя до-
вольно смѣлое, даже безрасудное, дѣло. Самъ основатель прагма-
тизма (Ч. Пирсъ) недавно прочелъ въ Ловелльскомъ институтѣ рядъ
лекцій о новомъ ученіи. Вспышки яркаго свѣта перемежались въ
нихъ съ Киммерійскимъ мракомъ. Никто изъ насъ, думаю я, не
понялъ всего, что онъ сказалъ, и все-таки я стою теперь здѣсь й
собираюсь сдѣлать нѣчто подобное.
Я рѣшаюсь все-таки на это потому, что лекціи, о которыхъ я
говорю, привлекли много публики. Насъ охватываетъ, надо при-
знаться, какое-то странное очарованіе, когда мы слушаемъ бесѣду
о глубокихъ вещахъ, даже тогда, когда ни мы, ни сами спорящіе,
не вполнѣ разбираемся въ нихъ. Насъ какъ бы пронизываетъ
дрожь отъ затрагиваемыхъ великихъ проблемъ, мы какъ бы чув-
ствуемъ присутствіе безконечности. Пусть только завяжется гдѣ-
нибудь споръ о свободѣ воли, о божественномъ всевѣдѣніи, о добрѣ
и злѣ, — сейчасъ же у присутствующихъ настораживаются уши.
Результаты философіи затрагиваютъ всѣхъ насъ глубочайшимъ
образомъ, и даже экстравагантнѣйшіе аргументы философіи пріятно
волнуютъ нашу склонность къ глубокомысленному и значительному.
10
Я горячо вѣрю въ философію и ея значеніе; я вѣрю также, что
надъ нами, философами, загорается заря новаго дня. Поэтому я
чувствую настоятельную потребность попытаться — рег Газ аиѣ
пеГаз—разсказать вамъ о современномъ положеніи дѣлъ въ фило-
софіи.
Философія въ одно и то же время и самое возвышенное и самое
тривіальное изъ человѣческихъ стремленій. Она забирается въ мель-
чайшія щели и открываетъ широчайшіе горизонты. Она «не печетъ
хлѣба», какъ сказалъ кто-то, но она способна преисполнить сердца
наши мужествомъ. И какъ ни отталкиваютъ часто средняго чело-
вѣка всѣ ея пріемы, ея сомнѣнія и вызовы, ея софистика и діа-
лектика, никто изъ насъ не двигался бы впередъ безъ того луче-
зарнаго свѣта, которымъ она озаряетъ перспективы міра. И во
всякомъ случаѣ эти огневыя вспышки и сопровождающія ихъ явле-
нія контраста отъ мрака и тайны придаютъ всему, что она гово-
ритъ, далеко не одинъ только спеціальный, узко профессіональный
интересъ.
Исторія философіи является въ значительной мѣрѣ исторіей
своеобразнаго столкновенія человѣческихъ темпераментовъ. Эта
точка зрѣнія можетъ показаться многимъ изъ моихъ коллегъ ума-
ляющей достоинство философіи. Тѣмъ не менѣе, я буду исходить
изъ нея, изъ этого столкновенія темпераментовъ, которымъ попы-
таюсь объяснить многія философскія разногласія. Какого бы тем-
перамента ни былъ профессіональный философъ, приступая къ фило-
софствованію, онъ старается заглушить его. Молчаливой традиціей
признано, что темпераментъ не есть аргументъ; поэтому философъ
для своихъ выводовъ ищетъ лишь безличныхъ доводовъ. ‘Въ дѣй-
ствительности же темпераментъ вліяетъ на ходъ мыслей философа
несравненно сильнѣе, чѣмъ любая изъ его безукоризненно объек-
тивныхъ предпосылокъ. Отъ темперамента зависитъ значеніе и убѣ-
дительность, приписываемыя философомъ тѣмъ или инымъ аргу-
ментамъ; темпераментъ вліяетъ подобно фактамъ или принципамъ,
побуждая выбирать болѣе мягкую или болѣе суровую точку зрѣнія
на міръ. Философъ довѣряетъ своему темпераменту. Философъ ищетъ
міра, который подходилъ бы къ его темпераменту, и поэтому вѣ-
ритъ въ любую картину міра, которая къ нему подходить. Онъ
11
чувствуетъ, что люди противоположнаго темперамента не находятся
въ гармоніи съ истинной сущностью міра; въ глубинѣ души онъ счи-
таетъ ихъ непонимающими дѣла и „не на своемъ мѣстѣ“ въ вопро-
сахъ философіи, хотя бы они и далеко превосходили его діалектиче-
ской сноровкой.
Но, конечно, публично онъ не можетъ аппеллировать къ темпе-
раменту и во имя его требовать признанія за собой большаго по-
ниманія дѣла и авторитета. Благодаря этому въ нашихъ философ-
скихъ спорахъ всегда таится нѣкоторая неискренность: о самой
могучей изъ всѣхъ нашихъ предпосылокъ никогда не упоминаютъ.
Я убѣжденъ, что дѣло только выиграетъ въ ясности, если мы на
этихъ лекціяхъ нарушимъ установившійся обычай и будемъ го-
ворить о темпераментѣ. Такъ я и поступлю.
Само собою разумѣется, что я говорю здѣсь объ исключитель-
ныхъ людяхъ, о людяхъ рѣзко выраженной индивидуальности, на-
ложившихъ свою печать на философію и фигурирующихъ въ исто-
ріи ея. Такими, полными темперамента, мыслителями были Пла-
тонъ, Локкъ, Гегель, Спенсеръ. Большинство же изъ насъ, разу
мѣется, не имѣютъ достаточно опредѣленнаго интеллектуальнаго
темперамента. Въ насъ какъ то смѣшаны противоположныя ка-
чества, каждое изъ которыхъ представлено довольно скромно. Мы
едва-едва знаемъ, въ какую сторону влекутъ насъ наши симпатіи
въ области абстрактнаго мышленія. Иные изъ насъ легко подчи-
няются чужому вліянію и кончаютъ тѣмъ, что слѣдуютъ модѣ или
усваиваютъ себѣ взгляды обладающаго наиболѣе рѣзко выраженной
индивидуальностью философа изъ окружающей среды, кто бы этотъ
философъ ни былъ. Но въ философіи до сихъ поръ цѣнилась
лишь способность видѣть вещи, способность видѣть ихъ самостоя-
тельно, съ своей особой точки зрѣнія, и связанное съ этимъ не-
довольство всякой противоположной точкой зрѣнія. Нѣтъ никакихъ
основаній полагать, что это своеобразное разсматриваніе вещей
сквозь призму яркаго темперамента перестанетъ отнынѣ цѣниться
въ исторіи человѣческой мысли.
Дѣлая всѣ эти замѣчанія, я имѣю въ виду особый видъ про-
тивоположности темпераментовъ, наблюдаемый не только въ фило-
софіи, но и въ литературѣ, искусствѣ, политикѣ, въ обращеніи.
12
Въ области поведенія мы встрѣчаемъ, съ одной стороны, форма-
листовъ, людей, строго придерживающихся всяческихъ правилъ
этикета, а, съ другой, людей, мало считающихся съ этикетомъ,
держащихъ себя, такъ сказать, на распашку. Въ политикѣ мы
имѣемъ людей авторитарнаго типа и анархистовъ; въ литературѣ—
пуристовъ (или академиковъ) и реалистовъ; въ искусствѣ- класси-
ковъ и романтиковъ. Всѣ эти антитезы вамъ хорошо знакомы. Но
точно такъ же и въ философіи мы имѣемъ вполнѣ аналогичную
противоположность, которую можно выразить словами «раціона-
листъ» и «эмпиристъ». «Эмпиристъ» — э^о человѣкъ, любящій все
многообразіе фактовъ въ ихъ первобытной нетронутости, непосред-
ственности. «Раціоналистъ»—поклонникъ абстрактныхъ и вѣчныхъ
принциповъ. Конечно, ни одинъ человѣкъ не можетъ прожить и
часу, не оперируя одновременно какъ фактами, такъ и принци-
пами. Поэтому различіе между обоими указываемыми типами сво-
, дится къ неодинаковой оцѣнкѣ, неодинаковому ударенію, дѣлаемому
ими на тотъ или другой элементъ нашей духовной жизни. Но это
различіе въ удареніи способно порождать неустранимую антипатію
другъ къ другу въ людяхъ, дѣлающихъ его. Поэтому мы сумѣемъ
весьма цѣлесообразно выразить извѣстную противоположность міро-
воззрѣній, если будемъ говорить объ омпиристскомъ» и «раціо-
налистскомъ» темпераментахъ. Эти обозначенія рѣзко и просто вы-
ражаютъ указываемую нами антитезу.
Выражаютъ, впрочемъ, гораздо рѣзче и проще, чѣмъ бываютъ
обыкновенно лица, къ которымъ примѣнимы эти названія. Въ че-
ловѣческой природѣ возможны всяческія сочетанія и перемѣщенія.
Поэтому, если я теперь попытаюсь точнѣе опредѣлить, что я имѣю
въ виду, когда говорю объ эмпиристахъ и раціоналистахъ, и при-
веду нѣкоторыя вторичныя, дополнительныя къ основному различію,
черты, то прошу васъ не упускать изъ виду нѣкоторой услов-
ности и произвольности устанавливаемой мной классификаціи. Я
подбираю типы, довольно часто встрѣчающіеся въ дѣйствительной
жизни (они, понятно, никогда не являются вполнѣ тождествен-
ными), и подбираю лишь тѣ, которые пригодны для моей дальнѣй-
шей задачи, т. е. для характеристики прагматизма.
Исторически мы находимъ термины «интеллектуализмъ» и «сен-
13
суализмъ» синонимичными съ терминами «раціонализмъ» и «эмпи-
ризмъ». Далѣе оказывается, что интеллектуализмъ чаще всего соеди-
няется съ идеалистической и оптимистической тенденціей. Съ дру-
гой же стороны эмпиристы нерѣдко бываютъ матеріалистами, а ихъ
оптимизмъ носитъ довольно условный и робкій характеръ. Раціо-
нализмъ всегда монистиченъ. Онъ исходитъ изъ цѣлаго и общаго
и придаетъ огромное значеніе единству вещей. Эмпиризмъ исхо-
дитъ изъ частей, въ цѣломъ онъ видитъ собраніе изъ частей,—и
поэтому онъ не прочь назвать себя плюралистичнымъ. Раціона-
лизмъ обыкновенно считаетъ себя религіознѣе эмпиризма,—но объ
этомъ притязаніи можно много говорить, поэтому я лить упо-
минаю о немъ. Это притязаніе основательно въ тѣхъ случаяхъ,
когда отдѣльный раціоналистъ бываетъ тѣмъ, что называютъ чувст-
вительнымъ человѣкомъ, а отдѣльный эмпиристъ—и этимъ онъ гор-
дится—человѣкомъ суровой складки. Въ этихъ случаяхъ, пользуясь
опять таки ходячими терминами, раціоналистъ обыкновенно яв-
ляется сторонникомъ свободы воли, эмпиристъ же—детермини-
стомъ (Гаѣаіізѣ). Наконецъ, раціоналистъ въ своихъ утвержденіяхъ
обнаруживаетъ наклонность къ догматизму, между тѣмъ какъ эмпи-
ристъ больше скептикъ и охотно готовъ сюрить.
Я соберу всѣ эти черты и напишу ихъ въ двѣ колонны. Я
думаю, что вы легко сумѣете различать два указываемыхъ мною
интеллектуальныхъ типа, два интеллектуальныхъ покроя, если я
сдѣлаю надъ обѣими колоннами надписи «мягкій» и «жесткій».
Мягкій типъ (Іепйег-тіпсіеИ).	Жесткій типъ. (Іои^Ь-тіінІей).
Раціоналистъ (оперируетъ «прин- ципами») Интеллектуалистъ Идеалистъ Оптимистъ Вѣрующій Сторонникъ свободной воли Монистъ Догматикъ	Эмпиристъ(оперируетъ «фак- тами») Сенсуалистъ Матеріалистъ Пессимистъ Невѣрующій Детерминистъ Плюралистъ Скептикъ
14
Оставимъ на время вопросъ, связаны ли внутренніе, или нѣтъ
обѣ эти антитетическія комбинаціи признаковъ,—объ этомъ мні
придется вскорѣ поговорить. Для нашей теперешней задачи до-
статочно замѣтить, что оба эти типа—«мягкій» и «жесткій» — съ
присущими имъ отличительными чертами существуютъ въ дѣйстви-
тельности. Каждый изъ васъ, вѣроятно, знаетъ какихъ-нибудь ха-
рактерныхъ представителей обоихъ типовъ, и вы знаете также,
что думаютъ представители одного типа о представителяхъ другого.
Они довольно низкаго мнѣнія другъ о другѣ. Во всѣ времена анта-
гонизмъ этихъ двухъ типовъ—если только имѣлись на лицо люди
съ сильно выраженными темпераментами—составлялъ часть фило-
софской атмосферы эпохи. То же самое мы наблюдаемъ п въ наше
время. «Жесткіе» думаютъ о «мягкихъ», что они сантиментальны
и изнѣженны. «Мягкимъ» «жесткіе» кажутся тупыми, грубыми, не-
отесанными. Ихъ взаимныя отношенія похожи на тѣ, которыя на-
блюдаются, когда путешественники изъ Бостона приходятъ въ
столкновеніе съ людьми, подобными обитателямъ Криппль-Крика.
Каждый типъ считаетъ другой низшимъ. Только въ одномъ случаѣ
презрѣніе смѣшано съ удовольствіемъ, въ другомъ къ нему примѣ-
шивается чувство страха.
Но, какъ я уже сказалъ, немногіе изъ насъ выражаютъ оба
эти тіша въ ихъ чистотѣ, немногіе изъ насъ являются въ области
философіи или «мягкими» бостонцами или «жесткими» обитателями
Скалистыхъ Горъ. Большинство изъ насъ желаетъ извлечь хоро-
шее изъ тѣхъ и изъ другихъ. Факты вещь отличная—подавайте
намъ кучи фактовъ! Принципы превосходны—давайте намъ при-
горшни принциповъ!— Міръ, несомнѣнно, представляетъ собою «еди-
ное», если смотрѣть на него съ одной стороны, но онъ такъ же
несомнѣнно и «многое», если взглянуть съ другой. Онъ въ одно и
то же время и единое и многое—остановимся поэтому на нѣкоемъ
плюралистическомъ монизмѣ.—Разумѣется, все необходимо опредѣ-
лено, но такъ же несомнѣнно и то, что воля свободна: своего рода
индетерминистическій детерминизмъ—такова истинная философія.
—Нельзя отрицать, что въ частяхъ міра царитъ зло, но цѣлое не
можетъ быть зломъ: соединимъ такимъ образомъ практическій пес-
симизмъ съ метафизическимъ оптимизмомъ. И т. д. и т. д. Обык-
15
новенный философскій профанъ отнюдь не радикалъ, онъ не за-
ботится о послѣдовательности своей системы, — онъ живетъ себѣ
то въ одномъ отдѣленіи ея, то въ другомъ, какъ этого требуютъ
мѣняющіеся запросы времени.
Но иные изъ насъ не просто профаны въ философіи. Мы мо-
жемъ быть названы любителями ея, и васъ тревожитъ чрезмѣрная
несвязность и неопредѣленность нашихъ воззрѣній. Наша интел-
лектуальная совѣсть не можетъ быть покойной, пока мы продол-
жаемъ вперемежку брать несоединимые между собою взгляды изъ
обѣихъ противоположныхъ сторонъ.
И вотъ теперь я прихожу къ первому дѣйствительно важному
указанію, которое хочу сдѣлать. Никогда не было такой массы людей
съ рѣзко выраженнымъ эмпирическимъ складомъ мысли, какъ въ
настоящее время. Наши дѣти, такъ сказать, уже рождаются «пауч-
никами». Но наше уваженіе къ фактамъ не погасило въ насъ
окончательно огня религіозности. Само это уваженіе имѣетъ какой-
то религіозный характеръ. Нашъ научный темпераментъ полонъ
набожности. Вообразите себѣ человѣка этой складки, представьте
себѣ, что онъ въ то же время любитель философіи и не желаетъ
составить себѣ системы изъ всего понемножку, какъ это дѣлаетъ
обыкновенный профанъ,—какимъ найдетъ онъ положеніе вещей въ
настоящее время, въ лѣто отъ Рождества Христова 1906? Онъ
жаждетъ фактовъ; онъ жаждетъ науки; но онъ жаждетъ также и
религіи. А такъ какъ онъ любитель философіи, а не оригинальный
творецъ, то онъ оглядывается по сторонамъ и ищетъ себѣ руко-
водителей изъ числа профессіональныхъ философовъ. Многіе изъ
васъ, здѣсь присутствующихъ,—а, можетъ быть, и большинство—
являются такого рода любителями философіи.
Но какого же рода философію предлагаютъ вамъ для удовле-
творенія вашихъ потребностей? Вы встрѣчаете эмпирическую фило-
софію, которая для васъ недостаточно религіозна, и религіозную
философію, которая недостаточно эмпирична. Если вы взглянете въ
ту сторону, гдѣ особенно почитаютъ факты, вы увидите всю про-
грамму „жесткихъ" въ дѣйствіи, но зато и „конфликтъ между
наукой и. религіей" въ полномъ разгарѣ. Вотъ передъ вами „жест-
кій“ обитатель Скалистыхъ Горъ Геккель, съ его матеріалистиче-
16
скимъ монизмомъ, его эѳиромъ — богомъ и его насмѣшкой ладъ
вашимъ Богомъ, какъ надъ „газообразнымъ позвоночнымъ". Вотъ
Спенсеръ, разсматривающій исторію міра исключительно, какъ про-
цессъ перераспредѣленія матеріи и движенія, и учтиво выпрова-
живающій религію у самаго входа въ зданіе науки: онъ ничего не
имѣетъ противъ того, чтобы религія существовала, но она никогда
не должна показываться внутри храма.
На протяженіи послѣднихъ ста пятидесяти лѣтъ успѣхи наукю
Имѣли, повидимому, тотъ результатъ, что расширилась сфера дѣй-
ствія матеріальной вселенной и уменьшилось значеніе человѣка.
Слѣдствіемъ было то, что можно назвать ростомъ натуралистиче-;
скаго или позитивистическаго самочувствія. Человѣкъ теперь не;
законодатель природы, онъ послушный исполнитель. При-
рода стоитъ твердо, неподвижно; человѣкъ долженъ приспособ-
ляться къ ней. Ему остается только зарегистрировать истину—
какъ бы она ни была безчеловѣчна—и подчиняться ей. Романти-
ческая спонтанейность и мужество исчезли, міроощущеніе стало
матеріалистично и уныло. Идеалы представляются въ видѣ безсиль-
ныхъ, ненужныхъ эпифеноменовъ физіологическихъ процессовъ; все
высшее объясняется изъ низшаго и всегда сводится къ нему. Сло-
вомъ, передъ вами находятся матеріалистическій міръ, въ которомъ
хорошо и уютно чувствуютъ себя одни только „жесткіе".
Если же вы обратитесь за утѣшеніемъ къ религіозному лагерю
и спросите совѣта у философіи „мягкихъ", то вы увидите слѣ-
дующее:
Въ наше время религіозная философія у говорящихъ по англій-
ски народовъ представляетъ два основныхъ типа. Одинъ изъ нихъ
радикаленъ и аггресивенъ, другой, повидимому, бьетъ понемногу
отступленіе. Говоря о радикальномъ крылѣ религіозной философіи,
я имѣю въ виду такъ называемый трансцендентальный идеализмъ
англо-гегеліанской школы, философію такихъ,мыслителей, какъ Гринъ,
оба Кэрда, Бозанкетъ, Рой съ. Это направленіе въ философіи имѣло
огромное вліяніе на наиболѣе вдумчивыхъ изъ нашихъ протестант-
скихъ теологовъ. Оно пантеистическаго характера и, несомнѣнно,
въ значительной степени ослабило традиціонный теизмъ протестан-
тизма.
'7
Но этотъ теизмъ все-таки еще существуетъ. Онъ происходитъ
по прямой линіи—черезъ рядъ постепенныхъ уступокъ — отъ того,
догматическаго и схоластическаго теизма, который до сихъ поръ
во всей своей неприкосновенности преподается въ католическихъ
семинаріяхъ. Его долгое время называли у насъ философіей шот-
ландской школы. Его я и имѣлъ въ виду, говоря о той религіоз-
ной философіи, которая, повидимому, бьетъ отступленіе. Между без-
граничными притязаніями гегеліанцевъ и иныхъ философовъ „Абсо-
люта*, съ одной стороны, и такими же притязаніями эволюціони-
стовъ п агностиковъ, съ другой, представители этого философскаго
направленія—мыслители, какъ Джемсъ Мартино, профессоръ Баунъ,
профессоръ Лэддъ и др.,—должны чувствовать себя въ довольно
скверномъ положеніи. Какимъ бы чистымъ и безупречнымъ вы ни
находили это философское теченіе, въ немъ не чувствуется силь-
наго, радикальнаго темперамента. Оно эклектично, оно соткано изъ
компромиссовъ и превыше всего ставитъ отысканіе какого-нибудь
тоіпз ѵіѵепйі. Оно охотно принимаетъ выставляемые дарвиниз-
момъ факты, оно принимаетъ данныя физіологіи мозга, но всѣ эти
факты и данныя не преисполняютъ его ни активностью ни энту-
зіазмомъ. Ему не хватаетъ агрессивнаго, побѣдоноснаго юна,—и
въ результатѣ оно не имѣетъ никакого авторитета. Наоборотъ,
философія абсолютнаго обладаетъ извѣстнымъ авторитетомъ, и этимъ
она обязана своему болѣе радикальному тону.
Между этими двумя системами предстоитъ вамъ выбирать, когда
вы обращаетесь къ „мягкой* школѣ. И если вы поклонникъ фак-
товъ — какими я васъ предположилъ — то вы найдете змѣящійся
слѣдъ раціонализма и интеллектуизма на всемъ, чтб находится съ
этой стороны. Конечно, вы спасаетесь отъ матеріализма, который,
идетъ рука объ руку съ господствующимъ эмпиризмомъ, но за это
спасеніе вы платите цѣной потери контакта съ конкретнымъ мно-
гообразіемъ жизни. Философы абсолюта обрѣтаются на такой высотѣ
абстракцій, что они никогда и не пытаются спуститься съ нея.
Абсолютный Духъ, который они предлагаютъ намъ, Духъ, творя-
щій міръ тѣмъ, что мыслитъ его, могъ бы съ такимъ же успѣхомъ
сотворить милліоны міровъ, подобныхъ нашему. Изъ понятія объ
Абсолютномъ вы не сумѣете вывести ни одного частнаго факта-
18
Абсолютное соединимо съ любымъ положеніемъ вещей въ нашей
земной юдоли. Почти такой же безплодный принципъ представ-
ляетъ собой теистическій Богъ. Чтобъ получить хоть какое-нибудь
указаніе объ его истинной сущности, вы должны обратиться къ
сотворенному имъ міру: онъ тотъ богъ, который разъ навсегда
создалъ этотъ міръ. Богъ теистическихъ писателей живетъ на
такихъ же высотахъ абстракціи, какъ и Абсолютное. Философія
Абсолютнаго окружена все-таки нѣкоторымъ ореоломъ, нѣкоторымъ
блескомъ, между тѣмъ какъ ходячій теизмъ это нѣчто крайне туск-
лое и блѣдное. Но оба они одинаково далеки отъ насъ и пусты.
Вы же ищете философіи, которая не только даетъ работу вашей
способности къ абстрагированію, но которая должна какъ то положи-
тельно связать васъ съ міромъ дѣйствительности, живой человѣче-
ской дѣйствительности.
Вы ищете такой системы, которая сумѣла бы соединить въ
себѣ двѣ вещи: съ одной стороны, честное научное обращеніе съ
фактами и готовность считаться съ ними—словомъ, духъ приспособ-
ленія—а съ другой, старую вѣру въ человѣческія цѣнности и въ
вытекающую изъ нихъ спонтанейность, — безразлично романтиче-
скаго или религіознаго типа. Здѣсь и открывается передъ вами
тяжелая дилемма, такъ какъ оказывается, что обѣ части вашего
идеала безнадежно оторваны другъ отъ друга. Если вы останав-
ливаете свой взоръ на эмпиризмѣ, вы замѣчаете, что онъ сопря-
женъ съ умаленіемъ человѣка (іпЬитапізш) и невѣріемъ; если
же вы обращаетесь къ раціоналистической философіи, которая дѣй -
ствительно можетъ называть себя религіозной, то оказывается, что
она лишена контакта съ конкретными фактами, что ей чужды наши
радости и наши горести.
Я не знаю, настолько ли вы хорошо знакомы съ философіей,
чтобы вполнѣ понять, чтб я имѣлъ въ виду этимъ послѣднимъ упре-
комъ. Поэтому я нѣсколько подробнѣе остановлюсь на той, прису-
щей всѣмъ раціоналистическимъ системамъ, чертѣ отчужденности
отъ дѣйствительности, которая отталкиваетъ отъ нихъ всякаго
серьезнаго поклонника фактовъ.
Я былъ бы радъ, если бы у меня сохранились первыя страницы
работы, которую передалъ мнѣ годъ или два назадъ одинъ студентъ-
Ч
Онѣ ярко иллюстрировали бы мою мысль, и я сильно жалѣю, что
не могу вамъ ихъ прочесть теперь. Этотъ юноша писалъ въ началѣ
своей работы, какъ о вещи, никогда не вызывавшей въ немъ сом-
нѣнія, что человѣкъ, переступая порогъ философской аудиторіи,
завязываетъ сношенія съ міромъ, совсѣмъ отличнымъ отъ того, кото-
рый онъ оставляетъ за собой на улицѣ. Два эти міра, писалъ онъ,
имѣютъ такъ мало общаго между собою, что невозможно одновре-
менно думать объ обоихъ. Міръ конкретнаго, личнаго опыта, къ
которому принадлежитъ улица, представляетъ собой невообразимое
многообразіе; онъ запутанъ, грязенъ, сложенъ, мучителенъ. Міръ,
же, въ который вводитъ васъ профессоръ философіи, простъ, чистъ
и благороденъ. Въ немъ отсутствуютъ противорѣчія реальной жизни.
Онъ построенъ въ классическомъ стилѣ. Планъ его начерченъ со-
гласно принципамъ разума, логическія необходимости цементируютъ
части его. Основныя его черты—чистота и достоинство. Онъ—словно
блестящій мраморный храмъ, возведенный на горѣ.
1 На самомъ дѣлѣ эта философія не столько изображеніе реаль-
ной дѣйствительности, сколько своего рода пристройка къ ней,,
классическое святилище, въ которомъ мысль философа-раціона-
листа находитъ убѣжище отъ невыносимой, готически-сложной,
путаницы, представляемой голыми фактами. Она не объясненіе на-
шего конкретнаго міра, она нѣчто совсѣмъ иное, она суррогатъ его,
лекарство, путь къ спасенію.
. Темпераментъ этой философіи—если только здѣсь можно гово-
рить о темпераментѣ—нѣчто совершенно отличное отъ темпера-
мента реальной, конкретной жизни. Утонченность, раффинирован-
ность, вотъ характернѣйшая черта системъ интеллектуалистичѳской
философіи. Эти системы превосходно удовлетворяютъ зу ненасыт-
ную жажду утонченнаго объекта созерцанія, которая представляетъ
такую сильную потребность нашего духа. Но взгляните, прошу васъ,
серьезно на этотъ гигантскій міръ конкретныхъ фактовъ, вгляди-
тесь въ ужасающую путаницу ихъ взаимоотношеній, подумайте о
разныхъ неожиданностяхъ, о жестокости и дикости, которыя они.
въ себѣ таятъ,—и скажите мнѣ тогда, будетъ ли прилагательное,
„утонченный^ тѣмъ эпитетомъ, который непреодолимо вырвется изъ
вашихъ устъ при описаніи этого міра?
20
♦
Утонченность, разумѣется, имѣетъ мѣсто въ дѣйствительности.
По философія, дышащая только утонченностью, никогда не удов-
летворитъ эмпирическаго склада мысли. Она непремѣнно будетъ
казаться какой-то «искусственной, надуманной конструкціей. Поэтому
мы и видимъ, что люди науки отворачиваются отъ метафизики,
какъ отъ чего-то призрачнаго, безжизненнаго, а люди практики
отрясаютъ прахъ метафизики отъ своихъ ногъ и слѣдуютъ за го-
лосомъ своихъ страстей.
Дѣйствительно, есть нѣчто отталкивающее въ томъ удовлетво-
реніи, какимъ наполняетъ мыслителя-раціоналиста его чистая,
но нереальная система. Лейбницъ былъ раціоналистическимъ мыс-
лителемъ, имѣвшимъ несравненно больше интереса къ конкрет-
нымъ фактамъ, чѣмъ мы это наблюдаемъ у большинства раціона-
листовъ. И однако, если вы хотите увидѣть воплощенный духъ
поверхности, вы должны только прочесть эту восхитительно напи-
санную „Теодицею гдѣ онъ пытается оправдать пути Божіи и
доказать, что міръ, въ которомъ мы живемъ, наилучшій изъ воз-
можныхъ міровъ. Позвольте мнѣ процитировать въ доказательство
небольшой отрывокъ.
Разбирая возраженія, которыя встрѣчаетъ его оптимистическая
философія, Лейбницъ наталкивается на вопросъ о числѣ осужден-
ныхъ на вѣчныя муки людей. Что число ихъ несравненно больше,
чѣмъ число спасшихся,—эту посылку онъ беретъ готовою у теоло-
говъ и начинаетъ затѣмъ аргументировать слѣдующимъ образомъ:
„Зло, говоритъ онъ, покажется почти ничѣмъ въ сравненіи съ
добромъ, если мы только примемъ въ разсчетъ дѣйствительные
размѣры Града Божія. Целій Секундусъ Куріо написалъ небольшую
книгу: „Пе Атріііисііпе Ее^пі Соеіезѣіз" (О величинѣ царства
небеснаго), которая недавно была перепечатана. Но онъ не сумѣлъ
обнять мыслью размѣровъ царства небеснаго. Представленія древ-
нихъ о дѣлахъ Божіихъ были довольно убоги... Они думали, что
только наша земля обитаема, и останавливались даже передъ
мыслью объ антиподахъ. Остальная вселенная состояла для нихъ
изъ нѣсколькихъ блестящихъ шаровъ и изъ немногихъ хрусталь-
ныхъ сферъ. Но въ настоящее время—каковы бы ни были гра-
ницы, которыя мы признаемъ или не признаемъ у вселенной,—.мы
21
должны допустить въ ней существованіе безчисленнаго множества
свѣтилъ, столь же великихъ, какъ земной шаръ, или даже боль-
шихъ, и мы должны далѣе признать, что каждый изъ нихъ можетъ,
подобно нашей землѣ, имѣть одаренныхъ разумомъ обитателей,—
хотя это и не непремѣнно должны быть люди. Наша земля лишь одна
изъ шести крупныхъ планетъ, движущихся вокругъ солнца. Но
такъ какъ всѣ неподвижныя звѣзды представляютъ собой солнца,
то ясно, какое ничтожное мѣсто въ мірѣ занимаетъ земля, являю-
щаяся только спутникомъ одного изъ безчисленныхъ свѣтилъ. Но
возможно, что всѣ эти солнца населены одними лишь счастливыми
существами, и ничто не заставляетъ насъ думать, что число на-
вѣки осужденныхъ очень велико, ибо немногіе образцы и при-
мѣры достаточны для обнаруженія той пользы, которую
добро извлекаетъ изъ зла. Далѣе, такъ какъ у насъ нѣтъ ника-
кихъ основаній полагать, что повсюду существуютъ звѣзды, то не
можемъ ли мы допустить, что за областью звѣздъ находится еще
огромное міровое пространство? II все это необъятное пространство,
окружающее область звѣздъ, можетъ быть, полно счастья и
славы... Къ чему же сводятся тогда размышленія о нашей землѣ и
ея обитателяхъ? Не умаляется ли она до чего-то несравненно мень-
шаго, чѣмъ физическая точка, такъ какъ уже въ сравненіи съ
разстояніемъ до неподвижныхъ звѣздъ земля не болѣе точки?
Поэтому, такъ какъ извѣстная намъ часть вселенной почти ничто
въ сравненіи съ той, которой мы не знаемъ и которую мы однако
должны допустить; такъ какъ, далѣе, все извѣстное намъ зло на-
ходится въ этомъ „почти ничто44,—то мы можемъ вывести отсюда,
что зло есть почти ничто въ сравненіи съ содержащимся во все-
ленной добромъ".
Въ другомъ мѣстѣ Лейбницъ продолжаетъ:
,Это та справедливость, которая не имѣетъ цѣлью ни исправ-
леніе виновнаго, ни примѣръ для другихъ, ни возмѣщеніе причи-
неннаго дурнымъ поступкомъ ущерба. Эта справедливость основана
на идеѣ чистой гармоніи (Гііпезз), находящей извѣстное удовле-
твореніе въ искупленіи дурнаго дѣянія. Социніане и Гоббсъ вы-
ставили возраженія противъ этой карающей справедливости, ко-
торая есть собственно мстящая справедливость, и которую Вотъ
22
оставилъ за собой для многихъ случаевъ... Она основана на гар-
моніи вещей и удовлетворяетъ не только обиженную сторону, но и
всѣхъ мудрыхъ наблюдателей, подобно тому какъ хорошая музыка
или прекрасная постройка удовлетворяетъ здоровый духъ. Благо-
даря этому продолжаются муки осужденныхъ, хотя они уже и не
служатъ больше для отвращенія людей отъ грѣха, и благодаря
этому же продолжается награда блаженныхъ, хотя она и не укрѣп-
ляетъ никого на стезѣ добра. Осужденные навлекаютъ на себя по-
стоянно новыя муки тѣмъ, что продолжаютъ грѣшить, блаженныя
же снискиваютъ себѣ все новыя радости, непрестанно совершен-
ствуясь на пути къ добру. Оба эти явленія основаны на принципѣ
гармоніи... ибо Богъ, какъ я уже сказалъ, сдѣлалъ все въ совер-
шенствѣ гармоничнымъ “.
Мнѣ не приходится разъяснять, какъ слабо даетъ себя знать
здѣсь у Лейбница чувство дѣйствительности: это и само по себѣ
достаточно ясно. Очевидно, что ни малѣйшее истинное представ-
леніе о реальномъ опытѣ осужденной души не переходило порога
его духа. Ему даже и въ голову не пришло то соображеніе, что,
чѣмъ меньше число „экземпляровъ" родового понятія „погибшая
душа", которыхъ Богъ бросаетъ въ видѣ своего рода отступнаго
въ пользу принципа вѣчной гармоніи—тѣмъ несправедливѣе удѣлъ
блаженныхъ. То, что онъ преподноситъ намъ, это образецъ холод-
ной литературной декламаціи, которой не сможетъ согрѣть и ад-
ское пламя.
Не думайте указывать мнѣ на то, что для разоблаченія по-
верхностности раціоналистическаго метода въ философіи я долженъ
былъ обратиться къ поверхностному вѣку париковъ и пудры. Жа-
ждущій фактовъ мыслитель найдетъ, что и оптимизмъ современнаго
раціонализма носитъ тотъ же точно поверхностный и плоскій ха-
рактеръ. Реальный міръ это нѣчто широко раскрытое, раціонализмъ
же строитъ системы, а системы должны быть замкнуты. Для лю-
дей практической жизни совершенство это нѣчто очень далекое,
нѣчто, находящееся еще въ процессѣ*своего завершенія. Для ра-
ціонализа же эта точка зрѣнія есть иллюзія, порождаемая конеч-
нымъ и относительнымъ бытіемъ: абсолютная основа міра вещей
есть отъ вѣка законченное совершенство.
23
Превосходный образчикъ негодованія и возмущенія, вызывае-
маго блѣднымъ и прѣснымъ оптимизмомъ ходячей религіозной фи-
лософіи, я нахожу въ произведеніи талантливаго литератора-анар-
хиста, Моррисона I. Свифта. Анархизмъ Свифта заходитъ нѣ-
сколько дальше, чѣмъ мой собственный, но, признаюсь, я вполнѣ
раздѣляю его неудовлетворенность моднымъ нынче идеалистическимъ
оптимизмомъ. И я думаю, что таково же будетъ отношеніе къ Свифту
и многихъ изъ васъ. Онъ начинаетъ свой памфлетъ о „Человѣ-
ческомъ подчиненіи'* («Ншпап ЗиЪтіззіоп») рядомъ замѣтокъ
изъ газетной хроники (случаи самоубійства, смерти отъ голода, и
т. п.), въ качествѣ иллюстрацій нашей эпохи цивилизаціи. Такъ
папримѣръ:
„ Исходивъ по снѣгу городъ изъ одного его конца въ другой въ
тщетныхъ поискахъ работы, приказчикъ Джонъ Коркоранъ, жена
и шесть дѣтей котораго сидѣли безъ хлѣба и получили отъ до-
мохозяина приказаніе очистить квартиру за невзносъ квартирной
платы, сегодня покончилъ съ собой, выпивъ карболовой кислоты.
Коркоранъ потерялъ свое мѣсто по болѣзни три недѣли назадъ.
За время этой вынужденной бездѣятельности его скудныя сбереженія
были израсходованы. Вчера онъ получилъ работу въ артели для уборки
снѣга, но, не вполнѣ оправившись еще отъ болѣзни и слабости, онъ
долженъ былъ черезъ часъ оставить работу. Тогда снова подня-
лась мучительная задача отысканія занятія. Совсѣмъ упавшій ду-
хомъ Коркоранъ вчера ночью вернулся къ себѣ домой. Здѣсь онъ
нашелъ голодныхъ жену и дѣтей, а на дверяхъ объявленіе хо-
зяина объ освобожденіи квартиры. На слѣдующее утро онъ вы-
пилъ ядъ.
„Передо мной, продолжаетъ Свифтъ, лежитъ множество замѣ-
токъ подобнаго рода; ими можно было бы безъ труда заполнить
цѣлую энциклопедію. Я привожу лишь эти немногія, какъ образ-
чики истолкованія міра. «Мы замѣчаемъ присутствіе Бога въ его
мірѣ», читаемъ мы въ одномъ изъ послѣднихъ номеровъ одного
англійскаго журнала. [Именно наличность зла въ этой временной
жизни есть условіе совершенства въ жизни вѣчной, пишетъ про-
фессоръ Ройсъ („ТЬе ХѴ6г1(і апі ТЬе Іп(ііѵі(іиа1“, II, 385)].
„Абсолютное тѣмъ богаче, чѣмъ большія дисгармоніи и большее
24
разнообразіе оно включаетъ въ себѣ", утверждаетъ Ф. Г. Брэдли
(„Арреагапсе аМ Веаііу", 204). Онъ полагаетъ, что эти погиб-
шія существованія дѣлаютъ мірозданіе богаче, —и это есть фило-
софія! Но въ то время, какъ профессора Ройсъ и Брэдли н цѣлая
армія незлобивыхъ и хорошо откормленныхъ философовъ раскры-
ваютъ передъ нами Абсолютное и Дѣйствительность и такъ хорошо
объясняютъ наличность зла и горя,—единственныя, извѣстныя намъ
во вселенной существа, одаренныя сознаніемъ того, что такое міръ,
находятся въ указанномъ уже мною положеніи. То, что испыты-
ваютъ эти люди, и есть Дѣйствительность. Ихъ опытъ—это абсо-
лютно дѣйствительный моментъ міровой исторіи. Это личный опытъ
существъ,—находящихся въ нашемъ кругѣ знанія—въ положеніи,
наиболѣе подходящемъ для того, чтобъ имѣть опытъ, чтобъ раз-
сказать намъ, что есть. Какое ничтожное значеніе имѣетъ раз-
мышленіе объ опытѣ разныхъ философовъ по сравненію съ непо-
средственными, личными ощущеніями людей, переживающихъ его!
Философы имѣютъ дѣло съ тѣнями, знаютъ же истину тѣ, кто жи-
вутъ и чувствуютъ. Къ этой точкѣ зрѣнія приходитъ мало-по-малу
духъ человѣчества—не духъ философовъ и класса собственниковъ—
а духъ всей огромной массы молчаливо, про себя, думающихъ и
чувствующихъ людей. Они начинаютъ теперь судить о мірѣ по-
добно тому, какъ они дозволяли до сихъ поръ жрецамъ науки п
религіи судить о нихъ...
„Рабочій изъ Кливленда, убившій себя и своихъ дѣтей (одинъ
изъ приводимыхъ Свифтомъ случаевъ), одинъ изъ поразительнѣй-
шихъ элементарныхъ фактовъ современнаго міра, современной все-
ленной. Никакими трактатами о Богѣ, о Любви, о Бытіи—безпо-
лезно возвышающимися въ своей пустотѣ — нельзя будетъ свести
на нѣтъ или скрасить этотъ фактъ. Этотъ фактъ одинъ изъ про-
стыхъ, неразложимыхъ элементовъ жизни міра,—и это послѣ мил-
ліоновъ лѣтъ космическаго развитія, послѣ двухтысячелѣтняго су-
ществованія христіанства. Въ духовной жизни онъ представляетъ
такой же первичный, неразложимый элементъ, какимъ въ физиче-
скомъ мірѣ являются разные атомы или подъ-атомы. И изъ этого
факта непреодолимо вытекаетъ убѣжденіе въ обманѣ, въ ложности
всей той философіи, которая не умѣетъ разглядѣть въ подобныхъ
25
явленіяхъ квинтэссенціи всякаго сознательнаго опыта. Эти факты
неопровержимо доказываютъ ничтожество религіи. Человѣчество
больше не отдастъ въ распоряженіе религіи двухсотъ тысячъ или
двухъ тысячъ лѣтъ, чтобъ дать ей возможность испробовать самое
себя и расточать человѣческое время. Время религіи, ея годы ис-
пытанія закончились; ея собственное свидѣтельство кладетъ ей ко-
нецъ. Въ распоряженіи человѣчества нѣтъ лишнихъ вѣковъ и
тысячелѣтій, чтобы испробовать дискредитированныя системы* *).
Такъ реагируетъ человѣкъ эмпирическаго склада мысли на
идеалистическія построенія. Ему рѣшительно не по душѣ меню
раціонализма: „не нужно, благодарю*. „Религія*, говоритъ Свифтъ,
„похожа на лунатика, для котораго всѣ дѣйствительныя вещи не
имѣютъ никакого значенія*. Можетъ быть не столь страстнымъ по
формѣ, но такимъ же по существу, будетъ въ наше время приго-
воръ всякаго любящаго философію и серьезнаго человѣка, ищущаго
у профессоровъ философіи отвѣта на вопросъ—какъ удовлетворить
ему свои душевныя потребности во всей ихъ полнотѣ. Писатели
эмпирической складки предлагаютъ ему матеріализмъ, раціонали-
сты—нѣчто религіозное, но того сорта религіи, для котораго „дѣй-
ствительныя вещи не имѣютъ никакого .значенія*. Благодаря этому
онъ и становится судьей надъ нами, философами. Всѣ мы,—какъ
„мягкіе*, такъ и „жесткіе*,—оставляемъ его неудовлетвореннымъ.
II мы не должны относиться пренебрежительно къ его приговорамъ,
ибо, въ концѣ концовъ, онъ-то и есть совершенный духъ, тотъ
духъ, потребности котораго максимальны, тотъ духъ, наконецъ, чье
недовольство и критика рано или поздно становятся гибельными
для всякой философіи.
Здѣсь именно и начинается моя собственная попытка рѣшенія
современной дилеммы въ философіи. Я предлагаю прагматизмъ —
названіе это звучитъ довольно странно—какъ ту философію, кото-
рая способна удовлетворить требованія обоего рода. Прагматизмъ
способенъ оставаться религіознымъ, подобно раціонализму, но въ
то же время, подобно эмпирическимъ системамъ, онъ способенъ
О Моггівзоп I. Бтѵій. „Нптап ЗиЪтіззіоп*, Рагѣ Зесопсі, РЫМѳірІііа,
ІдЬегІу Ргезз, 1905, сс. 4—10.
26
сохранять интимнѣйшую близость съ нафтами. Я надѣюсь, что су-
мѣю многимъ изъ васъ внушить такое же благопріятное мнѣніе о
прагматизмѣ, какое имѣю самъ. Но такъ какъ лекція моя близится
къ концу, то я не намѣренъ вводить теперь самый прагматизмъ.
Въ ближайшій разъ, вмѣстѣ съ началомъ лекціи, я начну съ
прагматизма. Въ настоящій же моментъ я предпочитаю посвятить
еще нѣсколько минутъ тому, о чемъ я сейчасъ говорилъ.
Если нѣкоторые изъ васъ, здѣсь присутствующихъ, профессіо-
нальные философы—а объ иныхъ я это знаю—то вы, несомнѣнно,
должны были найти мой способъ выраженія непростительно, даже
невѣроятно, грубымъ и примитивнымъ. „ Мягкіе“ и „жесткіе “ тем-
пераменты—что за варварская классификація! Философія вся со-
стоитъ, изъ логическихъ тонкостей, изъ разныхъ логическихъ суб-
тильностей и нюансовъ; въ ней имѣютъ мѣсто всякаго рода ком-
бинаціи и переходы. Не значитъ ли это писать грубую каррикатуру,
не значитъ ли это выражать самымъ низменнымъ образомъ самыя
возвышенныя вещи, если представлять философскіе конфликты к
контроверзы въ видѣ какой-то безшабашной драки двухъ враждеб-
ныхъ темпераментовъ! Что за ребяческая, что за поверхностная
точка зрѣнія! Далѣе, какъ нелѣпо вмѣнять раціоналистическимъ
системамъ въ преступленіе ихъ абстрактность и осуждать ихъ за
то, что онѣ считаютъ себя святилищами и мѣстами убѣжища, а
не продолженіями міра дѣйствительности! Развѣ всѣ наши теоріи
не являются убѣжищами и цѣлебными средствами? И если фило-
софія должна быть религіозной, то можетъ ли она не быть мѣстомъ
убѣжища отъ ударовъ грубой дѣйствительности? Можетъ ли она
сдѣлать что-нибудь лучшее, чѣмъ поднять насъ надъ животнымъ
міромъ нашихъ чувствъ и показать намъ иную и лучшую обитель
для нашего духа въ этой великой сѣти идеальныхъ принциповъ,
охватывающихъ всю угадываемую разумомъ дѣйствительность? Развѣ
принципы и общія точки зрѣнія могутъ не быть абстрактными схе-
мами? Развѣ при постройкѣ Кельнскаго собора не руководились
планомъ архитектора? Развѣ утонченность сама по себѣ нѣчто
отвратительное? Развѣ грубая дѣйствительность единственно истин-
ная вещь?
Я чувствую—повѣрьте мнѣ—всю силу этого обвиненія. Дѣйстви-
27
тельно, нарисованная мною картина необычайно упрощенна и груба.
Но, какъ и всякая абстракція, она не безполезна. II, если философы
дозволяютъ себѣ абстрактно разсматривать жизнь міра, то они не
должны жаловаться, если абстрактно разсматриваютъ жизнь самой
философіи. Фактически, нарисованная мной картина, какъ она ни
схематична и груба, буквально вѣрна. Темпераменты съ ихъ сим-
патіями и антипатіями опредѣляютъ въ дѣйствительности—и всегда
будутъ опредѣлять—философскія воззрѣнія людей. Детали философ-
. скихъ системъ обдумываются по частямъ одна за другой, и мысли-
тель, работающій надъ своей системой, часто, можетъ быть, изъ-за
деревьевъ не видитъ лѣса. Но когда работа закончена, когда духъ
произвелъ свою подводящую всему итогъ операцію синтеза, си-
стема начинаетъ — подобно одушевленному существу—жить своей
собственной жизнью съ той простой своеобразной ноткой индиви-
дуальности, которая навѣщаетъ нашу память, какъ навѣщаетъ чело-
вѣка призракъ умершаго друга или врага.
Не одинъ только Уотъ Уитманъ имѣлъ право сказать, что «кто
прикоснется къ этой книгѣ, прикоснется къ человѣку». Такіе же
точно живые люди книги всѣхъ великихъ философовъ. Мы чув-
ствуемъ въ каждомъ изъ такихъ произведеній какой-то лич-
ный, характерный, но неописуемый ароматъ, и это чувство есть
лучшій плодъ нашего собственнаго законченнаго философ-
скаго образованія. Всякая философская система желаетъ быть
изображеніемъ этого великаго Божьяго міра; въ .дѣйствительности
же она—нагляднѣйшее проявленіе того, какъ необычайно своеобра-
зенъ ароматъ индивидуальности одного изъ нашихъ ближнихъ.
Разъ сущность философскихъ системъ сведена къ этому (а изощ-
ренный научной критикой умъ производить эту операцію сведенія
относительно всѣхъ системъ), то наше отношеніе къ нимъ выра-
жается въ какомъ-то смутномъ инстинктивномъ ощущеніи удовле-
творенія или неудовлетворенія. Мы становимся столь же рѣши-
тельными въ своемъ «да» или «нѣтъ», какъ въ томъ случаѣ,
когда кто-нибудь, выступающій кандидатомъ на выборахъ, заиски-
ваетъ въ нашемъ расположеніи; наше сужденіе составляется въ са-
мыхъ простыхъ выраженіяхъ похвалы или порицанія. На одну
сторону мы кладемъ наше собственное міроощущеніе, на другую-
28
предлагаемую намъ философію съ ея особымъ оттѣнкомъ,—и одно
слово резюмируетъ результатъ нашего сравненія.
«8ѣаѣѣ йег ІеЬепйі^еп Ыаѣиг, 4а Поѣѣ 4іе Мепзсйеп-зсЬиГ
Ьіпеіп» (вмѣсто живой природы, въ которой Богъ помѣстилъ со-
зданныхъ имъ людей), говоримъ мы, эти туманныя измышленія,
эти деревянныя, точно проведенныя линейкой, теоріи, эти запу-
танныя искусственныя построенія, этотъ продуктъ неуклюжаго
школьнаго творчества, это сновидѣніе больного человѣка! Прочь съ
ними, прочь со всѣми ими! Невозможно, невозможно!
Разумѣется, наше окончательное впечатлѣніе о всякой философ-
ской системѣ составляется на основаніи изученія ея во всѣхъ
подробностяхъ, но реагируемъ мы именно на это окончательное
впечатлѣніе. По степени рѣшительности и опредѣленности этихъ
нашихъ синтезирующихъ реакцій можно судить и о степени на-
шего пониманія въ вопросахъ философіи: тотъ непосредственный,
порожденный интуиціей, эпитетъ, какимъ мы характеризуемъ по-
добныя сложныя системы, и есть мѣрило нашего пониманія. Впро-
чемъ, не нужно непремѣнно быть большимъ знатокомъ дѣла, чтобъ
найти подходящій эпитетъ. Немногіе люди имѣютъ свою собствен-
ную, вполнѣ разработанную, философію. Но почти каждый имѣетъ
свое особенное индивидуальное міроощущеніе, а также ощущеніе
того, что знакомыя ему философскія системы не даютъ адэкватнаго
выраженія картины міра. Эти системы не .покрываютъ цѣликомъ
его міра. Одна система для этого слишкомъ изысканна, другая
слишкомъ педантична, третья слишкомъ смахиваетъ на старую ве-
тошку, четвертая слишкомъ ненормальна, пятая слишкомъ искус-
ственна, и т. д. Во всякомъ случаѣ и онъ и мы сейчасъ же чув-
ствуемъ, что въ подобныхъ системахъ не все въ полномъ порядкѣ
и что онѣ не имѣютъ права говорить отъ имени вселенной. Пла-
тонъ, Локкъ, Спиноза, Милль, Кэрдъ, Гегель—я нарочно не при-
вожу болѣе близкихъ намъ именъ — всѣ эти имена для многихъ
изъ васъ, думаю я, представляютъ лишь напоминаніе о цѣломъ
рядѣ своеобразныхъ, не приведшихъ къ желанной цѣли, попытокъ.
Было бы очевидной нелѣпостью, если бы подобные методы разсмо-
трѣнія міра были дѣйствительно истинными.
• Мы, философы, должны считаться съ такими чувствами съ
29
вашей стороны. Въ конечномъ счетѣ, какъ я говорилъ, всѣ наши
системы подлежатъ этому суду чувства. Только то міросозерцаніе
выйдетъ побѣдителемъ, которое сумѣетъ произвести наибольшее
впечатлѣнге на всѣ нормальные умы.
Теперь еще одно слово по поводу того мнѣнія, будто философ-
скія системы представляютъ собой непремѣнно схемы. Есть схемы
и схемы, есть планы построекъ плотныхъ, тѣлесныхъ, во всѣхъ
своихъ трехъ измѣреніяхъ высящихся передъ духовнымъ взоромъ
зодчаго, и есть планы построекъ плоскихъ, сочиненныхъ на бу-
магѣ, съ помощью линейки и циркуля. Эти послѣднія остаются
безплотными и плоскими, даже когда онѣ отстроены камнемъ и
цементомъ, и ужъ сама схема, самъ планъ говоритъ заранѣе объ
этомъ результатѣ. Схема сама по себѣ, конечно, вещь худая и
тощая, но она не должна непремѣнно символизировать, непре-
мѣнно намекать (зп^езі) на тощую вещь. Но именно окончатель-
ная худоба и безтѣлесность того, на что намекаютъ обычныя ра-
ціоналистическія системы, и вызываетъ у эмпириковъ гримасу пре-
небреженія. Здѣсь очень кстати будетъ взять для примѣра систему
Герберта Спенсера. Раціоналисты замѣчаютъ въ ней массу недо-
статковъ. У Спенсера сухой, какъ у’ школьнаго учителя, темпера-
ментъ; онъ монотоненъ, какъ волынка; въ веденіи аргументаціи
онъ любитъ дешевыя уловки; онъ обнаруживаетъ отсутствіе доста-
точнаго знакомства даже съ принципами механики; основныя идеи
его страдаютъ какой-то неопредѣленностью, и вообще вся его си-
стема какая-то деревянная, точно сколоченная изъ потрескавшихся
досокъ,—и при всемъ томъ половина Англіи желаетъ, чтобъ его
похоронили въ Вестминстерскомъ аббатствѣ.
Почему же это? Почему это почтеніе и почитаніе Спенсера, не-
смотря на всѣ находимые въ немъ раціоналистами недостатки?
Почему такое множество образованныхъ людей, сознающихъ эти
недостатки—и въ томъ числѣ, можетъ быть, вы и я—желаютъ ви-
дѣть его погребеннымъ въ аббатствѣ?
Просто потому, что мы чувствуемъ, что въ вопросахъ философіи
его сердце было на мѣстѣ. Можетъ быть, принципы его, такъ
сказать, одна кожа и кости; но во всякомъ случаѣ въ своемъ
міросозерцаніи, какъ оно дано въ его работахъ, онъ пытается со-
30
образоваться съ конкретными особенностями реальной дѣйствитель-
ности. Въ любой главѣ у него слышишь живой гулъ фактовъ, онъ
никогда не устаетъ приводить факты, онъ подчеркиваетъ факты,
онъ всегда обращенъ лицомъ къ нимъ,—и этого достаточно. Для
человѣка эмпирической складки это именно и нужно.
Прагматическая философія, о которой я начну говорить въ
слѣдующей лекціи, точно такъ же сохраняетъ тѣсную внутреннюю
связь съ фактами, но—въ отличіе отъ спенсеровой философіи—она
ни въ началѣ, ни въ концѣ не выпроваживаетъ за дверь положи-
тельныхъ религіозныхъ построеній: она и съ ними сохраняетъ
интимную близость.
Я надѣюсь убѣдить васъ, что прагматизмъ и есть тотъ средній,
примиряющій путь философіи, который вы ищете.
31
2-ая ЛЕКЦІЯ.
ЧТО ТАКОЕ ПРАГМАТИЗМЪ?
 Нѣсколько лѣтъ тому назадъ мнѣ пришлось быть съ цѣлой
компаніей въ горахъ. Вернувшись разъ съ прогулки, я засталъ
все общество ведущимъ ожесточенный философскій споръ. Объ-
ектомъ спора была бѣлка, обыковенная живая бѣлка. Предполага-
лось, что она сидитъ на деревѣ, по ту сторону котораго въ прямо
противоположномъ направленіи находится человѣкъ. Этотъ чело-
вѣкъ желаетъ увидѣть бѣлку, для чего и бѣжитъ быстро вокругъ
дерева,—но напрасно: какъ скоро ни бѣжитъ онъ, бѣлка съ той
же скоростью движется въ противоположную сторону, такъ что
дерево все время закрываетъ ее отъ человѣка, и онъ никакъ не
можетъ ея увидѣть. Отсюда возникала философская проблема: дви-
жется ли человѣкъ вокругъ бѣлки или нѣтъ? Конечно, онъ дви-
жется вокругъ дерева, на которомъ расположилась бѣлка; но дви-
жется ли онъ вокругъ бѣлки? При неограниченномъ свободномъ
времени, которое имѣлось въ этомъ пустынномъ мѣстѣ у спорящихъ,
аргументація была подъ конецъ вся исчерпана. Всякій составилъ
себѣ опредѣленное мнѣніе, на которомъ и стоялъ упорно. Такъ
какъ голоса раздѣлились пополамъ, то, когда я подошелъ, обѣ
стороны обратились ко мнѣ, чтобы съ моей помощью получить
большинство. Помня схоластическое правило, что тамъ, гдѣ встрѣ-
чается противорѣчіе, тамъ надо установить различеніе, я сталъ
искать таковое и сейчасъ же его нашелъ.
„Вопросъ о томъ, какая изъ сторонъ права*, сказалъ я, „за-
виситъ отъ того, какой практическій смыслъ вы вкладываете въ
выраженіе «двигаться вокругъ» бѣлки. Если «двигаться вокругъ
бѣлки» значитъ переходить отъ ея сѣвера къ востоку, затѣмъ къ
югу, западу, потомъ опять къ сѣверу, то, разумѣется, человѣкъ
движется вокругъ бѣлки, ибо онъ послѣдовательно занимаетъ всѣ
эти положенія. Если-же, наоборотъ, употребляя это выраженіе, вы
имѣете въ виду, чтобы быть сперва ѵів-а-ѵіз бѣлки, затѣмъ но
правую руку отъ нея, затѣмъ сзади, затѣмъ по лѣвую руку и,
наконецъ, сызнова ѵіз-й-ѵіз, то точно такъ же разумѣется, что чело-
вѣкъ не движется вокругъ бѣлки, ибо, благодаря производимымъ
ею компенсирующимъ движеніямъ, она все время показываетъ че-
ловѣку свое брюхо и прячетъ отъ него спину. Установите это
различеніе, и тогда не будетъ никакихъ основаній для дальнѣй-
шаго спора. Обѣ стороны правы или неправы, въ зависимости
отъ того, въ какомъ практическомъ смыслѣ онѣ употребляютъ
выраженіе «двигаться вокругъ».
Лишь одинъ или двое изъ болѣе пылкихъ спорщиковъ нашли
въ моемъ рѣшеніи софистическую уловку, говоря, что имъ дѣла
нѣтъ до разныхъ схоластическихъ тонкостей и что они имѣли въ
виду просто то, что обыкновенно понимается подъ словомъ „во-
кругъ". Большинство же, повидимому, признало, что сдѣланное
мной различеніе устраняетъ предметъ разногласія.
Я привелъ этотъ незначительный анекдотъ, какъ особенно
простой образчикъ примѣненія прагматическаго метода, о кото-
ромъ собираюсь теперь говорить. Прагматическій методъ это прежде
всего методъ улаживанія философскихъ споровъ, которые безъ
него могли бы тянуться безъ конца. Представляетъ ли собою міръ
единое или многое? — царить ли въ немъ свобода или необ •
ходимость? — лежитъ ли въ основѣ его матеріальный принципъ
или духовный? Все это одинаково правомѣрныя точки зрѣнія
на міръ, —и споры о нихъ безконечны. Прагматическій методъ въ
подобныхъ случаяхъ пытается истолковать каждое мнѣніе, указы-
вая на его практическія слѣдствія. Какая получится для кого-ни-
будь практическая разница, если принять за истинное именно
это мнѣніе, а не другое? Если мы не въ состояніи найти никакой
практической разницы, то оба противоположныхъ мнѣнія озна-
чаютъ по существу одно и то же, и всякій дальнѣйшій споръ здѣсь
безполезенъ. Серьезный споръ возникаетъ только въ томъ случаѣ,
з
33
когда мы можемъ указать на какую-нибудь практическую разницу,
вытекающую изъ допущенія, что права какая-нибудь одна изъ
сторонъ.
Взглядъ, брошенный на исторію этого ученія, выяснитъ намъ
еще лучше, что такое прагматизмъ. Названіе это произведено отъ
того самаго греческаго слова -рау-іа (значитъ „дѣйствіе"), отъ ко-
тораго происходятъ наши слова „практика" и „практическій".
Впервые оно было введено въ философію Чарльсомъ Пирсомъ
(Реігсе) въ 1878 г. Въ статьѣ подъ заглавіемъ „Нолѵ ѣо таке
Оиг Иеаз Сіеаг" („какъ сдѣлать наши идеи ясными"), помѣ-
щенной въ январьской книжкѣ журнала „Рориіаг Зсіепсе МопіЫу"
за 1878 г. х), Пирсъ указываетъ сперва, что наши убѣжденія
I (ЪеІіеГз) суть фактически правила для дѣйствія; затѣмъ онъ гово-
1 ритъ, что для того, чтобъ выяснить смыслъ какого нибудь утвер-
жденія, мы должны лишь опредѣлить тотъ способъ дѣйствія
! (сопйисі), которое оно способно вызвать: въ этомъ способѣ
дѣйствія и заключается для насъ все значеніе даннаго утвер-
жденія. Въ основѣ всѣхъ находимыхъ нами между нашими
мыслями (утвержденіями) различій — даже самаго тонкаго и суб-
тильнаго свойства — лежитъ слѣдующій конкретный фактъ: ни
одно изъ нихъ не настолько тонко, чтобы выражаться какъ-нибудь
иначе, чѣмъ въ видѣ нѣкоторой возможной разницы въ области
практики. Поэтому, чтобы добиться полной ясности въ нащихъ
мысляхъ о какомъ-нибудь предметѣ, мы должны только разсмот-
рѣть, какія практическія слѣдствія содержатся въ этомъ предметѣ,
т. е. какихъ мы можемъ ожидать отъ него ощущеній и къ какого
рода реакціямъ съ своей стороны мы должны подготовиться. Наше
представленіе объ этихъ слѣдствіяхъ—какъ ближайшихъ, такъ и
отдаленныхъ—и есть все то, что мы можемъ представить, себѣ
объ этомъ предметѣ,—поскольку вообще это представленіе имѣетъ
какое-нибудь положительное значеніе.
Въ этомъ состоитъ принципъ Пирса, принципъ прагматизма.
Въ теченіе двадцати лѣтъ онъ оставался никѣмъ не замѣченнымъ,
пока я въ докладѣ, прочитанномъ передъ философскимъ кружкомъ
’) Переведена въ Веѵпѳ РііПозорЫциѳ за январь 1879 г. (т. VII).,
34
профессора Гауисона въ Калифорнійскомъ университетѣ, не вос-
пользовался имъ и не примѣнилъ его спеціально къ религія. Къ
этому времени (1898) почва была, повидимому, подготовлена для
воспринятія новаго ученія. Слово „прагматизмъ* начинаетъ ши-
роко распространяться, и въ настоящее время оно пестритъ на
страницахъ философскихъ журналовъ. Со всѣхъ сторонъ говорятъ
о прагматическомъ движеніи, говорятъ иногда почтительно, иногда
пренебрежительно, но рѣдко съ яснымъ пониманіемъ сути дѣда.
Ясно, что это названіе отлично подошло къ цѣлому ряду философ-
скихъ направленій, которымъ до сихъ поръ не хватало общаго
имени, и что прагматизмъ пустилъ уже ірочные корни.
Чтобъ понять все значеніе принципа Пирса, надо научиться
примѣнять его въ конкретныхъ случаяхъ. Нѣсколько лѣтъ тому
назадъ я замѣтилъ, что Оствальдъ, знаменитый лейпцигскій хи-
микъ, превосходно пользовался принципомъ прагматизма въ своихъ
.лекціяхъ по натурфилософіи, хотя онъ и не называлъ его этимъ
именемъ.
„Всѣ виды реальнаго*, писалъ онъ мнѣ, „вліяютъ на нашу
практику, и это вліяніе и есть ихъ значеніе (теапіп^) для насъ.
На своихъ лекціяхъ я обыкновенно ставлю вопросъ слѣдующимъ
образомъ: что измѣнилось бы въ мірѣ, если бы изъ конкуррирую-
щихъ точекъ зрѣнія была вѣрна та или другая? Если я не на-
хожу ничего, что могло бы измѣниться, то данная альтернатива
не имѣетъ никакого смысла*.
Иначе говоря, обѣ конкуррирующія точки зрѣнія означаютъ
практически одну и ту же вещь,—а другого значенія, кромѣ
практическаго, для насъ не существуетъ. Въ одномъ напечатан-
номъ докладѣ Оствальда мы находимъ примѣръ, хорошо поясняю-
щій его мысль. Химики долгое время спорили о внутреннемъ строе-
ніи нѣкоторыхъ тѣлъ, называемыхъ „таутомерными*. Свойства
ихъ, повидимому, одинаково хорошо согласовались какъ съ пред-
положеніемъ, что внутри нихъ находятся въ колебательномъ дви-
женіи неустойчивый атомъ водорода, такъ и съ гипотезой, что
они представляютъ собой неустойчивыя смѣси изъ двухъ тѣлъ.
Завязался ожесточенный, не приведшій ни къ чему опредѣленному
споръ. „Споръ этотъ*, замѣчаетъ Оствальдъ, „никогда бы и не на-
35
чался, если бы спорившіе спросили себя, какая окажется на
опытѣ разница, если допустить, что вѣрна та или иная точка
зрѣнія. Тогда бы ясно обнаружилось, что никакой такой фактиче-
ской разницы не можетъ получиться, и оказалось бы, что весь этотъ
сдоръ столь же нереальный и мнимый, какъ препирательство какихъ
нибудь первобытныхъ людей о томъ, благодаря кому подымается
замѣшенное тѣсто, благодаря ли эльфамъ или гномамъ". *)
Любопытно видѣть, какъ теряютъ все свое значеніе многіе фи-
лософскіе споры, разъ только вы подвергнете ихъ этому простому
методу испытанія и спросите о вытекающихъ изъ нихъ практиче-
скихъ слѣдствіяхъ. Не можетъ быть разницы въ одномъ какомъ-
нибудь пунктѣ, которая бы не составила разницы въ какомъ-ни-
будь другомъ, — не можетъ быть разницы въ абстрактной истинѣ,
которая бы не выразилась въ конкретныхъ фактахъ и въ выте-
кающемъ отсюда для кого-нибудь, какъ-нибудь, гдѣ-нибудь и когда-
нибудь способѣ дѣйствія. Вся задача философіи должна была
бы состоять въ томъ, чтобъ указать, какая получится для
меня и для васъ опредѣленная разница въ опредѣленные моменты
нашей жизни, если бы была истинной та или иная формула міра
Въ прагматическомъ методѣ нѣтъ ничего абсолютно новаго.
Сократъ былъ приверженцемъ его. Аристотель методически пользо-
вался имъ. Съ помощью его Локкъ, Беркли и Юмъ сдѣлали многія
цѣнныя пріобрѣтенія для истины. Шэдуорзъ Ходжсонъ настойчиво
повторялъ, что дѣйствительность есть лишь то, за что она
„признается". Но всѣ эти предшественники прагматизма поль-
зовались имъ лишь случайно, урывками: это была какъ бы
1) „Тііеогіе апс[ Ргахіз*. X е іізсѣг. (Іез ОѳзЬеггеісІіізсЬѳп
ІВ^епіѳпгеп и. АгсЬііекІеп-Ѵегеіпез 1905 г., №№ 4 и 6
Еще болѣе радикальный и рѣзко выраженный прагматизмъ, чѣмъ у
Оствальда, я нахожу въ одной рѣчи профессора В. С. Франклина: „Я.
думаю, что крайне неправильно то представленіе о физикѣ—даже если
оно раздѣляется учеными—согласно которому она есть „наука о массахъ,
молекулахъ и эѳирѣ*, И я думаю, что самое правильное представленіе о
физикѣ -даже если оно не вполнѣ раздѣляется учеными—это, что она
наука о способахъ получать въ свое распоряженіе тѣла и приводить ихъ
въ движеніе*. (Зсіепсе,. 2 января 1903).
36
прелюдія. Только въ наше время методъ прагматизма пріобрѣлъ
всеобщій характеръ, созналъ лежащую на немъ міровую миссію и
заявилъ о своихъ завоевательныхъ планахъ. Я вѣрю въ эту миссію
и эти планы и надѣюсь, что подъ конецъ воодушевлю васъ своей
вѣрой.
Прагматизмъ представляетъ собой отлично знакомое философское
направленіе (аѣѣііпйе)—именно эмпирическое направленіе,—но онъ
представляетъ его, какъ мнѣ кажется, въ болѣе радикальной формѣ
и при томъ въ формѣ, менѣе доступной возраженіямъ, чѣмъ тѣ, въ
которыхъ выступалъ до сихъ поръ эмпиризмъ. Прагматистъ рѣши-
тельно, разъ навсегда, отворачивается отъ цѣлой кучи застарѣлыхъ
привычекъ, дорогихъ профессіональнымъ философамъ. Онъ отвора-
чивается отъ абстракцій и недоступныхъ вещей, отъ словесныхъ
рѣшеній, отъ скверныхъ апріорныхъ аргументовъ, отъ твердыхъ,
неизмѣнныхъ принциповъ, отъ замкнутыхъ системъ, отъ мнимыхъ
абсолютовъ и началъ. Онъ обращается къ конкретному, къ доступ-
ному, къ фактамъ, къ дѣйствію, къ власти. Это означаетъ искрен-
ній отказъ отъ раціоналистическаго метода (іетпрег) и признаніе
господства метода эмпирическаго. Это означаетъ открытый воздухъ,
все многообразіе живой природы, противоставленныя догматизму,
искусственности, притязаніямъ на законченную истину.
Прагматизмъ въ то же время не выступаетъ въ пользу какихъ-
нибудь опредѣленныхъ спеціальныхъ выводовъ. Онъ только методъ.
Но полное торжество этого метода повлечетъ за собой колоссальную
перемѣну въ томъ, что я на первой лекціи назвалъ „темперамен-
томъ* философіи. Сторонникамъ ультра-раціоналистическаго метода
придется тогда плохо, какъ приходится плохо царедворцамъ въ
республикахъ или священникамъ-удьтрамонтанамъ въ протестант-
скихъ странахъ. Наука и метафизика сблизятся между собой и
сумѣютъ на дѣлѣ работать дружно, рука въ руку.
Метафизика обыкновенно прибѣгала къ довольно первобытному
методу изслѣдованія. Вы знаете, что люди всегда имѣли склонность
къ запрещенной закономъ магіи, и вы знаете также, какую роль
въ магіи играли всегда слова. Духъ, геній, демонъ, вообще всякая
чистая и нечистая сила, находятся въ вашей власти, есіи вы
только знаете ед имя или связывающую ее ^ппмулу заклинанія.
37
Соломонъ' зналъ имена всѣхъ духовъ и благодаря этому держалъ
ихъ у себя въ полномъ подчиненіи. Словомъ міръ всегда представ-
лялся первобытному уму въ видѣ своеобразной загадки, ключъ къ
которой нужно искать въ нѣкоторомъ всеозаряющѳмъ, приносящемъ
власть, имени или словѣ. Это слово даетъ принципъ міра, и вла-
дѣть имъ значитъ, въ нѣкоторомъ родѣ, владѣть самимъ міромъ
„Богъ“, „Матерія*, „Разумъ", „Абсолютное", „Энергія* — все это
подобныя, рѣшающія загадку міра, имена. Разъ вы ихъ имѣете,
вы можете быть покойны. Вы находитесь тогда у конца своего
метафизическаго изслѣдованія.
Но если вы оперируете прагматическимъ методомъ, вы никогда
не увидите въ подобномъ словѣ завершенія своего изслѣдованія.
Изъ каждаго слова вы должны извлечь его практическую наличную
стоимость (ргасѣісаі сазЪ-ѵаІиѳ), должны заставить его -работать
въ потокѣ вашего опыта. Оно разсматривается не столько, какъ
рѣшеніе, сколько какъ программа для дальнѣйшей работы, въ част-
ности, какъ указаніе на тѣ методы, съ помощью которыхъ можетъ
быть измѣнена данная намъ дѣйствительность.
Такимъ образомъ теоріи представляютъ собой не отвѣты на
загадки,—отвѣты, на которыхъ мы можемъ успокоиться:—теоріи
становятся орудіями. Мы не успокаиваемся въ сладкой бездѣя-
тельности на теоріяхъ, мы идемъ впередъ и сверхъ того при слу-
чаѣ измѣняемъ съ ихъ помощью природу. Прагматизмъ дѣлаетъ
всѣ наши теоріи менѣе тугими (ипзіііГепз), онъ придаетъ имъ
гибкость и каждую усаживаетъ за работу. По существу онъ не
представляетъ ничего новаго, й поэтому гармонируетъ со многими
старыми философскими направленіями.
Такъ, напримѣръ, съ номинализмомъ онъ сходится въ томъ,
что постоянно обращается къ частному, индивидуальному;1 вмѣстѣ
съ утилитаризмомъ онъ подчеркиваетъ практическій моментъ дѣй-
ствительности; съ позитивизмомъ онъ раздѣляетъ его презрѣніе къ
словеснымъ рѣшеніямъ, къ безполезнымъ вопросамъ и метафизиче-
скимъ абстракціямъ.
Все это, какъ вы видите, анти-интеллектуалистическія тен-
денціи. Противъ притязаній и метода раціонализма прагматизмъ
всегда выступаетъ въ полномъ вооруженіи. Но онъ никогда не за-
ан
тишаетъ — по крайней мѣрѣ, въ исходномъ своемъ пунктѣ — ка-
кихъ-нибудь опредѣленныхъ, спеціальныхъ теорій. Онъ не имѣетъ
никакихъ догматовъ, не выставляетъ никакихъ особыхъ ученій;
.^въ._.?^в?5„?0ЛЬК0 свой методъ. Какъ хорошо выразился молодой
итальянскій прагматистъ Лапини, онъ расположенъ посреди на-
шихъ теорій, подобно корридору въ гостиницѣ. Безчисленное мно-
жество номеровъ выходитъ на этотъ корридоръ. Въ одной комнатѣ
вы найдете человѣка, пишущаго атеистическій трактатъ; въ бли-
жайшей какой-нибудь другой — человѣкъ молится на колѣняхъ о
поданіи вѣры и силы; въ третьей — химикъ изслѣдуетъ свойство
тѣлъ; въ четвертой—обдумывается какая-нибудь система идеали-
стической метафизики; въ пятой—доказывается невозможность ме-
тафизики. Но корридоръ принадлежитъ всѣмъ; всѣ должны поль-
зоваться имъ, если желаютъ имѣть удобный путь, чтобы выходить
и заходить въ свои комнаты.
Такимъ образомъ прагматическій методъ отнюдь не означаетъ
какихъ-нибудь опредѣленныхъ результатовъ, — онъ представляетъ
собой только извѣстное отношеніе къ вещамъ, извѣстную точку
зрѣнія (аШідкіе оГ огіепѣаііоп). И именно 'такую точку зрѣнія,
которая побуждаетъ насъ отвращать свой взоръ отъ разныхъ
принциповъ} первыхъ вещей, „категорій**, мнимыхъ необходимо-
стей, и заставляетъ насъ смотрѣть по направленію къ послѣд-
нимъ вещамъ, результатамъ, плодамъ, фактамъ.
Сказаннаго довольно о прагматическомъ методѣ. Вы, можетъ
быть, найдете, что я скорѣе расхваливалъ его вамъ, чѣмъ разъ-
яснялъ, но вскорѣ я покажу примѣненіе его на примѣрѣ нѣкоторыхъ
хорошо знакомыхъ проблемъ, такъ что вы получите достаточно
полное представленіе о немъ. Но надо замѣтить, что слово праг-
матизмъ стали употреблять и въ болѣе широкомъ смыслѣ, имѣя въ
виду также нѣкоторую теорію истины. Впослѣдствіи, когда нашъ
путь будетъ нѣсколько расчищенъ, я намѣреваюсь посвятить из-
ложенію этой теоріи цѣлую лекцію, поэтому теперь я могу быть
очень кратокъ. Но, такъ какъ за схематическимъ, краткимъ изло-
женіемъ трудно слѣдить, то я попрошу у васъ на четверть часа
удвоеннаго вниманія. Если кое-что и останется неяснымъ, то я
надѣюсь разъяснить это въ дальнѣйшихъ лекціяхъ.
39
Одна изъ наиболѣе успѣшно разрабатываемыхъ въ наше время
отраслей философіи—это такъ называемая индуктивная логика, т.
е. изученіе условій, при которыхъ развивались науки. Съ нѣкото-
раго времени всѣ пишущіе по этому вопросу стали обнаруживать
замѣчательное единодушіе въ своемъ пониманіи того, что пред-
ставляютъ собой законы природы и элементарные феномены
(еіешепіз оГ ^асѣ), поскольку они выражаются въ матема-
тическихъ, физическихъ и химическихъ формулахъ. Когда были
найдены первыя математическія, логическія и физическія едино-
образія—первые законы—то изслѣдователи были такъ поражены
получившейся красотой, простотой и ясностью результатовъ, что
повѣрили, будто они раскрыли подлинныя мысли Всемогущаго.
Оказалось, что его духъ также проявляетъ себя въ грандіозныхъ
силлогизмахъ. Оказалось, что и онъ мыслитъ въ коническихъ сѣ-
ченіяхъ, квадратахъ, корняхъ и пропорціяхъ. Онъ занимается гео-
метріей, подобно Эвклиду. Онъ сдѣлалъ то, что планеты въ своемъ
движеніи подчиняются Кеплеровымъ законамъ; онъ сдѣлалъ то,
что скорость падающихъ тѣлъ растетъ пропорціонально времени;
онъ сдѣлалъ то, что лучи свѣта при преломленіи подчиняются за-
кону синусовъ; онъ создалъ классы, порядки, семейства и роды
животныхъ и растеній и установилъ между ними неизмѣнныя раз-
личія. Онъ мыслилъ архетипы всѣхъ вещей и предначерталъ ихъ
измѣненія. И когда мы теперь сызнова открываемъ какое-нибудь
изъ этихъ удивительныхъ его предначертаній, мы улавливаемъ
подлинныя намѣренія его духа.
Но вмѣстѣ съ дальнѣйшимъ развитіемъ науки стала укрѣпляться
мысль, что большинство—а, можетъ быть, и всѣ—нашихъ зако-
новъ природы имѣютъ только приблизительный характеръ. Кромѣ
того, сами законы стали такъ многочисленны, что ихъ даже невоз-
можно и не сосчитать. Во всѣхъ областяхъ науки имѣются кромѣ
того многочисленныя конкуррирующія формулировки законовъ, и из-
слѣдователи мало по малу привыкли къ мысли, что ни одна теорія
не есть абсолютно точная копія дѣйствительности и что каждая
изъ нихъ можетъ быть полезной съ какой нибудь опредѣленной
точки зрѣнія. Огромное значеніе теорій заключается въ томъ, что
онѣ суммируютъ старые факты и ведутъ къ новымъ. Онѣ пред-
40
ставляютъ собой своеобразный искусственный языкъ, своего рода
логическую стенографію, какъ кто-то назвалъ ихъ, служащую намъ
для записи нашихъ отчетовъ о природѣ. А всѣ языки, какъ
извѣстно, допускаютъ нѣкоторую свободу въ способѣ выраженія, и
къ тому же въ нихъ имѣются различныя нарѣчія.
Такимъ образомъ человѣческій произволъ изгналъ изъ научной
логики божественную необходимость. Если я назову имена Зиг-
варта, Маха, Оствальда, Пирсона, Мильо, Пуанкарэ, Дюгема,
Рюйссена, то спеціалисты изъ васъ легко поймутъ, какое направ-
леніе я имѣю въ виду и сумѣютъ присоединить сюда еще другія
имена.
Несомые на гребнѣ этой научной волны появляются затѣмъ
Шиллеръ и Дьюи со своимъ прагматическимъ объясненіемъ того,
что повсюду означаетъ истина. „Истина44, учатъ они, означаетъ
въ нашихъ мысляхъ (ііеаз) и убѣжденіяхъ то же самое, что она
значитъ въ наукѣ. Это слово означаетъ только то, что мысли
(составляющія сами лишь часть 'нашего опыта) становятся
истинными ровно постольку, поскольку онѣ помогаютъ намъ
приходить въ удовлетворительное отношеніе къ другимъ частямъ
нашего опыта, суммировать ихъ и резюмировать съ помощью ло-
гическихъ сокращеній вмѣсто того, чтобы слѣдовать за нескончае-
мой смѣной отдѣльныхъ явленій. Мысль, которая можетъ, такъ
сказать, везти насъ на себѣ; мысль, которая успѣшно ведетъ насъ
отъ какой-нибудь одной части опыта къ любой другой, которая
цѣлесообразно связываетъ между собой вещи, работаетъ надежно,
упрощаетъ, экономизируетъ трудъ—такая мысль истинна ровно по-
стольку, поскольку она все это дѣлаетъ. Она истинна, какъ орудіе
логической работы, инструментально. Въ этомъ заключается
инструментальная" точка зрѣнія на истину, съ такимъ успѣхомъ
развиваемая въ Чикаго (Дьюи), та точка зрѣнія, что истина
нашихъ мыслей означаетъ ихъ способность „работать" на насъ
(„лѵогк"), съ такимъ блескомъ возвѣщенная въ Оксфордѣ (Шил-
леромъ).
Дьюи, Шиллеръ и ихъ сторонники дошли до этой общей теоріи
истины, слѣдуя просто примѣру геологовъ, біологовъ и филологовъ.
Рѣшительный шагъ въ развитіи и установленіи этихъ наукъ былъ
РОССИЙСКАЯ
« ГОСУДАРСТВЕННАЯ
41.
сдѣланъ плодотворной мыслью исходить изъ какихъ-нибудь простыхъ,
наблюдаемыхъ въ настоящее время въ дѣйствіи, процессовъ—какъ
напримѣръ денудація горъ благодаря вывѣтриванію, уклоненіе отъ
родительскаго типа, измѣненіе языка благодаря обогащенію его
новыми словами и новыми способами произношенія—и затѣмъ
обобщить ихъ, примѣнить ихъ ко всѣмъ временамъ, получая та-
кимъ образомъ огромные результаты отъ суммированія на протя-
женіи- многихъ вѣковъ мелкихъ дѣйствій.
Тотъ доступный для наблюденія моментъ, который Дьюи и Шил-
леръ выдѣлили спеціально для своего обобщенія, заключается въ
извѣстномъ всѣмъ процессѣ, съ помощью котораго всякій отдѣль-
ный человѣкъ приспособляется къ новымъ мнѣніямъ. Этотъ про-
цессъ повсюду и всегда одинъ и тотъ же. У индивида имѣется
уже запасъ старыхъ мнѣній, но случайно онъ наталкивается на
новый опытъ, вносящій въ ихъ среду элементъ броженія. Напри-
мѣръ, кто-нибудь противорѣчитъ этимъ мнѣніямъ, или самъ онъ
въ минуту размышленія находитъ, что они противорѣчатъ другъ
другу, или же онъ узнаетъ о фактахъ, съ которыми они несогла-
зимы, или въ немъ подымаются желанія, которыхъ они уже не
могутъ удовлетворить. Въ результатѣ, во всякомъ случаѣ, полу-
чается внутренняя тревога, чуждая до сихъ поръ духу индивида,
тревога, отъ которой онъ пытается освободиться, измѣняя свои
прежнія мнѣнія. Онъ спасаетъ изъ нихъ столько, сколько только
можетъ, такъ какъ въ вопросахъ вѣрованій и убѣжденій всѣ мы
крайне консервативны. Онъ пробуетъ измѣнить сперва одно ка-
кое нибудь мнѣніе, потомъ другое (они вѣдь неодинаково поддаются
измѣненію), пока, наконецъ, у него не блеснетъ какая-нибудь но-
вая мысль, которую можно присоединить къ старому запасу, про-
изведя въ немъ минимальное нарушеніе, мысль, которая является
какъ - бы посредникомъ между старымъ и новымъ опытомъ, весьма
успѣшно и удачно соединяя ихъ между собой.
Эта новая мысль признается тогда за истинную. Она сохра-
няетъ старый запасъ истинъ съ минимумомъ измѣненій въ немъ-
модифицируя его лишь настолько, насколько это требуется .для
возможности вмѣщенія новой истины. Этотъ процессъ модификаціи
совершается по наиболѣе привычнымъ, наиболѣе протореннымъ
42
путямъ мышленія; Гипотеза, слишкомъ рѣзко разрывающая съ
прошлымъ и нарушающая всѣ наіпи предвзятыя мнѣнія, никогда
не будетъ признана за истинное объясненіе новаго явленія; Мы
будемъ упорно искать’до тѣхъ поръ, пока не найдемъ чего-нибудь
менѣе эксцентричнаго. Даже сильнѣйшій переворотъ въ убѣжде-
ніяхъ и вѣрованіяхъ человѣка оставляетъ незатронутыми значи-
тельнѣйшую часть его прежнихъ взглядовъ. Время и пространство,
причина и слѣдствіе, природа и исторія, весь ходъ собственной
жизни человѣка остаются неподверженными дѣйствію подобныхъ
переворотовъ. Новая истина всегда посредникъ, всегда миротво-
рецъ. Она сочетаетъ старыя мнѣнія съ новымъ фактомъ при ми-
нимумѣ пертурбацій и при максимумѣ непрерывности. Въ нашихъ
глазахъ всякая теорія истинна прямо пропорціонально ея успѣху
въ разрѣшеніи этой „задачи на максимумъ и минимумъ*. Но, ра-
зумѣется, успѣхъ при рѣшеніи этой задачи вещь весьма относи-
тельная. Мы говоримъ, напримѣръ, что такая-то теорія въ цѣлрмт
разрѣшаетъ эту задачу удовлетворительнѣе такой-то другой; но
слово „удовлетворительнѣе“ относится здѣсь лишь къ намъ самимъ
различные люди будутъ и различно понимать эту удовлетворитель-
ность. Такимъ образомъ здѣсь все, до извѣстной степени, пла-
стично, неопредѣленно.
Теперь я васъ* попрошу обратить особенное вниманіе на рюль,
которую играютъ старыя истины. Источникомъ многихъ несправед-
ливыхъ обвиненій, направленныхъ противъ прагматизма, является
то, что съ этимъ обстоятельствомъ не считаются. Значеніе этихъ
старыхъ истинъ вещь первостепенной важности (аЪзоІпѣеІу-ооні-
Г0І1ІП&). Вѣрность и уваженіе къ нимъ это первый принципъ, а
въ большинствѣ случаевъ даже единственный принципъ; ибо весьма
часто, когда приходится имѣть дѣло съ явленіями, настолько жи-
выми, что они требуютъ серьезнаго измѣненія въ нашихъ преж-
нихъ мнѣніяхъ, люди игнорируютъ эти послѣднія пѣликомъ
или же дурно обращаются съ тѣми, кто стоитъ за нихъ.
Вы, конечно, хотите услышать примѣры, поясняющіе этотъ
процессъ роста истины. Единственная трудность здѣсь—это изобиліе
матеріала. Простѣйшій случай новой истины мы имѣемъ,..разу-
мѣется, тогда, когда къ нашему-опыту присоединяются новые виды
43
фактовъ или новые отдѣльные факты старыхъ видовъ. Это чисто
количественное наростаніе нашего опыта не ведетъ за собой ни-
какихъ измѣненій въ старыхъ воззрѣніяхъ. Дни слѣдуютъ одинъ
за другимъ, и вносимое каждымъ изъ нихъ новое содержаніе просто
прикладывается къ прежнему запасу. Само по себѣ это новое со-
держаніе не истинно; оно просто приходитъ, оно есть. Истина
же это то, что мы говоримъ о немъ, и когда мы говоримъ, что
оно пришло, то истина и заключается просто въ этой формулѣ
прибавленія.
Но часто приносимое новымъ днемъ содержаніе принуждаетъ
насъ къ модификаціямъ. Если бы я началъ вдругъ издавать прон-
зительные крики и вести себя, какъ сумасшедшій, на этой ка-
федрѣ, это побудило бы многихъ изъ васъ измѣнить свое мнѣніе о
цѣнности моей философіи,—Въ одинъ прекрасный день появился
«радій», какъ новое жизненное содержаніе, и одно время, казалось,
вступилъ въ противорѣчіе съ нашими основными воззрѣніями на
закономѣрность явленій природы, закономѣрность, формулирован-
ную въ такъ называемомъ законѣ сохраненія энергіи. Когда уви-
дѣли, что радій выдѣляетъ тепло въ неограниченномъ количествѣ
и словно выкладываетъ его изъ собственнаго своего кармана, то это
показалось нарушеніемъ закона сохраненія энергіи. Что оставалось
думать? Если бы допустить, что путемъ лучеиспусканія радій вы-
свобождаетъ особую внутри-атомную «потенціальную» энергію, о
существованіи которой до сихъ поръ и не подозрѣвали, то прин-
ципъ сохраненія былъ бы спасенъ. Сдѣланное Рэмсеемъ наблюде-
ніе, что въ результатѣ лучеиспусканія радія получается гелій,
открывало дорогу для этой гипотезы. Въ настоящее время точка
зрѣнія Рэмсея всѣми признается истинной: хотя она и расширяетъ
наши старыя понятія объ энергіи, но благодаря ей въ прежнихъ
нашихъ воззрѣніяхъ произведены минимальныя измѣненія.
Я не буду умножать примѣровъ. Всякое новое мнѣніе признается
«истиннымъ» ровно постольку, поскольку оно удовлетворяетъ же-
ланію индивида согласовать и ассимилировать свой новый опытъ
съ запасомъ старыхъ убѣжденій. Оно должно одновременно охва-
тывать собой новые факты и тѣсно примыкать къ старымъ исти-
намъ, и успѣхъ его (какъ я только что сказалъ) зависитъ огъмо-
44
ментовъ чисто личнаго, индивидуальнаго свойства. При ростѣ ста-
рыхъ истинъ путемъ обогащенія ихъ новыми большую роль игра-
ютъ субъективныя основанія. Мы сами являемся составной частью
этого процесса и подчиняемся этимъ субъективнымъ основаніямъ.
Та новая идея будетъ наиболѣе истинной, которая сумѣетъ наи-
удачнѣйшимъ образомъ удовлетворить оба эти нашихъ требованія.
Новая идея дѣлаетъ себя истинной, заставляетъ признать себя истин-
ной, въ процессѣ своего дѣйствія, своей «работы». Она словно при-
виваетъ сама себя къ прежнему запасу истинъ, который такимъ
образомъ увеличивается, подобно дереву, ростущему благодаря дѣй-
ствію новаго отлагающагося слоя камбія.
Дьюи и Шиллеръ, идя дальше, обобщаютъ это наблюденіе и
примѣняютъ его къ самымъ старымъ слоямъ истины. И они тоже
нѣкогда были гибкими, пластичными. И они тоже были признаны
истинными по субъективнымъ (Китаи) основаніямъ. И они тоже
являлись посредниками между еще болѣе древними истинами и та-
кими, которыя въ то время представляли собой новыя наблюденія.
Чисто объективной истины,—истины, при установленіи которой не
играло бы никакой роли субъективное удовлетвореніе отъ соче-
танія старыхъ элементовъ опыта съ новыми элементами, —’ такой
истины нигдѣ нельзя найти. Тѣ основанія, въ силу которыхъ мы
называемъ вещи истинными, представляютъ собой также тѣ осно-
ванія, въ силу которыхъ онѣ суть истинныя, ибо «быть истин-
нымъ» и значитъ только совершить этотъ актъ сочетанія.
Субъективное, человѣческое, оставляетъ такимъ образомъ на.
всемъ свой слѣдъ. Истина независимая; истина, которую мы только
находимъ; истина, которую нельзя приспособить къ человѣческимъ
потребностямъ; истина, однимъ словомъ, неисправимая, неизмѣн-
ная—такая истина существуетъ, разумѣется, въ изобиліи,—или же
принимается существующей мыслителями раціона листами. Но въ
этомъ случаѣ она обозначаетъ лишь мертвую сердцевину живого
дерева; ея существованіе означаетъ лишь, что и истина имѣетъ
свою палеонтологію, свой срокъ давности, что она съ годами службы
окостенѣваетъ, окаменѣваетъ въ .глазахъ людей отъ одной только
старости. Но какъ гибки еще, тѣмъ не менѣе, и древнѣйшія
истины—это было наглядно показано въ наши дни переворотомъ.
45
происшедшимъ въ логическихъ и математическихъ понятіяхъ, пе-
реворотомъ, который, повидимому, захватываетъ уже и физику.
Старыя формулы истолковываются теперь, какъ частные случаи
гораздо болѣе объемлющихъ принциповъ, о современной формѣ и
формулировкѣ которыхъ наши предки не имѣли даже ни малѣй-
шаго представленія. 
. Этой теоріи истины Шиллеръ далъ названіе «Гуманизмъ», но
такъ какъ и для нея начинаетъ входить во всеобщее употребленіе
слово прагматизмъ, то я въ настоящихъ лекціяхъ и буду говорить
о ней подъ этимъ именемъ.
Итакъ, прагматизмъ представляется: во-первыхъ — извѣстнымъ
методомъ; во-вторыхъ—извѣстной генетической теоріей истины. Въ
дальнѣйшемъ темой нашихъ бесѣдъ будутъ обѣ эти вещи.
Большинству изъ васъ, я увѣренъ, сказанное мной о теоріи
истины покажется въ виду краткости изложенія неяснымъ и не-
-удовлетворительнымъ. Въ дальнѣйшемъ я постараюсь сдѣлать не-
обходимыя дополненія и разъясненія. Въ лекціи о «здравомъ
смыслѣ» я попытаюсь объяснить, что я имѣю въ виду, говоря объ
окаменѣвшихъ отъ древности истинъ. Въ другой лекціи я по-
дробнѣе остановлюсь на приведенной выше теоріи, согласно которой
наши мысли истинны прямо пропорціонально успѣшности ихъ по-
среднической миссіи. Въ третьей лекціи я покажу, какъ трудно
отличить въ развитіи истины факторы субъективные отъ факто-
ровъ объективныхъ. Вы, можетъ быть, не станете слѣдить за всѣми
моими лекціями; а если и станете, то, можетъ быть, не во всемъ
согласитесь со мной. Но я увѣренъ во всякомъ случаѣ, что вы
вполнѣ серьезно и съ должнымъ вниманіемъ отнесетесь къ моей
попыткѣ.
Вы, вѣроятно, съ изумленіемъ узнаете, что на теоріи Шиллера
и Дьюи посыпался градъ .насмѣшекъ и издѣвательствъ. Весь ра-
ціонализмъ въ своемъ цѣломъ возсталъ противъ нихъ. Въ влія-
тельныхъ кругахъ особенно рѣзко накинулись на Шиллера; его
третировали, какъ негоднаго школьника, заслуживающаго того,
чтобъ его высѣчь. Я упоминаю объ этомъ лишь потому, что этотъ
фактъ бросаетъ много свѣта на раціоналистическій темпераментъ,
который я противоставилъ темпераменту прагматизма. Прагма-
46
тизм.ъчувствуетъ себя неудобно, неуютно вдали отъ фактовъ. Ра-
ціонализмъ чувствуетъ себя отлично лишь посреди абстракцій
Всѣ эти прагматическія рѣчи объ истинахъ во множественномъ
числѣ, объ ихъ пользѣ и приносимомъ ими .удовлетвореніи, объ
успѣхѣ, съ которымъ онѣ «работаютъ* и пр.— все это наводитъ
человѣка интеллѳктуалистической складки на мысль о какихъ-то
грубыхъ, низкопробныхъ поддѣлкахъ и суррогатахъ истины. Такія
истины для него не реальныя истины. Такія сужденія чисто субъ-
ективны. Объективная истина, напротивъ того, должна быть чѣмъ-
то неутилитарпымъ, высокимъ, утонченнымъ, отдаленнымъ, возвы-
шеннымъ, витающимъ надъ землею. Объективная истина должна
быть абсолютнымъ соотвѣтствіемъ между нашими мыслями и столь
же абсолютной дѣйствительностью. Она должна быть тѣмъ, что
мы обязаны мыслить безусловно. Условный характеръ того, какъ мы
фактически мыслимъ, не имѣетъ здѣсь никакого значенія: это ка-
сается психологіи. Долой во всѣхъ этихъ вопросахъ психологію, и
да здравствуетъ логика!
Взгляните, какъ великъ контрастъ между обоими этими духов-
ными типами! Прагматизмъ примѣняется къ конкретному, къ факти-
ческому, наблюдаетъ истину за ея работой въ отдѣльныхъ слу-
чаяхъ и затѣмъ обобщаетъ. Истина для него—это родовое названіе
для всѣхъ видовъ опредѣленныхъ рабочихъ цѣнностей въ опытѣ.
Для раціоналиста она остается чистой абстракціей, передъ голымъ
именемъ которой мы должны почтительно преклоняться. Въ то время,
какъ прагматистъ пытается показать обстоятельно, почему именно мы
должны оказывать истинѣ такое почтеніе, раціоналистъ не въ со-
стояніи узнать тѣхъ конкретныхъ фактовъ, изъ которыхъ извле-
чена его собственная абстракція. Онъ обвиняетъ насъ въ томъ,
что мы отрицаемъ истину. На самомъ же дѣлѣ мы стараемся
лишь точно объяснить, почему люди ищутъ истину и всегда обя-
заны искать ее. Человѣкъ абстрактнаго склада мысли буквально
отпрядываетъ при видѣ конкретныхъ фактовъ: сеіегіе рагіЬиз
онъ рѣшительно предпочитаетъ все блѣдное, призрачное, схема-
тичное. Если бы ему предложили на выборъ два міра, онъ непре-
мѣнно взялъ бы себѣ міръ безплотныхъ схемъ* а не богатый и
47
разнообразный міръ конкретной дѣйствительности. Схема чище,
яснѣе, благороднѣе.
Я надѣюсь, что съ дальнѣйшимъ ходомъ лекцій прагматизмъ,
благодаря своей конкретности и близости къ фактамъ, сумѣетъ
завоевать къ себѣ ваши симпатіи. Въ своей приверженности къ
фактическому онъ только слѣдуетъ примѣру другихъ наукъ, объ-
ясняя неизвѣстное черезъ извѣстное, уже наблюденное. Прагма-
тизмъ гармонически объединяетъ старое и новое. Онъ превращаетъ
абсолютно пустое понятіе статическаго отношенія „соотвѣтствія44
между нашимъ духомъ и дѣйствительностью (позже мы разберемся
въ томъ, чтб собственно это значитъ) въ доступное и ясное для
всякаго понятія о дѣятельномъ и многообразномъ взаимнодѣйствіи
между нашими частными мыслями и великимъ міромъ чужихъ опы-
товъ, въ которомъ эти мысли играютъ свою роль и имѣютъ свое
значеніе.
Но въ настоящій моментъ довольно объ этомъ. Я долженъ отло-
жить на позже оправданіе того, чтб теперь говорю. Пока же я
желаю сказать нѣсколько словъ въ объясненіе сдѣланнаго мной на
предыдущей лекціи утвержденія, будто прагматизмъ сумѣетъ объ-
единить въ одно гармоническое цѣлое эмпирическій складъ мыш-
ленія съ религіозными потребностями человѣчества.
Вы помните, вѣроятно, мое замѣчаніе о томъ, что люди, кото-
рые по своему темпераменту являются горячими поклонниками фак-
товъ, отталкиваются отъ модной нынѣ идеалистической философіи,
обнаруживающей весьма слабую симпатію и интересъ къ факти-
ческой дѣятельности. Эта философія для нихъ черезчуръ интеллек-
туалистична. Старомодный теизмъ съ его Богомъ—небеснымъ мо-
нархомъ, скроеннымъ изъ кучи непонятныхъ или нелѣпыхъ „аттри-
бутовъ44, былъ довольно плохъ. Все-таки въ этомъ теизмѣ еще
чувствовался нѣкоторый контактъ съ конкретной дѣйствительностью,
пока онъ упорно держался за аргументъ отъ наблюдаемой въ при-
родѣ цѣлесообразности. Но съ тѣхъ поръ, какъ дарвинизмъ изгналъ
разъ навсегда телеологическія концепціи изъ умственнаго обихода
представителей науки, теизмъ потерялъ и эту свою опору. Един-
ственное представленіе о божествѣ, которое еще въ силахъ завла-
дѣть воображеніемъ современника—это представленіе о нѣкоторомъ
48
имманентномъ пантеистическомъ богѣ, дѣйствующемъ скорѣе въ
вещахъ, чѣмъ надъ ними. Въ наше время люди, ищущіе философ-
ской религіи, обыкновенно съ большими надеждами обращаются
къ идеалистическому пантеизму, чѣмъ къ старому дуалистическому
теизму, хотя—надо замѣтить — и послѣдній еще имѣетъ довольно
искусныхъ защитниковъ.
Но, какъ я уже сказалъ на первой лекціи, для людей, любя-
щихъ факты, для людей эмпирическаго склада мысли, не легко
усвоить себѣ предлагаемую имъ здѣсь разновидность пантеизма.
Это пантеизмъ абсолютистской марки, вскормленный на чистой
логикѣ, презирающій прахъ. У него нѣтъ никакой связи съ кон-
кретной дѣйствительностью. Абсолютный Духъ—служащій ему сур-
рогатомъ Бога—утверждается имъ, какъ раціональная предпосылка
всѣхъ рѣшительно отдѣльныхъ явленій. Но онъ въ высшей сте-
пени равнодушенъ къ тому, что па самомъ дѣлѣ представляютъ
собой въ нашемъ мірѣ отдѣльные факты. Чѣмъ бы эти факты ни
были, абсолютное есть ихъ источникъ и начало. Какъ въ баснѣ
Эзопа о больномъ львѣ, всѣ слѣды ведутъ въ берлогу Абсолютнаго,
но шіііа ѵевѣі^іа геілотзит (ни одинъ слѣдъ не ведетъ обратно).
Съ помощью Абсолютнаго вы не можете спуститься въ міръ кон-
кретной дѣйствительности. Исходя изъ своего понятія объ Абсо-
лютномъ, вы не сумѣете сдѣлать ни одного сколько нибудь значи-
тельнаго и важнаго для вашей жизни конкретнаго вывода. Конечно,
Абсолютное внушаетъ вамъ увѣренность, что для Него, для его
вѣчныхъ путей мышленія, все обстоитъ превосходно. Но затѣмъ
оно предоставляетъ васъ и ваше конечное спасеніе на собственныя
ваши слабыя силы.
Отъ меня, разумѣется, далека мысль отрицать все величіе этой
концепціи или отнимать у нея способность давать религіозное утѣ-
шеніе цѣлой категоріи весьма почтенныхъ лицъ. Но съ чисто чело-
вѣческой точки зрѣнія нельзя спорить противъ того, что это ученіе
страдаетъ абстрактностью, отчужденностью отъ всего мірского. Оно
вполнѣ продуктъ того, что я рискнулъ назвать раціоналистическимъ
темпераментомъ. Оно пренебрегаетъ нуждами эмпиризма. На мѣсто
реальнаго міра съ его богатствомъ и многообразіемъ оно подстав-
ляетъ какую то блѣдную схему. Оно утонченно красиво, оно бла-
49
4
городно въ томъ дурномъ смыслѣ, по которому быть благороднымъ
значитъ быть неспособнымъ. къ черной работѣ. Въ этомъ дѣйстви-
тельномъ мірѣ, полномъ грязи и пота, когда говорятъ о какомъ-
нибудь міровоззрѣніи, что оно „благородно", это, должно, по моему,
являться какъ бы презумпціей противъ истинности даннаго ученія,
своего рода философской дисквалификаціей. Князя тьмы намъ изоб-
ражаютъ въ видѣ джентльмена; но Богъ неба и земли—чѣмъ бы
онъ ни былъ въ другихъ отношеніяхъ — во всякомъ случаѣ не
джентльменъ. Намъ здѣсь на землѣ, во прахѣ нашихъ человѣче-
скихъ мукъ, его черная работа нужнѣе, чѣмъ нужно его величіе
на небесахъ.
Прагматизмъ, какъ онъ ни приверженъ къ фактамъ, отличается
однако тѣмъ отъ обычнаго эмпиризма, что не тяготѣетъ, подобно
ему, къ матеріализму. Больше того, онъ ничего не имѣетъ противъ
употребленія абстракцій, если ими пользуются лишь съ той цѣлью,
чтобъ лучше разбираться въ конкретныхъ фактахъ, и если онѣ
дѣйствительно ведутъ къ чему-нибудь. Такъ какъ онъ принимаетъ
лишь такіе выводы, которые вырабатываются совмѣстно нашимъ
духомъ и нашимъ опытомъ, то онъ не имѣетъ апріорныхъ преду-
бѣжденій противъ религіи. Если окажется, что религіозныя идеи
имѣютъ цѣнность для дѣйствительной жизни, то, съ точки
зрѣнія прагматизма, онѣ будутъ истинны въ мѣру своей при-
годности для этого. Что же касается вопроса о томъ, можно
ли имъ приписать большую мѣру истинности, то рѣшеніе его
будетъ цѣликомъ зависѣть отъ ихъ отношеній къ другимъ исти-
намъ, которыя тоже должны быть признаны.
Это положеніе можно примѣнить къ сказанному мной сейчасъ
о теоріи Абсолютнаго, выдвигаемой трансцендентальнымъ идеализ-
момъ. Я назвалъ это ученіе величественнымъ и сказалъ, что оно
доставляетъ религіозное утѣшеніе цѣлой категоріи лицъ,-но въ то
же время я упрекалъ его въ отчужденности отъ всего мірского и въ
безплодности. Но, поскольку Абсолютное доставляетъ это утѣшеніе,
оно, конечно, не безплодно; оно имѣетъ эту мѣру цѣнности; оно
исполняетъ реальную, конкретную функцію. Въ качествѣ хорошаго
прагматиста я обязанъ былъ бы самъ назвать Абсолютное „постольку*
истиннымъ, и я, не колеблясь, дѣлаю это теперь.
50
Но что собственно означаетъ въ данномъ случаѣ выраженіе
ііоетольку^Чтобъ отвѣтить на этотъ вопросъ, мы должны лишь при-
мѣнить къ нему прагматическій методъ. Что имѣютъ въ виду вѣ-
рующіе въ Абсолютное, когда говорятъ, что эта вѣра доставляетъ
имъ утѣшеніе? Ходъ ихъ мыслей таковъ: разъ въ Абсолютномъ
все конечное зло уже преодолѣно, то мы вправѣ—когда мы только
этого захотимъ—разсматривать все временное и преходящее, какъ
потенціально вѣчное, мы можемъ съ увѣренностью уповать на исходъ
его и, нисколько не грѣша, оставить всѣ ненужные страхи и заботы
о нашей конечной отвѣтственности. Словомъ, они думаютъ, что мы
имѣемъ право устраивать себѣ иногда, такъ сказать, духовныя ва-
каціи (тотаі Ьоіісіау), предоставить колесницѣ міровой исторіи
катиться по собственной своей волѣ, съ сознаніемъ, что судьбы
міра въ лучшихъ рукахъ, чѣмъ наши, и что намъ нечего въ нихъ
вмѣшиваться.
Вселенная—это такая система, индивидуальные члены которой
могутъ при случаѣ отбросить отъ себя всѣ тревоги, системамъ которой
имѣютъ право на существованіе настроеніе беззаботности и духов-
ныя вакаціи: такова, если я не ошибаюсь, хотя бы часть того,
что понимаютъ подъ Абсолютнымъ, — такова та крупная разница
въ нашихъ конкретныхъ опытахъ, въ которой заключается его
истинность для насъ,—такова его цѣнность наличными, если истол-
ковать его прагматически. Обыкновенный профанъ въ философій,
имѣющій благопріятное мнѣніе объ абсолютномъ идеализмѣ, не от-
важивается въ своихъ представленіяхъ объ Абсолютномъ идти
дальше этого. Абсолютное пригодно для него ровно постольку,—и
это „постольку" само ужъ очень цѣнно. Поэтому онъ чувствуетъ
себя непріятно, когда мы съ невѣріемъ говоримъ объ Абсолютномъ,
и не обращаетъ вниманія на нашу критику, такъ какъ она имѣетъ
дѣло съ тѣми сторонами идеалистической концепціи, за которыми
онъ не въ состояніи слѣдовать.
Если Абсолютное означаетъ это—и только это—то кто будетъ
въ состояніи отрицать истину его? Отрицать его—это значило бь?
утверждать, что люди никогда не должны сбрасывать съ себя за-
ботъ и устраивать себѣ вакацій.
Я хорошо понимаю, какимъ дикимъ должно казаться многимъ
51
изъ васъ утвержденіе, что какая-нибудь мысль „истинна" постольку,
поскольку вѣра въ нее выгодна для нашей жизни. Вы легко, ко-
нечно, согласитесь, что, поскольку мысль полезна, она хороша.
Если- то, чтб мы дѣлаемъ съ помощью какой-нибудь мысли, хорошо,
то вы готовы будете признать, что и мысль сама хороша въ той же
мѣрѣ, ибо, обладая ею, мы чувствуемъ себя лучше. Но не зна-
читъ ли это, скажете вы, злоупотреблять смысломъ слова „истина"
если на основаніи этого называть мысли также и „истинными"?
Отвѣтить исчерпывающимъ образомъ на этотъ трудный вопросъ
для меня, въ данной стадіи моего изложенія, невозможно. Вы за-
трагиваете здѣсь самый центральный пунктъ нашего (т. е. Шил-
лера, Дьюи и моего собственнаго) ученія объ истинѣ, и подробно
анализировать его я сумѣю только въ шестой лекціи. Теперь поз-
вольте мнѣ лишь сказать, что истина—это разновидность благого
а не, какъ это обыкновенно думаютъ, отличная отъ благого и со-
подчиненная съ нимъ категорія. Истиннымъ называется все то,
чтб оказывается благимъ въ области убѣжденій, и благимъ въ
добавокъ въ силу опредѣленныхъ наглядныхъ основаній. Вы, ко-
нечно, согласитесь, что если бы въ истинныхъ мысляхъ не было
ничего хорошаго для жизни, если бы знаніе ихъ было положительно
вредно, а полезными были бы только ложныя мысли, то никогда
не образовалось бы и не приняло бы характера догмы ходячее
мнѣніе, что истина божественна и драгоцѣнна и что обязанность
каждаго стремиться къ истинѣ. Въ мірѣ, подобномъ этому, нашимъ
долгомъ было бы скорѣе бѣжать отъ истины. Въ нашемъ же дѣй-
ствительномъ мірѣ мы видимъ, что подобно тому, какъ нѣкоторыя
питательныя вещества бываютъ не только пріятны на вкусъ, но и
хороши для нашихъ зубовъ, нашего желудка, нашихъ тканей, такъ
и нѣкоторыя идеи не только пріятны, какъ объекты мышленія пли
какъ опоры для другихъ, дорогихъ намъ, идей, но и полезны также
въ практической борьбѣ жизни. Если бы передъ нами былъ какой-
нибудь иной, лучшій, образъ жизни и если бы вѣра въ какую-ни-
будь идею помогала намъ вести этотъ образъ жизни, тогда дѣй-
ствительно было бы для насъ лучше вѣрить въ эту идею,—исклю-
чая, разумѣется, тотъ случай, когда вѣра въ нее пришла бы
52
<.ъ столкновеніе съ другими, болѣе важными, жизненнымъ^ ин-
тересами.
„То, во что было бы для насъ лучше вѣрить! “ Это звучитъ
вполнѣ, какъ опредѣленіе истины. Это похоже очень на то, какъ
если бы сказать: „то, во что мы обязаны вѣрить": а въ этомъ
опредѣленіи никто изъ васъ не найдетъ ничего дикаго. Развѣ мы
не обязаны всегда вѣрить въ то, во чтб для насъ лучше вѣрить?
II можемъ ли мы тогда на долго разлучить понятіе того, чтб для
насъ лучше, отъ того, чтб для насъ истинно?
Прагматизмъ даетъ на это отрицательный отвѣтъ, и я съ нимъ
вполнѣ согласенъ. Вѣроятно, вы также съ этимъ согласитесь, по-
скольку вопросъ ставится въ абстрактной, общей формѣ. Но у
васъ остается подозрѣніе, что, если мы на практикѣ будемъ вѣ-
рить во все, что хорошо для нашей личной жизни, то мы начнемъ
снисходительно относиться ко всякого рода фантастическимъ из-
мышленіямъ насчетъ этого міра и ко всякаго рода сантименталь-
нымъ суевѣріямъ насчетъ того міра. Ваше подозрѣніе, несомнѣнно,
вполнѣ основательно, и очевидно, что при переходѣ отъ абстракт-
ной формулы къ конкретной дѣйствительности происходитъ нѣчто,
усложняющее положеніе вещей. Я сказалъ сейчасъ передъ этимъ,
что то, во чтб для насъ лучше вѣрить, истинно, исключая тотъ
случай, когда эта вѣра приходитъ въ столкновеніе съ какимъ-
нибудь другимъ жизненнымъ интересомъ. Но въ дѣйствительной
жизни съ какими жизненными интересами особенно легко способно
притти въ столкновеніе какое-нибудь опредѣленное частное убѣж-
деніе? Очевидно, съ жизненными интересами, вызываемыми дру-
гими убѣжденіями, если эти послѣднія оказываются несовмѣсти-
мыми съ первыми. Иначе говоря, величайшимъ врагомъ любой изъ
нашихъ истинъ является вся масса нашихъ прочихъ истинъ. У
истинъ необычайно могучій инстинктъ самосохраненія и желаніе
истребить все то, чтб противорѣчитъ имъ. Моя вѣра въ Абсолют-
ное, основанная на сознаніи того блага, которое доставляетъ мнѣ
эта вѣра, должна, если можно такъ выразиться, пройти сквозь строй
всѣхъ моихъ остальныхъ истинъ. Допустимъ, что она истинна въ томъ
отношеніи, что даетъ мнѣ духовныя вакаціи. Тѣмъ не менѣе Аб-
солютное, какъ я его понимаю—позвольте мнѣ говорить откровенно
5.
и только отъ своего собственнаго имени—приходитъ въ столкнове-
ніе съ другими моими истинами, и ради него я совсѣмъ не на-
мѣренъ пожертвовать доставляемой мнѣ ими пользой. Можетъ ока-
заться, что Абсолютное ассоціируется съ такими логическими кон-
цепціями, къ которымъ я отношусь враждебно, или же что оно
запутываетъ меня въ непріемлемые для меня метафизическіе па-
радоксы, и г. д., и т. д. Но у меня уже и такъ довольно непріят-
ностей въ жизни и у меня нѣтъ никакой охоты прибавлять къ
нимъ новыхъ, происходящихъ отъ 'разныхъ логическихъ несураз-
ностей, связанныхъ съ теоріей Абсолютнаго,—поэтому я лично и
жертвую Абсолютнымъ. Я тоже устраиваю себѣ духовныя вакаціи,
но, какъ профессіональный философъ, я пытаюсь оправдать ихъ;
исходя изъ какого-нибудь другого принципа.
Если бы я могъ ограничить свое понятіе объ Абсолютномъ
только его функціей давать вакаціи, то оно, конечно, не пришло
бы въ столкновеніе съ другими моими истинами. Но мы не въ
состояніи ограничивать такимъ образомъ своихъ гипотезъ. У нихъ
имѣются еще добавочные признаки, и они то именно и приходятъ
въ столкновеніе съ накопленнымъ запасомъ истинъ. Мое сомнѣніе
въ Абсолютномъ означаетъ собственно сомнѣніе въ этихъ добавоч-
ныхъ признакахъ, ибо я вполнѣ вѣрю въ закономѣрность духов-
ныхъ вакацій.
Теперь вы понимаете, что я имѣлъ въ виду, когда назвалъ
прагматизмъ посредникомъ и миротворцемъ и когда—заимствуя
это выраженіе у Папини—сказалъ, что онъ дѣлаетъ наши теоріи
„ менѣе тугими". Дѣйствительно, прагматизмъ не имѣетъ никакихъ
предубѣжденій, никакихъ стѣсняющихъ свободное изслѣдованіе
догматовъ, никакихъ неизмѣнныхъ каноновъ и критеріевъ. Пра-
гматизмъ вполнѣ свободенъ, открытъ всему (^епіаі). Онъ считается
со всякой гипотезой, прислушивается ко всякимъ аргументамъ.
Отсюда слѣдуетъ, что въ религіозной области онъ имѣетъ огром-
ное преимущество, какъ передъ позитивистическимъ эмпиризмомъ съ
его антирелигіозной тенденціей, такъ и передъ религіознымъ ра-
ціонализмомъ съ его исключительнымъ тяготѣніемъ къ отчужден-
ному отъ міра, благородному, простому^ абстрактному.
Словомъ, прагматизмъ расширяетъ поприще для исканія Бога.
'54
Раціонализмъ прилѣпляется къ логикѣ, и къ небесамъ. Эмпиризмъ
прилѣпляется къ внѣшнимъ чувствамъ. Прагматизмъ же готовъ
остановиться на чемъ угодно, готовъ слѣдовать за логикой или за
чувствами и считаться съ самыми скромными, самыми личными пе-
реживаніями. Прагматизмъ готовъ считаться и съ мистическимъ
опытомъ, если онъ имѣетъ практическія слѣдствія. Онъ готовъ
принять Бога, живущаго въ глубочайшей тьмѣ личной жизни,
если только окажется, что здѣсь возможно найти его.
Истиной прагматизмъ признаетъ то,—и это единственный его
критерій истины—чтб лучше всего „работаетъ" на насъ, ведетъ
насъ, чтб лучше всего подходитъ къ каждой части жизни и со-
единимо со всей совокупностью нашего опыта,—при чемъ ничего
не должно быть опущено. Если религіозныя идеи выполняютъ эти
условія, если, въ частности, окажется, что понятіе о Богѣ удовле-
творяетъ имъ, то на какомъ основаніи прагматизмъ будетъ отри-
цать бытіе Божіе? Для него это будетъ просто безсмыслицей, если
признавать „неистиннымъ" понятіе, столь плодотворное въ праг-
матическомъ отношеніи. Развѣ для прагматизма имѣется какой-
нибудь другой видъ истины, какъ не подобное согласіе съ конкрет-
ной дѣйствительностью?
Въ своей послѣдней лекціи я еще вернусь къ вопросу объ от-
ношеніяхъ между прагматизмомъ и религіей. Но вы уже замѣчаете,
какой демократическій характеръ носитъ прагматизмъ. Его спо-
собы дѣйствія такъ же разнообразны и гибки, его рессурсы такъ
же богаты и безмѣрны, и его выводы такъ же любвеобильны, какъ
у самой матери природы.
55
3-я ЛЕКЦІЯ.
О НѢКОТОРЫХЪ МЕТАФИЗИЧЕСКИХЪ ПРОБЛЕ-
МАХЪ СЪ ТОЧКИ ЗРѢНІЯ ПРАГМАТИЗМА.
Теперь я попытаюсь ознакомить васъ ближе съ прагматическимъ
методомъ, показавъ примѣненіе его на нѣкоторыхъ частныхъ про-
блемахъ. Для начала мы возьмемъ наиболѣе сухой примѣръ,—именно
проблему субстанціи.
Всякій человѣкъ пользуется стариннымъ различеніемъ между
субстанціей и аттрибутомъ, различеніемъ, даннымъ уже въ самомъ
строеніи языка, въ грамматической разницѣ между подлежащимъ и
сказуемымъ. Передъ нами лежитъ кусокъ мѣлка. Его модусами,
атрибутами, акциденціями, свойствами, качествами — или какъ
тамъ это ни назвать — являются бѣлизна, хрупкость, цилиндриче-
ская форма, нерастворимость въ водѣ и т. д. Но носителемъ всѣхъ
этихъ аттрибутовъ является нѣкоторое количество мѣла, называе-
маго поэтому субстанціей, въ которой они содержатся (къ которой
они находятся въ отношеніи ингеренціи). Точно такъ же аттрибуты
этой каѳедры содержатся въ субстанціи „дерево", аттрибутымоего
сюртука въ субстанціи „шерсть'1, и такъ далѣе. Съ своей стороны,
мѣлъ, дерево и шерсть обнаруживаютъ, несмотря на всѣ ихъ
различія, нѣкоторыя общія свойства, а постольку и сами приз-
наются модусами еще болѣе первичной субстанціи, матеріи,
аттрибутами которой являются заполненіе пространства и непро-
ницаемость. Подобнымъ же образомъ наши мысли и чувства
являются свойствами или качествами нашихъ Ьушъ, которыя пред-
ставляютъ собой субстанціи, но опять таки не окончательныя,
56
ибо онѣ модусы еще болѣе глубокой, первичной субстанціи—
„духа*.
Однако очень скоро было замѣчено, что все, чтб мы знаемъ о
мѣлѣ, это его бѣлизна, хрупкость и пр., — все, чтб мы знаемъ о
деревѣ—это его горючесть и волокнистое строеніе. Всякая субстан-
ція извѣстна намъ лишь, какъ нѣкоторый комплексъ атрибутовъ,
которые и составляютъ ея единственную наличную стоимость для
нашего фактическаго опыта. Въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ субстан-
ція раскрывается намъ въ своихъ аттрибутахъ; если бы у насъ
отняли знаніе ихъ, мы бы никогда даже и не догадались о суще-
ствованіи субстанціи; точно такъ же если бы Богъ оставилъ намъ въ
неизмѣнномъ порядкѣ эти аттрибуты, чудесно уничтоживъ въ извѣст-
ный моментъ поддерживавшую ихъ субстанцію, то мы даже и не
замѣтили бы этого, такъ какъ въ нашемъ опытѣ ничего рѣшительно
бы не измѣнилось. Поэтому номиналисты защищаютъ ту точку зрѣ-
нія, что субстанція—это фиктивное понятіе, имѣющее своимъ источ-
никомъ дурную старинную привычку людей превращать имена въ
вещи. Явленія проходятъ въ нашемъ опытѣ группами — группа
мѣла, группа дерева и пр.—и каждая такая группа получаетъ свое
особое имя; это имя затѣмъ мы начинаемъ разсматривать, какъ
поддерживающее нѣкоторымъ образомъ группу явленій. Такъ, напри-
мѣръ, мы предполагаемъ, что сегодняшняя низкая температура про-
исходитъ отъ чего-то, называемаго нами „климатомъ*. Въ дѣйст-
вительности климатъ это только названіе для нѣкоторой группы
дней, но мы разсматриваемъ дѣло такъ, какъ будто бы онъ нахо-
дился за этой группой. Вообще мы помѣщаемъ имена—точно они
представляютъ собой дѣйствительныя вещи — за тѣми фактами,
которые ими обозначаются. Но, говорятъ номиналисты, феноме-
нальныя свойства вещей, навѣрное, не содержатся (не итерируютъ)
въ именахъ, а, если они не итерируютъ въ именахъ, то имъ и
вообще негдѣ ингерировать. Они скорѣе адгерируютъ, итерируютъ
(связаны) друіъ съ друіомъ. Поэтому должно откинуть понятіе о
нѣкоторой недоступной субстанціи, призванной: объяснять намъ эту
связь (когеренцію) въ качествѣ носителя ея — подобно цементу,
являющемуся связующимъ началомъ для частей мозаики. Все содер-
57
жаніе понятія субстанціи заключается въ самомъ этомъ фактѣ
связи. За нимъ не имѣется ничего.
Схоластика заимствовала понятіе субстанціи изъ обихода повсе-
дневной жизни и необычайно тщательно разработала его. Немного,
кажется, есть вещей, имѣющихъ для насъ меньшее прагматическое
значеніе, чѣмъ субстанціи, такъ какъ мы не можемъ притти съ
ними въ малѣйшее соприкосновеніе. Но въ одномъ случаѣ схола-
стика все-таки раскрыла важность понятія субстанціи, разсмот-
рѣвъ его прагматически. Я имѣю въ виду споры о таинствѣ при-
чащенія. Здѣсь понятіе субстанціи имѣетъ, повидимому, огромную
прагматическую цѣнность. Такъ какъ во время причащенія Свя-
тыхъ Тайнъ свойства причастія не измѣняются, но оно вмѣстѣ
съ тѣмъ становится подлиннымъ тѣломъ Христовымъ, то должно
принять, что это превращеніе произошло въ самой субстанціи.
Должно принять именно, что субстанція хлѣба была удалена и на
ея мѣсто чудесно подставлена божественная субстанція, но такъ,
что не измѣнились чувственныя свойства причастія. Но хотя эти
послѣднія и не измѣнились, въ это время успѣла создаться колос-
сальная разница, а именно то, что, вкушая теперь причастіе, мы
питаемся самой субстанціей божества. Такимъ образомъ понятіе о
субстанціи имѣетъ огромнѣйшее значеніе для реальной жизни, если
только допустить, что субстанція можетъ отдѣляться отъ своихъ
акциденцій и мѣнять ихъ.
Это единственное, извѣстное мнѣ, прагматическое примѣненіе
понятія субстанціи; само собою разумѣется, что оно можетъ имѣть
серьезное значеніе только для тѣхъ, кто по какимъ-нибудь инымъ
независимымъ соображеніямъ вѣрить уже въ фактъ „соприсут-
ствія*.
Беркли подвергъ понятіе матеріальной субстанціи такой уни-
чтожающей критикѣ, что слѣдъ его вліянія остался на развитіи
всей позднѣйшей философіи. Его анализъ понятія матеріи такъ
хорошо извѣстенъ, что о немъ достаточно лишь упомянуть. Беркли
совсѣмъ не отрицалъ извѣстнаго намъ внѣшняго міра, но, наобо-
ротъ, далъ ему надежную опору. Беркли утверждалъ, что схола-
стическое понятіе о недоступной намъ матеріальной субстанціи, нахо-
дящейся за внѣшнимъ міромъ, болѣе глубокой и реальной, чѣмъ
58
онъ, и необходимой въ качествѣ носителя его, — что это понятіе
является лучшимъ дѣйствительнѣйшимъ средствомъ сдѣлать внѣш-
ній міръ недѣйствительнымъ. Уничтожьте эту субстанцію, говорилъ
онъ, повѣрьте, что Богъ, который доступенъ и понятенъ вамъ, при-
водитъ васъ въ непосредственное общеніе съ внѣшнимъ міромъ,
и вы утвердите этотъ послѣдній и дадите ему опорой божествен-
ный авторитетъ. Такимъ образомъ беркліевская критика „матеріи"
была вполнѣ прагматической. Матерію мы знаемъ лишь, какъ наши
ощущенія цвѣта, формы, твердости и прочее. Они именно пред-
ставляютъ наличную стоимость этого понятія. Разница между бы-
тіемъ и небытіемъ матеріи выражается для насъ лишь въ томъ,
имѣемъ ли мы, или нѣтъ, подобныя ощущенія. Словомъ, эти ощу-
щенія представляютъ собой единственное содержаніе, связываемое
нами со словомъ матерія. Беркли такимъ образомъ не отрицаетъ
матеріи, онъ просто разсказываетъ намъ, въ чемъ она состоитъ.
Она названіе для извѣстной группы нашихъ ощущеній; постольку
она и истинна.
Локкъ, а за нимъ Юмъ, подобнымъ же образомъ примѣнили
прагматизмъ къ критикѣ понятія духовной субстанціи. Я только
напомню о локковомъ анализѣ „тождества личности". Онъ сразу
приводитъ это понятіе къ его прагматическому значенію въ тер-
минахъ опыта. Оно, говоритъ Локкъ, означаетъ нѣкоторое состояніе
сознанія, именно тотъ фактъ, что въ извѣстный моментъ нашей
жизни мы вспоминаемъ другіе моменты ея и сознаемъ что всѣ они
части одной и той же личной жизни. Раціонализмъ объяснялъ эту
практическую непрерывность нашей жизни единствомъ нашей ду-
шевной субстанціи. Локкъ же говоритъ: допустимъ, что Богъ отнялъ
бы у насъ сознаніе, много ли помогла бы намъ тогда душевная
субстанція? Допустимъ, что онъ соединилъ тоже самое сознаніе съ
различными душами, измѣнило ли бы это что-нибудь фактически
въ нашей жизни?
Во время Локка душа разсматривалась, главнымъ образомъ,
какъ объектъ для награды и для наказанія. Послушайте теперь,
какъ Локкъ, исходя изъ этой точки зрѣнія, прагматически трак-
туетъ вопросъ:
„Предположимъ", говоритъ онъ, „слѣдующее: кто-нибудь вооб-
59
разилъ себѣ, что у него та же самая душа, что была нѣкогда у
Нестора или Терсита. Можетъ ли онъ представлять себѣ ихъ дѣй-
ствія своими собственными въ большей мѣрѣ, чѣмъ дѣйствія какого
бы то ни было существовавшаго когда-либо лица? Но пусть только онъ
переживетъ когда-нибудь въ сознаніи какой-нибудь поступокъ
Нестора, и онъ будетъ тѣмъ же самымъ лицомъ, что и Несторъ...
На атомъ тождествѣ личности основано все право и вся правота
награды и наказанія. Можно съ полнымъ правомъ думать, что
никто не долженъ носить отвѣтственности за то, чего онъ совсѣмъ
не знаетъ: приговоръ долженъ считаться съ ролью, которую играло
здѣсь сознаніе. Если бы человѣка наказывали за то, что онъ сдѣ-
лалъ въ другой жизни—т. е. за то, чего бы онъ совсѣмъ не соз-
навалъ—не значило ли бы это, что онъ уже съ рожденія обреченъ
быть несчастнымъ“?
Такимъ образомъ тождество нашей личности заключается, со-
гласно Локку, только въ нашихъ конкретныхъ, опредѣленныхъ
прагматически, переживаніяхъ. Содержится (ингерируетъ) ли оно,
помимо этихъ доступныхъ провѣркѣ фактовъ, въ какомъ-то духов-
номъ началѣ—это вопросъ чисто спекулятивнаго интереса. Локкъ,
въ качествѣ человѣка компромиссовъ, пассивно относился къ вѣрѣ въ
субстанціальную душу, находящуюся за нашимъ сознаніемъ. По
его преемникъ Юмъ, а за нимъ и большинство психологовъ эмпи-
риковъ, рѣшительно отвергли понятіе о душѣ, оставивъ его
только, какъ названіе для доступныхъ провѣркѣ связей въ
нашей внутренней жизни. Они спускаются съ этимъ понятіемъ въ
потокъ сознанія и размѣниваютъ его на наличную мелкую монету
представленій и ихъ взаимныхъ связей другъ съ другомъ.
Какъ я уже выразился про матерію Беркли, понятіе души хорошо
или „истинно" ровно постольку, но не больше.
Разговоръ о матерьяльной субстанціи естественнымъ образомъ
приводитъ на память ученіе „матеріализма44, но философскій мате-
ріализмъ не непремѣнно связанъ съ вѣрой въ „матерію44, какъ въ
метафизическій принципъ. Можно отрицать матерьяльную субстан-
цію съ неменьшей силой, чѣмъ Беркли, можно быть феноменали-
стомъ, подобно Гекели, и все-таки оставаться матеріалистомъ въ
широкомъ смыслѣ слова, т. е. объяснять высшія явленія низшими
и ставить судьбы міра въ зависимость отъ его слѣпыхъ частей и
60
слѣпыхъ силъ. Матеріализмъ въ этомъ широкомъ смыслѣ слова
есть антитеза спиритуализма или теизма. Матеріализмъ утверж-
даетъ, что ходъ событій управляется законами физической природы.
Тотъ, кто зналъ бы всѣ факты въ ихъ совокупности, могъ бы вы-
вести высочайшіе продукты человѣческаго генія изъ ихъ физіоло-
гическихъ условій, — независимо отъ того, правильно или нѣть
идеалистическое ученіе, будто природа существуетъ только для на-
шего духа. Въ томъ и въ другомъ случаѣ нашъ духъ долженъ
изобразить природу такъ, какъ она есть, долженъ указать, что она
дѣйствуетъ по слѣпымъ физическимъ законамъ. Такова современ-
ная форма матеріализма, которую правильнѣе назвать бы нату-
рализмомъ. Ему противостоитъ теизмъ или то, чтб можно было бы
назвать спиритуализмомъ въ широкомъ смыслѣ слова. По ученію
спиритуализма духъ не только свидѣтель и регистраторъ мірового
процесса,—онъ также воздѣйствуетъ активно на ходъ вещей: такимъ
образомъ міръ ведутъ не его низшіе, а высшіе элементы.
Вопросъ этотъ обыкновенно разбираютъ такимъ образомъ, что
споръ сводится чуть ли не къ простому антагонизму эстетическихъ
вкусовъ. Матерія груба, грязна, тяжела; духъ—чисть, возвышенъ,
благороденъ, и, такъ какъ съ достоинствомъ міра болѣе гармони-
руетъ отдавать предпочтеніе тому, чтб кажется высшимъ, то духъ
должно признать верховнымъ принципомъ. Огромный недостатокъ
раціонализма заключается въ томъ, что онъ разсматриваетъ абстракт-
ные принципы, какъ нѣчто послѣднее, финальное, передъ чѣмъ
нашъ духъ долженъ остановится въ состояніи изумленія и созер-
цанія. Спиритуализмъ—какъ его часто понимаютъ—это состояніе
восторженнаго изумленія передъ однимъ видомъ абстракцій и со-
стояніе антипатіи къ другому виду ихъ. Я вспоминаю, какъ одинъ
почтенный профессоръ - спиритуалистъ обзывалъ матеріализмъ
„философіей грязи" и думалъ, что этимъ прозвищемъ его опровергъ.
На подобный спиритуализмъ не трудно дать отвѣтъ, и Спен-
серъ его, дѣйствительно, и даетъ. Въ концѣ перваго тома своей
„Психологіи", на нѣсколькихъ прекрасныхъ страницахъ онъ пока-
зываетъ намъ, что „матерія\ какъ ее постулируетъ для своихъ
объясненій современная наука, матерія съ ея безконечной слож-
ностью, съ ея невообразимо быстрыми и тонкими движеніями, не
61
имѣетъ въ себѣ ровно ничего грубаго. Онъ показываетъ далѣе
что понятіе о духѣ, какъ его выработали до сихъ поръ люди, само
слишкомъ грубо, чтобъ адэкватно выразить наблюдаемые нами въ
природѣ факты во всей ихъ изумительной утонченности. Оба эти
понятія, говоритъ онъ, только символы единой непознаваемой дѣй-
ствительности, въ которой погашается ихъ противоположность другъ
другу.
Для абстрактнаго возраженія достаточенъ и абстрактный отвѣтъ,
и, поскольку антипатія къ матеріализму вытекаетъ изъ презритель-
наго отношенія къ матеріи, какъ къ чему-то „грубому*, Спенсеръ
отнимаетъ у нея всякую почву. Дѣйствительно, матерія безконечно,
невѣроятно разнообразна и тонка. Для человѣка, когда-либо смо-
трѣвшаго на лицо своего мертваго ребенка или отца, одинъ тотъ фактъ,
что матерія сумѣла на время принять эту драгоцѣнную форму,
долженъ былъ бы сдѣлать матерію навсегда священной. Каковъ бы
ни былъ притопъ жизни,—матерьяльный ли онъ или нематерьяль-
ный,—но матерія во всякомъ случаѣ помогаетъ ему и подчиняется
всѣмъ цѣлямъ жизни. Эта дорогая намъ тѣлесная оболочка находи-
лась въ числѣ возможныхъ для матеріи воплощеній.
Но вмѣсто того, чтобъ по образу интеллектуализма бездѣя-
тельно оставаться на высотѣ абстрактныхъ принциповъ, попро-
буемъ примѣнить къ этой проблемѣ прагматическій методъ. Что
понимаемъ мы подъ матеріей? Какая получится для насъ теперь
практическая разница, если допустить, что міромъ правитъ мате-
рія, а не духъ, или наоборотъ?—При такой постановкѣ вопроса,
кажется мнѣ, проблема пріобрѣтаетъ совсѣмъ иной характеръ.
Во-первыхъ, я обращу ваше вниманіе на слѣдующій любопыт-
і ный фактъ. Если дѣло идетъ о прошломъ міра, то что бы мы ни пред-
’ положили: думаемъ ли мы, что оно дѣло матеріи или что творцомъ
;его является божественный духъ, —отъ принятія того или другого
предположенія не получается ни малѣйшей разницы.
Вообразите, въ самомъ дѣлѣ, что разъ навсегда и непреложно
дано все содержаніе мірового процесса. Допустите затѣмъ, что въ
данный моментъ этотъ процессъ заканчивается, не имѣя передъ
собой больше будущаго, и пусть матеріалистъ и теистъ попытаются
объяснить его со своихъ противоположныхъ точекъ зрѣнія. Теистъ
62
показываетъ намъ, какъ Богъ сдѣлалъ исторію міра: матеріалистъ,
съ своей стороны,—и допустимъ, съ равнымъ успѣхомъ—показы-
ваетъ, какъ эта исторія явилась результатомъ дѣйствія слѣпыхт
физическихъ силъ. Прагматисту предстоитъ теперь произвести вы-
боръ между двумя этими теоріями. Какъ сумѣетъ онъ примѣнить
здѣсь свой критерій, разъ міръ уже законченъ? Для него значеніе
понятій кроется въ томъ,' что съ ихъ помощью мы возвращаемся
въ самую гущу опыта, что съ ихъ помощью мы получаемъ прак-
тическія различія. Но по самому допущенію здѣсь опытъ болѣе
невозможенъ, и невозможны также никакія различія. Обѣ теоріи
развили всѣ свои выводы, которые, на основаніи принятой нами
гипотезы, тождественны. Прагматистъ поэтому долженъ сказать, что
обѣ эти теоріи, не смотря на различія въ названіи, означаютъ въ
сущности одно и то же и что весь споръ ведется о словахъ. (Я
предполагаю, разумѣется, что обѣ теоріи объяснили съ одинако-
вымъ успѣхомъ то, что есть).
Разсмотрите-ка, въ самомъ дѣлѣ, вопросъ этотъ серьезно и ска-
жите, какова была бы стоимость Бога, если бы онъ былъ здѣсь
тогда, когда дѣло его завершено и исторія созданнаго имъ міра
закончилась. Онъ бы стоилъ ровно столько, сколько стоитъ этотъ
міръ. Его творческая сила выразилась бы въ этомъ окончатель-
номъ, сложившемся изъ плюсовъ и минусовъ, результатѣ, и не могла
бы превысить его ни на Іоту. И такъ какъ здѣсь нѣтъ мѣста для
будущаго; такъ какъ все значеніе, вся стоимость этого воображае-
маго міра была оплачена и реализована въ чувствахъ, отошедшихъ
вмѣстѣ съ нимъ въ прошлое и вмѣстѣ съ нимъ теперь заканчиваю-
щихся; такъ какъ, наконецъ, этотъ міръ — въ отличіе отъ міра
нашей реальной дѣйствительности—не можетъ получить какого-ни-
будь новаго значенія отъ лежащей на немъ задачи подготовить
нѣчто новое,—то той же мѣрой законченнаго, завершеннаго, мы
оцѣнили бы создавшаго все это Бога. Онъ то Существо, которое было
въ состояніи разъ навсегда сдѣлать это, и за это — ровно по-
стольку—мы ему и благодарны, но больше ни за что.
Но если, съ другой стороны, частицы матеріи, слѣдуя своимъ
законамъ, создали точно такой же міръ, развѣ мы не должны были
бы быть имъ столь же благодарными? Что потеряли бы мы, если
63
бы оставили гипотезу Бога и сдѣлали отвѣтственной за все только
матерію? Въ чемъ бы проявилась тогда специфическая грубость или
бездушность матеріи? И—предполагая такой завершенный, разъ
навсегда данный міръ—въ какомъ отношеніи присутствіе Бога
сдѣлало бы его богаче, живѣе, одушевленнѣе?
Говоря откровенно, на этотъ вопросъ нельзя дать никакого от-
вѣта. По предполож енію міръ реальнаго опыта во всѣхъ своихъ ме-
лочахъ и деталяхъ одинъ и тотъ же согласно обѣимъ гипотезамъ,—
„одинъ и тотъ же для нашей похвалы или нашего порицанія",
какъ говоритъ Браунингъ. Онъ стоитъ передъ нами во всей своей
непреложности и неизмѣнности, точно даръ, который не можетъ
быть взятъ обратно. Если мы назовемъ причиной его матерію, то
это ни на іоту не обѣднитъ его, какъ, съ другой стороны, онъ
нисколько не станетъ богаче, если причину его назвать Богомъ.
Въ томъ и другомъ случаѣ мы имѣемъ Бога или атомы именно
этого, а не какого-либо другого міра. Богъ, если этотъ міръ дѣло
рукъ его, сдѣлалъ—принявъ, такъ сказать, обличье атомовъ—ровно
столько, сколько сдѣлали бы атомы,—и мы обязаны ему такой же
точно благодарностью, чтб и атомамъ, но не больше. Если его
присутствіе не ведетъ къ иному обороту или къ иной развязкѣ
разыгрывающагося на міровой сценѣ дѣйствія, то оно, навѣрное,
не дѣлаетъ зрѣлища болѣе величественнымъ. Но зрѣлище это не
станетъ и менѣе величественнымъ, если при немъ не будетъ Бога
и если на сценѣ въ качествѣ единственныхъ актеровъ останутся
атомы. Когда представленіе окончилось, когда занавѣсъ упалъ, то
пьеса не станетъ лучше отъ того, что вы назовете автора ея ге-
ніальнымъ писателемъ; не станетъ она и хуже, если вы назовете
его бездарнымъ строчилой.
Такимъ образомъ, если изъ нашихъ гипотезъ нельзя сдѣлать
никакихъ заключеній насчетъ будущаго опыта или образа дѣйствія,
то весь споръ между матеріализмомъ и теизмомъ становится не-
нужнымъ и никчемнымъ. Въ этомъ случаѣ матерія и Богъ озна-
чаютъ ровно то же самое—именно не больше и не меньше, какъ
ту силу, которая сумѣла создать этотъ, законченный міръ—и муд-
рецъ тотъ, кто въ такомъ случаѣ отворачивается отъ подобныхъ
64
безцѣльныхъ препирательствъ1)- Соотвѣтственно съ этимъ большин-
ство людей инстинктивно, а позитивисты и ученые вполнѣ созна-
тельно, отворачиваются отъ философскихъ контроверзъ, изъ ко-
торыхъ, какъ кажется имъ, не можетъ выйти никакихъ опредѣлен
ныхъ слѣдствій для будущаго. Философію часто обвиняютъ ьъ
исключительно словесномъ, вербальномъ, и пустомъ характерѣ ея
проблемъ: этотъ упрекъ намъ очень хорошо знакомъ. Если лраг
матизмъ правъ, то это обвиненіе вполнѣ обосновано до тѣхъ поръ
пока нельзя показать, что конкуррирующія теоріи имѣютъ различ-
ные хотя бы и очень незамѣтные и отдаленные—практическіе
результаты. Профаны и ученые утверждаютъ, что они не могутъ
найти подобныхъ результатовъ, и если ихъ не могутъ найти и фи-
*) Въ статьѣ о „Прагматической теоріи истины и вызванныхъ ею не”
доразумѣніяхъ" („ РіпІозорЬ. Кеѵіе\ѵ“ за 1908) Джемсъ указываетъ на сдѣ-
ланную имъ въ этомъ разсужденіи ошибку. Онъ беретъ гипотезу „автома-
тической красотки* („апіошаСіс нхѵѳеШѳагІ"), т. е. бездушнаго тѣла,
которое во внѣшнихъ своихъ проявленіяхъ было бы абсолютно неразли-
чимо отъ одушевленной дѣвушки. Этотъ автоматъ смѣялся бы, краснѣлъ
бы, болталъ бы и исполнялъ бы всѣ женскія обязанности съ такі
тактомъ и умѣніемъ, точно въ немъ обитала бы душа. Джемсъ спраши-
ваетъ затѣмъ:
„Смогъ ли бы кто-нибудь признать этотъ автоматъ вполнѣ равно-
цѣннымъ (живой дѣвушкѣ)? Разумѣется, нѣтъ. Но почему? Потому что,
въ силу нашей организаціи, нашъ эгоизмъ жаждетъ больше всего внут-
ренней симпатіи и признанія, любви и удивленія. Внѣшнее поведеніе
оцѣнивается нами только, какъ выраженіе, какъ [проявленіе. Такимъ
образомъ съ прагматической точки зрѣнія идея объ автоматической кра-
соткѣ не сможетъ намъ служить (лѵ о г к), и дѣйствительно никто не
разсматриваетъ ее, какъ серьезную гипотезу. То же самое мы имѣемъ въ
случаѣ съ безбожной вселенной. Если бы даже матерія была въ состояніи
сдѣлать всѣ тѣ внѣшнія вещи, какія дѣлаетъ Вогъ, идея о ней не могла
бы служить намъ удовлетворительно, такъ какъ современный человѣкъ
ищетъ въ Богѣ главнымъ образомъ существа, которое понимаетъ его
внутреннимъ образомъ и съ сочувствіемъ производитъ свой судъ надъ
нимъ. Матерія не удовлетворяетъ этой жажды нашего я. Богъ такимъ"
образомъ остается для большинства людей болѣе истинной гипотезой, и
остается ею въ силу опредѣленныхъ прагматическихъ соображеній", (с. о)-
Примѣч. переводчика.
5
65
гософы, то направленныя противъ нихъ обвиненія основательны.
Философія въ этомъ случаѣ лишь торжественная игра въ бирюльки,
а учрежденіе университетскихъ каѳедръ по философіи—вздорное и
нелѣпое дѣло.
Словомъ, каждый серьезный философскій споръ долженъ содер-
кать въ себѣ какое-нибудь практическое слѣдствіе, хотя бы даже
только вѣроятное и далекое. Чтобы показать это, вернемся къ на-
нему вопросу о матеріализмѣ и теизмѣ. На этотъ разъ возьмемъ
готъ дѣйствительный міръ, въ которомъ мы живемъ, міръ, имѣющій
будущее, міръ, еще незаконченный въ то время, какъ мы здѣсь
эесѣдуемъ. Въ этомъ незавершенномъ мірѣ дилемма: „матеріализмъ
ои теизмъ?*4 имѣетъ огромное практическое значеніе. Вопросъ
зтоить того, чтобъ остановиться на немъ на нѣсколько минуть и
убѣдиться въ этомъ.
Какая получится для насъ разница, если мы примемъ, что всѣ
наблюдаемые въ опытѣ факты суть безцѣльныя группировки слѣ-
пыхъ атомовъ, движущихся по вѣчнымъ законамъ, или же что они
являются дѣломъ Божьяго Провидѣнія? Если имѣть въ виду факты
прошлаго, то относительно нихъ нѣгъ, дѣйствительно, никакой раз-
ницы. Факты эти, такъ сказать, заперты, замкнуты, заколочены;
все то хорошее и благое, что въ нихъ было, уже использовано,—
независимо отъ того, является лн ихъ причиной Богъ или атомы.
Поэтому въ настоящее время многіе матеріалисты, забывая о бу-
дущемъ и о практической сторонѣ вопроса, пытаются устранить
эдіумъ, связанный со словомъ матеріализмъ,—дай устранить само
уго слово,—указывая, будто матерія, которая способна произвести
все это благо, функціонально разсматриваемая, есть такое же боже-
ственное существо, что и Богъ, будто она фактически сливается съ
Богомъ и есть то, что понимаютъ подъ Богомъ. Перестанемъ, совѣ-
туютъ намъ эти люди, пользоваться обоими этими терминами съ
ихъ уродливымъ противоставленіемъ. Будемъ употреблять слово,
свободное, съ одной стороны, отъ всякихъ теологическихъ ассоціа-
цій, а съ другой, отъ мыслей о чемъ-то грубомъ, грязномъ, не-
уклюжемъ. Вмѣсто того, чтобы говорить о Богѣ или матеріи, бу-
демъ говорить о первичной тайнѣ, о непознаваемой энергіи, объ
единой и единственной силѣ.
66
Въ 8то русло мысли хотѣлъ бы ввести насъ Спенсеръ, и если
бы философія глядѣла только назадъ, если бы она была лишь
ретроспективной, то Спенсеръ этимъ показалъ бы, что онъ пре-
восходный прагматистъ.
Но философія глядитъ также впередъ, она также и проспек-
тивна. Установивъ, чѣмъ былъ міръ, чтб онъ намъ далъ и чтб онъ
сдѣлалъ для насъ, она спрашиваетъ затѣмъ: „что сулитъ, обѣщаетъ
міръ?" Покажите намъ матерію, которая сулитъ намъ успѣхъ,—т.
е. такую матерію, которая въ силу собственныхъ своихъ законовъ
должна вести насъ все ближе къ совершенству,—и всякій здра-
вомыслящій человѣкъ станетъ поклоняться и почитать эгу мате-
рію, какъ Спенсеръ почитаетъ свою такъ называемую непозна-
ваемую силу. Эта матерія оправдала себя не только въ прош-
ломъ; она оправдаетъ себя и въ будущемъ на вѣки, — а намъ
только это и нужно. Дѣлая практически то, чтб можетъ дѣлать
Божество, она равноцѣнна съ Богомъ: ея функція—функція Бога
въ мірѣ, въ которомъ Божество излишне; въ такомъ мірѣ никогда
нельзя было бы замѣтить, что Бога нѣтъ. „Космическая эмоція*—
таково было бы здѣсь настоящее имя для религіи.
Но представляетъ ли матерія, являющаяся носительницей
спенсеровскаго процесса міровой эволюціи, подобный принципъ
безконечнаго усовершенствованія? Конечно, нѣтъ, такъ какъ,
согласно наукѣ, концомъ каждой естественно развивающейся вещи
или системы вещей является трагическая смерть. И Спенсеръ, за-
нимаясь исключительно эстетической стороной спора и игнорируя
практическую сторону его, не далъ фактически ничего значитель-
наго для улаженія его.
Но попробуемъ примѣнить нашъ принципъ практическихъ ре-
зультатовъ и мы увидимъ, какое жизненное значеніе пріобрѣтаетъ
немедленно споръ между матеріализмомъ и теизмомъ.
Теизмъ и матеріализмъ, столь похожіе межъ собой въ ретро-
сцѳктивномъ отношеніи, приводятъ, разсматриваемые проспективно,
къ совсѣмъ различнымъ концепціямъ опыта. Ибо, согласно теоріи
механической эволюціи, законы перераспредѣленія матеріи и дви-
женія, которымъ мы обязаны всѣми тѣми минутами счастія, чтб
6?
намъ дала наша организація, и всѣми идеалами, формируемыми
пятимъ духомъ, фатально должны будутъ уничтожить собственное
свое дѣло: диссолюція является неизбѣжнымъ концомъ всякой эво-
люціи. Всѣмъ вамъ извѣстна картина конечнаго состоянія вселен-
ной, какъ ее рисуетъ наука со своей эволюціонной точки зрѣнія.
Я не сумѣю изобразить ее лучше, чѣмъ словами Бальфура:
„Вся полезная энергія нашей системы будетъ исчерпана, блескъ
солнца померкнетъ, а земля, неподвижная, лишенная приливовъ,
не будетъ больше носить на себѣ племени, которое на мгновеніе
потревожило ея одиночество. Человѣчество сойдетъ въ могильную
яму, и всѣ мысли его погибнуть. Безпокойное сознаніе, нарушив-
шее въ этомъ темномъ уголкѣ міра на короткое время довольное
молчаніе вселенной, успокоится. Матерія больше не будетъ позна-
вать самое себя. «Нетлѣнные памятники» и «безсмертныя дѣянія»»
сама смерть, и любовь, сильнѣе смерти,—всего этого не будетъ,
какъ если бы ихъ никогда и не было. И все то, что человѣчество
пыталось создать на протяженіи безчисленныхъ вѣковъ путемъ
упорнаго труда, генія, преданности, безконечныхъ страданій, не
сумѣетъ измѣнить ни къ лучшему ни къ худшему ничего изъ того.»
что будетъ“ і).
Посреди мощно бушующей бури міра нерѣдко показывается
очаровательный берегъ, нерѣдко медленно проплываетъ волшебная
гряда облаковъ, долго-долго оставаясь, пока она растаетъ въ
воздухѣ,—такъ, какъ остается теперь на нашу радость съ нами
міръ. Но в<?ѣ эти радости жизни кратковременны, всѣ онѣ пре-
ходящи, и ничего изъ нихъ, абсолютно ничего, не остается, что
напоминало бы собой отличавшія ихъ особыя свойства и цѣнно-
сти. Мысль объ этомъ ужасна, мучительна. Все это умерло, все
это ушло, ушло окончательно изъ сферы сущаго. Ни эха, ни воспомина-
нія, ни слѣда вліянія на то, что можетъ явиться впослѣдствіи,
чтобы склонить его къ тѣмъ же идеаламъ. Этотъ финальный крахъ
всего, эта конечная трагедія—неотъемлемый признакъ научнаго
матеріализма, какъ его теперь понимаютъ. Въ единственномъ,
доступномъ нашему наблюденію, циклѣ эволюціи остаются вѣч-
і) „ТЬе Гоппйаііовз оГ ВеІіеГ*, с. 30.
68
ными—или, во всякомъ случаѣ, переживаютъ другія — низшія
силы, а не высшія. Спенсеръ убѣжденъ въ этомъ, какъ й всйкій
другой эволюціонистъ; и, споря противъ принциповъ его философіи,
мы вовсе не выставляемъ нелѣпыхъ эстетическихъ возраженій про-
тивъ „грубости" „матеріи и движенія —чтб насъ отталкиваетъ ‘ и
пугаетъ въ ней—это безнадежность и неутѣшительность ея ко-
нечныхъ практическихъ выводовъ.
Нѣтъ, настоящее возраженіе противъ матеріализма носитъ не
положительный, а отрицательный характеръ. Смѣшно было бы въ
наше время жаловаться на матеріализмъ, за то, что онъ етб, за
его „грубость". Грубость это то, чтб дѣлаетъ грубость,—теперь
мы это знаемъ. Мы, наоборотъ, жалуемся на матеріализмъ за то,
чтб онъ не есть,—именно, что онъ не даетъ намъ постоянной га-
рантіи для нашихъ идеальнѣйшихъ интересовъ, что онъ не въ состоя-
ніи исполнить нашихъ послѣднихъ чаяній.
Понятіе же о Богѣ, хотя оно и уступаетъ въ ясности матема-
тическимъ понятіямъ, столь употребительнымъ въ механическомъ
міровоззрѣніи, имѣетъ за то надъ ними то практическое прево-
сходство, что оно гарантируетъ идеальный и вѣчный міропорядокъ.
Міръ, въ которомъ послѣднее слово принадлежитъ Богу, можетъ,
разумѣется, погибнуть въ пламени, можетъ окоченѣть отъ холода,
но въ этомъ случаѣ мы думаемъ, что Богъ держитъ въ памяти
старые идеалы и что онъ, навѣрное, гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ
приведетъ ихъ въ осуществленіе. Такимъ образомъ тамъ, гдѣ есть
Божество, трагедія носитъ только временный и частичный характеръ,
финальный крахъ и гибель здѣсь не конецъ всего. Эта потреб-
ность въ вѣчномъ нравственномъ міропорядкѣ—одна изъ глубочай-
шихъ потребностей нашего сердца. Поэты, живущіе, подобно Данте
и Вордсворту, въ твердомъ убѣжденіи въ такомъ міропорядкѣ, этому
именно факту обязаны необыкновенно подымающимъ духъ и
ободряющимъ дѣйствіемъ своихъ произведеній. Такимъ образомъ
истинный смыслъ матеріализма и спиритуализма заключается не
въ отвлеченныхъ тонкостяхъ насчетъ внутренней сущности ма-
теріи или насчетъ метафизическихъ аттрибутовъ Бога,—онъ со-
стоитъ въ различныхъ вызываемыхъ ими эмоціяхъ и образахъ дѣй-
ствія, въ различномъ характерѣ надежды и ожиданія и во всѣхъ
69
Ахъ тонкихъ вторичныхъ послѣдствіяхъ, которыя влекутъ за собой
эти различія. Матеріализмъ попросту означаетъ отрицаніе того, что
аравствѳнный міропорядокъ вѣченъ, и рѣшительный отказъ отъ
послѣднихъ чаяній; спиритуализмъ означаетъ признаніе вѣчнаго
нравственнаго міропорядка и широкій просторъ для нашихъ на-
деждъ. Какъ видимъ, для человѣка, способнаго чувствовать, здѣсь
имѣется достаточно важная проблема; и пока люди останутся людьми4
эна всегда будетъ давать матеріалъ для серьезнаго философскаго
шора.
Но, можетъ быть, нѣкоторые изъ васъ все еще не удовлетво-
рены этими разъясненіями. Вы готовы признать, что прогнозъ бу-
дущаго неодинаковъ у спиритуализма и у матеріализма, но вы
змотрите на это различіе, какъ на нѣчто безконечно далекое и не
имѣющее никакого значенія для здороваго духа. Здоровый духъ,
скажете вы, не можетъ, по самому существу своему, не смотрѣть
ближе; такія химерическія вещи, какъ конецъ міра, не въ состоя-
ніи занять его. На это я отвѣчу только, что, если вы такъ ду-
маете, то вы оказываете несправедливость человѣческой природѣ. Ре-
лигіозная тоска не устраняется склоненіемъ во всѣхъ его паде-
жахъ слова „болѣзньАбсолютныя вещи, послѣднія вещи, все это
истинно философскія проблемы; всѣ высшіе умы серьезно задумы-
ваются надъ ними и чувствуютъ ихъ, и человѣкъ, не заглядываю-
щій особенно далеко, это попросту человѣкъ крайне поверхностный
и неглубокій.
Разумѣется, тѣ послѣдніе факты, о которыхъ идетъ дѣло въ
занимающемъ насъ спорѣ, представляются въ настоящее время до-
вольно неясно. Но спиритуалистическая вѣра во всѣхъ своихъ фор-
махъ оперируетъ съ міромъ обѣтованія, между тѣмъ какъ солнце
матеріализма погружается въ море разочарованія. Вспомните то,
чтб я сказалъ объ Абсолютномъ: оно даетъ намъ духовныя вака-
ціи. Всякое религіозное воззрѣніе дѣлаетъ то же самое. Оно не
только возбуждаетъ насъ въ разгаръ нашей дѣятельности, оно
беретъ также минуты нашего веселія, беззаботности и довѣрчиво-
сти, и оправдываетъ ихъ. Конечно, фонъ, на которомъ выдѣляется
это оправданіе, нарисованъ довольно смутными чертами. Подроб-
ная картина этого искупительнаго будущаго, которое подсказываетъ
70
намъ наша вѣра въ Бога, можетъ быть нарисована съ помощь к
науки и ея неограниченныхъ рессурсовъ: мы можемъ узнать
своего Бога, только узнавъ его твореніе. Но прежде, чѣмъ будетъ
сдѣлана вся эта работа, мы можемъ наслаждаться своимъ Бо-
гомъ,—если мы только его имѣемъ. Я, съ своей стороны, думаю,
что доказательства въ пользу признанія Бога коренятся прежде
всего въ нашемъ внутреннемъ, личномъ опытѣ. Разъ этотъ опытъ
далъ намъ нашего Бога, то имя его означаетъ, по меньшей мѣрѣ,
удовлетвореніе, доставляемое духовными вакаціями. Вы помните
нашу вчерашнюю бесѣду о томъ, какъ истины сталкиваются между
собой и пытаются „повалить" другъ друга. Истина о „Богѣ*
должна пройти сквозь строй всѣхъ другихъ нашихъ истинъ. Наше
окончательное мнѣніе о Богѣ сможетъ быть установлено лишь
тогда, когда всѣ истины придутъ въ гармоническое отношеніе другъ
къ другу. Будемъ надѣяться, что онѣ найдутъ т о (1 и з ѵіѵепйі
Теперь перейдемъ къ очень близкой философской проблемѣ, къ
вопросу о цѣлесообразности въ природѣ. Съ незапамятныхъ вре-
менъ признавалось, что бытіе Божіе доказывается цѣлымъ рядомъ
совершающихся въ природѣ фактовъ. Многіе факты имѣютъ такой
вилъ, точно они были сознательно предназначены одинъ для дру-
гого. Такъ клюнь, языкъ, ноги, хвостъ и пр. дятла удивительнс
приспособлены для міра изъ деревьевъ, въ корѣ которыхъ нахо-
дятся личинки, служащія ему пищей. Части нашего глаза въ со-
вершенствѣ приспособлены къ законамъ распространенія свѣта,
такъ что лучи его собираются въ рѣзко очерченный рисунокъ на
нашей сѣтчаткѣ.—Признавалось, что подобное взаимное приспо-
собленіе вещей, различныхъ по своему происхожденію, доказываетъ
наличность цѣли, промысла; и промыслитель всегда разсматривался,
какъ любящее людей божество.
Первымъ шагомъ въ ходѣ этой аргументаціи было доказать
существованіе такой планомѣрности. Перерыли всю природу въ
погонѣ за фактами, доказывающими взаимное приспособленіе раз-
личныхъ вещей въ цѣляхъ достиженія опредѣленныхъ результатовъ.
Такъ, напримѣръ, наши глаза получаютъ начало свое во мракѣ
внутри-утробной жизни, а лучи свѣта зарождаются на солнцѣ—и
однако, какъ они приспособлены другъ къ другу! Очевидно, они
71
созданы другъ для друга. Имѣющаяся въ виду цѣль—это зрѣніе
свѣтъ и глаза—различныя средства, служащія для ея достиженія.
Наши предкисъ рѣдкимъ единодушіемъ чувствовали силу этого
аргумента. Странно подумать, имѣя это въ виду, какъ мало зна-
читъ онъ для насъ съ тѣхъ поръ, какъ восторжествовала дарви-
новская теорія. Дарвинъ открылъ намъ глаза на огромное значеніе
случайностей, способныхъ производить „цѣлесообразные* резуль-
таты, если только онѣ имѣютъ время суммироваться. Онъ показалъ
намъ колоссальное мотовство природы, производящей многое та-
кое, чтб гибнетъ вслѣдствіе своей неприспособленности. Онъ обра-
тилъ также вниманіе на многочисленныя приспособленія, которыя,
если разсматривать ихъ подъ угломъ цѣлесообразности, говорятъ
скорѣе о дурномъ, чѣмъ о благомъ, промыслителѣ. Здѣсь все за-
виситъ отъ точки зрѣнія. Для живущей подъ корой дерева личинки
отмѣнная приспособленность организма дятла извлекать ее, навѣр-
ное, должна бы служить доказательствомъ существованія промыс-
лителя—дьявола.
Въ наше время теологи настолько измѣнили свои методы мыш-
ленія, что они уже принимаютъ указываемые Дарвиномъ факты,
но все-таки истолковываютъ ихъ въ смыслѣ божественнаго про-
мысла. Вопросъ обыкновенно ставился прежде въ видѣ дилеммы
между телеологическимъ и механическимъ объясненіемъ природы:
или—или, или промыслъ, или механизмъ. Это все равно, какъ
если бы кто-нибудь сказалъ: „Мои башмаки, очевидно, предназна-
чены для моихъ ногъ, слѣдовательно, они не могли быть изготов-
лены машиннымъ образомъ". Однако мы знаемъ, что оба эти
утвержденія правильны: башмаки изготовлены съ помощью меха-
ническихъ приспособленій, имѣющихъ, съ своей стороны, цѣлью
снабжать ноги подходящими башмаками. Теологамъ оставалось
только расширить подобнымъ же образомъ планы Бога. Цѣль партіи
игры въ футъ-болль не заключается просто въ томъ, чтобъ загнать
мячъ въ извѣстное мѣсто (если бы дѣло было такъ, то можно было
бы попросту подняться темной ночью и положить его туда),—но
въ томъ, чтобъ загнать его при наличности опредѣленнаго меха-
низма условій,—именно при наличности правилъ игры и против-
ной стороны. Точно такъ же, можно сказать, цѣль Бога не просто
72
создать людей и спасти ихъ, но сдѣлать такъ, чтобъ это совер-
шилось съ помощью одного лишь дѣйствія колоссальнаго механизма
природы. Безъ изумительныхъ законовъ природы и ея противо-
дѣйствующихъ силъ созданіе человѣка и усовершенствованіе его
было бы, можемъ бы предположить, слишкомъ пустымъ и простымъ
дѣломъ для Бога, чтобъ онъ могъ поставить его себѣ цѣлью.
Это спасаетъ форму аргумента отъ цѣлесообразности, но на
счетъ его стараго, дорогого людямъ, содержанія. Промыслитедь те-
перь уже не прежнее человѣкоподобное божество. Планы его сдѣ-
лались теперь такими необъятными, что стали непонятными для насъ,
смертныхъ. Ихъ содержаніе (іѣе ’ѵгѣаѣ) настолько превосходитъ насъ,
что установленіе простой наличности (іѣѳ Йіаѣ) ихъ промыслителя
становится фактомъ сравнительно небольшого значенія. Мы съ трудомъ
можемъ постичь обликъ мірового духа, планы котораго вполнѣ раскры-
ваются въ той странной смѣси добра и зла, какую мы находимъ въ кон-
кретныхъ фактахъ нашего дѣйствительнаго міра. Вѣрнѣе даже сказать,
что мы совсѣмъ не въ состояніи постичь его. Голое слово „планъ*
(цѣль) само по себѣ ничего не значитъ и ничего не объясняетъ.
Оно безплоднѣйшій и безполезнѣйшій изъ принциповъ. Старый
вопросъ, имѣется ли въ мірѣ цѣлесообразность, праздный вопросъ.
Что такое міръ—независимо отъ того, имѣетъ ли онъ, или нѣтъ,
промыслителя—таковъ дѣйствительный вопросъ, а онъ можетъ быть
рѣшенъ лишь путемъ изученія природы во всѣхъ ея частныхъ,
конкретныхъ проявленіяхъ.
Обратите вниманіе на слѣдующее обстоятельство: что бы ни
произвела или собиралась произвести природа, средства къ этому
непремѣнно должны быть подходящими, должны быть приспособ-
ленными для произведенія этого результата. Поэтому умозаклю-
ченіе отъ приспособленности къ цѣлесообразности примѣнимо рѣши-
тельно повсюду, въ чемъ бы ни заключался произведенный резуль-
татъ. Такъ напримѣръ для того, чтобы недавнее изверженіе Лысой
Горы (Мопі Реіёе) могло произойти въ той ужасной обстановкѣ,
въ какой оно произошло, т. е. чтобъ оно могло дать именно эту
опредѣленную комбинацію разрушенныхъ домовъ, человѣческихъ и
животныхъ труповъ, потонувшихъ судовъ, вулканическаго пепла и
пр. — требовалась вся предшествующая исторія. Франція должна
73
была быть государствомъ и колонизировать Мартинику. Наша страна
должна была существовать и послать туда наши суда. Если Богъ
имѣлъ въ виду именно этотъ результатъ, то тѣ средства, какія на
протяженіи вѣковъ были направляемы на достиженіе этой цѣли,
говорятъ о разумѣ исключительной силы. И то же самое мы мо-
демъ сказать о всякомъ явленіи или событіи, которое мы находимъ
фактически осуществленнымъ въ природѣ или въ исторіи. Ибо
частичные процессы, комбинируясь, должны во всякомъ случаѣ дать
нѣкоторую опредѣленную результирующую, хаотическаго или гар-
моническаго свойства. Когда мы глядимъ на то, чтб фактически
произошло, то намъ неизбѣжно должно казаться, что условія были
въ совершенствѣ подобраны, чтобъ дать именно этотъ намѣченный
результатъ. Поэтому, относительно всякаго міра, доступнаго по
своимъ свойствамъ нашему представленію, мы въ правѣ утверждать,
какъ возможное, что весь космическій механизмъ имѣлъ цѣлью
произвести именно этотъ міръ.
Такимъ образомъ, съ прагматической точки зрѣнія, абстрактное
слово „пѣль“ это пустая форма, холостой зарядъ. Оно не влечетъ
за собой послѣдствій, оно не даетъ результатовъ. Какая цѣль*
промыслъ? Какой промыслитель?—такова единственно серьезная
постановка вопроса, и только изученіе дѣйствительныхъ фактовъ
можетъ дать намъ хотя бы приблизительно правильные отвѣты.
Но факты даютъ свои отвѣты медленно, неторопливо. И вотъ иной,
предупреждая ихъ, начинаетъ утверждать, что въ мірѣ есть промы-
слитель и что онъ божественной сущности. Для такого ^человѣка
понятіе промысла представляетъ, съ прагматической точки зрѣнія,
нѣкоторый плюсъ, нѣкоторою выгоду, и именно ту самую выгоду,
которую, какъ мы видѣли, доставляютъ намъ понятія Бога, Духа
или Абсолютнаго. Понятіе „промысла“ (цѣли) въ качествѣ раціо-
налистическаго принципа, находящагося надъ вещами или за ними
и являющагося объектомъ нашего почтительнаго удивленія, не
имѣетъ никакой цѣнности. Но, когда наша вѣра конкретизируетъ
его на теистическій манеръ, оно становится словомъ обѣтованія,
Обогащенныя имъ, мы возвращаемся въ міръ опыта, чтобъ съ
большей увѣренностью глядѣть въ будущее. Если ходомъ вещей
управляетъ не слѣпая, а зрячая, сила, то мы въ правѣ ожидать
74
лучшаго финала. Это состояніе смутнаго, неопредѣленнаго довѣрія
въ будущее представляетъ собой единственное прагматическое зна-
ченіе и смыслъ словъ промыслъ и промыслитель. Ничего другого
въ настоящее время мы въ нихъ не можемъ найти. Но если до-
вѣріе въ судьбы міра есть нѣчто хорошее, а не дурное, нѣчто
правое, а не неправое, то этотъ указываемый смыслъ представ-
ляетъ для насъ большую важность. Такова та мѣра „истины", ко-
торую мы можемъ признать за этими понятіями.
Обратимся теперь къ другой, порядкомъ потрепанной, философ-
ской контроверзѣ, именно къ проблемѣ о свобдѣ воли. Большин-
ство лицъ, вѣрящихъ въ такъ называемую свободу своей воли, пред-
ставляютъ ее себѣ по раціоналистическому пошибу. Свободная
воля—это нѣкій принципъ, нѣкоторая данная человѣку реальная
способность, сила, загадочнымъ образомъ подымающая его достоин-
ство. На основаніи этого ея качества человѣкъ обязанъ вѣрить въ
нее. Детерминисты, отрицающіе свободу воли и утверждающіе, что
отдѣльные люди не творятъ ничего, а только передаютъ будущему
все давленіе и устремленіе мірового цѣлаго, слабымъ выраженіемъ и
резюме котораго они являются, умаляютъ этимъ человѣка. Ли-
шенный этого творческаго принципа, человѣкъ менѣе достоинъ
удивленія.
Я думаю, что большая половина васъ раздѣляетъ эту инстик-
тпвную вѣру въ свободу воли и что указываемое мной почтитель-
ное удивленіе къ ней, какъ принципу человѣческаго достоинства,
играетъ не малую роль въ вашей вѣрѣ.
Но вопросъ о свободѣ воли дебатировался и прагматическимъ
образомъ, и—странное дѣло—обѣ спорящія стороны придавали ему
одинаковое прагматическое толкованіе. Вы знаете, какую "огромную
роль игралъ вопросъ объ отвѣтственности въ этическихъ кон-
троверзахъ. Если повѣрить нѣкоторымъ людямъ, то вся задача
этики сводится къ составленію кодекса заслугъ и винъ. Въ насъ
бродятъ еще и дѣйствуютъ старыя юридическія и теологическія
дрожжи, этотъ исключительный интересъ къ преступленію, грѣху,
наказанію. „Кого нужно осудить? Кого мы можемъ наказать? Кого
накажетъ Богъ?*—точно тяжелый сонъ носятся эти вопросы надъ
религіозной исторіей человѣчества.
75
Какъ доктрина детерминизма, такъ и ученіе о свободной волѣ,
были осыпаемы бранью и обзывались нелѣпыми, потому что каж-
дое изъ этихъ ученій, въ глазахъ его противниковъ, отнимало
почву для „вмѣненія" человѣку его хорошихъ или дурныхъ дѣяній.
Странная антиномія! Ученіе о свободѣ воли означаетъ новизну,
означаетъ, что мы къ прошлому присовокупляемъ нѣчто, не содер-
жавшееся въ немъ. Если, говорятъ сторонники свободы воли, наши
поступки предопредѣлены, если мы только передаемъ все давленіе
и устремленіе прошлаго, то за что можемъ мы быть хвалимы или
порицаемы? Мы вѣдь только „исполнители", а не „распорядители",
и откуда въ такомъ случаѣ должна взяться столь дорогая для насъ
отвѣтственность и вмѣняемость?
Но откуда возьмутся онѣ, если мы имѣемъ свободу воли? воз-
ражаютъ детерминисты. Если „свободный** поступокъ представ-
ляетъ собой нѣчто совсѣмъ .новое, приходящее не изъ меня, меня преж-
няго, но возникающее ех піѣііо и только прикрѣпляющееся ко
мнѣ, то какъ могу быть отвѣтственъ Я, Я прежній? Могу ли я
имѣть въ этомъ случаѣ достаточно устойчивый и постоянный ха-
’ ракн&уъ, чтобы заслуживать похвалу или порицаніе? Чётки моихъ
дней распадаются на рядъ разрозненныхъ шариковъ, какъ только
нелѣпое ученіе индетерминизма разрываетъ нить внутренней необ-
ходимости. Фуллертанъ и Таггартъ недавно очень недурно исполь-
зовало этотъ аргументъ.
Но этотъ аргументъ хорошъ лишь ад. Ьотіпет, вообще же
онъ очень слабъ. Ибо, не говоря уже о другихъ соображеніяхъ,
развѣ любой мужчина, женщина или ребенокъ, имѣющіе чутье дѣй-
ствительности, не будутъ чувствовать себя неловко, пользуясь та-
кими принципами, какъ достоинство или вмѣняемость? Въ соціаль-
номъ вопросѣ о наказаніи и наградѣ мы можемъ спокойно поло-
житься на инстинкты людей и ихъ соображенія пользы. Если кто- •
нибудь поступаетъ хорошо, мы будемъ хвалить его, если онъ посту-
паетъ дурно—накажемъ его, независимо отъ какихъ бы то ни было
теорій насчетъ происхожденія его поступковъ, независимо отъ того,
вытекаютъ ли они изъ его прошлаго или являются чѣмъ-то совер-
шенно новымъ. Нѣтъ ничего вздорнѣе и фантастичнѣе, какъ застав-
лять задачи человѣческой этики вертѣться вокругъ вопроса о „за-
76
слугѣ"; одинъ Богъ въ состояніи знать наши заслуги, если только
имѣются таковыя. Истинныя основанія для признанія свободы воли
въ дѣйствительности прагматическаго характера, и они не имѣютъ
ничего общаго съ жалкимъ правомъ наказывать, игравшимъ такук
роль въ прежнихъ дебатахъ по этому вопросу.
Свобода воли въ прагматическомъ смыслѣ означаетъ новизну
въ мірѣ, т. е. право ожидать, что будущее, какъ въ своихъ глубо-
чайшихъ элементахъ, такъ и въ разыгрывающихся на поверхности
явленіяхъ, не будетъ тождественно повторять прошлое и подра-
жать ему. Если брать явленія еп таззе, мы имѣемъ дѣло съ
подражаніемъ: кто рѣшится отрицать это9 Вѣдь уже всякій частный
законъ природы предполагаетъ общій принципъ „единообразія
природы*. Но возможно, что природа только приблизительно едино-
образна; и тѣ, въ комъ изученіе прошлой исторіи міра породило
пессимизмъ (или же сомнѣнія въ благости мірового порядка,—со-
мнѣнія, становящіяся достовѣрностью, если признать, что міръ въ
своихъ существенныхъ чертахъ неизмѣняемъ), тѣ должны привѣт-
ствовать ученіе о свободѣ воли, какъ меліористпическое ученіе.
Индетерминизмъ допускаетъ хотя бы возможность улучшенія,
между тѣмъ какъ детерминизмъ утверждаетъ, что всѣ наши поня-
тія о возможномъ—продуктъ человѣческаго невѣжества и что не-
обходимость и невозможность единственные владыки міра.
Такимъ образомъ ученіе о свободѣ воли это общая космологи-
ческая теорія обѣтованія, подобно ученіямъ объ Абсолютномъ, о
Богѣ, Духѣ или Промыслѣ. Взятое абстрактно, ни одно изъ этихъ
понятій не имѣетъ какого-нибудь опредѣленнаго внутренняго со-
держанія, ни одно изъ нихъ не даетъ сколько-нибудь отчетливой
картины дѣйствительности. Въ мірѣ, который былъ бы совершен-
нымъ съ самаго начала, эти понятія не имѣли бы ни малѣйшаго
прагматическаго значенія. Мнѣ кажется, что, представляй міръ
собей райское житье (а ІиЪЪегІапй оТ Ьарріпезз), то восторги и
радости бытія, чистая космическая эмоція заглушили бы всякій
интересъ къ подобнымъ спекуляціямъ. Нашъ интересъ къ рели-
гіозному умозрѣнію зарождается, въ дѣйствительности, въ чувствѣ
неувѣренности относительно нашего будущаго, въ потребности
въ высшей гарантіи. Если бы прошедшее и настоящее были без-
7?

примѣрно хорошими, кто захотѣлъ бы того, чтобъ будущее не
походило на нихъ? Кто возжелалъ бы свободы воли? Кто не ска- ,
залъ бы тогда вмѣстѣ съ Гекели: „пусть меня заводятъ ежедневно,
какъ часы, чтобъ итти потомъ правильно съ желѣзной необходи-
мостью: мнѣ не нужна другая свобода*? „Свобода" въ мірѣ, уже
полномъ совершенства, означала бы лишь свободу быть хуже, и
кто былъ бы настолько безрасуденъ, чтобъ захотѣть этого? На-
оборотъ, въ мірѣ оптимизма идеалъ совершенства заключался бы
въ томъ, что все необходимо есть то, что оно есть, и ц.е можетъ
быть ничѣмъ инымъ. Единственная возможность, которой можетъ
требовать здравомыслящій человѣкъ, это возможность того, чтобъ
порядокъ вещей былъ лучше. Врядъ ли нужно прибавить, что въ
нашемъ дѣйствительномъ мірѣ1 есть не мало основаній, чтобъ по-
желать этой возможности.
Такимъ образомъ ученіе о свободѣ воли имѣетъ смыслъ лишь,
какъ теорія искупленія, и, какъ таковая, занимаетъ свое мѣсто
среди другихъ религіозныхъ теорій. Эти послѣднія возстановляютъ
произведенныя разрушенія и опустошенія. Нашъ духъ, какъ бы
заключенный въ тѣсномъ дворѣ чувственнаго опыта, все время
спрашиваетъ находящійся на башнѣ разумъ: „Часовой, какова ночь:
несетъ ли она съ собой какое-нибудь обѣтованіе"?—и разумъ про-
износить эти слова обѣтованія.
Слова: „Богъ, свобода воли, промыслъ* и пр. имѣютъ одно
лишь это практическое значеніе. Взятыя сами по себѣ, или въ
интеллектуалистическомъ смыслѣ, они темны и неясны: но, когда
вы вносите ихъ съ собой въ гущу жизни, мракъ вокругъ васъ
становится яркимъ свѣтомъ. Когда вы, имѣя дѣло съ подобными
словами, не идете дальше ихъ формальнаго опредѣленія и думаете,
что въ этомъ вся суть дѣла, то что получается? Вы съ идіотскимъ
видомъ таращите глаза на этотъ претенціозный обманъ! „Беиз
ееі Епз, а 8е, ехіга еі зирга опше ^епиз, песеззагіит, ипипц
іпйпіѣе регГесіит, зітріех, іттиіаЪіІе, іттепзипі, аеѣеглит,
Іпіе11і^еп5“ еіс. (Богъ есть Существо, самостоятельное, находя-
щееся внѣ всякаго рода и надъ нимъ, необходимое, единое, без-
конечно совершенное, простое, неизмѣнное, неизмѣримое, вѣчное,
78
разумное и т. д.)—что поучительнаго и цѣннаго представляетъ
собой такое опредѣленіе? Въ своемъ торжественномъ одѣяніи изъ
прилагательныхъ оно меньше, чѣмъ ничего. Только прагматизмъ
можетъ придать ему реальное содержаніе и, чтобы сдѣлать это,
онъ рѣзко порываетъ съ интеллектуалистической точкой зрѣнія.
„Есть Богъ на небѣ, значитъ все въ мірѣ въ порядкѣ"—таково
жизненное ядро его теологіи, и для этого ему не нужны никакія
раціоналистическія дефиниціи.
Почему бы всѣмъ намъ—раціоналистамъ и прагматистамъ—не
признать этого? Прагматизмъ обвиняютъ, будто онъ не сводитъ
глазъ съ непосредственныхъ практическихъ результатовъ; на-
оборотъ, онъ особенно охотно останавливается на отдаленнѣйшихъ
перспективахъ міра.
Посмотрите теперь, какъ всѣ эти конечныя проблемы повора-
чиваются, такъ сказать, на своихъ крюкахъ. Вмѣсто того, чтобъ
глядѣть назадъ,—на принципы, на егкепніпіззіЬеогеѣізсЬе ІсЬг
на Бога, на Каизаіііаізргіпгір, на промыслъ, свободу воли,
взятые сами по себѣ, какъ нѣчто возвышенное, подымающееся
надъ фактами, — прагматизмъ перемѣщаетъ центръ умственной
тяжести и глядитъ впередъ на самые факты. Реально жизненный
для всѣхъ насъ вопросъ гласитъ: куда идетъ міръ? что станется
въ концѣ концовъ съ жизнью?
Такимъ образомъ центръ тяжести философскаго умозрѣнія
долженъ перемѣститься. Наша земля со всѣми ея земными про-
блемами, такъ долго отодвинутая въ тѣнь великолѣпіемъ надзвѣзд-
наго эѳира, должна войти въ свои права. Это перемѣщеніе точки
зрѣнія означаетъ, что отнынѣ философскія проблемы будутъ тракто-
ваться умами, не столь тяготѣющими къ абстракціямъ, какъ до
сихъ поръ, умами болѣе научнаго и индивидуалистическаго типа,
но въ тоже время не нерелигіозными. Это будетъ перемѣной
„мѣстопребыванія авторитета", напоминающей почти перемѣну,
совершенную Реформаціей. И подобно тому, какъ въ глазахъ като-
ликовъ протестантизмъ представлялся какой-то оргіей безпорядка
и безпутства, такъ, нѣтъ сомнѣнія, будетъ нерѣдко представляться
и прагматизмъ философамъ ультра - раціоналистическаго склада
79
мысли. Въ философскомъ отношеніи онъ будетъ казаться какой-то
пустой болтовней. Но мы вѣдь знаемъ, что въ протестантскихъ стра-
нахъ жизнь идетъ своимъ чередомъ и успѣшно разрѣшаетъ свои
задачи. Я осмѣливаюсь утверждать, что и философскій протестан-
тизмъ не менѣе удачно справится со своими задачами.
80
4-ая ЛЕКЦІЯ.
ЕДИНОЕ И МНОГОЕ.
Мы видѣли на прошлой лекціи, что прагматическій методъ,
когда ему приходится имѣть дѣло съ извѣстными понятіями, не
ищетъ окончательнаго рѣшенія въ состояніи изумленнаго созерцанія,
но погружается вмѣстѣ съ этими понятіями въ потокъ опыта, открывая
съ ихъ помощью новыя перспективы. Единственнымъ смысломъ и зна-
ченіемъ такихъ идей, какъ промыслъ, свобода воли, абсолютный
духъ, спиритуализмъ (противуставляемый матеріализму), является
возвѣщаемое ими лучшее обѣтованіе насчетъ судебъ нашего міра-
Теоріи эти могутъ быть истинны или ложны, но значеніе ихъ со-
стоитъ именно въ этомъ меліоризмѣ.
Я не разъ думалъ объ извѣстномъ оптическомъ явленіи „пол-
наго внутренняго отраженія", какъ о превосходномъ символѣ для
выраженія отношенія между абстрактными понятіями и конкретной
реальностью съ точки зрѣнія прагматизма. Держите стаканъ воды
нѣсколько -выше глазъ и смотрите черезъ воду на поверхность жид-
кости, или, еще лучше, смотрите такимъ же образомъ черезъ пло-
скую стѣнку акваріума. Вы тогда увидите необычайно яркое изоб-
раженіе пламени свѣчи или какого-нибудь другого блестящаго пред-
мета, находящагося на противоположной сторонѣ сосуда. При этихъ
условіяхъ ни одинъ лучъ не цроникаетъ за поверхность воды; каж-
дый лучъ цѣликомъ отражается обратно, въ глубь жидкости.
Примемъ теперь, что вода представляетъ собой міръ чувствен-
ныхъ фактовъ, а воздухъ надъ ней міръ абстрактныхъ понятій.
Оба эти міра, разумѣется, реальны и находятся во взаимодѣйствіи
между собой. По это взаимодѣйствіе имѣетъ мѣсто лишь на поверх-
6
81
кости ихъ соприкосновенія; все, чтб мы переживаемъ, все, чтб мы
испытываемъ—поскольку простирается нашъ опытъ—происходитъ
въ водѣ. Мы подобны рыбамъ, плавающимъ въ морѣ чувственнаго
воспріятія, имѣющимъ надъ собой высшую стихію, но неспособ-
нымъ проникнуть въ нее или дышать ею въ чистомъ видѣ. Изъ
этой воздушной стихіи мы, конечно, получаемъ свой кислородъ, мы
го здѣсь, то тамъ приходимъ въ соприкосновеніе съ ней, возвра-
щаясь послѣ каждаго такого соприкосновенія въ воду съ обнов-
ленными силами и новыми указаніями для дальнѣйшаго плаванія.
Абстрактныя понятія, изъ которыхъ состоитъ воздухъ, необходимы
для жизни, но мы не въ состояніи—если можно такъ выразиться—
дышать ими въ чистомъ видѣ; поэтому все ихъ значеніе заклю-
чается въ томъ, что они каждый разъ указываютъ намъ направ-
леніе нашей дѣятельности.
Всѣ сравненія хромаютъ, но это какъ то плѣняетъ мою мысль.
Оно показываетъ, какъ нѣчто, само по себѣ недостаточное для
жизни, можетъ тѣмъ не менѣе дѣйствительнымъ образомъ опредѣ-
лять жизнь.
Въ сегодняшней лекціи я намѣреваюсь еще на одномъ примѣрѣ
иллюстрировать вамъ примѣненіе прагматическаго метода. Я намѣ-
реваюсь именно съ его помощью освѣтить древнюю проблему о
„единомъ и многомъ". Я думаю, что, вѣроятно, немногимъ изъ васъ
эта проблема доставила безсонныя ночи, и я не былъ бы особенно
удивленъ, узнавъ отъ нѣкоторыхъ изъ васъ, что они вообще никогда
не ломали себѣ надъ ней головы. Лично я, путемъ долгихъ раз-
мышленій надъ этимъ вопросомъ, пришелъ къ убѣжденію, что это
нейтральнѣйшая—имѣя въ виду ея большую плодотворность—изъ
философскихъ проблемъ. Я хочу этимъ сказать, что, если о комъ-
нибудь знаютъ, что онъ рѣшительный монистъ или же рѣшитель-
ный плюралистъ, то знаютъ уже, можетъ быть, больше объ осталь-
ныхъ его воззрѣніяхъ, чѣмъ если бы ему дали какую-нибудь дру-
гую характеристику, оканчивающуюся на истъ. Классификація по
признаку вѣры въ единое или многое—это классификація съ мак-
симальнымъ количествомъ послѣдствій. Имѣйте поэтому терпѣнія
на часъ и дайте мнѣ возможность воодушевить васъ моимъ инте-
ресомъ къ этой проблемѣ.
32
Философію часто опредѣляли, какъ изслѣдованіе или какъ про-
зрѣніе единства, міра. Лишь немногія лица оспариваютъ это. опре-
дѣленіе, истинное постольку, поскольку фактически философія всегда
обнаруживала исключительный интересъ къ проблемѣ единства. Но
какъ же обстоитъ дѣло съ разнообразіемъ въ вещахъ? Развѣ это
нѣчто неважное, второстепенное? Если мы оставимъ въ сторонѣ
слова „философія" и начнемъ говорить вообще о нашемъ разумѣ
и его потребностяхъ, то мы сейчасъ же замѣтимъ, что потребность
въ единствѣ только одна изъ нихъ. Наряду съ приведеніемъ фак-
товъ въ систему, знакомство съ самими фактами въ ихъ конкрет-
номъ многообразіи всегда считалось неотъемлемымъ признакомъ
умственнаго величія. Люди энциклопедическаго, филологическаго
типа, ученые въ собственномъ, „школьномъ", смыслѣ слова, всегда
почитались наряду съ философами. Цѣль устремленій нашего разума—
это ни единство, ни разнообразіе, взятыя порознь, а цѣльность. *)
Для достиженія этого одинаково важны какъ знакомство съ раз^
нообразіемъ фактической дѣйствительности, такъ и проникновеніе
въ ея связь. Параллельно съ страстью къ систематизаціи идетъ и
любознательность, направленная на единичные факты.
Несмотря на этотъ общеизвѣстный фактъ, единство вещей
всегда разсматривалось, какъ нѣчто, такъ сказать, болѣе славное,
прекрасное, чѣмъ ихъ разнообразіе. Когда молодой человѣкъ впер-
вые усваиваетъ себѣ мысль, что міръ со всѣми его частями, соеди-
ненными между собой и движущимися, такъ сказать, одной ше-
ренгой, представляетъ собой одно огромное цѣлое, онъ испытываетъ
такое ощущеніе, точно узналъ какую-то особенно великую идею, и
съ пренебреженіемъ смотритъ на тѣхъ, кто еще не поднялся до
этого возвышеннаго взгляда. Взятая въ этой абстрактной формѣ •
въ какой она выступаетъ на первыхъ порахъ, монистическая кон-
цепція слишкомъ неопредѣленна и туманна и врядъ ли заслужи-
ваетъ затраты умственныхъ силъ для защиты ея. Но, вѣроятно,
изъ всѣхъ здѣсь присутствующихъ не найдется ни одного, кому бы
она не была близка въ той или иной формѣ. Въ образованныхъ
9 См. А. Веііап^ег „Ьез сопс^різ <і«э Саизе, е( Гасііѵііё іпіепііопеІН сЬ**
ГЕзргіН, Рагіз, Аісап, 3905, с. 79 и слѣд.
83
кругахъ такъ распространена нѣкоторая разновидность абстракт-
наго монизма, такъ всеобща нѣкоторая эмоціональная реакція на
идею единства (точно единство это не такая же черта міра, какъ
множество, а нѣчто болѣе возвышенное и прекрасное), что эту кон-
цепцію- можно почти признавать составной частью повседневнаго
философскаго обихода (рЫіозорЬіс соттоп зепзе). „Конечно",
говоримъ мы, міръ—Единое. Въ противномъ случаѣ какъ могъ бы
онъ.-вообще быть міромъ?" Обыкновенно эмпирики такіе же упря-
мые монисты этого абстрактнаго типа, какъ и раціоналисты*
Разница лишь та, что эмпирики не такъ ослѣплены. Единство
зе дѣлаетъ ихъ слѣпыми для другихъ вещей, не. убиваетъ въ нихъ
любознательности и интереса къ конкретнымъ фактамъ. Между
гѣмъ имѣются такіе раціоналисты, которые толкуютъ это абстракт-
ное единство мистическимъ образомъ и изъ-за него забываютъ все
остальное на свѣтѣ; они разсматриваютъ это единство, какъ прин-
ципъ, поклоняются и почитаютъ его, и въ результатѣ приходятъ
къ-полному умственному застою.
< *Міръ Единъ"—эта формула можетъ стать чѣмъ-то напоминаю-
щимъ мистику чиселъ. „Три* и „семь" признавались, какъ мы
знаемъ, священными числами. Но, разсуждая абстрактно, чѣмъ
„одинъ" лучше и выше, чѣмъ „сорокъ три"’ или чѣмъ „два мил-
ліона десять"?’ Это первое, неопредѣленное, убѣжденіе въ единствѣ
міра представляетъ собой нѣчто до того неуловимое, что. мы съ
трудомъ разбираемся въ его смыслѣ и значеніи.
Единственный способъ добиться чего-нибудь отъ разбираемаго
понятія-^это анализировать его по методу прагматизма. Допустимъ,
что существуетъ единство міра; какія вытекаютъ изъ этого пред-
положенія фактическія различія? Въ какой формѣ мы признаемъ
это единство? Міръ Единъ—пусть такъ, но. какимъ образомъ онъ
единъ? Какова практическая цѣнность единства міра для насъ?
Ставя вопросъ такимъ образомъ, мы переходимъ отъ неопре-
дѣленнато; къ опредѣленному, отъ абстрактнаго къ конкретному.
Мы замѣчаемъ нѣсколько различныхъ точекъ зрѣнія, при которыхъ
единство, разсматриваемое, какъ предикатъ міра, влечетъ за собой
фактическія различія. Я разберу одну за другой тѣ изъ нихъ, ко-
торыя особенно бросаются въ глаза.
Й4
1.	Во-первыхъ, міръ едипъ, по меньшей мѣрѣ, какъ единый
объектъ дискурсивнаго мышленія и рѣчи (о не 8 и Ъ } е с ѣ о-Г сНз-
с о и г 8 е). Если бы многообразіе міра было такъ велико, что не
допускало бы никакою рѣшительно соединенія его частей,'то нашъ
умъ никакъ не могъ бы мыслить его заразъ, какъ цѣлое; это
было бы все равно, что пытаться смотрѣть глазами въ противо-
положныя стороны. Но на самомъ дѣлѣ мы думаемъ, что охваты-
ваемъ міръ въ его цѣломъ съ помощью отвлеченныхъ терминовъ
„міръ*4 или „вселенная4*, прямо и предполагающихъ, что ни одна
его часть не должна быть упущена. Но очевидно, что подобное
единство отвлеченной мысли и рѣчи (ишіу оГ сПбсоигее) не влег
четъ за собой никакихъ дальнѣйшихъ спеціальныхъ выводовъ въ
смыслѣ монизма. Понятіе „хаоса", разъ введенное въ обиходъ рѣчи,
представляетъ собой такое,же дискурсивное единство, какъ и по-
нятіе космоса. Довольно любопытно, что многіе монисты считаютъ
доводомъ въ пользу своей точки зрѣнія такіе обороты рѣчи плю-
ралиста, какъ фраза: „вселенная есть множество**. „Вселенная**,
ликуютъ они, „его слова выдаютъ его, изъ его собственныхъ, устъ
вырывается признаніе въ монизмѣ**. Хорошо, пусть вещи въ этомъ
смыслѣ будутъ единствомъ. Мы можемъ на всю совокупность вещей
наклеить монистическій ярлыкъ „вселенная**, но что толку изъ
этого? Вѣдь остается еще подъ вопросомъ, представляютъ ли собой
вещи единство въ какомъ-нибудь другомъ, болѣе цѣнномъ для
насъ, смыслѣ?
2.	Такъ, напримѣръ, представляютъ ли онѣ собой нѣкоторую
непрерывность? Можемъ ли мы переходить отъ одной изъ нихъ къ
другой, оставаясь все время въ нашемъ единомъ мірѣ, безъ риска
вывалиться изъ него? Иными словами, связаны ли между собой
части міра, или онѣ подобны разрозненнымъ песчинкамъ?
Но и песчинки связаны между собой пространствомъ, въ кото-
ромъ онѣ находятся, и если мы имѣемъ какую-нибудь возможность
двигаться черезъ это пространство, то мы можемъ непрерывнымъ
образомъ перейти отъ песчинки номеръ 1 къ песчинкѣ номеръ 2.
Такимъ образомъ пространство и время являются носителями не?
прерывности, и благодаря имъ части міра связаны мещу собой;
Практическое значеніе для насъ этихъ формъ соединенія неизмѣт
85-
римо. На нихъ основана вся двигательная сторона нашей жизни.
3.	Но въ вещахъ имѣются еще и безчисленныя иныя формы
Практической непрерывности. Можно провести различныя линіи
вліянія (дѣйствія, іпйиепсе), соединяющія ихъ между собой. Слѣ-
дуя за одной такой линіей, вы будете переходить отъ одной вещи
къ другой, пока, можетъ быть, не захватите значительной части
вселенной. Тяготѣніе и теплопроводность являются подобными все
объединяющими видами вліянія, поскольку дѣло идетъ о физиче-
скомъ мірѣ. Электрическія, оптическія и химическія дѣйствія пере-
даются по подобнымъ же линіямъ вліянія. Но непрозрачныя и'не-
проводящія тѣла нарушаютъ здѣсь непрерывность перехода; эти
тѣла приходится обогнуть или же вообще измѣнить направленіе
движенія, если мы желаемъ подвинуться впередъ. Практически
здѣсь нарушается единство міра, поскольку ею составляли эти
первыя линіи вліянія.
Между отдѣльными видами вещей имѣются безчисленные типы
связей; если взять многообразіе, образуемое однимъ какимъ-нибудь
изъ этихъ типовъ, то мы получимъ нѣкоторую систему, соединяю-
щую между собой вещи. Такъ, напримѣръ, люди соединены между
собой въ обширную сѣть знакомства. Браунъ знаетъ Джонса,
Джонсъ знаетъ Робинсона и т. д.; выбирая умѣлымъ образомъ
дальнѣйшіе промежуточные члены, можно будетъ доставить вѣ-
сточку отъ Джонса къ китайской императрицѣ, или къ начальнику
племени пигмеевъ въ Африкѣ, или къ кому угодно изъ обитателей
населенной части земли. Но если, производя этотъ экспериментъ,
вы’выберете неправильно хотя бы одинъ изъ промежуточныхъ чле-
новъ, вапіе поступательное движеніе обрывается, точно электриче-
ство передъ непроводникомъ.
Къ системѣ знакомства прикрѣплено то, что можно назвать
системой . любви. А любитъ (или ненавидитъ) В; В любитъ (или
ненавидитъ) С, и т. д. Но эти системы меньше великой системы
знакомства, являющейся ихъ предпосылкой.
Усилія человѣчества направлены на то, чтобъ изо-дня въ день
все больше объединять міръ по опредѣленнымъ систематическимъ
путямъ. Колоніи, почтовые союзы, консульскія учрежденія, торго-.
выя сношенія—все это системы, всѣ. части которыхъ подчиняются
86
извѣстнымъ дѣйствіямъ и вліяніямъ, распространяющимся внутри
системъ, но не простирающимся на факты внѣ нихъ. Въ резуль-
татѣ получается безчисленное множество небольшихъ связей частей
міра внутри болѣе крупныхъ связей, небольшіе міры-объединен-
ные уже не въ рѣчи только, а въ дѣйствительности—внутри обшир-
ной вселенной. Каждая подобная система представляетъ собой из-
вѣстный типъ или извѣстную степень объединенія; всѣ части ея
соединены между собой опредѣленной формой связи. Одна и та же
часть можетъ принадлежать различнымъ системамъ, подобно тому,
какъ одинъ и тотъ же человѣкъ можетъ занимать нѣсколько долж-
ностей и быть членомъ нѣсколькихъ клубовъ.
Съ этой «систематической» точки зрѣнія прагматическая цѣн-
ность единства міра состоитъ въ томъ, что всѣ эти опредѣленныя
сѣти связей фактически и практически существуютъ. Нѣкоторыя
изъ нихъ болѣе объемистыя и обширныя, другія—менѣе; онѣ рас-
положены одна надъ другой и, взятыя въ цѣломъ, не даютъ вы-
скользнуть изъ своей , сѣти ни одной части вселенной. Какъ ни ве-
лика несвязанность между собой вещей (ибо эти соединенныя въ
системы линіи вліянія и связи слѣдуютъ только по опредѣленнымъ,
строго исключительнымъ направленіямъ), однако каждая вещь испы-
тываетъ на себѣ какимъ-нибудь путемъ вліяніе всякой другой, если
только умѣть выбрать этотъ путь. Говоря въ общихъ чертахъ,
можно сказать, что всѣ вещи связаны и соединены другъ съ дру-
гомъ какимъ-нибудь образомъ, и что фактически міръ существуетъ
въ видѣ ряда сѣтей или сцѣпленій, дѣлающихъ изъ него нѣкото-
рую непрерывность или «цѣльность*. .Любой видъ вліянія — по-
скольку мы можемъ переходить по линіямъ вліянія отъ одного
пункта къ другому — дѣлаетъ міръ единымъ. Имѣя въ виду эти
линіи вліянія и постольку, поскольку простирается ихъ господство,
мы можемъ сказать: «міръ есть Единое». Но міръ точно такъ же и
не есть Единое, поскольку ихъ господство ограничено; и нѣтъ та-
кого тица связей, который бы не измѣнилъ намъ, если на мѣсто
проводниковъ мы начнемъ выбирать для него не-проводники. Въ
этомъ случаѣ мы вынуждены будемъ остановиться уже на первомъ
шагу; съ этой особой точки зрѣнія намъ приходится характеризо-
вать міръ, какъ чистое множество. Если бы нашъ умъ былъ такъ же
87
заинтересовалъ въ томъ, чтобы раздѣлять, какъ въ томъ, чтобы
соединять, философія съ тѣмъ же успѣхомъ превознесла бы разъ-
единенность міра.	' :
Крайне важно замѣтить, что единство и множество въ этомъ
случаѣ абсолютно равноправны. Ни одно изъ нихъ не первичнѣе,
не существеннѣе, не лучше, чѣмъ другое. Здѣсь происходитъ то же
самое, что и въ вопросѣ о пространствѣ. О пространствѣ можно
ъ такймъ же правомъ сказать, что оно отдѣляетъ вещи другъ отъ
цруга, какъ и то, что оно соединяетъ ихъ; но иногда намъ осо-
бенно важна одна изъ этихъ функцій, иногда—другая. Такймъ жй
образомъ, когда намъ вообще приходится имѣть дѣло съ міромъ
вліяній, намъ нужны бываютъ то проводники, то не-прѳводники, и
вся мудрость заключается въ томъ, чтобъ умѣть ихъ различать въ
надлежащій моментъ.
4.	Всѣ эти системы вліянія или не-вліянія могутъ быть зане-
сены подъ рубрику общей проблемы о каузальномъ единствѣ міра,
Если меньшіе причинные ряды вещей сходятся въ прошломъ въ
одномъ пунктѣ, какъ въ одномъ общемъ каузальномъ началѣ ихъ.
какъ въ одной великой первопричинѣ всего существующаго, то
можно тогда говорить объ абсолютномъ каузальномъ единствѣ ихъ-
Въ традиціонной философіи божественное «да будетъ» дней творе-
нія фигурировало, какъ подобное абсолютное начало и причина-
Трансцендентальный идеализмъ, переведя «твореніе» черезъ «мы-
шленіе» (или «волю къ мышленію»), охотнѣе называетъ божествен-
ный актъ «вѣчнымъ», чѣмъ «первоначальнымъ». Но и здѣсь точно
такъ же объединеніе многаго носитъ абсолютный характеръ: не будь
Единаго, не было бы и многаго. Съ этимъ ученіемъ объ единомъ
началѣ всѣхъ вещей всегда боролось плюралистическое ученіе о
вѣчномъ, самостоятельномъ существованіи многаго въ видѣ атомовъ
или даже нѣкоторыхъ духовныхъ единицъ. Эта альтернатива имѣетъ,
несомнѣнно, практическое значеніе, но на этихъ лекціяхъ лучше,
можетъ быть, оставить въ сторонѣ вопросъ объ единствѣ проис-
хожденія.
. о. Важнѣйшій типъ связей, наблюдаемыхъ въ вещахъ, это, съ‘
прагматической точки зрѣнія, ихъ родовое, генерическое единство:
Вещи существуютъ родами, въ каждомъ родѣ имѣется много от-
38
дѣльныхъ экземпляровъ, и то, что можно изъ понятія- о «рбдѣ»
заключить о какомъ-нибудь одномъ экземплярѣ, то полнбсйльно и
для любого другого экземпляра этого рода. Мы легко можемъ пред-
ставить себѣ міръ, въ которомъ каждый фактъ былъ бы единич-
нымъ, т. е. непохожимъ на другіе факты и единственнымъ въ своемъ
родѣ. Въ подобномъ мірѣ единичныхъ вещей наша логика была бы
безполезна, ибо функція логики состоитъ въ томъ, чтобъ примѣнять
къ отдѣльному факту, предицировать о немъ то, что истинно обо
всемъ его классѣ. Въ мірѣ, въ которомъ двѣ вещи не были бы
похожи другъ на друга, мы были бы неспособны умозаключать отъ
нашего прошлаго опыта къ опыту будущему. Такимъ образомъ
признаніе родового единства въ вещахъ это, можетъ быть, важнѣй-
шее, въ практическомъ отношеніи, толкованіе мысли, содержащейся
въ фразѣ: <міръ есть Единое». Абсолютное родовое единство по-
лучилось бы въ томъ случаѣ, если бы былъ одинъ высшій родъ,
подъ который можно было бы въ концѣ концовъ подвести всѣ' безъ
исключенія вещи. Кандидатами на это мѣсто могли бы явиться та-
кія понятія, какъ: «бытіе», «объектъ мысли» (мыслимое—«ЙшікаЬ-
]ез»), «опытъ». Имѣетъ ли выборъ между этими словами какое-
нибудь прагматическое значеніе — это другой вопросъ, который я
предпочитаю оставить теперь въ сторонѣ.
6. Еще новое значеніе фразы: „міръ есть Единое" мы полу-
чимъ, толкуя ее въ смыслѣ единства цѣли. Огромная масса ве-
щей въ мірѣ служитъ одной общей цѣли. Всѣ созданныя людьми
системы—административныя, промышленныя, военныя и прочія—
служатъ каждая для своей опредѣленной цѣли. Каждое живое су-
щество преслѣдуетъ свои собственныя частныя цѣли. Эти послѣд-
нія въ зависимости отъ степени развитія объединяются въ коллек-
тивныя, родовыя цѣли. Такимъ образомъ болѣе широкія цѣли объ-
емлютъ меньшія, и въ предѣлѣ мы можемъ себѣ представить нѣ-
которую абсолютно единую, окончательную и завершающую цѣль,
іГоторой служатъ всѣ безъ исключенія вещи.	" ’
Нечего говорить, что факты, какъ мы ихъ. видимъ, протйворѣ-
чатъ этой концепціи. Какъ я сказалъ на первой лекціщ любой
результатъ могъ быть заранѣе поставленъ цѣлью, но ни одинъ изъ
фактически извѣстныхъ намъ въ нашемъ мірѣ результатовъ не
Й9
былъ-въ. дѣйствительности задуманъ заранѣе со всѣми своими под-
робностями. Отдѣльные люди и цѣлые народы вступаютъ въ жизнь
съ неопредѣленнымъ желаніемъ стать богатыми, великими, добрыми.
Но каждый сдѣланный ими шагъ приводитъ новыя, непредвидѣн-
ныя обстоятельства, уничтожаетъ прежніе планы, заставляетъ еже-
дневно мѣнять отдѣльныя формы общей цѣли. То, что получается
въ концѣ, можетъ быть лучше или хуже того, чтб намѣчалось, но
во всякомъ случаѣ оно болѣе сложно и представляетъ собой нѣчто
иное.
Кромѣ того наши различныя цѣли сталкиваются между собой.
Если ни одна изъ нихъ не можетъ справиться съ другой, между
ними устанавливается компромиссъ; и результатъ опять таки отли-
ченъ отъ того, что имѣла въ виду каждая отдѣльная цѣль. Конечно,
если брать вещи въ общемъ и неопредѣленномъ, то многое изъ
намѣченнаго заранѣе достигается; но всѣ факты ясно говорятъ за
то, что въ телеологическомъ отношеніи нашъ міръ далеко еще не
'-объединенъ и все еще пытается лучше организовать это объеди-
неніе.
Всякій человѣкъ, защищающій точку зрѣнія абсолютнаго теле-
ологическаго единства и утверждающій, что всѣ явленія въ мірѣ
служатъ одной единой цѣли, разсуждаетъ вполнѣ субъективно и дог-
матически. До мѣрѣ того, какъ растетъ наше знакомство съ про-
тиворѣчивыми интересами и стремленіями частей міра, теологамъ,
выставляющимъ подобныя догматическія утвержденія, становится
все труднѣе придумать, какова можетъ быть эта единая верховная
цѣль. Мы знаемъ, конечно, что иногда зло служить средствомъ
для позднѣйшаго добра, мы знаемъ, что примѣсь горечи дѣлаетъ
коктель лучше и что, взятыя въ небольшомъ количествѣ, опас-
ности и затрудненія пріятнымъ образомъ возбуждаютъ насъ. Мы
можемъ на основаніи подобныхъ фактовъ сдѣлать нѣкое туманное
обобщеніе, будто все зло въ мірѣ является только орудіемъ для
его вящшаго совершенства. Но размѣры наблюдаемаго въ дѣй-
ствительности зла превосходятъ всякое человѣческое терпѣніе; и
трансцендентальный идеализмъ въ писаніяхъ такихъ мыслителей,
. ’) Американскій напитокъ изъ водки, сахара и пр.
-90
какъ Брэдли или Рейсъ, приводитъ насъ къ. тому же заключенію,
чтб и книга Іова: Божьи пути не наши пути, закроемъ поэтому
руками уста свои. Богъ, выносящій и точно наслаждающійся ви-
домъ такой массы излишнихъ мукъ, не тотъ Богъ, къ которому
можетъ обращаться съ призывомъ и молитвой человѣкъ. Онъ че-
резчуръ высокъ для насъ. Иными словами, «Абсолютное» съ его
единой цѣлью это не человѣкоподобное Божество обычнаго народ-
наго представленія.
7. Мы наблюдаемъ въ вещахъ также эстетическое единство,
очень похожее на единство телеологическое. Вещи повѣствуютъ
нѣкоторую исторію. Ихъ части связаны между собой такъ, что
образуютъ какъ бы лѣстницу возрастающаго драматическаго эф-
фекта. Онѣ яснымъ для всякаго образомъ играютъ другъ другу въ
руку. Разсматривая рядъ событій ретроспективно, мы не находимъ
въ ходѣ ихъ никакой единой цѣли, но они передъ нами развер-
тываются въ своего рода драматическое дѣйствіе съ завязкой, экс-
позиціей, развязкой. Фактически всѣ исторіи имѣютъ конецъ, и
здѣсь опять таки болѣе естественной оказывается точка зрѣнія
многаго. Міръ полонъ частичныхъ исторій, протекающихъ парал-
лельно другъ другу, начинающихся и кончающихся въ различное
время. Въ отдѣльныхъ пунктахъ онѣ пересѣкаются и переплета-
ются между собой, но мы не въ состояніи связать ихъ вполнѣ въ
единое цѣлое. Если бы я сталъ слѣдить за исторіей вашей жизни,
то я долженъ былъ бы на время отвратить вниманіе отъ своей
собственной. Даже человѣкъ, который написалъ бы біографію какой-
нибудь пары близнецовъ, долженъ былъ бы по очереди обращать
вниманіе читателя то на одного изъ нихъ, то на другого.
Словомъ, человѣкъ, утверждающій, будто міръ въ цѣломъ по-
вѣствуетъ намъ одну единую исторію, высказываетъ одно изъ тѣхъ
монистическихъ догматическихъ положеній, въ которыя люди вѣ-
рятъ на свой собственный рискъ и страхъ. Исторію міра легко
разсматривать плюралистически, представляя ее себѣ въ видѣ
каната, каждое волокно котораго повѣствуетъ свою особую исторію;
гораздо труднѣе разсматривать любое поперечное сѣченіе этого ка-
ната, какъ нѣкій абсолютно единый фактъ, и объединить мысленно
всѣ эти продольные ряды, представляя ихъ себѣ въ видѣ единаго
91
существа, ведущаго свое особое нераздѣльное существованіе. Срав-
неніе изъ области эмбріологіи поможетъ намъ въ этомъ вопросѣ.
Мйкроскопистъ производить сотни) плоскихъ поперечныхъ сѣченій
надъ даннымъ эмбріономъ и затѣмъ объединяетъ ихъ мысленно
въ одно тѣлесное цѣлое. Но составныя части міра, существа, изъ
которыхъ онъ состоитъ, отдѣлены, подобно волокнамъ каната, другъ
отъ друга въ поперечномъ отношеніи и связаны между собой
лишь въ продольномъ направленіи. Разсматриваемыя въ попереч-
номъ сѣченіи, они представляютъ собой многое. Даже эмбріологъ,
когда онъ изучаетъ развитіе объекта своего изслѣдованія, вынуж-
денъ разсматривать особо исторію каждаго отдѣльнаго органа. Та-
кимъ образомъ абсолютное эстетическое единство—это, опять таки,
голый абстрактный идеалъ. Міръ представляетъ собой скорѣе эпосъ?
чѣмъ драму.
Такъ объединяется міръ черезъ свои различныя системы, роды,
цѣли, эстетическія связи. Что во всѣхъ этихъ отношеніяхъ имѣется
больше единства, чѣмъ кажется на первый взглядъ, это, навѣрное,
истинно. Что здѣсь можетъ имѣть мѣсто единая верховная цѣль,
единая система, единый родъ, единая исторія—это вполнѣ закон-
ная гипотеза. Я говорю лишь, что было бы поспѣшно утверждать
это догматически, не имѣя лучшихъ доказательствъ, чѣмъ тѣ, ко-
торыя находятся въ настоящее время въ нашемъ распоряженіи.-
$. Великимъ монистическимъ ЭепктіНѳІ (какъ выражаются
нѣмцы) является за послѣдніе сто лѣтъ понятіе о единомъ субъектѣ
познанія (ѢЬе опе Кпоѵѵ’ег). Многое существуетъ лишь въ качествѣ
объектовъ для его мысли, существуетъ, такъ сказать, въ его снѣ;
и поскольку онъ познаетъ ихъ, они имѣютъ для него одну цѣль,
образуютъ одну систему, повѣствуютъ одну исторію. Это понятіе о все-
оЬъемющемъ поэтическомъ (поеііс) единствѣ въ вещахъ предста-
вляетъ собой высшее завоеваніе интеллектуалистической философіи.
Тѣ, кто вѣрятъ въ Абсолютное—такъ называютъ они Все-Субъ-
екта познанія (АП-кполѵег)—говорятъ обыкновенно, что они это
дѣлаютъ на основаніи принудительныхъ логическихъ соображеній;
отъ силы которыхъ не сможетъ уйти ни одинъ здраво мыслящій
человѣкъ. Абсолютное имѣетъ значительныя практическія слѣдствія,
и на нѣкоторыя изъ нихъ я обратилъ уже ваше вниманіе на второй
92
лекціи. Если мы примемъ за истину его бытіе, то для насъ , полу-
чатся на практикѣ важныя различія. Я не могу вдаваться здѣсь
въ анализъ всѣхъ логическихъ доказательствъ, бытія подобнаго
Существа; скажу только, что ни * одно изъ нихъ не кажется мнѣ
безупречнымъ. Поэтому я буду разсматривать понятіе р Все-Субъ-
ектѣ познанія просто, какъ гипотезу такого же точно логическаго
значенія, какъ плюралистическое утвержденіе, что, нѣтъ такой точки
зрѣнія, нѣтъ такого центральнаго пункта, изъ котораго можно было
бы заразъ обнять все содержаніе вселенной. «Сознаніе Бога*., го-
воритъ профессоръ Ройсъ,«образуетъ въ своей совокупности
единое блестящее сознательное мгновеніе»—таковъ тотъ типъ ум-
ственнаго единства, который выдвигаютъ раціоналисты. Наоборотъ,
эмпирики довольствуются тѣмъ типомъ умственнаго единства, ко-
торый извѣстенъ людямъ изъ ихъ собственнаго опыта. Любая вещь
познается какимъ-нибудь субъектомъ только одновременно съ ка-
кой-нибудь другой вещью. Но субъекты познанія могутъ представ-
лять собой подъ конецъ несводимое множество; и величайшій изъ
нихъ можетъ не знать всего о любой вещи, ни даже мыслить то,
что онъ знаетъ, въ одно мгновеніе, заразъ: вѣдь онъ можетъ быть
подверженъ забывчивости. Какой бы типъ познанія, ни принять,
міръ мысленно будетъ вселенной, универсумомъ. Его части будутъ
соединены между собой познаніемъ, но въ одномъ случаѣ познаніе
будетъ абсолютно объединено, а въ другомъ элементы его будутъ
нанизаны другъ подлѣ друга.
Идея о единомъ мгновенномъ или вѣчномъ Субъектѣ познанія—
$ба прилагательныя означаютъ здѣсь одно и тоже—представляетъ
собой, какъ я сказалъ, великое интеллектуалистическое завоеваніе
нашего времени. Практически оно заняло мѣсто понятія «субстан-
ціи», которое такъ высоко ставили прежніе философы и которое
было такимъ цѣннымъ для нихъ орудіемъ монизированія бытія; Эта
универсальная субстанція, одна лишь существующая сама въ себѣ
и. отъ себя, представляющая собой опору для всѣхъ частныхъ
фактовъ опыта, являющихся только формой ея, пала подъ ударами
прагматической критики англійской школы. Теперь она разсматри-
ваніе српсерйоп оі’ 6-0(1, Хечѵ Іогк, 1Я97, с. 292.
93
Бается лишь, какъ названіе для того факта, что явленія, какъ
они'имѣютъ мѣсто въ опытѣ, даны намъ связными группами/ и
именно тѣми группами, какими мы—конечные субъекты—испыты-
ваемъ и мыслимъ ихъ. Эти формы. связи такія же составныя части
опыта, какъ и элементы, которые онѣ соединяютъ между собой, и
надо признать большимъ прагматическимъ успѣхомъ со стороны
новѣйшаго идеализма, что онъ сталъ разсматривать связь міра
такимъ непосредственнымъ образомъ, вмѣсто того, чтобъ выводить
его единство изъ загадочной „ингеренціи" частей его въ какомъ-то
скрывающемся за сценой опыта и непредставимомъ началѣ.
„Міръ есть Единое", такимъ образомъ, постоіьку, поскольку
мы .узнаемъ изъ опыта связность его, Единое іъ столькихъ отно-
шеніяхъ, сколько мы наблюдаемъ различныхъ типовъ соединенія.
Но онъ также и не есть Единое въ столькихъ отношеніяхъ, сколько
мы наблюдаемъ различныхъ типовъ разъединенія. Такимъ образомъ
мы можемъ указать и отдѣльно назвать тѣ случаи, въ которыхъ
сказывается единство и множество міра. Міръ не есть простой и
чистый универсумъ, но онъ не есть также простой и чистый муль-
тиверсумъ. Чтобъ точно распознать всѣ различныя формы его
Единства, требуется столько же различныхъ формъ и программъ
научнаго изслѣдованія.
Такимъ образомъ прагматическій вопросъ: „Какъ понять един-
ство міра? Какія получатся отъ признанія его практическія разли-
чія?" предохраняетъ насъ отъ лихорадочныхъ восторговъ по по-
воду него, какъ принципа возвышенности и превосходства, и да-
етъ намъ возможность погрузиться въ потокъ опыта съ холодной
и спокойной головой. Возможно, что мы въ дѣйствительности най-
демъ въ этомъ потокѣ гораздо больше связи и единства, чѣмъ мы
это теперь подозрѣваемъ, но принципы прагматизма не уполнома-
чиваютъ насъ настаивать заранѣе на абсолютномъ единствѣ въ
какомъ бы то ни было отношеніи.
Ясно и опредѣленно представить себѣ, чтб собственно озна-
чаетъ абсолютное единство, такъ трудно, что, вѣроятно, большин-
ство изъ васъ останется довольнымъ занятой мной осторожной и
трезвой точкой зрѣнія. Возможно, тѣмъ не менѣе, что среди васъ
находятся нѣкоторые радикальные монисты, которые не согласятся
94
на признаніе равныхъ правъ за единымъ и многимъ. Единства,
представляющее собой различныя степени и типы, единство, измѣ-
няющее намъ при встрѣчѣ съ непроводниками, единство, сказы-
вающееся лишь въ непрерывности перехода отъ одного пункта къ
другому, сосѣднему, и означающее во многихъ случаяхъ только
внѣшнюю связь сосѣдства, а не болѣе тѣсную внутреннюю связь,—
однимъ словомъ, единство сцѣпленія—все это должно представляться
вамъ продуктомъ половинчатости мысли. Единство въ вещахъ, ду-
маете вы, выше множества и, значитъ, оно должно быть болѣе
глубокой истиной, болѣе реальнымъ аспектомъ міра. Прагматиче-
ская точка зрѣнія, полагаете вы, изображаетъ намъ міръ не со-
вершенно раціональнымъ. Реальный міръ долженъ представлять
нѣкоторое безусловное единство бытія, нѣчто цѣльное, твердое, съ
взаимно связанными и переплетшимися частями. Только тогда
можемъ мы разсматривать міръ, какъ вполнѣ раціональный.
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что для многихъ индивидуальностей
эта ультрамонистическая точка зрѣнія имѣетъ большую цѣнность.
„Единая Жизнь, Единая Истина, Единая Любовь, Единое Начала,
Единое Благо, Единый Богъ"—я цитирую изъ одного христіан-
скаго летучаго листка, принесеннаго мнѣ сегодняшней почтой, —
нѣтъ сомнѣнія, что подобное исповѣданіе вѣры имѣетъ прагмати-
чески эмоціональное значеніе, и нѣтъ также сомнѣнія, что слово
„Единый* способствуетъ этому значенію, какъ и другія слова. Но
когда мы пытаемся ж понять умомъ, что собственно означаетъ это
изобиліе единства, мы снова вынуждены вернуться къ нашимъ
прагматическимъ опредѣленіямъ. Оно означаетъ или просто слово
Единый, т. е. чисто логическое, словесное единство, или же
всю совокупность опредѣленныхъ частныхъ соединеній и сцѣ-
пленій; или же, наконецъ, какую-нибудь форму соединенія, раз-
сматриваемую, какъ всеобъемлющая: единое происхожденіе, единую
цѣль, единаго субъекта познанія. Фактически, для тѣхъ, кто въ
наше время разсматриваетъ его интеллектуалистически, оно озна-
чаетъ всегда единаго субъекта познанія. Изъ единаго субъекта"
думаютъ они, вытекаютъ всѣ другія формы соединенія. Всѣ части
его міра связаны въ единую логически-эстетически-тѳлеологиче-
скую картину, являющуюся его вѣчнымъ сновидѣніемъ.
95
По мы совсѣмъ не въ.состояніи ясно представить себѣ картину
міра, какъ она рисуется абсолютному субъекту познанія. Поэтому
мы въ правѣ предположить, что то фасцинирующее вліяніе, кото-
рое несомнѣнно имѣетъ абсолютный монизмъ надъ нѣкоторыми ли-
цами и, которое онъ, вѣроятно, всегда будетъ имѣть—и покоится
не столько на логическихъ, сколько на мистическихъ основаніяхъ.
Чтобъ истолковать надлежащимъ образомъ абсолютный монизмъ,
надо быть мистикомъ. Исторія показываетъ, что обыкновенно —
хотя и не всегда—мистическія состоянія духа въ различныхъ ихъ
степеняхъ ведутъ къ монизму. Здѣсь не мѣсто заниматься изслѣ-
дованіемъ общей проблемы мистицизма, но чтобы объяснить, чтб
я имѣю въ виду, я приведу вамъ сгесіо одного мистика. Образцомъ
всѣхъ мистическихъ системъ является индусская философія Веданты,
а образцомъ ведантистскихъ проповѣдниковъ былъ покойный Свами
Вивекананда, посѣтившій нѣсколько лѣтъ назадъ нашу страну. Ме-
тодъ Ведантизма—это мистическій методъ. Здѣсь не разсуждаютъ,
но, пройдя извѣстную школу тренировки, видятъ, а, увидя, воз
вѣщаютъ истину. Вивекананда въ такихъ выраженіяхъ возвѣщалъ
эту. истину на одной изъ своихъ здѣшнихъ лекцій:
„Существуетъ ли еще какое-нибудь страданіе для того, кто уз-
ритъ это Единство во вселеннной, это Единство жизни, Единство
всѣхъ вещей?.. Дѣйствительной причиной всяческаго страданія
является это раздѣленіе между мужчиной и мужчиной, между мужчиной
и женщиной, между мужчиной и ребенкомъ, націей и націей, землеіі и
луной, луной и солнцемъ, атомомъ и атомомъ,—и Веданта говоритъ,
что это раздѣленіе не существуетъ, что оно недѣйствительно. Оно
только кажущееся, оно только на поверхности. Въ сердцѣ вещей
постоянно царитъ единство. Если вы взглянете во. внутрь вещей
то вы найдете это единство ме жду мужчиной и мужчиной, женщи-
нами и дѣтьми, расами и расами, между высокимъ и низкимъ, бо-
гатымъ и бѣднымъ, богами и людьми; всѣ они Одно, —даже и жи-
вотныя, если вы проникнете достаточно глубоко, и тотъ, кто. до-
стигъ этого познанія, для того нѣтъ больше иллюзіи и обмана...
Гдѣ существуетъ еще какой-нибудь обманъ для него? Что можетъ
обмануть его? Онъ знаетъ дѣйствительность «всякой вещи, онъ зна-
етъ секретъ всѣхъ вещей. Гдѣ имѣется еще., какое-нибудь, страда-
96
ніе для него? Чего онъ можетъ еще пожелать? Онъ вскрылъ ре-
альность всѣхъ вещей и прослѣдилъ ее до Господа, этого центра,
этого единства всѣхъ вещей, и это есть Вѣчное Блаженство, Вѣч-
ное Познаніе, Вѣчное Существованіе. Здѣсь нѣтъ ни смерти, ни
болѣзни, ни печали, ни страданія, ни недовольства... Въ Центрѣ,
въ сердцѣ реальности, некого оплакивать, не о комъ печалиться,
Онъ проникъ въ глубь всѣхъ вещей, въ Чистое Единое, Безфор-
менное, Безтѣлесное, Незапятнанное, Онъ, Познающій, Онъ, вели-
кій Поэтъ, Само-Существующій, Онъ, дающій всякому то, чтб онъ
заслуживаетъ".
Посмотрите, какой радикальный характеръ носитъ здѣсь мо-
низмъ. Раздѣленіе не просто преодолѣно Единымъ,—за нимъ не
признается существованія. „Многаго"—нѣтъ. Мы не части Еди-
наго; Оно не имѣетъ частей. И, такъ какъ въ извѣстномъ смыслѣ
мы существуетъ, то, значитъ, каждый изъ насъ есть Единое, не-
раздѣльное и цѣлое. Абсолютное Единое и Я, который есть это
Единое:—несомнѣнно, мы имѣетъ здѣсь передъ собой своего рода
религію, которая, разсматриваемая съ эмоціональной точки зрѣнія,
имѣетъ большую прагматическую цѣнность; она даетъ намъ—даже
въ избыткѣ—чувство полной увѣренности. Какъ говоритъ Свами
въ другомъ мѣстѣ:
„Когда человѣкъ узритъ самого себя, какъ Единое съ безко-
нечнымъ Бытіемъ вселенной, когда прекратится всякое раздѣленіе,
когда всѣ мужчины, всѣ женщины, всѣ ангелы, всѣ боги, всѣ жи-
вотныя, всѣ растенія, вся вселенная, сольются въ это единство,
тогда исчезнетъ всякій страхъ. Кого бояться? Развѣ я могу на-
нести ударъ самому себѣ? Развѣ я могу убить самого себя? Развѣ
я могу причинить вредъ самому себѣ? Развѣ вы боитесь самихъ
себя?—Тогда исчезнетъ всякая печаль. Что можетъ причинить
мнѣ печаль? Вѣдь я Единственное Существо въ мірѣ.- Тогда ис-
чезнетъ всякая зависть. Кому завидовать? Самому себѣ?—Тогда
исчезнутъ всѣ дурныя чувства. Противъ кого буду я питать эти
дурныя чувства? Противъ самого себя? Вѣдь никого нѣтъ во все-
ленной, кромѣ меня... Убейте это раздѣленіе, убейте это суевѣріе,
будто есть многое. „Тотъ, кто въ этомъ мірѣ многаго видитъ Еди-
ное; тотъ, кто въ этой массѣ нечувствующаго видитъ это Единое
7
97
Чувствующее Существо; тотъ, кто въ этомъ міръ тѣней схваты
в.аеіъ эту Реальность,—его удѣломъ будетъ вѣчный миръ, и ни-
кого другого, и никого другого".
Эта монистическая музыка плѣняетъ болѣе или менѣе каждаго
изъ насъ: она возвышаетъ духъ и ободряетъ его. Всѣ мы носимъ
въ себѣ зародышъ мистицизма. И когда наши идеалисты приво-
дятъ свои аргументы въ пользу Абсолютнаго и говорятъ, что до-
пущеніе малѣйшаго единенія въ какомъ-нибудь пунктѣ влечетъ за
собой логически абсолютное Единство и что такимъ же образомъ
допущеніе малѣйшаго раздѣленія влечетъ за собой полное и не-
поправимое разъединеніе,—я не могу не предположить, что бро-
сающіеся въ глаза слабые пункты ихъ аргументаціи защищены
отъ ихъ же собственной критики мистическимъ чувствомъ, для ко-
тораго абсолютное Единство—логично оно или нѣтъ—должно, во
что бы то ни стало, быть какимъ-нибудь образомъ истинно. Мо-
ральное раздѣленіе во всякомъ случаѣ преодолѣвается единствомъ.
Любовная страсть представляетъ намъ _ мистическій зародышъ того,
чѣмъ можетъ быть полное единство всей чувствующей жизни.
Этотъ мистическій зародышъ пробуждается въ насъ, когда мы слы-
шимъ монистическія утвержденія, онъ именно заставляетъ насъ
признавать ихъ силу и авторитетъ, отводя логическимъ соображе-
ніямъ второе мѣсто.
Теперь я не буду больше останавливаться на этой религіозной
и моральной сторонѣ вопроса. На послѣдней лекціи я сумѣю вы-
сказаться объ этомъ обстоятельнѣе.
Оставимъ поэтому на время въ сторонѣ соображенія о возмож-
номъ значеніи и авторитетѣ мистической точки зрѣнія. Будемъ
разсматривать проблему о Единомъ и Многомъ исключительно съ
логической ея стороны; мы ясно видимъ, какую позицію занимаетъ
здѣсь прагматизмъ. Исходя изъ своего критерія практическихъ
различій, вытекающихъ изъ разныхъ теорій, онъ долженъ одина-
ково отвергнуть какъ абсолютный монизмъ, такъ и абсолютный
плюрализмъ. Міръ есть Единое ровно постольку, поскольку части
его соединены между собой какой-нибудь опредѣленной формой
связи. Міръ есть многое ровно постольку, поскольку мы не въ со-
стояніи указать какой-нибудь опредѣленной формы связи. II наконецъ,
98
ойъ становится все болѣе и болѣе объединеннымъ, благодаря тѣмъ си-
стемамъ связей,которыя одна за другой создаетъ человѣческая энергія.
На ряду съ извѣстной намъ вселенной мы можемъ вообразить
себѣ другіе міры, въ которыхъ будутъ осуществлены самыя раз-
личныя степени и типы объединенія. Низшей ступенью здѣсь былъ
бы міръ чистаго вмѣстѣ (лѵ і і Ь. и е 8 8), части котораго были бы
соединены между собой лишь союзомъ „и“. Подобный міръ мы
собственно и имѣемъ въ совокупности нашихъ различныхъ внут-
реннихъ жизней. Пространства и времена вашей фантазіи, пред-
меты и событія вашихъ грезъ наяву не только болѣе или менѣе не
связаны между собой, но и не имѣютъ ровно никакого отношенія
къ подобнымъ же переживаніямъ какого-нибудь другого человѣка.
У насъ, находящихся здѣсь теперь, наши различныя мечтанія
протекаютъ параллельно, не пересѣкаясь между собой и не воз-
дѣйствуя другъ на друга. Они существуютъ другъ подлѣ друга, не
связанныя ни общимъ вмѣстилищемъ ни какимъ-нибудь общимъ
порядкомъ; они представляютъ собой полнѣйшее приближеніе къ
идеѣ абсолютнаго „множества", какое только мы можемъ себѣ
вообразитъ. Мы даже не можемъ представить себѣ основанія, по-
чему ихъ должно было бы мыслить вмѣстѣ, а если бы ихъ и
мыслили вмѣстѣ, то еще труднѣе было бы представить ихъ себѣ,
какъ одно систематическое і цѣлое.
Но прибавьте сюда наши ощущенія и тѣлесныя движенія, и
связь сразу подымается на гораздо высшую ступень. Все, чтб мы
видимъ и слышимъ, все, чтб мы дѣлаемъ, заключено во вмѣстили-
щахъ времени и пространства, въ которыхъ каждое происшествіе
имѣетъ свое время и мѣсто. Изъ этихъ ощущеній и движеній
образуются „вещи", они группируются въ „роды" и могутъ быть
классифицированы. Но мы можемъ вообразить себѣ такой міръ ве-
щей и родовъ, въ которомъ не существуютъ столь хорошо зна-
комыя и привычныя намъ причинныя взаимодѣйствія. Въ этомъ
мірѣ всякая вещь относилась бы пассивно къ любой другой вещи
и не распространяла бы ея дѣйствія. Или мы можемъ вообразить
себѣ, что передавались бы грубыя механическія дѣйствія, но не
химическія. Подобные міры были бы гораздо менѣе объединенными,
чѣмъ нашъ міръ.—Далѣе можно вообразить себѣ міры, въ которыхъ
имѣли бы мѣсто рѣшительно всякія физико-химическія взаимодѣй-
ствія, но не было бы психикъ; или, гдѣ были бы психики, но
отдѣльныя, индивидуальныя, и не было бы соціальной жизни; или
гдѣ соціальная жизнь не шла бы дальше связи знакомства, и не
было бы любви; или, гдѣ была бы любовь, но не было бы обы-
чаевъ и учрежденій, которыя систематизируютъ ее. Ни одинъ изъ
этихъ типовъ вселенной не представляетъ собой чего-то абсолютно
несвязаннаго и ирраціональнаго, хотя, разсматриваемый съ выс-
шихъ ступеней, они могутъ казаться чѣмъ-то низшимъ. Если бы,
напримѣръ, наши психики могли быть когда-нибудь объединены
„телепатической “ связью, такъ что каждый зналъ бы непосред-
ственно—или могъ бы при опредѣленныхъ условіяхъ непосред-
ственно знать—что думаетъ и чувствуетъ другой, то нашъ тепе-
решній міръ показался бы существамъ этого телепатическаго міра
находящимся на низшей ступени.
Прошлое во всей своей безконечности открыто для нашихъ до-
гадокъ. Поэтому, глядя на разнообразные типы связи, имѣющіеся
въ нашемъ настоящемъ мірѣ, мы въ правѣ спросить, не образо-
вались ли они, можетъ быть, послѣдовательно одинъ за другимъ,
такъ, какъ на нашихъ глазахъ подъ давленіемъ человѣческихъ
потребностей постепенно образуются человѣческія системы. Будь
подобная гипотеза правомѣрна, то абсолютнаго единства надо
было бы скорѣе ожидать въ концѣ вещей, а не въ началѣ ихъ.
Иначе говоря, понятіе „ Абсолютнаго “ надо было бы замѣнить по-
нятіемъ „Окончательнаго" /„Ційшаіе"). Оба эти понятія имѣли
бы одно и то же содержаніе—именно максимумъ объединенности—
но ихъ хронологическое отношеніе было бы обратнымъ *).
Послѣ этого прагматическаго анализа идеи о единствѣ міра вы
должны понять, почему я сказалъ на второй лекціи—заимствуя
это выраженіе у моего друга Папини—что прагматизмъ всѣ наши
теоріи дѣлаетъ менѣе тугими. Обыкновенно единство міра ут-
верждалось абстрактно и такимъ образомъ, точно тотъ, кто усом-
нился бы въ этомъ, долженъ быть круглымъ идіотомъ. Монисты
х) Объ „Окончательномъ" см. очеркъ Шиллера „Асѣіѵіѣу апсі 8иЪ-
81апсе“ въ его книгѣ Дішпапізш", с. 204.
100
всегда обнаруживали бурный и неистовый темпераментъ,—неисто-
вый временами почти до судорогъ; а подобное ревнивое отношеніе къ
своимъ взглядамъ не допускаетъ логическаго анализа и проведенія
различій. Въ частности теорія Абсолютнаго разсматривалась, словно
какой-то членъ символа вѣры, и утверждалась съ чисто догмати-
ческой исключительностью, Все-Единое, первое въ порядкѣ бытія
и мышленія, логически необходимое, объединяющее всѣ другія,
меньшія вещи связью взаимной необходимости,—можетъ ли по-
добное Все-Единое сколько-нибудь смягчиться въ своей внутренней
твердости? Малѣйшій намекъ на плюрализмъ, ничтожнѣйшая по-
пытка какой-нибудь изъ частей Все-Единаго освободиться отъ
контроля цѣлаго, разрушили бы его единство. Абсолютное един-
ство не до-б-ускаетъ степеней. Вѣдь нелѣпо было бы говорить объ
абсолютной чистотѣ стакана воды, въ которомъ содержался бы
одинъ крохотный холерный вибріонъ. Даже минимальнѣйшая неза-
висимость какой-нибудь минимальнѣйшей части была бы такъ же ги-
бельна для Абсолютнаго, какъ холерный вибріонъ въ нашемъ при-
мѣрѣ со стаканомъ воды.
Плюрализмъ, наоборотъ, не обнаруживаетъ подобнаго догма-
тизма и ригоризма. Признайте только какое-нибудь раздѣленіе
между вещами, допустите хоть искорку независимости, хоть чу-
точку простора для частей, хоть ничтожнѣйшую дозу реальной но-
визны и случая—и плюрализмъ уже удовлетворенъ и готовъ вамъ
уступить какую угодно мѣру дѣйствительнаго единства. Съ точки
зрѣнія плюрализма вопросъ о размѣрахъ единства въ вещахъ мо-
жетъ быть рѣшенъ лишь эмпирически. Размѣры эти могутъ быть
огромными, колоссальными; абсолютный же монизмъ терпитъ кру-
шеніе, разъ, наряду со всѣмъ этимъ единствомъ, вы признаете
хоть малѣйшее количество, хоть крошечный зачатокъ или ничтож-
нѣйшіе слѣды не „преодолѣннаго “ раздѣленія.
Прагматизмъ, не предрѣшая эмпирическаго отвѣта на вопросъ
объ окончательномъ итогѣ единства и раздѣленія въ вещахъ, дол-
женъ, разумѣется, стать на плюралистическую точку зрѣнія. Онъ
признаетъ возможнымъ, что когда-нибудь наиболѣе пріемлемой изъ
всѣхъ.гипотезъ можетъ оказаться даже гипотеза о полномъ един-
ствѣ вещей съ единымъ субъектомъ познанія, единымъ происхож-
101
деніемъ, гипотеза о вселенной, связанной п скрѣпленной во все-
возможныхъ отношеніяхъ. Но пока должно честно и открыто при-
нять противоположную гипотезу о мірѣ, все еще не совершенно
объединенномъ и, можетъ быть, обреченномъ навсегда оставаться
таковымъ. Это и есть ученіе плюрализма. Такъ какъ абсолютный
монизмъ не разрѣшаетъ даже разсматривать его серьезно и съ са-
маго начала ставитъ на немъ клеймо ирраціональности, то ясно,
что прагматизмъ долженъ отвернуться отъ абсолютнаго монизма и
вступить на болѣе эмпирическую тропу плюрализма.
Это приводитъ насъ къ міру обыкновеннаго здраваго смысла
(соттоп-зепзе лѵогН), въ которомъ мы застаемъ вещи отчасти
соединенными, отчасти разъединенными. Но что собственно озна-
чаютъ съ прагматической точки зрѣнія эти слова: „вещи“ и ихъ
„связи"? Въ ближайшей лекціи я попытаюсь примѣнить прагма-
тическій методъ къ стадіи философскаго мышленія, извѣстной подъ
именемъ Здраваго Смысла.
102
5-ая ЛЕКЦІЯ.
ПРАГМАТИЗМЪ И ЗДРАВЫЙ СМЫСЛЪ.
Единство міра, какъ его обыкновенно понимаютъ, представляетъ
собой возвышенный, но лишенный всякаго содержанія, принципъ.
Въ послѣдней лекціи мы рѣшили оставить въ сторонѣ этотъ спо-
собъ разсмотрѣнія вещей и обратиться къ изученію спеціальныхъ
видовъ единства, какъ они обнаруживаются въ мірѣ. Мы нашли,
что наряду со многими видами соединенія существуютъ многочис-
ленные и столь же реальные виды раздѣленія. „Насколько дѣйст-
вителенъ я?“ - вотъ тотъ вопросъ, который задаетъ намъ теперь
любой видъ соединенія и раздѣленія: поэтому, въ качествѣ хоро-
шихъ прагматистовъ, мы должны обратиться къ опыту, къ „фак-
тамъ".
Понятіе объ абсолютномъ единствѣ при этомъ остается,—но
только въ качествѣ гипотезы,—и въ настоящее время эта гипотеза
сводится къ идеѣ о всевѣдущемъ субъектѣ познанія, для котораго
всѣ безъ исключенія вещи образуютъ одинъ фактъ, одно система-
тическое цѣлое. Но этотъ субъектъ познанія можно представлять
себѣ или какъ Абсолютное или какъ Окончательное. Этой гипо-
тезѣ въ обѣихъ ея формахъ можно съ полнымъ правомъ противо-
ставить другую гипотезу, согласно которой даже въ обширнѣйшей
области знанія, какая когда-либо была или будетъ, содержится
извѣстная доля невѣдѣнія: кое-что можетъ все-таки не быть за-
хваченнымъ неводомъ познанія.
Это и есть гипотеза поэтическаго плюрализма, которую мо-
нисты считаютъ столь нелѣпой. Пока факты не принесутъ съ собой
окончательнаго рѣшенія, мы должны относиться къ этой гипотезѣ
103
съ тѣмъ же вниманіемъ, что и къ ученію поэтическаго монизма
Гакимъ образомъ оказывается, что прагматизмъ, выступавшій въ
началѣ только въ качествѣ метода, заставляетъ насъ относиться
дружелюбно къ плюралистической точкѣ зрѣнія. Можетъ оказаться,
что нѣкоторыя части міра настолько слабо связаны съ нѣкоторыми
другими частями его, что все соединеніе заключается здѣсь лишь
въ связующемъ ги“. Онѣ могутъ даже приходить и уходить, не
внося этимъ никакихъ нарушеній и внутреннихъ ^измѣненій въ
состояніи тѣхъ другихъ частей. Прагматизмъ не можетъ не под-
вергнуть серьезному анализу эту плюралистическую точку зрѣ-
нія на міръ, какъ на итогъ простого сложенія. Но эта точка
зрѣнія ведетъ насъ къ дальнѣйшей гипотезѣ, что нашъ дѣйстви-
тельный міръ—вопреки утвержденіямъ монистовъ—не завершенъ
„отъ вѣка", а, наоборотъ, вѣчно незавершенъ и что въ немъ всегда
возможны какъ пріобрѣтенія, такъ и потери.
Въ одномъ отношеніи міръ во всякомъ случаѣ незаконченъ,—
и это ни въ комъ не можетъ вызывать сомнѣній. Уже одинъ тотъ
фактъ, что мы дебатируемъ этотъ вопросъ, показываетъ, что наше
знаніе не закончено въ настоящее время и что въ этой области
возможны дальнѣйшія пріобрѣтенія. Міръ—поскольку рѣчь идетъ
о содержащемся въ немъ знаніи — подверженъ настоящему измѣ-
ненію и росту. Нѣкоторыя общія замѣчанія насчетъ того способа,
какимъ пополняется и завершается наше знаніе — если только
оно вообще завершается—дадутъ намъ удобный поводъ перейти къ
собственной темѣ этой лекціи, именно къ вопросу о „Здравомъ
Смыслѣ".
Замѣтимъ прежде сего, что наши знанія растутъ на подобіе
пятенъ на какой-нибудь ткани. Эти пятна могутъ быть большей
или меньшей величины, но никогда новое знаніе не захваты-
ваетъ всей площади нашей психики: нѣкоторыя прежнія знанія
остаются такими, какими они были и раньше. Такъ напримѣръ, въ
настоящее время находится въ процессѣ роста ваше знаніе праг-
матизма, Впослѣдствіи ростъ его можетъ повлечь за собой значи-
тельныя измѣненія въ тѣхъ взглядахъ, которые вы прежде считали
истинными. Но подобныя измѣненія совершаются постепенно. Возь-
мемъ ближайшій примѣръ, мой теперешній рядъ лекцій. Онѣ прежде
104
всего даютъ вамъ, вѣроятно, нѣкоторое количество новыхъ свѣдѣ-
ній, нѣсколько новыхъ дефиницій, различеній, точекъ зрѣнія. Но
въ то самое время, какъ прибавляются эти спеціальныя понятія,
вся остальная масса вашего знанія остается неподвижной, и
только постепенно вы начнете приспособлять свои прежнія мнѣ-
нія къ тѣмъ новымъ взглядамъ, которые я пытаюсь сообщить вамъ,
и начнете такимъ образомъ до нѣкоторой степени измѣнять ихъ.
Вы слушаете меня теперь, я предполагаю, съ извѣстнымъ благо-
пріятнымъ предубѣжденіемъ насчетъ моей философской компетент-
ности, и это предубѣжденіе вліяетъ на ваше отношеніе ко всему
сказанному мной. Но если бы я вдругъ прервалъ лекцію и затя-
нулъ бы звучнымъ баритономъ пѣсенку: „Мы не хотимъ возвра-
щаться домой до утра“, то не просто новый фактъ прибавился бы
къ запасу вашихъ свѣдѣній. Этотъ фактъ заставилъ бы васъ измѣ-
нить свое мнѣніе обо мнѣ, чтб, можетъ быть, повлекло бы за собой
измѣненіе вашего взгляда на прагматическую философію и вообще
повело бы за собой нѣкоторыя перемѣны въ вашихъ понятіяхъ.
Въ подобныхъ случаяхъ умъ нашъ разрывается — и иногда это
чувствуется очень болѣзненно—между старыми своими вѣрованіями
и новыми, приносимыми опытомъ, фактами.
Умъ нашъ растетъ такимъ образомъ на подобіе пятенъ, кото-
рыя. какъ и масляныя пятна, имѣютъ тенденцію раскидываться
и распространяться. Но мы стараемся задерживать, насколько
только возможно, это распространеніе: мы оставляемъ неизмѣннымъ
такое количество нашего стараго знанія, такую массу нашихъ преж-
нихъ убѣжденій и предразсудковъ, какую только можно. Мы охот-
нѣе починяемъ и кладемъ заплаты, чѣмъ пріобрѣтаемъ новое.
Новое просачивается, оставляетъ пятна на старомъ запасѣ взгля-
довъ,—въ свою очередь, однако, окрашиваясь имъ. Наше прошлое
не только воспринимаетъ, но и переработываетъ. И въ томъ новомъ
состояніи равновѣсія, къ которому приводитъ каждый шагъ впередъ
на пути познанія, только въ рѣдкихъ случаяхъ новый фактъ при-
соединяется въ своемъ сыромъ видѣ. Большей частью онъ подается,
если можно такъ выразиться, подъ соусомъ стараго.
Такимъ образомъ новыя истины являются какъ бы равнодѣй-
ствующими новыхъ опытовъ и старыхъ истинъ, взятыхъ въ ихъ
105
взаимодѣйствіи. Наблюдая это въ происходящихъ теперь на нашихъ
глазахъ измѣненіяхъ взглядовъ, мы не имѣемъ основаній полагать,
что это происходило когда-нибудь иначе. Отсюда слѣдуетъ, что
при всѣхъ перемѣнахъ, происшедшихъ во мнѣніяхъ людей, въ нихъ
могли сохраниться весьма древніе способы мышленія. Возможно,
что самые первобытные методы мышленія еще не совсѣмъ истреб-
лены. Подобно нашимъ пяти пальцамъ, нашему рудиментарному
хвостовому отростку или другимъ нашимъ видовымъ особенностямъ,
они могли остаться неистребимыми слѣдами, оставленными исторіей
человѣческаго племени. Наши предки могли въ извѣстные моменты
случайно напасть на такіе методы мышленія, до которыхъ они,
вѣроятно, никогда бы не додумались путемъ логическаго мышленія.
Но разъ это было сдѣлано, разъ фактъ произошелъ, наслѣдствен-
ность вступила въ свои права. Когда мы начинаемъ какую-нибудь
музыкальную вещь въ извѣстномъ ключѣ, то этого ключа нужно
держаться до конца. Мы можемъ затѣвать какія угодно измѣненія
въ своемъ домѣ, но основной планъ перваго архитектора остается.
Мы можемъ произвести большія перемѣны, но не можемъ превра-
тить готической церкви въ дорическій храмъ. Мы можемъ безъ
конца прополаскивать бутылку, но мы не въ состояніи вывести
запаха лекарства или водки, наполнявшихъ ее прежде.
И вотъ я утверждаю, что наши основные методы мы-
шленія о вещахъ - это сдѣланныя весьма далекими предками от-
крытія, сумѣвшія сохраниться на протяженіи опыта всего по-
слѣдующаго времени. Они образуютъ одинъ великій періодъ, одну
великую стадію равновѣсія въ развитіи человѣческаго духа, стадію
здраваго смысла. Всѣ другія стадіи развились на основѣ этой пер-
вичной, но имъ никогда не удалось окончательно устранить ее.
Разсмотримъ сперва стадію здраваго смысла такъ, какъ если бы
она была послѣднимъ этапомъ въ исторіи человѣческой мысли.
Когда мы въ практической жизни говоримъ о комъ-нибудь, что
у него здравый смыслъ, то мы имѣемъ въ виду, что у него здра-
выя сужденія, что онъ далекъ отъ всякихъ эксцентричностей, что
у него, выражаясь простонародно, природная смекалка. Въ фило-
софіи это означаетъ нѣчто совсѣмъ иное, а именно оперированіе
извѣстными логическими формами, извѣстными умственными кате-
106
горіями. Если бы мы были омарами или пчелами, то возможно,
что/ подъ вліяніемъ другой организаціи, мы выработали бы и со-
всѣмъ другіе способы обработки нашихъ переживаній. Возможно
даже (мы не въ правѣ отрицать этого догматически), что эти иныя
категоріи, которыхъ мы даже не въ состояніи вообразить себѣ въ
настоящее время,—оказались бы столь же пригодными для логи-
ческаго формированія нашего опыта, какъ и тѣ, которыми мы
фактически пользуемся.
Если кто-нибудь находитъ это парадоксальнымъ, то пусть онъ
подумаетъ объ аналитической геометріи. Геометрическія фигуры,
опредѣлявшіяся Эвклидомъ на основаніи ихъ внутреннихъ соотно-
шеній, Декартомъ опредѣлялись съ помощью отношеній между ихъ
точками и нѣкоторой сторонней системой координатъ. Результатомъ
былъ совершенно иной и несравненно болѣе могучій методъ анализа
кривыхъ. Всѣ наши понятія представляютъ собой то, чтб нѣмцы
называютъ Сепктіѣіеі, т. е. вспомогательныя средства, съ помощью
которыхъ мы логически обрабатываемъ факты. Мы не получаемъ
опыта въ видѣ готоваго фабриката съ опредѣленной этикеткой и
штемпелемъ; мы должны сперва открыть, чтб онъ такое. Кантъ
говоритъ, что прежде всего онъ представляетъ собой,, еіп ѲѳѵпіЫ
(іег ЕгзсЬеіппп^еп", „еіпе Шіарзосііе <іег АѴайтнЬтш^еп",
пеструю массу, которую мы должны объединить съ помощью раз-
судка. Прежде всего мы обыкновенно образуемъ нѣкоторую логи-
чески классифицированную, расчлененную и связанную систему
понятій, чтобъ затѣмъ пользоваться ей, какъ счетоводной книгой
въ которой мы ведемъ счетъ своихъ чувственныхъ впечатлѣній.
Разъ каждое впечатлѣніе отнесено къ нѣкоторому пункту въ этой
системѣ понятій, то оно тѣмъ самимъ и „понято". Понятіе о па-
раллельныхъ „многообразіяхъ элементы которыхъ находятся между
собой въ двусторонне „однозначномъ" отношеніи, оказалось въ настоя-
щее время столь полезнымъ въ математикѣ и въ логикѣ, что оно все бо-
лѣе и болѣе вытѣсняетъ прежнія классификаціонныя концепціи. Суще-
ствуетъ много подобныхъ системъ понятій, и представляемое чувствами
многообразіе есть также такая система. Установите только какое-ни-
будь двусторонне однозначное отношеніе между вашими чувственными
впечатлѣніями и понятіями: поскольку вы успѣете въ этомъ, по-
107
стольку вы раціонализируете свои впечатлѣнія. Но, разумѣется, вы
можете раціонализировать ихъ, прибѣгая къ различнымъ системамъ
концепцій.
Здравый смыслъ издавна для процесса этой раціонализаціи
прибѣгаетъ къ помощи ряда понятій, главнѣйшія изъ которыхъ
суть:
Вещь.
Тождество и различіе.
Роды.
Духи-
Тѣла.
Одно время.
Одно пространство.
Субъекты и аттрибуты.
Причинное дѣйствіе.
Міръ вымысла.
Дѣйствительность.
Мы такъ сроднились съ порядкомъ, который вводятъ эти по-
нятія въ стихійную игру (^еайіег—погоду) нашихъ воспріятій,
что мы съ трудомъ можемъ представить себѣ, какъ мало правильны
и регулярны сами по себѣ эти воспріятія. Слово погода здѣсь очень
кстати. Въ Бостонѣ, напримѣръ, не наблюдается никакой правиль-
ности въ смѣнѣ погоды. Единственный законъ, пожалуй, тотъ, что,
если вы два дня сряду имѣли одну и ту же погоду, то на третій
можно ожидать съ вѣроятностью—но не съ достовѣрностью—иную
погоду. Такимъ образомъ нашъ опытъ насчетъ бостонской погоды
это нѣчто несвязанное между собой, хаотическое. Температура, вѣ-
теръ, дождь, солнце—все это можетъ мѣняться три раза на день.
Но вашингтонское метеорологическое бюро раціонализируетъ этотъ
безпорядокъ, разсматривая каждую фазу бостонской погоды, какъ
эпизодъ нѣкотораго цѣлаго. Оно указываетъ ей ея опредѣленное
мѣсто и время въ ходѣ континентальнаго циклона, въ исторіи ко-
тораго всѣ мѣстныя перемѣны связаны въ одинъ рядъ, точно на-
низанные на одну нить бусы.
Мы можемъ почти навѣрное утверждать, что маленькія дѣти и
низшія животныя такъ же относятся ко всѣмъ своимъ пережива-
108
ніямъ, какъ необразованный бостонецъ къ своей погодѣ. Они
имѣютъ не больше представленія о времени и пространствѣ, какъ
о вмѣстилищахъ міра, или о постоянномъ субъектѣ съ измѣняю-
щимися предикатами, или о причинахъ, родахъ, мысляхъ, вещахъ,
чѣмъ простой народъ о континентальныхъ циклонахъ. У ребенка
выпадаетъ изъ рукъ хлопушка, но ребенокъ не слѣдитъ за ней.
Для него она „ушла“, исчезла, какъ исчезаетъ пламя потухшей
свѣчи; и она возвращается обратно, когда ее вложатъ ему въ
руки, какъ возвращается пламя, когда сызнова зажигаютъ свѣчу.
Ребенку, очевидно, и въ голову не приходитъ мысль разсматри-
вать игрушку, какъ „вещь“, которую можно интерполировать между
ея послѣдовательными появленіями. То же самое мы наблюдаемъ
и на собакахъ. О нихъ можно сказать: съ глазъ долой, изъ сердца
прочь. Онѣ, очевидно, не имѣютъ никакой общей тенденціи интер-
полировать вещей. Позвольте мнѣ процитировать отрывокъ изъ
книги моего коллеги Сантаяны:
„Когда собака, обнюхивая все кругомъ съ довольнымъ видомъ,
увидитъ своего хозяина возвращающимся послѣ долгаго отсутствія...,
то бѣдное животное не спрашиваетъ о причинахъ, почему хозяинъ
ушелъ, почему онъ вернулся обратно, почему его должно любить.
Все это величайшая тайна, и обо всемъ этомъ собака совсѣмъ не
думаетъ. Такого рода опытъ имѣетъ въ себѣ много разнообразія,
сценическаго движенія и извѣстный жизненный ритмъ. Его можно
передавать диѳирамбическими стихами. Онъ весь направляется
порывами вдохновенія; каждое событіе въ немъ носитъ провиден-
ціальный характеръ, каждый поступокъ непредумышленъ, Въ немъ
идутъ бокъ-б-бокъ абсолютная свобода и абсолютная безпомощ-
ность: существованіе здѣсь цѣликомъ зависитъ отъ Божьей милости,
но неисповѣдимый и таинственный механизмъ ея неразличимъ отъ
самого этого существованія... [Но] дѣйствующія лица даже и этой
плохо связанной драмы имѣютъ свои выходы и уходы; и реплики
ихъ могутъ быть постепенно разгаданы существомъ, способнымъ
сосредоточить свое вниманіе и удержать въ памяти порядокъ
событій... По мѣрѣ роста этого пониманія ростетъ и связь каждаго
момента опыта съ послѣдующими моментами, о которыхъ онъ
какъ бы пророчески говоритъ намъ. Никакое чувство не можетъ
109
теперь вполнѣ захватить духа, такъ какъ ни у одного изъ нихъ
не скрыты цѣликомъ причины и слѣдствія. Никакое событіе не
можетъ также вывести духа изъ равновѣсія, такъ какъ онъ гля-
дитъ дальше. Можно придумать средства, чтобъ выйти даже изъ
затруднительнѣйшаго положенія; и въ то время, какъ прежде любой
моментъ былъ полонъ только случайностей и неожиданностей,
теперь онъ даетъ возможность извлекать уроки изъ прошлаго и
подсказываетъ намъ, въ чемъ состоитъ планъ цѣлагох)
Еще и въ настоящее время наука и философія усиленно рабо-
таютъ надъ тѣмъ, чтобъ отдѣлить въ нашемъ опытѣ вымыселъ
отъ дѣйствительности. Въ первобытныя же времена въ этомъ на-
правленіи дѣлались только первые шаги, проводились только
самыя первоначальныя различенія. Люди вѣрили во все, чтб имъ
представлялось живо и ярко; ихъ грезы смѣшивались съ. ихъ
дѣйствительностью въ одинъ запутанный клубокъ. Здѣсь необхо-
димы категоріи „вещи" и „мысли"; нѣкоторыя свои переживанія
мы называемъ теперь не реальностями, а только „мыслями". Среди
перечисленныхъ выше категорій нѣтъ ни одной, о которой мы не
можемъ себѣ представить, что она возникла исторически и только
постепенно распространилась.
То одно время, въ которое всѣ мы вѣримъ и въ которомъ
каждое событіе имѣетъ свою опредѣленную дату, то одно простран-
ство, въ которомъ имѣетъ свое мѣсто каждая вещь,—эти абстракт-
ныя понятія незамѣнимы для объединенія міра. Но въ своей за-
конченной формѣ понятій какъ отличны и далеки они отъ несвяз-
ныхъ,, неупорядоченныхъ переживаній пространства и времени
первобытныхъ людей! Все, чтб происходитъ, приноситъ съ собой
свою особую длительность и протяженность, которыя, точно кай-
мой, окружены нѣкоторымъ неопредѣленнымъ „больше", переходя-
щимъ въ длительность и протяженность ближайшей появляющейся
вещи. Но мы скоро теряемъ изъ виду всѣ наши опредѣленныя
грани; и не только наши дѣти не умѣютъ ; различить вчерашняго
дня отъ позавчерашняго, такъ что прошлое сбивается для нихъ
въ одинъ комокъ,—но и сами мы, взрослые, испытываемъ это,
х) яТ1іе Ьііе оГ Кеазоп: Веазоп іп Сотпіоп 8епзеа 1905, с. 59,
110
когда имѣемъ дѣло съ большими промежутками времени. То же
самое происходитъ и въ случаѣ съ пространствомъ. На картѣ я
могу превосходно разобрать отношеніе Лондона, Константинополя
и Пекина къ мѣсту моего нахожденія; въ дѣйствительности же я
совсѣмъ не въ состояніи чувствовать тѣхъ фактовъ, которые
символизируетъ географическая карта. Всѣ направленія и раз-
стоянія становятся неясными, смутными, перепутанными. Косми-
ческое пространство и космическое время отнюдь не апріорныя
формы созерцанія, какъ это утверждалъ Кантъ, они такія же
искусственныя построенія, какія мы наблюдаемъ въ любой наукѣ.
Огромное большинство людей совсѣмъ и не пользуется этими поня-
тіями, а живетъ во многихъ, проникающихъ другъ въ друга и
перекрещивающихся между собой, временахъ и пространствахъ.
Постоянная „вещь"; „та же самая" вещь и ея различныя
„явленія" и „измѣненія"; различные „роды" вещей; вещь, какъ
„субъектъ", по отношенію къ которому „родъ" является „преди-
катомъ"—все это понятія, съ помощью которыхъ мы вносимъ
порядокъ въ запутанное чувственное многообразіе, въ потокъ
нашего непосредственнаго опыта. И въ концѣ концовъ человѣкъ
съ помощью этихъ логическихъ инструментовъ вводитъ порядокъ
только въ незначительнѣйшую часть своего опыта. Изъ всѣхъ
нихъ наши отдаленнѣйшіе предки пользовались, вѣроятно—и то
самымъ неопредѣленнымъ и неточнымъ образомъ—только поня-
тіемъ: „опять то же самое". Но еслибы ихъ спросить, думаютъ ли
они, что „то же самое “—это „вещь", которая существовала и въ
тотъ промежутокъ, времени, когда она не была видима, то они,
вѣроятно, очутились бы въ затруднительномъ положеніи и отвѣ-
тили бы, что они никогда не задавали себѣ этого вопроса и не
разсматривали дѣла съ этой точки зрѣнія.
Роды и тождество родовъ—какими могучими логическими ору-
діями, помогающими намъ оріентироваться въ мірѣ многаго,
являются для насъ эти понятія! Вѣдь можно представить себѣ
господство многаго въ абсолютномъ смыслѣ. Всѣ опыты могли бы
быть единичными происшествіями, изъ которыхъ ни одно не
повторялось бы дважды. Въ подобномъ мірѣ не было бы мѣста
для логики, ибо единственныя орудія логики—это роды и тожде-
111
ство родовъ. Но разъ мы знаемъ, что все, принадлежащее къ
нѣкоторому роду, принадлежитъ также и къ роду этого рода, мы
можемъ двигаться по свѣту, точно на насъ семимильные сапоги.
Животныя, навѣрное, никогда не пользуются этими абстракціями, а
образованные люди пользуются ими въ разнообразнѣйшихъ сте-
пеняхъ.
Понятіе о причинномъ дѣйствіи,—древнѣйшее и, такъ сказать,
допотопное понятіе, ибо мы находимъ у первобытныхъ людей
вѣру въ то, что почти все имѣетъ нѣкоторое значеніе и можетъ
оказывать извѣстное дѣйствіе. Изслѣдованіе болѣе опредѣленныхъ
формъ дѣйствія возникло, повидимому, изъ вопроса: „кто или что
является виновникомъ?", именно виновникомъ какой-нибудь болѣзни,
непріятности, несчастія. Изъ этого пункта, какъ изъ центра, рас-
пространилось изслѣдованіе различныхъ видовъ причиннаго дѣй-
ствія. Юмъ и точная наука сдѣлали попытку элиминировать вообще
понятіе о причинномъ дѣйствіи и замѣнить его совершенно раз-
личной категоріей „закона". Но эта концепція сравнительно не-
давнее изобрѣтеніе; въ древнемъ же царствѣ здраваго смысла по
прежнему неограниченно властвуетъ понятіе причиннаго дѣй-
ствія.
„Возможное", какъ нѣчто меньшее, чѣмъ дѣйствительное, и
большее, чѣмъ совершенно недѣйствительное, вотъ еще одно изъ
этихъ суверенныхъ понятій здраваго смысла. Ихъ можно крити-
ковать сколько угодно, но они все-таки продолжаютъ существо-
вать, и какъ только ослабѣваетъ давленіе критики, мы немедленно
возвращаемся къ нимъ обратно. „Я" („8е1Г‘), „тѣло" въ субстан-
ціональномъ, метафизическомъ, смыслѣ — все это такія формы
мысли, отъ подчиненія которымъ не свободенъ никто. На практикѣ
категоріи здраваго смысла побѣждаютъ по всѣмъ пунктамъ. Даже
образованнѣйшій человѣкъ продолжаетъ думать о „вещи", согласно
пониманію здраваго смысла, какъ о постоянномъ и единомъ субъ-
ектѣ, „поддерживающемъ" ея аттрибуты. Никто не употребляетъ
постоянно и серьезнымъ образомъ болѣе критическаго понятія о
группѣ чувственныхъ качествъ, объединенныхъ въ одно цѣлое
нѣкоторымъ закономъ. Съ помощью этихъ категорій здраваго
смысла мы строимъ всѣ свои планы и комбинаціи и соединяемъ
112
отдаленнѣйшія части своего опыта съ тѣмъ, чтб лежитъ передъ
глазами. Наши позднѣйшія и болѣе критическія философскія кон-
цепціи просто дѣтскія игрушки и жалкія выдумки по сравненію
съ этимъ естественнымъ, роднымъ языкомъ мышленія.
Здравый смыслъ является намъ такимъ образомъ, какъ вполнѣ
опредѣленная стадія въ развитіи нашего пониманія вещей, какъ
стадія, необычайно успѣшно удовлетворяющая цѣлямъ нашего мы-
шленія. „Вещи" существуютъ, даже когда мы ихъ не видимъ. Ихъ
„роды" также существуютъ. Ихъ „качества" это то, чѣмъ онѣ дѣй-
ствуютъ, и то, на что мы дѣйствуемъ: они также существуютъ.
Эти лампы сообщаютъ свое качество свѣта любому предмету въ
этой комнатѣ. Съ помощью непрозрачнаго экрана мы перехваты-
ваемъ это качество на пути его распространенія. Въ ваши уши
проникаетъ тотъ самый звукъ, который испускаетъ мой ротъ. Тепло
пламени—то самое, чтб мы ощущаемъ—переходитъ въ воду, въ
которой мы варимъ яйцо; и мы можемъ измѣнить это тепло въ хо-
лодъ, бросивъ въ воду кусокъ льда.
На этой стадіи философствованія остановилось все человѣчество,
находящееся внѣ круга европейской цивилизаціи. Она вполнѣ до-
статочна для всѣхъ практическихъ цѣлей жизни. И даже среди
насъ, европейцевъ, только отдѣльныя зафилософствовавшіяся лица,
„распутники учености" (сіеЬаіісІіѳб. Ъу Іеагпіп^), какъ называетъ
ихъ Беркли, дозволяютъ себѣ утверждать, что здравый смыслъ не
представляетъ собой абсолютной истины.
Но когда мы смотримъ назадъ, въ глубь прошлаго, и задаемъ
себѣ вопросъ, какимъ образомъ достигли категоріи здраваго смысла
такого исключительнаго господства, то мы не находимъ никакихъ
возраженій противъ гипотезы, что это былъ процессъ развитія,
вполнѣ аналогичный тому, съ помощью котораго въ болѣе близкія
къ намъ времена восторжествовали идеи Демокритовъ, Беркли,
Дарвиновъ. Иными словами, эти категоріи были открыты доисто-
рическими геніальными людьми, имена которыхъ покрыла ночь
забвенія. Онѣ, вѣроятно, были подтверждены тѣми непосредственными
фактами опыта, для которыхъ онѣ прежде всего оказались пригод-
ными. Затѣмъ, вѣроятно, онѣ распространились отъ человѣка къ
человѣку, отъ факта къ факту, пока на основѣ ихъ не былъ воз-
8
113
веденъ языкъ, такъ что въ настоящее время мы не въ состояніи
даже мыслить естественнымъ образомъ въ иныхъ терминахъ.
Развиваемая здѣсь точка зрѣнія является лишь приложеніемъ
общаго принципа, оказавшагося столь плодотворнымъ во многораз-
личныхъ случаяхъ, принципа, гласящаго, что законы образованія и
развитія, наблюдаемые нами на маломъ и близкомъ, примѣнимы и
къ отдаленнымъ и грандіознымъ процессамъ.
Эти категоріи вполнѣ достаточны для всѣхъ практическихъ,
утилитарныхъ цѣлей. Но что онѣ были открыты и примѣнялись
сперва въ отдѣльныхъ случаяхъ, и только постепенно распростра-
нились на прочія явленія, это доказываютъ крайне неопредѣленныя
границы ихъ теперешняго примѣненія. Для извѣстныхъ цѣлей мы
принимаемъ существованіе „объективнаго", равномѣрно текущаго
Времени, но мы не въ состояніи живо представить себѣ подобнаго
равномѣрно текущаго времени. „Пространство*, правда, не столь
неопредѣленное понятіе, но за то чтб такое собственно „вещи"?
Представляетъ ли собой созвѣздіе вещь? или же армія? А такія
епб гаііопіз (умственныя вещи), какъ пространство или справед-
ливость? Можно ли сказать о ножѣ, у котораго перемѣнили руко-
ятку и клинокъ, что онъ „тотъ же самый"? Принадлежитъ ли под-
брасываемый карликами на мѣсто новорожденнаго уродецъ (Ніе
сЬап^еІіп^), о которомъ такъ серьезно разсуждаетъ Локкъ, къ че-
ловѣческому „роду*? Представляетъ ли собой телепатія „вымыселъ*
или „ дѣйствительность “ ?
Разъ только мы переходимъ отъ практическаго примѣненія
этихъ категорій (примѣненія, обыкновенно достаточно опредѣленнаго
обстоятельствами разбираемаго случая) къ чисто теоретическому,
умозрительному разсмотрѣнію, какъ становится невозможнымъ ука-
зать точныя границы фактическаго приложенія ихъ.
Перипатетическая философія, подъ вліяніемъ своихъ раціона-
листическихъ тенденцій, пыталась увѣковѣчить категоріи здраваго
смысла, приведя ихъ въ планомѣрную систему. Такъ, напримѣръ,
вещь—это сущее, епз. Всякое епз это субъектъ, въ которомъ
„ингерируютъ* качества. Всякій субъектъ есть субстанція.' Суб-
станціи бываютъ разныхъ родовъ, а роды отдѣлены другъ отъ
114
друга и опредѣлены по количеству. Всѣ эти различенія карди-
нальны, вѣчны.
Дѣйствительно, какъ элементы отвлеченной рѣчи, напра-
вляющіе ее къ цѣннымъ для насъ результатамъ, они необык-
новенно полезны. Но совсѣмъ неясно, какое значеніе они имѣютъ
еще и помимо этого. Если вы снрссите философа-схоластика, чѣмъ
можетъ быть субстанція сама но себѣ—помимо того, что она яв-
ляется носительницей аттрибутовъ—онъ вамъ просто отвѣтитъ, что
ватъ разсудокъ отлично понимаетъ смыслъ этого слова.
Но нашъ умъ здѣсь ясно понимаетъ только само слово и его
направляющую функцію. Поэтому и произошло то, что умы, предо-
ставленные сами себѣ, умы, любознательные и имѣющіе достаточно
свободнаго времени, покинули стадію здраваго смысла для „крити-
ческой" стадіи мысли. И не только философы, какъ Юмъ, Беркли,
Гегель и т. д., но и практическіе наблюдатели фактовъ—Галилеи,
Дальтоны, Фарадеи—нашли невозможнымъ разсматривать наивныя
чувственныя категоріи (зепзе-ѣегшіпі) здраваго смысла, какъ
конечную реальность. Подобно тому, какъ здравый смыслъ интер-
полируетъ свои постоянныя „вещи" между нашими періодически
возвращающимися ощущеніями, такъ наука экстраполируетъ свой
міръ „первичныхъ" качествъ, свои атомы, свой эѳиръ, свои маг-
нитныя поля и т. п. за предѣлами міра здраваго смысла. „Вещи*
теперь представляются невидимыми, неосязаемыми вещами; прежнія
видимыя вещи здраваго смысла разсматриваются, какъ результатъ
смѣшенія этихъ невидимыхъ элементовъ. Или даже вообще при-
знается ненужнымъ все наивное представленіе о вещи и слово
„вещь" истолковывается въ смыслѣ закона или правила соединенія
(Ее^еі (іег ѴегЫп<іші&), которому подчиняются обыкновенно въ
своемъ сосуществованіи или въ своей послѣдовательности напій
ощущенія.
Такимъ образомъ наука и критическая философія разрываютъ
рамки здраваго смысла. Вмѣстѣ съ появленіемъ точнаго знанія
прекращается владычество наивнаго реализма: „вторичныя" ка-
чества признаются нереальными; сохраняются только первичныя ка-
чества. Критическая же философія устраняетъ и эти послѣднія. Всѣ
категоріи здраваго смысла съ точки зрѣнія критической фплософШ
115
нисколько не затрагиваютъ реальности', онѣ только дивныя уловки
человѣческой мысли, только способы избавиться отъ той путаницы
и замѣшательства, въ которыя насъ ввергаетъ неудержимый потокъ
ощущеній.
Но естественно-научное направленіе критической мысли, въ
началѣ исходившее изъ чисто спекулятивныхъ мотивовъ, открыло
вскорѣ передъ нашимъ изумленнымъ взоромъ цѣлый, неожиданный
рядъ практическихъ слѣдствій. Галилей далъ намъ точные часы
съ маятникомъ и положилъ начало научной артиллерійской тех-
никѣ; химики снабдили насъ новыми лекарствами и красящими ве-
ществами; Амперъ и Фарадей наградили насъ нью-іоркскимъ под-
земнымъ трамваемъ и безпроволочной телеграфіей. Гипотетическія
понятія, найденныя этими людьми и опредѣленныя каждое извѣ-
стнымъ образомъ, оказались необыкновенно плодотворными въ
смыслѣ богатства доступныхъ чувственной провѣркѣ результатовъ.
Наша логика выводитъ изъ нихъ какой-нибудь результатъ, должен-
ствующій имѣть мѣсто при извѣстныхъ условіяхъ; мы воспроизво-
димъ эти условія,—и вотъ результатъ у насъ предъ глазами.
Научные методы мышленія позволили намъ расширить свое
владычество надъ природой далеко за тѣ предѣлы, которыми
было ограничено господство здраваго смысла. И оно все еще ра-
стетъ съ такой быстротой, что никто не въ состояніи опредѣлить
его границъ. Можно даже опасаться, что человѣкъ не устоитъ про-
тивъ стихійнаго напора своего собственнаго могущества, что огра-
ниченныя силы его организма не выдержатъ того напряженія, ко-
торое требуютъ отъ нихъ ростущія въ ужасающей пропорціи —>
почти божественныя въ своей творческой роли—функціи его ин-
теллекта. Онъ можетъ утонуть посреди своего богатства, подобно
ребенку въ ваннѣ, открывшему кранъ и незнающему, какъ за-
крыть его.
Философская стадія критицизма, болѣе рѣшительная и послѣдо-
вательная въ своихъ отрицаніяхъ, чѣмъ научная стадія его, не
увеличиваетъ однако нашего практическаго могущества. Поскольку
дѣло идетъ о ростѣ нашего фактическаго знанія природы, Локкъ,
Юмъ, Беркли, Кантъ, Гегель, словомъ всѣ философы, не дали намъ
ровно ничего, и я не въ состояніи вспомнить ни одного открытія
Пб
или изобрѣтенія, которое можно было бы прямо вывести изъ ихъ
міровоззрѣнія: ни беркліева дегтярная вода, ни кантовская небу-
лярная гипотеза не стоятъ ни въ какой связи съ ихъ философ-
скими теоріями. Удовлетвореніе, доставляемое ученіями филосо-
фовъ ихъ послѣдователямъ, чисто интеллектуальнаго, теоретическаго,-
а не практическаго характера, и даже въ этомъ отношеній мы не
должны забывать изряднаго минуса.
Такимъ образомъ мы замѣчаемъ три ясно отличныя фазы, ста-
діи или типы нашего мышленія о мірѣ. Каждая изъ этихъ стадій
имѣетъ свои особыя достоинства, и ни объ одной изъ нихъ нельзя
сказать, что она абсолютно болѣе истинна, чѣмъ другая.
Наиболѣе твердой и прочной является стадія здраваго смысла,
какъ наиболѣе древняя и успѣвшая сдѣлать изъ языка своего по-
мощника. Какой изъ двухъ типовъ мышленія болѣе возвышеннъ—
типъ ли здраваго смысла или научный?—рѣшеніе этого вопроса
должно быть предоставлено мнѣнію каждаго отдѣльнаго лица. Ее
ни твердость и прочность, ни возвышенность не есть окончательные
признаки истины. Если истинна точка зрѣнія здраваго смысла, то
почему точная наука называетъ ложными вторичныя качества, ко-
торымъ нашъ міръ обязанъ всѣмъ своимъ интересомъ и жизнен-
нымъ значеніемъ, и почему вмѣсто нихъ она изобрѣтаетъ невиди-
мый: міръ точекъ, кривыхъ, математическихъ уравненій? Почему
нужно ей превратить причины и активныя воздѣйствія въ законы
„функціональныхъ измѣненій"? Напрасно схоластика, — младшая,
школьно обученная, сестра здраваго смысла, - старалась стереоти-
пировать формы мышленія, которыми отъ вѣка пользовалось1 чело-
вѣчество, пытаясь точно опредѣлить и закрѣпить ихъ на всегда.
Субстанціальныя формы—иначе говоря наши вторичныя качества—
почти не пережили лѣта отъ Рождества Христова 1600. Всѣ устали
отъ нихъ; Галилей и Декартъ со своей „новой философіей “ нане-
сли имъ вскорѣ послѣ этото послѣдній ударъ.
Но, въ свою очередь, если новые виды научныхъ „вещей “ —
міръ атомовъ и эѳира—по существу болѣе „истинны", то почему
они вызвали такую ожесточенную критику со стороны представи-
телей точной науки? Изслѣдователи, занимающіеся философіей
естествознанія, въ одинъ голосъ утверждаютъ, что не слѣдуетъ
117
принимать эти новыя сущности и ихъ характеристики—какъ бы
точно ихъ ни опредѣлили—за дѣйствительныя въ буквальномъ
смыслѣ слова. Дѣло обстоитъ такъ, какъ если бы онѣ существо-
вали. Въ дѣйствительности же онѣ, подобно логариѳмамъ или
координатамъ, представляютъ собой искусственныя сокращенія,
извѣстные удобные пріемы разбираться въ потокѣ опыта. Съ ихъ
помощью мы превосходно умѣемъ производить выкладки; онѣ намъ
отлично служатъ, но мы не должны позволять себѣ быть
одураченными ими.
Сравнивая эти три типа мышленія съ цѣлью найти, какой изъ
нихъ наиболѣе истинный, мы не въ состояніи придти ни къ какому
принудительному, обязательному заключенію. Въ пользу истин-
ности одного говоритъ его естественность, въ пользу истинности
другого—даваемая имъ экономія мышленія, за третій—его практи-
ческая плодотворность, — а въ результатѣ мы запутываемся и не
знаемъ, на чемъ остановиться. Для одной сферы жизни лучше здра-
вый смыслъ, для другой—точная наука, для третьей — философ-
скій критицизмъ; но одинъ только Богъ знаетъ, какой изъ этихъ
типовъ мышленія истиннѣе въ абсолютномъ смыслѣ слова. Какъ
разъ въ настоящее время (если я только правильно разбираюсь
въ вопросѣ) передъ нами совершается въ философіи естествозна-
нія,—какъ она разрабатывается Махомъ, Оствальдомъ, Дюгемомъ,—
любопытный поворотъ къ точкѣ зрѣнія здраваго смысла на при-
роду. Согласно этимъ мыслителямъ, ни одна гипотеза не истиннѣе
другой въ томъ смыслѣ, что она представляетъ собой болѣе точ-
ную копію дѣйствительности. Онѣ представляютъ собой только раз-
личные способы описанія вещей и должны быть сравниваемы между
собой лишь съ точки зрѣнія ихъ пользы. Въ буквальномъ смыслѣ
истинна только одна реальность; а единственная извѣстная намъ
реальность—утверждаютъ эти философы — это чувственная реаль-
ность, потокъ нашихъ ощущеній и чувствъ въ ихъ непрерывной
смѣнѣ. Ко всѣмъ этимъ ощущеніямъ, какъ они намъ представля-
ляются (движеніе, теплота, магнитное притяженіе, свѣтъ, и т. д.),
можно, согласно Оствальду, если ихъ измѣрить извѣстнымъ обра-
зомъ, примѣнить общее названіе „энергіи". Произведя эти измѣ-
ренія, мы оказываемся въ состояніи описать происходящія съ ними
118
превращенія съ помощью формулъ, несравненныхъ по сйп воейо-
стотѣ и практической плодотворности. Эти формулы представляютъ
собой верхъ экономіи мышленія.
Никто не сможетъ отказать въ дани удивленія „энергетической*
философіи. Но не смотря на всѣ ея аргументы, большинство физи-
ковъ и химиковъ все еще держится за сверхчувственныя сущности—
атомы и колебанія. Энергетическая философія, можетъ быть, слиш-
комъ экономична, чтобы быть пригодной для всего и всегда. Въ
концѣ концовъ основной чертой дѣйствительности является, можетъ
быть, не экономія, а мотовство.
Я вдался здѣсь въ разсмотрѣніе очень трудныхъ проблемъ,
которыя врядъ ли пригодны для популярныхъ лекцій и въ которыхъ
я не могу признать за собой большой компетентности. Но тѣмъ
лучше для моего заключительннаго вывода, который гласитъ:
Все наше понятіе объ истинѣ (которая естественно и инстинк-
тивно представляется намъ, какъ простое удвоеніе мышленіемъ уже
готовой и данной реальности) оказывается довольно труднымъ и
неяснымъ. Различные типы мышленія заявляютъ притязанія на
обладаніе истиной, но у насъ нѣтъ никакого простого критерія,
съ помощью котораго мы могли бы сдѣлать между ними выборъ.
Здравый смыслъ, естествознаніе, какъ оно понимается широкими
кругами ученыхъ (атомистическая философія), ультра-критическое
естествознаніе (энергетика) и критическая (идеалистическая) фило-
софія—всѣ они недостаточны каждая въ какомъ-нибудь отношеніи
и оставляютъ нѣкоторую неудовлетворенность. Столкновеніе этихъ
столь различныхъ системъ заставляетъ насъ, очевидно, пересмот-
рѣть весь вопросъ объ истинѣ, такъ какъ теперь мы не имѣемъ
никакого опредѣленнаго представленія о томъ, чтб обозначаетъ
собственно это слово. Этой задачей я займусь въ слѣдующей лекціи,
а теперь я позволю себѣ прибавить еще нѣсколько словъ.
Я желалъ бы, чтобъ изъ сегодняшней лекціи вы запомнили
только два пункта. Первый касается здраваго смысла. Мы нашли,
что у насъ есть основанія усомниться въ немъ, есть основанія
предположить, что его категоріи—не смотря на ихъ почтенность,
не смотря на ихъ всеобщую примѣнимость и на то, что онѣ ле-
жатъ въ самой основѣ языка—представляютъ собой, можетъ быть,
119
въ концѣ концовъ, рядъ необычайно удачныхъ гипотезъ, откры-
тыхъ или найденныхъ исторически отдѣльными лицами, но посте-
пенно распространившихся и вошедшихъ во всеобщее употребленіе.
Съ помощью этихъ категорій наши предки съ незапамятныхъ вре-
менъ сумѣли объединить и упорядочить разрозненную массу своихъ
непосредственныхъ переживаній и пришли въ такое удовлетвори-
тельное для обычныхъ практическихъ цѣлей состояніе равновѣсія
съ окружающимъ міромъ, что оно навѣрное длилось бы вѣчно,
если бы оно не было нарушено запросами такихъ необычайно
энергичныхъ въ интеллектуальномъ отношеніи личностей, какъ
Демокритъ, Архимедъ, Галилей, Беркли, и другіе геніальные
мыслители, которыхъ воспламенилъ примѣръ этихъ людей. Запом-
ните, прошу васъ, это наше сомнѣніе и предположеніе насчетъ
здраваго смысла.
Второй пунктъ заключается въ слѣдующемъ. Мы видѣли, что
существуетъ нѣсколько различныхъ типовъ мышленія, каждый изъ
которыхъ превосходно годится для извѣстныхъ цѣлей; но всѣ они
находятся между собой въ столкновеніи и ни одинъ изъ нихъ не
способенъ обосновать своихъ притязаній на абсолютную истинность.
Не должна ли наличность этихъ различныхъ типовъ мышленія го-
ворить въ пользу прагматической точки зрѣнія, что всѣ наши теоріи
инстру ментальны, что всѣ онѣ умственые способы приспособле-
нія къ дѣйствительности, а не какія-то откровенія или логическія
рѣшенія нѣкоторой божественной міровой загадки? Во второй лекціи
я изложилъ эту точку зрѣнія настолько ясно, насколько я только
могъ. Наблюдаемая теперь тревога въ области философской спе-
куляціи, цѣнность каждаго типа мышленія для опредѣленныхъ цѣ-
лей и неспособность каждаго изъ нихъ окончательно устранить
своихъ соперниковъ — все это, несомнѣнно, наводитъ на мысль о
прагматической точкѣ зрѣнія. Въ ближайшей лекціи я надѣюсь
вполнѣ убѣдить васъ въ ея правотѣ. Въ концѣ концовъ развѣ не
можетъ оказаться, что въ истинѣ есть какая-то двойственность
(атЪі^шіу іи ігиіЬ)?
120
б-я ЛЕКЦІЯ,
ПРАГМАТИЗМЪ И ЕГО КОНЦЕПЦІЯ ИСТИНЫ.
О Клэркѣ Максуэллѣ разсказываютъ, что, когда онъ былъ ре-
бенкомъ, онъ неотступно приставалъ съ разспросами на счетъ объяс-
ненія различныхъ явленій. Если кто нибудь пытался отдѣлаться
отъ него ничего незначущими фразами, онъ нетерпѣливо преры-
валъ его, говоря: „Да; но я желаю узнать, какъ дѣло происходитъ
въ точности» (ѢЗіе рагіісиіаг оГ іі).—Касайся его вопросъ
проблемы истины, только прагматистъ могъ бы разсказать ему,
какъ дѣло происходитъ въ точности. Я думаю, что современные
прагматисты—въ частности Шиллеръ и Дьюи—дали единственное
удовлетворительное объясненіе этого вопроса. Проблема эта очень
щекотлива и сложна; она имѣетъ многочисленныя развѣтвленія и
пускаетъ тончайшіе корни въ самыхъ различныхъ направленіяхъ,
такъ что о ней трудно говорить тѣмъ общимъ и схематическимъ
образомъ, какой полагается для популярной лекціи. Но на Дьюи •
Шиллеровскую' теорію истины было произведено такое жестокое
нападеніе со стороны раціоналистовъ, ее такъ грубо извратили, что
я непремѣнно долженъ дать здѣсь ясное и простое изложеніе ея.
Я вполнѣ убѣжденъ, что прагматическая точка зрѣнія на истину
пройдетъ всѣ полагающіеся для всякой теоріи и ставшіе, такъ ска-
зать, классическими этапы развитія. На первыхъ порахъ, какъ
вы знаете, новая теорія провозглашается нелѣпой. Затѣмъ ее при-
нимаютъ, поговорятъ, что она не представляетъ собой ничего осо-
беннаго и ясна, какъ Божій день. Наконецъ она признается на-
столько важной, что ея бывшіе противники начинаютъ утверждать,
будто они сами открыли ее. Наше ученіе объ истинѣ находится
121
въ настоящее время еще въ первомъ періодѣ, хотя мѣстами уже
замѣчаются признаки второго. Желаніе мое—чтобъ эта лекція со-
дѣйствовала переходу прагматической теоріи во вторую стадію раз-
витія въ глазахъ многихъ изъ васъ.
Истина, какъ вамъ сообщитъ любой словарь, это особое свой-
ство нѣкоторыхъ нашихъ представленій. Она обозначаетъ ихъ
„соотвѣтствіе" съ „дѣйствительностью", подобно тому, какъ лож-
ность обозначаетъ ихъ несоотвѣтствіе съ ней. Прагматисты и ин-
теллектуалисты одинаково принимаютъ это опредѣленіе, какъ нѣчто
само собою разумѣющееся. Разногласіе между ними начинается
лишь тогда, когда подымается вопросъ, чтб собственно означаютъ
въ точности слова „соотвѣтствіе" и „дѣйствительность",—если подъ
дѣйствительностью понимаютъ то, чему должны соотвѣтствовать
наши представленія.
Отвѣчая на этотъ вопросъ, прагматисты не останавливаются
чередъ довольно утомительнымъ анализомъ, между тѣмъ какъ ин-
теллектуалисты не особенно много задумываются надъ нимъ. Со-
гласно ходячему взгляду, истинное представленіе должно воспроиз-
водить, копировать соотвѣтствующую ему дѣйствительность. Подобно
другимъ ходячимъ взглядамъ, и этотъ опирается на аналогію, взя-
тую изъ повседневнаго опыта. Наши истинныя представленія о
чувственныхъ вещахъ, дѣйствительно, воспроизводятъ ихъ. Закройте
глаза и постарайтесь представить себѣ часы, чтб на стѣнѣ, и вы
получите истинное изображеніе или копію ихъ циферблата. Но
ваше представленіе о механизмѣ часовъ (если вы только не часо-
выхъ дѣлъ мастеръ) ужъ гораздо менѣе похоже на копію, однако
оно годится, ибо оно не противорѣчитъ дѣйствительности. Если бы
даже это представленіе до того обѣднѣло содержаніемъ, что отъ
него осталось бы лишь слово „часовой механизмъ", то это слово
все еще продолжало бы служить вамъ вѣрную службу. Но когда
мы говоримъ о „времяизмѣряющей функціи часовъ", объ „элас-
тичности" ихъ пружины, то ужъ трудно указать въ точности то,
что копируютъ эти понятія.
Вы видите, что здѣсь передъ нами открывается проблема. Что
собственно означаетъ соотвѣтствіе съ предметомъ, когда наши
представленія не въ состояніи точно копировать этотъ предметъ?
122
Нѣкоторые идеалисты утверждаютъ, что наши представленія истинны
тогда, когда они таковы, какими Богъ желаетъ видѣть наши мысли
объ этомъ предметѣ. Другіе послѣдовательно проводятъ точку зрѣ-
нія копіи и утверждаютъ, будто наши идеи постольку истинны,
по скольку онѣ являются копіями вѣчныхъ мыслей Абсолютнаго.
Эти воззрѣнія, какъ вы видите, требуютъ для себя прагмати-
ческаго анализа. Основная предпосылка интеллектуалистовъ за-
ключается въ томъ, что истина представляетъ собой по существу
пассивное (іпегі), статическое отношеніе. Разъ мы получили свое
истинное представленіе о чемъ-нибудь, то дѣло тѣмъ самимъ по-
кончено. Мы обладаемъ; мы знаемъ; мы исполнили свое умствен-
ное назначеніе. Мы умственно тамъ, гдѣ должны быть; мы подчи-
нились своему категорическому императиву, мы достигли вершины
своего логическаго назначенія, за которой ничего больше не мо-
жетъ слѣдовать. Въ теоретико-познавательномъ отношеніи мы на-
ходимся въ состояніи устойчиваго равновѣсія.
Прагматизмъ, наоборотъ, задаетъ свой обычный вопросъ. „До-
пустимъ", говоритъ онъ, „что какая-нибудь идея или какое-ни-
будь убѣжденіе истинны; какую конкретную разницу внесетъ этотъ
моментъ истинности въ нашу дѣйствительную жизнь? Какъ осуще-
ствится въ жизни истина? Какіе опыты будутъ протекать иначе,
отлично отъ того, какъ бы они происходили, если бы разбираемое
убѣжденіе было ложнымъ? Какова, говоря короче, наличная стои-
мость истины, выраженная въ терминахъ опыта?"
Какъ только прагматизмъ задаетъ этотъ вопросъ, онъ уже за-
мѣчаетъ и отвѣтъ: Истинныя идеи—это тѣ, которыя мы мо-
жемъ усвоить себѣ, подтвердить, подкрѣпить и провѣрить.
Ложныя же идеи это тѣ, съ которыми мы не можемъ этого
продѣлать. Въ этомъ и заключается практическое различіе между
истинными и ложными представленіями. Въ этомъ, значить, и со-
состоитъ смыслъ истины, ибо это и есть все то, за что мы при-
знаемъ истину.
Таковъ тотъ тезисъ, который я намѣреваюсь защищать. Истина
какой-нибудь идеи—это не какое-то неизмѣнное, неподвижное свой-
ство, заключающееся въ ней. Истина случается, происходитъ съ
идеей (ТгиШ йаррепз іо ап і(1еа). Идея становится истинной,
123
дѣлается благодаря событіямъ истинной. Ея истинность—это на
самомъ дѣлѣ событіе, процессъ, и именно процессъ ея самопровѣ-
ренія, ея провѣрки (ѵегі—йсаііоп)1). Ея цѣнность и значеніе
это процессъ ея подтвержденія (Из ѵаіійііу із іЪе ргосезз оі'
ііз ѵаіійаііоп).
Но что собственно понимаемъ мы прагматически подъ словами
„провѣрка" и „подтвержденіе"? Они опять таки означаютъ нѣко-
торыя практическія слѣдствія провѣренной и подтвержденной идеи.
Трудно найти выраженіе, которое бы лучше характеризировало эти
слѣдствія, чѣмъ обычная формула о соотвѣтствіи—ибо мы какъ
разъ и имѣемъ въ виду эти слѣдствія, когда говоримъ, что наши
идеи „соотвѣтствуютъ “ дѣйствительности. Они ведутъ насъ именно
черезъ поступки и разныя, вызываемыя ими, идеи въ другія
части опыта, съ которыми, какъ мы это все время чувствуемъ (по-
добныя чувства заложены въ насъ), наши первоначальныя идеи
находятся въ соотвѣтствіи. Эти связи и переходы представляются
намъ прогрессивными, гармоничными, удовлетворительными. Подъ
провѣркой какой-нибудь идеи мы и понимаемъ этотъ процессъ
пріятнаго вожденія (Шіз йіпсііоп оГ а^гееаЪІе Іеайіп^). Подоб-
ное объясненіе кажется довольно туманнымъ и ничего не дающимъ.
Но оно ведетъ къ результатамъ, изложеніе которыхъ займетъ
остальную часть моей лекціи.
Позвольте мнѣ прежде всего обратить ваше вниманіе на тотъ
фактъ, что обладаніе истинными идеями обозначаетъ всегда
\| также обладаніе драгоцѣннѣйшими орудіями дѣйствія. Наша обя-
занность добиваться истины отнюдь не есть какая-то взявшаяся
неизвѣстно откуда заповѣдь или наложенный на себя нашимъ
умомъ зарокъ,—наоборотъ, въ основѣ ея лежатъ весьма серьезные
практическіе мотивы.
” Всякому извѣстно, что для человѣка очень важно имѣть истин-
ныя представленія о дѣйствительныхъ фактахъ. Мы живемъ въ
мірѣ реальностей, которыя могутъ быть какъ безконечно полезны,
*) Слова „провѣрять", „провѣрка"—ѵегіГу, ѵегШсаііоп—состоятъ по
англійски изъ двухъ корней и означаютъ по буквальному смыслу ихъ,
„дѣлать истиннымъ", „дѣланіе истиннымъ".- На этотъ моментъ дѣланія,
активности и напираетъ въ оригиналѣ Джемсъ.
Примѣчаніе переводчика.
124
такъ и безконечно вредны. Идеи, открывающія намъ, чего можно
ожидать отъ этихъ реальностей, разсматриваются на этой первой
ступени провѣрки, какъ истинныя идеи, и достиженіе подобныхъ
идей—это одна изъ первыхъ человѣческихъ обязанностей. Облада-
ніе истиной не есть здѣсь нѣкотсрая самоцѣль; оно лишь предва- ’
рительное средство для удовлетворенія другихъ жизненныхъ потреб-
ностей. Если, заблудившись въ лѣсу и умирая отъ голода, я встрѣ-
чаю нѣчто, напоминающее своимъ видомъ тропинку, то очень важно,
чтобъ я представилъ себѣ жилище въ концѣ ея, ибо, если я такъ
сдѣлаю и пойду по тропинкѣ, то я {спасусь. Истинная мысль здѣсь \
полезна, ибо полезенъ объектъ ея—домъ въ концѣ дорожки. Та.
кимъ образомъ практическая цѣнность истинныхъ идей вначалѣ
проистекаетъ отъ практической цѣнности для насъ ихъ объектовъ.
Дѣло въ томъ, что эти объекты бываютъ не всегда важны. Въ
другой разъ этотъ домъ можетъ не представлять никакой пользы
для меня. Въ этомъ случаѣ мое представленіе о немъ—хотя оно и
доступно провѣркѣ—будетъ практически безразличнымъ, и было бы
лучше, чтобъ оно осталось за порогомъ сознанія. Но такъ какъ
любой объектъ можетъ въ извѣстный моментъ пріобрѣсти на время
значеніе, то ясно, какъ выгодно имѣть запасъ экстраординарныхъ
истинъ (ехѣга ѣгпіЬз), т. е. идей, способныхъ оказаться истин-
ными лишь при возможныхъ стеченіяхъ обстоятельствъ. Мы на-
копляемъ эти экстраординарныя истины въ своей памяти, а излиш-
комъ ихъ наполняемъ свои справочники. Когда подобная истина
становится при извѣстныхъ обстоятельствахъ нужной, ее добы-
ваютъ изъ запасныхъ магазиновъ и пускаютъ въ употребленіе, и
наша вѣра въ нее становится активной. Мы можемъ тогда сказать -
о ней, или что „она полезна, ибо она истинна44, или что „она |
истинна, ибо она полезна44. Обѣ эти фразы имѣютъ одно и то же |
значеніе, именно, что передъ нами идея, которая можетъ быть
осуществлена и провѣрена. „Истинной44 называютъ идею, начи-
нающую свой процессъ провѣрки, „полезной44—совершившую свое
назначеніе въ опытѣ. Истинныя представленія никогда не были
бы выдѣлены, какъ таковыя, никогда не получили бы родового
имени—и особенно имени, говорящаго о цѣнности—если бы они
съ самаго начала не были такимъ образомъ полезны.
125
Эти элементарныя соображенія служатъ для прагматизма руко-
водящей нитью при установленіи его общаго понятія объ истинѣ.
По существу своему истина тѣсно связана съ тѣмъ путемъ, по
которому мы переходимъ отъ одной части нашего опыта къ дру-
гимъ частямъ его, и именно къ такимъ частямъ, къ которымъ
выгодно переходить. На первыхъ порахъ, въ стадіи здраваго
смысла, истина какого-нибудь состоянія сознанія означаетъ именно,
этотъ процессъ выгоднаго вожденія (а 1еас1т& ѢЬіѣ із лѵогѣіі
^гЪ.і1е). Когда какой-нибудь элементъ опыта—какого бы рода онъ
ни былъ—внушаетъ намъ истинную мысль, то это означаетъ лишь,
что мы позже или раньше сумѣемъ съ помощью этой мысли войти
въ конкретную обстановку опыта и завязать съ ней выгодныя
связи. Это довольно туманная характеристика, но я попрошу] васъ
запомнить ее, ибо она имѣетъ существенное значеніе.
Нашъ опытъ пронизанъ во всѣхъ направленіяхъ постоянствами.
Одна часть его можетъ предупреждать насъ на счетъ другой части
можетъ „имѣть въ виду“, „указывать" на этотъ болѣе далекій пред,
мегь. Появленіе этого предмета представляетъ провѣрку этого „ука-
занія “. Истина въ этихъ случаяхъ означаетъ лишь возможную
провѣрку и, очевидно, несовмѣстима съ капризами съ нашей сто-
роны. Горе тому, кто въ своихъ воззрѣніяхъ не считается съ тѣмъ
порядкомъ, которому слѣдуютъ реальности въ его опытѣ. Они его
или никуда не приведутъ или же побудятъ заключить ложныя связи.
Подъ „реальностями" или „предметами" мы понимаемъ здѣсь
или данныя намъ чувственно вещи здраваго смысла или же такія
отношенія, какъ даты, мѣста нахожденія, разстоянія, роды, дѣя-
тельности. Слѣдуя за нашимъ умственнымъ образомъ дома по
дорожкѣ, мы и въ дѣйствительности приходимъ къ дому: такимъ
образомъ здѣсь сдѣлана полная провѣрка нашего умственнаго
образа. Подобные вполнѣ и просто провѣренные процессы вожде-
нія представляютъ собой, навѣрное, оригиналы и прототипы
процесса истины. Опытъ раскрываетъ передъ нами и другія формы
процесса истины, но всѣ онѣ могутъ быть разсматриваемы, какъ
задержанныя, потенцированныя или подставленныя одна вмѣсто
другой первичныя провѣрки.
Возьмите, напримѣръ, вотъ тотъ предметъ на стѣнѣ. И вы и я
126
принимаемъ его за „часы", хотя никто изъ насъ не видѣлъ скры-
таго механизма, дѣлающаго его именно часами. Мы считаемъ это
наше понятіе истиннымъ, не пытаясь провѣрить его. Если истины
представляютъ собой по существу процессы провѣрки, то не
должны ли мы назвать подобныя непровѣренныя истины неудав-
шимися, незрѣлыми? Конечно нѣтъ, такъ какъ онѣ составляютъ
подавляющее большинство тѣхъ истинъ, которыми мы живемъ. Мы
принимаемъ не только прямыя, но и косвенныя провѣрки. Тамъ,
гдѣ вся совокупность обстоятельствъ даетъ намъ достаточную
гарантію, мы обходимся безъ того, чтобъ увидѣть все собствен-
ными глазами. Подобно тому, какъ мы допускаемъ, что Японія
существуетъ, даже и не бывши никогда въ ней, потому что
полезно (іѣ лѵогкз) такъ думать, потому что все, что мы знаемъ,
согласно съ этимъ убѣжденіемъ и ничто ему не противорѣчитъ,—
такъ мы и допускаемъ, что эта вещь есть часы. Мы пользуемся
ею, какъ часами, и регулируемъ по ней продолжительность лекціи.
Провѣрка нашего убѣжденія обозначаетъ здѣсь то, что оно не
ведетъ ни къ какому противорѣчію, ни къ какому заблужденію.
Доступность провѣркѣ колесъ, груза, маятника, вполнѣ замѣняетъ
провѣрку ихъ. На одинъ законченный процессъ истины мы имѣемъ
въ своей жизни милліонъ другихъ, у которыхъ моментъ провѣрки
находится въ зачаточномъ положеніи. Они указываютъ намъ на-
правленіе прямой провѣрки; они ведутъ насъ въ окрестность (зпг-
гоппйіп^з) того предмета, который они имѣютъ въ виду. И если
все тогда идетъ гладко, мы настолько убѣждаемся въ возможности
провѣрки, что опускаемъ ее. И обыкновенно ходъ событій оправ-
дываетъ нашу довѣрчивость.
Дѣйствительно, истина въ значительнѣйшей своей части по-
коится на кредитной системѣ. Наши мысли и убѣжденія „имѣютъ
силу", пока никто не противорѣчитъ имъ, подобно тому, какъ
имѣютъ силу (курсъ) банковые билеты, пока никто не отказы-
ваетъ въ пріемѣ ихъ. Но всѣ наши мнѣнія имѣютъ гдѣ-то за
собой прямыя непосредственныя провѣрки, безъ которыхъ все
зданіе истинъ грозитъ рухнуть, подобно финансовому предпріятію,
ие имѣющему подъ собой основы въ видѣ наличнаго капитала.
Вы принимаете отъ меня провѣрку какой-нибудь вещи, я прини-
127
маю вашу о какой-нибудь другой. Мы торгуемъ другъ съ другомъ
своими истинами. Но вся эта надстройка покоится на фундаментѣ
изъ провѣренныхъ кѣмъ-нибудь конкретно убѣжденій.
Другое важное соображеніе,—помимо экономіи во времени,—въ
силу котораго мы отказываемся обыкновенно въ жизни отъ
полной провѣрки своихъ мнѣній—это то обстоятельство, что всѣ
вещи существуютъ не въ видѣ единичныхъ экземпляровъ, а груп-
пами, родами. Разъ на всегда было найдено, что нашъ міръ обла-
даетъ этимъ свойствомъ. Поэтому, если мы когда-нибудь сдѣлали
провѣрку нашихъ представленій объ одномъ экземплярѣ’какого-
нибудь рода, мы считаемъ себя въ правѣ примѣнять ихъ безъ
дальнѣйшей провѣрки и къ другимъ экземплярамъ. Умъ, который
обыкновенно различаетъ находящійся передъ нимъ родъ вещи и
поступаетъ немедленно, не задумываясь надъ провѣркой, согласно
закону рода, въ девяносто девяти случаяхъ изъ ста окажется
„истиннымъ" умомъ. Это видно изъ того, что его образъ дѣйствія
оказывается пригоднымъ во всѣхъ обстоятельствахъ и нигдѣ не
наталкивается на» сопротивленіе.
Такимъ образомъ косвенные или лишь потенціальные про-
цессы провѣрки могутъ быть столъ же истинными, сколько и
полные процессы провѣрки. Они также намъ служатъ (дѵогк),
какъ и истинные процессы, даютъ намъ тѣ же выгоды и требуютъ
нашего признанія на тѣхъ же основаніяхъ. Говоря все это, мы
имѣемъ пока въ виду лишь область фактовъ.
Но факты представляютъ собой не весь нашъ торговый капи-
талъ. Отношенія между чисто умственными понятіями обра-
зуютъ другую сферу, въ которой можно говорить объ истинныхъ
и ложныхъ убѣжденіяхъ, и здѣсь убѣжденія носятъ абсолютный,
безусловный характеръ. Когда они истинны, они носятъ названіе
дефиницій или принциповъ. Что 1 и 1 составляютъ 2, что 2 и .1
составляютъ 3, и т. д., что бѣлое меньше отличается отъ сѣраго,
чѣмъ отъ чернаго, что съ наступленіемъ причины начинается и
дѣйствіе—все это или принципы или опредѣленія. Эти утвержденія
примѣнимы ко всевозможнымъ „единицамъ", „бѣлымъ", „сѣрымъ",
„причинамъ". Предметы здѣсь—умственные предметы. Отношенія
ихъ ясны съ перваго же взгляда, и поэтому нѣтъ необходимостп
128
ни въ какой чувственной провѣркѣ. Кромѣ того о нихъ можно
сказать, что истинное одинъ разъ истинно и всегда. Истина здѣсь
носитъ „вѣчный" характеръ. Если только мы встрѣтимъ гдѣ-нибудь
конкретную вещь, представляющую собой „единицу", или „бѣ-
лое", или „сѣрое", или „дѣйствіе", то наши принципы примѣ-
нимы къ ней на вѣки вѣчные. Это просто случай распознанія
рода и дальнѣйшаго затѣмъ примѣненія закона рода къ отдѣль-
ному предмету. Вы увѣрены, что придете къ истинѣ, если только
правильно распознаете родъ, ибо ваши умственныя отношенія
примѣнимы ко всѣмъ безъ исключенія экземплярамъ этого рода.
Если же тѣмъ не менѣе вы въ какомъ-нибудь конкретномъ случаѣ
не сумѣете притти къ истинѣ, вы скажете, что плохо классифици-
ровали данные вамъ предметы.
Въ сферѣ этихъ умственныхъ отношеній функція истины опять
таки та же функція вожденія. Мы связываемъ одно абстрактное по-
нятіе съ другимъ, получая подъ конецъ грандіозныя системы логи-
ческихъ и математическихъ истинъ, соотвѣтственно которымъ клас-
сифицируются факты чувственнаго опыта, такъ что наши вѣчныя
истины оказываются примѣнимыми и къ міру дѣйствительности.
Это сочетаніе теоріи и фактовъ безмѣрно плодотворно. Если мы
правильно классифицировали свои объекты, то все, чтб мы гово-
римъ въ этомъ случаѣ о нихъ, уже вѣрно помимо какой бы то ни
было провѣрки. Изъ глубинъ нашего мышленія поднимается гото-
вая идеальная форма, пригодная для всѣхъ сортовъ вещей. Мы
такъ же "мало можемъ не считаться съ этими абстрактными
отношеніями, какъ можемъ игнорировать факты нашего чув-
ственнаго опыта. Они насъ связываютъ, принуждаютъ; мы
вынуждены быть относительно нихъ послѣдовательными, нравятся
ли намъ результаты или нѣтъ. Правила сложенія примѣнимы
такъ же точно къ нашимъ долгамъ, какъ и къ нашимъ доходамъ.
Сотый десятичный знакъ для п (отношенія окружности къ ея
діаметру) предопредѣленъ идеальнымъ образомъ, хотя бы никто
его и не вычислилъ. Если намъ нуженъ будетъ этотъ знакъ для
какой нибудь реальной окружности, онъ намъ нуженъ будетъ въ
точномъ видѣ, вычисленный по обыкновеннымъ правиламъ, ибо
129
онъ относится къ тому роду истинъ, который и дается этими пра-
вилами вычисленія.
Нашъ умъ такимъ образомъ стиснутъ между гранями, которые
ему полагаютъ явленія чувственнаго міра, съ одной стороны, и
умственныя, идеальныя отношенія—съ другой. Наши идеи должны
согласоваться—подъ угрозой постоянныхъ заблужденій и непослѣ-
довательности—съ дѣйствительностью, будетъ ли эта дѣйствитель-
ность конкретной или абстрактной, будетъ ли она состоять изъ
фактовъ или изъ принциповъ.
Противъ всего этого интеллектуалисты ничего не могутъ возразить..
Они развѣ скажутъ, что мы лишь задѣли поверхность проблемы.
Итакъ, подъ реальностями мы понимаемъ, съ одной стороны,
конкретные факты, а съ другой абстрактныя вещи и отношенія
между ними, познаваемыя интуитивнымъ путемъ. Въ третьихъ,
сюда же относится вся совокупность находящихся уже въ нашемъ
обладаніи истинъ, такъ какъ новыя идеи должны считаться также
и съ ними. Что же обозначаетъ—пользуясь опять таки ходячимъ
терминомъ—„ соотвѣтствіе" съ подобной троякой реальностью?
Здѣсь то и начинаютъ расходиться дороги интеллектуализма и
прагматизма. Первоначально, разумѣется, «соотвѣтствовать" озна-
чаетъ то же самое, чтб «копировать", но мы видѣли, что простое
слово «часы" способно замѣнять умственный образъ часоваго ме-
ханизма и что относительно иныхъ реальностей наши идеи могутъ
быть лишь символами ихъ, а не копіями. «Прошедшее", „могу-
щество", «спонтанейность"—въ состояніи ли нашъ духъ копировать
подобныя реальности?
«Соотвѣтствовать" дѣйствительности въ широчайшемъ смыслѣ
слова можетъ означать лишь то, что мы движемся (ведомы—
^иійеф или прямо къ ней или въ ея окрестность, или же
что мы приведены въ такое активное (тѵогкіп^) соприкосновеніе
съ ней, что въ состояніи воздѣйствовать на нее или на нѣчто,
связанное съ ней, лучше, чѣмъ если не было бы этого соотвѣт-
ствія. Лучше или въ теоретическомъ или въ практическомъ отно-
шеніи! И часто „соотвѣтствіе" означаетъ лишь тотъ отрицательный
фактъ, что отъ этой реальности не исходитъ ничего противорѣча-
133
щаго, ничего заграждающаго пути, по которому ведутъ насъ куда*
пибудь наши идеи. Копированіе дѣйствительности—это одинъ изъ
важнѣйшихъ видовъ соотвѣтствія съ ней, но онъ далеко не-
существеннѣйшій. Существенъ процессъ движенія. Всякая
идея, помогающая намъ оперировать, теоретически или
практически, съ извѣстной реальностью или съ тѣмъ, чтб къ ней
относится, идея, не вводящая насъ при нашемъ движеніи впередъ въ
заблужденія, но фактически содѣйствующая намъ въ приспособленіи
нашей жизни ко всей обстановкѣ дѣйствительности—подобная идея
въ достаточной мѣрѣ соотвѣтствуетъ дѣйствительности. Ее можно
разсматривать, какъ истинную по отношенію къ этой дѣйстви-
тельности.
.Поэтому названія столь же „истинны" или „ложны*, капъ и
ясно опредѣленные умственные образы. Они приводятъ въ движеніе
аналогичные процессы провѣрки и приводятъ къ вполнѣ эквива-
лентнымъ практическимъ результатамъ.
Все человѣческое мышленіе становится дискурсивнымъ. Мы
обмѣниваемся мыслями, мы въ процессѣ соціальнаго общенія бе-
ремъ у другихъ и даемъ имъ, въ свою очередь, провѣрки. Благо-
даря этому, всѣ истины облекаются въ словесную оболочку, нако-
пляются и становятся пригодными для всякаго человѣка. Поэтому
мы должны не только мыслить, но и говорить послѣдовательно:
какъ въ рѣчи, такъ и въ мышленіи, мы оперируемъ съ родовыми
понятіями. Названія, конечно, произвольны, но разъ они устано-
влены извѣстнымъ образомъ, то его и слѣдуетъ держаться. Мы не
имѣемъ теперь права называть Авеля Каиномъ или Каина Авелемъ.
Если же мы это сдѣлаемъ, то мы отрываемся отъ всей книги Бытія
и отъ всѣхъ тѣхъ словъ и дѣлъ, которыя были связаны съ ней
вплоть до настоящаго времени. Мы отрываемся отъ всѣхъ истинъ,
которыя могутъ содержаться во всей этой системѣ словъ и дѣлъ.
Подавляющее большинство нашихъ истинныхъ понятій не допу-
скаетъ прямой наглядной провѣрки. Таковы факты прошлаго, какъ
напримѣръ исторія съ Каиномъ и Авелемъ. Подняться вверхъ по
рѣкѣ времени можно лишь на словахъ, прошлое можно провѣритъ
лишь косвенно, по тѣмъ послѣдствіямъ и продолженіямъ его, ко-
торыя мы наблюдаемъ въ настоящее время. Но если наши пред-
131
ставленія о прошломъ соотвѣтствуютъ этимъ словамъ и послѣд-
ствіямъ, мы можемъ считать ихъ истинными. На сколько истинно
то, что существовало само прошедшее, настолько истинно и то, что
существовалъ Юлій Цезарь, что существовали допотопныя чудо-
вища, каждыя въ свое особое время и въ своей особенной обста-
новкѣ! А то, что само прошедшее существовало, это доказывается'
его связью со всѣми фактами настоящаго. Насколько истинно то, ‘
что существуетъ настоящее, настолько истинно и то, что суще-'
ствовало прошедшее.
Соотвѣтствіе такимъ образомъ сводится къ вопросу о движеніи
(вожденіи—Іеайіп^), о движеніи полезномъ, такъ какъ, благодаря?
ему, мы попадаемъ въ такія области, гдѣ находятся важныя для
насъ вещи. Истинныя идеи ведутъ насъ не только къ полезнымъ-
чувственнымъ вещамъ, но и къ полезнымъ системамъ словъ и пог.
нятій. Онѣ ведутъ насъ къ послѣдовательности, къ устойчивости,.
къ легкости въ общественныхъ сношеніяхъ. Онѣ ведутъ насъ прочь
отъ одиночества и эксцентричности, .отъ безплоднаго и безполез-*
наго мышленія.. Если этотъ процессъ вожденія протекаетъ безъ
преградъ, если онъ свободенъ отъ противорѣчій и конфликтовъ, то
это признается нами за косвенную провѣрку. Но всѣ дороги ведутъ
въ Римъ, и въ концѣ концовъ всѣ истинные процессы должны при-
водить гдѣ-нибудь къ нѣкоторымъ непосредственнымъ провѣркамъ
путемъ чувственнаго опыта, воспроизведеннаго (копированнаго}
кѣмъ-нибудь въ его представленіяхъ.
Таково то широкое и свободное толкованіе слова „соотвѣтствіе*
которое даютъ прагматисты. Они разсматриваютъ его вполнѣ прак-
тически. Для нихъ оно обозначаетъ любой процессъ, ведущій отъ
данной идеи къ нѣкоторому событію въ будущемъ, если только
стотъ процессъ протекаетъ удачно. Лишь въ этомъ смыслѣ мы и
можемъ говорить, что „научныя" идеи, выходящія за предѣлы
здраваго смысла, соотвѣтствуютъ своимъ реальностямъ. Дѣло об-'
стоитъ такъ (я уже выше сказалъ это), какъ если бы дѣйствитель-
ность состояла изъ эфира, атомовъ или электроновъ. Но мы не дол-
жны понимать этого буквально. Понятіе „энергія" отнюдь не пре-
тендуетъ представлять собой нѣчто „объективное". Оно только ме-
132
. тодъ измѣрять явленія съ пхъ поверхностной стороны, такъ чтобъ
объединить одной простой формулой ихъ измѣненія.
Но въ выборѣ этихъ созданныхъ нами (тап-таНе) формулъ
мы такъ же мало можемъ руководиться своими прихотями, какъ
мы это дѣлали въ стадіи практическаго здраваго смысла. Мы дол-
жны найти теорію, которая въ состояніи служить намъ,
а это вещь крайне трудная, ибо наша теорія должна являться по-
средникомъ между всѣми предыдущими истинами и нѣкоторыми но-
выми опытами. Она должна вносить какъ можно меньше измѣне-
ній въ концепціи здраваго смысла и въ наши прежнія убѣжденія.
. и въ то же время она должна вести къ нѣкоторымъ фактическимъ
результатамъ, которые можно точно провѣрить. Когда мы говоримъ,
что теорія „служитъ", мы имѣемъ въ виду обѣ эти вещи, и это
. настолько суживаетъ нашъ выборъ, что для любой гипотезы остается
очень мало простору. Но иногда случается такъ, что различныя
теоретическія формулы одинаково совмѣстимы со всѣми извѣстными
намъ истинами, и тогда мы выбираемъ одну изъ нихъ на основа-
ніи чисто субъективныхъ соображеній. Мы выбираемъ такого рода
теоріи, къ которымъ мы уже заранѣе имѣемъ предрасположеніе; мы
считаемся здѣсь съ потребностями „изящества" или „экономіи"4
Клэркъ-Максуэлль говоритъ гдѣ то, что тотъ, кто изъ двухъ оди-
наково обоснованныхъ теорій выбралъ бы болѣе сложную, обнару-
жилъ бы „дурной научный вкусъ",—и вы, конечно, согласитесь
съ нимъ. Истина въ наукѣ это то, чтб даетъ намъ максимальную
сумму удовлетвореній (включая сюда и требованія вкуса), но самымъ
важнымъ и повелительнымъ требованіемъ остается всегда вопросъ
о совмѣстимости съ предыдущими истинами и новыми фактами.
Я васъ водилъ до сихъ поръ по песчаной пустынѣ. Но теперь,
если позволено мнѣ будетъ употребить вульгарное выраженіе, мы
добрались до молока въ кокосовомъ орѣхѣ. Здѣсь на насъ обру-
шивается со всей своей тяжелой артиллеріей раціоналистическая
критика; отвѣтъ ей дастъ намъ возможность перейти отъ этой сухой
темы къ разсмотрѣнію очень важной философской дилеммы.
Наша теорія истины — это теорія истинъ во множественномъ
числѣ, т, е. процессовъ вожденія, осуществляющихся на фактахъ и
133
имѣющихъ между собой общимъ лишь то, что они окупаются
(іЪеу рау). Они окупаются, ведя насъ въ извѣстную часть нѣко-
торой системы, имѣющей многочисленные пункты соприкоснове-
нія съ чувственными воспріятіями; мы можемъ мысленно копиро-
вать эти воспріятія, или нѣтъ,—но, во всякомъ случаѣ, мы нахо-
димся съ ними въ сношеніяхъ того рода, которыя называются
провѣрками. Истина для насъ просто общее имя для процессовъ
провѣрки, подобно тому, какъ здоровье, богатство, тѣлесная сила и
пр.—это имена для другихъ связанныхъ съ жизнью процессовъ,
къ которымъ также стремятся потому, что это стремленіе окупается.
Истина дѣлается, пріобрѣтается въ ходѣ опыта, какъ пріобрѣта-
ются здоровье, богатство, тѣлесная сила.
Но здѣсь противъ насъ немедленно подымается раціонализмъ.
9 могу представить себѣ, что какой-нибудь раціоналистъ возра-
зитъ мнѣ слѣдующее:
„Истина не дѣлается*, скажетъ онъ, „она царитъ абсолютно,
представляя собой нѣкоторое специфическое отношеніе, которое не
нуждается ни въ какихъ процессахъ провѣрки и которое во вся-
кое время, независимо отъ автора, совпадаетъ съ соотвѣтствующей
дѣйствительностью. Наше убѣжденіе, что та вещь на стѣнѣ это
іасы, истинно, хотя бы никто въ теченіе всего существованія міра
і не провѣрилъ его. Истинной дѣлаетъ любую мысль лишь тотъ
[)актъ, что она находится въ этомъ трансцендентномъ отношеніи;
наличность же провѣрки или отсутствіе ея не играютъ здѣсь ника-
кой роли. Вы, прагматисты, запрягаете телѣгу впереди лошади,
когда утверждаете, что сущность истины [заключается въ процес-
сахъ провѣрки. Эти послѣдніе только признаки того, что истина
имѣется на лицо, они только несовершенные способы, съ помощью
которыхъ мы роеѣ Гасіипі убѣждаемся, какія изъ нашихъ идей
уже обладали этимъ удивительнымъ качествомъ. Это качество само
по себѣ внѣвременно, подобно всѣмъ сущностямъ. Оно непосред-
ственно присуще нашимъ мыслямъ, подобно тому, какъ имъ при-
сущи ложность или безразличіе. Съ истиной нельзя покончить,
разложивъ ее путемъ анализа на ея прагматическія слѣдствія". -
Вся убѣдительность этой раціоналистической тирады зависитъ
лъ одного факта, на который мы уже не разъ обращали внима-
134
ніе.’Въ нашемъ мірѣ, въ которомъ встрѣчается такое множество
•вещей, принадлежащихъ къ сходнымъ родамъ и связанныхъ между
собой сходнымъ образомъ, одна провѣрка замѣняетъ всѣ другія
изъ ея рода, и огромная выгода отъ знанія вещей заключается не
столько въ томъ, что это знаніе ведетъ насъ къ нимъ, сколько въ
томъ, что оно ведетъ насъ къ связаннымъ съ ними вещамъ, въ
частности къ тому, чтб люди говорятъ о нихъ. Поэтому, когда го-
ворятъ объ истинѣ аніе геш (существующей до опыта), то съ
прагматической точки зрѣнія это означаетъ лишь тотъ фактъ, что
въ мірѣ, подобномъ нашему, безчисленное множество идей служатъ
лучше путемъ своей косвенной, потенціальной провѣрки, чѣмъ
путемъ провѣрки прямой и активной. Истина аніе геш обозна-
чаетъ въ этомъ случаѣ лишь доступность провѣркѣ. Эта теорія
трансцендентной истины представляетъ собой лишній образчикъ
исконной раціоналистической манеры разсматривать названіе из-
вѣстнаго конкретнаго явленія, какъ независимую первоначальную
сущность, находящуюся сзади этого явленія и объясняющую его-
Махъ гдѣ то цитируетъ эпиграмму Лессинга:
8а^і Напзскеп ЗсЫап 2п ѴеПег Ггіѣг:
сЛѴіе коттЬ ее, Ѵеііег Ггіігеп,
База драй’ (ііе ВеісШеп іп йег ЛѴеІі
Ба8 теізіе БеМ Ъезіізеп?
(Гансъ Хитрецъ спрашиваетъ у кума Фрица: „кумъ Фрицъ,
какъ происходитъ то, что какъ разъ самые богатые на свѣтѣ люди
имѣютъ больше всего денегъ?*)
 Гансъ Хитрецъ разсматриваетъ здѣсь понятіе „богатства* какъ
нѣчто отличное отъ факта, обозначаемаго словами: „быть богатымъ*.
Онъ антедатируетъ это понятіе, помѣщаетъ его хронологически
раньше фактовъ. Эти послѣдніе только случайно совпадаютъ съ
природой богатаго человѣка.
Въ случаѣ съ „богатствомъ* мы всѣ легко замѣчаемъ ошибку.
Мы знаемъ, что богатство это только названіе для извѣстныхъ кон-
кретныхъ процессовъ, встрѣчающихся въ жизни опредѣленныхъ
лицъ, а не нѣкоторое природное качество, имѣющееся у господъ Рок-
феллеровъ и Карнеги, но не у прочихъ смертныхъ.
Подобно богатству и здоровье также находится іи геЬиз (въ
135
фактахъ). Это названіе для хорошо протекающихъ процессовъ пище-
варенія, кровообращенія, сна и пр. Но въ этомъ случаѣ мы уже болѣе
склонны разсматривать его, какъ нѣкій самостоятельный принципъ,
и говорить, что человѣкъ потому такъ хорошо спитъ и перевари-
ваетъ пищу, что онъ здоровъ.
Когда мы говоримъ о „тѣлесной силѣ“, то раціоналистическая
тенденція сказывается еще сильнѣе. Здѣсь мы рѣшительно склонны
разсматривать ее, какъ нѣкое предсуществующее въ человѣкѣ
свойство, объясняюшеѳ всѣ тѣ іопгз <іе Гогсе, которые онъ вытво-
ряетъ съ помощью своихъ мускуловъ.
Когда же дѣло касается истины, то большинство уже прямо
считаетъ раціоналистическую точку зрѣнія самоочевидной. Но въ
дѣйствительности всѣ эти слова на іЬ(< ѵгеа 1ЬЪ », «ЬѳаІЙі»,«	,
«ѣгиѣЪ.») ничѣмъ не отличаются другъ отъ друга. Истина такъ же
мало (или-такъ же много) существуетъ алѣе гет, какъ и всѣ эти
остальныя понятія.
Схоластики вслѣдъ за Аристотелемъ сильно подчеркивали различіе
между предрасположеніемъ (ІіаЪііиз) и даннымъ фактически про-
явленіемъ его (асіив).
Здоровье іп асіц обозначаетъ, среди прочихъ вещей, также
хорошій сонъ и пищевареніе. Но здоровый человѣкъ не обязанъ
всегда предаваться сну или пищеваренію, подобно тому какъ бога-
тый человѣкъ не обязанъ всегда швырять деньгами, а силачъ—
подымать тяжести. Всѣ подобныя качества въ промежуткахъ между
моментами ихъ обнаруженія переходятъ въ состояніе „предраспо-
ложенія". Точно такимъ же образомъ и истина въ тѣ промежутки,
покоя, когда не происходитъ никакихъ процессовъ провѣрки, ста-
новится просто предрасположеніемъ нѣкоторыхъ нашихъ идей и
убѣжденій. Но эти процессы провѣрки лежатъ въ основѣ всего,
обусловливая вмѣстѣ съ тѣмъ наличность предрасположенія въ
промежуткахъ покоя.
„Истинное^ говоря коротко, ото просто лишь удобное (ехре-
сЕіепѣ) въ образѣ нашего мышленія, подобно тому, какъ „справед*
ливое“—это лишь удобное въ образѣ нашего поведенія. Удобное—
надо это имѣть въ виду—любымъ образомъ, но только въ цѣломъ
п й Іа Ьв^ае. Ибо то, чтб оказывается удобнымъ для даннаго
136
па лицо опыта, можетъ оказаться далеко не столь пригоднымъ для
дальнѣйшихъ опытовъ. Опытъ, какъ мы знаемъ, иногда приноситъ
неожиданность и заставляетъ насъ поправлять наши формулы.
„Абсолютно" истинное, т. е. то, чего никакой дальнѣйшій опытъ
не въ состояніи измѣнить, представляетъ собой тотъ идеальный
пунктъ схожденія, въ которомъ, какъ мы полагаемъ, пересѣкутся
когда-нибудь всѣ наши временныя истины. Ему въ точности со-
отвѣтствуетъ совершенно мудрый человѣкъ и абсолютно закончен-
ный опытъ; если всѣ эти идеальныя понятія будутъ когда-либо
осуществлены, то это случится одновременно. До тѣхъ же поръ мы
должны жить той истиной, которой въ состояніи достичь сегодня,
и быть готовыми назвать ее завтра ложью. Птолемеева система,
эвклидово пространство, аристотелева логика, схоластическая мета-
физика,—всѣ они были удобны въ теченіе столѣтій, но человѣче-
скій опытъ переступилъ поставленныя ими границы, и мы въ на-
стоящее время называемъ эти вещи лишь относительно истинными,
истинными лишь въ извѣстныхъ предѣлахъ опыта. Въ „абсолют-
номъ" смыслѣ слова онѣ ложны, ибо мы знаемъ, что предѣлы были
случайными и что они могли быть преодолѣны мыслителями прош-
лаго, какъ они преодолѣны теперешними теоретиками.
Когда новый опытъ ведетъ къ ретроспективнымъ сужденіямъ, выра-
женнымъ въ прошедшемъ времени, то мы должны принять, что эти
сужденія были истинными, хотя бы ни одинъ изъ мыслителей прош.
лаго не зналъ истины ихъ. Мы живемъ впередъ, сказалъ какой-
то датскій мыслитель, но мы понимаемъ назадъ. Настоящее отбра-
сываетъ свѣтъ на прошлые процессы міра. Для участниковъ ихъ
эти процессы могли быть истинными. Они не таковы для того, кто
знаетъ новые факты, раскрытые дальнѣйшей исторіей.
Это регулятивное понятіе о нѣкоторой лучшей, потенціальной ис-
тинѣ, которая должна быть установлена впослѣдствіи, которая, можетъ
быть, будетъ когда-нибудь установлена абсолютно и которая въ
то же .время имѣетъ обратное дѣйствіе, — это понятіе, подобно
всѣмъ прагматическимъ понятіямъ, обращено къ конкретной дѣй-
ствительности, обращено къ будущему. Какъ и наши временныя
долуистины, абсолютная истина должна быть сдѣлана, создана
137
на основѣ все растущей массы процессовъ провѣрки, которую не-
престанно образуетъ собой наши полуистинныя идеи.
Я подчеркнулъ уже тотъ фактъ, что истина въ значительной
мѣрѣ дѣлается изъ предыдущихъ истинъ. Убѣжденія людей пред-
ставляютъ собой во всякое время капитализированный опытъ*
Но сами эти убѣжденія представляютъ собой лишь часть всего
опыта о мірѣ и становятся поэтому матеріаломъ для дальнѣйшихъ
операцій капитализированія. Если подъ дѣйствительностью мы по-
нимаемъ доступную опыту дѣйствительность, то она, равно какъ и
тѣ истины, которыя человѣкъ пріобрѣтаетъ относительно нея, на-
ходятся въ непрерывномъ процессѣ измѣненія. Возможно, что это
измѣненіе совершается въ направленіи къ извѣстной цѣли, но оно
все-таки остается измѣненіемъ.
Математики умѣютъ разрѣшать задачи съ двумя перемѣнными.
Такъ напримѣръ, согласно теоріи Ньютона, ускореніе мѣняется
вмѣстѣ съ разстояніемъ, но и разстояніе, въ свою очередь, мѣ-
няется вмѣстѣ съ ускореніемъ. Въ сферѣ процессовъ истины факты
появляются независимо отъ насъ и опредѣляютъ провизорно наши
убѣжденія. Но эти убѣжденія побуждаютъ насъ дѣйствовать, а тогда
они приводятъ насъ въ столкновеніе съ новыми фактами, измѣ-
няющими соотвѣтственнымъ образомъ эти убѣжденія. Такимъ обра-
зомъ процессъ истины, какъ онъ протекаетъ, есть результатъ двой-
ного вліянія. Изъ фактовъ выдѣляются истины; но онѣ обратно
погружаются въ факты и комбинируются съ ними; эти факты сы-
знова творятъ или раскрываютъ передъ нами—какое употребить
выраженіе, это безразлично — новыя истины, и т. д. безъ конца.
Но сами „факты44 при этомъ не истинны. Они просто суть. Истина-
это свойство нашихъ сужденій, возникающихъ среди фактовъ и
кончающихся среди нихъ же.
Мы здѣсь имѣемъ процессъ, похожій на ростъ кома снѣга.
Ростъ этотъ зависитъ, съ одной стороны, отъ распредѣленія массы
снѣга, а съ другой отъ послѣдовательныхъ толчковъ со стороны
мальчиковъ, при чемъ оба эти фактора непрерывно опредѣляютъ
другъ друга.
Передъ нами теперь отчетливо выдѣляется самый важный
138
пунктъ разногласія между раціонализмомъ и прагматизмомъ. Раціо-
нализмъ охотно соглашается съ тѣмъ, что нашъ опытъ, равно какъ
и наше познаніе истины съ психологической его стороны, нахо-
дятся въ состояніи вѣчнаго измѣненія. Но онъ никогда не согла-
сится съ тѣмъ, что сама дѣйствительность или сама истина измѣн-
чивы. Дѣйствительность находится передъ нами законченной и
готовой отъ вѣка, настойчиво повторяетъ раціонализмъ, и соотвѣт-
ствіе съ ней нашихъ идей—это то ихъ своеобразное, неразложимое
качество, о которомъ онъ выше уже говорилъ. Въ качествѣ такого
внутренняго качества истина не имѣетъ никакого отношенія къ
нашему опыту. Она ничего не прибавляетъ къ содержанію опыта;
она не вноситъ никакой разницы въ самое дѣйствительность; она
нѣчто сверхсмѣтное, инертное, статическое, простое отраженіе. Она
не существуетъ, она признается, она имѣется—она принад-
лежитъ къ совсѣмъ иной сферѣ, чѣмъ та, гдѣ находятся факты и
отношенія между фактами. Словомъ она принадлежитъ къ теоре-
тико-познавательной сферѣ,—на этомъ громкомъ словѣ раціонализмъ
закрываетъ дебаты.
Такимъ образомъ, въ то время, какъ прагматизмъ обращаетъ
свой взоръ къ будущему, раціонализмъ глядитъ назадъ, на про-
шедшую вѣчность. Вѣрный своему исконному обычаю, раціонализмъ
обращается къ „принципамъ4* и думаетъ, что разъ онъ далъ имя
какой-нибудь абстракціи, то тѣмъ самымъ далъ намъ настоящій
отвѣтъ оракула.
Изъ дальнѣйшихъ лекцій будетъ видно, какое колоссальное зна-
ченіе имѣетъ это коренное различіе точекъ зрѣнія для практиче-
ской жизни. Теперь же я закончу эту лекцію, показавъ, какъ вся
возвышенность раціонализма не спасаетъ его отъ внутренней без-
содержательности.
Если вы попросите раціоналистовъ, чтобъ они, вмѣсто обви-
ненія прагматизма въ профанированы понятія истины, дали сами
опредѣленіе ея и сказали бы точно, чтб они понимаютъ подъ ней,
то единственныя положительныя попытки въ этомъ направленіи,
которыя я могу себѣ представить, это слѣдующія двѣ характе-
ристики:
139
1. „Истина—это система предложеній, обладающихъ безусловнымъ
правомъ на то, чтобъ быть признанными имѣющими значеніе" *)•
2. Истина,—это названіе для тѣхъ сужденій, произносить кото-
рыя мы чувствуемъ себя обязанными въ силу нѣкотораго импера-
тивнаго долга * 2).
Первое, чтб поражаетъ въ подобныхъ опредѣленіяхъ, это ихъ
невыразимая тривіальность. Они, разумѣется, абсолютно истинны,
но не имѣютъ абсолютно никакого значенія, пока вы не начнете
трактовать ихъ прагматически. Что означаютъ здѣсь слова „право"*
„долгъ"? Если желать дать сжатыя названія для тѣхъ конкретныхъ
основаній, въ силу которыхъ правильное, истинное мышленіе крайне
удобно и выгодно для насъ смертныхъ, то можно, конечно, гово-
рить о правѣ дѣйствительности на соотвѣтствіе съ ней и о нашемъ
долгѣ стремиться къ этому соотвѣтствію. Мы чувствуемъ какъ
этотъ долгъ, такъ и это право, и мы чувствуемъ ихъ именно въ
силу этихъ практическихъ соображеній.
Но раціоналисты, говорящіе о правѣ и о долгѣ, умышленно
подчеркиваютъ, что имъ дѣла нѣтъ до нашихъ практическихъ
интересовъ или личныхъ соображеній. Наши соображенія въ пользу
соотвѣтствія, говорятъ они, это психологическіе факты, различные
у разныхъ мыслителей и зависящіе отъ обстоятельствъ его жизни.
Они имѣютъ убѣдительное значеніе только для него и не состав-
ляютъ интегрирущей части самой истины. Истина обрѣтается въ
чисто логической или теоретико-познавательной, но отнюдь не пси-
хологической сферѣ, и ея права предшествуютъ и превосходятъ
всѣ личные мотивы. Если бы даже ни одинъ человѣкъ, ни самъ
Богъ не узналъ нѣкоторой истины, все-таки эту истину нужно было бы
опредѣлить какъ то, чтб должно бы быть узнано и признано.
Трудно указать лучшій примѣръ того, какъ абстрагированная
отъ конкретной обстановки опыта идея затѣмъ противоставляется для
отрицанія этой самой конкретной обстановки.
Философія и обыденная жизнь изобилуютъ подобными примѣ-
рами. Ложный сантиментализмъ любитъ проливать слезы надъ абстракт-
Ч А. Е. Тауіог, Гѣііозорііісаі Вегіеѵ. к XIV, с. 288.
2) Н. Кіскегі, Бѳг бе^епзсаші йег Егкеппіпізз. Глава: „Віѳ Ггіііеііз-
по1^еп(іі^кеік“
140
ной справедливостью, благородствомъ, красотой и пр., и въ го же время
никогда не узнаетъ этихъ качествъ, встрѣчая ихъ на улицѣ, ибо обста-
новка дѣлаетъ ихъ вульгарными. Такъ я прочелъ въ напечатан-
ной въ видѣ манускрипта біографіи одного выдающагося раціо-
налистическаго мыслителя: „Замѣчательное дѣло, что при такомъ
восхищеніи передъ красотой въ абстрактномъ, братъ мой не обна-
руживалъ особеннаго восторга при видѣ красивыхъ картинъ, худо-
жественныхъ зданій, цвѣтовъИ чуть ли не въ послѣдней фило-
софской книгѣ, какую я прочелъ, я встрѣчаю такія мѣста: „Спра-
ведливость идеальна, только идеальна. Разумъ понимаетъ, что она
должна существовать, но опытъ показываетъ, что это невозможно...
Истина, которая должна была бы быть, не можетъ быть... Опытъ
искажаетъ разумъ. Какъ только разумъ вступаетъ въ область опыта,
этотъ послѣдній становится враждебнымъ разуму".
Ошибка раціонализма здѣсь вполнѣ аналогична ошибкѣ санти-
ментализма. Оба они извлекаютъ изъ грязи конкретныхъ фактовъ
опыта нѣкоторое качество и находятъ его послѣ этого столь чис-
тымъ, что начинаютъ противоставлять его, какъ нѣчто отличное и
высшее, всѣмъ его конкретнымъ, но грязнымъ проявленіямъ. Между
тѣмъ оно ихъ свойство. Свойствомъ истинъ, ихъ сущностью, является
то, что ихъ подтверждаютъ, провѣряютъ. Подтвержденіе нашихъ
идей всегда окупается. Наша обязанность искать истину происте-
каетъ изъ нашей общей обязанности дѣлать то, чтб окупается. То
цѣнное, чтб приносятъ съ собой истинныя идеи, есть-единствен-
ное основаніе, почему мы обязаны слѣдовать за ними. Тѣ же’
точно основанія мы встрѣчаемъ въ случаѣ съ богатствомъ и здо-
ровьемъ.
Истина не предъявляетъ никакихъ другихъ правъ и не накла-
дываетъ никакихъ другихъ обязанностей, чѣмъ’ это дѣлаютъ здо-
ровье и богатство. Всѣ эти права условнаго характера. Когда мы
говоримъ о* стремленіи ко всѣмъ этимъ вещамъ, какъ о нашемъ
долгѣ, то мы имѣемъ въ виду именно эту конкретную выгоду отъ нихъ.
Возвращаясь къ вопросу объ истинѣ, мы должны замѣтить, что
ложныя убѣжденія й Іа Іоп^пе дѣйствуютъ настолько же гибельна,
насколько истинныя убѣжденія дѣйствуютъ благотворно. Разсуждая
абстрактно, можно сказать, что качество „истиннаго" безусловно
141
цѣнно, а качество „неистиннаго" безусловно вредно: первое можно
назвать хорошимъ, второе дурнымъ. Мы должны мыслить истинное,
мы должны избѣгать ложнаго: это для насъ императивно.
Но если мы начинаемъ понимать буквально всѣ эти абстракт-
ныя понятія и противоставлять ихъ конкретнымъ фактамъ опыта,
породившимъ ихъ, то смотрите, въ какое нелѣпое положеніе мы
попадаемъ.
Въ своемъ реальномъ мышленіи мы не можемъ сдѣлать теперь
и шага впередъ. Когда долженъ я признать эту истину, а когда
ту? Должно ли это признаніе дѣлаться вслухъ или молча? Если
иногда вслухъ, а иногда молча, то какую изъ этихъ возможностей
примѣнить на дѣлѣ теперь? Когда можно отправить истину на
храненіе въ амбары энциклопедій и когда нужно извлекать ее для
битвы? Долженъ ли я постоянно твердить истину: „дважды два
четыре*4, такъ какъ она имѣетъ вѣчное право на признаніе, или
же она въ извѣстныхъ случаяхъ не имѣетъ никакого значенія?
Долженъ ли я день и ночь думать о своихъ грѣхахъ и недостат-
кахъ—вѣдь по истинѣ я ихъ имѣю—или же я могу не обращать
на нихъ вниманія для того, чтобы быть вполнѣ благопристойнымъ
членомъ общества, а не какимъ-то вѣчно молящимъ о прощеніи
болѣзненно-скорбнымъ существомъ?
Словомъ вполнѣ очевидно, что наша обязанность признавать
истину не только не безусловна, но, наоборотъ, до крайней степени
обусловлена. Разумѣется, Истина съ прописнымъ И, Истина въ
единственномъ числѣ, требуетъ своего абсолютнаго признанія; но
конкретныя истины во множественномъ числѣ могутъ быть призна-
ваемы лишь тогда, когда ихъ признаніе удобно. Истину всегда
должно предпочесть лжи, если обѣ онѣ имѣютъ отношеніе къ из-
вѣстному положенію; если же это не такъ, то истина такъ же мало
обязательна для насъ, какъ и ложь. Если бы вы меня • спросили,
который теперь часъ, и я бы вамъ отвѣтилъ, что я живу на улицѣ'
Ирвинга въ домѣ № 95, то мой отвѣтъ, можетъ быть, и былъ бы
истиннымъ, но для васъ оставалось бы непонятнымъ, почему моей
обязанностью было дать его вамъ. Для даннаго случая точно такъ же
годился бы ложный адресъ.
142
Но разъ мы допускаемъ, что есть условія, ограничивающія
примѣненіе истины, понимаемой, какъ абстрактный императивъ, то
прагматическая теорія истины встаетъ передъ нами во всей
своей полнотѣ и значеніи. Наша обязанность согласоваться съ
дѣйствительностью основывается, какъ мы видимъ, на цѣлой слож-
ной сѣти конкретныхъ выгодъ..
Когда Беркли объяснилъ, что понимаютъ люди подъ матеріей,
то стали думать, будто онъ отрицаетъ существованіе матеріи. Когда
теперь Шиллеръ и Дьюи объясняютъ, чтб понимаютъ люди подъ
истиной, то ихъ обвиняютъ, будто они отрицаютъ ея существова-
ніе. Эти прагматисты, утверждаютъ критики, уничтожаютъ объек-
тивные критеріи истины и ставятъ на одну доску мудрость и бе-
зуміе. Излюбленная формула для характеристики моихъ и Шиллера
воззрѣній гласить, будто для насъ человѣкъ, высказывающій то,
что ему пріятно высказывать, и называющій это истиной — тѣмъ
самимъ удовлетворяетъ всѣ прагматическія требованія.
Я предоставляю вамъ самимъ рѣшить, чтб это за безстыдная
клевета. Прагматистъ скорѣе даже, чѣмъ кто-либо другой, чув-
ствуетъ себя какъ бы между наковальней всѣхъ капитализирован-
ныхъ истинъ прошлаго и молотомъ фактовъ окружающаго его чув-
ственнаго міра. Кто же лучше его способенъ сознавать колоссаль-
ное давленіе объективнаго контроля, подъ которымъ нашъ умъ со-
вершаетъ свои операціи? Если кто-нибудь думаетъ, что законъ
этотъ мягокъ, то пусть онъ хоть въ теченіе одного дня исполня-
етъ его повелѣнія, скажу я словами Эмерсона. За послѣднее время
намъ много говорили о пользѣ фантазіи въ наукѣ. Теперь са-
мое подходящее время для того, чтобы настаивать на необходи-
мости имѣть хоть чуточку фантазіи въ философіи. То упорство,
съ какимъ нѣкоторые изъ нашихъ критиковъ вычитываютъ изъ
нашихъ работъ невозможныя [глупости, не дѣлаетъ особенной чести
ихъ фантазіи. Въ исторіи новѣйшей философіи трудно найти
нѣчто подобное. Шиллеръ говорить, напримѣръ, что истинное, это
то, чтб „служитъ" („ѵгогкз"). На основаніи этого его обвиняютъ
въ томъ, будто онъ низводитъ истину до самыхъ низкихъ матері-
альныхъ выгодъ. Дьюи говоритъ, что истина это то, чхб доставля-
143
етъ „удовлетвореніе". Его упрекаютъ въ томъ, будто для него истинно
все то, чтб въ случаѣ своей истинности было бы пріятно.
Право, нашимъ критикамъ не мѣшало бы имѣть побольше фан-
тазіи. Я искренно напрягалъ всю свою фантазію, чтобъ истол-
ковать въ возможно болѣе благопріятномъ смыслѣ раціоналистиче-
скую концепцію, но признаюсь, что мнѣ это совершенно не уда-
лось. Понятіе о нѣкоторой реальности, требующей отъ насъ „соот-
вѣтствія" съ ней—и это на томъ только основаніи, что ея право
„безусловно “, „трансцендентно"—это нѣчто такое, чтб не дѣлаетъ
меня ни на капельку умнѣе. Я пытаюсь вообразить себѣ, будто я
единственная реальность на свѣтѣ, и спрашиваю себя затѣмъ, на
что бы я еще „заявилъ право", если бы это мнѣ было дозволено.
Вы скажете, что я могъ бы заявить желаніе, чтобъ изъ пустого
небытія явился нѣкоторый духъ и сталъ бы копировать меня. Яг
конечно, могу представить себѣ, чтб означаетъ копированіе, но я
не могу привести для него никакихъ мотивовъ. Я не могу нико-
имъ образомъ понять, чтб за интересъ для меня быть скопирован-
нымъ или чтб за интересъ представляетъ для этого духа копиро-
вать меня, если — какъ это вытекаетъ изъ теорій раціоналистиче-
скихъ мыслителей — всѣ дальнѣйшія послѣдствія принципіально-
исключены изъ числа мотивовъ для этого заявленія. Когда въ
анекдотѣ почитатели Ирландца привели его на банкетъ въ носил-
кахъ безъ сидѣнія, то онъ сказалъ: „Право, если бы дѣло не-
щло о почетѣ, то я предпочелъ бы притти сюда пѣшкомъ". Такъ
и въ данномъ случаѣ: если бы дѣло не шло о почетѣ, то я пред-
почелъ бы остаться, нескопированнымъ. Копированіе—это одинъ изъ
настоящихъ способовъ познанія (отъ котораго, однако, по какимъ-то-
страннымъ соображеніямъ, отказываются наши современные тран-
сценденталисты, приписывая его другъ другу). Но когда мы оставля-
емъ за собой копированіе и приходимъ къ какимъ то безымяннымъ
формамъ соотвѣтствія, которыя, какъ это опредѣленно подчерки-
вается, не представляютъ собой ни копированія, ни вожденія, ни
приспособленія, ни вообще какихъ-либо опредѣлимыхъ прагмати-
чески процессовъ^ тогда сущность требуемаго „соотвѣтствія"
становится столь .же непонятной, какъ и причина его. Нельзя
144
вообразить себѣ ни содержанія его ни мотивовъ *). Это абстракція,
не имѣющая абсолютно никакого смысла.
Въ этомъ вопросѣ объ истинѣ рѣшительно прагматисты, а не
раціоналисты, являются настоящими защитниками раціональности
міра.
*) Я не забылъ, что Риккертъ уже давно отказался вообще отъ тео-
ріи, требующей отъ истины ея соотвѣтствія съ дѣйствительностью. Со-
гласно Риккерту, дѣйствительность это то, что соотвѣтствуетъ истинѣ, а
истина основывается лишь на нашемъ первоначальномъ долгѣ. Эта фан-
тастическая концепція, равно какъ и искреннее признаніе Іоахима (въ
его книгѣ: ТЬе КаІигѳоГ Тгиіѣ) въ неуспѣхѣ, отмѣчаютъ, какъ
мнѣ кажется, банкротство раціонализма въ этомъ вопросѣ. Риккертъ от-
части затрагиваетъ точку зрѣнія прагматизма въ главѣ подъ названіемъ
„Релативизмъ". Я не могу здѣсь вдаваться въ разборъ его утвержденій.
Достаточно сказать, что его разсужденія здѣсь такъ слабы, что ихъ
просто трудно было ожидать отъ такого вообще талантливаго писателя.
10
145
7-ая ЛЕКЦІЯ.
ПРАГМАТИЗМЪ И ГУМАНИЗМЪ.
Пониманіе изложенной мною въ предыдущей лекціи теоріи
истины затрудняетъ одинъ изъ тѣхъ широко распространенныхъ
предразсудковъ, которые Бэконъ окрестилъ именемъ „Ііоіа ігіЬиз".
Къ числу подобныхъ „Моіа ѣгіЪиз" относится и понятіе объ
Истинѣ (іке ТгпЙі), разсматриваемой, какъ единый опредѣлен-
ный и законченный отвѣтъ на единую же неизмѣнную загадку,
предлагаемую намъ якобы міромъ. Для ходячаго мышленія гораздо
лучше, если рѣшеніе носитъ характеръ отвѣта оракула, вызывая
такимъ образомъ удивленіе, какъ загадка второго порядка, и ско-
рѣе скрывая, чѣмъ раскрывая, содержащіяся въ немъ мнимыя
глубины. Всѣ великіе, выражаемые однимъ словомъ, отвѣты на
міровую загадку—Богъ, Единое, Разумъ, Законъ, Духъ, Матерія
Природа, Полярность, Діалектическій процессъ, Идея, Я, Міровая,
Душа—именно этой роли оракула обязаны тѣмъ восторженнымъ
изумленіемъ, которое такъ щедро расточаютъ по ихъ адресу люди.
Какъ диллетанты въ философіи, такъ и спеціалисты, любятъ пред-
ставлять міръ чѣмъ-то въ родѣ окаменѣлаго сфинкса, монотонно
повторяющаго все тотъ же вызовъ проницательности и догадли-
вости человѣчества. Истина: что это за законченный „идолъ*
раціоналистическаго мышленія! Въ старомъ письмѣ одного талант-
ливаго и близкаго мнѣ человѣка, > умершаго очень молодымъ, я
встрѣчаю слѣдующія слова: „Въ наукѣ, искусствѣ, морали, религіи,—
словомъ, во всемъ,—должна быть только одна вѣрная система, а
всѣ прочія—невѣрны". Какъ характерно это для энтузіазма моло-
дости! Въ двадцать одинъ годъ мы ставимъ такое требованіе и
14р
надѣемся найти эту систему. Большинству изъ насъ даже и позже ни-
когда не приходитъ въ голову, что вопросъ: „что такое истина"?
не есть реальный вопросъ и что вообще все это понятіе объ
истинѣ въ единственномъ числѣ представляетъ собой абстракцію
изъ факта наличности истинъ во множественномъ числѣ, что оно
простое полезное сокращеніе, подобно такимъ словамъ, какъ
Латынь или Законъ.
Судьи иногда говорятъ о законѣ, а школьные учителя о латин-
скомъ языкѣ, такимъ образомъ, что внушаютъ своимъ слушате-
лямъ убѣжденіе, будто они имѣютъ въ виду нѣкія сущности, пред-
шествующія рѣшеніямъ суда или же словамъ и синтаксису,—сущ-
ности, недвусмысленнымъ образомъ опредѣляющія ихъ и требующія
отъ нихъ повиновенія. Но малѣйшее размышленіе надъ вопросомъ
показываетъ намъ, что какъ законъ, такъ и латынь, отнюдь не
являются принципами подобнаго рода, но, наоборотъ, представляютъ
собой результаты. Различія между законнымъ и незаконнымъ въ
области поведенія, между правильнымъ и неправильнымъ въ сферѣ
рѣчи, возникли случайно въ процессѣ конкретнаго взаимоотношенія
людей. Такимъ же образомъ возникаютъ различія между истиннымъ
и ложнымъ въ области убѣжденій. Истина прикрѣпляется къ преж-
ней истинѣ, измѣняя ее въ этомъ процессѣ, подобно тому, какъ
языкъ прикрѣпляется къ прежнему языку и законъ къ прежнему
закону. Пусть дадутъ прежній законъ и новый казусъ, и судья
сплететъ изъ нихъ новый законъ. Данъ прежній языкъ и новая
метафора или выраженіе изъ арго, или вообще оборотъ рѣчи,
поправившійся публикѣ—и вотъ готовъ новый языкъ. Дана преж-
няя истина и свѣжіе факты, — п нашъ умъ находитъ новую
истину.
А между тѣмъ мы упорно твердимъ, будто это развертывается
передъ нами Вѣчное, будто мы имѣемъ передъ собой молніеносное
откровеніе (а не образованіе) единой предсуществующей справед-
ливости, грамматики или истины. Но вообразите себѣ молодого чело-
вѣка, пытающагося въ залѣ суда разобраться въ дѣлѣ съ помощью
своего абстрактнаго понятія о „законѣ“ („ѢЬ.ѳ“ Іадѵ), или же про-
фессора, собирающагося прочесть лекцію о мірозданіи, опираясь
на свое раціоналистическое понятіе объ „Истинѣ" съ прописнымъ
И?
II,— большей ли выйдетъ изъ всего этого толкъ? Истина, закопъ,
языкъ, улетучиваются у нихъ при малѣйшемъ прикосновеніи къ
какому-нибудь новому факту. Всѣ эти понятія образуютъ сами,
себя въ ходѣ нашего поступательнаго движенія. Наши законы и
беззаконія, наши запрещенія, наказанія, слова, формы рѣчи, діа-
лекты, убѣжденія—все это новообразованія, новыя творенія, возни-
кающія въ ходѣ исторіи. Законъ, языкъ, истина, не только не
представляютъ какихъ-то предсуществующихъ началъ, вносящихъ
жизнь въ этотъ процессъ ^развитія, но, наоборотъ, они просто'
абстрактныя названія для результатовъ его.
Насчетъ языковь и законовъ признаютъ во всякомъ случаѣ,
что это вещи, созданныя людьми. Шиллеръ дѣлаетъ по аналогіи
такое же заключеніе о нашихъ убѣжденіяхъ и предлагаетъ на-
звать „Гуманизмомъ* ученіе, согласно которому наши истины до-
нѣкоторыхъ, не опредѣлимыхъ точно, предѣловъ представляютъ
собой продукты человѣческаго творчества. Всѣ наши вопросы
исходятъ изъ человѣческихъ мотивовъ, во всѣхъ нашихъ отвѣ-
тахъ таится человѣческое удовлетвореніе, всѣ наши формулы
содержатъ въ себѣ нить человѣческихъ интересовъ. Этотъ человѣ-
ческій элементъ входитъ во всѣ наши убѣжденія въ такой слож-
ной и запутанной формѣ, что Шиллеръ иногда оставляетъ, пови-
димому, открытымъ вопросъ, содержится ли въ нихъ вообще еще
что-нибудь другое. „Міръ*, говоритъ онъ, „по существу своему
(не имѣющая еще формы матерія), онъ то, чѣмъ мы его
дѣлаемъ; Безполезно было бы опредѣлять его черезъ то, чѣмъ онъ
былъ первоначально, или черезъ то, чтб онъ такое отдѣльно отъ
насъ; онъ есть то, чтб изъ него дѣлаютъ. Такимъ ^образомъ...
міръ пластиченъ1* *). Онъ прибавляетъ далѣе, что мы можемъ
узнать предѣлы этой пластичности только на практикѣ и что мы
должны исходить изъ предпосылки, будто міръ вполнѣ пласти-
ченъ, методически пользуясь ею до тѣхъ поръ, пока она не ока-
жется рѣшительно неудовлетворительной.
Такова вь общихъ чертахъ сущность гуманистической теоріи
Шиллера, изъ-за- которой на него обрушились съ такимъ ожесто-
9 Регзопаі НеаНзщ с. 60.
148
чоніемъ. Такъ какъ я намѣреваюсь въ этой лекціи защищать гу-
манистическую точку зрѣнія, то я здѣсь вставлю нѣсколько
замѣчаній,
Шиллеръ не хуже любого другого признаетъ наличность фак-
торовъ, оказывающихъ сопротивленіе при всякомъ конкретномъ
опытѣ дѣланія истины. Онъ признаетъ, что вся новообразуемал
истина должна считаться съ этими факторами, вынуждена „согла-
соваться" съ’ними. Всѣ наши истины это убѣжденія касательно
„ Дѣйствительности въ любомъ частномъ убѣжденіи эта дѣйстви-
тельность выступаетъ, какъ нѣчто независимое, какъ нѣчто нахо-
димое, а не изготовленное. Позвольте мпѣ здѣсь резюмировать часть
моей послѣдней лекціи.
„Дѣйствительность" вообще это то, съ чѣмъ должны счи-
таться истины х). Съ этой точки зрѣнія первая часть дѣйстви-
тельности представлена потокомъ нашихъ ощущеній. Ощущенія
принудительно навязываются намъ, приходя неизвѣстно откуда-
Мы почти не имѣемъ никакого контроля надъ ихъ природой, по-
рядкомъ, количествомъ. Они ни истинны, ни ложны; они просто
суть. Истиннымъ или ложнымъ можетъ быть только то, чтб мы
говоримъ о нихъ, только имена, которыя мы имъ даемъ, наши те-
оріи объ ихъ происхожденіи, ихъ сущности и ихъ отношеніяхъ.
Вторая часть дѣйствительности, съ которой напш убѣжденія
должны такъ же покорно считаться, это отношенія, существующія
между нашими ощущеніями или между ихъ копіями въ нашей
мысли. Эта часть подраздѣляется на:
1) Измѣнчивыя и случайныя отношенія, какъ, напрпмѣръ, отно-
шенія мѣста и времени.
2) Неизмѣнныя и существенныя отношенія,—неизмѣнныя по-
тому, что они коренятся въ самой внутренней природѣ своихъ
объектовъ.
Отношенія обоихъ этихъ родовъ являются предметомъ непо-
средственнаго воспріятія. Но для нашихъ теорій познанія отно-
шенія послѣдняго рода образуютъ важнѣйшій подвидъ дѣйствптель.
___________
О Это превосходное прагматическое опредѣленіе принадлежитъ Тэй-
лору (см. его Еіешепіб оГ МеІарЬузісз).
149
оста. Дѣло въ томъ, что внутреннія отношенія „вѣчнычто они
воспринимаются нами всегда, когда бы мы ни стали сравнивать
н'хъ чувственные объекты; съ ними должна вѣчно считаться наша
математическая и логическая мысль.
Третья, добавочная къ этимъ воспріятіямъ (хотя и опирающаяся
въ значительной мѣрѣ на нихъ) часть дѣйствительности—этосово- *
купность прежнихъ истинъ, съ которыми должно считаться каж-
дое новое изслѣдованіе. Эта третья часть представляетъ собой
факторъ, оказывающій гораздо меньше сопротивленія; она нерѣдко
подъ конецъ уступаетъ.
Говоря объ этихъ трехъ частяхъ дѣйствительности, контроли-
рующихъ всегда образованіе нашихъ убѣжденій, я лишь напоминаю
вамъ содержаніе нашей прошлой бесѣды.
Но какъ ни неизмѣнны, повидимому, эти элементы реальности,
мы все-таки имѣемъ извѣстную свободу въ своемъ обращеніи съ
ними. Возьмемъ, напримѣръ, наши ощущенія. Тотъ фактъ, что
опи существуютъ, лежитъ, разумѣется, внѣ нашего контроля. Но
отъ нашихъ личныхъ интересовъ зависитъ, на какія изъ нихъ мы
обращаемъ вниманіе, какія мы замѣчаемъ и на какихъ мы настаи-
ваемъ въ нашихъ заключеніяхъ. И въ зависимости отъ того, на
чтб мы напираемъ, получаются совсѣмъ различныя формулировки
истины. Мы различно читаемъ одни и тѣ же факты. „Ватерлоо",
со всей своей неизмѣнной обстановкой, означаетъ для англичанина
„побѣду"; для француза же оно означаетъ „пораженіе". Такимъ же
образомъ для философа-оптимиста міръ означаетъ побѣду, для
пессимиста—пор аженіе.
Итакъ наши высказыванія относительно дѣйствительности за-
висятъ отъ той перспективы, въ которую мы ее ставимъ. Налич-
ность (іЬе і Ь а і) дѣйствительности принадлежитъ ей; но содер-
жаніе ея (Ше дѵ Ь а ѣ) зависитъ отъ выбора (Міе дѵііісѣі), а
выборъ зависитъ отъ насъ. Какъ со стороны воспріятій, такъ и со
стороны существующихъ между ними отношеній, дѣйствительность
нѣма, она ничего не говоритъ о себѣ. Мы говоримъ за нее. Эта
нѣмота ощущеній побудила такихъ интеллектуалистовъ, какъ
Т. Гринъ и Эдвардъ Кэрдъ, почти исключить ихъ изъ сферы
философскаго познанія. Но прагматисты не согласны итти такъ
150
далеко. Отпущеніе похоже скорѣе на человѣка, поручившаго свой
процессъ адвокату и вынужденнаго затѣмъ покорно слушать въ
валѣ суда—пріятно это ему или нѣтъ—какъ адвокатъ по своему
благоусмотрѣнію излагаетъ и защищаетъ его дѣло.
Такимъ образомъ даже въ области ощущеній нашъ духъ спо-
собенъ обнаруживать въ извѣстной мѣрѣ произволъ и выборъ.
Черезъ то, чтб мы включаемъ и выключаемъ, мы намѣчаемъ гра-
ницы этой области; настаивая на тѣхъ или другихъ чертахъ ея,
мы отдѣляемъ передній фонъ отъ задняго; внося въ нее извѣстный
порядокъ, мы понимаемъ ее такъ или иначе. Словомъ, намъ
даютъ мраморную глыбу, но мы сами высѣкаемъ изъ нея статую.
Это вполнѣ примѣнимо и къ „вѣчнымъ" частямъ дѣйствитель-
ности. Мы беремъ наши воспріятія внутреннихъ отношеній и ко-
ординируемъ ихъ по своему произволу. Мы ихъ располагаемъ въ
тѣ или иные ряды, классифицируемъ тѣмъ или инымъ образомъ,
разсматриваемъ то одно изъ нихъ, то другое, какъ основное, пока
наши воззрѣнія не составятъ тѣхъ системъ истинъ, которыя мы
называемъ логикой, геометріей, ариѳметикой. Въ каждой изъ по-
добныхъ системъ форма и порядокъ цѣлаго ясно выступаютъ, какъ
наше собственное созданіе.
Итакъ, не говоря ужъ ничего о тѣхъ новыхъ фактахъ дѣй-
ствительности, какими являются сами отдѣльныя лица въ ихъ дѣ-
яніяхъ, люди наложили свои умственныя формы на всю ту третью
часть реальности, которую я назвалъ „прежними истинамиКаж-
дый часъ приноситъ свои новыя воспріятія, свои особенныя ощу-
щенія и отношенія, о которыхъ должно дать правильный отчетъ;
но воѣ наши прошлыя операціи надъ подобными фактами уже
консолидированы въ видѣ нашихъ прежнихъ истинъ. Такимъ обра-
зомъ только самая ничтожная и самая новая доля изъ первыхъ
двухъ частей дѣйствительности доходитъ до насъ чистой отъ чело-
вѣческаго прикосновенія. Но и эта часть немедленно же гумани-
зируется, очеловѣчпвается, въ томъ смыслѣ, что она ассимили-
руется, пригоняется или вообще какъ-нибудь приспособляется къ
уже очеловѣченной массѣ воспріятій. Вѣдь фактически мы врядъ ли
въ состояніи замѣтить вообще какое-нибудь впечатлѣніе, если мы
не знаемъ заранѣе, какихъ можно ждать впечатлѣній.
151
Такимъ образомъ „независимая* отъ человѣческаго мышленія
дѣйствительность оказывается вещью, которую, повидимому, очень
трудно найти. Она сводится къ понятію о чемъ-то, сейчасъ лишь
вошедшемъ въ поле опыта и еще не успѣвшемъ получить имени,
или же къ представленію о чемъ-то, данномъ опыту первоначально,
прежде чѣмъ составилось какое-нибудь убѣжденіе объ этомъ дан-
номъ, прежде чѣмъ къ нему было примѣнено какое-нибудь чело-
вѣческое понятіе. Это нѣчто абсолютно темное и неуловимое, какой-
то чисто идеальный предѣлъ нашего мышленія. Мы можемъ лишь
на мгновеніе уловить его взоромъ, но мы не въ состояніи схватить
эго; то, чтб мы схватываемъ, это всегда лишь какой-нибудь сур-
рогатъ его, обработанный и изготовленный для нашего употреб-
ленія прежнимъ человѣческимъ мышленіемъ. Это и имѣетъ въ виду
Шиллеръ, когда онъ называетъ независимую дѣйствительность
голой, лишенной сопротивленія, (безформенной матеріей), кото-
рая лишь должна быть обработана нами.
Таковъ взглядъ Шиллера на чувственное ядро дѣйствительности.
Мы „натыкаемся* на нее (говоря словами Брэдли), но не обла-
даемъ ею. На первый взглядъ это какъ будто похоже на теорію
Канта. Но въ дѣйствительности между категоріями, существовав-
шими до того, какъ началась природа, и категоріями, постепенно
образовавшимися въ присутствіи природы, лежитъ вся зіяющая
пропасть, отдѣляющая раціонализмъ отъ эмпиризма. Для настоя-
щаго кантіанца разница между Шиллеромъ и Кантомъ такая же,
что между сатиромъ и Гиперіономъ.
Другіе прагматисты могутъ притти къ болѣе положительнымъ
взглядамъ касательно чувственнаго ядра дѣйствительности. Они
могутъ думать, что, снимая одну за другой всѣ созданныя человѣ-
комъ оболочки, мы дойдемъ до самой дѣйствительности въ ея не-
зависимой сущности. Они могутъ строить теоріи, сообщающія намъ,
откуда происходитъ дѣйствительность и вообще все, что имѣетъ
отношеніе къ ней; и если эти теоріи станутъ работать удовле-
/тѳорительнымъ образомъ, то онѣ будутъ истѵннымгь. Трансцен-
дентальные идеалисты говорятъ, что подобнаго ядра нѣтъ, что
окончательно завершенная оболочка и есть одновременно дѣйстви-
тельность и истина. Схоластика все еще продолжаетъ утверждать,
152
что ядро дѣйствительности это „матеріяБергсонъ, Геймансъ,
Стронгъ и другіе вѣрятъ въ это ядро и мужественно пытаются
опредѣлить его. Дьюи и Шиллеръ разсматриваютъ его, какъ „пре-
дѣльное понятіе".
Какая изъ всѣхъ этихъ различныхъ концепцій—или изъ дру-
гихъ, аналогичныхъ имъ—болѣе истинная? Разумѣется та, которая
въ концѣ концовъ окажется наиболѣе удовлетворительной. На
одной сторонѣ будетъ находиться тогда дѣйствительность, на дру-
гой—теорія о ней, которую уже невозможно будетъ улучшить или
вообще измѣнить. Если эта невозможность окажется постоянной,
то истина этой теоріи будетъ абсолютной. Иного пониманія слова
„истина", чѣмъ это, я не могу себѣ представить. Если анти-
прагматисты знаютъ какое-нибудь другое толкованіе, то пусть,
ради Бога, они откроютъ его намъ, пусть они дадутъ намъ до-
ступъ къ нему!
Такъ какъ эта истина не есть дѣйствительность, а только
наше представленіе' о дѣйствительности, то она будетъ содержать
въ себѣ человѣческіе элементы. Но эти послѣдніе будутъ знать о
наличности не-человѣческихъ элементовъ въ томъ единственномъ
смыслѣ, въ которомъ вообще можетъ быть знаніе о чемъ-нибудь.
Образуетъ ли рѣка свои берега, или же, наоборотъ, берега обра-
зуютъ рѣку? Ходитъ ли человѣкъ больше правой ногой или лѣвой?
Точно такъ же невозможно отдѣлить въ развитіи нашего познанія
объективный (геаі) факторъ отъ фактора субъективнаго (Ъитап).
Смотрите на это, какъ на первое краткое изложеніе гумани-
стической точки зрѣнія. Можетъ быть, она кажется парадоксальной?
Тогда, чтобы сдѣлать ее болѣе пріемлемой, я обращусь къ нѣкото-
рымъ разъясненіямъ, которыя дадутъ намъ въ то же время воз-
можность ознакомиться ближе съ вопросомъ.
Всякій безъ труда распознаетъ субъективный (человѣческій)
моментъ въ цѣломъ рядѣ привычныхъ намъ случаевъ. Мы раз-
сматриваемъ какую-нибудь данную реальность тѣмъ или инымъ
образомъ въ зависимости отъ нашихъ цѣлей, и реальность пас-
сивно подчиняется нашимъ желаніямъ. Мы можемъ въ числѣ 27
видѣть или кубъ 3, или произведеніе изъ 3 и 9, или 26 плюсъ 1,
или 100 минусъ 73, и т. д. безъ конца,—и каждый изъ этихъ
153
способовъ разсмотрѣнія столь же истинный, чтб и всякій другой.
Мы можемъ разсматривать шахматную доску или какъ совокупность
черныхъ квадратовъ на бѣломъ полѣ, или же какъ совокупность
бѣлыхъ квадратовъ на черномъ полѣ, и ни одно изъ этихъ пред-
ставленій о ней не ложно.
Мы можемъ разсматривать прилагаемую фигуру, или какъ
звѣзду, или какъ два перекрещивающихся треугольника, или какъ
шестиугольникъ съ продолженными сторонами, или какъ іпесть рав-
XЛ	ныхъ треугольниковъ, соединенныхъ верши-
нами своихъ основаній и т. д. Всѣ эти точки
-----\----7 зрѣнія одинаково истинны. То чувственное
\ / нѣчто, что находится на бумагѣ, не ока-
X---------бываетъ ни одной изъ нихъ сопротивленія.
/ \	Вы можете сказать о какой-нибудь прямой,
\	1 что она идетъ съ запада на востокъ, илп
же что она идетъ съ востока на западъ.
Прямая сама по себѣ допускаетъ оба эти опи-
санія, не находитъ между ними никакого противорѣчія.
Мы выдѣляемъ группу звѣздъ на небѣ, называя ихъ созвѣзді-
ями, и звѣзды терпѣливо переносятъ это, хотя, если бы онѣ знали,
чтб мы дѣлаемъ, многія изъ нихъ были бы страшно удивлены,
узнавъ, кого мы имъ даемъ въ компаньоны. Одно и то же созвѣз-
діе мы называемъ различными именами, то Большой Медвѣдицей, то
Колесницей Карла, то Сковородой (Біррег). Ни одно изъ этихъ
именъ не ложно, всѣ они одинаково истинны, ибо всѣ одинаково
примѣнимы.
Во всѣхъ этихъ случаяхъ мы дѣлаемъ субъективное прибавленіе
къ- нѣкоторой чувственной дѣйствительности, которая однако
выноситъ это прибавленіе. Всѣ эти прибавленія „соотвѣтствуютъ44
дѣйствительности; они подходятъ къ ней, преобразуя ее въ то же
время. Ни одно изъ нпхъ не ложно. Какое изъ нихъ разсматри-
вать, какъ болѣе истинное, вполнѣ зависитъ отъ того употребле-
нія, которое имѣютъ въ виду. Если 27 обозначаетъ число долла-
ровъ, находимое мной въ ящикѣ комода, гдѣ я ихъ оставилъ
28, то оно есть 28 минусъ 1. Если же оно представляетъ собой
число дюймовъ въ доскѣ, изъ которой я желаю сдѣлать полку
154
для шкафа шириной въ 26 дюймовъ, то оно равняется 26 плюсъ
2. Если я хочу облагородить небо тѣми созвѣздіями, которыя я
вижу на немъ, то „Колесница Карла" будетъ болѣе истиннымъ
названіемъ, чѣмъ „Сковорода". Мой другъ, Фредерикъ Майерсъ,
не разъ въ шутку выражалъ негодованіе на то, что эта чудная
группа звѣздъ вызываетъ въ насъ, американцахъ, лишь пред-
ставленіе о кухонной посудѣ.
Что мы называемъ вещью? Повидимому, это дѣло нашего полнаго
произвола, ибо мы, въ зависимости отъ своихъ потребностей, вы-
дѣляемъ, чтб угодно, подобно тому, какъ мы выдѣляемъ созвѣздія.
Для меня вся эта „аудиторія4' одна вещь, которая становится то
неспокойной, то внимательной. Я въ настоящій моментъ не имѣю
нужды въ индивидуальныхъ, составляющихъ ее, единицахъ, и по-
этому и не разсматриваю ихъ. То же самое мы видимъ въ случаѣ
съ „арміей", съ „націей". Что же касается лично васъ, милости-
выя государыни и милостивые государи, то для васъ является
чѣмъ-то совсѣмъ случайнымъ, если васъ называютъ „аудиторіей". Для
васъ постоянныя реальныя вещи—это ваши индивидуальныя лич-
ности. Но для анатома всѣ эти личности представляютъ собой
организмы, и реальными вещами являются органы. Гистологъ на
это отвѣчаетъ, что реальными вещами являются не органы, а ско-
рѣе составляющія клѣточки. Не клѣтки, а молекулы, возражаютъ,
въ свою очередь, химики.
Такимъ образомъ мы по своему произволу дѣлимъ потокъ чув-
ственнаго опыта на вещи. Мы создаемъ субъекты какъ нашихъ
истинныхъ, такъ и ложныхъ, сужденій.
Но мы создаемъ также и предикаты. Многіе предикаты вещей
выражаютъ лишь отношеніе вещей къ намъ и къ нашимъ чув-
ствамъ. Подобные предикаты являются, разумѣется, человѣческими
прибавленіями. Цезарь перешелъ Рубиконъ и сталъ угрожать сво-
бодѣ Рима. Но онъ является также и грозой нашихъ среднихъ школъ,
ибо такимъ его сдѣлали школьники своимъ способомъ реагирова-
нія на его произведенія. Этотъ прибавочный предикатъ столь же
истинный, какъ и всѣ прежніе.
Вы видите, какимъ естественнымъ образомъ мы приходимъ къ
принципу гуманизма: мы не въ состояніи выдѣлить, выполоть то,
551
чтб прибавляетъ къ дѣйствительности человѣкъ. Всѣ наши суще-
ствительныя и прилагательныя—это гуманизированное наслѣдіе
предковъ, и въ теоріяхъ, которыя мы изъ нихъ строимъ, внутренній
порядокъ п расположеніе частей цѣликомъ опредѣляются человѣче-
скими соображеніями (включая въ ихъ число и логическую связ-
ность). Даже математика и логика кишатъ подобными субъектив-
ными конструкціями. Физика, астрономія и біологія разрабатыва-
ются подъ сильнымъ вліяніемъ нашихъ вкусовъ и склонностей. Мы
пробираемся впередъ, въ чащу свѣжаго опыта, опираясь на соз-
данныя нашими предками и нами самими убѣжденія; отъ этихъ
убѣжденій зависитъ то, чтб мы замѣчаемъ; отъ того, чтб мы за-
мѣчаемъ, зависитъ то, чтб мы дѣлаемъ; отъ того же, чтб мы дѣ-
лаемъ, зависитъ опять таки то, чтб мы испытываемъ, и такъ да-
лѣе. Неизмѣннымъ, неустранимымъ фактомъ при этомъ переходѣ
отъ одной вещи къ другой остается лишь тотъ фактъ, что здѣсь
есть чувственный потокъ опыта. То же, чтб мы называемъ истиной
о немъ, то, повидимому, отъ начала до конца является въ значи-
тельной степени нашимъ собственнымъ твореніемъ.
Мы не можемъ не формировать и преобразовывать потокъ
опыта. Главный вопросъ только въ томъ: растетъ ли или убыва-
етъ его цѣнность отъ нашихъ прибавленій? Имѣютъ ли наши
прибавленія какую-нибудь цѣнность или нѣтъ? Вообразимъ себѣ
міръ, состоящій изъ семи звѣздъ, трехъ наблюдающихъ ихъ лю-
дей и еще критика этихъ наблюдателей. Одинъ изъ наблюдателей
называетъ эту группу звѣздъ „Большой Медвѣдицей"; другой „Ко-
лесницей Карла“; третій—„Сковородой". Какое изъ этихъ человѣ-
ческихъ прибавленій сдѣлало данный звѣздный міръ лучшимъ?
Будь критикомъ Фредерикъ Майерсъ, онъ бы безъ всякихъ коле-
баній поставилъ на послѣднее мѣсто наблюдателя-американца.
У Лотце не разъ встрѣчается глубокая мысль. Мы съ полной
наивностью принимаемъ, говоритъ онъ, такое отношеніе между дѣй-
ствительностью и нашимъ духомъ, которое, можетъ быть, діамет-
рально противоположно истинѣ. Дѣйствительность, думаемъ мы, на-
ходится передъ нами готовой и законченной; съ появленіемъ разума
на его долю выпадаетъ лишь единственная простая обязанность
описать ее такой, какова она ужъ есть. Но, спрашиваетъ Лотце
156
развѣ невозможно, что сами наши описанія представляютъ собой
важныя прибавленія къ дѣйствительности? И развѣ невозможно
также, что сама предыдущая дѣйствительность существуетъ не
столько для того, чтобы снова появиться неизмѣненной въ нашемъ
познаніи, сколько для того, чтобы побудить нашъ духъ къ созда-
нію прибавленій, повышающихъ совокупную цѣнность вселенной.
„Повышеніе находимаго нами передъ собой бытія“—это выраженіе
употребляетъ гдѣ-то Эйкенъ, и оно напоминаетъ намъ глубокое
замѣчаніе великаго Лотце.
Такова же точно и наша прагматическая точка зрѣнія. Какъ
въ своей познавательной, такъ и въ своей практической жизни, мы
являемся творцами. Мы прибавляемъ и къ субъективной, и къ
предикативной части дѣйствительность. Міръ стоитъ передъ нами
гибкимъ и пластичнымъ, ожидая послѣдняго прикосновенія нашихъ
рукъ. Подобно царству небесному, онъ охотно переноситъ человѣ-
ческое насиліе. Человѣкъ порождаетъ истины относительно міра.
Врядъ ли кто-нибудь станетъ отрицать, что подобная роль по-
дымаетъ и наше достоинство, и нашу отвѣтственность, какъ мы-
слителей. У иныхъ изъ насъ эта мысль вызываетъ просто вдохно-
веніе. Папини, вождь итальянскихъ прагматистовъ, впадаетъ прямо
въ диѳирамбическій тонъ, когда онъ говоритъ о божественно-твор-
ческой силѣ, приписываемой нашей теоріей человѣку.
Теперь передъ нами раскрылось во всемъ своемъ значеніи
огромное различіе между прагматизмомъ и раціонализмомъ. Суть
дѣла въ томъ, что для раціонализма дѣйствительность уже го-
това гі закончена отъ вѣка, между тѣмъ какъ для прагматизма
она все еще въ процессѣ своего образованія и ожидаетъ своего
завершенія  отчасти и отъ будущаго. На одной сторонѣ мы ви-
димъ абсолютно надежную и спокойную вселенную, на другой она
все еще находится въ поискахъ приключеній.
Съ этой гуманистической теоріей мы забрались въ самую глубь
вопроса, и неудивительно поэтому, что вокругъ нея накопился
рядъ недоразумѣній. Ее обвиняютъ въ томъ, что она представляетъ
собой ученіе полнаго произвола. Брэдли, напримѣръ, утверждаетъ,
что правильно понимающій свою собственную теорію ^гуманистъ
долженъ „признавать разумной любую, даже извращеннѣйшую,
157
.цѣль, если только я лично настаиваю на ней, и долженъ призна-
вать истиной любую, даже безумнѣйшую, идею, если только кто-
нибудь рѣшительно выскажется за нее". Новичкамъ, очевидно,
трудно усвоить себѣ гуманистическую точку зрѣнія, что дѣйстви-
тельность это нѣчто оказывающее сопротивленіе, хотя и гибкое, что
она контролируетъ наше мышленіе и является факторомъ, съ кото-
рымъ приходится все время считаться (хотя это и не значитъ
непремѣнно просто 'копировать его).
Исторія съ гуманизмомъ напоминаетъ мнѣ бывшій со мной
лично случай. Я какъ то написалъ этюдъ о нашемъ правѣ на
вѣру, который я къ несчастью озаглавилъ: „Воля къ вѣрѣ" (Ѵ7Ш
іо Ъеііеѵе). Всѣ критики, не считаясь съ содержаніемъ моего этюда,
набросились на это названіе. Психологически это было невозможно,
морально это было несправедливо. И вотъ стали взапуски пред-
лагать различныя насмѣшливыя заглавія: „воля къ обману" (ѵпіі
іо (іесеіѵе), „воля къ уловкамъ" („ѵгііі іо ліаке—Ъеііеѵе) и т. д.
Дилемма между прагматизмомъ и раціонализмомъ въ той
формѣ, въ какой она теперь стоитъ передъ нами, ужъ не ка-
сается больше вопросовъ теоріи познанія, она касатеся проблемы
о строеніи наі«ей вселенной.
Со стороны прагматизма мы имѣемъ лишь одно изданіе міра,
незаконченное, разростающееся повсюду и особенно тамъ, гдѣ за
работой находятся мыслящія существа.
Со стороны раціонализма мы имѣемъ міръ въ нѣсколькихъ
изданіяхъ. Одно—это дѣйствительный міръ, безконечный фоліантъ
или же раскошное изданіе, отъ вѣка завершенное; а затѣмъ без-
численныя конечныя изданія, полныя опечатокъ, каждое испорчен-
ное и искаженное на свой манеръ.
Такимъ образомъ передъ нами здѣсь снова встаютъ сопернича-
ющія метафизическія гипотезы плюрализма и монизма. Въ оставшейся
мнѣ теперь части лекціи я попытаюсь раскрыть различія между ними.
Дозвольте мнѣ, во первыхъ, указать слѣдующее: невозможно не ви-
дѣть, что выборъ точки зрѣнія диктуется здѣсь различіемъ въ темпера-
ментахъ. Радикальный раціоналистъ представляетъ собой человѣка
доктринарнаго и авторитарнаго типа. Съ его устъ никогда не схо-
дитъ выраженіе: „должно быть". Поясъ на его вселенной долженъ
158
быть туго затянутъ. Радикальный же прагматистъ, наоборотъ, это
беззаботное, анархистское на свой фасонъ, существо. Если бы ему
пришлось, подобно Діогену, жить ъъ бойкѣ, онъ бы мало думалъ о
томъ, что ослабѣли обручи и что клепки разсыхаются на солнцѣ.
Но идея о такой слабо связанной вселенной производитъ на
настоящаго раціоналиста такое же впечатлѣніе, какъ мысль о сво-
бодѣ печати на какого-нибудь ветерана русской цензуры или же
мысль объ упрощенной орѳографіи на какую-нибудь школьную
учительницу преклонныхъ лѣтъ. Подобная вселенная дѣйствуетъ
на него такъ, какъ обиліе протестантскихъ сектъ на католика.
Она представляется ему лишенной позвоночника и принциповъ,
подобно тому, какъ представляется таковымъ политическій оппорту-
низмъ старомоднымъ французскимъ легитимистамъ или фанатиче-
скимъ приверженцамъ божественнаго права народовъ.
Для плюралистическаго прагматизма истина образуется внутри
всѣхъ конечныхъ опытовъ. Эти послѣдніе опираются другъ на
друга, но совокупность ихъ—если только имѣется такая совокуп-
ность—не опирается ни на что. Всякое „дома44 находится въ
конечномъ опытѣ; но конечный опытъ, какъ таковой, бездоменъ.
Нѣтъ ничего внѣ потока дѣйствительности, чтб обезпечиваетъ ея
благополучный конецъ и исходъ. Только опираясь на свои внут-
реннія потенціи и обѣтованія, можетъ міръ надѣяться на спа-
сеніе.
У раціоналиста это описаніе вызываетъ представленіе о ка-
комъ-то оставленномъ на авось въ пространствѣ, блуждающемъ,
бродячемъ мірѣ, не имѣющемъ подъ собой для опоры ни слона
ни черепахи. Этотъ міръ словно куча звѣздъ, брошенныхъ въ не-
бесное пространство безъ объединяющаго ихъ общаго центра тя-
жести. Правда, въ другихъ областяхъ жизни мы уже .привыкли
жить въ состояніи относительной необезпеченности. Авторитетъ
„Государства44 и авторитетъ абсолютнаго „нравственнаго закона"
свелись къ ряду удобствъ, а святая церковь свелась къ ряду „мо-
литвенныхъ домовъ44.
Но не то мы видимъ пока въ области философіи. Представить
себѣ вселенную, въ которой мы способствовали бы создавать
истину ея, вообразить себѣ міръ, предоставленный вашему оппор-
159
тунизму и нашимъ личнымъ сужденіямъ! Ирландскій гомруль чистый:
рай въ сравненіи съ этимъ. Мы такъ же мало готовы для этой
роли, какъ жители Филиппинскихъ острововъ „готовы для само-
управленія". Подобный міръ не былъ бы респектабельнымъ въ
философскомъ отношеніи. Въ глазахъ большинства профессоровъ
философіи онъ былъ бы тѣмъ же, чтб дорожный чемоданъ безъ
ручки или что собака безъ ошейника.
Но что же, по мнѣнію профессоровъ, стягиваетъ эту слабо-
скрѣпленную вселенную?
Нѣчто, способное поддерживать конечное множество, нѣчтог
могущее связать его, объединить, прикрѣпить на якорѣ. Нѣчто, не
подверженное случайностямъ, нѣчто вѣчное и неизмѣнное. То, что-
измѣнчиво въ опытѣ, должно покоиться на неизмѣнномъ. За на-
шимъ фактическимъ (<іе Гасіо), актуальнымъ міромъ, долженъ на-
ходиться его идеальный (сіе зпгѳ), предшествующій, неизмѣнный
двойникъ, содержащій въ себѣ въ потенціи все, что можетъ слу-
читься, т. е. міръ, въ которомъ заранѣе опредѣлены, заранѣе—безъ
всякой возможности перемѣны—отмѣчены и занумерованы любая
капля крови, любая ничтожнѣйшая мелочь. Тѣ отрицательные
факторы, которые здѣсь на землѣ сопровождаютъ наши идеалы,
должны быть сами отрицаемы въ мірѣ абсолютной Дѣйствительности^
Только это придаетъ прочность вселенной. Это покойная, безмя-
тежная глубь. Мы живемъ на бушующей поверхности, но съ этой
абсолютной дѣйствительностью нашъ якорь держится крѣпко, ‘ ибо-
онъ зацѣпляетъ за скалистое дно. Это Вордсвортовскій „вѣчный
міръ, живущій въ сердцѣ безконечнаго волненія". Это мистическое
Единое Вивекананды, о которомъ я уже говорилъ вамъ раньше.
Это дѣйствительность, имѣющая притязаніе на внѣвременность,
дѣйствительность, которой не можетъ грозить уничтоженіе. Это тоу
чтб считаютъ себя обязанными постулировать люди принциповъ и
вообще тѣ люди, которыхъ я назвалъ на своей первой лекціи
„мягкими".
Но это-то именно „жесткіе" и называютъ своего рода извра-
щеннымъ идолопоклонничествомъ передъ абстракціями. Для „жест-
кихъ" альфой и омегой всего являются факты. За данными въ
явленіяхъ фактами—какъ говаривалъ мой „жесткій" старый другъ
160
Чонси Райтъ (СЬаппсеу АѴгі^Ьі), великій эмпирикъ Гарвардскаго
университета дней моей юности—за этими фактами нѣтъ ничего.
Если раціоналистъ начинаетъ настаивать, что за фактами имѣется
основаніе для фактовъ, возможность фактовъ, то „жесткій" эмпи-
рикъ указываетъ ему, что онъ просто беретъ голое имя какого-
нибудь факта и провозглашаетъ его сущностью, дѣлаетъ изъ него
за спиной факта какой-то дубликатъ, становящійся условіемъ
возможности факта. Всѣмъ извѣстно, какъ часто прибѣгаютъ къ
подобнымъ словеснымъ, мнимымъ аргументамъ. Во время одной
хирургической операціи я слышалъ, какъ одинъ изъ окружающихъ
спросилъ врача, почему больной дышетъ такъ глубоко. „Потому
что эфиръ дѣйствуетъ стимулирующимъ образомъ на функцію ды-
ханія", отвѣтилъ операторъ. „А-а", сказалъ вопрошавшій, точно
онъ получилъ удовлетворительное объясненіе. Но это все ровно
что сказать, будто ціанистый калій убиваетъ потому, что онъ „ядъ"
или что ночью холодно, потому что „зима", или что мы имѣемъ
пять пальцевъ, потому что мы принадлежимъ къ „пятипалымъ".
Все это только названія для фактовъ, которыя мы извлекли изъ
самихъ фактовъ и затѣмъ стали разсматривать, какъ нѣчто суще-
ствующее до нихъ и объясняющее ихъ. Концепція „мягкихъ" объ
абсолютной дѣйствительности образована, по мнѣнію „жесткихъ"1
на этотъ образецъ. Это только суммирующее названіе для всей
широко раскинувшейся массы явленій, названіе, разсматриваемое
такимъ образомъ, точно оно есть какая-то особая отъ фактовъ
существующая до нихъ единая, сущность.
Вы видите, какъ различно люди смотрятъ на вещи. Міръ, въ
которомъ мы живемъ, существуетъ, какъ нѣчто разсѣянное, раз-
бросанное; онъ представляется намъ въ видѣ безчисленнаго мно-
жесіва единичныхъ вещей (еасЬез), связанныхъ между собой раз-
личнымъ образомъ и въ различныхъ степеняхъ. „Жесткіе" охотно
готовы взять вещи таки ми, какія онѣ есть. Они въ состояніи вы
держать такого рода міръ; ихъ темпераментъ хорошо приспособ-
ленъ къ его необезпеченности. Не то мы замѣчаемъ со стороны
„мягкихъ Они должны подкрѣпить тотъ міръ, въ которомъ мы
родились, „другимъ и лучшимъ" міромъ, въ которомъ отдѣльныя
вещи образуютъ нѣкое Цѣлое, а это Цѣлое—нѣкое Единое логи-
11
161
чески предполагающее, заключающее въ себѣ и обезпечивающее
каждую безъ исключенія отдѣльную вещь.
Должны ли мы, въ качествѣ прагматистовъ, быть „жесткими" въ
радикальномъ смыслѣ? Или же можемъ считать законной гипотезу
объ абсолютномъ изданіи міра? Конечно, она законна, ибо она
вполнѣ мыслима, и при томъ какъ въ своей абстрактной, такъ и
въ своей конкретной, формѣ.
Говоря объ абстрактной формѣ, я имѣю въ виду, что мы по-
мѣщаемъ Абсолютное за нашей конечной жизнью такъ, какъ мы
помѣщаемъ слово „зима" за холодной погодой сегодняшней ночи.
„Зима"—это только названіе для извѣстнаго ряда дней, характе-
ризуемыхъ вообще холодной погодой, но это слово не даетъ намъ
никакой безусловной гарантіи, ибо завтра утромъ нашъ термометръ
можетъ подняться до 70° (по Фаренгейту—21° по Цельсію). Тѣмъ
не менѣе слово это полезно, 'чтобъ оріентироваться съ помощью
его въ потокѣ нашего опыта. Оно исключаетъ нѣкоторыя возмож-
ности, выдвигая за то другія. Мы можемъ сбросить соломенныя
шляпы и вынуть свою зимнюю одежду. Оно суммирующее назва-
ніе для ряда вещей, которыхъ можно ожидать. Оно названіе для
нѣкоторыхъ „привычекъ" (ІіаЪіія) природы и заставляетъ насъ
быть готовыми, чтобы—ожидать ихъ и въ дальнѣйшемъ. Оно извѣстное
орудіе мышленія, абстрагированное нами изъ опыта, нѣкоторая
логическая реальность, съ которой мы должны считаться и которая
приводитъ насъ обратно цѣликомъ въ область чувственныхъ реаль-
ностей. Прагматистъ меньше, чѣмъ кто-либо другой, станетъ отри-
цать реальность подобныхъ абстракцій. Всѣ онѣ представляютъ
собой консолидированный опытъ прошлаго.
Но совсѣмъ другую гипотезу получаемъ мы, беря абсолютное
изданіе міра въ конкретномъ смыслѣ. Раціоналисты берутъ его
конкретно и противоставляютъ конечнымъ изданіямъ міра. Они
Приписываютъ ему особую природу. Оно совершенно, закончено. Въ
немъ, если извѣстна какая-нибудь вещь, то извѣстны вмѣстѣ съ
тѣмъ и всѣ прочія вещи. Въ нашемъ же мірѣ, гдѣ царствуетъ не-
знаніе, дѣло обстоитъ совсѣмъ иначе. Если въ мірѣ абсолютнаго
есть нужда въ чемъ-нибудь, то въ немъ же дано и удовлетвореніе.
Въ нашемъ мірѣ все представляетъ собой процессъ; міръ абсо-
♦
162
лютнаго—внѣвременный. У насъ имѣются возможности. Въ царствѣ
абсолютной дѣйствительности, гдѣ то, чего нптъ, отъ вѣка невоз-
можно, а то, чтб есть, необходимо,—категорія возможности не
примѣнима. Въ нашемъ мірѣ мы скорбимъ но поводу преступленій
и злодѣяній. Въ цѣлокупномъ же мірѣ Абсолютнаго нѣтъ мѣста
скорби, ибо „именно наличность зла въ этой временной жизни и
есть условіе совершенства въ жизни вѣчной".
Повторяю еще разъ: въ глазахъ прагматиста обѣ эти гипотезы
закономѣрны, ибо каждая имѣетъ свои выгоды. .Понятіе объ аб-
солютномъ мірѣ, понимаемое абстрактно,—такъ, какъ понимается»
напримѣръ, слово „зима",—т. е. въ качествѣ резюме прошлаго
опыта, помогающаго намъ оріентироваться въ нашемъ движеніи
къ будущему,—это понятіе неустранимо. Но оно неустранимо
также и въ своемъ конкретномъ значеніи, по крайней мѣрѣ, оно
необходимо для извѣстныхъ людей, опредѣляя' ихъ религіозную
жизнь. Часто, благодаря ему, люди измѣняютъ свой образъ жизни»
а, измѣняя образъ жизни, измѣняютъ и зависящія отъ нихъ
части внѣшняго міра.
Мы поэтому не можемъ послѣдовать' до конца за „жесткими*,
когда они отбрасываютъ вообще всякое понятіе о мірѣ, находя-
щемся за предѣлами нашего опыта. Было бы недоразумѣніемъ ото-
жествлять прагматизмъ—какъ это ужъ и дѣлалось-^-съ позитивист-
ской „жестокостью", — предполагать, что онъ съ презрѣніемъ
отбрасываетъ всякія раціоналистическія теоріи, какъ пустую, вздор-
ную болтовню,—что онъ любитъ интеллектуальную анархію, ради
нея самой,—что онъ предпочитаетъ какой-то абсолютно дикій,
несвязанный, безпризорный міръ всему, чтб выходитъ изъ рукъ
школьной философіи.
Въ своихъ лекціяхъ я такъ много говорилъ противъ утриро-
ванно „мягкихъ* формъ раціонализма, что я готовился къ нѣко-
рымъ неправильнымъ толкованіямъ моихъ мыслей. Но я долженъ
признаться, что просто пораженъ той массой недоразумѣній, ко-
торую встрѣтилъ у этой самой аудиторіи, ибо я вѣдь не только
нападалъ на раціонализмъ, но и защишалъ всякую раціоналисти-
ческую гипотезу, поскольку она приводитъ насъ своимъ дѣйствіемъ
къ опыту.
163
Такъ, напримѣръ, сегодня утромъ я получилъ открытое письмо
съ слѣдующимъ вопросомъ: „Является ли прагматистъ непремѣнно
матеріалистомъ и агностикамъ?“—Одинъ изъ самыхъ старыхъ
моихъ друзей, который долженъ былъ бы знать меня лучше, пи-
шетъ мнѣ письмо, въ которомъ обвиняетъ рекомендуемый мной
прагматизмъ въ томъ, что онъ устраняетъ всякія болѣе широкія
метафизическія перспективы и осуждаетъ насъ на самый плоскій
натурализмъ. Позвольте мнѣ прочесть вамъ нѣсколько отрывковъ
изъ этого письма: *
„Мнѣ кажется", пишетъ мой другъ, „что прагматическое воз-
раженіе противъ самого же прагматизма заключается въ томъ фактѣ,
что онъ способенъ усиливать ограниченность взглядовъ огра-
ниченныхъ умовъ.
„Вашъ призывъ противъ слезливой сантиментальности, противъ,
всякаго вздора и белиберды (чѵізйу—лѵазЬу), производитъ, конечно,
сильное впечатлѣніе. Но, какъ ни полезно и благодѣтельно узнать,
что каждый отвѣтственъ за непосредственныя результаты и слѣд-
ствія своихъ словъ и мыслей, я не желаю быть лишеннымъ удо-
вольствія и пользы останавливаться и на болѣе далекихъ результа-
тахъ и слѣдствіяхъ. Прагматизмъ же имѣетъ тенденцію отнять у
меня это право.
„Словомъ, мнѣ кажется, что ограниченія, или скорѣе опасности,
прагматическаго исправленія аналогичны тѣмъ, которымъ подвер-
гаются неумѣренно пылкіе приверженцы «естественныхъ наукъ».
Химія и физика насквозь прагматичны. Многіе изъ ихъ поклон-
никовъ полны самодовольства отъ результатовъ, даваемыхъ взвѣ-
шиваніемъ и измѣреніемъ, и смотрятъ съ безконечнымъ сострада-
ніемъ и презрѣніемъ на всякаго, занимающагося философіей и
метафизикой. И дѣйствительно любая вещь можетъ въ извѣстномъ
смыслѣ—по крайней мѣрѣ, «теоретически»—быть выражена въ
терминахъ физики и химіи,—всякая вещь, исключая только жиз-
ненный принципъ цѣлаго. Что же касается этого принципа, го-
ворятъ они, то нѣтъ никакой прагматической пользы пытаться
формулировать его; онъ не имѣетъ значенія—для нихъ. Я же, съ
своей стороны, отказываюсь вѣрить, будто мы не въ состояніи игти-
164
дальше плоскаго плюрализма натуралиста и прагматиста, чтобы
достигнуть логическаго единства, которое ихъ не интересуетъ".
Какъ можно—послѣ моихъ первыхъ двухъ лекцій—думать,
будто я защищаю подобную концепцію прагматизма? Наоборотъ, я
все время настаивалъ на томъ, что прагматизмъ является какъ бы
посредникомъ между „жестокостью" и „мягкостью*. Если понятіе
о существующемъ до опыта мірѣ—понимаемое ли абстрактно,
какъ слово „зима", или конкретно, какъ гипотеза объ Абсо-
лютномъ — имѣетъ какія-нибудь послѣдствія для нашей жизни,
то оно имѣетъ смыслъ и значеніе. Если этотъ смыслъ „служить",
намъ, то для прагматизма здѣсь имѣется нѣкоторая истина,
которая должна быть сохранена, какъ бы ни измѣнялась форму-
лировка нашихъ понятій.
Гипотеза объ абсолютной дѣйствительности, согласно которой
совершенство вѣчно, изначально и въ высшей степени реально,
имѣетъ вполнѣ опредѣленное значеніе, дѣйствующее религіознымъ
образомъ. Какъ это происходитъ—этимъ мы займемся въ моей
ближайшей и послѣдней лекціи.
165
8-ая ЛЕКЦІЯ.
ПРАГМАТИЗМЪ и РЕЛИГІИ.
Заканчивая въ прошлый разъ свою бесѣду, я вамъ напомнилъ
о первой лекціи, въ которой противоставилъ „жесткій" типъ „мяг-
кому", и рекомендовалъ прагматизмъ, какъ посредника между
ними. „Жесткіе" рѣшительно отвергаютъ гипотезу „мягкихъ", со-
гласно которой наряду съ нашимъ конечнымъ, опытнымъ міромъ
существуетъ и другой міръ, вѣчный и совершенный.
Исходя изъ прагматическихъ принциповъ, мы не въ правѣ от-
вергнуть ни одной гипотезы, изъ которой вытекаютъ полезныя для
жизни слѣдствія. Общія понятія, поскольку съ ними приходится
считаться, могутъ быть для прагматизма столь же реальными, чтб
и конкретныя ощущенія. Конечно, если они не приносятъ ника-
кой пользы, то они не имѣютъ никакого значенія и никакой ре-
альности. Но, поскольку они полезны, постольку же они имѣютъ и
значеніе. И это значеніе будетъ истиннымъ, если приносимая ими
польза и удовлетвореніе сочетается гармонически съ другими по-
требностями жизни.
Но удовлетвореніе, приносимое абсолютнымъ, доказано всѣмъ
ходомъ религіозной исторіи человѣчества. „Прибѣжище твое Богъ
древній, и ты подъ мышцами вѣчными". Вспомните то употребле-
ніе, которое сдѣлалъ Вивекананда изъ Атмана. Конечно, это не
было научнымъ употребленіемъ, ибо изъ ученія о Все-Единомъ мы
не въ состояніи сдѣлать никакихъ опредѣленныхъ выводовъ. Но
это ученіе дѣйствуетъ на наши чувства и нашъ духъ.
О вещахъ лучше всего разсуждать всегда на конкретныхъ при-
мѣрахъ. Позвольте мнѣ прочесть вамъ нѣсколько строкъ изъ стихо-
166
творенія Уотъ Уитмэна „Тебѣ". „Ты“—это читатель или слушатель
стихотворенія, кто бы онъ (или она) ни былъ.
Кто бы ты ни былъ, я кладу свою руку на тебя, чтобы ты
былъ моей пѣснью;
 Я шепчу, прильнувъ губами къ твоему уху;
Я любилъ многихъ мужчинъ и женщинъ, но никого я не лю-
билъ больше, чѣмъ тебя.
Ахъ, я былъ медлителенъ и нѣмъ.
Я уже давно долженъ былъ бы проложить дорогу къ тебѣ;
Я долженъ былъ бы безъ умолка говорить только о тебѣ, я
долженъ былъ бы воспѣвать только тебя.
Я оставлю все, и приду, и буду пѣть гимны въ честь тебя.
Никто тебя не понялъ, но я тебя понимаю;
Никто тебѣ не воздалъ справедливости, — ты самъ не воз-
далъ себѣ справедливости.
Всѣ нашлп тебя несовершеннымъ,—я одинъ не вижу въ тебѣ
несовершенства.
Ахъ, я могъ бы воспѣть твою славу и величіе.
Ты не зналъ, что ты такое,—ты дремалъ всю свою жизнь.
Все, чтб ты сдѣлалъ, отражается уже насмѣшками.
Но насмѣшки—это не ты;
Между ними и въ нихъ я вижу притаившимся тебя.
Я слѣдую за тобой туда, куда никто за тобой не слѣдовалъ.
Молчаніе, рабочій столъ, не во время сказанное слово, ночь,
привычный и регулярный ходъ жизни,—если все это и
скрываетъ тебя отъ другихъ или отъ самого себя, то
не въ состояніи скрыть тебя отъ меня.
Гладко выбритое лицо, безпокойный взглядъ, подозрительный
цвѣтъ кожи,—
Если это и обманываетъ другихъ, то не обманываетъ меня.
Франтовская одежда, неумѣніе держать себя, опьяненіе, ко-
рыстолюбіе, преждевременная смерть,—на все это я не
обращаю вниманія.
167
Нѣтъ такого таланта въ мужчинѣ или женщинѣ, котораго
нельзя было бы найти въ тебѣ;
Нѣтъ такого достоинства, такой красоты въ мужчинѣ или въ
женщинѣ, которыхъ бы не было въ тебѣ;
Никто не выносливъ такъ, не мужественъ такъ, какъ ты;
Всѣ удовольствія, ожидающія другихъ, ожидаютъ въ равной
мѣрѣ и тебя.
Кто бы ты ни былъ, требуй во всякомъ случаѣ принадлежа-
щаго тебѣ!
Востокъ и Западъ ничто въ сравненіи съ тобою;
Эти безграничные луга—эти безконечныя рѣки—ты такъ же
безграниченъ и безконеченъ, какъ они.
Ты—тотъ или та, кто господинъ или госпожа надъ ними,
Господинъ или госпожа, повелѣвающіе природой, стихіями,
страданіями, страстями, уничтоженіемъ.
Оковы падаютъ съ твоихъ ногъ — ты чувствуешь спокойное
самоудовлетвореніе.
Молодъ ли ты или старъ, мужчина или женщина, грубый,
низкій, отверженный остальными,—чѣмъ бы ты ни былъ,
ты открываешь себя.
Средства ужъ готовы, все уже имѣется, чтобы черезъ рож-
деніе, жизнь, смерть, погребеніе,
Черезъ гнѣвъ, несчастіе, честолюбіе, незнаніе, скуку, проло-
жило себѣ дорогу то, чтб ты представляешь собой.
Это изящное стихотвореніе производить, разумѣется, огромное
впечатлѣніе, но есть два различныхъ способа разсматривать его,
и оба имѣютъ свои преимущества.
Одинъ изъ нихъ — это путь монизма, мистическій путь чистой
космической эмоціи. Величіе и слава — они твои абсолютно, даже
посреди твоихъ несчастій. Что бы съ тобой ни случилось, чѣмъ бы
ты ни казался снаружи, внутри ты спокоенъ, безопасенъ. Гляди
назадъ, склоняйся назадъ, опирайся на свой истинный принципъ
бытія! Это хорошо всѣмъ извѣстный путь квіетизма, индифферен-
168
тизма. Его враги называютъ его духовнымъ опіумомъ. Но прагма-
тизмъ долженъ уважать эту точку зрѣнія, Гибо за ней стоятъ мно-
гочисленные, оправдывающіе ее, историческіе факты.
Но прагматизмъ знаетъ также и другой, заслуживающій уважѳ-
женіе, способъ истолкованія стихотворенія Уитмэна,—способъ плю-
ралистическій. Это столь прославленное „Ты“, это и„Ты“, которому
поется гимнъ, можетъ означать заключающіяся въ насъ лучшія воз-
можности, взятыя въ ихъ феноменальномъ значеніи, или же то
особое искупляющее дѣйствіе, которое производятъ на насъ самихъ
или другихъ даже наши ошибки и недостатки. Оно можетъ озна-
чать нашу преданность и преклоненіе передъ возможностями, зало-
женными въ тѣхъ, кому мы удивляемся и кого мы любимъ,—пре-
данность, благодаря которой мы готовы принять свое жалкое суще-
ствованіе, лишь бы быть участниками и свидѣтелями этой славной
жизни. Мы можемъ, наконецъ, быть цѣнителями, апплодирующими
зрителями, составлять публику столь прекраснаго въ цѣломъ зрѣ-
лища міра. Забудемте низкое въ себѣ самихъ, будемъ думать только
о высокомъ, сольемъ свою жизнь съ нимъ, и тогда—черезъ гнѣвъ,
несчастій, незнаніе, скуку проложитъ себѣ дорогу’ то, чтб мы изъ
себя дѣлаемъ такимъ образомъ, то, чтб мы собственно представ-
ляемъ въ глубочайшей своей сущности.
Съ какой бы изъ этихъ двухъ точекъ зрѣнія мы ни разсматри-
вали разбираемое стихотвореніе, каждая изъ нихъ ободряетъ насъ,
поддерживаетъ въ насъ вѣрность самимъ себѣ. Оба эти способа
даютъ удовлетвореніе; оба они освящаютъ человѣческую жизнь.
Оба рисуютъ портретъ „Тебя“ на золотомъ фонѣ. Но при первомъ
способѣ разсмотрѣнія этимъ фономъ оказывается статическое
Единое, между тѣмъ какъ при второмъ имъ являются возможности
во множественномъ числѣ, чистыя возможности, благодаря чему
самъ фонъ пріобрѣтаетъ измѣнчивость и подвижность этой точки
зрѣнія.
Каждая изъ этихъ интерпретацій уитмэновскаго стихотворенія
достаточно цѣнна сама по себѣ. Но, понятно, точка зрѣнія плю-
рализма лучше подходитъ къ прагматическому темпераменту, ибо
она рисуетъ передъ нашимъ духомъ гораздо болѣе богатую и кон-
кретную картину будущаго опыта и высвобождаетъ въ насъ опре-
цѣленныя формы дѣятельности. Этотъ второй путь можетъ казаться
прозаическимъ и земнымъ по сравненію съ первымъ, но никто не
можетъ упрекнуть его въ „жесткости" въ грубомъ смыслѣ этого
глова. Однако, если мы попытаемся, въ качествѣ прагматистовъ,
рѣшительно противоставить второй путь первому, то дѣло, весьма
вѣроятно,. не обойдется безъ недоразумѣній. Насъ обвинятъ въ
гомъ, что мы отрицаемъ болѣе возвышенныя концепціи и что мы
являемся союзниками „жесткихъ" въ худшемъ смыслѣ этого слова.
Вы помните, конечно, то письмо одного изъ моихъ слушателей,
изъ котораго я прочелъ вамъ нѣсколько отрывковъ въ прошлый
разъ. Позвольте мнѣ прочесть еще одинъ отрывокъ. Мы увидимъ,
какъ неясно представляютъ себѣ занимающую насъ теперь дилемму,
и я думаю, что она неясна для очень многихъ.
„Я вѣрю", пишетъ мнѣ мой другъ и корреспондентъ, „въ плю-
рализмъ. Я вѣрю, что въ поискахъ истины мы прыгаемъ съ одной
іьдины на другую по безпредѣльному океану дѣйствительности и
что каждымъ изъ своихъ поступковъ мы дѣлаемъ возможными но-,
выя истины и невозможными старыя. Я вѣрю, что каждый чело-
вѣкъ отвѣтственнъ за то, чтобъ дѣлать міръ лучшимъ, и что, по-
скольку онъ этого не дѣлаетъ, постольку и сама задача улучшенія
міра остается не сдѣланной.
„Но въ то же самое время я готовъ вытерпѣть, чтобъ мои
дѣти стали неизлечимо больными (чего на самомъ дѣлѣ нѣтъ), чтобъ
я лично поглупѣлъ, но сохранилъ вмѣстѣ съ тѣмъ достаточно раз-
судка, чтобъ замѣчать свою глупость, я готовъ на все это при одномъ
только условіи, а именно: я долженъ умѣть построить, съ помощью
воображенія и разсудка, раціональное единство всѣхъ вещей и
благодаря этому увидѣіь, что мои поступки, мои мысли, мои стра-
данія, такъ дополняются всѣми другими явленіями міра, что они
образуютъ, вмѣстѣ съ этими дополненіями, нѣкую схему, кото-
рую я одобряю и признаю, какъ свою собственную. Съ своей сто-?
роны я отказываюсь вѣрить, будто мы не въ состояніи итти дальше
плоскаго плюрализма натуралиста и прагматиста и не въ состоя-
ніи достигнуть логическаго единства, которое ихъ не интересуетъ".
Подобное прекрасное выраженіе личной вѣры согрѣваетъ, ко-
нечно, сердце слушателя. Но проясняетъ ли она въ философскомъ
170
отношеніи его' голову? Считаетъ ли писавшій его правильнымъ по-
слѣдовательно монистическое или послѣдовательно плюралистическое
истолкованіе поэмы міра? Онъ готовъ примириться, говоритъ онъ,
со своими страданіями, если только они дополняются такимъ
образомъ^ т. е. дополняются всѣмъ тѣмъ положительнымъ, чтб мо-
гутъ дать другія явленія. Очевидно, авторъ письма глядитъ впередъ,
имѣетъ въ виду конкретную картину опыта, который онъ истолко-
вываетъ въ плюралистическо — меліористическомъ смыслѣ.
Но самъ онъ думаетъ, что глядитъ назадъ. Онъ толкуетъ о
томъ, чтб онъ называетъ раціональнымъ	вещей, между
тѣмъ какъ въ дѣйствительности имѣетъ все время въ виду ихъ
возможное эмпирическое объединеніе. Въ то же самое время онъ
полагаетъ, что, такъ какъ прагматистъ критикуетъ абстрактное
Единое раціонализма, то онъ лишенъ и всякаго утѣшенія, достав-
ляемаго вѣрой въ искупляющія возможности, содержащіяся въ кон-
кретномъ Многомъ. Короче говоря, онъ не умѣетъ отличить точки
зрѣнія, согласно которой совершенство міра—необходимый прин-
ципъ, отъ той точки зрѣнія, которая видитъ въ этомъ совершенствѣ
лишь возможный іегтіппб аі бпет (конечную цѣль).
Я смотрю на моего корреспондента, какъ на подлиннаго праг-
матиста, только на прагматиста запз 1ѳ заѵоіг. Онъ представ-
ляется мнѣ однимъ изъ тѣхъ многочисленныхъ любителей фило-
софіи, которые, какъ я сказалъ въ первой своей лекціи, желаютъ
имѣть одновременно всѣ хорошія вещи, не ломая себѣ особенно
головы надъ тѣмъ, насколько онѣ подходятъ или не подходятъ
другъ къ другу. „Раціональное единство вещей* — такая формула
подымаетъ духъ, и вотъ авторъ письма, не задумываясь много, на-
чинаетъ размахивать ею во всѣ стороны и посылаетъ плюрализму
абстрактное обвиненіе, будто онъ противорѣчитъ ей, тогда какъ
одни только названія находятся между собой въ противорѣчіи.
Конкретно же онъ понимаетъ подъ ней прагматически объединяе-
мый и улучшаемый міръ. Большинство изъ насъ не замѣчаетъ этой
путаницы и остается при ней, и это даже хорошо. Но въ интере-
сахъ умственной ясности хорошо также, чтобъ нѣкоторые изъ насъ
пошли дальше этого. Поэтому я постараюсь теперь сосредоточить
все вниманіе спеціально на этомъ религіозномъ вопросѣ.
171
Должно ли понимать монистически или плюралистически этс
наше „Ты“, этотъ абсолютно реальный міръ, это единство, кото-
рое такъ вдохновляетъ насъ морально и имѣетъ такую религіозную
пѣнность? Существуетъ ли это единство апіе гет или іп геЪпз?
Принципъ ли оно или цѣль, абсолютное или окончательное (иіѣі-
шаіе), первое или послѣднее? Заставляетъ ли оно насъ глядѣть
впередъ или склоняться назадъ? Несомнѣнно, очень важно не смѣ-
шивать обѣихъ этихъ точекъ зрѣнія, такъ какъ онѣ, если отли-
чать ихъ другъ отъ друга, имѣютъ совершенно различное значеніе
для жизни.
Прошу васъ обратить вниманіе, что, съ прагматической точки
зрѣнія, вся дилемма вертится около понятія о возможностяхъ міра.
Въ интеллектуальномъ отношеніи раціонализмъ видитъ въ своемъ
абсолютномъ принципѣ единства основаніе для возможности факти-
ческаго многообразія. Въ отношеніи эмоціональномъ онъ видитъ въ
немъ то, чтб заключаетъ въ себѣ и ограничиваетъ эти возмож-
ности, видитъ гарантію того, что конечный результатъ будетъ хо-
рошимъ. Разсматриваемое такимъ образомъ, Абсолютное дѣлаетъ
всѣ хорошія вещи достовѣрными, всѣ же дурныя вещи невозмож-
ными (разумѣется, съ точки зрѣнія вѣчности). Можно сказать, что
Абсолютное превращаетъ категорію возможности въ болѣе спокой-
ныя и надежныя категоріи.
Мы видимъ теперь, въ чемъ заключается великое религіозное
разногласіе: одни утверждаютъ, что міръ долженъ быть спасенъ и
будетъ спасенъ, другіе же довольствуются вѣрой, что міръ можетъ
быть спасенъ. Такимъ образомъ предметомъ спора между раціо-
налистической и эмпирической религіей является вопросъ о зна-
ченіи категоріи возможности. Необходимо поэтому съ самаго начала
сосредоточить вниманіе на этомъ словѣ.
Что собственно означаетъ въ точности слово „возможный"? Для
людей, не особенно задумывающихся надъ этими вопросами, оно
означаетъ нѣкое третье состояніе бытія, менѣе реальное, чѣмъ
существованіе, но болѣе реальное, чѣмъ не-существованіе, какое-то
сумеречное состояніе, что-то гибридное, своего рода чистилище,
черезъ которое должны постоянно приходить и уходить реальности.
Подобное воззрѣніе, разумѣется, слишкомъ неопредѣленно и
172
туманно, чтобы удовлетворить насъ. Здѣсь, какъ и повсюду, толью®
съ помощью прагматическаго метода мы въ состояніи узнать на-
стоящій смыслъ этого термина. Какая получается разница, когда
мы говоримъ, что какая-нибудь вещь возможна? - Разница хотя бы
та, что, когда кто-нибудь называетъ эту вещь невозможной, мы
можемъ противорѣчитъ ему, если кто-нибудь другой называетъ ее
актуальной—мы опять-таки можемъ противорѣчитъ ему, наконецъ,
если еще кто-нибудь называетъ ее необходимой—мы все-таки мо-
жемъ противорѣчитъ ему.
Но это право на противорѣчіе не представляетъ собой большой
цѣнности. Когда мы говоримъ, что вещь возможна, не означаетъ ли
это какого-нибудь дальнѣйшаго различія, выражаемаго въ конкрет-
ныхъ фактахъ?
Мы имѣемъ, по меньшей мѣрѣ, то отрицательное различіе, что,
если наше утвержденіе истинно, то изъ этого слѣдуетъ, что
'нѣтъ ничего, способнаго воспрепятствовать осуществленію воз-
можной вещи. Такимъ образомъ можно сказать, что отсутствіе ре-
альныхъ препятствующихъ фактовъ дѣлаетъ вещи не невозмож-
ными^ т. е. возможными въ голомъ и абстрактномъ смыслѣ
слова.
Но большинство возможностей не просто абстрактно. Онѣ кон-
кретно обоснованы или, какъ мы выражаемся, онѣ хорошо обосно-
ваны. Что же это обозначаетъ въ прагматическомъ смыслѣ? Это
обозначаетъ не только отсутствіе препятствующихъ условій, но и
фактическую наличность нѣкоторыхъ изъ условій, призываюіцихъ
къ жизни возможную вещь. Такъ конкретно возможный цыпленокъ
означаетъ: 1) что понятіе о цыпленкѣ не содержитъ въ себѣ ни-
какого внутренняго противорѣчія; 2) что нѣтъ на лицо мальчишекъ,
хорьковъ или другихъ враговъ куринаго рода, и 3) что имѣется,
по крайней мѣрѣ, реальное яйцо. Возможный цыпленокъ означаетъ
реальное яйцо плюсъ реальная насѣдка, или инкубаторъ, и т. д.
По мѣрѣ того, какъ увеличивается число актуальныхъ условій,
цыпленокъ становится все лучше и лучше обоснованной возмож-
ностью. Когда цѣпь условій вполнѣ замкнулась, онъ перестаетъ
быть возможностью, переходя въ разрядъ реальныхъ фактовъ.
Примѣнимъ эти разсужденія къ вопросу о спасеніи міра. Что
173
означаетъ, съ прагматической точки зрѣнія, утвержденіе, чго это
спасеніе возможно? Это означаетъ, что на лицо имѣются нѣкото-
рыя изъ условій искупленія міра. Чѣмъ больше будетъ этихъ
условій, чѣмъ меньше мы найдемъ препятствующихъ фактовъ, тѣмъ
лучше обоснованной становится возможность спасенія, тѣмъ вѣро-
ятнѣе становится фактъ освобожденія.
Этого прелиминарнаго анализа понятія возможности будетъ пока
достаточно.
Но было бы противорѣчіемъ самому духу жизни утверждать,
будто бы мы должны обнаруживать индифферентизмъ и равноду-
шіе въ вопросахъ, подобныхъ вопросу о спасеніи міра. Человѣкъ,
увѣряющій насъ въ данномъ случаѣ въ своемъ равнодушіи, доказы-
ваетъ этимъ попросту то, что онъ дуракъ и лжецъ. Всѣ мы же-
лаемъ свести къ минимуму необезпеченность вселенной. Всѣ мы
зтрадаемъ—и не можемъ не страдать—когда мы видимъ, что она
открыта всяческимъ вражескимъ нападеніямъ и разрушающимъ
жизнь силамъ.
Тѣмъ не менѣе имѣются такіе несчастные, которые думаютъ,
что спасеніе міра невозможно. Ихъ ученіе извѣстно подъ'именемъ
пессимизма. Напротивъ того оптимизмъ это ученіе, согласно кото-
рому спасеніе міра неизбѣжно.
По срединѣ между этими двумя міровоззрѣніями находится
ученіе, которое можно назвать меліоризмомъ. До настоящаго вре-
мени оно фигурировало не столько, какъ ученіе, сколько какъ
извѣстная практическая точка зрѣнія. Въ европейской фи-
лософіи всегда ^царилъ оптимизмъ. Пессимизмъ былъ лишь недавно
введенъ Шопенгауеромъ и насчитываетъ и до сихъ поръ лишь
немного послѣдовательныхъ сторонниковъ. Меліоризмъ считаетъ
спасеніе міра ни неизбѣжнымъ, ни невозможнымъ. Онъ разсматри-
ваетъ его, какъ возможность, становящуюся все болѣе вѣроятной,
но мѣрѣ того какъ умножаются въ числѣ реальныя условія спасенія.
Прагматизмъ, очевидно, долженъ склоняться въ сторону меліо-
ризма. Нѣкоторыя изъ условій спасенія міра имѣются уже и те-
перь на лицо, и прагматизмъ ни въ коемъ случаѣ не можетъ за-
крыть глаза на этотъ фактъ. Если же появятся и добавочныя
условія,. тл спасеніе станетъ завершившимся фактомъ.
174
Разумѣется, употребляемыя мной здѣсь выраженія имѣютъ
весьма общій характеръ. Вы можете толковать слово „спасеніе",
какъ вамъ угодно. Вы можете представлять его себѣ, какъ нѣко-
торое широко раскинувшееся и разсѣянное повсюду явленіе, или
же какъ нѣкоторый особый фактъ мірового развитія, пріуроченный
къ опредѣленному рѣшительному моменту,
Возьмемъ, напримѣръ, кого нибудь изъ насъ, здѣсь присутствую-
щихъ, съ дорогими ему идеалами, ради которыхъ онъ готовъ жить
и работать. Осуществленіе каждаго подобнаго идеала является
событіемъ, благопріятствующимъ спасенію міра. Но эти личные
идеалы не представляютъ собой голыхъ и абстрактныхъ возмож-
ностей. Они обоснованы, они живыя возможности, ибо мы являемся
живыми борцами и заложниками за нихъ, и, если окажутся на
лицо добавочныя условія, наши идеалы станутъ реальными фактами.
Но что же такое эти добавочныя условія? Это во первыхъ такая
комбинація вещей, которая, когда исполняются времена, даетъ
ламъ благопріятный шансъ, затѣмъ брешь, на' которую можно
вспрыгнуть, и, наконецъ, наше собственное Ъхьяніе.
Но значитъ ли это, что наше дѣяніе творитъ спасеніе міра,
поскольку оно создаетъ просторъ для себя и прыгаетъ на брешь?
Значитъ ли это, что оно творитъ—не спасеніе всего міра, разу-
мѣется—но именно той части, на которую простирается его вліяніе?
Здѣсь я хватаю, какъ говорится, быка за рога и, несмотря ни
на какихъ рѣшительно монистовъ и раціоналистовъ, я спрашиваю:
а почему нѣтъ? Наши дѣла, наши арены дѣйствія, гдѣ, какъ
намъ кажется, мы сами создаемъ себя и растемъ,—это тѣ части
міра, къ которымъ мы ближе всего, тѣ части его, которыя мы
знаемъ наиболѣе полно и интимно. Почему бы намъ не принимать
ихъ цѣнность такою, какою мы ее видимъ? Почему бы имъ не
быть реальными аренами дѣйствія и мѣстами роста вселенной,
какими онѣ кажутся намъ, почему бы имъ не быть мастерскими
бытія, гдѣ мы застаемъ факты въ процессѣ ихъ становленія? По-
чему бы не принять, что міръ нигдѣ не растетъ и не развивается
иначе, чѣмъ такимъ образомъ?
Вздоръ, говорятъ намъ. Какъ можно допускать, что новое бытіе
появляется на свѣтъ какими-то кусками и отрывками, которые, ые-
175
зависимо отъ всего остального міра, по игрѣ случая то соеди-
няются между собой, то остаются разрозненными? Для нашихъ
поступковъ должно же быть какое-нибудь основаніе, и гдѣ въ
концѣ концовъ искать его, какъ не въ матеріальномъ давленіи или
въ логическомъ принужденіи, исходящемъ отъ всего міра въ его
совокупности? Въ дѣйствительности можетъ быть лишь одинъ
реальный факторъ роста—или мнимаго роста—и этотъ факторъ
самъ міръ въ его совокупности. Онъ можетъ роста цѣликомъ—если
только вообще имѣется ростъ—но нелѣпо думать, будто отдѣльныя
части растутъ сами по себѣ.
Но если ужъ говорить о раціональности и объ основаніяхъ
для существованія вещей, если настаивать на томъ, что вещи не
могутъ появляться клочками, то какое въ концѣ концовъ можно
привести основаніе въ пользу того, что вообще что-нибудь по-
является на свѣтъ? Мы можемъ говорить сколько угодно о ло-
гикѣ, необходимости, категоріяхъ, абсолютномъ, обо всемъ, что
только имѣется въ складахъ философіи, но единственное реальное
основаніе, которое я могу придумать, почему вообще что-либо
появляется на свѣтъ, это то, что кто-то желаетъ, чтобы оно
появилось. Оно требуется, требуется, можетъ быть для того только,
чтобы принести искупленіе ничтожнѣйшей долѣ мірового цѣлаго.
Это—живое основаніе, и по сравненію съ нимъ матеріальныя
причины и логическія необходимости — это какія-то безплотныя
тѣни.
Короче говоря, единственнымъ вполнѣ раціональнымъ міромъ
былъ бы міръ волшебныхъ шапочекъ, міръ телепатіи, гдѣ каждое
желаніе немедленно исполняется, гдѣ не нужно обращаться за
содѣйствіемъ къ окружающимъ или промежуточнымъ силамъ. Это
собственный міръ Абсолютнаго. Оно вызываетъ міръ явленій къ
бытію, и онъ есть, такой точно, какимъ его желаетъ Абсолютное.
Никакихъ добавочныхъ условій здѣсь не требуется.
Въ нашемъ реальномъ мірѣ желанія индивида являются только
однимъ изъ условій. Вѣдь имѣются еще другіе индивиды со своими
другими желаніями, и прежде всего надо снискать ихъ благорас-
положеніе. Въ нашемъ мірѣ многаго Бытіе растетъ такимъ обра-
зомъ при наличности самыхъ различныхъ сопротивленій и только.
176
переходя огъ компромисса къ компромиссу, оно становится орга-
низованнымъ, пріобрѣтаетъ постепенно то, чтб можно назвать
раціональностью низшей степени. Лишь въ немногихъ сферахъ
жизни приближаемся мы къ типу міра, организованнаго по образцу
міра волшебныхъ шапочекъ. Мы желаемъ воды—и поворачиваемъ
водопроводный кранъ. Мы хотимъ сдѣлать снимокъ кодакомъ—и
нажимаемъ кнопку. Намъ нужна справка, и мы телефонируемъ.
Мы желаемъ путешествовать—и покупаемъ себѣ билетъ. Въ этихъ
и подобныхъ случаяхъ намъ ничего не остается больше сдѣлать,
какъ пожелать: міръ уже достаточно раціонально организованъ и
довершаетъ остальное.
Но весь этотъ разговоръ о раціональномъ устройствѣ міра пред-
ставляетъ собой отступленіе. Предметомъ нашего обсужденія была
концепція, будто міръ растетъ не цѣликомъ, а кусками, благодаря
дѣятельности своихъ отдѣльныхъ частей.
Взгляните на эту гипотезу серьезно, какъ на живую гипотезу.
Предположимъ, что создатель міра передъ сотвореніемъ его изло-
жилъ бы вамъ все дѣло и сказалъ:
„Я собираюсь сотворить міръ, не предназначенный непремѣнно
длд спасенія, міръ, совершенство котораго будетъ условнымъ, при
чемъ условіемъ этимъ будетъ то, что каждый отдѣльный участникъ
его постарается сдѣлать, съ своей стороны, все возможное. Я вамъ
предлагаю возможность принять участіе въ подобномъ мірѣ. Какъ
вы видите, безопасность его не обезпечена. Въ немъ имѣется реаль-
ная опасность, но имѣется и возможность полной побѣды. Этотъ
міръ своего рода кооперація, коллективный трудъ, который должно
исполнять честно. Желаете ли вы принять участіе въ этой общей
работѣ? Имѣете ли вы на столько довѣрія къ себѣ и къ другимъ
участникамъ дѣла, чтобъ отважиться на этотъ рискъ?"
Если бы вамъ было предложено участвовать въ подобномъ мірѣ,
неужели вы вполнѣ серьезно рѣшились бы отказаться отъ этого,
въ виду недостаточной безопасности такого міра? Неужели вы бы
отвѣтили, что предпочитаете снова впасть въ дрему небытія, изъ
которой васъ извлекъ на мгновеніе голосъ искусителя, чѣмъ быть
частичкой столь ирраціональнаго и насквозь плюралистическаго
міра?
12
177
Если только вы нормальный человѣкъ, вы, разумѣется, не сдѣ-
лали бы ничего подобнаго. Въ большинствѣ изъ насъ много той
здоровой бодрости, къ которой вполнѣ подошелъ бы устроенный
такимъ образомъ міръ. Мы бы поэтому приняли предложеніе—
„Торр шкі 8сЫа§ аиГ 8сЫ৓ (по рукамъ!). Вѣдь такой міръ
былъ бы вполнѣ похожъ на тотъ, въ которомъ мы фактически жи-
вемъ, и преданность и привязанность къ нашей старой кормилицѣ
Природѣ помѣшала бы намъ сказать „нѣтъ*. Предлагаемый намъ
міръ показался бы намъ достаточно „раціональнымъ* для жизни
въ немъ.
Большинство изъ насъ, утверждаю я, охотно бы приняли это
предложеніе и присоединили бы свое „да будетъ!" къ творческому
„да будетъ!" создателя. Но возможно, что нѣкоторые и не согла-
сились бы на это. Въ любой человѣческой коллективности имѣются
всегда болѣзненные умы, и для нихъ вселенная, въ которой только
приходится завоевывать себѣ возможность безопасности, не представ-
ляетъ, вѣроятно, особой прелести. У всѣхъ у насъ бываютъ минуты
упадка духа, когда мы болѣемъ самими собой, когда мы устаемъ
отъ тщетныхъ стремленій. Наша жизнь вдругъ обрушивается, мы
оказываемся въ положеніи блуднаго сына. Мы не довѣряемъ тогда
случайному ходу вещей. Намъ нужна тогда вселенная, гдѣ мы
могли бы отдаться, могли бы пасть на грудь своего отца и рас-
твориться, исчезнутъ въ Абсолютномъ такъ, какъ исчезаетъ капля
воды въ рѣкѣ или въ морѣ.
Миръ и покой, безопасность, желаемая въ такіе моменты, это
безопасность отъ бросающихъ насъ въ разныя стороны случайно-
стей міра конечнаго опыта. Нирвана означаетъ успокоеніе отъ
нескончаемого круговорота приключеній, изъ которыхъ состоитъ
чувственный міръ. Индусъ и буддистъ, господствующее настроеніе
которыхъ выражается въ этомъ ученіи о Нирванѣ, просто испу-
ганы и боятся, боятся дальнѣйшаго опыта, боятся • жизни.
Къ людямъ этого духовнаго склада религіозный монизмъ при-
ходитъ со своими словами утѣшенія: „Все необходимо и суще-
ственно—даже ты съ своимъ больнымъ сердцемъ и душой. Все одно
съ Богомъ, а съ Богомъ все хорошо. Прибѣжище твое Богъ древ-
ній, и ты подъ мышцами вѣчными, успѣваешь ли ты или нѣтъ въ
178
конечномъ мірѣ видимости. “ При крайне обостренномъ болѣзненномъ
самочувствіи вѣра въ Абсолютное является, безъ сомнѣнія, един-
ственнымъ спасительнымъ ученіемъ. Мораль плюрализма замора-
живаетъ у людей этого типа сердце въ груди, заставляетъ ихъ щел-
кать зубами отъ холода.
Итакъ передъ нами два рѣзко отличающихся другъ отъ друга
типа религіи. Пользуясь принятыми нами раньше терминами, мы
можемъ сказать, что теорія Абсолютнаго обращается къ „мягкимъ",
между тѣмъ какъ плюралистическая концепція аппелируетъ къ
„жесткимъ". Многіе вообще откажутся назвать плюралистическую
концепцію религіозной. Они назовутъ ее моралистической теоріей
и станутъ примѣнять слово „религіозный" только къ ученію мо-
низма. Религія, понимаемая, какъ самоотдаваніе, и мораль, пони-
маемая, какъ самодовлѣніе, очень часто противоставлялись другъ
другу въ исторіи человѣческаго мышленія.
Здѣсь мы находимся передъ послѣднимъ и высочайшимъ вопро-
сомъ философіи. Я уже сказалъ въ четвертой лекціи, что я смотрю
на дилемму между монизмомъ и плюрализмомъ, какъ на наиболѣе
глубокій и чреватый слѣдствіями вопросъ, который можетъ ставить
нашъ духъ. Можно ли считать эту антитезу окончательной? Можно
ли думать, что только на одной сторонѣ находится истина? Дѣй-
ствительно ли несовмѣстимы по своему существу плюрализмъ и
монизмъ? Должны ли мы принимать, что міръ, если онъ въ
дѣйствительности устроенъ плюралистически, если онъ въ дѣйстви-
тельности представляетъ собой разбросанное множество и состоитъ
изъ массы отдѣльныхъ вещей, можетъ быть спасенъ только
по одиночкѣ, въ зависимости отъ поведенія этихъ отдѣльныхъ
вещей, и что его развертывающаяся въ видѣ эпоса исторія никоимъ
образомъ не будетъ прервана нѣкоторымъ существеннымъ един-
ствомъ, въ которомъ уже заранѣе, отъ вѣка, „устранена" и „пре-
одолѣна" множественность частей? Если дѣло обстоитъ такъ, тома
должны выбрать одну изъ этихъ философскихъ концепцій. Мы не
можемъ сказать имъ обѣимъ „да, да". Въ нашихъ отвошеніяхт къ
•возможному должно быть нѣкоторое „нѣтъ". Мы должны признать
коренное, неустранимое противорѣчіе: нашъ духъ не можетъ одно-
179
временно, въ одномъ нераздѣльномъ актѣ сознанія, быть и здоро-
вымъ и больнымъ.
Разумѣется, какъ люди, мы можемъ быть сегодня здоровыми, а
завтра больными. Въ качествѣ любителей философіи мы въ правѣ,
можетъ быть, называть себя монистическими плюралистами, или де-
терминистическими сторонниками свободы воли, или вообще чѣмъ-
нибудь подобнаго примиряющаго рода. Но если мы, какъ фило-
софы, стремимся къ ясности и логической послѣдовательности,
если мы чувствуемъ прагматическую потребность въ согласованіи
одной истины съ другой, то мы<должны по самому характеру во-
проса рѣшиться на выборъ. Мы должны прямо высказаться или
въ пользу „мягкагои или въ пользу „жесткаго" типа мышленія.
Въ частности мнѣ постоянно приходитъ въ голову слѣдующій
вопросъ: не заходятъ ли притязанія „мягкихъ" слишкомъ далеко?
Не слишкомъ ли слащаво понятіе о мірѣ, спасенномъ какимъ-то
образомъ въ своемъ цѣломъ, не слишкомъ ли оно слабо, чтобы
оно могло держаться? Не черезчуръ ли идилличенъ религіозный
оптимизмъ? Должны ли веѣ быть спасены? Неужели не приходится
ничего заплатить за дѣло спасенія? Въ самомъ ли дѣлѣ сладко
послѣднее слово загадки? Все ли въ мірѣ говорятъ намъ „да,
да"? Не таится ди въ самой сердцевинѣ жизни „нѣтъ"? Не озна-
чаетъ ли сама „серьезность", которую мы приписываемъ жизни,
что неустранимой частью ея являются потери и неизбѣжныя „нѣтъ",
что въ ней приходится приносить гдѣ-нибудь настоящія жертвыг
что на днѣ чаши ея постоянно остается нѣчто горькое?
Я не могу здѣсь высказываться оффиціально отъ имени праг-
матистовъ. Я могу лишь сказать, что мой собственный прагма-
тизмъ совсѣмъ не мѣшаетъ мнѣ склоняться въ пользу этой, болѣе
моралистической, точки зрѣнія и отказываться отъ требованія пол-
наго искупленія. Что такая позиція возможна, это вытекаетъ изъ
готовности прагматизма разсматривать плюрализмъ, какъ серьез-
ную гипотезу. Въ концѣ концовъ подобные вопросы рѣшаются не
нашей логикой, но нашей вѣрой, и я отрицаю право за какой бы
то ни было логикой налагать свое ѵеіо на мою вѣру. Я лично
охотно готовъ принять міръ со всѣми его опасностями и всѣмъ
его рискомъ, я не намѣренъ воскликнуть: „отказываюсь отъ игры"
180
и затѣмъ’ бѣжать.- Я готовъ думать, что, хотя во многихъ случаяхъ
намъ приходится быть въ положеніи блуднаго сына, но оно не есть
то истинное и окончательное положеніе, которое намъ приходится
занять относительно жизни въ ея цѣломъ. Я готовъ принять, что
въ жизни имѣются реальныя потери и реальные теряющіе люди,
и что не все, чтб есть, сохраняется. Я могу вѣрить въ идеалъ,
какъ въ нѣчто конечное, а не изначальное, какъ въ
квинтэссенцію, а не какъ въ цѣлое. Когда чаша опорожнена, оса-
докъ на днѣ остается навсегда, но содержащійся въ чашѣ напи-
токъ настолько сладокъ, что мы принимаемъ ради него и перспек-
тиву осадка.
Фактически мы и видимъ, что безчисленное множество людей до-
вольствуются представленіемъ о такомъ этическомъ и эпическомъ
мірѣ и находятъ въ его отдѣльныхъ положительныхъ сторонахъ
достаточное удовлетвореніе для своей потребности въ раціональ-
номъ. Мы имѣемъ превосходно переведенную эпиграмму изъ гре-
ческой антологіи, чудно выражающую это состояніе духа, это прі-
ятіе неискупленной, невознаградимой потери, хотя бы тѣмъ, чтб
потеряно, была сама жизнь.
А зЫр^гескеб заііог, Ъпгіесі оп Йііз соазі,
Вісіз уоп зеѣ заік
Гиіі тапу а ^аііапі Ьагк, лѵкеп тѵе лѵеге Іозк
ЛѴеаЙіегесІ ІЬе &аіе г).
Пуритане, которые на вопросъ о томъ, согласны ли они во
славу Божію быть осужденными на вѣчныя муки, отвѣтили „даЛ}
находились въ этомъ объективномъ и великодушномъ состояній
духа. Принимая эту точку зрѣнія, нельзя избавиться отъ зла тѣмъ,
что признаешь его „апГ^еЬоЪеп“, „преодолѣннымъ", хотя и яв-
*) У Іерузалема въ его нѣмецкомъ переводѣ книги Джемса приво-
дится греческій оригиналъ этого стихотворенія.
ХаочуоЗ тафосеЩІ. ао тсХёг* хаі уа; 63-
ц)лХ’эр.е$ аЕ Хоікаі ётсоѵтотсбдооѵ.
(Я гробница потерпѣвшаго кораблекрушенія моряка. Ты же
плавай дальше. Когда мы погибли, прочіе корабли про-
должали свой путь). Примѣч, перевод.
181
.іяющимся существеннымъ элементомъ цѣлаго. Зло нужно выки-
нуть, выбросить за бортъ, черезъ него нужно перешагнуть и
принять участіе въ образованіи такого міра, который забудетъ
о самомъ его имени и мѣстѣ.
Можно такимъ образомъ вполнѣ искренно принять „горькій"
міръ, міръ, изъ котораго не изгнанъ элементъ серьезности.
Кто поступаетъ такъ, тотъ, по моему, настоящій прагматистъ. Онъ
рѣшается принять жизнь, имѣя передъ собой не нѣчто надежное и
прочное, а рядъ возможностей, которымъ онъ довѣряетъ. Для осу-
ществленія задуманныхъ имъ идеаловъ онъ готовъ, если это по-
надобится, заплатить своей собственной жизнью.
Но каковы тѣ другія силы, на содѣйствіе которыхъ онъ разсчи-
тываетъ въ подобномъ мірѣ? На той ступени развитія, которой
достигъ нашъ фактическій міръ, это прежде всего окружающіе его
люди. Но развѣ нѣтъ также сверхчеловѣческихъ силъ, подобныхъ
тѣмъ, въ которыя всегда вѣрили религіозные люди плюралистиче-
скаго типа? Слова ихъ, можетъ быть, и звучали монистически,
когда они говорили: „нѣтъ Бога кромѣ Бога", но исконный поли-
теизмъ человѣческаго рода превратился въ монотеизмъ лишь не-
полнымъ образомъ и неокончательно. Да и самъ монотеизмъ, если
разсматривать его какъ религію, а не какъ царящую въ универ-
ситетахъ метафизическую концепцію, всегда видѣлъ въ Богѣ лишь
одного изъ защитниковъ, лишь ргітиз іпіег рагез (перваго среди
равныхъ) въ ряду другихъ силъ, устраивающихъ судьбы вселенной.
Я бсіюсь, что мои прежнія лекціи, имѣвшія, главнымъ образомъ,
въ виду человѣческую, гуманистическую сторону вещей, могли оста-
вить во многихъ изъ васъ впечатлѣніе, будто прагматизмъ мето-
дически исключаетъ сверхчеловѣческіе элементы. Правда, я не
обнаружилъ особеннаго почтенія къ Абсолютному, а до сихъ поръ
я не говорилъ ни о какой иной гипотезѣ, касающейся сверхчело-
вѣческихъ силъ. Но для васъ, думаю я, достаточно ясно, что Аб-
солютное имѣетъ общимъ съ теистическимъ Богомъ только сверх-
человѣчность. Согласно принципамъ прагматизма гипотеза о Богѣ
истинна, если она служитъ удовлетворительно въ самомъ
широкомъ смыслѣ слова. Но каковы бы ни были прочія трудности
этой гипотезы, опытъ показываетъ, что она дѣйствительно слу-
182
житъ намъ, и задача состоитъ лишь въ преобразованіи ея, такъ
чтобъ ее можно было гармонически сочетать со всѣми другими ра-
бочими истинами.
Я не могу въ концѣ этой послѣдней лекціи забираться въ
область богословія. Но если я вамъ скажу, что я написалъ книгу
о религіозномъ опытѣ людей, о которой въ цѣломъ было признано
критикой, что она защищаетъ идею реальности Бога, то вы, вѣ-
роятно, не бросите моему прагматизму упрека въ томъ, что онъ
атеистическая система. Я не вѣрю—и твердо настаиваю на этомъ—
что нашъ человѣческій опытъ это высшая имѣющаяся на свѣтѣ
форма опыта. Я вѣрю скорѣе, что мы находимся въ такомъ же
отношеніи къ совокупности вселенной, въ какомъ находятся наши
комнатныя собачки и кошки къ совокупности человѣческой жизни
Онѣ живутъ въ нашихъ гостиныхъ и библіотечныхъ комнатахъ.
Онѣ принимаютъ участіе въ сценахъ, о значеніи которыхъ онѣ не
имѣютъ ни малѣйшаго понятія. Онѣ только касательныя къ кри-
вымъ жизни, начала и концы которыхъ, формы которыхъ лежатъ
совсѣмъ внѣ ихъ кругозора. Точно такъ же и мы являемся каса-
тельными къ высшимъ типамъ жизни. Но, подобно тому, какъ
многіе изъ идеаловъ собакъ и кошекъ совпадаютъ съ нашими
собственными идеалами—и факты повседневной жизни убѣждаютъ
въ этомъ собакъ и кошекъ—такъ можемъ и мы, на основаніи
фактовъ религіознаго опыта, вѣрить, что существуютъ высшія
силы, занятыя тѣмъ, чтобъ спасти міръ въ смыслѣ нашихъ соб-
ственныхъ идеаловъ.
Вы видите такимъ образомъ, что прагматизмъ можетъ быть
названъ религіознымъ, если вы только допустите, что религія мо-
жетъ быть плюралистической и меліористической. Но желаете ли
вы въ концѣ концовъ признавать подобный типъ религіозности,
или нѣтъ, это вопросъ, который вы можете рѣшить лишь сами.
Прагматизмъ можетъ пока отложить догматическій отвѣтъ на это,
такъ какъ мы еще не знаемъ достовѣрно, какой типъ религіи со-
служитъ намъ а Іа Іоп&ие лучшую службу. Выясненію этого воп-
роса могутъ помочь лишь различныя вѣрованія людей, ихъ раз-
нообразные религіозные эксперименты.
Вы, конечно, тоже, каждый на свой рискъ, предпримете по-
183
добныѳ эксперименты. Если вы радикально „жесткіе44, то съ васъ'
хватитъ пестроты и сумятицы фактовъ чувственнаго міра, и
вамъ не нужна будетъ вовсе религія. Если вы радикально „мягкіе",
то вы прилѣпитесь къ монистической формѣ религіи: плюралисти-
ческая форма, съ ея довѣріемъ къ возможностямъ, которыя не
суть необходимости, не дастъ вамъ достаточно увѣренности.
Но если вы ни „жесткій" ни „мягкій" этого крайняго, ради-
кальнаго вида, если вы, какъ большинство изъ насъ, представ-
ляете собою смѣсь изъ обоихъ этихъ темпераментовъ, то, можетъ
быть, вы найдете, что предлагаемый мной типъ плюралистической,
моралистической религіи представляетъ собой религіозный синтезъ,
не уступающій никакому другому. Посреди двухъ крайностей—гру-
баго натурализма, съ одной стороны, и трансцендентальнаго
идеализма, съ другой—лежитъ то, чтб я взялъ на себя вольность
назвать прагматическимъ или меліористическимъ типомъ теизма
Можетъ быть это и есть какъ разъ то, что вы ищете.
184
И. ЮШКЕВИЧЪ.
О ПРАГМАТИЗМЪ.

1.
Такъ называемое прагматическое движеніе представляетъ собой
одно изъ интереснѣйшихъ явленій современной философской мысли.
За послѣдніе годы оно сумѣло приковать къ себѣ вниманіе всего
философскаго Запада, породивъ цѣлую обширную литературу за и
противъ прагматизма. „Прагматизмъ4*, „анти-прагматизмъ44, „пра-
гматизмъ и модернизмъ14, „прагматическій методъ46, „прагматическая
теорія истины46—въ такихъ и иныхъ разнообразнѣйшихъ сочетай
ніяхъ, въ видѣ названія для почтеннаго ряда книгъ и несравненно
болѣе почтенной массы статей, мы встрѣчаемъ этотъ не новый самъ
по себѣ, но новый въ его специфическомъ смыслѣ, терминъ.
Судьба прагматизма довольно любопытна. Родоначальникомъ
его является американскій философъ Пирсъ, изложившій сущность
новаго метода въ 1878 г. въ журнальной статьѣ *), въ которой
однако само слово „прагматизмъ44 еще не употребляется. Методомъ
этимъ, какъ и новымъ терминомъ—которые Пирсъ, большой поклон-
никъ Канта, заимствовалъ, по его словамъ, у кенигсбергскаго фило-
софа—онъ пользовался затѣмъ лишь устно, въ частной бесѣдѣ.
Такъ въ теченіе 20 лѣтъ „принципъ Пирса44 (а также и названіе
„прагматизмъ4*) оставался въ неизвѣстности, пока онъ не былъ
подхваченъ Джемсомъ, увидѣвшимъ въ немъ превосходное средство
для достиженія своей излюбленной цѣли: примиренія религіозныхъ
идеаловъ съ требованіями эмпирической, научной мысли.
і) Статья эта появилась первоначально въ „Рориіаг Зсіепсе МопіЫу*
и была вскорѣ затѣмъ—вмѣстѣ съ другой, болѣе ранней, статьей Пирса—
переведена въ „Вѳѵпѳ рЫІозорЬіфіе** (дек. 1878 г. „Еа Іо^ідне (іе Іа
зсіепсе" и январь 1879: „Сопппесй гепсіге поз ійеёз сіаігез4*).
187
Съ легкой руки Джемса новому ученію повезло. За 10-11 лѣтъ,
прошедшихъ со времени калифорнійской рѣчи Джемса, гдѣ онъ
виервые выступилъ въ защиту прагматизма, прагматизмъ выросъ
въ крупное философское движеніе, широко разлившееся въ Америкѣ
и Англіи, захватившее отчасти Италію и встрѣтившееся во Франціи
съ самостоятельно образовавшимся родственнымъ и многоструйнымъ
потокомъ „философіи дѣйствія* 9- Слабый отзвукъ онъ получилъ
лишь въ Германіи, гдѣ только за самое послѣднее время начи-
наютъ нѣсколько интересоваться новымъ ученіемъ (впрочемъ, во-
просы, родственные нѣкоторымъ изъ тѣхъ, которые подымаются
прагматистами, служатъ предметомъ ожесточенныхъ споровъ между
нѣмецкими „психологистами” и сторонниками „чистой логики”). Но
центромъ прагматизма—какъ и борьбы противъ него — являются
Англія и Америка. Здѣсь на протяженіи ряда лѣтъ все вниманіе
было почти исключительно сосредоточено на завязавшихся около но-
ваго теченія спорахъ. Философскіе журналы были буквально пере-
полнены статьями поклонниковъ и противникомъ прагматизма.
Помимо этой, затянувшейся на цѣлые годы, письменной кон-
троверзы прагматизмъ былъ неоднократно темой устнаго обсужденія.
Такъ въ декабрѣ 1907 г. на съѣздѣ американской философской
ассоціаціи докладъ Джемса вызвалъ цѣлую дискуссію о прагмати-
ческой теоріи истины (См. отчетъ о ней въ „Р1іі1о8орЬ.іса1 Веѵіеуѵ,
за 1908 г.). Предметомъ живаго—и подъ конецъ даже бурнаго—
обмѣна мыслей прагматизмъ былъ на прошлогоднемъ философскомъ
конгрессѣ въ Гейдельбергѣ (довольно подробный отчетъ данъ въ
„Кеѵие іе МёіарЪузідие* за ноябрь 1918 г.). Очень интересные
дебаты по вопросу о прагматизмѣ имѣли мѣсто во французскомъ
философскомъ обществѣ въ связи съ докладомъ Народи о томъ,
чтб такое прагматизмъ (См. „Виііеііп. бе Іа Зосіёіё Ггап.<?аі8е
<іе РЬііозоркіе*, засѣданіе 7 мая 1908 г.).
О Бергсонъ, Ле Руа, Блондель и т. д. Любопытно, что Блондель еще
въ 1888 г. самостоятельно придумалъ для своего ученія терминъ „прагма-
тизмъ”. См. объ этомъ въ статьѣ Лаланда „Ргя§піаіі8піѳ еі Рта§піаіісі5піе”
Кеѵиѳ рЬіІов. за февраль 1906 г., с. 12, . примѣч. Впрочемъ, между пра-
гматизмомъ и философіей дѣйствія есть и серьезные пункты разногласія,
рѣзко подчеркиваемые французскими мыслителями.
О прагматизмѣ много говорятъ; имъ много и остро интересуются.
По вопросу о прагматизмѣ философскій міръ почти раскололся на
два лагеря. Съ одной стороны немногочисленные пока теоретики
новаго ученія, которые видятъ въ немъ своего рода философское
благовѣстіе и смотрятъ на свою работу почти какъ на нѣкоторую
апостольскую миссію. Оцѣнивая прагматическое движеніе, Шил-
леръ—дающій своему оттѣнку прагматизма названіе гуманизма—
называетъ появленіе его „въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ поразитель-
нѣйшимъ фактомъ въ исторіи мысли* („Зіийіез іп Нптапізт*,
с. VIII). Джемсъ, который къ своей книгѣ о „Прагматизмѣ* при-
соединяетъ скромный подзаголовокъ: „новое названіе для нѣкото-
рыхъ старыхъ методовъ мышленія*, въ текстѣ однако сравниваетъ
значеніе прагматизма въ философіи съ значеніемъ Реформаціи въ
исторіи религіозной мысли. Въ одной статьѣ, направленной противъ
хулителей прагматизма (см. „Міпй* за 1905 г.), онъ продолжаетъ
это сравненіе и говоритъ, что переходъ къ прагматизму—подобно
переходу отъ аристократіи къ демократіи, отъ классицизма къ ро-
мантизму, отъ статической точки зрѣнія къ эволюціонной — пред
ставляетъ собой одно изъ грандіозныхъ вѣковыхъ движеній чело-
вѣческой мысли. Противъ этихъ движеній борются, имъ возра-
жаютъ; часто защитники ихъ даже не умѣютъ отбиться отъ всѣхъ
этихъ нападеній, формально правильныхъ, безупречныхъ. Однако
проходитъ десятокъ — другой лѣтъ, и отъ возраженій ничего не
осталось: новое ученіе вошло въ плоть и кровь мыслящаго чело-
вѣчества.
Не менѣе ярко, но*только съ обратнымъ знакомъ, высказыва-
ются противники прагматизма. „То, что ново въ прагматизмѣ, то
плохо,—чтб хорошо, то старо*, вотъ то ставшее обычнымъ обви-
неніе, на которое жалуется самъ Джемсъ. „Въ прагматизмѣ воскре-
саютъ всѣ классическія проблемы, выраженныя, можетъ быть, только
въ болѣе неясной формѣ*, восклицаетъ одинъ изъ участниковъ
французской дискуссіи, Э. Галеви. „Прагматизмъ—это только новое
названіе для философскаго оппортунизма*, такъ начинаетъ свою
книгу „Апіі-рга&таіІ8Піе“ А. Шинцъ. И если ужъ восходитъ
къ историческимъ аналогіямъ и брать эпоху Реформаціи, продол-
жаетъ онъ нѣсколько дальше, то прагматисты представляютъ собой
189
не современныхъ Лютеровъ и Кальвиновъ, а скорѣе продавцовъ
философскихъ индульгенцій, дѣлающихъ необходимыми реформу въ
философіи.
Примѣровъ такого діаметрально противоположнаго отношенія
къ прагматизму можно было бы привести множество. Такъ, если
Джемсъ находитъ, что прагматизмъ это общее названіе для нѣко-
торыхъ родственныхъ между собой воззрѣній, что онъ представ-
ляетъ собой извѣстный методъ и извѣстную теорію истины и
реальности, то, съ противной стороны, Ловѳджой утверждаетъ, что
слово „прагматизмъ" употребляется его сторонниками въ тринад-
цати различныхъ и независимыхъ другъ отъ друга умыслахъ, ко-
торые по большей части не различаются самими прагматистами
(„ТЬе Доигпаі оГРЬПоборЬу" за 1908 г. статья и13 прагматизмовъ"V
И если критикъ благожелатель, Лаландъ, находитъ, что прагма-
тизмъ выросъ, какъ реакція противъ безплодія метафизическаго
умствованія, что онъ обязанъ своимъ происхожденіемъ чувству
усталости отъ философскаго толченія воды и что, въ цѣломъ, его
взгляды цѣнны и правильны, нуждаясь лишь въ небольшихъ по.
правкахъ х),—то другой французскій критикъ заканчиваетъ свою
статью о прагматизмѣ весьма суровымъ отрицательнымъ пригово-
ромъ: „Словомъ: ни опредѣленной проблемы, ни методическаго
обсужденія, ни точныхъ рѣшеній; но неопредѣленныя утвержденія,
двусмысленныя заявленія, торопливыя импровизаціи—такова пред-
ставляемая намъ прагматизмомъ картина. Не смотря на весь авто-
ритетъ, который Джемсъ пріобрѣлъ себѣ своими трудами въ
области психологіи, трудно принять въ сѳрьезъ это ученіе, отвѣт-
ственность за которое онъ такъ мужественно взялъ на себя. Что
касается насъ лично, то мы въ прагматизмѣ видимъ лишь обѣща-
ніе философіи—можетъ быть, и полезной, но которая вся еще въ
будущемъ и относительно которой мы сильно сомнѣваемся, чтобъ
она когда-либо осуществилась" * 2).
*) См. статьи его о прагматизмѣ, прагматицизмѣ и гуманизмѣ въ
„Кеѵпе рѣііойорѣ." за 1906 и 1908 г.
2) „Аппёе рзусЬоІодщаѳ", 1908, статья Сапіесог'а „Ье рга^таіѣзте"
с. 378.
190
Я не буду удлинять этого списка взаимно исключающихъ другъ
друга мнѣній, одинаково, на мой взглядъ, одностороннихъ. Пра-
гматизмъ не достоинъ, разумѣется, той чести, которую ему ока-
зываютъ его неумѣренные восхвалители, но онъ не заслуживаетъ
и того безчестія, которому ему подвергаютъ его гонители. Въ
немъ довольно оригинальнымъ образомъ переплетаются между со-
бой цѣнныя идеи, выработанныя современной философіей естество-
знанія, съ старыми, лишь искусно перекрашенными въ новый
цвѣтъ, предразсудками. И судьба прагматизма такова, что ему на
пользу идутъ не только его положительныя, но и его отрицатель-
ныя стороны,—и, можетъ быть, даже большей долей своего успѣха
онъ обязанъ именно своимъ недостаткамъ.
2.
Въ прагматизмѣ можно различить нѣсколько основныхъ руко-
водящихъ идей. Но это не значитъ, что есть нѣсколько различныхъ
и независимыхъ другъ отъ друга видовъ прагматизма. Проблемы,
затрагиваемыя этими основными идеями прагматизма, такъ близки
и родственны между собой, что размѣщать эти различные аспекты
прагматизма по особымъ рубрикамъ и ящикамъ невозможно. Это7
не разрозненныя и вполнѣ самостоятельныя теоріи, это—семья
идей, это гамма, спектръ идей, связанныхъ между собой незамѣт-
ными переходами.
Прагматизмъ прежде всего особая точка зрѣнія, особый духъ
изслѣдованія, методъ. Съ этой стороны онъ равносиленъ эмпиризму
и означаетъ тяготѣніе къ фактическому, опытному, конкретному-
Какъ говоритъ Джемсъ, „онъ отворачивается отъ абстракцій и
недоступныхъ вещей, отъ словесныхъ рѣшеній, отъ скверныхъ
апріорныхъ аргументовъ, отъ твердыхъ, неизмѣнныхъ принциповъ,
отъ замкнутыхъ системъ, отъ мнимыхъ абсолютныхъ началъ. Онъ
обращается къ конкретному, къ доступному, къ фактамъ, къ дѣй-
ствію, къ власти. Это означаетъ искренній отказъ отъ раціонали-
стическаго метода и признаніе господства метода эмпирическаго.
Это означаетъ открытый воздухъ, все многообразіе живой природы,
противоставляемые догматизму, искусственности, притязаніямъ на
законченную истину“ (с. 37 настоящаго перевода).
191
Прагматизмъ „отворачивается" отъ абстракцій. Но это не
слѣдуетъ понимать такъ, будто онъ ихъ игнорируетъ. Прагматизмъ
выдвигаетъ огромную служебную роль ихъ, подчеркивая, въ то же
время, что мы не въ состояніи жить въ чистомъ мірѣ абстракцій.
По красивому сравненію Джемса мы, точно рыбы, проводимъ жизнь
въ морѣ чувственнаго опыта, Нуждаясь въ кислородѣ абстракцій,
мы отъ времени до времени подымаемся изъ водной стихіи, чтобъ
зачерпнуть нѣсколько глотковъ воздуха. Но жить долго въ воз-
душной стихіи мы не можемъ. Абстракціи намъ нужны, какъ
инструменты, орудія; онѣ намъ служатъ для того, чтобъ съ ихъ
помощью погрузиться въ потокъ опыта и лучше оріентироваться
въ дѣвственномъ лѣсу міра фактической дѣйствительности.
Эмпирическая, конкретная, фактическая дѣйствительность,
опытъ во всей его полнотѣ и богатствѣ—эти выраженія почти не
сходятъ съ устъ прагматиста. Ничего поражающаго своей новизной
и оригинальностью здѣсь, конечно, нѣтъ. Это первозданный пластъ
англійскаго эмпиризма, закрытый было нео-гегеліанскими наслое-
ніями послѣднихъ десятилѣтій и теперь снова пробивающійся на-
ружу і). Изъ эмпиризма, даже направленнаго рѣзко полемически
противъ современныхъ сторонниковъ Абсолютнаго, даже украшен-
наго всѣми блестками яркаго стиля Джемса, нельзя еще сдѣлать
особаго, претендующаго вдобавокъ на міровое значеніе, философ-
скаго направленія.
И прагматизмъ идетъ, дѣйствительно, дальше обыкновеннаго
эмпиризма. Эмпирическія тенденціи точнаго знанія достигаютъ
своего кульминаціоннаго пункта въ искусственномъ, производимомъ
въ лабораторіи, экспериментѣ, въ 1провѣркѣ, которой мы подвер-
гаемъ такимъ образомъ свои теоріи. Прагматизмъ желалъ бы пе-
ренести это самое въ область философскаго умозрѣнія. Какъ вы-
ражается Пирсъ, онъ представлаетъ собой „лабораторный складъ
мышленія*. Путемъ своего рода эксперимента и провѣрки онъ
4) О замѣчающемся -теперь въ Англіи пробужденіи эмпиризма и реак-
ціи противъ „красиво звучащихъ германскихъ формулъ" см. въ недавно-
вышедшей книгѣ Джемса „А ріпгаіізііс Ппіѵегве“ (изъ серіи Гиббертов
скихъ лекцій) с. 3.
107
желаетъ убѣдиться въ цѣнности употребляемыхъ въ философіи
понятій. Въ наукѣ любая гипотеза сейчасъ же переводится на
языкъ экспериментальныхъ фактовъ. Мы ставимъ реактивъ на эту
гипотезу, въ видѣ опыта задаемъ извѣстные вопросы дѣйствитель-
ности, и по полученнымъ результатамъ и слѣдствіямъ судимъ о
значеніи понятій, которыя легли въ основу опыта. Эксперименталь-
ная наука широко пользуется евангельскимъ правиломъ: „по пло-
дамъ ихъ узнаете ихъ“. По даваемымъ теоріями и гипотезами
плодамъ она судитъ и оцѣниваетъ ихъ значеніе. Тотъ же прин-
ципъ прагматизмъ желаетъ ввести въ философію. О понятіяхъ и
теоріяхъ онъ предлагаетъ судить по выводимымъ изъ нихъ прак-
тическимъ слѣдствіямъ. Понятіе не есть нѣчто изолированное и
самодовлѣющее: оно продолжается въ тѣхъ слѣдствіяхъ, которыя
изъ него можно извлечь, въ тѣхъ реакціяхъ, которыя его примѣ-
неніе вызываетъ въ 'окружающемъ мірѣ. Оно продолжается въ
нихъ и ими исчерпывается. Если собрать образовавшіяся послѣ
какого-нибудь химическаго опыта тѣла и сложить вѣсъ ихъ, то
мы получимъ тотъ же общій вѣсъ, чтб и до опыта. То же самое
въ извѣстномъ смыслѣ приложимо и къ любому понятію, любой
теоріи, идеѣ: соберите всѣ вытекающія изъ понятія практическія
слѣдствія, и они дадутъ вамъ въ суммѣ весь вѣсъ этого понятія,
всю цѣнность его, все значеніе. Здѣсь примѣнимо схоластическое
правило: сапза аедиаі еИесѣшп — причина равна слѣдствію
Между понятіемъ и получаемыми изъ него практическими выво-
дами существуетъ полная эквивалентность. Это и выражается зна-
менитымъ правиломъ Пирса, гласящимъ въ тяжеловѣсной форму-
лировкѣ его автора: „Разсмотрите, какія, думаете вы, послѣдствія,
могущія имѣть практическіе результаты, имѣетъ объектъ вашего
представленія: тогда ваше представленіе объ этихъ слѣдствіяхъ,
представляетъ собой цѣликомъ ваше представленіе объекта"
(Сопеісіег ѵгЬаі еіТесѣз ѢЬаі ті^Ы сопсеіѵаЪІу Ьаѵе ргасѣі
саі Ъеагіп^з уои сопсеіѵе Йіе оЪ)есі о?уоиг сопсерііоп ѣо Ьаѵе:
ѢЬеп уоиг сопсерѣіоп о Г ІЬозе еГГесіз 18 Ше лѵЬоІе о Г уоиг
сопсерііоп о Г ѢЬе оЪ^есѣ"). Различныя понятія отличаются другъ
отъ друга различными практическими слѣдствіями; если же они
13
ведутъ къ одинаковымъ результатамъ, то они по существу тожде-
ственны, отличаясь между собой только словесно.
Вотъ какъ Пирсъ иллюстрируетъ свою мысль. Возьмемъ поня-
тіе силы, говоритъ онъ. Утверждаютъ, будто мы знаемъ только
слѣдствія силы; но что такое сила сама по себѣ, этого мы не по-
нимаемъ. «Но это по просту противорѣчіе; идея, вызываемая въ
нашемъ умѣ словомъ «сила», можетъ только вліять на наши дѣй-
ствія, а эти дѣйствія могутъ быть связаны съ силой только черезъ
посредство ея слѣдствій. Слѣдовательно, зная слѣдствія силы, мы
знаемъ всѣ факты, содержащіеся въ утвержденіи существованія
силы, и больше намъ нечего знать*. Спрашивать есть ли сила уско-
реніе движенія или она причиняетъ его—это чисто словесный воп-
росъ; различіе здѣсь то же, что между французскимъ: іі Гаіі Ггоісі
и англійскимъ: іѣ із соісі, выражающими по существу одну и ту же
мысль, что холодно. («Веѵпе рЫІоб.», 1879, с. 52).
Другой примѣръ. Католики, и протестанты много спорятъ между
собой по поводу таинства пресуществленія; они расходятся между
собой въ отвѣтѣ на вопросъ, символизируютъ ли вино и хлѣбъ
кровь и тѣло Христово, или же они есть истинное тѣло и кровь
Христа. Но, говоритъ Пирсъ, «подъ виномъ мы не понимаемъ ни-
чего иного, какъ то, чтб производитъ на различныя чувства опре-
дѣленныя—прямыя или косвенныя—слѣдствія, и говорить о пред-
метѣ, надѣленномъ всѣми матеріальными свойствами вина, будто
это въ дѣйствительности кровь—значитъ употреблять безсмыслен-
ный жаргонъ».
Правило Пирса имѣетъ такимъ образомъ опредѣленную цѣль:
избавить наше мышленіе—въ частности философское мышленіе—
отъ ненужныхъ схоластическихъ споровъ, выбросить мертвый бал-
ластъ словесныхъ вопросовъ и нѳдоразумѣній, затрудняющихъ по-
ступательный ходъ философскаго развитія. «Какъ сдѣлать наши
идеи ясными?»—такъ называется эта статья Пирса: т. е., какъ
приблизить философскія понятія къ типу идей точнаго знанія,
идей, такъ сказать, лабораторныхъ, экспериментальныхъ.
Я не буду вдаваться здѣсь въ анализъ интересной самой по
себѣ попытки Пирса. Но и безъ особенныхъ разсужденій ясно, что
предлагаемый имъ критерій слишкомъ простъ, грубъ, топоренъ
194
чтобы всегда и вездѣ подходить къ филигранной работѣ утончен-
наго философскаго мышленія. Врядъ ли вообще можетъ быть най-
денъ такой критерій, такая чудесная фраза въ нѣсколько строчекъ,
которая бы дала намъ разъ на всегда средство отдѣлять цѣнныя
предложенія отъ ничтожныхъ или безсмысленныхъ. Ужъ слишкомъ
легкой стала бы съ этимъ логическимъ ^сезамъ, отворись!“ задача
философіи. Въ критеріи Пирса цѣнна мысль разсматривать идеи не
изолированно, а какъ часть цѣлаго, какъ первый членъ порождае-
маго ими ряда, въ которомъ онѣ и выражаются,—но отсюда еще
далеко до аріадниной нити, которая бы позволила проникнуть
въ лабиринтъ философскаго умозрѣнія безъ риска заблудиться въ
немъ и быть пожраннымъ Минотавромъ.
И Джемсъ и Шиллеръ—оба признанныхъ вождя прагматизма—
исходятъ изъ принципа Пирса. Но любопытно, что самъ отецъ
прагматизма разошелся со своими послѣдователями. Еще въ 1902 г.
во второмъ томѣ философскаго словаря Балдуина въ статьѣ „Рг^-
шаіізт" онъ подчеркнулъ разногласіе свое съ идеями своихъ
дпазі-учениковъ. Еще рѣзче выступилъ онъ нѣсколько лѣтъ спустя.
Такъ какъ прагматизмомъ стали широко пользоваться и даже зло-
употреблять, то онъ, Пирсъ, прощается со своимъ „ребенкомъ" и,
для выраженія своей доктрины, возвѣщаетъ о рожденіи новаго
слова, „прагматицизма", которое „достаточно безобразно, чтобы
не бояться похитителей дѣтей" („Мопізі", 1905 г., с. 166).
Пирсъ, имѣвшій въ своихъ статьяхъ въ виду раціонализирова-
яіе нашихъ понятій и провозгласившій въ нихъ научный типъ
формированія убѣжденій высшимъ сравнительно съ другими—въ
томъ числѣ и религіознымъ, осуществляемымъ по типу авторитета
—былъ правъ, идя на этотъ разрывъ, такъ какъ современные
прагматисты поставили себѣ задачей какъ разъ обратное: защиту
права на существованіе ирраціональнаго, борьбу съ раціонализ-
момъ и уравненіе религіозной спекуляціи съ научнымъ изслѣдова*
ніемъ. Придерживаясь формально принципа Пирса, они по суще*
ству измѣняютъ его путемъ распространительнаго толкованія слова
«практическій». Практическія слѣдствія, о которыхъ говоритъ
Пирсъ, это то, чтб дѣйствуетъ на нашъ глазъ, ухо,—это факты
осязательные, доступные экспериментальному контролю. Прагма-
'195
тизмъ Пирса, его практицизмъ—это экспериментализмъ. Шиллеръ
же и Джемсъ въ область практическаго вовлекаютъ всю сферу мо-
ральнаго, эмоціональнаго, субъективно-цѣннаго. Благодаря этому
имъ удается провести религіозныя идеи, эмоціональная цѣнность
которыхъ у нихъ становится мѣриломъ ихъ истинности. Какъ го-
воритъ Джемсъ, „если окажется, что религіозныя идеи имѣютъ
цѣнность для дѣйствительной жизни, то, съ точки зрѣнія
прагматизма, онѣ будутъ истинны въ мѣру своей пригодности
дгя этоъо“ (с. 50).
Правда, въ слѣдующей фразѣ Джемсъ дѣлаетъ нѣкоторую ого-
ворку: „что же касается вопроса о томъ, можно ли имъ при-
писать большую мѣру истггнности, то рѣшеніе его будетъ цѣ-
ликомъ зависѣть отъ ихъ отношеній къ другимъ истинамъ,
которыя тоже должны быть признаны*. Эта оговорка въ томъ
или иномъ видѣ встрѣчается неоднократно у Джемса, но серьезный
заключающійся въ ней вопросъ остался совершенно неразработан-
нымъ. Истина имѣетъ для Джемса какъ бы два различныхъ аспекта: съ
одной стороны это собственная самостоятельная цѣнность данной идеи
идя жизни, а съ другой ея отношеніе къдругимъ цѣннымъ.идеямъ.
Какъ же относятся между собой эти два момента истины? Допу-
стимъ, что какая-нибудь религіозная истина помогаетъ намъ легче
переносить бремя жизни и поэтому цѣнна. Но какъ быть напри-
мѣръ, если это цѣнное для насъ вѣрованіе противорѣчитъ другимъ
принятымъ нами истинамъ? Является ли такое противорѣчіе вполнѣ
достаточнымъ основаніемъ, чтобы отвергнуть это дорогое намъ вѣ-
рованіе? Или же оно записывается въ балансъ данной истины съ
отрицательнымъ знакомъ, и цѣнность истины учитывается, какъ
окончательный результатъ всѣхъ ея плюсовъ и минусовъ? Джемсъ
не останавливается съ достаточной обстоятельностью на этомъ
важномъ для всей его теоріи вопросѣ. Практически же дѣло сво-
дится у него къ тому, что онъ какъ бы перегораживаетъ всѣ эти
плюсы и минусы. Поскольку вѣра въ Абсолютное облегчаетъ суще-
ствованіе человѣка, доставляетъ ему духовныя вакаціи, постольку
Джемсъ самъ готовъ., принять, ее; поскольку же она сталкивается
съ другими истинами, онъ не признаетъ ее. Субстанція отвер-
гается Джемсомъ вслѣдъ за Беркли, Юмомъ и пр.; но поскольку
196
кто-нибудь вѣритъ на основаніи извѣстныхъ соображеній въ хри-
стіанскую догматику, постольку понятіе о субстанціи пріобрѣтаетъ
значеніе въ таинствѣ причащенія!). Поскольку дѣло идетъ о прош-
ломъ, постольку матеріализмъ и спиритуализмъ одинаково истинны;
поскольку же дѣло идетъ о будущемъ, постольку получаетъ верхъ
и, слѣдовательно, признается истиннымъ спиритуализмъ, какъ док-
трина обѣтованія. Такъ же анализируются Джемсомъ ученіе о цѣли
въ природѣ, доктрина свободы воли.
Передъ нами такимъ образомъ система двойной истины, двухъ
раздѣльныхъ кармановъ, гдѣ особо хранятся нужныя для различ-
ныхъ случаевъ жизни истины. Эти „поскольку— постольку" широко
открываютъ двери для произвола. Джемсъ и Шиллеръ сильно воз-
мущаются обвиненіемъ критики, будто съ ихъ точки зрѣнія всякая
причуда, всякій капризъ, разъ только придаешь имъ значеніе, по-
вышаются до ранга истины. Но отъ этого обвиненія имъ не легко
отдѣлаться. Та относительная истина, которую Джемсъ, слѣдуя
своей концепціи прагматизма, признаетъ за таинствомъ причащенія,
становится удѣломъ вообще всяческой догматики и схоластики.
Около богословскихъ тонкостей всегда кристаллизовались могучія
страсти и эмоціи; исторія расколовъ и религіозныхъ преслѣдованій
достаточно говоритъ объ этомъ. Научная философія исторіи пы-
тается раскрыть подъ этой борьбой изъ-за словъ и буквъ борьбу
реальныхъ жизненныхъ интересовъ. Ту же цѣль преслѣдуетъ по
своему и критерій Пирса. Но съ точки зрѣнія расширеннаго праг-
матизма Джемса и Шиллера всѣ эти теологическія разногласія уже
оправданы, ибо поскольку исповѣданіе вѣры, выражаемое, скажемъ/^
словомъ б|іоойасод, вызываетъ въ адептѣ его дорогія ему эмоціи, )
готовность жертвовать собой и пр«—постольку оно истинно. Правда, -
оно не истинно, поскольку, можетъ быть, сталкивается съ другими
1) Любопытно отмѣтить прямо противоположное примѣненіе прагма-
тическаго метода лкъ вопросу о пресуществленіи у Пирса и у Джемса.
Для перваго „практическія“ слѣдствія—это запахъ, вкусъ, цвѣтъ и другія
свойства вина, не дозволяющія смѣшивать его съ кровью. Для второго
къ этимъ „практическимъ" слѣдствіямъ причисляется и специфическое
эмоціональное состояніе вѣрующаго, которое ставится въ одинъ рядъ съ
объективными зрительными, вкусовыми и пр. переживаніями.
197
взглядами того же человѣка или съ принципіально равноправнымъ
мнѣніемъ его противника, ратующаго за	—но всякая палка
о двухъ концахъ, всякая истина двустороння и всегда лишь
истинна «постольку». Такимъ образомъ безконечные споры теоло-
говъ, всѣ хитросплетенія догматики и схоластики, протаскиваются
теперь прагматизмомъ, тѣмъ самымъ прагматизмомъ, который ви-
дитъ свою миссію въ томъ, чтобъ уничтожить всякую схоластику
и погрузить насъ въ вѣчно живой потокъ опыта.
Этотъ результатъ неизбѣженъ при выбранномъ прагматистами
методѣ, уравнивающемъ валорныя сужденія, сужденія цѣнности,
съ экзистенціальными сужденіями. Все является въ той или иной
формѣ, въ большей или меньшей степени, цѣннымъ, и если уста-
новить знакъ равенства между истиннымъ и цѣннымъ, то все яв-
ляется въ большей или меньшей степени истиннымъ. Въ извѣст-
номъ смыслѣ всю эту конструкцію можно разсматривать, конечно,
какъ вопросъ исключительно терминологическій, но въ этой тер-
минологіи имѣется свой глубокій психологическій разсчетъ: слову
„истина" въ его общемъ смыслѣ придается неопредѣленное значе-
ніе »цѣннаго * для того, чтобы частная религіозная идея пользо-
валась всѣмъ ореоломъ истины. Истина въ ея традиціонномъ ари-
стократическомъ смыслѣ уничтожается, какъ уничтожаются титулы
и дворянское достоинство въ республикахъ. Но .духъ тщеславія,
потребность блеснуть въ глазахъ неопытной черни, остаются, —
и вотъ для религіозной спекуляціи покупается за приличную сумму
почетный и древній титулъ истины. Правда, истины „постольку"
и, правда, за очень приличную сумму—ибо цѣной этого титула
вляется вся безконечная масса субъективныхъ построеній, выска-
кивающихъ теперь, точно изъ ящика Пандоры. И это неустранимо:
кто—выражаясь вульгарно—женится на валорныхъ сужденіяхъ, тотъ
наряду съ религіозной вѣрой получаетъ въ приданое всю массу
религіознаго и всяческаго иного суевѣрія и субъективизма1).
х) Даже близкій по своимъ воззрѣніямъ къ прагматистамъ и очень цѣ
нимый ими Дьюи указываетъ на этотъ субъективизмъ, портящій дѣло праг-
матизма. Съ разными, лестными для Джемса, оговорками онъ подчерки-
ваетъ, что для послѣдняго нерѣдко любое благо, вытекающее изъ приня-
тія какого-нибудь убѣжденія, уже является доказательствомъ его ияв%ст-
198
Любопытно обратить вниманіе на слѣдующее. Прагматисты воз-
стаютъ противъ интеллектуалистовъ за то, что они обособляютъ
интеллектъ и выдвигаютъ его въ ущербъ другимъ психическимъ
свойствамъ. Сами они стоятъ на точкѣ зрѣнія дѣльной личности.
Между тѣмъ практически въ вопросѣ объ истинѣ прагматисты
приходятъ къ раздробленію психики на тысячи изолированныхъ,
самодовлѣющихъ истинъ „постольку". Или моя вѣра въ Абсолют-
ное есть автономный, .въ себѣ законченный, кусокъ душевной
жизни—и тогда она, дѣйствительно, истинна постольку, поскольку
цѣнна; или она является частью огромнаго и все ростущаго цѣлаго,
и тогда на первый планъ выступаетъ совокупность ея отношеній
ко всѣмъ элементамъ этого цѣлаго.
Истинность или неистинность вѣры въ Абсолютное является въ
этомъ случаѣ итогомъ всѣхъ ея многоразличныхъ отношеній, ко-
нечнымъ выводомъ изъ всѣхъ ея плюсовъ и минусовъ, — предпо-
лагая, разумѣется, что мывъ состояніи не на словахъ только и при-
мѣрно, а фактически и точно произвести этотъ подсчетъ плюсовъ
и минусовъ какого-нибудь убѣжденія. На самомъ же дѣлѣ этого
нѣтъ, и мы или должны вернуться къ теоріи частныхъ истинъ
„постольку", сидящихъ, подобно феодальнымъ баронамъ, въ своихъ
неприступныхъ замкахъ-гнѣздахъ, или должны отказаться отъ
ной истинности, истинности „постольку-. Особенно, говоритъ онъ, это
замѣтно въ религіозныхъ вопросахъ (См. въ <Топгп. оГ РЬіІ. за февраль
1908 г. статью Дьюи о книгѣ Джемса, носящую названіе (іоез Рга&-
шаіізпі теап Ьу Ргасіісаі"?—„Что понимаетъ прагматизмъ подъ словомъ
практическій?"). Самъ Дьюи стоитъ на точкѣ зрѣнія смягченнаго —и до-
вольно неопредѣленнаго—субъективизма, сближающаго его любопытнымъ
образомъ съ теоріями русской субъективной школы въ соціологіи.
Въ обширной рецензіи на книжку НёЬегі’а „Ье рга&таШте еі зев
(Пѵегзез іогтез“ Джемсъ снова возвращается къ этому обвиненію его и
Шиллера въ субъективномъ пониманіи истины. Онъ только удивляется,
говоритъ онъ, какъ критики могли въ этомъ случаѣ „удостоить опровер-
женіемъ столь глупаго человѣка, какимъ онъ долженъ былъ имъ казаться"
(„Допг. оГ РЬі1.“, дек. 1908). Въ этой статьѣ, какъ и въ другихъ—объ
этомъ рѣчь еще будетъ ниже—Джемсъ дѣлаетъ рядъ существенныхъ по-
правокъ или оговорокъ. Но коренной вопросъ о субъективизмѣ религіоз-
ныхъ спекуляцій остается не затронутымъ этими поправками.
199
лежащаго въ основѣ прагматической концепціи безполезнаго урав-
ненія: истина=благое (цѣнное, полезное).
Говоря о безполезности уравненія: истина =:благое, я имѣю въ
виду его непригодность, какъ ^критерія частникъ, .истинъ. Другое
дѣло вопросъ о генетической теоріи истины, видящей въ познаніи
особое, полезное для нихъ, приспособленіе высшихъ организмовъ.
Эту біологическую теорію съ успѣхомъ развивали, до прагмати-
стовъ и независимо отъ нихъ, рядъ мыслителей, начиная отъ
Спенсера и кончая хотя бы такимъ йеиз тіпог, какъ В. Іеру-
залемъ. Ницше неоднократно въ яркихъ формулахъ выражалъ эту
біологическую концепцію истины *). Но какъ ни цѣнна эта теорія
въ общефилософскомъ смыслѣ, какъ ни важна она въ видѣ руко-
водящей нити при изученіи исторіи человѣческой мысли, она не
можетъ служить намъ орудіемъ для распознаванія конкретныхъ
истинъ. Геометрія развилась изъ землемѣрія; но истинность геоме-
трическихъ теоремъ устанавливается теперь не въ зависимости
отъ того или иного практическаго примѣненія ихъ. Вся наша
наука есть отрасль и отростокъ нашей техники; но научныя
истины принимаются опять-таки независимо отъ ихъ прикладнаго
значенія.
Да и само это прикладное значеніе какой-нибудь истины вещь
неопредѣленная. Въ наукѣ сплошь да рядомъ и „палка стрѣляетъ1'.
Въ ней на каждомъ шагу отправившіеся въ поиски за ослицей
Саулы находятъ цѣлыя царства. Какъ въ этомъ случаѣ оцѣнить
какую-нибудь частную истину? Будь передъ нами законченной вся
исторія человѣчества, мы могли бы надѣяться приблизительно под-
считать біологическую (соціологическую) цѣнность любой идеи, ея
коэффиціентъ полезнаго дѣйствія. Пока же этого нѣть, въ оцѣнку
жизненнаго значенія всякой истины входитъ колоссальный иксъ.
Въ цѣломъ и общемъ можно сказать, что наука, истина, по-
лезна, какъ особое приспособленіе нашего вида. Вмѣстѣ съ Зим-
мелемъ—тоже сторонникомъ біологической теоріи истины—мы мо-
Относящіяся сюда утвержденія Ницше собраны въ интересной
статьѣ К. Вѳгіѣѳіоі „Бе ргадшаіізше сіе Кіѳі2зс1іѳ“ („Неѵиѳ (Іѳ Мбирѣ*.
за 1908).
200
жемъ сказать, что истина „первоначально не потому полезна, что
она истинна, но, наоборотъ потому истинна, что она полезна44 („РЫ-
ІоеорЫе дез ѲеМез44, с. 66). Но эти общія утвержденія генети-
ческаго характера не могутъ замѣнить намъ имманентнаго крите-
рія истины, или, вѣрнѣе, критеріевъ истины, ибо для каждой обо-
собленной группы фактовъ вырабатывается свой особый способъ
распознаванія истины и заблужденія. Этимъ критеріемъ не является
во всякомъ случаѣ принципъ Пирса въ его первоначальномъ видѣ.
И совсѣмъ ужъ не годится для этой роли правило Пирса въ его
обработкѣ Джемсомъ и Шиллеромъ, гдѣ пирсовскоѳ объективно-
практическое растворяется въ безбрежномъ хорѣ субъективно-
цѣннаго и желательнаго.
3.
Начавши съ прагматизма, какъ особой точки зрѣнія и метода,
мы самымъ ходомъ разсужденій были приведены къ его теоріи
истины. Вопросъ этотъ центральный, пунктъ всей дискуссіи, поэтому *
мы и остановимся на немъ подробнѣе.
„Истинное44 представляетъ собой по ученію прагматистовъ раз-
новидность благого, цѣннаго. Это утилитарное, телеологическое по-
ниманіе истины заключаетъ въ себѣ и ученіе объ относительности
истины. И дѣйствительно прагматизмъ стоитъ на точкѣ зрѣнія
рѳлативизма и ведетъ ожесточенную борьбу съ философскимъ абсо-
лютизмомъ интеллектуалистовъ *) (подъ которыми понимаетъ почти
исключительно англо-американскихъ гегеліанцевъ типа Брэдли).
Нѣтъ единой истины, говорятъ прагматисты, Истины съ прописной
буквы; есть отдѣльныя, частныя, конкретныя истины. „Человѣкъ—
мѣра вещей “ — этотъ релативистическій тезисъ Протагора при-
знается Шиллеромъ величайшимъ завоеваніемъ человѣческой мысли.
И понимать его онъ предлагаетъ не только въ томъ смыслѣ, что
человѣкъ, какъ родовое понятіе, является носителемъ истины, а и
въ томъ, что каждый отдѣльный человѣкъ является мѣрой своей
особой истины. Конечно, не всѣ эти конкретныя истины отдѣль-
х) О борьбѣ прагматизма съ абсолютизмомъ см. превосходную статью
В. Ноегпіё: „Рга§шаіІ5т ѵегзиз АЪзоІиіізт" (прагматизмъ противъ абсо- ।
лютизма) въ „Міп(і“ за 1905 г. Въ этой борьбѣ онъ видитъ фазу общаго
конфликта между интеллектуализмомъ и волюнтаризмомъ.
201
ныхъ индивидовъ одинаково цѣнны, полезны, пригодны: сужденіе
мудреца и сужденіе сумасшедшаго далеко не эквивалентны между
собой. Какъ результатъ соціальнаго взаимодѣйствія изъ отдѣльныхъ
индивидуальныхъ истинъ вырабатывается, въ процессѣ приспосо-
бленія, коллективная общечеловѣческая истина, — которая опять
таки не абсолютна, а связана съ обстоятельствами времени и про-
странства и непрерывно измѣняется. Понятіе объ абсолютной
истинѣ имѣетъ свое значеніе, но только если глядѣть не въ прош-
лое, а въ будущее; она це нѣчто данное отъ вѣка, а идеальный
предѣлъ" развитія, къ которому идетъ человѣчество. Когда насту-
питъ состояніе идеальнаго равновѣсія между нашими мыслями и
окружающей средой, когда мы будемъ такъ полно приспособлены
къ этой средѣ, что не захотимъ ничего измѣнять въ своихъ суж-
деніяхъ, тогда осуществится абсолютная истина. („Біпііез іп
Ншпапізт4* с. 321).
Единая Истина интеллектуалистовъ есть нѣчто неизмѣнное, за.
стывшее; она абсолютно точное воспроизведеніе, копія дѣйстви-
тельности. Чѣмъ точнѣе наши земныя истины копируютъ дѣйстви-
тельность, чѣмъ лучше онѣ соотвѣтствуютъ ей, тѣмъ болѣе прибли-
жаются онѣ къ своему прототипу—абсолютной истинѣ. Исходя изъ
своего релятивизма, прагматисты направляютъ особенно сильные
.ударщ противъ этого ученія объ истинѣ-копіи, ставя на его мѣсто
свою^инструментальную44 концепцію. Повторять ихъ аргументацію»
подробно развитую въ книгѣ Джемса, я здѣсь не буду. Но, чтобъ
разобраться въ массѣ недоразумѣній, накопившихся около этого
основного пункта всей теоріи, понадобится длинное отступленіе,
имѣющее цѣлью выяснить относительное значеніе—вѣрнѣе, различ-
ныя области примѣненія этихъ двухъ противоположныхъ теорій.
Прежде внутренность Сахары представляли себѣ въ видѣ огром-
ной однообразно-ровной пустыни, изрѣдка прерываемой неболь-
шими оазами. На самомъ же дѣлѣ оказалось, что это представленіе
было ошибочно. Новѣйшія путешествія обнаружили наличность круп-
ныхъ массивовъ и горъ внутри великой африканской пустыни. Это
„истинное44 представленіе о характерѣ внутренней Сахары, въ
отличіе отъ предвзятаго ошибочнаго, представляетъ собой простую
202
аппеляцію къ чувственному опыту. Подобно тому, какъ умствен-
ный образъ какой-нибудь вещи или воспоминаніе о ней мы назы-
ваемъ копіей этой вещи, такъ и географическую истину о Сахарѣ
мы можемъ назвать копіей дѣйствительности. Существенная черта
этой истины ея совпаденіе, соотвѣтствіе, согласіе съ дѣйствитель-
ностью. Такими же копіями-истинами являются сужденія: высо-
чайшая гора на земномъ шарѣ—это Эверестъ въ Гималаяхъ; Волга
впадаетъ въ Каспійское море, и т. д.
Тотъ же характеръ носитъ истинность историческихъ фактовъ*
Кто былъ авторомъ Апокалипсиса, какова древность Ведъ, кто
такое была упоминаемая въ нашихъ лѣтописяхъ „Русь“ипр.—все
это подразумѣваетъ собой факты, имѣвшіе мѣсто въ прошломъ
точно такъ, какъ имѣютъ теперь мѣсто внутри Сахары горные
кряжи. Правда, здѣсь мы не имѣемъ того нагляднаго обращенія къ
чувствамъ, которое лежитъ въ основѣ нашихъ географическихъ
истинъ, и часто лишь путемъ очень запутанныхъ косвенныхъ
соображеній приходимъ мы къ тѣмъ, или инымъ сужденіямъ объ
историческихъ фактахъ,—но это не мѣняетъ дѣла: извѣстное исто-
рическое событіе произошло однимъ опредѣленнымъ образомъ, въ
опредѣленное время, и именно такъ, а не иначе. Мы, можетъ быть,
никогда не въ состояніи будемъ добиться окончательной истины
относительно нѣкоторыхъ историческихъ фактовъ, но это не мѣ-
шаетъ намъ разсматривать эту недоступную и лишь потенціальную
истину, какъ копію соотвѣтствующей ей дѣйствительности.
Такими же истинами - копіями являются наши „истинныя*
сужденія о, дѣйствующихъ лицахъ греческой миѳологіи, о-драмахъ
Шекспира и ихъ герояхъ, о стихахъ Пушкина и пр. Гимназистъ,
который превратилъ бы „лилейно-раменную* Геру въ дочь Зевса,
былъ бы формально такъ же далекъ отъ истины, какъ и тотъ
школьникъ, который заставилъ бы Волгу впадать въ Азовское
море. Стива Облонскій, всегда слегка искажающій стихи Пушкина
и цитирующій ихъ:
Узнаемъ коней ретивыхъ
По какимъ то ихъ таврамъ (вмѣсто: Мы по выжженнымъ
таврамъ)
заблуждается точно такъ же, какъ египтологъ, плохо де-
203
итерировавшій какой-нибудь папирусъ. Здѣсь объекты нашихъ
разсужденій—боги, нимфы, Гамлетъ, Лиръ, Онѣгинъ и пр.—явля-
ются вымышленными существами; „дѣйствительность" здѣсь фик-
тивная. Но эта фиктивная дѣйствительность, въ качествѣ продукта
религіозной или художественной мысли, такой же непререкаемый
фактъ, какъ и сами творцы ея. Родословная боговъ въ этомъ
смыслѣ такой же равноправный элементъ дѣйствительности, какъ
и родословная Бурбонскаго дома. Подобная воображаемая дѣйстви-
тельность, какъ и всякая другая, можетъ быть объектомъ истин-
ныхъ или ложныхъ сужденій.
Этихъ примѣровъ—къ которымъ можно было бы присоединить
безконечное множество другихъ изъ астрономіи, біологіи, физики,
химіи—достаточно, чтобы понять, чтб мы имѣемъ въ виду, когда
говоримъ объ истинахъ, какъ о копіяхъ. Передъ нами типъ кон-
статирующихъ, описательныхъ сужденій. Субъекту дано нѣчто не-
зависимое отъ него, предлежащее передъ нимъ, и онъ его словесно
срисовываетъ, регистрируетъ копируетъ. Это нѣчто данное, эта
независимая дѣйствительность можетъ быть чѣмъ-то крайне эле-
ментарнымъ и доступнымъ, какъ тѣ часы на стѣнѣ, на которыхъ
Джемсъ иллюстрируетъ понятіе копіи (с. 122). Оно можетъ быть,
съ другой стороны, вещью мало доступной (или даже совсѣмъ не-
доступной), и для полученія свѣдѣнія о ней требуются величайшія
ухищренія человѣческаго генія и техники (напр. проблема сѣвер-
наго полюса до послѣдняго времени, каналы на Марсѣ, холерный
вибріонъ и пр.)—но все это касается лишь способа достиженія
истины, а не характера ея. Истина во всѣхъ этихъ случаяхъ
„копія" дѣйствительности.
Что же касается самого понятія о дѣйствительности, то она
здѣсь берется въ его обычномъ смыслѣ даннаго намъ,—независимо
отъ рѣшеніи философскаго вопроса о томъ, не есть ли эта дѣйстви-
тельность иллюзія, наше представленіе, и т. д. Дѣйствительность—
это тѣ вещи, тѣ объекты, которые выдѣляются здравымъ смысломъ:
люди, животныя, народы, горы, планеты, цвѣты, и пр. Я не затра-
гиваю пока также вопроса о томъ, насколько всѣ эти объекты здра-
ваго смысла „даны" намъ въ чистомъ видѣ и насколько въ нихъ
имѣется работа формирующей дѣятельности интеллекта, выдѣлив-
204
аго съ помощью своихъ категорій, изъ потока опыта, всѣ эти
обособленные предметы.
Наряду съ этими дескриптивными истинами-копіями у насъ
имѣются сужденія совсѣмъ иного типа, къ которымъ примѣняются
гѣ же характеристики истиннаго и ложнаго. Мы утверждаемъ,
напримѣръ, что теорема нашей обычной эвклидовой геометріи:
„сумма угловъ треугольника равна двумъ прямымъ“ непримѣнима
къ пространству Лобачевскаго, ложна въ немъ. Мы говоримъ, что
истиннымъ для послѣдняго является положеніе: „сумма угловъ тре-
угольника всегда меньше двухъ прямыхъ “. Очевидно, эта истина
не можетъ быть копіей дѣйствительности въ томъ смыслѣ, въ ко-
торомъ мы называемъ копіей сужденіе: „Эверестъ — высочайшая
гора на земномъ шарѣ". Какъ теоремы эвклидовой, такъ и теоремы
неэвклидовой геометріи мы называемъ истинными, имѣя въ виду,
что онѣ обязательно, принудительно, вытекаютъ изъ установлен-
ныхъ нами заранѣе предпосылокъ. Если я приму всю ту сложную
совокупность опредѣленій и постулатовъ о точкѣ, прямой, углѣ и
т. д., которая лежитъ въ основѣ эквлидовой геометріи, то, какъ
выводъ изъ нихъ и, значитъ, какъ истина, получится теорема, что
сумма угловъ треугольника равна двумъ прямымъ. Если же я
приму другую систему посылокъ и опредѣленій, изъ которыхъ
исходитъ геометрія Лобачевскаго, я получу теорему, что сумма
угловъ треугольника меньше двухъ прямыхъ. Ни сами эти сужде-
нія, ни элементы, изъ которыхъ они состоятъ, не являются ко-
піями какой-то данной намъ дѣйствительности. Дѣйствительность—
т. е. окружающій насъ чувственный міръ—не даетъ намъ чувствен-
ныхъ точекъ, прямыхъ, угловъ, копіями которыхъ мы могли бы
считать наши не имѣющія протяженія, идеальныя геометрическія
точки, прямыя и пр. Эти элементы не просто представленія, не
воспоминанія и снимки изъ чувственнаго опыта. Они продукты
обрабатывающей и комбинирующей дѣятельности интеллекта, они
въ этомъ смыслѣ созданы имъ, они—символы.
Здѣсь не мѣсто вдаваться въ разборъ трудной, далеко еще не
рѣшенной, проблемы о границахъ, характерѣ и значеніи этой
творческой, символосозидающей дѣятельности мысли. Фактъ, во
205
всякомъ случаѣ, тотъ, что мы въ состояніи создавать такіе умствен-
ные образы, такіе символы, которые носятъ въ себѣ зачатки даль-
нѣйшаго развитія. Мы способны устанавливать такія системы по-
сылокъ, которыя чреваты выводами, изъ которыхъ можно извлекать
строго логическія слѣдствія. Математика во всѣхъ ея видахъ (ариѳ-
метика, алгебра, геометрія и пр.)—это только наиболѣе значитель-
ный образчикъ такого символическаго творчества, не отличающійся
по своей логической структурѣ ничѣмъ хотя бы отъ шахматной
игры. Если принять всѣ тѣ соглашенія, которыя лежатъ въ основѣ
послѣдней, то изъ нихъ съ аподиктической, абсолютной, достовѣр-
ностью вытекаютъ такія „истины4*, какъ напримѣръ, что король и
тура всегда' могутъ дать матъ вражескому королю, а король и конь
никогда не могутъ сдѣлать этого.
Повторяю: здѣсь не можетъ быть рѣчи ни о копіяхъ и отра-
женіяхъ, ни о соотвѣтствіи или согласіи съ дѣйствительнстью.
Даже болѣе того: здѣсь „истина* и „дѣйствительность* совпадаютъ
между собой. Здѣсь нѣтъ отличной отъ истины дѣйствительности,
относительно которой первая и оказывается истинной. Совокуп-
ность истинъ и составляетъ всю дѣйствительность. Дѣйствитель-
ность, въ свою очередь, постольку дѣйствительна, поскольку она
истинна. Всякая система символическихъ сужденій это замкнутый
въ себѣ міръ, держащійся самъ собой, своей внутренней логической
связью. Каждая символическая истина абсолютна въ томъ смыслѣ,
что, при данныхъ посылкахъ и соглашеніяхъ, съ желѣзной необхо-
димостью получается, какъ выводъ, именно эта истина. Но всякая
такая истина въ то же время относительна и условна, ибо она
связана съ наличностью опредѣленной группы посылокъ: измѣняя
свой исходный пунктъ, мы тѣмъ самымъ сразу сводимъ на нѣтт
всѣ выводныя символическія сужденія.
Итакъ передъ нами два діаметрально противоположныхъ типа
истины и дѣйствительности. Съ одной стороны данная намъ кон-
кретная дѣйствительность и столь же даннаях) истина о ней,
х) Если не всегда матеріально, то во всякомъ случаѣ формально.
Географическая истина о южномъ полюсѣ, не смотря на колоссальныя
усилія человѣчества, еще не установлена; но она формально такое же
206
являющаяся ея спискомъ, копіей. Съ другой—созданная нами не-
раздѣльная пара: истина—дѣйствительность. Истинность сужденій
перваго типа наглядная: это истинность свидѣтельства чувствъ. Ея
критерій—аппеляція къ непосредственному опыту (конечно, основ-
ной критерій, къ которому приводятся въ этомъ случаѣ остальные.
Я не былъ въ Сахарѣ, но довѣряю путешественникамъ, бывшимъ
въ ней: ихъ глаза—это какъ бы мои глаза. Я не жилъ тогда,
когда умеръ Наполеонъ, но довѣряю современникамъ, занесшимъ
на страницы исторіи моментъ его смерти, и т. д. Установленіе
историческихъ истинъ весьма часто является результатомъ очень
сложной работы мысли, опирающейся, однако, въ концѣ концовъ
на такія элементарныя сужденія, истинность которыхъ признается
въ силу ихъ наглядности). Истинность сужденій второго типа—вы-
водная, логическая. Она сводится къ связности, непротиворѣчи-
вости системы сужденій. Символическое сужденіе не можетъ быть
разсматриваемо абстрактно, изолированно: оно должно быть взято
въ контекстѣ своихъ предпосылокъ и всѣхъ предшествующихъ ему
изъ нпхъ выводовъ. Истинность, какъ дескриптивныхъ, такъ и
символическихъ, сужденій, разъ она достовѣрно, исчерпывающимъ
образомъ, установлена—а это можетъ быть сдѣлано въ конечное
время, послѣ конечнаго числа операцій—абсолютна, аподиктична,
неизмѣнна, но „ абсолютность“ дескриптивнаго сужденія не выво-
дитъ меня изъ предѣловъ того спеціальнаго случая, въ примѣненіи
къ которому оно имѣетъ мѣсто—и поэтому безплодна; „ абсолют-
ность “ же символическаго сужденія—это абсолютность логическаго
вывода, условная абсолютность, не выводящая меня за предѣлы
данной символической системы и, значитъ, данной условной группы
посылокъ, изъ которыхъ она развивается. Король и тура даютъ
матъ вражескому королю: при принятыхъ европейцами правилахъ
игры это такая же абсолютная истина, какъ и истина, что На-
полеонъ умеръ 5 мая 1821 года—при принятомъ европейцами лѣ-
тоисчисленіи. Но и въ томъ и въ другомъ случаѣ отъ этой абсо-
лютности никому ни тепло, ни холодно.
данное, какъ и истина моего утвержденія, что дерево, на которое я те.
перь смотрю, есть ель.
207
4.
Но дѣятельность нашей мысли не исчерпывается совокупностью
дескриптивныхъ и символическихъ сужденій. У насъ имѣется еще
обширнѣйшая и наиболѣе интересная область сужденій, промежу-
точныхъ между этими двумя крайними формами. На двухъ-трехъ
примѣрахъ мы попытаемся выяснить особенности этого новаго
типа.
Галилею мы обязаны слѣдующимъ положеніемъ физики: „Въ
безвоздушномъ пространствѣ всѣ тѣла падаютъ на землю съ оди-
наковой быстротой т. е. въ безвоздушномъ пространствѣ одно-
временно выпущенныя изъ рукъ тѣла въ своемъ паденіи все время
держатся рядомъ и одновременно же касаются земли. Галилей вы-
ставилъ свое утвержденіе противъ ученія Аристотеля, гласившаго,
въ соотвѣтствіи съ даннымъ простого наблюденія, что „тяжелыя**
тѣла скорѣе достигнутъ земли, чѣмъ „легкія". Галилей теоріи
Аристотеля противоставилъ рядъ апріорныхъ соображеній. Но для
насъ важна не эта сторона дѣла, а то, что онъ отъ голаго наблю-
денія перешелъ къ опыту..эксперименту. Человѣкъ въ своей позна-
вательной дѣятельности здѣсь активно вмѣшивается въ ходъ есте-
ственныхъ процессовъ. Онъ измѣняетъ условія наблюденія, устра-
няетъ одни, вводитъ другія, вообще всячески варьируетъ ихъ.
Эта теорема Галилея есть копія дѣйствительности—ибо она пере-
даетъ, констатируетъ результаты нашего чувственнаго наблюденія
надъ паденіемъ тѣлъ—но дѣйствительности, нами цѣлесообразно-
измѣненной и поэтому въ извѣстномъ смыслѣ созданной. Конечно,
это „созданіе** дѣйствительности совсѣмъ не то, что символическое
творчество. Но мы уже здѣсь сдѣлали шагъ ^впередъ отъ чисто
дескриптивныхъ сужденій, шагъ, за которымъ послѣдуетъ рядъ
другихъ, далеко уводящихъ насъ отъ нашихъ первоначальныхъ
истинъ-копій.
Разсмотримъ и другіе законы паденія тѣлъ, открытые Галилеемъ
(дѣло по прежнему происходитъ въ безвоздушномъ пространствѣ).
„Пройденныя падающимъ тѣломъ пространства прямо пропорціо-
нальны квадратамъ временъ": если тѣло въ первую секунду паде-
нія пройдетъ 4,9 метра, то за двѣ секунды оно опишетъ путь въ
208
четыре раза больше (4=22), за три—въ девять разъ больше (9—З2)
и т. д. Эта теорема отличается отъ первой тѣмъ, что въ форму-
лировку ея входитъ новый, крайне важный элементъ, значительно
усложняющій ее и еще больше удаляющій ее отъ характера про-
стой копіи. Я имѣю въ виду моментъ времени. Понятіе о времени
входитъ и въ предыдущую теорему, но входитъ своей болѣе эле-
ментарной и наглядной стороной. Тамъ дѣло шло объ одновременно
пущенныхъ предметахъ, одновременно же достигающихъ земли.
Теперь же вопросъ идетъ о точно вычисляемыхъ промежуткахъ
времени, и это сразу вводитъ насъ въ самое сердце трудной проб-
лемы времени. Здѣсь не мѣсто заниматься анализомъ всѣхъ свя-
занныхъ съ этой проблемой трудностей. Достаточно лишь указать,
что физическое понятіе объективнаго времени не есть копія того
Специфическаго переживанія, того субъективнаго опыта о времени,
длительности, который имѣетъ каждый изъ насъ. Это физическое
понятіе о времени—не простой ясный образъ, а скорѣе цѣлая
теорія съ различными опредѣленіями и допущеніями, дѣлающими
изъ нея довольно сложный символъ. Благодаря этому объ истинѣ,
заключающейся въ законѣ пространствъ, нельзя говорить, какъ о
копіи, безъ значительныхъ оговорокъ.
Третій законъ. „Скорость падающаго тѣла прямо пропорціо-
нальна времени*, т. е., если въ концѣ первой секунды тѣло имѣетъ
скорость въ 9,8 метровъ, то въ концѣ второй эта скорость будетъ
въ два раза больше, въ концѣ третьей — въ три раза больше, и
т. д. Здѣсь мы имѣемъ дальнѣйшее усложненіе въ видѣ понятія о
непрерывно измѣняющейся скорости движенія, т. е. скорости, варьи-
рующей отъ точки къ точкѣ, отъ момента къ моменту. Скорость
это вообще частное отъ дѣленія пройденнаго пространства на
время. Если скорость непрерывно измѣняется, то она есть пре-
дѣлъ отъ дѣленія безконечно-малаго пространства на безконечно-
малое время. Передъ нами выростаегь такимъ образомъ весь рой
проблемъ, связанныхъ съ понятіями о безконечно-малыхъ величи-
нахъ, ихъ предѣлахъ, о непрерывности. А тамъ, гдѣ приходится
оперировать съ безконечно-малыми, не можетъ быть серьезнаго
разговора о копированіи или отображеніи дѣйствительности.
Если бы я отъ этихъ теоремъ о паденіи тѣлъ перешелъ къ
14
209
обобщающему ихъ закону земного притяженія, а отъ него къ прин-
ципу всемірнаго тяготѣнія и затѣмъ къ различнымъ попыткамъ
„объясненія* великаго обобщенія Ньютона, то передъ нами выри-
совалась бы картина все прогрессирующаго обогащенія нашихъ
физическихъ положеній символическими элементами. Но съ насъ
достаточно будетъ и этихъ трехъ примѣровъ. Мы видимъ передъ
собой особый типъ сужденій, любопытнымъ образомъ соединяющихъ
въ себѣ элементы дескриптивные съ элементами символическими,
данное съ созданнымъ. И этотъ типъ обосновалъ современное
естествознаніе, оказался особенно плодотворнымъ и могучимъ. Га-
лилеева теорема объ одинаковой быстротѣ паденія тѣлъ въ безвоздуш-
номъ пространствѣ совсѣмъ не уничтожаетъ выросшаго изъ данныхъ
наблюденія утвержденія Аристотеля, что „тяжелыя" тѣла скорѣе па-
даютъ въ воздухѣ. Вѣдь въ воздухѣ тѣла все же падаютъ съ не-
одинаковой быстротой, и, если бы мы ограничивались копирова-
ніемъ дѣйствительности, то эти двѣ теоремы могли бы существо-
вать рядомъ другъ съ другомъ, одна—галилеева—для крайне рѣд-
каго случая безвоздушнаго пространства, другая—для повседнев-
наго опыта падающихъ предметовъ. Но мы отдаемъ предпочтеніе
принципу Галилея, имѣющему мѣсто въ искусственной обстановкѣ.
Почему же это? Да просто потому, что отъ него есть легкій путь
къ другимъ видамъ опыта, въ томъ числѣ и къ опыту о падающихъ
въ воздухѣ тѣлахъ. Если взять галилеевскія уравненія паденія и
ввести въ нихъ особыя поправки на сопротивленіе воздуха, ввести
въ нихъ добавочные члены, то мы подучимъ новыя уравненія,
показывающія намъ картину паденія тѣлъ различной плотности и
формы въ воздухѣ, и при томъ картину, гораздо болѣе полную,
опредѣленную и точную, чѣмъ общая и малосодержательная ис-
тина-копія, что тяжелыя тѣла падаютъ быстрѣе легкихъ. Мало
того: тѣ же уравненія, если ввести эти добавочные члены съ дру-
гими коэффиціентами, дадутъ полную картину паденія тѣлъ въ
водородѣ, еще съ иными коэффиціентами—въ азотѣ, и т. д. и т. д.
Отсюда видно, какое огромное значеніе имѣютъ галилеевы теоремы.
Между тѣмъ отъ утвержденія Аристотеля (или, что то же самое:
обычнаго наблюденія) нѣтъ такого пути ни къ опыту Галилея, ни
ко всѣмъ дрѵгимъ видамъ опыта, о которыхъ я говорилъ. Гали-
210
леева теорема несравненно цѣлесообразнѣе (даже въ узкихъ пре-
дѣлахъ проблемы падающихъ тѣлъ, не говоря о томъ, что она
явилась основой для дальнѣйшаго развитія механики и астро-
номіи), чѣмъ эмпирическое, дескриптивное обобщеніе Аристотеля.
— Но, скажутъ мнѣ, она не просто цѣлесообразна; она соот-
вѣтствуетъ дѣйствительности: достаточно, гдѣ и когда угодно, про-
извести въ опредѣленной обстановкѣ соотвѣтствующій опытъ, и
истина этой теоремы, этого закона природы, навяжется съ прину-
дительностью очевиднаго, нагляднаго факта.
— Конечно, отвѣчу я, если называть дѣйствительностью искус-
ственную обстановку опыта, то Галилеевъ законъ — помимо нѣко-
торой оговорки, о которой рѣчь будетъ ниже—просто констатируетъ
факты. Но какъ же быть съ той болѣе широкой дѣйствитель-
ностью, съ повседневнымъ опытомъ неравномѣрно падающихъ
тѣлъ?
— Надо, возразятъ мнѣ, ввести поправку на сопротивленіе
воздуха.
— Превосходно, это я и самъ замѣтилъ выше. Но вопросъ то
въ томъ, какъ смотрѣть на эту поправку. Одни — назовемъ ихъ
хотя бы „реалистами"—нѣсколько антропоморфически смотрятъ на
Дѣло. Падающее тѣло представляется имъ какъ бы подчиненнымъ
двумъ силамъ или какъ бы учитывающимъ все время два нало-
женныхъ на него закона, обязательства: съ одной стороны законъ
свободнаго паденія, приписываемый силѣ земного притяженія, а
съ другой добавочный законъ сопротивленія воздушной среды. Для
другихъ же—для „номиналистовъ"—паденіе .въ воздухѣ такой же
дѣльный и своеобразный процессъ, какъ и паденіе въ безвоздуш-
номъ пространствѣ. Но для удобствъ пониманія мы разлагаемъ его,
расчленяемъ на два самостоятельныхъ процесса. Этотъ нашъ ме-
тодологическій пріемъ расчлененія неправильно вкладывать въ
вещи и думать потомъ, будто такимъ образомъ мы отъ сложности
міра „явленій" доходимъ до элементарныхъ процессовъ, изъ ко-
торыхъ складывается подлинная „дѣйствительность". Черезъ точное
знаніе проходитъ красной нитью великій методологическій прин-
ципъ—разложеніе всѣхъ сложныхъ процессовъ на простые, элемен-
тарные процессы, равнодѣйствующими которыхъ какъ бы являются
211
первые. Обобщенный принципъ „параллелограмма силъ" домини-
руетъ надъ всѣмъ естествознаніемъ. Но вѣдь наивно думать, будто,
-если мы, согласно этому принципу, можемъ, напримѣръ,> любое
движеніе представить въ видѣ равнодѣйствующей двухъ или нѣ-
сколькихъ составляющихъ движеній, наивно думать, будто эти со-
ставляющія движенія какъ то потенціально—но въ то же время
реально—присутствуютъ въ данномъ движеніи. Это было бы своего*
рода „пресуществленіемъ" силъ и движеній. Неправильно поэтому
толковать паденіе тѣлъ въ воздухѣ буквально какъ равнодѣйствую-
щую изъ двухъ „силъ": силы притяженія и тренія воздуха. Не
слѣдуетъ подсовывать природѣ нашихъ раціонализирующихъ, каль-
куляторскихъ пріемовъ. Природа не математикъ, рѣшающій задачу
сложенія и разложенія силъ, она не взрослый человѣкъ, сопоста-
вляющій различные мотивы и намѣчающій, соотвѣтственно борьбѣ
ихъ, какую-то среднюю результирующую линію дѣйствія, она на-
ивна, какъ дитя, и дѣйствуетъ безъ рефлексіи, непосредственног
инстинктивно.
— Но, настаиваетъ на своемъ мой оппонентъ, это дитя далека
не капризно. Ни причудъ, ни прихотей оно не знаетъ, и его ин-
стинктивныя дѣйствія удивительно правильны, закономѣрны, логичны.
Взять хотя бы .тотъ же первый законъ паденія: всѣ безъ исклю-
ченія, тѣла, одновременно выпущенныя, одновременно же достигаютъ
еемли въ безвоздушномъ пространствѣ. Вѣдь говоритъ же что-ни-
будь этотъ фактъ? Вѣдь его сбросить со счетовъ нельзя? И онъ
вѣдь не наша методологическая уловка, а такой же фактъ чув-
ственнаго опыта, какъ и все другое. Правда, онъ имѣетъ мѣсто
при исключительной, нами искусственно созданной, обстановкѣ, но
развѣ микробы становятся менѣе реальными и превращаются въ
методологическую символику отъ того, что ихъ можно наблюдать
лишь при очень исключительной и искусственной обстановкѣ?...
Передъ нами, такимъ образомъ, два различныхъ взгляда на за-
коны природы. Для „реалистовъ“ они представляютъ собой отно-
шенія между фактами, столь же объективныя и реальныя, какъ и
сами эти факты. Съ точки же зрѣнія „номиналистовъ" („символи-
стовъ") они являются копіями или почти-копіями въ началѣ своего
развитія, превращаясь по мѣрѣ удаленія отъ него во все болѣе
рѣзко выраженные символы. Даже этотъ первый законъ паденія
212
пе есть уже—если формулировать его строго и точно—копія. Въ
выражающей его формулѣ надо было бы говорить не о тѣлахъ, а
о центрахъ тяжести этихъ тѣлъ, къ которымъ собственно при-
мѣнимъ законъ. А центръ тяжести—это во первыхъ математиче-
ская точка, т. е. абстракція, идеальный образъ, символъ, во вто-
рыхъ образъ, въ основѣ котораго лежатъ уже извѣстныя теорети-
ческія соображенія, а не голое воспроизведеніе дѣйствительности.
Словомъ, даже первый, повидимому, чисто дескриптивный (если
отвлечься отъ искусственности обстановки) законъ Галилея заклю-
чаетъ въ себѣ символическіе элементы. А обобщенія высшаго по-
рядка ими просто кишатъ.
Но какъ же все таки быть, спроситъ читатель, съ законами
природы? Заключать ли изъ наличности символическихъ элементовъ,
что мы вносимъ правильность и закономѣрность въ ходъ процессовъ
природы такъ, напримѣръ, какъ мы вносимъ порядокъ въ груду
книгъ, располагая ихъ и каталогизируя по отдѣламъ и именамъ
авторовъ, или же какъ мы съ помощью плана города оріентиру-
емся въ запутанной сѣти его улицъ и переулковъ? Но такое пред-
положеніе превратило бы все наше знаніе явленій природы въ
нѣчто крайне субъективное и неустойчивое. Къ тому же оно стоитъ
въ вопіющемъ противорѣчіи съ фактами, требующими отъ меня
признанія именно этихъ, а не какихъ нибудь-другихъ, произволь-
ныхъ, отношеній.—Съ другой же стороны наличность символиче-
скихъ элементовъ говоритъ о субъективномъ моментѣ выбора, про-
извола, который имѣется въ разныхъ степеняхъ въ нашихъ фор-
мулировкахъ различныхъ законовъ природы. Какъ же выбраться
изъ этого противорѣчія? Одно изъ двухъ: или природа—допустимъ
невозможное, противорѣчащее очевидности—хаосъ, и тогда всѣ
наши законы природы, все наше знаніе о ней, чисто субъектив-
ная конструкція, не имѣющая въ себѣ ничего обязательнаго; или
же эти законы существуютъ объективно, принудительно для вся-
каго, изучающаго дѣйствительность, и тогда они не имѣютъ въ
себѣ ничего произвольнаго, субъективнаго, они не символы, а ко-
піи, болѣе или менѣе совершенныя въ зависимости отъ успѣховъ
знанія. Номиналистическая точка зрѣнія дѣлаетъ изъ субъекта,
вмѣстѣ съ идеализмомъ, законодателя природы и несетъ намъ съ
213
собой всѣ трудности и запутанности идеализма. Реализмъ же съ
его концепціей законовъ—пассивныхъ воспроизведеній опытной
дѣйствительности не соотвѣтствуетъ картинѣ научной дѣйствитель-
ности, которая вся насквозь пронизана конструктивными элемен-
тами.
Но въ самомъ ли дѣлѣ у насъ только выборъ между природой-
хаосомъ и природой-космосомъ? Не представляетъ ли собой
скорѣе дѣйствительность—да простится мнѣ это варварское слово-
образованіе—хаокосмосъ? Абсолютный хаосъ, т. е. міръ, въ кото-
ромъ все есть абсолютно иное другъ по отношенію къ другу, міръ,
въ которомъ нѣтъ ничего схожаго, есть нѣчто для насъ логически
непредставимое. Понятіе сходнаго и различнаго соотносительны
другъ съ другомъ, не отдѣлимы другъ отъ друга. Міръ, въ кото-
ромъ все было бы различно, какъ и міръ, въ которомъ все было
бы сходно, такъ же непонятны для насъ, какъ міры, гдѣ все было
бы „правымъ" или все было бы „лѣвымъ". Реальный міръ, т. е,
міръ нашего представленія и пониманія, исключаетъ понятіе абсо-
лютной хаотичности. Въ немъ уже должны быть, какъ онъ намъ
данъ,, извѣстныя сходства, постоянства и, значитъ, закономѣрности.
Достаточно въ этомъ отношеніи указать хотя бы на выдвигаемый
и Джемсомъ фактъ, что вещи встрѣчаются не отдѣльными экзем-
плярами, а родами. Хаотичность нашего міра такимъ образомъ
относительная; въ немъ уже имѣются—даже для примитивнѣйшаго
опыта—элементы космоса. За эти то элементы и ухватывается че-
ловѣческая мысль, основное устремленіе которой раціонализировать
бытіе, хаокосмосъ превратить въ космосъ. По счастію въ этомъ
ей идетъ на встрѣчу сама природа. Въ основѣ всего нашего на-
учнаго знанія лежитъ слѣдующій кардинальный фактъ: бытіе ле
только заключаетъ въ себѣ постоянные, раціональные элементы,
но и поддается дальнѣйшему раціонализированы), если только
умѣло подойти къ нему. Вѣдь и Аристотель исходилъ изъ нѣкото-
раго, довольно широкаго, постоянства, формулируя свой законъ.
Но Галилей сумѣлъ подойти къ дѣйствительности такъ, что раціо-
нализировалъ несравненно, неизмѣримо болѣе обширную область
фактовъ. Правда, для этого онъ долженъ былъ ввести рядъ сим-
волическихъ элементовъ. Факты поддаются имъ и, черезъ нихъ,
214
все большей и бблыпей раціонализацій. Это превосходно, это обна-
деживаетъ васъ въ нашей работѣ. Но изъ этого нельзя сдѣлать
йикакихъ выводовъ насчетъ объективнаго (какъ это понимаютъ
„реалисты") значенія этихъ символическихъ обобщеній.
Сравненіе изъ области геометріи поможетъ намъ уяснить себѣ
Этотъ пунктъ. Пусть намъ будетъ данъ рядъ разбросанныхъ на
плоскости точекъ, напримѣръ, сто точекъ. Желая упорядочить ихъ,
мы соединяемъ ихъ различными кривыми, и вотъ оказывается, что
всѣ эти точки могутъ быть обведены одной окружностью. Это очень
цѣнный результатъ. Геометрія учитъ насъ, что черезъ всякія три
точки можно провести одну окружность. Черезъ четыре точки это
возможно ужъ не всегда, а только при выполненіи при этомъ нѣко-
торыхъ условій. Для пяти точекъ потребуется еще болѣе сложная’
совокупность условій, и т. д. и т. д. Если же дѣло идетъ о ста
раскиданныхъ точкахъ, то сумма условій станетъ настолько вели*
кой, что мы ужъ непремѣнно увидимъ въ этомъ нѣкоторую объек-
тивную, присущую данной группѣ точекъ, закономѣрность: онѣ, ска-
жемъ мы тогда, дѣйствительно лежать на окружности; проходя-
щая черезъ нихъ окружность—это и есть связывающій ихъ реаль-
ный законъ, и т. п. Но такое заключеніе, при всей его видимой
правдоподобности, было бы поспѣшнымъ. Та же геометрія учитъ,
что черезъ сто точекъ можно провести и другія кривыя, и даже
въ неограниченномъ количествѣ. Эти кривыя несравненно сложнѣе
окружности; изучать ихъ намъ безконечно труднѣе, — но все это
чисто субъективныя соображенія. Объективно же эти сложныя кри-
выя вполнѣ равноправны съ окружностью, представляютъ такія же
возможности, что и она. Если мы остановились на окружности, то
потому только, что эта фигура очень знакома, привычна намъ, а
тѣми запутанными кривыми мы даже не имѣли случая заниматься.
Пойдемъ теперь дальше: допустимъ, что на начерченной нами
окружности открылись бы впослѣдствіи сто, двѣсти или болѣе точекъ,
принадлежащихъ къ тому же семейству, что и первыя сто точекъ,
но до тѣхъ поръ неизвѣстныхъ намъ. Это открытіе, конечно, въ
высокой степени укрѣпило бы нашу вѣру въ то, что окружность
и есть въ данномъ случаѣ объективный законъ изучаемыхъ точекъ,
но и оно не могло бы дать намъ полной дозтовѣрностИг Вѣдь и
215
черезъ двѣсти (или триста, и т. д.) точекъ можно провести другія
кривыя, вполнѣ равноправныя съ нашей окружностью. Словомъ,
какое огромное число точекъ мы бы ни брали, мы съ помощью
этого процесса интерполяціи никогда не можемъ достигнуть увѣ-
ренности, что захватили, такъ сказать, на мѣстѣ самъ объективный
законъ существованія данныхъ точекъ: мы имѣемъ всегда дѣло
лишь съ возможностями, съ равноправными объективно, но равно-
цѣнными субъективно (въ виду трудности изученія и пр.) гипоте-
зами. Только если бы мы имѣли передъ собой безконечное мно-
жество точекъ, образующихъ собой дугу, мы могли бы съ увѣрен-
ностью говорить объ окружности. Но имѣть вмѣсто массы разбро-
санныхъ точекъ непрерывную линію это значитъ имѣть уже самое
окружность.
Такую же работу интерполяціи мы собственно и производимъ
съ нашими символическими обобщеніями. Грубыя, приблизитель-
ныя постоянства, даваемыя намъ обычнымъ наблюденіемъ, мы по-
мощью умѣлаго подбора символическихъ элементовъ превращаемъ
въ строгія и точныя постоянства научныхъ законовъ, забирающихъ
горазо глубже и захватывающихъ несравненно шире. Намъ удается
составлять такія обобщенія, съ помощью которыхъ мы не только
обводимъ извѣстные намъ факты, но и предвидимъ новыя много-
численныя явленія, подчиняющіяся этимъ обобщеніямъ. Подобныя
предвидѣнія цѣнятся не только въ виду ихъ полезной роли; обык-
новенно въ нихъ видятъ признакъ того, что мы напали на вѣр-
ный слѣдъ, открыли секретъ природы, подстерегли управляющій
ею объективный законъ. Но это самообманъ. Временное и, значитъ,
служебное, условное значеніе этихъ обобщеній показываетъ намъ
вся исторія науки. На извѣстной ступени развитія эти дававшія
предвидѣніе теоріи перестаютъ предвидѣть; онѣ часто даже не ви-
дятъ того, что дѣлается вокругъ нихъ, становясь такимъ образомъ
тормазомъ для дальнѣйшаго поступательнаго движенія знанія.
Наша научная мысль — какъ и въ примѣрѣ съ окружностью—
при своихъ интерполяціяхъ конкретной дѣйствительности съ по-
мощью законовъ движется по линіи наименьшаго сопротивленія,
оперируя съ привычными, легко доступными обработкѣ, образами.
Въ дѣйствительности же наряду съ имѣющимися въ любой моментъ
216
законами возможенъ и рядъ другихъ, съ тѣмъ же успѣхомъ коор-
динирующихъ извѣстные факты х). Говоря о возможности этого, я
не думаю однако сказать, будто мы, исторически сроднившіеся ст
опредѣленнымъ типомъ образовъ, можемъ легко додуматься до дру-
гихъ и оперировать ими. Я говорю о логической, абстрактной воз-
можности. Эмпирически, конкретно, исторически, наши пути мыш-
ленія—а значитъ и системы символовъ, къ которымъ мы прибѣ-
гаемъ — детерминированы, но, разсуждая абстрактно и логически,
здѣсь имѣется такая же индетерминированность, какъ и въ воп.
росѣ о кривой, проходящей черезъ данный рядъ точекъ. Только
если бы вмѣсто отдѣльныхъ разрозненныхъ, хотя и весьма много-
численныхъ, фактовъ нашему познанію былъ бы данъ непрерыв-
ный цѣльный кусокъ дѣйствительности, мы могли бы говорить объ
объективномъ законѣ ея. Непрерывный же кусокъ дѣйствитель-
ности—это безконечный рядъ сближенныхъ между собой фактовъ,
и человѣческой мыслью можетъ быть осуществленъ липъ въ без-
конечное время. Иначе говоря—это предѣльное понятіе. За объек-
тивный законъ мы можемъ признать только такую предѣльную
символическую систему. Наши же временныя символическія кон-
струкціи не могутъ претендовать на эту объективность. Разумѣется,
онѣ и не субъективны въ томъ смыслѣ, что это наши вполнѣ про-
извольныя концепціи и что мы предписываемъ законы природѣ.
Онѣ двойныя существа, причастныя временному и вѣчному, времен-
ныя въ своемъ законченномъ видѣ, вѣчныя въ своей тенденціи.
Онѣ — субъективно-объективны. Въ основѣ ихъ лежитъ фактъ
частичной раціональности бытія и тотъ другой фактъ, что бытіе
Въ одномъ частномъ-но чрезвычайно важномъ—случаѣ мы можемъ
уже не ограничиваться общими разсужденіями, такъ какъ имѣемъ строгое
математическое обоснованіе индетерминированности нашихъ теорій. Я имѣю
въ виду механическое объясненіе явленій. Въ предисловіи къ своимъ лек*
ціямъ по электричеству и оптикѣ Пуанкарэ доказываетъ слѣдующую
теорему:
„Если к а к ое-нибудь явленіе допускаетъ одно полное
механическое объясненіе, то оно допуститъ безчислен-
ное множество иныхъ механическихъ объясненій, кото-
рыя да д,утъ о динаков о хорошую интерпретацію всѣхъ
раскрываемыхъ опытомъ, о со бенностей“. („Еіесіпсііё еі
орііцпе. Ье$оп8 ргоіеззбез решіапі 1е зесопб зетезіге 1588—89“, с. XIV1).
доступно и дальнѣйшей раціонализаціи. Этотъ второй фактъ мы
обобщаемъ до размѣровъ всеобъемлющаго постулата: бытіе можно
раціонализировать неопредѣленно далеко, если только умѣло подойти
къ нему и имѣть для этого достаточно времени. Постулатъ полной
аціонализируемости, принципъ космификаціи бытія мы собственно
и имѣемъ въ виду, говоря объ объективныхъ, дѣйствительныхъ и
пр. законахъ. Мы антедатируемъ этотъ постулатъ, хронологически
послѣднее дѣлаемъ онтологически первымъ, превращая такимъ
образомъ символическія истины точнаго знанія въ болѣе или
менѣе совершенныя копіи извѣчной Истины.
Между дескриптивными и символическими сужденіями мы нашли
промежуточный типъ,—назовемъ ихъ хотя бы энспликатгівными
сужденіями. На одномъ концѣ своемъ они почти сливаются съ дескрип-
тивными сужденіями-копіями, переходя на другомъ концѣ (въ видѣ
такихъ наукъ, какъ раціональная механика и пр.) незамѣтно въ
г чисто символическія системы. Истинность этихъ сужденій — если
і взять наиболѣе характерныя и типическія изъ нихъ—заключается
\ не въ томъ, что они воспроизводятъ и копируютъ дѣйствитель-
'.-Н5сть, а въ томъ, что они помогаютъ оріентироваться въ ней. Но,
собственно говоря, ихъ никогда нельзя брать въ одиночку, изо-
лированно. Каждое изъ экспликативныхъ сужденій - это только
звено въ цѣлой цѣпи такихъ сужденій, образующихъ систему, ко-
ординирующую извѣстную сторону чувственной дѣйствительности.
Какъ часть подобной системы, каждое сужденіе подчиняется чисто
формальному критерію связности, непротиворѣчивости; оно должно
гармонировать со всей совокупностью другихъ сужденій своей си-
стемы. Но наряду съ этимъ имѣется и матеріальный критерій, со-
гласно которому всякое такое сужденіе постольку истинно, по-
скольку истинна—т. е. удовлетворительно справляется съ фактами
—вся система. Всякая экспликативная система, въ отличіе отъ
чисто символическихъ построеній, не есть нѣчто замкнутое въ
себѣ, самодовлѣющее. Она похожа скорѣе на арку, двумя могу-
чими устоями опирающуюся на твердую почву эмпирической дѣй-
ствительности. Экспликативная система исходитъ изъ ряда де-
скриптивныхъ (или почти дескриптивныхъ) сужденій; преобразо-
218
вывая ихъ, она получаетъ рядъ связныхъ и вытекающихъ другъ
изъ друга положеній, которыя должны объяснять, предвидѣть, т. е.
приводить на другомъ концѣ къ новымъ дескриптивнымъ сужде-
ніямъ, подлежащимъ контролю фактовъ. Поскольку она выдержи-
ваетъ этотъ контроль, поскольку крѣпки подъ ней эти два поста-
мента изъ дескриптивныхъ сужденій, постольку прочна—и, зна-
читъ, истинна—вся экспликативная система.
Что касается фактовъ, контроль которыхъ въ конечномъ счетѣ
подтверждаетъ, или нѣтъ, экспликативную систему, то это не
только міръ данной наблюденію дѣйствительности, но и міръ со-
зданной нами для опыта искусственной обстановки. Галилеевъ
случай безвоздушнаго пространства это еще простой и элемен-
тарный примѣръ такой „искусственной* дѣйствительности. Міръ
лабораторіи—это нѣчто крайне своеобразное, часто почти не встрѣ-
чающееся въ натуральной дѣйствительности. Солнечный свѣтъ пе-
рехватываютъ въ шелъ и пропускаютъ черезъ хрусталь, а не раз-
сматриваютъ на дневномъ просторѣ; для изученія звука прибѣ-
гаютъ къ пластинкамъ, камертонамъ, .струнамъ, вмѣсто того, чтобъ
брать его въ его естественномъ видѣ различныхъ шумовъ при-
роды; по отклоненіи стрѣлки особаго прибора измѣряютъ напря-
женіе наиболѣе универсальной, какъ теперь полагаютъ, силы-
электричества, и пр. Только черезъ посредство этого искусствен-
наго мірка лабораторіи наука надѣется теперь подойти къ раціо-
нальному аспекту дѣйствительности. Въ искусственномъ, исключи-
тельномъ и съ виду ничтожномъ ищетъ она ключа къ естествен-
ному, повседневному, грандіозному *). Дескриптивныя сужденія,
*) Художественныя натуры не могутъ примириться съ этимъ, тре-
буемымъ наукой, косвеннымъ и. такъ сказать, воровскимъ подходомъ къ
природѣ. Борьба Гёте противъ ньютонова ученія о цвѣтахъ была такимъ
протестомъ художника. Въ природѣ, думалъ Гёте, нѣтъ такихъ тайнъ,
которыхъ бы она не раскрыла прямо передъ внимательнымъ наблюда-
телемъ, а
„ѵгаз зіѳ йеіпет Сг^ізѣ пісЫ; оіТепЬатеп та^у
Баб сіи іііг тсЫ аЪ тіі НеЪеІ ипй тій 8сЬгаиЬеп“
(а то, чего она не можетъ открыть твоемх духу, ты у нея не выр-
вешь рычагами и винтами). Отсюда насмѣшки Гёте надъ призмами,
219
изъ которыхъ исходятъ и къ которымъ приходятъ экспликатив-
яыя системы, копируютъ обыкновенно факты и процессы этого
искусственнаго лабораторнаго міра. Что же касается явленій въ
ихъ естественномъ видѣ, то они—по общему принципу параллело-
грамма—разсматриваются, какъ равнодѣйствующія нѣсколькихъ
„искусственныхъ“ процессовъ (паденіе въ воздухѣ, какъ равно-
дѣйствующая „силы" тяжести и „силы" тренія, и т. д.).
Не помню какой философъ сказалъ, что Божество, обладая
безконечнымъ разумомъ, должно мыслить не дискурсивно, подобно
намъ, не отвлеченно, а конкретно, единичными фактами. Оно мы-
слитъ исключительно собственными именами, а не нарицатель-
ными. Съ этой точки зрѣнія міръ для Божества долженъ пред-
ставляться въ видѣ необъятной системы сингулярныхъ дескрип-
тивныхъ сужденій. Но съ другой стороны мыслители всегда
утверждали, что для безконечнаго разума бытіе должно предста-
виться въ видѣ стройной логической системы, въ видѣ одного ко-
лоссальнаго силлогизма. Такъ Лапласъ, подъ вліяніемъ грандіоз-
ныхъ успѣховъ математической физики въ XVIII в., нарисовалъ
образъ математика безконечнаго могущества, который въ одной
необъятной формулѣ могъ бы охватить все прошлое, настоящее и
будущее вселенной. Съ этой точки зрѣнія міръ для Божества раз-
вертывается, какъ нѣкоторая единая связная система символиче-
скаго типа. Божество такимъ образомъ могло бы одновременно
взглянуть на любое явленіе въ мірѣ съ двухъ противоположныхъ
точекъ зрѣнія: съ одной стороны каждый фактъ былъ бы для него
чѣмъ-то своеобразнымъ, уникумомъ, индивидуальностью, отдѣлен-
ной отъ всѣхъ прочихъ фактовъ незаполнимой пропастью, а съ
другой онъ занималъ бы свое опредѣленное мѣсто, какъ нѣкоторый
выводъ, какъ нѣкоторая теорема, въ томъ безконечномъ раціо-
нальномъ рядѣ сужденій, изъ которыхъ складывается вселенная.
Человѣкъ не божество. Силы его ограниченны экстенсивно, и
онъ не можетъ дескриптивной сѣтью охватить все бытіе, У него
не хватаетъ для этого собственныхъ именъ, и еще Адамъ далъ
узкими щелями и пр. пріемами опытовъ Ньютона (см. НеІтЬоІіг, „Рор.-
’тсіззепэЛі. Ѵогіг'аде*, докладъ о естественно-научныхъ работахъ Гёте).
220
всѣмъ тварямъ и всему сущему нарицательныя имена. Съ другой
стороны силы его ограничены и интенсивно, и онъ не въ состоя-
ніи изобразить въ видѣ одной раціональной системы совокупность
даннаго. Выводъ изъ этой двойной ограниченности даютъ ему экс-
пликативныя сужденія, складывающіяся въ системы раціональнаго
символическаго типа съ эмпирическимъ, дескриптивнымъ бази-
сомъ.
5.
Прагматисты являются защитниками „инструментальной" теоріи
истины, видя въ ней средство классификаціи и оріентировки. Они
выдвигаютъ моментъ произвола и выбора въ нашихъ научныхъ
теоріяхъ, подчеркиваютъ вмѣстѣ съ современной философіей есте-
ствознанія, что наши такъ называемыя аксіомы суть собственно
постулаты; словомъ они развиваютъ теорію „дѣланія" истины. Ноч
правильная по существу и цѣнная мысль переплетается у нихъ
съ грубыми ошибками, искажающими здоровое ядро ученія и порож.
даюшпми тѣ многочисленныя не доразумѣнія, изъ которыхъ прагма-
тисты никакъ ве могутъ высвободить своей точки зрѣнія.
Предыдущій анализъ показываетъ, что „инструментальность4
является , характерной чертой экспликативныхъ истинъ. Между тѣмъ
прагматисты, не выдѣляя различныхъ типовъ сужденій, приписы-
ваютъ всѣмъ безъ разбора свойства экспликативныхъ. «Интеллек-
туалисты», конечно, правы, когда, имѣя въ виду дескриптивныя
сужденія, говорятъ объ истинахъ-копіяхъ и утверждаютъ, что
моментъ провѣрки (на которомъ такъ настаиваетъ Джемсъ) важенъ-
здѣсь только для психологической стороны процесса знанія, а не
для логической1). Значеніе сужденій «Цезарь существовалъ», «Це-
зарь умеръ 15 марта 44 г. до Р. X.» совсѣмъ не въ томъ, что
оно полезно для меня, что оно „ведетъ меня къ дѣйствительности
или по сосѣдству съ ней",’ что благодаря ему я завязываю полез.
ныя связи съ реальностью, что оно удобно для моего мышленія
и т. д. Всѣмъ этимъ характеристикамъ, примѣнимымъ къ сужде-
і) Я здѣсь не касаюсь противоположной ошибки интеллектуалистовъ,
распространяющихъ свойства дескриптивныхъ сужденій на всѣ остальные
виды ихъ.
221
ніямъ экспликативнаго типа, здѣсь ровно нечего дѣлать. Школь-
никъ, сдающій экзаменъ по исторіи, могъ бы намъ разсказать не
мало поучительнаго по поводу „удобствъ“ этого истиннаго сужде-
нія. Но и всѣ мы—не исключая и самыхъ ученыхъ ^историковъ—
отлично себя чувствовали бы, если бы Цезарь на самомъ дѣлѣ
умеръ не въ 44 году до Р. X., а хотя бы въ сотомъ, да и если бы
Цезаря вообще не было. Но существованіе Цезаря и опредѣленный
годъ смерти его—это фактъ неустранимый. Намъ остается только
отмѣтить его, зарегистрировать—и тогда этотъ фактъ становится
истиной.
Многочисленнымъ критикамъ прагматизма (игнорировавшимъ-
однако, чаще всего то вѣрное, что есть въ прагматической концеп,
ціи истины) не трудно было нанести ему здѣсь сильные удары.
Дѣло такъ ясно, что самъ Джемсъ долженъ былъ отказаться отъ
своей первоначальной позиціи. Спасаетъ онъ ее формально, только
вводя какое-то ненужное терминологическое различіе. Онъ предла-
гаетъ отличать истинное въ практическомъ, сокращенномъ смыслѣ
(ігиіЬ), отъ истины полной, законченной (ігиіЬ-йіІІпезз). Го-
лый фактъ, что Цезарь существовалъ, взятый самъ по себѣ, безъ
всякаго отношенія къ тѣмъ безчисленнымъ промежуточнымъ чле-
намъ, которые отдѣляютъ существованіе Цезаря отъ моего сужденія
о немъ, —это лишь объективное прелиминарное условіе познава-
тельнаго отношенія. «Это понятіе о нѣкоей имманентной или при-
сущей истинѣ, т. е. объ истинѣ, имѣющей лишь часть элементовъ»
составляющихъ ее при полномъ и реализованномъ фактически ея
опредѣленіи—оно, разумѣется, необходимо для практической жизни».
Отъ этой истины надо отличать полноистинность, какъ понятіе
болѣе полное, конкретное и богатое содержаніемъ. Оно включаетъ
въ собѣ понятіе истины и одно лишь адекватно опредѣляетъ со-
вершенное знаніе. Прагматисты въ этомъ случаѣ являются сторон-
никами полноистинности противъ истины, защищаемой интеллек-
туалистами. (см. статейку „Тгиііі* ѵегзиз „ТгиШаІІпезз* въ
Доигпаі оГ РЫІ08. за 1908 г., с. 181).
Ясно, что за этой «полноистинностью» чувствуется полное—и
не нужное по существу дѣла, ибо за одно съ дескриптивными
Джемсъ прихватилъ уже и другіе виды сужденій—отступленіе.
222
Полноистинность, т. е. разсматриваніе сужденія еиЬ зресіе аеіег-
піѣаііз, въ связи со всѣми другими сужденіями, къ которымъ оно
только можетъ имѣть или быть поставлено въ отношеніе—это вовсе
не нѣчто противоположное простой истинѣ, и никто изъ < интел-
лектуалистовъ», вѣроятно, не станетъ думать, будто достаточно
признать за истинное сужденіе «Цезарь существовалъ», чтобъ этимъ
исчерпать всѣ возможныя познавательныя отношенія къ Цезарю и
его существованію. «Цезарь существовалъ»—это одна истина, «Це-
зарь написалъ записки о галльской войнѣ, списокъ съ которыхъ
дошелъ до насъ»—другая истина, «о Цезарѣ говорится въ дошед-
шемъ до насъ сочиненіи такого-то римскаго историка»—третья
истина, и т. д.: называть совокупность подобныхъ истинъ полно-
истинностью и отожествлять затѣмъ дѣло прагматизма съ этимъ
новымъ и ненужнымъ терминомъ—врядъ ли такая защита можетъ
много способствовать уясненію новаго ученія.
Иначе обстоитъ дѣло съ экспликативными сужденіями. Они
дѣйствительно „инструментальный. Но въ какихъ неопредѣленныхъ
и расплывчатыхъ выраженіяхъ характеризуется Джемсомъ эта ин-
струментальная, служебная роль! Объ истинѣ все время говорится,
какъ о „пріятномъ„удобномъ", „полезномъ" вожденіи, отъ одной
части опыта къ другой; мы узнаемъ, что она ведетъ насъ къ дѣй-
ствительности или въ „ окрестности “ (!) ея, и т. д. Эта расплыв-
чивость и неопредѣленность имѣетъ однако довольно опредѣленные
результаты. Въ одной своей старой статьѣ Джемсъ сравниваетъ
работу новаторовъ-ученыхъ, которымъ приходится преодолѣвать
какія-нибудь сопротивленія, съ пріемомъ ломовика, который, „встрѣ-
тивъ на дорогѣ большой камень, дѣлаетъ вокругъ него горку изъ
грязи и такимъ образомъ провозитъ черезъ него свой возъ, не
опрокинувъ послѣдняго" (см. „Зависимость вѣры отъ воли" въ
переводѣ Церетели, 368). Такими мягкими комками грязи, облѣп-
ляющими огромный камень научнаго знанія и облегчающими про-
ходъ фидеистскаго воза, являются всѣ эти гладкія, лишенныя ост-
рыхъ угловъ, опредѣленія истины.
Но и независимо отъ этой стилистической—хотя и важной въ
вопросахъ философіи—стороны дѣла, сама инструментальная теорія
истины является въ рукахъ прагматистовъ хорошимъ инструмен-
223
томъ для ихъ религіозныхъ комбинацій. Здѣсь англо-американскій
прагматизмъ протягиваетъ руку французскимъ модернистамъ, сто-
ронникамъ философіи дѣйствія, увидѣвшимъ въ символическомъ
характерѣ научной мысли мостикъ, соединяющій ее съ религіозной
спекуляціей. Какъ прагматическая концепція, такъ и философія
дѣйствія, принадлежатъ къ типу тѣхъ философскихъ системъ, ко-
торыя Сеайль назвалъ „философіями свободы" *). Въ наукѣ имѣетъ
мѣсто выборъ фактовъ и точекъ зрѣнія; основныя понятія ея въ
значительной мѣрѣ условны и произвольны. Въ этомъ и прагма-
тисты и защитники философіи дѣйствія увидѣли доказательство-
того, что принципъ детерминизма взорванъ въ самомъ источникѣ
его—въ наукѣ. Мы свободны .выбрать, тѣ или иные постулаты, тѣ
или иныя дефиниціи, тѣ или иные исходные пункты—и въ зави-
симости отъ этого измѣняется вся научная картина міра. Она за-
виситъ отъ насъ, отъ нашего произвола—значитъ и всѣ связанныя
. съ ней постоянства, закономѣрности, детерминированности, наше
дѣло, дѣло нашей свободы 2). Но, говоритъ Шиллеръ, разъ фило-
софія находитъ необходимость признать гдѣ-нибудь наличность
выбора и отбора, то. она должна высказаться за конечную
реальность этого выбора и вступить въ борьбу съ теор'ей, объяв-
ляющей его въ конечномъ счетѣ иллюзорнымъ" (См. очеркъ о-
свободѣ воли въ „Зішііеб", с. 392). Такимъ образомъ, признаніе
условнаго характера нашихъ научныхъ построеній означаетъ для
Шиллера и его единомышленниковъ отверженіе детерминизма іг
допущеніе индетерминированности, свободы человѣческой воли. Но*
„если человѣческая, свобода дѣйствительна, то міръ дѣйстви-
тельно индетермингірованъ* (іЪ. 411): мы должны признать воз-
х) Философіи свободы, за послѣднія десятилѣтія, это почти спеці-
альность французской мысли, своего рода атіісіез сіе Рагіз. Имена Рену-
вье, Бутру и Бергсона указываютъ на три основныхъ этапа въ развитіи
этого цикла идей. Бергсонъ, первоклассный мыслитель и стилистъ, выра"
батываѳтъ изъ нихъ цѣльное и крупное міровоззрѣніе.
2) См. разсужденія талантливѣйшаго бергсоні.анца и модерниста, Ле
Руа, о „новой критикѣ", направленной, по его словамъ, главнымъ обра.-
зомъ противъ идеи необходимаго закона (Неѵ. <іе МеЬарѣ. за 1901 г.г
„Ил розіііѵізте поиѵеап", с 418 и сл.).
224
можнымъ, что „міръ и въ настоящее время, и въ прошломъ былъ
таковъ, чтобъ содержать въ себѣ нѣкоторую индетерминированность,
которой мы не открыли только потому, что, желая получить легко
вычислимую вселенную, закрыли глаза на это“ (іЬ. 41?).
Но прагматисты идутъ еще дальше въ подчеркиваніи значенія
момента выбора. Онъ затрагиваетъ ужъ не только наши теоріи о
дѣйствительности, но и самое эту дѣйствительность, понимаемую
какъ конкретный міръ наблюденія, какъ міръ здраваго смысла,
„Возьмемъ, напримѣръ, наши ощущенія, говоритъ Джемсъ. Тотъ
фактъ, что они имѣются, лежитъ, разумѣется, внѣ нашего кон-
троля. Но отъ нашихъ личныхъ интересовъ зависитъ, на какія
изъ нихъ мы обращаемъ вниманіе, какія мы замѣчаемъ и на какія
мы напираемъ въ своихъ заключеніяхъ*4 (150). „Налгічноспіь дѣй-
ствительности принадлежитъ ей; не содержаніе ея зависитъ отъ
выбора, а выборъ зависитъ отъ (іЬ). Джемсъ, такимъ обра-
зомъ, признаетъ нѣкоторую независимую отъ насъ реальность, пред-
ставляющуюся намъ въ томъ и иномъ видѣ въ зависимости отъ
нашихъ потребностей г)- Признаетъ ее, разумѣется, и Шиллеръ,
кому же охота прямо зачислять себя въ солипсисты! Но въ резуль
татѣ его анализа реальность подъ конецъ почти совсѣмъ улетучи-
вается. Первичные факты (и первичныя истины) разсматриваются
имъ, какъ логическіе предѣлы, къ которымъ устремляется наше
познаніе. Первичная реальность это „чистая потенціальность-
голая ьхт] (безформенная матерія) того, что должно развиться въ
9 Позиція Джемса въ этомъ кардинальномъ вопросѣ о независимой
отъ насъ дѣйствительности доволыо неясна. Въ различныхъ мѣстахъ
„Прагматизма*, въ довольно многочисленныхъ разъяснительныхъ ста-
тьяхъ, въ разосланномъ имъ интересующимся прагматизмомъ циркулярѣ
встрѣчаются самыя разнообразныя, подчасъ противорѣчивыя, опредѣленія
дѣйствительности (см. объ этомъ любопытныя пренія въ французскомъ
философскомъ обществѣ и .предлагавшіяся здѣсь различныя толкованія
теоріи Джемса). Но въ цѣломъ можно принять вмѣстѣ съ •'рметронгомъ,
авторомъ доклада объ „Эволюціи прагматизма" на гейдельбергскомъ кон-
грессѣ (см. „ «Гонги. оі‘ Рііііоз.*, ноябрь 1908 г.), что Джемсъ въ своемъ по-
ниманіи прагматизма больше подчеркиваетъ отношенія между знаніемъ
и „реальностью*. Шиллеръ же напираетъ на соціальномъ моментѣ
познанія.
15
225
истинную реальность“ („бішііез**, 433). Гуманизмъ долж»ъ, по-
видимому, признать „образованіе Реальнаго изъ вполнѣ неопредѣ-
леннаго Хаоса, о которомъ ничего нельзя сказать, кромѣ того, что
онъ былъ способенъ къ развитію тѣхъ опредѣленій, которыя спъ
развилъ подъ вліяніемъ произведенныхъ надъ нимъ операцій*4 (434).
Однако Хаосъ—это не объясненіе, поправляется на слѣдую-
щей страницѣ Шиллеръ и указываетъ, что вопросъ о первичной
реальности, о началѣ реальности—это вообще проблема, превы-
шающая силы философіи. Но, утѣшаетъ онъ насъ, вопросъ о ко-
нечной реальности — подобно самому прагматизму, какъ мы это
знаемъ—глядитъ впередъ, а не назадъ. „Мы поэтому можемъ
вообразить себѣ, что получимъ отвѣтъ на вопросъ о началѣ міро-
вого процесса только въ концѣ его. И ничего удивительнаго не
будетъ, если за это время мы станемъ столь мудрыми и удовле-
творенными, что намъ ужъ не нужно будетъ поднять этого
вопроса** (436). Рѣшеніе это не лишено британскаго юмора.
Но фактически вопросъ о независимой отъ насъ дѣйствительности
снятъ такимъ образомъ съ очереди. За отсутствіемъ ограничиваю-
щей насъ реальности „дѣланіе истины** превращается въ „дѣланіе
дѣйствительности**. Впрочемъ, оговаривается Шиллеръ, мы ея не
дѣлаемъ изъ ничего, мы не „творцы" и силы наши ограничены.
Но мы вѣдь только начали примѣнять ихъ, мы не знаемъ пхъ
полныхъ размѣровъ и размѣровъ возможнаго для насъ во вселен-
ной сотрудничества. Вѣдь ясно, продолжаетъ онъ, что мы не
единственные дѣятели (а^піз) въ природѣ — и въ этомъ кроется
объясненіе тѣхъ аспектовъ міра, образованіе которыхъ мы не мо-
жемъ приписать себѣ. Почему не представить себѣ, что всѣ эти
черты окружающаго міра не возникли такимъ же образомъ, какимъ
мы сами создаемъ реальность? Такъ, напримѣръ, мы можемъ раз-
сматривать всѣ „законы природы"—поскольку они дѣйствительно
объективны, а не представляютъ собой простыхъ условныхъ формъ
вычисленія—какъ „привычки вещей, а эти привычки, какъ формы
поведенія, ставшія благодаря постоянному дѣйствію опредѣленными
и болѣе или менѣе устойчивыми, но все еще способныя къ даль-
нѣйшимъ измѣненіямъ ((Іеіегтіпаѣіопз) подъ вліяніемъ соотвѣт-
ствующихъ дѣйствій** (іЬ. 447). Возможно далѣе, что среди этихъ
226
дѣятельныхъ силъ, которыхъ мы еще не нашли, такъ какъ по
устремляли на это, какъ слѣдуетъ, своего взора, найдется существо
(или даже не одно существо), настолько болѣе могущественное,
чѣмъ мы, и играющее такую роль въ судьбахъ міра, что мы
будемъ имѣть основаніе называть его творцомъ.
Итакъ отъ инструментальной теоріи истины мы перешли къ
уничтоженію принципа детерминизма и провозглашенію свободнаго
дѣланія нами истины; отъ дѣланія истины—къ дѣланію реальности,
исчезающей поэтому, какъ нѣчто независимое отъ насъ и само-
стоятельное. Здѣсь, повидимому, ждетъ насъ провалъ и погруженіе
въ бездну солипсизма. Но занавѣсъ тутъ во время падаетъ. Пе-
ремѣна декорацій—и за ней феерическое превращеніе: убитая только
что передъ тѣмъ реальность оживаетъ, весь міръ оказывается на-
селеннымъ безчисленнымъ множествомъ индивидуальностей различ-
ныхъ степеней могущества и силы, представляя собой безконеч-
ную градацію существъ, на верху которой стоятъ одинъ иди мно-
жество „творцовъ". Отъ наисовременной инструментальной теоріи
истины къ почти первобытному антропоморфизму („Мы можемъ го-
ворить, сколько угодно, о логикѣ, необходимости, категоріяхъ, аб-
солютномъ и обо всемъ, что только имѣется въ складахъ фило-
софіи,—но единственное реальное основаніе, которое я могу приду-
мать, почему вообще что-нибудь происходитъ, это то, что кто-ѵм
желаетъ, чтобъ оно появилось*—разсуждаетъ Джемсъ)—таковъ
путь, продѣлываемый прагматизмомъ.
Но инструментальная теорія истины въ этомъ не виновата. Изъ
абстрактнаго индетерминизма („контингентности") законовъ при-
роды разсматриваемыхъ, какъ удобныя символическія обобщенія
и формулы, отнюдь не слѣдуетъ конкретный индетерминизмъ са-
михъ наблюдаемыхъ процессовъ. Мы, конечно, въ состояніи, на
основаніи данныхъ фактовъ придумать различныя объясняющія ихъ
теоріи, мы можемъ, возвести на основѣ данныхъ дескриптивныхъ
сужденій разныя экспликативныя системы. Но свобода логическаго
выбора основныхъ моментовъ нашихъ теорій не мѣняетъ факта
нашей двоякой связанности: во-первыхъ, экспликативныя сужденія
извѣстной системы не должны противорѣчитъ другъ другу; во-вто-
рыхъ они должны согласоваться съ поддерживающими все зданіе
227
дескриптивными истинами; 'Правда и въ кругѣ этихъ послѣднихъ,
въ области экспериментальнаго, мы не довольствуемся данными
явленіями, но создаемъ свои искусственныя явленія1). Вращая
дискъ, раздѣленный на разноцвѣтные секторы, я получаю итоговое
ощущеніе бѣлаго (сѣраго) цвѣта. Я „создалъ" явленіе образованія
бѣлаго цвѣта изъ его составныхъ цвѣтовъ. Но это „созданіе" де-
терминировано, закономѣрно, ибо оно повсюду и всегда—сеіегіз
рагіЬиз—протекаетъ однообразно. И, пользуясь сдѣланнымъ уже
выше сравненіемъ, мы здѣсь создаемъ оптическое явленіе такъ же
мало, какъ создаемъ микроскопомъ бактерій или телескопомъ звѣзды
шестой и далѣе величинъ. Другое дѣло, если я, напримѣръ, бѣ-
лый цвѣтъ выбираю знакомъ перемирія или символомъ траура—
это нѣчто вполнѣ условное, это „искусственное" образованіе, „при-
бавленіе" къ' дѣйствительности, какъ выражается Джемсъ. Словомъ,
если крайность отожествляетъ экспликативныя сужденія съ дескрип-
тивными, какъ это дѣлаютъ сторонники концепціи истины-копіпу
то неменьшая крайность отожествлять ихъ съ символическими
сужденіями. Логическій индетерминизмъ нашихъ теорій такъ жег
мало, затрагиваетъ фактическій детерминизмъ процессовъ природыг
какъ—пользуясь примѣромъ Джемса—затрагиваетъ существованіе
Большой Медвѣдицы то, что ее называютъ и Медвѣдицей, и Ко-
і) „Вотъ, напримѣръ, опытъ по оптикѣ. Чѣмъ онъ заканчивается? Ка-
кова бы ни была внушившая его теорія, онъ приводитъ, повидимому, къ
непосредственному, грубому (Ъгпіе) констатированію навязывающагося
намъ результата съ помощью чувствъ: здѣсь или тамъ появляется свѣ-
товое пятно, оно голубое или красное, оно движется или остается непод-
вижнымъ, оно происходитъ или не происходитъ. Да, безъ сомнѣнія. Но
вѣдь важно не то, что появилось это пятно, что произошла та или иная
игра цвѣтовъ. Важно то, что это происходитъ при извѣстныхъ точныхъ
обстоятельствахъ, что все это отвѣчаетъ на заданный вопросъ, что все
это, однимъ словомъ, означаетъ что-нибудь. Прежде, чѣмъ усѣсться передъ
аппаратомъ и пассивно записывать показанія природы, надо было задать
ей вопросъ; надо было сдѣлать опытъ, подготовить его: вч все это
вмѣшивалось теоретическая дѣятельность мысли. Природа, какъ мы знаемъ,
отвѣчаетъ лишь тѣмъ, кто умѣетъ ее спрашивать; и вопросъ не отдѣлимъ
отъ отвѣта, который онъ обусловливаетъ и опредѣляетъ въ широкой
мѣрѣ* (Е. Ъе Коу. „Ро^те еі сгііі(ре“, с. 370).
228
десницей, и Сковородой. Движенія планетъ и звѣздъ могли одно
время одинаково хорошо объясняться какъ системой Аристотеля,
такъ и системой Коперника, и системой Тихо Браге; но конкрет-
ная картина небеснаго свода, съ расположенными на немъ въ
извѣстномъ порядкѣ свѣтилами, была тѣмъ базисомъ, отъ кото-
раго они не могли отойти. Люди создали квадратныя уравненія,
допускающія два одинаково правомѣрныхъ рѣшенія, кубическія—
имѣющія три рѣшенія и т. д. Но отъ „контингенты ости “ корней
уравненія нельзя заключать о контингентности нашихъ поступковъ
пли естественныхъ процессовъ: всѣ эти процессы въ каждомъ
отдѣльномъ случаѣ допускаютъ только одно рѣшеніе, они однозначны.
Наши экспликативныя системы могутъ быть многозначны, но опи-
раются они на однозначныя дескриптивныя системы.
Обращаясь къ тому «дѣланію реальности*, о которомъ говорятъ
прагматисты, я замѣчу, что оно опять таки представляетъ урод-
ливое искаженіе правильной по существу мысли. Мои симпатіи,
ассоціаціи идей, предвзятыя теоріи и пр. вліяютъ на мое воспрія-
тіе данныхъ опыта. Отъ того вопроса, который мы ставимъ при-
родѣ, зависитъ въ значительной мѣрѣ и получаемый нами отвѣтъ,
и т. д. Но дѣлать выборъ между реальными объектами еще не
значитъ дѣлать эти объекты. Что же касается полоски субъектив-
наго, окаймляющей всѣ наши переживанія, то она не должна за-
крывать отъ насъ то объективное и общезначимое, что имѣется
въ нихъ. Идеально чистаго золота мы не можемъ получить; въ
любомъ образчикѣ его всегда найдется хотя бы нитожнѣйшая при-
мѣсь другихъ элементовъ. Но это не мѣшаетъ отличать намъ зо-
лото отъ различныхъ видовъ лигатуры. Химически чистаго опыта,
т. е. чистаго „даннаго*—въ нашемъ распоряженіи нѣтъ. Но это
не значитъ, что мы должны въ такъ называемыхъ „фактахъ* ви-
дѣть лигатуру экспликативныхъ сужденій или даже совсѣмъ чужой
элементъ символическихъ конструкцій. Какъ бы субъективно ни
окрашивались наши переживанія, но этотъ радужный нимбъ окру-
жаетъ массивное плотное ядро общихъ для всѣхъ родственныхъ
организацій явленій: „теперь яркій день*, „вѣтеръ шумитъ4 \
„солнце стоитъ высоко41 и т. д. Надъ этими фактами не вольны
наши выборъ и свобода, если не считать, конечно, свободой того,
229
'іто я могу спрятаться въ комнатѣ, закрыть тщательно всѣ ставни
и „сдѣлать4* вокругъ себя искусственную ночь, или же что могу
законопатить себѣ уши и создать для себя искусственную тишину.
Но, разумѣется, не этой „свободой4* игнорированія дѣйствитель-
ности—свободой, при томъ, достаточно ограниченной — можно
доказывать наше дѣланіе дѣйствительности.
Впрочемъ у прагматистовъ имѣются и другіе аргументы въ
пользу, этой своеобразной теоріи. Они указываютъ на случаи, когда
желаніе какого-нибудь факта создаетъ его, когда субъективная вѣра
оправдываетъ себя объективными результатами. Такой случай пред-
ставляетъ знаменитый примѣръ Джемса съ прыжкомъ. „Предполо-
жите, напримѣръ, что, взбираясь на гору, вы очутились въ такомъ
положеніи, что можете спасти себя, только сдѣлавъ отчаянный
прыжокъ; вѣрьте въ то, что онъ удастся, и ноги ваши сами собой
повинуются вамъ. Но почувствуйте только неувѣренность, вспом-
ните всѣ тѣ «можетъ быть», о которыхъ говорятъ ученые, и вы
будете такъ долго колебаться, что, наконецъ, ослабѣете, задрожите
и, бросившись внизъ въ моментъ отчаянія, свергнетесь въ про-
пасть4* („Зависимость вѣры отъ воли", с. 67). Другой, приводимый
Джемсомъ и Шиллеромъ, примѣръ того же дѣланія реальности
касается того случая, когда влюбленный человѣкъ силой своей
страсти заставляетъ полюбить себя предметъ своихъ желаній (см.
у Шиллера діалогъ „Боги и жрецы44, с. 340). Но вѣдь ясно, что
передъ нами исключительный типъ явленій, изъ которыхъ нельзя
скроить универсальной теоріи. Возьмемъ Джемсовъ примѣръ. Вѣра
здѣсь можетъ двигаться только въ извѣстныхъ границахъ. Горами
она все таки не движетъ. Есть предѣлъ, которыхъ не переступитъ
никакой человѣческій прыжокъ. Допустимъ, что при обыкновен-
ныхъ условіяхъ человѣкъ можетъ сдѣлать максимальный прыжокъ
въ 7 футовъ. Въ обстановкѣ смертельной опасности и вѣря въ
.себя онъ раздвинетъ эту границу еще на два, еще на три фута.
И вотъ въ предѣлахъ этихъ трехъ футовъ и будетъ вращаться и
оправдывать себя его вѣра. Вѣра паралитика въ мадонну, излечп-
вающая его, вѣра оратора, пѣвца и пр. въ свой успѣхъ, дающая
имъ этотъ успѣхъ, вѣра счастливаго полководца въ свою звѣзду,
ведущая его отъ побѣды къ побѣдѣ—все это примѣры оправдывающей
230
себя, создающей дѣйствительность, вѣры. Но вѣдь область явленій
внушенія и самовнушенія—это лить одинъ, и далеко не важнѣйшій,
аспектъ дѣйствительности, и по ихъ типу нельзя строить всѣхъ
явленій. Да и въ этой узкой области сила внушенія не всемогуща.
Можно съ помощью вѣры сдѣлать скачекъ въ 10 футовъ, вмѣсто
обычныхъ 7, и свалиться въ пропасть шириной въ 11 футовъ; на
одного богомольца, освободившагося отъ своей нервной болѣзни,
найдутся десятки другихъ, уносящихъ съ собой обратно свои не-
дуги. Точно такъ же можно, вѣря въ свою звѣзду, сорвать банкъ
или, рискнувши на безумно-дерзкую биржевую спекуляцію, вы-
нырнуть изъ нея милліонеромъ,—но нельзя однимъ усиліемъ вѣры—
хотя бы и самой горячей—„сорвать“ Божество за огромнымъ кар-
точнымъ столомъ безбожной природы. А между тѣмъ и Джемсъ и
Шиллеръ серьезно говорятъ о такомъ дѣйственномъ, творческомъ
значеніи нашей вѣры. „Сознаюсь, что я не постигаю, почему бы
самое существованіе невидимаго міра не зависѣло частью отъ того
отвѣта, который каждый изъ насъ даетъ на призывъ къ религіи.
Однимъ словомъ, въ зависимости отъ нашей вѣры, самъ Богъ,
быть можетъ, становится все живѣе и реальнѣе" („Зависимость
вѣры отъ воли", с. 69). Эта идея о человѣкѣ—творцѣ Божества
(переходящая у итальянскаго прагматиста Папини въ ученіе о
грядущемъ Человѣко-богѣ—Гпото Ліо), конечно, не особенно гар-
монируетъ съ развиваемымъ вообще Джемсомъ и Шиллеромъ плю-
рализмомъ, согласно которому признается реальная наличность мо-
гущественныхъ сверхъестественныхъ агентовъ. Но этимъ за то еще
рѣзче подчеркивается и доводится до своего максимальнаго зна-
ченія дѣйственная сторона прагматизма, его ученіе о незакончен-
ности міра и о предстоящей въ этой области человѣку блестящей
роли. „Суть дѣла въ томъ, говоритъ Джемсъ, что для раціонализма
дѣйствительность уже готова и закончена отъ вѣка, между ттъмъ
какъ для прагматизма она все еще въ процессѣ своего образова-
нія и ожидаетъ своего завершенія отчасти гі отъ будущаго'^
^Прагматизмъ, с. 157).
231
6.
Подведемъ теперь нѣкоторые итоги.
Въ прагматизмѣ, какъ методѣ и точкѣ зрѣнія, несомнѣнно
цѣнна его эмпирическая, «лабораторная» складка, его стремленіе
покончить съ схоластическимъ крохоборствомъ, желаніе найти жиз-
ненный нервъ, и практическую сущность философскихъ дискуссій.
Въ этомъ, проникающемъ новое движеніе, духѣ конкретнаго Джемсъ
готовъ даже видѣть всѣ права прагматизма на оригинальность (см.
его статью о «прагматизмѣ и вызываемыхъ имъ недоразумѣніяхъ»
с. 17). Но разумѣется здѣсь нѣтъ ничего исключительно принадле-
жащаго прагматизму.
Что же касается формулы Пирса, въ которой, въ свою очередь,
конкретно выразился этотъ практическій и эмпирическій духъ праг-
матизма, то, если понимать ее, не какъ общую руководящую мысль,
а какъ точный критерій, то особеннаго значенія она не имѣетъ.
Въ рукахъ же прагматистовъ позднѣйшей формаціи она стала
орудіемъ самой злостной путаницы. Съ ея помощью они пытаются
прикрывать духомъ эмпиризма и проводить свои разнообразнѣйшія
субъективныя концепціи.
Въ прагматизмѣ, какъ теоріи истины, заслуживаетъ вниманія
его біологическая „тенденція, не составляющая однако его спеці-
альнаго достоянія. Но біологическій характеръ истины превра-
щается здѣсь въ какой-то критерій ея, при чемъ вдобавокъ эмо-
ціонально цѣнное (напр. религіозныя переживанія) приравниваются
безъ дальнѣйшихъ оговорокъ къ біологически полезному. Парал-
лельно съ этимъ идетъ ученіе о „символическомъ", „инструмен-
тальномъ" характерѣ истины, которое опять таки не исключитель-
ный удѣлъ прагматизма. Но инструментальная теорія истины, при-
мѣняемая не на мѣстѣ (не только къ экспликативнымъ. но и къ
дескриптивнымъ сужденіямъ), приводитъ къ ряду ошибочныхъ ут-
вержденій. Кромѣ того умышленно сгущается символизмъ научной
истины, чтобъ смогла сойти за истину религіозная символика. На-
ука, говорятъ прагматисты вслѣдъ за критикой современнаго есте-
ствознанія, опирается не на аксіомы, а на постулаты; постулаты
же, разъясняютъ они, это то, что мы принимаемъ на вѣру, въ
232
разсчетѣ, что они оправдаютъ себя. Значить и наука покоится на
„вѣрѣ*. Такимъ образомъ, разсуждаетъ Шиллеръ, оказывается
устарѣвшимъ изреченіе Паскаля, что сердце имѣетъ свои аргу-
менты, невѣдомые разуму: всѣ аргументы въ той или иной мѣрѣ
связаны съ „сердцемъ*, всѣ они продукты активнаго волевого
устремленія человѣка.
Инструментальная теорія истины разрушаетъ взглядъ на нее,
какъ на нѣчто абсолютное; истинное въ наукѣ—это удобное, вы-
годное, искусно подобранное. Прагматисты оборачиваютъ затѣмъ
это положеніе и такимъ образомъ превращаютъ религіозно-удоб-
ное въ истину. „Наука и религія одинаково «служатъ» (тѵогк),
если судить по матерьяльнымъ результатамъ въ одномъ случаѣ и
по духовнымъ результатамъ—въ другомъ* („Зѣпііез іп Ниша»
тіізш*, с. 359).
Символической же теоріей истины прагматисты пользуются для
разрушенія твердыни детерминизма. Свобода въ выборѣ нашихъ
научныхъ инструментовъ развертывается прагматистами въ много-
обѣщающую перспективу. Мы не рисовальщики дѣйствительности,
мы не портретисты, мы творцы. Мы дѣлаемъ истину, а затѣмъ
дѣлаемъ и дѣйствительность (и даже Божество). Эмпирическій мо-
ментъ практики, дѣйственности, заключавшійся въ принципѣ Пирса
здѣсь принимаетъ размѣры какого-то метафизическаго, метэмш^
рическаго принципа.
Религіозныя идеи играютъ такимъ образомъ доминирующую
роль во всей прагматической концепціи, сводя почти на нѣтъ всѣ
положительныя стороны ея. Джемсъ прямо предназначаетъ праг-
матизму роль посредника между эмпиризмомъ (наукой) и религіей.
То же говоритъ и Шиллеръ, указывая, что абсолютизмъ идеали-
стовъ пересталъ въ настоящее время служить религіи и что эта
миссія переходитъ къ прагматизму. „Воля къ вѣрѣ*—какъ Джемсъ
озаглавилъ одинъ свой очеркъ—проникаетъ все направленіе, дѣ-
лая его такимъ образомъ вполнѣ современнымъ. Характерны и
оригинальны средства къ удовлетворенію этой „воли*. У Джемса
это амальгама изъ эмпиризма и какого-то меліористскаго плюра-
лизма, у Шиллера даже совсѣмъ необычная смѣсь изъ протагорова
релативизма и волюнтаристической метафизики. Но этотъ странный
233
союзъ пріобрѣтается лишь насчетъ умаленія значенія какъ науки,
• такъ и религіи. Наука, дѣйствительно, низводится до степени ка-
кой-то выгодной „вѣры", и религіозная вѣра не подымается отъ
этого н, степень научной истины. Сдѣлавъ зыбкой почву подъ
наукой, прагматисты не создали этимъ твердаго фундамента для
религіи. Религія здѣсь—какъ бы ни отбивались отъ этого вывода
сами прагматисты (см. „Зѣшііез*, с. 367)— сводится къ индиви-
дуальному вдохновенію, субъективному вѣрованію. Это чистая ре-
лигія чувства. О родственныхъ прагматистамъ модернистахъ като-
лическіе ортодоксы правильно замѣтили, что ихъ теоріи приводятъ
къ религіи Руссо, Якоби, Шлейермахера и должны закончиться
чистымъ атеизмомъ Фейербаха (см. Воигсіеаи:, „Рга^таіізпіе еі
ММегтзте", с. 180). Прагматисты пока не боятся этого логи-
ческаго вывода. Они, наоборотъ, взяли, такъ сказать, быка за рога.
Они какъ будто серьезно усвоили себѣ фейербаховское ученіе, что
человѣкъ творитъ своего бога. Фейербахъ думалъ развѣнчать тео-
логію, сведя еѳ къ антропологіи, раскрывъ въ объективномъ ре-
альномъ Богѣ субъективную человѣческую иллюзію. Прагматисты
смѣло провозглашаютъ антропологію теологіей и иллюзію готовы
возвести въ рангъ реальности. Они перевернули всѣ обычныя
отношенія, поставили религіозную пирамиду на остріе.
Повидимому, положеніе равновѣсія не изъ особенно устойчи-
выхъ. Но, можетъ быть, единственно возможное для тѣхъ образо-
ванныхъ круговъ современнаго европейскаго общества, къ кото-
рымъ обращается прагматизмъ? Можетъ быть, для нашей эклекти-
ческой, пестрой эпохи и нужна такая эклектическая, всепримиряю-
щая теорія, возводящая надъ самой бездной релятивизма воздуш-
ный замокъ своихъ иллюзій? Можетъ быть, теперь не время глу-
бокопослѣдовательныхъ, «темпераментныхъ» системъ? Можетъ быть,
современнику нужна, хотя бы посредственная, но посредническая
философія?
27. Юшкевичъ.
234
ОГЛАВЛЕНІЕ
1-я Лекція.
СОВРЕМЕННАЯ ДИЛЛЕМА ВЪ ФИЛОСОФІИ...................с.	9
Цитата изъ Честертона—9. Всякій имѣетъ какую-нибудь
философію—9, Темпераментъ, какъ факторъ всякаго философ-
ствованія—11. Раціоналисты и эмпирики—13. „Мягкіе44 и „же-
сткіе “—14. Большинство людей желаетъ какъ фактовъ, такъ
и религіи—16. Эмпиризмъ даетъ факты безъ религіи—17. Раціо-
нализмъ даетъ религію безъ фактовъ—17. Стоящая передъ
профаномъ дилемма—19. Недѣйствительность въ раціоналисти-
ческихъ системахъ—20. Примѣръ: Лейбницъ объ осужден-
ныхъ на вѣчныя муки—21. М. Свифтъ объ оптимизмѣ идеа-
листовъ—24. Прагматизмъ, какъ посредничающая система
—26. Возраженіе—27. Отвѣтъ на это: философскія системы
имѣютъ, подобно людямъ, характеръ и допускаютъ резюмирую-
щія ихъ сужденія—28. Спенсеръ въ качествѣ примѣра—30.
2-ая Лекція.
ЧТО ТАКОЕ ПРАГМАТИЗМЪ..............................с.	32
Бѣлка—32. Прагматизмъ, какъ методъ—33. Исторія ме-
тода—34. Его характеръ—37. Его противоположность раціо-
нализму и интеллектуализму—37. „Теорія—корридоръ44—39.
Прагматизмъ, какъ теорія истины, равнозначущъ съ „гуманиз-
момъ44—39. Прежнія точки зрѣнія на математическія, логи-
ческія и физическія истины—40. Новѣйшія воззрѣнія—41.
„Инструментальная44 точка зрѣнія Шиллера и Дьюи—Обра-
зованіе новыхъ убѣжденій—42. Всегда нужно считаться съ
старыми истинами—43. Старыя истины возникли такимъ же
образомъ—45. „Гуманистическое44 ученіе—46. Раціоналисти-
ческая критика его—47. Прагматизмъ, какъ посредникъ между
эмпиризмомъ и религіей—48. Безплодность трансценденталь-
наго идеализма—49. Насколько можно назвать истиннымъ
понятіе объ Абсолютномъ—50. Истинное—это благое въ сферѣ
убѣжденій—52. Столкновеніе истинъ—53. [Прагматизмъ дѣ-
лаетъ менѣе рѣзкими споры —54.
235
3-я Лекція.
О НѢКОТОРЫХЪ МЕТАФИЗИЧЕСКИХЪ ПРОБЛЕМАХЪ
СЪ ТОЧКИ ЗРѢНІЯ ПРАГМАТИЗМА.......................с. 56
Проблема субстанціи—56. Эвхаристія—58. Беркли и его
прагматическій анализъ матеріальной субстанціи—59. Лок-
ковъ анализъ личнаго тождества—60. Проблема матеріа-
лизма—60. Раціоналистическій анализъ ея—61. Прагматиче-
скій анализъ—63. „Богъ“, какъ принципъ, не лучше „Ма-
теріи44, если онъ не обѣтуетъ большаго—65.. Прагматическое
сравненіе обоихъ этихъ принциповъ—67. Проблема цѣлесооб-
разности—71. „Цѣлесообразность41 въ себѣ безплодна—73.
Вопросъ въ томъ, какая цѣлесообразность—74. Проблема о
„свободѣ воли*—75. Ея отношенія къ вопросу объ „отвѣт-
ственности* *—75. Свобода воли, какъ космологическая теорія -
—77. Прагматическій вопросъ во всѣхъ этихъ случаяхъ
гласитъ: что обѣтуютъ различныя альтернативы?—79.
4-я Лекція.
ЕДИНОЕ И МНОГОЕ....................?	с. 81
Полное внутреннее отраженіе—81. Философія ищетъ не
только единства, но и цѣльности—83. Раціоналистическое чув-
ство касательно единства—83. Міръ, съ прагматической точки
зрѣнія, единъ во многихъ отношеніяхъ—84. Единое время и
пространство—84. Единый объектъ дискурсивнаго мышленія и
рѣчи (опе еиЪзесі оГ сіізсоигзе)—85. Части міра находятся
между собой во взаимодѣйствіи—86. Его единство и мно-
жество координированы между собой—87. Вопросъ объ еди-
номъ началѣ—88. Генерическое единство—89. Единая
цѣль—89. Единая исторія—91. Единый субъектъ позна-
нія—62. Значеніе прагматическаго метода—94. Абсолютный
монизмъ—95. Вивекананда—96. Обсужденіе различныхъ ти-
повъ единства—99. Заключеніе: мы должны бороться съ до-
гматическимъ монизмомъ и считаться съ эмпирической кар-
тиной міра—101.
5-я Лекція.
ПРАГМАТИЗМЪ И ЗДРАВЫЙ СМЫСЛЪ.....................с.	103
Поэтическій плюрализмъ—103. Какъ растетъ наше зна-
ніе—104. Прежніе методы мышленія остаются—106. Доисто-
рическіе предки открыли категоріи здраваго смысла—106.
Списокъ ихъ—108, Онѣ постепенно вошли въ употребле-
ніе—108. Время и пространство—110. „Вещи*—111. Роды
—111. „Причина*' и „законъ*—112. Здравый смыслъ—это одна
стадія духовной эволюціи; онъ былъ открытъ геніальными лич-
236
постями—113. „Критическія" стадіи: 1) научная и 2) фило-
софская; сравненіе ихъ со здравымъ смысломъ—115. Невоз-
можно сказать, какая изъ нихъ болѣе „истинная16—118.
6-я Лекція.
ПРАГМАТИЗМЪ И ЕГО КОНЦЕПЦІЯ ИСТИНЫ . . .с. 121
Полемическое положеніе—121. Что означаетъ соотвѣтствіе
съ дѣйствительностью?—122-133. Оно означаетъ доступ-
ность провѣркѣ—124. Доступность провѣркѣ означаетъ способ-
ность успѣшно водить насъ черезъ поле опыта—124. Пол-
ныя провѣрки необходимы лить рѣдко —127. „Вѣчныя66
истины—129. Отсутствіе противорѣчій:—129, съязыкомъ—131.
съ предыдущими истинами—131. Возраженія раціоналистовъ
—134. Истина—благо, какъ здоровье, богатство и пр.—136.
Истина —это удобное мышленіе —136. Прошедшее—137.
Истина растетъ—138. Возраженія раціоналистовъ — 139.
Отвѣтъ на нихъ—141.
7-я Лекція.
ПРАГМАТИЗМЪ И ГУМАНИЗМЪ....................•	. . с. 146
Понятіе объ Истинѣ —146. Шиллеръ о „Гума-
низмѣ66—148. Три вида дѣйствительности, съ которыми
должна считаться каждая новая истина—149. „Считаться66—
это двусмысленно—150. Трудно найти абсолютно независи-
мую дѣйствительность—152. Человѣческія прибавленія имѣ-
ются повсюду и преобразуютъ данную дѣйствительность—153.
Сущность разногласія между прагматизмомъ и раціонализ-
момъ—157. Раціонализмъ принимаетъ существованіе сверхъ-
эмпирическаго міра—158. Мотивы для этого—159. „Жест-
кіе66 отвергаютъ эти мотивы—160. Настоящая дилемма—162.
Прагматизмъ въ качествѣ посредника—175.
8-я Лекція.
ПРАГМАТИЗМЪ И РЕЛИГІЯ ............................с.	166
Полезность Абсолютнаго—166. Стихотвореніе Уитмэна
„Тебѣ66—167. Два способа понимать его—168. Письмо мо-
его друга—170. Необходимости противъ возможностей—172.
Опредѣленіе „возможности66—173. Три точки зрѣнія на спа-
сеніе міра—174. Прагматизмъ меліористиченъ—174. Мы въ
состояніи творить . дѣйствительность—175. Почему должно
вообще быть нѣчто?—176. Предположеніе о выборѣ до со-
творенія міра—177. Здоровый отвѣтъ и больной отвѣтъ—178.
„Мягкій66 и „жесткій66 типы религій—179. Прагматизмъ въ
качествѣ посредника—182.
237
I И Р Е X.
Аббатство, Вестминстерское 30
Абсолютное 19, 92, 95 и слѣд.
165, 176
—его безплодность 49
—его цѣнность 50 и сл.
—его непріемлемость. 54
см. „также Окончательное" 100
Абсолютное изданіе міра 158
Абсолютная истина 137
Абстрактность, какъ недостатокъ
философской спекуляціи 17, 25,
27, 37, 142
Абстрактныя понятія,
—ихъ польза 82, 107, 129
Авель 131
Антологія, греческая 181
Апріорная истина 128
Бальфуръ 68
Баунъ 18
Башмаки 72
Беркли 58
Благое, его отношеніе къ истинѣ 52
Богатство 135
Богъ 19, 49, 50, 55, 63 и слѣд.,
68—75, 182
—ѵегенз матерія, какъ принципъ
65 и слѣд.
—схоластич. опредѣленіе Бога 78
—предположеніе о выборѣ, пред-
ложенномъ намъ Богомъ 177
Бозанкетъ 17
Больные умы 178
Бостонъ 15
Брэдли 25, 91, 152, 157
Будущее:
—гипотеза о мірѣ безъ будущаго 62
—гипотеза о мірѣ съ будущимъ 65
Бѣлка 32
Вакаціи, духовныя 51
Веданта 96
Вестминстерское Аббатство 30
Вещь:
—какъ категорія здраваго смысла
111, 114 и слѣд.
—ея двусмысленность 155
Вивекананда 96
Видовыя особенности 106
Взаимодѣйствіе вещей 86 и слѣд.
Вліяніе (дѣйствіе) 86 и слѣд.
Вмѣняемость 76
Возможность 172
Время, какъ открытіе 110, 114 и
слѣд.
Гегель 115
Геккель 19
Гекели 78
Геніи, доисторическіе 113
Гринъ 17, 150
Гуманизмъ 46
—7-ая лекція, въ частности 148
и сл.
Дилемма въ философіи, 1-ая лек-
ція, въ частности 16—19
Дискурсивное мышленіе 85
—его отношеніе къ истинѣ 130
Духовныя вакаціи 51
Дьюи 41, 52, 143
Дѣйствительность (реальность)
130,’ 149
—опредѣленіе ея 130
—конкретная дѣйствительность 25
—три части ея 149 и сл.
- трудности найти ее сырой 152
—теоріи дѣйствительности 152
—она допускаетъ человѣческія
прибавленія 153
-- какія изъ ея опредѣленій болѣе
истинны? 154
—готова ли она или еще дѣлается?
157
—она существуетъ въ распредѣ-
лительной формѣ 161
- ея отношеніе къ желанію 176
Д югемъ 41
Дятелъ 71
Единое, и Многое, 4-ая лекція
Единство:
—единство вещей, 4-ая лекція,
раззіт
—оно не единственное требованіе
философіи 83
—прагматическое изслѣдованіе его
84, 94, 98
—единство системы 87
—единство происхожденія 88
—	родовое единство 89
—	единство цѣли 89
—	эстетическое единство 91
— поэтическое единство 92
— единство утверждается индус-
ской философіей 96
—различныя степени единства 99
—абсолютное единство 101
Желаніе, какъ творецъ дѣйстви-
тельности 176
„Жесткость" 14, 160
„Законъ* 147
—законъ, какъ научное поня-
тіе 112
—законы мышленія и природы 40
Заслуга 77
Здоровье 136
Здравый смыслъ, 5-ая лекція
—опредѣленіе его 106
—его .„категоріи" 108
—онъ опредѣленная стадія раз-
витія; онъ результатъ послѣдо-
вательныхъ открытій 106, 113
Знаніе: какъ оно растетъ 104
Зрѣніе, какъ телеологическій про-
цессъ 71
Идеализмъ трансцендентальный! 7
— см. „Абсолютное*
—идеализмъ Беркли 5
Идеалы, какъ творческіе 175 исл.
Избирательная дѣятельность ума
151
Инструментальная точка зрѣнія
на истину 38, 20
Интеллектуализмъ 13, 123
— см. „раціонализмъ*
Интеллектуалистическія нападки
на прагматизмъ 47
Интелл ектуалистическая	точ ка
зрѣнія на истину 120, 134, 139
Истина:
— прагматическій взглядъ на пее
6-ая лекція.
— Шиллеръ и Дьюи о ней 41
’— ея опредѣленіе 122
— интеллектуалистическій взглядъ
на нее 120, 134, 139
— истина, какъ „Истина" 146
— прагматически она означаетъ
доступность провѣркѣ 124
— ея польза 125,
— ея функція „вожденія" 126 и
слѣд.
— она то, чтб служитъ (тсогкз)
131 и слѣд.
— она дѣлается 137
— раціоналистическія опредѣле-
нія 139
— ихъ слабость 141
— она должна быть обсуждаема
конкретно 142
Истины могутъ сталкиваться между
собой 53
—вѣчныя истины 129
—см. „старыя истины*,
Истинное, какъ разновидность бла-
гого 52
—означаетъ удобное мышленіе
136
Исторія прагматизма 34
Каинъ 131
Кантъ 10'
Капризъ, исключается прагматиз-
момъ 129, 143
Климатъ 57.
Клэркъ Максуэлль 121
Колесница Карла 154
Копія: теорія истины-копіи 122,
131, 144.
Корридоръ: теорія корридора 39
Крипиль Крикъ 15
Критики прагматизма. 143,158,164
„Критическая" стадія мысли 115,
117 и сл.
Критическая философія 115
Кэрдъ 17, 150
Лессингъ 135
Лейбницъ 21 и сл.
Личность: тождество ея 54 и сл.
Логика, индуктивная 40_
Локкъ 59
Лотце 157
Лэддъ 18
Матеріализмъ; опредѣленіе его 61
Матерія: 156
—	Беркли о матеріи 58
—	Спенсеръ о мнимой грубости
ея 62
—ѵегзиз Богъ, какъ принципъ
64-70
Махъ 41
Майерсъ
Медвѣдина, Большая 154 и сл.
Меліоризмъ 77, 81, 174 и сл.
Методъ прагматическій 33, 37
Механизмъ 72
Мильо 41
Мистицизмъ утверждаетъ един-
ство 96
Міръ: два изданія его 158, 162
Многое: Единое и Многое, 4-ая
лекція
— множество равноправно съ един-
ствомъ 88
Монизмъ 168
— долженъ быть абсолютнымъ 101
— религіозный монизмъ 178 и сл.
— противоположность плюрализму
158
— см. „единство“
Монистическое чувство 95 и сл., 101
Мопі-Реіёе (Лысая гора), извер-
женіе ея 73
Мышленіе, дискурсивное, см. „дис-
курсивное"
Мягкость 14 и сл., 161
— въ религіи 180
Названія 131
Наказаніе 60, 76
Натурализмъ 17
Науки: ихъ философія 40,115 и сл.
— ихъ польза- 116 и сл.
Непознаваемое 67
Объединеніе ѵегзиз „единство"
171
Обѣтованіе:
— Богъ, какъ слово обѣтованія
67, 70
— промыслъ въ томъ же смыслѣ
74
— свобода воли въ томъ же смы-
слѣ 77
Однословныя рѣшенія загадки
міра 146
„Окончательное(і ѵегзиз Абсо-
лютное 100, 103
Оптимизмъ 21, 24 и сл., 174
Опытъ, чувственный 107
Оствальдъ 35, 41
Осужденныя на вѣчныя муки и
Лейбницъ 21
Отвѣтственность 75
Открытія предковъ 106, 113	1
Отраженіе, полное внутреннее 8
Ошибка сантимепталиста 141
Ощущенія 151
Пантеизмъ 49
Папини, 39, 54, 100, 157
Пессимизмъ 174
Пирсонъ 41
Пирсъ 34
Письмо отъ одного изъ слуша-
телей 164, 170
Плюрализмъ 101
— поэтическій 103
— противоположность его монизму
158, 179
Погода 108
Полезность: истины 124
— абстрактныхъ понятій 82, 95,
107, 129
— Абсолютнаго 50
Понятія: ихъ выгода 82, 107
Право: истина, какъ право 140
Прагматизмъ:
— что онъ такое—2-я лекція.
— прагматизмъ, какъ методъ 33
и сл.
— какъ теорія истины 39
— какъ посредникъ 26, 183
— его исторія 34
— характеристика его 37
— .его противоположность раціо-
нализму 47, 171
его родство съ наукою 47
— его открытость всему 54
— онъ глядитъ впередъ, по на-
правленію къ фактамъ и къ бу-
дущему 79--	------
— благопріятствуетъ плюрализму
99, 101
— его критики 143
— его отношеніе къ религіи—8-я
лекція.
- обвиненіе его въ „жесткости".
170
— онъ меліористиченъ. 174
Прагматическій методъ 33 и сл.,39
Прибавленія, человѣческія къ дан-
ному. 154
Принципы: раціонализмъ опирает-
ся на нихъ 14, 38
Приспособленность 73
Причастіе 58
Причащеніе 58
Причина 112
Провѣрка: опредѣленіе ея 123.
— ѵегзиз доступность провѣркѣ
126.
— означаетъ вожденіе 132.
Пространство, какъ открытіе 110.
Протестантизмъ 79.
Профаны въ философіи 16.
Прошлое: реальность его 132.
Пуанкарэ 41.
Разъединеніе: отношенія разъеди -
ненія 94.
Раціонализмъ 13 и сл.
— его утонченный міръ 20, 23.
— его темпераментъ 20, 47 исл.
— характеристика его 37 и сл.
— его взглядъ на прагматизмъ 14 «3
— его взглядъ на истину, см.
„истина".
Раціональность. 176, 178
Реальность (см. Дѣйствительность).
Ребенокъ 109.
Религія:
— М. I. Свифтъ о религіи 25.
— она представляетъ два типа
17, 179, 183
Религія и прагматизмъ, 8-я лекція.
Риккертъ 140, 145.
Роды (вещей) 111.
Ройсъ 17, 25, 91, 93.
Сантаяна 109.
Свифтъ 24.
Свобода воли: проблема ея 75 и сл.
— свобода воли, какъ меліористи-
ческое ученіе 77.
Связь: отношенія связи 94 и сл.
Сенсуализмъ 14.
Сантименталистъ, см. ошибка сан-
тименталиста.
Систематическая связь вещей 87.
„Сковорода". 154 и сл.
Слова, въ философіи 37.
Собака: мышленіе ея 109.
Созвѣздія 154 и сл.
Соломонъ 38.
Соотвѣтствіе съ дѣйствительностью
130.
Спасеніе міра. 174
Спензѳръ:
— характеристика его 30.
— Спенсеръ о „матеріи" 61.
— его „непознаваемое" 67.
Старыя истины: ихъ участіе въ
образованіи новой истины. 43 и
сл., 150
— онѣ образуются изъ еще болѣе
старой истины. 45 и сл., 150
и сл.
Стоимость Бога 63.
Студентъ: представленная пмъ ра-
бота 20.
Субстанція '56.
— матеріальная субстанція 58.
— духовная субстанція 59.
— категорія субстанціи 114.
Субъектъ, абсолютный 93, 96,103.
Сфинксъ 146.
Таггартъ 76.
Творческія функціи человѣческой
мысли 156 и сл., 175 и сл. .
Теизмъ 18, 48, 67.
Темпераментъ въ философіи 11,37.
Теоріи, какъ орудія 38, 120.
Тождество личности 59 и сл.
Трансцендентальный идеализмъ 17.
Тропинка 125.
Тэйлоръ 140, 149
Убѣжденіе, см.. Истина.
Убѣжище: философія, какъ мѣсто
убѣжища 27.
Уитмэнъ 28, 167	}
Утонченность міра раціонализма
,20.
Фазы мышленія и сравненіе .ихъ
117—119
Факты:
— эмпиризмъ опѳририруетъ имц
14
— прагматизмъ любитъ ихъ 47
— идеализмъ пренебрегаетъ ими
47
— ихъ отношеніе къ истинѣ 138.
Философія:
— ея характеристика 9, 29
— ея темпераментъ 37
— она столько же ищетъ разно-
образіе, какъ и единство 83
— она даетъ два изданія міра.
162	‘
— профессора философіи 27	!
Философскія системы 30
— ихъ противоположность- дѣй-
ствительности 20, 27
— ихъ недостатки 29
Франклинъ 36
Фуллертонъ 76
Футъ-болль: игра въ 72
Хитрецъ, Гансъ 135
Ходжсонъ 36,
Цезарь 132, 155
Цѣлесообразность въ природѣ
71-75
143, 148 и сл., 152
Честертонъ 9.
Шцллеръ. 41, 45 и сл., 52, 100
Школьная философія 20
Эмпиризмъ 13, 3?
— „радикальный" эмпиризмъ’ 8
Энергія’ 118, 132
Эйкенъ. 157
ИЗД. „ШИПОВНИКЪ”, СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ 17; 
БИБЛІОТЕКА 'СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФІИ
подъ редакціей В. Базарова, Б, Столпнера и
27.	Юшкевича.
„Библіотека современной философіи" ставитъ себѣ зада-
чей ознакомить русскаго читателя съ важнѣйшими явле-
ніями европейской философской мысли нашего времени. На-
ряду съ обще-философскими проблемами, съ проблвхмами
общей теоріи познанія, въ ней будетъ обращено особое
вниманіе на усиленно разрабатываемую теперь въ Запад-
ной Европѣ теорію науки—въ частности теорію естество-
знанія и математики—на почвѣ которой совершается въ на-
стоящее время тѣсное сближеніе философіи съ точнымъ зна-
ніемъ. Но въ ней будетъ удѣлено мѣсто и другимъ фило-
софскимъ дисциплинамъ—философіи религіи, этикѣ, логикѣ,
исторіи философіи и пр.
„Библіотека" будетъ давать переводы не только изслѣ-
дованій мыслителей оригинальныхъ, внесшихъ нѣчто, новое
въ развитіе философской мысли, но и работъ своднаго ха-
рактера, показывающихъ современное состояніе вопроса въ
той или иной области философіи.
Готовятся къ печати- и печатаются слѣдующіе выпуски:
1)	ДжеіИСЪ. Прагматизмъ. Переводъ и предисловіе П.
Юшкевича.
2)	КлеЙНПетеръ. Теорія познанія совр. естествознанія.
Лер. Р. Лембергъ.
3)	Бутру. Наука и религія. Пер. В. Базарова.
4)	ГеффдИНГЬ. Учебникъ по исторіи новой философіи.
Б, Столпнера.
5)	Бергсонъ, Матерія и память
6)	Пирсонъ. Грамматика науки.
7)	Шиллеръ. Очерки гуманизма
8)	БИНЭ. Душа и тѣло.
9)	Абель Рей. Современная философія.
10)	Его-же. Теорія физики у современныхъ физиковъ.
11)	Нейссеръ. Птоломей или Коперникъ.
12)	Нутюрй. Принципы математики.
13)	Джемсъ. Религіозный опытъ.
14)	Леви Брюль. Нравственность и наука о нравахъ.
15)	Гомперцъ. Греческіе мыслители.
ИЗД. „ШИПОВНИКЪ" СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.
Н. Марксъ. Къ критикѣ пол. экономіи..................—	90
Н. Каутскій. Античный міръ, іудейство и христіанство. 2 —
Г. Плехановъ. Н. Г. Чернышевскій.....................3	—
А. Луначарскій. Религія и соціализмъ Т. I. ..........1	50
А. Луначарскій. Религія и соціализмъ Т. II. (печат.).
А. Луначарскій. Три кадета, (конф.)..................—	40
А. Лабріола. Реформизмъ и синдикализмъ, (конф;). . „ 1 —
Г. Лягарделль. Революціонный синдикализмъ...........— 40
ІОЗСфЪ Петцольдъ. Введеніе въ философію чистаго опыта 2 —
Іозефъ Петцольдъ. Проблема міра.....................1 —
Парвусъ. По тюрьмамъ................................— 75
Н. Троцкій. Туда и обратно. . .	................— 60
А. Амфитеатровъ И Е. Аничковъ. Побѣдоносцевъ. , . . — 50
А. Луначарскій. Пять фарсовъ.........................—	40
УСЛОВІЯПРОДАЖИ.
бнижнымъ магазинамъ и книжн. складамъ на
всѣ изданія за наличныя—25% уст.; пересылка (по жел.
дор.) и упаковка, при заказѣ не менѣе чѣмъ 15 руб., за
счетъ из-ва.
Пересылка по почтѣ за счетъ заказчика.
библіотекамъ публичнымъ, общественнымъ, город-
скимъ и народнымъ библіотекамъ-читальнямъ исключи-
тельно за наличныя—10% уст. (пересылка и упа-
ковка за счетъ заказчика).
Почтовая коми, по налож. платежу (до 5 р.—10 к.
свыше—по 2 к. съ рубля) за счетъ заказчика.