__________
Щ

j

СО ВРЕМ ЕН Н О Й

■

0

T

E

К

Ф И Л О С О Ф ІИ

ВЫПУСКЪ ПЕРВЫЙ

В. Д Ж ЕМ С Ъ

ПРАГМ АТИЗМ Ъ
ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ

я

Ж

I
■

A

:

ИЗДАТЕЛЬСТВО ШИИОВННКЪ
С.-ПЕТЕРБУРГЪ

"--О

БИБЛІОТЕНА
СОВРЕМЕННОЙ

ФИЛОСОФІ И

2

ВЫ П У С К Ъ П Е Р В Ы Й

~209

D п
В. Д ж е м е ъ .

П РА Г М А Т И З М Ъ
НОВОЕ НАЗВАНІЕ ДЛЯ НЪНОТОРЫХЪ СТАРЫХЪ МЕТОДОВЪ
МЫШЛЕНІЯ.

П опулярный л екціи по ф и л о со ф ы .

ПЕРЕВОДЪ СЪ ШІЙСКАГО П. ЮШКЕВИНА СЪ ПРИЛОМЕШЕМЪ
СТАТЬИ ПЕРЕВОДНИКА 02152514

И ЗД А Н ІЕ ВТОРО Е.

;г
ж

И ЗД . „Ш И П О В Н И К Ъ “ СП Б.
191 С.

,

9 3 9 ,

^

іщеио IM
Ùl 4 У

f

I РОССИЙСКАЯ f
IГОСУДАРСТВЕННАЯ|
I_ _SVI3_ ЛVI_О"ГS_ KA_ i

2005367066

2 0 0 5 3 6 7 0 6 6

Тип. 'T-ва «Екатерингофское П ечатное Д ѣ до> .
Екатерингофскій пр., 10.

ПОСВЯЩЕНІ Е.
Памяти Джона Стюарта Мидля, у котораго я впервые
научился прагматической открытости духа, и котораго
мое воображеніе охотно рисуетъ себѣ напшмъ вождемъ,
будь онъ въ настоящее время въ живыхъ,

ПРЕДИСЛОВІЕ.
Собранныя въ этой книгѣ лекціи были прочитаны въ Ловелльскомъ университѳтѣ въ Бостонѣ (въ ноябрѣ и декабрѣ 1906 г.) и
въ Колумбійскомъ университетѣ въ Ныо-Іоркѣ (въ январѣ 1907 г.).
Я выпускаю ихъ въ свѣтъ въ томъ же видѣ, въ какомъ онѣ были
прочитаны, безъ какихъ бы то ни былодополненій или примѣчаній.
Такъ называемое прагматическое движеніе—я не люблю этого названія, но, очевидно, слишкомъ поздно мѣнять его — объявилось
неожиданно, словно съ неба свалилось. Нѣкоторыя направіеяія,
всегда существовавшая въ философіи, внезапно познали самихъсебя
и свою общую задачу. Это произошло во многихъ странахъ и при
томъ со столь многихъ и различныхъ точекъ зрѣнія, что въ резуль­
тат^ получились многочисленньтя разногласія въ изложеніи ученія.
Я сдѣлалъ попытку нарисовать въ широкихъ, общихъ чертахъ кар­
тину движенія, какимъ оно представляется мнѣ, не вдаваясь въ
мелочи и подробности. Думаю, что можно было бы избѣжать многихъ
безполезныхъ споровъ, если бы наши критики согласились ждать
до тѣхъ поръ, пока мы не раскроемъ окончательно сути возвѣщаемаго нами ученія.
Если мои лекціи вызовутъ у какого-нибудь читателя жнтересъ къ
прагматизму, то онъ, несомнѣнно, пожелаетъ ознакомиться съ лите­
ратурой вопроса. Въ виду этого я дамъ кое какія указанія.
Въ Америкѣ основной работой являются изданные Дж. Дьюи (John.
Dewey) «Studies in Logical Theory». Полезно прочесть также
статьи Дьюи въ «Philosophical Review», т. XY, с. 113 и 465,
въ «Mind», т. XV, с. 293 и въ «Journal of Philosophy», т. ІУ,
с. 197.
Но лучше всего все таки начать съ «Оч^рковъ по гуманизму»
(«Studies in Humanism») Ф. К. С. Шиллера, и въ частности съ
7

очерковъ JSSN® 1, 5, 6, 7, 18 и 19. Въ подстрочныхъ примѣчаніяхъ
къ книгѣ приводятся предшествующія работы Шиллера и вообще
вся полемическая литература вопроса.
Далѣе, слѣдуетъ прочесть Milhaud «Le Rationnel» 1898 л
древосходныя статьи Jle Руа въ «Revue de Métaphysique*, тт.
7, 8 и 9. Также и статьи Блонделя и де Сайи въ «Annales de
Philosophie Chrétienne», 4-ая серія, тт. 2 и 3. Книгу о прагматизмѣ на франдузскомъ языкѣ готовится скоро выпустить Папини.
Замѣчу, чтобъ избѣгнуть возможяаго недоразумѣнія, слѣдующее:
между прагматизмомъ, какъ я его понимаю, и выдвинутой мной
недавно теоріей «радикальнаго эмпиризма* нѣтъ никакой логиче­
ской связи. Ученіе радикальнаго эмпиризма вполнѣ самостоятельно
и независимо. Можно цѣликомъ отвергнуть его и все таки быть
прагматистомъ.
Гарвардскій университета, апрѣль 1907.

8

1-ая ІЕКЦІЯ.

СОВРЕМЕННАЯ ДИЛЕММА ВЪ ФИЛОСОФІИ.
Въ предисловіи къ своей замечательной кнпгѣ очерковъ «Еретики»
(«Heretics») Честертонъ пишетъ:
«Есть люди—и я изъ ихъ числа—которые думаютъ, что самое важ­
ное, т. е. практически—важное, въ человѣкѣ это его міровоззрѣніе.
Я думаю, что для хозяйки, имѣющей въ виду жильца, важно знать
размѣры его дохода, но еще важнѣе знать его философію. Я думаю 9
что для полководца, собирающагося дать сраженіе непріятелю,
важно знать численность его, но еще важнѣе для него знать философію непріятеля. И я думаю даже, что вопросъ совсѣмъ не въ
томъ, оказываетъ ли міровоззрѣніе вліяніе на окружающую человѣка среду, а въ томъ, можетъ ли въ кондѣ концовъ что-нибудь
другое оказывать на нее вліяніе».
Въ этомъ вопросѣ я согласенъ съ Честертономъ. Я знаю, милостивыя государыни и государи, что каждый изъ васъ имѣетъ свою
философію и что самое интересное и важное въ васъ — способъ,
какимъ эта философія опредѣляетъ различныя перспективы въ
вашихъ различныхъ мірахъ. То же самое вы знаете обо мнѣ. II
все-таки, признаюсь, при мысли о смѣлости затѣваемаго мною дѣла
меня охватываѳтъ нѣкоторая робость. Вѣдь та философія, которая
такъ важна въ каждомъ изъ насъ, не есть нѣчто технически опредѣленное, спеціальное. Она—наше болѣе или менѣе смутное чувство
того, чтб нредставляетъ собой жизнь въ своей глубинѣи значеніи.
Эта философія только отчасти заимствована изъ книгь. Она—нангь
индивидуальный способъ воспринимать и чувствовать біеніе пульса
космической жизни (the total push and pressure of the cosmos).

9

Я не имѣю никакихъ основаній думать, что многіе изъ васъ зани­
маются, въ качествѣ студентовъ, изслѣдованіемъ явленій природы.
И все-таки я стою здѣсь, воодушевленный желаніемъ заинтере­
совать васъ философской доктриной, при изученіи которой прихо­
дится прибѣгать въ значительной мѣрѣ къ чисто техническим^
спеціальнымъ пріемамъ. Я желаю завоевать ваши симпатіи въ пользу
одного современная философскаго направленія, въ которое глубоко
вѣрю, и въ то же время вынужденъ бесѣдовать съ вами, какъ профессоръ, хотя вы и не студенты. А каково бы ни было міровоззрѣніе профессора, оно во всякомъ случаѣ должно быть такимъ,
чтобъ давать матерьядъ для длинныхъ разсужденій. Міровоззрѣніе,
которое можетъ быть выражено въ двухъ строчкахъ, это нѣчто
совсѣмъ непригодное для профессорскаго мозга. Можно ли прида­
вать значеніе такой бездѣлкѣ! Я былъ свидѣтелемъ того, какъ нѣкоторые мои друзья и коллеги пытались въ этой самой залѣ популя­
ризировать вопросы философіи. Но ихъизложеніе вскорѣ дѣлалось
сухимъ и спеціальнымъ, и результаты лишь въ незначительной сте­
пени были благопріятны. Такимъ образомъ я взялъ на себя до­
вольно смѣлое, даже безрасудное, дѣло. Самъ основатель прагма­
тизма (Ч. Пирсъ) недавно прочелъ въ Ловелльскомъ институтѣ рядъ
лекцій о новомъ ученіи. Вспышки яркаго свѣта перемежались въ
нихъ съ Киммерійскимъ мракомъ. Никто изъ насъ, думаю я, не
понялъ всего, что онъ сказалъ, и все-таки я стою теперь здѣсь и
собираюсь сдѣлать нѣчто подобное.
Я рѣшаюсь все-таки на это потому, что лекціи, о которыхъ я
говорю, привлекли много публики. Насъ охватываетъ, надо при­
знаться, какое-то странное очарованіе, когда мы слушаемъ бесѣду
о глубокихъ вещахъ, даже тогда, когда ни мы, ни сами спорящіе,
не вполнѣ разбираемся въ нихъ. Насъ какъ бы пронизываетъ
дрожь отъ затрагиваемыхъ великихъ проблемъ, мы какъ бы чув­
ствуемъ присутствіе безконечности. Пусть только завяжется гдѣнибудь споръ о свободѣ воли, о божественномъ всевѣдѣніи, о добрѣ
и злѣ, — сейчасъ же у присутствующихъ настораживаются уши.
Результаты философіи затрагиваютъ всѣхъ насъ глубочайшимъ
образомъ, и даже экстравагантнѣйшіе аргументы философіи пріятно
волнуютъ нашу склонность къ глубокомысленному и значительному.
10

Я горячо вѣрю въ философію и ея значеніе; я вѣрю также, что
надъ нами, философами, загорается заря новаго дня. Поэтому я
чувствую настоятельную потребность попытаться — per fas aut
nefas—разсказать вамъ о современномъ положеніи дѣлъ въ философіи.
Философія въ одно и то же время и самое возвышенное и самое
тривіальное изъ человѣческихъ стремленій. Она забирается въ мельчайшія щели и открываетъ широчайшіе горизонты. Она«непечетъ
хлѣба», какъ сказалъ кто-то, но она способна преисполнить сердца
наши мужествомъ. И какъ ни отталкиваютъ часто средняго человѣка всѣ ея пріемы, ея сомнѣнія и вызовы, ея софистика и діалектика, никто изъ насъ не двигался бы впередъ безъ того лучезарнаго свѣта, которымъ она озаряетъ перспективы міра. И во
всякомъ случаѣ эти огневыя вспышки и сопровождающая ихъ явленія контраста отъ мрака и тайны придаютъ всему, что она гово­
рить, далеко не одинъ только специальный, узко профессіональный
интересъ.
Исторія философіи является въ значительной мѣрѣ исторіей
своеобразнаго столкновенія человѣческихъ темпераментовъ. Эта
точка зрѣнія можетъ показаться многимъ изъ моихъ коллегъ ума­
ляющей достоинство философіи. Тѣмъ не менѣе, я буду исходить
изъ нея, изъ этого столкновенія темпераментовъ, которымъ попы­
таюсь объяснить многія философскія разногласія. Какого бы тем­
перамента ни былъ профессіональный философъ, приступая къ философствованію, онъ старается заглушить его. Молчаливой традиціей
признано, что темпераментъ не есть аргументъ; поэтому философъ
для своихъ выводовъ ищетъ лишь безличныхъ доводовъ. ‘Въ дѣйствительности же темпераментъ вліяетъ на ходъ мыслей философа
несравненно сильнѣе, чѣмъ любая изъ его безукоризненно объективныхъ предпосылокъ. Отъ темперамента зависитъ значеніе и убѣдительность, приписываемыя философомъ тѣмъ иди инымъ аргу­
ментами темпераментъ вліяетъ подобно фактамъ или приндипамъ,
побуждая выбирать болѣе мягкую или болѣе суровую точку зрѣнія
на міръ. Философъ довѣряетъ своему темпераменту. Философъ ищетъ
міра, который подходилъ бы къ его темпераменту, и поэтому вѣритъ въ любую картину міра, которая къ нему подходить. Онъ

11

чувствуетъ, что люди противоположная темперамента не находятся
въ гармоніи съ истинной сущностью міра; въ глубинѣ души онъ считаетъ ихъ непонимающими дѣла и „не на своемъмѣстѣ“ въвопросахъ философіи, хотя бы они и далеко превосходили его діалектической сноровкой.
Но, конечно, публично онъ не можетъ аппеллировать къ темпе­
раменту и во имя его требовать признанія за собой ббльшаго пониманія дѣла и авторитета. Благодаря этому въ нашихъ философскихъ спорахъ всегда таится нѣкоторая неискренность: о самой
могучей изъ всѣхъ нашихъ предпосылокъ никогда не упоминаютъ.
Я убѣжденъ, что дѣло только выиграетъ въ ясности, если мы на
этихъ декціяхъ нарушимъ установившійся обычай и будемъ го­
ворить о темпер аментѣ. Такъ я и поступлю.
Само собою разумѣется, что я говорю здѣсь объ исключительныхъ людяхъ, о людяхъ рѣзко выраженной индивидуальности, няложившихъ свою печать на философію и фигурирующихъ въ исторіи ея. Такими, полными темперамента, мыслителями были Платонъ, Локкъ, Гегель, Спенсеръ. Большинство же изъ насъ, разу
мѣется, не имѣютъ достаточно опредѣленнаго интеллектуальнаго
темперамента. Въ насъ какъ то смѣшаны противоположныя ка­
чества, каждое изъ которыхъ представлено довольно скромно. Мы
едва-едва знаемъ, въ какую сторону влекутъ насъ наши симгсатіи
въ области абстрактнаго мышленія. Иные изъ насъ легко подчи­
няются чужому вліянію и кончаютъ тѣмъ, что слѣдуютъ модѣ или
усваиваютъ себѣ взгляды обладающаго наиболѣе рѣзко выраженной
индивидуальностью философа изъ окружающей среды, кто бы этотъ
философъ ни былъ. Но въ философіи до сихъ поръ цѣнилась
лишь способность видѣть вещи, способность видѣть ихъ самостоя­
тельно, съ своей особой точки зрѣнія, и связанное съ этимъ не­
довольство всякой противоположной точкой зрѣнія. Нѣтъ никакихъ
основаній полагать, что это своеобразное разсматриваніе вещей
сквозь призму яркаго темперамента перестанетъ отнынѣ цѣниться
въ исторіи человѣческой мысли.
Дѣлая всѣ эти замѣчанія, я имѣю въ виду особый видъ про­
тивоположности темпераментовъ, наблюдаемый не только въ философіи, но и въ литературѣ, искусствѣ, политикѣ, въ обращеніи.

12

Бъ области поведенія мы встрѣчаемъ, съ одной стороны, формалистовъ, людей, строго придерживающихся всяческихъ правшгь
этикета, а, съ другой, людей, мало считающихся съ этикетомъ,
держащихъ себя, такъ сказать, на распашку, Бъ политикѣ мы
имѣемъ людей авторитарнаго типа и анархистовъ; въ дитературѣ—
пуристовъ (или академиковъ) и реалистовъ; въ искусствѣ- классиковъ и романтиковъ. Всѣ эти антитезы вамъ хорошо знакомы. Но
точно такъ же и въ философіи мы имѣемъ вполнѣ аналогичную
противоположность, которую можно выразить словами «раціоналистъ» и «эмпиристъ». «Эмпиристъ» — это человѣкъ, любящій все
многообразіе фактовъ вь ихъ первобытной нетронутости, непосред­
ственности. «Раціоналистъ»—поклонникъ абстрактныхъ и вѣчныхъ
принциповъ. Конечно, ни одинъ человѣкъ не моясетъ прожить и
часу, не оперируя одновременно какъ фактами, такъ и принци­
пами. Поэтому различіе между обоими указываемыми типами сводится къ неодинаковой оцѣнкѣ, неодинаковому ударенію, дѣлаемому
ими на тотъ или другой элементъ нашей духовной жизни. Но это
различіе въ удареніи способно порождать неустранимую антипатію
другъ къ другу въ людяхъ, дѣлающихъ его. Поэтому мы сумѣемъ
весьма целесообразно выразить извѣстную противоположность міровоззрѣній, если будемъ говорить объ «эмпиристскомъ» и <раціоналистскомъ» темпераментахъ. Эти обозначенія рѣзко и просто выражаюгь указываемую нами антитезу.
Выражаютъ, впрочемъ, гораздо рѣзче и проще, чѣмъ бываютъ
обыкновенно лица, къ которымъ примѣнимы эти названія. Въ человѣческой природѣ возможны всяческія сочетанія и перемѣщенія.
Поэтому, если я теперь попытаюсь точнѣе опредѣлить, что я имѣю
въ виду, когда говорю объ эмпиристахъ и раціонаіистахъ, и при­
веду нѣкоторыя вторичныя, дополнительные къ основному различію,
черты, то прошу васъ не упускать изъ виду нѣкоторой услов­
ности и произвольности устанавливаемой мной классификаціи. Я
подбираю типы, довольно часто встрѣчающіеся въ дѣйствительной
жизни (они, понятно, никогда не являются впо.тнѣ тождествен­
ными), и подбираю лишь тѣ, которые пригодны для моей дальнѣйшей задачи, т. е. для характеристики прагматизма.
Исторически мы находимъ термины «интеллектуалпзмъ» и «сен-

13

оуализмъ» синонимичными съ терминами «раціонализмъ» й «эмпиризмъ». Далѣе оказывается, что интеллектуализмъ чаще всего соеди­
няется съ идеалистической и оптимистической тенденціей. Съ дру­
гой же стороны эмпиристы нерѣдко бываютъ матеріалистами, а ихъ
оптнмизмъ носитъ довольно условный и робкій характеръ. Раціоналкзмъ всегда монистиченъ. Онъ исходитъ изъ цѣлаго и общаго
и дридаетъ огромное значеніе единству вещей. Эмпиризмъ исхо­
дитъ изъ частей, въ цѣломъ онъ видитъ собраніе изъ частей,—ц
поэтому онъ не прочь назвать себя плюралистичными Раціонализмъ обыкновенно считаетъ себя религіознѣе эмпиризма,—но объ
этомъ притязаніи можно много говорить, поэтому я лить упо­
минаю о немъ. Это притязаніе основательно въ тѣхъ случаяхъ,
когда отдѣіьный раціоналистъ бываетъ тѣмъ, что называютъ чувствительнымъ человѣкомъ, a отдѣльный эмпирпстъ—и этимъ онъ гор­
дится—человѣкомъ суровой складки. Въ этихъ случаяхъ, пользуясь
опять таки ходячими терминами, раціоналистъ обыкновенно яв­
ляется сторонникомъ свободы воли, эмпиристъ же—детерминистомъ (fatalist). Цаконецъ, раціоналистъ въ своихъ утвержденіяхъ
обнаруживаетъ наклонность къ догматизму, между тѣмъ какъ эмпи­
ристъ больше скептикъ и охотно готовъ спорить.
Я соберу всѣ эти черты и напишу ихъ въ двѣ колонны. Я
думаю, что вы легко сумѣете различать два указываемыхъ мною
интеллектуальныхъ типа, два интеллектуальныхъ покроя, если я
сдѣлаю надъ обѣими колоннами надписи «мягкій» и «жесткій».
М я гк ій т и п ъ

Ж ее т к ій т и п ъ.

(tender-minded).

(tough-minded).

Раціоналистъ (оперируетъ «припципами»)
Интеллектуалиста
Идеалистъ
Оптимистъ
Вѣрующій
Сторонникъ свободной воли
Монистъ
Догматикъ
14

Эмпиристъ(оперируетъ «фактами>)
Сенсуалистъ
Матеріалистъ
Пессимис^ъ
Ііевѣрующій
Детерминистъ
Плюралистъ
Скептикъ

Оставимъ на время вопросъ, связаны ли внутренне, или нѣтъ
обѣ эти антитетическія комбинаціи признаковъ,—объ этомъ мн$
придется вскорѣ поговорить. Для нашей теперешней задачи до­
статочно замѣтить, что оба эти типа—«мягкій» и «жесткій» — ст
присущими имъ отличительными чертами сущеетвуютъ въ дѣйствительности. Каждый изъ васъ, вѣроятно, знаетъ какихъ-нибудь характерныхъ представителей обоихъ типовъ, и вы знаете также,
что думаюгь представители одного типа о представителяхъ другого.
Они довольно низкаго мнѣнія другъ о другѣ. Во всѣ времена антагонизмъ этихъ двухъ типовъ—если только имѣлись на лицо люди
съ сильно выраженными темпераментами—составлялъ часть фило­
софской атмосферы эпохи. То же самое мы наблюдаемъ и въ наше
время. «Жесткіе» думаютъ о «мягкихъ», что они сантиментальны
и изнѣженны. «Мягкимъ» «жесткіе» кажутся тупыми, грубыми, не­
отесанными. Ихъ взаимныя отношенія похожи на тѣ, которыя на­
блюдаются, когда путешественники изъ Бостона приходятъ б ъ
столкновеніе съ людьми, подобными обитателямъ Криппль-Крика.
Каждый типъ считаетъ другой низшимъ. Только въ одномъ случаѣ
презрѣніе смѣшано съ удовольствіемъ. въ другомъ къ нему примѣшивается чувство страха.
По, какъ я уже сказалъ, немногіе изъ насъ выражаютъ оба
эти тіша въ ихъ чистотѣ, немногіе изъ насъ являются въ области
философіи или «мягкими» бостонцами или «жесткими» обитателями
Скалистыхъ Горъ. Большинство изъ насъ желаетъ извлечь хоро­
шее изъ тѣхъ и изъ другихъ. Факты вещь отличная—подавайте
намъ кучи фактовъ! Принцииы превосходны—давайте намъ при­
горшни приндиповъ!— Міръ, несомнѣнно, представіяетъ собою «еди­
ное», если смотрѣть на него съ одной стороны, но онъ такъ жѳ
несомнѣнно и «многое», если взглянуть съ другой. Онъ въ одно и
то же время и единое и многое—остановимся поэтому на нѣкоемъ
плюралистическомъ монизмѣ.—Разумѣется, все необходимо опредѣлено, но такъ же несомнѣнно и то, что воля свободна: своего рода
индетерминистическій детерминизмъ—такова истинная философія.
—Нельзя отрицать, что въ частяхъ міра царить зло, но дѣлое не
можетъ быть зломъ: соединимъ такимъ образомъ практическій пессимизмъ съ метафизическимъ оптимизмомъ. И т. д. и т. д. Обык­

15

новенный философскій профанъ отнюдь не радикалъ, онъ не за­
ботится о послѣдоватедьности своей системы, — онъ живетъ себѣ
то въ одномъ отдѣленіи ея, то въ другомъ, какъ этого требуютъ
мѣняющіеся запросы времени.
Но иные изъ насъ не просто профаны въ философіи. Мы можемъ быть названы любителями ея, и насъ тревожить чрезмѣрная
несвязность и неопредѣленность нашихъ воззрѣній. Наша интел­
лектуальная совѣсть не можетъ быть покойной, пока мы продолжаемъ вперемежку брать несоединимые между собою взгляды изъ
обѣихъ противоположныхъ сторонъ.
И вотъ теперь я прихожу къ первому дѣйствительно важному
указанію, которое хочу сдѣлать. Никогда не было такой массы людей
съ рѣзко выраженнымъ эмпирическимъ складомъ мысли, какъ въ
настоящее время. Наши дѣти, такъ сказать, уже рождаются «научниками». Но наше уваженіе къ фактамъ не погасило въ насъ
окончательно огня религіозности. Само это уваженіе имѣетъ какойто религіозный характеръ. Напгь научный темпераментъ полонъ
набожности. Вообразите себѣ человѣка этой складки, представьте
себѣ, что онъ въ то же время любитель философіи и не желаетъ
составить себѣ системы изъ всего понемножку, какъ это дѣлаегь
обыкновенный профанъ,—какимъ найдетъ онъ положеніе вещей въ
настоящее время, въ лѣто огь Рождества Христова 1906? Онъ
жаждетъ фактовъ; онъ жаждетъ науки; но онъ жаждетъ также и
религіи. А такъ какъ онъ любитель философіи, а не оригинальный
творецъ, то онъ оглядывается по сторонамъ и ищетъ себѣ руко­
водителей изъ числа профессіональныхъ философовъ. Многіе изъ
васъ, здѣсь присутствующихъ,—а, можетъ быть, и большинство—
являются такого рода любителями философіи.
Но какого же рода философію предлагаютъ вамъ для удовлетворенія вашихъ потребностей? Вывстрѣчаете эмпирическую философію, которая для васъ недостаточно религіозна, и религіозную
философію, которая недостаточно эмпирична. Если вы взглянете въ
ту сторону, гдѣ особенно почитаютъ факты, вы увидите всю про­
грамму „жесткихъ“ въ дѣйствіи, но зато и „конфликтъ между
наукой и. религіей“ въ полномъ разгарѣ. Вотъ передъ вами „жесткій“ обитатель Скалистыхъ Горъ Геккель, съ его матеріалистиче16

а

екимъ монизмомъ, его эѳиромъ — богомъ и его насмѣілкой надъ
вашимъ Богомъ, какъ надъ „газообразнымъ позвоночнымъ*. Вотъ
Спенееръ, разсматривающій исторію міра исключительно, какъ процессъ перераспредѣленія матеріи и движенія, и учтиво выпрова­
живающей религію у самаго входа въ зданіе науки: онъ ничего не
имѣетъ противъ того, чтобы религія существовала, но она никогда
не должна показываться внутри храма.
На протяженіи послѣднихъ ста пятидесяти лѣтъ успѣхи наукиі
Іімѣли, повидимому, тотъ результата, что расширилась сфера дѣйствія матеріальной вселенной и уменьшилось значеніе человѣка.
Слѣдствіемъ было то, что можно назвать ростомъ натуралиетиче-1
скаго или позитивистическаго самочувствія. Человѣкъ теперь не'
законодатель природы, онъ послушный исполнитель. П р и ­
рода стоить твердо, неподвижно; человѣкъ долженъ приспособляться къ ней. Ему остается только зарегистрировать истину—
какъ бы она ни была безчеловѣчна—и подчиняться ей. Романти­
ческая спонтанейность и мужество исчезли, міроощущеніе стало
матеріалистично и уныло. Идеалы представляются въ видѣ безсильныхъ, ненужныхъ эпифеноменовъ физіологическихъ процессовъ; все
высшее объясняется изъ низшаго и всегда сводится къ нему. Словомъ, передъ вами находятся матеріалпстпческійміръ, въ которомъ
хорошо и уютно чувствуютъ себя одни только „жесгкіе“.
Если же вы обратитесь за утѣшеніемъ къ религіозному лагерю
и спросите совѣта у философіи „мягкихъ“, то вы увидите слѣдующее:
Въ наше время религіозная философія у говорящихъ по англійски народовъ представляетъ два основныхъ типа. Одинъ изъ нихъ
радикаленъ и аггресивенъ, другой, повидимому, бьегь понемногу
отступление. Говоря о радикальномъ крылѣ религіозной философіи,
я имѣю въ виду такъ называемый трансцендентальный идеализмъ
англо-гегеліанской школы, философію такихъ,мыслителей, какъ Гринъ,
оба Кэрда, Бозанкетъ, Ройсъ. Это направленіевъ философіи ииѣю
огромное вліяніе на наиболѣе вдумчивыхъ изъ наілихъ протестантскихъ теологовъ. Оно пантеистическая характера и, несомнѣяно,
въ значительной степени ослабило традиціонный теизмъ протестан­
тизма.
'7

Но этотъ теизмъ все-таки еще существуете Онъ происходить
по прямой линіи—черезъ рядъ постепенныхъ уступокъ— отъ того,
догматическая и схоластическая теизма, который до сихъ иоръ
во всей своей неприкосновенности преподается въ католическихъ
семияаріяхъ. Его долгое время называли у насъ философіей шот­
ландской школы. Его я ii имѣлъ въ виду, говоря о той религіозной философіи, которая, повидимому, бьетъ отступленіе. Между без­
граничными притязаніями гегеліанцевъ и иныхъ философовъ „Абсо­
люта“, съ одной стороны, и такими же притязаніями эволюдіонистовъ п агноотиковъ, съ другой, представители этого философская
направления—мыслители, какъ Джемсъ Мартино, профессоръ Ваунъ,
профессоръ Лэддъ и др.,—должны чувствовать себя въ довольно
скверномъ положеніи. Какимъ бы чистымъ и безупречнымъ вы ни
находили это философское теченіе, въ немъ не чувствуется силь­
ная, радикальнаго темперамента. Оно эклектично, оно соткано изъ
компромиссовъ и превыше всего ставить отысканіе какого-нибудь
modus vivendi. Оно охотно принимаетъ выставляемые дарвинизмомъ факты, оно принимаетъ данныя физіологіи мозга, но всѣ эти
факты и данныя не преисполняютъ его ни активностью ни эпту_
зіазмомъ. Ему не хватаетъ аггрессивнаго, побѣдоноснаго юна,—и
въ результатѣ оно не имѣетъ никакого авт орит ет а. Наоборотъ,
философія абсолютнаго обладаетъ извѣстнымъ авторитетомъ, и этимъ
она обязана своему болѣе радикальному тону.
Между этими двумя системами предстоять вамъ выбирать, когда
вы обращаетесь къ „ мягкой“ школѣ. И если вы поклонникъ фактовъ — какими я васъ предположилъ — то вы найдете змѣящійся
слѣдъ раціонализма и интеллектуизма на всемъ, чтб находится съ
этой стороны. Конечно, вы спасаетесь отъ матеріализма, который,
идетъ рука объ руку ей господствующимъ эмпиризмомъ, но за это
спасеніе вы платите дѣной потери контакта съ конкретнымъ многообразіемь жизни. Философы абсолюта обрѣтаются на такой высотѣ
абстракцій, что они никогда и не пытаются спуститься съ нея.
Абсолютный Духъ, который они предлагаютъ намъ, Духъ, творящій міръ тѣмъ, что мыслить его, могъ бы съ такимъ жеуспѣхомъ
сотворить милліоны міровъ, подобныхъ нашему. Изъ понятія объ
Абсолютномъ вы не сумѣете вывести ни одного частная факта18

Абсолютное соединимо съ любымъ положеніемъ вещей въ нашей
земной юдоли. Почти такой же безплодный принципъ представляетъ собой теистическій Богь. Чтобъ получить хоть какое-нибудь
указаніе объ его истинной сущности, вы должны обратиться къ
сотворенному имъ міру: онъ т от ъ богь, который разъ навсегда
создалъ этошъ міръ. Богъ теистическихъ писателей живѳть ніі
такихъ же высотахъ абстракціи, какъ и Абсолютное. Фидософія
Абсолютнаго окружена все-таки нѣкоторымъ ореоломъ, нѣкоторымъ
блескомъ, между тѣмъ какъ ходячій теизмъ это нѣчто крайне туск­
лое и блѣдное. Но оба они одинаково далеки отъ насъ и пусты.
В ы же ищете философіи, которая не только даетъ работу вашей
способности къ абстрагированію, но которая должна какъ то положи­
тельно связать васъ съ міромъ дѣйствительности, живой человѣческой дѣйствительности.
Вы ищете такой системы, которая сумѣла бы соединить въ
себѣ двѣ вещи: съ одной стороны, честное научное обращеніе съ
фактами и готовность считаться съ ними—словомъ, духъ приспособленія—а съ другой, старую вѣру въ человѣческія цѣнности к въ
вытекающую изъ нихъ спонтанейность, — безразлично романтиче­
ская или религіознаго типа. Здѣсь и открывается передъ вами
тяжелая дилемма, такъ какъ оказывается, что обѣ части вашего
идеала безнадежно оторваны другъ отъ друга. Если вы останав­
ливаете свой взоръ на эмпиризмѣ, вы замѣчаете, что онъ сопряженъ съ умаленіемъ человѣка (inhumanism) и невѣріемъ; есш
же вы обращаетесь къ раціоналисти ческой философіи, которая дѣй ствительно можетъ называть себя религіозной, то оказывается, что
она лишена контакта съ конкретными фактами, что ей чужды на»ши
радости и наши горести.
Я не знаю, настолько ли вы хорошо знакомы съ философіей,
чтобы вполнѣ понять, чт0 я имѣлъ въ видуэтимъ послТднимъупрекомъ. Поэтому я нѣсколько подробнѣе остановлюсь яа той, прису­
щей всѣмъ раціоналистическимъ системамъ, чертѣ отчужденности
отъ дѣйствительности, которая отталкиваетъ отъ нихъ всякаго
серьезная поклонника фактовъ.
Я былъ бы радъ, если бы у м е н я сохранились первыя страницы
работы, которую передалъмнѣ годъили два назадъ одияъ студента-

Ч

Опѣ ярко иллюстрировали бы мою мысль, и я сильно жалѣю, что
не могу вамъ ихъ прочесть теперь. Этотъ юноша писалъ въ началѣ
своей работы, какъ о вещи, никогда не вызывавшей въ немъ сомнѣнія, что человѣкъ, переступая порогъ философской аудиторіи,
завязываетъ сношенія съ міромъ, совсѣмъ отличнымъ отъ того, кото­
рый онъ оставляетъ за собой на улицѣ. Два этиміра, писалъ онъ,
имѣютъ такъ мало общаго между собою, что невозможно одновре­
менно думать объ обоихъ. Міръ конкретнаго, личнаго опыта, къ
которому принадлежитъ улица, представляетъ собой невообразимое
многообразіе; онъ запутанъ, грязенъ, сложенъ, мучителенъ. Міръ,
же, въ который вводить васъ профессоръ философіи, простъ, чистъ
н благороденъ. Въ немъ отсутствуютъпротиворѣчія реальной жизни.
Онъ построенъ въ классическомъ стилѣ. Планъ его начерчеяъ со­
гласно принципамъ разума, логическія необходимости цементируютъ
части его. Основныя его черты—чистота и достоинство. Онъ—словно
блестящій мраморный храмъ, возведенный на горѣ.
V На самомъ дѣлѣ эта философія не столько изображеніе реаль-.
ной дѣйствительности, сколько своего рода пристройка къ ней,
классическое святилище, въ которомъ мысль философа-раціоналиста находитъ убѣжище отъ невыносимой, готически-сложной,
путаницы, представляемой голыми фактами. Она не объясненіе на­
шего конкретнаго міра, она нѣчто совсѣмъ иное, она суррогатъ его,
лекарство, путь къ спасенію.
. Темпераментъ этой философіи—если только здѣсь можно гово­
рить о темпераментѣ—нѣчто совершенно отличное отъ темпера­
мента реальной, конкретной жизни. Утонченность, раффинированяость, вотъ характернѣйшая черта системъ интеллектуалистической
философіи. Эти системы превосходно удовлетворяютъ ту ненасыт­
ную жажду утонченная объекта созерцанія, которая представляетъ
такую сильную потребность нашего духа. Но взгляните, прошу васъ,
серьезно на этотъ гигантскій міръ конкретныхъ фактовъ, вгляди­
тесь въ ужасающую путаницу ихъ взаимоотяошеній, подумайте о
разныхъ неожиданностяхъ, о жестокости и дикости, который оки.
въ себѣ таятъ,—и скажите мнѣ тогда, будетъ ли прилагательное ,
„утонченный“ тѣмъ эпятетомъ, который непреодолимо вырвется изъ
вашихъ устъ при описаніи этого міра?
20

Утонченность, разумѣется, имѣетъ мѣсто въ действительности.
ІІо философія, дышащая только утонченностью, никогда нѳ удов­
летворить эмпирического склада мысли. Она непремѣнно будете
казаться какой-то «искусственной, надуманной конструкцией. Поэтому
мы и видимъ, что люди науки отворачиваются отъ метафизики,
какъ отъ чего-то призрачнаго, безжизненнаго, а люди практики
отрясаютъ прахъ метафизики отъ своихъ ногъ и слѣдуютъ за голосомъ своихъ страстей.
Дѣйствительно, есть нѣчто отталкивающее въ томъ удовлетво­
рены*, какимъ наполняетъ мыслителя-раціоналиста его чистая,
но нереальная система. Лейбницъ былъ раціоналистическшъ мыслптелемъ, имѣвшимъ несравненно больше интереса къ конкретнымъ фактамъ, чѣмъ мы это наблюдаемъ у большинства раціоналистовь. И однако, если вы хотите увидѣть воплощенный духъ
поверхности, вы должны только прочесть эту восхитительно напи­
санную „Теодицею“, гдѣ онъ пытается оправдать пути Божіи и
доказать, что міръ, въ которомъ мы живемъ, наилучшій изъ возможныхъ міровъ. Позвольте мнѣ процитировать въ доказательство
небольшой отрывокъ.
Разбирая возраженія, которыя встрѣчаетъ его оптимистическая
философія, Лейбницъ наталкивается на вопрооъ о чисдѣ осужденныхъ на вѣчныя муки людей. Что число ихъ несравненно больше,
чѣмъ число спасшихся,—эту посылку онъ беретъ готовою у теологовъ и начинаетъ затѣмъ аргументировать слѣдующимъ образомъ:
„Зло, говорить онъ, покажется почти ничѣмъ въ сравненіи съ
добромъ, если мы только примемъ въ разсчетъ дѣйствительные
размѣры Града Божія. Целій Секундусъ Куріо написалъ небольшую
книгу: „De Am plitudine Regni Coelestis“ (О величинѣ царства
небеснаго), которая недавно была перепечатана. Но онъ не сумѣіъ
обнять мыслью размѣровъ царства небеснаго. Представления древнихь о дѣлахъ Божіихъ были довольно убоги... Они думали, что
только наша земля обитаема, и останавливались даже передъ
мыслью объ антиподахъ. Остальная вселенная состояла для нихъ
изъ нѣсколькихъ блестящихъ шаровъ и изъ немногихъ хрустальныхъ сферъ. Но въ настоящее время—каковы бы ни были гра­
ницы, которыя мы призяаемъ или не признаемъ у вселенной,—.мы
21

должны допустить въ ней сущѳствованіе безчисленнаго множества
свѣтилъ, столь же великихъ, какъ земной шаръ, или даже большихъ, и мы должны далѣе признать, что каждый изъ нихъ можетъ,
подобно нашей землѣ, имѣть одаренныхъ разумомъ обитателей,—
хотя это и не непремѣнно должны быть люди. Наша земля лишь одна
изъ шести круиныхъ планетъ, движущихся вокругъ солнца. Но
такъ какъ всѣ неподвижный звѣзды представляютъ собой солнца,
то ясно, какое ничтожное мѣсто въ мірѣ занимаетъ земля, являю­
щаяся только спутникомъ одного изъ безчисленныхъ свѣтилъ. Но
возможно , что всѣ эти солнца населены одними лишь счастливыми
существами, и ничто не заставляетъ насъ думать, что число навѣки осужденныхъ очень велико, ибо немногіе образцы и п р и м ѣры достаточны для обнаруж ент т ой пользы , кот орую
добро извлекает ъ изъ з л а . Далѣе, такъ какъ у насъ нѣтъ никакихъ основаній полагать, что повсюду существуютъ звѣзды, то не
можемъ ли мы допустить, что за областью звѣздъ находится еще
огромное міровое пространство? И все это необъятное пространство,
окружающее область звѣздъ, можетъ быть, полно счастья и
славы... Къ чему же сводятся тогда размышленія о нашей землѣ и
ея обитателяхъ? Не умаляется ли она до чего-то несравненно меньшаго, чѣмъ физическая точка, такъ какъ уже въ сравненіи съ
разстояніемъ до неподвижныхъ звѣздъ земля не болѣе точки?
Поэтому, такъ какъ извѣстная намъ часть вселенной почти ничто
въ сравненіи съ той, которой мы не знаемъ и которую мы однако
должны допустить; такъ какъ, далѣе, все извѣстное намъ зло на­
ходится въ этомъ „почти ничто",—то мы можемъ вывести отсюда,
что зло есть почти ничто въ сравненіи съ содержащимся во все­
ленной добромъ“.
Бъ другомъ мѣстѣ Лейбницъ продолжаетъ:
,Это та справедливость, которая не имѣетъ цѣлью ни исправленіе виновнаго, ни примѣръ для другихъ, ни возмѣщеніе причи­
ненная дурнымъ поступкомъ ущерба. Эта справедливость основана
на идеѣ чистой гармоніи (fitness), находящей извѣстное удовлетвореніе въ искупленіи дурнаго дѣянія. Социніане и Гоббсъ вы­
ставили возраженія противъ этой карающей справедливости, ко­
торая есть собственно мстящая справедливость, и которую Богь

22

остпвилъ за собой для многихъ случаевъ... Она основана на гармоніи вещей и удовлетворяетъ не только обиженную сторону, но и
всѣхъ мудрыхъ наблюдателей, подобно тому какъ хорошая музыка
или прекрасная постройка удовлетворяетъ здоровый духъ. Благо­
даря этому продолжаются муки осужденньіхъ, хотя они уже и не
служатъ больше для отвращенія людей отъ грѣха, и благодаря
этому же продолжается награда блаженныхъ, хотя она и не укрѣпляетъ никого на стезѣ добра. Осужденные навлекаютъ на себя по­
стоянно новыя муки тѣмъ, что продолжаютъ грѣшить, блаженныя
же снискиваютъ себѣ все новыя радости, непрестанно совершен­
ствуясь на пути къ добру. Оба этиявленія основаны напринцтѣ
гармоніи... ибо Богь, какъ я уже сказалъ, сдѣлалъ все въ совершенствѣ гармоничнымъ“.
Мнѣ не приходится разъяснять, какъ слабо даетъ себя знать
здѣсь у Лейбница чувство дѣйствительности: это и само по себѣ
достаточно ясно. Очевидно, что ни малѣйшее истинное представленіе о реальномъ опытѣ осужденной души не переходило порога
его духа. Ему даже и въ голову не пришло то соображеыіѳ, что,
чѣмъ меньше число „экземпляровъ" родового понятія „погибшая
душа“, которыхъ Богъ бросаетъ въ видѣ своего рода отступного
въ пользу принципа вЬчной гармоніи—тѣмъ несправедливѣе удѣлъ
блаженныхъ. То, что онъ преподносить намъ, это образецъ холод­
ной литературной декламаціи, которой не сможетъ согрѣть и ад­
ское пламя.
Не думайте указывать мнѣ на то, что для разоблаченія по­
верхностности раціонадистическаго метода въ фялософіи я долженъ
былъ обратиться къ поверхностному вѣку париковъ и пудры. Жаждущій фактовь мыслитель найдетъ, что и оптимизмъ современная
раціонализма носитъ тотъ же точно поверхностный и плоскій ха­
рактере Реальный міръ это яѣчто широко раскрытое, раціонализмъ
же строить системы, а системы должны быть замкнуты. Для лю­
дей практической жизни совершенство это нѣчто очень далекое,
нѣчто, находящееся еще въ процессѣ* своего завершенія. Для раціонализа же эта точка зрѣнія есть иллюзія, порождаемая конечнымъ и относительнымъ бытіѳмь: абсолютная основа міра вещей
есть отъ вѣка законченное совершенство.

23

Превосходный образчикъ негодованія и возмущенія, вызывае­
мая блЬднымъ и прѣснымъ оптимизмом^ ходячей религіозной филос-офіи, я нахожу въ произведении талантливаго литератор а-анархиста, Моррисона I. Свифта. Анархизмъ Свифта заходить нѣсколько дальше, чѣмъ мой собственный, но, признаюсь, я вполнѣ
раздѣляю его неудовлетворенность моднымъ нынче идеалистическимъ
оптимизмом^. И я думаю, что таково же будетъ отношеніе къ Свифту
и многихъ изъ васъ. Онъ начинаетъ свой памфлетъ о „Человѣческомъ подчиненіи“ («Human Submission») рядомъ замѣтокъ
изъ газетной хроники (случаи самоубійства, смерти отъ голода, и
т. п.), въ качествѣ иллюстрацій нашей эпохи цивилизаціи. Такъ
папримѣръ:
„Исходивъ по снѣгу городъ изъ одного его конца въ другой въ
тщетныхъ поискахъ работы, приказчикъ Джонъ Коркоранъ, жена
и шесть дѣтей котораго сидѣли безъ хлѣба и получили отъ до­
мохозяина приказаніе очистить квартиру за невзносъ квартирной
платы, сегодня покончидъ съ собой, выпивъ карболовой кислоты.
Коркоранъ потерялъ свое мѣсто по болѣзни три недѣли назадъ.
За время этой вынужденной бездѣятельности его скудныя сбереженія
были израсходованы. Вчера онъ получилъ работу въ артели для уборки
снѣга, но, не вполнѣ оправившись еще отъ болѣзни и слабости, онъ
долженъ быль черезъ часъ оставить работу. Тогда снова подня­
лась мучительная задача отысканія занятія. Совсѣмъ упавшій духомь Коркоранъ вчера ночью вернулся къ себѣ домой. Здѣсь онъ
нашелъ голодныхъ жену и дѣтей, а на дверяхъ объявленіе хо­
зяина объ освобожденіи квартиры. На слѣдующее утро онъ выпилъ ядъ.
„Передо мной, продолжаетъ Свифтъ, лежитъ множество замѣтокъ подобнаго рода; ими можно было бы безъ труда заполнить
цѣлую энциклопедію. Я привожу лишь эти немногія, какъ образ­
чики истолкованія міра. «Мы замѣчаемъ присутствіе Бога въ его
мірѣ», читаемъ мы въ одномъ изъ послѣднихъ номеровъ одного
англійскаго журнала. [Именно наличность зла въ этой временной
жизни есть условіе совершенства въ жизни вѣчной, пишетъ про­
фессоръ Ройсъ („The World and The Individual“, II, 385)].
„Абсолютное тѣмъ богаче, чѣмъ ббльшія дисгармоніи и большее

24

разнообразие оно включаешь въ себѣ% утверждаешь Ф. Г. Брэдли
(„Appearance and Realty“, 204). Онъ полагаетъ, что эти погибшія существованія дѣлаютъ мірозданіе богаче, — и это есть философія! Но въ то время, какъ профессора Ройсъ и Брэдли ицѣлая
армія незлобивыхъ и хорошо откормленныхъ философовъ раскрываютъ передъ нами Абсолютное и Действительность и такъ хорошо
объясняютъ наличность зла и горя,—единственная, извѣстныя намъ
во вселенной существа, одаренный сознаніемъ того, что такое шръ,
находятся въ указанномъ уже мною положеніи. То, что испытываютъ эти люди, и есть действительность. Ихъ опытъ—это абсо­
лютно дѣйствительный моментъ міровой исторіи. Это личный опытъ
существъ,—находящихся въ нашемъ кругѣ зяанія—въ положены,
наиболѣе подходящемъ для того, чтобъ имѣть опытъ, чтобъ разсказать намъ, что есть. Какое ничтожное значеніе имѣетъ размышленіе объ опытѣ разныхъ философовъ по сравненію съ непо­
средственными, личными ощущеніями людей, переживающихъ его!
Философы имѣютъ дѣло съ тѣнями, знаютъ же истину тѣ, кто живутъ и чувствуютъ. Къ этой точкѣ зрѣнія приходитъ мало-по-малу
духъ человѣчества—не духъ философовъ и класса собственниковъ—
а духъ всей огромной массы молчаливо, про себя, думающихъ и
чувствующихъ людей. Они начияаютъ теперь судить о мірѣ по­
добно тому, какъ они дозволяли до сихъ поръ жрецамъ науки и
религіи судить о нихъ...
„Рабочій изъ Кливленда, убившій себя и своихъ дѣтей (одинъ
изъ приводимыхъ Свифтомъ случаевъ), одинъ изъ поразительнѣйшихъ элементарныхъ фактовъ современная міра, современной все­
ленной. Никакими трактатами о Богѣ, о Любви, о Бытіи—безполезно возвышающимися въ своей нустотѣ — нельзя будетъ свести
на нѣтъ или скрасить этотъ фактъ. Этотъ фактъ одинъ изъ простыхъ, неразложимыхъ элементовъ жизни міра,—и это послѣ милліоновъ лѣтъ космическаго развитія, послѣ двухтысячедѣтняго существованія христіанства. Въ духовной жизни онъ представляетъ
такой же первичный, неразложимый элементъ, какимъ въ фязическомъ мірѣ являются разные атомы или подъ-атомы. И изъ этого
факта непреодолимо вытекаешь убѣжденіе въ обманѣ, въ ложности
всей той философіи, которая не умѣетъ разглядѣть въ подобныхъ

25

явленіяхъ квинтэссетци всякаго сознательнаго опыта. Эти факты
неопровержимо доказываютъ ничтожество религіи. Человѣчество
больше не отдастъ въ распоряженіе религіи двухсотъ тысячъ или
двухъ тысячъ лѣтъ, чтобъ дать ей возможность испробовать самое
себя и расточать человеческое время. Время религіи, ея годы испытанія закончились; ея собственное свидетельство кладетъ ей конещ>. Въ распоряженіи человѣчества нѣтъ лишнихъ вѣковъ и
тысячелѣтій, чтобы испробовать дискредитированныя системы“ *).
Такъ реагируетъ человѣкъ эмпирическаго склада мысли на
идеалистическія построенія. Ему рѣшительно не по душѣ меню
раціонализма: „не нужно, благодарю“. „Религія“, говорить Свифтъ,
„похожа на лунатика, для котораго всѣ действительный вещи не
имѣютъ никакого значенія“. Можетъ быть не столь страстнымъ но
формѣ, но такимъ же по существу, будетъ въ наше время приговорь всякаго любящаго философію и серьезнаго человѣка, ищущаго
у профессоровъ философіи отвѣта на вопросъ—какъ удовлетворить
ему свои душевныя потребности во всей ихъ полнотѣ. Писатели
эмпирической складки предлагаюсь ему матеріализмъ, раціоналисты—нѣчто религіозное, но того сорта религіи, для котораго „дей­
ствительный вещи не имѣютъ никакого .значенія“. Благодаря этому
онъ и становится судьей надъ нами, философами. Всѣ мы,—какъ
„мягкіе“, такъ и „жесткіе“,—оставляемъ его неудовлетвореннымъ.
II мы не должны относиться пренебрежительно къ его приговорамъ,
ибо, въ концѣ концовъ, онъ-то и есть совершенный духъ. тотъ
духъ, потребности котораго максимальны, тотъ духъ, наконецъ, чье
недовольство и критика рано или поздно становятся гибельными
для всякой философіи.
Здѣсь именно и начинается моя собственная попытка решенія
современной дилеммы въ философіи. Я предлагаю прагматизмъ —
названіе это звучитъ довольно странно—какъ ту философію, кото­
рая способна удовлетворить требованія обоего рода. Прагматизмъ
способенъ оставаться религіознымъ, подобно раціонализму, но въ
то же время, подобно эмпирическимъ системамъ, онъ способепъ
'*) Morrisson I. Swift. „Human Subm ission“, P art Second, Philadelphia,
L ib erty P ress, 1905, cc. 4— 10.
26

сохранять интимнейшую близость съ кафтами. Я надѣюсь, чтосумѣго многимъ изъ васъ внушить такое же благопріятное мнѣвіе о
прагматизмѣ, какое имѣю самъ. Но такъ какъ лекція моя близится
къ концу, то я не намѣренъ вводить теперь самый прагматизмъ.
Въ ближайшій разъ, вмѣстѣ съ началомъ лекціи, я начну съ
прагматизма. Въ настояіцій же моментъ я предпочитаю посвятить
еще несколько минутъ тому, о чемъ я сейчаізъ говорилъ.
Если нѣкоторые изъ васъ, здѣсь присутствующихъ, профессио­
нальные философы—а объ иныхъ я это знаю—то вы, несомнѣнно,
должны были найти мой способъ выраженія непростительно, даже
невѣроятно, грубымъ и примитивнымъ. „Мягкіе“ и „жесткіе“ тем­
пераменты—что за варварская классификація! Философія: вся со­
стоять, изъ логическихъ тонкостей, изъ разныхъ логичеокихъ суб­
тильностей и нюансовъ; въ ней имѣютъ мѣсто всякаго рода ком­
бинации и переходы. Не значитъ ли это писать грубую каррикатуру,
не значитъ ли это выражать самымъ низменнымъ образомъ самыя
возвышенный вещи, если представлять философскіе конфликты и
контроверзы въ видѣ какой-то безшабашной драки двухъ враждебныхъ темпераментовъ! Что за ребяческая, что за поверхности ап
точка зрѣнія! Далѣе, какъ нелѣпо вмѣнять раціоналистическимъ
системамъ въ преступленіе ихъ абстрактность и осуждать ихъ за
то, что онѣ считаютъ себя святилищами и местами убѣжкща, а
не продолженіями міра действительности! Развѣ всѣ наши теоріи
не являются убѣжищами и целебными средствами? ÏÏ если философія должна быть религіозной, то можетъ ли она не быть мѣстомъ
убѣжища отъ ударовъ грубой дѣйствительности? Можетъ ли она
сдѣлать что-нибудь лучшее, чемъ поднять насъ надъ животным»
міромъ нашихъ чувствъ и показать намъ иную и лучшую обитель
для нашего духа въ этой великой сѣти идеальныхъ принциповъ,
охватывающихъ всю угадываемую разумомъ действительность? Развѣ
принципы и общія точки зренія могутъ не быть абстрактными схе­
мами? Развѣ при постройкѣ Кельнскаго собора не руководились
планомъ архитектора? Развѣ утонченность сама по себѣ нечто
отвратительное? Развѣ грубая действительность единственно истин­
ная вещь?
Я чувствую—повѣрьте мне—всю силу этого обвиненія. Дѣйсгви27

тельно, нарисованная мною картина необычайно упрощенна и груба.
Но, какъ и всякая абстракція, она не безполезна. И, если философы
дозволяюсь себѣ абстрактно разсматривать жизнь міра, то они не
должны жаловаться, если абстрактно разсматриваютъ жизнь самой
фдлософіи. Фактически, нарисованная мной картина, какь она ни
схематична и груба, буквально вѣрна. Темпераменты съ ихъ сим­
патиями ж антипатіями опредѣляютъ въ действительности—и всегда
будутъ определять—философскія воззренія людей. Детали философ. скихъ системъ обдумываются по частямъ одна за другой, и мысли­
тель, работающій надъ своей системой, часто, можетъ быть, изъ-за
деревьевъ не видитъ леса. Но когда работа закончена, когда духъ
произвелъ свою подводящую всему итогъ операдію синтеза, си­
стема начинаетъ— подобно одушевленному существу—жить своей
собственной жизнью съ той простой своеобразной ноткой индиви­
дуальности, которая навещаетъ нашу память, какъ навещаетъ чело­
века призракъ умершаго друга или врага.
Не одинъ только Уотъ Уитмэнъ имелъ право сказать, что «кто
прикоснется къ этой книге, прикоснется къ человеку». Такіе же
точно живые люди книги всехъ великихъ философовъ. Мы чувствуемъ въ каждомъ изъ такихъ произведеній какой-то лич­
ный, характерный, но неописуемый ароматъ, и это чувство есть
лучшій плодъ нашего собетвеннаго законченнаго философскаго образованія. Всякая философская система желаетъ быть
изображеніемъ этого великаго Божьяго міра; въ действительности
же она—нагляднейшее проявленіе того, какъ необычайно своеобразевъ ароматъ индивидуальности одного изъ нашихъ ближнихъ.
Разъ сущность философскихъ системъ сведена къ этому (а изощ­
ренный научной критикой умъ производить эту операцію сведенія
относительно всехъ системъ), то наше отношеніе къ нимъ выра­
жается въ какомъ-то смутномъ инстинктивномъ ощущеніи удовлетворенія или неудовлетворенія. Мы становимся столь же реши­
тельными въ своемъ <да» или «нетъ», какъ въ томъ случае,
когда кто-нибудь, выступающій кандидатомъ на выборахъ, заиски­
ваете въ нашѳмъ расположеніи; наше сужденіе составляется въ самыхъ простыхъ выраженіяхъ похвалы или порицанія. На одну
сторону мы кладемъ наше собственное міроощущеніе, на другую—
28

предлагаемую намъ философію съ ея особымъ огтѣнкомъ,— и одно
слово резюмируетъ результата нашего сравненія.
«Statt der lebendigen Natur, da Gott die M enschen-schuf
hinein » (вмѣсто живой природы, въ которой Богъ помѣстилъ созданныхъ имъ людей), говоримъ мы, эти туманныя измышленія,
эти деревянныя, точно проведенныя линейкой, теоріи, эти запу­
танный искусственны# построенія, этотъ продуктъ неуклюжаго
школьнаго творчества, это сновидѣніе больного человѣка! Прочь съ
ними, прочь со всѣми ими! Невозможно, невозможно!
Разумѣется, наше окончательное внечатлѣніе о всякой философ­
ской системѣ составляется на основаніи изученія ея во веѣхъ
подробностяхъ, но реагируемъ мы именно на это окончательное
впечатлѣніе. По степени рѣшительности и опредѣленности этихъ
нащихъ синтезирующихъ реакцій можно судить и о степени на­
шего пониманія въ вопросахъ философіи: тотъ непосредственный,
порожденный интуиціей, эпитегь, какимъ мы характеризуема по­
добный, сложныя системы, и есть мѣрило нашего пониманія. Внрочемъ, не нужно непремѣнно быть большимъ знатокомъ дѣла, ятобъ
найти подходящій эпитетъ. Немногіе люди имѣютъ свою собствен­
ную, вполяѣ разработанную, философію. Но почти каждый имѣегь
свое особенное индивидуальное міроощущеніе, а также ощущеніе
того, что знакомыя ему философскія системы не даютъ адэквагнаго
выраженія картиды міра. Эти системы не .покрываютъ цѣликомъ
его міра. Одна система для этого слишкомъ изысканна, другая
слишкомъ педантична, третья слишкомъ смахиваѳтъ на старую ве­
тошку, четвертая слишкомъ ненормальна, дятая слишкомъ искус­
ственна, и т. д. Во всякомъ случаѣ п онъ и мы сейчасъ же чувствуемъ, что въ подобныхъ системахъ не все въ полномъ порядкѣ
и что онѣ не имѣютъ права говорить отъ имени вселенной. Платонъ, Локкъ, Спиноза, Милль, Кэрдъ, Гегель—я нарочно не при­
вожу болѣе близкихъ намъ именъ — всѣ эти имена для многихъ
изъ васъ, думаю я, представляютъ лишь напоминаніе о цѣломъ
рядѣ своеобразныхъ, не приведшихъ къ желанной цѣли, попыгокъ.
Было бы очевидной нелѣпостью, если бы подобные методы разсмотрѣнія міра были действительно истинными.
.
Мы, философы, должны считаться, съ такими чувствами съ
29

вашей стороны. Въ конечномъ счетѣ, какъ я говорилъ, всѣ наша
системы подлежать этому суду чувства. Только то міросозѳрцаніе
вііійдетъ побѣдителемъ, которое сумѣетъ произвести наибольшее
впечатлѣпге ва всѣ нормальные умы.
Теперь еще одно слово по поводу того мнѣнія, будто философскія системы представляютъ собой непремѣнно схемы. Есть схемы
и схемы, есть планы построекъ пъотныхъ , тѣлесныхъ, во всѣхъ
своихъ трехъ измѣреніяхъ высящихся передъ духовнымъ взоромъ
зодчаго, и есть планы построекъ плоскихъ , сочиненныхъ на бу­
маг^ съ помощью линейки и циркуля. Эти послѣднія остаются
безплотными и плоскими, даже когда онѣ отстроены ісамнемъ и
цементомъ, и ужъ сама схема, самъ планъ говорить заранѣе объ
этомъ результатѣ. Схема сама по себе, конечно, вещь худая и
тощая, но она не должна непремѣнно символизировать, непремѣнно намекать (suggest) на тощую вещь. Но именно окончатель­
ная худоба и безтѣлесность того, па что намекаюшъ обычныя раціоналйстическія системы, и вызываетъ у эмпириковъ гримасу пренебреженія. Здѣсь очень кстати будетъ взять для примѣра систему
Герберта Спенсера. Раціоналисты замѣчаютъ въ ней массу недостатковъ. У Спенсера сухой, какъ у* школьнаго учителя, темпера­
ментъ; онъ монотоненъ, какъ волынка; въ веденіи аргументаціи
онъ любитъ дешевыя уловки; онъ обнаруживаете отсутствіе достаточнаго знакомства даже съ принципами механики; основныя идеи
его страдаютъ какой-то неопределенностью, и вообще вся его си­
стема какая-то деревянная, точно сколоченная изъ потрескавшихся
досокъ,—и при всемъ томъ половина Англіи желаетъ, чтобъ его
похоронили въ Вестминстерскомъ аббатстве.
Почему же это? Почему этопочтеніе и почитаніе Спенсера, не­
смотря на всѣ находимые въ немъ раціоналистамп недостатки?
Почему такое множество образованныхъ людей, сознающихъ эти
недостатки—и въ томъ числе, можетъ быть, вы и я —желаютъ ви­
деть его погребеннымъ въ аббатстве?
Просто потому, что мы чувствуемъ, чтовъ вопросахъ философіи
его сердце было на мѣстѣ. Можетъ быть, принципы его, такъ
сказать, одна кожа и кости; но во всякомъ случае въ своемъ
міросозерцаніи, какъ оно дано въ его работахъ, онъ пытается со­
30

образоваться съ конкретными особенностями реальной действитель­
ности. Въ любой главѣ у него слышишь живой гулъ фактовъ, онъ
‘ никогда не устаѳтъ приводить факты, онъ подчеркиваете факты,
онъ всегда обращенъ лицомъ къ нимъ,—и этого достаточно. Для
человѣка эмпирической складки это именно и нужно.
Прагматическая философія, о которой я начну говорить въ
слѣдующей лекціи, точно такъ же сохраняетъ тѣсную внутреннюю
связь съ фактами, но—въ отличіе отъ спенсеровой философіи— она
ни въ началѣ, ни въ концѣ не выпроваживаетъ за дверь подожительныхъ религіозныхъ построеній: она и съ ними сохраняегъ
интимную близость.
Я надѣюсь убѣдить васъ, что прагматизмъ и есть тотъ средній,
иримиряющій путь философіи, который вы ищете.

31

2-ая ЛЕКЦІЯ.

ЧТО ТАКОЕ ПРАГМАТИЗМЪ?
■ Нѣсколько лѣтъ тому назадъ мнѣ пришлось быть съ цѣлой
комланіей въ горахъ. Вернувшись разъ съ прогулки, я засталъ
все общество ведущимъ ожесточенный философскій споръ. Объектомъ спора была бѣлка, обыковенная живая бѣлка. Предполага­
лось, что она сидитъ на дереве, по ту сторону котораго въ прямо
противоположномъ направленіи находится человѣкъ. Этотъ человѣкъ желаетъ увидѣть бѣлку, для чего и бѣжитъ быстро вокругъ
дерева,—но напрасно: какъ скоро ни бѣжитъ онъ, бѣлка съ той
же скоростью движется въ противоположную сторону, такъ что
дерево все время закрываешь ее отъ человѣка, и онъ никакъ не
можетъ ея увидѣть. Отсюда возникала философская проблема: дви­
жется ли человѣкъ вокругъ бтьлки или нѣтъ? Конечно, онъ дви­
жется вокругъ дерева, на которомъ расположилась бѣлка; но дви­
жется ли онъ вокругъ бѣлки? При неограниченномъ свободномъ
времени, которое имѣлось въ этомъ пустынномъ мѣстѣ у спорящихъ,
аргументадія была подъ конецъ вся исчерпана. Всякій составилъ
еебѣ опредѣленное мнѣніе, на которомъ и стоялъ упорно. Такъ
какъ голоса раздѣлились пополамъ, то, когда я подошелъ, обѣ
стороны обратились ко мнѣ, чтобы съ моей помощью получить
большинство. Помня схоластическое правило, что тамъ, гдѣ встре­
чается противорѣчіе, тамъ надо установить ра8личеніе, я сталъ
искать таковое и сейчасъ же его наягелъ.
„Вопросъ о томъ, какая изъ сторонъ права“, сказалъ я, „за­
висать отъ того, какой практическій смыслъ вы вкладываете въ
выражеше «двигаться Еокругъ» бѣлки. Если «двигаться вокругъ

бѣлки» значитъ переходить отъ ея сѣвера къ востоку, затѣмъ къ
югу, западу, потомъ опять къ сѣверу, то, разумѣется, человѣкъ
движется вокругъ бѣлки, ибо онъ последовательно занимаешь всѣ
эти положенія. Если-же, наоборотъ, употребляя это выраженіе, вы
имѣете въ виду, чтобы быть сперва vis-à-vis бѣлші, затѣмъ но
правую руку отъ нея, затѣмъ сзади, затѣмъ по левую руку и,
наконецъ, сызнова vis-à-vis. то точно такъ же разумѣется, что человѣкъ не движется вокругъ бѣлки, ибо, благодаря производимым*
ею компенсирующимъ движеніямъ, она все время показываетъ че­
ловеку свое брюхо и прячетъ отъ него спину. Установите это
различеніе, и тогда не будетъ никакихъ основаній для дальней­
ш ая спора. Обѣ стороны правы или неправы, въ зависимости
отъ того, въ какомъ практическомъ смыслѣ онѣ употребляюгь
выражепіе «двигаться вокругъ».
Лишь одинъ или двое изъ болѣе пылкихъ спорщиковъ нашлн
въ моемъ рѣшеніи софистическую уловку, говоря, что имъ дѣла
нѣтъ до разныхъ схоластическихъ тонкостей и что они имѣли въ
виду просто то, что обыкновенно понимается подъ словомъ „во­
кругъ“. Большинство же, повидимому, признало, что едѣланное
мной различеніе устраняетъ предметъ разногласія.
Я лривелъ этотъ незначительный анекдотъ, какъ особенно
простой образчикъ примененія прагматическаго метода, о кото­
ромъ собираюсь теперь говорить. Прагматическій методъ это превде
всего методъ улаживанія философскихъ епоровъ, которые безъ
него могли бы тянуться безъ конца. Представляетъ ли собою міръ
единое или многое? — царить ли въ немъ свобода или веоб )
ходимость? — лежитъ ли въ освовѣ его матеріальный привгципъ
или духовный? Все это одинаково правомерный точки зренія
на міръ,—и споры о нихъ безконечны. Прагматическій методъ въ
подобныхъ случаяхъ пытается истолковать каждое мнѣніе, указы­
вая на его практическія слѣдствія. Какая получится для кого-ни­
будь практическая разница, если принять за истинное именно
это мнѣніе, а не другое? Если мы не въ сосгояніи найти никакой
практической разницы, то оба противополоясныхъ мнѣнія означаютъ по существу одно я то же, и всякій дальнѣйшій споръ здѣсь
безполезенъ. Серьезный споръ возни каетъ только въ томъ случаѣ.

j
'■
;
!

когда мы можемъ указать на какую-нибудь практическую разницу,
вытекающую изъ допущенія, что права какая-нибудь одна изъ
сторонъ.
Взглядъ, брошенный на исторію этого ученія, выяснить намъ
еще лучше, что такое прагматизмъ. Названіе это произведено отъ
того самаго греческаго слова тсро^а (значитъ „дѣйствіе“), отъ ко­
тораго происходятъ наши слова „практика“ и „практический“.
Впервые оно было введено въ философію Чарльсомъ Пирсомъ
(Peirce) въ 1878 г. Въ статьѣ подъ заглавіемъ „How to make
Our Ideas Clear“ („какъ сдѣлать наши идеи ясными“), поме­
щенной въ январьекой книжкѣ журнала „Popular Science M onthly“
за 1878 г. *), Пирсъ указываете сперва, что наши убѣжденія
(beliefs) суть фактически правила для дѣйствія; затѣмъ онъ говоритъ, что для того, чтобъ выяснить смыслъ какого нибудь утвержденія, мы должны лишь опредѣлпть тотъ способъ дѣйствія
(conduct), которое оно способно вызвать: въ этомъ способѣ
дѣйствія и заключается для насъ все значеяіе даннаго утвержденія. Въ основѣ всѣхъ находимыхъ нами между нашими
мыслями (утвержденіями) различій — даже самаго тонкаго и субтильнаго свойства — лежитъ слѣдующій конкретный факты ни
одно изъ нихъ не настолько тонко, чтобы выражаться какъ-нибудь
иначе, чѣмъ въ видѣ нѣкоторой возможной разницы въ области
практики. Поэтому, чтобы добиться полной ясности въ нащихъ
мысляхъ о какомъ-нибудь предмете, мы должны только разсмотрѣть, какія практическія слѣдствія содержатся въ этомъ предмете,
т. е. какихъ мы можемъ ожидать отъ него ощущеній и къ какого
рода реакціямъ съ своей стороны мы должны подготовиться. Наше
представленіе объ этихъ слѣдствіяхъ—какъ ближайшихъ, такъ и
отдаденныхъ—и есть все то, что мы можемъ представить, себѣ
объ этомъ предметѣ,—поскольку вообще это представленіе имеетъ
какое-нибудь положительное значеніе.
Въ этомъ состоитъ принцппъ Пирса, принципъ прагматизма.
Въ теченіе двадцати летъ онъ оставался никемъ не замеченнымъ,
пока я въ докладѣ, прочитанномъ передъ философекимъ кружкомъ
*) Переведена въ Revtie Philosophique за январь 1879 г. (т. Y II).,
34

•профессора Гауисона въ Калифорнійскомъ университетѣ, не вос­
пользовался имъ и не примѣнилъ его спеціально къ религщ. Къ
этому времени (1898) почва была, повидимому, подготовлена для
воспринятія новаго ученія. Слово „нрагматишъ“ начинаешь ши­
роко распространяться, и въ настоящее время оно пестрить на
страницахъ филос-офскихъ журналовъ. Со всѣхъ сторонъ говорятъ
о прагматическомъ движеніи, говорятъ иногда почтительно, иногда
пренебрежительно, но рѣдко съ яснымъ повиманіемъ сути дѣда.
Ясно, что это названіе отлично подошло къ пѣлому ряду философскихъ направленій, которымъ до сихъ поръ не хватало общаго
имени, и что прагматизмъ пустилъ уже з^оіяые корни.
Чтобъ понять все значеніе принципа Пирса, надо научиться
примѣнять его въ конкретныхъ случаяхъ. Нѣсколько лѣтъ тому
назадъ я замѣтилъ, что Оствальдъ, знаменитый лейпцигскій химикъ, превосходно пользовался принципомъ прагматизма въ своихъ
.лекціяхъ по натурфилософіи, хотя онъ и не называлъ его этимъ
именемъ.

„Всѣ виды реальнаго“, писалъ онъ мнѣ, „вліяюіъ на нашу
практику, и это вліяніе и есть ихъ значеніе (m eaning) для насъ.
Д а своихъ лекціяхъ я обыкновенно ставлю вопросъ слѣдующимъ
образомъ: что измѣнилось бы въ мірѣ, если бы изъ конкуррирующихъ точекъ зрѣнія была вѣрна та или другая? Если я не на­
хожу ничего, что могло бы измѣниться, то данная альтернатива
не имѣетъ никакого смысла".
Иначе говоря, обѣ конкуррирующія точки зрѣнія означають
практически одну и ту же вещь,—а другого значенія, кромѣ
практическая), для насъ не существуешь. Въ одномъ напечатанномъ докладѣ Оствальда мы находимъ нримѣръ, хорошо поясняющій его мысль. Химики долгое время спорили о внутреннемъ строеніи нѣкоторыхъ тѣлъ, называемыхъ „таутомерными“. Свойства
ихъ, повидимому, одинаково хорошо согласовались какъ съ пред­
положен! емъ, что внутри нихъ находятся въ колебательномъ движеніи неустойчивый атомъ водорода, такъ и съ гипотезой, что
они представляютъ собой неустойчивыя смѣси изъ двухъ тѣлъ.
Завязался ожесточенный, не лриведшій ни къ чему определенному
споръ. „Споръ этогъ“, замѣчаетъ Оствальдъ, „никогда бы и не на­
35

чался, если бы спорившіе спросили себя, какая окажется на
опытѣ разница, если допустить, что вѣрна та или иная точка
врѣнія. Тогда бы ясно обнаружилось, что никакой такой фактиче­
ской разницы не можетъ получиться, и оказалось бы, что весь этотъ
споръ столь же нереальный и мнимый, какъ препирательство какихъ
нибудь первобытныхъ людей о томъ, благодаря кому подымается
замѣшенное тѣсто, благодаря ли эльфамъ или гномамъ“. J)
Любопытно видѣть, какъ теряютъ все свое значеніе многіе фплоеофскіе споры, разъ только вы подвергнете ихъ этому простому
методу испытанія и спросите о вытекающихъ изъ нихъ практическихъ слѣдствіяхъ. Не можетъ быть разницы въ одномъ какомънибудь пунктѣ, которая бы не составила разницы въ какомъ-нибудь другомъ, — не можетъ быть разницы въ абстрактной истинѣ,
которая бы не выразилась въ конкретныхъ фактахъ и въ вытекающемъ отсюда для кого-нибудь, какъ-нибудь, гдѣ-нибудь и когданибудь способѣ дѣйствія. Вся задача филоеофіи должна была
бы состоять въ томъ, чтобъ указать, какая получится для
меня и для васъ опредѣленная разница въ определенные моменты
нашей жизни, если бы была истинной та или иная формула міра
Въ прагматическомъ методе нетъ ничего абсолютно новаго.
Сократъ былъ приверженцемъ его. Аристотель методически пользо­
вался имъ. Съ помощью его Локкъ, Беркли и Юмъ сдѣлалп многія
ценныя пріобретенія для истины. Шэдуорзъ Ходжсояъ настойчиво
повторялъ, что действительность есть лишь то, за что она
„признается*. Но все эти предшественники прагматизма поль­
зовались имъ лишь случайно, урывками: это была какъ бы
1) „Theorie aad Praxis“. Zei t schr. des Oe s t e r r e i c h i s c h e n :
I ü g e n i e u r e n u. Ar c h i t e k t e n - V e r e i n e s 1905 r., №№ 4 и 6
Еще болѣе радикальный и рѣзко выраженный прагматизмъ, чѣмъ у
Оствальда, я нахожу въ одной рѣчи профессора В. С. Франклина: „Я
думаю, что крайне неправильно то предетавленіе о физикѣ—даже если
оно раздѣляется учеными—согласно которому она есть „наука о массахъ,
молекулахъ и эѳирѣ“, й я думаю, что самое правильное представленіе о
физикѣ -даже если оно не вполнѣ раздѣляется учеными—это, что она
наука о сгіособахъ получать въ свое распоряженіе тѣла и приводить ихъ
въ двйженіе*. (Science,.. 2 января 1903).
36

прелюдія. Только въ ваше время методъ прагматизма пріобрѣдъ
всеобщій характеръ, созналъ лежащую на немъ міровую миссію и
заявилъ о своихъ завоевательныхъ планахъ. Я вѣрю въ эту миссію
и эти планы и надѣюсь, что подъ конецъ воодушевлю васъ своей
вѣрой.
Прагматизмъ представляетъ собой отлично знакомое философское
направленіе (attitude)—именно эмпирическое направленіе,— но онъ
представляетъ его, какъ мнѣ кажется, въ болѣе радикальной формѣ
и при томъ въ формѣ, менѣе доступной возраженіямъ, чѣмъ тѣ, въ
которыхъ выступалъ до сихъ поръ эмпиризмъ. Прагматистъ рѣшительно, разъ навсегда, отворачивается огь цѣлой кучи застарѣдыхъ
привычекъ, дорогихъ профессіональнымъ философамъ. Онъ отвора­
чивается отъ абстракцій и недоступныхъ вещей, отъ словесныхъ
рѣшеній, огь скверныхъ апріорныхъ аргументовъ, отъ твердыхъ,
неизмѣнныхъ принциповъ, отъ замкнутыхъ системъ, отъ мнимыхъ
абсолютовъ и началъ. Онъ обращается къ конкретному, къ доступ­
ному, къ фактамъ, къ дѣйствію, къ власти. Это означаетъ искрен­
и й отказъ отъ раціоналистическаго метода (tem per) и нризнаніе
тосподства метода эмпирическаго. Это означаетъ открытый воздухъ,
все многообразіе живой природы, противоставленныя догматизму,
искусственности, притязаніямъ на законченную истину.
Прагматизмъ въ то же время не выступаетъ въ пользу какихънибудь опредѣленныхъ спеціальныхъ выводовъ. Онъ только методъ.
Но полное торжество этого метода повлечетъ за собой колоссальную
перемѣну въ томъ, что я на первой лекціи назвалъ „темпераментомъ“ философіи. Сторонникамъ ультра-раціоналистическаго метода
придется тогда плохо, какъ приходится плохо даредворцамъ въ
республикахъ или священникамъ-ультрамонтанамъ въ протестантскихъ странахъ. Наука и метафизика сблизятся между собой и
сумѣютъ на дѣлѣ работать дружно, рука въ руку.
Метафизика обыкновенно прибѣгала къ довольно первобытному
методу изслѣдованія. Вы знаете, что люди всегда имѣли склонность
къ запрещенной закономъ магіи, и вы знаете также, какую роль
въ маііи играли всегда слова. Духъ, геній, демонъ, вообще всякая
чистая и нечистая сила, находятся въ вашей власти, есіи вы
только знаете ед имя или связывающую ее ^ямулу заклннатя.
37

Содомонъ' знйлъ имена всѣхъ духовъ и благодаря этому держалъ
ихъ у себя въ полномъ подчиненіи. Словомъ міръ всегда представ­
лялся первобытному уму въ видѣ своеобразной загадки, ключъ къ
которой нужно искать въ нѣкоторомъ всеозарающемъ, приносящемъ
власть, имени или словѣ. Это слово даегь прищипъ міра, и вла­
деть имъ значитъ, въ нѣкоторомъ роде, владѣть самимъ міромъ
„Богъ“, „Матерія“, „Разумъ“, „Абсолютное“, „Энергія“ — все это
подобный, рѣшающія загадку міра, имена. Разъ вы ихъ имѣеге*
вы можете быть покойны. Вы находитесь тогда у конца своего
метафизическаго изслѣдованія.
Но если вы оперируете прагматическимъ методомъ, вы никогда
н-é увидите въ подобномъ словѣ завершенія своего изслѣдованія.
Изъ каждаго слова вы должны извлечь его практическую наличную
стоимость (practical cash-yalue), должны заставить его работать
въ потокѣ вашего опыта. Оно разсматривается не столько, какъ
рѣніеніе, сколько какъ программа для дальнѣйшей работы, въ част­
ности, какъ указаніе на тЪ методы, съ помощью которыхь можетъ
быть измѣнена данная намъ действительность.
Такимъ образомъ шеорги представляютъ собой не отвиты на
загадки,—отвѣты, на которыхь мы можемъ успокоишься:—теоріи
становятся орудіями. Мы не успокаиваемся въ сладкой бездея­
тельности на теоріяхъ, мы идемъ впередъ и сверхъ того при слу­
чае изменяемъ съ ихъ помощью природу. Прагматизмъ делаетъ
все наши теоріи менее тугими (unstiffens), онъ придаетъ имъ
гибкость и каждую усаживаетъ за работу. По существу онъ не
представляетъ ничего новаго, и поэтому гармонируетъ со многими
старыми философскими направленіями.
Такъ, напримеръ, съ номйнализмомъ онъ сходятся въ томъ,
что постоянно обращается къ частному, индивидуальному;: вмѣстѣ
съ утилитаризмомъ онъ подчеркиваешь практическій моментъ д ей ­
ствительности; съ позитивизмомъ онъ разделяетъ его презреніе къ
словеснымъ рёшеніямъ, къ безполезнымъ вопросамъ и метафизическимъ абстракціямъ.
Все это, какъ вы видите, анти-иніпеллектуалистическгя тен­
денции* Противъ притязаній и метода раціонализма прагматизмъ
всегда выступаетъ въ полномъ вооруженіи. Но онъ никогда не за38

щитаетъ — по крайней мѣрѣ, въ исходноыъ своемъ пунктѣ — какихъ-нибудь опредѣленныхъ, спеціальныхъ теорій. Онъ не имѣетъ
никакихъ догматовъ, не выставляетъ никакихъ особыхъ ученій;
онъ имѣетъ только свой методъ. Какъ хорошо выразился молодой
итальянскій прагматистъ Напини, онъ расположенъ посреди на­
шихъ теорій, подобно корридору въ гоститщѣ. Безчпсленное мно­
жество номеровъ выходить на этотъ корридоръ. Въ одной комнатѣ
вы найдете человѣка, пишущаго атеистическій трактатъ; въ бли­
жайшей какой-нибудь другой — человѣкъ молится на колѣняхъ о
поданіи вѣры и силы; въ третьей — химикъ изслѣдуетъ свойство
тѣлъ; въ четвертой— обдумывается какая-нибудь система идеали­
стической метафизики; въ пятой—доказывается невозможность ме­
тафизики. Но корридоръ принадлежим всѣмъ; всѣ должны поль­
зоваться имъ, если желаютъ имѣть удобный путь, чтобы выходить
и заходить въ свои комнаты,
Такимъ образомъ прагматическій методъ отнюдь не означаетъ
какихъ-нибудь опредѣленныхъ результатовъ, — онъ представляетъ
собой только извѣстное отношеніе къ вещамъ, извѣсгную точку
зрѣнія (attitude of orientation). Ииж нпо такую точку зріьпія,
которая побуждаетъ насъ отвращать свой взоръ отъ разныхъ
принциповъ} первыхъ вещей, „к а т е г о р ій мнимыхъ иеобхоЪимостей, и заставляешь насъ смотрѣть по направленію къ послѣЪнимъ вещамъ, уэезультатамъ, плодамъ, факталъ.
Сказаннаго довольно о прагматическомъ методѣ. Вы, можетъ
быть, найдете, что я скорѣе расхваливалъ его вамъ, чѣмъ разъяснялъ, но вскорѣ я покажу примѣненіе его напримѣрѣ нѣкоторыхъ
хорошо знакомыхъ проблемъ, такъ что вы получите достаточно
полное представленіе о немъ. Но надо замѣтить, что слово праг­
матизмъ стали употреблять и въ болѣе широкомъ смыслѣ, нмѣя въ
виду также нѣкоторую теорію истипы. Впослѣдствіи, когда нашъ
путь будетъ нѣсколько расчищенъ, я намѣреваюсь посвятить изложенію этой теоріи цѣлую лекцію, поэтому теперь я могу быть
очень кратокъ. Но, такъ какъ за схематическимъ, краткимъ изіоженіемъ трудно слѣдить, то я попрошу у васъ на четверть часа
удвоеннаго вниманія. Если кое-что и останется неяснымъ, то я
надѣюсь разъяснить это въ дальнѣйпшхъ лекціяхъ.
39

Одна изъ наиболѣе успѣшно разрабатываемыхъ въ наше время
отраслей философіи—это такъ называемая индуктивная логика, т.
е. изученіе условій, при которыхь развивались науки. Съ нѣкотораго времени всѣ пишущіе по этому вопросу стали обнаруживать
замѣчательное единодушіе въ своемъ пониманіи того, что представляютъ собой законы природы и элементарные феномены
(elements of fact), поскольку они выражаются въ математическихъ, физическихъ и химическихъ формулахъ. Когда были
найдены первыя математическія, логическія и физическія единообразія—первые законы—то изслѣдователи были такъ поражены
получившейся красотой, простотой и ясностью результатовъ, что
повѣрили, будто они раскрыли подлинныя мысли Всемогущаго.
Оказалось, что его духъ также проявляетъ себя въ грандіозныхъ
силлогизмахъ. Оказалось, что и онъ мыслить въ коническихъ сѣченіяхъ, квадратахъ, корняхъ и пропорціяхъ. Онъ занимается геометріей, подобно Эвклиду. Онъ сдѣлалъ то, что планеты въ своемъ
движеніи подчиняются Кеплеровымъ законамъ; онъ сдѣлалъ то,
что скорость падающихъ тѣлъ растетъ пропорціонально времени;
онъ сдѣлалъ то, что лучи свѣта при преломленіи подчиняются за­
кону синусовъ; онъ создалъ классы, порядки, семейства и роды
животныхъ и растеній и установилъ между ними неизмѣнныя различія. Онъ мыслилъ архетипы всѣхъ вещей и предначерталъ ихъ
измѣненія. И когда мы теперь сызнова открываемъ какое-нибудь
изъ этихъ удивительныхъ его предначертаній, мы улавливаемъ
подлинныя намѣренія его духа.
Но вмѣстѣ съ дальнѣйшимъ развитіемъ науки стала укрѣпляться
мысль, что большинство—а, можетъ быть, и всѣ—нашихъ законовъ природы имѣютъ только приблизительный характеръ. Кромѣ
того, сами законы стали такъ многочисленны, что ихъ даже невоз­
можно и не сосчитать. Во всѣхъ областяхъ науки имѣются кромѣ
того многочисленныя конкуррируюіція формулировки законовъ, и изслѣдователи мало по малу привыкли къ мысли, что ни одна теорія
не есть абсолютно точная копія действительности и что каждая
изъ нихъ можетъ быть полезной съ какой нибудь определенной
точки зрѣнія. Огромное значеніе теорій заключается въ томъ, что
оне суммируютъ старые факты и ведуть къ новымъ. Оке пред40

ставляютъ собой своеобразный искусственный языкъ, своего рода
логическую стенографію, какъ кто-то назвалъ ихъ, служащую намъ
для записи нашихъ отчетовъ о природѣ. A всѣ языки, какъ
извѣстно, допускаютъ нѣкоторую свободу въ способѣ выраженія, и
къ тому же въ нихъ имѣются различныя нарѣчія.
Такимъ образомъ человѣческій произволъ изгнать изъ научной
логики божественную необходимость. Если я назову имена Зигварта, Маха, Оствальда, Пирсона, Мильо, Пуанкарэ, Дюгема,
Рюйссена, то специалисты изъ васъ легко поймутъ, какое направленіе я имѣю въ виду и сумѣютъ присоединить сюда еще другія
имена.
Несомые на гребнѣ этой научной волны появляются затѣмъ
Шиллеръ и Дьюи со своимъ прагматическимъ объясненіемъ того,
что повсюду означаетъ истина. „Истина“, учатъ они, означаетъ
въ нашихъ мысляхъ (ideas) и убѣжденіяхъ то же самое, что она
значитъ въ наукѣ. Это слово означаетъ только то, что мысли
(сосшавляющія сами лишь часть нашего опыта) становятся
истинными ровно постольку, поскольку онѣ помогаютъ памъ
приходить въ удѳвлетворительное отношенге къ другимъ *састямъ
нашею опыта, суммировать ихъ и резюмировать съ помощью логпческихъ сокращеній вмѣсто того, чтобы слѣдовать за нескончае­
мой смѣной отдѣльныхъ явленій. Мысль, которая можетъ, такъ
сказать, везти насъ на себѣ; мысль, которая успѣшно ведетъ насъ
отъ какой-нибудь одной части опыта къ любой другой, которая
целесообразно связываетъ между собой вещи, работаешь надежно,
упрощаетъ, экономизируетъ трудъ—такая мысль истинна ровно по­
стольку, поскольку она все это дѣлаетъ. Она истинна, какъ орудіе
логической работы, инструментально. Въ этомъ заключается
инструментальная“ точка зрѣнія на истину, съ такимъ успѣхомгь
развиваемая въ Чикаго (Дьюи), та точка зрѣнія, что истина;
нашихъ мыслей означаетъ ихъ способность „работать“ на насъ
(„лѵогк“), съ такимъ блескомъ возвѣщенная въ Оксфордѣ ,(Щяллеромъ).
Дьюи, Шиллеръ и ихъ сторонники дошли до этой общей теоріи
истины, слѣдуя просто примѣру геодоговъ, біологовъ и фияологовъ.
Гепштельный шагъ въ развитіи и установленіи этнхъ наукъ быяъ
41.
1 РОССИЙСКАЯ
( ГОСУДАРСТВЕННАЯ

сдѣланъ плодотворной мыслью исходить изъ какихъ-нибудь простыхъ,
наблюдаемыхъ въ настоящее время въ дѣйствіи, процессовъ—какъ
яапримѣръ денудація горъ благодаря вывѣтриванію, уклоненіё отъ
родитедьскаго типа, измѣненіе языка благодаря обогащенію его
новыми словами н новыми способами произношенія—и затѣмъ
обобщить ихъ, применить ихъ ко всѣмъ временамъ, получал та­
ишь образомъ огромные результаты отъ суммированія на протякеніи многихъ вѣковъ мелгшхъ дѣйствій.
Тотъ доступный для наблюденія моменть, который Дьюи и Шил­
леръ выдѣлили спеціально для своего обобщенія, заключается въ
извѣетномъ всѣмъ процессѣ, съ помощью котораго всякій отдель­
ный человѣкъ приспособляется къ новымъ мнѣніямъ. Этотъ про­
цесса повсюду и всегда одинъ и тотъ же. У индивида имѣется
уже запасъ етарыхъ мнѣній, но случайно онъ наталкивается на
новый опытъ, вносящій въ ихъ среду элемента броженія. Напримѣръ, кто-нибудь противоречить этимъ мвеніямъ, или самъ онъ
въ минуту размышленія находить, что они противоречат другъ
другу, или же онъ узнаетъ о фактахъ, съ которыми они несоглазимы, или въ немъ подымаются желанія, которыхь они уже не
иогутъ удовлетворить. Въ результате, во всякомъ случае, полу­
чается внутренняя тревога, чуждая до сихъ поръ духу индивида,
тревога, отъ которой онъ пытается освободиться, изменяя свои
прежнія мненія. Онъ спасаетъ изъ нихъ столько, сколько только
можётъ, такъ какъ въ вопросахъ Еерованій и убеждений все мы
крайне консервативны. Онъ пробуетъ изменить сперва одно ка­
кое нибудь мненіе, потомъ другое (они ведь неодинаково поддаются
измененію), пока, наконецъ, у него не блеснетъ какая-нибудь но­
вая мысль, которую можно присоединить къ старому запасу, про­
изведя въ немъ минимальное нарушеніе, мысль, которая является
какъ бы посредникомъ между старымъ и новымъ опытомъ, весьма
успешно и удачно соединяя ихъ между собой.
Эта новая мысль признается тогда за истинную. Она сохра­
няешь старый запасъ истинъ съ минимумомъ измененій въ немъмодифицируя его лишь настолько, насколько это требуется .для
возможности вмещенія новой истины. Этогь процессъ моднфикацін
совершается по наиболѣе привычнымъ, наиболее протореннымъ
42

путямъ мышленія/ Гипотеза, слишкомъ рѣзко разрывающая еъ
прошлымъ и нарушающая всѣ наши предвзятая мнѣнія, никогда
не будетъ признана за истинное объясненіѳ новаго явленія:; Мы
будемъ упорно искать*до тѣхъ поръ, пока не яайдемъ чего- нибудь
менѣе эксцентричнаго. Даже сильнѣйшій переворотъ въ убѣждепіяхъ и вѣрованіяхъ человѣка оставляетъ незатронутыми значи­
тельнейшую часть его прежнихъ взглядовъ. Время и пространство,
причина и слѣдствіе, природа и исторія, весь ходъ собственной
жизни человека остаются неподверженными дѣйствію подобных^
переворотовъ. Новая истина всегда посредннкъ, всегда миротворецъ. Она сочетаетъ старыя мнѣнія съ новымъ фактомъ при ми­
нимуме пертурбацій и при максимуме непрерывности. Въ нашихъ
глазахъ всякая теорія истинна прямо пропорціонально ея успѣху
въ разрешены этой „задачи на максимумъ и минимумъ*. Но, ра*
зумѣется, успехъ при решеніи этой задачи вещь весьма относи­
тельная. Мы говоримъ, напримѣръ, что такая-то теорія въ цѣлрмт
разрешаетъ эту задачу удовлетворительнѣе такой-то другой; но
слово „удовлетворительнее“ относится здѣсь лишь къ намъ сами-мъ
различные люди будутъ и различно понимать эту удовлетворитель­
ность. Такимъ образомъ здесь все, до извѣсгной степени, пла­
стично, неопределенно.
;
Теперь я васъ' попрошу обратить особенное вниманіе на р«оль,
которую играютъ старыя истины. Есточникомъ многихъ несправедливыхъ обвиненій, направленныхъ противъ прагматизма, является
то, что съ этимъ обстоятельствомъ не считаются. Значеніе этигь
старыхъ йстинъ вещь первостепенной важности (absolutely^ controlling). Вѣрность и уваженіе къ нимъ это первый приндипъ, а
въ больпшнствѣ случаевъ даже единственный принципъ; ибо весьма
часто, когда приходится имѣть дело съ явленіями, настолько но­
выми, что они требуютъ серьезнаго измѣнѳнія въ нашихъ преж­
нихъ мненіяхъ, люди игнорируютъ эти послѣднія дѣликомъ
иди же дурно обращаются съ тѣми, кто стоить за нихъ.
'

Вы, конечно, хотите услышать примеры, поясняющіе этотъ
продессъ роста истины. Единственная трудность здѣсь— это изобш іе
матеріала. Просіѣйшій случай новой истины мы имѣемъ,-. разу­
меется, тогда, когда къ нашему -опыту присоединяются новые виды
4 3

фактовъ или новые отдѣльные факты старыхъ видовъ. Это чисто
количественное наростаніе нашего опыта не ведетъ за собой ніікакихъ измѣненій въ старыхъ воззрѣніяхъ. Дни слѣдуютъ одинъ
за другимъ, и вносимое каждымъ изъ нихъ новое содержаніе просто
прикладывается къ прежнему запасу. Само по себѣ это новое содержаніе не истинно; оно просто приходитъ, оно есть. Истина
же это то, что мы говоримъ о немъ, и когда мы говоримъ, что
оно пришло, то истина и заключается просто въ этой формулѣ
прибйвленія.
Но часто приносимое новымъ днемъ содержаніе принуждаетъ
насъ къ модификаціямъ. Если бы я началъ вдругъ издавать прон­
зительные крики и вести себя, какъ сумасшедшій, на этой кафедрѣ, это побудило бы многихъ изъ васъ измѣнить свое мнѣніе о
дѣнности моей философіи.—Въ одинъ прекрасный день появился
«радій», какъ новое жизненное содержаніе, и одно время, казалось,
вступилъ въ противорѣчіе съ напшми основными воззрѣніями на
закономѣрность явленій природы, закономѣрность, формулирован­
ную въ такъ называемомъ законѣ сохраненія энергіи. Когда увидѣлц, что радій выдѣляетъ тепло въ неограниченномъ количествѣ
и словно выкладываетъ его изъ собственнаго своего кармана, то это
показалось нарушеніемъ закона сохраненія энергіи. Что оставалось
думать? Если бы допустить, что путемъ лучеиспусканія радій высвобождаетъ особую внутри-атомную «потенціальную» энергію, о
существованіи которой до сихъ поръ и не подозрѣвали, то прин­
ципа сохраненія былъ бы спасенъ Сдѣланное Рэмсеемъ наблюде­
ние, что въ результатѣ лучеиспусканія радія получается гелій,
открывало дорогу для этой гипотезы. Въ настоящее время точка
зрѣнія Рэмсея всѣми признается истинной: хотя она и расширяетъ
наши старыя понятія объ энергін, но благодаря ей въ прежнихъ
нашихъ воззрѣніяхъ произведены минимальныя измѣненія.
Я не буду умножать примѣровъ. Всякое новое мнѣніе признается
<истиннымъ» ровно постольку, поскольку оно удовлетворяетъ жеданію индивида согласовать и ассимилировать свой новый опытъ
съ запасомъ старыхъ убѣжденій. Оно должно одновремёЬно охва­
тывать собой новые факты н тѣсно примыкать къ старымъ исти­
нам^ и успѣхъ его (какъ я только что скааалъ) зависит^ огь мо44

ментовъ чисто личнаго, индивидуальная свойства. При ростѣ ста­
рыхъ истинъ путемъ обогащенія ихъ новыми большую роль играютъ субъективный основанія. Мы сами являемся составной частью
этого процесса и подчиняемся этимъ субъективнымъ основаніямъ.
Та новая идея буцетъ наиболѣе истинной, которая сумѣеть "наи*
удачнѣйшимъ образомъ удовлетворить оба эти нашихъ требованія.
Новая идея дѣлаетъ себя истинной, заставляетъ признать себя истин­
ной, въ процессѣ своего дѣйствія, своей «работы». Она словно при­
виваете сама себя къ прежнему запасу истинъ, который такяпмъ
образомъ увеличивается, подобно дереву, ростущему благодаря дѣйстьію новаго отлагающагося слоя камбія.
Дьюи и Шиллеръ, идя дальше, обобщаютъ это наблюдете и
примѣняютъ его къ самымъ старымъ слоямъ истины. И они тоже
нѣкогда были гибкими, пластичными. И они тоже были признаны
истинными по субъективнымъ (human) основаніямъ. И они гаже
являлись посредниками между еще болѣе древними истинами и та­
кими, которыя въ то время представляли собой новыя наблюденія.
Чисто объективной истины,—истины, при установлены которой не
играло бы никакой роли субъективное удовлетвореніе отъ сочетанія старыхъ элементовъ опыта съ новыми элементами,
такой
истины нигдѣ нельзя найти. Тѣ основанія, въ силу которыхь' мы
называемъ вещи истинными, представляютъ собой также тѣ основанія, въ силу которыхь онѣ суть истинны я, ибо «быть истиннымъ> и значитъ только совершить этотъ актъ сочетанія.
Субъективное, человѣческое, оставляетъ такимъ образомъ на.
всемъ свой слѣдъ. Истина независимая; истина, которую мы тодъко
находимъ; истина, которую нельзя приспособить къ человѣчѳскимъ
потребностямъ; истина, однимъ словомъ, неисправимая, неизмѣнная— такая истина существуете, разумѣется, въ изобиліи,— или ш
принимается существующей мыслителями раціоналистами. Но въ
этомъ случаѣ она обозначаете липгь мертвую сердцевину живого
дерева; ея существованіе означаетъ лишь, что и истина имѣегь
свою палеонтологію, свой срокъ давности, что она съ годами службы
окостенѣваетъ, окаменѣваетъ въ .глазахъ людей отъ одной только
старости. Но какъ гибки еще, тѣмъ не менѣѳ, и древнѣйшія
истины—это было наглядно показано въ наши дни переворотомъ.
45

происшедшимъ въ логяческихъ и математическихъ понятіяхъ, переворотомъ, который, повидимому, захватываете уже и физику.
Старыя формулы истолковываются теперь, какъ частные случаи
гораздо болѣе объемлющихъ принциповъ, о современной формѣ и
формулнровкѣ которыхъ наши предки не имѣли даже ни малѣйшаго представленія. ■■■
; Этой теоріи истины Шиллеръ далъ названіѳ «Гуманизмъ», но
такъ какъ и для лея начинаетъ входить во всеобщее употребленіе
слово ирагматизмъ, то я въ настоящихъ лекціяхъ и буду говорить
о ней подъ этимъ именемъ.
йтакъ, прагматизмъ представляется: во-первыхъ — извѣстнымъ
мезюдомъ: во-вторыхъ—извѣстной генетической теоріей истины. Въ
дальнѣйшемъ темой нашихъ бесѣдъ будутъ обѣ эти вещи.
Большинству изъ васъ, я увѣренъ, сказанное мной о теоріи
истины покажется въ виду краткости изложенія неяснымъ и не-удовлетворительнымъ. Въ дальнѣйшемъ я постараюсь сдѣлать необходимыя дополненія и разъясненія. Въ лекціи о «здравомъ
емыслѣ» я попытаюсь объяснить, что я имѣю въ виду, говоря объ
окаменѣвшихъ отъ древности истинъ. Въ другой лекціи я подробнѣе остановлюсь на приведенной выше теоріи, согласно которой
наши мысли истинны прямо пропорціонально успѣшности ихъ по­
среднической миссіи. Въ третьей лекціи я покажу, какъ трудно
отличить въ развитіи истины факторы субъективные отъ факторовъ объективныхъ. Вы, можетъ быть, не станете слѣдить за всѣми
моими лекціями; а если и станете, то, можетъ быть, не во всемъ
согласитесь со мной. Но я увЬренъ во веякомъ случаѣ, что вы
вполнѣ серьезно и съ должнымъ вниманіемъ отнесетесь къ моей
попыткѣ.
Вы, вѣроятно, съ изумленіемъ узнаете, что на теоріи Шиллера
и Дьюи посыпался градъ .насмѣшекъ и издѣвательствъ. Весь радюналибмъ въ своемъ цѣломъ возсталъ противъ нихъ. Въ вліятельннхь кругахъ особенно рѣзко накинулись на Шиллера; его
третировали, какъ негоднаго школьника, заслуживающая того,
чтобъ его высѣчь. Я упоминаю объ этомъ лишь потому, что этотъ
фактъ бросаетъ много свѣта на раціоналистическій темпераментъ,
который я противоставилъ темпераменту прагматизма. Прагма­
46

тизм.ъчувствуетъ себя неудобно, яѳуютно вдали отъ фактовъ. Радіонализмъ чувствуетъ себя отлично лишь посреди абстракдій
Всѣ эти прагматическія рѣчк объ истияахъ во множественном^
числѣ, объ ихъ пользѣ и приносимомъ ими .удовлетворенія, объ
успѣхѣ, съ которымъ онѣ «работаютъ» л пр.—все эго наводить
человѣка интеллектуалистической складки на мысль о какихъ-то
грубыхъ, низкопробныхъ поддѣлкахъ и суррогатахъ истины. Такія
истины для него не реальныя истины. Такія сужденія чисто субъ­
ективны. Объективная истина, напротивъ того, должна быть чѣмъто неутилитарпымъ, высокимъ, утонченнымъ, отдаленнымъ, возвышевнымъ, витагощимъ надъ землею. Объективная истина должна
быть абсолютнымъ соотвѣтствіемъ между нашими мыслями и столь
же абсолютной дѣйствительностью. Она должна быть тѣмъ, что
мы обязаны мыслить безусловно. Условный характеръ того, какъ мы
фактически мыслимъ, не имѣетъ здѣсь никакого значенія: это ка­
сается психологіи. Долой во всѣхъ этихъ вопросахъ психодогію, и
да здравствуетъ логика!
Взгляните, какъ великъ контрастъ между обоими этими духов­
ными типами! Прагматизмъ примѣняется къ конкретному, къ факти­
ческому, наблюдаетъ истину за ея работой въ отдѣльныхъ слу­
чаяхъ и затѣмъ обобщаетъ. Истина для него—это родовое названіе
для всѣхъ видовъ опрѳдѣленныхъ рабочихъ дѣнностей въ опытѣ.
Для раціоналиста она остается чистой абстракціей, передъ голымъ
именемъ которой мы должны почтительно преклоняться. Въ то время,
какъ прагматистъ пытается показать обстоятельно, почему именно мы
должны оказывать истинѣ такое почтеніе, раціоналистъ не въ со­
стояли узнать тѣхъ коякретныхъ фактовъ, изъ которыхь извле­
чена его собственная абстракція. Онъ обвиняетъ насъ въ томъ,
что мы отрицаемъ истину. На самомъ же дѣлѣ мы стараемся
лишь точно объяснить, почему люди ищуть истину и всегда обя­
заны искать ее. Человѣкъ абстрактнаго склада мысли буквально
огпрядываетъ при видѣ конкретиыхъ фактовъ: ceteris paribus
онъ рѣшительно предпочитаетъ все блѣдное, призрачное, схема­
тичное. Если бы ему предложили на выборъ два міра, онъ непремѣнно взялъ бы себѣ міръ бе8ялотныхъ схемъ* а не богатый и

47

разнообразный міръ конкретной действительности. Схема чище,
яснѣе, благороднѣе.
Я надѣюсь, что съ дальнѣйшимъ ходомъ лекцій прагматизмъ»
благодаря своей конкретности и близости къ фактамъ, сумѣетъ
завоевать къ себѣ ваши симпатіи. Въ своей приверженности къ
фактическому онъ только слѣдуетъ примѣру другихъ наукъ, объ­
ясняя неизвѣстное черезъ извѣстное, уже наблюденное. Прагма­
тизмъ гармонически объединяетъ старое и новое. Онъ превращаете
абсолютно пустое понятіе статическаго отношенія „соотвѣтствія“
между нашимъ духомъ и дѣйствительностыо (позже мы разберемся
въ томъ, чтб собственно это значитъ) въ доступное и ясное для
всяісаго понятія о дѣятельномъ и многообразномъ взаимнодѣйствіи
между нашими частными мыслями и великимъ міромъ чужихъ опытовъ, въ которомъ эти мысли играютъ свою роль и имѣють свое
значеніе.
Но въ настоящій моментъ довольно объ этомъ. Я долженъ отло­
жить на позже оправданіе того, чтб теперь говорю. Пока же я
желаю сказать нѣсколько словъ въ объясненіе сдѣланнаго мной на
предыдущей лекціи утвержденія, будто прагматизмъ сумѣетъ объ­
единить въ одно гармоническое цѣлое эмпирическій складъ мышленія съ религіозными потребностями человѣчества.
Вы помните, вѣроятно, мое замѣчаніе о томъ, что люди, кото­
рые по своему темпераменту являются горячими поклонниками фак­
товъ, отталкиваются отъ модной нынѣ идеалистической философіи,
обнаруживающей весьма слабую симпатію и интересъ къ факти­
ческой деятельности. Эта философія для нихъ черезчуръ интеллек­
туалистична. Старомодный теизмъ съ его Богомъ—небеснымъ монархомъ, скроеннымъ изъ кучи непонятныхъ или нелѣпыхъ „аттрибутовъ“, былъ довольно плохъ. Все-таки въ этомъ теизмѣ еще
чувствовался нѣкоторый контакта съ конкретной действительностью,
лока онъ упорно держался за аргументъ отъ наблюдаемой въ при­
роде целесообразности. Но съ тѣхъ поръ, какъ дарвинизмъ изгналъ
разъ навсегда телеологическія коядепціи изъ умственнаго обихода
представителей науки, теизмъ потерялъ и эту свою опору. Един­
ственное представленіе о божествѣ, которое еще въ силахъ завла­
деть воображеніемѣ современника—это представленіе о нѣкоторомъ
48

имманентномъ пантеистическоме богѣ, дѣйствующемъ скорѣе въ
вещахе, чѣмъ надъ ними. Въ наше время люди, шцущіе философ­
ской религіи, обыкновенно съ большими надеждами обращаются
къ идеалистическому пантеизму, чѣмъ къ старому дуалистическому
теизму, хотя—надо замѣтить — и послѣдній еще имѣетъ довольно
искусныхъ защитниковъ.
Но, какъ я уже сказалъ на первой лекдіи, для людей, люблщнхъ факты, для людей эмпирическая склада мысли, не легко
усвоить себѣ предлагаемую имъ здѣсь разновидность пантеизма.
Это пантеизмъ абсолютистской марки, вскормленный на чистой
логикѣ, презирающій прахъ. У него нѣтъ никакой связи съ кон­
кретной дѣйствительностью. Абсолютный Духъ—служащій ему суррогатомъ Бога—утверждается имъ, какъ радіонадьная предпосылка
всѣхъ рѣшительно отдѣльныхъ явленій. Но онъ въ высшей сте­
пени равнодушенъ къ тому, чтб па самомъ дѣдѣ представляютъ
собой въ нашемъ мірѣ отдѣльные факты. Чѣмъ бы эти факты ни
были, абсолютное есть ихъ источникъ и начало. Какъ въ баснѣ
Эзопа о больномъ львѣ, всѣ слѣды ведутъ въ берлогу Абсолютного,
но nulla vestigia retrorsum (ни одинъ слѣдъ не ведетъ обратно).
Съ помощью Абсолютнаго вы не можете спуститься въ міръ кон­
кретной дѣйствительности. Исходя изъ своего повятія объ Абсо­
лютному вы не сумѣете сдѣлать ни одного сколько нибудь значи­
тельная и важнаго для вашей жизни конкретнаго вывода. Конечно,
Абсолютное внушаетъ вамъ уверенность, что для Него, для его
вѣчныхъ путей мышленія, все обстоитъ превосходно. Но затѣмъ
оно предоставляете васъ и ваше конечное спасеніе на собственные
ваши слабыя силы.
Отъ меня, разумѣется, далека мысль отрицать все величіе эгоіі
концепціи или отнимать у нея способность давать религіозное утѣшеніе цѣлой категоріи весьма почтенныхъ лице. Но съ чисто человѣческой точки зрѣнія нельзя спорить противъ того, чтоэтоученіе
страдаеть абстрактностью, отчѵжденнозтью отъ всего мірского. Оно
вполнѣ продукте того, чтб я рискнулъ назвать раціоналистическимъ
темпераментоме. Оно пренебрегаете нуждами эмпиризма. Па мѣсто
реальнаго міра съ его богатствоме и многообразіемъ оно подстав­
ляете какую то блѣдную схему. Оно утонченно красиво, оно бла­
4

49

городно въ томъ дурномъ смыслѣ, по которому быть благороднымъ
значитъ быть неспособнымъ. къ черной работѣ. Въ этомъ дѣйствительномъ мірѣ, полномъ грязи и пота, когда говорятъ о какомънибудь міровоззрѣніи, что оно „благородно“, это, должно, по моему,
являться какъ бы презумпціей противъ истинности даннаго ученіл,
своего рода философской дисквалификацией. Князя тьмы намъ изображаютъ въ видѣ джентльмена; но Богъ неба и земли—чѣмъ бы
онъ ни былъ въ другихъ отношеніяхъ — во всякомъ случаѣ не
джентльменъ. Намъ здѣсь на землѣ, во прахѣ нашихъ человѣческихъ мукъ, его черная работа нужнѣе, чѣмъ нужно его величіе
на небесахъ.
Прагматизмъ, какъ онъ ни привержеяъ къ фактамъ, отличается
однако тѣмъ отъ обычнаго эмпиризма, что не тяготѣетъ, подобно
ему, къ матеріализму. Больше того, онъ ничего не имѣетъ противъ
употребленія абстракцій, если ими пользуются лишь съ той дѣлью,
чтобъ лучше разбираться въ конкретныхъ фактахъ, и если онѣ
дѣйствительно ведутъ къ чему-нибудь. Такъ какъ онъ принимаетъ
лишь такіе выводы, которые вырабатываются совмѣстно нашимъ
духомъ и нашимъ опытомъ, то онъ не имѣетъ апріорныхъ преду­
беждений противъ религіи. Если окажется, что религгозныя идеи
имѣютъ цѣнпость для дѣйствительной жизни, то, съ точки
зрѣнія прагматизма, онѣ будутъ истинны въ мѣру своей при­
годности для этого. Что о/ce каеается вопроса о томъ, можно
ли имъ приписать большую мѣру истинности, то рѣшеніе его
будетъ цѣликомъ завшѣть отъ ихъ отношеній къ другимъ истинамъ, которыя тоже доло/сны быть признаны.
Это положеніе можно примѣнить къ сказанному мной сейчасъ
о теоріи Абсолютнаго, выдвигаемой трансдендентальнымъ идеализмомъ. Я назвалъ это ученіе величественнымъ и сказалъ, что оно
доставляете религіозное утѣшеніе дѣлой категоріи лицъ, • но въ то
же время я упрекалъ его въ отчужденности отъ всего мірского и въ
безплодности. Но, поскольку Абсолютное доставляешь это утѣшеніе,
оно, конечно, не безплодно; оно имѣетъ эту мѣру цѣнности; оно
исполняетъ реальную, конкретную функцію. Въ качествѣ хорошаго
прагматиста я обязанъ былъ бы самъ назвать Абсолютное „постодьку:с
истиннымъ, и я, не колеблясь, дѣлаю это теперь.
50

Но что собственно означаетъ въ данномъ случае выраженіе
постольку?^Чтобъ ответить на этотъ вопросъ, мы должны лишь при­
менять къ нему прагматическій методъ. Что имѣютъ въ виду вѣрующіе въ Абсолютное, когда говорятъ, что эта вѣра доставляете
имъ утѣшеніѳ? Ходъ ихъ мыслей таковъ: разъ въ Абсолютномъ
все конечное зло уже преодолѣно, то мы вправѣ—когда мы только
этого захотимъ—разсматривать все временное и преходящее, какъ
потенціально вѣчное, мы можемъ съ уверенностью уповать наисходь
его и, нисколько не греша, оставить всѣ ненужные страхи и заботы
о нашей конечной ответственности. Словомъ, они думаютъ, что мы
имеемъ право устраивать себе иногда, такъ сказать, духовный ва~
каціи (moral holiday), предоставить колеснидѣ міровой исторік
катиться по собственной своей волѣ, съ сознаніемъ, что судьбы
міра въ лучшихъ рукахъ, чѣмъ наши, и что намъ нечего въ нихъ
вмешиваться.
Вселенная—это такая система, индивидуальные члены которой
могутъ при случае отбросить отъ себя все тревоги, система, въ которой
нмеютъ право на существованіе настроеніе беззаботности и духов­
ный вакаціи: такова, если я не ошибаюсь, хотя бы часть того,
что понимаютъ подъ Абсолютными — такова та крупная разница
въ нашихъ конкретныхъ опытахъ, въ которой заключается его
истинность для насъ,—такова его цѣнность наличными, если истол­
ковать его прагматически. Обыкновенный профанъ бъ философіи,
имеющій благопріятное мненіе объ абсолютномъ идеализмѣ, не от­
важивается въ своихъ представленіяхъ объ Абсолютномъ идти
дальше этого. Абсолютное пригодно для него ровно постольку,— и
это „постольку" само ужъ очень ценно. Поэтому онъ чувсгвуетъ
себя непріятно, когда мы съ неверіемъ говоримъ объ Абсолютномъ,
и не обращаетъ вниманія на нашу критику, такъ какъ она имѣетъ
дело съ тѣми сторонами идеалистической концепдіи, за которыми
онъ не въ состояніи следовать.
Если Абсолютное означаетъ это— и только это— то кто будетъ
бъ состояніи отрицать истину его? Отрицать его—это значило бь?
утверждать, что люди никогда не должны сбрасывать съ себя за«
ботъ и устраивать с е б е вакадій.
Я хорошо понимаю, какимъ дикимъ должно казаться мпогимъ
51

изъ васъ утвержденіе, что какая-нибудь мысль „истинна“ постольку,
поскольку вѣра въ нее выгодна для нашей жизни. Вы легко, ко­
нечно, согласитесь, что, поскольку мысль полезна, она хороша.
Если- то, чтб мы дѣлаемъ съ помощью какой-нибудь мысли, хорошо,
то вы готовы будете признать, что и мысль сама хороша въ той же
мѣрѣ, ибо, обладая ею, мы чувствуемъ себя лучше. Но не зна­
чить ли это, скажете вы, злоупотреблять смысломъ слова „истина“
если на основаніи этого называть мысли- также и „истинными"?
Отвѣтить исчерпывающимъ образомъ на этотъ трудный вопросъ
для меня, въ данной стадіи моего изложенія, невозможно. Вы за­
трагиваете" здѣсь самый центральный пунктъ нашего (т. е. Шил­
лера, Дьюи и моего собственнаго) ученія объ истинѣ, и подробно
анализировать его я сумѣю только въ шестой лекціи. Теперь поз­
вольте мнѣ лишь сказать, что истина—это разновидность олагого
а не, какъ это обыкновенно думаютъ, отличная отъ благого и со­
подчиненная съ нимъ категорія. Истинкымъ называется все то,
чтб оказывается благимъ въ области убѣжденій, и благимъ въ
добавокъ въ силу оуіредѣленпыхъ наілядныхъ основаній. Вы, ко­
нечно, согласитесь, что если бы въ истинныхъ мысляхъ не было
ничего хорошаго для жизни, если бы знаніе ихъ было положительпо
вредно, а полезными были бы только ложныя мысли, то никогда
де образовалось бы и не приняло бы характера догмы ходячее
мнѣніе, что истина божественна и драгоцѣнна и что обязанность
каждаго стремиться къ истинѣ. Въ мірѣ, подобномъ этому, нашимъ
долгомъ было бы скорѣе бѣжать отъ истины. Въ нашемъ же дѣйствительномъ мірѣ мы видимъ, что подобно тому, какъ нѣкоторыя
питательныя вещества бываютъ не только пріятны на вкусъ, но и
хороши для нашихъ зубовъ, нашего желудка, нашихъ тканей, такъ
и нѣкоторыя идеи не только пріятны, какъ объекты мышленія или
какъ опоры для другихъ, дорогихъ намъ, идей, но и полезны также
въ практической борьбѣ жизни. Если бы передъ нами былъ какойнибудь иной, лучшій, образъ жизни и если бы зѣра въ какую-ни­
будь идею помогала намъ вести этотъ образъ жизни, тогда дѣйствительно было бы для насъ лучше вѣрить въ эту идею,—гісключая, разумеется, тотъ случай, когда вѣра въ нее пришла бы

52

съ етолкновете съ другими, болѣе важными, жизненными ин­
тересами.
„То, во что было бы для насъ лучше вѣрить!“ Это звучитъ
вполнѣ, какъ опредѣленіе истины. Это похоже очень на то, какъ
если бы сказать: „то, во что мы обязаны вѣрить“: а въ этомъ
ояредѣленіи никто изъ васъ не найдетъ ничего дикаго. Развѣ мы
не обязаны всегда вѣрить въ то, во чтб для насъ лучше вѣрить?
II можемъ ли мы тогда на долго разлучить понятіе того, чтб для
насъ лучше, отъ того, что для насъ истинно?
Прагматизмъ даетъ на это отрицательный отвѣтъ, и я сънимъ
вполнѣ согласенъ. Вѣроятно, вы также съ этнмъ согласитесь, по­
скольку вопросъ ставится въ абстрактной, общей формѣ. Но у
васъ остается подозрѣніе, что, если мы на пракгикѣ будемъ вѣрить во все, что хорошо для нашей личной жизни, то мы яачнемъ
снисходительно относиться ко всякого рода фангастическимъ измышленіямъ насчегь этого міра и ко всякаго рода сантиментальнымъ суевѣріямъ насчетъ того міра. Ваше подозрѣніе, -несомнѣншь
вполнѣ основательно, и очевидно, что при переходѣ отъ абстракт­
ной формулы къ конкретной дѣйствительности происходить нѣчто,
усложняющее положеніе вещей. Я сказалъ сейчасъ передъ зтимъ,
что то, во что для насъ лучше вѣрить, истинно, исключая тотъ
случай, когда эта вѣра приходитъ въ столкновение съ ш ш м ънибудь другимъ жизненнымъ интересомъ. Но въ действительной
жизни съ какими жизненными интересами особенно легко способно
притти въ столкновеніе какое-нибудь определенное частное убѣжденіе? Очевидно, съ жизненными интересами, вызываемыми дру­
гими убѣжденіямщ если эти послѣднія оказываются несовмести­
мыми съ первыми. Иначе говоря, величайшимъ врагомъ любой изъ
нашихъ истинъ является вся масса нашихъ прочихъ истинъ.У
истинъ необычайно могучій инстинктъ самосохраненія и желаніо
истребить все то, чтб противоречить имъ. Моя вѣра въ Абсолют­
ное, основанная на сознаніи того блага, которое доставляете мнѣ
эта вѣра, должна, если можно такъ выразиться, пройти сквозь строй:
всѣхъмоихъ остальныхъ истинъ. Допустимъ, что она истинна въгомъ
отяошеніи, что даетъ мнѣ духовныя вакаціи. Тѣмъ де менѣе Аб­
солютное, какъ я его понимаю—позвольте мнѣ говорить откровенно
5 3

и только отъ своего собственная имени—приходить въ столкновеніе съ другими моими истинами, и ради него я совсѣмь.не намѣренъ пожертвовать доставляемой мнѣ ими пользой. Можетъ ока­
заться, что Абсолютное ассоциируется съ такими логическими кон­
цепциями, къ которымъ я отношусь враждебно, или же что оно
запутываетъ меня въ непріемлемые для меня метафизическіе па­
радоксы, и т. д., и т. д. Но у меня уже и такъ довольно непріятностей въ жизни и у меня нѣтъ никакой охоты прибавлять къ
нимъ новыхъ, происходящихъ отъ 'разныхъ логическихъ несураз­
ностей, связанныхъ съ теоріей Абсолютнаго,—поэтому я лично и
жертвую Абсолютными Я тоже устраиваю себѣ духовныя вакаціи,
но, какъ профессіональный философъ, я. пытаюсь оправдать ихъ;
исходя изъ какого-нибудь другого принципа.
Если бы я могъ ограничить свое понятіе объ Абсолютномъ
только его функціей давать вакаціи, то оно, конечно, не пришло
бы въ столкновеніе съ другими моими истинами. Но мы не въ
состояніи ограничивать такимъ образомъ своихъ гипотезъ. У нихъ
имеются еще добавочные признаки, и они то именно и приходятъ
въ столкновеніе съ накопленнымъ запасомъ истинъ. Мое сомнѣніе
въ Абсолютномъ означаетъ собственно сомнѣніе въ этихъ добавоче ы х ъ признакахъ, ибо я вполнѣ вѣрю въ
закономерность духовныхъ вакацій.
Теперь вы понимаете, чтб я имѣлъ въ виду, когда назвалъ
прагматизмъ посредникомъ и миротворцемъ и когда—заимствуя
это выраженіе у Папини—сказалъ, что онъ дѣлаетъ наши теоріи
„менѣе тугими“. действительно, прагматизмъ не имеетъ никакихъ
предубежденій, никакихъ стесняющихъ свободное изследованіе
догматовъ, никакихъ неизменныхъ каноновъ и критеріевъ. Пра­
гматизмъ вполне свободенъ, открыть всему (genial). Онъ считается
со всякой гипотезой, прислушивается ко всякимъ аргументами
Отсюда следуетъ, что въ религіозной области онъ имеетъ огром­
ное преимущество, какъ передъ позитивистическимъ эмпиризмомъ съ
его антирелигіозной тенденціей, такъ и передъ религіознымъ раціонализмомъ съ его исключительнымъ тяготеніемъ къ отчужден­
ному отъ міра, благородному, простому^ абстрактному.
Словомъ, прагматизмъ расширяете поприще для исканія Бога.
■54

Раціоиализмъ прилѣпляется къ логпкѣ, и къ небесамъ. Эмпиршмъ
прилѣпляется къ внѣшнимъ чувствамъ. Прагматизмъ же готовъ
остановиться на чемъ угодно, готовъ слѣдовать за логикой или за
чувствами и считаться съ самыми скромными, самыми личными переживаніями. Прагматизме готовъ считаться и съ мистическимъ
опытомъ, если онъ имѣетъ практическія слѣдствія. Онъ готовъ
принять Бога, живущаго въ глубочайшей тьмѣ личной жизни,
если только окажется, что здѣсь возможно найти его.
Истиной прагматизмъ признаете то,—и это единственный его
критерій истины—чтб лучше всего „работаете“ на насъ, ведетъ
насъ, что лучше всего подходить къ каждой части жизни и со­
единимо со всей совокупностью нашего опыта,—при чемъ ничего
пе должно быть опущено. Если религіозныя идеи выполняюгъ эти
условія, если, въ частности, окажется, что понятіе о Вогѣ удовле­
творяетъ имъ, то на какомъ основаніи прагматизмъ будегь отри­
цать бытіе Божіе? Для него это будетъ просто безсмыслицей, если
признавать „неистинныме“ понятіе, столь плодотворное въ прагматическомъ отношеніи. Развѣ для прагматизма имѣется какойнибудь другой виде истины, какъ не подобное согласіе съ конкрет­
ной действительностью?
^
Въ своей послѣдней лекціи я еще вернусь къ вопросу объ отношеніяхъ между прагматизмомъ и религіей. Но вы уже замѣчаете,
какой демократически характеръ носить прагматизмъ. Его спо­
собы дѣйствія такъ же разнообразны и гибки, его рессурсы такъ
же богаты и безмѣрны, и его выводы такъ же любвеобильны, какъ
у самой матери природы.

55

3-я ІЕЕЦ Ш .
О НѢКОТОРЫХЪ

МЕТАФИЗИЧЕСКИХЪ

ПРОБЛЕ-

МАХЪ С Ъ ТОЧКИ З Р Ъ Н ІЯ ПРАГМАТИЗМА.

Теперь я попытаюсь ознакомить васъ біиже съ прагматическимъ
методомъ, показавъ примѣненіе его на нѣкоторыхъ частныхъ проблемахъ. Для начала мы возьмемъ наиболѣе сухой примѣръ,—именно
проблему субстанціи.
Всякій человѣкъ пользуется стариннымъ различеніемъ между
субстанціей и аттрибутомъ, различеніемь, даннымъ уже въ самомъ
строеніи языка, въ грамматической разнидѣ между подлежащимъ и
сказуемымъ. Передъ нами лежитъ кусокъ мѣлка. Его модусами,
атрибутами, акциденціями, свойствами, качествами — или какъ
тамъ это ни назвать — являются бѣлизна, хрупкость, цилиндриче­
ская форма, нерастворимость въ водѣ и т. д. Но носителемъ всѣхъ
этихъ аттрибутовъ является нѣкоторое количество мѣла, называе­
маго поэтому субсганціей, въ которой они содержатся (къ которой
они находятся въ отношеніи янгеренціи). Точно такъ же аттрибуты
этой каѳедры содержатся въ субстанціи „дерево“, аттрибуты моего
сюртука въ субстанціи „шерсть“, и такъ далѣе. Съ своей стороны,
мѣлъ, дерево и шерсть обнаруживают^ несмотря на всѣ ихъ
различія, нѣкоторыя общія свойства, а постольку и сами приз­
наются модусами еще болѣе первичной субстанціи, матеріи,
аттрибутами которой являются заполненіе пространства и непро­
ницаемость. Подобнымъ же образомъ наши мысли и чувства
являются свойствами или качествами нашихъ Ьушъ, которыя представляютъ собой субстанціи, но опять таки не окончательны#,
56

ибо онѣ модусы еще болѣе глубокой, первичной
„духа“.

субстандія—

Однако очень скоро было замѣчено, что все, что мы зпаемъ о
мѣлѣ, это его бѣлизна, хрупкость и пр., — все, что мы знаемъ о
деревѣ—это его горючесть и волокнистое строеніе. Всякая субстанція известна намъ лишь, какъ нѣкоторый комплексе аттрибутовъ,
которые и составляюсь ея единственную наличную стоимость для
нашего фактическая опыта. Бъ каждомъ отдѣльномъ случаѣ субстанція раскрывается намъ въ своихъ аттрибутахъ; если бы у насъ
отняли знаніе ихъ, мы бы никогда даже и не догадались о суще­
ствовали субстандіи; точно такъ же если бы Богь оставилъ намъ въ
неизмѣнномъ иорядкѣ эти аттрибуты, чудесно уничтоживъ въ извест­
ный моментъ поддерживавшую ихъ субстанцію, то мы даже и не
заметили бы этого, такъ какъ въ нашемъ опытѣ ничего рѣтительно
бы не изменилось. Поэтому номиналисты защищаютъ ту точку зре*
нія, что субстанція— это фиктивное понятіе, имеющее своимъисточиикомъ дурную старинную привычку людей превращать имена въ
вещи. Явленія проходятъ въ нашемъ опыте группами — группа
мела, группа дерева и пр.—и каждая такая группа получаете свое
особое имя; это имя затемъ мы начинаемъ разсматривать, какъ
поддерживающее некоторымъ образомъ группу явленій. Такъ, напримеръ, мы предполагаемъ, что сегодняшняя низкая температура про­
исходить отъ чего-то, называемаго нами „климатомъ*. Въ дейст­
вительности климатъ это только названіе для нѣкоторой группы
дней, но мы разсматриваемъ дело такъ, какъ будто бы онъ нахо­
дился за этой группой. Вообще мы номѣщаемъ имена— точно они
представляють собой действительный вещи — за теми фактами,
которые ими обозначаются. Но, говорятъ номиналисты, феноменальныя свойства вещей, наверное, не содержатся (не ингерируюгъ)
въ именахъ, а, если они не ингерируютъ въ именахъ, то имъ и
вообще негде ингерировать. Они скорее ядгерируютъ, тсогерируютъ
(связаны) друіъ съ друіомъ. Поэтому должно откинуть понятіе о
некоторой недоступной субстанціи, призвапной объяснять намъ эту
связь (когеренцію) въ качеетвѣ носителя ея — подобно цементу,
являющемуся связующимъ началомъ для частей мозаики. Все содер-

57

жаніе понятія субстанціи заключается въ самомъ этомъ фактѣ
связи. За нимъ не имѣется ничего.
Схоластика заимствовала понятіе субстанціи изъ обихода повсе­
дневной жизни и необычайно тщательно разработала его. Немного,
кажется, есть вещей, имѣющихъ для насъ меньшее прагматическое
значеніе, чѣмъ субстанціи, такъ какъ мы не можемъ притти съ
ними въ малѣйшее соприкосновеніе. Но въ одномъ случаѣ схола­
стика все-таки раскрыла важность понятія субстанціи, разсмотрѣвъ его прагматически. Я имѣю въ виду споры о таинствѣ причащенія. Здѣсь понятіе субстандіи имѣетъ, повидимому, огромную
прагматическую цѣнность. Такъ какъ во время причащенія Свягыхъ Тайнъ свойства причастія не измѣняются, но оно вмѣстѣ
съ тѣмъ становится подлиннымъ тѣломъ Христовымъ, то должно
принять, что это превращеніе произошло въ самой субстанціи.
Должно принять именно, что субстанція хлѣба была удалена и на
ея мѣсто чудесно подставлена божественная субстанція, но такъ,
что не измѣнились чувственныя свойства причастія. Но хотя эти
послѣднія и не измѣнились, въ это время успѣла создаться колос­
сальная разница, а именно то, что, вкушал теперь причастіе, мы
питаемся самой субстанціей божества. Такимъ образомъ понятіе о
субстанція имѣетъ огромнѣйшее значеніе для реальной жизни, если
только допустить, что субстанція можетъ отдѣляться отъ своихъ
акциденцій и мѣнять ихъ.
Это единственное, язвѣстное мнѣ, прагматическое примѣнеттіе
понятія субстанціи; само собою разумѣется, что оно можетъ имѣть
серьезное значеніе только для тѣхъ, кто по какимъ-нибудь инымъ
независимымъ соображеніямъ вѣритъ уже въ фактъ „соприсутствія“.
Беркли подвергъ понятіе матеріальной суостащги такой уни­
чтожающей критикѣ, что слѣдъ его вліянія остался на развигііі
всей позднѣйшей философіи. Его анализъ понятія матеріи такъ
хорошо извѣстенъ, что о немъ достаточно лишь упомянуть. Беркли
совсѣмъ не отрицалъ извѣстнаго намъ внѣшняго міра, но, наоборотъ, далъ ему надежную опору. Беркли утверждалъ, что схола­
стическое понятіе о недоступной намъ матеріальнойсубстанціи, нахо­
дящейся за внѣшнпмъ міромъ, болѣе глубокой и реальной, чѣмъ
58

онъ, и необходимой въ качествѣ носителя его, — что это понятіе
является лучшимъ дѣйствительнѣйшимъ средствомъ сдѣлать внѣшній міръ недѣйствителънымъ. Уничтожьте эту субстанцію, говорилъ
онъ, повѣрьте, что Богъ, который достудене и понятене вамъ, ігриводить васъ въ непосредственное общеніе съ внѣшнимъ міроме,
и вы утвердите этотъ послѣдній я дадите ему опорой божествен­
ный авторитетъ. Такимъ образомъ беркліевская критика „матерш“
бша^вполнѣ ща™атияе(ской. Матерію мы знаемъ лишь, какъ наши
ощущенія цвѣта, формы, твердости и прочее. Они именно нредставляютъ наличную стоимость этого лонятія. Разница между бытіемъ и небытіемъ матеріи выражается для насъ лишь въ томъ,
имѣемъ ли мы, или нѣтъ, подобныя ощущенія. Словомъ, эти ощущенія представляют собой единственное содержаніе, связываемое
нами со словомъ матерія. Беркли такимъ образомъ не отрицаетъ
матеріи, онъ просто разсказываетъ намъ, въ чемъ она состоите
Она названіе для извѣстной группы нашихъ озцущеній; постольку
она и истинна.
Локкъ, а за нимъ Юмъ, подобнымъ же образомъ примѣнили
прагматизме къ критикѣ понятія духовной еубетапціи. Я только
напомню о локковоме анализѣ „тождества личности“. Онъ сразу
приводить это понятіе ке его прагматическому значенію ве терминахе опыта. Оно, говорите Локкъ, означаете нѣкоторое состояніе
сознанія, именно тоте факте, что въ извѣстный моменте нашей
жизни мы вспоминаеме другіе моменты ея и сознаемъ что всѣ они
части одной и той же личной жизни. Раціонализме обеяснялъ эту
практическую непрерывность нашей жизни единствомъ нашей ду­
шевной субстанціи. Локке же говорите: допустиме, что Богь отнялъ
бы у насе сознаніе, много ли помогла бы наме тогда душевная
субстанція? Допустимъ, что онъ соединилъ тоже самое сознаніе съ
различными душами, измѣнило ли бы это что-нибудь фактически
въ нашей жизни?
Во время Локка душа разсматривалась, главныме образомъ,
какъ объектъ для награды и для наказанія. Послушайте теперь,
какъ Локкъ, исходя изъ этой точки зрѣнія, прагматически трактуетъ вопросъ:
„Предположимъ“, говорить оне, „слѣдующее: кто-нибудь вооб59

разилъ еебѣ, что у него та же самая душа, что была некогда у
Нестора или Терсита. Можетъ ли онъ представлять себѣ ихъ дѣйствія своими собственными въ большей мѣрѣ, чѣмъ дѣйствія какого
бы то ни было существовавшаго когда-либо лица? Но пусть только онъ
переживетъ когда-нибудь въ сознаніи какой-нибудь поступокъ
Нестора, и онъ будетъ тѣмъ же самымъ лицомъ, что и'Несторъ...
На этомъ тождествѣ личности основано все право и вся правота
награды и наказанія. Можно съ полнымъ правомъ думать, что
никто не долженъ носить ответственности за то, чего онъ совсемъ
не знаетъ: приговоръ долженъ считаться съ ролью, которую играло
здѣсь сознаніе. Если бы человека наказывали за то, что онъ сделалъ въ другой жизни—т. е. за то, чего бы онъ совсемъ не сознавалъ—не значило ли бы это, что онъ уже съ рожденія обреченъ
быть несчастлымъ“?
Такимъ образомъ тождество нашей личности заключается, со­
гласно Локку, только въ нашихъ конкретныхъ, определенныхъ
прагматически, переживаніяхъ. Содержится (ингерируетъ) ли оно,
помимо этихъ доступныхъ проверке фактовъ, въ какомъ-то духовномъ начале—это вопросъ чисто спекулятивнаго интереса. Локкъ,
въ качестве человека компромиссовъ, пассивно относился къ вере въ
субстанціальную душу, находящуюся за нашимъ сознаніемъ. ІІо
ого преемникъ Юмъ, а за нимъ и большинство психологовъ эмнириковъ, рѣшительно отвергли понятіе о душе, оставивъ его
только, какъ названіе для доступныхъ проверке связей въ
нашей внутренней жизни. Они спускаются съ этимъ понятіемъ въ
потокъ сознанія и размениваютъ его на наличную мелкую монету
яредставленій и ихъ взаимныхъ связей другъ съ другомъ.
Какъ я уже выразился про матерію Беркли, понятіедуши хорошо
или „истинно" ровно постольку, но не больше.
Разговоръ о матерьяльной субстанціи естественнымъ образомъ
приводить на память ученіе „матеріализма“, но философскій матеріализмъ не непременно связанъ съ верой въ „матерію“, какъ въ
метафизическій принципъ. Можно отрицать матерьяльную субстан­
цию съ неменьшей силой, чемъ Беркли, можно быть феноменалистомъ, подобно Гекели, и все-таки оставаться матеріалистомъ въ
широкомъ смысле слова, т. е. объяснять высшія явленія низшими
и ставить судьбы міра въ зависимость отъ его слепыхъ частей и
60

слѣпыхъ силъ. Матеріа.тизмъ въ этомъ широкомъ смыслѣ слова
ость антитеза спиритуализма или теизма. Матеріализмъ утверждаетъ, что ходъ событій управляется законами физической природы.
Тотъ, кто зналъ бы всѣ факты въ ихъ совокупности, могъ бы вы­
вести высочайшіе продукты человѣческаго генія изъ ихъ физіодогическихъ условій, — независимо отъ того, правильно или нѣть
идеалистическое ученіе, будто природа существуетъ только для на­
шего духа. Въ томъ и въ другомъ случаѣ нашъ духъ долженъ
изобразить природу такъ, какъ она есть, долженъ указать, что она
дѣйствуетъ по слѣпымъ физическимъ законамъ. Такова современ­
ная форма матеріализма, которую правильнѣе назвать бы натурализмомъ. Ему противостоять теизмъ или то, чтб можно было бы
назвать спиритуализмомъ въ широкомъ смыслѣ слова. По ученію
спиритуализма духъ не только свидѣтель и регистраторъ мірового
процесса,—онъ также воздѣйствуетъ активно на ходъ вещей: такимъ
образомъ міръ ведутъ не его низшіе, a высшіе элементы.
Вопросъ этотъ обыкновенно разбираютъ такимъ образомъ, что
споръ сводится чуть ли не къ простому антагонизму эстетическихь
вкусовъ. Матерія груба, грязна, тяжела; духъ—чисть, возвышенъ,
благороденъ, и, такъ какъ съ достоинствомъ міра болѣе гармонируегъ отдавать предпочтеніе тому, чтб кажется выстимъ, то духъ
должно признать верховнымъ принципомъ. Огромный недостатокъ
раціонализма заключается въ томъ, что онъ разсматриваетъ абстракт­
ные принципы, какъ иѣчто послѣднее, финальное, передъ чѣмъ
нашъ духъ долженъ остановится въ состояніи изумленія и созерцаяія. Спиритуализмъ—какъ его часто понимаютъ— это состояніе
Босторженнаго изумленія передъ однимъ видомъ абстращій и состояніе антипатіи къ другому виду ихъ. Я вспоминаю, какъ одинъ
почтенный профессоръ - спиритуалистъ обзывалъ матеріализмъ
„философіей грязи“ и думалъ, чтоэтимъ прозвищемъ его опровергь.
На подобный спиритуализмъ не трудно дать отвѣтъ, и Спенсеръ его, дѣйствительно, и даеть. Въ концѣ перваго тома своей
„Психологіи“, на нѣсколышхъ прекрасныхъ страницахъ онъ показываетъ намъ, что „матерія*, какъ ее постулируетъ для свокхъ
объясненій современная наука, матерія съ ея безконечяой слож­
ностью, съ ея невообразимо быстрыми и тонкими лвиженіями, не
61

имѣетъ въ себѣ ровно ничего грубаго. Одъ показываетъ далѣа
что понятіе о духѣ, какъ его выработали до сихъ поръ люди, само
слишкомъ грубо, чтобъ адэкватно выразить наблюдаемые нами въ
прдродѣ факты во всей ихъ изумительной утонченности. Оба эти
понятія, говорить онъ, только символы единой непознаваемой дѣйствнтельности, въ которой погашается ихъ противоположность другъ
другу.
Для абстрактнаго возраженія достаточенъ и абстрактный отвѣтъ,
и, поскольку антипатія кЬ матеріализму вытекаегь изъ презритель­
ная) отношенія къ матеріи, какъ къ чему-то „грубому“, Спенсерь
отнимаетъ у нея всякую почву. Дѣйствительно, матерія безконечно,
невѣроятно разнообразна и тонка. Для человѣка, когда-либо смотрѣвшаго на лицо своего мертваго ребенка или отца, одинъ тотъ фактъ,
что матерія сумѣла на время принять эту драгоцѣнную форму,
долженъ былъ бы сдѣлать матерію навсегда священной. Какивъ бы
ни былъ принципъ жизни,—матерьяльный ли онъ или нематерьяльный,—но матерія во всякомъ случаѣ помогаетъ ему и подчиняется
всѣмъ цѣлямъ жизни. Эта дорогая намъ тѣлесная оболочка находи­
лась въ числѣ возможныхъ для матеріи воплощеній.
Но вмѣсто того, чтобъ по образу интеллектуализма бездѣятельно оставаться на высотѣ абстрактныхъ принциповъ, нопробуемъ примѣнить къ этой проблемѣ прагматическій методъ. Что
понимаемъ мы подъ матеріей? Какая получится для насъ теперь
практическая разница, если допустить, что міромъ править матерія, а не духъ, или наоборотъ?—При такой постановкѣ вопроса,
кажется мнѣ, проблема пріобрѣтаетъ совсѣмъ иной характеръ.
^ Во-первыхъ, я обращу ваше вниманіе на слѣдующій любопытІный факть. Если дѣло идетъ о прошломъ міра, то чтб бы мы ни пред­
положили: думаемъ ли мы, что оно дѣло матеріиили что творцомъ
jero является божественный духъ, —отъ принятія того или другого
предположенія не получается ни малѣйщей разницы.
Вообразите, въ самомъ дѣлѣ, что разъ навсегда и непреложно
дано все содержаніе мірового процесса. Допустите затѣмъ, что въ
данный моменть этотъ процессъ заканчивается, не имѣя передъ
собой больше будущаго, и пусть матеріалистъ и теистъ попытаются
объяснить его со своихъ противоподожныхъ точекъ зрѣнія. Теистъ
62

показываетъ намъ, какъ Богъ сдѣлалъ исторію міра; матеріаяистъ.
съ своей стороны,—и додустимъ, съ равнымъ услѣхомъ-—показы­
вать, какъ эта исторія явилась результатомъ дѣйствія слѣпыхт
физическихъ силъ. Прагматисту предстоитъ теперь произвести выборъ между двумя этими теоріями. Какъ сумѣетъ онъ примѣнить
здѣсь свой критерій, разъ міръ уже законченъ? Для него зяаченіе
понятій кроется въ томъ,' что съ ихъ помощью мы возвращаемся
въ самую гущу опыта, что съ ихъ помощью мы получаемъ практическія различія. Но по самому допущенію здѣсь опытъ болѣе
невозможенъ, и невозможны также никакія различія. Обѣ теоріи
развили всѣ свои выводы, которые, на основаніи принятой нами
гипотезы, тождественны. Прагматистъ поэтому долженъ сказать, что
обѣ эти теоріи, не смотря на различія въ названіи, означаютъ въ
сущности одно и то же и что весь споръ ведется о словахъ. (Я
предполагаю, разумѣется, что обѣ теоріи объяснили съ одинаковымъ успѣхомъто, что есть).
Разсмотрите-ка, въ самомъ дѣлѣ, вопросъ этотъ серьезно и ска­
жите, какова была бы стоимость Бога, если бы онъ былъ здѣсь
тогда, когда дѣло его завершено и исторія созданнаго имъ міра
закончилась. Онъ бы стоилъ ровно столько, сколько стоить этотъ
міръ. Его творческая сила выразилась бы въ этомъ окончатель­
ному сложившемся изъ плюсовъ и минусовъ, результатѣ, и не могла
бы превысить его ни на іоту. И такъ какъ здѣсь нѣтъ мѣста для
будущая; такъ какъ все значеніе, вся стоимость этого воображавмаго міра была оплачена и реализована въ чувствахъ, отошедшихъ
вмѣстѣ съ нимъ въ прошлое и вмѣстѣ съ нимъ теперь заканчиваю­
щихся; такъ какъ, наконецъ, этотъ міръ — въ отличіе отъ міра
нашей реальной действительности—не можетъ получить какого-ни­
будь новаго значенія отъ лежащей на немъ задачи подготовить
нѣчто новое,—то той же мѣрой законченная, завершеннаго, мы
оцѣнили бы создавшая все это Бога. Онъ то Существо, которое было
въ состояніи разъ навсегда сдѣлать это, и за это — ровно по­
стольку—мы ему и благодарны, но больше ни за что.
Но если, съ другой стороны, частицы матеріи, слѣдуя своимъ
паконамъ, создали точно такой же міръ, развѣ мы не должны были
бы быть имъ столь же благодарными? Что потеряли бы мы, если
63

бы оставили гипотезу Бога и сдѣлали отвѣтственііой за все только
матерію? Въ чемъ бы проявилась тогда специфическая грубость или
бездушность матеріи? И—предполагая такой завершенный, разъ
навсегда данный міръ—въ какомъ отношеніи присутствіе Бога
едѣлало бы его богаче, живѣе, одушевленнѣе?
Говоря откровенно, на этотъ вопросъ нельзя дать никакого отвѣта. По предполож енію міръ реальнаго опыта во всѣхъ своихъ мелочахъ и деіаляхъ одинъ и тотъ же согласно обѣимъ гипотезамъ,—
„одинъ и тотъ же для нашей похвалы или нашего порицанія“.
какъ говорить Браунингъ. Онъ стоить передъ нами во всей своей
непреложности и неизмѣнности, точно даръ, который не можетъ
быть взятъ обратно. Если мы назовемъ причиной его матерію, то
это ни на іоту не обѣднитъ его, какъ, съ другой стороны, онъ
нисколько не станетъ богаче, если причину его назвать Богомъ.
Въ томъ и другомъ случаѣ мы имѣемъ Бога или атомы именно
этого, а не какого-либо другого міра. Богь, если этотъ міръ дѣло
рукъ его, сдѣлалъ—принявъ, такъ сказать, обличье атомовъ—ровно
столько, сколько сдѣлали бы атомы,—и мы обязаны ему такой же
точно благодарностью, что и атомамъ, но не больше. Если его
ирисутствіе не ведетъ къ иному обороту или къ иной развязкѣ
разыгрывающагося на міровой сценѣ дѣйствія, то оно, навѣрное,
не дѣлаетъ зрѣлища болѣе величественнымъ. Но зрѣлище это не
станегъ и менѣе величественнымъ, если при немъ не будетъ Бога
и если на сценѣ въ качествѣ единствевныхъ актеровъ останутся
атомы. Когда представленіе окончилось, когда занавѣсъ упалъ, то
пьеса не станетъ лучше отъ того, что вы назовете автора ея геніальнымъ писателемъ; не станетъ она и хуже, если вы назовете
его бездарнымъ строчилой.
Такимъ образомъ, если изъ нашихъ гипотезъ нельзя сдѣлать
никакихъ заключеній насчетъ будущаго опыта или образа дѣйствія,
то весь споръ между матеріализмомъ и теизмомъ становится ненужньшъ и никчемнымъ. Въ этомъ случаѣ матерія и Богъ означаютъ ровно то же самое—именно не больше и не меньше, какъ
ту силу, которая сумѣла создать этотъ. законченный міръ—и мудрець тотъ, кто въ такомъ случаѣ отворачивается отъ подоб-ныхъ
64

безцѣльныхъ препирательствъ1). Соотвѣтстведно съ этимъ большин­
ство людей инстинктивно, а позитивисты и ученые вполнѣ созна­
тельно, отворачиваются отъ философскихъ контроверзъ, изъ которыхъ, какъ кажется имѣ, не можетъ выйти никакихъ определен
ныхъ слѣдствій для будущаго. Философію часто обвиняютъ ьъ
исключительно словесяомъ, вербальномъ, и пустомъ характерѣ ея
проблемъ: этотъ упрекъ намъ очень хорошо знакомь. Если лраг
матизмъ правь, то это обвинение вполнѣ обосновано до тѣхъ поръ
пока нельзя показать, что конкуррирующія теоріи имѣютъ различ­
ные хотя бы и очень незамѣтные и отдаленные—практическіе
результаты. Профаны и ученые утверждаютъ, что они не могуть
найти подобныхъ результатовъ, и если ихъ не могутъ найти и фи-

*) Бъ статьѣ о „Прагматической теоріи истины и вызванныхъ ею не'1
„доразумѣніяхъ* („Philosoph. Keview“ за 1908) Джемсъ указываетъ на сде­
ланную имъ въ этомъ разсужденіи ошибку. Онъ беретъ гипотезу „автома­
тической красотки“ („automatic sweetheart“), т. е. бездушнаго тѣла,
которое во внѣшнихъ своихъ проявленіяхъ было бы абсолютно неразли­
чимо отъ одушевленной дѣвушки. Этотъ автоматъ смѣялся бы, краснѣлъ
бы, болталъ бы и исполнялъ бы всѣ женскія обязанности съ такі
тактомъ и умѣніѳмъ, точно въ немъ обитала бы душа. Джемсъ спршпгваетъ затѣмъ:
„Смогъ ли бы кто-нибудь признать этотъ автоматъ вполнѣ равнодѣннымъ (живой дѣвушкѣ)? Разумѣется, нѣтъ. Но почему? Потому что,
въ силу нашей организации, нашъ эгоизмъ жаждетъ больше всего внут­
ренней симпатіи и признанія, любви и удивленія. Внѣшнее поведеніе
одѣнивается нами только, какъ выраженіе, какъ [проявлеше. Такимъ
образомъ съ прагматической точки зрѣнія идея объ автоматической красоткѣ не сможетъ намъ с л у жит ь (work), и дѣйетвительно никто не
разсматриваетъ ее, какъ серьезную гипотезу. То же самое мы иыѣемъ въ
случаѣ съ безбожной вселенной. Если бы даже матерія была въ состоять
сдѣлать всѣ тѣ внѣшнія вещи, какія дѣлаетъ Вогъ, идея о ней не могла
бы служить намъ удовлетворительно, такъ какъ современный человѣкъ
ищетъ въ Богѣ главнымъ образомъ существа, которое понимаетъ его
внутреннимъ образомъ и съ сочувствіемъ производить свой судъ надъ
нимъ. Матерія не удовлетворяетъ этой жажды нашего я. Богъ ташмтг"
образомъ остается для большинства людей болѣе истинной гипотезой, и
остается ею въ силу опредѣленныхъ прагматячеекихъ соображеній“. (с. о)Прилѣч. переводчика.

65

рософы, то направленный противъ нихъ обвиненія основательны:.
Философія въ этомъ случаѣ лишь торжественная игра въ бирюльки,
a учрежденіе университетскихъ каѳедръ по философіи—вздорное и
велѣпое дѣло.
Словомъ, каждый серьезный философскій споръ долженъ содеркать въ сѳбѣ какое-нибудь практическое слѣдствіе, хотя бы даже
только вѣроятное и далекое. Чтобы показать это, вернемся къ нанему вопросу о матеріализмѣ и теизмѣ. На этотъ разъ возьмемъ
готъ дѣйствительный міръ, въ которомъ мы живемъ, міръ, имѣющій
будущее, міръ, еще незаконченный въ то время, какъ мы здѣсь
эесѣдуемъ. Въ этомъ незавершенномъ мірѣ дилемма: *матеріализмъ
али теизмъ?“ имѣетъ огромное практическое значеніе. Вопросъ
5тоитъ того, чтобъ остановиться на немъ на нѣсколько минуть и
Гбѣдиться въ этомъ.
Какая получится для на-съ разница, если мы примемъ, что всѣ
наблюдаемые въ опытѣ факты суть безцѣльныя группировки слѣпыхъ атомовъ, движущихся по вѣчнымъ законамъ, или же что они
являются дѣломъ Божьяго Провидѣнія? Если имѣть въ виду факты
прошлаго, то относительно нихъ нѣгъ. дѣйствительно, никакой раз­
ницы. Факты эти, такъ сказать, заперты, замкнуты, заколочены;
все то хорошее и благое, что въ нихъ было, уже использовано,—
зезависимо отъ того, является лн ихъ причиной Богь или атомы.
Поэтому въ настоящее время многіе матеріалисты, забывая о будущемъ и о практической сторонѣ вопроса, пытаются устранить
эдіумъ, связанный со словомъ матеріализмъ,—дай устранить само
ж> слово,—указывая, будто матерія, которая способна произвести
все это благо, функционально разсматриваемая, есть такое жѳ боже­
ственное существо, что и Богъ, будто она фактически сливается съ
Богомъ и есть то, что понимаютъ подъ Богомъ. Перестанемъ, совѣгуютъ намъ эти люди, пользоваться обоими этими терминами съ
ихъ уродливымъ противоставленіемъ. Будемъ употреблять слово,
свободное, съ одной стороны, отъ всякихъ теологическихъ ассоціацій, а съ другой, отъ мыслей о чемъ-то грубомъ, грязномъ, неуклюжемъ. Вмѣсто того, чтобы говорить о Богѣ или матеріи, бу­
демъ говорить о первичной тайнѣ, о непознаваемой энергіи, объ
единой и единственной силѣ.
66

Въ это русло мысли хотѣлъ бы ввести насъ Спенсеръ, я если
бы философія глядѣла только назадъ, если бы она была лишь
ретроспективной, то Спенсеръ этимъ показалъ бы, что онъ пре­
восходный прагматистъ.
Но философія глядитъ также виередъ, она также и проспек­
тивна. Установивъ, чѣмъ былъ міръ, чтб онъ намъ даль и что онъ
сдѣлалъ для насъ, она спрашиваетъ затѣмъ: „что судить, обѣщаетъ
міръ?“ Покажите намъ матерію, которая сулить намъ успѣхъ,— т.
е. такую матерію, которая въ силу собственныхъ своихъ законовъ
должна вести насъ все ближе къ совершенству,—и всякій здра­
вомыслящей человѣкъ станетъ поклоняться н почитать эгу матерію, какъ Спенсеръ почитаетъ свою такъ называемую непозна­
ваемую силу. Эта матерія оправдала себя не только въ прошломъ; она оправдаегъ себя и въ будущемъ на вѣки, — а намъ
только это и нужно. Дѣлая практически то, что можетъ дѣлать
Божество, она равноцѣнна съ Богомъ: ея функція—функдія Bora
въ мірѣ, въ которомъ Божество излишне; въ такомъ мірѣ никогда
нельзя было бы замѣтить, что Бога нѣгь. „Космическая эмоція*—
таково было бы здѣсь настоящее имя для религіи.
Но представляетъ ли матерія, являющаяся носительницей
спенсеровскаго процесса міровой эволюціи, подобный принцппъ
безконечнаго усовершенствованія? Конечно, нѣтъ, такъ какъ,
согласно наукѣ, концомъ каждой естественно развивающейся вещи
или системы вещей является трагическая смерть. И Спенсеръ, за­
нимаясь исключительно эстетической стороной спора и игнорируя
практическую сторону его, не даль фактически ничего значитель­
ного для улаженія его.
Но попробуемъ примѣнить нашъ принципъ практическихъ результатовъ и мы увидимъ, какое жизненное значеніе пріобрѣтаеть
немедленно споръ между матеріализмомъ и теизмомъ.
Теизмъ и матеріализмъ, столь похожіе меясъ собой въ ретросцективномъ отношеніи, приводить, разсматриваемые проспективно,
кь совсѣмь равличнымъ концепціямъ опыта. Ибо, согласно теоріи
механической эволюціи, законы перераснредѣленія матеріи и движенія, которымъ мы обязаны всѣми тѣми минутами счастія, чтб
Ы

яамъ дала наша организация, и всѣми идеалами, формируемыми
нашимъ духомъ, фатально должны будутъ уничтожить собственное
свое дѣло: диссолюдія является неизбѣжнымъ концомъ всякой эволюціи. Всѣмъ вамъ извѣстна картина конечнаго состояшя вселен­
ной, какъ ее рисуетъ наука со своей эволюціонной точки зрѣнія.
Я не сумѣю изобразить ее лучше, чѣмъ словами Бальфура:
„Вся полезная энергія нашей системы будетъ исчерпана, блескъ
солнца померкнетъ, а земля, неподвижная, лишенная ириливовъ,
не будетъ больше носить на себѣ племени, которое на мгновеніе
потревожило ея одиночество. Человѣчество сойдетъ въ могильную
яму, и всѣ мысли его погибнуть. Безпокойное сознаніе, нарушив­
шее въ ѳтомъ темномъ уголкѣ міра на короткое время довольноемолчаніе вселенной, успокоится. Матерія больше не будетъ позна­
вать самое себя. «Нетлѣнные памятники» и «безсмертныя дѣяніяэи
сама смерть, и любовь, сильнѣе смерти,—всего этого не будетъ,,
какъ если бы ихъ никогда и не было. И все то, чтб человѣчество
пыталось создать на протяженіи безчисленныхъ вѣковъ путемъ
упорнаго труда, генія, преданности, безконечныхъ страданій, не
сумѣетъ измѣнить ни къ лучшему ни къ худшему ничего изъ того»
что будетъ“ 1).
Посреди мощно бушующей бури міра нерѣдко показывается
очаровательный берегъ, нерѣдко медленно проплываетъ волшебная
гряда облаковъ, долго-долго оставаясь, пока она растаетъ въ
воздухѣ,—такъ, какъ остается теперь на нашу радость съ нами
міръ. Но в<?ѣ эти радости жизни кратковременны, всѣ онѣ пре­
ходящи, и ничего изъ нихъ, абсолютно ничего, не остается, чтб
напоминало бы собой отличавшія ихъ особыя свойства и ценно­
сти. Мысль объ этомъ ужасна, мучительна. Все это умерло, все
это ушло, ушло окончательно изъ сферы сущаго. Ни эха, ни воспомина­
ния, ни слѣда вліянія на то, чтб можетъ явиться внослѣдствіи,
чтобы склонить его къ тѣмъ же идеаіамъ. Этотъ финальный крахъ
всего, эта конечная трагедія—неотъемлемый дризнакъ научнаго
матеріализма, какъ его теперь понимаютъ. Въ единственномъ,
доступномъ нашему наблюденію, циклѣ эволюціи остаются вѣчi) „The Foundations of Belief", c. 30.

68

нымп—или, во всякомъ случаѣ, переживаютъ другія — ннзшія
силы, а не высшія. Спенсеръ убѣжденъ въ этомъ, какъ и всіікій
другой эволюціонисгъ; и, споря противъ принциповъ его философіи,
мы вовсе не выставляемъ нелѣпыхъ эстетическихъ возраженШ про­
тивъ „грубости“ „матеріи и движенія“,—что насъ отталкиваётъ и
путаетъ въ ней—это безнадежность и неутешительность ея конечныхъ практическихъ выводовъ.
Нѣтъ, настоящее возраженіе противъ матеріализма носить не
положительный, а отрицательный характеръ. Смѣтно было бы въ
наше время жаловаться на матеріализмъ, за то, чтб онъ есть, за
его „грубость". Грубость это то, чтб дѣлаетъ грубость,— теперь
мы это знаемъ. Мы, наоборотъ, жалуемся на матеріалйзмъ з& то,
чтб онъ не есть,—именно, что онъ не даетъ намъ постоянной гарантіи для нашихъ идеальнѣйшихъ интересовъ, что онъ не въ состоя*
ніи исполнить нашихъ послѣднихъ ч&яній.
Понятіе же о Богѣ, хотя оно и уступаетъ въ ясности математическимъ понятіямъ, столь употребительнымъ въ механическом^
міровоззрѣніи, имѣетъ за то надъ ними то практическое прево­
сходство, что оно гарантируетъ идеальный и вѣчный міропорядокъ.
Міръ, въ которомъ послѣднее слово принадлѳжигъ Богу, можетъ,
разумѣется, погибнуть въ пламени, можетъ окоченѣть отъ холода,
но въ этомъ случаѣ мы думаемъ, что Богь держятъ въ памяти
старые идеалы и что онъ, навѣрное, гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ
приведетъ ихъ въ осуществленіе. Такимъ образомъ тамъ, гдѣ есть
БожесФво, трагедія носитъ только временный и частичный характеръ,
финальный крахъ и гибель здѣсь не конецъ всего. Эта потреб­
ность въ вѣчномъ нравствеяномъ міродорядкѣ—одна изъ глубочайшихъ потребностей нашего сердца. Поэты, живущіе, подобно Данте
и Вордсворту, въ твердомъ убѣжденіи въ такомъ міропорядкѣ, этому
именно факту обязаны необыкновенно подымающимъ духъ и
ободряющимъ дѣйствіемъ своихъ произведеній. Такимъ образомъ
истинный смыслъ матеріализма и спиритуализма заключается не
въ отвлеченныхъ тонкостяхъ насчетъ внутренней сущности матеріи или насчетъ метафизическихъ аттрибутовъ Бога,—онъ состоитъ въ различныхъ вызываемыхъ ими эмоціяхъ и образахъ дѣйствія, въ различномъ характерѣ надежды и ожиданія и во всѣхъ
6 9

гѣхъ тонкихъ вторичныхъ послѣдсгвіяхъ, которыя влекутъ за собой
эти различія. Матеріализмъ попросту означаетъ отрицаніе того, что
яравственный міропорядокъ вѣченъ, и рѣшительный отказъ отъ
иослѣднихъ чаяній; спиритуализмъ означаетъ признаніе вѣчнаго
яравственнаго міропорядка и широкій просторъ для нашихъ наа,еждъ. Какъ видимъ, для человѣка, способнаго чувствовать, здѣсь
имѣется достаточно важная проблема; и пока люди останутся людьми*
эна всегда будетъ давать матеріалъ для серьезнаго философскаго
шора.
Но, можетъ быть, нѣкоторые изъ васъ все еще не удовлетво­
рены этими разъясненіями. Вы готовы признать, что прогнозъ будущаго нѳодинаковъ у спиритуализма и у матеріализма, но вы
смотрите на это различіе, какъ на нѣчто безконечно далекое и не
нмѣющее никакого значенія для здороваго духа. Здоровый духъ,
зкажете вы, не можетъ, по самому существу своему, не смотрѣть
ближе; такія химерическія вещи, какъ конецъ міра, не въ состояніи занять его. На это я отвѣчу только, что, если вы такъ ду­
маете, то вы оказываете несправедливость человѣческой природѣ. Редигіозная тоска не устраняется склоненіемъ во всѣхъ его падекахъ слова „болѣзнь“. Абсолютныя вещи, послѣднія вещи, все это
истинно философскія проблемы; всѣ высшіе умы серьезно задумы­
ваются надъ ними и чувствуютъ ихъ, и человѣкъ, не заглядываю­
щей особенно далеко, это попросту человѣкъ крайне поверхностный
я неглубокій.
Разумѣется, тѣ послѣдніе факты, о которыхъ идетъ дѣло вѣ
занимающемъ насъ спорѣ, представляются въ настоящее время до«
вольно неясно. Но спиритуалистическая вѣра во всѣхъ своихъ формахъ оперируетъ съ міромъ обѣтованія, между тѣмъ какъ солнце
матеріализма погружается въ море разочарованія. Вспомните то,
чтб я сказалъ объ Абсолютномъ: оно даетъ намъ духовныя вакаціи. Всякое религіозное воззрѣніе дѣлаетъ то же самое. Оно не
только возбуждаетъ насъ въ разгаръ нашей деятельности, оно
беретъ также минуты нашего веселія, беззаботности и довѣрчивости, и оправдываетъ ихъ. Конечно, фонъ, на которомъ выдѣляется
это оправданіе, нарисованъ довольно смутными чертами. Подроб­
ная картина этого искупительнаго будущаго, которое подсказываетъ
' 70

намъ наша вѣра въ Бога, можетъ быть нарисована съ помощь к
науки и ея неограниченныхъ рессурсовъ: мы можемъ узнать
своего Бога, только узнавъ его гвореніе. Но прежде, чѣмъ будетъ
сдѣлана вся эта работа, мы можемъ наслаждаться своимъ Бо­
гомъ,—если мы только его имѣемъ. Я, съ своей стороны, думаю,
что доказательства въ пользу признанія Бога коренятся прежде
всего въ нашемъ внутреннемъ, личномъ опытѣ. Разъ этотъ опыгь
даіъ намъ нашего Бога, то имя его означаетъ, по меньшей мѣрѣ.
удовлетвореніе, доставляемое духовными вакаціями. Вы помните
нашу вчерашнюю бесѣду о томъ, какъ истины сталкиваются мелед
собой и пытаются „повалить" друтъ друга. Истина о „Богѣ*
должна пройти сквозь строй всѣхъ другихъ нашихъ истинъ. Наше
окончательное мнѣніе о Богѣ сможетъ быть установлено лить
тогда, когда всѣ истины придутъ въ гармоническое отношеніе другъ
къ другу. Будемъ надѣяться, что онѣ найдутъ m o d u s ѵ і ѵ е б d і
Теперь перейдемъ къ очень близкой философской пробдемѣ, къ
вопросу о цѣлесообразности въ природѣ. Съ незапамятных* временъ признавалось, что бытіе Божіе доказывается цѣлымъ рядомъ
совершающихся въ природѣ фактовъ. Многіе факты имѣютъ такой
видъ, точно они были сознательно предназначены одинъ для дру­
гого. Такъ клювъ, языкъ, ноги, хвостъ и пр. дятла удивительнс
приспособлены для міра изъ деревьевъ, въ корѣ которыхъ нахо­
дятся личинки, служащія ему пищей. Части нашего глаза въ совершенствѣ приспособлены къ законамъ распространенія свѣга,
такъ что лучи его собираются въ рѣзко очерченный рисунокъ на
нашей сѣтчаткѣ.—Признавалось, что подобное взаимное приепособленіе вещей, различныхъ по своему происхожденію, доказываеть
наличность цѣли, промысла; и промыслитель всегда раземагривалея,
какъ любящее людей божество.
Первымъ шагомъ въ ходѣ этой аргументами было доказать
сугцествованіе такой планомѣрности. Перерыли всю природу въ
погонѣ за фактами, доказывающими взаимное приспособленіе различныхъ вещей въ дѣляхъ достиженія опредѣленныхъ результатов*.
Такъ, напримѣръ, наши глаза получаютъ начало свое во мракѣ
внутри-утробной жизни, а лучи свѣта зарождаются на солндѣ—в
яднако, какъ они приспособлены другъ къ другу! Очевидно, они
71

созданы друть для друга. Имѣющаяся въ виду цѣль—это зрѣніе
свѣтъ и глаза—различный средства, служащія для ея достиженія.
Наши предки съ рѣдкимъ единодушіемъ чувствовали силу этого
аргумента. Странно подумать, имѣя это въ виду, какъ мало зна­
читъ онъ для насъ съ тѣхъ поръ, какъ восторжествовала дарви­
новская теорія. Дарвинъ открыл* намъ глаза на огромное значеніо
случайностей, способныхъ производить „целесообразные“ резуль­
таты, если только онѣ имѣютъ время суммироваться. Онъ показалъ
намъ колоссальное мотовство природы, производящей многое та­
кое, чтб гибнетъ вслѣдствіе своей неприспособленности. Онъ обратилъ также вниманіе на многочисленныя приспособления, которыя,
если разсматривать ихъ подъ угломъ целесообразности, говорятъ
скорѣе о дурном*, чѣмъ о благомъ, промыслителѣ. Здѣеь все за­
висит* отъ точки зрѣнія. Для живущей подъ корой дерева личинки
от&ѣнная приспособленность организма дятла извлекать ее, навер­
ное, должна бы служить доказательствомъ существованія промыслитела—дьявола.
Въ наше время теологи настолько изменили свои методы мышленія, что они уже принимаютъ указываемые Дарвиномъ факты,
но все-таки истолковываютъ ихъ въ смысле божественнаго про­
мысла. Вопрос* обыкновенно ставился прежде въ видѣ дилеммы
между телеологическим* и механическим* об*ясненіем* природы:
или—или, или промысл*, или механизм*. Это все равно, какъ
если бы кто-нибудь сказалъ: „Мои башмаки, очевидно, предназна­
чены для моих* ног*, следовательно, они не могли быть изготов­
лены машинным* образом*“. Однако мы знаем*, что оба эти
утвержденія правильны: башмаки изготовлены с* помощью меха­
нических* приспособлен^, имеющих*, с* своей стороны, целью
снабжать ноги подходящими башмаками. Теологам* оставалось
только расширить подобным* же образомъ планы Бога. Цель партіи
игры въ футъ-болль не заключается просто в* томъ, чтобъ загнать
мяч* въ известное мѣсто (если бы дело было такъ, то можно было
бы попросту подняться темной ночью и положить его туда),—но
въ томъ, чтобъ загнать его при наличности определенная) меха­
низма 2/словгй,—именно при наличности правилъ игры и против­
ной стороны. Точно такъ же, можно сказать, цель Бога не просто
72

создать людей и спасти ихъ, но сдѣлать такъ, чтобъ это совер­
шилось съ помощью одного лишь дѣйствія колоссальнаго механизма
природы. Безъ изумительныхъ законовъ природы и ея противодѣйствующихъ силъ созданіе человѣка и усоверпіеіствованіе его
было бы, можемъ бы предположить, слишкомъ пустымъ и простымъ
дѣломъ для Бога, чтобъ онъ могъ поставить его себѣ цѣлью.
Это спасаетъ форму аргумента отъ целесообразности, но на
счеть его стараго, дорогого людямъ, содержанія. Промыслитедь те­
перь уже не прежнее человѣкоподобное божество. Планы его сдѣлались теперь такими необъятными, что стали непонятными для насъ,
смертныхъ. Ихъ содержаніе (thе what) настолько превосходить насъ,
что установленіе простой наличности (the that) ихъ промыслителя
становится фактомъ сравнительно небольшого значенія. Мы сътрудомъ
можемъ постичь обликъ мірового духа, планы котораго вполнѣ раскры­
ваются въ той странной смѣсп добра и зла, какую мы находимъ въ конкретныхъ фактахъ нашего дѣйствительнаго міра. Вѣрнѣе даже сказать,
что мы совсѣмъ не въ состояніи постичь его. Голое слово „шанъа
(цѣль) само по себѣ ничего не значитъ и ничего не объясняетъ.
Оно безплоднѣйшій и безполезнѣйшій изъ принциповъ. Старый
вопросъ, гшѣетсл ли въ мірѣ целесообразность, праздный вопросъ.
Что такое міръ—независимо отъ того, имѣеть ли онъ, или нѣтъ,
промыслителя—таковъ дѣйствительный вопросъ, а онъ можетъ быть
рѣшенъ лишь путемъ изученія природы во всѣхъ ея частныхъ,
конкретныхъ проявленіяхъ.
Обратите вниманіе на слѣдующее обстоятельство: что бы ни
произвела или собиралась произвести природа, средства къ этому
непремѣнно должны быть подходящими, должны быть приспособлепными для произведенія этого результата. Поэтому умозаключеніе отъ приспособленности къ целесообразности примѣнимо рѣшительно повсюду, въ чемъ бы ни заключался произведенный результатъ. Такъ напримѣръ для того, чтобы недавнее изверженіе Лысой
Горы (Mont Pelée) могло произойти въ той ужасной обстановкѣ,
въ какой оно произошло, т. е. чтобъ оно могло дать именяо эту
опредѣленную комбинацію разрушенныхъ домовъ, человѣческихъ и
животныхъ труповъ, потонувшихъ судовъ, вулканическаго пепла и
пр. — требовалась вся предшествующая исторія. Франція должна
73

была быть государсгвомъ и колонизировать Мартинику. Наша стража
должна была существовать и послать туда наши суда. Если Богъ
имѣлъ въ виду именно этотъ результату то тѣ средства, какіяна
прогяженіи вѣковъ были направляемы на достиженіе этой дѣли,
говорятъ о разумѣ исключительной силы. И то асе самое мы мо^кемъ сказать о всякомъ явленіи или событіи, которое мы находимъ
фактически осуществленнымъ въ природѣ или въ исторіи. Ибо
частичные процессы, комбинируясь, должны во всякомъ случаѣ дать
нѣкоторую опредѣленную результирующую, хаотическаго или гармоническаго свойства. Когда мы глядимъ на то, что фактически
произошло, то намъ неизбѣжно должно казаться, что условія были
въ совершенствѣ подобраны, чтобъ дать именно этотъ намѣченный
результатъ. Поэтому, относительно всякаго міра, доступнаго по
своимъ евойствамъ нашему представленію, мы въ правѣ утверждать,
какъ возможное, что весь космическій механизмъ имѣлъ цѣлью
произвести именно этотъ міръ.
Такимъ образомъ, съ прагматической точки зрѣнія, абстрактное
слово „цѣль“ это пустая форма, холостой зарядъ. Оно не влечетъ
за собой послѣдствій, оно не даетъ результатовъ. Какая цѣль«
промыслъ? Какой промыслитель?—такова единственно серьезная
постановка вопроса, и только изученіе дѣйствительныхъ фактовъ
можетъ дать намъ хотя бы приблизительно правильные отвѣты.
Но факты даютъ свои отвѣты медленно, неторопливо. И вотъ иной,
предупреждая ихъ, начинаете утверждать, что въ мірѣ есть промы­
слитель и что онъ божественной сущности. Для такого ^человѣка
понятіе промысла представляетъ, съ прагматической точки зрѣнія?
нѣкоторый плюсъ, нѣкоторую выгоду, и именно ту самую выгоду,
которую, какъ мы видѣли, доставляютъ намъ понятія Бога, Духа
или Абсолютнаго. Понятіе „промысла“ (цѣли) въ качествѣ раціоналистическаго принципа, находящагося надъ вещами или за ними
и являющагося объектомъ нашего почтительнаго удивленія, не
имѣетъ никакой цѣнности. Но, когда наша вѣра конкретизпруетъ
его на теистическій манеръ, оно становится словомъ обѣтованія,
Обогащенный имъ, мы возвращаемся въ міръ опыта, чтобъ съ
большей увѣренностыо глядѣть въ будущее. Если ходомъ вещей
управляетъ не слѣпая, а зрячая, сила, то мы въ правѣ ожидать
74

лучшаго финала. Это состояніе смутнаго, неопредѣленнаго довѣрія
въ будущее представляетъ собой единственное прагматическое значеніе и смыслъ словъ промыслъ и промыслитель. Ничего другого
въ настоящее время мы въ нихъ не можемъ найти. Но если довѣріе въ судьбы міра есть нѣчто хорошее, а не дурное, нѣчто
правое, а не неправое, то этотъ указываемый смыслъ представ­
ляетъ для насъ большую важность. Такова та мѣра „истины“, ко­
торую мы можемъ признать за этими понятіями.
Обратимся теперь къ другой, порядкомъ потрепанной, философ*
с кой контроверзѣ, именно къ проолемѣ о свобдт воли. Большин­
ство лицъ, вѣрящигъ въ такъ называемую свободу своей води, нредставляютъ ее себѣ по раціоналистическому пошибу. Свободная
воля—это нѣкій принципъ, нѣкоторая данная человѣку реальная
способность, сила, загадочнымъ образомъ подымающая его достоин­
ство. На основаніи этого ея качества человѣкъ обязанъ вѣрить въ
нее. Детерминисты, отридающіе свободу воли и утверждающее, что
отдѣльные люди не творятъ ничего, а только передаютъ будущему
все давленіе и устремленіе мірового цѣлаго, слабымъ выраженіемъ и
резюме котораго они являются, умаляютъ этимъ человѣка, Ли­
шенный этого творческаго принципа, человѣкъ менѣе достоинъ
удивлензя.
Я думаю, что большая половина васъ раздѣяяетъ эту инстиктивную вѣру въ свободу воли и что указываемое мной почтитель­
ное удивленіе къ ней, какъ принципу человѣческаго достоинства,
играетъ не малую роль въ вашей вѣрѣ.
Но вопросъ о свободѣ воли дебатировался и прагматическимъ
образомъ, и—странное дѣло—обѣ слорящія стороны придавали ему
одинаковое прагматическое толкованіе. Вы знаете, какую"огромную
роль игралъ вопросъ объ отвѣшстзенноети въ этпческихъ контроверзахъ. Если повѣрить нѣкоторымъ людямъ, то вся задача
этики сводится къ составленію кодекса заслугъ и винъ. Въ насъ
бродятъ еще и дѣйствуютъ старыя юридическія и теологическая
дрожжи, этотъ исключительный интересъ къ преступленію, грѣху,
наказанію. „Кого нужно осудить? Кого мы можемъ наказать? Кого
накажетъ Богъ?*—точно тяжелый сонъ носятся эти вопросы надъ
религіозной исторіей человѣчества.
75

^

Какъ доктрина детерминизма, такъ и ученіе о свободной волѣ,
были осыпаемы бранью и обзывались нёлѣпыми, потому что каж­
дое изъ этихъ ученій, въ глазахъ его противниковъ, отнимало
почву для „вмѣненія “ человѣку его хорошихъ или дурныхъ дѣяній.
Странная антиномія! Ученіе о свободѣ воли означаетъ новизну,
означаетъ, что мы къ прошлому присовокупляемъ нѣчто, не содер­
жавшееся въ немъ. Если, говорятъ сторонники свободы воли, наши
поступки предопредѣлены, если мы только передаемъ все давленіе
и устремленіе прошлаго, то за что можемъ мы быть хвалимы или
порицаемы? Мы вѣдь только „исполнители", а не „распорядители“,
и откуда въ такомъ случаѣ должна взяться столь дорогая для насъ
отвѣтственность и вмѣняемость?
Но откуда возьмутся онѣ, если мы имѣемъ свободу воли? возражаютъ детерминисты. Если „свободный“ поступокъ представ­
ляетъ собой нѣчто совсѣмъ .новое, приходящее не изъ меня, меня прежняго, но возникающее ex nihilo и только прикрѣпляющееся ко
мнѣ, то какъ могу быть отвѣтственъ «Я, Я прежній? Могу ли я
имѣть въ этомъ случаѣ достаточно устойчивый и постоянный ха' рактеръ, чтобы заслуживать похвалу или порицаніе? Чётки моихъ
дней распадаются на рядъ разризненныхъ шариковъ, какъ только
нелѣпое ученіе индетерминизма разрываетъ нить внутренней необ­
ходимости. Фуллертанъ и Таггартъ недавно очень недурно исполь­
зовало этотъ аргумент
Но э т о т ъ аргументъ хорошъ лишь ad hominem, вообще же
онъ очень слабъ. Ибо, не говоря уже о другихъ соображеніяхь,
развѣ любой мужчина, женщина или ребенокъ, имѣющіе чутье дѣйстъительности, не будутъ чувствовать себя неловко, пользуясь та­
кими принципами, какъ достоинство или вмѣняемость? Въ соціальномъ вопросѣ о наказаніи и наградѣ мы можемъ спокойно поло­
житься на инстинкты людей и ихъ соображенія пользы. Если кто- •
нибудь поступаете хорошо, мы будемъ хвалить его, если онъ посту­
паете дурно—накажемъ его, независимо отъ какихъ бы то ни было
теорій насчетъ происхожденія его поступковъ, независимо отъ того,
вытекаютъ ли они изъ его прошлаго или являются чѣмъ-то совер­
шенно новымъ. Нѣтъ ничего вздорнѣе и фантастичнѣе, какъ застав­
лять задачи человѣческой этики вертѣться вокругъ вопроса о „за76

слугѣ“; одинъ Богъ въ состояніи знать наши заслуги, если только
имѣются таковыя* Истинныя основанія для признанія свободы води
въ дѣйствительности прагматическаго характера, и они не имѣюгс
ничего общаго съ жалкимъ правомъ наказывать, игравшимъ такук
роль въ прежнихъ дебатахъ по этому вопросу.
Свобода воли въ прагматическою смыслѣ означаетъ новизну
въ мірп, т. е. право ожидать, что будущее, какъ въ своихъ глубочайшихъ элементахъ, такъ и въ разыгрывающихся на поверхности
явленіяхъ, не будетъ тождественно повторять прошлое и подра­
жать ему. Если брать явленія en m asse, мы имѣемъ дѣло съ
подражаніемъ: кто рѣшится отрицать это? Вѣдь уже всякій частный
законъ природы предполагаешь общій принципъ „единообразия
природы“. Но возможно, что природа только приблизительно едино­
образна; и тѣ, въ комъ изученіе прошлой исторіи міра породило
пессимизмъ (или же сомнѣнія въ благости мірового порядка,— сомнѣнія, становящіяся достовѣрностью, если признать, что міръ въ
своихъ существенныхъ чертахъ неизмѣняемъ), тѣ должны привѣтствоватъ ученіе о свободѣ воли, какъ меліористыческое ученіе.
Индетерминизмъ допускаетъ хотя бы возможность улучшенія,
между тѣмъ какъ детерминизмъ утверждаешь, что всѣ наши поаятія о возможномъ—продуктъ человѣческаго невѣжества и что не­
обходимость и невозможность единственные владыки міра.
Такимъ образомъ ученіе о свободѣ воли это общая космологи­
ческая теорія обѣшованія, подобно ученіямъ объ Абсолютномъ, о
Богѣ, Духѣ или Промыслѣ. Взятое абстрактно, ни одно изъ этихъ
понятій не имѣетъ какого-нибудь опредѣленнаго внутренняя) содержанія, ни одно изъ нихъ не даетъ сколько-нибудь отчетливой
картины действительности. Въ мірѣ, который былъ бы совершеннымь съ самаго начала, эти понятія не имѣли бы ни малѣйшагФ
прагматическаго значенія. Мцѣ кажется, что, представляй міръ
собой райское житье (a hibberland of happiness), то восторги и
радости бытія, чистая космическая эмоція заглушили бьг всякій
ннтересъ къ подобнымъ спекуляціямъ. Нашъ интересъ къ религіозному умозрѣнію зарождается, въ дѣйствительности, въ чувствѣ
неувѣренности относительно нашего будущаго, въ потребности
въ высшей гарантіи. Если бы прошедшее и настоящее были без14

примѣрно хорошими, кто захотѣлъ бы того, чгобъ будущее не
походило на нихъ? Кто возжелалъ бы свободы води? Кто не ска-,
залъ бы тогда вмѣстѣ съ Гекели: „пусть меня заводятъ ежедневно,
какъ часы, чтобъ итти потомъ правильно съ желѣзной необходи­
мостью: мнѣ не нужна другая свобода“? „Свобода“ въ мірѣ, уже
полномъ совершенства, означала бы лишь свободу быть хуже%к
кто былъ бы настолько безрасуденъ, чтобъ захотѣть этого? Наоборотъ, въ мірѣ оптимизма идеалъ совершенства заключался бы
въ томъ, что все необходимо есть то, что оно есть, и ц.е можетъ
быть ничѣмъ инымъ. Единственная возможность, которой можетъ
требовать здравомыслящей человѣкъ, это возможность того, чтобъ
порядокъ вещей былъ лучше. Врядъ ли нужно прибавить, что въ
нашемъ дѣйствительномъ мірѣ^сть яе мало основаній, чтобъ по­
желать этой возможности.
Такимъ образомъ ученіе о свободѣ воли имѣегь смыслъ лишь,
какъ теорія иекупленія, и, какъ таковая, занимаетъ свое мѣсто
среди другяхъ религіозныхъ теорій. Эти послѣднія возстановляютъ
произведенный разрушенія и опустошенія. Нашъ духъ, какъ бы
заключенный въ тѣсномъ дворѣ чувственнаго опыта, все время
спративаетъ находящійся на башнѣ разумъ: „Часовой, какова ночь:
несетъ ли она съ собой какое-нибудь обѣтованіе“?—и разумъ про­
износить эти слова обѣтованія.
Слова: „Богь, свобода волн, промыслъ“ и пр. имѣютъ одно
лишь это практическое значеніе. Взятия сами по себѣ, или въ
интеллектуалистическомъ смыслѣ, они темны и неясны: но, когда
вы вносите ихъ съ собой въ гущу жизни, мракъ вокругъ васъ
становится яркимъ свѣтомъ. Когда вы, имѣя дѣло съ подобными
словами, не идете дальше ихъ формальнаго опредѣленія и думаете,
что въ этомъ вся суть дѣла, то что получается? Вы съ идіотскимъ
видомъ таращите глаза на этотъ претенціозный обманъ! „Deus
est Ens, a se, extra et supra omne genus, necessarium, unum,
infinite perfeçtum, simplex, immutabile, immensum, aeternum,
intelligens“ etc. (Богъ есть Существо, самостоятельное, находя­
щееся внѣ всякаго рода и надъ нимъ, необходимое, единое, безконечно совершенное, простое, неизмѣнное, неизмѣримое, вѣчное,
78

разумное и т. д.)—что поучительнаго и цѣннаго представляетъ
собой такое опредѣленіе? Въ своемъ торжествеяномъ одѣянія изъ
прилагательныхъ оно меньше, чѣмъ ничего. Только прагматизмъ
можетъ придать ему реальное еодержаніе ит чтобы сдѣлать это,
онъ рѣзко порываетъ съ интеллектуалистической точкой зрѣшя.
„Есть Вогъ на небѣ, значить все въ мірѣ въ порядкѣ“—таково
жизненное ядро его теологіи, и для этого ему не нужны никакія
раціоналистическія дефиниціи.
Почему бы всѣмъ намъ—раціоналистамъ и прагматистамь—-не
признать этого? Прагматизмъ обвиняють, будто онъ не сводить
глазъ съ непосредственныхъ практическихъ результатов^; наобороть, онъ особенно охотно останавливается на отдаленнѣйшихь
перспективахъ міра.
Посмотрите теперь, какъ всѣ эти конечный проблемы повора­
чиваются, такъ сказать, на своихъ крюкахъ. Вмѣсто того, чтобъ
глядѣть назадъ,—на принципы, на erkenntnisstheoretische Ichr
на Бога, на Kausalitätsprinzip, на промыслъ, свободу воли,
взятые сами по себѣ, какъ нѣчто возвышенное, подымающееся
надъ фактами, — прагматизмъ перемѣщаетъ центръ умственной
тяжести и глядитъ впередъ на самые факты. Реально жизненный
для всѣхъ насъ вопросъ гласить: куда идетъ міръ? что станется
въ концѣ концовъ съ жизнью?
Такимъ образомъ центръ тяжести философскаго умозрѣнія
долженъ перемѣститься. Наша земля со всѣмн ея земными про­
блемами, такъ долго отодвинутая въ тѣнь великолѣшемъ надзвѣзднаго эѳира, должна войти въ свои права. Это перемѣщеню точки
зрѣнія означаетъ, что отнынѣ философскія проблемы будутъ тракто­
ваться умами, не столь тяготѣющими къ абстращіямъ, какъ до
сихъ поръ, умами болѣѳ научнаго и индивидуалистическая типа,
но въ тоже время не нерелигіозными. Это будетъ деремѣной
„мѣстопребыванія авторитета“, напоминающей почти перемѣну,
совершенную Реформаціей. И подобно тому, какъ въ глазахъ католиковъ протестантизмъ представлялся какой-то оргіей безпорядка
и безпутства, такъ, нѣтъ сомнѣнія, будетъ нерѣдко представляться
и прагматизмъ философамъ ультра - раціонадистическаго склада
7 9

ыысли. Въ философскомъ отяоіпеніи онъ будетъ казаться какой-то
пустой болтовней. Но мы вѣдь знаемъ, что въ протестантскихъ странахъ жизнь идеть своимъ чередомъ и успѣшно разрѣшаетъ свои
задачи. Я осмѣливаюсь утверждать, что и философскій протестантизмъ не менѣе удачно справится со своими задачами.

80

4 -ал ЛЕКЦІЯ.
Е Д И Н О Е И МНОГОЕ.

Мы видѣли на прошлой лекціи, что прагматическій методъ,
когда ему приходится имѣть дѣло съ извѣстными понятіями, не
ищетъ окончательнаго рѣшенія въ состояніи изумленнаго созерцанія,
но погружается вмѣстѣ съ этими понятіями въ потокъ опыта, открывал
съ ихъ помощью новыя перспективы. Единственнымъ смысломъ и значеніемъ такихъ идей, какъ промыслъ, свобода воли, абсолютный
духъ, спиритуализмъ (противуставляемый матеріализму), является
возвѣщаемое ими лучшее обѣтованіе насчетъ судебъ нашего міраТеорхи эти могутъ быть истинны или ложны, но значеніе ихъ состоитъ именно въ этомъ меліоризмѣ.
Я не разъ думалъ объ извѣстномъ оптическомъ явденіи „пол­
ного внутренняго отраженія“, какъ о превосходномъ символѣ для
выраяденія отношенія между абстрактными понятіями и конкретной
реальностью съ точки зрѣнія прагматизма. Держите стаканъ воды
нѣсколько выше глазъ и смотрите черезъ воду на поверхность жид­
кости, или, еще лучше, смотрите такимъ же образомъ черезъ пло­
скую стѣнку акваріума. Вы тогда увидите необычайно яркое шображеніе пламени свѣчи или какого-нибудь другого блестящаго пред­
мета, находящаяся на противоположной сторонѣ сосуда. При этихъ
условіяхъ ни одинъ лучъ не цроникаетъ за поверхность воды; каж­
дый лучъ цѣликомъ отражается обратно, въ глубь жидкости.
Примемъ теперь, что вода представляетъ собой міръ чувственщлхъ фактовъ, а воздухъ надъ ней міръ абстрактныхъ понятій.
Оба эти- міра, разумѣется, реальны и находятся во взаимодѣйствіи
между собой. ІІо это взаимодѣйствіе имѣетъ мѣсто лишь на поверхfi

81

ffocra ихъ соприкосновенія; все, что мы перелшваемъ, все, чтб мы
испытываемъ—поскольку простирается напгь опытъ—происходить
въ водѣ. Мы подобны рыбамъ, плавающимъ въ морѣ чувственнаго
воспріятія, имѣющимъ надъ собой высшую стихію, но неспособяымъ проникнуть въ нее или дышать ею въ чистомъ видѣ. Изъ
этой воздушной стихіи мы, конечно, получаемъ свой кислородъ, мы
го здѣсь, то тамъ приходимъ въ соприкосновеніе съ ней, возвра­
щаясь послѣ каждаго такого соприкосновенія въ воду съ обнов­
ленными силами и новыми указаніями для дальнѣйшаго плаванія.
Абстрактныя понятія, изъ которыхъ состоитъ воздухъ, необходимы
для жизни, но мы не въ состояніи—если можно такъ выразиться—
дышать ими въ чистомъ видѣ; поэтому все ихъ значеніе заклю­
чается въ томъ, что они каждый разъ указываютъ намъ направленіе нашей дѣятельности.
Всѣ сравненія хромаютъ, но это какъ то пдѣняетъмою мысль.
Оно показываете, какъ нѣчто, само по себѣ недостаточное для
жизни, можетъ тѣмъ не менѣе дѣйствитедьнымъ образомъ опредѣіять жизнь.
Въ сегодняшней лекціи я намѣреваюсь ещенаодномъ примѣрѣ
иллюстрировать вамъ примѣненіе прагматическаго метода. Янамѣреваюсь именно съ его помощью освѣтить древнюю проблему о
„единомъ и многомъ“. Я думаю, что, вѣроятно, немногимъ изъ васъ
эта проблема доставила безсонныя ночи, и я не былъ бы особенно
удивленъ, узнавъ отъ нѣкоторыхъ изъ васъ, что они вообще никогда
ае ломали себѣ надъ ней головы. Лично я, путемъ долгихъ размышленій надъ этимъ вопросомъ, пришелъ къ убѣжденію, что это
центральнѣйшая—имѣя въ виду ея большую плодотворность—изъ
философскихъ проблемъ. Я хочу этимъ сказать, что, если о комънибудь знаютъ, что онъ рѣшительный монистъ или же рѣшитѳльный плюралиста, то знаюгь уже, можетъ быть, больше объ остальныхъ его воззрѣніяхъ, чѣмъ если бы ему дали какую-нибудь дру­
гую характеристику, оканчивающуюся на истъ. Классификация по
признаку вѣры въ единое или многое—это классификація съ максимальнымъ количествомъ послѣдствій. Имѣйте поэтому терпѣнія
на часъ и дайте мнѣ возможность воодушевить васъ моимъ интересомъ къ этой проблемѣ.
32

Философію часто определяли, какъ изслѣдованіе или какъ про*
зрѣніе единства, міра. Лишь немногія лица оспариваютъ это. опрздѣленіе, истинное постольку, поскольку фактически философія всегда
обнаруживала исключительный интересъ къ проблемѣ единства. Но
какъ же обстоитъ дѣло съ разнообразгемъ въ вещахъ? Развѣ это
нѣчто неважное, второстепенное? Если мы оставимъ въ сторонѣ
слова „философія“ и начнемъ говорить вообще о нашемъ разумѣ
и его потребностяхъ, то мы сейчасъ же замѣтимъ, что потребность
въ единствѣ только одна изъ нихъ. Наряду съ приведеніемъ фак­
товъ въ систему, знакомство съ самими фактами въ ихъ конкретномъ многообразіи всегда считалось неотъемлемымъ признакомъ
умственнаго величія. Люди энциклопедическаго, филологическаго
типа, ученые въ собственному „ школьномъа, смыслѣ слова, всегда
почитались наряду съ философами. Цѣль устремленій нашего разума—
это ни единство, ни разнообразіе, взятыя порознь, a цѣльность. *)
Для достиженія этого одинаково важны какъ знакомство съ разн
нообразіемъ фактической дѣйствительности, такъ и проникновеніе
въ ея связь. Параллельно съ страстью къ систематизаціи идетъ и
любознательность, направленная на единичные факты.
Несмотря на этотъ общеизвѣстный фактъ, единство вещей
всегда разсматривалось, какъ нѣчто, такъ сказать, болѣе славное,
прекрасное, чѣмъ ихъ разнообразіе. Когда молодой человѣкъ впер­
вые усваиваетъ себѣ мысль, что міръ со всѣми его частями, соеди­
ненными между собой и движущимися, такъ сказать, одной ше­
ренгой, представляетъ собой одно огромное цѣлое, онъ яспытываетъ
такое ощущеніе, точно узналъ какую-то особенно великую идею, и
съ пренебреженіемъ смотритъ на тѣхъ, кто еще не поднялся ^до
этого возвышеннаго взгляда. Взятая въ этой абстрактной формѣ?
въ какой она выступаетъ на первыхъ порахъ, монистическая концепція слишкомъ неопредѣленяа и туманна и врядъ ли заслуживаетъ затраты умственныхъ силъ для защиты ея. Но, вѣроятно,
изъ всѣхъ здѣсь присутетвующихъ не найдется ни одного, кому бы
она не была близка въ той или иной формѣ. Въ образованных'*/
1) См. A. Beilanger „Les concepts de Cause, et l’activité intentionell^ d*'
l'Esprit“, Paris, Alcan, 1905, c. 79 и слѣд.
S 3

кругахъ такъ распространена нѣкоторая разновидность абетрактеагои монизма, такъ всеобща нѣкоторая эмоціональная реакдія на
идею единства (точно единство это не такая же черта міра, какъ
множество, a нѣчто болѣе возвышенное и прекрасное), что эту коякдепщю- можно почти признавать составной частью повседневного
филогофскаго обихода (philosophic common sense). „Конечно“,
•говоримъ. мы, міръ—Единое. Въ противномъ случаѣ какъ могъ бы
онъ;-вообще быть міромъ?“ Обыкновенно эмпирики такіе же упря­
мые монисты этого абстрактнаго типа, какъ и раціоналисты*
Разница лишь та, что эмпирики не такъ ослѣплены. Единство
ае дѣлаегь ихъ слѣпыми для другихъ вещей, ;не; убиваетъ въ нихъ
яюбознательности и интереса къ конкретнымъ фактамъ. Между
гѣмъ имѣются такіе раціоналисты, которые толкуютъ это абстракт­
ное единство мистическимъ образомъ и изъ-за него забываютъ все
остальное на свѣтѣ; они разсматриваютъ это единство* какъ принцшгь, поклоняются и почитаютъ его, и въ результатѣ приходятъ
къ-полному умственному застою.
- *№ръ Единъ“—эта формула можетъ стать чѣмъ-то напоминающимъ мистику чиселъ. „Три“ и „семь“ признавались, какъ мы
знаемъ, священными числами. Но, разсуждая абстрактно, чѣмъ
„одинъ“ лучше и выше, чѣмъ „сорокъ три““или чѣмъ „два милліона десять“?' Это первое, .нёолредѣленное, убѣжденіе въ единствѣ
міра представляетъ собой нѣчто до того неуловимое, что. мы съ
трудомъ разбираемся въ его смыслѣ и значеніи.
Единственный способъ добиться чего-нибудь отъ разбираемаго
ПОНЯТІЯ-+ЭТО анализировать его по методу прагматизма. Допустим^
что существуетъ единство міра; какія вытекаютъ изъ этого пред­
положения фактическія разлнчія? Въ какой формѣ мы признаемъ
это единство? Міръ Единъ—пусть такъ, но; какимъ образомъ онъ
единъ? Какова практическая дѣнность единства міра для насъ?
бтавя вопросъ такимъ образомъ, мы переходимъ отъ неопредѣленнато: къ опредѣленному, отъ абстрактнаго къ конкретному.
Мы замѣчаемъ нѣсколько различныхъ точекъ зрѣнія, при которыхь
единство, разсматриваемое, какъ предикатъ міра, влечетъ за собой
фактическія различія. Я разберу одну за другой тѣ изъ яихъ, ко-торыя особенно бросаются въ глаза.
.
, .
04

1. Во-первьтхъ, міръ едиттъ, по меньшей мѣрѣ, как% едшыц
диспурсивнсио мышленія и рѣчй (о n e s u Ъj е с t ô f d i s ­
c o u r s e ) . Если бы мкогообразіе міра было такъ велико, : w o н-е
допускало бы никакого рѣшительно соединенія его частей,'то нашъ
умъ никакъ не могъ бы мыслить его заразъ, какъ цѣлое; это
было бы все равно, что пытаться смотрѣть главами въ противо­
положный стороны. Но на самомъ дѣлѣ мы думаемъ, что охватываемъ міръ въ его цѣломъ съ помощью отвлеченныхъ термнновъ
„міръ* или ^вселенная“, прямо и предполагающих^ что ни одна
его часть не должна быть упущена. Но очевидно, что подобное
единство отвлеченной мысли и рѣчи (unity o f discourse) не ж е г
четъ за собой никакихъ дальнѣйшихъ спеціальныхъ выводовъ въ
смыслѣ монизма. Понятіе „хаоса“, разъ введенное въ обихфдърѣчи,
представляетъ собой такое,же дискурсивное единство, какъ и по­
нятие космоса. Довольно любопытно, что многіе монисты счигаютъ
доводомъ въ пользу своей точки зрѣнія такіе обороты рѣчи плю­
ралиста, какъ фраза: „вселенная есть множество". „Вселенная“,
ликуютъ они, „его слова выдаютъ его, изъ его собственныхъ. усть
вырывается признаніе въ монизмѣ“. Хорошо, пусть вещи въ этомъ
смыслѣ будутъ единствомъ. Мы можемъ на всю совокупность вещей
наклеить монистическій ярлыкъ „вселенная", но что толку изъ
этого? Вѣдь остается еще подъ вопросомъ, предстамяютъ ли собой
вещи единство въ какомъ-нибудь другомъ, болѣе дѣнномъ для
насъ, смыслѣ?
2. Такъ, яапримѣръ, представляютъ ли онѣ собой нѣкоторую
шпрерывность? Можемъ ли мы переходить отъ одной нзъ нихъ къ
другой, оставаясь все время въ нашемъ единомъ мірѣ, безъ риска
вывалиться изъ него? Иными словами, связаны ли между собой
части міра, или онѣ подобды разрозненнымъ песчиякамъ? .
Но и песчинки связаны между собой пространствомъ, въ когоромъ онѣ находятся, и если мы имѣемъ какую-нибудь возможность
двигаться черезъ это пространство, то мы можемъ непреръшкймъ
образомъ перейти отъ песчинки номеръ 1 къ песчинкѣ номеръ 2.
Такимъ образомъ пространство и время являются носителями не г
прерывности, и благодаря имъ части міра связаны меаду собой:
Практическое значеніе для насъ этихъ формъ еоединешія неизмѣг
й б ъек т ъ

римо. На нихъ основана вся двигательная сторона нашей жизни.
3.
Но въ вещахъ имѣются еще и безчисленныя иныя формы
йрактической непрерывности. Можно провести различныя линіи
вліянія (дѣйствія, influence), соединяющія ихъ между собой. Слѣдуя за одной такой линіей, вы будете переходить отъ одной вещи
къ другой, пока, можетъ быть, не захватите значительной части
вселенной. Тяготѣніе и теплопроводность являются подобными все
объединяющими видами вліянія, поскольку дѣло идетъ о физическомъ мірѣ. Электрическія, оптическія и химическія дѣйствія пере­
даются по подобнымъ же линіямъ вліянія. Но непрозрачныя и.'не*
проводящія тѣла нарушаютъ здѣсь непрерывность перехода; эти
тѣла приходится обогнуть или же вообще измѣнить направленіе
движенія, если мы желаемъ подвинуться впередъ. Практически
здѣсь нарушается единство міра, поскольку его составляла эти,
цврвыя линги вліяпія.
Между отдѣльными видами вещей имѣются безчисленные типы
связей; если взять многообразіе, образуемое однимъ какимъ-нибудь
изъ этихъ типовъ, то мы получимъ нѣкоторую систему, соединяю­
щую между собой вещи. Такъ, напримѣръ, люди соединены между
собой въ обширную сѣть знакомства. Браунъ знаетъ Джонса,
Джонсъ знаетъ Робинсона и т. д.; выбирая умѣлымъ образомъ
дальнѣйшіе промежуточные члены, можно будетъ доставить вѣсточку отъ Джонса къ китайской императрицѣ, или къ начальнику
племени пигмеевъ въ Африкѣ, или къ кому угодно изъ обитателей
населенной части земли. Но если, производя этотъ эксперимента,
вы *выберете неправильно хотя бы одинъ изъ промежуточные членовъ, ваше поступательное движеніе обрывается, точно электриче­
ство передъ непроводникомъ.
Къ системѣ знакомства прикрѣплено то, чтб молено назвать
системой . любви. А любить (или ненавидитъ) В; В любить (или
ненавидитъ) С, и т. д. Но эти системы меньше великой, системы
знакомства, являющейся ихъ предпосылкой.
Усилія человѣчества направлены на то, чтобъ изо-дня въ день
все больше объединять міръ по опредѣленнымъ систематическимъ
путямъ. Колоніи, почтовые союзы, консульскія учрежденія, торго-.
выя сношенія—все это системы, всѣ. части которыхъ подчиняются
86

извѣстнымъ дѣйствіямъ и вліяніямъ, распространяющимся внутри
системъ, но не простирающимся на факты внѣ нихъ. Въ результатѣ получается безчисленное множество неболыпихъ связей частей
міра внутри болѣе крупныхъ связей, неболыпіе міры —объединен­
ные уже не въ рѣчи только, а въ дѣйствитѳльности—внутри обшир­
ной вселенной. Каждая подобная система представляетъ собой извѣстный типъ или извѣстную степень объединенія; всѣ части ея
соединены между собой опредѣленной формой связи. Одна и та же
часть можетъ принадлежать различнымъ системамъ, подобно тому,
какъ одинъ и тотъ же человѣкъ можетъ занимать нѣсколько долж­
ностей и быть членомъ нѣсколькихъ клубовъ.
Съ этой «систематической» точки зрѣнія прагматическая цен­
ность единства міра состоять въ томъ, что всѣ эти опредѣленныя
сѣти связей фактически и практически существуютъ. Нѣкоторыя
ивъ нихъ болѣе объемистая и обширныя, другія—менѣе; онѣ рас­
положены одна надъ другой и, взятыя въ цѣломъ, не даютъ вы­
скользнуть изъ своей ,сѣти ни одной части вселенной. Какъ ни ве­
лика несвязанность между собой вепіей (ибо эти соединеяныя въ
системы линіи вліянія и связи слѣдуютъ только по опредѣленнымъ,
строго исключительнымъ направленіямъ), однако каждая вещь испытываетъ на себѣ какимъ-нибудь путемъ вліяніе всякой другой, если
только умѣть выбрать этотъ путь. Говоря въ общихъ чертахь,
можно сказать, что всѣ вещи связаны и соединены другъ съ другомь какимъ-нибудь образомъ, и что фактически міръ существуеть
въ видѣ ряда сѣтей или сцѣпленій, дѣлающихъ изъ него некото­
рую непрерывность или «цѣльность>. .Любой видъ вліянія — по­
скольку мы можемъ переходить по линіямъ вліянія отъ одного
пункта къ другому — дѣлаетъ міръ единымъ. Имѣя въ виду эти
линіи вліянія и постольку, поскольку простирается ихъ господство,
мы можемъ сказать: «міръ есть Единое». Но міръ точно такъ же и
не есть Единое, поскольку ихъ господство ограничено; и нѣтъ та­
кого тица связей, который бы не измѣнилъ намъ, если на мѣсто
проводниковъ мы начнемъ выбирать для него не-проводники. Въ
этомъ случаѣ мы вынуждены будемъ остановиться уже на первомъ
шагу; съ этой особой точки зрѣнія намъ приходится характеризо­
вать міръ, какъ чистое множество. Если бы нашъ умъ былъ такъ лсе
87

ааинтересовапъ въ томъ, чтобы раздѣлять, какъ въ томъ, чтобы
соединять, философія съ тѣмъ же успѣхомъ превознесла бьі разъ­
единенность міра.
':
Крайне важно замѣтить, что единство и множёство въ этомъ
случаѣ абсолютно равноправны. Ни одно изъ нихъ не первичнѣе,
ае существеннее, не лучше, чѣмъ другое. Здѣсь происходить то же
самое, что й въ вопросѣ о пространствѣ. О пространств^ можно
ъ такимъ же правомъ сказать, что оно отдѣляётъ вещи другъ отъ
цруга, какъ и то, что оно соединяетъ ихъ; но иногда намъ осо­
бенно важна одна изъ этихъ функцій, иногда—другая. Такимъ жè
образомъ, когда намъ вообще приходится имѣть дѣло съ міромъ
вліяній, намъ нужны бываютъ то проводники, то не-проводники, и
вся мудрость 'заключается въ томъ, чтобъ умѣть ихъ различать въ
надлежащій моментъ.
4.
Всѣ эти системы вліянія или не-вліянія могутъ быть зане­
сены подъ рубрику общей проблемы о каузальномъ единствѣ міра,
Если меныпіе причинные ряды вещей сходятся въ прошломъ въ
одномъ пунктѣ, какъ въ одномъ общемъ каузальномъ началѣ ихъ.
какъ въ одной великой первопричинѣ всего существующая, то
можно тогда говорить объ абсолютномъ каузальномъ единствѣ ихъВъ традиціонной философіи божественное «да будетъ» дней творе­
ная фигурировало, какъ подобное абсолютное начало и причинаТрансцендентальный идеализмъ, переведя «твореніе» черезъ <мышленіе> (или «волю къ мышленію»), охотнѣе называетъ божествен­
ный актъ «вѣчнымъ», чѣмъ <первоначальнымъ». Но и здѣсь точно
такъ же объединеніе многаго носить абсолютный характеръ: не будь
Единаго, не было бы и многаго. Съ этимъ ученіемъ объ единомъ
началѣ всѣхъ вещей всегда боролось плюралистическое ученіе о
вѣчномъ, самостоятельномъ существовали многаго въ видѣ атомовъ
или даже нѣкоторыхъ духовныхъ единицъ. Эта альтернатива имѣетъ,
несомнѣнно, практическое значеніе, но на этихъ лекціяхь лучше,
можетъ быть, оста'вить въ сторонѣ вопросъ объ ёдинствѣ ііроисхожденія.
. 5. Важнѣйшій типъ связей, наблюдаемыхъ въ вещахъ, это, съ
прагматической точки зрѣнія, ихъ родовое, генерическое единство:
Вещи существуютъ родами, въ каждомъ родѣ имѣется много от58

дѣльныхъ экземпляров^, и то, что можно изъ понятія о «родѣ»
заключить о какомъ-нибудь одномъ экземшярѣ, то подносильно я
для любого другого экземпляра этого рода. Мы легко можемъ пред­
ставить себѣ міръ, въ которомъ каждый фактъ былъ бы единичЕымъ, т. е. непохожимъ на другіе факты и единственнымъ въ своемъ
родѣ. Въ подобномъ мірѣ единичныхъ вещей наша логика была бы
безполезна, ибо функція логики состоять въ томъ, чтобъ прймѣяять
кѣ отдѣльпому факту, предицировагь о немъ то, что истинно обо
всемъ его классѣ. Въ мірѣ, въ которомъ двѣ вещи не были бы
похожи другъ на друга, мы были бы неспособны умозаключать отъ
нашёго прошлаго опыта къ опыту будущему. Такимъ образомъ
признаніе родового единства въ вещахъ это, можетъ быть, важней­
шее, въ практическомъ отношеніи, толкованіе мысли, содержащейся
въ фразѣ: «міръ есть Единое». Абсолютное родовоё единство по­
лучилось бы въ томъ случаѣ, если бы былъ одинъ высшіі родъ,
П()дъ который можно было бы въ концѣ концовъ подвести всѣ безъ
исключения вещи. Кандидатами на это мѣсто могли бы явиться такія понятія, какъ: «бытіе», <объектъ мысли» (мыслимое—«thinkäbles»), «опытъ». ймѣетъ ли выборъ между этими словами какоенибудь прагматическое значеніе — это другой вопросъ, который я
предпочитаю оставить теперь въ сторонѣ.
6.
Еще новое значеніе фразы: „міръ есть Единое“ мы получимъ, толкуя ее въ смыслѣ единства цѣли. Огромная масса ве­
щей въ мірѣ служить одной общей цѣли. Всѣ созданный людьми
системы— административныя, промышленный, военный и прочія—
служатъ каждая для своей определенной цѣли. Каждое живое су­
щество преслѣдуетъ свои собственный частный цѣли. Эти ііослѣднія въ зависимости отъ степени развитія объединяются въ коллек­
тивная, родовыя цѣли. Такимъ образомъ болѣе широкія дѣли объёмлютъ меныпія, и въ предѣлѣ мы можемъ себѣ представить нѣкоторую абсолютно единую, окончательную й завершающую
которой служатъ йсѣ безъ исключенія вещи.
' 1
Нечего говорить, что факты, какъ мы ихъ. видимъ, протйворѣчатъ этой концепціи. Какъ я сказать на первой лещіи^ любой
результата могъ быть заранѣе поставленъ цѣлью, но жи одинъ изъ
фактически извѣстныхъ намъ въ нашемъ мірѣ результатов не
&9

былъ въ. действительности задуманъ заранѣе со всѣми своими под­
робностями. Отдельные люди и цѣлые народы вступаютъ въ жизнь
съ неопредѣлѳннымъ желаніемъ стать богатыми, великими, добрыми.
Но каждый сдѣланный ими шагъ приводить новыя, непредвиден­
ный обстоятельства, уничтожаетъ прежніе планы, заставляетъ еже­
дневно менять отдѣльныя формы общей дѣли. То, чтб получается
въ конце, можетъ быть лучше или хуже того, чтб намѣчалось, но
во всякомъ случаѣ оно болѣе сложно и представляетъ собой нѣчто
иное.
Кромѣ того наши различныя цели сталкиваются между собой.
Если ни одна изъ нихъ не можетъ справиться съ другой, между
ними устанавливается компромиссу и результата опять таки отличенъ отъ того, что имѣла въ виду каждая отдѣльная цель. Конечно,
если брать вещи въ общемъ и неопредѣленномъ, то многое изъ
намѣченнаго заранее достигается; но все факты ясно говорятъ за
то, что въ телеологическомъ отношеніи нашъ міръ далеко еще не
-ѳбъединенъ и все еще пытается лучше организовать это объединеніе.
Всякій человѣкъ, заіцищающій точку зрѣнія абсолютнаго телеологическаго единства и утверждающій, что всѣ явленія въ міре
служатъ одной единой цели, разсуждаетъ вполнѣ субъективно и дог­
матически. Но мерѣ того, какъ растетъ наше знакомство съ противорѣчивыми интересами и стремленіями частей міра, теологамъ,
выставляющимъ подобный догматическія утвержденія, становится
все труднѣе придумать, какова можетъ быть эта единая верховная
цѣль. Мы знаемъ, конечно, что иногда зло служить средствомъ
для позднейшаго добра, мы знаемъ, что примѣсь горечи дѣлаетъ
коктель
лучше и что, взятыя въ неболыпомъ количествѣ, опас­
ности и затрудненія пріятнымъ образомъ возбуждаютъ насъ. Мы
можемъ на основаніи подобныхъ фактовъ сдѣлать нѣкое туманное
обобщеніе, будто все зло въ міре является только орудіемъ для
его зящшаго совершенства. Но размѣры наблюдаемаго въ дей­
ствительности зла превосходятъ всякое человѣческое терпѣніе; и
трансцендентальный идеализмъ въ писаніяхъ такихъ мыслителей,
, J) Американскій напитокъ изъ водки, сахара и пр.
-90

лакъ Брэдли или Рой съ, приводить насъ къ.тому же заключеяі-ю,
что и книга Іова: Божьи пути не наши пути, закроемъ поэтому
руками у.ста свои. Богъ, выносящій и точно наслаждающейся вндомъ такой массы излишнихъ мукъ, не тотъ Богъ, къ которому
можетъ обращаться съ призывомъ и молитвой человѣкъ. Онъ черезчуръ высокъ для насъ. Иными словами, «Абсолютное» съ его
единой цѣлыо это не человѣкоподобное Божество обычнаго народнаго представленія.
7.
Мы наблюдаемъ въ вещахъ также эстетическое единство,
очень похожее на единство телеологическое. Вещи довѣствують
нѣкоторую исторію. Ихъ части связаны между собой такъ, что
образуютъ какъ бы лѣстницу возрастающаго драматическаго эф­
фекта. Онѣ яснымъ для всякаго образомъ играютъ другъ другу въ
руку. Разсматривая рядъ событій ретроспективно, мы не находимъ
въ ходѣ ихъ никакой единой дѣли, но они передъ нами развер­
тываются въ своего рода драматическое дѣйствіе съ завязкой, экспозиціей, развязкой. Фактически всѣ исторіи имѣютъ конецъ, я
здѣсь опять таки болѣе естественной оказывается точка зрѣнія
многаго. Міръ полонъ частичныхъ исторій, протекающихъ парал­
лельно другъ другу, начинающихся и кончающихся въ различное
время. Въ отдѣльныхъ пунктахъ онѣ пересѣкаются и переплета­
ются между собой, но мы не въ состояніи связать ихъ впоянѣ въ
единое цѣлое. Если бы я сталъ слѣдить за исторіей вашей жизни,
то я долженъ былъ бы на время отвратить вниманіе отъ своей
собственной. Даже человѣкъ, который написалъ бы біографію какойнибудь пары близнецовъ, долженъ былъ бы по очереди обращать
вниманіе читателя то на одного изъ нихъ, то на другого.
Словомъ, человѣкъ, утверждающій, будто міръ въ дѣломъ иовѣствуетъ намъ одну единую йсторію, высказываетъ одно нзъ гѣхъ
монистическихъ догматическихъ положеній, въ которыя люди вѣрятъ на свой собственный рискъ и страхъ. Исторію міра легко
разсматривать плюралистически, представляя ее себѣ въ видѣ
каната, каждое волокно котораго повѣетвуетъ свою особую исторш;
гораздо труднѣе разсматривать любое поперечное сѣченіе этого ка­
ната, какъ нѣкій абсолютно единый факть, и объединить мысленно
всѣ эти продольные ряды, представляя ихъ себѣ въ видѣ едянаго
91

существа, ведущаго свое особое нераздельное существование. Сравненіе изъ области эмбріодогіи поможетъ намъ въ этомъ вопросѣ.
Мйкроскопистъ производить сотни) плоскихъ поперечныхъ сѣченій
надъ даннымъ эмбріономъ и затѣмъ объединяетъ ихъ мысленно
въ одно тѣлесное цѣлое. Но составныя части міра, существа, изъ
которыхь онъ состоять, отдѣлены, подобно волокнамъ каната, другъ
отъ друга въ поперечномъ отношении и связаны между собой
лишь въ продольномъ направленіи. Разсматриваемыя въ попереч­
номъ сѣченіи, они представляют! собой многое. Даже эмбріологъ,
когда онъ йзучаетъ развитіе объекта своего изслѣдованія, вынужденъ разсматривать особо исторію каждаго отдѣльнаго органа* Та­
кимъ образомъ абсолютное эстетическое единство—это, опять таки,
голый абстрактный идеалъ. Міръ представляетъ собой скорѣе эпосъ>
чѣмъ драму.
Такъ объединяется міръ черезъ свои различныя системы, роды,
цѣли, астетическія связи. Что во всѣхъ этихъ отношеніяхъ имѣется
больше единства, чѣмъ кажется на первый взглядъ, это, навѣрное,
истинно. Что здѣсь можетъ имѣть мѣсто единая верховная цѣль,
единая система, единый родъ, единая исторія—это вполнѣ закон­
ная гипотеза. Я говорю лишь, что было бы поспѣшно утверждать
это догматически, не имѣя лучшихъ доказательству чѣмъ тѣ, ко­
торый находятся въ настоящее время въ нашемъ распоряженіи. fr. Велшимъ монистическимъ Denkmittel (какъ выражаются
нѣмцы) является за послѣдніе сто лѣтъ понятіе о единомъ субъектѣ
тзнанія (the one Knower). Многое существуетъ лишь въ качествѣ
объектовъ для его мысли, существуетъ, такъ сказать, въ его снѣ;
и поскольку онъ познаешь ихъ, они имѣютъ для него одну цѣль,
образуютъ одну систему, повѣствуютъ одну исторію. Это понятіё о всеоЬъемющемъ ноэтическош (noetic) единстѳѣ въ вещахъ предстаіш*етъ собой высшее завоевание интеллектуалистической философіи.
Тѣ, кто вѣрятъ въ Абсолютное—такъ называютъ они Все-Субъ­
екта позяанія (All-knower)—говорятъ обыкновенно, что они это
дѣлаютъ на основаніи принудительныхъ логическйхъ соображеній,отъ силы которыхь нё сможетъ уйти ни одинъ здраво мыслящіГі
человѣкъ. Абсолютное имѣетъ значительныя практическія слѣдствія,
и на нѣкоторыя изъ нихъ я обратилъ уже ваше вниманіе на второй
92

лекдіи. Если мы примемъ за истину его бытіе, то для насъ .іш учатся; на практикѣ важный различія. Я не могу вдаваться здѣсь
въ адализъ всѣхъ логическихъ доказательствъ бытія подобнаго
Существа; скажу только, что ни ^одно изъ нихъ . не кажется мнѣ
безупречнымъ. Поэтому я буду разсматривать цонятіе о Все-Субъектѣ. цознанія просто, какъ гииотезу такого же точно логическаго
значенія, какъ плюралистическое утвержденіе, что, нѣтъ такой точки
зрѣнія, нѣтъ такого центральнаго пункта, изъ котораго можно было
бы заразъ обнять все содержаніе вселенной. «Сознаніе Бога», го­
ворить профессоръ Ройсъ, г) «образуетъ въ своей совокупности
единое блестящее сознательное мгновеніе»— таковъ тотъ типъ умственнаго единства, который выдвигаютъ раціоналисты. Наобороть,
эмпирики довольствуются тѣмъ типомъ умственнаго единства, ко­
торый извѣстенъ людямъ изъ ихъ собственнаго опыта. Любая вещь
познается какимъ-нибудь субъектомъ только одновременно съ какой-нибудь другой вещью. Но субъекты познанія могутъ представ­
лять. собой подъ конецъ несводимое множество; и величайшій изъ
нихъ можетъ не знать всего о любой вещи, ни даже мыслить то,
что онъ знаетъ, въ одно мгяовеніе, заразъ: вѣдь онъ можетъ быть
подверженъ забывчивости. Какой бы типъ познанщ. ни принять,
міръ мысленно будетъ вселенной, универсумомъ. Его части будутъ
соединены между собой познаніемъ, но въ одномъ случаѣ дознаніе
будетъ абсолютно объединено, а въ другомъ элементы его будутъ,
нанизаны другъ подлѣ друга.
Идея о единомъ мгновенномъ или вѣчномъ Субъектѣ ыознанія—
с^ба прилагательныя означаютъ здѣсь одно и то же—представляетъ
собой, какъ я сказалъ, великое интеллектуалистическое завоеваліе
нашего времени. Практически оно заняло мѣсто понятія «субстан­
ции», : которое такъ высоко ставили прежніе философы и которое
было такимъ цѣннымъ для нихъ орудіемъ монизированія бытія* Эта
универсальная субстанція, одна лишь существующая сама въ себѣ
и :oijb ребя, представляющая собой опору для всѣхъ частпыхъ
фактовъ опыта, являющихся только формой ея, пала подъ ударами
прагматической критики англійской школы. Теперь она разсматри*.

х)

conception of God, New Iork, .1ft97, c. 292. ;
93

вается лишь, какъ названіе для того факта, что явленія, какъ
они ' имѣютъ мѣсто въ опытѣ, даны намъ связными группами, и
именно ^ѣми группами, какими мы—конечные субъекты испытываемъ и мыслимъ ихъ. Эти формы. связи такія же составныя части
опыта, какъ и элементы, которые онѣ соединяютъ между собой, и
надо признать большимъ прагматическимъ успѣхомъ со стороны
новѣйшаго идеализма, что онъ сталъ разсматривать связь міра
такимъ непосредственнымъ образомъ, вмѣсто того, чтобъ выводить
его единство изъ загадочной „ингеренціи“ частей его въ какомъ-то
скрывающемся за сценой опыта и непредставимомъ началѣ.
*Міръ есть Единое“, такимъ образомъ, постольку, поскольку
мы узнаемъ изъ опыта связность его, Единое ьъ столькихъ отношеніяхъ. сколько мы наблюдаемъ различныхъ типовъ соединеніяв
Но сінъ также и ne есть Единое въ столькихъ отношеніяхъ, сколько
мы наблюдаемъ различныхъ типовъ разъединения. Такимъ образомъ
мы можемъ указать и отдѣльно назвать тѣ случаи, въ которыхь
сказывается единство и множество міра. Міръ не есть простой и
чистый универсумъ, но онъ не есть также простой и чистый мультиверсумъ. Чтобъ точно распознать всѣ различные формы его
Единства, требуется столько же различныхъ формъ и ирограммъ
научнаго изслѣдованія.
Такимъ образомъ прагматическій вопросъ: „Какъ понять един­
ство міра? Какія получатся отъ признанія его практическія различія?а предохраняетъ насъ отъ лихорадочныхъ восторговъ по по­
воду него, какъ принципа возвышенности и превосходства, и да­
етъ намъ возможность погрузиться въ потокъ опыта съ холодной
и спокойной головой. Возможно, что мы въ действительности найдемъ въ этомъ потокѣ гораздо больше связи и единства, чѣмъ мы
это теперь подозрѣваемъ, но принципы прагматизма не уполномачиваютъ насъ настаивать заранѣе на абсолютномъ единствѣ въ
какомъ бы то ни было отношеніи.
Ясно и определенно представить себѣ, что собственно озна­
чаетъ абсолютное единство, такъ трудно, что, вѣроятно, большин­
ство изъ васъ останется довольнымъ занятой мной осторожной и
трезвой точкой зрѣнія. Возможно, тѣмъ не менѣе, что среди васъ
находятся нѣкоторые радикальные монисты, которые не согласятся
94

на прнзнаніе равныхъ правъ за единымъ и многпмъ.'Единства,
представляющее собой различныя степени и типы, единство, измѣняющее намъ при встрѣчѣ съ непроводниками, единство, сказы­
вающееся лишь въ непрерывности перехода отъ одного пункта къ
другому, сосѣднему, и означающее во многихъ случаяхъ только
внѣшнюю связь сосѣдства, а не болѣе тѣсную внутреннюю связь,—
однимъ словомъ, единство сцѣпленія—все это должно представляться
вамъ продуктомъ половинчатости мысли. Единство въ вѳщахъ, ду­
маете вы, выше множества и, значитъ, оно должно быть болѣе
глубокой истиной, болѣе реальнымъ асдектомъ міра. Прагматиче­
ская точка зрѣнія, полагаете вы, изображаете намъ міръ не со­
вершенно раціональньшъ. Реальный міръ долженъ представлять
нѣкоторое безусловное единство бытія, нѣчто дѣльное, твердое, съ
взаимно связанными и переплетшимися частями. Только тогда
можемъ мы разсматривать міръ, какъ вполнѣ раціональный.
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что для многихъ индивидуальностей
ата ультрамонистическая точка зрѣнія имѣетъ большую цѣнность.
„Единая Жизнь, Единая Истина, Единая Любовь, Единое Начало,
Единое Благо, Единый Богъ“— я цитирую изъ одного христіанскаго летучаго листка, принесеннаго мнѣ сегодняшней почтой, —
нѣтъ сомнѣнія, что подобное исповѣданіе вѣры имѣетъ прагмати­
чески эмоціональное значеніе, и нѣтъ также сомнѣнія, что слово
„Единый“ способствуете этому значенію, какъ и другія слова. Но
когда мы пытаемся * понять умомъ, что собственно означаетъ это
изобиліе единства, мы снова вынуждены вернуться къ нашимъ
прагматическимъ опредѣленіямъ. Оно означаетъ или просто слово
Единый, т. е. чисто логическое, словесное единство, или же
всю совокупность опредѣленныхъ частныхъ соединеяій и сцѣпленій; или же, наконецъ, какую-нибудь форму соединенія, разсматриваемую, какъ всеобъемлющая: единое происхожденіе, единую
цѣль, единаго субъекта познанія. Фактически, для тѣхъ, кто въ
наше время разсматриваетъ его интеллектуалистически, оно озна­
чаетъ всегда единаго субъекта познанія. Изъ единаго субъекта'
думаютъ они, вытекаютъ всѣ другія формы соединенія. Всѣ части
его міра связаны въ единую логически-эстетически-телеологическую картину, являющуюся его вѣчнымъ лновидѣніемъ.
9 5

По мы еовсѣмъ не въ.еостояніи ясно представить еебѣ картину
міра, какъ она рисуется абсолютному субъекту познанія. Поэтому
мы въ правѣ предположить, что то фасдинирующее вліяніе, которое : hsgomhèhho имѣетъ абсолютный монизмъ надъ нѣкоторыми лицавдг и, которое онъ, вѣроятно, всегда будетъ имѣть—и покоится
не столько на логическихъ, сколько на мистическихъ основаніяхъ.
Чтобъ истолковать надлежащимъ образомъ абсолютный монизмъ,
надо быть мистикомъ. Исторія показываетъ, что обыкновенно —
хотя и не всегда—мистическія состояція духа въ различныхъ ихъ
стененяхъ ведутъ къ монизму. Здѣсь не мѣсто заниматься изсіѣдованіемъ общей проблемы, мистицизма, но чтобы объяснить, что
я имѣ*о въ виду, я приведу вамъ credo одного мистика. Образцомъ
всѣхъ мистическихъ системъ является индусская философія Веданты,
а образцомъ ведантистскихъ проповѣдниковъ былъ покойный Свами
Вивекананда, посѣтившій нѣсколько лѣтъ назадъ нашу страну, Ме­
тодъ Ведантизма—это мистическій методъ. Здѣсь не разсуждаютъ,
но, пройдя извѣстную школу тренировки, видятъ, а, увидя, воз
вѣщаютъ истину. Вивекананда въ такихъ выррсеніяхъ возвѣщалъ
эту :истину на одной изъ своихъ здѣшнихъ лекцій:
„Существуешь ли еще какое-нибудь страданіе для того, кто уз­
ришь это. Единство во вселеняной, это Единство жизни, Единство
всѣхъ вещей?.. Действительной причиной всяческаго страдайія
является это раздѣленіе между мужчиной и мужчиной, между мужчиной
и женщиной, между мужчиной и ребенкомъ, націей и націей, землеі: и
луной, луной и солнцемъ, атомомъ и атомомъ,—и Веданта говоришь,
что это раздѣленіе не существуешь, что оно недействительно. Оно
только кажущееся, оно только на поверхности. Въ сердцѣ вещей
постоянно царить единство. Если вы взглянете во. внутрь вещей?
то вы найдете это единство, ме жду мужчиной и мужчиной, женщи­
нами и дѣтьми, расами и расами, между высокимъ и низкимъ, богатымъ и бѣднымъ, богами и людьми; всѣ они Одно, —даже и животяыя, если, вы проникнете достаточно глубоко, и тотъ, кто. достигъ. этого познація, для того нѣтъ больше иллюзіи и обмана...
Гдѣ существуешь еще какой-нибудь обманъ для него? Что можетъ
обмануть его? Онъ знаетъ дѣйствительность всякой вещи, онъ зна­
етъ секреть, всѣхъ вещей, Гдѣ имѣется еще,, какое-нибудь, страда96

ніе для него? Чего онъ можетъ еще пожелать? Онъ вскрылъ ре­
альность всѣхъ вещей и прослѣдилъ ее до Господа, этого центра,
этого единства всѣхъ вещей, и это есть Вѣчное Блаженство, Вѣчное Познаніе, Вѣчное Существованіе. Здѣсь нѣтъ ни смерти, ни
болѣзни, ни печали, ни страданія, ни недовольства... Въ Центрѣ,
въ сердцѣ реальности, некого оплакивать, не о комъ печалиться,
Онъ проникъ въ глубь всѣхъ вещей, въ Чистое Единое, Безформенное, Безтѣлесяое, Незапятнанное, Онъ, Познающій, Онъ, великій Поэтъ, Само-Существующій, Онъ, дающій всякому то, чтб онъ
заслуживаешь“.
Посмотрите, какой радикальный характеръ носитъ здѣсь мо­
низмъ. Раздѣленіе не просто преодолѣно Единымъ,— за нимъ не
признается существования. „Многаго"—нѣтъ. Мы не части Еди­
наго; Оно не имѣетъ частей. И, такъ какъ въ извѣстяомъ смыслѣ
мы существуетъ, то, значитъ, каждый изъ насъ есть Единое, нераздѣльное и цѣлое. Абсолютное Единое и Я , который есть это
Единое:—несомнѣнно, мы имѣетъ здѣсь передъ собой своего рода
религію, которая, разсматриваемая съ эмсціональной точки зрѣнія,
имѣетъ большую прагматическую цѣнность; она даетъ намъ—даже
въ избыткѣ—чувство полной увѣренности. Какъ говорить Свами
въ другомъ мѣстѣ:
„Когда человѣкъ узритъ самого себя, какъ Единое съ безконечнымъ Бытіемъ вселенной, когда прекратится всякое раздѣленіе,
когда всѣ мужчины, всѣ женщины, всѣ ангелы, всѣ боги, всѣ животныя, всѣ растенія, вся вселенная, сольются въ это единство,
тогда исчезнетъ всякій страхъ. Кого бояться? Развѣ я могу на­
нести ударъ самому себѣ? Развѣ я могу убить самого себя? Развѣ
я могу причинить вредъ самому себѣ? Развѣ вы боитесь самихъ
себя?—Тогда исчезнетъ всякая печаль. Что можетъ причинить
мнѣ печаль? Вѣдь я Единственное Существо въ мірѣ.- Тогда ис­
чезнетъ всякая зависть. Кому завидовать? Самому себѣ?—Тогда
исчезнуть всѣ дурныя чувства. Противъ кого буду я питать эти
дурныя чувства? Противъ самого себя? Вѣдь никого нѣтъ во все­
ленной, кромѣ меня... Убейте это раздѣленіе, убейте это суевѣріе,
будто есть многое. „Тотъ, кто въ этомъ мірѣ многаго видитъ Еди­
ное; тотъ, кто въ этой массѣ нечувствующаго видитъ это Единое
7

97

Чувствующее Существо; тотъ, кто въ этомъ мірѣ тѣней схваты
ваетъ эту Реальность,—его удѣломъ будетъ вѣчный миръ, и ни­
кого другого, и никого другого".
Эта монистическая музыка плѣняетъ болѣе или менѣе каждаго
изъ насъ: она возвышаетъ духъ и ободряетъ его. Всѣ мы носимъ
въ себѣ зародышъ мистицизма. И когда наши идеалисты приво­
дить свои аргументы въ пользу Абсолютнаго и говорятъ, что допущеніе малѣйшаго единенія въ какомъ-нибудь пунктѣ влечетъ за
собой логически абсолютное Единство и что такимъ же образомъ
допущеніе малѣйшаго раздѣленія влечетъ за собой полное и не­
поправимое разъединеніе,—я не могу не предположить, что бросающіеся въ глаза слабые пункты ихъ аргументами защищены
отъ ихъ же собственной критики мистическимъ чувствомъ, для ко­
тораго абсолютное Единство—логично оно или нѣтъ—должно, во
что бы то ни стало, быть какимъ-нибудь образомъ истинно. Мо­
ральное раздѣлеяіе во всякомъ случаѣ преодолѣвается единствомъ.
Любовная страсть представляетъ намъ_ мистическій зародышъ того,
чѣмъ можетъ быть полное единство всей чувствующей жизни.
Этотъ мистическій зародышъ пробуждается въ насъ, когда мы слы_
шимъ монистическія утвержденія, онъ именно заставляетъ насъ
признавать ихъ силу и авторитетъ, отводя логическими соображеніямъ второе мѣсто.
Теперь я не буду больше останавливаться на этой религіознсй
и моральной сторонѣ вопроса. На послѣдней лекціи я сумѣю вы­
сказаться объ этомъ обстоятельнѣе.
Оставимъ поэтому на время въ сторонѣ соображенія о воз.можномъ значеніи и авторитетѣ мистической точки зрѣнія. Будемъ
разсматривать проблему о Единомъ и Многомъ исключительно съ
логической ея стороны; мы ясно видимъ, какую позицію занимаетъ
здѣсь прагматизмъ. Исходя изъ своего критерія практическихъ
различій, вытекающихъ изъ разныхъ теорій, онъ долженъ одина­
ково отвергнуть какъ абсолютный монизмъ, такъ и абсолютный
плюрализма Міръ есть Единое ровно постольку, поскольку части
его соединены между собой какой-нибудь опредѣленной формой
связи. Міръ есть многое ровно постольку, поскольку мы не въ состояніи указать какой-нибудь определенной формы связи. II наконець,
98

ойъ становится все болѣе и болѣе объединенным^ благодаря т Ѣм ъ с й .
стемамъ связей,которыя одна за другой создаетъ человѣческая энергія.
На ряду съ извѣстной намъ вселенной мы можемъ вообразить
себѣ другіе міры, въ которыхъ будутъ осуществлены самыя раз­
личные степени и типы объединенія. Низшей ступенью здѣсь былъ
бы міръ чистаго вмѣстѣ (w i t h n e s s), части котораго были бы
соединены между собой лишь союзомъ „и“. Подобный міръ мы
собственно и имѣемъ въ совокупности нашихъ различныхъ внут~
реннихъ жизней. Пространства и времена вашей фантазіи, пред­
меты и событія вашихъ грезъ наяву не только болѣе или менѣе не
связаны между собой, но и не имѣютъ ровно никакого отношенія
къ подобнымъ же переживаніямъ какого-нибудь другого человѣка.
У насъ, находящихся здѣсь теперь, наши различныя мечтанія
иротекаютъ параллельно, не пересѣкаясь между собой и не воздѣйствуя другъ на друга. Они существуютъ другъ подлѣ друга, не
связанныя ни общимъ вмѣстилищемъ ни какимъ-нибудь общимъ
порядкомъ; они представляютъ собой полнѣйшее приближеніе къ
идеѣ абсодютнаго „множества“, какое только мы можемъ себѣ
вообразить. Мы даже не можемъ представить себѣ основанія, по­
чему ихъ должно было бы мыслить вмѣстѣ, а если бы ихъ и
мыслили вмѣстѣ, то еще труднѣе было бы представить ихъ себѣ?
какъ одно систематическое j цѣлое.
Но прибавьте сюда наши ощущенія и тѣлесныя движенія, и
связь сразу подымается на гораздо высшую ступень. Все, чтб мы
видимъ и слышимъ, все, чтб мы дѣлаемъ, заключено во вмѣстилищахъ времени и пространства, въ которыхъ каждое происшествіе
кмѣетъ свое время и мѣсто. Изъ этихъ ощущеній и движеній
образуются „вещи", они группируются въ „роды“ и могутъ быть
классифицированы. Но мы можемъ вообразить себѣ такой міръ ве­
щей и родовъ, въ которомъ не существуютъ столь хорошо зна­
комый л привычныя намъ причинныя взаимодѣйствія. Въ этомъ
мірѣ всякая вещь относилась бы пассивно къ любой другой вещи
и не распространяла бы ея дѣйствія. Или мы можемъ вообразить
себѣ, что передавались бы грубыя механическія дѣйствія, но ne
химическія. Подобные міры были бы гораздо менѣе объединенными,
чѣмъ нашъ міръ.—Далѣе можно вообразить себѣ мірьт, въ которыхъ

имѣли бы мѣсто рѣпштельно всякія физико-химическая взаимодѣйствія, но не было бы психикъ; или, гдѣ были бы психики, но
отдільныя, индивидуальныя, и не было бы соціальной жизни; или
гдѣ соціальная жизнь не шла бы дальше связи знакомства, и не
было бы любви; или, гдѣ была бы любовь, но не было бы обычаевъ и учрежденій, которыя систематизируют^ ее. Ни одинъ изъ
этихъ типовъ вселенной не"представляетъ собой чего-то абсолютно
несвязаннаго и ирраціональнаго, хотя, разсматриваемый съ высшихъ ступеней, они могутъ казаться чѣмъ-то низшимъ. Если бы,
напримѣръ, наши психики могли быть когда-нибудь объединены
„телепатической“ связью, такъ что каждый зналъ бы непосред­
ственно—или могъ бы при опредѣленныхъ условіяхъ непосред­
ственно знать—что думаетъ и чувствуетъ другой, то напгъ теперешній міръ показался бы существамъ этого телепатическаго міра
находящимся на низшей ступени.
Прошлое во всей своей безконечности открыто для нашихъ догадокъ. Поэтому, глядя на разнообразные типы связи, имѣющіеся
въ нашемъ настоящемъ мірѣ, мы въ правѣ спросить, не образо­
вались ли они, можетъ быть, послѣдовательно одинъ за другимь,
такъ, какъ на нашихъ глазахъ подъ давленіемъ человѣческихъ
потребностей постепенно образуются человѣческія системы. Будь
подобная гипотеза правомѣрна/ то абсолютнаго единства надо
было бы скорѣе ожидать въ концѣ вещей, а не въ началѣ ихъ.
Иначе говоря, понятіе „Абсолютнаго“ надо было бы замѣнить понятіемъ „Окончательная“ „(»Ultimate“). Оба эти понятія имѣля
бы одно и то же содержаніе—именно максимумъ объединенности—
но ихъ хронологическое отношеніе было бы обратнымъ *).
Послѣ этого прагматическаго анализа идеи о единствѣ міра вы
должны понять, почему я сказалъ на второй лекдіи—заимствуя:
это выраженіе у моего друга Папини—что прагматизмъ всѣ наши
теоріи дѣлаетъ менѣе ту тми. Обыкновенно единство міра ут­
верждалось абстрактно и такимъ образомъ, точно тотъ, кто усом­
нился бы въ этомъ, долженъ быть круглымъ идіотомъ. Монисты
*) Объ „Окончательном^ см. очеркъ Шиллера »Activity and Sub­
stance“ въ его книгѣ „Humanism“, с. 204.
100

всегда обнаруживали бурный и неистовый темпераментъ,—неисто­
вый временами почти до судорогъ; а подобное ревнивое отнопгеніе къ
своимъ взгляда,мъ не допускаетъ логическая анализа и дроведенія
различій. Въ частности теорія Абсолютнаго разсматривалась, словно
какой-то членъ символа вѣры, и утверждалась съ чисто догмати­
ческой исключительностью, Все-Единое, первое въ порядкѣ бытія
ж мышленія, логически необходимое, объединяющее всѣ другія,
меныпія вещи связью взаимной необходимости,— можетъ ли по­
добное Все-Единое сколько-нибудь смягчиться въ своей внутренней
твердости? Малѣйшій намекъ на плюрализму ничтожнѣйшая по­
пытка какой-нибудь изъ частей Все-Единаго освободиться отъ
контроля дѣлаго, разрушили бы его единство. Абсолютное един­
ство не допускаетъ степеней. Вѣдь нелѣпо было бы говорить объ
абсолютной чистотѣ стакана воды, въ которомъ содержался бы
одинъ крохотный холерный вибріонъ. Даже минимальнѣйшая неза­
висимость какой-нибудь минимальнѣйшей части была бы такъ же ги­
бельна для Абсолютнаго, какъ холерный вибріонъ въ нашемъ примѣрѣ со стаканомъ воды.
Плюрализму наоборотъ, не обнаруживаешь подобнаго догма­
тизма и ригоризма. Признайте только какое-нибудь раздѣлеліе
между вещами, допустите хоть искорку независимости, хоть чу­
точку простора для частей, хоть ничтожнѣйшую дозу реальной но­
визны и случая—и плюрализмъ уже удовлетворенъ и готовъ вамъ
уступить какую угодно мѣру дѣйствительнаго единства. Съ точки
зрѣнія плюрализма вопросъ о размѣрахъ единства въ вещахъ мо­
жетъ быть рѣшенъ лишь эмпирически. Размѣры эти могутъ быть
огромными, колоссальными; абсолютный же монизмъ терпитъ крушеніе, разъ, наряду со всѣмъ этимъ единствомъ, вы признаете
хоть малѣйшее количество, хоть крошечный зачатокъ или ничтожнѣйпгіе слѣды не „преодолѣннаго“ раздѣленія.
Прагматизмъ, не предрѣшая эмпирическаго отвѣта на вопросъ
объ окончательномъ итогѣ единства и раздѣленія въ вещахъ, дол­
женъ, разумѣется, стать на плюралистическую точку зрѣнія. Онъ
признаетъ возможнымъ, что когда-нибудь наиболѣе пріемлемой изъ
всѣхъ.гипотезъ можетъ оказаться даже гипотеза о полномъ единствѣ вещей съ единымъ субъектомъ познанія, единымъ происхож101

деніемъ, гипотеза о вселенной, связанной п скрѣпленной во всевозможныхъ отношеніяхъ. Но пока должно честно и открыто при­
нять противоположную гипотезу о мірѣ, все еще не совершенно
объединенномъ и, можетъ быть, обреченномъ навсегда оставаться
таковымъ. Это и есть ученіе плюрализма. Такъ какъ абсолютный
монизмъ не разрѣшаетъ даже разсматривать его серьезно и съ са­
маго начала ставить на немъ клеймо ирраціональности, то ясно,
что прагматизмъ долженъ отвернуться отъ абсолютнаго монизма и
вступить на болѣе эмпирическую тропу плюрализма.
Это приводить насъ къ міру обыкновенная здраваго смысла
(common-sense world), въ которомъ мы застаемъ вещи отчасти
соединенными, отчасти разъединенными. Но что собственно озна^
чаютъ съ прагматической точки зрѣнія эти слова: „вещи“ и ихъ
„связи“? Въ ближайшей лекціи я попытаюсь примѣнить прагматяческій методъ къ стадіи философскаго мышленія, извѣстной подъ
имеяемъ Здраваго Смысла.

102

5-ая Л Е К Ц ІЯ .

ПРАГМАТИЗМЪ И ЗДРАВЫЙ СМЫСЛЪ.
Единство міра, какъ его обыкновенно понимаютъ, представляетъ
собой возвышенный, но лишенный всякаго содержанія, приндипъ.
Въ послѣдней лекдіи мы рѣшили оставить въ сторонѣ этотъ спо­
собъ разсмотрѣнія вещей и обратиться къ изученію спеціальныхъ
видовъ единства, какъ они обнаруживаются въ мірѣ. Мы нашли,
что наряду со многими видами соединенія существуютъ многочис­
ленные и столь же реальные виды раздѣленія. „Насколько дѣйствителенъ я?“ - вотъ тотъ вопросъ, который задаетъ намъ теперь
любой видъ соединенія и раздѣленія; поэтому, въ качествѣ хорошихъ прагматистовъ, мы должны обратиться къ опыту, къ „фактамъ“.
Понятіе объ абсолютномъ единствѣ при этомъ остается,—но
только въ качествѣ гипотезы,—и въ настоящее время эта гипотеза
сводится къ идеѣ о всевѣдущемъ субъектѣ познанія, для котораго
всѣ безъ исключенія вещи образуютъ одинъ фактъ, одно система­
тическое цѣлое. Но этотъ субъектъ познанія можно представлять
себѣ или какъ Абсолютное или какъ Окончательное. Этой гипотезѣ въ обѣихъ ея формахъ можно съ полнымъ правомъ дротивоставить другую гипотезу, согласно которой даже въ обширнѣйшей
области знанія, какая когда-либо была или будетъ, содержится
извѣствая доля невѣдѣнія: кое-что можетъ все-таки не быть захваченнымъ неводомъ познанія.
Это и есть гипотеза ноэтическаго плюрализма, которую мо­
нисты считаютъ столь нелѣпой. Пока факты не принесутъ съ собой
окончаітельнаго рѣшенія, мы должны относиться къ этой гипотезѣ
103

съ тѣмъ же ввиманіемъ, что и къ учевію ноэтическаго монизма
Такимъ образомъ оказывается, что прагматизмъ, выступавши въ
началѣ только въ качествѣ метода, заставляешь насъ относиться
дружелюбно къ плюралистической точкѣ зрѣнія. Можетъ оказаться,
что нѣкоторыя части міра настолько слабо связаны съ нѣкоторыми
другими частями его, что все соединеніе заключается здѣсь лишь
въ связующемъ „w“. Онѣ могутъ даже приходить и уходить, не
внося этимъ никакихъ нарушеній и внутреннихъ "измѣненій въ
состояніи тѣхъ другихъ частей. Прагматизмъ не можетъ не под­
вергнуть серьезному анализу эту плюралистическую точку зрѣнія на міръ, какъ на итогъ простого еложенгя. Но эта точка
зрѣнія ведетъ насъ къ дальнѣйшей гипотезѣ, что нашъ дѣйствительныі міръ—вопреки утвержден!ямъ монистовъ—не завершенъ
„отъ вѣка“, а, наоборотъ, вѣчно незавершенъ и что въ немъ всегда
возможны какъ пріобрѣтенія, такъ и потери.
Въ одномъ отношеніи міръ во всякомъ случаѣ незаконченъ,—
и это ни въ комъ не можетъ вызывать сомнѣній. Уже одинъ тотъ
фактъ, что мы дебатируемъ этотъ вопросъ, показываешь, что нагие
знанге не закончено въ настоящее время и что въ этой области
возможны дальнѣйшія пріобрѣтенія. Міръ—поскольку рѣчь идетъ
о содержащемся въ немъ знаніи — подверженъ настоящему нзмѣненію и росту. Нѣкоторыя общія замѣчанія насчетъ того способа,
какимъ пополняется и завершается наше знаніе — если только
оно вообще завершается—дадутъ намъ удобный поводъ перейти къ
собственной темѣ этой лекціи, именно къ вопросу о „Здравомъ
Смыслѣ“.
Замѣтимъ прежде сего, что наши знанія растуть на подобье
пятенъ на какой-нибудь ткани. Эти пятна могутъ быть большей
или меньшей величины, но никогда новое знаніе не захваты­
ваешь всей площади нашей психики: нѣкоторыя прежнія знанія
остаются такими, какими они были и раньше. Такъ напримѣръ, въ
настоящее время находится въ продессѣ роста ваше знаніе праг­
матизма, Впослѣдствіи ростъ его можетъ повлечь за собой значи­
тельный измѣненія въ тѣхъ взглядахъ, которые вы прежде считали
истинными. Но подобныя измѣненія совершаются постепенно. Возьмемъ ближайшій примѣръ, мой теперешній рядъ лекцій. Онѣ прежде
104

всего даютъ вамъ, вѣроятно, нѣкоторое количество новыхъ свѣдѣній, нѣсколько новыхъ дефишщій, различеній, тичекъ зрѣнія. Но
въ то самое время, какъ прибавляются эти спеціальныя понятія,
вся остальная масса вашего знанія остается неподвижной, и
только постепенно вы начнете приспособлять свои прежнія мнѣнія къ тѣмъ новымъ взглядамъ, которые я пытаюсь сообщить вамъ,
и начнете такимъ образомъ до нѣкоторой степени измѣнять ихъ.
Вы слушаете меня теперь, я предполагаю, съ извѣстнымъ благопріятнымъ предубѣжденіемъ насчетъ моей философской компетент­
ности, и это предубѣжденіе вліяетъ на ваше отношеніе ко всему
сказанному мной. Но если бы я вдругъ прервалъ лекцію и затянулъ бы звучнымъ баритономъ пѣсенку: „Мы не хотимъ возвра­
щаться домой до утра“, то не просто новый фактъ прибавился бы
къ запасу вашихъ свѣдѣній. Этотъ фактъ заставилъ бы васъ измѣнить свое мнѣніе обо мнѣ, чтб, можетъ быть, повлекло бы за собой
измѣненіе вашего взгляда на прагматическую философію и вообще
повело бы за собой нѣкоторыя перемѣны въ вашихъ понятіяхъ.
Въ подобныхъ случаяхъ умъ напгъ разрывается — ж иногда это
чувствуется очень болѣзненно—между старыми своими вѣрованіями
и новыми, приносимыми опытому фактами.
Умъ нашъ растетъ такимъ образомъ на подобіе пятенъ, кото­
рыя, какъ и масляныя пятна, имѣютъ тенденцію раскидываться
и распространяться. Но мы стараемся задерживать, насколько
только возможно, это распространеніе: мы оставляемъ неизмѣннымъ
такое количество нашего стараго знанія, такую массу нашихъ преж­
нихъ убѣжденій и предразсудковъ, какую только можно. Мы охот­
нее починяемъ и кладемъ заплаты, чѣмъ пріобрѣтаемъ новое.
Новое просачивается, оставляешь пятна на старомъ запасѣ взглядовъ,—въ свою очередь, однако, окрашиваясь имъ. Наше прошлое
не только воспринимаетъ, но и переработываетъ. И въ томъ вовомъ
состояніи равновѣсія, къ которому приводить каждый шагь впередъ
на пути познанія, только въ рѣдкихъ случаяхъ новый фактъ при­
соединяется въ своемъ сыромъ видѣ. Большей частью онъ подается,
если можно такъ выразиться, подъ соусомъ стараго.
Такимъ образомъ новыя истины являются какъ бы равнодей­
ствующими новыхъ опытовъ и старыхъ истинъ, взятыхъ въ ихъ
105

?

взаимодѣйствіи. Наблюдая это въ происходяіцихъ теперь на нашихъ
глазахъ измѣненіяхъ взтлядовъ, мы не имѣемъ основаній полагать,
что это происходило когда-нибудь иначе. Отсюда слѣдуетъ, что
при всѣхъ перемѣнахъ, происшедшихъ во мнѣніяхъ людей, въ нихъ
могли сохраниться весьма древніе способы мышленія. Возможно,
что самые первобытные методы мышленія еще не совсѣмъ истреб­
лены. Подобно нашимъ пяти пальцамъ, нашему рудиментарному
хвостовому отростку или другимъ нашимъ видовымъ особенностямъ,
они могли остаться неистребимыми слѣдами, оставленными исторіей
человѣческаго племени. Наши предки могли въ извѣстные моменты
случайно напасть на такіе методы мышленія, до которыхъ они,
вѣроятно, никогда бы не додумались путемъ логическаго мышленія.
Но разъ это было сдѣлано, разъ фактъ произошелъ, наслѣдствеиность вступила въ свои права. Когда мы начинаемъ какую-нибудь
музыкальную вещь въ извѣстномъ ключѣ, то этого ключа нужно
держаться до конца. Мы можемъ затѣвать какія угодно измѣненія
въ своемъ домѣ, но основной планъ перваго архитектора остается.
Мы можемъ произвести болыпія перемѣны, но не можемъ превра­
тить готической церкви въ дорическій храмъ. Мы можемъ безъ
конца прополаскивать бутылку, но мы не въ состояніи вывести
запаха лекарства или водки, наполнявшихъ ее прежде.
И вотъ я утверждаю, что н аш и основные методы м ы ш ленія о вещ ахъ - это сдѣланныя весьма далеки м и предкам и от к ры т ія , сум ѣвш гя сохраниться н а прот яж ен т опы т а всего п о слѣдующаго времени. Они образуютъ одинъ великій періодъ, одну
великую стадію равновѣсія въ развитіи человѣческаго духа, стадію
здраваго смысла. Всѣ другія стадіи развились на основѣ этой пер­
вичной, но имъ никогда не удалось окончательно устранить ее.
Разсмотримъ сперва стадію здраваго смысла такъ, какъ если бы
она была послѣднимъ этапомъ въ исторіи человѣческой мысли.
Когда мы въ практической жизни говоримъ о комъ-нибудь, что
у него здравый смыслъ, то мы имѣемъ въ виду, что у него здра­
вия сужденія, что онъ далекъ отъ всякихъ эксцентричностей, что
у него, выражаясь простонародно, природная смекалка. Въ философіи это означаетъ нѣчто совсѣмъ иное, а именно оперированіе
извѣстными логическими формами, извѣстными умственными кате1 06

горіями. Если бы мы были омарами или пчелами, то возможно,
что/ подъ вліяніемъ другой организаціи, мы выработали бы и совсѣмъ другіе способы обработки нашихъ переживаній. Возможно
даже (мы не въ правѣ отрицать этого догматически), что эти иныя
категоріи, которыхъ мы даже не въ состояніи вообразить себѣ въ
настоящее время,—оказались бы столь же пригодными для логи­
ческая формированія нашего опыта, какъ и тѣ, которыми мы
фактически пользуемся.
Если кто-нибудь находить это парадоксальнымъ, то пусть онъ
подумаетъ объ аналитической геометріи. Геометрическія фигуры,
опредѣлявшіяся Эвклидомъ на основаніи ихъ внутреннихъ соотно­
шений, Декартомъ опредѣлялись съ помощью отношеній между ихъ
точками и нѣкоторой сторонней системой координатъ. Результатомъ
быль совершенно иной и несравненно болѣе могучій методъ анализа
кривыхъ. Всѣ наши понятія представляютъ собой то, чтб нѣмцы
называютъ Denkm ittel, т. е. вспомогательная средства, сь помощью
которыхъ мы логически обрабатываемъ факты. Мы не получаемъ
опыта въ видѣ готоваго фабриката съ опредѣленной этикеткой и
штемпелемъ; мы должйы сперва открыть, что онъ такое. Канть
говорить, что прежде всего онъ представляетъ собой,, ein Gewühl
der Erscheinungen“, „eine Rhapsodie der W ahrnehmungen“,
пеструю массу, которую мы должны объединить съ помощью разсудка. Прежде всего мы обыкновенно образуемъ нѣкоторую логи­
чески классифицированную, расчлененную и связанную систему
понятій, чтобъ затѣмъ пользоваться ей, какъ счетоводной книгой
въ которой мы ведемъ счетъ своихъ чувственныхъ впечатлѣній.
Разъ каждое впечатлѣніе отнесено къ нѣкоторому пункту въ этой
системѣ понятій, то оно тѣмъ самимъ и „понято“. Понятіе о параллельныхъ „многообразіяхъ“, элементы которыхъ находятся между
собой въ двусторонне „однозначномъ“ отношеніи, оказалось въ настоя­
щее время столь полезнымь въматематикѣ и въ логикѣ, что оно все болѣе и болѣевытѣсняетъпрежніяклассификаціонныя концепціи. Суще­
ствуешь много подобныхъ системъ понятій, и представляемое чувствами
многообразіе есть также такая система. Установите только какое-нибудь двусторонне однозначное отношеніе между вашими чувственными
впечатлѣніями и понятіями: поскольку вы усдѣете въ этомъ, по­
10/

стольку вы рационализируете свои впечатлѣнія. Но, разумѣется, вы
можете раціоналязировать ихъ, прибѣгая къ различнымъ системамъ
концедцій.
Здравый смыслъ издавна для процесса этой раціонализація
прибѣгаетъ къ помощи ряда понятій, главнѣйшія изъ которыхъ
суть:
Вещь.
Тождество и различіе.
Роды.
Духи.
Тѣла.
Одно время.
Одно пространство.
Субъекты и аттрибуты.
Причинное дѣйствіе.
Міръ вымысла.
Действительно сть.
Мы такъ сроднились съ порядкомъ, который вводятъ эти по­
нятая въ стихійную игру (weather—погоду) нашихъ воспріятій,
что мы съ трудомъ можемъ представить себѣ, какъ мало правильны
и регулярны сами по себѣ эти воспріятія. Слово погода здѣсь очень
ксгати. Въ Бостонѣ, напримѣръ, не наблюдается никакой правиль­
ности въ смѣнѣ погоды. Единственный законъ, пожалуй, тотъ, что?
если вы д*а дня сряду имѣли одну и ту же погоду, то на третій
можно ожидать съ вѣроятностью—но не съ достовѣрностью—иную
погоду. Такимъ образомъ нашъ опытъ насчетъ бостонской погоды
это нѣчто несвязанное между собой, хаотическое. Температура, вѣтеръ, дождь, солнце—все это можетъ мѣняться трн раза на день.
Но вашингтонское метеорологическое бюро раціонализируетъ этотъ
безнорядокъ, разсматривая каждую фазу бостонской погоды, какъ
эпизодъ нѣкотораго цѣлаго. Оно указываегь ей ея опредѣленное
мѣсто и время въ ходѣ континентальнаго циклона, въ исторіи ко­
тораго всѣ мѣстныя перемѣны связаны въ одинъ рядъ, точно на­
низанные на одну нить бусы.
Мы можемъ почти навѣрное утверждать, что маленькія дѣти и
низшія животныя такъ же относятся ко всѣмъ своимъ пережива108

ніямъ, какъ необразованный бостонедъ къ своей погодѣ. Они
имѣютъ не больше представленія о времени и пространствѣ, какъ
о вмѣстилищахъ міра, или о постоянномъ субъектѣ съ измѣняющимися предикатами, или о причинахъ, родахъ, мысляхъ, вещахъ,
чѣмъ простой народъ о контивентальныхъ циклонахъ. У ребенка
въшадаетъ изъ рукъ хлопушка, но ребенокъ не слѣдитъ за ней.
Для него она „ушла“, исчезла, какъ исчезаешь пламя потухшей
свѣчи; и она возвращается обратно, когда ее вложатъ ему въ
руки, какъ возвращается пламя, когда сызнова зажигаютъ свѣчу.
Ребенку, очевидно, и въ голову не приходить мысль разсматри­
вать игрушку, какъ „вещь“, которую можно интерполировать между
ея послѣдовательными появленіями. То же самое мы наблюдаемъ
и на собакахъ. О нихъ можно сказать: съ глазъ долой, изъ сердца
прочь. Онѣ, очевидно, не имѣютъ никакой общей тенденціи интер­
полировать вещей. Позвольте мнѣ процитировать отрывокъ изъ
книги моего коллеги Сантаяны:
„Когда собака, обнюхивая все кругомъ съ довольнымъ видомъ,
увидитъ своего хозяина возвращающимся послѣ долгаго отсутствія...,
то бѣдное животное не спрашиваешь о причинахъ, почему хозяинъ
ушелъ, почему онъ вернулся обратно, почему его должно любить.
Все это величайшая тайна, и обо всемъ этомъ собака совсѣмъ не
думаетъ. Такого рода опытъ имѣетъ въ себѣ много разнообразія,
сценическаго движенія и извѣстный жизненный ритмъ. Его можно
передавать диѳирамбическими стихами. Онъ весь направляется
порывами вдохновенія; каждое событіе въ немъ носитъ провиденціальный характеръ, каждый поступокъ непредумышленъ, Вънемъ
идутъ бокъ-0-бокъ абсолютная свобода и абсолютная безпомощность: существованіе здѣсь цѣликомъ зависишь отъ Божьей милости,
но неисповѣдимый и таинственный механизмъ ея неразличимъ отъ
самого этого существования... [По] дѣйствующія лица даже и этой
плохо связанной драмы имѣютъ свои выходы и уходы; и редлики
ихъ могутъ быть постепенно разгаданы существомъ, способнымъ
сосредоточить свое вниманіе и удержать въ памяти порядокъ
событій... По мѣрѣ роста этого пониманія ростетъ и связь каждаго
момента опыта съ послѣдующими моментами, о которыхъ онъ
какъ бы пророчески говорить намъ. Никакое чувство не можетъ
109

теперь вполнѣ захватить духа, такъ какъ ни у одного изъ нихъ
не. скрыты цѣликомъ причины и слѣдствія. Никакое событіе не
можетъ также вывести духа изъ равновѣсія, такъ какъ онъ глядитъ дальше. Можно придумать средства, чтобъ выйти даже изъ
ватруднительнѣйтаго положенія; и въ то время, какъ прежде любой
моментъ былъ полонъ только случайностей и неожиданностей,
теперь онъ даетъ возможность извлекать уроки изъ прошлаго и
подсказываетъ намъ, въ чемъ состоитъ планъ цѣлаго“. х)
Еще и въ настоящее время наука и философія усиленно работаютъ надъ тѣмъ, чтобъ отдѣлить въ нашемъ опытѣ вымыселъ
отъ действительности. Въ первобытный же времена въ этомъ на­
правлены дѣлались только первые шаги, проводились только
самыя первоначальный различенія. Люди вѣрили во все, что имъ
представлялось живо и ярко; ихъ грезы смѣшивались съ. ихъ
действительностью въ одинъ запутанный клубокъ. Здѣсь необхо­
димы категоріи „вещи“ и „мысли“; яѣкоторыя свои переживанія
мы дазываемъ теперь не реальностями, а только „мыслями“. Среди
перечисленныхъ выше категорій нѣтъ ни одной, о которой мы не
можемъ себѣ представить, что она возникла исторически и только
постепенно распространилась.
То одно время, въ которое всѣ мы вѣримъ и въ которомъ
каждое событіе имѣетъ свою определенную дату, то одно простран­
ство, въ которомъ имѣетъ свое место каждая вещь,—эти абстракт­
ный понятія незамѣнимы для объединенія міра. Но въ своей за­
конченной формѣ понятій какъ отличны и далеки они отъ несвязныхъ,,. неупорядоченным переживаній пространства и времени
первобьітныхъ людей! Все, что происходить, приноситъ съ собой
свою особую длительность и протяженность, которыя, точно кай­
мой, окружены нѣкоторымъ неопределеннымъ „больше“, переходяпшмъ въ длительность и протяженность ближайшей появляющейся
вещи. Но мы скоро теряемъ изъ виду все наши опредѣленныя
грани; и не только наши дѣти не умѣютъ ^различить вчерашняго
дня отъ позавчерашнего, такъ что прошлое сбивается для нихъ
въ одинъ комокъ,—но и сами мы, взрослые, испытываемъ это,
х) яТке Life of Reason: Reason in Common Sense“ 1905, c. 59,
110

когда имѣемъ дѣло съ большими промежутками времени. То же
самое происходить и въ случаѣ съ пространствомъ. На картѣ я
могу превосходно разобрать отношеніе Лондона, Константинополя
и Пекина къ мѣсту моего нахожденія; въ дѣйствительности же я
совсѣмъ не въ состояніи чувствовать тѣхъ фактовъ, которые
символизируешь географическая карта. Всѣ направленія и разстоянія становятся неясными, смутными, перепутанными. Косми­
ческое пространство и космическое время отнюдь не апріорныя
формы созерцанія, какъ это утверждалъ Кантъ, они такія же
искусственный построенія, какія мы наблюдаемъ въ любой наукѣ.
Огромное большинство людей совсѣмъ и не пользуется этими поня­
т и и , а живетъ во многихъ, проникающихъ другъ въ друга іг
перекрещивающихся между собой, временахъ и пространствахъ.
Постоянная „вещь“; „та же самая“ вещь и ея различныя
„явленія“ и „измѣненія“; различные „роды“ вещей; вещь, какъ
„субъектъ“, по отношенію къ которому „родъ“ является „предикатомъ“—все это понятія, съ помощью которыхъ мы вносимъ
порядокъ въ запутанное чувственное многообразіе, въ потокъ
нашего непосредственнаго опыта. И въ концѣ концовъ человѣкъ
съ помощью этихъ логическихъ инструментовъ вводитъ порядокъ
только въ незначительнѣйшую часть своего опыта. Изъ всѣхъ
нихъ наши отдаленнѣйшіе предки пользовались, вѣроятно—и то
самымъ неопредѣленнымъ и неточнымъ образомъ—только понятіемъ: „опять то же самое“. Но если бы ихъ спросить, думаютъ ли
они, что „то же самое“—это „вещь“, которая существовала и въ
тотъ промежутокъ. времени, когда она не была видима, то они,
вѣроятно, очутились бы въ затруднительномъ положеніи и отвѣтили бы, что они никогда не задавали себѣ этого вопроса и не
разсматривали дѣла съ этой точки зрѣяія.
Роды и тождество родовъ—какими могучими логическими орудіями, помогающими намъ оріентироваться въ мірѣ многаго,
являются для насъ эти понятія! Вѣдь можно представить себѣ
господство многаго въ абсолютномъ смыслѣ. Всѣ опыты могли бы
быть единичными происшествіами, изъ которыхъ ни одно не
повторялось бы дважды. Въ подобномъ мірѣ не было бы мѣста
для логики, ибо единственный орудія логики—это роды и тожде­
111

ство родовъ. Но разъ мы знаемъ, что все, принадлежащее къ
нѣкоторому роду, принадлежитъ также и къ роду этого рода, мы
можемъ двигаться по свѣту, точно на насъ семимильные сапоги.
Животныя, навѣрное, никогда не пользуются этими абстракціями, а
образованные люди пользуются ими въ разнообразнѣйшихъ стеиеняхъ.
Понятіе о причинномъ дѣйетвіи,—древнѣйшее и, такъ сказать,
допотопное понягіе, ибо мы находимъ у первобытныхъ людей
вѣру въ то, что почти все имѣетъ нѣкоторое значеніе и можетъ
оказывать йзвѣстное дѣйствіе. Изслѣдованіе болѣе опредѣленныхъ
формъ дѣйствія возникло, повидимому, изъ вопроса: „кто иди что
является виновникомъ?“, именно виновникомъ какой-нибудь болѣзни»
непріятности, несчастія. Изъ этого пункта, какъ изъ центра, рас­
пространилось изслѣдованіе различныхъ видовъ причиннаго дѣйствія. Юмъ и точная наука сдѣлали попытку элиминировать вообще
понятіе о причинномъ дѣйствіи и замѣнить его совершенно раз­
личной категоріей „закона“. Но эта концепція сравнительно не­
давнее изобрѣтеніе; въ древнемъ же царствѣ здраваго смысла по
прежнему неограниченно властвуетъ понятіе причиннаго дѣйствія.
„Возможное“, какъ нѣчто меньшее, чѣмъ дѣйствительное, и
большее, чѣмъ совершенно, недействительное, вотъ еще одно изъ
этихъ суверенныхъ понятій здраваго смысла. Ихъ можно крити­
ковать сколько угодно, но они все-таки продолжаютъ существо­
вать, и какъ только ослабѣваетъ давленіе критики, мы немедленно
возвращаемся къ нимъ обратно. „Яи („Seif*), „тѣло“ въ субстанціональномъ, метафизическомъ, смыслѣ — все это такія формы
мысли, отъ подчиненія которымъ не свободенъ никто. На практикѣ
категоріи здраваго смысла побѣждаютъ по всѣмъ пунктамъ. Даже
образованттѣйшій человѣкъ продолжаешь думать о „вещи“, согласно
пониманію здраваго смысла, какъ о постоянномъ и единомъ субъвктѣ, „поддерживающемъ“ ея аттрибуты. Никто не употребляешь
постоянно и серьезнымъ образомъ болѣе критическаго понятія о
группѣ чувственныхъ качествъ, объединенныхъ въ одно цѣлое
нѣкоторымъ закономъ. Съ помощью этихъ категорій здраваго
смысла мы строимъ всѣ свои планы и комбинадіи и соединяемъ
11 2

отдаленнѣйшія части своего опыта съ тѣмъ, что лежитъ передъ
глазами. Наши позднѣйшія и болѣе критическія философскія концепціи просто дѣтскія игрушки и жалкія выдумки по сравненію
съ этимъ естественнымъ, роднымъ языкомъ мышленія.
Здравый смыслъ является намъ такимъ образомъ, какъ вполнѣ
опредѣленная стадія въ развитіи нашего пониманія вещей, какт.
стадія, необычайно ус-пѣшно удовлетворяющая цѣлямъ нашего мышленія. „Вещи“ существуютъ, даже когда мы ихъневидимъ. Ихъ
„роды“ также существуютъ. Ихъ „качества" это то, чѣмъ онѣ дѣйствуютъ, и то, на что мы дѣйствуемъ: они также существуютъ.
Эти лампы сообщаютъ свое качество свѣта любому предмету въ
этой комнатѣ. Съ помощью непрозрачнаго экрана мы перехватываемъ это качество на пути его распространенія. Въ ваши уши
проникаетъ тотъ самый звукъ, который испускаетъ мой ротъ. Тепло
пламени—то самое, что мы ощущаемъ—переходитъ въ воду, въ
которой мы варимъ яйцо; и мы можемъ измѣнить это тепло въ холодъ, бросивъ въ воду кусокъ льда.
На этой стадіи философствованія остановилось все человѣчество,
находящееся внѣ круга европейской цивилизаціи. Она вполнѣ до­
статочна для всѣхъ практическихъ цѣлей жизни. II даже среди
насъ, европейцевъ, только отдѣльныя зафилософствовавшіяся лица,
„распутники учености“ (debauched by learning), какъ называетъ
ихъ Беркли, дозволяютъ себѣ утверждать, что здравый смыслъ не
представляетъ собой абсолютной истины.
Но когда мы смотримъ назадъ, въ глубь прошлаго, и задаемъ
себѣ вопросъ, какимъ образомъ достигли категоріи здраваго смысла
такого исключительнаго господства, то мы не находимъ никакихъ
возраженій противъ гипотезы, что это былъ процессъ развитія,
вполнѣ аналогичный тому, съ помощью котораго въ болѣе блнзкія
къ намъ времена восторжествовали идеи Демокритовъ, Беркли,
Дарвиновъ. Иными словами, эти категоріи были открыты доисто­
рическими геніальнымв людьми, имена которыхъ покрыла ночь
забвенія. Онѣ, вѣроятно, были подтверждены тѣми непосредственными
фактами опыта, для которыхъ онѣ прежде всего оказались пригод­
ными. Затѣмъ, вѣроятно, онѣ распространились отъ человѣка къ
человѣку, отъ факта къ факту, пока на основѣ ихъ не былъ воз113

веденъ языкъ, такъ что въ настоящее время мы не въ состояніи
даже мыслить естественнымъ образомъ въ иныхъ терминахъ.
Развиваемая здѣсь точка зрѣнія является лишь приложеніемъ
общаго принципа, оказавшагося столь плодотворнымъ во многоразличныхъ случаяхъ, принципа, гласящаго, что законы образованія и
развитія, наблюдаемые нами на маломъ и близкомъ, примѣнимы и
къ отдаленнымъ и грандіознымъ процессами
Эти категоріи вполнѣ достаточны для всѣхъ практическихъ,
утилитарныхъ цѣлей. По что онѣ были открыты и примѣнялись
сперва въ отдѣльныхъ случаяхъ, и только постепенно распростра­
нились на прочія явленія, это доказываютъ крайне неопредѣленныя
границы ихъ теперешняго примѣненія. Для извѣстныхъ цѣлей мы
принимаемъ существованіе „объективная
равномѣрно текущаго
Времени, но мы не въ состояніи живо представить себѣ подобнаго
равномѣрно текущаго времени. „Пространство“, правда, не столь
неопредѣленное понятіе, но за то чтб такое собственно „вещи“?
Представляетъ ли собой созвѣздіе вещь? или же армія? A такія
eus rationis (умственныя вещи), какъ пространство или справед­
ливость? Можно ли сказать о ножѣ, у котораго перемѣнили руко­
ятку и клинокъ, что онъ „тотъ же самый“? Принадлежитъ ли под­
брасываемый карликами на мѣсто новорожденнаго уродецъ (the
changeling), о которомъ такъ серьезно разсуждаетъ Локкъ, къ чедовѣческему „роду“? Представляетъ ли собой телепатія „вымыселъ“
или „дѣйствительность“?
Разъ только мы переходимъ отъ практическаго примѣненія
этихъ категорій (примѣненія, обыкновенно достаточно опредѣленнаго
обстоятельствами разбираемаго случая) къ чисто теоретическому,
умозрительному разсмотрѣнію, какъ становится невозможнымъ ука­
зать точныя границы фактическаго приложенія ихъ.
Перипатетическая философія, подъ вліяніемъ своихъ раціоналистическихъ тенденцій, пыталась увѣковѣчить категоріи здраваго
смысла, приведя ихъ въ планомѣрную систему. Такъ, напримѣръ,
вещь—это сущее, ens. Всякое ens это субъектъ, въ которомъ
„ингерируютъ“ качества. Всякій субъектъ есть субстанція.' Субстанціи бываютъ разныхъ родовъ, а роды ѳтдѣлены другъ отъ
114

друга и опредѣлены по количеству. Всѣ эти различенія карди­
нальны, вѣчны.
Действительно, какъ элементы отвлеченной рѣчиу напра­
вляющее ее къ цѣннымъ для насъ результатами ояп необыквовенно полезны. Но совсѣмъ неясно, какое значеніе они имѣютъ
еще и помимо этого. Если вы спрссите философа-схоластика, чѣмъ
можетъ быть субстанція сама по себѣ—помимо того, что она яв­
ляется носительницей аттрибутовъ—онъ вамъ просто отвѣтитъ, что
вашъ разсудокъ отлично понимаетъ смыслъ этого слова.
Но нашъ умъ здѣсь ясно понимаетъ только само слово и его
направляющую функцію. Поэтому и произошло то, что умы, предо­
ставленные сами себѣ, умы, любознательные и имѣющіе достаточно
свободная времени, покинули стадію здраваго смысла для „крити­
ческой“ стадіи мысли. И не только философы, какъ Юмъ, Беркли,
Гегель и т. д., но и практическіе наблюдатели фактовъ—Галилеи,
Дальтоны, Фарадеи—нашли невозможнымъ разсматривать наивный,
чувственныя категоріи (sense-term ini) здраваго смысла, какъ
конечную реальность. Подобно тому, какъ здравый смыслъ интерцолируетъ свои постоянныя „вещи“ между нашими періодическй
возвращающимися ощущеніями, такъ наука экстраполируешь св<$
міръ „первичныхъ" качествъ, свои атомы, свой эоиръ, свои магнитныя поля и т. п. за предѣлами міра здраваго смысла. „Вещи*
теперь представляются невидимыми, неосязаемыми вещами; прежнія
видимыя вещи здраваго смысла разсматриваются, какъ результата
смѣшенія этихъ невидимыхъ элементовъ. Или даже вообще при­
знается ненужнымъ все наивное представленіе о вещи и слово
„вещь“ истолковывается въ смыслѣ закона или правила соединены
(Regel der Verbindung), которому подчиняются обыкновенно вь
своемъ сосуществованіи или въ своей послѣдовательности наша
ощущенія.
Такимъ образомъ наука и критическая философія разрываютъ
рамки здраваго смысла. Вмѣстѣ съ появленіемъ точнаго знанш
прекращается владычество иаивнаго реализма: „вторичныя“ ка­
чества признаются нереальными; сохраняются только лервичныя ка­
чества. Критическая же философія устраняетъ и эти послѣднія. В<й
категоріи здраваго смысла съ точки зрѣнія критической фплософііі
115

нисколько не затрагиваютъ реальности; онѣ только дивныя уловки
человѣческой мысли, только способы избавиться отъ той путаницы
и замѣшательства, въ которыя насъ ввергаешь неудержимый потокъ
ощущеній.
Но естественно-научное налравленіе критической мысли, въ
началѣ исходившее изъ чисто спекулятивныхъ мотивовъ, открыло
вскорѣ передъ нашимъ изумленнымъ взоромъ цѣлый, неожиданный
рядъ практическихъ слѣдствій. Галилей далъ намъ точные часы
съ маягникомъ и положилъ начало научной артиллерійской тех^
никѣ; химики снабдили насъ новыми лекарствами и красящими ве­
ществами; Амперъ и Фарадей наградили насъ нью-іоркскимъ под*?
земнымъ трамваемъ и безпроволочной телеграфіей. Гипотетическая
понятія, найденныя этими людьми и опредѣленныя каждое извѣстнымъ образомъ, оказались необыкновенно плодотворными въ
смыслѣ богатства доступныхъ чувственной провѣркѣ результатовъ.
Наша логика выводить изъ нихъ какой-нибудь результатъ, долженствующій имѣть мѣсто при извѣстныхъ условіяхъ; мы воспроизводимъ эти условія,—и вотъ результатъ у насъ предъ глазами.
Научные методы мышленія позволили намъ расширить свое
владычество надъ природой далеко за тѣ предѣлы, которыми
было ограничено господство здраваго смысла. И оно все еще растетъ съ такой быстротой, что никто не въ состояніи опредѣлить
его гранііцъ. Можно даже опасаться, что человѣкъ не устоитъ про­
тивъ стихійнаго напора своего собственнаго могущества, что ограниченныя силы его организма не выдержать того напряженія, ко­
торое требуютъ отъ нихъ ростущія въ ужасающей пропорціи —-,
дочти божественные въ своей творческой роли—функціи его ин­
теллекта. Онъ можетъ утонуть посреди своего богатства, подобно
ребенку въ ваннѣ, открывшему кранъ и незнающему, какъ за^
арыть его.
Философская стадія критицизма, болѣе рѣпштельная и послѣдовательная въ своихъ отрицаніяхъ, чѣмъ научная стадія его, не
увеличиваешь однако нашего практическагомогущества. Поскольку
дѣло идешь о ростѣ нашего фактическая знанія природы, Локкъ,
Юмъ, Берии, Кантъ, Гегель, словомъ всѣ философы, не дали намъ
ровно ничего, и я не въ соетияніи вспомнить ни одного открытія
116

или изобрѣтенія, которое можно было бы прямо вывести изъ ихъ
міровоззрѣнія: ни беркліева дегтярная вода, ни кантовская небу­
лярная гипоте.за не стоятъ ни въ какой связи съ ихъ философ­
скими тепріями. Удовлетворен}е, доставляемое ученіями филосо­
фовъ ихъ послѣдователямъ, чисто интеллектуальнаго, теоретическая
а не практическаго характера, и даже въ этомъ отношеніи мы не
должны забывать изряднаго минуса.
Такимъ образомъ мы замѣчаемъ три ясно отличныя фазы, стадіи или типы нашего мышленія о мірѣ. Каждая изъ этихъ стадій
вмѣетъ свои особыя достоинства, г ни объ одной изъ нихъ нельзя
сказать, что она абсолютно болѣе истинна, чѣмъ другая.
Баибодѣе твердой и прочной является стадія здраваго смысла,
какъ наиболѣе древняя и успѣвшая сдѣлать изъ языка своего по*
мощника. Какой изъ двухъ типовъ мышленія болѣе возвышеннъ—
типъ ли здраваго смысла или научный?—рѣшеніе этого вопроса
должно быть предоставлено мнѣнію каждаго отдѣльнаго лица. Во
ни твердость и прочность, ни возвышенность не есть окончательные
признаки истины. Если истинна точка зрѣнія здраваго смысла, то
почему точная наука называетъ ложными вторичныя качества, ко­
торымъ нашъ міръ обязанъ веѣмъ своимъ интересомъ и жизненнымъ значеніемъ, и почему вмѣсто нихъ она изобрѣтаетъ невиди­
мый: міръ точекъ, кривыхъ, математическихъ уравненій? Почему
нужно ей превратить иричины и активныя воздѣйствія въ законы
„ ф у н к ц і о н я льныхъ измѣненій“? Напрасно схоластика, — младшая,
школьно обученная, сестра здраваго смысла, - старалась стереоти­
пировать формы мышденія, которыми отъ вѣка пользовалось' человѣчество, пытаясь точно опредѣлить и закрѣпить ихъ на всегда,
Субстанціальяыя формы—иначе говоря наши вторичныя качества—
почти не пережили лѣта отъ Рождества Христова 1600. Всѣ устали
отъ нихъ; Галилей и Декартъ со своей „новой философіей“ нане­
сли имъ вскорѣ послѣ этого послѣдній ударъ.
Но, въ свою очередь, если новые виды научныхъ »вещей“ —
міръ атомовъ и эѳира—по существу болѣе „истинны“, то почему
они вызвали такую ожесточенную критику со стороны представи­
телей точной науки? Изслѣдователи, занимающееся философіеі
естествознанія, въ одинъ голосъ утверждаютъ, что не слѣдуетъ
117

принимать эти новыя сущности и ихъ характеристики—какъ бы
точно ихъ ни опредѣлили—за дѣйствительныя въ буквальномъ
смыслѣ слова. Дѣло обстоять такъ, какъ если бы онѣ существо­
вали. Въ действительности же онѣ, подобно логариѳмамъ или
координатамъ, представляютъ собой искусственныя сокращенія,
извѣстные удобные пріемы разбираться въ потокѣ опыта. Съ ихъ
помощью мы превосходно умѣемъ производить выкладки; онѣнамъ
отлично елужатъ, но мы не должны позволять себѣ быть
одураченными ими.
Сравнивая эти три типа мышленія съ цѣлью найти, какой изъ
нихъ наиболѣе истинный, мы не въ состояніи придти ни къ какому
принудительному, обязательному заключенію. Въ пользу истин­
ности одного говорить его естественность, въ пользу истинности
другого—даваемая имъ экономія мышленія, за третій—его практи­
ческая плодотворность, — а въ результатѣ мы запутываемся и не
знаемъ, на чемъ остановиться. Для одной сферы жизни лучше здра­
вый смыслъ, для другой—точная наука, для третьей — философекій критицизмъ; но одинъ только Богъ знаетъ, какой изъ этихъ
типовъ мышленія исшиннѣе въ абсолютномъ смыслѣ слова. Какъ
разъ въ настоящее время (если я только правильно разбираюсь
въ вопросѣ) передъ нами совершается въ философіи естествознанія,—какъ она разрабатывается Махомъ, Оствальдомъ, Дюгемомъ,—
любопытный поворотъ къ точкѣ зрѣнія здраваго смысла на при­
роду. Согласно этимъ мыслителямъ, ни одна гипотеза не истиннѣе
другой въ томъ смыслѣ, что она представляетъ собой болѣе точ­
ную копію дѣйствительности. Онѣ представляютъ собой только раз­
личные способы описанія вещей и должны быть сравниваемы между
собой лить съ точки зрѣнія ихъ пользы. Въ буквальномъ смыслѣ
истинна только одна реальность; а единственная извѣстная намъ
реальность—утверждаютъ эти философы — это чувственная реаль­
ность, потокъ нашихъ ощущеній и чувствъ въ ихъ непрерывной
смѣнѣ. Ко всѣмъ этимъ ощущеніямъ, какъ они намъ представляляются (движеніе, теплота, магнитное притяженіе, свѣтъ, и т. д.),
можно, согласно Оствальду, если ихъ измѣрить извѣстнымъ обра­
зомъ, примѣнить общее названіе „энергіи“. Произведя эти измѣренія, мы оказываемся въ состояніи описать происходящіа съ ними
116

нревращевія съ помощью формулъ, несравненныхъ по cdn воейостотѣ и практической плодотворности. Эти формулы представляютъ
собой верхъ экономіи мышления.
Никто не сможетъ отказать въ дани удивленія „энергетической“
философіи. Но не смотря на всѣ ея аргументы, большинство физиковъ и химиковъ все еще держится за сверхчувственяыя сущности—
атомы и колебанія. Энергетическая философія, можетъ быть, слиш­
комъ экономична, чтобы быть пригодной для всего и всегда. Въ
концѣ концовъ основной чертой дѣйствительности является, можетъ
быть, не экономія, а мотовство.
Я вдался здѣсь въ разсмотрѣніе очень трудныхъ проблемъ,
которыя врядъ ли пригодны для популярныхъ лекцій и въ которыхъ
я не могу признать за собой большой компетентности. Но тѣмъ
лучше для моего заключительного вывода, который гласить:
Все наше понятіе объ истинѣ (которая естественно и инстинк­
тивно представляется намъ, какъ простое удвоеніе мышленіемъ уже
готовой и данной реальности) оказывается довольно труднымъ и
неяснымъ. Различные типы мышлѳнія заявляюсь притязанія на
обладаніе истиной, но у насъ нѣтъ никакого простого критерія,
съ помощью котораго мы могли бы сдѣлать между ними выборъ.
Здравый смыслъ, естествознаніе, какъ оно понимается широкими
кругами ученыхъ (атомистическая философія), ультра-критическое
естествознаніе (энергетика) и критическая (идеалистическая) фило­
софия—всѣ они недостаточны каждая въ какомъ-нибудь отношеніи
и оставляютъ нѣкоторую неудовлетворенность. Столкновеніе этихъ
столь различныхъ системъ заставляетъ насъ, очевидно, пересмотрѣть весь вопросъ объ истинѣ, такъ какъ теперь мы не имѣемъ
никакого опредѣленнаго представленія о томъ, чтб обозначаешь
собственно это слово. Этой задачей я займусь въ слѣдующей лещіи,
а теперь я позволю себѣ прибавить еще нѣсколько словъ.
Я желалъ бы, чтобъ изъ сегодняшней лекдіи вы запомнили
только два пункта. Первый касается здраваго смысла. Мы нашли,
что у насъ есть основанія усомниться въ немъ, есть основанія
предположить, что его категоріи—не смотря на ихъ почтенность,
не смотря на ихъ всеобщую примѣнимость и на то, что онѣ ле­
жать въ самой основѣ языка—представляютъ собой, можетъ быть,
11 9

въ концѣ концовъ, рядъ необычайно удачныхъ гипотезъ, открытыхъ или найдеиныхъ исторически отдѣльными лицами, но посте­
пенно распространившихся и вошедшихъ во всеобщее употребленіе.
Съ помощью этихъ категорій наши предки съ незапамятныхъ временъ сумѣли объединить и упорядочить разрозненную массу своихъ
непосредственныхъ переживаній и пришли въ такое удовлетвори­
тельное для обычныхъ практическихъ дѣлей состояніе равновѣсія
съ окружающимъ міромъ, что оно навѣрное длилось бы вѣчно,
если бы оно не было нарушено запросами такихъ необычайно
энергичвыхъ въ интеллектуальномъ отношеніи личностей, какъ
Демокритъ, Архимедъ, Галилей, Беркли, и другіе геніальные
мыслители, которыхъ воспламенилъ примѣръ этихъ людей. Запом­
ните, прошу васъ, это наше сомнѣніе и предположеніе насчетъ
здраваго смысла.
Второй пунктъ заключается въ слѣдующемъ. Мы видѣли, что
существуешь нѣсколько различныхъ типовъ мышленія, каждый изъ
которыхъ превосходно годится для извѣстныхъ цѣлей; но всѣ они
находятся между собой въ столкновеніи и ни одинъ изъ нихъ не
способенъ обосновать своихъ притязанійна абсолютную истинность.
Не должна ли наличность этихъ различныхъ типовъ мышленія го­
ворить въ пользу прагматической точки зрѣнія, что всѣнашитеоріи
инструментальны, что всѣ онѣ умственые способы щиспособленія къ дѣйствительности, а не какія-то откровенія или логическія
рѣшенія нѣкоторой божественной міровой загадки? Во второй лекціи
я изложилъ эту точку зрѣнія настолько ясно, насколько я только
могъ. Наблюдаемая теперь тревога въ области философской сиекуляціи, цѣнность каждаго типа мышленія для опредѣленныіъ цѣлей и неспособность каждаго изъ нихъ окончательно устранить
своихъ соперниковъ — все это, несомнѣнно, наводитъ на мысль о
прагматической точкѣ зрѣнія. Въ ближайшей лекціи я надѣюсь
вполнѣ убѣдить васъ въ ея правотѣ. Въ концѣ концовъ развѣ не
можетъ оказаться, что въ истинѣ есть какая-то двойственность
(ambiguity in truth)?

120

6-я Л Е К Ц І Я ,

ПРАГМАТИЗМЪ И ЕГО КОНЦЕПЦІЯ ИСТИНЫ.
О Клэркѣ Максуэллѣ разсказываютъ, что, когда онъ былъ ребенкомъ, онъ неотступно приставалъ съ разспросами на счетъ объясненія различныхъ явленій. Если кто нибудь пытался отдѣлаться
отъ него ничего незначущими фразами, онъ нетерпѣливо прерывалъ его, говоря: „Да; но я желаю узнать, какъ дѣло происход итъ
въ точности» (the particular go of it).—Касайся его вопросъ
проблемы истины, только прагматистъ могъ бы разсказать ему,
какъ дѣло происходить въ точности. Я думаю, что современные
прагматисты—въ частности Шиллеръ и Дьюи—дали единственное
удовлетворительное объясненіе этого вопроса. Проблема эта очень
щекотлива и сложна; она имѣетъ многочисленныя развѣтвленія и
пускаетъ тончайшіе корни въ самыхъ различныхъ направленіяхъ,
такъ что о ней трудно говорить тѣмъ общимъ и схематическимъ
образомъ, какой полагается для популярной лекціи. Но на Дьюи •
Шиллеровскую* теорію истины было произведено такое жестокое
нападеніе со стороны раціоналистовъ, ее такъ грубо извратили, что
я непремѣнно долженъ дать здѣсь ясное и простое изложеніе ея.
Я вполнѣ убѣжденъ, что прагматическая точка зрѣнія на истину
нройдетъ всѣ полагающіеся для всякой теоріи иставіпіе, такъ ска­
зать, классическими этапы развитія. На первыхъ порахъ, какъ
вы знаете, новая теорія провозглашается нелѣпой. Затѣмъ ее при­
нимают^ но говорятъ, что она не представляетъ собой ничего осо­
бенная и ясна, какъ Божій день. Наконецъ она признается на­
столько важной, что ея бывшіе противники начинаюсь утверждать,
будто они сами открыли ее. Наше ученіе объ истинѣ находится
121

въ настоящее время еще въ первомъ періодѣ, хотя мѣстами уже
замѣчаются признаки второго. Желаніе мое—чтобъ эта лекція соцѣйствовала переходу прагматической теоріи во вторую стадію раз­
в и т въ глазахъ многихъ изъ васъ.
Истина, какъ вамъ сообщить любой словарь, это особое свой­
ство нѣкоторыхъ нашихъ представленій. Она обозначаешь ихъ
„соотвѣтствіе“ съ „действительностью“, подобно тому, какъ лож­
ность обозначаетъ ихъ яесоотвѣтствіе съ ней. Прагматисты и ин­
теллектуалисты одинаково прияимаютъ это опредѣленіе, какъ нѣчто
само собою разумѣющееся. Разногласіе между ними начинается
нишь тогда, когда подымается вопросъ, чтб собственно означаютъ
въ точности слова „соотвѣтствіе" и „дѣйствительность“,—если подъ
цѣйствительностыо понимаютъ то, чему должны соотвѣтствовать
наши представленія.
Отвѣчая на этотъ вопросъ, прагматисты не останавливаются
передъ довольно утомительнымъ анализомъ, между тѣмъ какъ ин­
теллектуалисты не особенно много задумываются надъ нимъ. Со­
гласно ходячему взгляду, истинное представление должно воспроиз­
водить, копировать соотвѣтствующую ему дѣйствительность. Подобно
цругимъ ходячимъ взглядамъ, и этотъ опирается на аналогію, взя­
тую изъ повседневнаго опыта. Наши истинныя представленія о
чувственныхъ вещахъ, дѣйствительно, воспроизводясь ихъ. Закройте
глаза и постарайтесь представить себѣ часы, чтб на стѣнѣ, и вы
□юлучите истинное изображеніе или копію ихъ циферблата. Но
ваше представленіе о механизмѣ часовъ (если вы только не часовыхъ дѣлъ мастеръ) ужъ гораздо менѣе похоже на копію, однако
оно годится, ибо оно не противорѣчитъ дѣйствительности. Если бы
цаже это представленіе до того обѣднѣло содержаніемъ, что отъ
него осталось бы лишь слово „часовой механизмъ“, то это слово
все еще продолжало бы служить вамъ вѣрную службу. Но когда
мы говоримъ о „времяизмѣряющей функціи часовъ“, объ „элас­
тичности“ ихъ пружины, то ужъ трудно указать въ точности то,
что копируюсь эти понятія.
Вы видите, что здѣсь передъ нами открывается проблема. Что
собственно означаетъ соотвѣтствіе съ предметомъ, когда наши
представленія не въ состоянии точно копировать этотъ предметъ?
122

Нѣкоторыѳ идеалисты утверждаюсь, что наши представленія истинны
тогда, когда они таковы, какими Богъ желаетъ видѣть наши мысли
объ этомъ предметѣ. Другіе послѣдовательно проводятъ точку зрѣ*
нія копіи и утверждаюсь, будто наши идеи постольку истинны,
по скольку онѣ являются копіями вѣчныхъ мыслей Абсолютнаго.
Эти воззрѣнія, какъ вы видите, требуюсь для себя прагмати­
ческая анализа. Основная предпосылка интеллектуалистовъ за­
ключается въ томъ, что истина представляетъ собой по существу
пассивное (inert), статическое отношение. Разъ мы получили свое
истинное представленіе о чемъ-нибудь, то дѣло тѣмъ самимъ по­
кончено. Мы обладаемъ; мы знаемъ; мы исполнили свое умствен­
ное назначеніе, Мы умственно тамъ, гдѣ должны быть; мы подчи­
нились своему категорическому императиву, мы достигли вершины
своего логическаго назначенія, за которой ничего больше не мо­
жетъ слѣдовать. Въ теоретико-познавательномъ отношеніи мы на­
ходимся въ состояніи устойчивая равновѣсія.
Прагматизмъ, наоборотъ, задаетъ свой обычный вопросъ. „До­
пустима, говорить онъ, „что какая-нибудь идея или какое-ни­
будь убѣжденіе истинны; какую конкретную разницу внесетъ этогь
моментъ истинности въ нашу дѣйствительную жизнь? Какъ осуще­
ствится въ жизни истина? Какіе опыты будусъ протекать иначе,
отлично отъ того, какъ бы они происходили, если бы разбираемое
убѣжденіе было ложнымъ? Какова, говоря короче, наличная стои­
мость истины, выраженная въ терминахъ опыта?“
Какъ только прагматизмъ задаетъ этотъ вопросъ, онъ уже замѣчаетъ и отвѣтъ: Истинныя идеи— это тѣ, которыя мы можемъ усвоить себѣ, подтвердить, шдкргьпить и провѣрить.
Лооісныя же идеи это ті5, съ которыми мы не можемъ этого
продѣлать. Въ этомъ и заключается практическое различіе между
истинными и ложными представленіями. Въ этомъ, значить, и сосостоитъ смыслъ истины, ибо это и есть все то, за что мы признаемъ истину.
Таковъ тотъ тезисъ, который я намѣреваюсь защищать. Петина
какой-нибудь идеи—это не какое-то неизмѣяное, неподвижное свой­
ство, заключающееся въ ней. Истина случается, происходить съ
идеей (Truth happens to an idea). Идея становится истинной,

123

дѣлавтся благодаря событіямъ истинно! Ея истинность—это на
самомъ дѣлѣ событіе, лзроцессъ, и именно процессъ ея самопровѣренія, ея провѣрки (veri—fication)!). Ея цѣнность и значеніе
это процессъ ея подтвержденія (Its validity is the process of
its validation).
H'o что собственно понимаемъ мы прагматически подъ словами
„провѣрка“ и „подтвержденіе“? Они опять таки означаютъ нѣкоторыя практическія слѣдствія провѣренноЁ и подтвержденной идеи.
Трудно найти выраженіе, которое бы лучше характеризировало эти
слѣдствія, чѣмъ обычная формула о соотвѣтствіи—ибо мы какъ
разъ и имѣемъ въ виду эти слѣдствія, когда говоримъ, что наши
идеи „соотвѣтствуютъ“ дѣйствительности. Они ведутъ насъ именно
черезъ поступки и разныя, вызываемый ими, идеи въ другія
части опыта, съ которыми, какъ мы. это все время чувствуемъ (по­
добныя чувства заложены въ насъ), наши первоначаіьныя идеи
находятся въ соотвѣтствіи. Эти связи и переходы представляются
намъ прогрессивными, гармоничными, удовлетворительными. Подъ
провѣркой какой-нибудь идеи мы и понимаемъ этотъ процессъ
пріятнаго вожденія (this function of agreeable leading). Подоб­
ное объясненіе кажется довольно туманнымъ и ничего не дающимъ.
Но оно ведетъ къ результатамъ, изложеніе которыхъ займетъ
остальную часть моей лекціи.
Позвольте мнѣ прежде всего обратить ваше вниманіе на тотъ
фактъ, что обладаніе истинными идеями обозначаетъ всегда
также обладаніе драгоцѣннѣйшими орудіями дѣйствія. Наша обя­
занность добиваться истины отнюдь не есть какая-то взявшаяся
неизвѣстно откуда заповѣдь или наложенный на себя нашимъ
умомъ зарокъ,—наоборотъ, въ основѣ ея лежатъ весьма серьезные
практическиемотивы.
~ Всякому извѣстно, что для человѣка очень важно имѣть истицныя представленія о дѣйствительныхъ фактахъ. Мы живемъ въ
мірѣ реальностей, которыя могутъ быть какъ безконечно полезны,
*) Слова „провѣрять“, „провѣрка*—verify, verification—состоять по
англійски изъ двухъ корней и означаютъ по буквальному смыслу ихъ,
„дѣла/гь истиннымъ“, „дѣланіе истиннымъ“.- На этотъ моментъ дѣланія,
активности и напираетъ въ оригиналѣ Джемсъ.
Примѣчаніе переводчика.
124

такъ и бесконечно вредны. Идеи, открывающія намъ, чего можно
ожидать отъ этихъ реальностей, разсматриваются на этой первой
ступени провѣрки, какъ истинныя идеи, и достиженіе подобныхъ
идей—это одна изъ первыхъ человѣческихъ обязанностей. Обладаніе истиной не есть здѣсь нѣкотсрая самоцѣль; оно лишь предва­
рительное средство для удовлетвореяія другяхъ жизненныхъ потреб­
ностей. Если, заблудившись въ лѣсу и умирая отъ голода, я встрѣчаю нѣчто, напоминающее евоимъ видомъ тропинку, то очень важно,
чтобъ я представилъ себѣ жилище въ концѣ ея, ибо, если я такъ
сдѣлаю и пойду по тропинкѣ, то я [спасусь. Истинная мысль здѣсь
полезна, ибо полезенъ объектъ ея—домъ въ кондѣ дорожки. Та­
кимъ образомъ практическая цѣнность истинных! идей вначалѣ
проистекаетъ отъ практической цѣнности для насъ ихъ объектовъ.
Дѣло въ томъ, что эти объекты бываютъ не всегда важны. Въ
другой разъ этотъ домъ можетъ не представлять никакой пользы
для меня. Въ этомъ случаѣ мое представленіе о немъ—хотя оно и
доступно провѣркѣ—будетъ практически безразличнымъ, и было бы
лучше, чтобъ оно осталось за порогомъ сознанія. Но такъ какъ
любой объектъ можетъ въ извѣстный моментъ лріобрѣсти на время
значеніе. то ясно, какъ выгодно имѣть запасъ экстраординарныхъ
истинъ (extra truths), т. е. идей, способныхъ оказаться истин­
ными лишь при возможныхъ стеченіяхъ обстоятельства Мы накопляемъ эти экстраординарные истины въ своей памяти, а излишкомъ ихъ наполняемъ свои справочники. Когда подобная истина
становится при извѣстныхъ обстоятельствахъ нужной, ее добы­
ваюсь изъ запасныхъ магазиновъ и пускаютъ въ употребленіе, и
наша вѣра въ нее становится активной. Мы можемъ тогда сказать
о ней, или что „она полезна, ибо она истинва“, или что „она
истинна, ибо она полезна“. Обѣ эти фразы имѣютъ одно и то же
значеніе, именно, что передъ нами идея, которая можетъ быть
осуществлена и провѣрена. „Истинной“ называютъ идею, начи­
нающую свой процессъ провѣрки, „полезной“— совершившую свое
назначеніе въ опытѣ. Истинныя представленія никогда не были
бы выдѣлены, какъ таковыя, никогда не получили бы родового
имени—и особенно имени, говорящаго о цѣнности—если бы они
съ самаго начала не были такимъ образомъ полезны.
125

'

J
{

Эти элементарный соображенія служатъ для прагматизма руко­
водящей нитью при установленіи его общаго понятія объ истинѣ.
По существу своему истина тѣсно связана съ тѣмъ путемъ, по
которому мы переходимъ отъ одной части нашего опыта къ другимъ частямъ его, и именно къ такимъ частямъ, къ которымъ
выгодно переходить. На первыхъ порахъ, въ стадіи здраваго
смысла, истина какого-нибудь состоянія сознанія означаетъ именно,
этотъ процессъ выгоднаго воэюденія (a leading that is worth
while). Когда какой-нибудь элементъ опыта—какого бы рода онъ
ни былъ—внушаетъ намъ истинную мысль, то это означаетъ лишь,
что мы позже или раньше сумѣемъ съ помощью этой мысли войти
въ конкретную обстановку опыта и завязать съ ней выгодныя
связи. Это довольно туманная характеристика, но я попрошу] васъ
запомнить ее, ибо она имѣетъ существенное значеніе.
Нашъ опытъ пронизанъ во всѣхъ направленіяхъ постоянствами.
Одна часть его можетъ предупреждать насъ на счетъ другой части
можетъ „имѣть въвиду“, „указывать“ на этотъ болѣе далекій пред,
мегь. Появленіе этого предмета представляетъ провѣрку этого „указанія“. Петина въ этихъ случаяхъ означаетъ лишь возможную
провѣрку и, очевидно, несовмѣстима съ капризами съ нашей сто­
роны. Горе тому, кто въ своихъ воззрѣніяхъ не считается сътѣмъ
порядкомъ, которому слѣдуютъ реальности въ его опытѣ. Они его
или никуда не приведутъ или же побудятъ заключить ложныя связи.
Подъ „реальностями“ или „предметами“ мы понимаемъ здѣсь
или данныя намъ чувственно вещи здраваго смысла или же такія
отношенія, какъ даты, мѣста нахожденія, разстоянія, роды, дея­
тельности. Слѣдуя за нашимъ умственнымъ образомъ дома по
дорожкѣ, мы и въ действительности приходимъ къ дому: такимъ
образомъ здѣсь сдѣлана полная провѣрка нашего умственнаго
образа. Подобные вполнѣ и просто провѣренные процессы вожде•
нія представляютъ собой, павѣрное, оригиналы и прототипы
процесса истины. Опытъ раскрываетъ передъ нами и другія формы
процесса истины, но всѣ онѣ могутъ быть разематриваемы, какъ
задержанныя, потенцированныя или подставленныя одна вмѣсто
другой первичныя провѣрки.
Возьмите, напримѣръ, вотъ тотъ предметъ на стѣнѣ. И вы и я
126

принимаемъ его за „часы“, хотя никто изъ насъ не видѣлъ скрытаго механизма, дѣлающаго его именно часами. Мы считаемъ это
наше понятіе истиннымъ, не пытаясь провѣрить его. Если истины
представляютъ собой по существу процессы проверки, то не
должны ли мы назвать подобный непровѣренныя истины неудавшимися, незрѣлыми? Конечно нѣтъ, такъ какъ онѣ составляют!
подавляющее большинство тѣхъ истинъ, которыми мы живемъ. Мы
принимаемъ не только прямыя, но и косвенныя провѣрки. Тамъ,
гдѣ вся совокупность обстоятельствъ даетъ намъ достаточную
гарантію, мы обходимся безъ того, чтобъ увидѣть все собствен­
ными глазами. Подобно тому, какъ мы допускаемъ, что Японія
существуетъ, даже и не бывши никогда въ ней, потому что
полезно (it works) такъ думать, потому что все, чтб мы знаемъ,
согласно съ этимъ убѣжденіемъ и ничто ему не противорѣчитъ,—
такъ мы и допускаемъ, что эта вещь есть часы. Мы пользуемся
ею, какъ часами, и регулируемъ по ней продолжительность лекціи.
Провѣрка нашего убѣжденія обозначаешь здѣсь то, что оно не
ведетъ ни къ какому противорѣчію, ни къ какому заблужденію.
Доступность провѣркѣ колесъ, груза, маятника, вполнѣ замѣняетъ
провѣрку ихъ. На одинъ законченный процессъ истины мы имѣемъ
въ своей жизни милліонъ другихъ, у которыхъ моментъ провѣрки
находится въ зачаточномъ положеніи. Они указываюсь намъ направленіе прямой провѣрки; они ведутъ насъ въ окрестность (sur­
roundings) того предмета, который они имѣютъ въ виду. И если
все тогда идетъ гладко, мы настолько убѣждаемся въ возможности
провѣрки, что опускаемъ ее. И обыкновенно ходъ событій оправдываетъ нашу доверчивость.
Действительно, истина въ значительнейшей своей части по­
коится на кредитной системѣ. Наши мысли и убѣжденія „имѣютъ
силу“, пока никто не противорѣчитъ имъ, подобно тому, какъ
имѣютъ силу (курсъ) банковые билеты, пока никто не отказываетъ въ пріемѣ ихъ. Но всѣ наши мненія имеютъ где-то за
собой прямыя непосредственный провѣрки, безъ которыхъ всѳ
зданіе истинъ грозить рухнуть, подобно финансовому дредпріятію,
не имѣющему подъ собой основы въ виде наличнаго капитала.
Вы принимаете отъ меня провѣрку какой-нибудь вещи, я пр.ини127

маю вашу о какой-нибудь другой. Мы торгуемъ другъ съ другомъ
своими истинами. Но вся эта надстройка покоится на фундаментЬ
изъ провѣренныхъ кѣмъ-нибудь конкретно убѣжденій.
Другое важное соображеніе,—помимо экономіи во времени,—въ
силу котораго мы отказываемся обыкновенно въ жизни отъ
полной провѣрки своихъ мнѣній—это то обстоятельство, что всѣ
вещи существуютъ не въ видѣ единичныхъ экземпляровъ, а груп­
пами, родами. Разъ на всегда было найдено, что напгь міръ обла­
даешь этимъ свойствомъ. Поэтому, если мы когда-нибудь сдѣлали
провѣрку нашихъ представленій объ одномъ экземплярѣ’ какогонибудь рода, мы считаемъ себя въ правѣ примѣнять ихъ безъ
дальнѣйшей провѣрки и къ другимъ экземплярами Умъ, который
обыкновенно различаешь находящійся передъ нимъ родъ вещи и
поступаетъ немедленно, не задумываясь надъ провѣркой, согласно
закону рода, въ девяносто девяти случаяхъ изъ ста окажется
„истиннымъ“ умомъ. Это видно изъ того, что его образъ дѣйствія
оказывается пригоднымъ во всѣхъ обстоятедьствахъ и нигдѣ не
наталкивается н^ сопротивленіе.
Такимъ образомъ косвенные и ли лишь потенціальные про­
цессы провѣркгь могутъ быть столь оюе истинными, сколько и
полные процессы провѣрки. Они также намъ служатъ (work),
какъ и истинные процессы, даютъ намъ тѣ же выгоды и требуюсь
нашего признанія на тѣхъ же основаніяхъ. Говоря все это, мы
пмѣемъ пока въ виду лишь область фактовъ.
Но факты представляютъ собой не весь нашъ торговый капи­
тала. Отношенія между чисто умственными понятіями обра­
зуюсь другую сферу, въ которой можно говорить объ истинныхъ
и ложныхъ убѣжденіяхъ, и здѣсь убѣжденія носятъ абсолютный,
безусловный характеръ. Когда они истинны, они носятъ названіе
дрфиницій или принциповъ. Что 1 и 1 составляюсь 2, что 2 и .1
составляюсь 3, и т. д., что бѣлое меньше отличается отъ сѣраго,
чѣмъ отъ чернаго, что съ наступленіемъ причины начинается и
дѣйствіе—все это или принципы или опредѣленія. Эти утвержденія
прямѣнимы ко всевозможнымъ „единицамъ“, „бѣлымъ“, „сѣрымъ“,
„причинамъ“. Предметы вдѣсь--умственные предметы. Отношенія
ихъ ясны съ перваго же взгляда, и поэтому нѣтъ необходимости
128

ші бъ какой чувственной провѣркѣ. Кромѣ того о нихъ можно
сказать, что истинное одинъ разъ истинно и всегда. Истина здѣсь
носить „вѣчный“ характеръ. Если только мы встрѣтимъ гдѣ-нибудь
конкретную вещь, представляющую собой „единицу“, или „бѣлое“, или „сѣрое“, или „дѣйствіе“, то наши принципы примѣнимы къ ней на вѣки вѣчные. Это просто случай распознанія
рода и дальнѣйшаго затѣмъ примѣненія закона рода къ отдѣльному предмету. Вы увѣрены, что придете къ истинѣ, если только
правильно распознаете родъ, ибо ваши умственныя отношенія
примѣнимы ко всѣмъ безъ исключенія экземплярамъ этого рода.
Если же тѣмъ не менѣе вы въ какомъ-нибудь ковкретномъ случаѣ
не сумѣете притти къ истинѣ, вы скажете, что плохо классифици­
ровали данные вамъ предметы.
Въ сферѣ этихъ умственныхъ отношеній функція истины опять
таки та же функція вожденія. Мы связываемъ одно абстрактное понятіе съ другимъ, получая подъ конецъ грандіозныя системы логическихъ и математическихъ истинъ, соотвѣтственно которымъ клас­
сифицируются факты чувств еннаго опыта, такъ что наши вѣчныя
истины оказываются примѣнимыми и къ міру дѣйствительности.
Это сочетаніе теоріи и фактовъ безмѣрно плодотворно. Е сли мы
правильно 'классифицировали свои объекты, то все, чтб мы гово­
римъ въ этомъ случаѣ о нихъ, уже вѣрно помимо какой бы то ни
было провѣрки. Изъ глубинъ нашего мышленія поднимается гото­
вая идеальная форма, пригодная для всѣхъ сортовъ вещей. Мы
такъ же ідало можемъ не считаться съ этими абстрактными
отношеніями, какъ можемъ игнорировать факты нашего чувственнаго опыта. Они насъ связываютъ, принуждаюсь; мы
вынуждены быть относительно нихъ послѣдовательными, нравятся
л г намъ результаты или нѣтъ. Правила сложенія примѣнимы
такъ же точно къ нашимъ долгамъ, какъ и къ нашимъ доходамъ.
Сотый десятичный знакъ для к (отношенія окружности къ ея
діаметру) предопредѣленъ идеальнымъ образомъ, хотя бы никто
его и не вычислилъ. Если намъ нуженъ будетъ этотъ знакъ для
какой нибудь реальной окружности, онъ намъ нуженъ будетъ въ
точномъ видѣ, вычисленный по обыкновеннымъ правиламъ, ибо

129

онъ относится къ тому роду истинъ, который и дается этими пра­
вилами вычисленія.
Нангь умъ такимъ образомъ стиснутъ между гранями, которые
ему иолагаютъ явленія чувственнаго міра, съ одной стороны, и
умственныя, идеальныя отношенія—съ другой. Наши идеи должны
согласоваться—подъ угрозой постоянныхъ заблужденій и непослѣдовательности—съ действительностью, будетъ ли эта действитель­
ность конкретной иди абстрактной, будетъ ли она состоять изъ
фактовъ или изъ принциповъ.
Противъ всего этого интеллектуалисты ничего не могутъ возразить..
Они развѣ скажутъ, что мы лишь задѣли поверхность проблемы.
Итакъ, подъ реальностями мы понимаемъ, съ одной стороны,
конкретные факты, а съ другой абстрактныя вещи и отношенія
между ними, познаваемый интуитивнымъ путемъ. Въ третьихъ,
сюда же относится вся совокупность находящихся уже въ нашемъ
обладаніи истинъ, такъ какъ новыя идеи должны считаться также
и съ ними. Что же обозначаешь—пользуясь опять таки ходячимъ
терминомъ— „соотвѣтствіе“ съ подобной троякой реальностью?
Здѣсь то и начинаютъ расходиться дороги интеллектуализма и
прагматизма. Первоначально, разумѣется, „соотвѣтствовать“ озна­
чаетъ то же самое, что „копировать“, но мы видѣли, что простое
слово „часы“ способно замѣнять умственный образъ часоваго ме­
ханизма и что относительно иныхъ реальностей наши идеи могутъ
быть лишь символами ихъ, а не копіями. „Прошедшее“, „могу­
щество“, „спонтанейность“—въ состояніи ли нашъ духъ копировать
подобныя реальности?
„Соотвѣтствовать“ действительности въ широчайшѳмъ смыслѣ
слова можетъ означать лишь то, что мы движемся (ведомы—
guided) или прямо къ ней и ли въ ея окрестность, и ли э/се
что мы приведены въ такое активное (working) соприкосновенів
съ ней, что въ состоянии воздействовать на нее или на нѣчтог
связанное съ ней, лучше, чѣмъ если не было бы этого соотвѣтствгя. Лучше или въ теоретическомъ или въ практическомъ отношеніи! И часто „соотвѣтствіе“ означаетъ лишь тотъ отрицательный
фактъ, что отъ этой реальности не исходить ничего противорѣча130

ідаго, ничего заграждающаго пути, по которому ведутъ насъ куда>
ттибудь наши идеи. Копированіе действительности—это одинъ изъ
ззажнѣйшихъ видовъ соотвѣтствія съ ней, но онъ далеко несущественнѣйшій.
Существенъ
процессъ движенія. Всякая
идея,
помогающая
намъ оперировать, теоретически или
практически, съ извѣстной реальностью или съ тѣмъ, чтб къ пей
относится, идея, не вводящая насъ при нашемъ движенія впередъ въ
заблужденія, но фактически содѣйствующая намъ въ приспособлена
нашей жизни ко всей обстановкѣ действительности—подобная идея
въ достаточной мѣрѣ соотвѣтствуетъ действительности. Ее можно
разсматривать, какъ истинную по отношенію къ этой действи­
тельности.
.Поэтому названія столь же „истинны“ пли „ложны“, какъ л
ясно определенные умственные образы. Они приводятъ въ двиясеніе
аналогичные процессы провѣрки и приводятъ къ виолнѣ эквивалентнымъ практическимъ результатами
Все человѣческое мышленіе становится дискурсивнымъ. Мы
обмѣниваемся мыслями, мы въ процессѣ соціальнаго общенія беремъ у другихъ и даемъ имъ, въ свою очередь, проверки. Благо­
даря этому, всѣ истины облекаются въ словесную оболочку, нако­
пляются и становятся пригодными для воякаго человека. Поэтому
мы должны не только мыслить, но и говорить последовательно:
какъ въ рѣчи, такъ и въ мышденіи, мы онерируемъ съ родовыми
пондтіями. Пазванія, конечно, произвольны, но разъ они устано­
влены извѣстнымъ образомъ, то его и слѣдуетъ держаться. Мы не
имѣемъ теперь права называть Авеля Каиномъ или Каина Авелемъ.
Если же мы это сдѣлаемъ, то мы отрываемся отъ всей книги Бытія
и отъ всѣхъ тѣхъ словъ и дѣлъ, которыя были связаны съ ней
вплоть до настоящаго времени. Мы отрываемся отъ всѣхъ истинъ,
которыя могутъ содержаться во всей этой системѣ словъ и дѣлъ.
Подавляющее большинство нашихъ истинныхъ понятій не допускаетъ прямой наглядной провѣрки. Таковы факты прошлаго, какъ
напримѣръ исторія съ Каиномъ и Авелемъ. Подняться вверхъ па
рѣкѣ времени можно лишь на словахъ, прошлое можно провѣрип
лишь косвенно, по тѣмъ послѣдствіямъ и продолженіямъ его, ко­
торыя мы наблюдаемъ въ настоящее время. Но если наши пред-

131

ставленія о прошломъ соотвѣтствуютъ этимъ словамъ и послѣдствіямъ, мы можемъ считать ихъ истинными. Жа сколько истинно
то, что существовало само прошедшее, настолько истинно и то, что
существовалъ Юлій Дезарь, что существовали допотопныя чудо­
вища, каждыя въ свое особое время и въ своей особенной обстановкѣі А то, что само прошедшее существовало, это доказывается'
его связью со всѣми фактами настоящаго. Насколько истинно то/'
что существуетъ настоящее, настолько истинно и то, что суще- ‘
ствовало прошедшее.
Соотвѣтствіе такимъ образомъ сводится къ вопросу о движеніи
(вожденіи—leading), о движеніи полезномъ, такъ какъ, благодаря:
ему, мы попадаемъ въ такія области, гдѣ находятся важныя для
насъ вещи. Истинныя идеи ведутъ насъ не только къ полезнымъ-.
чувственнымъ вещамъ, но и къ полезнымъ системамъ словъ и по*.
нятій. Онѣ ведутъ насъ къ послѣдовательности, къ устойчивости,.
къ легкости въ общественныхъ сношеніяхъ. Онѣ ведутъ насъ прочь
отъ одиночества и эксцентричности, .отъ безплоднаго и безполез- '
наго мыпгленія.. Если этотъ процессъ вожденія протекаетъ безъ
преградъ, если онъ свободенъ отъ противорѣчій и конфликтовъ, то
это признается нами за косвенную провѣрку. Но всѣ дороги ведутъ
въ Еймъ, и въ концѣ концовъ всѣ истинные процессы должны при­
водить гдѣ- нибудь къ нѣкоторымъ непосредственнымъ провѣркамъ
путемъ чувственнаго опыта, воспроизведеннаго (копированная}
кѣмъ-нибудь въ его представленіяхъ.
Таково то широкое и свободное толкованіе слова „соотвѣтствіе^
которое даютъ прагматисты. Они разсматриваютъ его вполнѣ прак­
тически. Для нихъ оно обозначаетъ любой процессъ, ведущій отъ
данной идеи къ нѣкоторому событію въ будущемъ, если только
стотъ процессъ протекаешь удачно. Лишь въ этомъ смыслѣ мы и
можемъ говорить, что „научныя“ идеи, выходящія за предѣліі
здраваго смысла, соотвѣтствуютъ своимъ реальностями Дѣло об- '
стоить такъ (я уже выше сказалъ это), какъ если бы действитель­
ность состояла изъ эфира, атомовъ или электроновъ. Но мы не дол­
жны понимать этого буквально. Понятіе „энергія“ отнюдь не пре­
тендуешь представлять собой нѣчто „объективное“. Оно только ме132

. тодъ измѣрять явленія съ пхъ поверхностной стороны, такъ чтобъ
объединить одной простой формулой ихъ измѣненія.
Но въ выборѣ этихъ созданныхъ нами (man-made) формулъ
мы такъ же мало можемъ руководиться своими прихотями, какъ
мы это дѣлали въ стадіи практическаго здраваго смысла. Мы дол­
жны найти теорію, которая въ состояніи служить намъ,
а это вещь крайне трудная, ибо наша теорія должна являться посредникомъ между всѣми предыдущими истинами и нѣкоторыми но­
выми опытами. Она должна вносить какъ можно меньше измѣненій въ концепдіи здраваго смысла и въ наши прежнія убѣжденія.
. и въ то же время она должна вести къ нѣкоторымъ фактическимъ
результатами которые можно точно провѣрить. Когда мы говоримъ,
что теорія „служить“, мы имѣемъ въ виду обѣ эти вещи, и это
/ настолько суживаетъ нашъ выборъ, что для любой гипотезы остается
очень мало простору. Но иногда случается такъ, что различные
теоретическія формулы одинаково совмѣстимы со всѣми извѣстными
ітамъ истинами, и тогда мы выбираемъ одну изъ нихъ на основа­
ми чисто субъективныхъ соображений. Мы выбираемъ такого рода
теоріи, къ которымъ мы уже заранѣе имѣемъпредрасположеніе; мы
считаемся здѣсь съ потребностями „изящества“ или „экономіи“4
Клэркъ-Максуэлль говорить гдѣ то, что тотъ, кто изъ двухъ оди­
наково обоснованныхъ теорій выбралъ бы болѣе сложную, обнаружилъ бы „дурной научный вкусъ“,—и вы, конечно, согласитесь
съ нимъ. Истина въ наукѣ это то, чтб даетъ намъ максимальную
сумму удовлетворена (включая сюда и требованія вкуса), но самымъ
важнымъ и повелительнымъ требованіемъ остается всегда вопросъ
о совмѣстимости съ предыдущими истинами и новыми фактами.
Я васъ водилъ до сихъ поръ по песчаной пустынѣ. Но теперь,
если позволено мнѣ будетъ употребить вульгарное выраженіе, мы
добрались до молока въ кокосовомъ орѣхѣ. Здѣсь на насъ обру­
шивается со всей своей тяжелой артиллеріей раціоналистическая
критика; отвѣтъ ей даетъ намъ возможность перейти отъ этой сухой
темы къ разсмотрѣаію очень важной философской дилеммы.
Наша теорія истины — это теорія истинъ во множественномъ
числѣ, т, е. процессовъ вожденія, осуществляющихся на фактахъ и

133

имѣющйхъ между собой общимъ лишь то, что они окупающей,
(they pay). Они окупаются, ведя насъ въ извѣстную часть неко­
торой системы, имѣющей многочисленные пункты соприкосновеаія съ чувственными воспріятіями; мы можемъ мысленно копиро­
вать эти восяріятія, или нѣтъ,—но, во всякомъ случаѣ, мы нахо­
димся съ ними въ сношеніяхъ того рода, которыя называются
аровѣрками. Истина для насъ просто общее имя для процессовъ
провѣрки, подобно тому, какъ здоровье, богатство, тѣлесная сила й
ар.—это имена для другихъ связанныхъ съ жизнью процессовъ,
въ которымъ также стремятся потому, что это стремленіе окупается.
Истина дѣлается, пріобрѣтается въ ходѣ опыта, какъ пріобрѣтаются здоровье, богатство, тѣлесная сила.
Но здѣсь противъ насъ немедленно подымается раціонализмъ.
Я могу представить себѣ, что какой-нибудь раціоналистъ возра­
зить мнѣ слѣдующее:
„Истина не дѣлается“, скажетъ онъ, „она царить абсолютно,
представляя собой нѣкоторое специфическое отношеніе, которое не
іуждается ни въ какихъ процессахъ провѣрки и которое во вся­
кое время, независимо отъ автора, совпадаетъ съ соотвѣтствующей
і,ѣі1ствительностыо. Наше убѣжденіе, что та вещь на стѣнѣ это
іасы, истинно, хотя бы никто въ теченіе всего существованія міра
і не провѣрилъ его. Истинной дѣлаетъ любую мысль лишь тотъ
(тктъ, что она находится въ этомъ трансцендентномъ отношеніи;
наличность же провѣрки или отсутствіе ея не играютъ здѣсь никаîofî роли. Вы, прагматисты, запрягаете телѣгу впереди лошади,
когда утверждаете, что сущность истины [заключается въ процесіахъ провѣрки. Эти послѣдніе только признаки того, что истина
шѣется на лицо, они только несовершенные способы, съ помощью
которыхъ мы post factum убѣждаемся, какія изъ нашихъ идей
уже обладали этимъ удивительнымъ качествомъ. Это качество само
но себѣ внѣвременно, подобно всѣмъ сущностями Оно непосред­
ственно присуще нашимъ мыслямъ, подобно тому, какъ имъ при­
сущи ложность или безразличіе. Съ истиной нельзя покончить,
разложивъ ее путемъ анализа на ея прагматическія слѣдствія". Вся убѣдительность этой раціоналистической тирады зависитъ
)тъ одного факта, на который мы уже не разъ обращали вяиліа134

ше.'Въ нашемъ мірѣ, въ которомъ встрѣчается такое множество
вещей, принадлежащихъ къ сходнымъ родамъ ж связанныхъ между
собой сходнымъ образомъ, одна провѣрка замѣняетъ всѣ другія
изъ ея рода, и огромная выгода отъ знанія вещей заключается не
столько въ томъ, что это знаніе ведетъ насъ къ нимъ, сколько въ
томъ, что оно ведетъ насъ къ связаннымъ съ ними вещамъ, въ
частности къ тому, чтб люди говорятъ о нихъ. Поэтому, когда го­
ворятъ объ истинѣ ante геш (существующей до опыта), то съ
прагматической точки зрѣнія это означаетъ лишь тотъ фактъ, что
въ мірѣ, подобномъ нашему, безчисленное множество идей служатъ
лучше путемъ своей косвенной, потенціальной провѣрки, чѣмъ
путемъ провѣрки прямой и активной. Петина ante rem обозна­
чаешь въ этомъ случаѣ лишь доступность провѣркѣ. Эта теорія
трансцендентной истины представляетъ собой лишній образчикъ
исконной раціоналистической манеры разсматривать назвате извѣстнаго конкретнаго явленія, какъ независимую первоначальную
сущность, находящуюся сзади этого явленія и объясняющую егоМахъ гдѣ то цитируетъ эпиграмму Лессинга:
S a g t H ä n s c h e n S c h la u z u V e t t e r F r itz :
« W ie k o m m t e s , V e t t e r F r itz e n ,
D a s s g r a d ’ d ie K e ic h s t e n in d e r
D a s m e is t e

W e lt

G eld b e s it z e n ?

(Гансъ Хитрецъ спрашиваетъ у кума Фрица: „кумъ Фрицъ,
какъ происходитъ то, что какъ разъ самые богатые на свѣтѣ люди
пмѣютъ больше всего денегъ?“)
• Гансъ Хитрецъ разематриваетъ здѣсь понятіе „богатства“ какъ
нѣчто отличное отъ факта, обозначаемая словами: „быть богатымъ“.
Онъ антедатируетъ это понятіе, помѣщаетъ его хронологически
раньше фактовъ. Эти послѣдніе только случайно совпадаютъ съ
природой богатаго человѣка.
Въ случаѣ съ „богатствомъ“ мы всѣ легко замѣчаемъ ошибку.
Мы знаемъ, что богатство это только названіе для извѣстныхъ конкретныхъ процессовъ, встрѣчающихея въ жизни опредѣленныхъ
лицъ, а не нѣкоторое природное качество, имѣющееся у господь Рокфеллеровъ и Карнеги, но не у прочихъ смертныхъ.
Подобно богатству и здоровье также находится in rebus (въ
135

фактахъ). Это названіе для хорошо протекаюпшхъ процессовъ пищеваренія, кровообращенія, сна и пр. Но въ этомъ случаѣ мы уже болѣе
склонны разсматривать его, какъ нѣкій самостоятельный принципъ,
и говорить, что человѣкъ потому такъ хорошо спить и перевари­
ваешь пищу, что онъ здоровъ.
Когда мы говоримъ о „тѣлесной силѣ“, то раціоналистическая
тенденція сказывается еще сильнѣе. Здѣсь мы рѣшительно склонны
разсматривать ее, какъ нѣкое предсуществующее въ человѣкѣ
свойство, объясняющее всѣ тѣ tours de force, которые онъ вытворяеть съ помощью своихъ мускуловъ.
Когда же дѣло касается истины, то большинство уже прямо
считаетъ раціоналистическую точку зрѣнія самоочевидной. Но въ
дѣйствительности всѣ эти слова на th ( <w ea 1th », «health.», «s t r e n g t h »,
« tr u th » ) ничѣмъ не отличаются другъ отъ друга. Истина такъ же
мало (или-такъ же много) существуетъ a n te r e m , какъ и всѣ эти
остальныя понятія.
Схоластики вслѣдъ за Аристотелемъ сильно подчеркивали различіе
между предрасположеніемъ (habitus) и даннымъ фактически проявленіемъ его (actus).
Здоровье in actu обозначаешь, среди прочихъ вещей, также
хорошій сонь и пищевареніе. Но здоровый человѣкъ не обязанъ
всегда предаваться сну или пшцеваренію, подобно тому какъ бога­
тый человѣкъ не обязанъ всегда швырять деньгами, а силачъ—подымать тяжести. Всѣ подобный качества въ промежуткахъ между
моментами ихъ обнаруженія переходятъ въ состояніе „предрасположенія“. Точно такимъ же образомъ и истина въ тѣ промежутки,
покоя, когда не происходить никакихъ процессовъ провѣрки, ста­
новится просто предрасположеніемъ нѣкоторыхъ нашихъ идей и
убѣжденій. Но эти процессы провѣрки лежать въ основѣ всего,
обусловливая вмѣстѣ съ тѣмъ наличность предрасположенія въ
промежуткахъ покоя.
„Истинное“, говоря коротко, это просто лишь удобное (expe­
dient) въ образт нашего мътленія, подобно тому, какъ „справед*
лавое“—это лишь удобное въ образѣ нашего поведенія. Удобное—
надо это имѣть въ виду—любымъ образомъ, но только въ цѣломъ
и à la .langue. Ибо то, чтб оказывается удобнымъ для даннаго
136

на лицо опыта, можетъ оказаться далеко не столь пригоднымъ для
дальнѣйшихъ опытовъ. Опытъ, какъ мы знаемъ, иногда приносить
неожиданность и заставляешь насъ поправлять наши формулы.
„Абсолютно“ истинное, т. е. то, чего никакойдальнѣйпгій опытъ
не въ состояніи измѣнить, представляетъ собой тотъ идеальный
иунктъ схожденія, въ которомъ, какъ мы полагаемъ, пересѣкутся
когда-нибудь всѣ наши временныя истины. Ему въ точности соотвѣтствуетъ совершенно мудрый человѣкъ и абсолютно закончен­
ный опытъ; если всѣ эти идеальныя понятія будутъ когда-либо
осуществлены, то это случится одновременно. До тѣхъ ше поръ мы
должны жить той истиной, которой въ состояніи достичь сегодня,
% быть готовыми назвать ее завтра ложью. Птолемеева система,
эвклидово пространство, аристотелева логика, схоластическая мета­
физика,— всѣ они были удобны въ теченіе столѣтій, но человѣческій опытъ переступилъ поставленныя ими границы, и мы въ на­
стоящее время называемъ эти вещи лишь относительно истинными,
истинными лишь въ извѣстныхъ предѣлахъ опыта. Въ „абсолют­
номъ“ смыслѣ слова онѣ ложны, ибо мы знаемъ, что предѣлы были
случайными и что они могли быть преодолѣны мыслителями прош­
лая, какъ они преодолѣны теперешними теоретиками.
Когда новый опытъ ведетъ къ ретроспективнымъсужденіямъ, выраженнымъ въ прошедшемъ времени, то мы должны принять, что эти
сужденія были истинными, хотя бы ни одинъ изъ мыслителей прош.
лаго не зналъ истины ихъ. Мы живемъ впередъ, сказалъ какойто датскій мыслитель, но ми понимаемъ назадъ. Настоящее отбра­
сываешь свѣтъ на прошлые процессы міра. Для участниковъ ихъ
эти процессы могли быть истинными. Они не таковы для того, кто
знаетъ новые факты, раскрытые дальнѣйшей исторіей.
Это регулятивное понятіе о нѣкоторой лучшей, потенціальной истинѣ, которая должна быть установлена впослѣдствіи, которая, можетъ
быть, будетъ когда-нибудь установлена абсолютно и которая въ
то же .время имѣетъ обратное дѣйствіе, — это понятіе, подобно
б с Ѣ м ъ прагматическимъ понятіямъ, обращено къ конкретной дѣйствительности, обращено къ будущему. Какъ и наши временныя
долуистины, абсолютная истина должна быть сдѣлана, создана
137

на основѣ все растущей массы процессовъ провѣрки, которую не­
престанно образуетъ собой наши полуистинныя идеи.
Я подчеркнулъ уже тотъ фактъ, что истина въ значительной
мѣрѣ дѣлается изъ предыдущихъ истинъ. Убѣжденія людей пред­
ставляютъ собой во всякое время капитализированный опытъ*
Но сами эти убѣжденія представляютъ собой лишь часть всего
опыта о мірѣ и становятся поэтому матеріаломъ для дальнѣйшихъ
операцій капитализировать Если подъ дѣйствительностью мы по­
нимаемъ доступную опыту дѣйствительность, то она, равно какъ и
тѣ истины, которыя человѣкъ пріобрѣтаетъ относительно нея, на­
ходятся въ непрерывномъ процессѣ измѣнеяія. Возможно, что это
измѣненіе совершается въ направленіи къ извѣстной цѣли, но оно
все-таки остается измѣненіемъ.
Математики умѣютъ разрѣшать задачи съ двумя перемѣнными.
Такъ напримѣръ, согласно теоріи Ньютона, ускореніе мѣняется
вмѣстѣ съ разстояніемъ, но и разстояніе, въ свою очередь, мѣняется вмѣстѣ съ ускореніемъ. Въ сферѣ процессовъ истины факты:
появляются независимо отъ насъ и опредѣляютъ провизорно наши
убѣжденія. Но эти убѣжденія побуждаюсь насъ дѣйствовать, а тогда
они приводятъ насъ въ столкновеніе съ новыми фактами, измѣняющими соотвѣтственнымъ образомъ эти убѣжденія. Такимъ обра­
зомъ процессъ истины, какъ онъ протекаетъ, есть результатъ двой­
ного вліянія. Изъ фактовъ выдѣляются истины; но онѣ обратно
погружаются въ факты и комбинируются съ ними; эти факты сы­
знова творятъ. или раскрываютъ передъ нами—какое употребить
выраженіе, это безразлично — новыя истины, и т. д. безъ конца.
Но сами „факты“ при этомъ не истинны. Они просто суть. И стинаэто свойство нашихъ сужденій, возникающихъ среди фактовъ и
кончающихся среди нихъ же.
Мы здѣсь имѣемъ процессъ, похожій на ростъ кома снѣга,
Ростъ этотъ зависитъ, съ одной стороны, отъ распредѣленія массы
снѣга, а съ другой отъ послѣдовательныхъ толчковъ со стороны
мальчиковъ, при чемъ оба эти фактора непрерывно опредѣляготъ
другъ друга.
Передъ нами теперь отчетливо выдѣляется
138

самый важный

пунктъ разногласія между раціонализмомъ и прагматизмомъ. Раціонализмъ охотно соглашается съ тѣмъ, что нашъ опытъ, равно какъ
и наше познаніе истины съ психологической его стороны, нахо­
дятся б ъ состояніи вѣчнаго измѣненія. Но онъ никогда не согла­
сится съ тѣмъ, что сама действительность или сама истина измен­
чивы. Дѣйствительность находится передъ нами законченной и
готовой отъ вѣка, настойчиво повторяешь раціонализмъ, и соотвѣтствіе съ ней нашихъ идей—это то ихъ своеобразное, неразложимое
качество, о которомъ онъ выше уже говорилъ. Въ качествѣ такого
внутренняго качества истина не имѣетъ никакого отношенія къ
нашему опыту. Она ничего не прибавляетъ къ содержанію опыта;
она не вносить никакой разницы въ самое дѣйствительность; она
нѣчто сверхсмѣтное, инертное, статическое, простое отразкеніе. Она
не существуешь, она признается, она имѣется— она принад­
лежишь къ совсѣмъ иной сферѣ, чѣмъ та, гдѣ находятся факты и
отношенія между фактами. Словомъ она принадлежитъ къ теоре­
тико-познавательной сферѣ,—на этомъ громкомъ словѣ раціонализмъ
закрываешь дебаты.
Такимъ образож, въ то время, какъ прагматизмъ обращаетъ
свой взоръ къ будущему, раціонализмъ глядишь назадъ, на про­
шедшую вѣчность. Вѣрный своему исконному обычаю, раціонализмъ
обращается къ „принципамъ“ и думаешь, что разъ онъ далъ имя
какой-нибудь абстракціи, то тѣмъ самымъ далъ намъ настоящій
отвѣтъ оракула.
Изъ дальнѣйшихъ лекцій будетъ видно, какое колоссальное значеніе имѣетъ это коренное различіе точекъ зрѣнія для практиче­
ской жизни. Теперь же я закончу эту лекцію, показавъ, какъ вся
возвышенность раціонализма не спасаетъ его отъ внутренней безсодержательности.
Если вы попросите раціоналистовъ, чтобъ они, вмѣсто обвиненія прагматизма въ профанированіи понятія истины, дали сами
опредѣленіе ея и сказали бы точно, что они понимаютъ подъ ней,
то единственный положительный попытки въ этомъ направленіи,
которыя я могу себѣ представить, это слѣдующія двѣ характе­
ристики:
139

1. „Истина—это систома предложеній, обладагощихъ безусловнымъ
правомъ на то, чтобъ быть признанными имѣющими значеніе“ l).
2. Истина,—это названіе для тѣхъ сужденій, произносить кото­
рыя мы чувствуемъ себя обязанными въ силу нѣкотораго императивнаго долга 2).
Первое, что поражаетъ въ подобныхъ опредѣленіяхъ, это ихъ
невыразимая тривіальность. Они, разумѣется, абсолютно истинны,
но не имѣютъ абсолютно никакого значенія, пока вы не начнете
трактовать ихъ прагматически. Что означаютъ здѣсь слова „право“*
„долгъ“? Если желать дать сжатыя названія для тѣхъ конкретныхъ
основаній, въ силу которыхъ правильное, истинное мышленіе крайне
удобно и выгодно для насъ смертныхъ, то можно, конечно, гово­
рить о правѣ дѣйствительности на соотвѣтствіе съ ней и о нашемъ
долгѣ стремиться къ этому соотвѣтствію. Мы чувствуемъ какъ
втотъ додгъ, такъ и это право, и мы чувствуемъ ихъ именно въ
силу этихъ практическихъ соображеній.
Но раціоналдсты, говорящіе о правѣ и о долгѣ, ум ы ш ленно
подчеркиваютъ , что имъ дѣла нѣт ъ до н аш и хъ практ ическихъ
интересовъ и л и ли ч н ы хъ ооображ епій. Наши соображенія въ пользу
соотвѣтствія, говорятъ они, это психологическіе факты, различные
у разныхъ мыслителей и зависящіе отъ обстоятельствъ его жизни.
Они имѣютъ убѣдительное значеніе только для него и не состав­
ляюсь интегрирущей части самой истины. Истина обрѣтается въ
чисто логической или теоретико-познавательной, но отнюдь не пси­
хологической сферѣ, и ея права предшествуютъ и превосходятъ
всѣ личные мотивы. Если бы даже ни одинъ человѣкъ, ни самъ
Богъ не узналъ нѣкоторой истины, все-таки эту истину нужно было бы
опредѣлить какъ то, чтб должно бы быть узнано и признано.
Трудно указать лучшій примѣръ того, какъ абстрагированная
отъ конкретной обстановки опыта идея затѣмъ противоставляется для
отрицанія этой самой конкретной обстановки.
Философія и обыденная жизнь изобилуютъ подобными примѣрами. Ложный сантиментализмъ любитъ проливать слезы надъ абстракт­
А. Е. Taylor, Philosophical Review, t. аіѴ*, с . 288.
2) H. Rickert, Der Gegenstand der Erkenntniss. Глава: „Die Urtheihnotwendigkeit.“
140

ной справедливостью, благородствомъ, красотой н пр., и въ то же время
никогда не узнаетъ этихъ качествъ, встрѣчая ихъ наулицѣ, ибо обста­
новка дѣлаетъ ихъ вульгарными. Такъ я прочелъ въ напечатан­
ной въ видѣ манускрипта біографіи одного выдающагося радіоналистическаго мыслителя: „Замѣчательное дѣло, что при такомъ
восхищеніи передъ красотой въ абстрактномъ, брать мой не обнаруживалъ особеннаго восторга при видѣ красивыхъ картинъ, художественныхъ зданій, цвѣтовъ“. И чуть ли не въ послѣдней фило­
софской книгѣ, какую я прочелъ, я встрѣчаю такія мѣста: „Спра­
ведливость идеальна, только идеальна. Разумъ понимаетъ, что она
должна существовать, но опытъ показываетъ, что это невозможно...
Истина, которая должна была бы быть, не можетъ быть... Опытъ
искажаешь разумъ. Какъ только разумъ вступаетъ въ область опыта,
этотъ послѣдній становится враждебнымъ разуму“.
Ошибка раціонализма здѣсь вполнѣ аналогична ошибкѣ сантиментализма. Оба они извлекаютъ изъ грязи конкретныхъ фактовъ
опыта нѣкоторое качество и находятъ его послѣ этого столь чистымъ, что начинаютъ противоставлять его, какъ нѣчто отличное и
в ы с ш е е , всѣмъ его конкретнымъ, но грязнымъ проявленіямъ. Между
тѣмъ оно ихъ свойство. Свойствомъ истинъ, ихъ сущностью, является
то, что ихъ подтверждаютъ, провѣряютъ. Подтвержденіе нашихъ
идей всегда окупается. Наша обязанность искать истину происте­
каешь изъ нашей общей обязанности дѣлать то, чтб окупается. То
дѣнное, что приносятъ съ собой истинныя идеи, есть-единствен­
ное основаніе, почему мы обязаны слѣдовать за ними, Тѣ же '
точно основанія мы встрѣчаемъ въ случаѣ съ богатствомъ и здоровьемъ.
Истина не предъявляешь никакихъ другихъ правъ и не накла­
дываешь никакихъ другихъ обязанностей, чѣмъ' это дѣлаютъ здо­
ровье и богатство. Всѣ эти права условнаго характера. Когда мы
говоримъ о стремленіи ко всѣмъ этимъ вещамъ, какъ о нашемъ
долгѣ, то мы имѣемъ въ виду именно эту конкретную выгоду отъ нихъ.
Возвращаясь къ вопросу объ истинѣ, мы должны замѣтить, что
ложныя убѣаденія à la longue дѣйствуютъ настолько же гибелью,
насколько истийныя убѣжденія дѣйствуютъ благотворно. Разсуждая
абстрактно, можно сказать, что качество „истиннаго“ безусловно
141

цѣнно, а качество „неистпннаго“ безусловно вредно: первое можно
назвать хорошимъ, второе дуряымъ. Мы должны мыслить истинное,
мы должны избѣгать ложнаго: это для насъ императивно.
По если мы начинаемъ понимать буквально всѣ эти абстракт-,
ныя понятія и противоставлять ихъ конкретнымъ фактамъ опыта,
породившимъ ихъ, то смотрите, въ какое нелѣпое положеніе мы
попадаемъ.
Въ своемъ реальномъ мышленіи мы не можемъ сдѣлать теперь
и шага впередъ. Когда долженъ я признать эту истину, а когда
ту? Должно ли это признаніе дѣлаться вслухъ или молча? Если
иногда вслухъ, а иногда молча, то какую изъ этихъ возможностей
примѣнить на дѣлѣ теперь? Когда можно отправить истину на
храненіе въ амбары энциклопедій и когда нужно извлекать ее для
битвы? Долженъ ли я постоянно твердить истину: „дважды два
четыре“, такъ какъ она имѣетъ вѣчное право на признаніе, или
же она въ извѣстныхъ случаяхъ не имѣегь никакого значенія?
Долженъ ли я день и ночь думать о своихъ грѣхахъ и недостаткахъ—вѣдь по истинѣ я ихъ имѣю—или же я могу не обращать
на нихъ вниманія для того, чтобы быть вполнѣ благопристойнымъ
членомъ общества, а не какимъ-то вѣчно молящимъ о прощеніи
болѣзненно-скорбнымъ существомъ?
Словомъ вполнѣ очевидно, что наша обязанность признавать
истину не только не безусловна, но, наоборотъ, до крайней степени
обусловлена. Разумѣется, Истина съ прописнымъ И, Истина въ
единственномъ числѣ, требуетъ своего абсолютнаго признанія; но
конкретныя истины во множественномъ числѣ могутъ быть призна­
ваемы лишь тогда, когда ихъ признаніе удобно. Истину всегда
должно предпочесть лжи, если обѣ онѣ имѣютъ бтношеніе къ извѣстному положенію; если же это не такъ, то истина такъ же мало
обязательна для насъ, какъ и ложь. Если бы вы меня • спросили,
который теперь часъ, и я бы вамъ отвѣтилъ, что я живу на улицѣ '
Ирвинга въ домѣ № 95, то мой отвѣтъ, можетъ быть, и былъ бы
истиннымъ, но для васъ оставалось бы непонятнымъ, почему моей
обязанностью было дать его вамъ. Для даннаго случая точно такъ же
годился бы ложный адресъ.
142

Но разъ мы допускаемъ, что есть условія, ограничивающія
примѣненіе истины, понимаемой, какъ абстрактный императивъ, то
прагматическая теорія истины встаетъ передъ нами во всей
своей полногмъ и значечги. Наша обязанность согласоваться ст
дѣйствительностью основывается, какъ мы видимъ, на цѣлой слож­
ной сѣти конкретныхъ выгодъ..
Когда Берюіи объяснилъ, что понимаютъ люди подъ матеріей,
то стали думать, будто онъ отридаетъ существованіе матеріи. Когда
теперь Шиллеръ и Дьюи объясняютъ, что понимаютъ люди подъ
истиной, то ихъ обвиняютъ, будто они отрицаюсь ея существованіе. Эти прагматисты, утверждаюсь критики, уничтожаюсь объек­
тивные критеріи истины и ставятъ на одну доску мудрость и безуміе. Излюбленная формула для характеристики моихъ и Шиллера
воззрѣній гласить, будто для насъ человѣкъ, высказывающій то,
что ему пріятно высказывать, и называющій это истиной — тѣмъ
самимъ удовлетворяетъ всѣ прагматическія требованія.
Я предоставляю вамъ самимъ рѣшить, что это за безстыднаа
клевета. Прагматистъ скорѣе даже, чѣмъ кто-либо другой, чув­
ствуешь себя какъ бы между наковальней всѣхъ капитализированпыхъ истинъ прошлаго и молотомъ фактовъ окружающаго его чув­
ственная міра. Кто же лучше его способенъ сознавать колоссаль­
ное давленіе объективнаго контроля, подъ которымъ напгь умъ со­
вершаешь свои операціи? Если кто-нибудь думаетъ, что законъ
этотъ мягокъ, то пусть онъ хоть въ теченіе одного дня исполняетъ его повелѣнія, скажу я словами Эмерсона. Запослѣднее время
намъ много говорили о пользѣ фантазіи въ наукѣ. Теперь са­
мое подходящее время для того, чтобы настаивать на необходи­
мости имѣть хоть чуточку фантазіи въ философіи. То упорство,
съ какимъ нѣкоторые изъ нашихъ критиковъ вычитываюсь изъ
нашихъ работъ невозможныя [глупости, не дѣлаетъ особенной чести
ихъ фантазіи. Въ исторіи новѣйшей философіи трудно найти
нѣчто подобное. Шиллеръ говорить, напримѣръ, чсо истинное, это
то, чтб „служить“ („works“). На основаніи этого его обвиняютъ
въ томъ, будто онъ низводить истину до самыхъ низкихъ матеріальныхъ выгодъ. Дьюи говорить, что истина это то, чхб доставля143

етъ „удовлетвореніе*. Его упрекаютъ въ томъ, будто для него истинна
все то, чтб въ случаѣ своей истинности было бы пріятно.
Право, нашимъ критикамъ не мѣшало бы имѣть побольше фантазіи. Я искренно напрягалъ всю свою фантазію, чтобъ истол­
ковать въ возможно болѣе благопріятномъ смыслѣ рационалистиче­
скую концепцію, но признаюсь, что мнѣ это совершенно не уда­
лось. Понятіе о нѣкоторой реальности, требующей отъ насъ „соотвѣтствія“ съ ней—и это на томъ только основаніи, что ея право
„безусловно“, „трансцендентно“—это нѣчто такое, что не дѣлаетъ
меня ни на капельку умнѣе. Я йытаюсь вообразить себѣ, будто я
единственная реальность на свѣтѣ, и спрашиваю себя затѣмъ, на
что бы я еще „заявилъ право“, если бы это мнѣ было дозволено.
Вы скажете, что я могъ бы заявить желаніе, чтобъ изъ пустого
небытія явился нѣкоторый духъ и сталъ бы копировать меня. ЯТ
конечно, могу представить себѣ, чтб означаетъ копированіе, но я
не могу привести для него никакихъ мотивовъ. Я не могу ннкоимъ образомъ понять, что за интересъ для меня быть скопированнымъ или чтб за интересъ представляетъ для этого духа копиро­
вать меня/ если — какъ это вытекаетъ изъ теорій раціоналистиче<
скихъ мыслителей — всѣ дальнѣйшія послѣдствія принципіально
исключены изъ числа мотивовъ для этого заявленія. Когда въ
анекдотѣ почитатели Ирландца привели его на банкетъ въ носилкахъ безъ сидѣнія, то онъ сказалъ: „Право, если бы дѣло не.
щло о почетѣ, то я предпочелъ бы притти сюда пѣшкомъ“. Такъ
и въ данномъ случаѣ: если бы дѣло не шло о почетѣ, то я пред­
почелъ бы остаться, нескопированнымъ. Копированіе—это одинъ изъ
настоящихъ способовъ познанія (отъ котораго, однако, по какимъ-то
страннымъ соображеніямъ, отказываются наши современные трансценденталисты, придисывая его другъ другу). Но когда мы оставляемъ за собой копированіе и приходимъ къ какимъ то безымяннымъ
формамъ соотвѣтствія, которыя, какъ это опредѣленно подчерки­
вается, не представляютъ собой ни копированія, ни вожденія, ни
приспособленія, ни вообще какихъ-либо опредѣлимыхъ прагмати­
чески процессовъ,. тогда сущность требуемаго „соотвѣтствія"
становится столь іЖе непоцятной, какъ и причина его. Нельзя
144

вообразить себѣ ни содержанія его ни мотивовъ *). Это абстракція,
ne имѣющая абсолютно никакого смысла.
Бъ этомъ вопросѣ объ истинѣ рѣшительно прагматисты, а не
раціоналисты, являются настоящими защитниками раціональности
міра.

*) Я не забылъ, что Риккертъ уже давно отказался вообще отъ теоріи, требующей отъ истины ея соотвѣтствія съ дѣйствительностью. Со­
гласно Риккерту, дѣйствительность это то, что соотвѣтствуетъ истинѣ, а
истина основывается лишь на нашемъ первоначальномъ долгѣ. Эта фан­
тастическая концепція, равно какъ и искреннее признаніе Іоахима (въ
его книгѣ: The N a t u r e of Truth) въ неуспѣхѣ, отмѣчаютъ, какъ
мнѣ кажется, банкротство раціонализма въ этомъ вопросѣ. Риккертъ от­
части затрагиваетъ точку зрѣнія прагматизма въ главѣ подъ названіемъ
„Релативизмъ“. Я не могу здѣсь вдаваться въ разборъ его утвержденій.
Достаточно сказать, что его разсужденія здѣсь такъ слабы, что ихъ
просто трудно было ожидать отъ такого вообще талантливаго писателя.
10

145

7-ая ЛЕКЦІЯ.

ПРАГМАТИЗМЪ И ГУМАНИЗМЪ.
Пониманіе изложенной мною въ предыдущей лекціи теоріи
истины затрудняетъ одинъ изъ тѣхъ широко распространенныхъ
предразсудковъ, которые Бэконъ окрестилъ именемъ „Idola tribus“.
Къ числу подобныхъ Jdola tribus“ относится и понятіе объ
Истшѣ (the Truth), разсматриваемой, какъ единый опредѣленный и законченный отвѣтъ на единую же неизмѣнную загадку,
предлагаемую намъ якобы міромъ. Для ходячаго мышленія гораздо
лучше, если рѣшеніе носить характеръ отвѣта оракула, вызывая
такимъ образомъ удивленіе, какъ загадка второго порядка, и gkoрѣе скрывая, чѣмъ раскрывая, содержащіяся въ немъ мнимыл
глубины. Всѣ великіе, выражаемые однимъ словомъ, отвѣты н;ъ
міровую загадку—Богъ, Единое, Разумъ, Законъ, Духъ, Матерія
Природа, Полярность, Діалектическій процессъ, Идея, Я, Міровая,
Душа—именно этой роли оракула обязаны тѣмъ восторженнымъ
изумленіемъ, которое такъ щедро расточаютъ по ихъ адресу люди.
Какъ диллетанты въ философіи, такъ и слеціалисты, любятъ пред­
ставлять міръ чѣмъ-то въ родѣ окаменѣлаго сфинкса, монотонно
повторяющаго все тотъ же вызовъ проницательности и догадли­
вости человѣчества. Истина: что это за законченный „идолъ*
раціоналистическаго мышленія! Въ старомъ письмѣ одного талант*
ливаго и близкаго мнѣ человѣка, * умершаго очень молодымъ, я
встрѣчаю слѣдующія слова: „Въ наукѣ, искусствѣ, морали, религіи,—
словомъ, во всемъ,—долоюна быть только одна вѣрная система, а
всѣ прочія—невѣрны“. Какъ характерно это для энтузіазма моло­
дости! Въ радцать одинъ годъ мы ставимъ такое требованіе и
14о

надѣемся найти эту систему. Большинству изъ насъ даже и позже ни­
когда не приходить въ голову, что вопросъ: „что такое ист ина“?
не есть реальный вопросъ и что вообще все это понятіе объ
истинѣ въ единственное числѣ представляетъ собой абстракцііо
изъ факта наличности истинъ во множественномъ числѣ, что оно
простое полезное сокращеніе, подобно такимъ словамъ, какъ
Латынь или Законъ.
Судьи иногда говорятъ о законѣ, а школьные учителя о латикскомъ языкѣ, такимъ образомъ, что внушаютъ своимъ слуаіателямъ убѣжденіе, будто они имѣютъ въ виду нѣкія сущности, пред­
шествующая рѣшеніямъ суда или же словамъ и синтаксису,—сущ­
ности, недвусмысленнымъ образомъ опредѣляющія ихъ и требующіл
отъ нихъ повиновенія. Но малѣйшее размышленіе надъ вопросомъ
показываешь намъ, что какъ законъ, такъ и латынь, отнюдь не
являются принципами подобнаго рода, но, наоборотъ, представляютъ
собой результаты. Различія между законнымъ и незаконнымъ въ
области поведенія, между правильными и неправильнымъ въ сферѣ
рѣчи, возншиш случайно въ процессѣ конкретнаго взаимоотношеніл
людей. Такимъ же образомъ возникають различія между истиннымъ
и ложнымъ въ области убѣжденій. Истина прикрѣпляется къ преж­
ней истинѣ, измѣняя ее въ этомъ процессѣ, подобно тому, какъ
языкъ прикрѣпляется къ прежнему языку и законъ къ прежнему
закону. Пусть дадутъ прежній законъ и новый казусъ, и судья
сплетешь изъ нихъ новый законъ. Данъ прежній языкъ и новая
метафора или выраженіе изъ арго, или вообще оборотъ рѣчи,
донравившШся иубликѣ—и
вотъ готовъ новый языкъ. Данапрел;пня истина и свѣжіе факты, — и нашъ умъ находишь новую
истину.
А между тѣмъ мы упорно твердпмъ, будто это развертывается
передъ нами Вѣчаое, будто мы имѣемъ передъ собой шлніеносное
откровеніе (а не образованіе) единой предсуществующей справед­
ливости, грамматики или истины. Но вообразите себѣ молодого чело«
вѣка, пытающагося въ залѣ суда разобраться въ дѣлѣ съ помощью
своего абстрактнаго понятія о „законѣ“ („the“ law), пли же про*
фессора, собирающагося прочесть лекцію о мірозданіи, опираясь
на свое раціояалистическое понятіе объ „Истинѣ“ съ прописнымъ
н?

II,—больший ли' выйдётъ изъ всего этого толкъ? Истина, законъ,
языкъ, улетучиваются у нихъ при малѣйшемъ прикосновеніи къ'
какому-нибудь новому факту. Всѣ эти понятія образуюшъ сами,
своя въ ходѣ нашего поступательнаго движенія. Наши законы п
беззаЕіОнія, наши запрещенія, наказанія, слова, формы рѣчи, диа­
лекты, убѣждеиія—все это новообразованія, новыя творенія, возни­
кающая въ ходѣ исторіи. Законъ, языкъ, истина, не только не
представляютъ какихъ-то предсуществующихъ началъ, вносящихъ
жизнь въ этотъ процессъ f-развитія, но, наоборотъ, они простоабстрактный названія для результатовъ его.
Насчетъ языков ь и законовъ признаютъ во всякомъ случаѣу
что это вещи, созданныя людьми. Шиллеръ дѣлаетъ на аналогіи
такое же заключеніе о нашихъ убѣжденіяхъ и предлагаешь на­
звать „Гуманизмомъ“ ученіе, согласно которому наши истины донѣкоторыхъ, не опредѣлимыхъ точно, нредѣловъ представляютъ
собой продукты человѣческаго творчества. Всѣ наши вопросы
исходятъ изъ человѣческихъ мотивовъ, во всѣхъ нашихъ отвйтахъ таится человѣческое удовлетвореніе, всѣ наши формулы
содержатъ въ себѣ нить человѣческихъ интересовъ. Этотъ человѣческій элементъ входить во всѣ наши убѣжденія въ такой слож­
ной и запутанной формѣ, что Шиллеръ иногда оставляетъ, повидимому, открытымъ вопросъ, содержится ли въ нихъ вообще еще
что-нибудь другое. „Міръ44, говорить онъ, „по существу своему
ъіп (не имѣющая еще формы матерія), онъ то, чѣмъ мы его
дѣлаемъ; Безполезно было бы опредѣлять его черезъ то, чѣмъ онъ
былъ первоначально, или черезъ то, что онъ такое отдѣльно отъ
насъ; онъ есть то, чтб изъ него дѣлаютъ. Такимъ ;образомъ..,
мірь пласт ичен*“ *). Онъ прибавляешь далѣе, что мы можемъ
узнать предѣлы этой пластичности только на практикѣ и что мы
должны исходить изъ предпосылки, будто міръ вполнѣ пластпченъ, методически пользуясь ею до тѣхъ поръ, пока она не ока­
жется рѣшительно неудовлетворительной.
Такова вь общихъ чертахъ сущность гуманистической теоріи
Шиллера, нзъ-за* которой на него обрушились съ такимъ ожесто- ■
О Personal Idealism, с. 60.
148

ченіемъ. Такъ какъ я намѣреваюсь въ этой лекдіи защищать гу­
манистическую точку зрѣнія, то я здѣсь вставлю нѣсколько
замѣчаній,
Шиллеръ не хуже любого другого признаетъ наліиность факторовъ, оказывающихъ сопротивленіе нри всякомъ конкретномъ
опытѣ дѣланія истины. Онъ признаетъ, что вся новообразуемал
нстина должна считаться съ этими факторами, вынуждена „согла­
соваться“ съ’ ними. Всѣ наши истины это убѣждепія касательно
„Дѣйствительности“; въ любомъ частномъ убѣжденіи эта дѣйствительность выступаетъ, какъ нѣчто независимое, какъ нѣчто н а х о ­
димое^ а не изготовленное. Позвольте мпѣ здѣсь резюмировать часть
моей послѣдней лекціи.
„Д ѣ йст ви т ельп ост ь “ вообще эт о т о , съ чѣмъ должны счи ­
т ат ься и ст ины г). Съ этой точки зрѣнія первая часть, дѣйствительности представлена потокомъ нашихъ ощущеній. Ощущенія
принудительно навязываются намъ, приходя неизвѣстно откуда*
Мы почти не имѣемъ никакого контроля надъ ихъ природой, порядкомъ, колпчествомъ. Они ни истинны, ни ложны; они просто
сут ь. Истиннымъ или ложнымъ можетъ быть только то, чтб мы
говоримъ о нихъ, только имена, которыя мы имъ даемъ, нашитеоріи объ ихъ происхожденіи, ихъ сущности и ихъ отношеніяхъ.
Вторая часть дѣйствительности, съ которой наши убѣжденія
должны такъ же покорно считаться, это отногиенія, существуіощі;і
между нашими ощущеніями или между ихъ копіями въ нашей
мысли. Эта часть подраздѣляется на:
1) Измѣнчивыя и случайный отношенія, Еакъ,.напрпмѣръ, отош^нія мѣста и времени.
2) Неизмѣнныя и существенныя отношенія,—неизмѣнвыя по­
тому, что они коренятся въ самой внутренней природѣ своихъ
объектовъ.
Отношенія обоихъ этихъ родовъ являются предметомъ непо­
средственная воснріятія. Но для нашихъ теорій познанія отношенія послѣдняго рода образуютъ важнѣйшій подвидъ дѣйствитель.

* ______________________

1) Это превосходное прагматическое опредѣленіе прппадлолситъ Тэй­
лору (см. его Elements of Metaphysics),
149

ости. Дѣло б ъ томъ, что внутреннія отношенія „вѣчны“, что они
воспринимаются нами всегда, когда бы мы ни стали сравнивать
ихъ чувственные объекты; съ ними должна вѣчно считаться наша
математическая и логическая мысль.
Третья, добавочная къ этимъ воспріятіямъ (хотя и опирающаяся
і:ъ значительной мѣрѣ на нихъ) часть дѣйствительности—этосово- *
купность прежнихъ истинъ, съ которыми должно считаться каж­
дое новое изслѣдованіе. Зта третья часть представляетъ собой
факторъ, оказываюіцій гораздо меньше сопротивленія; она нерѣдко
подъ конецъ уступаешь.
Говоря объ этихъ трехъ частяхъ дѣйствительности, контролгрующихъ всегда образованіе нашихъ убѣжденій, я лишь напоминаю
вамъ содержаніе нашей прошлой бесѣды.
Но какъ ни неизмѣнны, повиднмому, эти элементы реальности
мы все-таки имѣемъ извѣстную свободу въ своемъ обращеніи сь
ними. Возьмемъ, напримѣръ, наши ощущенія. Тотъ фактъ, что
они существуютъ, лежитъ, разумѣется, внѣ нашего контроля. Но
отъ нашихъ личныхъ интересовъ зависитъ, на какія изъ нихъ мы
обращаемъ вниманіе, какія мы замѣчаемъ и на какихъ мы настаиваемъ въ нашихъ заключеніяхъ. И въ зависимости отъ того, на
чтб мы напираемъ, получаются совсѣмъ различныя формулировки
истины. Мы различно читаемъ одни и тѣ же факты. „Ватерлоо"»
со всей своей неизмѣнной обстановкой, означаетъ для англичанина
„побѣду“; для француза же оно означаетъ „пораженіе“. Такимъ же
образомъ для философа-оптимиста міръ означаетъ побѣду, для
пессимиста—пораженіе.
Итакъ наши высказыванія относительно дѣйствительности за­
висать отъ той перспективы, въ которую мы ее ставимъ. Налгічпоспи (the t h a t ) дѣйствительности принадлежитъ ей; но содержаніе ея (the w h a t ) зависитъ отъ выбора (the w h i c h ) , а
выборъ зависитъ отъ насъ. Какъ со стороны воспріятій, такъ и со
стороны существующихъ между ними отношеній, дѣйствительность .
нѣма, она ничего не говорить о себѣ. Мы говоримъ за нее. Эта
иѣмота ощущеній побудила такихъ интеллектуалистовъ, какъ
Т. Гринь и Эдвардъ Кэрдъ, почти исключить ихъ изъ сферы
философскаго познанія. Но прагматисты не согласны итти такъ
150

далеко. Ошутеніе похоже скорѣе на человѣка, поручивтаго свой
процессъ адвокату и вынужденнаго затѣмъ покорно слушать въ
залѣ суда—пріятно это ему или нѣтъ—какъ адвокатъ по своему
благоусмотрѣнію излагаетъ и защигцаетъ его дѣло.
Такимъ образомъ даже въ области ощущеній иашъ духъ способенъ обнаруживать въ извѣстной мѣрѣ произволъ и выборъ.
Черезъ то, чтб мы включаемъ и выключаемъ, мы намѣчаемъ гра­
ницы этой области; настаивая на тѣхъ или другихъ чертахъ ея,
мы отдѣляемъ передній фонъ отъ задняго; внося въ нееизвѣстный
порядокъ, мы понимаемъ ее такъ или иначе. Словомъ, намъ
даютъ мраморную глыбу, но мы сами высѣкаемъ изъ нея статую.
Это вполнѣ примѣнимо и къ „вѣчнымъ“ частямъ дѣйствительіюсти. Мы беремъ наши воспріятія внутреннихъ отяошеній и координируемъ ихъ по своему произволу. Мы ихъ раснолагаемъ въ
тѣ или иные ряды, классифицируемъ тѣмъ или инымъ образомъ,
разсматриваемъ то одно изъ нихъ, то другое, какъ основное, пока
наши воззрѣнія не составятъ тѣхъ системъ истинъ, которыя мы
называемъ логикой, геометріей, ариѳметикпй. Въ каждой изъ подобныхъ системъ форма и порядокъ цѣлаго ясно выступаютъ, какъ
наше собственное созданіе.
Итакъ, не говоря ужъ ничего о тѣхъ новыхъ ф а к т а х ъ дѣі!ствительности, какими являются сами отдѣльныя лица въ ихъ дѣяніяхъ, люди наложили свои умственныя формы на всю ту третью
часть реальности, которую я назвалъ „прежними истинами“. Каж­
дый часъ приносить свои новыя воспріятія, свои особенныя ощуіценія и отношенія, о которыхъ должно дать правильный отчетъ;
но всѣ наши прошлыя операціи надъ подобными фактами уже
консолидированы въ видѣ нашихъ прежнихъ истинъ. Такимъ обра­
зомъ только самая ничтожная и самая новая доля изъ первыхъ
двухъ частей дѣйствительности доходитъ до насъ чистой отъ человѣческаго прикосновенія. Но и эта часть немедленно же гумани­
зируется, очеловѣчивается, въ томъ смыслѣ, что она ассимили­
руется, пригоняется или вообще какъ-нибудь приспособляется къ
З'же очеловѣченной массѣ воспріятій. Вѣдь фактически мы врядъ ли
въ состояніи замѣтить вообще какое-нибудь впечатлѣніе, если мы
же знаемъ заранѣе, какихъ можно ждать впечатлѣній.
151

Такимъ образомъ „независимая“ отъ человѣческаго мышленія
дѣйствительность оказывается вещью, которую, повидимому, очень
трудно найти. Она сводится къ понятію о чемъ-то, сейчасъ л и ш ь
вошедшемъ въ поле опыта и еще не успѣвшемъ получить имени,
или же къ представленію о чемъ-то, данномъ опыту первоначально,
прежде чѣмъ составилось какое-нибудь убѣжденіе объ этомъ дан­
номъ, прежде чѣмъ къ нему было примѣнено какое-нибудь человѣческое понятіе. Это нѣчто абсолютно темное и неуловимое, какойто чисто идеальный предѣлъ нашего мышленія. Мы можемъ лишь
на мгновеніе уловить его взоромъ, но мы не въ состояніи схватить
зго; то, что мы схватываемъ, это всегда лишь какой-нибудь суррогатъ его, обработанный и изготовленный для нашего употребленія прежнимъ человѣческимъ мышленіемъ. Это и имѣетъ въ виду
Шиллеръ, когда онъ называетъ независимую дѣйствительность
голой, лишенной сопротивленія, Щ (безформенной матеріей), кото­
рая лишь должна быть обработана нами.
Таковъ взглядъ Шиллера на чувственное ядро действительности.
Мы „натыкаемся“ на нее (говоря словами Брэдли), но не обладаемъ ею. На первый взглядъ это какъ будто похоже на теорію
Канта. Но въ действительности между категоріями, существовав­
шими до того, какъ началась природа, и категоріями, постепенно
образовавшимися въ присутствіи природы, лежитъ вся зіяющая
пропасть, отдѣляющая раціонализмъ отъ ѳмииризма. Для настоящаго кантіанца разница между Шпллеромъ и Кантомъ такая же,
что между сатиромъ и Гиперіономъ.
Другіе прагматисты могутъ притти къ болѣе положительнымъ
взглядамъ касательно чувственнаго ядра действительности. Они
могутъ думать, что, снимая одну за другой всѣ созданныя человѣкомъ оболочки, мы дойдемъ до самой действительности въ ея не­
зависимой сущности. Они могутъ строить теоріи, сообщающія намъ,
откуда происходить действительность и вообще все, что имѣетъ
отношеніе къ ней; и если эт и т еоріи ст ан ут ъ работ ат ь удовлетѳоргьтельнымъ образом ъ, то онѣ б уд ут ъ а с т ѵ н н ы м и . Трансцен­
дентальные идеалисты говорятъ, что подобнаго ядра нѣтъ, что
окончательно завершенная оболочка и есть одновременно дѣйствительность и истина. Схоластика все еще продолжаешь утверждать,
152

что ядро дѣйствительности это „матерія“. Вергсонъ, Геймансъ,
Стронгъ и другіе вѣрятъ въ это ядро и мужественно пытаются
опредѣлить его. Дьюи и Шиллеръ разсматриваютъ его, какъ „предѣльное понятіе“.
Какая изъ всѣхъ этихъ различныхъ концепцій—или изъ дру­
гихъ, аналогичные имъ— болѣе истинная? Разумѣется та, которая
въ концѣ концовъ окажется наиболѣе удовлетворительной. На
одной сторонѣ будетъ находиться тогда дѣйствительность, на дру­
гой—теорія о ней, которую уже невозможно будетъ улучшить или
вообще измѣнить. Если эта невозможность окажется постоянной,
то истина этой теоріи будетъ абсолютной. Иного пониманія слова
„истина“, чѣмъ это, я не могу себѣ представить. Если анти­
прагматисты знаютъ какое-нибудь другое толкованіе, то пусть,
ради Бога, они откроютъ его намъ, пусть они дадутъ намъ доступъ къ нему!
Такъ какъ эта истина не есть дѣйствительность, а только
наше представленіе' о дѣйствительности, то она будетъ содержать
въ себѣ человѣческіе элементы. Но эти послѣдніе будутъ знат ь о
наличности не-человѣческихъ элементовъ въ томъ единственномъ
сзшс-лѣ, въ которомъ вообще можетъ быть знаніе о чемъ-нибудь.
Образуетъ ли рѣка своп берега, или же, наоборотъ, берега образуютъ рѣку? Ходить ли человѣкъ больше правой ногой или лѣвой?
Точно такъ же невозможно отдѣлить въ развитіи нашего познанія
объективный (real) факторъ отъ фактора субъективная (human).
Смотрите на это, какъ на первое краткое изложеніе гумани­
стической точки зрѣнія. Можетъ быть, она кажется парадоксальной?
Тогда, чтобы сдѣлать ее болѣе пріемлемой, я обращусь къ нѣкоторымъ разъясненіямъ, которыя дадутъ намъ въ то же время воз­
можность ознакомиться ближе съ вопросомъ.
Всякій безъ труда распознаетъ субъективный (человѣческій)
моментъ въ цѣломъ рядѣ привычныхъ намъ случаевъ. Мы разсматриваемъ какую-нибудь данную реальность тѣмъ или инымъ
образомъ въ зависимости отъ нашихъ цѣлей, и реальность пас­
сивно подчиняется нашимъ желаніямъ. Мы можемъ въ числѣ 27
видѣть или кубъ 3, или произведете изъ 3 и 9, или 26 шюсъ 1,
или 100 минусъ 73, и т. д. безъ конца,—и каждый изъ этихъ

153

способовъ раасмотрѣнія столь же истинный, чтб и всякій другой.
Мы можемъ разсматривать шахматную доску или какъ совокупность
черныхъ квадратовъ на бѣломъ полѣ, или же какъ совокупность
бѣлыхъ квадратовъ на черномъ полѣ, и ни одно изъ этихъ представленій о ней не ложно.
Мы можемъ разсматривать прилагаемую фигуру, или какъ
звѣзду, или какъ два перекрещивающихся треугольника, или какъ
шестиугольникъ съ продолженными сторонами, или какъ тесть равныхъ треугольниковъ, соединепныхъ верши­
нами своихъ основашй и т. д. Всѣ эти точки
зрѣнія одинаково истинны. То чувственное
пѣчт о , что находится на бумагѣ, не ока­
зываешь ни одной изъ нихъ сопротивленія.
Вы можете сказать о какой-нибудь прямой,
что она идетъ съ запада на востокъ, или
же что она идетъ съ востока на западъ.
Прямая сама по себѣ допускаетъ оба эти опесанія, не находить между ними никакого противорѣчія.
Мы выдѣляемъ группу звѣздъ на небѣ, называя ихъ созвѣздіями, и звѣзды терпѣливо переносятъ это, хотя, если бы онѣ знали,
чтб мы дѣлаемъ, многія изъ нихъ были бы страшно удивлены,
узнавъ, кого мы имъ даемъ въ компаньоны. Одно и то же созвѣздіе мы называемъ различными именами, то Большой Медвѣдицей, то
Колесницей Карла, то Сковородой (Dipper). Ни одно изъ этихъ
именъ не ложно, всѣ они одинаково истинны, ибо всѣ одинаково
примѣнимы.
Во всѣхъ этихъ случаяхъ мы дѣлаемъ субъективное п р и б а вл ен іг
къ- нѣкоторой чувственной дѣйствительности, которая однако
выносить это прибавленіе. Всѣ эти прибавленія „соотвѣтствуютъ“
дѣйствительности; они подходятъ къ ней, преобразуя ее въ то же
время. Ни одно изъ нихъ не ложно. Какое изъ нихъ разсматри­
вать, какъ болѣе истинное, вполнѣ зависитъ отъ того употребленія, которое имѣютъ въ виду. Если 27 обозначаешь число долларовъ, находимое мной въ ящикѣ комода, гдѣ я ихъ оставилъ
28, то оно есть 28 минусъ 1 . Если же оно представляетъ собой
число дюймовь въ доскѣ, изъ которой я желаю сдѣлать полку
154

для шкафа шириной въ 26 дюймгвъ, то оно равняется 26 плюсъ
2 .
Если я хочу облагородить небо тѣми созвѣздіямв, воторыя я
вижу на немъ, то „Колесница Карла“ будетъ болѣе истиннымъ
названіемъ, чѣмъ „Сковорода“. Мой другъ, Фредерикъ Майерсъ,
не разъ въ шутку выражалъ негодованіе на то, что эта чудная
группа звѣздъ вызываешь въ насъ, американцахъ, лишь представленіе о кухонной посудѣ.
Что мы называемъ ёвщ ьюі Повидимому, это дѣло нашего иолнаго
произвола, ибо мы. въ зависимости отъ своихъ потребностей, выдѣляемъ, что угодно, подобно тому, какъ мы выдѣляемъ созвѣздія.
Для меня вся эта „аудиторія4' одна вещь, которая становится то
неспокойной, то внимательной. Я въ настоящій моментъ не имѣю
нужды въ индивидуальныхъ, составляющихъ ее, единицахъ, и по­
этому и не разсматриваю ихъ. То же самое мы видимъ въ случаѣ
съ „арміей“, съ „націей“. Что же касается лично васъ, милостивыя государыни и милостивые государи, то для васъ является
чѣмъ-то совсѣмъ случайнымъ, если васъ называюгь „аудиторіей“. Для
васъ постоянныя реальныя вещи—это ваши индивидуальный лич­
ности. Но для анатома всѣ эти личности представляютъ собой
организмы, и реальными вещами являются органы. Гистологь на
это отвѣчаетъ, что реальными вещами являются не органы, а скорѣе составляющая клѣточки. Не клѣтки, а молекулы, возражаютъ,
въ свою очередь, химики.
Такимъ образомъ мы по своему произволу дѣлимъ потокъ чувств.еннаго опыта на вещи. Мы создаемъ субъекты какъ нашихъ
истинныхъ, такъ и ложныхъ, сужденій.
Но мы создаемъ также и предикаты. Многіе предикаты вещей
выражаютъ лишь отношеніе вещей къ намъ и къ нашимъ 4 3 Ѣствамъ. Подобные предикаты являются, разумѣется, человѣческими
прибавленіями. Цезарь перешелъ Рубиконъ и сталъ угрожать свободѣ Рима. Но онъ является также и грозой нашихъ среднихъ школъ,
ибо такимъ его сдѣлали школьники своимъ способомъ реагированія на его произведенія. Этотъ прибавочный предикатъ столь же
истинный, какъ и всѣ прежніе.
Вы видите, какимъ естественнымъ образомъ мы приходимъ къ
принципу гуманизма: мы не въ состояніи выдѣлить, выполоть то,
551

что прибавляешь къ действительности человѣкъ. Всѣ наши существительныя и прилагательныя—это гуманизированное наслѣдіе
предковъ, и въ теоріяхъ, которыя мы изъ нихъ строимъ, внутренній
порядокъ и расположеніе частей цѣликомъ определяются человѣческими соображеніями (включая въ ихъ число и логическую связ­
ность). Даже математика и логика кишатъ подобными субъектив­
ными конструкціями. Физика, астрономія и біологія разрабатыва­
ются подъ сильнымъ вліяніемъ нашихъ вкусовъ и склонностей. Мы
пробираемся впередъ, въ чащу свѣжаго опыта, опираясь на созданныя нашими предками и нами самими убѣжденія; отъ этихъ
убѣжденій зависитъ то, что мы замѣчаемъ; отъ того, что мы замѣчаемъ, зависитъ то, чтб мы дѣлаемъ; отъ того же, что мы дѣлаемъ, зависитъ опять таки то, чтб мы испытываемъ, и такъ далѣе. Неизмѣннымъ, неустранимымъ фактомъ при этомъ переходѣ
отъ одной вещи къ другой остается лишь тотъ фактъ, что здѣсь
есть чувственный потокъ опыта. То же, чтб мы называемъ ист иной
о немъ, то, повидимому, отъ начала до конца является въ значи­
тельной степени нашимъ собственнымъ твореніемъ.
Мы не можемъ не формировать и преобразовывать потокъ
опыта. Главный вопросъ только въ томъ: р а ст ет ъ л и и л и убы ваетъ его цѣнност ь отъ нашихъ прибавленій? Имѣютъ ли наши
прибавленія какую-нибудь цѣнность или нѣ т ъ ? Вробразимъ себѣ
міръ, состоящій изъ семи звѣздъ, трехъ наблюдающихъ ихъ лю­
дей и еще критика этихъ наблюдателей. Одинъ изъ наблюдателей
называетъ эту группу звѣздъ „Большой Медвѣдицей“; другой „Ко­
лесницей Карла“; третій— „Сковородой“. Какое изъ этихъ человѣческихъ прябавленій сдѣлало данный звѣздный міръ лучшимъ?
Будь критикомъ Фредерикъ Майерсъ, онъ бы безъ всякихъ колебаній поставилъ на послѣдяее мѣсто наблюдателя-американца.
У Лотце не разъ встрѣчается глубокая мысль. Мы съ полной
наивностью принимаемъ, говоритъ онъ, такое отношеніе между дѣйствительностыо и нашимъ духомъ, которое, можетъ быть, діаметрально противоположно истинѣ. Действительность, думаемъ мы, на­
ходится передъ нами готовой и законченной; съ появленіемъ разума
на его долю выпадаетъ лишь единственная простая обязанность
описать ее такой, какова она ужъ есть. Но, спрашиваешь Лотце
156

развѣ невозможно, что сами наши описанія представляютъ собой
важныя прибавленія къ дѣйствительности? И развѣ невозможно
также, что сама предыдущая дѣйствительность существуешь не
столько для того, чтобы снова появиться неизмѣненной въ нашемъ
дознаніи, сколько для того, чтобы побудить нашъ духъ къ созданію прибавленій, повышающихъ совокупную цѣнность вселенной.
„Повышеніе находимаго нами передъ собой бытія1*—это выражевіе
употребляешь гдѣ-то Эйкенъ, п оно напоминаешь намъ глубокое
замѣчаніе великаго Лотце.
Такова же точно и наша прагматическая точка зрѣнія. Какъ
въ своей познавательной, такъ и въ своей практической жизни, мы
являемся творцами. Мы п ри бавляем ъ и къ субъективной, и къ
предикативной части дѣйствительность. Міръ стоишь передъ нами
гибкимъ и пластичнымъ, ожидая послѣдняго прикосновенія нашихъ
рукъ. Подобно царству небесному, онъ охотно переносить человѣческое насиліе. Человѣкъ порож даеш ь истины относительно міра.
Врядъ ли кто-нибудь станетъ отрицать, что подобная роль по­
дымаешь и наше достоинство, и нашу отвѣтственность, какъ мы­
слителей. У иныхъ изъ насъ эта мысль вызываешь просто вдохновеніе. Папини, вождь итальянскихъ прагматистовъ, впадаешь прямо
б ъ диѳирамбическій тонъ, когда онъ говорить о божественно-твор­
ческой силѣ, приписываемой нашей теоріей человѣку.
Теперь передъ нами раскрылось во всемъ своемъ значенія
огромное различіе между прагматизмомъ и раціонализмомъ. Суть
дѣла въ томъ, что для р а ц іо н а л и зм а дѣйствителъиоетъ уж е го ­
т ова и закончена отъ вѣ ка , м еж ду т ѣмъ какъ д л я п р а гм а т и зм а
она все еще въ

процессѣ своего

образовангя

и

ооюидаетъ своего

На одной сторонѣ мы видимъ абсолютно надежную и спокойную вселенную, на другой она
псе еще находится въ поискахъ приключеній.
Съ этой гуманистической теоріей мы забрались въ самую глубь
вопроса, и неудивительно поэтому, что вокругъ нея накопился
рядъ недоразумѣній. Ее обвиняютъ въ томъ, что она представляетъ
собой ученіе полнаго произвола. Брэдли, напримѣръ, утверждаешь,
что правильно понимающій свою собственную теорію [гуманистъ
долженъ „признавать разумной любую, даже нзвращеннѣйшую,
заверш енія ■от част и

и от ъ будущ аго.

157

.цѣль, если только я лично настаиваю на ней, и долженъ призна­
вать истиной любую, даже безумнѣйшую, идею, если только ктонибудь рѣшительно выскажется за нее". Новичкамъ, очевидно,
трудно усвоить себѣ гуманистическую точку зрѣнія, что дѣйстветельность это нѣчто оказывающее сопротивленіе, хотя и гибкое, что
она контролируете наше мышленіе и является факторомъ, съ кото­
рымъ приходится все время считаться (хотя это и не значитъ
непремѣнно просто копировать его).
Исторія съ гуманизмомъ напоминаетъ мнѣ бывшій со мной
лично случай. Я какъ то нашісалъ этюдъ о нашемъ правѣ на
вѣру, который я къ несчастью озаглавила „Воля къ вѣрѣ“ (Will
to believe). Всѣ критики, не считаясь съ содержаніемъ моего этюда,
набросились на это названіе. Психологически это было невозможно,
морально это было несправедливо. И вотъ стали взапуски пред­
лагать различныя насмѣшливыя заглавія: „воля къ обману“ (will
to deceive), „воля къ уловкамъ“ („will to make—believe) и т. д.
Д и лем м а

меж ду прагм ат изм ом ъ а раціонализм ом ъ въ т ой

формѣ , во какой она теперь стоить передъ н а м и , уж ъ не ка­
сается больше вопросовъ т еоріи познанія, она касатеся проблемы
о ст роеніи наш ей вселенной.

Со стороны прагматизма мы имѣемъ лишь одно изданіе міра,
незаконченное, разростающееся повсюду и особенно тамъ, гдѣ за
работой находятся мыслящія существа.
Со стороны раціонализма мы имѣемъ міръ въ нѣсколькйхъ
изданіяхъ. Одно—это дѣйствительный міръ, безконечный фоліантъ
или же раскошное изданіе, отъ вѣка завершенное; a затѣмъ безчисленныя конечныя изданія, полныя опечатокъ, каждое испорчен­
ное и искаженное на свой манеръ.
Такимъ образомъ передъ нами здѣсь снова встаютъ соперничающія метафизическія гипотезы плюрализма и монизма. Въ оставшейся
мнѣ теперь части лекціи я попытаюсь раскрыть различія между ними.
Позвольте мнѣ, во первыхъ, указать слѣдующее: невозможно не видѣть, что выборъ точки зрѣнія диктуется здѣсь различіемъ въ темлераментахъ. Радикальный раціоналистъ представляетъ собой человѣка
доктринарнаго s авторитарнаго типа. Съ его устъ никогда не схо­
дить выраженіе: „должно быть“. Поясъ на его вселенной долженъ
158

быть туго затянуть. Радикальный т е прагма,тистъ, наоборотъ, это
беззаботное, анархистское на свой фасонь, существо. Если бы ему
пришлось, подобно Діогену, жить ьъ бочкѣ, онъ бы мало думалъ о
томъ, что ослабѣли обручи и что клепки разсыхаются на соінцѣ.
Но идея о такой слабо связанной вселенной производить на
настоящаго раціоналиста такое же впечатлѣніе, какъ мысль о свободѣ печати на какого-нибудь ветерана русской цензуры или же
мысль объ упрощенной орѳографіи на какую-нибудь школьную
учительницу преклонныхь лѣтъ. Подобная вселенная дѣйствуетъ
на него такъ, какъ обиліѳ протестантскихъ сектъ на католика.
Она представляется ему лишенной позвоночника и принциповъ,
подобно тому, какъ представляется таковымъ политическій ошіортунизмъ старомоднымъ французскимъ легитимистамъ иди фанатическимъ приверженцамъ божественнаго права народовъ.
Для плюралистическаго прагматизма истина образуется внутри
всѣхъ конечныхъ опытовъ. Эти послѣдніе опираются другъ на
друга, но совокупность ихъ— если только имѣется такая совокуп­
ность— не опирается ни на что. Всякое „дома“ находится въ
конечномъ опытѣ; но конечный опытъ, какъ таковой, бездоменъ.
Нѣтъ ничего внѣ потока дѣйствительности, что обезпечиваетъ ея
благополучный конецъ и исходъ. Только опираясь на свои внутреннія потенціи и обѣтованія, можетъ міръ надѣяться на спа­
сете.
У раціоналиста это описаніе вызываетъ представленіе о какомъ-то оставленномъ на авось въ пространотвѣ, блуждающемъ,
бродячемъ мірѣ, не имѣющемъ подъ собой для опоры ни слона
ни черепахи. Этотъ міръ словно куча звѣздъ, брошенныхъ въ не­
бесное пространство безъ объединяющего ихъ общаго центра тя­
жести. Правда, въ другихъ областяхъ жизни мы уже .привыкли
жить въ состояніи относительной необезпеченности. Авторитетъ
„Государства“ и авторитетъ абсолютнаго „нравственная закона“
свелись къ ряду удобствъ, а святая церковь свелась къ ряду „молитвенныхъ домовъ“.
Но не то мы видимъ пока въ области философіи. Представить
себѣ вселенную, въ которой мы способствовали бы создавать
истину ея, вообразить себѣ міръ. предоставленный вашему оппор­
159

тунизму и нашимъ личішмъ сужденіямъ! Ирландскій гомруль чистый
рай въ сравненіи съ этимъ. Мы такъ же мало готовы для этой
роли, какъ жители Филиппинскихъ острововъ „готовы для самоуправленія“. Подобный міръ не былъ бы респектабельнымъ въ
философскомъ отношеніи. Въ глазахъ большинства профессоров^
философіи онъ былъ бы тѣмъ же, что дорожный чемоданъ безъ
ручки или что собака безъ ошейника.
Но что же, по мнѣнію профессоровъ, стягиваетъ эту слабо
скрѣпленную вселенную?
Нѣчто, способное поддерживать конечное множество, нѣчтог
могущее связать его, объединить, прикрѣпить на якорѣ. Нѣчто, не
подверженное случайностямъ, нѣчто вѣчное и неизмѣнное. То, что
измѣнчиво въ опытѣ, должно покоиться на неизмѣнномъ. За нашимъ фактическимъ (d e facto), актуальнымъ міромъ, долженъ на­
ходиться его идеальный (de ju re), предшествующ^, неизмѣнный
двойникъ, содержащій въ себѣ въ потенціи все, что можетъ слу­
читься, т. е. міръ, въ которомъ заранѣе опредѣлены, заранѣе— безъ
всякой возможности перемѣны— отмѣчены и занумерованы любая
капля крови, любая ничтожнѣйшая мелочь. Тѣ отрицательные
факторы, которые здѣсь на землѣ сопровождают наши идеалы,
должны быть сами отрицаемы въ мірѣ абсолютной ДѣйствительностиТолько это придаетъ прочность вселенной. Это покойная, безмя­
тежная глубь. Мы живемъ на бушующей поверхности, но съ этой
абсолютной дѣйствительностью нашъ якорь держится крѣпко, ‘ ибо
онъ зацѣпляетъ за скалистое дно. Это Вордсвортовскій „вѣчный
міръ, живущій въ сердцѣ безконечнаго волненія“. Это мистическое
Единое Вивекананды, о которомъ я уже говорилъ вамъ раньше.
Это дѣйствительность, имѣющая притязаніе на внѣвременность,.
дѣйствительность, которой не можетъ грозить уничтоженіе. Это тоу
чтб считаютъ себя обязанными постулировать люди принциповъ и
вообще тѣ люди, которыхъ я назвалъ на своей первой лекціи
„мягкими“.
Но это-то именно „жесткіе“ и называютъ своего рода извращеннымъ идолопоклонничествомъ передъ абстракціями. Для „жесткихъ“ альфой и омегой всего являются факты. За данными въ
лвленіяхъ фактами— какъ говаривалъ мой „жесткій“ старый другъ
160

Чонси Райтъ (C h a n n c e y W r ig h t), великій эмпирикъ Гарвардскаго
университета дней моей юности— за этими фактами нѣтъ ничего.
Если раціоналистъ начинаете настаивать, что за фактами имѣется
оснотнге для фактовъ, возможность фактовъ, то „жесткій“ эмпирикъ укавываетъ ему, что онъ просто беретъ голое имя какогонибудь факта и провозглашаете его сущностью, дѣлаетъ изъ него
за спиной факта какой-то дубликать, становящійся условіемъ
возможности факта. Всѣмъ извѣстно, какъ часто прибѣгаюте къ
подобнымъ словеснымъ, мнимымъ аргументамъ. Во время одной
хирургической операціи я слышалъ, какъ одинъ изъ окружающихъ
спросилъ врача, почему больной дышетъ такъ глубоко. „Потому
что эфиръ дѣйствуетъ стимулирующимъ образомъ на функцію дыханія“, отвѣтилъ операторъ. „A-a“, сказалъ вопрошавшій, точно
онъ получилъ удовлетворительное обънсненіе. По это все ровно
что сказать, будто ціанистый калій убиваетъ потому, что онъ „ядъ“
или что ночью холодно, потому что „зима“, или что мы имѣемъ
пять пальцевъ, потому что мы принадлежимъ къ „пятипалымъ“ .
Все это только названія для фактовъ, которыя мы извлекли изъ
самихъ фактовъ и затѣмъ стали разсматривать, какъ нѣчто суще­
ствующее до нихъ и объясняющее ихъ. Концепція „мягкихъ“ о б е
абсолютной дѣйствительности образована, по мнѣнію „жесткихъ“ ‘
на этотъ образецъ. Это только суммирующее названіе для всей
широко раскинувшейся массы явленій, названіе, разсматриваемое
такимъ образомъ, точно оно есть какая-то особая отъ фактовъ
существующая до нихъ единая, сущность.
Вы видите, какъ различно люди смотрятъ на вещи. Міръ, въ
которомъ мы живемъ, существуетъ, какъ нѣчто разсѣянное, раз­
бросанное; онъ представляется намъ въ видѣ безчисленнаго мно­
жества единичныхъ вещей (e a c h e s), связанныхъ между собой раздичнымъ образомъ и въ различныхъ степеняхъ. „Жесткіе“ охотно
готовы взять вещи таки ми, какія онѣ есть. Они въ состояніи ш
держать такого рода міръ; ихъ темпераментъ хорошо приспособлеиъ къ его необезпеченности. Не то мы замѣчаемъ со стороны
„мягкихъ“. Они должны подкрѣпить тотъ міръ, въ которомъ мы
родились, „другимъ и лучтимъ“ міромъ, въ которомъ отдѣльныя
вещи образуютъ нѣкое Дѣлое, а это Цѣлое— нѣкое Единое логи­
4
И

161

чески предполагающее, заключающее въ себѣ и обезпечивающее
каждую безъ исключенія отдѣаьиую вещь.
Должны ли мы, бъ качествѣ прагматистовъ, быть „жесткими“ въ
радикальномъ смыслѣ? Или же можемъ считать законной гипотезу
объ абсолютномъ изданіи міра? Конечно, она законна, ибо она
вполнѣ мыслима, и при томъ какъ въ своей абстрактной, такъ и
въ своей конкретной, формѣ.
Говоря объ абстрактной формѣ, я имѣю въ виду, что мы помѣщаемъ Абсолютное за нашей конечной жизнью такъ, какъ мы
помѣщаемъ слово „зима“ за холодной погодой сегодняшней ночи.
„Зима“— это только названіе для извѣстнаго ряда дней, характеризуемыхъ вообще холодной погодой, но это слово не даетъ намъ
никакой безусловной гарантіи, ибо завтра утромъ напгь термометръ
можетъ подняться до 70° (по Фаренгейту— 21° по Цельсію). Тѣмъ
не меяѣе слово это полезно, 'чтобъ оріентироваться съ помощью
его въ потокѣ нашего опыта. Оно исключаетъ нѣкоторыя возмож­
ности, выдвигая за то другія. Мы можемъ сбросить соломенныя
шляпы и вынуть свою зимнюю одежду. Оно суммирующее названіе для ряда вещей, которыхъ можно ожидать. Оно названіе для
нѣкоторыхъ „привычекъ“ (habits) природы и заставляетъ насъ
быть готовыми, чтобы— ожидать ихъ и въ дальнѣйшемъ. Оно извѣстное
орудіе мышленія, абстрагированное нами изъ опыта, нѣкоторая
логическая реальность, съ которой мы должны считаться и которая
приводить насъ обратно цѣликомъ въ область чувственныхъ реаль­
ностей. Прагматистъ меньше, чѣмъ кто-либо другой, станетъ отри­
цать реальность подобныхъ абстракцій. Всѣ онѣ представляютъ
собой консолидированный опытъ прошлаго.
Но совсѣмъ другую гипотезу получаемъ мы, беря абсолютное
изданіе міра въ конкретномъ смыслѣ. Раціоналисты берутъ его
конкретно и противоставляютъ конечнымъ изданіямъ міра. Она
ігрипнсываютъ ему особую природу. Оно совершенно, закончено. Въ
немъ, если извѣстна какая-нибудь вещь, то извѣстны вмѣстѣ съ
тѣмъ и всѣ прочія вещи. Въ нашемъ же мірѣ, гдѣ царствуетъ незнаніе, дѣло оббтоитъ совсѣмъ иначе. Если въ мірѣ абсолютнаго
есть нужда въ чемъ-нибудь, то въ немъ же дано и удовлетвореніе.
Въ нашемъ мірѣ все представляетъ собой процессъ; міръ абсо-

#
162

лютнаго— внѣвременный. У насъ имѣются возможности. Въ царствѣ
абсолютной дѣйствительности, гдѣ то, .чего пѣтъ, отъ вѣка невоз­
можно, а то, чтб есть, необходимо,— категорія . возможности не
примѣнима. Въ нашемъ мірѣ мы скорбимъ по поводу преступлѳній
и злодѣяній. Въ цѣлокуиномъ же мірѣ Абсолютнаго нѣтъ мѣста
скорби, ибо „именно наличность зла въ этой временной жизни и
есть условіе совершенства въ яшзнц вѣчной*.
Повторяю еще разъ: въ глазахъ прагматиста обѣ эти гипотезы
закономѣрны, ибо каждая имѣетъ свои выгоды. .Понятіе объ аб­
солютномъ мірѣ, понимаемое абстрактно,— такъ, какъ понимается,
напримѣръ, слово „зима“,— т. е. въ качествѣ резюме прошлаго
опыта, помогающаго намъ оріентироваться въ нашемъ движенш
къ будущему,— это понятіе неустранимо. Но оно неустранимо
также и въ своемъ конкретномъ значеніи, по крайней мѣрѣ, оно
необходимо для извѣстныхъ людей, опредѣляя' ихъ религіозную
жизнь. Часто, благодаря ему, люди измѣняютъ свой образъ жизни,
а, измѣняя образъ жизни, измѣняютъ и завнсящія отъ нихъ
части внѣшняго міра.
Мы поэтому не можемъ послѣдовать' до конца за „жесткими“,
когда они отбрасываюгь вообще всякое понятіе о мірѣ, находя­
щемся за предѣлами нашего опыта. Было бы недоразумѣніемъ ото­
жествлять прагматизмъ— какъ это ужъ и дѣлалось-*-съ позитивист­
ской „жестокостью“, — предполагать, что онъ съ презрѣні.емъ
отбрасываетъ всякія раціоналистическія теоріи, какъ пустую, вздор­
ную болтовню,—:что онъ любить интеллектуальную анархію, радж
нея самой,— что онъ предпочитаетъ какой-то абсолютно дикій,
несвязанный, безпризорный міръ всему, чтб выходить изъ рукъ
школьной философіи.
В ъ своихъ лекціяхъ я такъ много говор иль противъ утриро­
ванно. „мягкихъ“ формъ раціонализма, что я готовился къ нѣкорымъ неправильнымъ толкованіямъ моихъ мыслей. Но я долженъ
признаться, что просто пораженъ той массой недоразумѣній, ко­
торую встрѣтилъ у этой самой аудиторіи, ибо я вѣдь не только
нападалъ на раціонализмъ, но и защишалъ всякую раціоналистпческую гипотезу, поскольку она приводить насъ своимъ дѣйствіемъ
къ опыту.
163

Такъ, напримѣръ, сегодня утромъ я получилъ открытое письмо
съ слѣдующимъ вопросомъ: „Является ли прагматистъ непремѣнно
матеріалистомъ и агностикамъ? “--Одинъ изъ самыхъ старыхъ
моигь друзей, который долженъ былъ бы знать меня лучше, пипіетъ мнѣ письмо, въ которомъ обвиняетъ рекомендуемый мной
прагматизмъ въ томъ, что онъ устраняешь всякія болѣе широкія
иетафизическія перспективы и осуждаетъ насъ на самый плоскій
натурализмъ. Позвольте мнѣ прочесть вамъ нѣсколько отрывковъ
изъ этого письма: '
„Мнѣ кажется“, питетъ мой другъ,. „что прагматическое возраженіе противъ самого же прагматизма заключается въ томъ фактѣ,
что онъ способенъ усиливать ограниченность взглядовъ ограниченныхъ умовъ.
„Вашъ призывъ противъ слезливой сантиментальности, противъ.
всякаго вздора и белиберды (w ish y — w ash y), производить, конечно,
сильное впечатлѣніе. Но, какъ ни полезно и благодѣтельно узнать,
что каждый отвѣтственъ за непосредственныя результаты и слѣдствія своихъ словъ и мыслей, я не желаю быть лишеннымъ удо­
вольствия и пользы останавливаться и на болѣе далекихъ результатахъ и слѣдствіяхъ. Прагматизмъ же имѣетъ тендещію отнять у
меня это право.
„Словомъ, мнѣ кажется, что ограниченія, или скорѣе опасности,
прагматическаго исправленія аналогичны тѣмъ, которымъ подвер­
гаются неумѣренно пылкіе приверженцы «естественныхъ наукъ».
Химія и физика насквозь прагматичны. Многіе изъ ихъ поклонниковъ полны самодовольства отъ результатовъ, даваемыхъ взвѣшиваніемъ и измѣреніемъ, и смотрятъ съ безконечнымъ состраданіемъ и лрезрѣніемъ на всякаго, занимающаяся философіей п
метафизикой. И дѣйствительно любая вещь можетъ въ извѣстномъ
смыслѣ—по крайней мѣрѣ, «теоретически»— быть выражена въ
терминахъ физики и химіи,—всякая вещь, исключая только живпенный принципъ цѣлаго. Что же касается этого принципа, говорягь они, то нѣтъ никакой прагматической пользы пытаться
формулировать его; онъ не имѣетъ значенія— для нихъ. Я же. съ
своей стороны, отказываюсь вѣрить, будто мы не въ состояніи игти164

дальше плоскаго плюрализма натуралиста и прагматиста, чтобы
достигнуть логическаго единства, которое ихъ не интересуетъ“.
Какъ можно— послѣ моихъ первыхъ двухъ лекцій—-думать,
будто я защищаю подобную концепцію прагматизма? Наоборотъ, я
все время настаивалъ на томъ, что прагматизмъ является какъ бы
посредникомъ между „жестокостью“ и „мягкостью*. Если понятіе
о существующемъ
до опыта мірѣ— понимаемое ли абстрактно,
какъ слово „зима“, или конкретно, какъ гипотеза объ Абсо­
лютномъ — имѣетъ какія-нибудь послѣдствія для нашей жизни,
то оно имѣетъ смыслъ и значеніе. Если этотъ смыслъ „служить“ ,
намъ, то для прагматизма здѣсь имѣется нѣкотоуая истина,
которая должна быть сохранена, какъ бы ни измѣнялась форму­
лировка нашихъ понятій.
Гипотеза объ абсолютной дѣйствительности, согласно которой
совершенство вѣчно, изначально и въ высшей степени реально,
имѣетъ вполнѣ определенное значеніе, действующее религіознымъ
образомъ. Какъ это происходить— этимъ мы займемся въ моей
ближайшей и послѣдней лекціи.

165

8 -а я

Л Е К Ц ІЯ .

ПРАГМАТИЗМЪ и РЕЛИГІИ.
Заканчивая въ прошлый разъ свою бесѣду, я вамъ напомнилъ
о первой лекціи, въ которой противоставилъ „жесткій“ типъ „мяг­
кому", и рекомендовалъ прагматизмъ, какъ посредника между
ними. „Жесткіе“ рѣшительно отвергаютъ гипотезу „мягкихъ“, со­
гласно которой наряду съ нашимъ конечнымъ, опытнымъ міромъ
еуществуетъ и другой міръ, вѣчный и совершенный.
Исходя изъ прагматическихъ принциповъ, мы не въ правѣ от­
вергнуть ни одной гипотезы, изъ которой вытекаютъ полезный для
вдзни слѣдствія. Общія понятія, поскольку съ ними приходится
считаться, могутъ быть для прагматизма столь же реальными, что
и конкретный ощущенія. Конечно, если они не ириносятъ ника­
кой пользы, то они не имѣютъ никакого значенія и никакой ре­
альности. Но, поскольку они полезны, постольку же они имѣютъи
значеніе. И вто значеніе будетъ истиннымъ, если приносимая ими
польза и удовлетвореніе сочетается гармонически съ другими по­
требностями жизни.
Но удовлетвореніе, приносимое абсолютными доказано всѣмъ
ходомъ религіозной исторіи человѣчества. „Прнбѣжище твое Богъ
древній, и ты подъ мышцами вѣчными“. Вспомните то употребленіе, которое сдѣлалъ Вивекананда изъ Атмана. Конечно, это не
было научнымъ употребленіемъ, ибо изъ ученія о Все-Единомъ мы
не въ состояніи сдѣлать никакихъ опредѣленныхъ выводовъ. Но
это ученіе дѣйствуетъ на наши чувства и нашъ духъ.
О вещахъ лучше всего разсуждать всегда на конкретныхъ примѣрахъ. Позвольте мнѣ прочесть вамъ нѣсколько строкъ изъ стихо166

творенія У отъ Уитмэна „Тебѣ“. „Ты“— это читатель или слушатель
стихотворенія, кто бы онъ (или она) ни былъ.
Кто бы ты ни былъ, я кладу свою руку на тебя, чтобы ты
былъ моей пѣснью;
■ Я шепчу, пршгьнувъ губами къ твоему уху;
Я любилъ многихъ муясчинъ и женщинъ, но никого я не лю­
билъ больше, чѣмъ тебя.
Ахъ, я былъ медлителенъ и нѣмъ.
Я уже давно долженъ былъ бы проложить дорогу къ тебѣ;
Я долженъ былъ бы безъ умолка говорить только о тебѣ, я
долженъ былъ бы воспѣвать только тебя.
Я оставлю все, и приду, и буду пѣть гимны въчесть тебя.
Никто тебя не понялъ, но я тебя понимаю;
Никто тебѣ не воз далъ справедливости, — ты самъ не воздалъ себѣ справедливости.
Всѣ нашли., тебя несовершеннымъ,— я одинъ не вижу въ тебѣ
несовершенства.
Ахъ, я могъ бы воспѣть твою славу и величіе.
Ты не зналъ, что ты такое,— ты дремалъ всю свою жизнь.
Все, что ты сдѣлалъ, отражается уже насмѣшками.
Но насмѣшки— это не ты;
Между ними и въ нихъ я вижу притаившимся тебя.
Я слѣдую за тобой туда, куда никто за тобой не слѣдовалъ.
Молчаніе, рабочій столъ, не во время сказанное слово, ночь,
привычный и регулярный ходъ жизни,— если все это я
скрываетъ тебя отъ другихъ или отъ самого себя, то
не зъ состояніи скрыть тебя отъ меня.
Гладко выбритое лицо, безпокойный взглядъ, подозрительный
двѣтъ кожи,—
Если это и обманываетъ другихъ, то не обманываегъ меня.
Франтовская одежда, неумѣніе держать себя, опьяненіе, корыстолюбіе, преждевременная смерть,— на все это я не
обращаю вниманія.
167

Нѣтъ такого таланта въ мужчннѣ или женщинѣ, котораго
нельзя было бы найти въ тебѣ;
Нѣтъ такого достоинства, такой красоты въ мужчинѣ или въ
женщинѣ, которыхъ бы не было въ тебѣ;
Никто не выносливъ такъ, не мужественъ такъ, какъ ты;
Всѣ удовольствія, ожидающія другихъ, ожидаютъ въ равной
мѣрѣ и тебя.
Кто бы ты ни былъ, требуй во всякомъ олучаѣ принадлежа­
щ а я тебѣ!
Востокъ и Западъ ничто въ сравненіи съ тобою;
Эти безграничные луга— эти безконечныя рѣки— ты такъ же
безграниченъ и безконеченъ, какъ они.
Ты— тотъ или та, кто господинъ или госпожа надъ ними,
Господинъ или госпожа, повелѣвающіе природой, стихіями,
страданіями, страстями, уничтоженіемъ.
Оковы падаютъ съ твоихъ ногъ — ты чувствуешь спокойное
самоудовлетвореніе.
Молодъ ли ты или старъ, мужчина или женщина, грубый,
низкій, отверженный остальными,— чѣмъ бы ты ни былъ,
ты открываешь себя.
Средства ужъ готовы, все уже имѣется, чтобы черезъ рожденіе, жизнь, смерть, погребеніе,
Черезъ гнѣвъ, несчастіе, честолюбіе, незнаніе, скуку, проло­
жило себѣ дорогу то, что ты представляешь собой.
Это изящное стихотвореніе производить, разумѣется, огромное
впечатлѣніе, но есть два различныхъ способа разсматривать его,
и оба имѣютъ свои преимущества.
Одинъ изъ нихъ — это путь монизма, мистическій путь чистой
космической эмоціи. Величіе и слава — они твои абсолютно, даже
посреди твоихъ несчастій. Что бы съ тобой ни случилось, чѣмъбы
ты ни казался снаружи, внутри ты спокоенъ, безопасенъ. Гляди
назадъ, склоняйся назадъ, опирайся на свой истинный принципъ
бытія! Это хорошо всѣмъ извѣстный путь квіетизма, индифферен­
168

тизма. Его враги называютъ его духовнымъ оігіумомъ. Но прагматпзмъ долженъ уважать эту точку зрѣнія, Гибо за ней стоять мно­
гочисленные, оправдывающіе ее, историческіе факты.
Но прагматизмъ знаетъ также и другой, заслуживающей уважеженіе, способъ истолкованія стихотворенія Уитмэна,— способъ плюралистическій. Это столь прославленное „Ты“, это и„Тыи, которому
поется гимнъ, можетъ означать заключающіяся въ насъ лучшія воз­
можности, взятыя въ ихъ феноменальномъ значеніи, или же то
особое искупляющее дѣйствіе, которое производятъ на насъ самихъ
или другихъ даже наши ошибки и недостатки. Оно можетъ озна­
чать нашу преданность и преклоненіе передъ возможностями, зало,
женными въ тѣхъ, кому мы удивляемся и кого мы дюбимъ,— пре­
данность, благодаря которой мы готовы принять свое жалкое существованіе, лишь бы быть участниками и свидѣтелями этой славной
жизни. Мы можемъ, наконецъ, быть цѣнителями, апплодирующими
зрителями, составлять публику столь прекраснаго въ дѣломъ зрѣлища міра. Забудемте низкое въ себѣ самихъ, будемъ думать только
о высокомъ, сольемъ свою жизвь съ нимъ, и тогда— черезъ гнѣвъ,
несчастія, незнаніе, скуку проложить себѣ дорогу* то, что мы изъ
себя дѣлаемъ такимъ образомъ, то, что мы собственно представляѳмъ въ глубочайшей своей сущности.
Съ какой бы изъ этихъ двухъ точекъзрѣнія мы ни разсматривали разбираемое стихотвореніе, каждая изъ нихъ ободряетъ насъ,
поддерживаетъ въ насъ вѣрность самимъ себѣ. Оба эти способа
даютъ удовлетвореніе; оба они освящаютъ человѣческую жизнь.
Оба рисуютъ портретъ „Тебя“ на золотомъ фонѣ. Но при первомъ
способѣ разсмотрѣнія этимъ фономъ оказывается статическое
Единое, между тѣмъ какъ при второмъ имъ являются возможности
во множественномъ числѣ, чистыя возможности, благодаря чему
самъ фонъ пріобрѣтаетъ измѣнчивость и подвижность этой точки
зрѣнія.
Каждая изъ этихъ интерпретацій уитмэновскаго стихотворенія
достаточно цѣнна сама по себѣ. Но, понятно, точка зрѣнія плю­
рализма лучше подходить къ прагматическому темпераменту, ибс
она рисуетъ передъ нашимъ духомъ гораздо болѣе богатую и кон­
кретную картину будущаго опыта и высвобождаетъ въ насъ опре-

(6 $

о$ленныя формы деятельности. Этотъ второй путь можетъ казаться
прозаическимъ и земнымъ по сравненію съ первымъ, но никто нѳ
можетъ упрекнуть его въ „жесткости“ въ грубомъ смыелѣ этого
лова. Однако, если мы попытаемся, въ качествѣ прагматистовъ,
рѣшительно противоставить второй путь первому, то дѣло, весьма
вѣроятно,. не обойдется безъ недоразумѣній. Насъ обвинятъ въ
гомъ. что мы отрицаемъ болѣе возвышенныя концепціи и что мы
являемся союзниками „жесткихъ“ въ худшемъ смыслѣ этого слова.
Вы помните, конечно, то письмо одного изъ моихъ слушателей,
изъ котораго я прочелъ вамъ нѣсколько отрывковъ въ прошлый
разъ. Позвольте мнѣ прочесть еще одинъ отрывокъ. Мы увидимъ,
какъ неясно представляютъ себѣ занимающую насъ теперь дилемму,
я я думаю, что она неясна для очень многихъ.
„Я вѣрю“, пишетъ мнѣ мой другъ и корреспондента, „въ плю­
рализма Я вѣрю, что въ поискахъ истины мы прыгаемъ съ одной
льдины на другую по безлредѣльному океану действительности и
что каждымъ изъ своихъ поступковъ мы дѣлаемъ возможными но­
выя истины и невозможными старыя. Я вѣрю, что каждый человѣкъ отвѣтственнъ за то, чтобъ дѣлать міръ лучшимъ, и что, по­
скольку онъ этого не дѣлаетъ, постольку и сама задача улучшенія
ïip a остается не сдѣланной.
„По въ то же самое время я готовъ вытерпѣть, чтобъ мои
дѣти стали неизлечимо больными (чего на самомъ дѣлѣ нѣтъ), чтобъ
я лично поглупѣлъ, но сохранилъ вмѣстѣ съ тѣмъ достаточно раззудка, чтобъ замѣчать свою глупость, я готовъ на все это при одномъ
только условіи, а именно: я долженъ умѣть построить, съ помощью
воображенія и разсудка, 'раціоналъное единство всѣхъ вещей и
благодаря этому увидѣіь, что мои поступки, мои мысли, мои страцанія, такъ дополняются всѣми другими явленіями міра , что они
образуютъ, вмѣстѣ съ этими дополненіямщ нѣкую схему, кото­
рую я одобряю и признаю , какъ свою собственную. Съ своей сто­
роны я отказываюсь вѣрить, будто мы не въ состояніи итти дальше
плоскаго плюрализма натуралиста и прагматиста и не въ состояніи достигнуть логическаго единства, которое ихъ неинтересуетъ“.
Подобное прекрасное выраженіе личной вѣры согрѣваетъ, ко­
нечно, сердце слушателя. Но проясняетъ ли она въ философскомъ
170

отношеніи его' ’голову? Считаетъ ли писавшій его правильнымъ послѣдовательно монистическое или послѣдовательно плюралистическое
истолкованіе поэмы міра? Онъ готовъ примириться, говорить онъ,
со своими страданіями, если только они дополняютея такимъ
образомъ, т. е. дополняются всѣмъ тѣмъ положительвымъ, чтб мо­
гутъ дать другія явленія. Очевидно, авторъ письма глядитъ впередъ,
имѣетъ въ виду конкретную картину опыта, который онъ иетолковываетъ въ плюралистическо —меліористическомъ смыслѣ.
Но самъ онъ думаетъ, что глядитъ назадъ. Онъ толкуетъ о
томъ, что онъ называетъ раціональнымъ единствомъ вещей, между
тѣмъ какъ въ действительности имѣетъ все время въ виду ихъ
возможное эмпирическое объедгменіе. Въ то же самое время онъ
полагаетъ, что, такъ какъ прагматистъ критикуетъ абстрактное
Единое радіонализма, то онъ лишенъ и всякаго утѣшенія, доставляемаго вѣрой въ искупляющія возможности, содержащіяся въ конкретномъ Многомъ. Короче говоря, онъ не умѣетъ отличить точки
зрѣнія, согласно которой совершенство міра— необходимый принципъ, отъ той точки зрѣнія, которая видитъ въ этомъ совершенствѣ
лишь возможный te r m in u s ad duern (конечную цѣль).
Я смотрю на моего корреспондента, какъ на подлиянаго праг­
матиста, только на прагматиста s a n s le sa v o ir. Онъ представ­
ляется мнѣ однимъ изъ тѣхъ многочисленныхъ любителей философіи, которые, какъ я сказалъ въ первой своей лекціи, желаютъ
имѣть одновременно всѣ хорошія вещи, не ломая себѣ особенно
головы надъ тѣмъ, насколько онѣ подходить или не подходятъ
другъ къ другу. „Раціональное единство вещей“ — такая формула
подымаешь духъ, и вотъ авторъ письма, не задумываясь много, начинаетъ размахивать ею во всѣ стороны и посылаетъ плюрализму
абстрактное обвиненіе, будто онъ противорѣчитъ ей, тогда какъ
одни только названія находятся между собой въ противорѣчіи.
Конкретно же онъ яонимаетъ подъ ней прагматически объединяе­
мый и улучшаемый міръ. Большинство изъ насъ не замѣчаетъ этой
путаницы и остается при ней, и это даже хорошо. Но въ интересахъ умственной ясности хорошо также, чтобъ нѣкоторые изъ насъ
пошли дальше этого. Поэтому я постараюсь теперь сосредоточить
все вниманіе спеціально на этомъ религіозномъ вопросѣ.

171

Должно ли понимать монистически или плюралистически этс
наше „Ты“, этотъ абсолютно реальный міръ, это единство, кото­
рое такъ вдохновляетъ насъ морально и имѣетъ такую религіозную
ценность? Существуетъ ли это единство ante rem или in rebus?
Принципъ ли оно или цѣль, абсолютное иди окончательное (u lti­
m ate), первое или послѣднее? Заставляетъ ли оно насъ глядѣть
впередъ или склоняться назадъ? Несомнѣнно, очень важно не смѣшивать обѣихъ этихъ точекъ зрѣнія, такъ какъ онѣ, если отли­
чать ихъ другъ отъ друга, имѣютъ совершенно различное значеніе
для жизни.
Прошу васъ обратить вниманіе, что, съ прагматической точки
зрѣнія, вся дилемма вертится около понятія о возможностяхъ міра.
Въ интеллектуальномъ отношеніи раціонализмъ видитъ въ своемъ
абсолютномъ принципѣ единства основаніе для возможности факти­
ческая многообразія. Въ отношеніи эмоціональномъ онъ видитъ въ
немъ то, чтб заключаетъ въ себѣ и ограничиваете» эти возмож­
ности, видитъ гарантію того, что конечный результатъ будетъ хо­
рошими Разсматриваемое такимъ образомъ, Абсолютное дѣлаетъ
всѣ хорошія вещи достовѣрными, всѣ же дурныя вещи невозмож­
ными (разумѣется, съ точки зрѣнія вѣчности). Можно сказать, что
Абсолютное превращаетъ категорію возможности въ болѣе спокойныя и надежныя категоріи.
Мы видимъ теперь, въ чемъ заключается великое религіозное
разногдасіе: одни утверждаютъ, что міръ долженъ быть спасенъ и
будетъ спасенъ, другіе же довольствуются вѣрой, что міръ можетъ
быть спасенъ. Такимъ образомъ предметомъ спора между рацио­
налистической и эмпирической религіей является вопросъ о значеніи категоріи возможности. Необходимо поэтому съ самаго начала
сосредоточить вниманіѳ на этомъ словѣ.
Что собственно означаетъ въ точности слово „возможный“? Для
людей, не особенно задумывающихся надъ этими вопросами, оно
означаетъ нѣкое третье состояніе бытія, менѣе реальное, чѣмъ
сутествованіе, но болѣе реальное, чѣмъ не-существованіе, какое-то
сумеречное состояніе, что-то гибридное, своего рода чистилище,
черезъ которое должны постоянно приходить и уходить реальности.
Подобное воззрѣніе, разумѣется, слишкомъ неопредѣленно i i

172

туманно, чтобы удовлетворить насъ. Здѣсь, какъ и повсюду, толис©
съ помощью прагматическаго метода мы въ состояніи узнать на­
стоящей смыслъ этого термина. Какая получается разница, когда
мы говоримъ, что какая-нибудь вещь возможна? - Разница хотя бы
та, что, когда кто-нибудь называетъ эту вещь невозможной, мы
можемъ противорѣчить ему, если кто-нибудь другой называетъ ее
актуальной— мы опять-таки можемъ противорѣчить ему, наконецъ,
если еще кто-нибудь называетъ ее необходимой—мы все-таки мо­
жемъ противорѣчить ему.
Но это право на противорѣчіе не представляетъ собой большой
цѣнности. Когда мы говоримъ, что вещь возможна, не означаетъ ли
это какого-нибудь дальнѣйшаго различія, выражаемаго въ конкретныхъ фактахъ?
Мы имѣемъ, по меньшей мѣрѣ, то отрицательное различіе, что,
если наше утвержденіе истинно, то изъ этого слѣдуетъ, что
нгьтъ ничего, способного воспрепятствовать осуществлению воз­
можной вещи. Такимъ образомъ можно сказать, что стсутствіе реальныхъ препятствующихъ фактовъ дѣлаетъ вещи не невозмож­
ными , т. е. возможными въ голомъ и абстрактномъ смыслѣ
слова.
Но большинство возможностей не просто абстрактно. Онѣ кон­
кретно обоснованы или, какъ мы выражаемся, онѣ хорошо обосно­
ваны. Что же это обозначаетъ въ прагматическомъ смыслѣ? Это
обозначаетъ не только отсутствіе препятствующихъ условій, но и
фактическую наличность нѣкоторыхъ взъ условій, призывающихъ
къ жизни возможную вещь. Такъ конкретно возможный цыпленокъ
означаетъ: 1) что понятіе о цыпленкѣ не содержитъ въ себѣ ни­
какого внутренняго противорѣчія; 2) что нѣтъ на лицо мальчишекъ,
хорьковъ или другихъ враговъ куринаго рода, и 3) что имѣется,
по крайней мѣрѣ, реальное яйцо. Возможный цыпленокъ означаетъ
реальное яйцо плюсъ реальная насѣдка, или инкубаторъ, и т. д.
По мѣрѣ того, какъ увеличивается число актуальныхъ условій,
цыпленокъ становится все лучше и лучше обоснованной возмож­
ностью. Когда цѣпь условій вполнѣ замкнулась, онъ перестаетъ
быть возможностью, переходя въ разрядъ реальныхъ фактовъ.
Примѣнимъ эти разсужденін къ вопросу о спасеяіи міра. Что
173

эзначаетъ, съ прагматической точки зрѣнія, утвѳржденіѳ, чго это
спасеніе возможно? Это означаетъ, что на лицо имѣются нѣкоторыя изъ условій искупленія міра. Чѣмъ больше будетъ этихъ
условій, чѣмъ меньше мы найдемъ препятствующихъ фактовъ, тѣмъ
іучше обоснованной становится возможность спасенія, тѣмъ вѣрояшнѣе становится фактъ освобожденія.
Этого прелиминарнаго анализа понятія возможности будетъ пока
достаточно.
Но было бы противорѣчіемъ самому духу жизни утверждать,
будто бы мы должны обнаруживать индифферентизмъ и равнодупііе въ вопросахъ, подобныхъ вопросу о спасеніи міра. Человѣкъ,
рвѣряющіЁ насъ въ данномъ случаѣ въ своемъ равнодушіи, доказываетъ этимъ попросту то, что онъ дуракъ и лжецъ. Всѣ мы женаемъ свести къ минимуму необезпеченность вселенной. Всѣ мы
зтрадаемъ— и не можемъ не страдать— когда мы видимъ, что она
открыта всяческимъ вражескимъ нападеніямъ и разрушающимъ
жизнь силамъ.
Тѣмъ не менѣе имѣются такіе несчастные, которые думаютъ,
что спасеніе міра невозможно. Ихъ ученіе извѣстно подъ’ именемъ
пессимизма. Напротивъ того оптимизмъ это ученіе, согласно кото­
рому спасеніе міра неизбѣжно.
По срединѣ между этими двумя міровоззрѣніями находится
ученіе, которое можно назвать меліоризмомъ. До настоящаго вре­
мени оно фигурировало не столько, какъ учеяіе, сколько какъ
извѣстная практическая точка зрѣнія. Въ европейской фиюсофіи всегда царилъ оптимизмъ. Пессимизмъ былъ лишь недавно
введенъ Шопенгауеромъ и насчитываетъ и до сихъ поръ лишь
немного послѣдовательныхъ сторонниковъ. Меліоризмъ считаетъ
спасеніе міра ни неизбѣжнымъ, ни невозможнымъ. Онъ разсматриваетъ его, какъ возможность, становящуюся все болѣе вѣроятной,
по мѣрѣ того какъ умножаются въ числѣ реальныя условія спасенія.
Прагматизмъ, очевидно, долженъ склоняться въ сторону меліоризма. Нѣкоторыя изъ условій спасенія міра имѣются уже и те­
перь на лицо, и прагматизмъ ни въ коемъ случаѣ не можетъ за­
крыть глаза на этотъ фактъ. Если же появятся и добавочныя
усл овія,.^ спасеніе станетъ завершившимся фактомъ.
174

Разумѣется, "употребляемыя мной здѣсь вьграженія нмѣютъ
весьма общій характеръ. Вы можете толковать слово „спасеніе“,
какъ вамъ угодно. Вы можете представлять его себѣ, какъ нѣкоторое широко раскинувшееся и разсѣянное повсюду явленіе, или
же какъ нѣкоторый особый фактъ мірового развитія, пріуроченный
къ опредѣленному рѣшительному моменту,
Возьмемъ, напримѣръ, кого нибудь изъ насъ, здѣсь присутствую­
щ их^ съ дорогими ему идеалами, ради которыхъ онъ готовъ жить
и работать. Осуществленіе каждаго поцобнйго идеала является
событіемъ, благопріятствующимъ спасенію міра. Но эти личные
идеалы не представляютъ собой голыхъ и абстрактныхъ возмож­
ностей. Они обоснованы, они живыя возможности, ибо мы являемся
живыми борцами и заложниками за нихъ, и, если окажутся на
лицо добавочныя условія, наши идеалы станутъ реальными фактами.
Но что же такое эти добавочныя условія? Это во первыхъ такая
комбинація вещей, которая, когда исполняются времена, даетъ
намъ благопріятный шансъ, затѣмъ брешь, на' которую можно
вспрыгнуть, и, наконецъ, наше собственное дѣяпіе.
Но значитъ ли это, что наше дѣяніе творить сп асете міра,
поскольку оно создаете просторъ для себя и прыгаетъ на брешь?
Значитъ ли это, что оно творить— не спасеніе всего міра, разумѣется— но именно той части, на которую простирается его вліяніе?
Здѣсь я хватаю, какъ говорится, быка за рога и, несмотря ни
на какихъ рѣшительно монистовъ и раціоналистовъ, я спрашиваю:
а почему нѣтъ? Наши дѣла, наши арены дѣйствія, гдѣ, какъ
намъ кажется, мы сами создаемъ себя и растемъ,— это тѣ части
міра, къ которымъ мы ближе всего, тѣ части его, которыя мы
знаемъ наиболѣе полно и интимно. Почему бы намъ не принимать
ихъ цѣнность такою, какою мы ее видимъ? Почему бы имъ не
быть реальными аренами дѣйствія и мѣстами роста вселенной,
какими онѣ кажутся намъ, почему бы имъ не быть мастерскими
бытія, гдѣ мы застаемъ факты въ процессѣ ихъ становления? По­
чему бы не принять, что міръ нигдѣ не растетъ и не развивается
иначе, чѣмъ такимъ образомъ?
Вздоръ, говорятъ намъ. Какъ можно допускать, что новое бытіе
появляется на свѣтъ какими-то кусками и отрывками, которые, не 175

зависимо отъ всего остального міра, по игрѣ случая то соеди­
няются между собой, то остаются разрозненными? Для ныпихъ
поступковъ должно же быть какое-нибудь основаніе, и гдѣ въ
концѣ концовъ искать его, какъ не въ матеріальномъ давленіи или
въ логическомъ принужденіи, исходящемъ отъ всего міра въ его
совокупности? Въ действительности можетъ быть лишь одинъ
реальный факторъ роста— или мнимаго роста— и этотъ факторъ
самъ міръ въ его совокупности. Онъ можетъ рости цѣликомъ— если
только вообще имѣется ростъ—но нелѣпо думать, будто отдѣльныя
части растутъ сами по себѣ.
Но если ужъ говорить о раціональности и объ основаніяхъ
для существованія вещей, если настаивать на томъ, что вещи не
могутъ появляться клочками, то какое въ концѣ концовъ можно
привести основаніе въ пользу того, что вообще что-нибудь по­
является на свѣтъ? Мы можемъ говорить сколько угодно о логикѣ, необходимости, категоріяхъ, абсолютномъ, обо всемъ, что
только имѣется въ складахъ философіи, но единственное реальное
основаніе, которое я могу придумать, почему вообще что-либо
появляется на свѣтъ, это то, что кто-то желаетъ, чтобы оно
появилось. Оно требуется, требуется, можетъ быть для того только,
чтобы принести искупленіе ничтожнѣйшей долѣ мірового цѣлаго.
Это— живое основаніе, и по сравненію съ нимъ матеріальныя
причины и логическія необходимости — это какія-то безплотныя
тѣни.
Короче говоря, единственнымъ вцолнѣ раціональнымъ міромъ
былъ бы міръ волшебныхъ шапочекъ, міръ телепатіи, гдѣ каждое
желаніе немедленно исполняется, гдѣ не нужно обращаться за
содѣйствіемъ къ окружающимъ или промежуточнымъ силамъ. Это
собственный міръ Абсолютнаго. Оно вызываетъ міръ явленій къ
бытію, и онъ есть, такой точно, какимъ его желаетъ Абсолютное.
Никакихъ добавочныхъ условій здѣсь не требуется.
Въ нашемъ реальномъ мірѣ желанія, индивида являются только
однимъ изъ условій. Вѣдь имѣются еще другіе индивиды со своими
другими желаніями, и прежде всего надо снискать ихъ благорас­
положение. Въ нашемъ мірѣ многаго Бытіе растетъ такимъ обра­
зомъ при наличности самыхъ различныхъ сопротивленій и только.
176

переходя огъ компромисса къ компромиссу, оно становится орга­
низованным^ пріобрѣтаетъ постепенно то, что можно назвать
раціональностью низшей степени. Лишь въ немногихъ сферахъ
жизни приближаемся мы къ типу міра, организованнаго по образцу
міра волшебныхъ шапочекъ. Мы желаемъ воды— и поворачиваемъ
водопроводный кранъ. Мы хотимъ сдѣлать снимокъ кодакомъ— и
нажимаемъ кнопку. Намъ нужна справка, и мы телефонируемъ.
Мы желаемъ путешествовать—и покупаемъ себѣ билетъ. Въ этихъ
и подобныхъ случаяхъ намъ ничего не остается больше сдѣлать,
какъ пожелать: міръ уже достаточно раціонально организованъ и
довершаетъ остальное.
Но весь этогъ разговоръ о раціональномъ устройствѣ міра пред­
ставляетъ собой отступленіе. Предметомъ нашего обсуждения была
концепция, будто міръ растетъ не цѣликомъ, а кусками, благодаря
дѣятельности своихъ отдѣльныхъ частей.
Взгляните на эту гипотезу серьезно, какъ на живую гипотезу.
Предположимъ, что создатель міра передъ сотвореніемъ его издожилъ бы вамъ все дѣло и сказалъ:
„Я собираюсь сотворить міръ, не предназначенный непремѣнно
длд спасенія, міръ, совершенство котораго будетъ условнымъ, при
чемъ условіемъ этимъ будетъ то, что каждый отдѣльный участии къ
его постарается сдѣлать, съ своей стороны, все возможное. Я вамъ
предлагаю возможность принять участіе въ подобномъ мірѣ. Какъ
вы видите, безопасность его не обезпечена. Въ немъ имѣется реаль­
ная опасность, но имѣется и возможность полной победы. Этотъ
міръ своего рода кооперація, коллективный трудъ, который должно
исполнять. честно. Желаете ли вы принять участіе въ этой общей
работѣ? Имѣете ли вы на столько довѣрія къ себѣ и къ другимъ
участникамъ дѣла, чтобъ отважиться на этотъ рискъ?“
Если бы вамъ было предложено участвовать въ подобномъ мірѣ,
неужели вы вполнѣ серьезно рѣшились бы отказаться отъ этого,
въ виду недостаточной безопасности такого міра? Неужели вы бы
отвѣтили, что предпочитаете снова впасть въ дрему небытія, изъ
которой васъ извлекъ на мгновеніе голосъ искусителя, чѣмъ быть
частичкой столь ирраціональнаго и насквозь плюралистическаго
міра?
12

177

Если только вы нормальный чѳловѣкъ, вы, разумѣется, не с т ­
лали бы ничего подобная. Въ большинстве изъ насъ много той
здоровой бодрости, къ которой вполнѣ подошелъ бы устроенный
гакимъ образомъ міръ. Мы бы поэтому приняли предложеніе—
„Topp und S ch la g a u f S c h la g “ (по рукамъ!). Вѣдь такой міръ
былъ бы вполнѣ похожъ на тотъ, въ которомъ мы фактически живемъ, и преданность и привязанность къ нашей старой кормилицѣ
Природѣ помѣшала бы намъ сказать „нѣтъ“. Предлагаемый намъ
міръ показался бы намъ достаточно „раціональнымъ“ для жизни
въ немъ.
Большинство изъ насъ, утверждаю я, охотно бы приняли это
предложеніе и присоединили бы свое „да будетъ!“ къ творческому
„да будетъ!“ создателя. Но возможно, что нѣкоторые и не согла­
сились бы на это. Въ любой человѣческой коллективности имѣются
всегда болѣзненные умы, и для нихъ вселенная, въ которой только
приходится завоевывать себѣ возможность безопасности, не представ­
ляетъ, вѣроятно, особой прелести. У всѣхъ у насъ бываютъ минуты
упадка духа, когда мы болѣемъ самими собой, когда мы устаемъ
отъ тщетныхъ стремленій. Наша жизнь вдругъ обрушивается, мы
оказываемся въ положеніи блуднаго сына. Мы не довѣряемъ тогда
случайному ходу вещей. Намъ нужна тогда вселенная, гдѣ мы
могли бы отдаться, могли бы пасть на грудь своего отца и рас­
твориться, исчезнуть въ Абсолютномъ такъ, какъ исчезаетъ капля
воды въ рѣкѣ или въ морѣ.
Миръ и покой, безопасность, желаемая въ такіе моменты, это
безопасность отъ бросающихъ насъ въ разныя стороны случайно­
стей міра конечнаго опыта. Нирвана означаетъ успокоеніе отъ
нескончаемого круговорота прикдюченій, изъ которыхъ состоитъ
чувственный міръ. Индусъ и буддистъ, господствующее настроеніе
которыхъ выражается въ этомъ ученіи о Нирванѣ, просто испу­
ганы и боятся, боятся дальнѣйшаго опыта, боятся •жизни.
Къ людямъ этого духовнаго склада религіозный монизмъ при­
ходить со своими словами утѣшенія: „Все необходимо и суще­
ственно— даже ты съ своимъ больнымъ сердцемъ и душой. Все одно
съ Богомъ, а съ Богомъ все хорошо. Нрибѣжище твое Богъ древній, и ты подъ мышцами вѣчными, успѣваешь ли ты или нѣтъ въ
178

конечномъ мірѣ видимости.“ При крайне обостренность болѣзненномъ
самочувствіи вѣра въ Абсолютное является, безъ сомнѣнія, единственнымъ спасительнымъ ученіемъ. Мораль плюрализма замора­
живаете у людей этого типа сердце въ груди, заставляете ихъ щел­
кать зубами отъ холода.
Итакъ передъ нами два рѣзко отличающихся другъ отъ друга
типа религіи. Пользуясь принятыми нами раньше терминами, мы
можемъ сказать, что теорія Абсолютнаго обращается къ „мягкимъ“,
между тѣмъ какъ плюралистическая концепція апделируетъ къ
„жесткимъ“. Многіе вообще откажутся назвать плюралистическую
концепцію религіозной. Они назовутъ ее моралистической теоріей
и станутъ примѣнять слово „религіозный“ только къ ученію мо­
низма. Религія, понимаемая, какъ самоотдаваніе, и мораль, пони«
маемая, какъ самодовлѣніе, очень часто противоставлялись другъ
другу въ исторіи человѣческаго мышленія.
Здѣсь мы находимся передъ послѣднимъ и высочайшимъвопросомъ философіи. Я уже сказалъ въ четвертой лекціи, что я смотрю
на дилемму между монизмомъ и цдюрализмомъ, какъ на наиболѣе
глубокій и чреватый слѣдствіями вопросъ, который можетъ ставить
нашъ духъ. Можно ли считать эту антитезу окончательной? Можно
ли думать, что только на одной сторонѣ находится истина? Дѣйствительно ли несовмѣстимы по своему существу плюрализмъ я
монизмъ? Должны ли мы принимать, что міръ, если онъ въ
дѣйствительности устроенъ плюралистически, если онъ въ дѣйствятельности представляетъ собой разбросанное множество и состоите
изъ массы отдѣльныхъ вещей, можетъ быть спасенъ только
по одиночкѣ, въ зависимости отъ поведенія этихъ отдѣіьныхъ
вещей, и что его развертывающаяся въ впдѣ эпоса исторія никоимъ
образомъ не будетъ прервана нѣкоторымъ существеянымъ единствомъ, въ которомъ уже заранѣе, отъ вѣка, „устранена“ и „пре*
одолѣна“ множественность частей? Если дѣло обстоитъ такъ, то мм
должны выбрать одну изъ этихъ философскнхъ концепцій. Мы не
можемъ сказать имъ обѣимъ „да, да“. Въ нашихъ отвошеніяхт ш
•возможному должно быть нѣкоторое „нѣтъ“. Мы должны признай
'коренное, неустранимое противорѣчіе: напгь духъ не можетъ одно*
179

временно, въ одномъ нераздѣльномъ актѣ сознанія, быть и здоровымъ и больнымъ.
Разумѣется, какъ люди, мы можемъ быть сегодня здоровыми, а
завтра больными. Въ качествѣ любителей философіи мы въ правѣ,
можѳтъ быть, называть себя монистическими плюралистами, или де­
терминистическими сторонниками свободы воли, или вообще чѣмънибудь подобнаго примиряющаго рода. Но если мы, какъ фило­
софы, стремимся къ ясности и логической послѣдовательности,
если мы чувствуемъ прагматическую потребность въ согласовали
одной истины съ другой, то мы^должны по самому характеру вопроса рѣшиться на выборъ. Мы должны прямо высказаться или
въ пользу „мягкаго“ или въ пользу „жесткаго“ типа мышленія.
Въ частности мнѣ постоянно приходить въ голову слѣдующій
вопросъ: не заходятъ ли притязанія „мягкихъ“ слишкомъ далеко?
Не слишкомъ ли слащаво понятіе о мірѣ, спасенномъ какимъ-то
образомъ въ своемъ дѣломъ, не слишкомъ ли оно слабо, чтобы
оно могло держаться? Не черезчуръ ли идилличенъ религіозный
оптимизмъ? Должны ли веѣ быть спасены? Неужели не приходится
ничего заплатить за дѣло спасенія? Въ самомъ ли дѣлѣ сладка
послѣднее слово загадки? Все ли въ мірѣ говорятъ намъ „да,
да“? Не таится ли въ самой сердцевинѣ жизни „нѣтъ“? Не озна­
чаетъ ли сама „серьезность“, которую мы приписываемъ жизни,
что неустранимой частью ея являются потери и неизбѣжныя „нѣтъ%
что въ ней приходится приносить гдѣ-нибудь настоящія жертвыг
что на днѣ чаши ея постоянно остается нѣчто горькое?
Я не могу здѣсь высказываться оффидіально отъ имени прагматистовъ. Я могу лишь сказать, что мой собственный прагма­
тизмъ совсѣмъ не мѣшаетъ мнѣ склоняться въ пользу этой, болѣеморалистической, точки зрѣнія и отказываться отъ требованія полнаго искупленія. Что такая позидія возможна, это вытекаетъ изъ
готовности прагматизма разсматривать плюрализму какъ серьез­
ную гипотезу. Въ концѣ кондовъ подобные вопросы рѣшаются не
нашей логикой, но нашей вѣрой, и я отрицаю право за какой бы
то ни было логикой налагать свое v e to на мою вѣру. Я лично
охотно готовъ принять міръ со всѣми его опасностями и всѣмъ
его рискомъ, я не намѣренъ воскликнуть: „отказываюсь отъ игры“
180

и затѣмъ'бѣжать; Я готовъ думать, что, хотя во многихъ случаяхъ
намъ приходится быть въ положеніи блуднаго сына, но оно не есть
то истинное и окончательное положеніе, которое намъ приходится
занять относительно жизни въ ея цѣломъ. Я готовъ принять, что
въ жизни имѣются реальныя потери и реальные теряющіе люди,
и что не все, чтб есть, сохраняется. Я могу вѣрить въ идеалъ,
какъ
въ нѣчто
конечное,
а не изначальное,
какъ въ
квинтэссенцію, а не какъ въ цѣлое. Когда чаша опорожнена, осадокъ на днѣ остается навсегда, но содержащійся въ чашѣ напитокъ настолько сладокъ, что мы принимаемъ ради него и перспек­
тиву осадка.
Фактически мы и видимъ, что безчисленное множество людей до­
вольствуются представленіемъ о такомъ этическомъ и эпическомъ
мірѣ и находятъ въ его отдѣльныхъ положительныхъ сторонахъ
достаточное удовлетвореніе для своей потребности въ раціональномъ. Мы имѣемъ превосходно переведенную эпиграмму изъ гре­
ческой антологіи, чудно выражающую это состояніе духа, это пріятіе неискупленной, невознаградимой потери, хотя бы тѣмъ, чтб
потеряно, была сама жизнь.
A sh ip w r e c k e d sailor, b u ried on th is coast,
B id s you s e t s a i l
P u ll m a n y a g a lla n t bark, w h e n w e w e r e lo st,
W ea th ered th e g a le x).
Пуритане, которые на вопросъ о томъ, согласны ли они во
славу Божію быть осужденными на вѣчныя муки, отвѣтили „да*,
находились въ этомъ объективномъ и великодушномъ состояніи
духа. Принимая эту точку зрѣнія, нельзя избавиться отъ зла тѣмъ,
что признаешь его „ a u fg e h o b e n “, „преодолѣннымъ“, хотя и яв*) У Іерузалема въ его нѣмецкомъ дереводѣ книги Джемса
дится греческій оригиналъ этого стихотворенія.

приво­

N o c u tjy o ö xâcpoçeijjL i. a b 8 s TtXss* x o ci y d g o b f j |i e î ç
a l

Яоиьаі

vyjsç

ётсоѵтотсо^оиѵ.

(Я гробница потерпѣвшаго кораблекрушеяія моряка. Ты же
плавай дальше. Когда мы погибли, прочіе корабли про*
должали свой путь). Лримѣч. перевод.
181

ляющимся существенным! элементомъ цѣлаго. Зло нужно выки­
нуть, выбросить за борть, черезъ него нужно перешагнуть и
принять участге въ образованіи такого міра , который забудетъ
о самомъ его имени и мѣстѣ.

;

Можно такимъ образомъ вполнѣ искренно принять „горькій“
міръ, міръ, изъ котораго не изгнанъ элемента серьезности.
Кто поступаешь такъ, тотъ, по моему, настоящій прагматиста. Онъ
рѣшается принять жизнь, имѣя передъ собой не нѣчто надежное и
прочное, а рядъ возможностей, которымъ онъ довѣряетъ. Для осуществленія задуманныхъ имъ идеаловъ онъ готовъ, если это по­
надобится, заплатить своей собственной жизнью.
Но каковы тѣ другія силы, на содѣйствіе которыхъ онъ разсчитываетъ въ подобномъ мірѣ? На той ступени развитія, которой
достигъ нашъ фактическій міръ, это прежде всего окружающіе его
дюди. Но развѣ нѣтъ также сверх человѣческихъ силъ, подобныхъ
тѣмъ, въ которыя всегда вѣрили религіозные люди плюралистиче­
ская типа? Слова ихъ, можетъ быть, и звучали монистически,
когда они говорили: „нѣтъ Бога кромѣ Бога“, но исконный полигеизмъ человѣческаго рода превратился въ монотеизмъ лишь неполнымъ образомъ и неокончательно. Да и самъ монотеизмъ, если
разсматривать его какъ религію, а не какъ царящую въ университетахъ метафизическую концепцію, всегда видѣлъ въ Богѣ лишь
одного изъ защитниковъ, лишь p rim u s in te r pares (перваго среди
равныхъ) въ ряду другихъ силъ, устраивающихъ судьбы вселенной.
Я бсіюсь, что мои прежнія лекціи, имѣвшія, главнымъ образомъ,
въ виду человѣческую, гуманистическую сторону вещей, могли оста­
вить во многихъ изъ васъ впечатлѣиіе, будто прагматизмъ мето­
дически исключаешь сверхчеловѣческіе элементы. Правда, я не
обнаружилъ особеннаго почтенія къ Абсолютному, а до сихъ поръ
я не говорилъ ни о какой иной гипотезѣ, касающейся сверхчеловѣческихъ силъ. Но для васъ, думаю я, достаточно ясно, что Аб­
солютное имѣетъ общимъ съ теистическимъ Богомъ только сверхчеловѣчность. Согласно принципамъ прагматизма гипотеза о Богѣ
истинна, если она
служить
удовлетворительно
въ самомъ
широкомъ смыслѣ слова. Но каковы бы ни былипрочія трудности
этой гипотезы, опыта показываетъ, что она действительно слу182

жить намъ, и задача состоять лишь въ преобразованы ея, такъ
чтобъ ее можно было гармонически сочетать со всѣми другими ра­
бочими истинами.
Я не могу въ кондѣ этой послѣдней лекціи забираться въ
область богословія. Но если я вамъ скажу, что я написалъ книгз
о религіозномъ опытѣ людей, о которой въ цѣломъ было признано
критикой, что она защищаешь идею реальности Бога, то вы, вѣроятно, не бросите моему прагматизму упрека въ томъ, что онъ
атеистическая система. Я не вѣрю— и твердо настаиваю на этомъ—
что нашъ человѣческій опытъ это высшая имѣющаяся на свѣгі
форма опыта. Я вѣрю скорѣе, что мы находимся въ такомъ же
отношеши къ совокупности вселенной, въ какомъ находятся наши
комнатныя собачки и кошки къ совокупности человѣческой жизни
Онѣ живутъ въ нашихъ гостиныхъ и библіотечныхъ комнатахъ.
Онѣ принимаютъ участіе въ сценахъ, о значеніи которыхъ онѣ не
имѣютъ ни малѣйшаго понятія. Онѣ только касательный къ кривымъ жизни, начала и концы которыхъ, формы которыхъ лежать
совсѣмъ внѣ ихъ кругозора. Точно такъ же и мы являемся каса­
тельными къ высшимъ типамъ жизни. Но, подобно тому, какъ
многіе изъ идеаловъ собакъ и кошекъ совпадаютъ съ нашими
собственными идеалами— и факты повседневной жизни убѣждаютъ
въ этомъ собакъ и кошекъ— такъ можемъ и мы, на’ основаніи
фактовъ религіознаго опыта, вѣрить, что существуютъ высшія
силы, занятыя тѣмъ, чтобъ спасти міръ въ смыслѣ нашихъ собственныхъ идеаювъ.
Вы видите такимъ образомъ, что прагматизмъ можетъ быть
названъ редигіознымъ, если вы только допустите, что религія мо­
жетъ быть плюралистической и меліористической. Но желаете ли
вы въ концѣ концовъ признавать подобный типъ религіозности,
или нѣтъ, это вопросъ, который вы можете рѣшить лишь сами.
Прагматизмъ можетъ пока отложить догматическій отвѣтъ на это,
такъ какъ мы еще не знаемъ достовѣрно, какой типъ религіи со­
служить намъ à la lo n g u e лучшую службу. Выясненію этого воп­
роса могутъ помочь лишь различныя вѣрованія людей, ихъ раз­
нообразные религіозные эксперименты.
Вы, конечно, тоже, каждый на свой рискъ, предпримете по183

добные эксперименты. Если вы радикально „жесткіе“,’ то съ васъ'
хватить
пестроты и сумятицы фактовъ чувственнаго міра, и
вамъ не нужна будетъ вовсе религія. Если вы радикально „мягкіе“,
то вы прилѣпитесь къ монистической формѣ религіи: плюралисти­
ческая форма, съ ея довѣріемъ къ возможностямъ, которыя не
суть необходимости, не даетъ вамъ достаточно увѣренности.
По если вы ни „жесткій“ ни „мягкій“ этого крайняя, ради­
кальная вида, если вы, какъ большинство изъ насъ, представ­
ляете собою смѣсь изъ обоихъ этихъ темпераментовъ, то, можетъ
быть, вы найдете, что предлагаемый мной типъ плюралистической,
моралистической религіи представляетъ собой религіозный синтезъ,
не уступающій никакому другому. Посреди двухъ крайностей— гру­
б а я натурализма, съ одной стороны, и трансцендентальная
идеализма, съ другой—лежитъ то, чтб я взялъ на себя вольность
назвать прагматическимъ или меліористическимъ типомъ теизма
Можетъ быть это и есть какъ разъ то, что вы ищете.

184

П.
О

Ю Ш КЕВИ ЧЪ.

П Р А Г М А Т И З М

ѣ.

1.

Такъ называемое прагматическое движеніе представляетъ собой
одно изъ интереснѣйіпихъ явленій современной философской мысли.
З а послѣдніе годы оно сумѣло приковать къ себѣ вниманіе всего
философскаго Запада, породивъ цѣлукг обширную литературу за и
противъ прагматизма. „Прагматизмъ4•, „анти-лрагматизмъ“, „пра­
гматизмъ и модернизмъ“, „прагматическій методъ“, „прагматическая
теорія истины“— въ такихъ и иныхъ разнообразнѣйшихъ сочетав
ніяхъ, въ видѣ названіядля почтеннаго ряда книгъ и несравненно
болѣе почтенной массы статей, мы встрѣчаемъ этотъ не новый самъ
по себѣ, но новый въ его специфическомъ смыслѣ, терминъ.
Судьба прагматизма довольно любопытна. Родоначальникомъ
его является американскій философъ Пирсъ, изложившій сущность
новаго метода въ 1878 г. въ журнальной статьѣ *), въ которой
однако само слово „прагматизмъ“ еще не употребляется. Методомъ
этимъ, какъ и новымъ терминомъ— которые Пирсъ, большой поклонникъ Канта, заимствовалъ, по его словамъ, у кенигсбергскаго фило­
софа— онъ пользовался затѣмъ лишь устно, въ частной бесѣдѣ.
Такъ въ теченіе 20 лѣтъ „принципъ Пирса“ (а также и названіе
„прагматизмъ“) оставался въ неизвѣстности, пока онъ не былъ
подхваченъ Джемсомъ, увидѣвшимъ въ немъ превосходное средство
для достиженія своей излюбленной цѣли: примиренія религіозныгь
идеаловъ съ требованіями эмпирической, научной мысли.
*) Статья эта появилась первоначально въ „Popular S cien ce M onthly“
и была вскорѣ затѣмъ—вмѣстѣ съ другой, болѣе ранней, статьей Пирса—
переведена въ „Еѳѵпе philosophique“ (дек. 1878 г. „La logique d e la
scien ce“ и январь 1879: „Commeat rendre nos ideés claires“ ).

187

Съ легкой руки Джемса новому ученію повезло. За .10-11 лѣтъ,
прошедшихъ со времени калифорнійской рѣчи Джемса, гдѣ онъ
впервые выступилъ въ защиту прагматизма, прагматизмъ выросъ
въ крупное философское движеніе, широко разлившееся въ Америкѣ
и Англіи, захватившее отчасти Италію и встрѣтившееся во Франціи
съ самостоятельно образовавшимся родственнымъ и многоструйнымъ
потокомъ „философін дѣйствія“ *). Слабый отзвукъ онъ получилъ
лишь въ Германіи, глѣ только за самое послѣднее время начи­
наюсь нѣсколько интересоваться новымъ ученіемъ (впрочемъ, во­
просы, родственные нѣкоторымъ изъ тѣхъ, которые подымаются
прагматистами, служатъ предметомъ ожесточенныхъ споровъ между
нѣмецкими „психологистами“ и сторонниками „чистой логики“). Но
центромъ прагматизма— какъ и борьбы противъ него — являются
Англія и Америка. Здѣсь на протяженіи ряда лѣтъ все вниманіе
было почти исключительно сосредоточено на завязавшихся около но­
ваго теченія спорахъ, Философскіе журналы были буквально пере­
полнены статьями поклонниковъ и противникомъ прагматизма.
Помимо этой, затянувшейся на дѣлые годы, письменной кон­
троверзы прагматизмъ былъ неоднократно темой устнаго обсужденія.
Такъ въ декабрѣ 1907 г. на съѣздѣ американской философской
ассоціаціи докладъ Джемса вызвалъ цѣлую дискуссію о прагмати­
ческой теоріи истины (См. отчетъ о ней въ „ P h ilo so p h ica l R e v ie w ,
за 1908 г.). Предметомъ живаго— и подъ конецъ даже бурнаго—■
обмѣна мыслей прагматизмъ былъ на прошлогоднемъ философскомъ
конгрессѣ въ Гейдельбергѣ (довольно подробный отчетъ данъ въ
„R evue d e M é ta p h y s iq u e “ за ноябрь 1918 г.). Очень интересные
дебаты по вопросу о прагматизмѣ имѣли мѣсто во французскомъ
философскомъ обществѣ въ связи съ докладомъ Народи о томъ,
чтб такое прагматизмъ (См. „ B u lle tin de la S o c ié té fr a n ça ise
de P h ilo so p h ie“, засѣданіе 7 мая 1908 г.).
*) Бергсонъ, Лѳ Руа, Бловдель и т. д. Любопытно, что Блондель еще
въ 1888 г. самостоятельно придумалъ для своего ученія терминъ „прагма­
т и з м ^ . См. объ этомъ въ статьѣ Лаланда „Pragmatisme et Pragm aticism e“
Revue philos, за февраль 1906 г., с. 12, примѣч. Впрочемъ, между прагматизмомъ и философіей дѣйствія есть и серьезные пункты разногласія,
рѣзко подчеркиваемые французскими мыслителями-

О прагматизмѣ много говорятъ; имъ много и остро интересуются.
По вопросу о прагматизмѣ философскій міръ почти раскололся на
два лагеря. Съ одной стороны немногочисленные пока теоретики
новаго ученія, которые видятъ въ немъ своего рода философское
благовѣстіе и смотрятъ на свою работу почти какъ на нѣкоторую
апостольскую миссію. Оп^нивая прагматическое движеніе, Шиллеръ— дающій своему оттѣнку прагматизма названіе гуманизма—
называетъ появленіе его „въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ поразительнѣйшимъ фактомъ въ исторіи мысли“ („ S tu d ie s in H u m a n ism “,
с. T il l) . Джемсъ, который къ своей книгѣ о „Прагматизмѣ* при­
соединяешь скромный подзаголовокъ: „новое названіе для нѣкоторыхъ старыхъ методовъ мышленія“, въ текстѣ однако сравниваешь
значеніе прагматизма въ фшюсофіи съ значеніемъ Реформаціи въ
исторіи религіозной мысли. Въ одной статьѣ, направленной противъ
хулителей прагматизма (см. „M ind“ за 1905 г.), онъ продолжаешь
это сравненіе и говорить, что переходъ къ прагматизму— подобно
переходу отъ аристократы къ демократіи, отъ классицизма къ ро­
мантизму, отъ статической точки зрѣнія къ аволюціонной— пред
ставляетъ собой одно изъ грандіозныхъ вѣковыхъ движеній человѣческой мысли. Противъ этихъ движеній борются, имъ возра­
ж аю т ; часто защитники ихь даже не умѣютъ отбиться отъ всѣхъ
этихъ нападеній, формально правильныхъ, бевупречныхъ. Однако
проходить десятокь — другой лѣтъ, и отъ возраженій ничего не
осталось: новое ученіе вошло въ плоть и кровь мыслящаго человѣчества.
Не менѣе ярко, но »только съ обратнымъ знакомь, высказыва­
ются противники прагматизма. „То, что ново вь прагматизмѣ, то
плохо,— что хорошо, то старо“ , вотъ то ставшее обычнымъ обвиненіе, на которое жалуется самъ Джемсъ. „Въ прзгматизмѣ воскресаютъ всѣ классическія проблемы, выраженныя, можешь быть, только
вь болѣе неясной формѣ“, восклицаешь одинъ изъ участниковъ
французской дискуссіи, Э. Галеви. „Прагматизмъ—это только новое
названіе для философскаго оппортунизма“, такъ начинаешь свою
книгу „A n ti-p ragm atism e“ А. Шинцъ. И если ужь восходить
къ историческимъ аналогіямъ и брать эпоху Реформаціи, продол­
жаешь онъ нѣсколько дальше, то прагматисты представляютъ собой
189

нѳ современныхъ Лютеровь и Кальвиновъ, a скорѣе продавцов^
философскихъ индульгѳндій, дѣлающихъ необходимыми реформу въ
философіи.
Примѣровъ такого діаметрально противоположная отношенія
къ прагматизму можно было бы привести множество. Такъ, если
Джемсъ находить, что прагматизмъ это общее названіе дда нѣкоторыхъ родственныхъ между собой воззрѣній, что онъ представ­
ляетъ собой извѣстный методъ и извѣстную теорію иетины и
реальности, то, съ противной стороны, Ловѳджой утверждаетъ, что
слово „прагматизмъ“ употребляется его сторонниками въ тринад­
цати различныхъ и независимыхъ другъ отъ друга рмыслахъ, ко­
торые по большей части не различаются самими прагматистами
(„The Journal o f P h ilo so p h y “ за 1908 г. статья „13 прагматизмовъ" V
И если критикъ благожелатель, Лаландъ, находить, что прагма­
тизмъ выросъ, какъ реакція противъ безплодія метафизическаго
умствованія, что онъ обязанъ своимъ происхожденіемъ чувству
усталости отъ философская толченія воды и что, въ цѣломъ, его
взгляды цѣнны и правильны, нуждаясь лишь въ неболыпихъ по.
правкахъ 1) і— то другой франдузскій критикъ заканчиваетъ свою
статью о прагматизмѣ весьма суровымъ отрицательнымъ приговоромъ: „Словомъ: ни определенной проблемы, ни методическаго
обсужденія, ни точныхъ рѣшеній; но неопредѣленныя утвержденія,
двусмысленныя заявленія, торопливыя импровизаціи— такова пред­
ставляемая намъ прагматизмомъ картина. Не смотря на весь авторитетъ, который Джемсъ пріобрѣлъ себѣ своими трудами въ
области психологіи, трудно принять вь серьезъ это ученіе, отвѣтственность за которое онъ такъ мужественно взялъ на себя. Что
касается насъ лично, то мы въ прагматизмѣ видимъ лишь обѣщаніе философіи— можетъ быть, и полезной, но которая вся еще въ
будущемъ и относительно которой мы сильно сомнѣваемся, чтобъ
она когда-либо осуществилась“ 2).

*) См. статьи его о прагматизмѣ, прагматицизмѣ
„Revue philosoph.“ за 1906 и 1908 г.

и гуманизмѣ въ

2) „Année psychologique“, 1908, статья Cantecor'a „Le pragmatisme“

с. 378.
190

Я не буду удлинять этого списка взаимно исключающих^ другъ
друга мнѣній, одинаково, на мой взглядъ, односторонних^. Пра­
гматизмъ не достоишь, разумѣется, той чести, которую ему оказываютъ его неумѣренные восхвалители, но онъ не заслуживаете
и того безчестія, которому ему подвергаютъ его гонители. Въ
немъ довольно оригинальнымъ образомъ переплетаются между со­
бой цѣнныя идеи, выработанный современной философіей естествовнанія, съ старыми, лишь искусно перекрашенными въ новый
цвѣтъ, предразсудками. И судьба прагматизма такова, что ему на
пользу идутъ не только его положительны^ но и его отрицатель­
ный стороны,— и, можетъ быть, даже большей долей своего успѣха
онъ обязанъ именно своимъ недостаткамъ.

2.
Въ прагматизмѣ можно различить нѣсколько основныхъ руководящихъ идей. Но это не значитъ, что есть нѣсколько различныхъ
и независимыхъ другъ отъ друга видовъ прагматизма. Проблемы,
затрагиваемый этими основными идеями прагматизма, такъ близки
и родственны между собой, что размѣщать эти различные аспекты
прагматизма по особымъ рубрикамъ и ящикамъ невозможно. Это7
не разрозненный и вполнѣ самостоятельный теоріи, вто— семья
идей, это гамма, спектръ идей, связанныхъ между собой незамѣтными переходами.
Прагматизмъ прежде всего особая точка зрѣнія, особый духъ
изслѣдованія, методъ. Съ этой стороны онъ равносиленъ эмпиризму
и означаетъ тяготѣніе къ фактическому, опытному, конкретномуКакъ говорить Джемсъ, „онъ отворачивается отъ абстракцій и
педоступныхъ вещей, отъ словесныхъ рѣшеній, отъ скверныхъ
апріорныхъ аргументовъ, отъ твердыхъ, неизмѣнныхъ принциповъ,
отъ замкнутыхъ системъ, отъ мнимыхъ абсолютныхъ началъ. Онъ
обращается къ конкретному, къ доступному, къ фактамъ, къ дѣйствію, къ власти. Это означаетъ искренній отказъ отъ раціоналистическаго метода и признаніе господства метода эмшрическаго.
Это означаетъ открытый воздухъ, все многообразіе живой природы,
противоставляемые догматизму, искусственности, притязаніямъ на
законченную истину“ (с. 37 настоящаго перевода).
191

Прагматизмъ „отворачивается“ отъ абстракцій. Но это не
слѣдуетъ понимать такъ, будто онъ ихъ игнорируете Прагматизмъ
выдвигаетъ огромную служебную роль ихъ, подчеркивая, въ то же
время, что мы не въ состояніи жить въ чистомъ мірѣ абстракцій.
По красивому сравненію Джемса мы, точно рыбы, проводимъ жизнь
въморѣ чувственная опыта, Нуждаясь въ кислородѣ абстракцій,
мы отъ времени до времени подымаемся изъ водной стихіи, чтобъ
зачерпнуть нѣсколько глотковъ воздуха. Но жить долго въ воз­
душной стихіи мы не можемъ. Абстракціи намъ нужны, какъ
инструменты, орудія; онѣ намъ служатъ для того, чтобъ съ ихъ
помощью погрузиться въ потокъ опыта и лучше оріентироваться
въ дѣвственномъ лѣсу міра фактической дѣйствительности.
Эмпирическая, конкретная,
фактическая
дѣйствительность,
опытъ во всей его нолнотѣ и богатствѣ— эти выраженія почти не
сходятъ съ усгъ прагматиста. Ничего поражающаго своей новизной
и оригинальностью здѣсь, конечно, нѣтъ. Это первозданный пластъ
англійскаго эмпиризма, закрытый было нео-гегеліанскими наслоеніями послѣднихъ десятилѣтій и теперь снова пробивающійся на­
ружу і). Изъ эмпиризма, даже направленнаго рѣзко полемически
противъ современныхъ сторонниковъ Абсолютнаго, даже украшен­
н ая всѣми блестками яркаго стиля Джемса, нельзя еще сдѣлать
особаго, претендующая вдобавокъ на міровое значеніе, философ­
ская направленія.
И прагматизмъ идетъ, дѣйствительно, дальше обыкновеннаго
эмпиризма. Эмпиричеекія тенденціи точнаго знанія достигаютъ
своего кульминаціоннаго пункта въ искусственному производимомъ
въ лабораторіи, экспериментѣ, въ 1провѣркѣ, которой мы подвергаемъ такимъ образомъ свои теоріи. Прагматизмъ желалъ бы пе­
ренести это самое въ область философская умозрѣнія. Какъ вы­
ражается Пирсъ, онъ представлаеть собой „лабораторный складъ
мышленія“. Путемъ своего рода эксперимента и провѣрки онъ
*) О замечающемся -теперь въ Англіи пробуждевіи эмпиризма и реакціи противъ „красиво звучащихъ германскихъ формулъ“ см. въ недавновышедшей книгѣ Джемса „А pluralistic U niverse“ (изъ серіи Гиббертов
скихъ лекцій) с. 3.
1 Q9.

желаетъ убѣдиться въ цѣнности употреблявшись б ъ философіи
лонятій. Въ наукѣ любая гипотеза сейчасъ же переводится на
языкъ экспериментальныхъ фактовъ. Мы ставимъ реактивъ на эту
гипотезу, въ видѣ опыта задаемъ извѣстные вопросы дѣйствительности, и по полученнымъ результатамъ и слѣдствіямъ судимъ о
значеніи понятій, которыя легли въ основу опыта. Эксперименталь­
ная наука широко пользуется евангельскимъ правиломъ: „по плодамъ ихъ узнаете ихь“. По даваемымъ теоріями и гипотезами
плодамъ она судить и оцѣниваетъ ихъ значеніе. Тотъ же принципь прагматизмъ желаетъ ввести въ философію. О понятіяхъ и
теоріяхъ онъ предлагаетъ судить по выводимымь изъ нихъ практическимь слѣдствіямъ. Понятіе не есть нѣчто изолированное и
самодовлѣющее; оно продолжается въ тѣхъ слѣдствіяхъ, которыя
изъ него можно извлечь, въ тѣхъ реакціяхъ, которыя его примѣ- 1 •
неніе вызываетъ въ 'окружающемъ мірѣ. Оно продолжается въ
нихъ и ими исчерпывается. Если собрать образовавшіяся послѣ
какого-нибудь химическаго опыта тѣла и сложить вѣсъ ихъ, то
мы получимъ тотъ же общій вѣсъ, чтб и до опыта. То же самое
въ извѣстномъ смыслѣ приложимо и къ любому понятію, любой
теоріи, идеѣ: соберите всѣ вытекающія изъ понятія практическія
слѣдствія, и они дадутъ вамъ въ суммѣ весь вѣсъ этого понятія,
всю цѣнность его, все значеніе. Здѣсь примѣнимо схоластическое
правило: ca u sa aequat e ffe c tu m — причина равна слѣдствію
Между понятіемъ и получаемыми изъ него практическими выво­
дами существуетъ полная эквивалентность. Это и выражается знаменитымъ правиломъ Пирса, гласящимъ въ тяжеловѣсной формулировкѣ его автора: „Разсмотрите, какія, думаете вы, послѣдствія.
могущія имѣть практические результаты, имѣетъ объектъ вашего
представленія: тогда ваше представленіе объ ѳтихъ слѣдствіяхъ.
представляетъ собой цѣликомъ ваше
представленіе объекта“
(C onsider w h a t e ff e c ts th a t m ig h t co n ceiv a b ly h a v e p r a c ti
ca l b ea rin g s y ou c o n ceiv e th e ob ject of y o u r co n cep tio n to h a v e:
th e n yo u r conception o f th o se e ffe c ts is th e w h o le o f y o u r
conception o f th e o b je c t“). Различныя понятія отличаются другъ
отъ друга различными практическими слѣдствіями; если же они

13

ведутъ къ одинаковымъ результатами то они по существу тожде­
ственны, отличаясь между собой только словесно.
Вотъ какъ Пирсъ иллюстрируетъ свою мысль. Возьмемъ понятіе силы, говорить онъ. Утверждаюсь, будто мы знаемъ только
слѣдствія силы; но что такое сила сама по себѣ, этого мы не по­
нимаемъ. «Но это по просту противорѣчіе; идея, вызываемая въ
нашемъ умѣ словомъ <сила», можетъ только вліять на наши дѣйствія, а эти дѣйствія могутъ быть связаны съ силой только черезъ
посредство ея слѣдствій. Слѣдовательно, зная слѣдствія силы, мы
знаемъ всѣ факты, содержащееся въ утвержденіи существования
силы, и больше намъ нечего знать*. Спрашивать есть ли сила ускореніе движенія или она причиняешь его— это чисто словесный воп­
росъ; различіе здѣсь то же, что между французскимъ: il fait froid
и англійскимъ: it is cold, выражающими по существу одну и ту же
мысль, что холодно. («R evue philos.», 1879, с. 52).
Другой примѣръ. Католики, и протестанты много спорятъ между
собой по поводу таинства пресуществленія; они расходятся между
собой въ отвѣтѣ на вопросъ, символизируют ли вино и хлѣбъ
кровь и тѣло Христово, или же они есть истинное тѣло и кровь
Христа. Но, говорить Пирсъ, «подъ виномъ мы не понимаемъ ни­
чего иного, какъ то, чтб производить на различныя чувства опредѣленныя— прямыя или косвенный— слѣдствія, и говорить о предметѣ, надѣленномъ всѣми матеріальными свойствами вина, будто
это въ дѣйствительности кровь—значить употреблять безсмысленный жаргонъ».
Правило Пирса имѣетъ такимъ образомъ определенную дѣль:
избавить наше мышленіе—въ частности философское мышленіе—
отъ ненужныхъ схоластическихъ споровъ, выбросить мертвый балластъ словесныхъ вопросовъ и недоразумѣній, затрудняющихъ по­
ступательный ходъ философскаго развитія. «Какъ сдѣлать наши
идеи ясными?»— такъ называется эта статья Пирса: т. е., какъ
приблизить философскія понятія къ типу идей точнаго знанія,
идей, такъ сказать, лабораторныхъ, экспериментальныхъ.
Я не буду вдаваться здѣсь въ анализъ интересной самой по
себѣ попытки Пирса. Но и безъ особенныхъ разсущеній ясно, что
предлагаемый имъ критерій слишкомъ простъ, грубъ, топоренъ
194

чтобы всегда п вездѣ подходить къ филигранной работѣ утончен*
наго философскаго мышленія. Врядъ ли вообще можетъ быть найденъ такой критерій, такая чудесная фраза въ нѣсколько строчекъ,
которая бы дала намъ разъ на всегда средство отдѣлять цЬявыя
предложенія отъ ничтожныхъ или безсмысленныхъ. Ужъ слишкомъ
легкой стала бы съ этимъ логическимъ ^сезамъ, отворись!“ задача
философіи. Въ критеріи Пирса цѣнна мысль разсматривать идеи не
изолированно, а какъ часть цѣлаго, какъ первый члень порождав*
маго ими ряда, въ которомъ онѣ и выражаются,— но отсюда еще
далеко до аріадниной нити, которая бы позволила проникнуть
въ лабиринтъ философскаго умозрѣнія безъ риска заблудиться въ
немъ н быть пожраннымъ Минотавромъ.
И Джемсъ и Шиллеръ— оба признанныхъ вождя прагматизма—
исходить изъ принципа Пирса. Но любопытно, что самъ отецъ
прагматизма разошелся со своими послѣдователями. Еще въ 1902 г.
во второмъ томѣ философскаго словаря Балдуина вь статьѣ „ P r a g ­
m a tism “ онъ подчеркнулъ разногласіе свое съ идеями своихъ
q tiasi-учениковъ. Еще рѣзче выступилъ онъ нѣсколько лѣть спустя.
Такъ какъ прагматизмомъ стали широко пользоваться и даже зло­
употреблять, то онъ, Пирсъ, прощается со своимъ „ребенкомъ“ и ,
для выраженія своей доктрины, возвѣщаегъ о рожденіи новаго
слова, „прагматицизма“, которое „достаточно безобразно, чтобы
не бояться похитителей дѣтей“ („M on ist“, 1905 г., с. 166).
Пирсъ, имѣвшій въ своихъ стагьяхъ въ виду, раціонализирова*
ніе нашихъ понятій и провозгласившей въ нихъ научный типъ
■формированія убѣжденій высшимъ сравнительно съ другими— вь
томъ числѣ и религіознымъ, осуществляемымъ по типу авторитета
— былъ правъ, идя на этотъ разрывъ, такъ какъ современные
прагматисты поставили себѣ задачей какъ разъ обратное: защиту
права на существованіе ирраціональнаго, борьбу съ раціонализ*
момъ и уравненіе религіозной спекуляціи съ научнымъ изслѣдова*
ніемъ. Придерживаясь формально принципа Пирса, они по суще­
ству измѣняютъ его путемъ распространительная толкованія слова
«практическій». Практическія слѣдствія, о которыхъ говорить
Пирсъ, это то, чтб дѣйствуетъ на нашь глазъ, ухо,— это факта
осязательные, доступные экспериментальному контролю. Прагма*
'195

тизмъ Пирса, его практицизмъ— это экспериментализмъ. Шиллеръ
же и Джемсъ въ область практическая вовлекаютъ всю сферу мо­
ральная, эмоціональнаго, субъективно-цѣннаго. Благодаря этому
имъ удается провести религіозныя идеи, эмоціональная цѣнность
которыхъ у нихъ становится мѣриломъ ихъ истинности. Какъ го­
ворить Джемсъ, „ если окажется, что религіозныя идеи имѣютъ
цѣнность для дѣйствительной жизни, то, съ точки зрѣнія
прагматизма, онѣ будутъ истинны въ мѣру своей пригодности
Ьгя этого“ (с. 50).
Правда, въ слѣдующей фразѣ Джемсъ дѣлаетъ нѣкоторую оговорку: „что же касается вопроса о томъ, можно ли имъ при писать большую мѣру истинности, то рѣгиепге его будетъ цѣ-

ликомъ зависѣть отъ ихъ отнотеній къ другимъ истинамъ,
которыя тооюе должны быть признаны11. Эта оговорка въ томъ
или иномъ видѣ встрѣчается неоднократно у Джемса, но серьезный
заключающійся въ ней вопросъ остался совершенно неразработаннымъ. Истина имѣетъ для Джемса какъ бы. два различныхъ аспекта: съ
одной стороны это собственная самостоятельная цѣнность данной идеи
р я жизни, а съ другой ея отношеніе къ другимъ ц ^ щ м ъ идеямъ.
ЕСакъ же относятся между собой эти два момента истины? Допу­
стима что какая-нибудь религіозная истина помогаетъ намъ легче
переносить бремя жизни и поэтому цѣнна. Но какъ быть напримѣръ, если это дѣнное для насъ вѣрованіе противорѣчитъ другимъ
принятымъ нами истинамъ? Является ли такое противорѣчіе вполнѣ
достаточнымъ основаніемъ, чтобы отвергнуть это дорогое намъ вѣрованіе? Или же оно записывается въ балансъ данной истины съ
отряцательнымъ знакомъ, и дѣнность истины учитывается, какъ
окончательный результатъ всѣхъ ея плюсовъ и минусовъ? Джемсъ
не останавливается съ достаточной обстоятельностью на этомъ
важномъ для всей его теоріи вопросѣ. Практически же дѣло сво­
дится у него къ тому, что онъ какъ бы перегораживаетъ всѣ эти
плюсы и минусы. Поскольку вѣра въ Абсолютное облегчаетъ существованіе человѣка, доставляетъ ему духовныя вакаціи, постольку
Джемсъ самъ готовъ„ дринять ее; поскольку же она сталкивается
съ другими истинами, онъ не признаетъ ее. Субстанція отвер­
гается Джемсомъ вслѣдъ за Беркли, Юмомъ и пр.; но поскольку
196

кто-нибудь вѣритъ на основаніи извѣстныхъ соображений въ христіанскую догматику, постольку понятіе о субстанціи пріобрѣтаетъ
значеніе въ таинствѣ причащ енія1). Поскольку дѣло идетъ о прош­
лом у постольку матеріализмъ и спиритуализмъ одинаково истинны;
поскольку же дѣло идетъ о будущемъ, постольку получаетъ верхъ
и, слѣдовательно, признается истиннымъ спиритуализмъ, какъ док­
трина обѣтованія. Такъ же анализируются Джемсомъ ученіе о цѣли
въ природѣ, доктрина свободы воли.
Передъ нами такимъ образомъ система двойной истины, двухъ
раздѣльныхъ кармановъ, гдѣ особо хранятся нужныя для различ­
ныхъ случаевъ жизни истины. Эти „поскольку— постольку“ широко
открываютъ двери для произвола. Джемсъ и Шиллеръ сильно воз­
мущаются обвиненіемъ критики, будто съ ихъ точки зрѣнія всякая
причуда, всякій капризъ, разъ только придаешь имъ значеніе, по­
вышаются до ранга истины. Но отъ этого обвиненія имъ не легко
отдѣлаться. Та относительная истина, которую Джемсъ, слѣдуя
своей концепціи прагматизма, признаеть за таинствомъ причащенія,
становится удѣломъ вообще всяческой догматики и схоластики.
Около богословскихъ тонкостей всегда кристаллизовались могучія
страсти и эмоціи; исторія расколовъ и религіозныхъ преслѣдованій
достаточно говорить объ этомъ. Научная философія исторіи пы­
тается раскрыть подъ этой борьбой изъ-за словъ и буквъ борьбу
реальныхъ жизненныхъ интересовъ. Ту же цѣль преслѣдуетъ по
своему и критерій Пирса. Но съ точки зрѣнія расш иренная праг­
матизма Джемса и Шиллера всѣ эти теологическія разногласія уже
оправданы, ибо поскольку исповѣданіе вѣры, выражаемое, скажемъ/\
словомъ ojiooüccoç, вызываотъ въ адептѣ его дорогія ему эмоціи, )
готовность жертвовать собой и пр.— постольку оно истинно. Правда, <
оно не истинно, поскольку, можетъ быть, сталкивается съ другими
*) Любопытно отмѣтить прямо противоположное примѣненіе прагматпческаго метода ^къ вопросу о пресуществленіи у Пирса и у Джемса.
Для перваго „практически“ слѣдствія—это запахъ, вкусъ, двѣтъ и другія
свойства вина, не дозволяющія смѣшивать его съ кровью. Для второго
къ этимъ „практическими слѣдствіямъ причисляется и специфическое
эмоціональноѳ состояніе вѣрующаго, которое ставится въ одинъ рядъ с ъ
объективными зрительными, вкусовыми и пр. переживаніями.

197

взглядами того же человѣка или съ принципіально равноправнымъ
цнѣніемъ его противника, ратующаго за Sjiotoûoiog,— но всякая палка
о двухъ концахъ,
всякая истина двустороння и всегда лишь
истинна «постольку». Такимъ образомъ безконечные споры теологовъ, всѣ хитросплетенія догматики и схоластики, протаскиваются
теперь прагматизмомъ, тѣмъ самымъ прагматизмомъ, который ви­
дитъ свою мисоію въ томъ, чтобъ уничтожить всякую схоластику
зі погрузить насъ въ вѣчно живой потокъ опыта.
Этотъ результатъ неизбѣженъ при выбранномъ прагматистами
методѣ, уравнивающемъ валорныя сужденія, сужденія цѣнности,
съ экзистенціальными сужденіями. Все является въ той или иной
формѣ, въ большей или меньшей степени, цѣннымъ, и если уста­
новить знакъ равенства между истиннымъ и цѣннымъ, то все яв­
ляется въ большей или меньшей степени истиннымъ. Въ извѣстномъ смыслѣ всю эту конструкдію можно разсматривать, конечно,
какъ вопросъ исключительно терминологическій, но въ этой терминологіи имѣется свой глубокій психологическій разсчетъ: слову
„истина“ въ его общемъ смыслѣ придается неопределенное значеніе „цѣннаго* для того, чтобы частная религіозная идея пользо­
валась всѣмъ ореоломъ истины. Истина въ ея традиціонномъ аристократическомъ смыслѣ уничтожается, какъ уничтожаются титулы
и дворянское достоинство въ республикахъ. Но .духъ тщеславія,
потребность блеснуть въ главахъ неопытной черни, остаются, —
и вотъ для религиозной спекуляціи покупается за приличную сумму
почетный и древній титулъ истины. Правда, истины „постольку“
и, правда, за очень приличную сумму— ибо дѣной этого титула
вляется вся безконечная масса субъективныхъ построеній, выскакивающихъ теперь, точно изъ ящика Пандоры. И это неустранимо:
кто—-выражаясь вульгарно—женится навалорныхъ сужденіяхъ, тотъ
наряду съ религіозной вѣрой получаетъ въ приданое всю массу
религіознаго и всяческаго иного суевѣрія и субъективизма1).
*) Даже бдизкій по своимъ воззрѣніямъ къ прагматистамъ и очень цѣ
нимый ими Дьюи указываетъ на этотъ субъективизму портящій дѣло праг­
матизма. Съ разными, лестными для Джемса, оговорками онъ подчерки­
ваешь, что для послѣдняго нерѣдко любое благо, вытекающее изъ приня­
тая какого-нибудь убѣжденія, уже является доказательствомъ его и^вѣст198

Любопытно обратить вниманіѳ на слѣдующее. Прагматисты возстаютъ противъ интеллектуалистовъ за то, что они обособляютъ
пнтеллектъ и выдвигаютъ его въ ущербъ другимъ психжческимъ
свойствамъ. Сами они стоять на точкѣ зрѣнія цѣльной личности.
Между тѣмъ практически въ вопросѣ объ истинѣ прагматисты
приходятъ къ раздробленно психики на тысячи изолированных^
самодовлѣющихъ истинъ „постольку“. Или моя вѣра въ Абсолют­
ное есть автономный, „въ себѣ законченный, кусокъ душевной
жизни— и тогда она, дѣйствительно, истинна постольку, поскольку
дѣнна; или она является частью огромнаго и все ростущаго цѣлаго,
и тогда на первый планъ выступаетъ совокупность ея отношеній
ко всѣмъ элементамъ этого цѣлаго.
Истинность или неистинность вѣры въ Абсолютное является въ
этомъ случаѣ итогомъ всѣхъ ея многоразличныхъ отношеній, конечнымъ выводомъ изъ всѣхъ ея плюсовъ и минусовъ, — предпо­
лагая, разумѣется, что мы въ состояніи не на словахъ только и примѣрно, а фактически и точно произвести этотъ подсчетъ плюсовъ
и минусовъ какого-нибудь убѣжценія. На самомъ же дѣлѣ этого
нѣтъ, и мы или должны вернуться къ теоріи частныхъ истинъ
„постольку“, сидящихъ, подобно феодальнымъ баронамъ, въ своихъ
неприступныхъ замкахъ-гнѣздахъ, иди должны отказаться отъ
ной истинности, истинности „постольку“. Особенно, говорить онъ, это
замѣтно въ религіозныхъ вопросахъ (См. въ Journ. o f Phil, за февраль
1908 г. статью Дьюи о книгѣ Джемса, носящую названіе „W hat does P rag­
m atism m ean by P ractical“?— „Что понимаетъ прагматизмъ подъ словомъ
практическШ"). Самъ Дьюи стоить на точкѣ зрѣнія смягченнаго — и д о ­
вольно неопредѣленнаго—субъективизма, сближающаго его любопытнымъ
образомъ съ теоріями русской субъективной школы въ соціологіи.
Въ обширной рецензіи на книжку H ébert’a „Le pragm atism e e t see
diverses form es“ Джемсъ снова возвращается къ этому обвиненію его и
Ш иллера въ субъектнвномъ пониманіи истины. Онъ только удивляется,
говоритъ онъ, какъ критики могли въ этомъ случаѣ „удостоить опроверженіемъ столь глупаго человѣка, какимъ онъ долженъ былъ имъ казаться“
(„Jour, o f Phil.% дек. 1908). Въ этой статьѣ, какъ и въ другихъ— объ
этомъ рѣчь еще будетъ ниж е—Джемсъ дѣлаетъ рядъ существ енныхъ поправокъ или оговорокъ. Но коренной вопросъ о субъективизмѣ религіозныхъ спекуляцій остается не затронутымъ этими поправками.
199

лежащая въ основѣ прагматической концепціи безполезнаго уравненія: истина=благое (цѣнное, полезное).
Говоря о безполезности уравненія: истина =благое, я имѣю въ
виду его непригодность,., какъ
чаотшхъ. .истинъ. Другое
дѣло вощііосъ о генетической теоріи истины, видящей въ познаніи
особое, полезное для нихъ, приспособленіе высшихъ организмовъ.
Эту біологическую теорію съ успѣхомъ развивали, до прагматистовъ и независимо отъ нихъ, рядъ мыслителей, начиная отъ
Спенсера и кончая хотя бы такимъ d eu s m in or, какъ В. Іерузалемъ. Ницше неоднократно въ яркихъ формулахъ выражалъ эту
біологическую концепцію истины г). Но какъ ни цѣнна эта теорія
въ общефилософскомъ смыслѣ, какъ ни важна она въ видѣ руко­
водящей нити при изученіи исторіи человѣческой мысли, она не
можетъ служить намъ орудіемъ для распознаванія конкретныхъ
истинъ. Геометрія развилась изъ землемѣрія; но истинность геометрическихъ теоремъ устанавливается теперь не въ зависимости
отъ того или иного практическаго примѣненія ихъ. Вся наша
наука есть отрасль и отростокъ нашей техники; но научныя
истины принимаются опять-таки независимо отъ ихъ прикладная
значенія.
Да и само это прикладное значеніе какой-нибудь истины вещь
неопредѣленная. В ь наукѣ сплошь да рядомъ и „палка стрѣляетъ“.
Въ ней на каждомъ шагу отправившіеся въ поиски за ослицей
Саулы находятъ цѣлыя царства. Какъ въ этомъ случаѣ оцѣнить
какую-нибудь частную истину? Будь передъ нами законченной вся
исторія человѣчества, мы могли бы надѣяться приблизительно под­
считать біологическую (соціологическую) цѣнность любой идеи, ея
коэффиціентъ полезная дѣйствія. Пока же этого нѣгь, въ оцѣнку
жизненная значенія всякой истины входить колоссальный иксъ.
Въ цѣломъ и общемъ можно сказать, что наука, истина, по­
лезна, какъ особое приспособленіе нашего вида. Вмѣстѣ съ Зиммелемъ— тоже сторонникомъ біологической теоріи истины—мы мо-

*) Относящаяся сюда утвержденія Ницше собраны въ интересной
статьѣ R. Berthelot „Le pragmatisme de N ietzsche“ („Revue de Métaph*.
за 1908).
200

акемъ сказать, что истина „первоначально не потому полезна, что
она истинна, но, наобороть потому истинна, что она полезна“ („ P h i­
lo so p h ie d es G e ld es“, с. 66). Но эти общія утвержденія генети­
ч еск ая характера не могутъ замѣнить намъ имманентная критерія истины, или, вѣрнѣе, критеріевъ истины, ибо для каждой обо­
собленной группы фактовъ вырабатывается свой особый способъ
распознаванія истины и заблужденія. Этимъ критеріемъ не является
во всякомъ случаѣ принципъ Пирса въ его первоначальномъ видѣ,
И совсѣмъ ужъ не годится для этой роли правило Пирса въ его
обработкѣ Джемсомъ и ІНиллеромъ, гдѣ пирсовское объективно­
практическое растворяется въ безбрежномъ і$орѣ субъективноцѣннаго и желательная.

3.
Начавши съ прагматизма, какъ особой точки зрѣнія и метода,
мы самымъ ходомъ разсужденій были приведены къ его теоріи
истины. Вопросъ этотъ ц ет р а ^ н ы й . пунктъ всей дискуссіи, поэтому
мы и остановимся на немъ подробнѣе.
„Истинное“ представляетъ собой по ученію прагматистовъ раз­
новидность благого, цѣннаго. Это утилитарное, телеологическое пониманіе истины заключаетъ въ себѣ и . ученіе объ относительности
истины. И дѣйствительно прагматизмъ стоить на точкѣ зрѣнія
релативизма и ведетъ ожесточенную борьбу съ философскимъ абсолютизмомъ интеллектуалистовъ *) (подъ которыми понимаетъ почти
исключительно англо-американскихъ гегеліандевъ типа Брэдли).
Нѣтъ единой истины, говорятъ прагматисты, Истины съ прописной
буквы; есть отдѣльныя, частныя, конкретныя истины. ,Деловѣкъ—
мѣра вещей**"'— этотъ релативистическій тезисъ Протагора при­
знается Шиллеромъ величайшимъзавоеваніемъчеловѣческой мысли.
И понимать его онъ предлагаетъ не только въ томъ смыслѣ, что
человѣкъ, какъ родовое понятіе, является носителемъ истины, а к
въ томъ, что каждый отдѣльный человѣкъ является мѣрой своей
особой истины. Конечно, не всѣ эти конкретныя истины отдѣль1) О борьбѣ прагматизма съ абсолютизмомъ см. превосходную статью
R. Hoernlé: „Pragmatism versus A bsolutism “ (прагматизмъ противъ абсолютизма) въ „M ind“ за 1905 г. Въ этой борьбѣ онъ видитъ фазу общаго
конфликта между интеллектуализмомъ и волюнтаризмомъ.
201

©

|

ныхъ индивидовъ одинаково цѣнны, полезны, пригодны: сужденіѳ
мудреца и сужденіе сумасшедшаго далеко не эквивалентны между
собой. Какъ результатъ соціальнаго взаимодѣйствія изъ отдѣльныхъ
индивидуальныхъ истинъ вырабатывается, въ процессѣ приспособленія, коллективная общечеловѣческая истина, — которая опять
таки не абсолютна, а связана съ обстоятельствами времени и про­
странства и непрерывно измѣняется. Понятіе объ абсолютной
истинѣ имѣетъ свое значеніе, но только если глядѣть не въ прош­
лое, а въ будущее; она з е нѣчто данное отъ вѣка, а идеальный
предѣлтГразвитія, къ которому идетъ человѣчество. Когда насту­
пить состояніе идеальнаго равновѣсія между нашими мыслями и
окружающей средой, когда мы будемъ такъ полно приспособлены
къ этой средѣ, что не захотимъ ничего измѣнять въ своихъ сужденіяхь, тогда осуществится абсолютная истина. („ S tu d ie s in
H u m an ism “ с. 321).
Единая Истина интеллектуалистовъ есть нѣчто неиамѣнное, за.
стывшее; она абсолютно точное воспроизведете, копія дѣйствительности. Чѣмъ точнѣе наши земныя истины копирують дѣйствительность, чѣмъ лучше онѣ соотвѣтствуютъ ей, тѣмъ болѣе прибли­
жаются онѣ къ своему прототипу— абсолютной истинѣ. Исходя изъ
своего релативизма, прагматисты направляюсь особенно сильные
удары; противъ этого ученія объ истинѣ-копіи, ставя на егомѣсто
свою^йЕструментальную44 концедцію. Повторять ихъ аргументацію»
подробно развитую въ книгѣ Джемса, я здѣсь не буду. Но, чтобъ
разобраться въ массѣ недоразумѣній, накопившихся около этого
основного пункта всей теоріи, понадобится длинное отступленіе,
имѣющее цѣлью выяснить относительное значеніе— вѣрнѣе, различныя области примѣненія этихъ двухъ противоположныхъ теорій.
Прежде внутренность Сахары представляли себѣ въ видѣ огром­
ной однообразно-ровной пустыни, изрѣдка прерываемой неболь­
шими оазами. На самомъ же дѣлѣ оказалось, что это представленіе
было ошибочно. Новѣйшія путешествія обнаружили наличность крупныхь массивовъ и горъ внутри великой африканской пустыни. Это
„истинное“ представленіе о характерѣ внутренней Сахары, въ
отличіе отъ предвзятаго ошибочнаго, представляетъ собой простую
202

аппеляцію къ чувственному опыту. Подобно тому, какъ умствен­
ный образъ какой-нибудь вещи или воспоминаніе о ней мы называемъ копіей этой вещи, такъ и географическую истину о Сахарѣ
мы можемъ назвать копіей дѣйствительности. Существенная черта
этой истины ея совпадете, соотвѣтствіе, согласіе съ дѣйствигельностью. Такими же копіями-истинами являются сужденія: высо­
чайшая гора на земномъ шарѣ— это Эверестъ въ Гималаяхъ; Волга
впадаетъ въ Каспійское море, и т. д.
Тотъ же характеръ носить истинность. историческихъ фактовъ*
Кто былъ авторомъ Апокалипсиса, какова древность Ведъ, кто
такое была упоминаемая въ нашихъ лѣтописяхъ „Русь“ и пр.— все
это подразумѣваетъ собой факты, имѣвшіе мѣсто въ прошломъ
точно такъ, какъ имѣютъ теперь мѣсто внутри Сахары горные
кряжи. Правда, здѣсь мы не имѣемъ того нагляднаго обращены къ
чувствамъ, которое лежитъ въ основѣ нашихъ географическихъ
истинъ, и часто лишь путемъ очень запутанныхъ косвенныхъ
соображеиій приходимъ мы къ тѣмъ, или инымъ сужденіямъ объ
псторическихъ фактахъ,— но это не мѣняетъ дѣла: извѣстное исто­
рическое событіе произошло однимъ опредѣленнымъ образомъ, въ
опредѣленное время, и именно такъ, а не иначе. Мы, можетъ быть,
никогда не въ состояніи будемъ добиться окончательной истины
относительно нѣкоторыхъ историческихъ фактовъ, но это не мѣшаетъ намъ разсматривать эту недоступную и лишь потенціальную
истину, кацъ копію соотвѣтствующей ей дѣйствительности.
Такими же истинами - копіями являются наши „истинныя“
сужденія о , дѣйствующихъ лицахъ греческой миѳологіи, од р а м а х ъ
Шекспира и ихъ герояхъ, о стихахъ Пушкина и пр. Гимназистъ.
который превратилъ бы „лилейно-раменную“ Геру въ дочь Зевса,
былъ бы формально такъ же далекъ отъ истины, какъ и тотъ
школьникъ, который заставилъ бы Волгу впадать въ Азовское
море. Стива Облонскій, всегда слегка искажающій стихи Пушкина
и цитирующій ихъ:
У знаемъ коней ретивыхъ
По какимъ то ихъ таврамъ (вмѣсю: Мы по выжженнымъ
таврамъ)
заблуждается точно такъ же, какъ египтологъ, плохо де203

пшфрировавшій какой-нибудь папирусъ. Здѣсь объекты нашить
разсужденій— боги, нимфы, Гамлетъ, Лиръ, Онѣгинъ и пр.— явля­
ются вымышленными существами; „действительность “ здѣсь фик­
тивная. Но эта фиктивная дѣйствительность, въ качествѣ продукта
религіозной или художественной мысли, такой же непререкаемый
фактъ, какъ и сами творцы ея. Родословная боговъ въ этомъ
смыслѣ такой же равноправный элементъ действительности, какъ
и родословная Бурбонскаго дома. Подобная воображаемая действи­
тельность, какъ и всякая другая, можегь быть объектомь истинныхъ или ложныхъ сужденій.
Этихъ примѣровъ— къ которымъ можно было бы присоединить
безконечное множество другихъ изъ астрономіи, біологіи, физики,
химіи— достаточно, чтобы понять, чтб мы имѣемъ въ виду, когда
говоримъ объ истинахъ, какъ о копіяхъ. Передъ нами типъ констатирующихъ, описательныхъ сужденій. Субъекту дано нѣчто не­
зависимое отъ него, предлежащее передъ нимъ, и онъ его словесно
срисовываетъ, регистрируетъ копируетъ. Это нѣчто данное, эта
независимая действительность можетъ быть чѣмъ-то крайне элементарнымъ и доступнымъ, какъ тѣ часы на стѣнѣ, на которыхъ
Джемсъ иллюстрируетъ понятіе копіи (с. 122). Оно можетъ быть,
съ другой стороны, вещью мало доступной (или даже совсѣмъ не­
доступной), и для лолученія свѣдѣнія о ней требуются величайшія
ухищренія человѣческаго генія и техники (напр, проблема сѣвернаго полюса до послѣдняго времени, каналы на Марсѣ, холерный
вибріонъ и пр.)— но все это касается лишь способа достиженія
истины, а не характера ея. Истина во всѣхъ этихъ случаяхъ
„копія“ действительности.
Что же касается самого понятія о действительности, то она
здѣсь берется въ его обычномъ смыслѣ даннаго намъ,— независимо
отъ рѣшеніи философскаго вопроса о томъ, не есть ли эта действи­
тельность иллюзія, наше представленіе, и т. д. действительность—
это тѣ вещи, те объекты, которые выделяются здравымъ смысломъ:
люди, животныя, нариды, горы, планеты, цветы, и пр. Я не затра­
гиваю пока также вопроса о томъ, насколько все эти объекты здра­
ваго смысла „даны“ намъ въ чистомъ виде и насколько въ нихъ
имеется работа формирующей деятельности интеллекта, выдѣлив204

аго съ помощью своихъ категорій, изъ потока опыта,
обособленные предметы.

всѣ эти

Наряду съ этими дескриптивными истинами-копіями у насъ
имѣются сужденія совсѣмъ иного типа, къ которымъ примѣняются
гѣ же характеристики истиннаго и ложнаго. Мы утверждаемъ,
напримѣръ, что теорема нашей обычной эвклидовой геометріи:
„сумма угловъ треугольника равна двумъ прямымъ“ непримѣнима
къ пространству Лобачевскаго, ложна въ немъ. Мы говоримъ, что
истиннымъ для послѣдняго является положеніе: „ сумма угловъ тре­
угольника всегда меньше двухъ прямыхъ“. Очевидно, эта истина
не можетъ быть копіей действительности въ томъ смыслѣ, въ ко­
торомъ мы называемъ копіей сужденіе: „Эвереста — высочайшая
гора на земномъ шарѣ“. Какъ теоремы эвклидовой, такъ и теоремы
неэвклидовой геометріи мы называемъ истинными, имѣя въ виду,
что онѣ обязательно, принудительно, вытекаютъ изъ установленныхъ нами заранѣе предпосылокъ. Если я приму всю ту сложную
совокупность опредѣленій и постулатовъ о точкѣ, прямой, углѣ и
т. д., которая лежитъ въ основѣ эквлидовой геометріи, то, какъ
выводъ изъ нихъ и, значить, какъ истина, получится теорема, что
сумма угловъ треугольника равна двумъ прямымъ. Если же я
приму другую систему посылокъ и опредѣленій, изъ которыхъ
исходить геометрія Лобачевскаго, я получу теорему, что сумма
угловъ треугольника меньше двухъ прямыхъ. Ни сами эти сужденія, ни элементы, изъ которыхъ они состоять, не являются копіями какой-то данной намъ действительности. Действительность—
т. е. окружающій насъ чувственный міръ— не даетъ намъ чувственныхъ точекъ, прямыхъ, угловъ, копіями которыхъ мы могли бы
считать наши не имеющія протяженія, идеадьныя геометрическія
точки, прямыя и пр. Эти элементы не просто представіенія, не
воспоминанія и снимки изъ чувственная опыта. Они продукты
обрабатывающей и комбинирующей деятельности интеллекта, они
въ этомъ смыслѣ созданы имъ, они— символы.
Здесь не место вдаваться въ разборъ трудной, далеко еще не
рѣшенной, проблемы о границахъ, характере и значеніи этой
творческой, символосозидающей дѣятельности мысли. Фактъ, во
203

всякомъ случае, тотъ, что мы въ состояніи создавать такіе умствен­
ные образы, такіе символы, которые носятъ въ себѣ зачатки даль^
нѣйшаго развитія. Мы способны устанавливать такія системы посылокъ, которыя чреваты выводами, изъ которыхъ можно извлекать
строго логическія слѣдствія. Математика во всѣхъ ея видахъ (ариѳметика, алгебра, геометрія и пр.)— это только наиболѣе значитель­
ный образчикъ такого символическаго творчества, не отличающійся
по своей логической структурѣ ничѣмъ хотя бы отъ шахматной
игры. Если принять всѣ тѣ соглашенія, которыя лежатъ въ основѣ
последней, то изъ нихъ съ аподиктической, абсолютной, достовер­
ностью вытекаютъ такія „истины“, какъ напримѣръ, что король и
тура всегда' могутъ дать мать вражескому королю, а король и конь
никогда не могутъ сдѣлать этого.
Повторяю: здѣсь не можетъ быть рѣчи ни о копіяхъ и отраженіяхъ, ни о соотвѣтствіи или согласіи съ дѣйствительнстью.
Даже болѣе того: здѣсь „истина“ и „дѣйствительность“ совпадаютъ
между собой. Здѣсь нѣтъ отличной отъ истины действительности,
относительно которой первая и оказывается истинной. Совокуп^
ность истинъ и составляетъ всю действительность. Действитель­
ность, въ свою очередь, постольку действительна, поскольку она
истинна. Всякая система символическихъ сужденій это замкнутый
въ себе міръ, держащійся самъ собой, своей внутренней логической
связью. Каждая символическая истина абсолютна въ томъ смыслѣ,
что, при данныхъ посылкахъ и соглашеніяхъ, съ железной необхо­
димостью получается, какъ выводъ, именно эта истина. Но всякая
такая истина въ то же время относительна и условна, ибо она
связана съ наличностью определенной группы носылокъ: изменяя
свой исходный пунктъ, мы темъ самымъ сразу сводимъ на нетъ
все выводныя символическія сужденія.
Итакъ передъ нами два діаметрально противоположныхъ типа,
истины и действительности. Съ одной стороны данная намъ кон­
кретная действительность и столь же данная1) истина о ней,
Если не всегда матеріально, то во всякомъ случаѣ формально.
Географическая истина о южномъ полюсѣ, не смотря на колоссальный
усилія человѣчества, еще не установлена; но она формально такое жѳ
206

являющаяся ея спискомъ, копіей. Съ другой— созданная нами нераздѣльная пара: истина—дѣйствительность. Истинность сужденій
перваго типа наглядная: это истинность свидетельства чувствъ. Ея
критерій— аппеляція къ непосредственному опыту (конечно, основ­
ной критерій, къ которому приводятся въ этомъ случаѣ остальные.
Я не былъ въ Сахарѣ, но довѣряю путешественникамъ, бывшимъ
въ ней: ихъ глаза— это какъ бы мои глаза. Я не жилъ тогда,
когда умеръ Наполеонъ, но довѣряю современниками занесшимъ
на страницы исторіи моментъ его смерти, и т. д. У сташ ш еніѳ
историческихъ истинъ весьма часто является результатомъ очень
сложной работы мысли, опирающейся, однако, въ концѣ концовъ
на такія элементарныя сужденія, истинность которыхъ признается
въ силу ихъ наглядности). Истинность сужденій второго типа— вы­
водная, логическая. Она сводится къ связности, непротиворѣчивости системы сужденій. Символическое сужденіе не можетъ быть
разсматриваемо абстрактно, изолированно: оно должно быть взято
въ контекстѣ своихъ предпосылокъ и всѣхъ предпгествующихъ ему
изъ нихъ выводовъ. Истинность, какъ дескриптивныхъ, такъ и
символическихъ, сужденій, разъ она достовѣрно, исчерпывающимъ
образомъ, установлена— а это можетъ быть сдѣлано въ конечное
время, послѣ конечнаго числа операцій— абсолютна, аподиктична,
пеизмѣнна, но „абсолютность“ дескриптивнаго сужденія не выво­
дить меня изъ предѣловъ того спеціальнаго случая, въ примѣненіи
къ которому оно имѣетъ мѣсто— и поэтому безплодна; „абсолют­
ность“ же символическаго сужденія— это абсолютность логическаго
вывода, условная абсолютность, не выводящая меня за предѣлы
данной символической системы и, значитъ, данной условной группы
посылокъ, изъ которыхъ она развивается. Король и тура даютъ
матъ вражескому королю: при принятыхъ европейцами правилахъ
игры это такая же абсолютная истина, какъ и истина, что Н а­
полеонъ умеръ 5 мая 1821 года— при прияятомъ европейцами лѣтоисчисленіи. Но и въ томъ и въ другомъ случаѣ отъ этой абсо­
лютности никому ни тепло, ни холодно.
данное, какъ и истина моего утвержденія, что
перь смотрю, есть ель.

дерево, на которое я те­

207

4.
Но дѣятельность нашей мысли не исчерпывается совокупностью
дескриптивныхъ и символическихъ сужденій. У насъ имѣется еще
обширнѣйшая и наиболѣе интересная область сужденій, промежуточныхъ между этими двумя крайними формами. На двухъ-трехъ
примѣрахъ мы попытаемся выяснить особенности этого новаго
типа.
Галилею мы обязаны слѣдующимъ положеніемъ физики: *Въ
безвоздушномъ пространствѣ всѣ тѣла падаютъ на землю съ оди­
наковой быстротой“, т. е. въ безвоздушномъ пространствѣ одно­
временно выпущенный изъ рукъ тѣла въ своемъ паденіи все время
держатся рядомъ и одновременно же касаются земли. Галилей выставилъ свое угвержденіѳ противъ ученія Аристотеля, гласившаго,
въ соотвѣтствіи съ даннымъ простого наблюденія, что „тяжелыя“
тѣла скорѣе достигнуть земли, чѣмъ „легкія“. Галилей теоріи
Аристотеля противоставилъ рядъ апріорныхъ соображеній. Но для
насъ важна не эта сторона дѣла, а то, что онъ отъ голаго наблюденія перешелъ къ опыту^эксдеримеііту. Человѣкъ въ своей позна­
вательной дѣятельности здѣсь активно вмѣшивается въ ходъ естественныхъ процессовъ. Онъ измѣняетъ условія наблюденія, устраняетъ одни, вводить другія, вообще всячески варьируетъ ихъ.
Эта теорема Галилея есть копія дѣйствительности— ибо она передаетъ, констатируетъ результаты нашего чувственнаго наблюденія
надъ паденіемъ тѣлъ— но дѣйствительности, нами цѣлесообразно
измѣненной и поэтому въ извѣстномъ смыслѣ созданной. Конечно,
это „созданіе“ дѣйствительности совсѣмъ не то, что символическое
творчество. Но мы уже здѣсь сдѣлали шагъ ^впередъ отъ чисто
дескриптивныхъ сужденій, шагъ, за которымъ послѣдуетъ рядъ
другихъ, далеко уводящихъ насъ отъ нашихъ первоначальныхъ
истинъ-копій.
Разсмотримъ и другіе законы паденія тѣлъ, открытые Галилеемъ
(дѣло по прежнему происходить въ безвоздушномъ пространствѣ).
„Пройденныя падающимъ тѣломъ пространства прямо пропорціональны квадратамъ временъ“: если тѣло въ первую секунду паденія пройдетъ 4,9 метра, то за двѣ секунды оно опишетъ путь въ

208

четыре раза больше ( 4 = 2 2), за три— въ девять разъ больше ( 9 = 3 2)
и т. д. Эта теорема отличается отъ первой тѣмъ, что въ форму­
лировку ея входить новый, крайне важный элементъ, значительно
усложняющій ее и еще больше удаляющій ее отъ характера про­
стой копіи. Я имѣю въ виду моментъ времени. Понятіе о времени
входить и въ предыдущую теорему, но входить своей болѣе эле­
ментарной и наглядной стороной. Тамъ цѣло шло объ одновременно
пущенныхъ предметахъ, одновременно же достигающихъ земли.
Теперь же вопросъ идетъ о точно вычисляемыхъ промежуткахъ
времени , и это сразу вводить насъ въ самое сердце трудной проб­
лемы времени. Здѣсь не мѣсто заниматься анаіизомъ всѣхъ связанныхъ съ этой проблемой трудностей. Достаточно лишь указать,
что физическое понятіе объективная времени не есть копія того
бпецифическаго переживанія, того субъективная опыта о времени,
длительности, который имѣетъ каждый изъ насъ. Это физическое
понятіе о времени— не простой ясный образъ, a скорѣе цѣлая
теорія съ различными опредѣленіями и допущениями, дѣлающими
изъ нея довольно сложный символъ. Благодаря этому объ истинѣ,
заключающейся въ законѣ пространству нельзя говорить, какъ о
к оти , безъ значительяыхъ оговорокъ.
Третій законъ. „Скорость падающаго тѣла прямо пропорціональна времени“, т. е., если въ концѣ первой секунды тѣло имѣетъ
скорость въ 9,8 метровъ, то въ концѣ второй эта скорость будетъ
въ два раза больше, въ концѣ третьей — въ три раза больше, и
т. д. Здѣсь мы имЬемъ дальнѣйшее усложненіе въ видѣ понятія о
непрерывно измѣняющейся скорости движенія, т. е. скорости, варьи­
рующей отъ точки къ точкѣ, отъ момента къ моменту. Скорость
это вообще частное отъ дѣленія пройденнаго пространства на
время. Если скорость непрерывно измѣняется, то она есть предѣлъ отъ дѣленія безконечно-малаго пространства на безконечномалое время. Передъ нами выростаетъ такимъ образомъ весь рой
проблемъ, связанныхъ съ понятіями о безконечно-малыхъ величинахъ, ихъ прецѣлахъ, о непрерывности. А тамъ, гдѣ приходится
оперировать съ безконечно-малыми, не можетъ быть серьезнаго
разговора о копированіи или отображеніи дѣйствительности.
Если бы я отъ этихъ теоремъ о паденіи тѣлъ перетечь къ
14

209

обобщающему ихъ закону земного притяженія, а отъ него къ прин­
ципу всемірнаго тяготѣнія и затѣмъ къ различнымъ попыткамъ
„объясненія“ великаго обобщенія Ньютона, то передъ нами выри­
совалась бы картина все прогрессирующая обогащенія нашихъ
физическихъ положеній символическими элементами. Но съ насъ
достаточно будетъ и этихъ трехъ нримѣровъ. Мы видимъ передъ
собой особый типъ сужденій, любопытнымъ образомъ соединяющихъ
въ себѣ элементы дескриптивные съ элементами символическими,
данное съ создаянымъ. И этотъ типъ обосновалъ современное
естествознаніе, оказался особенно плодотворнымъ и могучимъ. Га­
лилеева теорема объ одинаковой быстротѣ паденія тѣлъ въ безвоздуш­
номъ пространствѣ совсѣмъ нѳ уничтожаетъ выросшаго изъ данныхъ
наблюденія утвержденія Аристотеля, что „тяжелыя“ тѣла скорѣепадають въ воздухѣ. Вѣдь въ воздухѣ тѣла все же падаютъ съ не­
одинаковой быстротой, и, если бы мы ограничивались копированіемъ дѣйствительности, то эти двѣ теоремы могли бы существо­
вать рядомъ другъ съ другомъ, одна—галилеева— для крайне рѣдкаго случая безвоздушнаго пространства, другая— для повседнев­
н а я опыта падающихъ предметовъ. Но мы отдаемъ предпочтете
принципу Галилея, имѣющему мѣсто въ искусственной обстановкѣ.
Почему же это? Да просто потому, что отъ него есть легкій путь
къ другимъ видамъ опыта, въ томъ числѣ и къ опыту о падающихъ
въ воздухѣ тѣлахъ. Если взять галилеевскія уравненія паденія и
ввести въ нихъ особыя поправки на сопротивленіе воздуха, ввести
въ нихъ добавочные члены, то мы получимъ новыя уравненія,
показывающія намъ картину паденія тѣлъ различной плотности и
формы въ воздухѣ, и при томъ картину, гораздо болѣе полную,
определенную и точную, чѣмъ общая и малосодержательная истина-коиія, что тяжелыя тѣла падаютъ быстрѣе легкихъ. Мало
того: тѣ же уравненія, если ввести эти добавочные члены съ дру­
гими коэффиціентами, дадутъ полную картину паденія тѣлъ въ
водородѣ, еще съ иными коэффиціентами—въ азотѣ, и т. д. и т. д.
Отсюда видно, какое огромное значеніе имѣютъ галилеевы теоремы.
Между тѣмъ отъ утвержденія Аристотеля (или, что то же самое:
обычная наблюденія) нѣтъ такого пути ни къ опыту Галилея, ни
ко всѣмъ дрѵгимъ видамъ опыта, о которыхъ я говорилъ. Гали­

210

леева теорема несравненно цѣлесообразнѣе (даже въ узкихъ предѣлахъ проблемы падающихъ тѣлъ, не говоря о томъ, что она
явилась основой для дальнѣйшаго развитія механики и астрономіи), чѣмъ эмпирическое, дескриптивное обобщеніе Аристотеля.
— Но, скажутъ мнѣ, она не просто цѣлесообразна; она соотвѣтствуетъ действительности: достаточно, гдѣ и когда угодно, про­
извести въ опредѣленной обстановкѣ соотвѣтствующій опытъ, и
истина этой теоремы, этого закона природы, навяжется съ прину­
дительностью очевиднаго, нагляднаго факта.
— Конечно, отвѣчу я, если называть дѣйствительностью искус­
ственную обстановку опыта, то Галилеевъ законъ — помимо неко­
торой оговорки, о которой рѣчь будетъ ниже— просто констатируѳгь
факты. Но какъ же быть съ той болѣе широкой дѣйствительностью, съ повседневнымъ опытомъ неравномѣрно падающихъ
тѣлъ?
— Надо, возразятъ мнѣ, ввести поправку на сопротивлеліе
воздуха.
— Превосходно, это я и самъ замѣтилъ выше. Но вопросъ то
въ томъ, какъ смотрѣть на эту поправку. Одни — назовемъ и гь
хотя бы „реалистами“— нѣсколь^о антропоморфически смотрятъ на
Дѣло. Падающее тѣло представляется имъ какъ бы подчиненнымъ
двумъ силамъ или какъ бы учитывающимъ все время два паложенныхъ на него закона, обязательства: съ одной стороны законъ
свободнаго паденія, приписываемый силѣ земного дритяженія, а
съ другой добавочный законъ сопротивденія воздушной среды. Для
другихъ ж е— для „номиналистовъ“— ладеніе .въ воздухѣ такой жо
цѣльный и своеобразный процессъ, какъ и паденіе въ безвоздупь
номъ пространстве. Но для удобствъ пониманія мы разлагаемъ его,
расчленяемъ на два самостоятельныхъ процесса. Этотъ нашъ методологическій пріемъ расчлененія неправильно вкладывать въ
вещи и думать потомъ, будто такимъ образомъ мы отъ сложности
міра „явленій“ доходимъ до элементарныхъ процессовъ, изъ ко­
торыхъ складывается подлинная „дѣйствительность*. Черезъ точное
зяаніе проходить красной нитью великій методологическій дринципъ— разложеніе всѣхъ сложныхъ процессовъ на простые, элемен­
тарные процессы, равнодѣйствующими которыхъ какъ бы являются
211

первые. Обобщенный принципъ „параллелограмма силъ“ доминируетъ надъ всѣмъ естествознаніемъ. Но вѣдь наивно думать, будто,
-если мы, согласно этому принципу, можемъ, напримѣръ,' любое
движеніе представить въ видѣ равнодѣйствуюгцѳй двухъ или нѣсколькихъ систавляющихъ движенШ, наивно думать, будто эти составляющія движенія какъ то потенціально— но въ то же время
реально— присутствуют въ данномъ движеніи. Это было бы своегорода „пресуществленіемъ“ силъ я движеній. Неправильно поэтому
толковать паденіе тѣлъ въ воздухѣ буквально какъ равнодѣйствующую язъ двухъ „силъ": силы притяженія и тренія воздуха. Неслѣдуетъ подсовывать природѣ нашихъ раціонализирующихъ, калькуляторскихъ пріемовъ. Природа не математикъ, рѣшающій задачу
сложенія и разложенія силъ, она не взрослый человѣкъ, сопоста­
вляющей различные мотивы и намѣчающій, соотвѣтственно борьбѣ
ихъ, какую-то среднюю результирующую линію дѣйствія, она на­
ивна, какъ дитя, и дѣйствуетъ безъ рефлексіи, непосредственно*
инстинктивно.
— Но, настаиваетъ на своемъ мой оппонентъ, это дитя далека
не капризно. Ни причудъ, ни прихотей оно не знаетъ, и его инстинктивныя дѣйствія удивительно правильны, закономѣрны, логичны.
Взять хотя бы .тотъ же первый законъ паденія: всѣ безъ исключенія тѣла, одновременно выпущенныя, одновременно же достигаютъ
еемли въ безвоздушномъ пространствѣ. Вѣдь говорить же что-нибуд-ь этогь фактъ? Вѣдь его сбросить со счетовъ нельзя? И онъ
вѣдь не наша методологическая уловка, а такой же фактъ чув­
ственная опыта, какъ и все другое. Правда, онъ имѣетъ мѣсто
при исключительной, нами искусственно созданной, обстановкѣ, но
развѣ микробы становятся менѣе реальными и превращаются въ
методологическую символику отъ того, что ихъ можно наблюдать
лишь при очень исключительной и искусственной обстановкѣ?...
Передъ нами, такимъ образомъ, два различныхъ взгляда на за­
коны природы. Для „реалистовъ“ они представляютъ собой отяошенія между фактами, столь же объективныя и реальныя, какъ и
сами эти факты. Съ точки же зрѣнія „номиналистовъ“ („символистовъ“) они являются копіями или почти-копіями въ началѣ своего
развитія, превращаясь по мѣрѣ удаленія отъ него во все болѣе
рѣзко выраженные символы. Даже этотъ первый законъ паденія
212

Q

тте есть уже— если формулировать его строго и точно— копія. Въ
выражающей его формулѣ надо было бы говорить не о тѣ іахъ, а
о центрахъ тяжести этихъ тѣлъ, къ которымъ собственно примѣнимъ законъ. А центръ тяжести— это во первыхъ математиче­
ская точка, т. е. абстракція, идеальный образъ, символъ, во вторыхъ образъ. въ основѣ котораго лежать уже извѣстныя теоретическія соображенія, а не голое воспроизведеніе дѣйствительности.
Словомъ, даже первый, повидимому, чисто дескриптивный (если
отвлечься отъ искусственности обстановки) законъ Галилея заклю­
чаете въ себѣ символическіе элементы. A обобщенія высшаго по­
рядка ими просто кишатъ.
Но какъ же все таки быть, спросить читатель, съ законами
природы? Заключать ли изъ наличности символическихъ элементовъ,
что мы вносимъ правильность и закономѣрность вь ходъ процессовъ
природы такъ, напримѣръ, какъ мы вносимъ порядокъ въ груду
книгъ, располагая ихъ и каталогизируя по отдѣламъ и именамъ
авторовь, или же какъ мы съ помощью плана города оріентируемся въ запутанной сѣти его улицъ и переулковъ? Но такое предположеніе превратило бы все наше знаніе явленій природы въ
нѣчто крайне субъективное и неустойчивое. Къ тому же оно стоить
въ вопіющемъ противорѣчіи съ фактами, требующими отъ меня
признанія именно этихъ, а не какихъ нибудь-другихъ, произвольныхъ, отношеній.— Съ другой же стороны наличность символиче­
скихъ элементовъ говорить о субъективномъ моментѣ выбора, про­
извола, который имѣется въ разныхъ степеняхъ въ нашихъ формулировкахъ различныхъ законовъ природы. Какъ же выбраться
изъ этого противорѣчія? Одно изъ двухъ: или природа— допустимъ
невозможное, противорѣчацее очевидности— хаосъ, и тогда всѣ
наши законы природы, все наше знаніе о ней, чисто субъектив­
ная конструкція, не имѣющая въ себѣ ничего обязательная; или
же эти законы существуютъ объективно, принудительно для вся­
каго, изучаю щ ая дѣйствительность, и тогда они нѳ имѣютъ въ
себѣ ничего произвольная, субъективная, они не символы, а ко­
т и , болѣе или менѣе совершенный въ зависимости отъ успѣховъ
знанія. Номиналистическая точка зрѣнія дѣлаетъ изъ субъекта,
вмѣстѣ съ идеализмомъ, законодателя природы и несетъ намъ съ

213

собой всѣ трудности и запутанности идеализма. Реализмъ же съ
его концепціей законовъ— пассивныхъ воспроизведеній опытной
дѣйствительности не соотвѣтствуетъ картинѣ научной дѣйствительности, которая вся насквозь пронизана конструктивными элемен­
тами.
Но въ самомъ ли дѣлѣ у насъ только выборъ между природойхаосомъ и природой-космосомъ? Не представляетъ ли собой
скорѣе дѣйствитепьность—да простится мнѣ это варварское словообразованіе— хаокосмосъ> Абсолютный хаосъ, т. е. міръ, въ кото^
ромъ все есть абсолютно иное другъ по отношенію къ другу, міръ,
въ которомъ нѣтъ ничего схожаго, есть нѣчто для насъ логически
непредставимое. Понятіе сходнаго и различнаго соотносительны
другъ съ другомъ, не отдѣлимы другъ отъ друга. Міръ, въ кото­
ромъ все было бы различно, какъ и міръ, въ которомъ все было
бы сходно, такъ же непонятны для насъ, какъ міры, гдѣ все было
бы „иравымъ“ или все было бы „лѣвымъ“. Реальный міръ, т. е,
міръ нашего представленія и пониманія, исключаетъ понятіе абсо­
лютной хаотичности. Въ немъ уже должны быть, какъ онъ намъ
данъ,. извѣстныя сходства, постоянства и, значить, закономѣрности.
Достаточно въ этомъ отношеніи указать хотя бы на выдвигаемый
и Джемсомъ фактъ, что вещи встрѣчаются не отдѣльными экзем­
плярами, а родами. Хаотичность нашего міра такимъ образомъ
относительная; въ немъ уже имѣются-г-даже для примитивнѣйшаго
опыта— элементы космоса. За эти то элементы и ухватывается человѣческая мысль, основное устремленіе которой раціонализировать
бытіе, хаокосмосъ превратить въ космосъ. По счаотію въ этомъ
ей идетъ на встрѣчу сама природа. Въ основѣ всего нашего на­
учная знанія лежитъ слѣдующій кардинальный факты бытіе ne
только заключаетъ въ себѣ постоянные, раціональные элементы,
по и поддается дальнѣйшему рацгонализироёапію, если только
умѣло подойти къ нему. Вѣдь и Аристотель исходилъ изъ нѣкотораго, довольно широкаго, постоянства, формулируя свой законъ.
Но Галилей сумѣлъ подойти къ действительности такъ, что раціонализировалъ несравненно, неизмѣримо болѣе обширную область
фактовъ. Правда, для этого онъ долженъ былъ ввести рядъ сим­
волическихъ элементовъ. Факты поддаются ішъ и, черезъ нихъ,
214

все большей и бблыпей раціонализацій. Это превосходно, это обна­
деживаете насъ въ нашей работѣ. Но изъ этого нельзя сдѣлать
йикакихъ выводовъ насчетъ объективная (какъ это понимаютъ
„реалисты“) значенія этихъ символическихъ обобщеній.
Сравненіе изъ области геометріи поможете намъ уяснить себѣ
ётотъ пункте. Пусть намъ будетъ данъ рядъ разбросанныхъ на
плоскости точекъ, напримѣръ, сто точекъ. Желая упорядочить ихъ,
мы соединяемъ ихъ различными кривыми, и вотъ оказывается, что
всѣ эти точки могутъ быть обведены одной окружностью. Это очень
цѣвный результатъ. Геометрія учить насъ, что черезъ всякія три
точки можно провести одну окружность. Черезъ четыре точки это
возможно ужъ не всегда, а только при выполненіи при этомъ нѣкоторъіхъ условій. Для пяти точекъ потребуется еще болѣе сложная'
совокупность условій, и т. д. и т. д. Если же дѣло идетъ о ста
раскиданныхъ точкахъ, то сумма условій станетъ настолько великой, что мы ужъ непремѣнно увидимъ въ этомъ нѣкотору® объек­
тивную, присущую данной группѣ ігочекъ, закономѣрность: онѣ, скажемъ мы тогда, дѣйствительно лежать на окружности; проходя­
щая черезъ нихъ окружность— это и есть связывающій ять реаль­
ный законъ, и т. п. Но такое заключеніе, при всей его видимой
правдоподобности, было бы поспѣшнымъ. Та же геометрія учить,
что черезъ сто точекъ можно провести и другія кривыя, и даже
въ неограниченномъ количествѣ. Эти кривыя несравненно сложнѣе
окружности; изучать ихъ намъ безконечно труднѣе, — но все это
чисто субъективный соображенія. Объективно же эти сложныя кри­
выя вполнѣ равноправны съ окружностью, представляютъ такія же
возможности, чтб и она. Если мы остановились на окружности, то
потому только, что эта фигура очень знакома, привычна намъ, а
тѣми запутанными кривыми мы даже не имѣли случая заниматься.
Пойдемъ теперь дальше: допустимъ, что на начерченной нами
окружности открылись бы впослѣдствіи сто, двести или болѣе точекъ,
принадлежащихъ къ тому же семейству, что и пер выя сто точекъ,
но до тѣхъ поръ неизвѣстныхъ намъ. Это открытіе, конечно, въ
высокой степени укрѣпило бы нашу вѣру въ то, что окружность
и есть въ данномъ случаѣ объективный законъ изучаемыхъ точекъ,
но и оно не могло бы дать намъ полной дозтовѣрвостйг Бѣдь и
215

черезъ двѣсти (или триста, и т. д.) точокъ можно провести другія
кривыя, вполпѣ равноправныя съ нашей окружностью. Словомъ,
какое огромное число точекъ мы бы ни брали, мы съ помощью
этого процесса интерполяціи никогда не можемъ достигнуть увѣренности, что захватили, такъ сказать, на мѣстѣ самъ объективный
законъ существованія данныхъ точекъ: мы имѣемъ всегда дѣло
лишь съ возможностями, съ равноправными объективно, но разноэнн ы м и субъективно (въ виду трудности изученія и пр.) гипоте­
зами. Только если бы мы нмѣли передъ собой безконечное мно­
жество точекъ, образующихъ собой дугу, мы могли бы съ увѣренностью говорить объ окружности. Но имѣть вмѣсто массы разбро­
санныхъ точекъ непрерывную линію это значитъ имѣть уже самое
окружность.
Такую же работу интерполяціи мы собственно и производимъ
съ нашими символическими обобщеніями. Грубыя, приблизитель­
ный постоянства, даваемыя намъ обычнымъ наблюденіемъ, мы по­
мощью умѣлаго подбора символическихъ элементовъ преврашаемъ
въ строгія и точныя постоянства научныхъ законовъ, забирающихъ
горазо глубже и захватывающихъ несравненно шире. Намъ удается
составлять такія обобщенія, съ помощью которыхъ мы не только
обводимъ извѣстные намъ факты, но и предвидимъ новыя много­
численный явленія, подчиняющіяся этимъ обобщеніямъ. Подобныя
предвидѣнія цѣнятся не только въ виду ихъ полезной роли; обык­
новенно въ нихъ видятъ признакъ того, что мы напали на вѣрный слѣдъ, открыли секреть природы, подстерегли управляющей
ею объективный законъ. Но это самообманъ. Временное и, значитъ,
служебное, условное значеніе этихъ обобщеній показываетъ намъ
вся исторія науки. На извѣстной ступени развитія эти дававшія
предвидѣніе теоріи перестаютъ предвидѣть; онѣ часто даже не видятъ того, что дѣлается вокругъ нихъ, становясь такимъ образомъ
тормазомъ для дальнѣйшаго поступательнаго движенія знанія.
Наша научная мысль — какъ и въ нримѣрѣ съ окружностью—
при своихъ интерполяціяхъ конкретной действительности съ по­
мощью законовъ движется по линіи наименыпаго сопротивленія,
оперируя съ привычными, легко доступными обработкѣ, образами.
Въ действительности же наряду съ имѣющимися въ любой моментъ
216

законами возможешь и рядъ другихъ, съ тѣмъ же успѣхомъ координирующихъ извѣстные факты ^). Говоря о возможности этого, я
не думаю однако сказать, будто мы, исторически сроднившіеся съ
опредѣленнымъ типомъ образовъ, можемъ легко додуматься до дру­
гихъ и оперировать ими. Я говорю о логической, абстрактной воз­
можности. Эмпирически, конкретно, исторически, наши пути мышленія— а значитъ и системы символовъ, къ которымъ мы прибѣтаемъ — детерминированы, но, разсуждая абстрактно и логически,
•Здѣсь имѣется такая же индетерминированность, какъ и въ вол.
росѣ о кривой, проходящей черезъ данный рядъ точекъ. Только
если бы вмѣсто отдѣльныхъ разрозненныхъ, хотя и весьма много­
численных^ фактовъ нашему познанію былъ бы данъ непрерыв­
ный цѣльный кусокъ действительности, мы могли бы говорить объ
объективномъ законѣ ея. Непрерывный же кусокъ дѣйствительности— это безконечный рядъ сближенныхъ между собой фактовъ,
л человѣческой мыслью можетъ быть осуществленъ лишь въ бѳзкѳнечное время. Иначе говоря— это предѣльное понятіе . З а объек­
тивный законъ мы можемъ признать только такую предѣльпую
символическую систему . Наши же временныя символическія кон­
струкции не могутъ претендовать на эту объективность. Разумѣется,
онѣ и не субъективны въ томъ смыслѣ, что это наши вполнѣ про­
извольный концепдіи и что мы предписываемъ законы природѣ.
Онѣ двойныя существа, причастныя временному и вѣчному, времен­
ныя въ своемъ законченномъ видѣ, вѣчныя въ своей тенденціп.
Онѣ — субъективно-объективны. Въ основѣ ихъ лежитъ фактъ
частичной раціональности бытія и тотъ другой фактъ, что бытіе
*) Въ одномъ частномъ - н о чрезвычайно важномъ—случаѣ мы можемъ
уж е не ограничиваться общими разсужденіями, такъ какъ имѣемъ строгое
математическое обоснованіе индѳтерминированности наш ихъ теорій. Я иміно
въ виду механическое объясненіе явлѳній. В ъ предисловіи къ своимъ лѳк*
діям ъ по электричеству и оптикѣ Пуаыкарэ доісазываетъ слѣдующую
теорему:
„ Е с л и к а к о е-н и б у д ь я в л е н і е д о п у с к а е т ъ о д н о п о л н о е
м е х а н и ч е с к о е объясненіе, то о н о д о п у с т и т ъ б е з ч и с л е н ное м н о ж е с т в о и н ы х ъ м ѳ х а н и ч е с к и х ъ объ я с н ен ій , к ото­
рыя дад,утъ один ак ово хорош ую и нтер п р ет а ц ію всѣхъі
р а с к р ы в а е м ы х ъ о п ы т о м ъ , о с о б е н н о с т е й “. („E lectricité et
optique. Leçons professées pendant le second sem estre I 08S—S 9 “, с. XIV*).

доступно и дальнѣйгаей раціонализаціи. Этотъ второй фактъ мы
обобщаемъ до размѣровъ всеобъемлющая постулата: бытіе можно
раціонализировать неопредѣленно далеко, если только умѣло подойти
къ нему и имѣть для этого достаточно времени. Постулатъ полной
аціо нализируемости, принципъ космификацт бытія мы собственно
и имѣемъ въ виду, говоря объ объективныхъ, дѣйствительныхъ и
пр. законахъ. Мы антедатируемъ этотъ постулатъ, хронологически
послѣднее дѣлаемъ онтологически первымъ, превращая такимъ
образомъ символическія истины точная знанія въ болѣе или
менѣе совершенный копіи извѣчной Истины.
Между дескриптивными и символическими суждениями мы нашли
промежуточный типъ,— назовемъ ихъ хотя бы экспликативными
сужденіями. На одномъ концѣ своемъ они почти сливаются съ дескрип­
тивными сужденіями-ЕОпіями, переходя на другомъ кондѣ (въ видѣ
такихъ наукъ, какъ раціональная механика и пр.) незамѣтно въ
г чисто символическія системы. Истинность этихъ сужденій — если
; взять наиболѣе характерныя и типическія изъ нихъ— заключается
\ ие въ томъ, что они воспроизводить и копируютъ дѣйствитель\»н7сть, а въ томъ, что они помогаютъ оріентироваться въ ней. Но,
собственно говоря, ихъ никогда нельзя брать въ одиночку, изо­
лированно. Каждое изъ эксшшкативныхъ суж деній-это только
звено въ цѣлой дѣпи такихъ сужденій, образующихъ систему, ко­
ординирующую извѣстную сторону чувственной дѣйствительностн.
Какъ часть подобной системы, каждое сужденіе подчиняется чисто
формальному критерію связности, нелротиворѣчивости; оно должно
гармонировать со всей совокупностью другихъ сужденій своей си­
стемы. Но наряду съ этимъ имѣется и матеріальный критерій, со­
гласно которому всякое такое сужденіе постольку истинно, по­
скольку истинна-г-т. е. удовлетворительно справляется съ фактами
— вся система. Всякая эксшшкативная система, въ отличіе отъ
чисто символическихъ построеній, не есть нѣчто замкнутое въ
себѣ, самодовлѣющее. Она похожа скорѣе на арку, двумя могу­
чими устоями опирающуюся на твердую почву эмпирической дѣйствительности. Эксшшкативная система исходить изъ ряда де­
скриптивныхъ (или почти дескриптивныхъ) сужденій; преобразо218

ьывая ихъ, она получаетъ рядъ сбязвыхъ и вытекающихъ другъ
изъ друга положеній, которыя должны объяснять, иредвидѣть, т. е.
приводить на другомъ кондѣ къ новымъ дескриптивнымъ сужденіямъ, подлежащимъ контролю фактовъ. Поскольку она выдержи ваетъ этотъ контроль, поскольку крѣпки подъ ней эти два поста­
мента изъ дескриптивныхъ сужденій, постольку прочна— и, зна­
читъ, истинна—вся эксшшкативная система.
Что касается фактовъ, контроль которыхъ въ конечномъ счетѣ
подтверждаетъ, или нѣтъ, экспликативную систему, то это не
только міръ данной наблюденію дѣйствительности, но и міръ со­
зданной нами для опыта искусственной обстановки. Галилеевъ
случай безвоздушнаго пространства это еще простой и элемен­
тарный примѣръ такой „искусственной“ дѣйствительностн. Міръ
лабораторіи— это нѣчто крайне своеобразное, часто почти не встрѣчающееся въ натуральной дѣйствительности. Солнечный свѣтъ neрехватываютъ въ щель и пропускаютъ черезъ хрусталь, а не разсматриваютъ на дневномъ просторѣ; для изученія звука прибѣгаютъ къ пластинкамъ, камертонамъ, .струнамъ, вмѣсто того, чтобъ
брать его въ его естественномъ видѣ различныхъ шумовъ при­
роды; по отклоненіи стрѣлки особая прибора измѣряютъ напряженіе наиболѣе универсальной, какъ теперь полагаютъ, силы—
электричества, и пр. Только черезъ посредство этого искусствен­
н а я мірка лабораторіи наука надѣется теперь подойти къ раціональному аспекту действительности. Въ искусственномъ, исключительномъ и съ виду ничтожномъ ищетъ она ключа къ естествен­
ному, повседневному, грандіозному *)• Дескриптиввыя сужденія,
!) Художественный натуры не могутъ примириться съ этимъ, требуемымъ наукой, косвеннымъ и. такъ сказать, воровскимъ подходомъ къ
природѣ. Борьба Гёте противъ ньютонова ученія о цвѣтахъ была такимъ
протестомъ художника. Въ природѣ, думалъ Гёте, нѣтъ такихъ тайнъ,
которыхъ бы она не раскрыла прямо передъ внимательнымъ наблюдателемъ, а
„was sie deinem G^ist nicht offenbaren magy
Das zwingst du ihr nicht ab m it Hebel und mit Schrauben“
(а то, чего она не можетъ открыть твоем \ д уху, ты у нея не выр­
вешь рычагами и винтами). Отсюда насмѣшки
Гёте надъ призмами,
219

изъ которыхъ исходить и къ которымъ приходятъ эксиликативныя системы, копируютъ обыкновенно факты и процессы этого
искусственная лабораторная міра. Что же касается явленій въ
ихъ естественномъ видѣ, то они— по общему принципу параллело­
грамма—разсматриваются, какъ равнодѣйствующія нѣсколькихъ
„искусственныхъ“ процессовъ (паденіе въ воздухѣ, какъ равно­
действующая „силы“ тяжести и „силы“ тренія, и т. д.).
Не помню какой философъ сказалъ, что Божество, обладал
безконечнымъ разумомъ, должно мыслить не дискурсивно, подобно
намъ, не отвлеченно, а конкретно, единичными фактами. Оно мы­
слить исключительно собственными именами, а не нарицатель­
ными. Съ этой точки зрѣнія міръ для Божества долженъ пред­
ставляться въ видѣ необъятной системы сингулярныхъ дескрип­
тивныхъ сужденій. Но съ другой стороны мыслители всегда
утверждали, что для безконечнаго разума бытіе должно предста­
виться въ видѣ стройной логической системы, въ видѣ одного ко­
лоссальная силлогизма. Такъ Лапласъ, подъ вліяніемъ грандіозныхъ успѣховъ математической физики въ X Y III в., нарисовалъ
образъ математика безконечнаго могущества, который въ одной
необъятной формулѣ могъ бы охватить все прошлое, настоящее и
будущее вселенной. Оъ этой точки зрѣнія міръ для Божества раз­
вертывается, какъ нѣкоторая единая связная система символиче­
ская типа. Божество такимъ образомъ могло бы одновременно
взглянуть на любое явленіе въ мірѣ съ двухъ противоположныхъ
точекъ зрѣнія: съ одной стороны каждый фактъ былъ бы для него
чѣмъ-то своеобразнымъ, уникумомъ, индивидуальностью, отделен­
ной отъ всѣхъ прочихъ фактовъ незаполнимой пропастью, а съ
другой онъ занималъ бы свое определенное мѣсто, какъ нѣкоторый
выводъ, какъ нѣкоторая теорема, въ томъ безконечномъ раціональномъ рядѣ сужденій, изъ котирыхъ складывается вселенная.
Человѣкъ не божество. Силы его ограниченны экстенсивно, и
онъ не можетъ дескриптивной сѣтью охватить все бытіе, У него
не хватаетъ для этого собственныхъ именъ, и еще Адамъ далъ
узкими щелями и пр. пріемами опытовъ Ньютона (см. Helmholtz, „Рор.wissensdi. Vorträge“, докладъ о естественно-научныхъ работахъ Гёте).
220

всѣыъ тварямъ и всему сущему наріщательныл имена. Съ другой
стороны силы его ограничены и интенсивно, и онъ не въ состоя­
нии изобразить въ видѣ одной радіональной системы совокупность
даннаго. Вызодъ изъ этой двойной ограниченности даютъ ему экспликативныя сужденія, складывающаяся въ системы раціональнаго^
символическая типа съ эмпирическимъ, дескриптивнымъ базисомъ.
5.
Прагматисты являются защитниками „инструментальной“ теоріи
истины, видя въ ней средство классификаціи и оріентировки. Они
выдвигаютъ моментъ произвола и выбора въ нашихъ научныхъ
теоріяхъ, подчеркиваютъ вмѣстѣ съ современной философіей естествознанія, что наши такъ называемый аксіомы суть собственно
постулаты; словомъ они развиваютъ теорію „дѣланія“ истины. Hot
правильная по существу и цѣнная мысль переплетается у нихъ
съ грубыми ошибками, искажающими здоровое ядро ученія и порож.
дающими тѣ многочисленныя недоразумѣнія, изъ которыхъ прагма­
тисты никакъ ве могутъ высвободить своей точки зрѣнія.
Предыдущій анализъ показываетъ, что „инструментальносгь“
является , характерной чертой экспликативныхъ истинъ. Между тѣмъ
прагматисты, не выдѣляя различныхъ типовъ сужденій, приписываютъ всѣмъ безъ разбора свойства экспликативныхъ. «Интеллек­
туалисты», конечно, правы, когда, имѣя въ виду дескриптивный
сужденія, говорятъ объ пстинахъ-копіяхъ и утверждаютъ, что
моментъ провѣрки (на которомъ такъ настаиваетъ Джемсъ) важенъздѣсь только для психологической стороны процесса знанія, а недля логической1). Значеніе сужденій «Цезарь существовала, <Цезарь умеръ 15 марта 44 г. до P. X.» совсѣмъ не въ томъ, что
оно полезно для меня, что оно „ведетъ меня къ действительности
или по сосѣдству съ ней“,' что благодаря ему я завязываю полез,
ныя связи съ реальностью, что оно удобно для моего мышленіл
и т. д. Всѣмъ этимъ характеристикам^ примѣяимымъ къ сужде!) Я здѣсь не касаюсь противоположной ошибки интеллектуалистовъ,
распространяющихъ свойства дескриптивныхъ сужденій на всѣ остальные
виды нхъ.
221

ніямъ экспликативнаго типа, здѣсь ровно нечего дѣлать. Школьникъ, сдающій экзаменъ по исторіи, могь бы намъ разсказать не
мало поучительнаго по поводу „удобствъ“ этого истинная сужденія. Но и всѣ мы—не исключая и самыхъ ученыхъ *историковъ—
отлично себя чувствовали бы, если бы Цезарь на самомъ дѣлѣ
умеръ не въ 44 году до P. X., а хотя бы въ сотомъ, да и если бы
Цезаря вообще не было. Но существованіе Цезаря и определенный
годъ смерти его—это фактъ неустранимый. Намъ остается только
отмѣтить его, зарегистрировать—и тогда этотъ фактъ становится
истиной.
Многочисленнымъ критикамъ прагматизма (игнорировавшимъоднако, чаще всего то вѣрное, чтб есть въ прагматической концеп,
ціи истины) не трудно было нанести ему здѣсь сильные удары.
Дѣло такъ ясно, что самъ Джемсъ долженъ былъ отказаться отъ
своей первоначальной позиціи. Спасаетъ онъ ее формально, только
вводя какое-то ненужное терминологическое различіе. Онъ предлагаетъ отличать истинное въ практическому сокращенномъ емыслѣ
(truth), отъ истины полной, законченной (truth-fullness). Го­
лый фактъ, что Цезарь существовала взятый самъ по себѣ, безъ
всякаго отношенія къ тѣмъ безчисленнымъ промежуточнымъ членамъ, которые отдѣляютъ существование Цезаря отъ моего сужденія
о немъ, —это лишь объективное прелиминарное условіе познава­
тельная отношенія. «Это понятіе о нѣкоей имманентной или при­
сущей истинѣ, т. е. объ истинѣ, имѣющей лишь часть элементовъ»
составляющихъ ее при полномъ и реализованномъ фактически ея
опредѣленіи—оно, разумѣется, необходимо для практической жизни».
Отъ этой истины надо отличать полноистинность, какъ понятіе
болѣе полное, конкретное и богатое содержаніемъ. Оно включаетъ
въ собѣ понятіе истины и одно лишь адэкватно оиредѣляетъ со­
вершенное знаніе. Прагматисты въ этомъ случаѣ являются сторон­
никами полноистинности противъ истины, защищаемой интеллек­
туалистами. (см. статейку „Truth“ versus „Tnithfullness“ въ
Journal of Philos, за 1908 г., с. 181).
Ясно, что за этой «полноистинностью» чувствуется полное—и
не нужное по существу дѣла, ибо за одно съ дескриптивными
Джемсъ прихватилъ уже и другіе виды сужденій—отступленіе.
222

Полноистинность, т. е. разсматриваніе сужденія sub specie aeternitatis, въ связи со всѣми другими сужденіями, къ которымъ оно
только можетъ имѣть или быть поставлено въ отношеніе— это вовсе
не нѣчто противоположное простой истинѣ, и никто изъ <интел­
лектуалистовъ», вѣроятно, не станетъ думать, будто достаточно
признать за истинное сужденіе «Цезарь .существовалъ», чтобъ этимъ
исчерпать всѣ возможныя познавательный отношенія къ Цезарю и
его существованію. «Цезарь существовалъ»— это одна иствна, «Це­
зарь написалъ записки о галльской войнѣ, списокъ съ которыхъ
дошелъ до насъ»—другая истина, «о Цезарѣ говорится въ дошедшемъ до насъ сочиненіи такого-то римскаго историка»—третья
истина, и т. д.: называть совокупность додобныхъ истинъ полноистинностью и отожествлять затѣмъ дѣло прагматизма съ этимъ
новымъ и ненужнымъ терминомъ—врядь ли такая защита можетъ
много способствовать уясненію новаго ученія.
Иначе обстоитъ дѣло съ эксшшкатимыми сужденіями. Они
действительно „инструментальны“. Но въ какихъ неопредѣленныхъ
и расплывчатыхъ выраженіяхъ характеризуется Джемсомъ эта ин­
струментальная, служебная роль! Объ истинѣ все время говорится,
какъ о „пріятномъ“, „удобномъ“, „полезномъ“ вожденіи, отъ одной
части опыта къ другой; мы узнаемъ, что она ведетъ насъ къ дей­
ствительности или въ „окрестности“ (!) ея, и т. д. Эта расплывчивость и неопределенность имѣетъ однако довольно опредѣленные
результаты. Въ одной своей старой статьѣ Джемсъ сравниваетъ
работу новаторовъ-ученыхъ, которымъ приходится преодолѣвать
какія-нибудь сопротивленія, съ пріемомъ ломовика, который, „встрѣтивъ на дорогѣ большой камень, дѣлаетъ вокругъ него горку изъ
грязи и такимъ образомъ провозить черезъ него свой возъ, не
опрокинувъ послѣдняго“ (см. „Зависимость веры огь воли" въ
переводѣ Церетели, 368). Такими мягкими комками грязи, облеп­
ляющими огромный камень научнаго знанія и облегчающими проходъ фидеистскаго воза, являются всѣ эти гладкія, лишенныя острыхъ угловъ, определенія истины.
Но и независимо отъ этой стилистической—хотя и важной въ
вопросахъ философіи—стороны дѣла, сама инструментальная теорія
нстины является въ рукахъ прагматистовъ хорошимъ инструмен223

томъ для ихъ религіозныхъ комбинаций. Здѣсь англо-американскій
прагматизмъ протягиваетъ руку французскимъ модернистамъ, сторонникамъ философіи дѣйствія, ридѣвшимъ въ символическомъ
характерѣ научной мысли мостикъ, соединяющій ее съ религіозной
спекуляціей. Какъ прагматическая концепція, такъ и философія
дѣйствія, принадлежать къ типу тѣхъ филолифскихъ системъ, когорыя Сеайль назвалъ „философіями свободы“ *). Въ наукѣ имѣетъ
мѣсто выборъ фактовъ и точекъ зрѣнія; основныя понятія ея въ
значительной мѣрѣ условны и произвольны. Въ этомъ и прагма­
тисты и защитники философіи дѣйствія увидѣли доказательствотого, что принципъ детерминизма взорванъ въ самомъ источникѣ
его—въ наукѣ. Мы свободны .выбрать тѣ или иные постулаты, тѣ
или иньш дефиниціи, тѣ или иные исходные пункты— и въ зави­
симости отъ этого измѣняется вся научная картина міра. Она за­
виситъ отъ насъ, отъ нашего произвола—значитъ и всѣ связанный
съ ней постоянства, закономѣрности, детерминированности, нагие
дѣло, дѣло нашей свободы 2). Но, говоритъ Шиллеръ, разъ философія находитъ необходимость признать гдѣ-нибудь наличностьвыбора и отбора, то. она должна высказаться за конечную
реальность этого выбора и вступить въ борьбу съ теорией, объяв­
ляющей его въ конечномъ счетѣ иллюзорнымъ“ (См. очеркъ о
свободѣ воли въ „Studies“, с. 392). Такимъ образомъ, признаніе
условнаго характера нашихъ научныхъ построеній означаетъ для
Шиллера и его единомышленниковъ отверженіе детерминизма іг
допущеніе индетерминированности, свободы человѣческой воли. Но*
„если человѣческая свобода дѣйствительна, то міръ действи­
тельно индетерминированъ* (ib. 411): мы должны признать воз*) Философіи свободы, за послѣднія десятилѣтія, это почти спеціальность французской мысли, своего рода articles de Paris. Имена Ренувье, Бутру и Бергсона указываютъ на три основныхъ этапа въ развитіи
этого цикла идей. Бергсонъ, первоклассный мыслитель и стилистъ, выра~
батываетъ изъ нихъ цѣльное и крупное міровоззрѣніе.
2) См. разсужденія талантливѣйшаго бергсоні.анца и модерниста, Ле
Руа, о „новой критикѣ“, направленной, по его словамъ, главнымъ обра­
зомъ противъ идеи необходимаго закона (Rev. de Metaph. за 1901 г.г
„Un positivisme nouveau“, с 418 и сл.).

можнымъ, что „міръ и въ настоящее время, и въ прошломъ былъ
таковъ, чтобъ содержать въ себѣ нѣкоторую недетерминированность,
которой мы не открыли только потому, что, желая получить легко
вычислимую вселенную, закрыли глаза на это“ (ib. 41?).
Но прагматисты идутъ еще дальше въ подчеркиваніи значенія
момента выбора. Онъ затрагиваетъ ужъ не только наши теоріи о
дѣйствительности, но и самое эту дѣйствительность, понимаемую
какъ конкретный міръ наблюденія, какъ міръ здраваго смысла,
„Возьмемъ, напримѣръ, наши ощущенія, говорить Джемсъ. Тотъ
фактъ, что они имѣются, лежитъ, разумѣется, внѣ нашего кон­
троля. Но отъ нашихъ личныхъ интересовъ зависитъ, на ш кія
изъ нихъ мы обращаемъ вниманіе, какія мы замѣчаемъ и на какія
мы напираемъ въ своихъ заключеніяхъ“ (150). „Наличность дей­
ствительности принадлежишь ей; не содержаніе ея зависитъ отъ
выбора, а выборъ зависитъ отъ насъ“ (ib). Джемсъ, такимъ обра­
зомъ, признаетъ нѣкоторую независимую отъ насъ реальность, пред­
ставляющуюся намъ въ томъ и иномъ видѣ въ зависимости отъ
нашихъ потребностей г). Признаетъ ее, разумеется, и Шиллеръ,
кому же охота прямо зачислять себя въ солипсисты! Но въ резуль
татѣ его анализа реальность подъ конецъ почти совсѣмъ улетучи­
вается. Первичные факты (и первичныя истины) разсматриваются
имъ, какъ логическіе предѣлы, къ которымъ устремляется наше
познаніе. Первичная реальность это „чистая потепціальносшь•
голая бХт] (безформенная матерія) того, что должно развиться въ
*) Позидія Джемса въ этомъ кардинальномъ воиросѣ о независимой
отъ насъ действительности довольно неясна. Въ различныхъ мѣстахть
„Прагматизма“, въ довольно многочисленныхъ разъяснительныхъ статьяхъ, въ разосланномъ имъ интересующимся прагматизмомъ циркулярѣ
встрѣчаются самыя разнообразная, подчасъ прсітиворѣчивыя, опредѣденія
дѣйствительности (см. объ этомъ любопытныя пренія въ французскомъ
философскомъ обществѣ и .предлагавшіяся здѣсь различный толкованія
теоріи Джемса). Но въ цѣломъ можно принять вмѣстѣ съ ••рмстронгомъ,
авторомъ доклада объ „Эволюціи прагматизма“ на гейдельбергскомъ конгрессѣ (см. „Journ. of Philos.", ноябрь 190S г.), что Джемсъ въ своемъ пониманіи прагматизма больше подчеркиваете отношенія между знаніемъ
и „реальностью". Шиллеръ же напираетъ на соціальномъ момежтѣ
познанія.
15

225

истинную реальность“ („Studies“, 433). Гуманизмъ долж»ъ, повидимому, признать „образованіе Реальнаго изъ вполне неопредѣленнаго Хаоса, о которомъ ничего нельзя сказать, кромѣ того, что
онъ былъ способенъ къ развитію тѣхъ опредѣденій, которыя спъ
развилъ подъ вліяніемъ произведенныхъ надъ нимъ операцій“ (434).
Однако Хаосъ—это яе объяененіе, поправляется на следую­
щей странице Шиллеръ и указываете, что вопросъ о первичной
реальности, о началѣ реальности—это вообще проблема, превы­
шающая силы философіи. Но, утѣшаетъ онъ насъ, вопросъ о ко­
нечной реальности — подобно самому прагматизму, какъ мы это
знаемъ-— глядитъ впередъ, а не назадъ. „Мы поэтому можемъ
вообразить себѣ, что получимъ отвѣтъ на вопросъ о началѣ мірового процесса только въ концѣ его. И ничего удивительнаго но
будетъ, если за это время мы станемъ столь мудрыми и. удовле­
творенными, что намъ ужъ не нужно будетъ поднять этого
вопроса“ (436). Рѣшеніе это не лишено британскаго юмора.
Но фактически вопросъ о независимой отъ насъ действительности
снятъ такимъ образомъ съ очереди. За отсутствіемъ ограничиваю­
щей насъ реальности „дѣланіе истины“ превращается въ „дѣланіе
действительности“. Впрочемъ, оговаривается Шиллеръ, мы ея не
делаемъ изъ ничего, мы не „творцы“ и силы наши ограничены.
Но мы ведь только начали применять ихъ, мы не знаемъ ихъ
полныхъ размеровъ и размеровъ возможнаго для насъ во вселен­
ной сотрудничества. Ведь ясно, продолжаете онъ, что мы пе
единственные деятели (agents) въ природе — и въ этомъ кроется
объясненіе техь аспектовъ міра, образованіе которыхъ мы не мо­
жемъ приписать себе. Почему не представить себе, что все эти
черты ркружающаго міра не возникли такимъ же образомъ, какимъ
мы сами создаемъ реальность? Такъ, напримеръ, мы можемъ раз­
сматривать все „законы природы“ — поскольку они действительно
объективны, а не представляютъ собой простыхъ условныхъ формъ
вычисленія—какъ „привычки вещей, а эти привычки, какъ формы
поведенія, ставшія благодаря постоянному дѣйствію определенными
и более или менее устойчивыми, но все еще способный къ дальнейшимъ измененіямъ (determinations) подъ вліяніемъ соответствующихъ дѣйствій® (ib. 447). Возможно далее, что среди этихъ
226

дѣятельныхъ силъ, которыхъ мы еще не йашли, такъ какъ ис
устремляли на это, какъ слѣдуетъ, своего взора, найдется существо
(или даже не одно существо), настолько болѣе могущественное,
чѣмъ мы, и играющее такую роль въ судьбахъ міра, что мы
будемъ имѣть основаніе называть его творцомъ.
Итакъ отъ инструментальной теоріи истины мы перешли къ
уничтоженію принципа детерминизма и провозглашенію свободная)
дѣланія нами истины; отъ дѣланія истины—къ дѣланію реальности,
исчезающей поэтому, какъ нѣчто независимое отъ насъ и само­
стоятельное. Здѣсь, повидимому, ждетъ насъ провалъ и погружен іе
въ бездну солипсизма. Но занавѣсъ тутъ во время падаетъ. Пе­
ремена декорацій—и за ней феерическое превращеніе: убитая только
что передъ тѣмъ реальность оживаетъ, весь міръ оказывается в аселеннымъ безчисленнымъ множествомъ индивидуальностей различ­
ныхъ степеней могущества и силы, представляя собой без конеч­
ную градацію сущЛтвъ, на верху которой стоять одинъ или мно­
жество „творцовъ“. Отъ наисовременяой инструментальной теоріи
лстины къ почти первобытному антропоморфизму („Мы можемъ го­
ворить, сколько угодно, о логикѣ, необходимости, категоріяхъ, аб­
солютномъ и обо всемъ, чтб только имеется въ складахъ фило­
софы,—но единственное реальное основаніе, которое я могу приду*
лгать, почему вообще что-нибудь происходить, это то, что кто-то
желаетъ , чтобъ оно появилось*—разсуждаетъ Джемсъ)—таковъ
путь, продѣлываемый прагматизмомъ.
Но инструментальная теорія истины въ этомъ не виновата. Изъ
абстрактнаго индетерминизма („контингентности“) законовъ при­
роды. разсматриваемыгь, какъ удобяыя символяческія обобщенія
и формулы, отнюдь не следуетъ конкретный индетерминизм са­
михъ наблюдаемыхъ процессовъ. Мы, конечно, въ состояніи, па
осяованіи данныхъ фактовъ придумать различныя объясняющая ихъ
теоріи, мы можемъ. возвести на основе данныхъ дескриптивныхъ
сужденій разный эксшшкативныя системы. Но свобода логическая*
выбора основныхъ момеятовт> нашихъ теорій не мѣняетъ факта
нашей двоякой связанности: во-первыхъ, экспликативныя сужденія
извѣстной системы не должны противоречить другъ другу; во-вто*
рыхъ они должны согласоваться съ поддерживающими все зданю

277

дескриптивными истинами: 'Правда и въ кругѣ этихъ послѣднихъ,
въ области экспериментальная), мы не довольствуемся данными
явленіями, но создаемъ свои искусственные явленіях). Вращая
дискъ, разделенный на разноцвѣтные секторы, я получаю итоговое
ощущеніе бѣлаго (сѣраго) цвѣта. Я „создалъ“ явленіе образованія
бѣлаго цвѣта изъ его составныхъ цвѣтовъ. Но это „созданіе“ де­
терминировано, закономерно, ибо оно повсюду и всегда— ceteris
paribus—протекаетъ однообразно. И, пользуясь сдѣланнымъ уже
выше сравненіемъ, мы здѣсь создаемъ оптическое явленіе такъ же
мало, какъ создаемъ микроскопомъ бактерій или телескопомъ звѣзды
шестой и далѣе величинъ. Другое дѣло, если я, напримѣръ, бе­
лый цвѣтъ выбираю знакомъ перемирія или символомъ траура—
это нечто вполне условное, это „искусственное“ образованіе, „прпбавленіе“ къ действительности, какъ выражается Джемсъ. Словомъ,
если крайность отожествляетъ экспликативныя сужденія съ дескрип­
тивными, какъ это делаютъ сторонники концшціи истины-копіиу
то неменьшая крайность отожествлять ихъ съ символическими
сужденіями. Логическій индетерминизмъ нашихъ теорій такъ жег
мало, затрагиваетъ фактическій детерминизмъ процессовъ природыг
какъ—пользуясь примеромъ Джемса—затрагиваетъ существовать
Большой Медведицы то, что ее называютъ и Медведицей, и Ко!) „Вотъ, напримѣръ, опытъ по оптикѣ. Чѣмъ онъ заканчивается? Ка­
кова бы ни была внушившая его теорія, онъ приводитъ, повидимому, къ
непосредственному, грубому (brute) констатированію навязывающагося
намъ результата съ помощью чувствъ: здѣсь или тамъ появляется свѣтовое пятно, оно голубое или красное, оно движется или остается непод­
вижным^ оно происходитъ или не происходить. Да, безъ сомнѣнія. Но
вѣдь важно не то, что появилось это пятно, что произошла та или иная
игра цвѣтовъ. Важно то, что это происходитъ при извѣстныхъ точныхъ
обстоятельствахъ, что все это отвѣчаетъ на заданный вопросъ, что все
это, однимъ словомъ. означаетъ что-нибудь. Прежде, чѣмъ усѣсться передъ
аппаратомъ и пассивно записывать показанія природы, надо было задать
ей вопросъ; надо было с д ѣ л а т ь опытъ, подготовить его: в^ все это
вмѣшивалось теоретическая деятельность мысли. Природа, какъ мы знаемъ,
отвѣчаетъ лишь тѣмъ, кто умѣетъ ее спрашивать; и вопросъ не отдѣлимъ
отъ отвѣта, который онъ обусловливаетъ и опрѳдѣляетъ въ широкой
мѣрѣ“ (E. Le Roy. „Dogme et critique“, с. 370).
228

лесницей, и Сковородой. Движепія планетъ и звѣздъ могли одно
время одинаково хорошо объясняться какъ системой Аристотеля,
такъ и системой Коперника, и системой Тихо Браге; но конкрет­
ная картина небеснаго свода, съ расположенными на немъ въ
извѣстномъ порядкѣ свѣтиламя. была тѣмъ базисомъ, отъ кото­
раго они не могли отойти. Люди создали квадратныя уравнения,
допускающія два одинаково правомѣрныхъ рѣшенія, кубическія—
имѣющія три рѣшенія и т. д. Но отъ „ контингентное™ “ корней
уравненія нельзя заключать о контингентности нашихъ поступковъ
пли естественныхъ процессовъ: всѣ эти процессы въ к'аждомъ
отдѣльномъ случаѣ допускаютъ только одно рѣшеніе, они однозначны.
Наши экспликативныя системы могутъ быть многозначны, но опи­
раются они на однозначный дескриптивныя системы.
Обращаясь къ тому „дѣланію реальности“, о которомъ говорятъ
прагматисты, я замѣчу, что оно опять таки представляетъ урод­
ливое искаженіе правильной по существу мысли. Мои симпатіи,
ассоціаціи идей, предвзятый теоріи и пр. вліяютъ на мое воспріятіе данныхъ опыта. Отъ того вопроса, который мы ставимъ при­
роде, зависитъ въ значительной мѣрѣ и получаемый нами отвѣтъ, г
и т. д. Но дѣлать выборъ между реальными объектами еще не 1
значитъ дѣлать эти объекты. Что же касается полоски субъектив­
ного, окаймляющей всѣ наши переживанія, то она не должна за­
крывать отъ насъ то объективное и общезначимое, чтб имѣется
въ нихъ. Идеально чистаго золота мы не можемъ получить; въ
любомъ образчике его всегда найдется хотя бы нитожнѣйшая при­
месь другихъ элементовъ. Но это не мешаетъ отличать намъ зо­
лото отъ различныхъ видовъ лигатуры. Химически чистаго опыта,
т. е. чистаго „даннаго*—въ нашемъ распоряженіи нетъ. Но это
не значитъ, что мы должны въ такъ называемыхъ „фактахъ* ви­
деть лигатуру экспликативныхъ суждешй или даже совсемъ чужой
элементъ символическихъ конструкцій. Какъ бы субъективно ни
окрашивались наши переживанія, но этотъ радужный нимбъ окружаетъ массивное плотное ядро общихъ для всехъ родственныхъ
организаций явленій: „теперь яркій день“, „ветеръ тумитъ“,
„солнце стоитъ высоко“ и т. д. Надъ этими фактами не вольны
наши выборъ и свобода, если не считать, конечно, свободой того,
229

что я могу спрятаться въ комнате, закрыть тщательно всѣ ставни
и „сделать“ вокругъ себя искусственную ночь, ели же что могу
законопатить с-ебѣ уши и создать для себя искусственную тишину.
ІІо, разумѣется, не этой „свободой“ игнорированія действитель­
ности—свободой, при томъ, достаточно ограниченной — можно
доказывать наше деланіе действительности.
Впрочемъ у прагматистовъ имеются и другіе аргументы въ
пользу, этой своеобразной теоріи. Они указываютъ на случаи, когда
желаніе какого-нибудь факта создаетъ его, когда субъективная вера
оправдываетъ себя объективными результатами. Такой случай пред­
ставляетъ знаменитый примеръ Джемса съ прыжкомъ. „Предполо­
жите, напримеръ, что, взбираясь на гору, вы очутились въ такомъ
положеніи, что можете спасти себя, только сдѣлавъ отчаянный
прыжокъ; верьте въ то, что онъ удастся, и ноги ваши сами собой
повинуются вамъ. По почувствуйте только неуверенность, вспом­
ните все те «можетъ быть», о которыхъ говорятъ ученые, и вы
будете такъ долго колебаться, что, наконедъ, ослабеете, задрожите
и, бросившись внизъ въ моментъ отчаянія, свергнетесь въ про-пасть“ („Зависимость веры отъ воли", с. 67). Другой, приводимый
Джемсомъ и Шиллеромъ, примеръ того же деланія реальности
касается того случая, когда влюбленный человекъ силой своей
страсти заставляетъ полюбить себя предметъ своихъ желаній (см.
у Шиллера діалогь „Боги и жрецы“, с. 840). Но ведь ясно, что
передъ нами исключительный типъ явленій, изъ которыхъ нельзя
скроить универсальной теоріи. Возьмемъ Джемсовъ примеръ. Вера
здесь можетъ двигаться только въ известныхъ границахъ. Горами
она все таки не движетъ. Есть пределъ, которыхъ не переступитъ
никакой человеческій прыжокъ. Допустимъ, что при обыкновенныхъ условіяхъ человекъ можетъ сделать максимальный прыжокъ
въ 7 футовъ. Въ обстановке смертельной опасности и веря въ
.себя онъ раздвинетъ эту границу еще на два, еще на три фута.
И вотъ въ пределахъ этихъ трехъ футовъ и будетъ вращаться и.
оправдывать себя его вера. Вера паралитика въ мадонну, излечи­
вающая его, вера оратора, певца и пр. въ свой успѣхъ, дающая
имъ этотъ успехъ, вера счастливаго полководца въ свою звезду,
ведущая его отъ победы къ победе—все это примеры оправдывающей
230

себя, создающей действительность, вѣри. Но вѣдь область явленій
внушенія и самовнушенія—это лить одинъ, и далеко не важнѣйтій,
аспектъ действительности, и по ихъ типу нельзя строить всехъ
явленій. Да и въ этой узкой области сила внушенія не всемогуща.
Можно съ помощью веры сделать скачекъ въ 10 футовъ, вмѣсто
обычныхъ 7, и свалиться въ пропасть шириной въ 11 футовъ; на
одного богомольца, дсвободиишагося отъ своей нервной болезни,
найдутся десятки другихъ, уносящихъ съ собой обратно свои не­
дуги. Точно такъ же можно, веря въ свою звѣзду, сорвать бан.къ
-или, рискнувши на безумно-дерзкую биржевую сяекуляцію, вы­
нырнуть изъ нея милліонеромъ,—но нельзя однимъ усиліемъ вѣры—
хотя бы и самой горячей— „сорвать“ Божество за огромнымъ карточнымъ столомъ безбожной природы. А между тѣмъ и Джемсъ я
Шиллеръ серьезно говорятъ о такомъ дѣйственномъ, творческомъ
зиаченіи нашей веры. „Сознаюсь, что я не постигаю, почему бы
самое существованіе невидимаго міра не зависело частью отъ того
ответа, который каждый изъ насъ даетъ на призывъ къ религіи.
Однимъ словомъ, въ зависимости оть нашей веры, самъ Богь,
быть можетъ, становится все живее и реальнее“ („Зависимость
веры отъ воли“, с. 69). Эта идея о человѣке—творцѣ Божества
(переходящая у итальянская) прагматиста Папини въ ученіе о
грядущемъ Человеко-богѣ—Гпошо dio), конечно, не особенно гармонируетъ съ развиваемымъ вообще Джемсомъ и ІПлллеромъ плюрализмомъ, согласно которому признается реальная наличность могущественныхъ сверхъестественныхъ агентовъ. Но этимъ за то еще
резче подчеркивается и доводится до своего максимальнаго значенія действенная сторона прагматизма, его ученіе о незаконченпости міра и о предстоящей въ этой области человѣку блестящей
роли. „Суть дела въ томъ, говоритъ Джемсъ, что для раціоналѣзма
дѣйствительностъ уже готова и закопчена отъ вѣка, между ттъмъ
какъ для прагматизма она все еще въ процессѣ своего образова­
ния и ожидаетъ своего завершенія отчасти и отъ будущаго'* т
Прагматизмъ, с. 157).

231

ô.
Подведемъ теперь нѣкоторые итоги.
Въ прагматизмѣ, какъ методѣ и точке зрѣнія, несомненно
цѣнна его эмпирическая, «лабораторная» складка, его стремленіе
покончить съ схоластическимъ крохоборствомъ, желаніе найти жиз­
ненный нервъ, и практическую сущность философскихъ дискуссій.
Въ этомъ, проникающемъ новое движеніе. духѣ конкретнаго Джемсъ
готовъ даже видѣть всѣ права прагматизма на оригинальность (см.
его статью о «прагматизме и вызываемыхъ имъ недоразуменіяхъ*
с. 17). Но разумеется здесь нетъ ничего исключительно принадле­
жащего прагматизму.
Что же касается формулы Пирса, въ которой, въ свою очередь,
конкретно выразился этотъ практическій и эмпирическій духъ праг­
матизма, то, если понимать ее, не какъ общую руководящую мысль,
а какъ точный критерій, то особеннаго значенія она не имеетъ.
Въ рукахъ же прагматистовъ позднейшей формаціи она стала
орудіемъ самой злостной путаницы. Съ ея помощью они пытаются
прикрывать духомъ эмпиризма и проводить свои разнообразнейшія
субъективныя концепціи.
Въ прагматизме, какъ теоріи истины, заслуживаем вниманія
его біологическа&.-.тенденціяУ не составляющая однако его спеціальнаго достоянія. Но біологическій характеръ истины превра­
щается здесь въ какой-то критерій ея, при чемъ вдобавокъ эмоціонально ценное (напр, религіозныя переживанія) приравниваются
безъ дальнейпгихъ оговорокъ къ біологически полезному. Парал­
лельно съ этимъ идетъ ученіе о „символическом^, „инструментальномъ“ характере истины, которое опять таки неисключитель­
ный удЬлъ прагматизма. Но инструментальная теорія истины, при­
меняемая не на месте (не только къ экспликативнымъ. но и къ
дескриптивнымъ сужденіямъ), приводитъ къ ряду ошибочныхъ утвержденій. Кроме того умышленно сгущается символизмъ научной
истины, чтобъ смогла сойти за истину религіозная символика. На­
ука, говорятъ прагматисты вследъ за критикой современнаго естествознанія, опирается не на аксіомы, а на постулаты; постулаты
же, разъяснять они, это то, что мы принимаемъ на веру, въ
232

разсчетѣ, что они оправнаютъ себя. Значить и наука покоится на
„вѣрѣ“. Такимъ образомъ, разсуждаетъ Шиллеръ, оказывается
устарѣвшимъ изреченіе Пас-каля, что сердце имѣетъ свои аргу­
менты, невѣдомые разуму: всѣ аргументы въ той или иной мѣрѣ
связаны съ „сердцемъ“, всѣ они продукты активнаго волевого
устремленія человѣка.
Инструментальная теорія истины разрушаетъ взглядъ на нее,
какъ на нѣчто абсолютное; истинное въ науке— это удобное, вы­
годное, искусно подобранное. Прагматисты оборачиваютъ затѣмъ
это положеніе и такимъ образомъ превращаютъ религіозно-удобное въ истину. „Наука и религія одинаково « служатъ > (work),
если судить по матерьяльнымъ результатами въ одномъ случаѣ и
по духовнымъ результатамъ—въ иругомъ“ („Studies in Huma»
nism “, с. 359).
Символической же теоріей истины прагматисты пользуются для
разрушенія твердыни детерминизма. Свобода въ выборѣ нашихъ
научныхъ инструментовъ развертывается прагматистами въ много­
обещающую перспективу. Мы не рисовальщики действительности,
мы не портретисты, мы творцы. Мы делаемъ истину, а.затѣмъ
делаемъ и действительность (и даже Божество). Эмпирически мо­
мента практики, действенности, заключавшійся въ принципе Пирса
здесь принимаетъ размеры какого-то метафизнческаго, метэмш •
рическаго принципа.
Религіозныя идеи играютъ такимъ образомъ доминирующую
роль во всей прагматической концепціи, сводя почти на нетъ всѣ
положительныя стороны ея. Джемсъ прямо предназначаетъ праг­
матизму роль посредника между эмпиризмомъ (наукой) и религіей.
То же говорить и Шиллеръ, указывая, что абсолютизмъ идеалистовъ пересталь въ настоящее время служить релпгіи и что эта
миссія переходитъ къ прагматизму. „Воля къ вѣре“—какъ Джемсъ
озаглавилъ одинъ свой очеркъ—проникаетъ все направленіе, де­
лая его такимъ образомъ вполве современнымъ. Характерны и
оригинальны средства къ удовлетворена этой „воли“. У Джемса
это амальгама изъ эмпиризма и какого-то меліористскаго плюра­
лизма, у Шиллера даже совсемъ необычная смѣсь изъ протагорова
релативизма и волюнтаристической метафизики. Но этотъ странный
233

*

союзъ пріобрѣтается лишь насчетъ умалепія значенія какъ науки,
•такъ и религіи. Наука, действительно, низводится до степени ка:кой-то выгодной „вѣры“, и религіозная вѣра не подымается отъ
;этого н^ степень научной истины. Сдѣлавъ зыбкой почву подъ
^наукой, прагматисты не создали этимъ твердаго фундамента для
религіи. Религія здѣсь—какъ бы ни отбивались отъ этого вывода
сами прагматисты (см. „Studies“, с. 367)—сводится къ индиви­
дуальному вдохновенію, субъективному вѣрованію. Это чистая религія чувства. О родственныхъ прагматистамъ модернистахъ католическіе ортодоксы правильно замѣтили, что ихъ теоріи приводятъ
къ религіи Руссо, Якоби, Шлейермахера и должны закончиться
чистымъ атеизмомъ Фейербаха (см. Bourdean, „Pragmatisme et
Modernisme", с. 180). Прагматисты пока не боятся этого логи­
ческая вывода. Они, наоборотъ, взяли, такъ сказать, быка за рога.
Они какъ будто серьезно усвоили себѣ фейербаховское ученіе, что
человѣкъ творить своего бога. Фейербахъ думалъ развѣнчать теологію, сведя ее къ антропологіи, раскрывъ въ объективномъ реальномъ Богѣ субъективную человѣческую иллюзію. Прагматисты
смѣло провозглашаютъ антропологію теологіей и иллюзію готовы
возвести въ рангъ реальности. Они перевернули всѣ обычныя
отнотенія, поставили религіозную пирамиду на остріе.
Повидимому, положеніе равновѣсія не изъ особенно устойчивыхъ. Но, можетъ быть, единственно возможное для тѣхъ образованныхъ круговъ современнато европейскаго общества, къ кото­
рымъ обращается прагматизмъ? Можетъ быть, для нашей эклекти­
ческой, пестрой эпохи и нужна такая эклектическая, всепримиряющая теорія, возводящая надъ самой бездной релативизма воздуш­
ный замокъ своихъ иллюзій? Можетъ быть, теперь не время глубокопослѣдовательныхъ, <темпераментныхъ» системъ? Можетъ быть»
современнику нужна, хотя бы посредственная, но посредническая
фшюсофія?
.
Л . Юшкевичъ.

234

иГ Л А В Л Е Н ІЕ

1-я Лекція.
СОВРЕМЕННАЯ ДИЛЛЕМА ВЪ ФИЛОСОФІИ....................... с. 9
Цитата изъ Честертона—9. Всякій имѣетъ какую-нибудь
философію— 9. Темпераментъ, какъ факторъ .всякаго философствовавія—11. Раціояалисты и эмпирики—13. „Мягкіе“ и „же­
с т е “— 14. Большинство людей желаетъ какъ фактовъ, такъ
ii релнгіи— 16. Эмпиризмъ даетъ факты безъ религін—17. Раціонализмъ даетъ религію безъ фактовъ— 17. Стоящая передъ
профаномъ дилемма—19. Недѣйствительность въ раціоналистическихъ системахъ— 20. Примѣръ: Лейбницъ объ осужденныхъ на вѣчныя муки— 21. М. Свифтъ объ оптимизмѣ идеалистовъ— 24. Прагматизмъ, какъ посредничающая система
— 26. Возраженіе—27. Отвѣтъ на это: философскія системы
пмѣютъ, подобно людямъ, характеръ и допускаютъ резюмирую­
щая ихъ сужденія—28. Спенсеръ въ качествѣ примѣра— 30.
2-ая Лекдія.
ЧТО ТАКОЕ ПРАГМАТИЗМЪ . . ' .......................................с. 32
Бѣлка— 32. Прагматизмъ, какъ методъ—33. Исторія ме­
тода—34. Его характеръ—37. Его противоположность раціоиализму и интеллектуализму— 37. „Теорія—корридоръ“—39.
Прагматизмъ, какъ теорія истины, равнозначущъ съ „гуманизмомъ“—39. Прежнія точки зрѣнія на математическія, логическія и физическія истины—40. Новѣйшія воззрѣція—41.
„Инструментальная“ точка зрѣяія Шиллера и Дьюи—0 ) Образованіе новыхъ убѣжденій—42. Всегда нужно считаться съ
старыми истинами— 43. Старыя истины возникли такимъ же
образомъ—45. „Гуманистическое“ ученіе—46. Рационалисти­
ческая критика его—47. Прагматизмъ, какъ посредникъ между
эмпиризмомъ и религіей—48. Безплодность трансценденталь­
ная идеализма—49. Насколько можно назвать истиннымъ
понятіе объ Абсолютномъ—50. Истинное—это благое въ сферѣ
убѣжденій—52. Столкновение истинъ—53. ^Прагматизмъ дѣлаетъ менѣе рѣзкими споры —54.
235

3-я Лекція.
О НѢКОТОРЫХЪ МЕТАФИЗИЧЕСКИХЪ ПРОБЛЕМАХЪ
СЪ ТОЧКИ ЗРѢНІЯ ПРАГМАТИЗМА..................................... с. 56
Проблема субстанціи—56. Эвхаристія—58. Беркли и его
прагматическій анализъ матеріальной субстанціи—59. Локковъ анализъ личяаго тождества— 60. Проблема матеріализма—60. Раціоналистическій анализъ ея—61. Прагматическій анализъ—63. „Богъ“, какъ принципъ, не лучше ,,Матеріи“, если онъ не обѣтуетъ большая—65.. Прагматическое
сравненіе обоихъ этихъ принциповъ—67. Проблема целесооб­
разности—71. „Целесообразность“ въ себе безплодна— 73.
Вопросъ въ томъ, какая целесообразность—74. Проблема о
„свободе воли“— 75. Ея отношенія къ вопросу объ „ответ­
ственности“—75. Свобода воли, какъ космологическая теорія — 77. Прагматическій вопросъ во всехъ этихъ случаяхъ
гласить: что обетугстъ различный альтернативы?—79.
4-я Лекція.
ЕДИНОЕ И МНОГОЕ..................................... ?
с. 81
Полное внутреннее отраженіе—81. Философія ищетъ не
только единства, но и цельности—83. Раціоналистическое чув­
ство касательно единства—83. Міръ, съ прагматической точки
зренія, единъ во многихъ отношеніяхъ—84. Единое время и
пространство—84. Единый объектъ дискурсивная мышлешя и
речи (one subject of discourse)—85. Части міра находятся
между собой во взаимодействіи—86. Его единство и мно­
жество координированы между собой—87. Вопросъ объ еди­
номъ начале—88. Генерическое единство—89. Единая
цель—89. Единая исторія—91. Единый субъектъ познанія—62. Значеніе прагматическая метода—94. Абсолютный
монизмъ—95. Вивекананда—96. Обсужденіе различныхъ ти­
повъ единства—99. Заключеніе: мы должны бороться съ догматическимъ монизмомъ и считаться съ эмпирической кар­
тиной міра—101.
5-я Лекція.
ПРАГМАТИЗМЪ И ЗДРАВЫЙ СМЫСЛЪ........................... с. 103
Ноэтическій плюрализмъ—103. Какъ растетъ наше знаніе—104. Прежніе методы мышленія остаются—106. Доисторическіе предки открыли категоріи здраваго смысла— 106.
Списокъ ихъ—108, Онѣ постепенно вошли въ употребленіе— 108. Время и пространство—110. „Вещи“—111. Роды
— 111. „Причина" и „законъ“—112. Здравый смыслъ—это одна
стадія духовной эволюціи; онъ былъ открыть геніальными лич236

п о с т я м и — 1 1 3 , „ К р и т и ч е с к ія “ с т а д іи : 1) н а у ч н а я и 2 ) ф и л о ­
с о ф с к а я ; с р а в н е н іе и х ъ со з д р а в ы м ъ см ы сл о м ъ — 1 1 5 . Н е в о з ­
м о ж н о с к а з а т ь , к а к а я и з ъ н и х ъ б ол ѣ е „ и с т и н н а я “ — 1 1 8 .
6 - я Л е к ц ія .
П Р А Г М А Т И ЗМ Ъ И Е Г О К О Н Ц Е П Ц ІЯ И С Т И Н Ы . . .с . 121
П о л е м и ч е с к о е п о л о ж е н іе — 1 2 1 . Ч т о о з н а ч а е т ъ с о о т в ѣ т с т в іе
с ъ д ѣ й ств и тел ь н о с ть то ?— 122-133.
О но
о зн ач аетъ
доступ­
н о с т ь п р о в ѣ р к ѣ — 124. Д о с т у п н о с т ь п р о в ѣ р к ѣ о з н а ч а е т ъ с п о со б ­
н о с т ь у с п ѣ ш н о в о д и т ь н а с ъ ч е р е з ъ п о л е о п ы т а — 124. П о л н ы я п р о в ѣ р к и н е о б х о д и м ы л и т ь р ѣ д к о — 127.
„В ѣ чн ы я“
и с т и н ы — 129. О т с у т с т в іе п р о т и в о р ѣ ч ій :— 129, с ъ я з ы к о м ъ — 131,
с ъ п р е д ы д у щ и м и и с т и н а м и — 131. В о з р а ж е н ія р а ц іо н а л и с т о в ъ
— 134. И с т и н а — б л аго , к а к ъ зд о р о в ь е , б о г а т с т в о и п р .— 136.
И с т и н а — это
у д о б н о е м ы ш л е н іе — 136. П р о ш е д ш е е — 137.
И стина
р а с т е т ъ — 138. В о з р а ж е н ія р а ц іо н а л и с т о в ъ — 139.
О т в ѣ т ъ н а н и х ъ — 141.
7 - я Л е к ц ія .
П Р А Г М А Т И З М Ъ И Г У М А Н И З М Ъ ................................. • . . с.
П о н я т іе
объ
Иешипѣ — 146.
Ш иллеръ
о „Г ум а*
н и зм ѣ “— 148.
Т ри
в и д а дѣйствительности, съ
которы м и
долж н а сч и т ать ся к а ж д а я н о в а я и с т и н а — 149. „ С ч и т а т ь с я “—
ото д в у с м ы с л е н н о — 1 5 0 . Т р у д н о н а й т и аб с о л ю тн о н е з а в и с и ­
м ую д е й с т в и т е л ь н о с т ь — 1 5 2 . Ч е л о в ѣ ч е с к ія п р и б а в л е н ія и м ѣ ю т с я п о в с ю д у и п р е о б р а з у ю т ъ д ан н у ю д ѣ й с т в и т е л ь н о с т ь — 1 5 3 .
С у щ н о сть р а з н о г л а с ія м еж д у п р а г м а т и з м о м ъ и р а ц іо н а л и з м о м ъ — 157. Р а д іо н а л и з м ъ п р и н и м а е т ъ с у щ е с т в о в а н іе с в е р х ъ эм п и р и ч е с к а г о м ір а — 1 5 8 . М о т и в ы д л я этого— 1 5 9 . „ Ж е с т ­
о в “ о т в е р г а ю т ъ эти м о т и в ы — 1 6 0 . Н а с т о я щ а я д и л е м м а — 1 6 2 .
П рагм ати зм ъ в ъ качествѣ п осредн и ка— 175.

146

8 - я Л е к д ія .
П Р А Г М А Т И З М Ъ И Р Е Л И Г І Я .........................................
с.
П ол езн ость
А б с о л ю т н а г о — 1 6 6 . С т и х о т в о р е н іе
У итм эна
„ Т е б ѣ “ — 1 6 7 . Д в а с п о с о б а п о н и м а т ь его — 1 6 8 . П и с ь м о м о ­
его д р у г а — 1 7 0 . Н е о б х о д и м о с т и п р о т и в ъ в о зм о ж н о с т е й — 1 7 2 .
О и р е д ѣ л е н іе „ в о з м о ж н о с т и “— 1 7 3 . Т р и т о ч к и з р ѣ н ія н а с п а ­
с е т е м ір а — 1 7 4 . П р а г м а т и з м ъ м е л іо р и с т и ч е н ъ — 1 7 4 , М ы в ъ
с о с т о я н іи
т в о р и т ь . д е й с т в и т е л ь н о с т ь — 1 7 5 . П о ч е м у долж н о
в о о б щ е быть н ѣ ч то ?— 1 7 6 . ІІр е д п о л о ж е н іе о в ы б с р ѣ до со т в о р е н ія м ір а — 1 7 7 . З д о р о в ы й о т в ѣ т ъ и бол ьн ой о т в ѣ т ъ — 1 7 8 .
„ М я г к ій “ и „ ж е с т к ій “ т и п ы р е л и г ій — 1 7 9 . П р а г м а т и з м ъ в ъ
качествѣ посредника— 182.

166

237

I N D E X .
А бб атство, В естм и н стер ское 30
Абсолю тное 19, 92 , 95 и слѣд.
1 6 5 , 176
— его безп лодн ость 49
— его ц ѣ н н ость 5 0 и сл.
— его н еп р іем л е м о ст ь , 54
см. „та к ж е О ко н чател ьн ое“ ІОО
Абсолю тное н зд а н іе м ір а 158
А бсо л ю тн ая и сти н а 137
А бстр актн о сть, к а к ъ н едостатокъ
ф илософ ской сп ек у л яц іи 17, 2 5 ,
27, 3 7 , 142
А бстр актн ы й п о н ятія ,
— и х ъ п о л ь за 8 2 , 1 0 7 , 129
А вель 131
А н тологія, гр е ч е с к а я 181
А п р іо р н а я и сти н а 1 2 8
Б а л ь ф у р ъ 68
Б а у н ъ 18
Баш м аки 72
Б е р к л и 58
Б л аго е, его отн ош ен іе к ъ и стн нѣ 52
Б о гатств о 135
Б о г ъ 19, 4 9 , 5 0 , 5 5 , 63 и слѣд.,
6 3 — 75, 182
— v e r s a s м а т е р ія , к а к ъ п р и н ц и п ъ
65 и слѣд.
— сх о л асти ч . оп редѣ л ен іе Б о г а 78
— предполож еніе о вы б о р е , п редлож енном ъ н ам ъ Б о го м ъ 177
Б о з а н к е т ъ 17
Б о л ьн ы е умы 1 78
Б о сто н ъ 15
Б р эд л и 25 , 91, 1 5 2 , 157
Б уд ущ ее:
— ги и о т е за о м ірѣ б езъ будущ аго 62
— ги п о те за о м ірѣ съ будущ им ъ 65
Б ѣ л к а 32
В а к а ц іи , ду х о в н ы я 51
В е д ан та 9 G

В естм и н стер ско е А б б атство 30
В ещ ь:
— к а к ъ к а т е г о р ія зд р а в а го см ы сла
111, 1 1 4 и слѣд.
— е я двусм ы сленность 1 5 5
В и в е к а н а н д а 96
В и д о вы я особенности 106
В заи м од ѣ й ствіе вещ ей 86 и слѣд.
В л ія н іе (дѣ й ствіе) 86 и слѣд.
В м ѣ н яем ость 76
В озм ож ность 172
В р е м я , к а к ъ откры тіе 1 1 0 , 1 1 4 и
слѣд.
Г егель 115
Г еккел ь 19
Г екел и 78
Г ен іи , д о и стори ч ескіе 113
Г р и н ъ 17, 150
Г ум ан и зм ъ 46
— 7 -а я л ек ц ія, в ъ ч астн о сти
и сл.

148

Д илем м а в ъ ф илософ іи, 1 -а я л е к ц ія , в ъ ч а стн о сти 1 6 — 19
Д искурсивн ое м ы ш леніе 85
— его о тн ош ен іе къ и сти н ѣ 130
Д уховн ы я в а к а д іи 51
Дью и 4 1 , 5 2 , 143
Д ей стви тел ьн о сть (реал ьн ость)
130, 149
— оп р ед ѣ л ен іе е я 130
— к о н к р е тн а я д ей ст ви тел ь н о сть 25
— три ч а с т и е я 149 и сл.
- трудн ости н ай ти ее сы рой 15 2
— теоріи дѣ й стви тел ьн ости 152
— он а д о п у ск ае тъ
ч е л о в ѣ ч еск ія
п р и б а в л е н ія 153
к а к ія и зъ е я оп редѣлен ій более
исти н ны ? 154
— готова ли он а или ещ е д ѣ л ается?
157

—о н а с у щ е с т в у е т ъ в ъ р а с п р е д ѣ л и т е л ь н о й ф о р м ѣ 161

— ея отношеніе къ желанію 176
Дюгемъ 41
Дятелъ 71
Е д и н о е , и М н о го е, 4 - а я л е к ц ія
Е д и н ств о :
— ед и н с т в о в е щ е й , 4 - а я л е к ц ія ,
p a s s im
— оно н е е д и н с т в е н н о е т р е б о в а н іе
ф и л о с о ф іи 8 3
— п р а г м а т и ч е с к о е и з с л ѣ д о в а н іе его
8 4, 94, 98
— ед и н ст в о си сте м ы 8 7
— ед и н ст в о п р о и с х о ж д е н ія 8 8
— р о д о во е ед и н ст в о 89
— ед и н ст в о ц ѣ л и 89
— э с т е т и ч е с к о е ед и н ство 91
— н о э т и ч е с к о е ед и н ст в о 9 2
— ед и н ст в о у т в е р ж д а е т с я и н д у с­
ской ф и л о со ф іей 9 6
— р а з л и ч н ы я степ е н и е д и н с т в а 99
— аб с о л ю тн о е ед и н ст в о 1 0 1
Ж е л а в іе , к а к ъ т в о р е ц ъ
те л ь н о с ти 1 7 6
„ Ж естк о сть “ 14, 160

дѣйстви-

„ З а к о н ъ “ J 47
— з а к о н ъ , к а к ъ н а у ч н о е .поня­
тие 1 1 2
— з а к о н ы м ы ш л е н ія и п р и р о д ы 40
З а с л у г а 77
Здоровье 1 3 6
З д р а в ы й см ы сл ъ , 5 - а я л е к д ія
— о п р е д ѣ л е н іе его 1 0 6
— его .„ к а т е г о р іи “ 1 0 8
— о н ъ о п р е д ѣ л е н н а я с т а д ія р а з ­
в и т ; о н ъ р е зу л ь т а т ъ п о сл ѣ д о в а т е л ь н ы х ъ о тк р ы тій 1 0 6 , 1 1 3
З н а н іе : к а к ъ оно р а с т е т ъ 1 0 4
З р ѣ н іе , к а к ъ тел ео л о ги ч еск ій п р о ­
ц е с с ъ 71
И деалиом ъ тран сц ен д ен тальн ы й ! 7

— см. „А б с о л ю тн о е“
— и деализм ъ Б ер к л и 5
И д е а л ы , к а к ъ т в о р ч е с к іе 17 5 и с х
И з б и р а т е л ь н а я д е я т е л ь н о с т ь ум а
151
И нструм ентальная
т о ч к а з р ѣ н ія
н а и сти н у 3 8, 2 0
Н н т е л л е к т у а л и з м ъ 13, 12 3

— см. „раціоналязмъ“
Интеллектуалистическія

наладки

н а п р а г м а т и з м ъ 47
И н т е л л екту а л и с т и ч е с к а я
то ч ка
з р ѣ н ія н а и с т и н у 1 2 0 , 1 3 4 , 1 3 9
И стина:
— п р а г м а т и ч е с к ій в з г л я д ъ н а нее
6 -а я л е щ ія .
— Ш и л л е р ъ и Д ью и о н е й 41
' — е я о п р ед ѣ л ен іе 1 2 2

— интеллектуалистическій взглядъ
на нее 1 2 0 , 1 3 4 , 1 3 9
— истина, к а к ъ „ И с т и н а “ 146
— прагм атически она о зн ач аетъ
доступ н ость п р о в ѣ р к ѣ 1 2 4
— е я п о л ь за 1 2 5 ,
— е я ф ункЦ ія „ в о ж д е н ія “ 1 2 6 и
слѣд.
— о н а то , ч т б с л у ж и ть (works)
1 3 1 и слѣд.
— о н а д ѣ л а е т с я 137
— р а ц іо н а л и с т и ч е с к ія о л р е д ѣ л е н ія 139
— ихъ слабость 141
— о н а д о л ж н а бы ть о б су ж д ае м а
к о н к р етн о 1 4 2
И с т и н ы м огутъ с т а л к и в а т ь с я между
собой 53
— вѣ ч н ы я истины 129
— см. „ с т а р ы я и с т и н ы “ ,
И с т и н н о е , к а к ъ р а зн о в и д н о с т ь б л а ­
гого 5 2
— озн ач аетъ
удобное
м ы ш л ен іѳ
136
И с т о р ія п р а г м а т и з м а 34
К а іш ъ 131
К антъ 1 0 '

К а л р и з ъ , и ск л ю чается п рагм ати змомъ 129, 143
К л я м атъ 57.
К л эр к ъ М аксуэлль 121
К о л ес н и ц а К а р л а 1 5 4
К о п ія : тео р ія и сти н ы -копіи 122,
131, 14 4 .
К о рри д оръ: т е о р ія корри дора 39
К р и п и л ь К р и к ъ 15
К р и ти к и п р агм ати зм а. 1 4 3 ,1 5 8 ,1 6 4
„ К р и т и ч е с к а я “ стад ія мысли 1 15,
117 и сл.
К р и т и ч е с к а я ф и лософ ія 115
К э р д ъ 17, 150
Л есси н гъ 135
Л ей бн и ц ъ 21 и сл.
Л и чность: тож дество е я 54 и сл.
Л о ги к а, и н д у к ти в н ая 40_
Л о к к ъ 59
Л о тц е 157
Л эддъ 18
М атер іал и зм ъ; опредѣленіе его 61
М атер ія: 156
— Б е р к л и о м атер іи 58
— С п ен серъ о мнимой грубости
е я 62
— v e r s u s Б огъ, какъ принципъ
6 4 -7 0
М а х ь 41
М ай ер съ
М едвѣдипа, Б о л ь ш а я 154 и сл.
М еліо р язм ъ 77, 8 1 , 174 и сл.
М етодъ п р агм ати ч ескій 33, 37
М ех ан и зм ъ 72
М ильо 41
М и сти ц и зм ъ у твер ж даетъ еди н ­
ство 96
М ір ъ : д в а и зд а н ія его 158, 162
М ногое: Е ди н ое и М ногое, 4 -а я
л ек ц ія
— множество р авн о п р авн о с ъ е д и н ством ъ 88
М онизм ъ 168
— долж енъ быть абсолю тны м ъ 101

— рели гіозны й м онизм ъ 178 и сл.
— противополож ность плю рализм у
158
— см. „ед и н ство“
М онистическое чувство 95 и сл., 101
M o n t - P e lé e (Л ы сая го р а ), и зв е р ж ен іе е я 73
М ы ш лен іе, ди скурси вн ое, см. „ди с­
к у р си в н о е“
М ягкость 14 и сл., 161
— в ъ р ел и гіи 180
Н а з в а н ія 131.
Н а к а з а н іе 60, 76
Н ату р ал и зм ъ 17
Н ау ки : и х ъ ф илософ ія 4 0 ,1 1 5 и с і .
— и х ъ п о л ь з а - 116 и сл.
Н е п о зн а в аем о е 67
О бъ еди н ен іе v e r s u s „ед и н ство“
171
О бѣтованіе:
— Б о г ъ , к а к ъ слово о б ѣ то в ан ія
67, 70
— п ром ы слъ въ том ъ ж е см ы слѣ
74
— свобода воли в ъ том ъ ж е см ы слѣ 77
О днословны я
р ѣ ш е н ія
заг а д к и
м ір а 146
„О кон ч ател ьн ое“ v e r s u s
А бсо­
лю тное Ю С, 103
О птим изм ъ 21, 24 и сл., 1 7 4
О пы тъ, чувствен н ы й 107
О ствальдъ 3 5 , 41
Осуж денный н а в ѣ ч н ы я м уки и
Л ей б н и ц ъ 21
О твѣтствепность 75
О тк р ы тія п редковъ 10 6 , 1 1 8
1
О траж еніе, полное в н у тр ен н ее 8
О ш и бка сан ти м еп тал и ста 141
О щ ущ ен ія 151
П а н т е и з м ъ 49
П а п и н и , 39, 54, 1 0 0 , 157

П ессим и зм ъ 1 7 4
П и р со н ъ 41
П и р съ 34
П и с ь м о о г ь одного и з ъ с л у ш а ­
телей 164, 170
П л ю р а л и з м ъ 101
— н о э т и ч е с к ій 1 0 3
— п р о ти в о п о л о ж н о сть его м о н и зм у
158, 179
П огода 108
П о л е зн о с т ь : и с т и н ы 1 2 4
—

а б с т р а к т н ы х ъ н о н я т ій 8 2 , 9 5 ,
107, 129
— А бсолю тнаго 50
П о н я т ія : и х ъ в ы г о д а 8 2 , 1 0 7
П раво: и сти н а, какъ право 140
П р агм ати зм ъ :
— что о н ъ т а к о е — 2 - я л е к ц ія .
— п р а г м а т и з м ъ , к а к ъ м ето д ъ 33
и сл.
— к а к ъ т е о р ія и с т и н ы 3 9
— к ак ъ посредникъ 26, 183
— его и с т о р ія 3 4
— х а р а к т е р и с т и к а его 37
— .его п р о ти в о п о л о ж н о сть р а ц іо н а л и зм у 4 7 , 171
- г его р о д с т в о с ъ н ау к о ю 47
— его о т к р ы т о с т ь в с е м у 5 4
— онъ гл яд и тъ впередъ, по н ап р а в л е н т к ъ ф а к т а м ъ и к ъ бу­
д у щ ем у 79------------— ^ б л аго п р ія тств у етъ п л ю р а л и з м у
99, 101
— его к р и т и к и 1 4 3
— его о т н о ш е н іе к ъ р е л и г іи — 8 - я
л е к ц ія .
— о б в и н е н іе его в ъ „ ж е с т к о с т и “ .
170
— о н ъ м е л іо р и с т и ч е н ъ . 1 7 4
П р а г м а т и ч е с к ій м ето д ъ 33 и с л .,3 9
П р и б а в л е н и я , ч е л о в ѣ ч е с к ія к ъ д а н ­
н ом у. 1 5 4
П р и н ц и п ы : р а ц іо н а л и з м ъ о п и р а е т ­
с я н а н и х ъ 14, 38
П р и с п о с о б л е н н о с т ь 73

П р и ч а с т іе 5 8
П р и ч а щ е н іе 5 8
П р и ч и н а 112
П р о в ѣ р к а : о п р е д ѣ л е н іе ея 1 2 3 .
— v e r s u s д о сту п н о сть п р о в ѣ р к ѣ
126.
— о з н а ч а е т ъ в о ж д е н іе 1 3 2 .
П р о с т р а н с т в о , к а к ъ о тк р ы тіе 1 1 0 .
П р о тестан ти зм ъ 79.
П р о ф а н ы в ъ ф и л о с о ф іи 1 6 .
П р о ш л о е : р е а л ь н о с т ь его 1 3 2 .
П уанкарэ 41.
Р а з ъ е д и н е н іе : о т н о ш е н ія р а з ъ е д и н е н ія 94.
Р а ц іо н а л и з м ъ 13 и сл.
— его у т о н ч е н н ы й м ір ъ 2 0 , 2 3 .
— его т е м п е р а м е н т ъ 2 0 , 47 и сл.
— х а р а к т е р и с т и к а его 37 и сл.
— его в зг л я д ъ н а п р а г м а т и з м ъ J 4 Я
— его в з г л я д ъ н а и с т и н у , см .
„и сти н а“ .
Р а ц іо н а л ь н о с т ь . 1 7 6 , 1 7 8
Р е а л ь н о с т ь (см . Д ѣ й с т в и т е л ь н о с т ь ).
Р ебенокъ 109.
Р е л и г ія :
— М . I . С в и ф тъ о р е л и г іи 2 5 .
— она представляетъ два типа
1 7 , 1 7 9 , 183
Р е л и г ія и п р а г м а т и з м ъ , 8 - я л е к ц ія .
Р и к к е р т ъ 1-Ю, 1 4 5 .
Р о д ы (в ещ ей ) 1 1 1 .
Р о й с ъ 1 7, 2 5 , 9 1 , 9 3 .
С антаяна 109.
С в и ф тъ 2 4 .
С во б о д а воли: п р о б л е м а ея 75 и с л .
— св о б о д а во л и , к а к ъ м е л іо р и с т и ч е с к о е у ч е н іе 77.
С вя зь : о т н о п іе в ія с в я з и 9 4 и сл .
С е н с у а л и зм ъ 14.
С а н т и м е н т а л и с т ъ , см . о ш и б к а с а н ­
тим еталиста.
. ,
С истем атическая связь вещ ей 87.
„ С к о в о р о д а “ . 1 5 4 и сл.
С л ова, в ъ ф и ло со ф іи 37.

С о б ак а: м ы ш л ен іе е я 109.
С о зв ѣ зд ія 1 5 4 и сл.
С олом онъ 3 8 .
С оо тв ѣ тствіе с ъ дѣ й ств ительностью
130.
С п а с е н іе м ір а . 174
С пею ѳръ:
— х а р а к т е р и с т и к а его 30.
— С п ен с ер ъ о „ м а т е р іи “ 61.
— его „ н е п о з н а в а е м о е “ 67.
С т а р ы я и сти н ы : и х ъ у ч а стіе в ъ
о б р а з о в а н іи н о во й и сти ны . 4 3 и
сл ., 1 5 0
— онѣ о б р а з у ю т с я и зъ ещ е болѣе
ст а р о й и сти н ы . 4 5 и сл ., 1 5 0
и сл.
С т о и м о сть . Б о г а 6 3 .
С т у д ен ты п р е д с т а в л е н н а я и м ъ р а ­
бота 20.
С у б с т а н ц ія '5 6 .
— м а т е р іа л ь н а я су б с т а н ц ія 5 8 .
— д у х о в н а я с у б с т а н ц ія 59.
— к а т е г о р ія с у б с т а н ц іи 114.
С у б ъек тъ , аб со лю тн ы й 93, 9 6 ,1 0 3 .
С ф и н к съ 1 4 6 .
Т а г г а р т ъ 76.
Т в о р ч е с к ія . ф у н к ц іи человѣ ческой
м ы сли І 5 6 й сл., 1 7 5 и с л . ...
Т е и зм ъ 18, 4 8 , 67.
Т е м п е р а м е н т ъ в ъ ф и лософ іи 1 1 ,3 7 .
Т е о р іи , к а к ъ о р у д ія 38, 1 2 0 .
Т о ж дество л и ч н о сти 5 9 и сл.
Т р а н с ц е н д е н т а л ь н ы й и д еал и зм ъ 17.
Т ропинка 125.
Т эй ло р ъ 1 4 0 , 1 4 9
У б ѣ ж д ен іе, см.. И с т и н а .
У бѣ ж и іц е: ф и л о с о ф ія , к а к ъ м ѣсто
убѣж ищ а 27.
У и тм э н ъ 2 8 , 1 6 7
У то н ч ен й о сть м ір а р а ц іо н а л и з м а

20.

.

Ф а зы м ы іп л ен ія и с р а в н е н іе .и х ъ
1 17— 119
Ф акты :

— эмпиризмъ оперирируетъ имц
14

— прагматизмъ любитъ ихъ 47
— и д е а л и з м ъ п р ен еб р егаеш ь им и
47
— и х ъ о тн о ш ен іе к ъ и с т и н ѣ 1 3 8 .
Ф и ло со ф ія :
— е я х а р а к т е р и с т и к а 9, 2 9 ...
— е я те м п е р а м е н т ъ 37
— о н а стол ько ж е и щ е т ъ р а з н о о б р а з іе , к а к ъ и ед и н ст в о 8 3
— о н а д а е т ъ д в а и з д а н ія м ір а .
162
■
— п р о ф е с с о р а ф и л о с о ф іи 27
1
Ф и л о с о ф ск ія с и с т е м й 3 0
.
— и х ъ п р о ти во п о л о ж н о сть • д ѣ й стви тел ьн о сти 20, 27
— и х ъ н ед о ст атк и 2 9
Ф р а н к л и н ъ 36
Ф у л л ер то н ъ 76
Ф утъ-болль: и г р а в ъ 72
Х и т р е ц ъ , Г а н с ъ 135
Х од ж сон ъ 3 S ,
Ц е з а р ь 1 3 2 , 155
Ц е л е с о о б р а зн о с т ь в ъ п р и р о д ѣ
7 1 -7 5
1 4 3 , 1 4 8 и сл., 1 5 2
Ч е с т е р т о н ъ 9.

Шдллеръ. 4 1 , 4 5 п сл.,
Школьная философія 20

52 ,

100

Э м п и ри зм ъ 1 3 , 37
— „рад и кальн ы й “ эм пи ризм ъ’ 8
Э д е р г ія ’ 1 1 8 ? 132
Э й кен ъ . 1 5 7 ■ 1

ИЗД. „ШИПОВНИКЪ*, СПБ., Б: КОНЮШЕННАЯ 17;

БИБЛИОТЕКА ШРЕМЕНВОИ ФИЛОСОФ»
подъ

. Базарова, В . Столпнера
П . Юшкевича.

р е д а к ц іе й В

и

„ Б и б л і о т е к а с о в р е м е н н о й ф и л о с о ф іи “ с т а в и т ь с е б ѣ з а д а ­
ч ей озн аком и ть р у сскаго ч и т а т е л я съ важ нѣ йш им и яв л е и ія м и е в р о п е й с к о й ф и л о с о ф с к о й м ы с л и н а ш е г о в р е м е н и . Н а ­
р я д у с ъ о б щ е -ф и л о с о ф с к и м и п р о б л е м а м и , с ъ п р о б л е м а м и
о б щ е й т е о р іи п о з н а н ія , в ъ н е й б у д е т ъ о б р а щ е н о о с о б о е
в н и м а н іе н а у с и л е н н о р а з р а б а т ы в а е м у ю т е п е р ь в ъ З а п а д ­
н о й Е в р о п ѣ т е о р ію н а у к и — в ъ ч а с т н о с т и т е о р ію е с т е с г в о з н а н ія и м а т е м а т и к и — н а п о ч в ѣ к о то р о й с о в е р ш а е т с я в ъ н а ­
с т о я щ е е в р е м я т ѣ с н о е с б л и ж е н іе ф и л о с о ф іи с ъ т о ч н ы м ъ з н а н іе м ъ . Н о в ъ н е й б у д е т ъ у д ѣ л е н о м ѣ сто и д р у г и м ъ ф и л о с о ф с к и м ъ д и с ц и п л и н а м ъ — ф и л о с о ф іи р е л и г іи , э т и к ѣ , л о г и к ѣ ,
и с т о р і и ф и л о с о ф іи и п р.
„ Б и б л іо т е к а “ б у д е т ъ д а в а т ь п е р е в о д ы н е т о л ь к о и з с л ѣ д о в а н ій м ы с л и т е л е й о р и г и н а л ь н ы х ъ , в н е с ш и х ъ н ѣ ч т о . н о в о е
в ъ р а з в и т і е ф и л о с о ф с к о й м ы с л и , но и р а б о т ъ с в о д н а г о х а ­
р а к т е р а , п о к а з ы в а ю щ и х ъ с о в р е м е н н о е с о с т о я н іе в о п р о с а в ъ
т о й и л и и н о й о б л а с т и ф и л о с о ф іи .
Г о т о в я т с я к ъ п е ч а т и - и п е ч а т а ю т с я с л ѣ д у ю щ іе

1) Джемсъ.

П р агм ати зм ъ .

вы пуски:

П е р е в о д ъ и п р е д и с л о в іе

П.
Ю ш кевича.
2) К л е й н п е т е р ъ . Т е о р ія п о з н а н ія с о в р . е с т е с т в о з н а н і я .
П ер. Р . Л ем б ер гъ .
3 ) Б у т р у . Н а у к а и р е л и г ія . П е р . В . Б а з а р о в а .
4 ) Г еф ф дИ Н Г Ь. У ч е б н и к ъ п о и с т о р іи н о в о й ф и л о с о ф іи .
Б . С толпнера.
5 ) Бергсонъ, М а т е р ія и п а м я т ь
6) Пирсонъ. Г р а м м а т и к а н а у к и .
7 ) Шяллеръ. О ч е р к и г у м а н и з м а
8) Бинэ. Д у ш а и т ѣ л о .
9 ) Абель Рей. С о в р е м е н н а я ф и л о с о ф ія .

10) Его-же. Теорія физики у современныхъ физиковъ.
11) Нейссеръ. П т о л о м е й и л и К о п е р н и к ъ .
1 2 ) Нутюрй. П р и н ц и п ы м а т е м а т и к и .
13) Джемсъ. Р е л и г і о з н ы й о п ы т ъ .
1 4 ) Леви Брюль. Н р а в с т в е н н о с т ь и н а у к а о н р а в а х ъ .
1 5 ) Гомперцъ. Г р е ч е с к іе м ы с л и т е л и .

ИЗД. „ШИПОВНИКЪ" СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

Н. М а р к с ъ . К ъ к р и т и к ѣ п о л . э к о н о м іи .................................... — 9 0

К.
Г.
A.
A.
A.
A.
Г.

Наутскій. А н ти ч н ы й м ір ъ , іу д е й с т в о и х р и с т іа н с т в о . 2 —
Плехановъ. Н . Г . Ч е р н ы ш е в с к і й ........................................... 3 —
Луначарскій. Р е л и г ія и с о ц іа л и з м ъ Т . I. .................1 5 0
ЛуначарскІЙ. Р е л и г ія и с о ц іа л и з м ъ T . IL (п е ч а т .).
Луначарскій. Т р и к а д е т а , (к о н ф .)..........................
— 40
Лабріола. Р е ф о р м и з м ъ и с и н д и к а л и зм ъ . (к о н ф :). . , 1 —
Ляг а р делль. Р еволю ци он ны й с и н д и к а л и з м ъ ...................... — 4 0

І о з е ф ъ ПетцоЛЬДЪ. В в е д е н іе в ъ ф и лософ ію ч и с т а го о п ы т а 2 —
І о з е ф ъ ПѲТЦОЛЬДЪ. П р о б л е м а м ір а .................................................. 1 —

Парвусъ. П о тю р ь м ам ъ .
......................................................—
Н. Троцкій. Т у д а и о б р а т н о .. ,
А. Амфитеатровъ и Е. Аничковъ. П о б ѣ д о н о с ц е в ъ ., . . —
A. ЛуначарснІЙ. П я т ь ф а р с о в ъ .................................................... —

75

—6 0
50
40

У С Л О В І Я П Р О Д А ЖИ .
В н и ж н ы м ь м а г а з и п а м ъ и к н и ж и . с к л а д а м ь на
всѣ изданія за н а л и ч н ы я —25% уст.; пересылка (по жел.
дор.) и упаковка, при заказѣ не менѣе чѣмъ 15 руб., за
счетъ из-ва.
Пересылка по почтѣ за счетъ заказчика.
Б и б л іо т е к а м ъ публичнымъ, общественным^ городскимъ и народнымъ библіотекамъ-чйтальнямъ и с к л ю ч и ­
т е л ь н о s a н а л и ч н ы я —10% уст. (пересылка и упа­
ковка за счетъ заказчика).
Почтовая комм, по налож. платежу (до 5 р.—10 к.
свыше—по 2 к. съ рубля) за счетъ заказчика.