В ДВУХ
измерениях
современная
британская
поэзия
в русских
переводах
Новое
Литературное
Обозрение
МОСКВА 2009

УДК 821.11"19"-1
ББК84(4Вел)6-5
В11
Bl 1 В ДВУХ ИЗМЕРЕНИЯХ: Современная британская поэзия
в русских переводах. — М.: Новое литературное
обозрение, 2009. - 528 с.
Этот сборник современной английской поэзии с
параллельными текстами на английском и на русском языках —
результат двухгодичной работы семинара молодых
переводчиков под руководством М. Бородицкой и Г. Кружко-
ва при Британском Совете. Состав книги складывался в
процессе занятий; каждый из участников семинара
выбирал тех авторов и те стихотворения, которые его увлекали,
результаты обсуждали совместно. Современная поэзия
Великобритании, как ни странно, чрезвычайно мало
известна в России: за последние двадцать пять лет не вышло ни
одной книги на эту тему. Не претендуя на антологическую
полноту, настоящее издание тем не менее дает широкую
панораму английской поэзии второй половины XX века
и ее новейшего периода.
УДК 821.1 Г19"-1
ББК 84(4Вел)6-5
ISBN 978-5-86793-678-5 © Британский Совет, 2009
© Переводчики, 2009
©Авторы, 2009
© «Новое литературное обозрение», 2009

Предисловие
Антология современной британской поэзии, которую Вы
держите в руках, — результат многолетнего проекта
Британского Совета, плод труда и вдохновения талантливых
переводчиков из самых разных регионов России — от
Иркутска, Красноярска и Новосибирска до Самары,
Саратова, Сочи, Рязани, Петербурга и Москвы.
В России всегда существовала блестящая школа
поэтического перевода, и многие классические произведения,
написанные на английском языке, получили новую жизнь
на русском языке благодаря таким мастерам, как Борис
Пастернак, Михаил Лозинский, Татьяна Гнедич, Вильгельм
Левик, Самуил Маршак, а в наше время — Григорий
Кружков и Марина Бородицкая, — разумеется, список этот
неполный, и ценители поэзии сами могут его продолжить.
К сожалению, поэзия XX века и, в особенности,
творчество ныне живущих авторов известны в России гораздо
меньше, чем поэзия минувших столетий. Поэтому задачей
нашего проекта стало именно знакомство — в первую
очередь переводчиков, а благодаря им и более широких
кругов читателей — с поэзией XX-XXI веков. В течение
почти полутора лет участники семинара по переводу
современной британской поэзии, который вели Григорий
Кружков и Марина Бородицкая, дважды в месяц очно и
заочно обсуждали новые переводы; дважды за время рабо-

6
Джеймс Кеннеди. Предисловие
ты семинара все участники собирались в Пушкинских
Горах, где к ним присоединялись британские коллеги —
замечательные поэты и переводчики Дэвид Константайн и
Саша Дагдейл. Наша Антология — это коллективный
творческий отчет о работе семинара.
Мне хотелось бы поблагодарить всех, кто сделал
возможным появление этой книги. Прежде всего, это
руководители и консультанты семинара — Григорий Кружков,
Марина Бородицкая, Саша Дагдейл, Дэвид Константайн;
инициатор и руководитель проекта Анна Генина;
менеджеры проекта Татьяна Ильина, Анастасия Шатохина,
Оксана Ромина, Мария Козловская-Уилтшир и, конечно же,
все переводчики, чьи работы вошли в настоящее издание.
Особая благодарность музею-заповеднику «Михайловс-
кое», где проходили все семинары по переводу, и лично
Георгию Василевичу и Константину Бурченкову за их
поддержку проекта, и издательству «Новое литературное
обозрение», которое поддержало наше предложение издать
Антологию современной британской поэзии.
Надеюсь, Антология Вам понравится. Мы будем рады
услышать Ваше мнение, будем всегда рады видеть Вас на
всех мероприятиях Британского Совета.
Искренне Ваш
Джеймс Кеннеди
Директор Британского Совета в России
Советник по культуре Посольства Великобритании

Современная британская поэзия
на русском языке:
опыт переводческого семинара - 2
Вслед за проектом по переводу современной британской
драматургии, который стартовал в июне 2004-го, летом
2005 года Британский Совет в России объявил о конкурсе
для желающих участвовать в семинаре по переводу
современной британской поэзии. Участникам конкурса
предлагалось выбрать и перевести три из десяти предложенных
классических стихотворений, три из десяти предложенных
современных и три любых стихотворения по выбору
самих участников. Мы получили около ста заявок из всех
уголков страны, и руководители семинара -
замечательные поэты и переводчики Григорий Кружков и Марина
Бородицкая - отобрали 27 человек, сотрудничество с
которыми показалось им перспективным. Примерно
половина из них были москвичами, половина — из самых разных
городов - от Иркутска до Сочи и Петербурга.
На протяжении почти полутора лет Кружков и
Бородицкая вели очный семинар в Москве, встречаясь с
участниками дважды в месяц; с той же периодичностью они
переписывались с «заочниками». Дважды все участники
семинара встречались в полном составе в Пушкинских
Горах и проводили там по неделе, читая оригиналы, слушая
рассказы британских поэтов—консультантов семинара
Дэвида Константайна и Саши Дагдейл о современных
британских поэтах, о корнях и тенденциях современной по-

8
Анна Генина. Современная британская поэзия.
эзии Британских островов. Иногда Саша и Дэвид просто
читали вслух стихи, и тогда проявлялось то, что не всегда
можно было увидеть/услышать при чтении глазами, —
затейливая рифма, ритм, звукопись. И, разумеется,
участники переводили стихи и читали друг другу свои
переводы, а потом восторженно их хвалили — или яростно
критиковали. А еще более яростно спорили о природе
поэтического перевода и о том, какой подход к переводу
нужно считать правильным; нужно ли стремиться как
можно точнее передать оригинал или нужно стремиться создать
хорошее стихотворение на русском языке; и совместимы
ли эти подходы. К общему мнению в этом вопросе так и не
пришли и потому решили публиковать Антологию на двух
языках, чтобы те, кто знает английский язык, могли
сравнить перевод с оригиналом и, быть может, попытались
создать свою поэтическую версию понравившегося
стихотворения на русском языке.
Многие из участников не слишком хорошо знали и не
очень жаловали современную поэзию и в семинар
записались ради возможности поработать с признанными
мастерами перевода. Мне кажется, что важнейший итог
семинара — интерес к тем именам, которые открыли для
переводчиков британцы - Дэвид Константайн и Саша Дагдейл.
Хочется верить, что интерес к творчеству ныне живущих
поэтов сохранится на долгие годы и благодаря переводам
наших «семинаристов» их поэзию узнают и полюбят в
России.
Анна Генина
Заместитель директора по вопросам
искусства и культуры
Британский Совет в России

Соблазн чужого сада
i
В Михайловской ссылке, судя по всему, интерес А.С.
Пушкина к английскому языку и литературе еще более возрос.
Здесь, на кучанских берегах, он писал свою трагедию
«Борис Годунов» по сюжету «Истории» Карамзина и по
образцу шекспировских исторических хроник. Здесь он
осознал значение Шекспира как подлинного вдохновителя
английского романтизма. Отсюда писал Вяземскому: «Мне
очень нужен английский язык — и вот одна из невыгод
моей ссылки; не имею способов учиться, пока пора».
Замечательно, что именно здесь, в Михайловском
заповеднике, на берегу озера Кучаны, дважды состоялся
выездной семинар переводческого семинара при Британском
Совете. Собственно говоря, московской группой мы и так
встречались регулярно дважды в месяц, но часть
участников семинара, набранного по результатам
интернетовского конкурса, живет вдали от Москвы, и здесь была
возможность собраться всем вместе. Собраться и, используя
лекции и консультации английских поэтов Дэвида
Константайна и Саши Дагдейл, читать, изучать и
переводить английские стихи.
Антология современной британской поэзии — таково
было предложение или, лучше сказать, таков был вызов

Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
Британского Совета нашему семинару. И, немного
поколебавшись, мы приняли его: интересней все-таки работать,
когда имеется конкретная цель. Заранее выработанного
состава у нас не было: каждый выбирал тех авторов и те
стихотворения, которые его увлекали.
Назвать нашу книгу настоящей антологией было,
пожалуй, немного громко. Это, скорее, книга переводов из
современной английской поэзии. Надеемся, что она
найдет читателя, — ведь последнее издание такого рода,
«Английская поэзия в русских переводах. XX век»
(издательство «Радуга», 1984), вышло в свет двадцать три года назад,
а за это время много чего переменилось. К тому же и
временной интервал у нашего издания значительно уже: та
книга охватывала весь двадцатый век, а наша включает
лишь авторов, активно писавших во второй его половине
и пишущих сейчас. Около половины из них никогда
раньше не переводились на русский язык.
Перед вами — своего рода разведка боем. Уверен, что
работа в этом направлении будет продолжена. Как
говорил некогда актер, начинавший спектакль: просим
снисхождения у почтеннейшей публики. Мудрые голоса
издавна предупреждали: поэзия непереводима. Если точно
передать содержание, разрушатся звук и форма. Если же
передать форму, не удастся вместить все содержание. Вот
простой пример из опыта нашего семинара. Стихи Одена,
которые начинаются так:
Eyes look into the well,
Tears run down from the eye;
The tower cracked and fell
From the quiet winter sky.
Перевод Олега Мишутина:
Глаза глядят в родник,
Слезам глаза тесны;

Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
Разбитый дух поник
От зимней тишины.
Отличные стихи — и обратите внимание, как точно
переданы первые две строки! Но башня, которая трескается
и рушится с зимнего неба, к сожалению, пропала. Если же
задаться целью точно передать этот образ во второй
половине четверостишия, начало ни за что не выйдет так
ладно и точно. Разве что чудом...
Иосиф Бродский однажды сказал: «Занятие переводом
интересно само по себе, поскольку изначально перед
тобой заведомо невыполнимая задача, а что может быть
увлекательней, чем невозможное?»
II
В декабре 1825 года, в тревожной и полной предчувствий
обстановке междуцарствия, Пушкин сделал попытку
выехать из своей ссылки в Петербург по подложным
документам. Если бы он добрался до столицы, то как раз поспел бы
к восстанию декабристов, среди которых у него было много
друзей, и дело для него могло плохо кончиться. Но по
дороге, недалеко от Михайловского, путь его саням перебежал
заяц, и Пушкин вернулся. Эта история давно сделалась
легендой. Пресловутому зайцу даже поставили памятник, —
который, впрочем водружается на пьедестал только ради
особых праздников (для большей сохранности).
У Саши Дагдейл есть два парных стихотворения,
написанные по мотивам этой истории, — два одновременных
взгляда на одну ситуацию. Одно называется «Zaitz», а
другое — «The Наге». Первое — монолог зайца, ждущего в
засаде, чтобы перебежать дорогу перед санями Пушкина,
второе — монолог ездока, пораженного дурным
предсказанием и решающего повернуть коня. Почему первое из
них называется русским словом, записанным латиницей?

Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
Потому что «zaitz» — sing in sich, иноприродное,
непостижимое до конца существо, что и передается «чужим»,
странным для английского слуха словом.
И все-таки ездок понимает «послание» зайца и
правильно его интерпретирует. Что ему помогает? Примета, — то
есть, по сути, некоторое иррациональное знание,
концентрат коллективного древнего опыта, заложенного в
подсознание («Предрассудок — ты обломок древней правды...»
— сказал Баратынский).
Оппозицию «Zaitz»/«3аяц» можно рассматривать как
притчу о переводе. Оригинальное стихотворение — «вещь
в себе», его исходная странность, «чуждость» полностью
не изживаема. Понять его можно только на
иррациональном уровне. Потому что разум по своей природе
анализирует, разделяет и рассматривает предмет по частям, а
схватить целое может лишь воображение, интуиция. «Когда бы,
человек, — я был пустым собраньем / Висков и губ и глаз,
ладоней, плеч и щек!» — лирически восклицал Борис
Пастернак. Воскликнем в унисон ему: «Когда бы
стихотворение было только собранием строк и рифм, сюжета,
лексики и образов!» Но это не так; стихотворение —
органическое единство, по-настоящему увидеть которое можно только
в его цельности. Вот почему роль интуиции в переводе —
незаменимая и первостепенная.
Это надо иметь в виду читателю двуязычного издания,
если он любопытен и намерен сравнивать оригинал с
переводом слово за словом, строка за строкой.
Однозначного соответствия он не получит, — разве только само
стихотворение настолько однозначно плоское, что
выстраивается в простую логическую цепочку. Перевод — не
калька, а как бы другое измерение исходного
стихотворения, возникшее как его отражение в новой языковой
плоскости (см. обложку этой книги).
Я знаю, что среди моих коллег есть люди, не любящие
билингв, считающие, что оригинал, помещаемый
напротив русского текста, есть «донос на переводчика». Я смот-

Григорий Кружков Соблазн чужого сада
рю на дело иначе. Мне кажется, что таким образом
читатель, знающий язык, получает возможность следить за
мыслью поэта-переводчика и даже, при наличии
некоторого воображения, «соучаствовать» в ходе его работы.
Замечательный русский критик, живший в Париже,
Владимир Вейдле писал: «Нет, может быть, ничего, что
подводило бы нас ближе к созерцанию существа поэзии, чем
работа над переводом стихов или пусть лишь вдумчивая
оценка такой работы».
III
Английская литература с давних времен стояла в русском
сознании исключительно высоко. Мильтон, Лоренс Стерн,
Вальтер Скотт, лорд Байрон, Диккенс почитались за
образцы; не говоря уже об «отце нашем Шекспире», как его
называл Пушкин. Понятно, что движение литературы от
таких заоблачных высот к нашим дням не может видеться
иначе, чем регресс, или нисходящая линия. Уильям Бат-
лер Йейтс резюмировал это в стихотворении «Три эпохи»
(1925):
Рыба Шекспира плескалась в бескрайних морях.
Рыба романтиков билась в прибрежных волнах.
Что за рыбешка корчится здесь на камнях?
Да, к преемникам великого наследия особые
требования. От английской поэзии — памятуя о Шекспире,
Донне, Вордсворте, Китсе и так далее — читатель a priori ждет
чего-то необыкновенного, забывая о том, что поэты не
скаковые лошади и родословная тут не имеет
определяющего значения.
В середине XX века в истории Англии произошло
важное событие: распад империи, обвальное отпадение
заморских территорий. Англия перестала быть великой миро-

1 4
Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
вой державой, в чьих владениях, по ходячему выражению,
«никогда не заходит солнце», и превратилась в одну из
рядовых европейских стран, некоторым образом вернувшись
к своему статусу в дошекспировские времена. Для
англичан это было шоком, поколебавшим до глубины
национальное сознание. В поисках новой идентичности многие
поэты обратились к домашнему, родному, островному. В
плане обострившегося интереса к английскости можно
рассматривать, например, поэзию социального гротеска
«старомодного» Джона Бетджемана, стихи Стиви Смит с
их задиристой меланхолией и неподражаемой
эксцентричностью, интенсивную разработку балладной формы
Чарльзом Косли, а также языческую, дохристианскую
мифологию Теда Хьюза.
В середине 1950-х годов, вскоре после ранней смерти
Дилана Томаса — может быть, самого яркого британского
поэта из родившихся после Первой мировой войны —
появилась группа поэтов «Движение» с ясно выраженной
антиромантической программой. В одном из первых
манифестов группы Кингсли Эмис писал: «Никому больше
не нужны стихи о философах, художниках, картинных
галереях, мифологии и тому подобном. По крайней мере, я
надеюсь, что они никому не нужны»1. Ему вторил Филип
Ларкин: «Я не верю в "традицию", бесконечное тасование
мифологической колоды и небрежные отсылки к другим
стихам и поэтам»2.
Очевидно, что эти высказывания были обращены, в
первую очередь, против таких поэтов, как Дилан Томас и
Роберт Грейвз, а также против У. X. Одена, одно из самых
известных стихотворений которого называется «В музее
изобразительных искусств», а книга стихов, изданная в том
же 1955 году, — «Щит Ахилла». Установки «Движения» на
1 The Pelican Guide to English Literature Vol. 7. The Modern Age. Penguin
Books, 1973. P. 471.
2 Ibid.

Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
рациональность, доступность, «социальность» вели к про-
заизации, упрощению стихотворной речи и, в
перспективе, к разрыву с важнейшей частью английской
поэтической традиции.
Вслед за группой «Движение» на литературном
горизонте появилась другая, назвавшаяся уже без всяких затей
просто «Группой». Идеи этих «групповиков» были еще
более расплывчатыми и неопределенными; тем не менее
именно они вместе с «движенцами» издавали антологии,
распределяли премии и вообще рулили поэзией. На
протяжении нескольких десятилетий поэтам «Движения» и
«Группы» удалось продержаться на вершине поэтического
истеблишмента благодаря групповой спайке и занятым
позициям в издательствах и журналах; но сменилось
поколение, и домик рассыпался. Уцелел, пожалуй, один
Филип Ларкин.
После награждения Т. С. Элиота в 1948 году
Нобелевская премия за поэзию была лишь дважды присуждена
поэтам англоязычным, и оба раза не англичанам: ирландцу
Шеймасу Хини в 1995 году и поэту с Карибских островов
Дереку Уолкотту в 1992-м. Иосиф Бродский объяснял это
тем, что в эпоху распада империй, когда центр уже не
держит («Things fall apart; the center cannot hold» — цитата из
стихотворения УБ. Йейтса «Второе пришествие»), на
авансцену неизбежно выходят люди провинции. Вряд ли
можно оспорить то, что со смертью Теда Хьюза в 1998 году ушел
последний по-настоящему крупный (иные говорят,
великий) поэт Англии. Наступила пауза, «промежуток». Юрий
Тынянов в знаменитой статье 1924 года утверждал, что в
«промежутке» иссякает стихотворная инерция, группировки
смешиваются и распадаются, наступает время поэтов-одиночек.
Такое время, кажется, наступило в английской поэзии.
1 5

Григорий Кружков Соблазн чужого сада
IV
Старая истина: выбор произведения для перевода сам по
себе свидетельствует о вкусе и масштабе дарования
переводчика. В идеале переводчик должен стремиться прочесть
всего поэта, даже если его задача перевести одно или два
его стихотворения. Это дает ощущение русла и берегов,
вооружает «запасным» — необходимым! —
художественным материалом.
Но в чем же заключается мерило, определяющее
выбор? Не помню, чей это образ (кажется, Рильке): дерево,
перерастающее само себя. Таков первый признак поэзии:
послание, которое больше себя самого. Второй признак:
стихотворение должно приносить радость и удивление, о
чем бы оно ни говорило, пусть даже о самом грустном.
Сошлюсь на Кольриджа: «Истинная и прямая цель поэзии —
это приобщение других к непосредственному наслаждению»1.
Но как сделать, чтобы стихотворение и в переводе
сохранило это свойство радовать и удивлять, чтобы слова
перерастали сами себя? Тут начинаются муки переводчика,
бесконечные поиски и пробы, пока, наконец, найденное слово
не станет на свое место, не «кликнет», как деталь при
сборке: готово!
Особая проблема с верлибром. Отсутствие рифм и
выраженного метра, казалось бы, облегчает задачу
переводчика, но это только кажется. Не чувствуя сопротивления
материала, перо становится вялым, написанное слово
лишается необходимости и единственности; тот самый
«клик» уже не слышен — или еле слышен. Есть от чего
прийти в отчаяние переводчику. В англоязычной поэзии
XX века верлибр занял исключительное, можно сказать,
' Определение поэзии // Кольридж С. Т. Избранные труды. М., 1987.
С. 220.

Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
господствующее положение. И хорошо еще, если в
стихотворении ощутим свой внутренний ритм и «драйв», какие
мы слышим, например, в фольклорном заговоре или
древней молитве. Понятно, когда это стих, в котором, по
определению Элиота, «берется постоянная форма наподобие
пятистопного ямба и от нее постоянно отступают, либо же,
наоборот, формы вообще нет никакой, однако к ней
движутся»1. Если же это просто россыпь слов на бумаге, если связь
с музыкой, с голосовой, звучащей стихией стиха
окончательно оборвана, мы имеем дело не с поэзией, а с
текстами, которые должны называться как-то иначе и проходить
по другому разряду — метеонаблюдений, кроссвордов,
книжного дизайна и так далее.
Впрочем, английская поэзия никогда окончательно не
порывала с рифмованным стихом. Есть немало авторов,
которые используют обе формы — в зависимости от
задачи стихотворения, от того, как оно услышано внутренним
слухом поэта. Верлибр и рифмованный стих могут даже
соседствовать в одном стихотворении, как у Одена в
знаменитой элегии на смерть Йейтса, где первая часть
описывает исчезновение поэта, с которым исчезает и вся
музыка мира, вторая часть содержит обращение к ушедшему
с заверением, что его дар переживет физическую гибель, а
третья — представляет собой написанный четким
трехстопным хореем торжественный гимн или похоронный марш,
звучащий еще сильнее по контрасту с более свободным,
«атональным» началом:
Earth, receive an honoured guest,
William Yeats is laid to rest.
Let the Irish vessel lie
Empty of its poetry.
1 Рассуждение о верлибре // Элиот Т. С. Избранное: Религия,
культура, литература. М., 2004. С. 436.

Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
Даже в американской поэзии, где свободный стих на
протяжении многих десятилетий правил почти
безраздельно, в последнее время наметился сдвиг. В условиях, когда,
по словам авторитетного американского поэта и критика
Дейна Джойа, «практически все традиции стихосложения
на английском языке были успешно забыты», к началу
1980-х годов возникло и набрало силу движение «новых
формалистов», пишущих правильными размерами и в
рифму. Причем, как отмечает Джойа, это возрождение
традиций вдет параллельно с такими же процессами в других
искусствах. «Серьезная музыка возвращается к
тональности, художники опять изображают конкретные предметы...
<...> Всё это тенденции развития американского
искусства на исходе XX века»1.
Как особую разновидность, критик рассматривает так
называемое псевдоформальное стихотворение, которое
сделалось в последние два-три десятка лет очень
распространенным в англоязычной поэзии. Это стихотворение,
маскирующееся под традиционное. Строки в таком
стихотворении примерно одинаковой длины, и организованы они
в единообразные (с виду!) строфы, но на самом деле ни
строки, ни строфы не представляют никакой ритмической
цельности или соразмерности: внешний вид формального
стихотворения достигается путем механической нарезки.
Все эти тенденции необходимо учитывать при переводе
современной английской поэзии, где ситуация
аналогичная, хотя и менее выраженная, чем в Америке. Русское ухо
не приемлет какофонии псевдоформальных стихов, русский
переводчик невольно стремится залатать бреши в
разрушенном ритме оригинала. Важно при этом не
переусердствовать, не перегладить стих там, где его неровность, аритмия —
не дань модному поветрию, а действенное средство
выражения. Когда этот прием может быть убедительно перене-
1 Заметки о новом формализме //Джойа Д. Голос в полдень. М., 2006.
С. 202-203.

Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
19
сен в русскую версию стихотворения. Такие и многие
другие нелегкие проблемы — например, проблема передачи
английских рифмоидов — стояли перед переводчиками
этого тома. Больше остранитъ или больше одомашнить — вот
дилемма, которую каждый раз приходилось решать заново.
V
Напечатанное стихотворение живет на странице, в двух
измерениях страницы. Это, в частности, я имел в виду,
когда однажды сказал, что «поэзия — театр теней».
Стихотворение — согласно описи того, что в нем есть, —
меньше жизни. Мы видим некий контур, нам доступны
лишь те детали, которые можно различить в данном,
заданном автором, ракурсе. Но это и придает стихам
волшебную таинственность, притягательность! Намека
достаточно, чтобы воображение начало работать. Может
быть, и мир, и жизнь человеческая так чудесно
таинственны потому, что они, как учил Платон, только тени,
которые мы созерцаем на стене пещеры.
Поэзия — искусство недоговоренности, умолчания. Как
же перевод может стремиться к какой-то точности и
скрупулезности? Если уж поэзия — театр теней, то перевод и
подавно. Послушный до поры, он может и шутку сыграть со своим
предметом, как причудливая тень на стене комнаты.
Мандельштам говорил, что до того, как приходят
конкретные слова, рождается прообраз стихотворения, его
«звуковой слепок». Задача переводчика — ощутить этот
слепок замысла, который лег в основу стихотворения.
А дальше — дальше язык перевода начинает диктовать свое,
неминуемо отклоняя перо в сторону. Опытный
переводчик держит в голове цель и стремится прийти к тому же,
что и автор. Так оригинал и перевод оказываются,
вопреки аксиоме Эвклида, двумя разными прямыми,
соединяющими начальную и конечную точки стихотворения.

20
Григорий Кружков. Соблазн чужого сада
На каждом развороте этой книги вы можете убедиться
в таком же геометрическом парадоксе: вот — английское
стихотворение, а вот — как оно могло бы звучать
по-русски, как его идея представляется русскому
поэту-переводчику. Здесь нет ни каприза, ни своеволия. Стихотворение
не может существовать без читателя, оно живет лишь у него
на устах. Переводчик и есть прежде всего внимательный и
пристрастный читатель. Задумчивый читатель: он
воспринимает чужой образ и по привычке губ воспроизводит его
в стихии своего родного языка. Переведите глаза с одного
столбца на другой — стихотворение предстанет перед нами
в двух измерениях.
В деревне Петровское, где мы жили и где стоит усадьба
пушкинского деда Ганнибала, все заборы были увешаны
плетями хмеля — растения, которое редко увидишь в
Подмосковье, но которое повсеместно оплетает дома и ограды
в Англии. Гуляя, я смотрел на созревшие желтоватые
шишечки хмеля, и мне на память приходили строки Олега
Чухонцева:
Взгляни, как сладко ягоды висят,
но слаще среди них чужая ветка.
— Малина ваша проросла в наш сад, —
через забор мне говорит соседка.
Вот так же прорастают друг в друга стихи, ветви
соседствующих поэтических культур. Чужая ветка манит.
Григорий Кружков

Британская поэзия сегодня
Антология современной британской поэзии, как мы ее
задумали, должна была включать стихи поэтов, активно
работавших, скажем, в последнюю декаду. Но едва мы
взялись за список авторов, как понятие современный
растянулось подобно капроновой «авоське», вместив и
поэтов ныне покойных, но тем не менее активно
влияющих на сегодняшнюю поэтическую картину, и тех, кто
давно заслужил быть переведенным на русский и
узнанным в России.
Вместе с Дэвидом и Хелен Константайн я сначала
составила список из сорока авторов (при этом мы не
только рылись в поэтических сборниках и антологиях, но и
советовались с библиотекарями, издателями, критиками
и просто любителями стихов). Список этот был затем
отослан в Россию, где за него взялись молодые переводчики,
выбирая себе поэтов «по руке» и по душе, сокращая, но и
пополняя исходный перечень (практически все более
ранние поэты, представленные в начале антологии, отобраны
Григорием Кружковым, Мариной Бородицкой и
переводчиками из их семинара). Все мы сперва опасались, что
картина получится необъективная и даже несколько
однобокая, — но в конце концов решили, что неизбежная
субъективность и есть одно из главных достоинств настоящей
антологии. Некоторые замечательные поэты из первона-

22
Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
чального списка не вошли в книгу — просто потому, что
не нашли пока своего переводчика: такова жизнь.
Поэтический перевод — не наука, это некий литературный
диалог, который состоится и будет успешным, только если у
автора и переводчика найдутся точки соприкосновения.
Статистика ненадежна, результат непредсказуем. Во
время семинара на наших глазах оживали по-русски самые,
казалось бы, неотделимые от родной английской среды
стихотворения, — а другие, даже знаменитые и полные
общечеловеческого смысла, бесславно шли ко дну.
Словом, окончательный состав данной книги едва ли
мог бы лечь в основу широкого и полного обзора
современной британской поэзии. Я ограничусь краткими
сведениями о поэтах, чье творчество здесь представлено, а
также о некоторых общих тенденциях. Читателя же
призываю сосредоточиться не столько на
культурно-историческом фоне, сколько на своеобразии каждого поэта — и
работе переводчика.
И все же для начала — немного печальной статистики.
В 2005 году в Соединенном Королевстве было продано
890 220 поэтических сборников: по утверждению газеты
«Гардиан» от 26 января 2006 года, это «худший результат за
последние годы» (статья в газете была озаглавлена:
«Поэзия? Она скоро будет не популярней народных плясок»).
Судя по результатам исследования, проведенного Советом
по Искусствам, большая часть этих книг куплена (и,
будем надеяться, прочитана) женщинами от 45 лет и старше.
75% покупателей «легкой» поэзии также составляют
женщины. Только 3% от всех проданных поэтических книг
приходится на сборники современных авторов. В отчаянных
попытках расширить рынок издатели поэзии хватаются за
тематические антологии: специально подобранные стихи о
любви, о смерти, о рождении ребенка и т.п., — и все-таки
спрос на «серьезную» поэзию остается убийственно низким.
Ироничный комментатор на сайте vvwv.thepoem.co.uk
сообщает, что насчитал в стране всего 2000 читателей поэзии,

Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
«которые сами не поэты». Остается заключить, что
большинству британцев до поэзии нет никакого дела.
На фоне неуклонного снижения читательского
интереса резко возрастает количество «поэтических курсов» и
творческих студий в университетах и колледжах:
буквально каждый сочиняет или учится сочинять стихи! Мрачный
юмор данной ситуации очевиден: все пишут для
самовыражения, а читать написанное некому. Дон Патерсон в
лекции, посвященной памяти Т.С. Элиота (прочитанной
30 октября 2004 года в лондонском «Ройял Фестивал Холл»),
призывает вернуться к «темному искусству поэта»,
пытаясь тем самым провести грань между подлинной поэзией
и массой публикуемой стихотворной продукции. Патерсон,
как и многие другие, видит причину кризиса в снижении
статуса: какой может быть престиж у «настоящего» поэта,
когда заниматься поэзией считает себя вправе любой?
Хотите — соглашайтесь, хотите — нет, но, по-моему, это
чисто британское явление. В России тоже каждый
считает, что имеет право на поэзию, однако престиж поэта не в
пример выше, чем у нас (это подтвердят все мои коллеги,
успевшие там побывать). Мы все-таки нация лавочников:
у нас, чтобы привлечь всеобщее внимание на вечеринке,
надо не стихи читать, а рассказать, как ты ловко одурачил
банк. Я говорю это без горечи: чем меньше занимаешь
места, тем легче смотреть в себя и наблюдать за другими. Да
и гнев государства поэт, как персонаж незаметный, здесь
на себя не навлечет.
Но мне не безразлично, как воспринимают поэзию мои
соотечественники. У Великобритании есть весь, так
сказать, необходимый инструментарий: на каждое рождение
или смерть в королевском семействе откликается стихами
поэт-лауреат; делается немало попыток повысить престиж
поэзии (сейчас этим самоотверженно занимается Эндрю
Моушн); существуют фестивали, конкурсы и награды,
преданные поэзии издатели, поэтические передачи на ВВС
3 и 4 и других радиоканалах. Удастся ли нам привлечь чи-

Саша Дагдейл Британская поэзия сегодня
тателей, помочь им увидеть в поэзии новый смысл? Не
знаю. Жалобы на снижение читательского интереса, на
узость и неподготовленность аудитории начались не
сегодня и не вчера. Читая переписку поэтов начала XIX века, иной
раз думаешь: а может, это вообще чистая случайность, что у
нас так много великих поэтов? И для кого все они творили?
Бывают исключения. Например, Джона Бетджемана
(1906-1984), поэта-лауреата, хорошо знают и читают до сих
пор. Его рифмованные, ритмически правильные стихи о
жизни «пригородной Англии» входят в антологии,
заучиваются и цитируются даже теми, кто не причисляет себя к
любителям поэзии. В центре его внимания — маленькие
человеческие трагедии: одиночество, старость, уходящая
любовь, о которых он повествует с блестящим
остроумием, пропитанным горечью и болью. Все детали, весь
реквизит пригородной жизни тщательно выписаны, часто
даже вынесены на передний план. Пишет он просто и ясно,
без «темных мест», что отчасти и объясняет его
популярность. Мастерство Бетджемана, его непревзойденное
умение высветить большое в мелком — бесспорны. Столетие
со дня его рождения отмечалось в 2006 году целой чередой
концертов и торжеств. 2007-й — год столетия Одена, но
вряд ли юбилей этого трагического и куда менее
«понятного» поэта будет праздноваться столь же помпезно.
Появятся ли у Бетджемана поэтические наследники?
Кто знает. Сейчас как-то стало модно исключать его из ряда
«серьезных поэтов». Быть может, его подвело нежелание
пойти — в языке и чувстве — дальше превосходно
написанной иронической баллады. Поэты по отношению друг
к другу — хищники, а у Бетджемана — на первый взгляд —
нечем поживиться...
Его современница Стиви Смит (1902—1971) также
отличалась неподражаемым юмором и беспощадной
иронией. Ее стихи не столь прозрачны и безобидны, и, за
исключением великолепного стихотворения «Я не махал рукою,
а тонул», их в сегодняшней Британии почти не слышно.

Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
25
Поэтическая манера Стиви Смит на вид странновата и
хаотична, на самом же деле она отменно владеет техникой и
с помощью синкопированного ритма и диссонирующих
рифм умеет показать вроде бы невинный предмет в
неожиданном и издевательском ракурсе. Она и воин, с
ледяной страстью изобличающий ханжество и лицемерие, и
одинокий странник, которому в чужом пиру видятся
черепа и кости. Я восхищаюсь ее отвагой и
безжалостно-мудрым взглядом на мир.
Стихи Роберта Грейвза (1895—1985) открывают
антологию. Грейвз начинал как военный поэт, на войну ушел со
школьной скамьи и был ранен так тяжело, что его
посчитали мертвым. Когда британцы говорят просто «война» или
«военная поэзия» — имеется в виду Первая мировая. Эта
война уничтожила целое поколение наших мужчин, но из
огня и кровавой бойни появилась группа поэтов,
объединенных лишь одним стремлением: запечатлеть то, что они
пережили. Уилфред Оуэн, Айзек Розенберг, Зигфрид Сас-
сун сформировали наше восприятие той войны, с ними мы
побывали в окопах.
Грейвз пережил Первую мировую и прожил,
плодотворно работая, большую часть XX века. Его влияние на
британскую поэзию — как литератора и критика — очень
велико. Особое место в его творчестве занимает эссе «Белая
богиня: историческая грамматика поэтического мифа», где
он доказывает существование архаического женского
божества, поклонение которому породило различные
европейские культуры и религии. Поэзия — также акт
почитания древней богини, взывания к ней — и, следовательно,
серьезнейшее занятие. Поэзия Грейвза отличается
лирическим жаром, своеобразным сплавом романтической
любви, духовных исканий и мифотворчества. Как и Томас
Гарди, он больше известен своей прозой (в том числе
историческими романами), чем стихами, — хотя оба считали
себя в первую очередь поэтами.

Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
Р. С. Томас и Дилан Томас — валлийские поэты. Дилан
Томас (1914—1953) родился в Суонси на побережье Уэльса
и еще юношей прославился своими стихами и мощной,
выразительной манерой чтения. Из двух Томасов он,
пожалуй, более известен — в первую очередь, увы, богемной и
бурной жизнью: он спился и умер в 39 лет. Это не значит,
что Дилан Томас не заслуживал своей поэтической славы.
Его стихи вызывающе натуралистичны и в то же время
полны лиризма. Такие стихотворения, как «Смерть
утратит власть над вселенной» и «Не уходи без слов во мрак
ночной» отличаются непревзойденным великолепием
звука и по праву входят в антологии и хрестоматии.
Р. С. Томас (1913—2000) жил в Уэльсе и был
англиканским священником. Писал он по-английски (объясняя это
тем, что валлийский выучил слишком поздно), но во всем
остальном был страстным патриотом Уэльса, и политика —
прежде всего тема защиты угнетенного народа —
постоянно присутствует в его стихах, составляющих разительный
контраст с романтически жизнелюбивыми,
полнокровными стихами его однофамильца. Р.С. Томас пишет о тяжелом
крестьянском труде, о невыносимых условиях жизни, — и
пишет скупо и жестко. Он — летописец всех этих Эвансов
и Джобов Дэвисов, их тяготы, тряпье и тощий суп он
перерабатывает в высокую поэзию. Религия в его стихах
принимает форму мучительных сомнений: маленький
человек на пустынном берегу, он ищет и не находит утешения
и опоры. Р.С. Томас — автор нескольких прекраснейших
стихотворений в английской поэзии.
О Второй мировой войне британские поэты тоже
писали. Среди них — Кит Дуглас (1920—1944), чья смерть (он
был убит в Нормандии, сразу после высадки союзных
войск) стала горькой потерей для нашей поэзии. По
сравнению с Уилфредом Оуэном, погибшим на Первой
мировой, он успел написать до обидного мало, — но оба поэта,
рано возмужав, оставили нам психологически точные, до
озноба достоверные свидетельства военных будней, когда

Саша Дагдейл Британская поэзия сегодня
27
смерть становится частью жизни. Я часто думаю: что-то с
ними сталось бы в мирное время? После Второй мировой
в стране царил упадок, разочарование, духовное и
культурное банкротство: все это не могло не отразиться и в
поэзии. Не то чтобы тогда не писали хороших стихов — но
поэтическая энергия тридцатых как-то выдохлась,
рассеялась, страсть, надежда и ярость, исходившие от таких
поэтов, как Оден, Макнис, Спендер, Дэй-Льюис, Эмпсон, —
больше не ощущались в атмосфере. Эмпсон, виртуоз
стихотворной техники, стоящий в поэзии особняком, даже
сделал публичное заявление: больше, мол, ему в стихах
сказать нечего. Оден же еще в 1939 году уехал в Америку,
что, к сожалению, снизило его популярность на родине и
его шансы на поэтических «потомков».
Об Одене скажу очень кратко: в России он хорошо
известен, в первую очередь благодаря Бродскому,
считавшему его одним из величайших поэтов XX века и прямым
наследником Йейтса. Интересно, что английские
критики далеко не столь единодушны в оценке творчества Одена,
в особенности его поздних стихов. Наиболее скептически
настроенные из них полагают, что версификаторский блеск
и страсть к словесной игре порой берут в нем верх над
глубиной и поэтической достоверностью. В 1960 году поэт
Филип Ларкин написал о работах Одена, созданных после
1940-го, что они «слишком многословны, чтобы остаться
в памяти, и слишком интеллектуальны, чтобы тронуть
сердце». Но к более раннему творчеству поэта подобная
оценка не приложима. Такие стихотворения, как «В музее
изобразительных искусств», «Колыбельная», «Когда я
вышел...», «Памяти Йейтса», западают и в память, и в душу, и
по праву ставят Уистана Хью Одена в ряд великих поэтов
прошлого столетия. Значительной частью его поэтического
наследия стала, как ни странно, сама его изменчивость,
удивительная способность легко перемещаться от жанра к
жанру, от стиля к стилю. Многим образованным
британцам Оден запомнился прежде всего как голос за кадром,

28
Саша Дагдейл Британская поэзия сегодня
читающий стихи в коротком фильме, рекламировавшем
услуги почты.
Филип Ларкин (1922-1985) и Тед Хьюз (1930-1998)
обрели известность после Второй мировой войны. Ларкин в
последнее время подвергся жестоким нападкам прессы:
после публикации его писем, а также нескольких
биографических исследований, оказалось, что покойный был
расистом, женоненавистником и любителем порнографии.
Тем не менее Ларкин пользуется широкой популярностью
как выразитель «низких истин», а ясность письма и
разговорная интонация с успехом маскируют горечь и глубину
его стихов. Такие стихотворения, как «Свадьбы на
Троицу», пришлись по душе любителям «чудаковатой»
сельской Англии. Страшно жаль, что его дурацкие, ребячливые
откровения в письмах для многих истинных ценителей
поэзии заглушили его чистый и своеобразный голос, и
популярность его, что называется, ошиблась адресом. Ларкин —
мастер прятаться под масками, и лучше всех ему удавалась
личина «простого парня», но она исчезает без следа хотя
бы, например, в «Утренней серенаде», где он всерьез
размышляет о смерти. Ларкин, хоть он и впал нынче в
немилость, успел повлиять на многих поэтов, перенявших у него
разговорные, «будничные» обороты и внимание к
повседневной жизни «простых людей».
Тед Хьюз — современник Ларкина; у этих двоих мало
общего — разве что несчастливая судьба. Хьюза всю жизнь
преследовали обвинения в том, что он довел до
самоубийства свою жену, американскую поэтессу Сильвию Платт.
Вторая его жена, Ассия Уэвилл, тоже покончила с собой, и
в последнее время многие склонны винить в этом ее мужа.
Хьюз, писавший по большей части о природе, о ее
хищной, первобытной красоте, — незадолго до смерти
опубликовал «Письма ко дню рождения»: цикл стихотворений
о своих сложных, порой мучительных и бурных
взаимоотношениях с Платт. Этот цикл отчасти оправдал поэта,
которого феминистки уже успели заклеймить как «убийцу и

Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
29
женоненавистника». Но до сих пор Хьюз прежде всего
известен британцам как «муж Платт» — и недавно
вышедший на экраны фильм «Сильвия» только ухудшил дело. Вот
поистине ирония судьбы: ведь при жизни авторитет
Хьюза был очень высок, он имел звание лауреата и считался чуть
ли не лучшим поэтом своего поколения, черпавшим
энергию у самой первозданной природы... Во всяком случае,
творчество Теда Хьюза оказало большое влияние на многих
молодых поэтов: вы можете в этом убедиться, внимательно
вчитавшись, например, в стихи Саймона Армитиджа.
Здесь, пожалуй, стоит заметить, что всем поэтам
мужского пола, принадлежащим к белой расе и получившим
высшее образование, в сегодняшней Британии
приходится нелегко. Многие склонны закрыть глаза на их
достижения и видеть в них лишь плоды несправедливой
социальной системы, которую они сами же и создавали. Перечень
«действующих лиц» британской поэзии уже далеко не так
однороден, как раньше. В некоторых издательских
списках поэтов меньше, чем поэтесс; и представители
этнических меньшинств сегодня входят в литературу активнее, чем
когда-либо. Поэзия английской «глубинки», а также
Уэльса, Шотландии и Северной Ирландии процветает и
поднимается критиками на щит. Но глупо при этом
наказывать поэтов — в том числе покойных — за их нелюбовь или
чрезмерную любовь к женскому полу, за классовую
принадлежность и университетский диплом. Так недолго и
вообще без поэтов остаться. Уже стало чуть ли не дурным
тоном отдавать дань уважения определенным авторам,
сыгравшим значительную роль в английской
словесности. Все это, разумеется, может лишь распугать и без того
немногочисленную читательскую аудиторию. Но, с другой
стороны, определенная «обойма» и впрямь существовала
и существует, и есть поэты, выпавшие из нее только по
признаку пола, национальности или происхождения.
Мой краткий комментарий выходит отрывочным и
субъективным: я пишу лишь о поэтах, вошедших в состав

30
Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
антологии, — и то не обо всех. Т.С. Элиот в книгу не
вошел, но тень, отброшенная им на британскую поэзию XX
века, все еще заметна и ощутима. Эдвард Томас, Луис Мак-
нис, Хью Мак-Диармид, Иан Гамильтон Финли, Д. Г. Лоу-
ренс, Эзра Паунд, различные поэтические течения и
группировки (например, ливерпульские поэты
«разбитого поколения»), — все они, к сожалению, остались за
рамками данных заметок, как и многие достойные поэтессы,
как и представители модернизма в британской поэзии и т. д.
Жаль также, что нет возможности поговорить здесь о
постоянном «переливании крови» между поэзией Британии
и других англоговорящих стран. Многие выдающиеся
британские поэты — Оден, Том Ганн, Джеффри Хилл —
переселились в США; но немало и американцев, пополнивших
ряды британских поэтов: Т.С. Элиот, Эзра Паунд,
Сильвия Платт, Энн Стивенсон, Рут Фэйнлайт. Подобный же
взаимообогащающий обмен все время происходит между
Британией и Ирландией; вообще составлять антологии по
географическому принципу — дело неблагодарное, ибо
границы размыты и в жизни, и тем более в литературе. Нельзя,
к примеру, не признать, что современная Британская
поэзия очень многим обязана американской: если спросить у
наших поэтесс, какие поэты-женщины оказали на них
самое большое влияние, почти все, без сомнения, назовут
Эмили Дикинсон и Элизабет Бишоп.
Перейдем теперь к следующей части антологии — к
поэтам, ныне здравствующим и активно работающим.
Читатель сразу же заметит, что в списке авторов стало
больше женских имен. Пожалуй, самая популярная из
сегодняшних поэтесс — Кэрол Энн Даффи. В ее стихах
присутствуют и феминизм, и политика, и зрелое мастерство, и
язвительный юмор. Многие из ее длинных стихотворений
и поэм основаны на переосмыслении классических мифов
с точки зрения современного феминизма.
Стихи Даффи почти всегда ритмически организованы
и часто зарифмованы; иногда рифма, как хвост скорпио-

Саша Дагдейл Британская поэзия сегодня
на, и таит в себе сатирический «укол». Вообще, работая над
данным проектом, я пришла к выводу, что строгая форма,
рифма и размер для современной британской поэзии —
отнюдь не пустой звук. При отборе и переводе
стихотворений нам то и дело встречались сонеты и вилланели. Иные
поэты изобретают свои собственные — опять же,
достаточно жесткие — ритмические или графические
структуры. Да и рифма не пришла в упадок: у таких поэтов, как
Тони Харрисон, она бросается в глаза, но и у других (взять
хотя бы Малдуна и Патерсона) живет и здравствует в виде
полурифм, скрытых рифм и всевозможных ассонансов. У
Даффи и Макгофа рифма обычно несет еще и
иронический «заряд». В современной английской поэзии рифма
часто придает стихам пародийный или юмористический
оттенок: потому-то большинство поэтов и обходят
стороной полнозвучную рифму и слишком правильный размер.
У многих российских читателей сложилось мнение, будто
недостаток ритмической четкости и точной рифмовки в
современной англоязычной поэзии говорит о
небрежности, об упадке мастерства. Но, во-первых, как я уже
сказала, ритмически правильные и рифмованные стихи и
сегодня не редкость; а во-вторых, рифма у современных
поэтов часто запрятана, закамуфлирована, бывают
рифмы-приманки, рифмы-ловушки — и расставлять их
далеко не так просто, как кажется...
Джеффри Хилл (1932) принадлежит к старшему
поколению поэтов. Печататься он начал в пятидесятые годы
прошлого века и продолжает активно работать по сей день,
хотя в восьмидесятые переехал в США (ему предложили
преподавать в Бостоне). Поэзия Хилла ближе всего к
модернизму, ее отличает семантическая густота и сложность,
вплетение в текст аллюзий и ассоциаций, словесная игра.
Творчество Хилла нередко относят к европейской —
скорее, чем британской — традиции: возможно, потому, что
его заботят серьезные нравственные проблемы и
отвлеченные теории (британскую поэзию нередко упрекают в том,

Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
что она «топчется на собственном пятачке»). В своем
знаменитом поэтическом цикле «Мерсийские гимны» Хилл
смешивает воедино образы собственного детства в Бромс-
гроуве и сцены из жизни Оффы, жившего в восьмом веке,
правителя королевства Мерсия, на территории которого
расположен сегодняшний Бромсгроув. Джеффри Хилл —
наиболее известный представитель модернизма, но есть
еще целый ряд британских поэтов, обычно причисляемых
к этому течению: Дениза Райли, Дж. Г. Принн, Бэзил Бан-
тинг, — чье творчество может оказаться интересным для
российского читателя.
В последние годы «на театре» британской поэзии
гремят нескончаемые диспуты о том, куда она идет и кому
служит. С одной стороны, такие критики, как Роберт Поттс
и Дэвид Херд, заявляют, что британская муза докатилась
до банальностей на потребу толпе и что поэтический
«истеблишмент» умышленно обходит вниманием «сложных»
поэтов, в том числе модернистов. Другая сторона, во главе
с издателем Нилом Эстли («Бладекс Букс»), чья недавняя
антология «Staying Alive» («Ключ к выживанию») стала
бестселлером, уверяет, что нет ничего постыдного ни в
публикации тематических сборников, ни в ублажении
«почтеннейшей публики». Стычки и поединки между
враждующими лагерями привлекли к поэтам внимание прессы, но
проблему не решили. В данной антологии «сложные»
поэты почти не представлены по простой причине:
модернизм с его лингвистическими играми, смешением стилей
и интонаций, цитатами и заимствованиями плохо
поддается (а зачастую и вовсе не поддается) переводу на другой
язык и в другой культурный контекст.
Одним из поэтов, хорошо и естественно зазвучавших в
русском переводе, стал Тони Харрисон. В первую очередь
это заслуга переводчицы, мастерски уловившей
грубоватую теплоту его стихов о родителях. Пик активности Хар-
рисона пришелся на восьмидесятые, славу ему принесла
поэма «V», прочитанная им по телевидению в 1987 году.

Саша Дагдейл Британская поэзия сегодня
По форме и структуре это классическая «кладбищенская
элегия», только размышляет автор не о высоком и
божественном, а о политических и социальных реалиях
современности. После трансляции разразился скандал,
таблоиды и реакционно настроенные критики объявили поэму
грязной и непристойной, после чего она стала самой
знаменитой поэмой десятилетия. Тони Харрисон —
блестящий драматург, а недавно он адаптировал для
современной сцены несколько классических пьес.
Его младший современник Джеймс Фентон так же
виртуозно использует классические и музыкальные формы, в
особенности балладу, размышляя о проблемах
современности. Фентона больше беспокоят войны и катастрофы в
окружающем мире, Харрисона — распад индустриальной
Англии и его тяжелые социальные последствия.
Саймона Армитиджа я уже упоминала как поэта,
испытавшего на себе влияние Теда Хьюза. Скажу о нем еще
несколько слов. Армитидж, как и Харрисон, черпает
вдохновение «из корней», из привязанности к своей малой
родине и ее особому языку. У Харрисона это Лидс, крупный
промышленный город, у Армитиджа — маленький
Хаддерсфилд, и оба находятся в Западном Йоркшире. Читая
Харрисона по-английски, мы явственно слышим его
своеобразный голос, его йоркширский акцент. То же можно
сказать и об Армитидже. Этот поэт по-настоящему популярен;
за его легким, часто разговорным стилем кроется
разнообразие форм и сила мастерства. Он любит взглянуть
«свежим глазом» на расхожие фразочки или жаргонизмы,
повернуть их по-иному; и ему часто удается высветить в гуще
повседневности примелькавшиеся подлость и лицемерие.
В состав антологии вошел целый ряд поэтов, которых я
затрудняюсь отнести к той или иной группировке или
категории: они все — «сами по себе». Такова Полина Стей-
нер. Ее поэзия тонка, трудноуловима, часто связана с
природой, часто балансирует на краю словесной пропасти и в
то же время плотна, сложна и таинственна. Стейнер неко-

Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
торое время жила на Оркнеях, и стихи ее как будто
приобрели суровую красоту и резковатый свет этих северных
островов. У нее есть цикл стихов о художнике по имени
Эрик Равилиос, в чьих пейзажах чувствуется та же тусклая
глубина; в России он неизвестен, как и Стейнер, и я от
души рекомендую обоих.
Прочная связь между поэзией и изобразительными
искусствами прослеживается и у Рут Фэйнлайт, и у Дьердя
Сиртеша, венгра по рождению, чей цепкий, как у
живописца, взгляд и отрешенный голос также ставят его в ряд
поэтов, не поддающихся классификации — и оттого, быть
может, недооцененных. В его последнем сборнике «Ролик»,
написанном по преимуществу терцинами, бесстрастный
взгляд кинокамеры запечатлевает покинутый, утраченный
Будапешт его детства. Сиртеш к тому же — блестящий
критик и переводчик с венгерского.
Еще немного о переводе. Дэвид Константайн, как и
Сиртеш, — профессиональный переводчик, давно
работающий в этой области; и оригинальная поэзии обоих
отличается обостренным, почти болезненным чувством языка.
В стихах Константайна язык из подручного материала
возводится в лирические герои — как живая иллюстрация его
же тезиса, что поэзия должна вытекать из
повседневности, но преображаться в миф. У Константайна инструмент
такого преображения — его язык, и «отстраненный», как
скульптор, и податливый, как глина.
В творчестве Гвинет Льюис взаимоотношения между
языками занимают центральное место. Ее родной язык —
валлийский, английскому же тайком научил ее отец. Часть
ее стихов написана по-валлийски, часть — по-английски,
и она всегда публикует их раздельно. Но ее последний
английский сборник, «Keeping Mum», возник из перевода ее
же валлийской книжки «The Language Murderer», и в нем
она пытается проследить влияние исчезающего,
отмирающего языка на его последних носителей. «Keeping Mum» —
игра слов: это одновременно и «не потерять маму», и по^

Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
малкивать, «держать язык за зубами». В нашей антологии
Гвинет — единственная представительница валлийской
поэзии, но интересных поэтов в Уэльсе немало. Кто-то из
них пишет по-английски, как, например, Джиллиан Кларк
и Оуэн Ширз, а многие и по-валлийски — хотя для тех,
кто не владеет языком, их стихи практически недоступны.
Несколько слов о Доне Патерсоне и Майкле Донахи. Они
были друзьями и играли в одном ансамбле джазовой и фолк-
музыки — до самой безвременной кончины
пятидесятилетнего Донахи в 2004 году. У них много общего. Оба — не
англичане: Патерсон — шотландец, Донахи — американец
ирландского происхождения, осевший в Лондоне. Оба
музыканты; у обоих поэзия отличается особой тонкостью
отделки, точно вымеренными пропорциями
«умственного» и лирического. Оба верили в магическую силу стиха
(Патерсон в уже упомянутой речи назвал поэзию «темным
искусством»), у обоих немало стихов посвящено
собственно творческому процессу. И наконец, у обоих
прозаические тексты о поэзии увлекательной запутанностью
напоминают прозу Борхеса, где логика следует за словом, а не
наоборот. В стихах же эта лингвистическая вольница
упорядочивается и гармонизируется хорошо усвоенной
обоими музыкальной грамотой. Разумеется, Донахи и Патерсон
— два разных поэта, и читатель сможет убедиться, что
различия между ними не менее интересны, чем сходство.
И напоследок — несколько слов о Паскаль Пети, чьи
стихи на нашем первом общем переводческом семинаре
послужили поводом для самых яростных споров. Эта
поэтесса с пугающей откровенностью пишет о своем личном
опыте: о насилии в семье, о кошмарах детства и о
последующем примирении со смертельно больным отцом.
Метафоры для описания пережитых ужасов она находит в
южноамериканских джунглях — в мире безжалостных
хищников, ядовитых цветов и жутковатых преданий. Вначале
эти стихи (в особенности сборник «Зоологический отец»)
были встречены дружным негодованием молодых перевод-

Саша Дагдейл. Британская поэзия сегодня
чиков и бурными дискуссиями о «запрещенных приемах»
и «копании в грязном белье». Несколько человек тем не
менее взялись за перевод — и у них получилось.
Возможно, потому, что у оригинала есть свои достоинства:
обманчивая бесформенность свободного стиха, оттеняя
слепящую резкость «картинки», создает эффект отчуждения,
отстраненности автора от собственных ощущений. Однако
подражать ее поэтической манере не советую: в
британской поэзии есть только одна Паскаль Пети...
Я назвала далеко не всех поэтов, вошедших в
антологию: не претендуя на исчерпывающий обзор, я лишь
попыталась несколькими общими штрихами предварить
основную, поэтическую часть книги. Надеюсь, что
упомянутые мной тенденции и направления послужат читателю
контекстом для подробного и увлекательного знакомства
со всеми без исключения авторами, представленными в
этом сборнике.
Саша Дагдейл
[Перевод с англ. М. Бородицкой]

ROBERT GRAVES
РОБЕРТ ГРЕЙВЗ

38
Robert Graves
1915
I've watched the Seasons passing slow, so slow,
In the fields between La Bassee and Bethune;
Primroses and the first warm day of Spring,
Red poppy floods of June,
August, and yellowing Autumn, so
To Winter nights knee-deep in mud or snow,
And you've been everything.
Dear, you've been everything that I most lack
In these soul-deadening trenches — pictures, books,
Music, the quiet of an English wood,
Beautiful comrade-looks,
The narrow, bouldered mountain-track,
The broad, full-bosomed ocean, green and black,
And Peace, and all that's good.

Роберт Грейвз
1915
Я видел смену всех земных времен
В полях, где путь из Ля-Бассе в Бетюн:
В апреле — примул бледные цветы,
И в маках — весь июнь,
Дымок желтеющих сентябрьских крон,
Снег, слякоть, черный зимний небосклон;
И всюду — только ты.
В тебе одной — всё то, чего лишен
Я был средь душу губящих траншей:
Сад, музыка и чтенье до утра,
Глаза моих друзей,
Тропой увитый горный склон,
Разлив безбрежный океанских волн,
И мир, и свет добра.
Перевод А. Круглова

40
Robert Grave
SHE TELLS HER LOVE
WHILE HALF ASLEEP
She tells her love while half asleep,
In the dark hours,
With half-words whispered low:
As Earth stirs in her winter sleep
And puts out grass and flowers
Despite the snow,
Despite the falling snow.

Роберт Грейвз
* * *
Она бормочет в полусне
Любви слова,
Окутанная мглой, —
Так дрогнет в снежной пелене
Земная плоть, и прорастет трава
Глухой зимой,
Безжалостной зимой.
Перевод Л. Круглова

DEW-DROP AND DIAMOND
The difference between you and her
(Whom I to you did once prefer)
Is clear enough to settle:
She like a diamond shone, but you
Shine like an early drop of dew
Poised on a red rose-petal.
The dew-drop carries in its eye
Mountain and forest, sea and sky,
With every change of weather;
Contrariwise, a diamond splits
The prospect into idle bits
That none can piece together.

Роберт Грейвз
РОСИНКА И БРИЛЬЯНТ
Меж вами разница видна
(Хоть мне была милей она,
Теперь ты мне дороже):
Она брильянт, росинка ты,
Ей — кольца, а тебе — цветы,
Вы с ней совсем не схожи.
В росинке мир увидел я:
Равнины, горы и моря,
И лес в седом тумане;
Брильянт в осколки мир разбил,
И сто бессмысленных светил
Сверкает в каждой грани.
Перевод Е. Третьяковой

44
Robert Graves
THE PRESENCE
Why say 'death'? Death is neither harsh nor kind:
Other pleasures or pains could hold the mind
If she were dead. For dead is gone indeed,
Lost beyond recovery and need,
Discarded, ended, rotted underground —
Of whom no personal feature could be found
To stand out from the soft blur evenly spread
On memory, if she were truly dead.
But living still, barred from accustomed use
Of body and dress and motion, with profuse
Reproaches (since this anguish of her grew
Do I still love her as I swear I do?)
She fills the house and garden terribly
With her bewilderment, accusing me,
Till every stone and flower, table and book
Cries out her name, pierces me with her look,
'You are deaf, listen!
You are blind, see!'
How deaf or blind,
When horror of the grave maddens the mind
With those same pangs that lately choked her breath,
Altered her substance, and made sport of death?

Роберт Грейвз
ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС
Что смерть? Она не благо и не зло:
Не мучит то, что навсегда ушло,
Тех, что ушли. Их нет, и лица их
Стираются из памяти живых.
Какое дело нам, в конце концов,
До сгнивших под землею мертвецов?
Смерть все свое с собою унесла
Навек. Но ведь она не умерла.
Она и до сих пор еще жива,
И до сих пор звучат в ушах слова
Упреков, до сих пор в ее глазах,
Глядящих на меня, — тоска и страх.
Покоя нет ни в доме, ни в саду —
Она везде, куда я ни пойду.
Кричит о ней и камень, и цветок:
«Ты слышишь? Слышишь?!»
И глухой бы мог
Услышать этот голос, этот крик —
В нем тот же ужас, что в последний миг
Сдавил ей грудь, та боль, что отняла
Жизнь у нее и смерть пережила.
Перевод О. Полей

DEAD COW FARM
An ancient saga tells us how
In the beginning the First Cow
(For nothing living yet had birth
But Elemental Cow on earth)
Began to lick cold stones and mud:
Under her warm tongue flesh and blood
Blossomed, a miracle to believe:
And so was Adam born, and Eve.
Here now is chaos once again,
Primeval mud, cold stones and rain.
Here flesh decays and blood drips red,
And the Cow's dead, the old Cow's dead.

Роберт Грейвз
ФЕРМА МЕРТВОЙ КОРОВЫ
Внимая древней саги слову,
Мы снова верим в Пракорову —
Земли и неба первый плод,
Рожденный из вселенских вод.
Она лизала грязь и скалы
И плоть живую созидала,
И поднялись цветы и древа,
И в мир пришли Адам и Ева.
А ныне и, увы, навеки
Грязь, холод, тлен и крови реки
Мир в хаос погружают снова:
Мертва Священная Корова.
Перевод Е. Третьяковой

48
Robert Graves
SICK LOVE
О Love, be fed with apples while you may,
And feel the sun and go in royal array,
A smiling innocent on the heavenly causeway,
Though in what listening horror for the cry
That soars in outer blackness dismally, —
The dumb blind beast, the paranoiac fury:
Be warm, enjoy the season, lift your head,
Exquisite in the pulse of tainted blood,
That shivering glory not to be despised.
Take your delight in momentariness,
Walk between dark and dark — a shining space
With the grave's narrowness, though not its peace.

Роберт Грейвз
ЛЮБОВЬ, ДЕРЗИ И ЯБЛОКО ГРЫЗИ
Любовь, дерзи и яблоко грызи,
Высоко, гордо голову неси,
Купайся в солнечных лучах беспечно;
Не вслушивайся, как во внешней тьме
Хрипит и мечется, грозя земле,
Слепая, злая, бешеная нечисть.
Не бойся — смейся, пой и веселись,
В одежды праздничные облекись,
Пока горячка крови не остыла;
Спокойно шествуй между тьмой и тьмой
Сверкающей, как брачный пир, стезей —
В просвете этом узком, как могила.
Перевод Г. Кружкова

50
Robert Graves
TO BRING THE DEAD TO LIFE
To bring the dead to life
Is no great magic.
Few are wholly dead:
Blow on a dead man's embers
And a live flame will start.
Let his forgotten griefs be now,
And now his withered hopes;
Subdue your pen to his handwriting
Until it prove as natural
To sign his name as yours.
Limp as he limped,
Swear by the oaths he swore;
If he wore black, affect the same;
If he had gouty fingers,
Be yours gouty too.
Assemble tokens intimate of him —
A seal, a cloak, a pen:
Around these elements then build
A home familiar to
The greedy revenant.
So grant him life, but reckon
That the grave which housed him
May not be empty now:
You in his spotted garments
Shall yourself lie wrapped.

Роберт Грейвз
ВОСКРЕШЕНИЕ
Чтоб мертвых воскрешать,
Не надо быть великим чародеем;
Нет в мире безнадежных мертвецов:
Подуй на угли отгоревшей жизни —
И пламя вспыхнет вновь.
Верни его забытую печаль,
Его увядшую надежду,
И почерк перейми, —
Чтоб стало для руки твоей привычным
Подписываться именем чужим.
Хромай, как он хромал,
Божись божбой, которой он божился,
Он черное носил — и ты носи,
Он мучился подагрой —
Мучься тоже.
Найди служившие ему предметы:
Перо, печатку, плащ —
И на основе их построй жилище,
Чтоб, возвратясь, придирчивый хозяин
Узнал свой дом.
Но, воскрешая, помни:
Могила, давшая ему приют,
Не терпит пустоты;
Отныне в саване его истлевшем
Сам ляжешь ты.
Перевод Г. Кружкова

WILLIAM EMPSON
УИЛЬЯМ ЭМПСОН

54
William Empson
TO AN OLD LADY
Ripeness is all; her in her cooling planet
Revere; do not presume to think her wasted.
Project her no projectile, plan nor man it;
Gods cool in turn, by the sun long outlasted.
Our earth alone given no name of god
Gives, too, no hold for such a leap to aid her;
Landing, you break some palace and seem odd;
Bees sting their need, the keeper's queen invader.
No, to your telescope; spy out the land;
Watch while her ritual is still to see,
Still stand her temples emptying in the sand
Whose waves o'erthrew their crumbled tracery;
Still stand uncalled-on her soul's appanage;
Much social detail whose successor fades,
Wit used to run a house and to play Bridge,
And tragic fervour, to dismiss her maids.
Years her precession do not throw from gear.
She reads a compass certain of her pole;
Confident, finds no confines on her sphere,
Whose failing crops are in her sole control.
Stars how much further from me fill my night.
Strange that she too should be inaccessible,
Who shares my sun. He curtains her from sight,
And but in darkness is she visible.

Уильям Эмпсон
ПОЖИЛОЙ ЛЕДИ
Готовность — главное. Среди других планет
Чти эту — божество с остывшими лучами.
Не вздумай посылать на выручку ракет,
Ведь остывает все, лишь солнце мечет пламя.
Твоя земля — увы, не крестница богов! —
Едва ли в помощь ей. Ты, совершив посадку,
Разрушишь некий храм и наживешь врагов:
Так в улье жалит рой подсаженную матку.
Нет, к телескопу встань! Сквозь окуляров синь
Вглядись в ее страну, познай ее обряды —
Пока не сокрушил еще прибой пустынь
Ветшающих дворцов сады и колоннады.
Пока в краю души, как прежде, тишь и гладь
И заведенный быт еще идет по кругу:
Ум, чтобы дом вести, талант, чтоб в бридж играть,
И пыл трагический, чтоб распекать прислугу.
Она размеренна в прецессии своей,
Уверена вполне в своем расположенье,
И ширь покатая скудеющих полей
Вся, без межей и вех, в ее распоряженье.
Как много дальних звезд сияет надо мной!
Не странно ль, что она вовек недостижима,
Столь близкая? Ее скрывает блеск дневной,
И только в темноте она бывает зрима.
Перевод Г. Кружкова

William Empson
THE TEASERS
Not but they die, the teasers and the dreams,
Not but they die,
and tell the careful flood
To give them what they clamour for and why.
You could not fancy where they rip to blood
You could not fancy
nor that mud
I have heard speak that will not cake or dry.
Our claims to act appear so small to these,
Our claims to act
colder lunacies
That cheat the love, the moment, the small fact.
Make no escape because they flash and die,
Make no escape
build up your love,
Leave what you die for and be safe to die.

Уильям Эмпсон
СОБЛАЗНЫ
Они умрут, соблазны и мечты,
Они умрут,
едва расшевелив
Поток ленивый шумом громких смут.
Вам не понять их тяги на разрыв,
Вам не понять —
застойный пруд
Не всколыхнуть и муть не разогнать.
Потуги наши — отраженный свет,
Потуги наши —
осторожный бред,
Обманы мелочные, миражи.
Не трепещи при вспышках роковых,
Не трепещи —
твори свои мечты
И будь готовым умереть за них.
Перевод Г. Кружкова

W. H. AUDEN
УИСТАН ХЬЮ ОДЕН

60
W. H. Auden
WHO'S WHO
A shilling life will give you all the facts:
How Father beat him, how he ran away,
What were the struggles of his youth, what acts
Made him the greatest figure of his day:
Of how he fought, fished, hunted, worked all night,
Though giddy, climbed new mountains; named a sea:
Some of the last researchers even write
Love made him weep his pints like you and me.
With all his honours on, he sighed for one
Who, say astonished critics, lived at home;
Did little jobs about the house with skill
And nothing else; could whistle; would sit still
Or potter round the garden; answered some
Of his long marvellous letters but kept none.

Уистан Хью Оден
КТО ЕСТЬ КТО
Вся жизнь его — в брошюре за гроши.
Как бил его отец, как вскоре он
Бежал, мальчишкой подвиги вершил,
И как он стал героем тех времен;
Стрелял, удил, работал до утра,
Взбирался в горы, открывал моря —
И пишут, что, когда пришла пора,
Влюбился и страдал, как ты и я.
Вздыхал по той, что век свой провела
— о ужас! — дома. То в делах, то без.
Насвистывать могла. Пройтись могла
По саду. И с ленцой перо брала
Ответить на одно из тех чудес,
Которых ни строки не сберегла.
Перевод М. Фаликман

W. H. Auden
EDWARD LEAR
Left by his friend to breakfast alone on the white
Italian shore, his Terrible Demon arose
Over his shoulder; he wept to himself in the night,
A dirty landscape-painter who hated his nose.
The legions of cruel inquisitive They
Were so many and big like dogs; he was upset
By Germans and boats; affection was miles away:
But guided by tears he successfully reached his Regret.
How prodigious the welcome was. Flowers took his hat
And bore him off to introduce him to the tongs;
The demon's false nose made the table laugh; a cat
Soon had him waltzing madly, let him squeeze her hand;
Words pushed him to the piano to sing comic songs;
And children swarmed to him like settlers.
He became a land.

Уистан Хью Оден
ЭДВАРД ЛИР
Покинутый другом, он плакал на белом песке
Пустынного пляжа, когда его Демон возник
Холодным лицом над плечом. Перед ним на крючке
Повесил тоску его, нос, неоконченный стих.
А следом явились жестокие, злые Они —
И были их сотни, а он был изорван в клочки.
Пытался уплыть в решете — обманули огни,
В слезах раздвоился фарватер, разбились очки...
Какой бесподобный приём ожидал его Там!
Он шляпу сменил на зелёный платок носовой,
Представил его Бонги-Бой тыквам и кабачкам,
Он ел карамель и плясал с молодою Совой,
И лимерик рифмы из рук брал оранжевым ртом.
А дети столпились на нём, как на пирсе.
Он стал маяком.
Перевод Ю. Фокиной

64
W. H. Auden
EDWARD LEAR
Left by his friend to breakfast alone on the white
Italian shore, his Terrible Demon arose
Over his shoulder; he wept to himself in the night,
A dirty landscape-painter who hated his nose.
The legions of cruel inquisitive They
Were so many and big like dogs; he was upset
By Germans and boats; affection was miles away:
But guided by tears he successfully reached his Regret.
How prodigious the welcome was. Flowers took his hat
And bore him off to introduce him to the tongs;
The demon's false nose made the table laugh; a cat
Soon had him waltzing madly, let him squeeze her hand;
Words pushed him to the piano to sing comic songs;
And children swarmed to him like settlers.
He became a land.

Уистан Хью Оден
65
ЭДВАРД ЛИР
Он ел свой обед в компании старых обид
Среди итальянских красот, когда у него за плечом
Ужасный Демон возник — и он вдруг заплакал
навзрыд,
Ландшафтный художник, печальник о носе своем.
Бесчисленные любопытствующие Они
Его окружали собачьей сворой молвы;
Он был один средь визга и толкотни;
Но слезы ему помогли добрести до Увы.
Его ожидал великолепный прием:
Он был представлен Цветам и Каминным Щипцам;
Фальшивый нос произвел фурор за столом;
Он с Кошкой вальсировал, мило болтал со Свиньей...
Потом присел к фортепьяно и спел: «Тирьям-тирьям!» —
И сразу, как остров, захвачен был детворой!
Перевод Г. Кружкова

66
W. H. Auden
BRUSSELS IN WINTER
Wandering the cold streets tangled like old string,
Coming on fountains silent in the frost,
The city still escapes you; it has lost
The qualities that say 'I am a Thing.'
Only the homeless and the really humbled
Seem to be sure exactly where they are,
And in their misery are all assembled;
The winter holds them like the Opera.
Ridges of rich apartments rise tonight
Where isolated windows glow like farms:
A phrase goes packed with meaning like a van,
A look contains the history of man,
And fifty francs will earn the stranger right
To warm the heartless city in his arms.

Уистан Хью Оден
6
ЗИМНИЙ БРЮССЕЛЬ
Метаться и красться, ловить переулки за хвост,
Оттаивать струны фонтанов и сгустки дворов
Почти бесполезно: он каменный сбросил покров,
Бесплотную арку над миром предметным занес.
И только бездомных собак, стариков и детей
Не мучают мысли о призраках: улиц клубки
Не манят — известно: скрывает неон тупики
И падает снег в оркестровую тьму площадей.
Мансарды страшатся слепое свеченье пролить
И дрожь унимают в слепых ревматических швах.
В зрачках попрошайки фундаментом вверх отражен
Спиральный, как остов Вселенной, пустой Вавилон..
За несколько франков вы можете право купить
Брюссель бессердечный в своих согревать рукавах.
Перевод Ю. Фокиной

68
W. H. Auden
RIMBAUD
The nights, the railway-arches, the bad sky,
His horrible companions did not know it;
But in that child the rhetorician's lie
Burst like a pipe: the cold had made a poet.
Drinks bought him by his weak and lyric friend
His senses systematically deranged,
To all accustomed nonsense put an end;
Till he from lyre and weakness was estranged.
Verse was a special illness of the ear;
Integrity was not enough; that seemed
The hell of childhood: he must try again.
Now, galloping through Africa, he dreamed
Of a new self, the son, the engineer,
His truth acceptable to lying men.

Уистан Хью Оден
АРТЮР РЕМБО
Как стать поэтом? Нужен запах шпал,
Дурная хворь небес, пустой тоннель,
И лживый пастор, и сырой подвал —
А не лилея, дева и свирель.
Безвольный Поль оплачивал абсент,
Писал сонеты — он изнемогал
В лирическом сиропе, забывал
На холод делать основной акцент.
Стихи — как осложненье после кори.
Их вечный ропот — словно шум в ушах.
Проклятье! Он ведь слышал до болезни!
Песок скрипит от боли на зубах.
Он бредит о холодном сером море.
В висках стучит: «Замри! Умри! Воскресни!»
Перевод Ю. Фокиной

70
W. H.Auden
THE NOVELIST
Encased in talent like a uniform,
The rank of every poet is well known;
They can amaze us like a thunderstorm,
Or die so young, or live for years alone.
They can dash forward like hussars: but he
Must struggle out of his boyish gift and learn
How to be plain and awkward, how to be
One after whom none think it worth to turn.
For, to achieve his lightest wish, he must
Become the whole of boredom, subject to
Vulgar complaints like love, among the Just
Be just, among the Filthy filthy too,
And in his own weak person, if he can,
Must suffer dully all the wrongs of Man.

Уистан Хью Оден
ПИСАТЕЛЬ
Печать таланта на челе поэта
Дано любому зрячему узреть:
Поэту должно слыть за чудо света,
Жить одиноко, рано умереть.
Безумие поэта так занятно,
А вот писатель должен всякий раз
Являть свой гений просто и понятно
И просвещать, не ослепляя нас.
Взывать лишь к избранным он вряд ли волен
Писателя читают все подряд —
То мучим скукой, то любовью болен,
Для подлых подл, а для святых он свят.
Он скромен, как плоды его ума —
Печальных истин скучные тома.
Перевод Е. Третьяковой

A WALK AFTER DARK
A cloudless night like this
Can set the spirit soaring:
After a tiring day
The clockwork spectacle is
Impressive in a slightly boring
Eighteenth-century way.
It soothed adolescence a lot
To meet so shameless a stare;
The things I did could not
Be so shocking as they said
If that would still be there
After the shocked were dead.
Now, unready to die
But already at the stage
When one starts to resent the young,
I am glad those points in the sky
May also be counted among
The creatures of middle-age.
It's cosier thinking of night
As more an Old People's Home
Than a shed for a faultless machine,
That the red pre-Cambrian light
Is gone like Imperial Rome
Or myself at seventeen.
7 2 W. H. Auden

Уистан Хью Оден
ПРОГУЛКА В ТЕМНОТЕ
В безоблачную ночь душа легка.
Безумный день закончен, и потемки
Покрыли землю, как большое веко.
При взгляде на часы берёт тоска.
Наверно, так должны взирать потомки
На стогны восемнадцатого века.
А между тем когда-то этот взгляд
Не порождал ни скуки, ни печали;
Ах молодость, за что тебя хулят?
Мои стихи за нас двоих в ответе.
Где те, что нас когда-то обличали?
Их след давно простыл на этом свете.
Сегодня, не готовый умереть,
Но перейдя уже рубеж, за коим
Глядишь на мир глазами стариков, я
Доволен тем, что эти точки средь
Небесной тверди над земным покоем
Исчислены людьми Средневековья.
Спокойнее считать, что ночь — приют
Для престарелых, нежели сознаться,
Что это только тент для кадиллака,
Чьи фары докембрийский свет прольют
И канут в Лету, как мои семнадцать,
Как Рим времен Овидия и Флакка.
73

Yet however much we may like
The stoic manner in which
The classical authors wrote,
Only the young and rich
Have the nerve or the figure to strike
The lacrimae rerum note.
For the present stalks abroad
Like the past and its wronged again
Whimper and are ignored,
And the truth cannot be hid;
Somebody chose their pain,
What needn't have happened did.
Occurring this very night
By no established rule,
Some event may already have hurled
Its first little No at the right
Of the laws we accept to school
Our post-diluvian world:
But the stars burn on overhead,
Unconscious of final ends,
As I walk home to bed,
Asking what judgment waits
My person, all my friends,
And these United States.
7 4 W. H. Auden

Уистан Хью Оден
Перевод О. Мишутина
Нетрудно перенять высокий слог
Стоических Вергилиевых песен,
Нетрудно к месту обронить et orbi.
Но только тот, кто юн и обеспечен,
Способен от буколик и эклог
Подняться до высот вселенской скорби.
Изменчивость присуща временам,
Часам — песок, песку в часах — сыпучесть.
Ничто не постоянно, и не нам
Расшатывать вселенские устои;
Пенять на предначертанную участь
Поистине занятие пустое.
Быть может, этой ночью суждено
Произойти чему-то, что впервые
В послепотопных горних протоколах
Запишется как маленькое «но»,
Которое низвергнет мировые
Законы, изучаемые в школах.
Но сонмы звезд кружатся надо мной
Подобно несмышленым насекомым,
А я бреду по городу домой
Навстречу приближающимся датам,
Заглядывая в судьбы всем знакомым,
Друзьям, родным, себе и этим Штатам.
75

W. H. Auden
LADY WEEPING AT THE CROSSROADS
Lady, weeping at the crossroads
Would you meet your love
In the twilight with his greyhounds,
And the hawk on his glove?
Bribe the birds then on the branches,
Bribe them to be dumb,
Stare the hot sun out of heaven
That the night may come.
Starless are the nights of travel,
Bleak the winter wind;
Run with terror all before you
And regret behind.
Run until you hear the ocean's
Everlasting cry;
Deep though it may be and bitter
You must drink it dry.
Wear out patience in the lowest
Dungeons of the sea,
Searching through the stranded shipwrecks
For the golden key.
Push onto the world's end, pay the
Dread guard with a kiss;
Cross the rotten bridge that totters
Over the abyss.

Уистан Хью Оден
ПЛАЧУЩАЯ НА РАСПУТЬЕ
Плачущая на распутье,
Где он, твой жених —
С ловчей птицей на перчатке,
С парой гончих злых?
Прикажи умолкнуть птахам,
Прогони их прочь;
Пусть погаснет солнце в небе
И нагрянет ночь.
Ветер груб, и тьма кромешна,
И тропа узка;
Впереди — туман и гибель,
Позади — тоска.
Но назло тоске и страху
Ты идти должна;
Океан ли встретишь — выпей
Океан до дна.
Обыщи морей глубины,
Горький их отстой,
Отыщи среди обломков
Ключик золотой.
А дойдешь до края света, —
Чтоб ступить за край,
Стражу страшному, как плату,
Поцелуй отдай.

78
W. H. Auden
There stands the deserted castle
Ready to explore;
Enter, climb the marble staircase
Open the locked door.
Cross the silent empty ballroom,
Doubt and danger past;
Blow the cobwebs from the mirror
See yourself at last.
Put your hand behind the wainscot,
You have done your part;
Find the penknife there and plunge it
Into your false heart.

Уистан Хью Оден
79
Испытай шатучий мостик,
Что над бездной лег,
И заброшенного замка
Перейди порог.
Всюду — пыль и паутина,
Комнаты пусты,
В зеркало вглядись чужое
И узнай, кто ты.
Вот и все. Нашарь не глядя
В нише лезвие —
И пронзи им это сердце
Лживое свое.
Перевод Г. Кружкова

80
W. H. Auden
PRECIOUS FIVE
Be patient, solemn nose,
Serve in a world of prose
The present moment well,
Nor surlily contrast
Its brash ill-mannered smell
With grand scents of the past.
That calm enchanted wood,
That grave world where you stood
So gravely at its middle,
Its oracle and riddle,
Has all been altered; now
In anxious times you serve
As bridge from mouth to brow,
An asymmetric curve
Thrust outward from a face
Time-conscious into space,
Whose oddness may provoke
To a mind-saving joke
A mind that would it were
An apathetic sphere:
Point, then, for honor's sake
Up the storm-beaten slope
From memory to hope
The way you cannot take.
Be modest, lively ears,
Spoiled darlings of a stage
Where any caper cheers
The paranoiac mind

Уистан Хью Оден
ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ПЯТЕРКА
Мужайся, мудрый нос!
Служа, как старый пес,
Заботам современным,
Не сравнивай, дружок,
Их кислый запашок
С тем запахом блаженным
Священных древних рощ,
Где ты, являя мощь,
Стоял, оракул грозный,
Торжественно-серьезный!
Но это все в былом;
Теперь ты — мостик между
Устами и челом.
Внушай же нам надежду,
Врубаясь, как топор,
В космический простор
И прибавляя лоска
Всему, что слишком плоско;
Указывай нам путь
Сквозь тернии — к вершине,
Куда тебе отныне,
Увы, не досягнуть!
Остепенитесь, уши!
Оставьте кабаре,
Где выжатые души
И где мозги-пюре

82
W. H. Auden
Of this undisciplined
And concert-going age,
So lacking in conviction
It cannot take pure fiction,
And what it wants from you
Are rumors partly true;
Before you catch its sickness
Submit your lucky quickness
And levity to rule,
Go back again to school,
Drudge patiently until
No whisper is too much
And your precision such
At any sound that all
Seem natural, not one
Fantastic or banal,
And then do what you will:
Dance with angelic grace,
In ecstasy and fun,
The luck you cannot place.
Be civil, hands; on you
Although you cannot read
Is written what you do
And blows you struck so blindly
In temper or in greed,
Your tricks of long ago,
Eyes, kindly or unkindly,
Unknown to you will know.
Revere those hairy wrists
And leg-of-mutton fists
Which pulverised the trolls
And carved deep Donts in stone,
Great hands which under knolls
Are now disjointed bone,
But what has been has been;

Уистан Хью Оден
Внимают мелодраме
С кривляньем и прыжками.
Воображеньем хил,
Наш век окно закрыл
Для вымыслов прекрасных,
Он требует от нас
Лишь сплетен ежечасных,
Скандалов напоказ.
Бегом — из мюзик-холла!
Вас ждет иная школа,
Где вы, трудясь за двух,
Так изощрите слух,
Что в шепотках астральных
Расслышите ответ:
На свете звуков нет
Ни странных, ни банальных.
Всему — свой день и час:
Танцуйте, страх отринув,
Изящней херувимов,
Свой новый па-де-грас!
Остерегитесь, руки!
Учтите, что дела,
Свершенные от скуки,
Во гневе иль со зла,
И низкие интрижки —
Прочтутся, как по книжке,
По письменам руки.
Мы помним кулаки
Могучих предков наших,
Что превращали в кашу
Врагов — и на скале
Навечно вырезали
Глубокие скрижали;
Но кости их — в земле.
И стыдно, если чья-то,

84
W. H. Auden
A tight arthritic claw
Or aldermanic paw
Waving about in praise
Of those homeric days
Is impious and obscene:
Grow, hands, into those living
Hands which true hands should be
By making and by giving
To hands you cannot see.
Look, naked eyes, look straight
At all eyes but your own
Lest in a tete-a-tete
Of glances double-crossed,
Both knowing and both known,
Your nakedness be lost;
Rove curiously about
But look from inside out,
Compare two eyes you meet
By dozens on the street,
One shameless, one ashamed,
Too lifeless to be blamed,
With eyes met now and then
Looking from living men,
Which in petrarchan fashion
Play opposite the heart,
Their humor to her passion,
Her nature to their art,
For mutual undeceiving;
True seeing is believing
(What sight can never prove)
There is a world to see:
Look outward, eyes, and love
Those eyes you cannot be.

Уистан Хью Оден
Вся в жилах узловатых,
Отжившая клешня
Из нынешнего дня
Толкает нас к возврату
В ту варварскую дату.
А я желаю вам
Жить, благо создавая
И в дар передавая
Неведомым рукам.
Глаза, учитесь прямо
Смотреть во все глаза, —
Не видя в этом срама,
Но узнавая за
Их наготой открытой
Зрачки с иной орбитой.
Сравните блеск пустой
Сквозь прорезь узких щелок
Размытых суетой
Безжизненных гляделок —
И дерзкий, добрый взор
Живого человека,
В котором отражен
Очей и сердца спор,
Конфликт ума и века.
Чем разрешится он —
Смутится ль разум жалкий?
Иль страсти, может быть,
Придется уступить
В их жаркой перепалке?
Кто зрит, как узок взор,
Лишь тот на свете зрячий;
Смотрите же без шор
На видящих иначе!

86
W. H. Auden
Praise, tongue, the Earthly Muse
By number and by name
In any style you choose,
For nimble tongues and lame
Have both found favor; praise
Her port and sudden ways,
Now fish-wife and now queen,
Her reason and unreason:
Though freed from that machine,
Praise Her revolving wheel
Of appetite and season
In honor of Another,
The old self you become
At any drink or meal,
That animal of taste,
And of his twin, your brother,
Unlettered, savage, dumb,
Down there below the waist:
Although your style be fumbling,
Half stutter and half song,
Give thanks however bumbling,
Telling for Her dear sake
To whom all styles belong
The truth She cannot make.
Be happy, precious five,
So long as I'm alive
Nor try to ask me what
You should be happy for;
Think, if it helps, of love
Or alcohol or gold,
But do as you are told.
I could (which you cannot)
Find reasons fast enough
To face the sky and roar
In anger and despair

Уистан Хью Оден
Воспой, язык, воспой
Земную Музу! — ибо
Мотив и лад любой
Ты можешь взять на выбор.
Ей лестно все. Восславь
Причуды и манеры
Той, что способна в явь
Преобразить химеры.
Пред старым Колесом
Алчбы и утоленья,
Дрожа голодным псом,
В минуты вожделенья,
Как твой невежда-брат,
Живущий ниже чресел,
Что вечно виноват
И вечно нос повесил, —
Воспой хвалу своей
Наставнице великой!
Не бойся, что заикой
Покажешься... Скорей,
О путаник матерый,
Праматери открой
Ту правду, до которой
Ей не дойти самой.
Прелестная пятерка,
Пока я жив, живи,
Дурея от восторга,
Шалея от любви —
Иль от еще чего там,
Но вопреки подсчетам! —
Я мог бы без труда
Найти причины, чтобы
Завыть, как пес, от злобы,
От боли и стьща,
Задравши морду к небу!..

88
W. H. Auden
At what is going on,
Demanding that it name
Whoever is to blame:
The sky would only wait
Till all my breath was gone
And then reiterate
As if I wasn't there
That singular command
I do not understand,
Bless what there is for being,
Which has to be obeyed, for
What else am I made for,
Agreeing or disagreeing?

Уистан Хью Оден
Перевод Г.
Но у небес не требуй
Сочувствия в ответ:
Когда оно дождется,
Что голос пресечется
И вой сойдет на нет,
То провещает внятно,
Хотя и непонятно, —
Такой бесстрастный тон,
Как будто в микрофон
Бубнит загробный кореш:
«Блажен рожденный в свет!»
И с этим не поспоришь,
Да и резону нет.

KATHLEEN RAINE
КЭТЛИН РЕЙН

92
Kathleen Raine
ANGELUS
I see the blue, the green, the golden and the red,
I have forgotten all the angel said.
The flower, the leaf, the meadow and the tree,
But of the words I have no memory.
I hear the swift, the martin, and the wren,
But what was told me, past all thought is gone.
The dove, the rainbow, echo, and the wind,
But of the meaning, all is out of mind.
Only I know he spoke the word that sings its way
In my blood streaming, over rocks to sea,
A word engraved in the bone, that burns within
To apotheosis the substance of a dream,
That living I shall never hear again,
Because I pass, I pass, while dreams remain.

Кэтлин Рейн
«АНГЕЛЮС»
Был синий, красный, золотой в размахе крыл.
Явился ангел мне, но что он говорил?
Поляна, дерево, цветок, трава, листва —
Я помню многое, забылись лишь слова.
Вот посвист ласточки, стрижа и королька.
Но что за весть он нес? Как память коротка.
Вот голубь, радуга и эхо, ветра гул,
Но слов не помню: даже отзвук ускользнул.
Я только знаю, что теперь они звенят
В моей крови - так море бьется о гранит,
Мне в кость впечаталась навечно эта речь,
Во славу сна грозит насквозь меня прожечь.
Его мне больше не услышать: сочтены
Мои часы. Меня не будет. Будут сны.
Перевод М. Фаликман

94
Kathleen Raine
SPELL AGAINST SORROW
Who will take away
Carry away sorrow,
Bear away grief?
Stream wash away
Float away sorrow,
Flow away, bear away
Wear away sorrow,
Carry away grief.
Mists hide away
Shroud my sorrow,
Cover the mountains,
Overcloud remembrance,
Hide away grief.
Earth take away
Make away sorrow,
Bury the lark's bones
Under the turf.
Bury my grief.
Black crow tear away
Rend away sorrow,
Talon and beak
Pluck out the heart
And the nerves of pain,
Tear away grief.

Кэтлин Рейн
ЗАГОВОР ПРОТИВ ПЕЧАЛИ
Кто-то заберет,
Унесет печаль мою,
Горе отведет?
Реченька, размой,
Утопи печаль мою,
Утяни в водоворот,
Источи печаль мою,
Горе унеси.
Окружи, туман,
Пеленой печаль мою,
Как вершины гор,
Память дымкою замгли,
Горе затяни.
Забери, земля,
Поглоти печаль мою,
Схорони ее во мху,
Словно косточки щегла,
Горе схорони.
Ворон, укради,
Разорви печаль мою,
Выклюй беды без остатка,
Вырви боль мою когтями,
Горе разорви.

96
Kathleen Raine
Sun take away
Melt away sorrow,
Dew lies grey,
Rain hangs on the grass,
Sun dry tears.
Sleep take away
Make away sorrow,
Take away the time,
Fade away place,
Carry me away
From the world of my sorrow.
Song sigh away
Breathe away sorrow,
Words let away,
Spell away sorrow,
Charm away grief.

Кэтлин Рейн
Солнце, забери,
Растопи печаль мою.
Как росу седую,
Как дождинки на траве,
Слезы осуши.
Дрёма, забери,
Заглуши печаль мою,
Время забери,
Место затумань,
Унеси меня ты прочь
от моей печали.
Песня, исстрадай,
Выдохни печаль мою.
Слово, поспеши,
Грусть-печаль заговори,
Горе заколдуй.
Перевод М. Фаликман

98
Kathleen Raine
SPELL OF SLEEP
Let him be safe in sleep
As leaves folded together
As young birds under wings
As the unopened flower.
Let him be hidden in sleep
As islands under rain,
As mountains within their clouds,
As hills in the mantle of dusk.
Let him be free in sleep
As the flowing tides of the sea,
As the travelling wind on the moor,
As the journeying stars in space.
Let him be upheld in sleep
As a cloud at rest on the air,
As sea-wrack under the waves
When the flowing tide covers all
And the shells' delicate lives
Open on the sea-floor.
Let him be healed in sleep
In the quiet waters of night
In the mirroring pool of dreams
Where memory returns in peace,
Where the troubled spirit grows wise
And the heart is comforted.

Кэтлин Рейн
ЗАГОВОР НА СОН ГРЯДУЩИЙ
Защити его, сон,
Словно цветок в бутоне,
Лист в чешуйчатой почке
Или птенца под крылом.
Спрячь-сокрой его, сон,
Как острова под ливнем,
Как в облаках вершины
Или холмы во тьме.
Отпусти его, сон,
Словно волну морскую,
Вольный ветер над степью,
Блуждающую звезду.
Поддержи его, сон,
Словно облако в небе,
Морскую траву в волнах —
Отхлынет она, нахлынет,
И раковины доверчиво
Створки на дне распахнут.
Исцели его, сон,
В тихих полночных водах,
В глади зеркальной грез,
Где возвращается память,
Смуту сменяет мудрость,
Сердце совсем не болит.
Перевод М. Фаликман

R. S. THOMAS
РОНАЛЬД СТЮАРТ ТОМАС

102
R. S. Thomas
A WELSHMAN TO ANY TOURIST
We've nothing vast to offer you, no deserts
Except the waste of thought
Forming from mind erosion;
No canyons where the pterodactyl's wing
Falls like a shadow.
The hills are fine, of course,
Bearded with water to suggest age
And pocked with caverns,
One being Arthur's dormitory;
He and his knights are the bright ore
That seams our history,
But shame has kept them late in bed.

Рональд Стюарт Томас
103
ВАЛЛИЕЦ - ТУРИСТУ
Ну, что вам показать? Здесь нет пустынь.
Пустыня разума — и только.
Последствия эрозии души.
Нет и ущелий, где бы птеродактиль
Летящей тенью распахнул крыла.
Холмов у нас, конечно, не отнять.
Их водяные бороды — намек
На древность. А в холмах полно пещер.
Там спит Артур. И рыцари его,
Чьи славные деянья красной нитью
Историю пронизывают нашу.
Увы, они стыдятся пробудиться.
Перевод М. Фаликман

104
R. S. Thomas
STUDY
The flies walk upon the roof top.
The student's eyes are too keen
To miss them. The young girls walk
In the roadway; the wind ruffles
Their skirts. The student does not look.
He sees only the flies spread their wings
And take off into the sunlight
Without sound. There is nothing to do
Now but to read in his book
Of how young girls walked in the roadway
In Tyre, and how young men
Sailed off into the red west
For gold, writing dry words
To the music the girls sang.

Рональд Стюарт Томас
105
УРОК
По потолку опять гуляют мухи.
Студент отлично видит, и не мог бы
Их не заметить. Девушки идут
Вдоль по дороге, только ветер треплет
Их юбки Но студент на них не смотрит.
Он видиг: мухи расправляют крылья
И улетают к солнцу, как одна,
Бесшумно. Делать нечего: теперь
Придется наконец вернуться к книге,
Где вдоль дороги девушки идут
По жаркой Финикии. Где из Тира
За золотом эскадра отплывает
К закату. И писать слова простые
На тот мотив, что девушки поют.
Перевод М. Фаликман

106
R. S. Thomas
THE RETURN
Coming home was to that:
The white house in the cool grass
Membraned with shadow, the bright stretch
Of stream that was its looking-glass;
And smoke growing above the roof
To a tall tree among whose boughs
The first stars renewed their theme
Of time and death and a man's vows.

Рональд Стюарт Томас
107
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Что это значит: вернуться домой?
Белые стены в росистой траве.
Тени над речкой. Я помню, как мой
Дом отражался в ее рукаве.
К ночи в камине дрова загудят.
Снова сквозь дым, что тянется ввысь,
Звезды о жизни и смерти твердят —
Мы ими тоже когда-то клялись.
Перевод М. Фаликман

108
R. S. Thomas
CHILDREN'S SONG
We live in our own world,
A world that is too small
For you to stoop and enter
Even on hands and knees,
The adult subterfuge.
And though you probe and pry
With analytic eye,
And eavesdrop all our talk
With an amused look,
You cannot find the centre
Where we dance, where we play,
Where life is still asleep
Under the closed flower,
Under the smooth shell
Of eggs in the cupped nest
That mock the faded blue
Of your remoter heaven.

Рональд Стюарт Томас
109
ПЕСНЯ ДЕТЕЙ
Тот мир, где мы живем,
Так перед вашим мал,
Что даже на коленках
Вам не вползти в него —
Напрасные старанья!
Вы можете, дивясь,
Подслушивать снаружи,
Заглядывать снаружи,
Но не проникнуть вам
Туда, где мы играем,
Танцуем или спим —
В бутоне нераскрытом,
В светящейся скорлупке
Синичьего гнезда,
Глядящего с насмешкой
В поблёкшую лазурь
Сомнительных небес.
Перевод Г. Кружкова

по
R. S. Thomas
IN A COUNTRY CHURCH
To one kneeling down no word came,
Only the wind's song, saddening the lips
Of the grave saints, rigid in glass;
Or the dry whisper of unseen wings,
Bats not angels, in the high roof.
Was he balked by silence? He kneeled long,
And saw love in a dark crown
Of thorns blazing, and a winter tree
Golden with fruit of a man's body.

Рональд Стюарт Томас
111
В СЕЛЬСКОЙ ЦЕРКВИ
Никто не отвечал ему — только гуденье
Осеннего ветра, печалившего губы
Апостолов на светлеющих витражах,
Да тихое шуршанье невидимых крыльев
Летучих мышей — там, высоко на стропилах.
Смутился ли он молчаньем? Он долго молился
И видел терновый венок, расцветший любовью,
И зимнее дерево, на котором золотисто мерцал
Созревший плод человеческой плоти.
Перевод Г. Кружкова

DYLAN THOMAS
ДИЛАН ТОМАС

114 Dylan Thomas
DO NOT GO GENTLE INTO
THAT GOOD NIGHT
Do not go gentle into that good night,
Old age should burn and rave at close of day;
Rage, rage against the dying of the light.
Though wise men at their end know dark is right,
Because their words had forked no lightning they
Do not go gentle into that good night.
Good men, the last wave by, crying how bright
Their frail deeds might have danced in a green bay,
Rage, rage against the dying of the light.
Wild men who caught and sang the sun in flight,
And learn, too late, they grieved it on its way,
Do not go gentle into that good night.
Grave men, near death, who see with blinding sight
Blind eyes could blaze like meteors and be gay,
Rage, rage against the dying of the light.
And you, my father, there on the sad height,
Curse, bless me now with your fierce tears, I pray.
Do not go gentle into that good night.
Rage, rage against the dying of the light.

Дилан Томас
11
НЕ УХОДИ ПОКОРНО В МРАК ночной
Не уходи покорно в мрак ночной,
Пусть ярой будет старость под закат:
Гневись, гневись, что гаснет свет земной.
Пусть мудрецы строкою огневой
Небес темнеющих не озарят —
Не уходи покорно в мрак ночной.
Пусть праведники, смытые волной
С утеса, о непрожитом скорбят —
Гневись, гневись, что гаснет свет земной.
Пусть храбрецы, идущие на бой
С судьбой, кричат нелепо и не в лад —
Не уходи покорно в мрак ночной.
Пускай ханжи под смертной пеленой
Себя игрою в прятки веселят —
Гневись, гневись, что гаснет свет земной.
Отец, с той высоты, где хлад и зной,
Плачь, проклинай — зови на помощь ад! —
Не уходи покорно в мрак ночной.
Гневись, гневись, что гаснет свет земной.
Перевод Г. Кружкова

116
Dylan Thomas
* * *
Especially when the October wind
With frosty fingers punishes my hair,
Caught by the crabbing sun I walk on fire
And cast a shadow crab upon the land,
By the sea's side, hearing the noise of birds,
Hearing the raven cough in winter sticks,
My busy heart who shudders as she talks
Sheds the syllabic blood and drains her words.
Shut, too, in a tower of words, I mark
On the horizon walking like the trees
The wordy shapes of women, and the rows
Of the star-gestured children in the park.
Some let me make you of the vowelled beeches,
Some of the oaken voices, from the roots
Of many a thorny shire tell you notes,
Some let me make you of the water's speeches.
Behind a pot of ferns the wagging clock
Tells me the hour's word, the neural meaning
Flies on the shafted disc, declaims the morning
And tells the windy weather in the cock.
Some let me make you of the meadow's signs;
The signal grass that tells me all I know
Breaks with the wormy winter through the eye.
Some let me tell you of the raven's sins.

Дилан Томас
117
* * *
Особенно когда октябрьский вихрь
Рвёт ледяной рукой мои вихры,
Когда на запад пятится закат
И на аркане тянет тень мою
За шею, прямо в огненный прибой,
И ворона бьёт кашель на суку,
И кровь моя бела от белых рифм, —
Вдох, словно шлюз, блокирован тобой.
Метафорами связан, в горле ямб,
Смотрю на парк, из односложных мам
С колясками — рассеянно леплю
Фигурки, что потом в уме спалю.
Тебя леплю я из гортанных вязов,
Из узловатой, лиловатой тени...
Порывы ритма бьются мне в колени.
Отрыгивает строфы пенный спазм.
Плющ и фонарь, и нервный тик часов.
Дрожь стрелок по утрам. Осипший флюгер
Не в силах глаз открыть. Шторм скоро будет,
И флюгер на ветру совсем продрог.
Тебя леплю я из дыханья трав:
Чертополох мне ставит кисти рук
И сыплет снег на мой гончарный круг.
Тебе вороны каются в грехах.

Dylan Thomas
Especially when the October wind
(Some let me make you of autumnal spells,
The spider-tongued, and the loud hill of Wales)
With fist of turnips punishes the land,
Some let me make you of the heartless words.
The heart is drained that, spelling in the scurry
Of chemic blood, warned of the coming fury.
By the sea's side hear the dark-vowelled birds.

Дилан Томас
119
Особенно когда октябрьский вихрь
(Леплю из заколдованного воска.
Пронзаю спицей), вихрь в холмах Уэльса
боксирует (кулак тяжел и горек,
как редька), — из ничтожных, бледных слов
леплю тебя. Грешу с правописаньем —
Я отворил отравленную кровь.
Гортанно и темно клекочет море.
Перевод Ю. Фокиной

120
Dylan Thomas
HOLD HARD,
THESE ANCIENT MINUTES
Hold hard, these ancient minutes in the cuckoo's month,
Under the lank, fourth folly on Glamorgan's hill,
As the green blooms ride upward, to the drive of time;
Time, in a folly's rider, like a county man
Over the vault of ridings with his hound at heel,
Drives forth my men, my children, from the hanging south.
Country, your sport is summer, and December's pools
By crane and water-tower by the seedy trees
Lie this fifth month unskated, and the birds have flown;
Hold hard, my country children in the world of tales,
The greenwood dying as the deer fall in their tracks,
This first and steepled season, to the summer's game.
And now the horns of England, in the sound of shape,
Summon your snowy horsemen, and the four-stringed hill,
Over the sea-gut loudening, sets a rock alive;
Hurdles and guns and railings, as the boulders heave,
Crack like a spring in a vice, bone breaking April,
Spill the lank folly's hunter and the hard-held hope.
Down fall four padding weathers on the scarlet lands,
Stalking my children's faces with a tail of blood,
Time, in a rider rising, from the harnessed valley;
Hold hard, my county darlings, for a hawk descends,
Golden Glamorgan straightens, to the falling birds.
Your sport is summer as the spring runs angrily.

Дилан Томас
1
ЗАМРИ В ИЗВЕСТНЯКЕ НА СКЛОНЕ,
РВАНЫЙ МИГ
Замри в известняке на склоне, рваный миг
Кукушкиной поры; Гламорган-егерь гон
Устроил: Время ждёт в засаде, как эсквайр
(Ружьё наготове, борзые пляшут в связке).
И вихрь свистит, и дик полёт стихов моих —
Спустило Время Псов. Свод набухает югом.
Как был Декабрь прост: пруда застывший лист
Был безопасно бел, и петли конькобежцев
Не рвали на себе непуганые цапли...
Замри в краю чудес, мой рваный стих-олень:
Метафор западни скрывает летний бор.
Июля пик остёр, и ты — его добыча.
Теперь же гулкий пар рог выдыхает твой,
Гламорган; и они — заснежены, верхами —
Летят на зов (залив ревёт, зажат, обложен),
Крошат копыта слой окаменелых строчек,
Вздувается земля: так нарывают почки,
Так стиснутый залив крошит Апрель в падучей.
Их четверо — они слетают с алых скал,
Почуяв свежий след моих стихов-подранков.
Эсквайр, замри в седле на взнузданном холме.
Замрите — выдаст взмах — подстреленные рифмы:
Гламорган (золотой, как соколиный глаз)
Ещё не видит вас, ягдташ пустой покуда.
Перевод Ю. Фокиной

122
Dylan Thomas
THE FORCE THAT THROUGH
THE GREEN FUSE
The force that through the green fuse drives the flower
Drives my green age; that blasts the roots of trees
Is my destroyer.
And I am dumb to tell the crooked rose
My youth is bent by the same wintry fever.
The force that drives the water through the rocks
Drives my red blood; that dries the mouthing streams
Turns mine to wax.
And I am dumb to mouth unto my veins
How at the mountain spring the same mouth sucks.
The hand that whirls the water in the pool
Stirs the quicksand; that ropes the blowing wind
Hauls my shroud sail.
And I am dumb to tell the hanging man
How of my clay is made the hangman's lime.
The lips of time leech to the fountain head;
Love drips and gathers, but the fallen blood
Shall calm her sores.
And I am dumb to tell a weather's wind
How time has ticked a heaven round the stars.
And I am dumb to tell the lover's tomb
How at my sheet goes the same crooked worm.

Дилан Томас
123
ТА СИЛА, ЧТО ПО СТЕБЛЮ ГОНИТ ВВЕРХ
Та сила, что по стеблю гонит вверх
Бутон зеленый, бродит и во мне —
Бурлящая, губительная сила.
Но как сказать цветам, поникшим в снег,
Что той же бурей и меня скосило?
Стихия, что катает валуны
Картавых рек, — качает и мои
Безумных жил извилистые русла.
Но как узнают горные ручьи,
Что мой исток — в кипенье их стоустом?
Рука, что кружит ураган степей,
Кружит и волны на пути моей
Фелюги с траурными парусами.
Но как сказать мне жертвам палачей,
Что сам я — в той же известковой яме?
Пиявка времени сосет любовь
Беззубым ртом, чтобы дурная кровь
Печали не будила беспробудной.
Но как сказать мне демонам ветров,
Что рай очерчен стрелкою минутной?
У гроба, где покоится Тристан,
Кому сказать, что червь мой так же рьян?
Перевод Г. Кружкова

CHARLES CAUSLEY
ЧАРЛЬЗ КОСЛИ

126 Charles Causley
THERE ONCE WAS A MAN
There once was a man
Called Knocketty Ned
Who wore his cat
On top of his head.
Upstairs, downstairs,
The whole world knew
Wherever he went
The cat went too.
He wore it at work,
He wore it at play,
He wore it to town
On market-day,
And for fear it should rain
Or the snowflakes fly
He carried a brolly
To keep it dry.
He never did fret
Nor fume because
He always knew
Just where it was.
'And when,' said Ned,
'In my bed I lie
There's no better nightcap
Money can buy.'

Чарльз Косли
127
ОДИН МОЙ ЗНАКОМЫЙ
Один мой знакомый —
Видать, неспроста —
Повсюду носил
На макушке кота.
По саду, по лестнице,
Ночью и днем,
Куда б ни отправился —
Кот был при нем.
Носил на работе,
Носил в выходной,
На ярмарку, в гости,
Зимой и весной.
При том без зонта
Не ступал за порог,
Чтоб в дождь или снег
Его кот не промок.
Бежал суеты,
Не курил табака,
Ведь кот рассердился бы
Наверняка.
Когда же
Ложился он спать вечерком,
Был кот ему славным
Ночным колпаком.

128
Charles Causley
There's no better bonnet
To be found,'
Said Knocketty Ned,
The world around.
And furthermore
Was there ever a hat
As scared a mouse
Or scared a rat?'
Did ever you hear
Of a tale like that
As Knocketty Ned's
And the tale of his cat?

Чарльз Косли
129
— Случись вам, — твердил он, —
Весь свет обойти,
Вам шляпу такую
Нигде не найти:
И голову греет
До самых ушей,
И к вам не подпустит
Ни крыс, ни мышей!
А вам не встречалась ли
Сказка о том,
Как некто ходил
Повсеместно с котом?
Перевод М. Фаликман

130 Charles Causley
LORD LOVELACE
Lord Lovelace rode home from the wars,
His wounds were black as ice,
While overhead the winter sun
Hung out its pale device.
The lance was tattered in his hand,
Sundered his axe and blade,
And in a bloody coat of war
Lord Lovelace was arrayed.
And he was sick and he was sore
But never sad was he,
And whistled bright as any bird
Upon an April tree.
'Soon, soon,' he cried, 'at Lovelace Hall
Fair Ellen I shall greet,
And she with loving heart and hand
Will make my sharp wounds sweet.
'And Young Jehan the serving-man
Will bring the wine and bread,
And with a yellow link will light
Us to the bridal bed.'
But when he got to Lovelace Hall
Burned were both wall and stack,
And in the stinking moat the tower
Had tumbled on its back.

Чарльз Косли
131
ЛОРД ЛОВЛАС
С войны вернулся лорд Ловлас,
Весь шрамами покрыт.
В январском небе солнца диск
Висел, как блеклый щит.
В боях изломано копье,
Зазубрен верный меч,
Доспех — в запекшейся крови
От голеней до плеч.
Он занемог, он изнемог,
Но грусти нет как нет.
Он, майской пташки веселей,
Насвистывал куплет.
«Меня в Ловлас-маноре ждет
Прекрасная Эллен.
Ее заботливой рукой
Я буду исцелен.
Наш молодой слуга Жеан
Подаст вино и эль
И с факелом проводит нас
На брачную постель».
Что ж видит взор? Ловлас-манор
Разграблен и сожжен,
Горой камней в вонючий ров
Обрушился донжон.

132 Charles Causley
And none welcomed Lord Lovelace home
Within the castle shell,
And ravaged was the land about
That Lord Lovelace knew well.
Long in his stirrups Lovelace stood
Before his broken door,
And slowly rode he down the hill
Back to the bitter war.
Not mercy showed he from that day,
Nor tear fell from his eye,
And rich and poor both fearful were
When Black Lovelace rode by.
This tale is true that now I tell
To woman and to man,
As Fair Ellen is my wife's name
And mine is Young Jehan.

Чарльз Косли
133
Среди развалин — ни души,
Обуглена стена,
И вся окрестная земля
Врагом разорена.
Ловлас, привстав на стременах,
Промолвил: «Ну и ну!»
И медленно поехал прочь —
Обратно на войну.
С тех пор он жалости не знал,
Храбрейший из вояк:
Его боялись как огня
Богатый и бедняк.
Я вам ручаюсь: мой рассказ —
Не сказка, не обман:
Эллен зовут мою жену,
А я зовусь Жеан.
Перевод Дж. Катара

134 Charles Causley
MILLER'S END
When we moved to Miller's End,
Every afternoon at four
A thin shadow of a shade
Quavered through the garden-door.
Dressed in black from top to toe
And a veil about her head
To us all it seemed as though
She came walking from the dead.
With a basket on her arm
Through the hedge-gap she would pass,
Never a mark that we could spy
On the flagstones or the grass.
When we told the garden-boy
How we saw the phantom glide,
With a grin his face was bright
As the pool he stood beside.
That's no ghost-walk,' Billy said.
'Nor a ghost you fear to stop -
Only old Miss Wickerby
On a short cut to the shop.'
So next day we lay in wait,
Passed a civil time of day,
Said how pleased we were she came
Daily down our garden-way.

Чарльз Косли
135
ПРИЗРАКИ
В Миллерз-Энд мы сняли дом.
Всякий день, в четыре сорок,
Из-за городьбы в проем
Проплывал бесплотный морок.
В черном с головы до пят,
Тень брела себе уныло
По тропинке через сад —
Дух, восставший из могилы.
Проходила вдоль пруда,
По лужайке до калитки,
Не оставив ни следа
Ни на травке, ни на плитке.
«Что тут рыщет за фантом?» —
Мы садовника спросили
(Тот слонялся над прудом).
Рассмеялся юный Билли:
«То не призрак в сад проник,
То не тень скользит по травке, —
Престарелая мисс Викк
Путь срезает к сельской лавке».
Мы назавтра в должный час
Вышли к гостье: мы, мол, рады,
Дескать, не смущайтесь нас,
Проходите, коли надо!

136 Charles Causley
Suddenly her cheek is paled,
Turned, as quick, from ice to flame.
Tell me,' — said Miss Wickerby.
'Who spoke of me, and my name?'
'Bill the garden-boy'
She sighed,
Said, 'Of course, you could not know
How he drowned - that very pool -
A frozen winter — long ago.'

Чарльз Косли
137
Побледнев как простыня,
Гостья молвила: «О Боже!
Кто сказал вам про меня?
Кто назвал вам имя — кто же?»
«Юный Билли...»
— «Где ж вам знать!
Вы недолго здесь пробыли.
Здесь, в пруду — тому лет пять —
Утонул бедняжка Билли».
Перевод Дж. Катара

KEITH DOUGLAS
КИТ ДУГЛАС

140
Keith Douglas
ARISTOCRATS
СI think I am becoming a God')
The noble horse with courage in his eye,
clean in the bone, looks up at a shellburst:
away fly the images of the shires
but he puts the pipe back in his mouth.
Peter was unfortunately killed by an 88;
it took his leg away, he died in the ambulance.
I saw him crawling on the sand, he said
It's most unfair, they've shot my foot off.
How can I live among this gentle
obsolescent breed of heroes, and not weep?
Unicorns, almost,
for they are falling into two legends
in which their stupidity and chivalry
are celebrated. Each, fool and hero, will be an immortal.
The plains were their cricket pitch
and in the mountains the tremendous drop fences
brought down some of the runners. Here then
under the stones and earth they dispose themselves,
I think with their famous unconcern.
It is not gunfire I hear but a hunting horn.

Кит Дуглас
141
АРИСТОКРАТЫ
(«Мне кажется, я становлюсь богом»)
Чистопородный конь, кося зрачком,
глядит на взрыв снаряда; глубока
воронка, но стрелок невозмутим,
и трубка не докурена пока.
Так Питер был убит — не повезло;
он слишком много крови потерял.
Я помню, как он полз и повторял:
«Нечестно! Ногу мне оторвало».
Как нам оплакать этих храбрецов
или глупцов — и что им похвала —
и что за разница, в конце концов?
Единорог пришел на зов
и голову пред девою склонил —
кто знал, что дева ведьмою была?
Они сыграли честно в свой крикет
и смело прыгнули через барьер,
хотя иные все же сбили жердь —
и под землей окончился прыжок.
Беспечная, доверчивая смерть:
сквозь посвист пуль — охотничий рожок.
Перевод Г. Кружкова

PHILIP LARKIN
ФИЛИП ЛАРКИН

144
Philip Larkin
THE TREES
The trees are coming into leaf
Like something almost being said;
The recent buds relax and spread,
Their greenness is a kind of grief.
Is it that they are born again
And we grow old? No, they die too.
Their yearly trick of looking new
Is written down in rings of grain.
Yet still the unresting castles thresh
In fullgrown thickness every May.
Last year is dead, they seem to say,
Begin afresh, afresh, afresh.

филип Ларкин
145
ДЕРЕВЬЯ
Деревья в мае шлют нам весть
Флажками каждого листка;
Но в вечном шелесте их есть
Зеленая, как мир, тоска.
Ужель дано им каждый год
Рождаться вновь, а нам стареть?
Увы, и дерево сгниет —
Но стоит ли о том скорбеть?
Они ведут внутри ствола
Свой тихий счет — к черте черта.
А вслух гласят: «Весна пришла!
Начните с нового листа».
Перевод Г. Кружкова

146
Philip Larkin
THE TREES
The trees are coming into leaf
Like something almost being said;
The recent buds relax and spread,
Their greenness is a kind of grief.
Is it that they are born again
And we grow old? No, they die too.
Their yearly trick of looking new
Is written down in rings of grain.
Yet still the unresting castles thresh
In fullgrown thickness every May.
Last year is dead, they seem to say,
Begin afresh, afresh, afresh.

филип Ларкин
147
ДЕРЕВЬЯ
Деревья чувствуют весну
И снова шелестят листвой;
Их вид, зеленый и живой,
Таит в себе печаль одну.
Им вновь цвести, а нам стареть?
Нет, и за ними смерть придет.
Но кольца жизни каждый год
Их призывают зеленеть.
И, радуясь, как год назад,
Шумят их кроны майским днем.
«Весною сызнова живем», —
Сказать хотят, сказать хотят.
Перевод В. Светлосанова

148
Philip Larkin
THE IMPORTANCE OF ELSEWHERE
Lonely in Ireland, since it was not home,
Strangeness made sense. The salt rebuff of speech,
Insisting so on difference, made me welcome:
Once that was recognised, we were in touch.
Their draughty streets, end-on to hills, the faint
Archaic smell of dockland, like a stable,
The herring-hawker's cry, dwindling, went
To prove me separate, not unworkable.
Living in England has no such excuse:
These are my customs and establishments
It would be much more serious to refuse.
Here no elsewhere underwrites my existence.

филип Ларкин
149
ПОСТОРОННИЙ
В Ирландии жить одиноко, это не дом:
Речи соленый привкус и странность дыма,
Горького по-иному. Быть чужаком
Значит быть узнанным. Чуждое — ощутимо.
Ветреные улицы, лезущие круто вверх,
Крики торговцев рыбой и допотопный
Запах, которым веют пристань и верфь,
Делают душу пустой и почти свободной.
В Англии трудней себя ощутить собой:
Косные ритуалы и нормы жизни
Сложней отвергнуть, — когда за душой
Нет авторитета другой отчизны.
Перевод Г. Кружкова

150
Philip Larkin
TALKING IN BED
Talking in bed ought to be easiest,
Lying together there goes back so far,
An emblem of two people being honest.
Yet more and more time passes silently.
Outside, the wind's incomplete unrest
Builds and disperses clouds about the sky,
And dark towns heap up on the horizon.
None of this cares for us. Nothing shows why
At this unique distance from isolation
It becomes still more difficult to find
Words at once true and kind,
Or not untrue and not unkind.

филип Ларкин
151
РАЗГОВОР В ПОСТЕЛИ
В постели лежа, глядя в темноту,
Быть откровенным легче с тем, кто рядом,
Тут можно говорить начистоту.
Но мы молчим все дольше, все труднее...
Там, в небе, ветер строит на лету
И рушит облачные мавзолеи,
Не успокаиваясь ни на миг.
А мы лежим немея — не умея
Покинуть одиночества тупик,
Найти в душе, пока еще мы живы,
Слова, что милосердны и не лживы, —
Или почти добры, почти правдивы.
Перевод Г. Кружкова

ELIZABETH JENNINGS
ЭЛИЗАБЕТ ДЖЕННИНГС

154
Elizabeth Jennings
SONG AT THE BEGINNING OF AUTUMN
Now watch this autumn that arrives
In smells. All looks like summer still;
Colours are quite unchanged, the air
On green and white serenely thrives.
Heavy the trees with growth and full
The fields. Flowers flourish everywhere.
Proust who collected time within
A child's cake would understand
The ambiguity of this —
Summer still raging while a thin
Column of smoke stirs from the land
Proving that autumn gropes for us.
But every season is a kind
Of rich nostalgia. We give names —
Autumn and summer, winter, spring —
As though to unfasten from the mind
Our moods and give them outward forms.
We want the certain, solid thing.
But I am carried back against
My will into a childhood where
Autumn is bonfires, marbles, smoke;
I lean against my window fenced
From evocations in the air.
When I said autumn, autumn broke.

Элизабет Дженнингс
155
ПРЕДЧУВСТВИЕ ОСЕНИ
Дыханье невидимку выдает.
Смотри: по-летнему цветут растенья
И в тягости плодовые сады;
На кронах дремлет тот же небосвод
И в поле то же жаворонка пенье —
Но пахнет осень холодом воды.
Как Пруст искал утраченное время,
Макая в чай крошащийся бисквит, —
Так жаждет недвусмысленности лето,
Так в августовский зной вонзает стремя.
Осенний табор за дымками скрыт,
И конь украден будет до рассвета.
Нас мучит ностальгия: мы даем
Названья чувствам, временам, как будто
Слова «январь», «апрель», «июль», «сентябрь»
Воспоминаньям придадут объем;
Нам хочется зачем-то, почему-то
С их помощью в былое бросить якорь.
Не удержав заржавленную цепь,
Я против воли детство зацепила —
Как сладок дым с картофельной золой
И над костром обуглившийся хлеб!
«Все помнишь? Вызывала? Ворожила?
Я здесь, — дохнула Осень, — я с тобой».
Перевод Ю. Фокиной

156
Elizabeth Jennings
BIRD SUNRISE IN WINTER
Close eyes. Stay still and you can hear
Rising of sun, ferocious cries
Speaking of birth about your ear,
An eloquence of skies.
Winter perhaps but this is spring
Wrung from cold earth. Harsh life asserts
Its pressure on the air, will sing
Until the singing hurts.
Open your eyes. The light is birds.
They bear the sun and clip it round.
Almost they break out into words
In this impulse of sound.

Элизабет Дженнингс
157
ЗИМНИЙ РАССВЕТ
Закрой глаза. По векам дрожь идёт.
Зажмурься крепче. Красные лучи
Всё ярче? Это утро. Так кричит,
Рождая в муках солнце, тёмный свод.
И свет стремится прочь из цепких пут,
Из долгой ночи, из холодной тьмы,
И снегири — помощники зимы —
Свистят, покуда голос не сорвут.
Открой глаза. Ты видишь — снегири,
Чтоб успокоить горла, пьют рассвет.
И тучка, как разорванный послед,
Над солнцем новорожденным парит.
Перевод Ю. Фокиной

U. A. FANTHORPE
У. А. ФАНТОРП

160
U A. Fanthorpe
HAUNTING
The ancestors. The shadow people,
Who now and then lean softly from the dark
And stroke on chin or thumb the new generation.
Mothers fear them, and their gifts,
Guessing half what they fear. Who knows what you'll find
If you look. Wreckers. And swindlers.
Daredevil grans and presumptuous children
Ransack the archives. No treasure
But outlandish Christian names: Ephraim, Mercy.
And tanned gigantic offspring from far-off
Hoping, in holiday mood, for the Old Country,
For village blacksmiths, village greens and thatch,
Sadden to find in faded sepia
The unpretending minutes of bleak lives.

д фанторп
НАВАЖДЕНИЕ
Предки. Смутные тени
То и дело из тьмы всплывают,
Нежно тронув за подбородок
Колыбельное поколенье.
Материнский невнятный ужас
Ожидаемого наследства.
Как узнать, что от них получишь:
Как посмотришь — жульё сплошное
Да береговые бандиты —
Те, что светом огней обманных
Заводили корабль на рифы,
Чтоб сгубить его и ограбить.
А толпа бесшабашных старушек
И их внуков нетерпеливых
Мало что находят в архивах,
Разве только странное имя
Вроде Мерсии и Эфраима.
Загорелые великаны, прилетев из-за океана,
Ищут бодро, с энтузиазмом
Наше «Доброе старое время»,
Ищут кузницу на лужайке,
Ищут дом с соломенной крышей,
Нос тоской находят на старом фото
Лишь приметы бесцветной жизни.

U. A. Fanthorpe
Even the noble, under his courtier's tiptoe,
Admits some fearful Berserk or Spreadeagler
As line-founder, and waits, tight-lipped,
For the claw to poke out from the lordly cradle.

у д фанторп
163
Даже в доме аристократов,
Где на цыпочках ходит прислуга,
Помнят, что основатель их рода
Был берсерк или викинг, и, значит,
Может вдруг когтистая лапа
Высунуться из колыбели.
Перевод М. Липкына

164
U. A. Fanthorpe
THE WICKED FAIRY AT THE MANGER
My gift for the child:
No wife, kids, home;
No money sense. Unemployable.
Friends, yes. But the wrong sort -
The workshy, women, wogs,
Petty infringers of the law, persons
With notifiable diseases,
Poll tax collectors, tarts,
The bottom rung.
His end?
I think we'll make it
Public, prolonged, painful.
Right, said the baby. That was roughly
What we had in mind.

уд фанторп
165
МЛАДЕНЕЦ И ЗЛАЯ ФЕЯ
Вот вам дары для младенца:
Ни дома, ни жены, ни детей.
Ни работы, ни житейской сноровки.
Друзья? Что ж, будут, но только
Бродяги да побирушки -
Тот не в ладах с законом,
Тот безнадежно больной,
Сборщики податей, шлюхи -
В общем, подонки и шваль.
И так до смерти. А смерть
Будет медленной, страшной, публичной.
«Что ж, — отозвалось дитя. — В этом роде
Был и наш собственный план».
Перевод О. Полей

166
U. A. Fanthorpe
CAT IN THE MANGER
In the story, I'm not there.
Ox and ass, arranged at prayer:
But me? Nowhere.
Anti-cat evangelists
How on earth could you have missed
Such an obvious and able
Occupant of any stable?
Who excluded mouse and rat?
The harmless necessary cat.
Who snuggled in with the holy pair?
Me. And my purr.
Matthew, Mark and Luke and John
(Who got it wrong,
Who left out the cat)
Remember that,
Wherever He went in this great affair,
/was there.

у д. фанторп
167
кот в яслях
В Библии зверья не счесть.
Вол, осёл, ягнёнок есть,
Где же я? Забыли внесть?
Котофоб-евангелист
Здесь оставил чистый лист.
Как могли забыть кота?
Я же был в яслях тогда!
Кто прогнал мышей и крыс?
Может, сами убрались?
Кто младенцу песни пел?
Кот-мурлыка всё успел!
Марк, Иоанн, Матвей, Лука
(Чья лукавая рука
Не внесла меня в сказанье)
Затвердите в назиданье:
Пусть запомнит весь народ -
Где Спаситель, там и Кот!
Перевод Л. Беляева

TED HUGHES
ТЕД ХЬЮЗ

170
Ted Hughes
WIND
This house has been far out at sea all night,
The woods crashing through darkness, the booming hills,
Winds stampeding the fields under the window
Floundering black astride and blinding wet
Till day rose; then under an orange sky
The hills had new places, and wind wielded
Blade-light, luminous black and emerald,
Flexing like the lens of a mad eye.
At noon I scaled along the house-side as far as
The coal-house door. Once I looked up —
Through the brunt wind that dented the balls of my eyes
The tent of the hills drummed and strained its guyrope,
The fields quivering, the skyline a grimace,
At any second to bang and vanish with a flap:
The wind flung a magpie away and a black-
Back gull bent like an iron bar slowly. The house
Rang like some fine green goblet in the note
That any second would shatter it. Now deep
In chairs, in front of the great fire, we grip
Our hearts and cannot entertain book, thought,
Or each other. We watch the fire blazing,
And feel the roots of the house move, but sit on,
Seeing the window tremble to come in,
Hearing the stones cry out under the horizons.

Тед Хьюз
171
ВЕТЕР
Всю ночь в неспокойном море плывущий дом,
Холмы и деревья, стонущие во мгле,
Разнузданные ветра за ночным окном,
Летящие табуном по сырой земле.
Потом — румянец зари, отступивший мрак,
Ветер такой, что впору холмам пригнуться.
Казалось, что стекла в рамах дрожали, как
Расширенные зрачки в глазах безумца.
В полдень я вышел из дома набрать угля.
Ветер насквозь пронизывал, застил дали, —
Натиск его я чувствовал, видел я
Эти холмы, которые клокотали
И раздувались, подобно шатрам, вдали,
Намереваясь в пасмурном небе скрыться;
Отчаянье против ветра летящей птицы,
Которой крылья ничем помочь не могли.
Как хрупкая чаша, дом на сквозном ветру
Вдребезги мог разбиться. Огонь в камине,
И мы с тобой, как будто среди пустыни
Два пилигрима, и пламя свою игру
Не прекращает. Покачивается дом
И, словно дерево, шевелит корнями;
Снова стекло трепещет в оконной раме,
И где-то за горизонтом грохочет гром.
Перевод В. Светлосанова

172
Ted Hughes
THE HORSES
I climbed through woods in the hour-before-dawn dark.
Evil air, a frost-making stillness,
Not a leaf, not a bird, —
A world cast in frost. I came out above the wood
Where my breath left tortuous statues in the iron light.
But the valleys were draining the darkness
Till the moorline — blackening dregs of the brightening grey —
Halved the sky ahead. And I saw the horses:
Huge in the dense grey — ten together —
Megalith-still. They breathed, making no move,
With draped manes and tilted hind-hooves,
Making no sound.
I passed: not one snorted or jerked its head.
Grey silent fragments
Of a grey silent world.
I listened in emptiness on the moor-ridge.
The curlew's tear turned its edge on the silence.
Slowly detail leafed from the darkness. Then the sun
Orange, red, red erupted

Тед Хьюз
173
ЛОШАДИ
Я шел долиной в предрассветной мгле.
Все замерло, оцепенело.
И лист, и птица
Схвачены морозом. Все застыло.
И даже пар, идущий изо рта,
Казался серым статуям подобен.
Но постепенно отступала мгла,
Сползая вниз, в глубокие ложбины.
И я увидел стадо лошадей,
Стоящих неподвижно, словно камни.
Величественно высились они,
Не издавая звука.
Я прошел.
Никто из них не фыркнул и не вздрогнул.
На сером фоне — серые фигуры.
Я вслушивался, стоя на холме.
Крик кулика — и долгое безмолвье.
Рассвет все медлил. Вскоре поднялось
Из бездны апельсиновое солнце,

174
Ted Hughes
Silently, and splitting to its core tore and flung cloud,
Shook the gulf open, showed blue,
And the big planets hanging —
I turned
Stumbling in the fever of a dream, down towards
The dark woods, from the kindling tops,
And came to the horses.
There, still they stood,
But now steaming and glistening under the flow of light,
Their draped stone manes, their tilted hind-hooves
Stirring under a thaw while all around them
The frost showed its fires. But still they made no sound.
Not one snorted or stamped,
Their hung heads patient as the horizons
High over valleys, in the red levelling rays —
In din of the crowded streets, going among the years, the faces,
May I still meet my memory in so lonely a place
Between the streams and the red clouds, hearing curlews,
Hearing the horizons endure.

Тед Хьюз
175
Лазурное — в разрывах облаков —
Светилось небо, и мерцали звезды,
Высокие.
Я стал спускаться вниз
С холма, по направленью к темным кущам,
И вышел к лошадям. Они стояли
На том же месте, но уже лоснясь,
Купаясь в золотых потоках света;
На гривах иней утренний растаял,
Хотя мороз по-прежнему был крепок.
Стояли — и никто из них не фыркнул,
Никто из них не бил копытом землю;
Их головы клонились к горизонту,
Сверкающему алыми лучами.
На многолюдных, шумных перекрестках
Когда-нибудь я вспомню край пустынный,
Крик кулика, и облака, и реки,
И эти необъятные просторы.
Перевод В. Светлосанова

176
Ted Hughes
ESTHER'S TOMCAT
Daylong this tomcat lies stretched flat
As an old rough mat, no mouth and no eyes,
Continual wars and wives are what
Have tattered his ears and battered his head.
Like a bundle of old rope and iron
Sleeps till blue dusk. Then reappear
His eyes, green as ringstones: he yawns wide red,
Fangs fine as a lady's needle and bright.
A tomcat sprang at a mounted knight,
Locked round his neck like a trap of hooks
While the knight rode fighting its clawing and bite.
After hundreds of years the stain's there
On the stone where he fell, dead of the torn:
That was at Barnborough. The tomcat still
Grallochs odd dogs on the quiet,
Will take the head clean off your simple pullet,
Is unkillable. From the dog's fury,
From gunshot fired point-blank he brings
His skin whole, and whole
From owlish moons of bekittenings
Among ashcans. He leaps and lightly
Walks upon sleep, his mind on the moon.
Nightly over the round world of men,
Over the roofs go his eyes and outcry.

Тед Хьюз
177
КОТ ЛЕДИ ЭСТЕР
Весь день напролет спит этот кот
И драным ухом не поведет.
Вечные драки и многоженство —
Все это знать о себе дает.
Поэтому спит до заката кот.
Потом зеленые открывает
Глаза-изумруды и во весь рот,
Клыки обнажив, широко зевает.
Бытует легенда, что некий кот
Вцепился рыцарю прямо в шею,
Да так вцепился, что рыцарь тот
Погиб, как мученик. Кровь алеет
На камне в Банборо. Этот кот
С любой дворнягой запанибрата,
За пояс тявкающих заткнет;
Они — ощипанные цыплята,
А он — чертовски живучий кот!
Заговорен от клыков и пули,
Всегда он шкуру свою спасет.
Покуда совы глаз не сомкнули,
Кот колобродит. Блудливый кот
По крышам в лунную ночь блуждает.
Все спят. Он что-то там замышляет,
Подкарауливает и ждет.
Перевод В. Светлосанова

178
Ted Hughes
SEPTEMBER
We sit late, watching the dark slowly unfold:
No clock counts this.
When kisses are repeated and the arms hold
There is no telling where time is.
It is midsummer: the leaves hang big and still;
Behind the eye a star,
Under the silk of the wrist a sea, tell
Time is nowhere.
We stand; leaves have not timed the summer.
No clock now needs
Tell we have only what we remember:
Minutes uproaring with our heads
Like an unfortunate King's and his Queen's
When the senseless mob rules;
And quietly the trees casting their crowns
Into the pools.

Тед Хьюз
179
СЕНТЯБРЬ
Бессонные, тонем во тьме, поглотившей закат,
Не видев его,
И губы касаются губ, и объятья пьянят,
И время мертво.
И лето в разгаре: и снова листва зелена;
Твой взгляд — звездный свет,
И шелк твоей кожи волнует, словно волна,
И времени нет.
Стоим и молчим. Отмеряет листва летний срок —
Часы не нужны.
Нужна только память — последний, печальный итог
Той тишины,
Которую знает толпа, что казнила царя,
Ничуть не стыдясь,
А кроны-короны летят, позолотой горя,
В дорожную грязь.
Перевод Е. Третьяковой

180
AMULET
Inside the wolfs fang, the mountain of heather.
Inside the mountain of heather, the wolfs fur.
Inside the wolfs fur, the ragged forest.
Inside the ragged forest, the wolfs foot.
Inside the wolfs foot, the stony horizon.
Inside the stony horizon, the wolfs tongue.
Inside the wolfs tongue, the doe's tears.
Inside the doe's tears, the frozen swamp.
Inside the frozen swamp, the wolfs blood.
Inside the wolfs blood, the snow wind.
Inside the snow wind, the wolfs eye.
Inside the wolfs eye, the North star.
Inside the North star, the wolfs fang.

Тед Хьюз
181
АМУЛЕТ
В волчьем клыке — вересковый холм.
В вересковом холме — волчий мех.
В волчьем меху — зубчатый лес.
В зубчатом лесу — волчья лапа.
В волчьей лапе — застывший горизонт.
В застывшем горизонте — волчий язык.
На волчьем языке — слёзы косули.
В слезах косули — мёрзлая топь.
В мёрзлой топи — волчья кровь.
В волчьей крови — снежный вихрь.
В снежном вихре — волчий глаз.
В волчьем глазу — Полярная звезда.
В Полярной звезде — волчий клык.
Перевод Ю. Фокиной

182
Ted Hughes
MOON-WHALES
They plough through the moon-stuff
Just under the surface
Lifting the moon's skin
Like a muscle
But so slowly it seems like a lasting mountain
Breathing so rarely it seems like a volcano
Leaving a hole blasted in the moon's skin
Sometimes they plunge deep
Under the moon's plains
Making their magnetic way
Through the moon's interior metals
Sending the astronaut's instruments scatty.
Their music is immense
Each note hundreds of years long
Each complete tune a moon-age
So they sing to each other unending songs
As unmoving they move their immovable masses
Their eyes closed ecstatic.

Хед Хьюз
183
ЛУННЫЕ КИТЫ
Разгребая лунную слизь
У самой поверхности,
Спинами поднимают кожу луны,
Словно играя ее желваками,
Но так медленно, что кажется: это вулкан
Редко-редко пульсирует, воспаленный,
Пока не прорвет, оставив темную оспину.
А порою они ныряют
В лунную плоть. Гравитация
Тянет их вглубь рудника,
Где рудокоп в скафандре металл добывает лунный, —
Взмахом хвоста срывают лампы, веревки, балки.
Их пенье неуловимо
Слухом земным. Столетья длится каждая нота
Длится октава до взрыва целой Лунной системы
Так напевают друг другу бесконечные песни
Раскачивая незримо невозмутимые массы
В сомнамбулическом трансе.
Перевод Ю. Фокиной

PETER LEVI
ПИТЕР ЛЕВИ

186
From 'Five ages of a poet'
* * *
It is the shadow-time, the extreme.
The wet noses of the field-mice shiver.
It hits the earth, the earth is not hurt.
The blackness and the pink mark the extreme.
We are grovelling under this heaviness.
Dog-roses flush like health in the hedges
where the big metal motors drive to dine.
This generation has been deluded.
I am without greed and without fear,
I am not able to prolong a branch
to make a metal leaf, a long poem.
I follow the stink of a fox,
I imitate a finch on thistles,
we shall not survive very long.
Now the swift muzzle of the water-rat
will lie down, he will die. I will not.
We shall survive as long as a tree.

Питер Леви
187
Из книги «Пять возрастов»
* * *
Тень достигает своего предела.
Полёвка влажным носиком сопит.
Тень тронет землю, но земле не больно.
Предел отмечен розовым и черным.
Мы пали ниц под этим тяжким грузом.
Шиповник пышет неземным здоровьем,
шоферы уезжают на обед.
Заблудшее, худое поколенье.
Ни алчности, ни страха не имея,
я не способен сделать ветку — длинной,
железным — лист, поэмой — стих.
Я следую за запахом лисицы,
я подражаю чижику на ветке,
но нам не продержаться слишком долго.
Вот водяная крыса с узкой мордой
легла на дно. Она умрет. Я не умру.
Мы будем жить, деревья-старожилы.
Перевод А. Беляева

188
Peter Levi
I have sat here asleep over my book,
I am drinking the long glass of the summer
day after day busy about nothing:
how quickly the landscape has matured,
the green and shadow on green over blue,
the abandoned profusion of the roses
and the horse walking on the evening path.
They are islands in time as I am.
I wake at four, voices of birds are real,
I doze and read and work and read
too busy to go into any river.
The roses have voices like human love
and I see people pacing among them,
they flower and reflower like a sunblast,
and at the end of gardens and of rooms
yellow and green immense, the sky immense.

Питер Леви
189
Внезапный сон застал меня за книгой;
я пил коктейли из бокала лета,
день ото дня в безделье пребывая,
но вдруг пейзаж исполнился значенья:
там — зелено, здесь — тень на голубом,
вот пышных роз махровые куртины,
вот лошадь, что бредёт себе по парку.
Река времен имеет острова,
и я — один из них. Проснусь с утра —
так песни птиц мне явственно слышны!
читаю, сплю, пишу и вновь читаю,
минуты лишней нет сходить к реке.
Любовь имеет голос нежных роз,
и люди, услыхав его едва лишь,
цветут, лучась немыслимым сияньем,
а за пределами садов и комнат —
зеленый лес и синева небес.
Перевод Л. Беляева

190
Peter Levi
* * *
I think that the spirit is memory,
grows in the slow changes of memory;
my life is a few rivers
running like darkness under willowtrees.
In watermeadows when the grass is rank
there are some lovers, there is no village.
We have consumed a lifetime among trees,
among the alternations of darkness
the smells of wood, the flowering of leaves.
Let us be lost in them, let us be lost.
It is autumn now, trees drop their covers,
and they are streaming in the light and wind.
And when the rainclouds and the silver clouds
hang heavily on barriers of trees,
our changes are behaviours of trees.
I am this landscape and am lost in it,
you are this landscape, we are lost in it.

Питер Леви
191
* * *
Я полагаю — дух, по сути, память,
он вместе с ней меняется, растет;
извилистые реки быстрой жизни
бегут, как чернота под ивняком.
Густые травы пойменного луга
любовников скрывают. Дикий край.
Мы провели часы среди деревьев,
среди чередованья тьмы и света
и запаха коры и свежих листьев.
Да будет нам дано здесь потеряться.
Деревья сбросили ненужные покровы,
и те несутся прочь, гонимы ветром.
Когда же дождевые облака
повиснут над ветвями серой массой,
трепещем мы, как листья на холсте.
Я тот пейзаж, в котором я потерян,
ты тот пейзаж, где потерялись мы.
Перевод Л. Беляева

192
Peter Levi
* * *
Cloud upon cloud in their heroic pose,
dark machinery dishevelled as trees,
they take centuries polishing one stone
shallow and fine:
some blind man's finger of sunlight
tracing the moss-green of the winter wheat.
I am confused by furious shadows
as hard as ice,
mock-battles of the earth and the air,
and the slow probing of the tongue of fire:
the light blue vapour, one pebble of sun,
shallow and fine.

ПитерЛеви
193
Громады облаков в геройских позах,
темна механика взъерошенных деревьев.
Прошли века, пока окатывалась галька —
гладка, мелка.
Лучи заката, как персты слепого,
обшарили озимую пшеницу.
Я в замешательстве — неистовые тени
как льды тверды.
Потешные бои земли и неба,
касанья медленные языков огня:
пар голубой и лужица на солнце —
гладка, мелка.
Перевод А. Беляева

RUTH FAINLIGHT
РУТ ФЭЙНЛАЙТ

196
Ruth Fainlight
HANDBAG
My mother's old leather handbag,
crowded with letters she carried
all through the war. The smell
of my mother's handbag: mints
and lipstick and Coty powder.
The look of those letters, softened
and worn at the edges, opened,
read, and refolded so often.
Letters from my father. Odour
of leather and powder, which ever
since then has meant womanliness,
and love, and anguish, and war.

Рут Фэйнлайт
197
СУМКА
В старой маминой сумке из кожи,
набитой письмами (всю войну
она их с собой таскала),
пахло мятными леденцами,
помадой, пудрой «Коти».
Эти письма, читанные сто раз,
истончившиеся, обтрепанные на сгибах, —
письма с фронта, от моего отца.
Этот кожаный запах и запах пудры
с той поры навеки слились в единый
запах взрослой женщины: дух тревоги,
аромат любви и войны.
Перевод М. Бородицкой

198
Ruth Fainlight
From 'Sybils'
ELEGANT SIBYL
Having become an expert at false tones
as the voices slide lower or higher than intended
out of control, having heard so many lies
seen so many faces altering crazily
trying to hide their real motives,
having pondered the fate of those who came to consult her
and how little difference any words make,
her gaze is now withdrawn and watchful as a diplomat's.
Her lips, though still full, meet firmly in a straight hard line.
But her feathered cloak and tall head-dress of glorious
plumage
are so elegant, no-one can resist her.
The Emperor comes to hear her pronounce almost daily.
All the rich men's wives copy her style.
Alone at last, she strips off her regalia
lets the fine cloak drop to the floor
pushes strong fingers through the stubble of cropped hair
and climbs into the deep stone bath of water so cold
that even at the height of summer she shudders, and in winter
the effort of will the action demands
has become her greatest indulgence.
Only then is she able to think of the god and wait his
pleasure.

Рут фэйнлайт
199
Из цикла «Сивиллы»
ЭЛЕГАНТНАЯ СИВИЛЛА
Научившись слышать малейшую фальшь,
когда голоса, вырываясь из-под контроля,
хрипнут или дают петуха,
наглядевшись на тысячи лгущих лиц,
искаженных дурацкой попыткой скрыть,
что у них на уме, утомившись думать о чьих-то судьбах
и о том, сколь мало значат слова, —
она смотрит зорко и холодно, как дипломат,
ее полные губы твердо сжаты.
Но ее накидка из перьев и пышный плюмаж
элегантны, изысканны, неотразимы.
Император заходит послушать ее ежедневно,
жёны знати перенимают стиль и фасон.
Оставшись одна, она сбрасывает к ногам
свой парадный убор, запускает сильные пальцы
в отрастающий ежик на голове
и садится в ванну, глубокую ванну из камня,
содрогаясь от холода, ибо вода ледяная
даже летом, но эта роскошь преодоленья —
ее тайная страсть.
Лишь теперь она ощущает себя во власти бога.
Перевод М. Бородицкой

200
Ruth Fainlight
THE CUMAEAN SIBYL I
She was the one who, three by three,
burned her books of prophecy
when the asking price would not be met.
Like a wise old nurse who knows that children
rage and fret, but when night comes
creep back into her arms, she watched
the flames, abstracted, stern, and calm.
Her face seemed veiled, the net of lines
a mask, a zone of darker air,
penumbra of another atmosphere —
as though she stood before a fire
deep in her cave, brooding upon
time past and still to come, far from
this splendour and destruction.
Tarquinius Superbus gasped
and broke the silence. 'I'll pay your price.
More than my purse or mother, Sibyl,
is your worth to me, your prophecies
and wisdom.' The same price as for all
the nine.' 'Agreed.' She raised her hand,
the fire died, the last three books were saved.

рут Фэйнлайт
201
КУМАНСКАЯ СИВИЛЛА I
А эта — книги собственных пророчеств
палила по три враз, когда за них
не заплатили, сколько запросила.
Она, как нянька, знала: дети злятся,
артачатся, но лишь до темноты,
а там уж прибегут, — и отрешенно
взирала на горящие листы.
Морщины тонкой сетью покрывали
ее лицо: казалось, что оно
затенено и взгляд из-под вуали
не в пляшущее пламя устремлен
среди пещеры, но в иные дали,
во мглу веков давно ушедших — или
грядущих и неведомых времен.
Тарквиний Приск не выдержал: «Сивилла,
я заплачу твой выкуп. Всей казны
и даже матери родной дороже
твоя мне мудрость вещая». — «Заплатишь
за три оставшихся и шесть сожженных». —
«Идет!» — Сивилла протянула руку,
огонь погас, три книги спасены.
Перевод М. Бородицкой

202
Ruth Fainlight
THE HEBREW SIBYL
I who was driven mad and cast out
from the high walls of Syrian Babylon
I who announced the fire of God's anger
who prophesy to those about to die
divine riddles
am still God's oracle.
Mortals in Hellas will claim me name me
as from another city of birth —
Erythrae — one of the shameless.
Others will say I had an unknown father
and my mother was Circe
brand me a crazy impostor.
But when all has taken place
when the walls collapse and the Tower crumbles —
that coming time, when knowledge is lost
and men no longer understand each other —
no one will call me insane
but God's great sibyl.

рут фэйнлайт
203
СИВИЛЛА ИУДЕЙСКАЯ
Я, безумная, гонимая прочь
от высоких стен Вавилонских,
возвестившая огненный гнев Господень,
загадывавшая загадки
обреченным на скорую смерть, —
я тоже пророк.
Греки примут меня за местную, станут звать —
по имени города, мне чужого —
эритрянкой бесстыдной и лживой.
Иные же пустят слухи, будто меня
родила Цирцея, отец неизвестен,
будто я сумасшедшая самозванка.
Но когда и это пройдет,
когда рухнут стены, обвалится башня,
как предсказано, и перестанут люди
понимать друг друга, — тогда не лгуньей
назовут меня, не умалишенной,
но великой вестницей Бога.
Перевод М. Бородицкой

204
Ruth Fainlight
BLOCKED SIBYL
Sullen or stubborn, self-willed,
stupid, or just plain finished
as a sibyl — sometimes it happens
that way: one day, someone
who'd seemed absolutely right
for the job will dry up.
Hair messed, skin blotched, eyes
angrily or hopelessly
averted (but it's easy to tell
she's been crying) she won't answer
even the simple question:
What is it? from her apprentice-attendants,
much less pronounce. Maybe
she's sickened by laurel leaves, smoke
from the brazier, the sweet, foul stench
of anxiety. Better
be blind than always forced
to see those supplicating gestures.
Secretly, they've begun
to appal her — she's afraid that quite
soon she might break down,
weep or laugh with despair
at the most solemn moment. Finished
or freed: she knows as well
as they that she's useless now,
a blocked sibyl.

Pvt Фэйнлайт
205
ИССЯКШАЯ СИВИЛЛА
Раздраженный, насторожённый взгляд,
своевольный, безвольный, — да неужели
с ней все кончено, все ушло?
Так бывает: кажется, человек
просто создан для этой работы,
а глядишь — весь выдохся, пересох.
Ее волосы спутаны, а лицо
в каких-то пятнах, она отводит глаза
безнадежно, упрямо, но спрячь попробуй
следы от недавних слёз. На вопрос
учениц и прислужниц, на самый простой,
«Что с тобою?» — не отвечает,
не пророчествует. Молчит.
Может, ей дурно от запаха лавра,
от дыма жаровни, от сладковатой вони
тревожного ожиданья?
Лучше ослепнуть, чем вечно глядеть в эти лица,
запрокинутые в мольбе: по правде сказать,
от них-то ее и тошнит. Она уж давно боится
сорваться, заплакать, захохотать
посреди торжественного обряда.
То ли это конец, то ли это свобода, —
только ясно одно: никому не нужна
сивилла, вычерпанная до дна.
Перевод М. Бородицкой

206
Ruth Fainlight
THE LIBYAN SIBYL
She casts away her clothes like soul's ascent
from the world of matter, shining arms upraised,
appears about to move with the ease of a dancer:
a hind setting its feet on the highest place.
Blinded by heavenly light, her eyes are closed.
What need of text — her message a psalm of praise?
It has come, the triumph of love above understanding:
Eternal ardour, ecstasy, and grace.

Рут Фэйнлайт
207
ЛИВИЙСКАЯ СИВИЛЛА
Выскользнув из одежды, словно душа
из бренного тела, вздымая руки под купол,
она готовится к танцу, тянется не спеша
ввысь, оленихой вздыбленной перед уступом.
Веки сомкнуты от слепящего горнего света,
слов не надо, она сама — оживший псалом
непостижимой любви, неизбежной победы
страсти и красоты — над добром и злом.
Перевод М. Бородицкой

208 Ruth Fainlight
THE PHRYGIAN SIBYL
Speaking the language the first humans spoke
on that mountain plateau, homeland of Kybeie,
Great Mother of the Gods, goddess
of caverns and wild beasts — words
only her eunuch-priests now
can understand — always, at the beginning
of spring, when the frenzy of lamentation
and blood-letting has changed to joy
at His rebirth, the Phrygian sibyl
blesses the whole earth — rivers,
herds of horses, flowering vines
and lovers — making the oldest promise
in the name of the Mother: eternal life.

рут фэйнлайт
209
ФРИГИЙСКАЯ СИВИЛЛА
На языке, древнейшем из людских,
со скального плато, откуда родом
Кибела, мать бессмертных и богиня
пещер и диких тварей, — языке,
что ныне евнухам, ее жрецам
одним лишь ведом, — каждый год, весною,
когда на смену плачу и стенаньям
и крови жертвенной приходит радость
рожденья Бога, — каждый год Сивилла
Фригийская благословляет Землю:
лозу и семя, реки, табуны,
любовников, и обещает всем —
от имени Праматери — всё то же:
жизнь вечную.
Перевод М. Бородицкой

210
Ruth Fainlight
THE EGG MOTHER
In the same soothing tone the god uses
before he mounts her, she whispers
secrets that the stars and trees have told her
against the bird's warm neck
then grips him firmly around feathery sides.
His strong wings raise them high above the coast
and follow the river's trail
glinting up the valley to its mountain
source. Brought on the backs
of their oracular birds to a rock-strewn field
below the summit-line, sibyls gather:
the Delphic and the Persian,
Cumaean, Erythraean, Tiburtine,
and those from even further —
sudden green oases, weed-fringed islands.
As if it were the Orphic World Egg,
a silver moon floats up
to signal her arrival, and all the women
turn to watch the bird
settle, and catch her first words and smiles.
Using the same tones their gods do,
gentling them into submission,
she strengthens her sisters for their stern duties.
She is the oldest now.
Her time has come to be the Egg Mother.

рут фэйнлайт
211
ПРИШЛА ПОРА
Тем же ласковым тоном, каким говорит с ней бог,
прежде чем овладеть, — оглаживая, утешая,
она шепчет нежности в шею гигантской птицы,
наборматывает секреты и, оседлав,
крепко сжимает бока, зарывшись коленями в перья.
Мощные крылья несут их над побережьем,
над поблескивающей рекою, к ее верховьям,
к неприступному гребню горы, к небольшой площадке,
где, слетевшись на спинах своих пророческих птиц,
собрались отовсюду сивиллы:
эритрейская здесь и та, что из Персии, здесь,
тибуртинская здесь и куманская тоже,
и конечно, дельфийская, да и другие —
из далеких случайных оазисов в знойных пустынях,
с окаймленных зелеными водорослями островков.
Словно бы возвещая ее прибытье,
выплывает луна: орфический мир в яйце,
выплывает и серебрится.
Вот она приземляется, все устремляются к ней:
заглянуть в лицо, услышать первое слово.
Тем же властным и ласковым тоном, каким их боги
побуждают их покориться, она ободряет
своих сестер, укрепляет в них верность долгу.
Ей, старейшей сивилле, пришла пора
становиться матерью. Небесной наседкой.
Перевод М. Бородицкой

JENNY JOSEPH
ДЖЕННИ ДЖОЗЕФ

214
Jenny Joseph
WARNING
When I am an old woman I shall wear purple
With a red hat which doesn't go, and doesn't suit me.
And I shall spend my pension on brandy and summer gloves
And satin sandals, and say we've no money for butter.
I shall sit down on the pavement when I'm tired
And gobble up samples in shops and press alarm bells
And run my stick along the public railings
And make up for the sobriety of my youth.
I shall go out in my slippers in the rain
And pick the flowers in other people's gardens
And learn to spit.
You can wear terrible shirts and grow more fat
And eat three pounds of sausages at a go
Or only bread and pickle for a week
And hoard pens and pencils and beermats and things
in boxes.
But now we must have clothes that keep us dry
And pay our rent and not swear in the street
And set a good example for the children.
We must have friends to dinner and read the papers.
But maybe I ought to practice a little now?
So people who know me are not too shocked and surprised
When suddenly I am old, and start to wear purple.

Дженни Джозеф
215
НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ
Вот стану старухой, куплю себе красный берет,
Бордовое платье, что мне не к лицу и не в моде,
Атласные туфли, перчатки, в которых никто и не ходит,
И плакаться стану — на масло ни денежки нет!
Устану, усядусь средь улицы на парапет,
Все пробники спробую враз в магазинчике местном,
И палкой об изгородь стану долбить в знак протеста,
И так отыграюсь за сдержанность прожитых лет.
Я в тапочках в ливень из дома уйду — и пойду
колобродить,
Нарву вам охапку цветов на чужом огороде
И плюну прилюдно. И слава свободе!
Старухе-то что? Невозможную блузку достань,
Толстей на здоровье, в угоду себе и природе,
Подставочки, ручки и перья складируй в комоде,
Готовить не хочешь — так лопай готовую дрянь!
Но нынче мы призваны честно блюсти свой обет:
Налоги платить, и на улице вслух не ругаться,
И детям всегда безупречным примером являться,
Газеты читать и друзей приглашать на обед...
...А если сейчас на старуху потренироваться?
И может, друзья и знакомые не удивятся,
Когда я, внезапно состарясь, куплю себе красный берет.
Перевод Е. Тиновицкой

216
Jenny Joseph
STILL READING FAIRY STORIES
If you were bred on fairy tales
As was I
You would know where the prince was going to
And why;
And if you had then also lived in the world
As I have done
You would know too that he went past the ten-foot
wall of roses
And kept straight on.
And if I told you that somehow he once turned back
And hacked his way through
Would you join in then, and finish the story the way
I want you to;
Saying that the clash of light when she woke was
Cymbals of bliss
And the power of life through that long-waiting silence was
All in the kiss;
And agree, since we lounge in the court of a great castle
with a hundred years' sign
That says: Tor Sale'
It must be that we are bewitched, and that this is
A fairy tale.

дженни Джозеф
217
ВСЕ ТЕ ЖЕ СКАЗКИ
Если твое детство прошло за чтением сказок,
как у меня,
Ты, конечно, знаешь, к кому направлялся принц,
зачем торопил коня.
Но так как живем мы в мире, который
не признаёт чудес,
Ты знаешь и то, что принц не доехал до замка.
Не там свернул.
И исчез.
Но на этот раз испытание пусть окажется ему
по плечу.
И давай придумаем, чтоб эта сказка закончилась,
как я хочу,
И будет «Доброе утро» в звуках оркестра и блеске
фонтанных струй,
И сотню, нет, даже тысячу лет молчания
прервет поцелуй.
И раз уж мы очутились в замке, где давно висит
табличка «На слом»,
Давай считать, что все это просто чары — а сказка
идет своим чередом.
Перевод Е. Тиновицкой

ANNE STEVENSON
ЭНН СТИВЕНСОН

220
Anne Stevenson
VERTIGO
Mind led body
to the edge of the precipice.
They stared in desire
at the naked abyss.
If you love me, said mind,
take that step into silence.
If you love me, said body,
turn and exist.

Энн Стивенсон
221
ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ
Разум тело привел
К обрыву, и там, у края,
Они в обнаженную бездну
Смотрели, от страсти сгорая.
Если ты меня любишь, разум сказал,
Шагни туда, в тишину.
Если ты меня любишь, сказало тело,
Держись подальше от края.
Перевод М. Фаликман

222
Anne Stevenson
NIGHT WALKING WITH SHADOWS
Night walking the dog through the hollow village,
I am followed and preceded by three of me.
The streetlights distribute me between three shamans.
Their huge imaginations hang me, like a trophy,
from the shadow behind me to the shadow before me.
While the full moon gives me a dense
practical shadow, smaller than myself.
I walk, for the dog's sake, out of the lights
up the track by the sportsground, the shacky allotments.
How this white fall of moonlight simplifies the story.
Dog and shadow. Woman and shadow.
Up the V of the valley, a string of brilliants.
In every window, labouring magi.
The chimney pots steam like alembics,
but for every white chain of amazing smoke,
the moon cuts a dead black track.

Энн Стивенсон
223
НОЧНАЯ ПРОГУЛКА С ТЕНЯМИ
Идем с собакой по пустой ночной деревне.
За мною — я. И предо мною я.
А фонари меня на части делят
Меж ненасытными шаманами-тенями,
Что ждут меня то предо мною, то за мной.
И только полная луна мне дарит тень,
Что соразмерна мне, густа, реальна.
Когда со мной собака, я стараюсь
Гулять вдали от фонарей, по пустырям.
И ведь насколько всё понятней в лунном свете.
Тень и собака. Женщина и тень.
Огни нанизаны на нитку вдоль лощины,
В окошке каждом трудятся волхвы,
Дымят печные трубы словно тигли.
Но к каждой дивно белой струйке дыма
Привяжет креповую ленточку луна.
Перевод М. Фаликман

ROGER MCGOUGH
РОДЖЕР МАКГОФ

226
Roger McGough
IT IS A JUNGLE OUT THERE
On leaving the house you'd best say a prayer
Take my advice and don't travel by train
As Tarzan said to Jane, 'It is a jungle out there.'
I'm not a man who will easily scare
But I'd rather chew wasps than get on a plane
On leaving the house you'd best say a prayer.
Give you budgie a cuddle if you dare
' Who's a pretty... pathogenic viral strain?'
As Tarzan said to Jane, Tt is a jungle out there.'
Avoid beef like the plague and the sun's blinding glare
Alcopops slowly eat away the brain
On leaving the house you'd best say a prayer.
When the sky turns purple better beware
Bacillus on the breeze and acid in the rain
As Tarzan said to Jane, Tt is a jungle out there.'
Don't drink the water and don't breathe the air
For the sake of the children repeat the refrain:
On leaving the house you'd best say a prayer
As Tarzan said to Jane, Tt is a jungle out there.'

Роджер Макгоф
227
ТЫ В ДЖУНГЛЯХ, ДЕТКА
Всегда в кармане быть должна таблетка.
И — слушай старших: в поезд ни ногой!
Как говорил Тарзан: «Ты в джунглях, детка».
Я смелый человек, а не наседка,
Но в самолет? Уж лучше кто другой.
Всегда в кармане быть должна таблетка.
С тобой в постели спит твоя левретка?
Знай: патогенный вирус спит с тобой!
Как говорил Тарзан: «Ты в джунглях, детка».
Соль — белый ад. Страшней чумы котлетка.
Вино вредит подкорке мозговой.
Всегда в кармане быть должна таблетка.
Кислотен дождь, а солнце слишком едко,
Кишат бациллы в лужице любой.
Как говорил Тарзан: «Ты в джунглях, детка».
Воды не пей. Дышать старайся редко.
И с детства затверди закон простой:
Всегда в кармане быть должна таблетка.
Как говорил Тарзан: «Ты в джунглях, детка».
Перевод М. Виноградовой

228
Roger McGough
TODAY IS NOT A DAY FOR ADULTERY
Today is not a day for adultery.
The sky is a wet blanket
Being shaken in anger. Thunder
Rumbles through the streets
Like malicious gossip.
Take my advice: braving
The storm will not impress your lover
When you turn up at the house
In an anorak. Wellingtons,
Even coloured, seldom arouse.
Your umbrella will leave a tell-tale
Puddle in the hall. Another stain
To be explained away. Stay in,
Keep your mucus to yourself.
Today is not a day for sin.
Best pick up the phone and cancel.
Postpone until the weather clears.
No point in getting soaked through.
At your age, a fuck's not worth
The chance of catching 'flu.

Роджер Макгоф
229
ДЕНЬ НЫНЧЕ НЕ ДЛЯ ПРЕЛЮБОДЕЯНЬЯ
День нынче не для прелюбодеянья,
Повисли тучи в воздухе сыром,
На улице тоскливо и не летне,
Дождь льет как из ведра, и гулкий гром
Гуляет по предместьям, точно сплетни.
Поверь, что не горит огонь желанья
В любовнике, который весь промок
И, кашлем заходясь, свой плащ снимает.
К тому же вид резиновых сапог,
Пусть даже и цветных, не возбуждает.
А даме объяснять потом супругу,
Что там за след остался у двери,
Что там за лужа от зонта в прихожей...
Сиди уж дома, слюни подбери.
В такие дни грешить — себе дороже.
Нет, позвони, предупреди подругу:
Не ждать, покуда ливень не утих.
Не надо в сырость предаваться блуду:
Ведь в наши лета легкий перепих
Не стоит риска подхватить простуду.
Перевод М. Виноградовой

230
Roger McGough
THE DEATH OF POETRY
The fallen leaves this morning
are in a silly mood.
Dancing and leapfrogging
they chase each other down the road.
No, that's not true.
Leaves don't have moods.
Unable to dance or play organised games,
what you see is merely dead matter.
Then it's the wind bringing them to life!
Full of mischief, it races along the pavement
tugging at scarves, knocking off hats,
whistling as it goes.
No, that's not true either.
The wind doesn't have feelings. Inanimate,
it's a force of nature, as simple as that.
Wind is just air on the move.
Then it must be the sun smiling down on us!
Or the moon!
Yes, the moon who knows all our secrets,
dreaming in her star-filled chamber.
Boiling gas. Frozen rock.
Put away your pen. Close the book.

Роджер Макгоф
231
СМЕРТЬ ПОЭЗИИ
Как легкомысленна опавшая листва!
То скачет весело по тротуару,
То кружит, как танцующая пара,
То невзначай коснется рукава...
Напрасные красивости, мой свет.
У этих листьев вовсе мыслей нет.
Тебе давно известно, что листва
Не может танцевать. Она мертва.
Тогда, наверно, ветер-сорванец,
Гроза зонтов и головных уборов,
Свистя в два пальца, обегает город,
Гоняя листья из конца в конец.
Ты знаешь сам, что это сущий бред.
У ветра, кстати, даже пальцев нет.
Твой «сорванец» — лишь воздуха поток.
Увы, мой друг. Прости, что я жесток.
А солнце, что смеется с высоты
И нам навстречу каждый день выходит?
А лунный профиль в звездном хороводе,
Что знает наши тайные мечты?
Кипящий газ. Застывшая скала.
Долой перо и книгу со стола.
Перевод Е. Тиновицкой

232
Roger McGough
THE DEATH OF POETRY
The fallen leaves this morning
are in a silly mood.
Dancing and leapfrogging
they chase each other down the road.
No, that's not true.
Leaves don't have moods.
Unable to dance or play organised games,
what you see is merely dead matter.
Then it's the wind bringing them to life!
Full of mischief, it races along the pavement
tugging at scarves, knocking off hats,
whistling as it goes.
No, that's not true either.
The wind doesn't have feelings. Inanimate,
it's a force of nature, as simple as that.
Wind is just air on the move.
Then it must be the sun smiling down on us!
Or the moon!
Yes, the moon who knows all our secrets,
dreaming in her star-filled chamber.
Boiling gas. Frozen rock.
Put away your pen. Close the book.

Роджер Макгоф
233
СМЕРТЬ ПОЭЗИИ
У листьев нынче чехарда,
Резвятся на опушке,
Распрыгались туда-сюда,
Как шустрые лягушки.
Неправда! Непонятно, что ли:
У листьев нет ни разума, ни воли.
Засим — к чему нам всякие мистерии?
Вы видите лишь мертвую материю.
Так это ветер! Здесь, на мостовой,
Играет он с опавшею листвой.
Прохожих треплет, как веселый пес,
Насвистывая песенку под нос.
Ну, снова! Ветер неодушевлен,
Играть и напевать не может он.
Всяк знает: ветер — воздуха движенье,
Обычное природное явленье.
Так, значит, нас улыбкой озарило
Сегодня солнце. Или даже вот:
Луна... Луна! Полночное светило,
Что собирает звезды в хоровод.
Кипящий сгусток газа. Холодное ядро.
Все: закрывай тетрадку и отложи перо!
Перевод М. Виноградовой

234
Roger McGough
IN TRANSIT
She spends her life
in Departure Lounges,
flying from one to another.
Although planes frighten her,
baggage is a bother
and foreigners a bore,
in the stifled hysteria
of an airport
she, in transit, feels secure.
Enjoys the waiting game.
Cheered by storms, strikes
and news of long delays,
among strangers, nervous
and impatient for the off,
the old lady scrambles her days.

Роджер Макгоф
235
В ПУТИ
Так она свою жизнь проводит
В залах вылета и прилета,
Как челнок, снует между ними.
Да она и летать боится,
С багажом сплошная морока,
Иностранцы ей надоели,
Тем не менее только в душной
Истерии аэропорта,
Только в странствии ей спокойно.
Ей по вкусу игра в ожиданье,
Эти грозы, и забастовки,
И табло отложенных рейсов.
Где ж еще, как не в гуще нервных,
Ждущих вылета незнакомцев,
Уцепиться за жизнь старухе?
Перевод М. Фаликман

TONY HARRISON
ТОНИ ХАРРИСОН

238
Tony Harrison
LONG DISTANCE I
Your bed's got two wrong sides. Your life's all grouse.
I let your phone-call take its dismal course:
Ah can't stand it no more, this empty house!
Carrots choke us wi'out your mam's white sauce!
Them sweets you brought me, you can have 'em back.
Ah'm diabetic now. Got all the facts.
(The diabetes comes hard on the track
of two coronaries and cataracts.)
Ah've alius liked things sweet!But now ah push
food down mi throat!AWd sooner do wVout.
And fonly reason now for beer's to flush
(so t'dietician said) mi kidneys out.
When I come round, they'll be laid out, the sweets,
Lifesavers, my father's New World treats,
still in the big brown bag, and only bought
rushing through JFK as a last thought.

Тони Харрисон
239
ОТЧУЖДЕНИЕ I
— Поди-ка, встань-ка утром с той ноги,
(Ну, началось!..) когда один как перст...
— Нет аппетита... Если б пироги,
как мать пекла... Алле!.. Какой-то треск...
— И не носи мне больше шоколад —
будь он неладен, этот диабет!..
(Отец мой дважды перенес инфаркт
из-за тромбоза, и почти ослеп.)
— Ты помнишь, я поесть всегда любил,
а нынче — только через силу. Знать,
помру. Недавно диетолог был:
велел пить пиво — почки промывать...
Я спохвачусь лишь у его двери,
что марципан фигурный позабыл
в дорожной сумке — да и тот купил
в последнюю минуту в Duty Free...
Перевод Ю. Фокиной

240
Tony Harnson
LONG DISTANCE II
Though my mother was already two years dead
Dad kept her slippers warming by the gas,
put hot water bottles her side of the bed
and still went to renew her transport pass.
You couldn't just drop in. You had to phone.
He'd put you off an hour to give him time
to clear away her things and look alone
as though his still raw love were such a crime.
He couldn't risk my blight of disbelief
though sure that very soon he'd hear her key
scrape in the rusted lock and end his grief.
He knew she'd just popped out to get the tea.
I believe life ends with death, and that is all.
You haven't both gone shopping; just the same,
in my new black leather phone book there's your name
and the disconnected number I still call.

Тони Харрисон
241
ОТЧУЖДЕНИЕ II
Отец мой и на третий год вдовства
всё ставил тапки мамины к огню,
на льготный проездной ее права
отстаивал и справа простыню
грел каждый вечер. Я не смел зайти,
как раньше, без звонка — я ждал, пока
отец, сказавши мысленно «Прости»,
бесценные — от шали до клубка —
улики спрячет. Он не посягал
на скорбь мою — он знал: жена вот-вот,
усталая, с покупками войдет,
и чайник без конца подогревал.
Смерть ставит точку, закрывает счет.
Но так же духу не хватает мне
на букву «Р» не заполнять блокнот,
не слушать в трубке: «Данный номер не...»
Перевод Ю. Фокиной

242
Tony Harrison
MARKED WITH D.
When the chilled dough of his flesh went in an oven
not unlike those he fuelled all his life,
I thought of his cataracts ablaze with Heaven
and radiant with the sight of his dead wife,
light streaming from his mouth to shape her name,
'not Florence and not Flo but always Florrie'.
I thought how his cold tongue burst into flame
but only literally, which makes me sorry,
sorry for his sake there's no Heaven to reach.
I get it all from Earth my daily bread
but he hungered for release from mortal speech
that kept him down, the tongue that weighed like lead.

Тони Харрисон
24
ЗАПЕЧАТАНО СМЕРТЬЮ
Глина — да в прах возвратишься! — в печи: аккурат
противень (больше колпак и ухват не нужны).
Что катаракты! — исчезли под лазером Врат,
взгляд прояснился при виде покойной жены.
Имя округлое силится выдохнуть рот —
Флорри — не Фло и не Флоренс. Я знаю, что сквозь
нёба обугленный и оседающий свод
пламя — а не славословье — сейчас прорвалось.
Также я знаю, что небо — всего лишь озон,
не осенённый, увы, бородою Творца...
Косноязычье всю жизнь принижало отца,
но и теперь от клейма не избавился он.
Перевод Ю. Фокиной

244
Tony Harrison
CURRANTS I
An Eccles cake's my petite madeleinel
On Sundays dad stoked up for next week's bake
and once took me along to be 'wi' t'men.'
One Eccles needs the currants you could take
in a hand imagined cupped round a girl's breast.
Between barrels of dried fruit and tubs of lard
I hunched and watched, and thought of girls undressed
and wondered what it meant when cocks got hard.
As my daydream dropped her silky underclothes,
from behind I smelt my father next to me.
Sweat dropped into the currants from his nose:
Go on! 'ave an 'andful. It's all free.
Not this barrel though. Your sweat's gone into it.
I'll go and get my handful from another.
I saw him poise above the currants and then spit:
Next Sunday you can stay (ome wi' yer mother!

Тони Харрисон
245
КОРИНКАI
Да, экельская слойка — это вещь!..
— Довольно подле матери торчать, —
сказал отец. — Пойдем растопим печь.
Чтоб взять коринки в меру, нужно сжать
ладонь, как чашку. Развязав мешок,
я замер, размечтавшись, что в горсти
бугрится зябкий девичий сосок.
Ласкало слух притворное «Пусти»,
я ощущал дешевеньких духов
тяжелый — чересчур тяжелый! — дух.
А вот и папа. Капля пота вдруг,
сорвавшись с носа, канула на дно,
в коринку.
— Что стоишь? Поел бы... — Но
там пот.
Опешив над мешком даров
Эллады, он рукой отер висок
и только сплюнул: «Маменькин сынок!»
Перевод Ю. Фокиной

246
Tony Harrison
CURRANTS II
At dawn I hear him hawk up phlegm and cough
before me or my mother are awake.
He pokes the grate, makes tea, and then he's off
to stoke the ovens for my Eccles cake.
I smell my father, wallowing in bed,
dripping salt no one will taste into his dough,
and clouds of currants spiral in my head
and like drowsy autumn insects come and go
darkening the lightening skylight and the walls.
My veins grow out of me like tough old vines
and grapes, each bunch the weight of a man's balls
picked by toiling Greeks and Levantines,
are laid out somewhere open air and warm
where there might be also women, sun, blue sky
overcast as blackened currants swarm
into my father's hard 'flies' cemetery'.

Тони Харрисон
247
КОРИНКА II
Мокрота разоспаться не дает.
Прочистив горло, как всегда, отец
уйдет в пекарню — на семь дней вперед
для слоек экельских творить замес.
Я словно слышу, как кровать скрипит
под ним, мне в ноздри бьет тяжелый пот,
и липкий рой коринфских мух дрожит
перед глазами и впадет вот-вот
в анабиоз прослойкой между рам.
И на побегах узловатых вен
исходят соком гроздья, пополам
бороздкой разделенные. ...С колен
поднять не в силах грек тяжелых рук —
под солнцем и ветрами в свой черед
скукожится, иссохнет тёмный плод...
Века спустя мальчишка обзовет
отцову слойку кладбищем для мух.
Перевод Ю. Фокиной

248 Tony Harrison
FLOOD
His home address was inked inside his cap
and on every piece of paper that he carried
even across the church porch of the snap
that showed him with mi mam just minutes married.
But if ah'm found at 'ome (he meant found dead)
turn fwaterojf. Through his last years he nursed,
more than a fear of dying, a deep dread
of his last bath running over, or a burst.
Each night towards the end he'd pull the flush
then wash, then in pyjamas, rain or snow,
go outside, kneel down in the yard, and push
the stopcock as far off as it would go.
For though hoping that he'd drop off in his sleep
he was most afraid, I think, of not being 'found'
there in their house, his ark, on firm Leeds ground
but somewhere that kept moving, cold, dark, deep.

Тони Харрисон
249
потоп
Он измарал чернилами испод
потертой кепки, адрес он вписал
в поблекший фон церковного крыльца
на фото в день венчанья... «Кто найдет
меня умершим, пусть закрутит кран».
В последний год страх выпестовал он,
что непослушным старческим рукам
не справиться с резьбой, и погребен
под толщей мыльной пены будет прах...
Помывшись, он в пижаме шёл во двор,
и до упора отводил рычаг,
и на холодный дом смотрел в упор.
Но призраки полопавшихся труб
непросто было выгнать из-под век:
он видел и затопленный ковчег,
и неопознанный разбухший труп.
Перевод Ю. Фокиной

250
Tony
From 'Curtain Sonnets'
SUMMER GARDEN
Winter false dawns woke me: thud! thud! thud!
Lorries loaded with chipped ice and not quite four!
Felt-swathed babushkas stooping to chip more —
Leningrad's vast pool of widowhood,
who also guard the Rembrandts and rank Gents,
who stand all day with stern unbending gaze
haloed with Tsars' crowns and Faberges,
their menfolk melted down to monuments.
It's their eyes make me shy I've fallen for
a woman who they'd chorus at nyet!nyet!
and make me edgy walking here with you
between the statues VERITAS, HONOR,
and PSYCHE whom strong passion made forget
conditions of darkness and the gods' taboo.

Тони Харрисон
251
Из цикла
«Сонеты железного занавеса»
ЛЕТНИЙ САД
Кузов забит до отказа, но тюкает лом
серую наледь. С мигренью встаёт Ленинград.
Бабушки час предрассветный усердно дробят,
из-под платков обдавая кромешным вдовством.
Та, что блюдёт целый день тициановский зал
или — с неменьшим достоинством — платный сортир,
помнит, как век не из гипса — из плоти лепил,
не из гранита — из юных мужчин высекал.
О, этот тёмный, как прорубь, взыскательный взгляд —
взгляд ленинградки, и бесповоротное «нет»!
Римлянок белые губы от ветра дрожат.
Мы поравнялись с Психеей — кому, как не ей,
знать, что Олимп не прощает горячих ночей?
...Пальцы сжимают лампаду. Нарушен запрет.
Перевод Ю. Фокиной

MICHAEL LONGLEY
МАЙКЛ ЛОНГЛИ

254
Michael Longley
EDWARD THOMAS'S WAR DIARY
1 January - 8 April, 1917
One night in the trenches
You dreamed you were at home
And couldn't stay to tea,
Then woke where shell holes
Filled with bloodstained water,
Where empty beer bottles
Littered the barbed wire - still
Wondering why there sang
No thrushes in all that
Hazel, ash and dogwood,
Your eye on what remained -
Light spangling through a hole
In the cathedral wall
And the little conical
Summer house among trees.
Green feathers of yarrow
Were just fledging the sods
Of your dugout when you
Skirted the danger zone
To draw panoramas,
To receive larks singing
Like a letter from home
Posted in No Man's Land
Where one frantic bat seemed
A piece of burnt paper.

Майкл Лонгли
255
ВОЕННЫЙ ДНЕВНИК ЭДВАРДА ТОМАСА
1 января — 8 апреля 1917 г.
Тебе приснилось, будто
Ты на войну из дома
Уходишь без оглядки.
Наутро ты проснулся:
Воронки, лужи крови,
Бутылки из-под пива
Разбросаны повсюду,
И удивился: «Что же
Дрозд не поет — неужто
Лес оскудел дроздами?»
И вдруг увидел: солнце
Стремительным потоком
Лилось в пролом собора,
И треугольной крышей
Амбар маячил в поле.
Тысячелистник выстлал
Зеленым пухом скаты
Землянки. Ты отметил
На карте - их бригады
И жерла их орудий.
Вдруг жаворонок звонким
Весенним переливом
Твои труды приветил,
И над землей ничейной
Взвился холодный пепел.
Перевод Г. Стариковского

256
Michael Longley
LAERTES
When he found Laertes alone on the tidy terrace, hoeing
Around a vine, disreputable in his gardening duds,
Patched and grubby, leather gaiters protecting his shins
Against brambles, gloves as well, and, to cap it all,
Sure sign of his deep depression, a goatskin duncher,
Odysseus sobbed in the shade of a pear-tree for his father
So old and pathetic that all he wanted then and there
Was to kiss him and hug him and blurt out the whole story,
But the whole story is one catalogue and then another,
So he waited for images from that formal garden,
Evidence of a childhood spent traipsing after his father
And asking for everything he saw, the thirteen pear-trees,
Ten apple-trees, forty fig-trees, the fifty rows of vines
Ripening at different times for a continuous supply,
Until Laertes recognised his son and, weak at the knees,
Dizzy, flung his arms around the neck of great Odysseus
Who drew the old man fainting to his breast
and held him there
And cradled like driftwood the bones of his dwindling
father.

Майкл Лонгли
257
ЛАЭРТ
Он увидел Лаэрта, кромсавшего землю мотыгой.
Был в лохмотьях Лаэрт, и обмотки из кожи бычачьей
От уколов терновника ноги его защищали.
На руках — рукавицы, и — верный признак позора —
Покрывала седины пастушья рваная шапка.
Одиссей зарыдал: столь тягостным зрелище было.
Он обнять старика захотел и о многом поведать,
Но припомнить не мог ничего, кроме гула морского.
Одиссей посмотрел на деревья отцовского сада —
Десять яблонь, груш ветвистых тринадцать —
и вспомнил,
Как ребенком бежал за отцом, не давая покоя,
Вопрошая Лаэрта о разных плодах, созревавших
Круглый год неустанным раденьем хозяина сада.
Так стоял он, покуда Лаэрт не признал Одиссея.
Старец в радости руки простер к могучему сыну.
Одиссей же прижался к отцу, как некогда в море
Льнул к обломкам плота и бессмертных молил
о пощаде.
Перевод Г. Стариковского

DEREK MAHON
ДЕРЕК МАХУН

260
Derek Mahon
WHITE CLOUD
One evening in the blue month of September
We lay at peace beneath the apple bough.
I took her in my arms, my gentle lover,
And held her closely like a dream come true —
While far up in the tranquil summer heaven
There was a cloud, I saw it high and clear;
It was so white and so immense above us
And, as I watched, it was no longer there.
Since then so very many different evenings
Have drifted blindly past in the general flow;
Perhaps the apple orchards have been flattened,
And if you ask me where the girl is now
I have to admit I really don't remember.
I can imagine what you're going to say
But even her face I truly can't recapture,
I only know I kissed it there that day.
Even the kiss I would have long forgotten
If that one cloud had not been up there too —
I see it and will always see it plainly,
So white and unexpected in the blue.
Perhaps the apple boughs are back in blossom,
Maybe she holds a fourth child on her knees;
The cloud, though, hung there for a moment only
And, as I watched, it broke up in the breeze.

Дерек Махун
261
БЕЛОЕ ОБЛАКО
Однажды в сентябре, уже под вечер
Под яблоней лежали мы вдвоём,
Я обнял мою девушку за плечи,
Привлек к себе и весь пылал огнём.
А в небе — ясном, призрачном, далёком
Я облако увидел над собой,
Все белое. И вдруг, в мгновенье ока,
Оно исчезло в дымке голубой.
Иные дни и вечера проплыли,
Сливаясь чередой недель и лет.
И сад вполне возможно, что срубили,
А спросите, где девушка — в ответ
Признаюсь, что и вспомнить нелегко мне.
Не знаю, где. Давно не узнавал.
Я и лица ее уже не помню,
Лишь помню — обнимал и целовал.
Да я и поцелуй забыл давно бы,
Лишь облаком запомнился он мне:
Белей снегов, оно возникло, чтобы
Растаять тут же в синей вышине.
Цветет ли нынче яблоня? У милой
Уже по лавкам семеро, небось.
Но облако! Оно и правда было.
Всего лишь миг. И с ветром унеслось.
Перевод М. Виноградовой

PAULINE STAINER
ПОЛИНА СТЕЙНЕР

264
Pauline Stainer
HOLY THURSDAY
It took ages
washing the disciples' feet -
the passers-by incurious,
vapours rising from vents
in the sidewalk.
Such crazy intimacy -
a bowl of water,
fire-washed linen,
snow shovelled in piles
amid the graffiti.
What kind of sanction was this -
the unbidden hands,
the laving of the feet,
and he, kneeling,
his incidental powers
theoretical as light?

Полина Стейнер
265
СТРАСТНОЙ ЧЕТВЕРГ
Сколько нужно веков,
чтобы перемыть ноги
всем ученикам —
шарканье тысяч подошв,
пар, вырывающийся из люка
на краю мостовой.
Что за безумные нежности —
эти лужи воды,
полотенца снегов,
граффити на гаражах.
И преклонивший колени,
чтобы омыть нам стопы...
Как превозмочь этот стыд,
не расплескать этот свет —
молви, о дева-душа.
Перевод Г. Кружкова

266
P&uline Stainer
THE HONEYCOMB
They had made love early in the high bed,
Not knowing the honeycomb stretched
Between lath and plaster of the outer wall.
For a century
The bees had wintered there,
Prisoning sugar in the virgin wax.
At times of transition,
Spring and autumn,
Their vibration swelled the room.
Laying his hand against the plaster
In the May sunrise,
He felt the faint frequency of their arousal,
Nor winters later, burning the beeswax candle,
Could he forget his tremulous first loving
Into the humming dawn.

Полина Стейнер
267
соты
Они в постели оказались рано,
Не ведая, что распластались соты
Между обшивкою и штукатуркой.
Веками
Пчелы зимовали здесь.
И сахар заключали в чистом воске.
А в межсезонье —
Осенью, весной —
От их дрожанья комната гудела.
Он, прислонившись к штукатурке лбом,
В преддверье майского рассвета
Внезапно ощутил их пробужденье.
И много зим спустя, зажегши свечи
Из воска, помнил трепетную близость,
Ту первую жужжащую зарю.
Перевод М. Фаликман

DOUGLAS DUNN
ДУГЛАС ДАНН

270
Douglas Dunn
WASHING THE COINS
You'd start at seven, and then you'd bend your back
Until they let you stand up straight, your hands
Pressed on your kidneys as you groaned for lunch,
Thick sandwiches in grease-proofed bundles, piled
Beside the jackets by the hawthorn hedges.
And then you'd bend your little back again
Until they let you stand up straight. Your hands,
On which the earth had dried in layers, itched, itched,
Though worse still was that ache along the tips
Of every picking finger, each broken nail
That scraped the ground for sprawled potatoes
The turning digger churned out of the drills.
Muttering strong Irish men and women worked
Quicker than local boys. You had to watch them.
They had the trick of sideways-bolted spuds
Fast to your ear, and the upset wire basket
That broke your heart but made the Irish laugh.
You moaned, complained, and learned the rules of work.
Your boots, enlarging as the day wore on,
Were weighted by the magnets of the earth,
And rain in the face was also to have
Something in common with bedraggled Irish.
You held your hands into the rain, then watched
Brown water drip along your chilling fingers
Until you saw the colour of your skin
Through rips disfiguring your gloves of mud.
It was the same for everyone. All day
That bead of sweat tickled your smeared nose
And a glance upwards would show you trees and clouds

Дуглас Данн
271
СТАРАТЕЛЬ
В семь начинали — носом в борозду,
Не разгибаясь аж до перерыва.
На завтрак — бутерброды в узелках
Лежали возле курток, под кустами,
Куда дотаскивались мы кряхтя,
Насилу разгибая поясницу.
Перекусил — и снова спину гни
Без передыха, хоть зудят нещадно
Ладони под присохшей коркой глины
И ногти сломаны, — сплошная боль,
Когда скребешь концами пальцев землю
И выковыриваешь эти клубни,
Шагая за картофелекопалкой.
Приезжие ирландцы и ирландки
Работали быстрей и сноровистей
Нас, местных пацанов. Потехи ради
Они могли не глядя засветить
Картофелиной в ухо или вдруг
Корзину опрокинуть. Мы скулили,
Ругались — и перенимали опыт.
Облепленные грязью башмаки
Все больше тяжелели с каждым часом,
И все упорнее хлестал в лицо
Дождь, тоже лопотавший по-ирландски.
Подставишь руку под струи и видишь,
Как бурая вода, стекая вниз,
Прорехи моет в глиняных перчатках.
А день все длился. От потеков пота
Мучительно чесался нос. Казалось,

272
Douglas Dunn
In turbulent collusions of the sky
With ground and ground with sky, and you portrayed
Among the wretched of the native earth.
Towards the end you felt you understood
The happy rancour of the Irish howkers.
When dusk came down, you stood beside the byre
For the farmer's wife to pay the labour off.
And this is what I remember by the dark
Whitewash of the byre wall among shuffling boots.
She knew me, but she couldn't tell my face
From an Irish boy's, and she apologized
And roughed my hair as into my cupped hands
She poured a dozen pennies of the realm
And placed two florins there, then cupped her hands
Around my hands, like praying together.
It is not good to feel you have no future.
My clotted hands turned coins to muddy copper.
I tumbled all my coins upon our table.
My mother ran a basin of hot water.
We bathed my wages and we scrubbed them clean.
Once all that sediment was washed away,
The residue of field caked on my money,
I filled the basin to its brim with cold;
And when the water settled I could see
Two English kings among their drowned Britannias.

Дуглас Данн
273
Земля и небо, тучи и деревья
Объединились в сговоре стихий,
А ты — средь тех, кто брошен и отвержен.
Так виделось — и шкурой понималась
Лихая злость ирландских работяг.
Под вечер мы явились за расчетом.
К нам вышла фермерша. Мне не забыть
Толпы, собравшейся у грязной стенки
Коровника. Она меня не сразу
Признала средь чумазых этих лиц —
И, волосы взъерошив мне смущенно,
В подставленную горсточку ладоней
Насыпала двенадцать желтых пенсов
И два флорина. Забрала в свои
Мои ладони — и легонько сжала,
Как будто бы молясь со мною вместе.
Нет ничего грустней, чем безнадежность.
Горсть меди, перемешанную с грязью,
Придя домой, я выложил на стол.
Мать налила воды горячей в миску.
Мы с нею, как старатели, промыли
Мой заработок. Выплеснув осадок,
Остаток почвы на моих монетах,
Я снова миску доверху наполнил
И там, на дне, сквозь зыбкий слой воды
Увидел двух английских королей
Средь потонувших маленьких «британий».
Перевод Г. Кружкова

274
Douglas Dunn
WINTER GRAVEYARD
Mossed obelisks and moss-gloved curves,
Uncherishable headstones
Rise from the dead place at a time of death.
A swarm of fissured angels sweeps over
Unremarkable civilians,
Magnates of no inheritance;
In depths of briar and ivy
Their utterly negative remains —
Dried convolvulus,
A bush of nerves sprouted
From lost anatomies.
Survivors of scattered families
Can't get at inscriptions.
When did Frederick die? Or Emily?
They need to know. Relatives
Underfoot impart a sad feeling
Worth expeditions
Sometimes beaten back by the strength
Of wild entanglements
Pensioners declare is neglect, unprincipled
Spite of generation for generation,
And imply their own regret.
How can they bear to know they are
Now similarly fated
In a city not even a metropolis,
And their cross a broken ornament?
Even that era of grand proprieties,

Дуглас Данн
275
ЗИМНЕЕ КЛАДБИЩЕ
Замшелые обелиски
И плиты, поросшие мхом,
Торчат над гиблой землей
В глухую, мертвую пору;
Потрескавшиеся ангелочки
Взмывают над головами
Чиновников без надежд,
Магнатов без состоянья:
Увядший вьюнок — словно куст
Нервов, проросших из праха.
Потомкам поблекших семей
Не разобрать эпитафий.
Когда умерла Эмилия? А Фредерик?
Покойники в них возбуждают
Жалостливый интерес
И вдохновляют на вылазки,
Встречаемые в штыки
Шиповником и бурьяном, —
Еще один вопиющий (ворчат старики)
Пример равнодушья детей
К памяти своих предков.
Легко ли им сознавать,
Что их ждет такая же участь
Среди покосившихся плит
В каком-нибудь захолустье?
Ведь даже эта великая эра
Побед, образцовых лакеев

276
Douglas Dunn
Domain of the picture-hook and claw-footed table,
Its offering servants,
Is sunk and forgotten,
Submerged under midget Gothic.
Fast sycamores grow
Upright out of Victorian creeper.
This is a door to Victoria's heaven.
Sinking one's face in a cushion,
Sharing, as if from an alms box,
Love preserved in Death,
And its hundred-thousand sentiments —
The man who came from the house
With the dancers to talk of the summer,
A soldier who told Edwardian merchants
Of a minor campaign in Assam.
They dance now to secret ragtime
In red-plush joints.
Once they were blue citizenry
At the end of streets, in horse-traffic.
If I shut my eyes
They are still there, in the same stillness,
The same harmonious dusk
Of a generation whose male children —
Young in 1914 —
Are not buried here
But died abroad defending an Empire's
Affectionate stability
And an industry of lies.
Rank everlastingness
Mud-buttered —
Money is this,
One old penny at the edge of a grave,
Shrill starlings over

Дуглас Данн
277
И мебели на птичьих лапках —
Канула в вечность, исчезла
Под мелкой готической вязью;
Из викторианских вьюнков
Взросли прямые платаны.
О рай викторианства!
Уткнуться в подушечный бархат
И, как из консервной банки,
Отведать любви, сохраненной
Средь трогательных завитушек, —
Помещик, хваливший погоду,
Покинув дом развлечений,
Вояка, рассказывавший полупьяным
Купцам о стычке в Ассаме, —
Они сейчас танцуют регтайм
В притоне с пурпурным плюшем.
Я вижу их в дымке улиц
На фоне спешащих кебов,
Глаза закрою и вижу
В безбурных сумерках века
Людей того поколенья,
Чьи сыновья — новобранцы
Четырнадцатого года —
Нашли покой на чужбине,
Сражаясь за флаг имперский.
(Незыблемые идеалы,
Незыблемое лицемерье!)
Тошнотворная вечность,
Могильная хлипкая каша.
Вот они, ваши деньги —
Ржавый пенни, затоптанный в грязь.
Гомон скворцов меж статуй
И урн — во всех закоулках,

278
Douglas Dunn
Columns and sarcophagi, as many as
The corners hiding God
Here, in his formal dump.
Rubbish of names under vomit of moss;
Inscriptions incised
In this velvet
Rinse their loving vocabularies
In the light of dreams.
And I am momentarily disabled by
The thought that this is real — pink sky
Behind the black upreaching trees,
Aspirations of beauty and love
Disregarding corroded vulgarity
And farcical monuments
To sanctities not worth the enshrinement
That outlast memory and money.
And a white bird leaves a bare tree.

Дуглас Данн
279
Где прячется Бог, владетель
Этой казенной свалки,
Буквы на мшистых скрижалях,
Имена, потонувшие
В тонком, пушистом ворсе, —
Аукаются и лепечут
В призрачном мареве снов.
И я замираю бессильно
Перед розовой явью неба
И взлетом темных деревьев.
Их тягой к любви и простору —
Над обветшалой помпой
Памятников, переживших
Пафос и пошлость века.
Белый голубь взлетает
С голой ветки.
Перевод Г. Кружкова

280
Douglas Dunn
CHATEAU DTF
Her photographs of white embrasures glow
Against impossible blue, the sea and sky
Contemptuous of how men fortify
The State's iniquity. I do not know
Exactly all we talked about or did.
I was wearing my bluejacket, my off-white
French slacks. She posed me as a blue vignette —
'Lean on these battlements, then turn your head.'
I can't remember, but I can't forget
Our outing to the Chateau d'lf, kept now
In these rectangles of a printed light,
Other than that she liked the day, and how
She said she'd read that book of martyrdom.
'Let's stay awhile, then take the last boat home.'

Дуглас Данн
281
ЗАМОК ИФ
На давних снимках — белые твердыни
И — волн и неба сумасшедший фон,
Мгновенно умаливший бастион
Несправедливости. Кто скажет ныне,
О чем вели мы с нею диалог?
Я — в белых джинсах и в рубашке синей;
Она хотела позы покартинней:
«Встань у бойницы, голову — чуть вбок».
Ни вспомнить, ни забыть по доброй воле
Мне замка не дано; лишь наш портрет
В квадратах рамок сберегает свет
Тех нескольких часов. Ей книгу боли
Вдруг захотелось прочитать самой...
«Еще побудем, а потом — домой?»
Перевод Дж. Катара

DAVID CONSTANTINE
ДЭВИД КОНСТАНТАЙН

284 David Constantine
RES/VERBA
Think of a thing then think what it should wear,
What words, the most becoming words, the best...
Are things not visible until they're dressed?
Seems what they meant by 'res' was an idea;
A thing too immaterial to appear;
Unclad, there was no proof that it was there.
How can you clad an unembodied thing?
So word this poor idea-thing some vim,
Feet to stand on the earth on, cock and quim.
Rule Number One is: Practise bodily clothing.
But — see Inventio — another view
Is that the clothes are what you must get through
To find the thing. Find words that will undo
Zips, laces, buttons, bows and do the trick
On the tighest hook-and-eye and quaint elastic,
To see the very thing and show it bare.

Дэвид Константайн
285
RES /VERBA
Придумал мысль — придумай ей наряд,
Одень в слова — да так, чтоб в самый раз.
Ужель без них незрима вещь для нас?
То, что у римлян звали «res», навряд
Без оболочки слов увидит взгляд.
Бесплотна вещь: ни головы, ни пят.
Но как одеть невидимую тень?
Ты для бедняжки-вещи приготовь —
Опять словами — жизнь, и плоть, и кровь.
Пункт первый: Всяко тело да одень!
Но есть — читай Inventio — взгляд иной:
Чтоб вещь постичь, сними все до одной
Одежки, сколь ни накрутил портной.
Найди слова, чтобы от них, легки,
Спадали пряжки, ленты и крючки
И чтобы вещь предстала нам нагой!
Перевод М. Виноградовой

286
David Constantine
THE APPLE TREE
Night gone and the dream is stranded
Or this is a bold dream that has stepped some paces
forward
The apple tree in a startling frost
Faces the sun in a clothing from elsewhere
Crackles with a freezing fire. There are no proofs
Only these goadings. The frost
Rasped like a cat's tongue at the windowpanes.
She entered suddenly with all her clothes in a bundle
Backing the door to threw the bundle down.
Waking I remember the ha'pennies
I warmed as a child and laid against the frost
To see. I watch the bright grey apple tree
Slowly denuding, slowly vanishing.

Дэвид Константайн
287
ЯБЛОНЯ
Ночь завершилась, оборвался сон,
А может, осмелев, шагнул навстречу яви,
Где яблоня в отчаянный мороз,
На солнце, вся укутанная в иней,
Потрескивает, как в огне. Поди пойми,
Где сон, где нет. Все смутно. А мороз
Шершавым языком кошачьим лижет окна.
Она заходит вдруг и всю одежду,
Сорвав, бросает на пол рядом с дверью.
Проснувшись, вспомню, как зимою, в детстве
Монетки грел, прикладывал к стеклу,
На яблоню в глазок смотрел, пока она
Неспешно обнажалась: исчезала.
Перевод М. Фаликман

288
David Constantine
I SUPPOSE YOU KNOW THIS ISN'T A
MERRY-GO-ROUND
I suppose you know this isn't a merry-go-round.
The man won't stop it when you think you've had your
money's worth.
To get off at all you'll have to jump
And risk breaking your neck
And where you fall will appear strange
And not where you got on.
These have not been flat revolutions
On the enduring earth
But spirals down.
You are lower now.
That being so
I would almost advise you to stay put.
You are in the company of your friends
And for a change
You can always stagger from a horse to a white elephant.
Nobody seems to mind.

Дэвид Константайн
289
ТЫ ВЕДЬ ЗНАЕШЬ - ЭТО НЕ КАРУСЕЛЬ...
Ты ведь знаешь — это не карусель.
Ее не остановят, когда тебе прискучит кататься.
Выход один — соскочить.
И если не разобьешься,
То очнешься в неведомом месте,
Совсем не там, где садился.
Это не просто вращенье
На незыблемой тверди.
Это спуск по спирали
Все ниже и ниже.
А потому
Лучше оставь все как есть.
Здесь тебя окружают друзья.
Если наскучит лошадка,
Следом плывет белый слон — пересядь на него.
Вроде никто не против.
Перевод А. Плисецкой

290
David Constantine
I SUPPOSE YOU KNOW THIS ISN'T A
MERRY-GO-ROUND
I suppose you know this isn't a merry-go-round.
The man won't stop it when you think you've had your
money's worth.
To get off at all you'll have to jump
And risk breaking your neck
And where you fall will appear strange
And not where you got on.
These have not been flat revolutions
On the enduring earth
But spirals down.
You are lower now.
That being so
I would almost advise you to stay put.
You are in the company of your friends
And for a change
You can always stagger from a horse to a white elephant.
Nobody seems to mind.

Дэвид Константайн
291
ТЫ ВЕДЬ ЗНАЕШЬ И САМ,
ЧТО ТЫ НЕ НА КАРУСЕЛИ...
Ты ведь знаешь и сам, что ты не на карусели.
Никто ее не остановит, когда скажешь: «Ну все,
накатался!»
Сойти нельзя — только спрыгнуть.
А так можно и шею сломать.
А спрыгнешь бог знает куда,
А совсем не туда, где садился.
Это не просто вращенье
Круг за кругом по твердой земле.
Это витки спирали —
Все ниже и ниже.
Так что, дружище,
Подумай, не проще ль смириться.
Ты не один здесь такой.
А если наскучит
Сидеть все на том же коне — пересядь на слона.
Вряд ли кто станет спорить.
Перевод Ольги Полей

292
David Constantine
PEACOCK
A man's fist may be very gentle
When he takes a butterfly off the pane
And feels the tickle of her wings like desperate eyes.
She seems to know what she wanted.
Bodily she made the sign of it against the glass,
Sign of her need, sign of the impediment.
October again. The wind.
The trees gasp and are suddenly naked
And everything whirled in the air is dead or dying.
She had opened like an illumination
Under the wall-lamp above their pillow
Still as a brooch, and the savage wind at the pane.
Eyes in the dark. The man has her in his head.

Дэвид Константайн
293
ПАВЛИНИЙ ГЛАЗ
Он пытается бабочку снять с окна,
Бережно прячет ее в горсти.
Отчаянный взмах крыльев — как трепет ресниц.
Она явно знала, чего хотела,
Потому и билась так о стекло,
Словно крича: уберите преграду.
Снова октябрь. Непогода
Срывает с деревьев листву,
И все, что носится в воздухе, умерло или умрет.
Она раскрылась веером под абажуром,
Неподвижная, словно брошь,
А за окнами яростный ветер.
Павлиньи глаза в темноте. Ему теперь не уснуть.
Перевод А. Плисецкой

294
David Constantine
ORPHIC
Remember what happened: When they were sick of him
Forever harping on the Only One
They pooled their bile and tore him limb from limb,
Manured the scenery with his blood and bone
And tossed his head in the river. This famous head
Being incapable of shutting up
Though all the rest of him was strewn all round the shop
Went on and on, much as it always had,
Rejoicing in the signs of her and him
That lived and moved here, there and everywhere
In common things, in winds and wings of the air,
In the opening sea, the uneasy earth, the fire,
Little tongues of life. Turn every poem I write,
Whatever of, in our peculiar light
Glances of you, glimpses of me will show
In bits of language only those two know.

Дэвид Константайн
295
ОРФЕЙ
А было так: взбесившись от тоски,
С какой он пел, к Единственной взывая,
Его порвать на мелкие куски
Решила человеческая стая
И в реку бросить голову, а та
Всплывала и заткнуться не хотела,
Глазела на куски родного тела
И пела, пела — видно, неспроста:
Той голове являлись наяву
Свидетельства о том, что он был с Нею,
Пел, жил, дышал Единственной своею
Во всех стихиях — так и я живу:
Вода, и воздух, и скала, и пламя
Во мне поют о том, что между нами,
И песен этих смысл неуловим
Для всех вокруг — но ясен нам двоим.
Перевод Е. Третьяковой

296
David Constantine
ORPHIC
Remember what happened: When they were sick of him
Forever harping on the Only One
They pooled their bile and tore him limb from limb,
Manured the scenery with his blood and bone
And tossed his head in the river. This famous head
Being incapable of shutting up
Though all the rest of him was strewn all round the shop
Went on and on, much as it always had,
Rejoicing in the signs of her and him
That lived and moved here, there and everywhere
In common things, in winds and wings of the air,
In the opening sea, the uneasy earth, the fire,
Little tongues of life. Turn every poem I write,
Whatever of, in our peculiar light
Glances of you, glimpses of me will show
In bits of language only those two know.

Дэвид Константайн
297
ОРФИЧЕСКАЯ ПЕСНЬ
Ты помнишь, как настырного певца,
О Ней Одной слагавшего мотив,
Порвали в клочья, кровью мертвеца
Округу унавозив и пустив
По речке голову. Но голова,
Заткнуться не желая, хоть убей,
Над мешаниной крови и костей
Твердила те же вечные слова,
Свидетельствуя вновь: она и он
Здесь прожили, прошли — и проросли
В обыденном: в кострах, в ветрах земли,
В пучине моря, в хоре крыл и крон
Ростками жизни. Взять любой мой стих
(О чем — неважно) — он о нас двоих:
Он образ наш придаст полутонам
На языке, понятном только нам.
Перевод Дж. Катара

298
David Constantine
NUDE
How simple it is: day knocks
And somebody opens, the shutter opens in
And in come light and warmth together as one
and the same
And where she stands
Is neither a circle of privacy
Nor the arena of a performance
But only a small round mat for her feet on the cold tiles
While under an empty mirror
She bows to the water lifted in her hands
And sideways on her sunlight comes in from the garden
And on her back there is a man's admiration.
You will say it is only a picture, another nude
But I say it has been that simple:
Jug, basin, washstand, towel and chair
The plain nouns and a woman at a meeting place
Of warm sunlight and loving admiration
And easy feeling both.

Дэвид Константайн
299
ню
Как просто: день стучится в чью-то дверь,
И кто-то открывает. А в окно
Тепло и свет заходят заодно.
И место, где стоит она теперь, —
Не место для раздумий, не арена,
Но просто коврик на холодной плитке.
Пока она под зеркалом пустым
Склоняется к воде, из рук бегущей,
Покинув сад, к ней льется лучик прыткий,
И чей-то взгляд, что полон восхищенья,
На ней вдруг остановится. Ты скажешь:
«Очередная Ню, опять картинка». —
«Она была такой простой», — скажу я.
Кувшин и стул — обычные предметы,
И женщина стоит на месте встречи
Тепла лучей и нежного восторга —
И как легко их можно ощутить.
Перевод А. Язевой

300
David Constantine
AS OUR BLOODS SEPARATE
As our bloods separate the clock resumes,
I hear the wind again as our hearts quieten.
We were a ring: the clock ticked round us
For that time and the wind was deflected.
The clock pecks everything to the bone.
The wind enters through the broken eyes
Of houses and through their wide mouths
And scatters the ashes from the hearth.
Sleep. Do not let go my hand.

Дэвид Константайн
301
КОГДА НАША КРОВЬ ПОТЕЧЕТ ВРОЗЬ...
Когда наша кровь потечет врозь,
Пойдут часы и задует ветер.
Пока мы были единым целым —
Они шли мимо, он пел за углом.
Часы достают до мозга костей,
Ветер рвется в пустые глазницы
Домов и свистит в их широкие рты,
Выдувая золу из каминов.
Спи. Не отпускай мою руку.
Перевод М. Ревзиной
НАШИ ТЕЛА РАЗОМКНУЛИСЬ...
Наши тела разомкнулись, и снова забили часы.
Ветер слышен опять — затихли наши сердца.
Словно ослабла броня, отражавшая времени стук,
Словно разжалось кольцо, заслонявшее нас от ветров.
Снова часы пробивают до мозга костей.
Ветер врывается в распахнутые глаза
Зданий, сквозь их настежь раскрытые рты,
И рассыпает повсюду золу из камина.
Спи. Не отпускай мою руку.
Перевод А. Плисецкой

302
David Constantine
YOU ARE DISTANT,
YOU ARE ALREADY LEAVING
You are distant, you are already leaving
You will have seemed here only between trains
And we are met here in the time of waiting
And what you last want is our eyes on you.
We shall have said nothing, we shall have done
Nothing in all that meantime there will
Have been not one gift pleasing us
You will have looked away and only behind
The pane of glass taking your seat with strangers
Being conveyed from here and when there is
No stay of parting you will smile perhaps
And give your face then the small mercy of weeping.

Дэвид Константайн
303
ТЫ ДАЛЕКО, УЖЕ ПОЧТИ В ПУТИ...
Ты далеко, уже почти в пути.
Ты просто ждешь, пока приедет поезд.
А мы здесь только в роли провожатых,
И наших взглядов избегаешь ты.
Так молча мы и простоим, пока
Не тронется состав. Ничем
Ты не порадуешь нас на прощанье.
Не взглянешь даже. Только там, в вагоне,
Когда с людьми чужими вперемешку
Тебя, как под конвоем, увезут,
Поймешь, что нет пути назад, и, может,
Утешишься улыбкой и слезами.
Перевод А. Плисецкой

304
David Constantine
From 'Islands'
BRACKEN
There were sheep then, they pastured on the little islands,
We took them there by boat. But the grass has gone
And the fold my father's father built with his bare hands
Here at high water has also gone. One by one
All his fields have gone under the ferns again
And now it is hard for you to see how it was then.
Bitter, unharvested, deeper than children,
The ferns rise from high water over the wall.
The fields drown; the swinging gate is fallen
And ferns break round the posts that stand as tall
As men. But from the spring you climbed this way
After the spilling water-carts on a hot day.
You would not think we had any open ground,
But we did. We called it Plains. There was space
For all the island to be sitting round
Watching the tennis or the cricket. Our playing-place
Has gone the way of the fields and I shouldn't know
Where to look for the pitch and the court now.
Sunk flourishing in depths of bitter green
The little islands are lost to us already.
We watch from boats the rats going hungry between
Waste and waste. Remember for our sakes quickly
Where the sweet water places were and when
And by whom the fields were first rid of their bracken.

Дэвид Константайн
305
Из цикла «Острова»
ПАПОРОТНИК
Некогда мы на лодках сплавляли овец
На островки, где теперь не растут ни трава, ни злак.
Загон — его строил отца моего отец —
Тоже ушел под воду. Папоротник-орляк
Выгон за выгоном захлестнул, что волна.
Теперь и не вспомнишь, что было в прежние времена.
Орляк пророс над гладью водяной —
Дик, необъятен, взрослому по грудь:
Густая зелень плещет под стеной,
Поля ушли под воду — не вернуть.
Здесь ты перелезал через плетень,
Спеша за водовозом в жаркий день...
А здесь — небось, и не верится! — расстилался
открытый луг:
Наши «Равнины». Их давно уже нет.
Места на всех хватало — рассевшись в круг,
Мы следили за партией в теннис или в крикет.
Теперь-то здесь — ни поля, ни корта, хоть плачь:
Нет ныне площадки, где прежде гоняли мяч.
Ушли в зеленые глубины, вниз,
Утраченные нами островки.
Мы смотрим с лодок на голодных крыс...
Где некогда журчали родники —
Разор и пустошь. Ну же, вспоминай,
Когда и кем был вспахан этот край!

306
David Constantine
Sometimes in summer we made ourselves a bed
Under the ferns, where we should never be found,
And looked up through the lovely green at the sky and said
That we were at the bottom of the sea and drowned.
I believe sometimes we slept, but the afternoon
When we woke again was still no further gone.
We lie on the harbour wall and peering down
Where the wrack heaves and hideous claws feel
Afterfood, we see the clouds that do not drown
In pathless water with all of our things lost but sail
Untouched through the coral and the salt flowers
Through the places of this island that once were ours.

Дэвид Константайн
307
Летней порой мы ложились в густую траву
Среди орляка, где нас не сыскать никогда,
И вверх глядели сквозь зелень в прозрачную синеву:
Словно мы — утопленники на дне, и над нами вода.
Наверно, порой нам случалось и задремать,
Но откроешь глаза — а солнце не сдвинулось
ни на пядь.
Мы с волнолома смотрим в глубину,
На хищных тварей средь зеленых пут,
Мы видим: облака скользят по дну,
В земле утрат, — не тонут, но плывут
Сквозь хрупкие кораллы и цветы, —
В стране, где раньше жили я и ты.
Перевод Дж. Катара

308
David Constantine
LAZARUS TO CHRIST
You are forgetting, I was indeed dead
Not comatose, not sleeping, and could no more
Wish for resurrection than what we are before
Can wish for birth. I had already slid
Four days down when you hauled me back into the air.
Now they come to watch me break bread
And drink the wine, even the tactful plead
With dumb faces to be told something, and, dear,
Even you, who wept for me and of whom it is said
You know all things, what I mutter in nightmare
I believe you lie awake to overhear.
You too are curious, you too make me afraid
Of my own cold heart. However I wash
I cannot get the foist out of my flesh.

Дэвид Константайн
309
ЛАЗАРЬ-ИИСУСУ
Ты забываешь, что до сей поры
Я в смерти был — не в коме, не во сне,
Без чувств, без мыслей о грядущем дне,
О новой жизни. Вышел из игры.
Зачем же ты воззвал, чтоб я вполне
Воскрес, спустя четыре дня жары?
Ко мне приходят люди на пиры,
Ждут чуда в слове, хлебе и вине.
Ты, ведающий мысли и миры
И то, что я шепчу наедине,
Лежишь без сна, прислушавшись ко мне —
Я в страхе словно мчусь в тартарары.
Мне холод в сердце не перебороть,
И снова мертвечиной пахнет плоть.
Перевод М. Лыпкина

310
David Constantine
LAZARUS TO CHRIST
You are forgetting, I was indeed dead
Not comatose, not sleeping, and could no more
Wish for resurrection than what we are before
Can wish for birth. I had already slid
Four days down when you hauled me back into the air.
Now they come to watch me break bread
And drink the wine, even the tactful plead
With dumb faces to be told something, and, dear,
Even you, who wept for me and of whom it is said
You know all things, what I mutter in nightmare
I believe you lie awake to overhear.
You too are curious, you too make me afraid
Of my own cold heart. However I wash
I cannot get the foist out of my flesh.

Дэвид Константайн
311
ЛАЗАРЬ-ХРИСТУ
Ведь я был мертв. Я не забылся сном,
Не притворился умершим, шутя.
Я позабыл о жизни, как дитя
В утробе не помыслит о земном.
А ты забрал меня оттуда, где темно,
Я умер — ты не дал мне умереть.
Теперь они приходят посмотреть,
Как я ломаю хлеб и пью вино,
И даже ты, кто плакал обо мне,
И даже ты теперь внушаешь страх —
Откуда о моих проведал снах?
Подслушал, верно, как кричу во сне...
Мне странен моего же сердца стук,
И смертный хлад не оставляет рук.
Перевод Е. Тиновицкой

312
David Constantine
CHRIST TO LAZARUS
They faltered when we came there and I knew very well
They were already leaving me. Not one
Among your mourners had any stomach to go on,
And when they moved the stone and we could smell
Death in his lair they slid off me like cloud
And left me shining cold on the open grave
Crying for you and heaving until Death gave
And you were troubled in your mottled shroud.
They hid their eyes, they begged me let you stay,
But I was adamant, my friend. For soon
By a loving father fiercer than any moon
It will be done to me too, on the third day.
I hauled you out because I wanted to.
I never wept for anyone but you.

Дэвид Константайн
313
ИИСУС-ЛАЗАРЮ
Я был без них, дрожащих в этот час:
Отстали — осторожны иль мудры —
Кишка тонка — все вышли из игры,
И запах тления окутал нас,
Как облако, когда кусок скалы,
Сместясь, освободил пещерный зев,
А я рыдал, восстать тебе велев,
И в пёстром саване ты встал из мглы.
Они просили, очи опустив:
«Оставь его». Но я был тверже скал.
И мне отец прикажет, чтоб я встал
На третий день и оставался жив.
О друг мой! я вернул тебя судьбе.
Я плакал в жизни раз — лишь по тебе.
Перевод М. Липкына

314
David Constantine
CHRIST TO LAZARUS
They faltered when we came there and I knew very well
They were already leaving me. Not one
Among your mourners had any stomach to go on,
And when they moved the stone and we could smell
Death in his lair they slid off me like cloud
And left me shining cold on the open grave
Crying for you and heaving until Death gave
And you were troubled in your mottled shroud.
They hid their eyes, they begged me let you stay,
But I was adamant, my friend. For soon
By a loving father fiercer than any moon
It will be done to me too, on the third day.
I hauled you out because I wanted to.
I never wept for anyone but you.

Дэвид Константайн
315
ХРИСТОС-ЛАЗАРЮ
Покоился в покоях смерти ты.
От входа откатили камень серый,
И плакальщики стали у пещеры,
А после разлетелись, как листы,
И плакать было некому со мной.
Я звал, покуда смерть не отступила,
И ты шагнул навстречу из могилы,
Обвитый погребальной пеленой.
Меня молили не тревожить тень
И прятали глаза, смятеньем мучась,
Но я был тверд. Меня ждет та же участь.
Отец не пощадит. На третий день.
Я захотел — и взял тебя обратно.
Я больше ни по ком не плакал, брат мой.
Перевод Е. Тиновицкой

GEORGE SZIRTES
ДЬЕРДЬ СИРТЕШ

318
George Szirtes
MINOTAUR IN THE METRO
I have seen them myself, heard the sound of their hooves
moving down the platform like cattle, driven
down tunnels, weeping, snuffling, bellowing,
their hairy wrists awkwardly stuffed into sleeves,
their lost eyes tiny and furious, rimmed with fur,
framed by spectacles. They clutch briefcases
tightly to their chests, as if they were children
hugging some battered toy for security
and are swept by harsh winds down corridors.
Slim women in pale dresses, faintly Chekhovian
introspective types, demand their attention.
They take a hairy book from the depths
of their cases and cover themselves for fear
their expressions might betray them. The whole train
is thick with the smell of them, the sound of their breathing.
Sometimes I hear their otherness breathing
gently down my windpipe, travelling on the ghost train
of whatever passes through the blood like a fear
without an object, seeking the unknown depths
of itself, and then my body is all attention,
a terrible bull in an orderly Chekhovian
orchard, watching for movement in the corridors
of the house at the end of the garden, wired for security,
with its freight of grown-up familiar children.
I personally have owned and known briefcases

Дьердь Сиртеш
319
МИНОТАВР В МЕТРО
Я сам их видел и слышал — стучат копыта
По платформе, как стадо быков у входа,
У дыры туннельной. Их стон, мычанье,
Волос дикий косматится из-под одежды,
Взгляд растерян, глаз мелок, очерчен шерстью,
Окаймлён очками. В руках — портфели,
Они прижимают их, словно дети
Игрушку — чтобы никто не отнял.
Переход на них дышит тяжелым духом.
Дамы, словно в старой чеховской пьесе,
Завладеть пытаются их вниманьем.
А они, из своей портфельной бездны
Книги старые вынув, за них от страха
Прячутся, чтоб не выдать себя, а поезд
Весь пропитан их запахом, их дыханьем.
Я порой ощущаю хрип чужеродный
В моём горле, где катит призрачный поезд,
Через кровь он мчится подобьем страха,
Но не к цели, он мчится к туманной бездне,
И всё тело обращено во вниманье.
Страшный бык по саду из чеховской пьесы
Бродит, заглядывая в переходы.
Дома под сигнализацией — так безопасней,
В доме — подросшие знакомые дети.
Я когда-то тоже ходил с портфелем,

320
George Szirtes
that demanded obedience, have felt the lice on my fur
gather and revolt, have carefully studied my sleeves
with their attached appendages, heard myself bellowing
silently in fields only dreamt of, where cattle are driven
to slaughter in underground mazes on delicate hooves.

Дьердь Сиртеш
321
Чтоб казаться как все. Но в зарослях шерсти
Шевелились блохи. Свои запястья
Я разглядывал — и снова слышал мычанье
Там, в полях моих снов, у самого входа
В лабиринт, где смолкнут навек копыта.
Перевод М. Липкина

322
George Szirtes
REEL
Sooner or later roads come to an end.
The tram draws to a stop beside the bridge
Then doubles back. Cogwheel railways descend
To their terminus. You reach the world's edge
To leap off or to turn around and face
The ardours of the tiring homeward trudge.
The beggars in the subway know their place.
The shopgirl yawns. A couple in the square
Seem to be locked in statuesque embrace.
Surely by now the credits should appear.
Our characters, our narratives, our themes
And leitmotifs are hanging in the air
As dusk comes on with the small print of dreams.
We get into the car and cruise away
Negotiating networks of dipped beams.
Everything snores. Even the fine spray
Of rain breathes evenly. The houses close
Their doors to the street. Bedroom curtains sway
And darken. Somewhere in the comatose
Suburbs two people chase each other through
Sequences of courtyards with black windows.

Дьердь Сиртеш
323
РОЛИК
Раньше ли, позже ли, но завершается путь.
Вот и доехали. Вот и конечная. Мост.
В фуникулёре оставшись, назад повернуть
Или на улицу выскочить? Выбор непрост:
Можно ль вернуться от самого края земли
К лямке домашней, чтоб больше не встать
в полный рост?
Нищие тихо к привычным местам побрели,
И продавщица зевает. На площади двое
Словно застыли в скульптурном объятье вдали.
Ну и, конечно, должно появиться такое,
Что нам зачтётся, — мотивы, характер, сюжет,
Темы, что носятся где-то в воздушном покое
Сумерек с их обещаньем уйти от сует.
Мы же — садимся в сверкающий автомобиль,
Нас не поймает лучей перекрещенных свет.
Всё отдыхает. Храпит. Даже водная пыль,
Нас окружающая, дышит ровно. В домах
Заперты двери. А там, в тихо дремлющем иль
Оцепеневшем предместье, в затихших дворах,
Два человека, петляя, несутся сквозь ночь.
Ряд чёрных окон бесстрастно взирает во мрак.

George Szirtes
Today is history, only the night is new
And always startling. Slowly the paint flakes
On the wall. Eventually the film-crew
Pack their gear away. The darkness aches
For morning which arrives with bird-calls, gusts
Of wind and traffic just as the reel breaks.

Дьердь Сиртеш
325
Что называлось «сегодня» — то прошлое, прочь
Отошло. Только ночь и нова, и странна.
Краска со стен осыпается, и не помочь,
Ночь жаждет утра. Уходит, уходит она,
Словно киношников группа. Гудки, птичий звон,
Ролик оборван, и плёнка уже не нужна.
Перевод М. Липкина

JAMES FENTON
ДЖЕЙМС ФЕНТОН

328
James Fenton
WIND
This is the wind, the wind in a field of corn.
Great crowds are fleeing from a major disaster
Down the long valleys, the green swaying wadis,
Down through the beautiful catastrophe of wind.
Families, tribes, nations and their livestock
Have heard something, seen something. An expectation
Or misunderstanding has swept over the hilltop
Bending the ear of the hedgerow with stories of fire
and sword.
I saw a thousand years pass in two seconds.
Land was lost, languages rose and divided.
This lord went east and found safety.
His brother sought Africa and a dish of aloes.
Centuries, minutes later, one might ask
How the hilt of a sword wandered so far from the smithy.
And somewhere they will sing: 'Like chaff we were borne
In the wind.' This is the wind in a field of corn.

Джеймс Фентон
32
ВЕТЕР
Это ветер, ветер над золотом поля.
Бесконечные толпы бегут от большой беды
По длинным долинам, мимо испуганных рек,
Сквозь катастрофу, но от нее не скрыться.
Семьи, народы, кланы, стада
Слышали что-то, видели. Странным предчувствием,
Словно огромной волной был охвачен холм.
Слово огня и меча прокатилось повсюду.
Тысяча лет для меня промелькнула за миг,
Все исчезло: как будто в тумане земля, голоса.
Один из вождей нашел на востоке спасенье,
Жаркая Африка силы дала его брату.
Через века (или минуты?) спросят:
Как этот меч в наших краях оказался?
Где-то споют: «Словно солому погнал нас
Ветер». Этот ветер над золотом поля.
Перевод А. Язевой

330
James Fenton
GOD, A POEM
A nasty surprise in a sandwich,
A drawing-pin caught in your sock,
The limpest of shakes from a hand which
You'd thought would be firm as a rock,
A serious mistake in a nightie,
A grave disappointment all round
Is all that you'll get from th'Almighty,
Is all that you'll get underground.
Oh he said: Tf you lay off the crumpet
I'll see you alright in the end.
Just hang on until the last trumpet.
Have faith in me, chum — I'm your friend.'
But if you remind him, he'll tell you:
T'm sorry, I must have been pissed —
Though your name rings a sort of a bell. You
Should have guessed that I do not exist.
T didn't exist at Creation,
I didn't exist at the Flood,
And I won't be around for Salvation
To sort out the sheep from the cud —
'Or whatever the phrase is. The fact is
In soteriological terms
I'm a crude existential malpractice
And you are a diet of worms.

Джеймс Фентон
331
БОГ
Какая-то дрянь в бутерброде,
Какая-то кнопка в носке,
Какую-то немощь находим
В казавшейся твердой руке.
Вокруг тебя — споры излишни —
Лишь глупость, и пошлость притом;
Вот то, что тебе дал Всевышний,
И что ты получишь потом.
Но он же сказал: «Не пугайся,
Копыта отбросишь — но вдруг,
Наслушавшись трубного гласа,
Спасёшься, ведь я же твой друг».
А ты ему это напомни,
И сразу услышишь в ответ:
«Прости, но решить тяжело мне,
Болтал я такое иль нет.
Мы, может, и виделись где-то,
Но, видно, я пьян был тогда;
А ты, вроде, жаждал ответа,
Что нет меня. Нет меня? Да,
Прошли без меня Сотворенье
С Потопом, и зря меня злишь
Вопросом: "А кто же в Спасенье
Овнов отделит от козлищ?" —

332
James Fenton
'You're a nasty surprise in a sandwich.
You're a drawing-pin caught in my sock.
You're the limpest of shakes from a hand which
I'd have thought would be firm as a rock,
'You're a serious mistake in a nightie,
You're a grave disappointment all round —
That's all you are,' says th'Almighty,
'And that's all that you'll be underground.'

Джеймс Фентон
333
Так, вроде, в Писании было;
Я в терминах нынешних дней —
Ошибочно-мнимая сила,
А ты — рацион для червей.
Ты сам — эта дрянь в бутерброде,
Ты — кнопка в моем башмаке,
В тебе эту немощь находим
В столь твердой, казалось, руке.
Ошибка ты, споры излишни,
Ты — глупость, и пошлость притом,
И этим, — добавит Всевышний, —
И этим же станешь потом».
Перевод М. Липкина

334
James Fenton
IN PARIS WITH YOU
Don't talk to me of love. I've had an earful
And I get tearful when I've downed a drink or two.
I'm one of your talking wounded.
I'm a hostage. I'm maroonded.
But I'm in Paris with you.
Yes I'm angry at the way I've been bamboozled
And resentful at the mess that I've been through.
I admit I'm on the rebound
And I don't care where are we bound.
I'm in Paris with you.
Do you mind if we do not go to the Louvre,
If we say sod off to sodding Notre Dame,
If we skip the Champs Elysees
And remain here in this sleazy
Old hotel room
Doing this and that
To what and whom
Learning who you are,
Learning what I am.
Don't talk to me of love. Let's talk of Paris,
The little bit of Paris in our view.
There's that crack across the ceiling
And the hotel walls are peeling
And I'm in Paris with you.

Джеймс Фентон
335
В ПАРИЖЕ С ТОБОЙ
Не говори о любви. Уже наслушался, хватит.
Я становлюсь слезлив, пропустив стаканчик-другой.
Меня не пробивают слова.
Дело швах. Я брошен на островах.
Но я — в Париже с тобой.
Я ещё дуюсь на то, как меня надували,
Ещё воняет та грязь, в которой я был с головой.
Может, я думаю не о том,
Но мне плевать, что будет потом.
Я — в Париже с тобой.
А знаешь, не пойдём-ка мы в Лувр
И отставим отстойный Нотр-Дам,
Обойдёмся без Елисейских Полей, а?
И останемся, ни о чём не жалея,
Здесь, в старом отеле,
Будем делать всякие штуки,
так и сяк,
туда-сюда.
Узнаем, что такое ты — да?
Узнаем, что такое я — так?
Не говори «Любовь», говори «Париж»:
Кусочек Парижа, где город — живой:
Трещина в потолке видна,
Сыплет штукатурку стена,
А я — в Париже с тобой.

336
James Fenton
Don't talk to me of love. Let's talk of Paris.
I'm in Paris with the slightest thing you do.
I'm in Paris with your eyes, your mouth,
I'm in Paris with... all points south.
Am I embarrassing you?
I'm in Paris with you.

Джеймс Фентон
337
Не говори «Любовь», говори «Париж»:
Я опарижен буквально всем, что ты творишь,
Я опарижен твоими глазами, шеей,
Я опарижен всем твоим, что ещё южнее.
Что, я нарушил твой покой?
Я — в Париже с тобой!
Перевод М. Липкина

PAUL MULDOON
ПОЛ МАЛДУН

340
Paul Muldoon
WIND AND TREE
In the way that the most of the wind
Happens where there are trees,
Most of the world is centered
About ourselves.
Often where the wind has gathered
The trees together and together,
One tree will take
Another in her arms and hold.
Their branches that are grinding
Madly together and together,
It is no real fire.
They are breaking each other.
Often I think I should be like
The single tree, going nowhere,
Since my own arm could not and would not
Break the other. Yet by my broken bones
I tell new weather.

Пол Малдун
341
ВЕТЕР И ДЕРЕВО
Как правило, ветер дует
Там, где много деревьев;
Подобно этому, мир
Вертится вокруг нас.
Если ветер сгоняет
Деревья в тесные толпы,
Могучее дерево сразу
Другое прижмет к себе.
Тесно-тесно друг к другу
Жмутся, скрипя, их ветви —
Они корежат друг друга.
Это похуже пожара.
Мне надо было родиться
Одиноко стоящим древом —
Я не стану ломать ничьих веток.
Мои старые сучья ноют
К перемене погоды.
Перевод А. Беляева

342
Paul Muldoon
THE TRAIN
I've been trying, my darling, to explain
to myself how it is that some freight train
loaded with ballast so a track may rest
easier in its bed should be what's roused
us both from ours, tonight as every night,
despite its being miles off and despite
our custom of putting to the very
back of the mind all that's customary
and then, since it takes forever to pass
with its car after car of coal and gas
and salt and wheat and rails and railway ties,
how it seems determined to give the lie
to the notion, my darling,
that we, not it, might be the constant thing.

Пол Малдун
343
СОСТАВ
Я пытался, моя дорогая, понять, почему
тот состав грузовой, что баюкает столько вагонов,
унося их с собою, тяжелых и сонных, во тьму,
будит нас что ни ночь, с отдаленных гремя перегонов.
И хотя этот звук приглушен расстояньем и сном
и хотя мы привыкли загонять в глубину подсознанья
все ненужное, — этот далекий рассеянный гром —
сквозь дремоту, сквозь тьму — продолжает
беседовать с нами.
Словно хочет, платформы-цистерны свои волоча,
бесконечно, как время, по рельсовым стыкам стуча,
как стучат, может быть, в отдаленном лесу дровосеки,
доказать всем, намеренным долго любить на земле,
всем, в объятиях теплых друг друга держащим во тьме:
это он, а не мы, дорогая, — навеки, навеки.
Перевод Г. Кружкова

344
Paul Muldoon
BLEMISH
Were it indeed an accident of birth
That she looks on the gentle earth
And the seemingly gentle sky
Through one brown and one blue eye.

ПоЛ Малдун
345
ЗАГАДКА ПРИРОДЫ
А так ли уж случайно это,
Что глазом голубого цвета
Она глядит в лазурь небес,
А глаз зелёный смотрит в лес?
Перевод А. Беляева

JO SHAPCOTT
ДЖО ШАПКОТТ

348 Jo Shapcott
RHINOCEROS
What else to do
with the rhinoceros inside me
but feed him up with good hay,
cream his rough hide
with almond oil
until it gleams,
polish the two horns
on his face
with beeswax,
rinse his scaly feet
in rosewater;
once prepared
let him find the deepest pit
of mud inside my heart
and let him roll, roll, roll.

Джо Шапкотт
349
НОСОРОГ
Что делать мне с носорогом,
который внутри поселился?
Дам ему свежего сена,
шершавую шкуру до блеска
натру ему
маслом миндальным,
два потемневших рога
отполирую
воском,
потру загрубевшие пятки
в тазике с розовой пеной,
а после скажу ему:
можешь идти к самой грязной
луже в моей душе
и валяться, валяться, валяться.
Перевод А. Щетининой

PASCALE PETIT
ПАСКАЛЬ ПЕТИ

352
Pascale Petit
NOON IN THE ORCHID HOUSE,
KEW GARDENS
Didn't I tell you you're my Prince of Flowers?
Lady Xoc, trying for visions,
passed a thorned rope through her tongue.
I've come to Kew. I'm kissing each bloom
until one kisses back, bites like you.
I'm drifting to the Isla de Sacrificios.
It smells of vanilla, drips with steam.
I can see through the green and glass haze
into Sonora, into the hottest hour.
Of course, when I find you, you're an orchid,
clinging to the porous roof of a host.
Your testicular roots dangle in my skull.

Паскаль Пети
353
ПОЛДЕНЬ В БОТАНИЧЕСКОМ САДУ КЬЮ
Князем Цветов я тебя окрестила когда-то...
Знаешь, принцесса одна, чтобы вызвать виденье,
По языку пропускала бечёвку с шипами...
Оранжерея. Жара. Орхидей в кровеносных прожилках
Трепет под пальцами. Я их целую, но только
Темный, пурпурный цветок отвечает укусом.
Я уплываю. Жара. Запотевшие стекла
Множат зеленые вспышки на внутренних веках.
Запах ванили. Участливый голос: «Вам плохо?»
Мне хорошо. Ты со мной. Ты моя орхидея.
Ты оплетаешь, о ты иссушаешь подкорку,
Плотью стучишься в висок изнутри, а снаружи
Бьется — и все замечают — бесцветная жилка.
Перевод Ю. Фокиной

REVERSE VINEYARD
I climb over the low wall.
Every stone is warm.
It's been sunny all night,
like those negatives left unprinted
for thirty years, everything is in reverse
the orange sky, white vines
with lilac leaves.
Halfway up the steep path
our vanished hut comes into view,
wobbling in the haze
like a photo in the developing tray.
But it's back to front and left to right;
the lab's got it wrong.
No matter, this is my only chance.
Maman is at the door,
cheeks tilted for a goodnight kiss.
I wish her good morning
even though her face looks crooked.
I can mend it with these newborn eyes
that first see upside down
then correct the world.
'Sit down' I order,
cradling her shoulders with my arm
so that neither of us knows
who is mother or daughter.

Паскаль Пети
355
ФОТО НАОБОРОТ
Перелезть невысокий забор.
Каждый камень солнцем нагрет.
Значит, солнце светило всю ночь.
Этим пленкам по тридцать лет,
Это фото наоборот —
Рыжее небо, белые лозы
С лиловой листвой.
А тропа убегает вверх,
Дом вверху, на холме — он наш,
(Дом, которого больше нет)
Проступает ясней и ясней,
Я его окунаю в фиксаж,
Это фото наоборот —
Там с другой стороны вход,
Но иного пути нет,
Я же знаю, что мама ждет,
Мама хочет сказать «Прощай».
Ну уж нет! Я здороваюсь с ней,
Я касаюсь ее плеча,
Мой магический фотовзгляд
Может все спасти и вернуть.
Я шепчу ей: «Мама, присядь»,
А она мне уткнулась в грудь,
И на снимке не разобрать,
Кто там дочь и кто из нас — мать.
Перевод Е. Тиновицкой

356
Pascale Petit
THE CHILDREN'S ASYLUM
The nuns are talking
but she can't understand what they say.
She feels far away, in this ward
where all the beds are tilted upright,
are too tall, are trees.
Long thin girls are sleeping in them,
wearing leaf-nightdresses,
listening to the birds in their pillows.
Her own bed is a tree,
the sheets are rough as bark.
Like a tree she has no legs, no arms.
Her dreams are breaking out of their nests,
are chicks with open beaks
and orange winglets tangled
in branches with blue echoes
that soon grow into a thick wood
around her face — a madwood
in which there are trees that are beds that are girls
that are all her.
And none of them can speak. Matron leans over
my nine-year-old mother
in a white habit woven from silence.

Паскаль Пети
357
ДЕТСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА
Санитарки что-то бормочут,
Но она их понять не может.
Ей кажется, что она далеко —
Где-то не здесь, не в палате,
Где долговязы кровати,
И эти кровати — деревья.
Долгие тощие девочки
В ночных рубашках из листьев
В них спят и во сне слушают
Птиц, зашитых в подушки.
Ее кровать — тоже дерево,
Простыни жестче коры.
Из гнезд вылупляются сны,
Сны разевают клювы,
Вплетаются рыжими крылышками
В густой лабиринт ветвей,
Где бродит сизое эхо.
Скоро здесь встанет чаща.
Чаща лицо оплетает
Сонными древо-девами,
И девочка становится чащей,
Теперь — ни ног, ни рук, ни языка.
Сестра-хозяйка склоняется
Над моей девятилетней мамой
В призрачно-белом саване,
Сотканном из немоты.
Перевод Е. Кочетковой

358
Pascale Petit
SELF-PORTRAIT WITH FIRE ANTS
To visit you Father, I wear a mask of fire ants.
When I sit waiting for you to explain
why you abandoned me when I was eight
they file in, their red bodies
massing around my eyes, stinging my pupils white
until I'm blind. Then they attack my mouth.
I try to lick them but they climb down my gullet
until an entire swarm stings my stomach,
while you must become a giant anteater,
push your long sticky tongue down my throat,
as you once did to my baby brother,
French-kissing him while he pretended to sleep.
I can't remember what you did to me, but the ants know.

Паскаль Пети
359
АВТОПОРТРЕТ С РЫЖИМИ МУРАВЬЯМИ
Навещая тебя, отец, надеваю маску из муравьев.
И пока я сижу, ожидая твоих объяснений
почему ты ушел, когда мне исполнилось восемь,
муравьи собираются роем, их рыжая масса
заползает в глаза и жалит зрачки добела,
до слепого бельма. Потом атакует мой рот.
Я пытаюсь слизать их, но рой муравьиный
в пищевод провалился и жалит желудок,
ты же должен теперь превратиться в гигантского
муравьеда,
всунуть длинный и липкий язык в мое горло,
как ты сделал однажды с моим младшим братом,
прилипнув к его языку, пока он притворялся,
что спит.
Что ты делал со мной, я не помню. Спроси муравьев.
Перевод А. Гениной

MICHAEL DONAGHY
МАЙКЛ ДОНАХИ

362
Michael Donaghy
ALAS, ALICE,
who woke to crows and woke up on the ceiling and hung
there fearing the evening's sweeping and looked down now
at her unfinished reading and loved by sleeping and slept by
weeping and called out once. The words were dust. Who
left late singing and signed up leaving and ran home slowly
afraid of sleeping and hated thinking and thought by
feeling and called out once but no one came,
who dreamt blue snow and froze in dreaming and spoke by
reading and read all evening and read by patterns of
blizzards drifting and dared by waiting and waited taking
and called out once and called out twice and coughed grey
clouds and carved four coffins and took by thanking and
thanked by seeking and drifted bedwards and lay there
weeping and counted her tears and divided by seven and
called out once. The words were crows.

Майкл Донахи
363
А ЕСЛИ АЛИСА
под вороньи разборки проснулась под потолком,
висела на нем тайком, боясь вечерней уборки, и вниз
смотрела на книгу, что не дочла, любила, как спала,
спала, рыдая, затем позвала. Пылью стали слова.
Ушла, напевая, уходя, помочь вызывалась, домой
не спеша бежала, уснуть боялась, думать терпеть не могла,
только чувствовала, и позвала, но никто не пришел,
приснился ей синий снег — замерзла во сне,
изъяснялась читая, читала ночь напролет, надеялась,
что прочтет узор летящих метелей, смелела, пока
ждала, в ожидании речь вела, и позвала, и вновь
позвала, кашляла дыма клубами, высекала гробы за
гробами, взяла — как сказала спасибо, говоря
спасибо, просила, в кровать легла, лежала, рыдала,
и слезы считала, на семь разделила, и позвала.
Воронами стали слова.
Перевод М. Фаликман

364
Michael Donaghy
'A Discourse on Optics'
1. THE HEIRLOOM
Now its silver paint is flaking off,
That full-length antique bevelled mirror
Wants to be clear water in a trough,
Still, astringent water in November.
It worked for sixty years, day and night
Becoming this room and its passing faces.
Holding it now against the light
I see the sun shines through in places.
It wants to be the window that it was,
Invisible as pleasure or pain,
Framing whatever the day may cause —
The moon. A face. Rain.
I'll prop it up outside against the skip
So clouds can ghost across the rust.
Though I can't see myself in it,
Still, it's the only mirror that I trust.

Майкл Донахи
365
«Рассуждения об оптике»
1. ФАМИЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ
С него облезло столько серебра,
Что старого трюмо овал все чаще
Мечтает лужей стать среди двора
С водой осенней — тихой и горчащей.
Оно служило шесть десятков лет,
Преображаясь в комнату и лица,
А нынче, только выставишь на свет —
И солнце метит сквозь него пролиться.
Оно стремится снова стать окном,
Невидимым — таким, как боль и счастье,
Чтоб, словно в раме, появлялись в нем
Луна. Лицо. Ненастье.
Пусть облака сойдут к нему, когда
На свалке я его поставлю с краю.
Я в нем не виден, но не в том беда.
А в том, что я другим не доверяю.
Перевод М. Фаликман

366
Michael Donaghy
2. THE POND
The shape of man, a shadow on the ground,
Returns, a mirror image, from pondwater.
So it is we think the soul not shade,
Not silhouette, but solid matter.
Except those times light strikes the basin level
And almost makes a window of the surface
To show our shadow amid coins and gravel
Outgazing the sad overcoat and face,
To teach them, I suppose, they are that darkness
Deepening the bottom of the pool,
And teach the soul it wears the face and coat
Which that lucidity obscures.

Майкл Донахи
367
2. ПРУД
Пруд возвращает, зеркалу сродни,
Наш облик, а не тень. И оттого
Нам кажется: душа — не тень и не
Мираж — напротив, плоть и вещество.
И лишь порою свет коснется дна,
В воде сверкнув, окошко сделав в ней.
И наша тень, в пальто облачена,
Мелькнет среди монеток и камней.
Пальто, лицо — всё это темнота,
Как ил на дне пруда. Но свет про то
душе расскажет, что она чиста
и светом станет, если снять пальто.
Перевод М. Фаликман

JANE DRAYCOTT
ДЖЕЙН ДРЕЙКОТТ

370
Jane Draycott
THE CUPBOARD
From here it is six paces to the cupboard,
one for each continent, and in the cupboard
are the shoes, hidden there like two ears
in the dark against the arrival of ill fortune.
She has heard of people who like to wear
loud shoes, red shoes and glass slippers
dancing at night bus stops and under blind windows
where half-drowned by dreams others are trying to sleep.
But she would rather be a passenger on a plane
travelling the world with her shoes off, or living
in the canopy with apes whose feet don't touch
the forest floor from the day they are born until death.
She approaches it as quietly as humanly possible,
curling her toes like an athlete on the earth's floor.
She knows that in the night the shoes are listening
for warning of the day she has to run.

джейн Дрейкотт
371
ТУФЛИ
Шесть шагов — по числу континентов —
в предутреннем мраке,
Осторожных и плавных, как будто и впрямь по воде.
Пара туфель в шкафу, точно уши тревожной собаки,
Затаились и ждут: не крадется ли день?
Говорят, попадаются люди, которым по нраву
Башмачки, каблучки, нескончаемый топот и смех,
Те, что могут хоть целую ночь веселиться на славу
Под чужим полусонным окном. Но она не из тех.
Ей бы сесть в самолет, неустанно мотором урчащий,
Сбросить туфли под кресло — а дальше сиди
и дремли...
Или вовсе родиться лемуром в тропической чаще
И всю жизнь провести на ветвях, не касаясь земли.
Мимо шкафа, на цыпочках, как ученица балетного
класса.
Эти двое в шкафу начеку. Впрочем, ей и самой
не впервой,
Затаясь в темноте, ожидать наступления часа,
Чтобы броситься в день с головой.
Перевод Е. Тиновицкой

372
Jane Draycott
FIELD HOSPITAL
Each sheet has its own length.
A few are only a short afternoon,
others stretch for what seems like an eternity
all the way to the fence and the several
remaining fields just visible beyond.
Packets of voices pass overhead
held in the shifting nets of the rain.
Lying in the cool straightforward grass
no one can see their toes or needs to:
the horizontal wraps them up and delivers them
to the sky who will say yes lie down, sleep
and I will observe you for as long as it takes.

Джейн Дрейкотт
373
ПОЛЕВОЙ ГОСПИТАЛЬ
У каждой простыни своя длина.
Одна — короткий полдень, а другая
Как вечность вдоль ограды, где видна
Дорога, а за ней поля без края.
Охапки голосов над головой,
И шум дождя все явственнее слышен,
А башмаков не видно за травой,
Да ты и смотришь не на них, а выше.
Нет, их укроет горизонт степи
И даст сигнал. А там и небо рядом.
Оно услышит и ответит: «Спи,
А я с тобой побуду сколько надо».
Перевод Е. Тиновицкой

CAROL ANN DUFFY
КЭРОЛ ЭНН ДАФФИ

376
Carol Ann Duffy
LOVESICK
I found an apple.
A red and shining apple.
I took its photograph.
I hid the apple in the attic.
I opened the skylight
and the sun said Ah!
At night, I checked that it was safe,
under the giggling stars,
the sly moon. My cool apple.
Whatever you are calling about,
I am not interested.
Go away. You with the big teeth.

Кэрол Энн Даффи
377
ВЛЮБЛЕННАЯ
Я нашла яблоко.
Красное, глянцевое.
Сфотографировала в альбом
И отнесла на чердак.
Солнце, в окно заглянув,
Ревниво вскрикнуло: ах!
Ночью вставала проверить.
Звезды хихикали. Хищно
косилась луна. О, мое дерзкое яблоко!
Кто там стучится в двери?
Проваливайте! У вас
слишком большие зубы.
Перевод Л. Щетининой

378
Carol Ann Duffy
RAPTURE
Thought of by you all day, I think of you.
The birds sing in the shelter of the tree.
Above the prayer of rain, unacred blue,
Not paradise, goes nowhere endlessly.
How does it happen that our lives can drift
Far from ourselves, while we stay trapped in time,
Queuing for death? It seems nothing will shift
The pattern of our days, alter the rhyme
We make with loss to assonance with bliss.
Then love comes, like a sudden flight of birds
From earth to heaven after rain. Your kiss,
Recalled, unstrings, like pearls, this chain of words.
Huge skies connect us, joining from here to there
Desire and passion on the thinking air.

Кэрол Энн Даффи
379
ВОЗНЕСЕНИЕ
Я мысль твоя и мыслю лишь тобой.
Над птичьим пеньем в кружеве ветвей
Дождю внимает купол голубой,
Бескрайний и печальный эмпирей.
Как странно — наши души могут жить
Без нас, а мы у времени в плену
Ждем смерти. Надоевшей жизни нить
Все тянется, все тянет нас ко дну,
Рифмует годом год, а родом род.
И вдруг — любовь, безумна и чиста,
Взметнется к небу. Поцелуй сотрет
Печати, покрывавшие уста.
Нас свод небес венчает вновь и вновь.
Любовь есть небо, небо есть любовь.
Перевод Е. Третьяковой

380
Carol Ann Duffy
HAND
Away from you, I hold hands with the air,
your imagined, untouchable hand. Not there,
your fingers braid with mine as I walk.
Far away in my heart, you start to talk.
I squeeze the air, kicking the auburn leaves,
everything suddenly gold. I half believe
your hand is holding mine, the way
it would be if you were here. What do you say
in my heart? I bend my head to listen, then feel
your hand reach out and stroke my hair, as real
as the wind caressing the fretful trees above.
Now I can hear you clearly speaking of love.

Кэрол Энн Даффи
381
ЛАДОНЬ
Ты не со мной — моя рука пуста.
Вдруг став твоей рукою, пустота
С моей рукой сплетается — и мне
Все слышится твой голос в тишине.
Ласкаю пустоту, схожу с ума
От осени — и, кажется, сама
Вот-вот поверю, что в моей руке
Твоя рука, что эхо вдалеке
Все повторяет мне твои слова,
Моих волос касается едва
Твоя рука — все громче, все ясней
Ты говоришь мне о любви своей.
Перевод Е. Третьяковой

382
Carol Ann Dufry
PLAINSONG
Stop. Along this path, in phrases of light,
trees sing their leaves. No Midas touch
has turned the wood to gold, late in the year
when you pass by, suddenly sad, straining
to remember something you're sure you knew.
Listening. The words you have for things die
in your heart, but grasses are plainsong,
patiently chanting the circles you cannot repeat
or understand. This is your homeland,
Lost One, Stranger who speaks with tears.
It is almost impossible to be here and yet
you kneel, no one's child, absolved by late sun
through the branches of a wood, distantly
the evening bell reminding you, Home, Home,
Home, and the stone in your palm telling the time.

Кэрол Энн Даффи
383
ГОЛОС СВЫШЕ
Постой. На хорах гаснущих аллей
пусть дрогнут листьев струны. Не Мидас
касаньем в золото деревья превратил
на склоне года. Ты опять грустишь,
пытаясь вспомнить то, что знал когда-то.
Прислушайся. Все имена вещей
забыты сердцем, в тихом пенье трав
ты слышишь голос свыше — только здесь
он так непостижим. И здесь твой дом:
не плачь, приди в него, усталый странник.
Не в силах быть, колени преклони,
ничейный сын, пред солнцем уходящим,
чуть видным сквозь листву. Издалека
вечерний колокол тебя зовет: «Дом-дом!» —
и камнем на ладонь ложится время.
Перевод Е. Третьяковой

384
Carol Ann Duffy
LITTLE RED-CAP
At childhood's end, the houses petered out
into playing fields, the factory, allotments
kept, like mistresses, by kneeling married men,
the silent railway line, the hermit's caravan,
till you came at last to the edge of the woods.
It was there that I first clapped eyes on the wolf.
He stood in a clearing, reading his verse out loud
in his wolfy drawl, a paperback in his hairy paw,
red wine staining his bearded jaw. What big ears
he had! What big eyes he had! What teeth!
In the interval, I made quite sure he spotted me,
sweet sixteen, never been, babe, waif, and bought me
a drink,
my first. You might ask why. Here's why. Poetry.
The wolf, I knew, would lead me deep into the woods,
away from home, to a dark tangled thorny place
lit by the eyes of owls. I crawled in his wake,
my stockings ripped to shreds, scraps of red from my blazer
snagged on twig and branch, murder clues. I lost both shoes
but got there, wolfs lair, better beware. Lesson one
that night,
breath of the wolf in my ear, was the love poem.
I clung till dawn to his thrashing fur, for
what little girl doesn't dearly love a wolf?
Then I slid from between his heavy matted paws
and went in search of a living bird - white dove -

Кэрол Энн Даффи
385
КРАСНАЯ ШАПОЧКА
На окраине детства дома постепенно редеют,
Уступая спортивным площадкам, фабрикам, огородам
(Которых отцы семейства содержат, как женщин),
И безмолвной железной дороге, и дому-фургону,
Пока не дойдешь до опушки в конце проселка.
Там я впервые своими глазами увидела волка.
Он стоял на прогалине и декламировал вслух,
Порыкивая по-волчьи и в волосатой лапе
Стиснув дешевый томик стихов. Подбородок
залит вином.
Ой, какие большие глаза! А уши! А зубы!
В перерыве меня он заметил, — уж я расстаралась! —
Детку-конфетку, шестнадцатилетку, юбочка в клетку, —
и угостил меня виски, —
В первый раз в моей жизни. Вы спросите, почему?
Поэзия. Этим все сказано.
Я твердо знала: волк заведет меня в чащу леса,
Далеко от дома, в непролазную темную глушь,
Где жутко ухают совы. Я кралась за ним по пятам,
Чулки изодрались в клочья. Лоскутья алого шарфа,
Немые улики злодейства, висли на сучьях и ветках.
Я потеряла туфли, но пришла-таки в логово волка,
К волку под елку, зубами щелк, и — первый урок
той ночью:
Волчье дыхание в ухо — чем не эпиталама?
До рассвета я жалась к его трепещущей шерсти —

386
Carol Ann Duffy
which flew, straight, from my hands to his open mouth.
One bite, dead. How nice, breakfast in bed, he said,
licking his chops. As soon as he slept, I crept to the back
of the lair, where a whole wall was crimson, gold,
aglow with books.
Words, words were truly alive on the tongue, in the head,
warm, beating, frantic, winged; music and blood.
But then I was young - and it took ten years
in the woods to tell that a mushroom
stoppers the mouth of a buried corpse, that birds
are the uttered thought of trees, that a greying wolf
howls the same old song at the moon, year in, year out,
season after season, same rhyme, same reason. I took an axe
to a willow to see how it wept. I took an axe to a salmon
to see how it leapt. I took an axe to the wolf
as he slept, one chop, scrotum to throat, and saw
the glistening, virgin white of my grandmother's bones.
I filled his old belly with stones. I stitched him up.
Out of the forest I came with my flowers, singing, all alone.

Кэрол Энн Даффи
387
И какая же девочка не мечтает о волке!
Затем я выскользнула из мохнатых объятий
И пошла отыскала птицу — белую горлицу, —
Птица порхнула с моей руки прямо в разверстую
пасть.
Хряп! — и птичке каюк. Как мило, завтрак в постель! —
облизнулся он.
И снова уснул. А я на цыпочках
Прокралась вглубь логова, к книжным полкам —
алым и золотым.
Слова, слова оживали в голове и на языке —
Теплы, пугливы, крылаты: музыка с кровью.
Тогда я была молода — у меня ушло десять лет
На то, чтоб понять: мухоморы — затычка
Во рту зарытого трупа, птицы —
Отзвук древесных мыслей, а стареющий волк
Год за годом под полной луной воет песню
одну и ту же —
Те же рифмы, и повод тот же. Я шарахнула топором
Иву — пусть плачет, а я погляжу! А после — лосося:
То-то он прыгал и бился! К спящему волку
Я пришла — и взрезала тушу резким взмахом от горла
до паха:
Девственной белизной блеснули кости бабушкины
в глаза мне.
Набив волчье брюхо камнями, я зашила его
аккуратно.
Я вышла из леса одна — я шла с цветами и пела.
Перевод Дж. Катара

388
Carol Ann Duffy
THE SCOTTISH PRINCE
Every summer, I visit the Scottish Prince
at his castle high on a hill outside Crieff.
We dine on haggis and tatties and neeps -
I drink water with mine and the Prince sips
at a peaty peppery dram. Then it's time for the dance.
0 Scottish Prince, the heathery air sweetens the night.
Bats hang upside down in the pines like lamps waiting
for light. Ask me, ask me to dance to the skirl o' the pipes.
All the girls are in dresses. The boys are in kilts,
but no boy's so fine as the Prince in his tartan pleats.
1 wait for a glance from the Prince, for the chance
to prance or flounce by his side, to bounce hand in hand
down the Gay Gordon line. Och, the pleasure's a' mine!
О Scottish Prince, the heathery air sweetens the night.
Bats hang upside down in the pines like lamps waiting
for light. Ask me, ask me to dance to the skirl oy the pipes.

Кэрол Энн Даффи
389
ШОТЛАНДСКИЙ ПРИНЦ
Каждое лето я еду к Шотландскому Принцу
В сказочный замок, где флаг бело-синий на шпиле.
Принц меня угощает вальдшнепом и медом
волшебным,
Наливает себе виски цвета болотного ила.
Чуть колышется пламя свечей... Танцы, танцы
уже объявили!
Как прекрасна шотландская ночь! Пахнет вереском,
и летучие мыши,
Словно светильники, свесились с сосен мохнатых.
Ваше Высочество, пригласите меня покружиться
под звуки волынки...
Девушки в платьях, юноши в килтах шотландских,
Самый яркий — у Принца, он цвета травы и багрянца,
За движением клетчатых складок слежу неотрывно:
Заиграют гэй-гордон — щеки вспыхнут румянцем,
Он возьмет мою руку в свою... Ах, шотландские
танцы!
Как прекрасна шотландская ночь! Пахнет вереском,
и летучие мыши,
Словно светильники, свесились с сосен мохнатых.
Ваше Высочество, пригласите меня покружиться
под звуки волынки...

390
Carol Ann Duffy
At the end of summer, I say goodbye to the Scottish Prince
and catch a train to the South, over the border,
the other side
of the purple hills, far from the blue and white flag,
waving farewell
from the castle roof. The Prince will expect me back again
next year - here's a sprig of heather pressed in my hand
as proof.
О Scottish Prince, the heathery air sweetens the night.
Bats hang upside down in the pines like lamps waiting
for light. Ask me, ask me to dance to the skirl oy the pipes.
Ask me, ask me, ask me to dance to the skirl oy the pipes.

Кэрол Энн Даффи
391
Покраснеет листва. Унесет меня Южный экспресс
Прочь из края, где скалы зелено-багряного цвета.
Среди призрачных гор и туманов
Ждать останется Принц до грядущего лета:
Я вернусь через год в сказку вереска, сосен и света.
Как прекрасна шотландская ночь! Пахнет вереском,
и летучие мыши,
Словно светильники, свесились с сосен мохнатых.
Ваше Высочество, пригласите меня покружиться
под звуки волынки...
Пригласите меня, пригласите меня покружиться
под звуки волынки...
Перевод Ю. Судо

392
Carol Ann Duffy
ANNE HATHAWAY
Item 1 gyve unto my wief my second best bed..
From Shakespeare's will
The bed we loved in was a spinning world
of forests, castles, torchlight, clifftops, seas
where he would dive for pearls. My lover's words
were shooting stars which fell to earth as kisses
on these lips; my body now a softer rhyme
to his, now echo, assonance; his touch
a verb dancing in the centre of a noun.
Some nights, I dreamed he'd written me, the bed
a page beneath his writer's hands. Romance
and drama played by touch, by scent, by taste.
In the other bed, the best, our guests dozed on,
dribbling their prose. My living laughing love —
I hold him in the casket of my widow's head
as he held me upon that next best bed.

Кэрол Энн Даффи
393
энн ХЭТУЭЙ
Своей жене я оставляю одну из двух
кроватей — ту, что похуже.
Из завещания Шекспира
Земля была о четырех углах
и балдахине, и она плыла.
И, вынырнув с метафорой в зубах,
он погружался снова. Рифмопад
мне плечи щекотал. Упрямый ямб
он мял о нёбо, и анжамбеман
так долго точку ощупью искал...
Потом мне снилось, будто я — сюжет,
кровать — страница. Сочиняя роль
флюиду, привкусу, касанью — он
прислушивался к гостю — тот храпел
на лучшем ложе, а во рту балласт
ремарок пузырился... Этот лист
я расправляю сморщенной рукой,
как наволочку под его щекой.
Перевод Ю. Фокиной

GWYNETH LEWIS
ГВИНЕТ ЛЬЮИС

396
Gwyneth Lewis
From 'Illinois Idylls'
HOMECOMING
Two rivers deepening into one;
less said, more meant; a field of corn
adjusting to harvest; a battle won
by yielding; days emptied to their brim;
an autumn; a wedding; a logarithm;
self-evidence earned, a coming home
to something brand new but always known;
not doing, but being — a single noun;
now in infinity; a fortune found
in all that's disposable; not out there, but in,
the ceremonials of light in the rain;
the power of being nothing, but sane.

Гвинет Льюис
397
Из цикла «Иллинойские идиллии»
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Два русла, сливающихся в одно;
не слово, а смысл; на полях зерно
пред жатвой; битва, где суждено
победить смиреньем; дни, до краёв
иссякшие; свадьба; осенний зов;
возвращенье домой, под родимый кров
к старой правде, одетой в новый камзол;
не делать, но быть — последний глагол
в бесконечном времени; звонкий обол,
из отбросов подобранный на ходу;
луч солнца, пронзивший дождей череду;
умение быть с собою в ладу.
Перевод М. Виноградовой

398
Gwyneth Lewis
From 'Six Poems on Nothing'
MIDWINTER MARRIAGE
After autumn's fever and its vivid trees,
infected with colour as the light died back,
we've settled to greyness: fields behind gauze,
hedges feint in tracing-paper mists,
the sun diminished to a midday moon
and daylight degraded to the monochrome
of puritan weather. This healing cold
holds us to pared-down simplicities.
Now is the worst-case solstice time,
acutest angle of the shortest day,
a time to condemn the frippery of leaves
and know that trees stand deltas to the sky
producing nothing. A time to take your ease
in not knowing, in blankness, in vacuity.
This is the season that has married me.

Гвинет Льюис
3
Из цикла
«Шесть стихотворений ни о чем»
ЗИМНЯЯ СВАДЬБА
После осенней горячки, когда дерева
пышут заразой болезненно-ярких листов,
свет догорает, бесцветье вступает в права,
поле окутал тумана кисейный покров,
солнце становится тусклой дневною луной,
мир выцветает в гравюру унылых тонов,
где пуританский, врачующий хлад ледяной
нас приучил к простоте, к своевластью теней.
Солнцеворот на дворе — время стужи ночной,
остроугольник коротких и колющих дней,
время предать осужденью бахвальство весны,
время признать — уравненья стволов и корней
неразрешимы. И время, не мудрствуя, сны
видеть, укрывшись бездельем, неведеньем, тьмой.
Полный покой. Я обвенчана с этой зимой.
Перевод М. Виноградовой

400
Gwyneth Lewis
From Welsh Espionage'
* * *
First love's eyes are open wide;
it thinks the world is on its side.
Youthful passion can't resist
the glamour of the terrorist.
Second love is at a loss,
victim of the double-cross.
Soon it's using little lies
to free itself. We're getting wise.
Third time round has learned to wait —
slow to love and slow to hate.
It cultivates the private eye,
the patience of the perfect spy.

Гвинет Льюис
401
Из цикла «Шпионаж по-валлийски»
* * *
Первая любовь кротка —
Смотрит вдаль светло и чисто:
Пылу юности близка
Колоритность террориста.
Дважды любящий — лукав:
Дует, пострадав, на воду.
Помудрев и возмужав,
Платит ложью за свободу.
Третий раз — умеет ждать:
Терпеливо, неуклонно
Прозревает суть - под стать
Идеальному шпиону.
Перевод Дж. Катара

SIMON ARMITAGE
САЙМОН АРМИТИДЖ

404
Simon Armitage
SONG
The bridle-path, the river bank,
and where they crossed I took a length
of hazel bark, and carved a boat
no bigger than a fish, a trout,
and set it down and saw it float,
then sink. And where it sank
an inch of silver flesh declared itself
against the sun. Then it was gone.
And further south, beyond the bridge,
I took a nest of cotton grass
and flint to make a fire. Then watched
a thread of smoke unhook a pair
of seed propellers from a sycamore
which turned together and became
a dragonfly that drew the smoke
downstream. But the fire would not light.
Then at night, the house at the mouth
of the river. Inside, a fish,
a trout, the ounces of its soft
smoked meat prepared and on a plate.
I sat down there and ate. It is
the way of things, the taking shape
of things, beginning with their names;
secrets told in acts of sunlight,
promises kept by gifts of rain.

Саймон Армитидж
405
ПЕСНЯ
В горах, на берегу реки,
Я взял кусок кирпично-красной
Коры и вырезал кораблик,
Величиной с форель, не больше,
И наблюдал за ним, плывущим
И тонущим. И там, где он исчез,
Дюйм серебристой плоти над водой
Блеснул на солнце — на одно мгновенье.
А ниже по теченью, за мостом,
Собрал немного я травы пожухлой
И взял кремень, чтоб развести огонь.
И явора двойные семена,
Похожие на маленький пропеллер:
Они сорвались с ветки, закружились
И оказались стрекозой, летящей
Вниз по теченью — в стелющейся дымке.
Потом — затерянный в ночи
Дом у реки. И на тарелке рыба,
Форель, чья розовая мякоть
Коптилась перед тем, как я
Ее отведал. В этом суть вещей,
Их предопределение и форма,
Которая таится в именах.
Сокрытое проявится на солнце,
Обещанное выпадет дождем.
Перевод В. Светлосанова

406
Simon Armitage
THE JAY
I was pegging out your lime-green dress;
you were hoping the last of the sun
might sip the last few beads of drip-dry water
from its lime-green hem.
I had a blister-stigmata the size of an eye
in the palm of my hand
from twisting the point of a screw
into the meat of the house. Those days. Those times.
The bird was crossing the gravel path
in the style of a rowing boat crossing dry land.
Struck with terror when I held it tight
in the gardening-gloves of humankind, we saw for ourselves
the mouse-fur face and black moustache,
the squab of breastmeat under its throat,
the buff-brown coat and blue lapels,
the painted inside of its mouth,
the raw, umbilical flute of its tongue
sucking hard at the sky for the taste of air.
Setting it free, it managed no more than a butterfly stroke
to the shade of the unnamed tree, where we let it be.
They say now that the basis of life
in the form of essential carbon deposits
could have fallen to earth as a meteorite, or comet,
and that lightning strikes from banks of static

Саймон Армитидж
407
СОЙКА
В саду все зеленело и цвело;
Перед заходом солнца высшим благом
Тебе казались считанные капли
Воды для буйной зелени твоей.
Я, помнится, тогда натер ладонь,
Откручивая непослушный вентиль.
Как на ладони, вижу эти дни
Отчетливо. Они перед глазами.
Как на равнине весельная лодка,
Беспомощный птенец, расставив крылья,
Пересекал садовую дорожку.
Мы подняли его и рассмотрели
Мышиный профиль с черными усами,
Солидный зоб, коричневый наряд
С голубовато-серой окантовкой,
Раскрытый клюв, и в нем продолговатый,
Тончайший язычок, которым он,
Как губкой, жадно впитывал прохладу.
Мы в тень перенесли его. Он тотчас
Затрепетал, как мотылек, всем телом.
Я часто слышу, что первопричиной
Возникновенья жизни на Земле
Мог быть метеорит, упавший с неба,
Что вспышка в атмосфере послужила

408
Simon Armitage
delivered the spark that set life spinning. It's a beginning.
But the three-letter bird was death, death thrown in
from above,
death as a crash-brained, bone-smashed, cross-feathered
bullet,
so we could neither kill it nor love it.

Саймон Армитидж
409
Толчком к началу вечного движенья.
Но эта птица с высоты низверглась,
Чтобы разбиться. Ни любви, ни смерти
Мы, к сожаленью, дать ей не могли.
Перевод В. Светлосанова

410
Simon Armitage
THE SHOUT
We went out
into the school yard together, me and the boy
whose name and face
I don't remember. We were testing the range
of the human voice:
he had to shout for all he was worth,
I had to raise an arm
from across the divide to signal back
that the sound had carried.
He called from over the park — I lifted an arm.
Out of bounds,
he yelled from the end of the road,
from the foot of the hill,
from beyond the look-out post of Fretwell's Farm —
I lifted an arm.
He left town, went on to be twenty years dead
with a gunshot hole
in the roof of his mouth, in Western Australia.
Boy with the name and face I don't remember,
you can stop shouting now, I can still hear you.

Саймон Армитидж
411
КРИК
Того мальчишки,
с кем ходил я в школу,
лица и даже имени
не помню. Мы испытывали с ним
пределы голоса:
он должен был кричать,
я должен был
дать знак издалека,
что он услышан.
Над парком крик летел — я поднял руку.
Невидимый,
кричал он очень громко
оттуда, где кончается дорога,
с холма, с площадки смотровой на ферме —
я поднял руку.
Он двадцать лет назад уехал, чтобы
в Австралии пустынной два ствола
приставить к нёбу и спустить курок.
Мальчишка, чьё лицо и даже имя
не помню, не кричи, тебя я слышу.
Перевод В. Светлосанова

412
Simon
Armitage
КРИК
Мы вышли
в школьный двор, я и мальчишка,
ну как же его звали?
Я не помню. Мы проверяли, куда способен
голос долететь:
он должен был кричать что было силы,
а я в ответ
сигналить, руку поднимая,
что я его услышал.
Он крикнул через парк — я вскинул руку.
Все дальше уходя,
он мне кричал с дороги,
с подножия холма
и с вышки смотровой на дальней ферме —
я поднял руку.
Он совсем уехал и двадцать лет как мертв —
отправил пулю в горло,
в Австралии, на том краю земли.
Мальчишка, как же его звали? Я не помню.
Я слышу тебя, слышу. Не кричи.
Перевод А. Щетининой

Саймон Армитидж
413
КРИК
Мы вышли
На школьный двор с одним мальчишкой.
Ни имени, ни лица
я уже не помню. Мы хотели нащупать
Границы крика.
Он кричал что было сил.
Я сигналил рукой
Что крик его одолел
Расстояние между нами
Он кричал из парка — я поднял руку
Он ушел туда,
Куда нас не пускали. К концу дороги,
К подножью холма
Он кричал от самой далекой фермы —
Я поднял руку.
Он покинул город, ушел из жизни
Двадцать лет назад
Пустив себе пулю в рот в австралийской глубинке.
Я лица твоего не помню, не помню имени,
Не кричи, перестань — всё равно я слышу.
Перевод М. Фаликман

414
Simon Armitage
GIVE
Of all the public places, dear,
to make a scene, I've chosen here.
Of all the doorways in the world
to choose to sleep, I've chosen yours.
I'm on the street, under the stars.
For coppers I can dance or sing.
For silver — swallow swords, eat fire.
For gold — escape from locks and chains.
It's not as if I'm holding out
for frankincense or myrrh, just change.
You give me tea. That's big of you.
I'm on my knees. I beg of you.

Саймон Армитидж
415
ПОПРОШАЙКА
Средь множества публичных мест
Здесь да услышат мой протест!
Из всех порогов — Ваш порог
Я выбрал — и на нем прилег.
(Я, кстати, до костей продрог.)
Пляшу чечетку — за медяк,
Глотаю шпаги натощак.
Я и фигляр, и шут, и маг.
Что мне сокровища вселенной?
О мелочи прошу смиренно.
А Вы мне — чай. Как это мило.
Вот я — у Ваших ног. Вам мало?
Перевод Дж. Катара

416
Simon Armitage
GIVE
Of all the public places, dear,
to make a scene, I've chosen here.
Of all the doorways in the world
to choose to sleep, I've chosen yours.
I'm on the street, under the stars.
For coppers I can dance or sing.
For silver — swallow swords, eat fire.
For gold — escape from locks and chains.
It's not as if I'm holding out
for frankincense or myrrh, just change.
You give me tea. That's big of you.
I'm on my knees. I beg of you.

Саймон Армитидж
417
ПОДАЙТЕ
Из сотен перекрестков Сити
Я выбрал этот. Извините.
Одну из множества дверей
Облюбовал. Здесь спать теплей
На улице под звездным небом.
За медяки готов плясать,
За серебро — огонь глотать,
За золотишко — лезть из кожи.
Не много удалось собрать
Звенящей мелочи расхожей.
На чай подайте. Ради Бога.
Я благодарен вам. Премного.
Перевод В. Светлосанова

418
Simon Armitage
IT COULD BE YOU
We interrupt live coverage of the war
for details of tonight's National Lottery draw:
the winning numbers are fourteen, eighteen,
thirty-nine, forty-four, eighty-two, and ninety-one.
The bonus ball is number two-thousand-and-some.
A record jackpot pay-out will be shared between
Winning ticket holders in Belfast, Aberdeen,
Milford Haven and East Acton. Now back to action.

Саймон Армитидж
419
ТЫ - СЛЕДУЮЩИЙ!
Мы продолжим трансляцию из района боев
через пару минут,
А сейчас — результаты, которых все ждут.
Национальная лотерея. Счастливые номера:
Пять, восемь, десять, четырнадцать, двадцать
И дополнительный номер — пятнадцать.
И рекордный джекпот! Вниманье! Ура!
Двадцать пять миллионов! Вот это игра!
Пожелаем нам всем такой же удачи.
И — списки погибших при выполнении
боевой задачи...
Перевод Ю. Су до

DON PATERSON
ДОН ПАТЕРСОН

422
Don Paterson
THE RAT
A young man wrote a poem about a rat.
It was the best poem ever written about a rat.
To read it was to ask the rat to perch
on the arm of your chair until you turned the page.
So we wrote to him, but heard nothing; we called,
and called again; then finally we sailed
to the island where he kept the only shop
and rapped his door until he opened up.
We took away his poems. Our hands shook
with excitement. We read them on lightboxes,
under great lamps. They were not much good.
So then we offered what advice we could
on his tropes and turns, his metrical comportment,
on the wedding of the word to the event,
and suggested that he might read this or that.
We said Now: write us more poems like The Rat.
All we got was cheek from him. Then silence.
We gave up on him. Him with his green arrogance
and ingratitude and his one lucky strike.
But today I read The Rat again. Its reek
announced it; then I saw its pisshole stare;
line by line it strained into the air.
Then it hissed. For all the craft and clever-clever
you did not write me, fool. Nor will you ever.

Дон Патерсон
423
КРЫСА
Юнец стихи о крысе написал.
Таких никто о крысе не писал:
начнешь читать — и крыса тут как тут,
от кресла гнать ее напрасный труд.
Ему писать мы стали и звонить,
но он молчал. Тогда решили плыть
на остров, где он жил. Что было сил
стучали в дверь. И вот он нас впустил.
Он оказался лавочником. Что ж,
его стихи мы, сдерживая дрожь,
читали разве что не на просвет.
Ну, так себе стихи. Тогда совет
ему мы дали: как искать слова,
как строится сюжетная канва,
как рифмовать ему и что читать.
Даёшь, мол, снова «Крысу»! Будем ждать.
Он надерзил. Затем умолк. И мы
сдались. Ведь их, неблагодарных, тьмы.
Удачи их случайны... Но, как встарь,
я «Крысу» перечел — и эта тварь
в меня вперяла мерзкий взор, пока
в клубок сгущалась за строкой строка,
чтоб прошипеть: «Уймись-ка, умник!Слышишь?
Не ты меня писал. И не напишешь».
Перевод М. Фаликман

424
Don Paterson
PROFESSION OF FAITH
God is not the sea, but of its nature:
He scatters like the moonlight on the water
or appears on the horizon like a sail.
The sea is where He wakes, or sinks to dreams.
He made the sea, and like the clouds and storms
is born of it, over and over. Thus the Creator
finds himself revived by his own creature:
he thrives on the same spirit he exhales.
Г11 make you Lord, as you made me, restore
the soul you gifted me; in time, uncover
your name in my own. Let that pure source
that pours its empty heart out to us pour
through my heart too; and let the turbid river
of every heartless faith dry up for ever.

Дон Патерсон
425
ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ ВЕРЫ
Господь — не море, но сродни ему.
Как лунный свет, играет он на водах.
На горизонте парусом мелькнет,
очнется в море, погрузится в сон.
Он море создал. Словно тучи, он
рождается из моря. Самому
Творцу его творенье дарит отдых.
Свою же мощь он черпает из вод.
Господь, прошу, когда придет черед,
прими ту жизнь, что дал мне. В человеке
свой род узри. Пускай родник, что льет
в нас душу без остатка, пропоет
в моей душе. Пусть илистые реки
бездушной веры высохнут навеки.
Перевод М. Фаликман

426
Don Paterson
SLIDING ON LOCH OGIL
Remember, brother soul, that day spent cleaving
nothing from nothing, like a thrown knife?
Then there was no arriving and no leaving,
just a dream of the disintricated life —
crucified and free, the still man moving,
the balancing his work, the wind his wife.

Дон Патерсон
427
СКОЛЬЖЕНИЕ ПО ЛОХ-ОГИЛ
Душа моя, тот день, броску ножа подобный,
разъявшему ничто, ты помнишь ли? А вслед
был сон о жизни тихой, допотопной,
где ни приходов, ни уходов нет, —
шел человек, распятый и свободный,
обвенчан с ветром, нес покой и свет.
Перевод М. Фаликман

ALICE OSWALD
ЭЛИС ОСВАЛЬД

430
Alice Oswald
LOVESONG FOR THREE CHILDREN
It starts at pitch quiet
when sleep cloths up sound
and the dead tongue keeps
jointing and disjointing words,
when breathing blows the ear's
doors a little open and
my heart in note form
steals from its instrument О
now it begins to sing
О those three children and
sings it until the light
infiltrates this cone of bones
and I can see you,
my voice, hanging in the
belfry-emptiness of the throat,
your two ropes swinging slightly.

Элис Освальд
431
ПЕСНЬ О ЛЮБВИ К ТРЁМ ДЕТЯМ
В кромешной ночной тишине,
когда заколдованы звуки,
и лишь омертвевший язык
все вяжет и вяжет слова
дыханье протиснется в дверь
закрытого наглухо слуха,
и сердце откуда-то извлечет
ожившую ноту О
тогда зазвучит эта песня
О младший, и средний, и старший,
и будет звучать, пока светом
наполнится свод костяной
и я увижу свой голос,
одиноко свободно висящий
в колокольной пустоте горла
на двух связках, дрожащих слегка.
Перевод М. Ревзиной

432
Alice Oswald
WOODS, ETC.
footfall, which is a means so steady
and in small sections wanders through the mind
unnoticed, because it beats constantly,
sweeping together the loose tacks of sound
I remember walking once into increasing
woods, my hearing like a widening wound,
first your voice and then the rustling ceasing,
the last glow of rain dead in the ground
that my feet kept time with the sun's imaginary
changing position, hoping it would rise
suddenly from scattered parts of my body
into the upturned apses of my eyes.
no clearing in that quiet, no change at all.
in my throat the little mercury line
that regulates my speech began to fall
rapidly the endless length of my spine

Элис Освальд
43
ЛЕС, И НЕ ТОЛЬКО
На живую шагами сметать полукружье дороги
с нависающим шелестом мыслей, с биеньем ветвей...
О подкорку дробятся случайные, лишние строки,
колея — или ноги? — опять забирает правей.
Да, так было уже — я входила в распахнутый шорох,
перепонки дрожали под струйками хвойных часов.
Заглушая промокших осин оговоры и ссоры,
интонацией краденой ельник дышал на висок.
Я старалась идти по пятам за невидимым солнцем,
чтобы вырвать мгновенье, когда разомкнет облака —
и на радужке мокрой сияющий луч поскользнется,
и бесшумно сползёт по песчаному склону зрачка...
Я опять замираю в пропитанной звуками чаще,
спохватившись: за грань не пускает она чужаков.
Сухо хрустнул в запястье смолистый чешуйчатый
хрящик.
Ртуть стремится к нулю по деленьям внутри
позвонков.
Перевод Ю. Фокиной

SASHA DUGDALE
САША ДАГДЕЙЛ

436
Sasha Dugdale
ZAITZ
Noon, and the woods are still bright
With the sun, the snow that fell last night.
The birds, the few that haven't gone
Are watched by a fisherman, crouching alone.
I've been here a while by the lake
Where the ice is marbled, opaque.
I've been here a while, sniffing about
Wondering if he will come riding out
Knowing that he must come riding by
Past the dark mill on the rise.
As he approaches through the snow
I will prick my ears and I will know
And then when he draws close at last
I will throw myself across his path.

Саша Дагдейл
437
ZAITZ
Зимний полдень, снег искрится,
Лес под солнцем серебрится,
Под тоскливый крик ворон
Рыбаки впадают в сон.
Я все жду, все жду и жду,
Лапкам холодно на льду.
Воздух нюхаю и злюсь:
Пропустить его боюсь.
Путь его известен мне —
Мимо мельни на холме;
Только грянет конский шаг
В растревоженных ушах,
Я не струшу, я смогу,
Путь ему перебегу.
Перевод Е. Третьяковой

438
Sasha Dugdale
ZAITZ
Полдень. Снегом опушку укрыло,
Все вокруг неподвижно застыло.
Смотрит, ежась, рыбак одинокий
На сорок у замерзшей осоки.
Лед на озере мраморно-белый.
По нему я прошелся несмело.
Новый запах с тревогой вдыхаю,
Он сегодня проедет, я знаю,
Мимо мельницы, что за холмами,
Мимо сосен седых за домами.
Чу! Он едет. Все ближе и ближе.
Я замру. И как только увижу
Тень его на слепящем снегу,
Перед ним по тропе пробегу.
Перевод А. Щетининой

Саша Дагдейл
439
ZAITZ
Полдень, солнце ласкает лес,
Снег искрится — он падал всю ночь с небес.
Рыбак одинокий в снегах
Глядит на зимних — немногих — птах.
У озера, где я несу дозор,
Матовый лед расстилает узор.
Я несу дозор, я сижу и жду —
Не поскачет ли он, на свою беду.
А дорога его по лесной кайме
Мимо темной мельницы на холме.
Застучат копыта на хрустком снежку,
Я уши прижму, изготовлюсь к прыжку.
Вот подъедет он — ну, еще чуть-чуть —
Я под ноги метнусь, перережу путь.
Перевод М. Виноградовой

440
Sasha Dugdale
THE HARE
The way it leapt along
As if the ground was several miles below
As if it grasped the air in every paw
Arrowing its way across the forest floor
Towards us over the melting snow
My horse was fast and strong
But at this creature's sudden flight
It stopped and swayed and pawed the slippy track
And showed its teeth and stepped back
Slid and recovered itself in its great fright.
There's nothing wrong
Still I turn the horse into a cloud of our breath
I will not pass through its little prints -
I cannot cross this line: and since
I cannot, there may be hope yet.

Саша Дагдейл
441
ЗАЯЦ
Вот это был прыжок!
Как если бы в земле зиял провал,
Как если бы не лапы — а крыла!
Он через наледь несся как стрела,
Он прямиком на нас, к дороге мчал.
Горяч и быстроног
Мой конь, но тут — споткнулся на ходу,
Рванулся в сторону — не удержать! —
Оскалился, зафыркал, прянул вспять,
Оскальзываясь на неверном льду.
В приметах — малый прок.
Но все-таки поворочу коня —
Я не перечеркну неверный след,
Не перейду черты: а если нет —
Надежда остается у меня.
Перевод Дж. Катара

442
Sasha Dugdale
ЗАЯЦ
Мой бог, как он бежал...
Как если бы, поднявшись над землей,
как будто устремляясь к небесам,
по тающему снегу прямо к нам
он через зимний лес летел стрелой.
Пускай мой конь удал
и скор, но сей стремительный полёт
его остановил и с толку сбил.
Он зубы обнажил, он отступил
и стал в испуге бить копытом в лёд.
Далекий путь нас ждал,
но мы вернемся. Прав ли я — бог весть.
Его следов цепочку на снегу
Пересекать не стану. Не смогу.
А стало быть, пока надежда есть.
Перевод М. Фаликман

Саша Дагдейл
443
ЗАЯЦ
Скачками несся он,
Взмывая, словно птица, над землёй,
Отшвыривая воздух... редкий лес
Насквозь пронзая, нам наперерез
По насту хрусткому стрелой.
Испытан и силён
Мой конь, но, оступившись, встал,
Копытами взрывая снег и грязь,
Заржал испуганно, косясь,
Как будто страшный призрак увидал.
Быть может, я смешон,
Но развернул храпящего коня,
Чтоб не порвать живую нить следов.
Черту переступить я не готов —
И есть ещё надежда для меня.
Перевод А. Круглова

444
Sasha Dugdale
ISLAND
No man is an island. No,
No man could seem this remote
From the near shore of another's reach —
A little grey mound in the big grey sea.
No one person could be this desired
Across the gulf, could contain in their veins
That quiet, or the nervous system of stones
And seasons with the same small time.
No thing could remain so finally other
Though the birds move between, the clouds
Pass over. Might have been Russia or even China
Might have been pack ice, floating, floating

Саша Дагдейл
445
ОСТРОВ
Нет человека, который был бы, как остров,
сам по себе. Нет человека, который
был бы далек от берега так, как серый
маленький остров в сером огромном море.
Нет человека, что был бы таким желанным
там, за проливом, как тот островок, чьи нервы
окаменели, а в венах гранитных тихо
воды текут. И время течет иначе.
Пусть долетают туда облака и птицы —
что еще может быть столь безнадежно далеким?
С тем же успехом он мог оказаться Россией, Китаем
или дрейфующей льдиной, куда-то плывущей,
плывущей...
Перевод М. Фаликман

446
Sasha Dugdale
THE COAT
Natural ends are odd-even with beginnings.
Today I felt the incoming of spring
As we parted, each clutching winnings
To blow on the ordinary humdrum things
Stooped like the man whose coat
Was ripped from him not by the wind
But by the sun, who warming, gloats;
So the world slips off cloak and lock and seal
Flutters a thousand pale banknotes.
Yes, it is here. The air wears the feel,
The cut of spring, and winter slinks about
Tight-belted and down-at-heel.
Winter, I will see you out
The sun is rising over hill and fable
And placing gentle fingers on my coat
Prizes it from me, as he alone is able.

Саша Дагдейл
44
ПАЛЬТО
Начала и концы — как «чёт и нечет».
Поставим на весну, решили мы —
И выиграли. Тут же был намечен
Смешных покупок ворох. Средь зимы
Мы жались, словно с нас пальто не ветер
Срывал, а солнце, что из зимней тьмы
Гремит: долой плащи, замки, печати!
Швыряет лихо лепестки банкнот,
Меж тем зима, подзатянув на платье
Потуже пояс и вобрав живот,
Крадется прочь. А в воздухе небрежной
Рукой начертано: весна идет.
Пойду-ка я прощусь с зимою снежной.
Вот солнце наяву, а не во сне
Пальто с меня сняло рукою нежной,
Как лишь ему под силу по весне.
Перевод М. Фаликман

448
Sasha Dugdale
DINOSAURS
I am reading a book about dinosaurs.
The time devours us, my son and me
As we learn the origin of jaws
And the closure of the Uralian Sea.
Regard the landscape, trilobites.
It is not fine, all grass and skies
And uninhabited by humankind
As the artist exemplifies.
Several hundred million years
Will pass and guiltless waste away
With the fruit upon the trees
With the load of day on day.
The earth has never lived so lush
Has never spawned so many lives
Still we would perish in this glut
Amongst the earliest crocodiles.
And never learn to live beyond
The constrictions of our little time
Or see the developing cynodonts
As more than torment to the mind
Unmanned, the Mezozoic comes
I lie uncurled upon the sand
About me stand the gymnosperms
I'm praying for a certain end

Саша Дагдейл
449
ДИНОЗАВРЫ
Читаю о динозаврах: из книжицы для детей
Изливается время, рассказу вторя.
Мы узнаем об эволюции челюстей
И о регрессии Уральского моря.
Всмотрись в пейзаж. Вот трилобит.
Без особых изысков — небо и травы,
Мир — человечеством до поры не обжит.
Художник поработал на славу.
Сотни и тысячи миллионов лет,
Хочешь не хочешь, канут в никуда,
Обрывая с деревьев и плод, и цвет,
Дни неуклонно складывая в года.
Столь буйного цветения не знали века,
Стольких форм земля не производила,
Но мы с тобой бы погибли наверняка
В пасти какого-нибудь пра-крокодила,
Так и не научившись расширять горизонты
Нашей ограниченной, эфемернейшей из эпох,
И в возникновении кинодонта
Усмотрев не более чем досадный подвох.
Безлюдным пришел мезозой.
Лежу на песке как на покрывале,
Затерявшись в хвощах с головой,
Молюсь хоть о каком-то финале.
Перевод Дж. Катара

450
Sasha Dugdale
WHEN I PADDLED MY SLED
WITH MITTENED HAND...
When I paddled my sled with mittened hand
I was riding across a continent
Dreaming already of a stranger land.
But when I arrived it was hideous and grand,
An adult hell that wasn't meant
To be and shame I hadn't planned.
And my own horror appeared bland
Like twisted flesh after an accident
Warmly familiar, though already unmanned,
And staring shamelessly back, as if it shammed
And infecting me with its intent:
To make the paying audience stand.
So I stood, was adult and damned
The whim that took me when I went —
Dreaming already of a stranger land
And seeing desolation at first hand
Driven on by a child who would not relent
When I paddled my sled with mittened hand
Dreaming already of a stranger land

Саша Дагдейл
451
В ДЕТСКИХ САЛАЗКАХ
ПОД ЯСНОЙ ЛУНОЙ...
В детских салазках под ясной луной
Я ехала через весь материк,
Мечтая в душе о земле иной.
Взрослый мир, уродливый и больной,
Открылся мне — уже не из книг —
Искажен, отравлен нежданной виной.
Мой вкрадчивый ужас, он был со мной:
Как боль от увечья, до сердца проник,
Смутно знакомый и словно родной;
Меня захлестнув ядовитой волной,
Манил он вспять — бесстыден, двулик,
Так публику тщатся прельстить новизной.
Так взрослела я — дорогой ценой,
В дорогу пустившись в недобрый миг, —
Мечтая в душе о земле иной
Над разоренной, стылой страной, —
Упрямый ребенок, мой проводник,
Направлял салазки под ясной луной,
Мечтая в душе о земле иной.
Перевод Дж. Катара

452
Sasha Dugdale
AQUARIUM
The children are at the aquarium.
The dark tanks are filled with their reflections
Gazing eyes, little lips, fumbling
And knuckles wandering where the water ends.
The piranha fish have mumbling mouths
On each side they sparkle with gold glitter
Broken-nosed, flattish, ominous, they
Ignore the painted skeleton, pirate clutter.
And catfish, broad and ancient-whiskered
Swim closer to the grass and freeze
Gnarled like hundred-year-old trees
Felled and used for battering rams in sieges.
But in the conger eels' tank I see
The thick sinew of their hate
Disappear into the dark depressing weed
As slowly as the meditating snake.
And crabs tap at the glass and call us over
To poke the sticky anemones and maul
The mermaid's purses lying in the shallows
And stroke their velvet backs and hold their claws.
The nautilus pompilus tank is empty
But at the very back and caught in weed
The tiniest little sac of slippery matter
It looks much like an embryo enwombed.

Саша Дагдейл
453
ОКЕАНАРИЙ
Детей привели в океанарий,
И они расплющили носики
О темное стекло, за которым
Бурлило их удивленное отраженье.
Вот пиранья с бормочущей пастью,
Бока — в золотистых блестках.
Она с презрением огибает
Пластмассовый скелет пирата.
Сом с плоской мордой
И усами, как у Диккенса,
Замер перед стеклом, любуясь
Своим пупырчатым отраженьем.
Мурена не любит гостей.
Она задумчиво и печально,
Как танцующая змея у факира,
В грустных водорослях исчезает.
Краб, напротив, рад ребятишкам.
Он клешнями стучит по стеклу:
«Эй, сюда! Будем вместе пугать креветок
И обрывать лепестки анемона!»
А там, где написано «Наутилус помпилиус»,
Пусто. Только в водорослях у стенки
Висит что-то скользкое и несчастное,
Как зародыш без материнского чрева.

454
Sasha Dugdale
We press closer. The little thing is pulsing
And transparent — manifest and lonely.
Beneath it, rubbish collected from a beach:
A bottle and a rope, unwinding slowly.

Саша Дагдейл Ч
Мы вгладываемся. Оно пульсирует, бьется,
Такое прозрачное и одинокое. А на дне почему-то
Валяется пляжный мусор:
Бутылка и обрывок веревки.
Перевод Ю. Судо

456
Sasha Dugdale
THERE IS LIGHT STREAMING
FROM AN UPSTAIRS WINDOW..
There is light streaming from an upstairs window
And the door is open.
But you don't notice.
You have your coat on and you are lost in thought.
A bird flies in through the door,
Rises in warm air
Soars from the window
Into the sky and is lost from view.
It could happen a thousand times,
The same quiet circles
The streams of life
The sure deep breathing of the earth.
I was standing there, watching
But you didn't see me.
I placed a hand on your arm
But you didn't feel me.
Now I leave you.
Soon lost from view.
Will you notice?
You have your coat on and you are waiting.

Саша Дагдейл
457
КРУГИ
В раскрытое окно струится свет.
Дверь нараспашку.
Ты не замечаешь.
Сидишь в пальто, задумался, молчишь.
В распахнутую дверь влетает птица,
Взмывает вверх,
К раскрытому окну,
Виднеется. Теряется из виду.
И так могло бы продолжаться вечно
Беззвучные круги
Потоки света
Глубокое дыхание земли.
Смотрю в упор,
Но ты меня не видишь.
Коснусь плеча —
Не чувствуешь. Сидишь.
Я скоро тоже
Пропаду из виду
Я ухожу
Заметишь ли? Сидишь в пальто и ждешь.
Перевод Е. Тиновицкой

458
Sasha Dugdale
APART FROM LOVE
Apart from love there is a long corridor
Lit by bulbs on a wire and echoing
Stretching miles between the wings.
Women in heels, men in cardigans
With papers, files and forms to sign
Clattering back and forth between the
Wings. Apart from love there is
A sign, several signs in fact
Around the doors and so they knock
And move inside and out, holding
Bills and cheques and forms to sign
Apart from love there is a voice
Saying where are you, what do you
Want, what is your heart's desire?
Between the wings and lit by bulbs
There is a long corridor and it is
Apart from love and still the men
And women are a part of it with
Bills and forms and files to sign
And saying to each other what
Is your heart? What is your hope?

Саша Дагдейл
45
ПОМИМОЛЮБВИ
Помимо любви есть длинный коридор —
Гулкий, тускло освещенный, на мили
Растянувшийся между крыльями здания.
Мужчины и женщины в деловых костюмах,
В папках письма, бумаги на подпись,
Снуют беспрестанно по
Коридору. Помимо любви есть
Таблички, десятки табличек
На дверях кабинетов, и люди стучатся
И входят-выходят, в папках
Счета, накладные, и чеки на подпись.
Помимо любви есть голос
Твердящий: кто ты, где ты, чего ты
Хочешь, о чем ты мечтаешь?
С лампочками в потолке, между крыльями здания
Нескончаемый коридор. И это
Помимо любви, и все же мужчины
И женщины — часть коридора, со своими
Бумагами, чеками и счетами на подпись,
И они говорят друг другу: что
В твоем сердце? И есть ли надежда?

460
Sasha Dugdale
And where do you think you are?
You are apart from love. Picking
Up the phone between the wings
Shouting for the men in cardigans
The women in heels and moving
Inside and out, picking up
The phone saying where you are
And what you want in the long
Long corridor that is apart from
Love. Apart from love. There is a
A long corridor between the wings
Where is your heart's desire.

Саша Дагдейл
461
И что с тобой происходит?
Ты — помимо любви. Отвечая
На звонки телефонов на всех этажах,
Окликая мужчин в деловых костюмах
И женщин, беспрестанно снующих
По коридору, отвечающих на звонки,
На вопросы: что с тобой происходит
И о чем ты мечтаешь в бесконечно
Длинном коридоре — том, что помимо
Любви. Помимо любви есть бесконечно
Длинный коридор.
О чем ты мечтаешь...
Перевод А. Гениной

462
Sasha Dugdale
ВНЕ ЛЮБВИ
Там, вне любви, лишь длинный коридор
На сотни гулких миль и ламп унылых
Простёрся от крыла к крылу,
Где люди в галстуках или на шпильках,
С бумагами на подпись и счетами
Шагают взад-вперёд от одного
Крыла к другому. За чертой любви
Есть знаки, много знаков на дверях,
И ты стучишь, и входишь в дверь,
И вновь выходишь, захватив ещё
Счетов, бумаг на подпись. Вне любви
Есть голос, что твердить не устаёт:
«Где ты? Чего ты хочешь? И о чём
Душа твоя мечтает?» Между крыльев,
Рядами ламп унылых освещен,
Простёрся коридор, здесь нет любви,
А люди, женщины или мужчины, —
Они все есть и носят взад-вперёд
Свои бумаги и счета на подпись
И все твердят: «Что у тебя в душе?
Чего ты ждёшь? И в чём твоя надежда?

Саша Дагдейл
463
И почему ты оказался здесь,
Где не найти любви?» Твой телефон
Гоняет эхо от крыла к крылу,
А люди в галстуках или на шпильках,
Что входят и выходят из дверей,
Те тоже держат трубки и твердят
Свои вопросы: «Где ты, что с тобой?
И что ты хочешь в этом длинном, гулком,
Унылом коридоре за чертой
Любви?» Её здесь нет, а есть
Лишь коридор меж двух далёких крыльев,
Где сердца твоего мечты.
Перевод А. Круглова

464
Sasha Dugdale
I BREATHED IN AT NIGHT,
I'M SURE IT WAS YOU...
I breathed in at night, I'm sure it was you
And in the morning, in the creases on my skin
And in my eyes, around my mouth,
You again.
I washed my face of you,
Every limb, between my fingers and toes
And my teeth — cleaned of you.
But here you are -
Rubbed on my face, sprayed on my hair,
Squeezed on my toothbrush,
Coating my lips, in lines across my eyelids.
Spooned into my mouth. Swallowed.
On the radio and in the clock.
I am sick with you, tired with you,
Yawn you, speak with your voice
And hear it from other mouths.
And then, suddenly, silence. Nothing there,
Except a quiet, quiet you inside me.

Саша Дагдейл
465
Я НОЧЬЮ ЧТО-ТО С ВОЗДУХОМ ВДОХНУЛА...
Я ночью что-то с воздухом вдохнула —
Наверное, тебя,
А утром на ладонях, возле губ
И на ресницах —
Снова ты.
Я смыла тебя с сонного лица,
С зубов отчистила душистой пастой,
И каждый палец на ноге
Оттерла губкой.
Но ты опять
Помадой льнешь к губам,
На волосы мои пылишься спреем,
Нажму на тюбик —
Вылезаешь ты.
И в ложке ты. Подула, проглотила.
Ты в радио аукнулся, в часах.
Довольно, хватит!
Я уже зеваю
Тобой, твоими говорю словами
И слышу голос твой
Из губ чужих.
И вдруг все замолкает.
Тишина...
Лишь в глубине,
внутри меня,
безмолвно...
Перевод Г. Кружкова

466
Sasha Dugdale
ON METAPHORS
The fishing metaphor, that conceit for hooking lovers,
Tugging them out of the great wash of their lives
With a silvery pin fastened through their eyes,
Seemed as ill-used and empty as the others -
Bringing them up, till bursting into endless air
They twitch and thrust with terror in your hand —
Beached and hopeless, a hundred miles from land
Tight you hold them and begin to tear
The little anchor free from one great eye
And let them drop to flex and gasp it out.
By their markings they belong to sky
Not sea. But we will claim our catch for food:
Devour them whilst they lie quite still and pout,
Dressed and delicate. Yes, this metaphor tastes good.

Саша Дагдейл
467
О МЕТАФОРАХ
Метафора рыбалки в примененье
К любовникам: из обжитой реки
Выдергивать попавших на крючки, —
Дурацкое, казалось бы, сравненье,
Водить и аккуратно подсекать,
Выуживать от ужаса дрожащих,
Иной, густой среде принадлежащих,
И, сжав слегка, из глаза извлекать
Гарпунчик, серебристую булавку,
Да поскакать еще пустить на травку,
И от земных освободивши уз
Не для небесных — для сметанной шубы,
Глядеть, как он лежит надувши губы...
Нет, хороша метафора на вкус!
Перевод М. Бородицкой

Примечания
Роберт Грейвз
«Я видел смену всех земных времен...» — Это стихотворение,
как и следующее, не включалось Грейвзом в
прижизненные собрания стихов.
Уильям Эмпсон
Она размеренна в прецессии своей... — Прецессия (астрон.) —
медленное движение оси вращения Земли по круговому
конусу. Период земной прецессии равен 26 ООО лет.
Уистан Хью Оден
... когда его Демон возник... — «Демоном» Эдвард Лир в
письмах близким друзьям называл приступ эпилепсии —
болезни, которую он скрывал от окружающих.
Безвольный Поль оплачивал абсент... — Имеется в виду Поль
Верлен.
Кэтлин Рейн
Ангелюс — молитва Богородице.

470
Примечания
Дилан Томас
Долина Гламорган — расположена в Южном Уэльсе на
территории традиционного графства Гламорганшир.
Не уходи покорно в мрак ночной... — Написано во время
смертельной болезни отца Томаса.
Кит Дуглас
Мне кажется, я становлюсь богом. — Фраза,
приписываемая умирающему императору Нерону (Vaefdiesfio).
Рут Фэйнлайт
Тарквиний Приск — древнеримский царь, пожелавший
купить вещие книги Куманской сивиллы. Когда
спрашиваемая цена показалась царю слишком большой, сивилла
бросила часть книг в огонь, и Тарквинию пришлось выкупать
оставшиеся три книги по цене всех девяти.
Тони Харрисон
Отчуждение I, II. — Эти стихи, как и следующее за ними
посвящены памяти умершего отца.
Коринка 1УII. — Навеяно воспоминаниями об
отце-пекаре. Коринка — зд. сорт изюма.
Из цикла «Сонеты железного занавеса» — Сонеты этого
цикла написаны по впечатлениям поездок в ряд столиц
государств Варшавского пакта в 1970—1980 гг.
Майкл Лонгли
Эдвард Томас — английский поэт (1878—1917), друг
Роберта Фроста, погибший на фронте Первой мировой войны.

Примечания
471
Дуглас Данн
Увидел двух английских королей /Средь потонувших
маленьких «британий»... — Здесь «Британия» — аллегорическая
фигура женщины-воительницы, изображавшаяся на
монетах и марках Британской империи.
Дэвид Константайн
Res /verba — вещь/слово (лат.).
Inventio — изобретение {лат.), термин риторики и поэтики.
Дьердь Сиртеш
Ролик. — В этом стихотворении запечатлен облик
Будапешта, в частности знаменитый будапештский фуникулёр —
подвесная дорога.
Паскаль Пети
Ботанический сад Кью — находится на юго-западе
Большого Лондона.
«Принцесса одна» — принцесса народа майя по имени Ксок,
чтобы впасть в транс и сделать предсказание, наносила себе
раны.
Кэрол Энн Даффи
Красная шапочка. — В этом стихотворении гротескно
отражены отношения Кэрол Энн Даффи с поэтом Адрианом
Хенри. Они познакомились, когда ей было 16 лет, а ему —
39. Хенри многое дал ей в профессиональном плане —
прежде всего, как признавалась сама Кэрол, уверенность

472
Примечания
в своих силах. Но отношения их в конечном счете
оказались ненадежными и нестабильными.
Дон Патерсон
Провозглашение веры. — Это стихотворение из книги «Очи»
{The Eye) представляет собой, как и вся эта книга,
вариации Патерсона на темы испанского поэта Антонио Мача-
до (1875-1939).
Саймон Армитидж
Песня. — Особенность этого стихотворения в том, что оно
написано по канве знаменитого стихотворения Йейтса
«Песня скитальца Энгуса», в котором герой сначала
мастерит из орешника удочку и ловит на нее форель (1 -я
строфа), потом разводит костер и обнаруживает, что форель
превратилась в девушку и скрылась (2-я строфа), а затем
отправляется на поиски этой девушки (3-я строфа).
Эффект стихотворения в значительной степени основан на
узнавании в нем «палимпсеста».

Справки об авторах
Роберт Грейвз (1895-1985)
Английский поэт, романист, критик и ученый.
Родился на юге Лондона, в Уимблдоне, в семье инспектора школ
и литератора Альфреда Грейвза. Во время Первой
мировой войны участвовал в боевых действиях, был ранен и
даже сочтен убитым. После войны изучал английскую
литературу в Оксфорде, а получив степень и поработав
профессором Каирского университета в Египте, в 1929 г.
перебрался на Майорку, где прожил всю жизнь, за
исключением периода гражданской войны в Испании и Второй
мировой войны. С 1961 по 1966 г. был профессором
поэзии Оксфордского университета. Был представлен к
награждению орденом Британской Империи, однако
отказался от него. Автор около 140 книг, среди которых —
сборники стихов (первый вышел в 1916 г.), исторические
романы, рассказы, автобиографические книги и пересказ
греческих мифов. Наибольшей известностью пользуется
книга «Белая богиня», посвященная мифологии и
переведенная на множество языков, в том числе и на русский.
Несмотря на огромное количество и популярность
прозаических книг, считал себя прежде всего поэтом, однако и в
поэзии часто обращался к мифологии и философии.

474
Справки об авторах
Уильям Эмпсон, сэр (1906—1984)
Английский поэт и литературный критик. Родился в
Йоркшире. Изучал математику и английский язык и
литературу в Кембридже, откуда был исключен за дурное
поведение, после чего работал журналистом в Лондоне, жил
в Японии и Китае, впоследствии преподавал в
университетах Шеффилда и Лондона. Из его литературоведческих
работ наибольшее значение имеет книга «Семь видов
неоднозначности». Как критик писал о Мильтоне,
Шекспире, елизаветинской драме и поэтах-метафизиках.
Наибольшее влияние на поэзию оказали Джон Донн и философия
буддизма. Первый поэтический сборник «Стихи»
опубликовал в 1935 г., после этого публиковал стихи весьма
редко. Почетный доктор Университета Восточной Англии,
Кембриджа и Бристольского университета, в 1979 г.
удостоен рыцарского титула.
Уистан Хью Оден (1907-1973)
Английский поэт. Родился в Йорке в семье врача, рос в
Бирмингеме. Учился в Оксфорде, начал изучать биологию,
но перешел на факультет философии, политики и
экономики, а затем занялся английским языком и литературой,
однако проучился только три года. Некоторое время
работал учителем в школе, потом писал эссе и статьи для
журналов. В тридцатых годах придерживался левых, почти
марксистских взглядов. Жил в Берлине во время захвата
власти Гитлером, участвовал в антифашистской войне в
Испании в качестве санитара (поэма «Испания», 1937),
побывал в Китае (книга «Путешествие на войну»
совместно с К. Ишервудом). В 1939 г., незадолго до начала Второй
мировой войны, эмигрировал в США, в 1946 г. получил
американское гражданство. Преподавал в Мичиганском
университете. С 1948 г. зимой жил в Нью-Йорке, а лето
проводил в Европе, поначалу в Италии, а затем в
собственном доме в австрийском Кирхштеттене. В послевоенный
период его взгляды приняли консервативно-христианский

Справки об авторах
475
характер. С 1956 по 1961 г. был профессором поэзии
Оксфордского университета. В 1972 г. окончательно перебрался
из США в Оксфорд, получив звание почетного
профессора, но продолжал проводить лето в Кирхштеттене, где и
похоронен. Всего выпустил около 20 сборников стихов,
среди которых «Щит Ахилла» (1955) и «Дань Клио» (1960),
и несколько книг прозы, путевых заметок и пьес.
Считается одним из наиболее выдающихся английских и
американских поэтов XX столетия. Оден покровительствовал
Иосифу Бродскому сразу после его выезда из СССР в 1972 г.
и через посредство Бродского оказал влияние не только на
современную британскую, но и на современную
российскую поэзию.
Кэтлин Рейн (1908-2003)
Английский поэт, критик и литературовед. Родилась в
Илфорде (ныне Лондон) в семье англичанина,
методистского священника и преподавателя английского языка, и
шотландки, росла в Нортумберленде. Изучала
естественные науки и психологию в Кембридже, где начала писать
стихи и познакомилась с многими литературными
деятелями, впоследствии обретшими известность, в т.ч. с
Уильямом Эмпсоном. Преподавала курс мифологии и
литературы в Гарварде. Занималась исследованием творчества
У. Блейка, о котором опубликовала монографию (1968,
переиздана в 2002 г.), и У.Б. Йейтса. Автор одиннадцати
поэтических сборников, первый из которых («Камень и
цветок») вышел в 1943 г., нескольких книг избранных
стихотворений и четырехтомной автобиографии. В стихах
чувствуется влияние ее мифопоэтических штудий. Основала
литературно-художественный журнал «Теменос»
неоромантической и оккультной ориентации, а впоследствии и
одноименную академию. В 1992 г. награждена
Королевской золотой медалью за заслуги в области поэзии. Кавалер
ордена Британской Империи и французского Ордена
литературы и искусства.

476
Справки об авторах
Рональд Стюарт («Р.С.») Томас (1913-2000)
Валлийский поэт и англиканский священник. Родился в
Кардиффе. Изучал античную литературу в Валлийском
университете (Бэнгор), после чего получил теологическое
образование. С 1936 по 1978 г. работал приходским
священником в разных приходах Уэльса. Известный валлийский
националист, а также убежденный противник технического
прогресса, как в жизни, так и в стихах. В 30 лет выучил
валлийский язык и всячески его пропагандировал, но стихи
писал на английском. Автор более 20 поэтических
сборников и нескольких книг прозы, написанных по-валлийски.
Первый поэтический сборник вышел в 1946 г., а в 1955 г.
была опубликована книга стихов с предисловием Джона
Бетджемана, благосклонно принятая критикой. В 1964 г.
награжден Королевской золотой медалью за заслуги в
области поэзии, лауреат нескольких поэтических премий, в 1996 г.
был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.
Дилан Томас (1914—1953)
Валлийский поэт. Родился в г. Суонси в Южном
Уэльсе, в семье учителя английской литературы. Учился в Су-
онсийской школе для мальчиков, однако в 16 лет ушел из
нее и более нигде не учился. Некоторое время работал
обозревателем в южноуэльской газете. Первое стихотворение
опубликовал в школьном журнале в 12 лет, а первый
поэтический сборник («Восемнадцать стихотворений»),
горячо принятый публикой, выпустил в 20 лет. В 1934 г.
перебрался в Лондон, зарабатывал публикацией стихов, эссе
и литературных обзоров в различных газетах и журналах,
писал киносценарии, вел радиопередачи. В 1940 г.
опубликовал книгу автобиографических рассказов «Портрет
художника во щенячестве». С 1950 г. трижды побывал с
выступлениями в США, где пользовался огромной
популярностью, воплощая представление американцев о типичном
поэте романтического склада. Его трагически раннюю
смерть в возрасте тридцати девяти лет в Нью-Йорке свя-

Справки об авторах
477
зывают с эксцессами алкогольно-богемного характера.
Похоронен в Уэльсе. В 2004 г. учреждена литературная
премия имени Дилана Томаса.
Чарльз Косли (1917-2003)
Английский поэт и писатель. Родился в Корнуолле, в
г. Лонсестон, где прожил почти всю жизнь. Отец, инвалид
Первой мировой войны, работал конюхом и садовником,
мать — служанкой. Во время Второй мировой войны
служил во флоте шифровальщиком, что отразил впоследствии
в книге рассказов (1951). После войны вернулся в родной
город и работал учителем, а также редактором программ
на радио ВВС. Первая книга стихов, вышедшая в 1951 г.,
состояла преимущественно из стихотворений и баллад на
военные темы. Кроме стихов писал пьесы и оперные
либретто. Обрел известность благодаря балладам: в частности,
стихотворение «Тимоти Уинтерс» было включено в
множество антологий. Автор многих книг для детей. Кавалер
ордена Британской Империи. Был ярко выраженным
традиционалистом и всегда держался вне литературных
течений; однако в сборнике стихов, выпущенном к его
65-летию, приняли участие 26 поэтов, в число которых вошли
Тед Хьюз, Филип Ларкин и Шеймас Хини.
Кит Дуглас (1920-1944)
Английский поэт. Родился в Танбридж Уэллс (графство
Кент) в семье капитана в отставке. Изучал историю и
английский язык в Оксфорде, где его учителем был
известный поэт и литературовед Эдмунд Бланден, в годы войны
сохранивший и впоследствии опубликовавший часть его
юношеских стихов. Тогда же начал публиковать стихи в
периодической печати. Во время Второй мировой войны
воевал в Северной Африке, был ранен. Тогда же написал
большинство прославивших его военных стихов, которые
сам же иллюстрировал. В 1944 г. подписал контракт с
издательством на сборник стихов, над составлением которо-

478
Справки об авторах
го работал во время побывки в Англии после ранения.
Погиб в Нормандии в 1944 г. через три дня после высадки
союзных войск в Европе. Сборник был выпущен семь лет
спустя после его гибели в 1951 г., однако прошел
незамеченным. По-настоящему воскресил поэзию Кита Дугласа
Тед Хьюз, выпустивший в 1964 г. его избранные стихи со
своим предисловием. После этого Дуглас непременно
включается во все антологии английской поэзии XX века.
Филип Ларкин (1922—1985)
Английский поэт, романист и критик. Родился в
Ковентри в семье городского казначея. Учился в Оксфорде.
Всю жизнь работал библиотекарем, причем в течение
тридцати лет, с 1955 по 1985 г. — в Гулльском университете.
В 1982 г. стал профессором этого университета, два года
спустя получил почетную степень доктора в Оксфорде. В
течение некоторого времени примыкал к литературной
группе «Движение». В раннем творчестве испытал
влияние Йейтса, в более позднем — Томаса Гарди. Одна из
ведущих тем поэзии — смерть. Помимо сборников стихов,
первый из которых появился в 1945 г., опубликовал два
романа (1946 и 1947 гг.), ряд эссе и книгу критических
статей о джазе. Составитель Оксфордской антологии
британской поэзии XX века. Считается одним из ведущих
британских поэтов второй половины XX столетия. Награжден
Королевской золотой медалью за заслуги в области поэзии.
Кавалер ордена Британской Империи и ордена
Кавалеров почета. После смерти Джона Бетджемана получил
предложение стать поэтом-лауреатом, но отказался от него.
В 1995 г. основано Общество Ларкина, занимающееся его
творческим наследием.
Элизабет Дженнингс (1926—2001)
Английский поэт. Родилась в Бостоне (Линкольншир),
росла в Оксфорде, изучала английский язык и литературу
в Оксфордском университете. Получила католическое вое-

Справки об авторах
479
питание, которое оказало значимое влияние на ее поэзию.
Примыкала к группе английских поэтов «Движение», куда
входил, в частности, и Филип Ларкин. После окончания
учебы работала библиотекарем в Оксфордской городской
библиотеке вплоть до 1960-х гг., впоследствии писала
литературные обзоры для «Дейли Телеграф», занималась с
молодыми поэтами у себя дома в Оксфордшире. Автор
более двадцати сборников стихотворений. Составитель
«Антологии современного стихосложения (1940— 1960)» (1961).
Лауреат нескольких литературных премий, кавалер
ордена Британской Империи.
Тед (Эдвард Джеймс) Хьюз (1930-1998)
Английский поэт, драматург, критик. Родился в
Йоркшире, в семье плотника. Рос в шахтерском городке Мекс-
боро. После службы в Военно-воздушных силах изучал
английскую литературу, а затем археологию и антропологию в
Кембридже, тогда же начал публиковать стихи. В 1956 г.
женился на американской поэтессе Сильвии Плат,
которая покончила с собой семь лет спустя, что наложило
отпечаток на всю дальнейшую жизнь и творчество Хьюза (его
последний поэтический сборник «Письма на день
рождения», опубликованный незадолго до смерти, посвящен
истории их отношений). С 1961 г. и до конца своих дней
жил в Девоншире. Автор 13 поэтических сборников, пяти
прозаических книг, нескольких книг для детей, редактор-
составитель ряда поэтических антологий. Его перевод
«Метаморфоз» Овидия был удостоен двух литературных
премий. Основатель журнала «Современная поэзия в
переводах» (Modem Poetry in Translation). В 1998 г. получил
почетную степень доктора литературы в Кембридже.
Лауреат многих английских и европейских литературных
наград. Кавалер ордена Британской Империи и ордена «За
заслуги». С 1984 по 1998 г. был поэтом-лауреатом.

480
Справки об авторах
Питер Леви (1931-2000)
Английский поэт, прозаик, литературный критик,
ученый-антрополог. Учился в католических школах, в
семнадцать лет принял сан иезуитского священника, преподавал
в иезуитском колледже в Оксфорде, однако в 1976 г. снял с
себя сан с тем, чтобы жениться. Автор 22 поэтических
сборников, а также литературных биографий Вергилия,
Горация, Джона Мильтона, Альфреда Теннисона и Эдварда
Лира. Переводил с русского и греческого языков. Создал
авторское переложение «Книги псалмов». В
литературоведении известен также тем, что в одной из
калифорнийских библиотек нашел рукопись якобы неизвестного
стихотворения Шекспира (впрочем, большая часть научной
общественности не признала этого факта). В течение пяти
лет был профессором поэзии Оксфордского университета.
Урсула («У.А.») Фанторп (р. 1929)
Английский поэт. Родилась в Кенте. Изучала
английский язык и литературу в Оксфорде, потом педагогику в
Лондонском университете. Преподавала в колледже,
работала администратором в больнице в Бристоле, где
получила опыт взаимодействия с пациентами
психоневрологического отделения, впоследствии широко
использованный в стихах. Первый поэтический сборник опубликовала
в 49 лет, с 1989 г. профессионально занялась литературой.
Удостоена нескольких государственных наград, почетный
доктор двух университетов. Живет в Глостершире.
Рут Фэйнлайт (р. 1931)
Английский поэт, переводчик, новеллист и либреттист.
Родилась в Нью-Йорке, но с 15 лет жила
преимущественно в Англии. Училась в Бирмингемском и Брайтонском
колледжах искусств и ремесел. Автор четырнадцати
сборников стихов, переведенных на разные языки, и двух книг
рассказов. Переводит с французского, испанского и
португальского языков. Дважды в течение года работала при-

Справки об авторах
481
глашенным поэтом в Вандербильтском университете
(США). Выступала с чтением стихов в странах Европы, в
России, Аргентине, Перу, Индии, Японии, США, Канаде
и др. Живет в Лондоне.
Дженни Джозеф (р. 1932)
Английский поэт. Родилась в Бирмингеме. Изучала
английскую литературу в Оксфорде, работала журналистом
в нескольких изданиях, в том числе в Южной Африке.
Первый сборник стихов опубликовала в 1960 г. и была
удостоена за него премии Грегори. Одно из вошедших в
сборник стихотворений — «На всякий случай» — стало
стимулом к основанию общества Красного Берета и признано
по результатам опроса ВВС 1996 г. самым популярным
послевоенным английским стихотворением XX века.
Помимо десяти поэтических сборников и целого ряда книг
прозы и документальной литературы для взрослых,
выпустила шесть сборников стихов для детей. Лауреат нескольких
литературных премий. Живет в Глостершире.
Энн Стивенсон (р. 1933)
Англо-американский поэт, писатель и эссеист. Родилась
в Кембридже в семье американского философа и логика
Чарльза Стивенсона, выросла в США. Изучала литературу
в Мичиганском университете Энн Арбор, после
получения степени магистра вернулась в Англию, где прожила всю
жизнь. Работала в Оксфорде, преподавала литературу в
Эдинбургском университете. Автор пятнадцати
поэтических сборников, нескольких сборников эссе, знаменитой
литературной биографии Сильвии Плат и двух книг об
Элизабет Бишоп. Лауреат литературной премии фонда
Northern Rock (2002). Живет в Дареме.
Тони Харрисон (р. 1937)
Английский поэт, драматург и переводчик. Родился в
семье рабочего в Лидсе (Йоркшир). Изучал античную ли-

482
Справки об авторах
тературу и языкознание в Л идском университете, начинал
как преподаватель. Первый сборник стихов выпустил в
1964 г., когда работал учителем в Нигерии. В стихах часто
обращается к политике, в частности к тематике рабочего
класса, а также к своим отношениям с отцом. Много
пишет для театра и кино, автор переложений «Орестеи»
Эсхила, «Федры» Расина, английских средневековых
мистерий и др. Выступил в качестве автора сценария и
режиссера фильма «Прометей» (1998). Лауреат нескольких
поэтических и переводческих литературных премий.
Живет в г. Ньюкасле-на-Тайне.
Роджер Макгоф (р. 1937)
Английский поэт и драматург. Родился в Ливерпуле,
учился в Гулльском университете. В 1960-х гг. выступал в
составе популярной комической музыкальной группы
«Подмостки», для которой написал множество песен.
Вместе с Брайаном Паттеном и Адрианом Генри входил в
группу «Ливерпульских поэтов». Принимал участие в создании
сценария знаменитого мультипликационного фильма
«Битлз» «Желтая подводная лодка». Преподавал в
нескольких ливерпульских колледжах. Кроме сборников стихов
опубликовал художественную автобиографию «Сказано-
сделано» (2005) и множество книг для детей. Ведет
программу, посвященную поэзии, на радио ВВС. Лауреат
нескольких литературных премий. Кавалер ордена
Британской Империи. Живет в Лондоне.
Майкл Лонгли (р. 1939)
Североирландский поэт. Родился и живет в Белфасте.
Учился в Королевском академическом институте
Белфаста, изучал античную литературу в Три нити-Колледже
(Дублин). Работал учителем в школах Белфаста, Дублина и
Лондона. Автор более пятнадцати сборников стихов и
литературной автобиографии (1994). Лауреат нескольких
литературных премий, включая премию ТС. Элиота. Удо-

Справки об авторах
483
стоен Королевской золотой медали за заслуги в области
поэзии. Почетный доктор Королевского университета
Белфаста и Дублинского Тринити-Колледжа. Активно
занимается пропагандой ирландской культуры, состоит в
Обществе ирландских литераторов, музыкантов и
художников. Редактор-составитель антологии «Ирландская поэзия
XX века» (2002).
Дерек Махун (р. 1941)
Североирландский поэт, драматург и переводчик.
Родился в семье рабочих в Белфасте, учился в Королевском
академическом институте Белфаста, где в институтском
журнале опубликовал первые стихи, в Дублинском
Тринити-Колледже, где подружился с Майклом Лонгли и еще
несколькими поэтами и писателями, и в Сорбонне.
Некоторое время жил в США и Канаде, впоследствии работал
учителем в Дублине и журналистом в Лондоне. Автор
пятнадцати поэтических сборников, а также ряда переводов
(«Федры» Расина, «Сирано де Бержерака» Ростана,
«Школы мужей» Мольера и др.) и поэтических переложений
(в частности, из Брехта, Рильке, Валери и др.). Первый
сборник стихов опубликовал в 1967 г.
Редактор-составитель двух антологий современной ирландской поэзии.
Лауреат многих литературных премий. Живет в Дублине.
Полина Стейнер (р. 1941)
Английский поэт. Родилась в Стоук-он-Трент (графство
Стаффордшир), изучала английский в колледже Св.
Анны в Оксфорде, получила степень магистра искусств в Са-
утгемптонском университете. Автор восьми сборников
стихов, первый из которых («Соты») вышел в 1989 г. В поэзии
продолжает традиции неоромантизма. Живет в г. Хэдли
графства Суффолк.

484
Справки об авторах
Дуглас Данн (р. 1942)
Шотландский поэт, писатель, ученый и литературный
критик. Родился в г. Инчиннан (Ренфрушир). Учился в
Шотландском библиотечном институте и некоторое
время работал библиотекарем. Окончил Гулльский
университет, после чего вновь работал в университетской
библиотеке вместе с Филипом Ларкиным. Профессор английского
языка в университете Сент-Эндрюс, директор Института
исследований Шотландии того же университета, одно время
возглавлял там же факультет английского языка. Почетный
доктор университетов Данди и Гулля. Автор восьми
поэтических книг, первую из которых («Терри Стрит») выпустил
в 1969 г., и сборника рассказов. Мастер большой формы — в
частности, написал поэму о Цусимском сражении (2000).
Наибольшую известность обрела книга «Элегии» (1985),
написанная после смерти жены. Редактор-составитель
нескольких антологий прозы и поэзии. Перевел «Андромаху»
Расина. Кавалер ордена Британской Империи, лауреат
нескольких литературных премий. Живет в Шотландии.
Дэвид Константайн (р. 1944)
Английский поэт и переводчик. Родился в Сэлфорде
(графство Ланкашир). Живет в Оксфорде, преподает в
Оксфордском университете. Переводите немецкого языка,
выпустил сборник стихов Гельдерлина, удостоенный
Европейской премии за лучший поэтический перевод, и новый
перевод драмы Гете «Фауст». За книгу стихов «Наблюдая за
дельфинами» (1983), был награжден премией Alice Hunt
Bartlett. Кроме того, пишет прозу (опубликовал роман «Дэ-
вис» в 1985 г.) и документальную литературу. Главный
редактор журнала «Современная поэзия в переводах».
Джордж (Дьёрдь) Сиртеш (р. 1948)
Английский поэт венгерского происхождения,
переводчик, литературный критик и художник. Родился в
Будапеште, но большую часть жизни прожил в Англии, где его

Справки об авторах
485
семья обосновалась, бежав из Венгрии в 1956 г. после
венгерского восстания. Вырос в Лондоне, учился на
художника в университетах Лондона и Лидса. Автор тринадцати
поэтических сборников, а также книг для детей и работ по
искусствоведению. За сборник стихов «Ролик» (2004)
удостоен премии Т.С. Элиота. Пишет на английском языке,
переводит с венгерского, редактор-составитель антологии
венгерской поэзии XVI—XX вв., переводчик множества
книг венгерских поэтов, лауреат целого ряда премий в
области литературного перевода. Преподает писательское
мастерство в Нориджской школе искусства и дизайна.
Вместе с женой-художником владеет издательством «Ста-
руил Пресс» и руководит его работой. Живет в графстве
Норфолк.
Джеймс Фентон (р. 1949)
Английский поэт, эссеист, литературный критик и
журналист. Родился в Линкольне в семье англиканского
священника. Учился в Оксфорде, с 1994 по 1999 г. занимал там
же должность профессора поэзии. Испытал сильное
влияние поэзии У.Х. Одена, с которым был дружен вплоть до
смерти Одена в 1973 г. Лауреат нескольких литературных
премий, одну из которых потратил на путешествие во
Вьетнам и Камбоджу в качестве политического журналиста.
Первый поэтический цикл (сонеты и хайку) выпустил в
1968 г., еще будучи студентом, а широкую литературную
известность обрел к 1980-м. Автор двадцати книг стихов,
эссе и репортажей.
Паскаль Пети (р. 1953)
Английский поэт французского происхождения.
Родилась в Париже, выросла во Франции и Уэльсе, живет в
Лондоне. Изучала скульптуру в Королевском художественном
колледже. Автор четырех поэтических сборников, два из
которых вошли в шорт-лист премии Т.С. Элиота. Первый
сборник вышел довольно поздно, в 1998 г. Входила в чис-

486
Справки об авторах
ло основателей журнала Poetry London, в течение 15 лет была
редактором отдела поэзии этого журнала. Стихи
переведены более чем на десять языков, включая японский,
фарси и литовский. Основная тема поэзии — ранние детские
переживания, обусловленные обращением с нею отца и
психическим заболеванием матери.
Джо Шапкотт (р. 1953)
Английский поэт. Родилась в Лондоне, детство
провела в Ирландии и США, изучала английский язык и
литературу в Тринити-Колледже в Дублине, а затем — пение и
теорию музыки в Дублинском музыкальном колледже,
впоследствии изучала американскую литературу в
Оксфорде и Гарварде и педагогику в Бристольском университете.
Автор четырех поэтических сборников, а также
опубликованного курса лекций, прочитанных в университете
Ньюкасла. Составитель нескольких поэтических антологий.
Активно сотрудничает с композиторами. Лауреат ряда
литературных премий, в том числе Национального
поэтического конкурса (который проводится с 2001 г.). Кавалер
ордена Британской Империи. Живет в Лондоне, преподает
писательское мастерство в Лондонском университете.
Майкл Донахи (1954-2004)
Североирландский поэт и музыкант. Родился в
Нью-Йорке в семье ирландских католиков, в детстве получил
религиозное образование. Учился в Фордэмском, а затем в
Чикагском университете, был редактором газеты «Чикаго Ревью», в
то же время основал известный ансамбль ирландской музыки
«Самра Мьюзик» («Музыка лета»). В 1985 г. переехал в
Лондон, где продолжал играть на флейте в различных фолк-груп-
пах, в том числе в группе, основанной Доном Патерсоном.
Первый сборник стихов в Англии опубликовал в 1988 г.
Всего успел опубликовать четыре поэтических сборника и
весьма интересную лекцию о поэзии (1999). Лауреат
нескольких престижных литературных премий.

Справки об авторах
487
Джейн Дрейкотт (р. 1954)
Английский поэт. Училась в Лондоне и в Бристоле,
изучала средневековую литературу. Впоследствии работала
учителем в Лондоне, Танзании и Страсбурге. Преподает
писательское мастерство в Оксфорде и университетах Ре-
динга и Ланкастера. Лауреат поэтической премии Китса—
Шелли (2002).
Кэрол Энн Даффи (р. 1955)
Английский поэт и драматург. Родилась в Глазго,
изучала философию в Ливерпульском университете. Живет в
Манчестере, ведет занятия по поэзии в Манчестерском
столичном университете. Удостоена многих престижных
литературных премий, в том числе премии Т.С Элиота за
книгу стихов «Восторг» (2005). Опубликовала также
несколько сборников стихов для детей. Кавалер ордена
Британской Империи. С 1994 г. ее стихи включены в
университетские программы по литературе в Англии и Уэльсе.
Гвинет Льюис (р. 1959)
Валлийский поэт и литератор. Родилась в столице
Уэльса Кардиффе. Училась в двуязычной школе, затем в
Кембридже и в нескольких американских университетах,
работала журналистом в Нью-Йорке. Получила степень
доктора философии в Оксфорде, написав диссертацию о
литературных подделках в английской литературе XVI11 века.
Автор шести книг стихов на английском и валлийском
языках и нескольких книг в жанре документальной прозы.
Лауреат ряда литературных премий. В 2005—2006 гг.
избрана первым Национальным поэтом Уэльса. Активно
занимается пропагандой валлийского языка и историей
Кардиффа.
Саймон Армитидж (р. 1963)
Английский поэт, прозаик и драматург. Родился в
Хаддерсфилде (Западный Йоркшир). Изучал географию в

488
Справки об авторах
Портсмутском политехническом университете и
психологию в Манчестерском университете. Издал девять
сборников стихов, имевших широкий успех у читателей, а также
два романа, несколько пьес и либретто для оперы.
Составитель нескольких поэтических антологий. Создал
несколько драматургических переложений античной
литературы, включая «Одиссею» Гомера. Лауреат ряда
литературных премий. Преподавал в Лидском университете, затем в
Манчестерском столичном университете. В данный момент
преподает в университете Ньюкасла, работает на
телевидении и радио, готовит передачи об Англии и об английских и
американских поэтах. Живет в Западном Йоркшире.
Дон Патерсон (р. 1963)
Шотландский поэт, музыкант, переводчик, драматург
и журналист. Родился в Данди. Начинал карьеру как джаз-
гитарист, выступал в составе ансамбля джазовой и фолк-
музыки, а также соло. Автор четырех сборников стихов и
сборника афоризмов «Книга теней». Создатель книги
авторских переложений стихов Антонио Мачадо (1999) и
«Сонетов к Орфею» Рильке (2006). Составитель
нескольких поэтических антологий. Лауреат престижных
литературных премий, в том числе премии за лучший
поэтический дебют, и дважды — премии Т.С Элиота. Живет в
шотландском городе Кирримюр, работает редактором отдела
поэзии издательства «Пикадор».
Элис Освальд (р. 1966)
Английский поэт. Изучала античную литературу в
Оксфорде. Автор трех сборников стихов, за первый из
которых, вышедший в 1996 г., удостоена литературной
премии за лучший поэтический дебют, а за второй (2002),
сочетающий элементы поэзии и прозы, — премии Т.С.
Элиота. Живет в графстве Девон, занимается воспитанием
детей и садовым дизайном. Среди ведущих тем ее
творчества — природа, экология и т.п.

Справки об авторах
489
Саша Дагдейл (р. 1971)
Английский поэт, переводчик российской поэзии и
драматургии. Родилась в Суссексе. Автор двух
поэтических сборников, первый из которых («Блокнот») вышел в
2003 г. и сразу был удостоен литературной премии
Грегори. Переводила стихи Бориса Рыжего, Татьяны Щербины и
других российских поэтов, пьесы молодых российских
драматургов. Ее перевод сборника стихов Елены Шварц
отмечен премией фонда Стивена Спенсера. С 1995 по 2000 г. жила
в России, работала в Британском Совете. Один из
руководителей выездных семинаров перевода современной
британской поэзии и драматургии Британского Совета.
Составила М. Фаликман

Вместо послесловия.
Говорят участники семинара
Олег Мишутин:
Гомер в России больше, чем Гомер
Проблема перевода стихотворных текстов встала на Руси
не позднее XII века, когда была переложена с греческого
византийская поэма «Девгениево деяние». Вопрос
соответствия форм оригинала и перевода был решен тогда смело:
поэма стала повестью. Затем возникла необходимость
перевода с греческого гимнов христианской литургии.
Написанные в оригинале метрическим стихом, они также были
переведены прозой. Однако эта проза уже предназначалась
для пения, а значит, несла в себе зачатки ритмизации.
Классическое русское стихосложение развивалось рука
об руку со школой перевода. Так, Василий Тредиаковский
служил переводчиком в Академии наук и поставлял к
дворцовым торжествам не только оригинальные, но и
переводные оды. В том же XVIII веке на ниве поэтического
перевода отметились А. Д. Кантемир, М. В. Ломоносов, А. П.
Сумароков и другие. В XIX столетии не было, кажется, ни
одного большого российского поэта, который бы не
переводил французские, английские или немецкие стихи. Если
представить себе антологию поэтических переводов XX
столетия, в нее войдут и переводы, сделанные крупнейшими
поэтами — Анненским, Блоком, Пастернаком, Бродским.
Каким будет стихотворный перевод XXI века? И будет
ли он? Не прервется ли эта живая связь времен и народов?

Говорят участники семинара
491
Думаю, что выражу общее мнение всех участников
семинара: поэтическому переводу быть! Ведь русская культура,
самобытная в основе своей, развивается благодаря
удивительной способности всевмещения. Все, что есть
ценного у других народов, ассимилируется Россией и
превращается в явление автохтонное. Благодаря труду
замечательных переводчиков прошлого — Н. Гнедича,
А. Толстого, С. Маршака, М. Лозинского и других мы
узнали великих русских поэтов — Гомера, Данте, Гейне,
Шиллера, Шекспира. Их стихи стали такой же частью
золотого фонда нашей культуры, как произведения
Пушкина, Лермонтова или Некрасова.
Но земля — в том числе земля английская — не
оскудевает талантами. Появляются новые поэты, «тихие
лирики» и «властители дум». И если некоторым из них повезло
больше — российские ценители хотя бы слышали их
имена, то большая часть пока совершенно неизвестна
русскоязычной читающей публике. Хочется верить, что наша
скромная антология не только введет в оборот узкого
круга знатоков несколько еще неизвестных имен английских
стихотворцев, но и познакомит российского читателя с
новыми русскими поэтами.
Мария Фаликман:
Так сложилось, что для этой антологии я переводила
стихи многих поэтов, злостно нарушая одно из главных
переводческих правил: чтобы хорошо перевести даже одно
стихотворение, нужно знать если не все творчество его
создателя, то хотя бы тот контекст, в котором оно бытует. Увы,
на такое ознакомление ушли бы долгие годы (и это было
бы куда как более правильно!), тогда как на создание
антологии было отпущено не так уж много времени. У
каждого из поэтов — свое очарование: мистика Кэтлин Рейн,
горькая ирония Энн Стивенсон, особая свежесть взгляда

492
Вместо послесловия
Саши Дагдейл... И у каждого — стихи, пройти мимо
которых я не смогла.
Но, признаться, только двух поэтов я восприняла как
«своих». Сперва мне показалось, что они не очень-то
похожи друг на друга. Шотландец Дон Патерсон, с его
филигранной техникой стиха и нередко проступающими
религиозными мотивами, считающийся в английском
литературном сообществе известным снобом. Рано ушедший
из жизни ирландец Майкл Донахи и его философская
лирика, поднимающаяся от обыденности к вершинам
метафизики, уходящая в сюрреальность, сталкивающая
далекие друг от друга понятия и потому далеко не всегда
поддающаяся переводу (впрочем, стихи по определению
переводу не поддаются, остальное — дело случая ли,
удачи, вмешательства высших сил: да что там, сами
переводчики не знают ответа на этот вопрос). Любимец
поэтической братии, душа нараспашку. Но вдруг, в разговорах с
английскими коллегами по цеху, начали появляться и точки
пересечения.
Во-первых, выяснилось, что Патерсон и Донахи
дружили и ценили стихи друг друга. Во-вторых, оба оказались
профессиональными музыкантами: более того, Донахи,
волею судьбы уроженец Нью-Йорка, сам некогда
создавший там ансамбль ирландской фолк-музыки, после
переселения в Англию играл в похожем ансамбле Дона
Патерсона. Ни у того, ни у другого не припомню зацепивших
меня «тематических» стихов о музыке (если не считать
одного из ключевых для творчества Донахи стихотворений
под названием «Машины», где двенадцатискоростной
велосипед неожиданнейшим образом сравнивается с пава-
ной Перселла), но внутренняя музыка стиха в высокой
степени присуща обоим — и именно этим, должно быть, оба
близки мне: притворно смутившись, признаюсь, что
музыкальное («песенное») начало в поэзии для меня нередко
преобладает над смысловым, которого между тем у обоих
упомянутых поэтов хоть отбавляй.

Говорят участники семинара
493
Именно через музыку стиха я шла некогда к своим
любимцам среди российских поэтов — Марине Цветаевой
(«Позвякивая карбованцами и медленно пуская дым,
торжественными чужестранцами проходим городом
родным...» — ну какая разница, о чем это?) и Иосифу
Бродскому, равно как и к одному из английских учителей
Бродского —Уистану Хью Одену. Не знаю, насколько удалось
сделать так, чтобы музыку стихов Донахи и Патерсона
услышал русскоязычный читатель, но хочется надеяться, что
хотя бы слабое ее эхо, далекий отзвук остались в тех
переводах, которые попали в антологию. Впрочем, над
стихами обоих еще работать и работать — и уже не просто так, а
в соответствии с одним из главных переводческих правил.
«Визитная карточка» Дона Патерсона — шесть строчек
«Скольжения по Лох-Огил» — так и не поддалась,
остановилась на последней строчке — и ни-ку-да. Вот и жди
теперь вмешательства высших сил...
Елена Кочеткова:
Перед «выездным» семинаром я, честно говоря,
побаивалась «сухости» мероприятия, некоего литературного
официоза. К моему несказанному удовольствию, этого-то
как раз и не было, а была здоровая творческая атмосфера.
Хорошо, что проект объединил людей разного возраста,
разных профессий и из разных городов: из-за
многообразия мнений возникали споры, а в них, как водится,
рождалась истина (насколько понятие «истина» применимо к
такому субъективному занятию, как перевод поэзии).
Еще один плюс выездных семинаров — оторванность
от всего того, что неизменно отвлекает от творческого
процесса. Теперь я очень хорошо понимаю, почему
писатели прошлых веков могли писать так много и так
качественно — просто им ничего не мешало, не было никаких
посторонних занятий.

494
Вместо послесловия
Поначалу было трудно сориентироваться в
произведениях незнакомых авторов, переключиться на иноязычное
поэтическое мышление, но через пару дней культурный
шок прошел...
Евгения Тиновицкая:
Первое, что нам советовали на семинаре, — это
выбирать стихи для перевода «по руке». Но часто стихи
выбирают переводчиков сами.
К моменту получения списка поэтов я была позорно
неграмотна и из более-менее современных англичан
знала разве что Одена. Так что стихотворение Дженни
Джозеф «Warning» мне попалось в Интернете практически
случайно — и как-то сразу запомнилось и перевелось (правда,
шляпа в русской интерпретации стала беретом). Я тогда
понятия не имела о том, что полюбившийся стишок признан
Би-би-си самым популярным стихотворением XX века и что
после него в Англии появилось даже целое общество. А ведь
оно там появилось! «Red Hat Society», что-то вроде клуба
для женщин за пятьдесят, которые и впрямь на все
общественные мероприятия приходят в красных шляпах и
пурпурных нарядах. Впрочем, вступить в клуб можно и дамам
помладше — но тогда до достижения юбилея вам придется
носить младенчески розовые одеяния.
Представлять поэта в антологии одним
стихотворением показалось несолидно, и пришлось перевести еще, «для
пары». Второй стишок Джозеф, про сказки — наглядный
пример того, какие плоды может принести коллективное
творчество (а именно выездная сессия семинара в Пушго-
рах). Само стихотворение мне помогла выбрать Марина
Бородицкая. Я перевела первую строфу и зависла на
рифме к «хочу». Поймала Машу Фаликман. Маша подумала:
— А если «по плечу»?

Говорят участники семинара
495
«По плечу» встало на место, но на третьей строфе я
застряла на рифме к «поцелуй». В раздумье вышла на
крыльцо и столкнулась с Мишей Липкиным.
— Миш, рифма нужна.
Липкин даже и не думал:
— Струй. Она, правда, есенинская...
Пусть есенинская — зато получилась третья строфа! А
последняя уже и сама доделалась. Думаю, Дженни
Джозеф, человеку с превосходным чувством юмора, такой
подход к переводу ее стихотворения пришелся бы по душе.
Ее тезка, Джейн Дрейкотт, сначала показалась совсем
другой: от ее стихов, напоминающих рассказы
Александра Грина, тревожных, неясных, с морями, штормами,
загадочными исчезновениями и странными
превращениями, становилось как-то не до смеха. Но после выяснилось,
что и она не такая уж серьезная дама, а о приключениях и
странствиях знает не понаслышке. К стихам придя
достаточно поздно (в 1988 году, после смерти брата), Дрейкотт
успела попреподавать в Азии и Африке, долгое время
работала на радио (вела совместный с Элизабет Джеймс
поэтический проект), а в 2001 году была признана
официальным поэтом музея Темзы (во как!) и на страничке музея
в Интернете очень интересно рассказывает про его
экспонаты: пишмашинки начальников шлюзов и старые
фотографии. Не знаю, получилась ли она по-русски похожей
на себя английскую...
Повторю за всеми в сотый, наверное, раз: с людьми,
которых переводишь, чувствуешь особую связь. Наверное,
потому на семинарах царила веселая, домашняя
атмосфера (совершенно не исключающая положенного
переводимым пиетета), с постоянным подтруниванием друг над
другом и над английскими коллегами. Машу Фаликман,
которой особенно по руке пришлась лирика Дона
Патерсона, прозвали Доньей Патерсон. Во время разборов
стихов постоянно возникали «побочные продукты» вроде
такого: «Голая березка без хозяина — вот любимый образ

496
Вместо послесловия
Константайна». Максимального количества эпиграмм
удостоилась Паскаль Пети: «Не читай Паскаль Пети вечером
после пяти», «От стихов Pascale Petit мы теряем appetit»,
«Я вам не москаль переводить Паскаль» и т.д. Но под
конец и Пети стала привычной частью семинара — чем-то
вроде нестрашного домашнего привидения...
Анна Генина:
Я никогда не думала о том, чтобы переводить стихи, и
два стихотворения, включенные в Антологию, перевела
случайно, причем мотивация была совершенно разной.
Первое переведенное мною стихотворение — «Помимо
любви» (Apartfrom Love) Саши Дагдейл стало чем-то вроде
наваждения — Саша читала его по-английски в аудитории,
большая часть которой не знала английского языка.
Слушатели были заворожены ритмом, звукописью, но мне
хотелось, чтобы они услышали не только музыку стиха, но
и его смысл. Что-то меня точно подтолкнуло, и я с места
перевела стихотворение — такой устный подстрочник; но
стихотворение меня не отпускало, и, вернувшись домой, я
засела за поэтический перевод. Спустя полгода Григорий
Кружков предложил мне показать перевод на поэтическом
семинаре. К моему удивлению, перевод только слегка
«пощипали», но в общем одобрили.
С Паскаль Пети совсем другая история, в отличие от
Саши Дагдейл, она не «мой» поэт. Но на семинаре ей так
досталось от участников, ей так вначале не везло с
переводами — выходило то пародийно, то романтично, но вовсе
не похоже на оригинал, что в какой-то момент я почти «на
спор» села переводить одно из стихотворений Паскаль —
«Автопортрет с рыжими муравьями» (Self-Portrait with Red
Ants). Я перевела его почти дословно, стараясь сохранить
отталкивающую предметную образность оригинала. Как
ни странно, получился адекватный перевод, это признали

Говорят участники семинара
497
даже «недруги» Паскаль, которые тоже стали ее переводить,
точно споря сами с собой. Получилось в итоге несколько
хороших переводов, а мне пришлось написать
автопародию, чтобы мрачный мир Паскаль Пети перестал
будоражить мне душу. Больше я стихов не переводила, но с
искренним восхищением отношусь к тем, кто
действительно умеет это делать и занимается поэтическим переводом
серьезно и с любовью.
Автопортрет переводчика с тараканами
(Посвящается Саше Дагдейл,
которая выпустила тараканов из клетки)
Переводя тебя, Паскаль, надеваю маску из тараканов.
И пока я сижу, ожидая твоих объяснений,
почему ты ушла в зоосад, когда я твою книгу открыла,
тараканы сбиваются в кучу, их рыжая масса
заползает мне в уши и дружно готовится к старту,
проведя жеребьевку. Потом атакует мой мозг.
Я пытаюсь догнать их, но бег тараканий
Так далеко закатился, что я теряю рассудок,
я должна превратиться теперь в подобие Фрейда,
унавозить российскую ниву английским твоим языком,
но тараканы в мозгу друг друга целуют взасос,
пока я притворяюсь, что сплю.
Кто тебя перевел, я не помню. Тараканов спроси.

498
Вместо послесловия
Владимир Светлосанов:
Из переписки
...Что вы скажете о моей «Сойке»? Не получился ли в
итоге Лебедь {Царскосельский)! Вы понимаете, о чем я. О
навязчивости метра. С одной стороны, этот пятистопный,
нерифмованный друг рассказчика, обладая врожденной
склонностью к рефлексии, держит повествование,
передает суть высказывания, опуская какие-то подробности,
подхватывает неприметные на вид детали, плывет по
волнам памяти и не коробит чувствительного классического
слуха... Но, с другой стороны, он же методично, как
садовник, вбивает колышки {pegout), отмечает этими
колышками необходимую дистанцию между говорящим и
воспринимающим, драматизирует целиком все сказанное,
создавая неоткатную инерцию, безостановочное скольжение в
пределах корректируемой инверсии, — и в конце концов
под его воздействием текст почему-то стареет на глазах,
теряет детскость, случайность...
...Продолжаю экспериментировать с Хьюзом. Его The
Horses — воистину образец хорошего отношения к
лошадям (по-британски хорошего). На перевод ушло недели две.
Хотелось сохранить пластику, как я ее чувствую: статуар-
ность, скульптурность лошадей, их органичное слияние с
ландшафтом. Здесь изобразительные приемы Хьюза
очевидны. Хотелось передать ощутимое потепление
красочного (живописного) материала: переход от стального
(серого) к золотистому, алому. Хотелось с помощью легкой
остановки стиха изобразить это состояние долгого
терпеливого ожидания (стояния), этот фокус блуждающего
взгляда рассказчика-наблюдателя, и постепенно (ближе к
финалу) упорядочить ямб, доселе колеблющийся слегка.
Масса притягательного в этих неравносложных бейтах.

Говорят участники семинара
499
...Кот Хьюз запустил в мою шею свои когти, а мне
совсем не хотелось повторения участи несчастнейшего
рыцаря. Поэтому выкручивался и защищался, как только мог.
Как козлик рогатый (друг усатого котика), упёрся я в
монорифму, стараясь найти в ней необходимые правила
борьбы с этим хищником.
В итоге и я, и <oTed» кот понесли некоторые потери, но
мирно разошлись. Полученные в ходе борьбы травмы
вполне совместимы с дальнейшей переводческой
деятельностью.
Двуязычные заметки на полях
SIMON ARMITAGE
THE SHOUT
Сижу над переводом «Крика»
(I lifted an arm!) уже давно.
Oh, Armitage! Хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно!
The Shout. We went out. Впрочем,
Пусть мальчик всё еще кричит,
You can stop shouting, переводчик,
Whose name забыто, face забыт.
(Видеть во сне Армитиджа: сон в руку!)
GIVE
Куска лишь хлеба он просил,
И взор являл живую муку.
Чайку бы кто-нибудь налил
В его протянутую руку...

500
Вместо послесловия
I'm on my knees. I beg of you.
Ну прямо Лермонтов М.Ю.!
THE JAY
«The baby bird was crossing...» Черт бы с ним!
Но как, скажите, мне переводить:
«So we could neither kill it, nor love it» —
«Как дай ей бог убитой быть другим?»
SONG
Форель, что льда не разбивала,
У Йейтса в песне проплывала,
A little silver trout, a fish.
И вот другой поэт, глядишь,
Подобно Энгусу-бродяге,
Разводит костерок в овраге,
Beyond the bridge, beyond the bridge,
The song of wandering Армитидж.
The Song. О, если это сон,
Как много дум наводит он!
Не «glimmeringgirl», но «dragonfly»
Явилась нашему поэту.
Ну, переводчик, разгадай
Аллюзию — хотя бы эту!
(Не забыть подумать о роли стрекозы в мировой поэзии.)

Говорят участники семинара
501
TED HUGHES
ESTHER'S TOMCAT
Там Теда Хьюза кот ученый
Лежит, an old rough mat.
Весь день твержу как заведенный:
«Не yawns wide red».
(Обожали кошек Ките и Бродский!)
КОГДА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПЕРЕВОД?
КОГДА СЛЫШЕН ГОЛОС:
You can stop shouting.
СПАСИБО, САЙМОН.
I can still hear you.
Мария Виноградова:
Когда ты переводишь (или пытаешься переводить, это
уж как выйдет) классиков, ты хотя бы знаешь, с какой
стороны за это дело браться. Я не говорю, что это проще — но
на тебя работает «опыт поколений». Понятно, что каждый
поэт неповторим и индивидуален и все такое — но при этом
все равно представляешь, с чем имеешь дело. Опять же,
формы все больше классические, рифмы строгие, красота!
А когда после этого берешься за современных поэтов,
то оказывается, что никаких готовых правил и
наработанных подходов у тебя и нет. Или почти нет. Классические
формы по большей части полетели в тартарары, рифмы где
есть, где нету, а где вроде бы и проглядывают, но смутно. В
каких-то стихотворениях вообще на передний план
выходит графика напечатанной строчки.

502
Вместо послесловия
Сперва — теряешься. Если найдешь классический,
строго зарифмованный сонет, как у Константайна, просто
рыдаешь от счастья, и уже не волнует, что строк там,
вопреки известной эпиграмме, поболее классических
четырнадцати.
А потом начинаешь вглядываться в то, от чего не
зарыдал сразу. И вертеть в голове, и думать, что с этим делать.
Например, стоит ли иногда все же рифмовать то, что не
рифмуется в оригинале. Где следует отойти от авторского
размера, а где его сохранить любой ценой. И чувствуешь,
как твои переводческие принципы, еще вчера такие
незыблемые, трещат по швам. Минное поле. Но интересно.

Библиография
ROBERT GRAVES
1. 1915 (I've watched the Seasons passing slow, so slow) // Robert
Graves. The complete poems. London: Penguin, 2003. ISBN
0141182067. P. 20.
2. She tells her love while half asleep// Poems Selected By Himself.
Penguin Books, 1957. P. 153. ISBN отсутствует.
3. Dew-drop and Diamond // Robert Graves. The complete poems.
London: Penguin, 2003. P. 603.
4. The Presence/ / Poems Selected By Himself. P. 55
5 Dead Cow Farm // Robert Graves // The complete poems. London:
Penguin, 2003. P. 32.
6. Sick Love // Poems Selected By Himself. Penguin Books, 1957. P. 67
7. To Bring the Dead to Life // Ibid. P. 105.
WILLIAM EMPSON
1. To an Old Lady// Poetry 1900 to 1975. Ed. George MacBeth.
Longman Group, 1979. ISBN 0 582 35149 9. P. 149.
2. The Teasers//Ibid. P. 152.
W.H. AUDEN
l.Who's Who//Collected Poems. London: Faber and Faber, 1976.
ISBN 0 571 10833 4. P. 109.
2. Edward Lear//Ibid. P. 149.
3. Brussels in Winter//Ibid. P. 146.
4. Rimbaud//Ibid. P. 148.
5. The Novelist//Ibid. P. 147.
6. A Walk After Dark//Ibid. P. 267.

504
Библиография
7. Lady Weeping At the Crossroads//Ibid. P. 219.
8. Precious Five //Ibid. P. 447.
KATHLEEN RAINE
1. Angelus//The Collected Poems of Kathleen Raine. Gongonooza
Press, 1988. ISBN 0 903880 741. P. 13.
2. Spell Against Sorrow//Ibid. P. 71.
3. Spell ofSleep//Ibid. P. 77.
RONALD STEWART THOMAS
1. A Welshman to Any Tourist// Collected Poems 1945— 1990. Phoenix,
2000. ISBN 0-75381-105-7. P. 65.
2. Study//Ibid. P. 205.
3. The Return//Ibid. P. 64.
4. Children's Song//Ibid.
5. In a Country Church // Ibid. P. 67.
DYLAN THOMAS
1. Do not Go Gentle into That Good Night // Selected Poems. London
and Melbourne: J.M. Dent & Sons, 1971. ISBN 0 460 09618 4. P. 88.
2. Especially When the October Wind //Ibid. P 42.
3. Hold hard, these ancient minutes in the cuckoo's month//Ibid.
4. The Force that Through the Green Fuse Drives the Rower //Ibid. P. 34.
CHARLES CAUSLEY
1. There Once Was a Man //Charles Causley. Selected Poems for
Children. Macmillan Children's Books, 1997. ISBN 0 330 35404 3.
P. 110.
2. Lord Lovelace. Ibid. P. 114-115.
3. Miller's End. Ibid. P. 24-25.
KEITH DOUGLAS
Aristocrats// Poetry 1900 to 1975. Ed.George MacBeth. Longman
Group, 1979. ISBN 0 582 35149 9. P. 229.
PHILIP LARKIN
1. The Trees // Philip Larkin. Collected poems. London: Faber; Marvell,
1990. ISBN 0571153860 P. 166.
2. The Importance of Elsewhere // Ibid. P. 104
3. Talking in Bed // Ibid. P. 129.

Библиография
505
ELISABETH JENNINGS
1. Song at the Beginning of Autumn // Elizabeth Jennings New
collected poems. Manchester: Carcanet, 2002. ISBN 1857545591 (pbk.)
P. 7.
2. Bird Sunrise in Winter // Consequently I rejoice. Manchester:
Carcanet Press, 1977. ISBN 0856352187.
U. A. FANTHORPE
1. Haunting//Collected Poems 1978—2003. Peterloo Poets. Cornwall
PL18 9QX, U.K., 2005. P. 291.
ISBN 1-904324-20-7 (paperback)
ISBN 1-904324-15-0 (hardback)
2. The Wicked Fairy at the Manger//Ibid. P. 345.
3. Cat in the Manger //Ibid. P. 343.
TED HUGHES
1. Wind // Ted Hughes Collected poems. London : Faber and Faber,
2003. ISBN 0571217192 (hbk.). P. 36.
2. The Horses//Ibid. P. 22.
3. Esther's Tomcat // Ibid. P. 66.
4. September//Ibid. P. 29.
5. Amulet//Ibid. P. 260.
6. Moon-Whales // Ibid.
PETER LEVI
1. It is the shadow-time, the extreme...// Five Ages of a Poet. P. 13.
2.1 have sat here asleep over my book... //Ibid. P. 38.
3.1 think that the spirit is memory...//Ibid. P. 41.
4. Cloud upon cloud in their heroic pose... //Ibid. P. 50.
RUTH FAINLIGHT
1. Handbag.// Selected Poems. Sinclair-Stevenson, 1995. P. 191.
ISBN 1-85619-569-4
Из цикла «Сивиллы»
2. Elegant Sybil.//This Time of Year. Sinclair-Stevenson, 1993. P. 83. ISBN
1-85619-346-2
3. The Cumaean Sybil I//Selected Poems. P. 77.
4. The Hebrew Sybil.//Ibid. P. 80.
5. Blocked Sybil//Ibid. P. 92.
6. The Lybian Sybil//Ibid. P. 98.

506
Библиография
7. The Phrygian Sybil//Ibid. P. 100.
8. The Egg Mother // This Time of Year. P. 84.
JENNY JOSEPH
1. Warning// Selected Poems. Bloodaxe book, 1999. P. 42.
ISBN 1-85224-095-4
2. Still reading fairy stories//Ibid. P. 126.
ANNE STEVENSON
1. Vertigo// Poems 1955-2005. Bloodaxe books, 2004. P. 28.
ISBN 1 85224 699 5
2. Night Walking With Shadows//Ibid. P. 102.
ROGER MCGOUGH
1. It is a Jungle Out There //Selected poems. Penguin Books. P. 101.
ISBN: 0-141-02322-8
2. Today Is Not a Day for Adultery//Ibid, P. 107.
3. The Death of Poetry//Ibid. P. 138.
4. In Transit//Ibid. P. 69.
TONY HARRISON
1. Long Distance I//Selected Poems. Penguin books, 2006. P. 133
2. Long Distance II//Selected Poems. Penguin books, 2006. P. 134.
ISBN-13: 978-0-14102-443-1
ISBN-10:0-14102-443-7
3. Marked With D.// Ibid. P. 155.
4. Currants I// Ibid. P. 151.
5. Currants II//Ibid. P. 152.
6. Flood// Ibid. P. 135.
7. Summer Garden (From Curtain Sonnets) //Ibid. P. 57.
MICHAEL LONGLEY
1. Edward Thomas's War Diary// Selected Poems. Wake Forest
University Press, 1999. P. 54
ISBN 0-916390-89-6
2. Laertes//Ibid. P. 94
DEREK MAHON
White Cloud // Harbour lights. Gallery books, 2005. ISBN 1 85235
3848.

Библиография
507
PAULINE STAINER
1. Holy Thursday//Pauline Stainer. The Lady & the Hare. Bloodaxe
Books, 2005. P. 171.
ISBN: 1 85224 632 4
2. The Honeycomb//Ibid. P. 12.
DOUGLAS DUNN
1. Washing the Coins// Dunn, Douglas. Selected poems, 1964—1983.
Faber&Faber, 1986. P. 154.
ISBN 0571146198
2. Winter Graveyard//Ibid. P. 61.
3. Chateau dTf //Douglas Dunn. Elegies. Faber&Faber, 1985. P.32.
ISBN 0571-13469-6
DAVID CONSTANTINE
1. Res/Verba// David Constantine. Collected Poems. Bloodax Books,
2004. P. 329.
ISBN 1 85224 667 7
2. The Apple Tree//Ibid. P. 232.
3. «I suppose you know this isn't a merry-go-round...» // Ibid. P. 42.
4. Peacock// Ibid. P. 232.
5. Orphic// Ibid. P. 334.
6. Nude// Ibid. P. 269.
7. «As Our Bloods Separate»//Ibid. P. 17.
8. «You Are Distant, You Are Already Leaving» //Ibid. P. 20.
9. Bracken//Ibid. P. 55.
10. Lazarus to Christ //Ibid. P. 46.
11. Christ to Lazarus //Ibid. P. 46.
GEORGE SZIRTES
1. Minotaur in the Metro // «Reel», Bloodaxe, 2004 (2nd ed. - 2005).
P. 126.
ISBN 1 85224 676 6
2. Reel//Ibid. P. 16.
JAMES FENTON
1. Wind// Selected poems. Penguin books, 2006. P. 3.
ISBN-13: 978-0-141-02441-7
ISBN-10: 0-141-02441-0

508
Библиография
2. God,APoem//Ibid. P. 34.
3. In Paris with you//Ibid. P 50.
PAUL MULDOON
1. Wind and Tree //Paul Muldoon Poems 1968—1998. Faber and Faber
Limited, 2001//Ibid. P. 4.
ISBN 0-571-20950-5 (paperback)
ISBN 0-571-20719-7 (limited edition)
2. The Train//Ibid. P. 419.
3. Blemish//Ibid. P. 57.
JO SHAPCOTT
Rhinoceros//Jo Shapcot. Her book, Poems 1988—98. Faber&Faber,
2000. ISBN 0-571-22980-8. P. 106.
PASCALE PETIT
1. Noon in the Orchid House, Kew Gardens // P. Petit. The Huntress.
Bell and Bain, Glasgow. ISBN 1-85411-396-8. P. 52.
2. Reverse Vineyard // The Zoo Father. Seren, 2005. ISBN 1-85411-
305-4. P. 63.
3. Children's Asylum // The Huntress. P. 25
4. Self-Portrait with Fire-Ants // The Zoo Father, Seren, 2001. P. 9.
MICHAEL DONAGHY
1. Alas, Alice // Dances Learned Last Night. Poems 1975—1995.
Picador, 2000. ISBN 0-330-48194-0. P. 73.
2. A Discourse on Optics. The Heirloom // Ibid. P. 74.
3. A Discourse on Optics. The Pond // Ibid. P. 74.
JANE DRAYCOTT
1. The Cupboard // Jane Draycott. The night tree. Carcanet, 2004.
ISBN 1-90303-972-x. P. 38.
2. Field Hospital // Ibid. P. 42
CAROL ANN DUFFY
1. Lovesick // Selected poems. Penguin Books, 2006.
ISBN: 0-141-02512-3. P. 59.
2. Rapture. // Ibid.
3. Hand. // Ibid.
4. Plainsong. // Ibid.

Библиография
509
5. Little Red-Cap// The Wbrld's Wife. Picador, 1999. ISBN 0 330 37222 x.
P. 3-4.
6. Ann Hathaway // The World's Wife. P. 30.
GWYNETH LEWIS
1. Homecoming//Parabies and faxes, Bloodaxe Books Ltd, 1995. ISBN:
1-85224-319-8. P. 17.
2. Midwinter marriage//Ibid. P. 29.
3. Welsh Espionage VI// Ibid. P. 44.
SIMON ARMITAGE
1. Song// Simon Armitage. The Universal Home Doctor. Faber&Faber,
2002. ISBN 0-571-21860-1. P. 41.
2. The Jay//Ibid. P. 41.
З.Тпе Shout//Ibid. P. 3.
4. Give// Simon Armitage. The dead sea poems. Faber&Faber, 1995.
P. 14.
ISBN 0-571-17600-3
5. It Could Be You//Simon Armitage. The Universal Home Doctor.
P. 49.
DONPATERSON
1. The Rat// Landing Light. Faber&Faber, 2003. ISBN 0-571-22064-9.
P.32.
2. Profession of Faith // The Eyes. Faber&Faber, 1999.
ISBN 0-571-20055-9.
3. Sliding on Loch Ogil // Ibid. P. 4.
ALICE OSWALD
1. Lovesong for Three Children//Woods etc. Faber&Faber, 2005. P. 19.
ISBN 0-571-21852-0
3. Woods etc.//Ibid. P. 19.
SASHA DUGDALE
1. Zaitz
2. The Hare
3. Island
4. The Coat
5. Dinosaurs
6. When I Paddled My Sled With a Mittened Hand

510
Библиография
7. Aquarium
8. There Is Light Streaming From an Upstairs Window// Sasha Dugdale.
Notebook. P. 28.
9. Apart from Love//Sasha Dugdale. Notebook. Carcanet, 2003. P. 51.
ISBN 1-903039-67-3
10.1 Breathed In At Night, Гт Sure It Was You// Ibid. P. 32.
11. On Metaphors//Ibid. P. 46.
К сожалению, с некоторыми правообладателями не
удалось связаться, несмотря на все усилия. По этой причине
из книги выпали переведенные подборки Стиви Смит,
Джона Бетджемана, Стивена Спендера, Нормана Маккейга
и Джеффри Хилла.

We would like to thank the following companies, organizations,
for their permission to reproduce poems in this anthology: PFD,
James McGibbon Estate, Birlinn Limited, Bloodaxe Books,
David Higham Associates, Peterloo Poets, The Gallery Press,
A P Watt Ltd, Carcanet, The Random House Group Ltd, Faber
and Faber, Anvil Press Poetry Ltd, David Godwin Associates
Ltd, Pan MacMillan Ltd, Johnson and Alcock Ltd, The Orion
Publishing Group Ltd, The Marvell Press, Golgonooza Press,
Curtis Brown, Synopsis Literary Agency, Picador
Copyright © Ruth Fainlight: Moon Wheels
(Bloodaxe Books, 2006)
Copyright © Pauline Stainer: The Lady and the Hare: New
Selected Poems (Bloodaxe Books, 2003)
Copyright © Anne Stevenson: Poems 1955—2005
(Bloodaxe Books, 2005)
Copyright © David Constantine: Collected Poems
(Bloodaxe Books, 2004)
Copyright © George Szirtes: Reel (Bloodaxe Books, 2004)
Copyright © Gwyneth Lewis: Chaotic Angels
(BloodaxeBooks, 2005)
Copyright © Elizabeth Jennings: Collected Poems
(Carcanet Press, 2002)
Copyright © Dylan Thomas: Selected Poems
(J M Dents and Sons)
Copyright © Charles Causley: Collected Poems For Children
(Macmillan Children's Books)
Copyright © Charles Causley: Collected Poems 1951-2000
(Picador)
Copyright © Douglas Dunn: Selected Poems 1964—1983 (Faber
and Faber, 1986)
Copyright © Alice Oswald: Woods Etc. (Faber and Faber, 2005)
Copyright © U.A Fanthorpe (Peterloo Poets, 2005)
Copyright © Derek Mahon: Harbour Lights 2005
(The Gallery Press)

Copyright © Robert Graves (A P Watt Ltd on behalf of Trustees
of the Robert Graves Copyright Trust)
Copyright © Robert Graves: Complete Poems in One Volume
(Carcanet)
Copyright © Michael Longley: Collected Poems (The Random
House Group Ltd)
Copyright © Sasha Dugdale: Notebook (Carcanet, 2003),
printed with kind permission from the author
Copyright © Sasha Dugdale: the Estate (Carcanet, 2007),
printed with kind permission from the author
Copyright © Peter Levi: Five Ages (Anvil Press Poetry, 1978)
Copyright © Peter Levi , copyright The Estate of Peter Levy,
printed with permission from Johnson and Alcock Ltd
Copyright © Simon Armitage, copyright Simon Armitage, 2002
(David Godwin Associates Ltd)
Copyright © Simon Armitage: The Universal Home Doctor
(Faber and Faber Ltd, 1995)
Copyright © Carol Ann Duffy, 2006: Rapture/ The World's Wife,
printed with permission from Pan MacMillan Ltd
Copyright © Carol Ann Duffy: Selling Manhattan
(Anvil Press Poetry, 1987)
Copyright © R.S. Thomas: Collected Poems 1945-1990, printed
with permission from JM Dent, the Orion Publishing Group
Copyright © Tony Harrison: Tony Harrison Collected Poems
(Penguin 2007)
Copyright © James Fenton: Selected Poems (PFD, 2006)
Copyright © Pascale Petit, 2005, printed by kind permission from
the author
Copyright © Roger McGough: Everyday Eclipses ( Pfd, 2002)
Copyright © Roger McGough: Melting into the Foreground
(Pfd, 1986)
Copyright © Jo Shapcott: Poems 1988-98 (Faber and Faber Ltd)
Copyright © Don Paterson: The Eyes/ Landing Light
(Faber and Faber Ltd)
Copyright © Ted Hughes: Collected Poems
(Faber and Faber Ltd)

Copyright © Philip Larkin: Collected Poems
(Faber and Faber Ltd)
Copyright © Philip Larkin: The Less Deceived
(The Marvell Press)
Copyright © Paul Muldoon: Poems 1968-1998
(Faber and Faber Ltd)
Copyright © Keith Douglas: The Complete Poems
(Faber and Faber Ltd)
Copyright © W H Auden: Collected Poems
(Faber and Faber Ltd)
Copyright © W H Auden , copyright Estate of W.H. Auden c/o
Curtis Brown Ltd
Copyright © Kathleen Raine: Collected Poems, printed by
permission of the Estate of Katleen Raine (Golgonooza Press,
2000)
Copyright © Jenny Joseph, with permission from the author
(Johnson and Alcock)
Copyright © William Empson, Poetry 1900 to 1975 (Longman
Group, 1979) printed by permission of Synopsis Literary Agency
Copyright © Jane Draycott: The night tree (Carcanet, 2004)
Copyright © Michael Donaghy: Dances Learned Last Night.
Poems 1975—1995 (Picador, 2000), printed by permission of
Pan MacMillan Ltd

Содержание
Предисловие. Д. Кеннеди
Современная британская поэзия
на русском языке: опыт переводческого
семинара — 2. А. Генина
Соблазн чужого сада. Г. Кружков
Британская поэзия сегодня. С. Дагдейл
Роберт Грейвз
1915 (I've watched the Seasons passing slow, so slow)
1915 (Я видел смену
всех земных времен...). Перевод А. Круглова
She tells her love while half asleep
Она бормочет в полусне... Перевод А. Круглова
Dew-drop and Diamond
Росинка и бриллиант. Перевод Е. Третьяковой
The Presence
Здесь и сейчас. Перевод О. Полей
Dead Cow Farm
Ферма Мертвой коровы. Перевод Е. Третьяковой
Sick Love
Любовь, дерзи и яблоко грызи. Перевод Г Кружкова...
То Bring the Dead to Life
Воскрешение. Перевод Г Кружкова
Уильям Эмпсон
То an Old Lady
Пожилой леди. Перевод Г. Кружкова

The Teasers 56
Соблазны. Перевод Г. Кружкова 57
Уистан Хью Оден
Who's Who 60
Кто есть кто. Перевод М. Фаликман 61
Edward Lear 62
Эдвард Лир. Перевод Ю. Фокиной 63
Эдвард Лир. Перевод Г. Кружкова 65
Brussels in Winter 66
Зимний Брюссель. Перевод Ю. Фокиной 67
Rimbaud 68
Артюр Рембо. Перевод Ю. Фокиной 69
The Novelist 70
Писатель. Перевод Е. Третьяковой 71
A Walk After Dark 72
Прогулка в темноте. Перевод О. Мишутина 73
Lady Weeping At the Crossroads 76
Плачущая на распутье. Перевод Г. Кружкова 77
Precious Five 80
Великолепная пятерка. Перевод Г. Кружкова 81
Кэтлин Рейн
Angelus 92
«Ангелюс». Перевод М. Фаликман 93
Spell Against Sorrow 94
Заговор против печали. Перевод М. Фаликман 95
Spell of Sleep 98
Заговор на сон грядущий. Перевод М. Фаликман 99
Рональд Стюарт Томас
A Welshman to Any Tourist 102
Валлиец — туристу. Перевод М. Фаликман 103
Study 104
Урок Перевод М. Фаликман 105
The Return 106

Возвращение Перевод М. Фаликман 107
Children's Song 108
Песня детей. Перевод Г. Кружкова 109
In a Country Church НО
В сельской церкви. Перевод Г. Кружкова 111
Дилан Томас
Do not Go Gentle into That Good Night 114
He уходи покорно в мрак ночной.
Перевод Г. Кружкова 115
Especially when the October wind 116
Особенно когда октябрьский вихрь...
Перевод Ю. Фокиной 117
Hold hard, these ancient minutes 120
Замри в известняке на склоне, рваный миг.
Перевод Ю. Фокиной 121
The Force that Through
the Green Fuse 122
Та сила, что по стеблю гонит вверх...
Перевод Г. Кружкова 123
Чарльз Косли
There Once Was a Man 126
Один мой знакомый. Перевод М. Фаликман 127
Lord Lovelace 130
Лорд Ловлас. Перевод Дж. Катара 131
Miller's End 134
Призраки. Перевод Дж. Катара 135
Кит Дуглас
Aristocrats 140
Аристократы. Перевод Г. Кружкова 141

Филип Ларкин
The Trees 144
Деревья. Перевод Г. Кружкова 145
Деревья. Перевод В. Светлосанова 147
The Importance of Elsewhere 148
Посторонний. Перевод Г. Кружкова 149
Talking in Bed 150
Разговор в постели. Перевод Т. Кружкова 151
Элизабет Дженнингс
Song at the Beginning of Autumn 154
Предчувствие осени. Перевод Ю. Фокиной 155
Bird Sunrise in Winter 156
Зимний рассвет. Перевод Ю. Фокиной 157
У. А. Фанторп
Haunting 160
Наваждение. Перевод М. Липкина 161
The Wicked Fairy at the Manger 164
Младенец и злая фея. Перевод О. Полей 165
Cat in the Manger 166
Кот в яслях. Перевод А. Беляева 167
Тед Хьюз
Wind 170
Ветер. Перевод В. Светлосанова 171
The Horses 172
Лошади. Перевод В. Светлосанова 173
Esther's Tomcat 176
Кот леди Эстер. Перевод В. Светлосанова 177
September 178
Сентябрь. Перевод Е. Третьяковой 179
Amulet 180
Амулет. Перевод Ю. Фокиной 181
Moon-Whales 182
Лунные киты. Перевод Ю. Фокиной 183

Питер Леви
From 'Five Ages of a Poef
Из книги «Пять возрастов»
It is the shadow-time, the extreme 186
Тень достигает своего предела...
Перевод А. Беляева 187
I have sat here asleep over my book 188
Внезапный сон застал меня за книгой...
Перевод А. Беляева 189
I think that the spirit is memory 190
Я полагаю - дух, по сути, память...
Перевод А. Беляева 191
Cloud upon cloud in their heroic pose 192
Громады облаков в геройских позах...
Перевод А. Беляева 193
Рут Фэйнлайт
Handbag 196
Сумка. Перевод М. Бородицкой 197
From 'Sybils'
Из цикла «Сивиллы»
Elegant Sybil 198
Элегантная сивилла. Перевод М. Бородицкой 199
The Cumaean Sybil 1 200
Куманская сивилла I. Перевод М. Бородицкой 201
The Hebrew Sybil 202
Сивилла иудейская. Перевод М. Бородицкой 203
Blocked Sybil 204
Иссякшая сивилла. Перевод М Бородицкой 205
The Libyan Sybil 206
Ливийская сивилла. Перевод М. Бородицкой 207
The Phrygian Sybil 208
Фригийская сивилла. Перевод М. Бородицкой 209
The Egg Mother 210
Пришла пора. Перевод М. Бородицкой 211

Дженни Джозеф
Warning 214
На всякий случай. Перевод Е. Тиновицкой 215
Still reading fairy stories 216
Все те же сказки. Перевод Е. Тиновицкой 217
Энн Стивенсон
Vertigo 220
Головокружение. Перевод М. Фаликман 221
Night Walking With Shadows 222
Ночная прогулка с тенями. Перевод М. Фаликман 223
Роджер Макгоф
It is a Jungle Out There 226
Ты в джунглях, детка. Перевод М. Виноградовой 227
Today Is Not a Day for Adultery 228
День нынче не для прелюбодеянья.
Перевод М. Виноградовой 229
The Death of Poetry 230
Смерть поэзии. Перевод Е. Тиновицкой 231
Смерть поэзии. Перевод М. Виноградовой 233
In Transit 234
В пути. Перевод М. Фаликман 235
Тони Харрисон
Long Distance I 238
Отчуждение I. Перевод Ю. Фокиной 239
Long Distance II 240
Отчуждение II. Перевод Ю. Фокиной 241
Marked With D 242
Запечатано смертью. Перевод Ю. Фокиной 243
Currants I 244
Коринка I. Перевод Ю. Фокиной 245
Currants II 246
Коринка И. Перевод Ю. Фокиной 247
Flood 248
Потоп. Перевод Ю. Фокиной 249

From 'Curtain Sonnets'
Из цикла «Сонеты железного занавеса»
Summer Garden 250
Летний сад. Перевод Ю. Фокиной 251
Майкл Лонгли
Edward Thomas's war diary 254
Военный дневник Эдварда Томаса.
Перевод Г. Стариковского 255
Laertes 256
Лаэрт. Перевод Г. Стариковского 257
Дерек Махун
The White Cloud 260
Белое облако. Перевод М. Виноградовой 261
Полина Стейнер
Holy Thursday 264
Страстной четверг. Перевод Г. Кружкова 265
The Honeycomb 266
Соты. Перевод М. Фаликман 267
Дуглас Данн
Washing the Coins 270
Старатель. Перевод Г. Кружкова 271
Winter Graveyard 274
Зимнее кладбище. Перевод Г. Кружкова 275
Chateau dTf 280
Замок Иф. Перевод Дж. Катара 281
Дэвид Константайн
Res /Verba 284
Res /Verba. Перевод M. Виноградовой 285
The Apple Tree 286
Яблоня. Перевод М. Фаликман 287
I suppose You Know This Isn't a Merry-go-round 288

Ты ведь знаешь — это не карусель.
Перевод А. Плисецкой 289
Ты ведь знаешь и сам, что ты не на карусели.
Перевод О. Полей 291
Peacock 292
Павлиний глаз. Перевод А. Плисецкой 293
Orphic 294
Орфей. Перевод Е. Третьяковой 295
Орфическая песнь. Перевод Дж. Катара 297
Nude 298
Ню. Перевод А. Язевой 299
As Our Bloods Separate 300
Когда наша кровь потечет врозь.
Перевод М. Ревзиной 301
Наши тела разомкнулись... Перевод А. Плисецкой 301
You Are Distant, You are Already Leaving 302
Ты далеко, уже почти в пути.
Перевод А. Плисецкой 303
From 'Islands'
Из цикла «Острова»
Bracken 304
Папоротник. Перевод Дж. Катара 305
Lazarus to Christ 308
Лазарь - Иисусу. Перевод М. Липкина 309
Лазарь - Христу. Перевод Е. Тиновицкой 311
Christ to Lazarus 312
Иисус - Лазарю. Перевод М. Липкина 313
Христос — Лазарю. Перевод Е. Тиновицкой 315
Дьёрдь Сиртеш
Minotaur in the Metro 318
Минотавр в метро. Перевод М. Липкина 319
Reel 322
Ролик. Перевод М. Липкина 323

Джеймс Фентон
Wind 328
Ветер. Перевод А. Язевой 329
God, А Роет 330
Бог. Перевод М. Липкина 331
In Paris with you 334
В Париже с тобой. Перевод М. Липкина 335
Пол Малдун
Wind and Tree 340
Ветер и дерево. Перевод А. Беляева 341
The Train 342
Состав. Перевод Г. Кружкова 343
Blemish 344
Загадка природы. Перевод А. Беляева 345
Джо Шапкотт
Rhinoceros 348
Носорог. Перевод А. Щетининой 349
Паскаль Пети
Noon in the Orchid House, Kew Gardens 352
Полдень в ботаническом саду Кью.
Перевод Ю. Фокиной 353
Reverse Vineyard 354
Фото наоборот. Перевод Е. Тиновицкой 355
The Children's Asylum 356
Детская больница. Перевод Е. Конетковой 357
Self-Portrait with Fire-Ants 358
Автопортрет с рыжими муравьями.
Перевод А. Гениной 359

Майкл Донахи
Alas, Alice 362
А если Алиса... Перевод М. Фаликман 363
S4 Discourse of Optics'
«Рассуждения об оптике»
The Heirloom 364
Фамильная ценность.
Перевод М. Фаликман 365
The Pond 366
Пруд.
Перевод М. Фаликман 367
Джейн Дрейкотт
The Cupboard 370
Туфли. Перевод Е. Тиновицкой 371
Field Hospital 372
Полевой госпиталь. Перевод Е. Тиновицкой 373
Кэрол Энн Даффи
Lovesick 376
Влюбленная. Перевод А. Щетининой 377
Rapture 378
Вознесение. Перевод Е.Третьяковой 379
Hand 380
Ладонь. Перевод Е. Третьяковой 381
Plainsong 382
Голос свыше. Перевод Е. Третьяковой 383
Little Red-Cap 384
Красная Шапочка. Перевод Дж. Катара 385
The Scottish Prince 388
Шотландский принц. Перевод Ю. Судо 389
Ann Hathaway 392
Энн Хэтуэй. Перевод Ю. Фокиной 393

Гвинет Льюис
From 'Illinois Idylls'
Из цикла «Иллинойские идиллии»
Homecoming 396
Возвращение. Перевод М. Виноградовой 397
From 'Six Poems on Nothing'
Из цикла «Шесть стихотворений ни о нем»
Midwinter Marriage 398
Зимняя свадьба. Перевод М. Виноградовой 399
From Welsh Espionage'
Из цикла «Шпионаж по-валлийски»
'First love's eyes are open wide' 400
«Первая любовь кротка». Перевод Дж. Катара 401
Саймон Армитидж
Song 404
Песня. Перевод В. Светлосанова 405
The Jay 406
Сойка. Перевод В. Светлосанова 407
The Shout 410
Крик. Перевод В. Светлосанова 411
Крик. Перевод А. Щетининой 412
Крик. Перевод М. Фаликман 413
Give 414
Попрошайка. Перевод Дж. Катара 415
Подайте. Перевод В. Светлосанова 417
It Could Be You 418
Ты — следующий! Перевод Ю. Судо 419
Дон Патерсон
The Rat 422
Крыса. Перевод М. Фаликман 423
Profession of Faith 424
Провозглашение веры. Перевод М. Фаликман 425
Sliding on Loch Ogil 426
Скольжение по Лох-Огил. Перевод М. Фаликман 427

Элис Освальд
Lovesong for Three Children 430
Песня о Любви к Трем Детям. Перевод М. Ревзиной .... 431
Woods, etc 432
Лес, и не только. Перевод Ю. Фокиной 433
Саша Дагдейл
Zaitz 436
Zaitz. Перевод Е. Третьяковой 437
Zaitz. Перевод А. Щетининой 438
Zaitz. Перевод М. Виноградовой 439
The Hare 440
Заяц. Перевод Дж. Катара 441
Заяц. Перевод М. Фаликман 442
Заяц. Перевод А. Круглова 443
Island 444
Остров. Перевод М. Фаликман 445
The Coat 446
Пальто. Перевод М. Фаликман 447
Dinosaurs 448
Динозавры. Перевод Дж. Катара 449
When I Paddled My Sled With Mittened Hand 450
В детских салазках под ясной луной.
Перевод Дж. Катара 451
Aquarium 452
Океанарий. Перевод Юлии Судо 453
There Is Light Streaming From an Upstairs Window 456
Круги. Перевод E. Тиновицкой 457
Apart from Love 458
Помимо любви. Перевод А. Тениной 459
Вне любви. Перевод А. Круглова 462
I Breathed In At Night, I'm Sure It Was You 464
Я ночью что-то с воздухом вдохнула...
Перевод Г. Кружкова 465
On Metaphors 466
О метафорах. Перевод М. Бородицкой 467

Примечания 469
Справки об авторах 473
Вместо послесловия. Говорят участники семинара.... 490
Библиография 503

В ДВУХ ИЗМЕРЕНИЯХ
Современная британская поэзия
в русских переводах
Дизайнер
В. Новик
Редакторы
М. Бородищам, Г. Кружков
Корректор
Э. Корчагина
Компьютерная верстка
М. Терещенко
Налоговая льгота —
общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2;
953000 — книги, брошюры
ООО «НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ»
Адрес издательства:
129626, Москва,
абонентский ящик 55
Тел.: (495) 976-47-88
факс: (495) 977-08-28
e-mail: real@nlo.magazine.ru
Интернет: http://www.nlobooks.ru
Формат 84x108 У32. Бумага офсетная № 1.
Печ. л. 16,5. Тираж 2000. Заказ № 337
Отпечатано в ОАО «Типография "Новости"»
105005, г. Москва, ул. Фр. Энгельса, 46

Издания
«Нового литературного обозрения»
(журналы и книги)
можно приобрести в следующих магазинах:
в Москве:
«Политкнига» — ул. Малая Дмитровка, 3/10. Тел.: (495)200-36-94
«Ad Marginem» — 1-й Новокузнецкий пер., 5/7. Тел.: (495)951-93-60
«Библио-Глобус» — ул. Мясницкая, 6. Тел.: (495)924-46-80
«Гилея» — Нахимовский просп., 51/21. Тел.: (495)332-47-28
«Гнозис» — Зубовский проезд, 2, стр. 1. Тел.: (495)247-17-57
«Книжная лавка писателей» — ул. Кузнецкий Мост, 18.
Тел.: (495)924-46-45
«Молодая гвардия» — ул. Большая Полянка, 8. Тел.: (495)238-50-01
«Москва ТД» - ул. Тверская, 8. Тел.: (495)797-87-17
Московский Дом книги — Новый Арбат, 8 (а также во всех остальных
магазинах сети). Тел.: (495)203-82-42.
«Старый свет» (книжная лавка при Литинституте) —
Тверской бульвар, 25 Тел.: (495)202-86-08.
«Фаланстер» — Малый Гнездниковский пер., 12/27.
Тел.: (495)749-57-21
«У Кентавра» — Миусская пл., 6. Тел.: (495)250-65-46
«Букбери» - Никитский б-р, 17. Тел.: (495)291-83-03
«Русское зарубежье» — ул. Нижняя Радищевская, 8
(м. Таганская-кольцевая) Тел.: (495)915-11-45
«Primus Versus* — ул. Покровка, 27, стр. 1. Тел.: (495)951-93-60
Магазины сети «Книжный клуб 36'6». Тел.: (495)223-58-20
«Топ-книга». Тел.: (495)166-06-02
в Санкт-Петербурге:
Книжные салоны при Российской национальной библиотеке —
Садовая ул., 20; Московский пр., 165 (812)310-44-87
Книжный салон — Университетская наб., 11
(магазин в фойе филологического факультета СПбГУ) (812)328-95-11
Книжный магазин-клуб «Квилт» — Каменноостровский пр., 13
(812)232-33-07
Подписные издания — Литейный пр., 57 (812)273-50-53
ОАО «Санкт-Петербургский Дом Книги» — Невский пр., 62
(812)570-65-46, 314-58-88
ООО «Санкт-Петербургский Дом Книги» (Дом Зингера) —
Невский пр., 28 (812)448-23-57
в Екатеринбурге:
Дом книги - ул. А. Валека, 12. Тел.: (343)358-12-00
в Нижнем Новгороде:
«Дирижабль» — Б. Покровская, 46. Тел.: (8312)31-64-71
в Ярославле:
ул.Свердлова, 9. В здании ЦСИ «АРС-ФОРУМ». Тел.: (4852)72-57-96
в Интернете:
www.ozon.ru
www.bolero.ru