А. И. Горшков

ТЕОРИЯ
И ИСТОРИЯ
РУССКОГО
ЛИТЕРАТУРНОГО
ЯЗЫКА
Допущено
Министерством высшего и среднего
специального образования СССР
в качестве учебного пособия
для студентов высших
учебных заведений,
обучающихся по специальности
«Русский язык и литература»

Москва
«Высшая школа»
1984

ББК

81.2Р-9
Г 70

Рецензенты:
кафедра общего и славяно-русского языкознания Саратовского
государственного университета имени Н. Г. Чернышевского
(зав. кафедрой д-р филол. наук, проф. Л. И. Баранникова);
д-р филол. наук, проф. Л. М. Грановская (Азербайджанский
педагогический институт русского языка и литературы имени
М. Ф. Ахундова)

Горшков А. И.
Г 70

- Теория и история русского литературного языка:
Учеб, пособие по спец. «Русский язык и литерату­
ра».—^.: Высш, шк., 1984.— 319 с.
В пер.: 95 к.
В пособии систематизированы и рассмотрены теоретические поло­
жения, на которых основывается история литературного языка, а также
культура речи, стилистика, наука о языке художественной литературы,
лингвистический анализ литературного текста. Кратко' излагается исто­
рия русского литературного языка от XI в. до наших дней.
В конце книги дан предметный указатель.

4602000000—391
КБ—55—10—83
001(01)—84

©

ББК81.2Р-9
4Р

Издательство «Высшая школа», 1984

ПРЕДИСЛОВИЕ
В пособии в соответствии с программой охарактеризованы все ос­
новные этапы истории русского литературного языка от XI в. до на­
ших дней. Шире, чем обычно, изложены теоретические вопросы, рас­
сматриваемые, как правило, во вводной части. Поэтому пособие
названо «Теория и история русского литературного языка».
На июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС было подчеркнуто, что
«общественные науки обязаны неуклонно руководствоваться револю­
ционной теорией, умело применять испытанную марксистско-ленин­
скую методологию научного поиска», что «нельзя, оставаясь на почве
науки, „забывать“ об основополагающих принципах материалистиче­
ской диалектики» [73, 34]. Советские языковеды много сделали для
разработки теории литературного языка, основанной на марксистсколенинской методологии. На эту теорию опирается не только история
русского литературного языка, но и культура речи, стилистика, наука
о языке художественной литературы, лингвистический анализ литера­
турного текста. Между тем теория литературного языка последова­
тельно и систематически не излагается ни в одном из вузовских курсов
русского языка. Очевидно, наиболее естественно предпослать ос­
новные сведения по этой теории курсу истории русского литературно­
го языка.
Эти сведения, даже представленные в самой краткой форме, по
объему существенно превышают традиционные границы введения, по­
этому в нашем пособии специально выделены «Теоретические сведения
О русском литературном языке». Далее сжато излагается история рус­
ского литературного языка от XI в. до наших дней. Вариант краткой,
«компактной» подачи материала принят не только в силу ограничен­
ного объема учебного пособия, но и по соображениям научного и ме­
тодического порядка. Краткий вариант позволяет сконцентрировать
внимание на главных, узловых вопросах курса. Изложение истории
русского литературного языка построено традиционно, с опорой на
сложившуюся практику вузовского преподавания и опыт создания
учебников. При этом обращалось внимание на то, чтобы трактовка
тех или иных конкретных вопросов истории русского литературного
языка не противоречила положениям «Введения» и «Теоретических
сведений о русском литературном языке».
Список использованной специальной литературы и источников по
возможности ограничен изданиями, практически доступными студен­
там, имеющимися в вузовских библиотеках и кабинетах.
В цитатах из древних памятников по техническим причинам при­
нята современная система графики.
Автор выражает искреннюю благодарность коллективу кафедры
общего и славяно-русского языкознания Саратовского государственно­
го университета и профессору Л. М. Грановской за ценные замечания.
Автор
3

ВВЕДЕНИЕ
1. Языкознание и филология

В «Немецкой идеологии» К. Маркс и Ф. Энгельс пи­
сали : «На „духе“ с самого начала лежит проклятие —
быть „отягощённым“ материей, которая выступает здесь
в виде движущихся слоёв воздуха, звуков — словом, в ви­
де языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть
практическое, существующее и для других людей и лишь
тем самым существующее также и для меня самого, дей­
ствительное сознание, и, подобно сознанию, язык возни­
кает лишь из потребности, из настоятельной необходи­
мости общения с другими людьми» [1, 29]. Советские
языковеды справедливо считают, что «наиболее суще­
ственным компонентом концепции К. Маркса и Ф. Эн­
гельса о языке, развитой ими в „Немецкой идеологии“,
а затем и в более поздних работах, является трактовка
языка вместе с сознанием как общественных, социальных
по своей природе явлений» [123, 9]. Из того, что язык
есть социальное по своей природе явление, вытекает по­
нимание языкознания как гуманитарной по своему пред­
мету науки [123, 12].
Таким образом, языкознание включается в филоло­
гию как «содружество гуманитарных дисциплин, изучаю­
щих историю и выясняющих сущность духовной куль­
туры человечества через языковой и стилистический
анализ письменных текстов» [95, 973]. Текст — явление
очень сложное и по внутренним свойствам, и по внеш­
ним связям. Поэтому филология, возникшая из коммен­
тирования письменных текстов, постепенно разветвилась
на ряд самостоятельных дисциплин (языкознание, лите­
ратуроведение, текстология, источниковедение и др.).
К сожалению, содружество этих дисциплин не всегда бы­
вает тесным. Две главные филологические науки — язы­
кознание и литературоведение — во многих своих аспек­
тах разошлись весьма далеко.
Однако в самом названии «литературный язык» объ­
единяются два основных объекта филологии: язык и ли4

тература. И хотя современные представления о литера­
турном языке иногда бывают оторваны от представле­
ний о литературе, все же рассуждать об этом феномене,
ограничиваясь только строго лингвистическими катего­
риями, не выходя в более широкую сферу филологии, не­
возможно. Поэтому целесообразно рассмотреть вопросы
о соотношениях языкознания и филологии, о строе
и употреблении языка, об уровнях лингвистических ис­
следований и о распределении языковедческих дисциплин
по этим уровням.
Более сорока лет назад Г. О. Винокур писал: «Наряду
с проблемой языкового строя существует еще проблема
языкового употребления, а так как язык вообще
есть только тогда, когда он употребляется, то в реальной
действительности строй языка обнаруживается только
в тех или иных формах его употребления» [55, 221]. Все,
конечно, признают, что существует проблема языкового
употребления. Но о том, что «язык вообще есть только
тогда, когда он употребляется», нередко забывают.
В некоторых лингвистических работах язык противо­
поставляется речи, причем реальность существования
признается только за речью, язык же рассматривается
лишь как абстрактная схема, конструкт. Критикуя такой
подход, Ф. П. Филин писал: «Язык и речь неразрывно
связаны, вся совокупность высказываний коллектива, го­
ворящего на одном языке, вполне доступная прямым на­
блюдениям, и составляет объект исследования лингви­
стики. Попытки оторвать язык от речи, может быть,
и удобны для всякого рода абстрактных лингвистических
спекуляций, <...) но они ничего не прибавляют к нашим
знаниям о языке и вводят в заблуждение недостаточно
искушенных исследователей и читателей лингвистической
литературы» [145, 5].
В дальнейшем изложении нами используется только
термин «язык» (разумеется, термин «речь» сохраняется
в цитатах и устойчивых выражениях типа «культура ре­
чи») как обобщенное наименование сложного и многоас­
пектного предмета языкознания, который классики марк­
сизма-ленинизма определили как «важнейшее средство
человеческого общения» [7, 258] и «практическое, суще­
ствующее и для других людей и лишь тем самым суще­
ствующее также и для меня самого, действительное со­
знание» [1, 29]. При этом мы исходим из того, что
языкознание может рассматривать язык со стороны его
строя и со стороны его употребления.
5

Г. О. Винокур, акцентировавший внимание на разли­
чении этих двух аспектов исследования языка, писал:
«То, что здесь названо употреблением, представляет со­
бой совокупность установившихся в данном обществе
языковых привычек и норм, в силу которых из наличного
запаса средств языка производится известный отбор, не
одинаковый для разных условий языкового общения»
[55, 221]. Это определение нуждается в некотором уточ­
нении в том смысле, что для специфики языкового упо­
требления важен не только отбор, но и — в большей сте­
пени — организация, порядок расположения и движения,
развертывания языковых единиц в пределах определенно­
го композиционного целого. С учетом этого замечания
можно предложить такое определение: употребле­
ние языка — это реализация существующих в данное
время у данного народа традиций отбора и организации
языковых единиц в единое композиционное целое (текст)
в соответствии с той или иной ситуацией общения.
Как же следует понимать в лингвистическом плане
исходную для филологии категорию — текст? На сегод­
няшний день в языкознании имеются десятки (и даже
сотни) определений текста, многие из которых фор­
мальны (типа: текст — любая семантически организован­
ная последовательность знаков). Гораздо содержательнее
подобных дефиниций одно из высказываний Л. В. Щер­
бы, которое важно для нас не только с точки зрения
трактовки понятия текста, но и с точки зрения понима­
ния некоторых ялений, о которых пойдет речь ниже:
«...все языковые величины, с которыми мы оперируем
в словаре и грамматике, будучи концептами, в непос­
редственном опыте (ни в психологическом, ни в фи­
зиологическом) нам вовсе не даны, а могут выводиться
нами лишь из процессов говорения й понимания, ко­
торые я называю в такой их функции „языковым мате­
риалом“... Под этим последним я понимаю, следователь­
но, не деятельность отдельных индивидов, а совокуп­
ность всего говоримого и понимаемого в определенной
конкретной обстановке в ту или другую эпоху жизни
данной общественной группы. На языке лингвистов это
„тексты“ (которые, к сожалению, обыкновенно бывают
лишены вышеупомянутой обстановки); в представлении
старого филолога это „литература, рукописи, книги“»
[159, 26].
Употребляемый Л. В. Щербой в этом высказывании
термин «тексты» получает, конечно, очень широкое зна­
6

чение, но тем не менее главный признак, главное функ­
циональное свойство текста выступает здесь достаточно
рельефно: текст — феномен языкового употре­
бления. В текстах язык выступает как объективно су­
ществующая реальность. Иными словами, в текстах
представлен язык, который «вообще есть только тогда,
когда он употребляется». Такое понимание текста замы­
кает на себе все аспекты лингвистических исследова­
ний — в том случае, конечно, если лингвиста интересует
реальный объект, а не собственные умозрительные по­
строения.
Исходя из положения, что текст — это феномен, в ко­
тором язык представлен как объект непосредственного
наблюдения, можно наметить три уровня лингвисти­
ческих исследований: 1) языковых единиц, 2) текста и
3) языка как системы подсистем. Первый из этих уровней
находится в сфере языкового строя, два других — в сфере
языкового употребления.
При изучении строя языка тексты выступают как
языковой материал, от которого абстрагируются или (по
выражению Л. В. Щербы) из которого выводятся язы­
ковые единицы — фонемы, морфемы, слова, предложе­
ния. Эти отвлеченные от текста языковые единицы и вы­
ступают в качестве объекта исследования. Ученые
распределяют их по соответствующим ярусам и рассма­
тривают в их внутренних взаимоотношениях в пределах
каждого яруса: в фонологии — фонемы, в лексиколо­
гии — слова и т. д. Так создаются описания, которые
принято считать описаниями систем: фонологической
(фонематической), лексической и т. п. В этих описаниях
системы строятся из языковых единиц одного какого-ли­
бо яруса. Это — исследования на уровне языковых еди­
ниц.
При изучении употребления языка отношения
между языковыми единицами и текстами рассматри­
ваются в ином плане. Тексты выступают не как языковой
материал, из которого выводятся языковые единицы,
а как самостоятельный объект исследования. Именно
при таком подходе текст обнаруживает свои свойства фе­
номена языкового употребления, т. е. феномена языко­
вой реальности, данной нам в непосредственном опыте.
Текст представляет собой определенным образом орга­
низованную последовательность языковых единиц раз­
ных ярусов и поэтому может рассматриваться в аспекте
«соединения отдельных членов языковой структуры
7

в одно и качественно новое целое» [55, 224]. Это — иссле­
дования на уровне текста.
Исследования на уровне текста не сводятся к лингви­
стическому анализу только каких-либо конкретных тек­
стов. На основе изучения конкретных текстов могут бытъ
обобщены лингвистические свойства определенных групп
текстов, т. е. установлена типология текстов. Группы
текстов могут быть типизированы по различным призна­
кам и на основе различных принципов. Например, мож­
но обобщить лингвистические свойства всех текстов ка­
кого-либо писателя и говорить о языке этого писателя;
можно обобщить лингвистические свойства всех художе­
ственных текстов и говорить о языке художественной ли­
тературы; можно обобщить все лингвистические свой­
ства публицистических текстов и говорить о публицисти­
ческом стиле и т. д. Таким образом, на основе типологии
текстов могут быть выявлены и описаны социально
и функционально распределенные разновидности (подси­
стемы, формы существования, стили) языка, а также раз­
новидности языка такого порядка, которые называют ин­
дивидуальными стилями, жанровыми и т. п. Строго
говоря, широкоупотребительный термин «разновидность
языка» не вполне корректен. Точнее было бы наименова­
ние «разновидность употребления языка». Однако
сохраняем общепринятый термин в силу его распростра­
ненности и привычности.
Переходя от рассмотрения тех или иных разновидно­
стей языка, выявленных на основе типологии текстов,
к рассмотрению системы этих разновидностей (напри­
мер, от рассмотрения отдельных функциональных стилей
к рассмотрению их связей и взаимоотношений), лингви­
стическое исследование выходит на уровень языка как си­
стемы подсистем. Если на уровне текста непосред­
ственным объектом исследования выступает текст, а
в качестве его компонентов рассматриваются языковые
единицы, то на уровне языка как системы подсистем не­
посредственным объектом исследования выступает язык
как система, в качестве компонентов которой рассматри­
ваются разновидности (подсистемы, формы существова­
ния, стили) языка. В своей реальности эти разновидности
представляют собой не что иное, как совокупность тек­
стов, характеризующихся однотипной организацией
и — в меньшей степени — однотипным набором языковых
единиц.
Наряду с изложенным пониманием языка как си8

стемы разновидностей его употребления (=подсистем),
реально воплощенных в письменных и устных текстах,
обозначение языка как системы подсистем имеет и дру­
гое содержание. А именно язык понимается как система
его ярусов, каждый из которых в свою очередь считается
системой (или подсистемой) соответствующих языковых
единиц, т. е. язык понимается как система фонематиче­
ской, лексической и т. д. систем или подсистем. В связи
с этим подчеркнем, что везде в дальнейшем подсистема­
ми мы будем называть только разновидности употребле­
ния языка, но не ярусы (уровни) единиц языкового строя.
Развитие языкознания происходило таким образом,
что на определенном этапе для одного из аспектов линг­
вистических исследований тексты оказались лишь язы­
ковым материалом и перестали быть непосредственным
объектом изучения. В дальнейшем внимание лингвистов
сосредоточилось преимущественно на выведенных из тек­
ста «концептах». Языкознание на этом уровне исследова­
ний стало быстро утрачивать свою филологическую сущ­
ность. Отсюда пошло и представление о языке как
системе абстракций. С таким представлением о своем
объекте языкознание, конечно, отрывается от литерату­
роведения. Но ведь реально существующий язык — не
в словарях и грамматиках (вспомним важное положение
Л. В. Щербы, что все языковые величины, с которыми
мы оперируем в словаре и грамматике, будучи концеп­
тами, в непосредственном опыте нам вовсе не даны),
язык — в текстах, в объективной действительности своего
употребления. Языкознание не ограничено (как кажется
многим) уровнем языковых единиц, оно «работает» (мо­
жет, должно «работать») также на уровнях текста и язы­
ка как системы подсистем. На этих уровнях исследования
филологическая природа языковедческой науки высту­
пает со всей очевидностью. Но, к сожалению, исследова­
ния этого плана не привлекают к себе достаточного вни­
мания, а их специфика даже не осознается с достаточной
ясностью. Такое положение ведет к неоправданному су­
жению границ языкознания и обособлению его от фило­
логии.
В некоторых языковедческих работах к компетенции
собственно лингвистики, или интралингвистики, относит­
ся только уровень языковых единиц. Подобный подход
ограничивает возможности познания языка. Все три
уровня лингвистических исследований тесно связаны, они
представляют собой три аспекта изучения одного объек­
9

та (языка) одной наукой (языкознанием). Изучение язы­
ковых единиц не может выдаваться за изучение
языка и объявляться единственным предметом лингви­
стики. Соответственно лингвистическое изучение текста
и языка как системы подсистем не может рассматривать­
ся за пределами собственно языкознания.
Возрождение целостности филологии во многом зави­
сит от направления развития языкознания. Благотворные
тенденции к отказу от абсолютизации разного рода
лингвистических абстракций сейчас налицо. Но путь от
тенденций к действительному состоянию языковедческой
науки лежит через конкретные лингвистические разыска­
ния. В этом отношении значение истории русского лите­
ратурного языка очень велико не только как отрасли
языкознания, но и как составной части русской филоло­
гии. Не менее велико значение истории русского литера­
турного языка и как одного из направлений изучения
и раскрытия духовной культуры русского народа.
Определяя место и роль языкознания в филологии
как совокупности (или «энциклопедии») наук, посвя­
щенных изучению истории культуры в ее словесном вы­
ражении, Г. О. Винокур писал: «...Лингвистика, и именно
изучение отдельного языка в его истории, есть первоос­
нова филологической энциклопедии, ее первая глава, без
которой не могут быть написаны остальные. Звеном, не­
посредственно соединяющим историю языка с историей
прочих областей культуры, естественно служит лингви­
стическая стилистика, так как ее предмет создается в ре­
зультате того, что язык, как факт культуры, не только
служит общению, но и известным образом переживается
и осмысляется культурным сознанием» [55, 226].
Следовательно, филологическим можно считать такое
изучение языка, при котором он рассматривается как
факт культуры и которое непосредственно соединяется
с изучением других областей культуры. Определеннее
всего филологический аспект языкознания выражен в
лингвистической стилистике, особенно исторической.
Важно подчеркнуть, что в филологии вопрос стоит
о с и н т е з е, а не о простом параллелизме истории, язы­
кознания и литературоведения. Едва ли будет пра­
вильным считать, что филологическое изучение языка
предполагает направленность лингвистического анализа
только на область проблем литературы, истории, куль­
туры и т. д. Ведь речь идет об одном из направлений
изучения языка, у которого своя специфика. Важно
ю

только не забывать, что специфика языка не сводится
к специфике языковых единиц и системных отношений
между ними в пределах того или иного яруса. Специфика
языка как реально существующего феномена, как явле­
ния национальной культуры проявляется в первую оче­
редь при изучении его употребления, т. е. при изучении
языка на уровнях текста и системы подсистем.
2. Дисциплины, изучающие строй и употребление языка

Чтобы реальное единство изучаемого предмета — в
данном случае русского языка — не потерялось в много­
образии изучающих его дисциплин, эти дисциплины дол­
жны представлять собой целостную систему, пропорцио­
нально включающую все аспекты предмета изучения в их
тесной связи. Однако, подчеркивая взаимосвязь всех дис­
циплин, изучающих русский язык, нельзя забывать и
о специфике как каждой отдельной дисциплины, так
и целых циклов дисциплин.
Обычно лингвистические дисциплины разграничи­
ваются прежде всего в двух планах: 1) по языковым яру­
сам — фонология, лексикология, морфология, синтаксис,
словообразование — и 2) по хронологической перспекти­
ве — история языка и современный язык. Но есть и тре­
тий план классификации лингвистических дисциплин.
Г. О. Винокур, опираясь на различение строя и употре­
бления языка, представил лингвистические дисциплины
в следующей системе: «А. Дисциплины, изучающие
строй языка. 1. Фонетика (и орфография). 2. Граммати­
ка. 3. Семасиология. Б. Дисциплина, изучающая употре­
бление языка. Стилистика» [55, 224].
Хотя в настоящее время употребление языка изучает­
ся не только стилистикой, господствующее положение
дисциплин, изучающих строй языка, сохраняется. Наибо­
лее традиционным и распространенным уровнем лингви­
стических исследований является уровень языковых еди­
ниц. На этом уровне строятся как обобщающие работы,
так и частные разыскания по фонологии, лексикологии,
словообразованию, морфологии, синтаксису в синхрон­
ном и диахронном аспектах. На этом уровне строятся
и такие традиционные вузовские курсы, как «Совре­
менный русский литературный язык», «Диалектология»,
«Старославянский язык», «Историческая грамматика рус­
ского языка». Даже курсы «Введение в языкознание»
и «Общее языкознание» ориентированы на уровень язы­
11

ковых единиц. Исследования на этом уровне имеют бо­
гатый арсенал приемов и характеризуются разнообра­
зием направлений.
Лингвистические исследования на уровне текста не­
когда . имели богатые традиции, нашедшие отражение,
в частности, в риториках, которые были в свое Время
очень популярны и авторитетны.
Хотя на уровне текста должны разрабатываться (пол­
ностью или частично), кроме лингвистического анализа
текста, теория и история литературного языка, изучение
языка художественной литературы, стилистика, культура
речи, специфика этих отраслей русского языкознания
и соответствующих учебных дисциплин до сих пор осоз­
нана еще недостаточно четко. Объясняется это многими
причинами, в частности, тем, что не всегда различаются
функционирование языка и функционирование языковых
единиц. А это ведет к неразличению уровней исследова­
ния, постоянным (и часто неосознанным) переходам
с уровня текста на уровень языковых единиц.
Большинство отраслей языкознания и учебных дисци­
плин, призванных рассматривать язык на уровне текста,
могут и должны рассматривать его и на уровне системы
подсистем.
Стилистика, когда она изучает и описывает линг­
вистические свойства отдельных стилей, по существу,
должна выступать как комплекс исследований на уровне
текста. Когда же она обращается к изучению системы
стилей, она тем самым переходит на уровень исследова­
ния языка как системы подсистем. История литературно­
го языка рассматривает литературный язык в его разви­
тии на уровнях текста и языка как системы подсистем.
Изучение языка художественной литературы, поскольку
оно не замыкается в пределах только художественных
текстов, но рассматривает и вопросы соотнесенности тек­
стов художественных и нехудожественных, тем самым
также выходит в область исследований на уровне языка
как системы подсистем.
На уровнях текста и языка как системы подсистем
языковые единицы рассматриваются как компоненты
текста и в этом своем качестве не являются самостоя­
тельным объектом исследования. Однако языковые еди­
ницы могут быть выведены из текста не как элементы
фонологического, лексического и других ярусов языка,
а именно как типичные компоненты того или иного ряда
текстов и сгруппированы по их так называемой стили­
12

стической окраске. Изучение языковых единиц в этой
группировке вне языковой реальности, представленной
в текстах, очень условно. Тем не менее описание стили­
стически окрашенных языковых единиц в отвлечении от
текстов очень распространено и образует область линг­
вистических наблюдений, которую можно назвать стили­
стикой языковых единиц. Правда, положение этой обла­
сти лингвистических наблюдений и описаний (которую
называют также стилистикой ресурсов) в системе' язы­
коведческих дисциплин оказывается двусмысленным.
С одной стороны, стилистика ресурсов включается
в учебные пособия по • стилистике [59;57], с другой сто­
роны — она же фигурирует в трудах по лексикологии
и грамматике. Например, в академической «Русской
грамматике» представлена стилистика грамматических
ресурсов современного русского языка [127; 128\.
По отношению к действительной стилистике, кото­
рую можно представить как единство двух стилистик —
стилистики текста и стилистики языка как системы под­
систем, — стилистика языковых единиц играет подчинен­
ную, служебную роль. Но это, так сказать, в идеале.
Реально же стилистика представляет собой область до­
вольно разнородных наблюдений и часто противоре­
чивых обобщений, несмотря на то, что ее специфику
предельно ясно определил еще Г. О. Винокур, подчерк­
нув, что «переход к стилистике существует не от фонети­
ки, не от грамматики, не от семасиологии, а только от
всех этих трех дисциплин, понимаемых как одно целое
сразу», и что «построение стилистики по отдельным чле­
нам языковой структуры уничтожило бы собственный
предмет стилистики, состоящий из соединения отдельных
членов языковой структуры в одно и качественно новое
целое» [55, 224].
Та область лингвистических разысканий, которая на­
зывается культурой речи, охватывает все три уров­
ня исследования языка: уровень языковых единиц, уро­
вень текста и уровень языка как системы подсистем.
Однако это обстоятельство в трудах по культуре речи
обычно не фиксируется. В то же время нельзя не обра­
тить внимания на то, что когда говорится, например, об
«ортологии» как понятии узком, а о «культуре речи» как
о понятии широком, то фактически идет речь об исследо­
ваниях на уровне языковых единиц (ортология) и об ис­
следованиях не только на уровне языковых единиц, но
и на уровнях текста (требования к качествам «хорошей
13

речи») и языка как системы подсистем (выбор уместного
в данной ситуации общения типа текста).
Особо следует сказать о так называемой лингви­
стике текста. Она на протяжении двух последних де­
сятилетий развивается весьма интенсивно. Однако до сих
пор трудно говорить о лингвистике текста как опреде­
ленном ясно выраженном направлении в языкознании
и тем более как о сформировавшейся новой отрасли
лингвистики. Пока это скорее конгломерат весьма разно­
характерных и разнонаправленных лингвистических ра­
зысканий и обобщений. В сущности, лингвистика текста,
несмотря на ее далеко простирающиеся претензии, не
имеет собственного лингвистического фундамента [32,
83]. Фактически она базируется частично на понятиях
стилистики, но главным образом — на понятиях тради­
ционного синтаксиса.
М. Н. Кожина пишет: «Предметом, изучение которо­
го составляет основную задачу... лингвистики текста,
оказывается исследование текста как последовательной
цепи „крупных“ его единиц при выявлении смыслового
содержания текста, а также признаков его цельности как
особого феномена, составляющего сверхфразовый уро­
вень языка...» [55, 66].
Таким образом, лингвистика текста в ее наиболее ти­
пичных проявлениях сосредоточивает внимание преиму­
щественно на поисках формального выражения связей
между соседними предложениями в тексте. Такого рода
исследования, строго говоря, нельзя считать исследова­
ниями на уровне текста, так как текст рассматривается
здесь не как феномен употребления языка, представляю­
щий собой организованную последовательность разнопо­
рядковых языковых единиц, а скорее как языковая едини­
ца гиперсинтаксического порядка.
«Собственно, — пишет М. Н. Кожина, — сущность лю­
бого текстового анализа заключается не в описании язы­
ковой системы (это сфера традиционной лингвистики),
а в выявлении закономерностей функционирования языка
в процессе общения в конкретном высказывании (тексте)
или группе последних» [55, 66]. И это правильно. Но
лингвистика текста если и пытается решить эту задачу,
то пока безуспешно. Причина этого — ошибочное пред­
ставление о тексте как о вершине иерархии ярусов (уров­
ней) языковой структуры. На самом же деле текст, буду­
чи феноменом языкового употребления, вообще не
является ярусом, а тем более единицей языкового строя.
14

История русского литературного языка
связана со всеми дисциплинами, изучающими русский
язык как в его истории, так и в его современном состоя­
нии. Она использует наблюдения и обобщения не только
дисциплин, изучающих употребление языка, но и дисци­
плин, изучающих строй языка. Не случайно лекции по
истории русского литературного языка в университетах
и педагогических институтах читаются на выпускных
курсах: их усвоение требует серьезной филологической
подготовки.
История русского литературного языка относится
к комплексу лингвистических дисциплин, «работающих»
на уровнях текста и языка как системы подсистем. Язы­
ковые единицы находятся в поле зрения истории русско­
го литературного языка лишь постольку, поскольку они
являются компонентами текстов.
В этой связи не лишним будет еще раз обратить вни­
мание на то, что исследования на уровнях текста и языка
как системы подсистем вовсе не предполагают отказа от
наблюдений за языковыми единицами. Надо различать
сами по себе языковые единицы, текст, язык как систему
подсистем, с одной стороны, и исследования на уровне
языковых единиц, текста, языка как системы подсистем,
с другой стороны. Под уровнем в данном случае подра­
зумевается аспект исследования, специфика подхода
к языковому материалу. То, что мы не изучаем литера­
турный язык на уровне языковых единиц, означает, что
мы не изучаем языковые единицы, выведенные из лите­
ратурных текстов, абстрагированные от них. То, что мы
изучаем литературный язык на уровне текста, означает,
что мы изучаем лингвистическую организацию литера­
турного текста, а поскольку текст организован из язы­
ковых единиц, то изучаем и языковые единицы, но уже
не выведенные из текста, а именно как слагаемые, как
компоненты текста, выстроенные в словесные ряды.
Лингвистический анализ текста (его ни
в коем случае нельзя путать с лингвистикой текста)
оформлялся как особая вузовская дисциплина с опорой
на традиции изучения языка художественных текстов
(языка художественных произведений, языка художе­
ственной литературы). В этой области сложилось пред­
ставление: вся специфика этого рода разысканий в том,
что исследуется художественный текст. Между тем гораз­
до большее значение имело и имеет то обстоятельство,
что в исследованиях языка художественной литературы
15

вырабатывались принципы и приемы лингвистического
анализа текста любого типа на филологической (а не аб­
страктно-структурной, как в лингвистике текста) основе.
Многие наблюдения и обобщения, полученные в резуль­
тате изучения языка конкретных художественных про­
изведений, вполне справедливы по отношению ко всем
вообще литературным текстам. (Поэтому в дальнейшем
некоторые высказывания наших ученых, особенно
В. В. Виноградова, сделанные по поводу языка художе­
ственной литературы, но применимые и к другим типам
литературных текстов, мы будем приводить без спе­
циальных оговорок.)
Лингвистический анализ литературного текста осу­
ществляется с позиций изучения языкового употребле­
ния. А с этих позиций план выражения воспринимается
и анализируется в органической связи с планом содержа­
ния. Зависимость отбора и организации языковых единиц
от особенностей отображаемых в тексте реалий и от точ­
ки видения этих реалий автором или рассказчиком под­
черкивалась в специальной литературе неоднократно.
В. В. Виноградов писал, что специфика и динамика отра­
жаемой в литературном произведении действительности
«сказывается и отражается в способах связи, употребле­
ния и динамического взаимодействия слов, выражений
и конструкций во внутреннем композиционно-смысловом
единстве словесно-художественного произведения. Со­
став речевых средств в структуре литературного произве­
дения органически связан с его „содержанием“ и зависит
от характера отношения к нему со стороны автора» [46,
911.
Внутреннее композиционно-смысловое единство явля­
ется главным признаком текста. Поэтому специфика при­
сущей ему организации и динамики языковых единиц, т. е.
специфика его лингвистической композиции, является
наиболее общим качеством текста, отличающим его
в плане выражения от других текстов или, наоборот,
сближающим с другими текстами. Особенности лингви­
стической композиции очень важны для типологии тек­
стов, являющейся основой выявления и систематизации
разновидностей языка.
Лингвистический аспект композиции литературного
текста привлекал пристальное внимание В. В. Виногра­
дова на всем протяжении его научной деятельности. По­
стоянное внимание к этой проблеме логически вытекает
из филологической концепции ученого, в которой поня­
16

тие литературного языка и языка художественной лите­
ратуры теснейшим образом связано с их конкретными
воплощениями в реально существующих текстах. Какой
бы путь лингвистического анализа литературного текста
ни избирался, он, по мысли В. В. Виноградова, не дол­
жен обходить проблемы «композиции как системы дина­
мического развертывания словесных рядов в сложном
единстве целого» [43, 49].
Понятие словесного ряда, которым постоянно опери­
рует В. В. Виноградов, не привлекло к себе внимания
лингвистов. А между тем в концепции В. В. Виноградова
словесный ряд — важнейшая категория языкового упо­
требления, главный компонент лингвистической компо­
зиции текста. Словесные ряды, движение, чередование
и развертывание которых образует композиционную
структуру текста, понимаются ученым очень широко.
Это не только собственно словарные, лексические ряды,
но и ряды всех других языковых единиц и единств, т. е.
ряды, которые могут вместиться в слова или составиться
из слов. Конкретное лингвистическое наполнение поня­
тия «словесный ряд» не может быть во всех случаях оди­
наковым, а тем более априорно заданным. Оно зависит
как от типа исследуемого текста, так и от путей незадач
исследования.
Если ставится задача исследовать текст в аспекте его
соотнесенности с различными сферами языковой комму­
никации, то могут выделяться такие словесные ряды, как
официально-деловой, публицистический, разговорный и
т. д. (Здесь надо заметить, что когда в функциональной
стилистике говорится о смеси разных стилей в пределах
какого-либо конкретного текста, то фактически дело идет
не о стилях и не об их смешении, а о словесных рядах
и их композиционной организации.) Если же ставится за­
дача исследовать текст с точки зрения применяемых при­
емов языковой выразительности и изобразительности, то
развертывание словесных рядов может предстать в ином
качестве — как смена и чередование звуковых, лексико-се­
мантических и грамматических компонентов текста
в плане параллелизма, повторяемости, противоположе­
ния и т. п.
Словесный ряд надо отличать от контекста (правого
и левого окружения интересующей нас языковой еди­
ницы). Контекст представляет собой непрерывную цепь
языковых единиц. В словесном ряду языковые единицы
не обязательно контактно следуют друг за другом. Они
17

могут быть разделены другими единицами, могут нахо­
диться в различных отрезках текста, могут концентриро­
ваться, могут, наоборот, рассредоточиваться. В сло­
весный ряд языковые единицы объединяются не контакт­
ной, линейной близостью, а определенной общей функ­
цией в лингвистической композиции текста. В самом
общем плане словесный ряд можно определить как
последовательность (не обязательно непрерывную) пред­
ставленных в 'тексте языковых единиц разных ярусов,
объединенных композиционными функциями и соотне­
сенностью с определенной сферой языковой коммуника­
ции или определенным приемом языкового выражения.
Словесные ряды в сложно организованном тексте мо­
гут находиться в различных отношениях. Они могут
чередоваться, развертываться параллельно, взаимопро­
никать, преобразовываться один в другой и т' д.
Композиция литературного текста как система дина­
мического развертывания словесных рядов — категория,
находящаяся в прямой зависимости от специфики со­
отношения плана содержания и плана выражения в тек­
сте, от принципов и приемов словесного отображения
и изображения действительности, которые, разумеется,
не остаются неизменными в процессе исторического раз­
вития. Таким образом, вопрос о композиции литератур­
ного текста имеет и четко выраженный исторический ас­
пект, особенно важный для истории русского литератур­
ного языка.
3. История русского литературного языка
как филологическая дисциплина

В истории русского литературного языка, как и в дру­
гих дисциплинах, изучающих языковое употребление,
с особенной очевидностью обнаруживается филологиче­
ская природа языкознания. «В эпоху глубокого обновле­
ния жизни,—писал В. В. Виноградов, — общественная
роль филологии как науки о языке, о литературе, о сло­
весной культуре, а также как методологии и лаборатории
истолкования литературных памятников и современных
проявлений поэтического творчества становится особен­
но важной и влиятельной. Понимание и толкование лите­
ратурного текста — основа филологии и вместе с тем
основа исследования духовной, а отчасти и материаль­
ной культуры. В связи с обострением интереса к образо­
ванию национальных культур и формированию новых
18

наций, национальных письменностей и национальных
языков в пределах Советского Союза осуществляется
новый синтез на основе философии марксизма-ленинизма
таких областей общественных наук, как история, языко­
знание и литературоведение. Именно на почве такого
взаимодействия и объединения быстро вырастает и плодо­
творно развивается такая отрасль лингвистики, как исто­
рия литературных языков. Прежде всего научное движе­
ние в новом направлении начинается с истории русского
литературного языка» [50, 130].
История русского литературного языка из всех разде­
лов русского языкознания имеет наиболее очевидно вы­
раженный филологический характер. В связи с созданием
истории русского литературного языка В. В. Виноградов
говорил- о новом синтезе истории, языкознания и литера­
туроведения.
И термин «история русского литературного языка»,
и первые труды в этой области появились еще в про­
шлом веке. Но содержание этих трудов было весьма
пестрым, а предмет довольно неопределенным. Поэтому
говорить о становлении новой языковедческой дисци­
плины применительно к тому времени нет достаточных
оснований.
Когда именно практически оформилась история рус­
ского литературного языка как учебная дисциплина и от­
расль науки о русском языке — точно ответить затрудни­
тельно. Несомненно, что в этом процессе огромную роль
сыграли «Очерки по истории русского литературного
языка XVII—Х1Х вв.» В. В. Виноградова (1-е изд.— М.,
1934; 2-е изд.— М., 1938; 3-е изд.— М., 1982). А четкое
теоретическое осмысление специфики этой дисциплины
в отличие от других лингвистических дисциплин и опре­
деление ее предмета связано со статьями Г. О. Винокура
«О задачах истории языка» (1941) и «Об изучении языка
литературных произведений» (1946).
В первой из этих статей было подчеркнуто, что про­
блема языкового употребления «составляет содержание
лингвистической дисциплины, которую следует называть
стилистикой или, поскольку речь идет об > истории
языка, исторической стилистикой» [55, 221 — 222].
В статье «Об изучении языка литературных произведе­
ний» Г. О. Винокур связал понятия исторической стили­
стики русского языка и истории русского литературного
языка. Имея в. виду «соотношение разных видов русского
письменного языка, как оно может быть обнаружено
19

в пределах избранных для исследования текстов», и по­
иски в текстах тех сведений, «которые нужны для по­
строения истории стилей русского письменного языка
в их взаимоотношениях», ученый писал: «Это та пробле­
ма, которая составляет содержание университетского
курса, именуемого курсом „истории русского литератур­
ного языка“, и которая может быть названа одной из
проблем русской исторической стилистики как
особого раздела науки о русском языке» [55, 233].
Б. А. Ларин в лекциях по истории русского литера­
турного языка на рубеже 40 —50-х годов определенно го­
ворил, что «стилистика является предметом истории ли­
тературного языка, в отличие от исторической граммати­
ки» [95, 8].
Хотя стилистическое направление было намечено еще
в работе Я. К. Грота «Карамзин в истории русского ли­
тературного языка» (1867), оно утверждалось медленно
и с перебоями. Происходило это (а отчасти происходит
еще и теперь) от неразличения проблем употребления
и проблем строя языка, от смешения понятий о литера­
турном языке как реальности, представленной в текстах,
и о составе языка, о некоторой сумме языковых единиц.
В конспекте лекций А. И. Соболевского все внимание со­
средоточено на составе литературного языка, на том, что
он включает в себя церковнославянский элемент, а поз­
же-еще и западноевропейский элемент [135, 130].
Б. А. Ларин, подчеркнувший во введении к своим лек­
циям стилистическую направленность истории русского
литературного языка, тем не менее постоянно говорит не
об употреблении, а именно о «составе языка» [95, 22,
48,50 и др.].
В первых опытах построения истории русского лите­
ратурного языка, в частности в курсе А. И. Соболевско­
го, отразилась и еще одна характерная черта — очевид­
ное влияние диалектологических разысканий и даже
ориентация истории литературного языка на историче­
скую диалектологию. А. И. Соболевский утверждал, что
не только язык деловой письменности, но и церковносла­
вянский язык делились на региональные языки: «Эти два
языка делились каждый на несколько второстепенных,
местных, которые были различны в разных местах Руси
и отличались друг от друга в той мере, в какой отлича­
лись друг от друга местные говоры» [135, 39].
Хотя для истории русского литературного языка в не­
которых случаях могут представлять известный интерес
20

наблюдения за отражением в языке литературных памят­
ников тех или иных диалектных явлений, значение этих
наблюдений не может быть определяющим. «Литера­
турный язык даже в его народной осно-ве, — писал
В. В. Виноградов, — явление не столько историко-диалек­
тологическое, сколько культурно-историческое. Поэтому
изучение диалектных истоков и влияний не определяет
общих закономерностей развития народного обработан­
ного типа литературного языка» [47, 126].
Наряду с тенденцией к неразличению и смешению
проблематики исторического развития литературного
языка и диалектов существовала и существует противо­
положная тенденция к обособлению и отделению друг от
друга истории русского литературного языка и русского
нелитературного языка. Наиболее четкое выражение это
направление получило в выдвинутой Р. И. Аванесовым
концепции «диалектного языка» как противостоящего
русскому литературному языку. По мнению ученого, «ис­
тория книжно-письменного (позднее литературного) язы­
ка состоит также из двух дисциплин: истории строя
языка и истории его употребления, функционирова­
ния. Если первая строится в соответствии с отдельными
уровнями строя языка (фонология, флексия, лексиколо­
гия и т. д.), то вторая членится по своим специфическим,
чисто стилистическим, функциональным критериям, при­
чем каждый ее отдел охватывает явления любых уровней
системы языка» [14, 17].
Двуплановость в понимании предмета истории рус­
ского литературного языка имеет давние и глубокие кор­
ни. Она идет от представления, что решающую роль
играет языковой материал — литературный язык в отли­
чие от языка нелитературного. Во времена, когда языко­
знание интересовалось и занималось преимущественно
диалектами, само по себе обращение к литературному
языку казалось уже самостоятельным направлением
в языкознании. И хотя историко-стилистический аспект
обозначился при самом зарождении науки о русском ли­
тературном языке, он не был осознан как ведущий
и определяющий в этой отрасли лингвистики. Многие
языковеды пришли в историю русского литературного
языка с фактами и приемами исторической фонетики
и морфологии, а позже — лексикологии. Это не могло не
сказаться на содержании и направлении работ по исто­
рии русского литературного языка.
В трудах В. В. Виноградова, имевших определяющее
21

значение для формирования и дальнейшего развития изу­
чения истории русского литературного языка, содержа­
ние этой области научных исследований и учебной дисци­
плины связывалось как с исторической фонетикой,
исторической грамматикой и исторической лексиколо­
гией русского литературного языка, так и с историей ли­
тературных стилей, с историей языка художественной ли­
тературы, публицистики и науки [48, 512—513]. В какойто степени этот подход отражает двуплановость
в понимании предмета истории русского литературного
языка, но главное здесь не в том, что называются два
плана, два уровня исследований литературного языка,
а в том, какие отношения устанавливаются между этими
двумя уровнями. Историческая фонетика, грамматика
и лексикология выступают не столько как составные ча­
сти истории русского литературного языка, сколько как
сферы лингвистических фактов, необходимых для ее
построения.
Показательно, что, оценивая «Очерки по истории рус­
ского литературного языка XVII—XIX вв.», В. В. Вино­
градов выделил и подчеркнул в качестве главного
и определяющего стилистический аспект книги: «Здесь
русский литературный язык рассматривается как динами­
чески развивающаяся система стилей. Стили группи­
руются по трем основным функциональным разновидно­
стям: 1) стили устно-литературной речи, опирающиеся
на городской язык с его говорами и на народные кресть­
янские диалекты; 2) стили письменно-делового языка
с его разными жанрами и 3) стили художественной лите­
ратуры. В истории литературного языка ХѴШ и XIX вв.
происходит непрекращающееся взаимодействие этих сти­
лей и меняется роль и строй отдельных стилей. Возни­
кают новые стилистические категории, например
в XVII — начале XVIII в. в пределах лирического стиха
и художественной прозы. В разные периоды жизни лите­
ратурного языка на центральное место выдвигаются раз­
ные стили, которым и принадлежит в это время основное
организующее влияние» [52, 332].
Для прояснения сущности и специфики предмета ис­
тории русского литературного языка немаловажным яви­
лось то обстоятельство, что эта дисциплина оформля­
лась и развивалась преимущественно в практике вузов­
ского преподавания. А в этой сфере требовалась четкая
соотнесенность истории русского литературного языка
с исторической грамматикой.
22

Размежевание исторической грамматики (а также ис­
торической фонетики и лексикологии) русского языка
и истории русского литературного языка как учебных
дисциплин и областей научных исследований в реальном
процессе развития русского языкознания оказалось свя­
занным не столько с разграничением языкового материа­
ла, сколько с разграничением изучения строя языка
и употребления языка. Г. О. Винокур писал: «Последний
вопрос, касающийся построения истории языка, заклю­
чается в том, в каком взаимном порядке должны изла­
гаться обе основные части этой науки, т. е. учение
о строе языка и учение о его употреблении... <...} Дол­
жен ли соответствующий рассказ о стилистической жиз­
ни языка заканчивать каждый из отдельных периодов,
выделяемых в истории языка, после того, как рассказаны
соответствующие фонетические, грамматические и сема­
сиологические факты, или же сначала следует изложить
всю фонетику, грамматику и семасиологию по всем эпо­
хам, и только после этого приступить к изложению сти­
листической истории языка как параллельного непрерыв­
ного процесса? Представляется несомненным, что второе
решение этого вопроса больше соответствует природе
предмета. Дело в том, что самое содержание тех процес­
сов, которые определяют, с одной стороны, развитие
языкового строя, а с другой — эволюцию стилистических
норм и практики языкового употребления, очень различ­
но. История языка изображает, во-первых, самый меха­
низм языка в его вечном становлении и, во-вторых, при­
емы, при помощи которых общество пользуется этим
механизмом для различных целей» [55, 224—225].
Таким образом, в истории русского литературного
языка в качестве определяющего плана исследования яв­
ственно обозначился план функциональный, план употре­
бления языка. В соответствии с этим история русского
литературного языка развивалась как отрасль языкозна­
ния определенно выраженного филологического напра­
вления. Взгляд на историю русского литературного язы­
ка как дисциплину, изучающую развитие русского
литературного языка прежде всего в историко-функцио­
нальном плане, в плане языкового употребления, полу­
чил широкое распространение и был закреплен в учебных
программах и учебниках. А. И. Ефимов писал: «Задача
курса истории русского литературного языка — изучить
процесс формирования и. развития языка художествен­
ной, публицистической, научной, документально-деловой
23

литературы и других важнейших ее жанров, которым со­
ответствуют разновидности языка, называемые стилями.
Историческое развитие литературного языка как системы
стилей, формирование характерных для каждого стиля
лексико-фразеологических, морфологических, синтаксиче­
ских средств, а также приемов словесно-художественной
изобразительности составляют предмет и основное со­
держание данного-курса. (...) Если этот курс посвятить
только развитию грамматических, фонетических и лекси­
ческих средств литературного языка, определяя характер­
ное для каждой эпохи, то в таком „анатомированном“
виде он будет отождествлен с исторической граммати­
кой, а также с исторической лексикологией. Целостного
же представления о действительной жизни и художе­
ственно-эстетической ценности литературного языка,
о богатстве функций и сфер его использования в этом
случае создать невозможно» [74, 14—15]. Такое понима­
ние предмета истории русского литературного языка
в общем сейчас как будто не оспаривается теми лингви­
стами, которые работают в этой области исследований.
История русского литературного языка имеет своим
объектом литературные тексты и литературный язык
в целом как систему типологических совокупностей лите­
ратурных текстов. Языковые единицы рассматриваются
лишь как компоненты текста. В этом — специфика тео­
рии и истории литературных языков, отличающая эти
дисциплины от других лингвистических дисциплин,
имеющих своим объектом языковые единицы в их внутриярусных взаимоотношениях. Однако теория и исто­
рия литературных языков, конечно, опирается на эти дис­
циплины, использует их наблюдения и обобщения.
Таким образом, история русского литературного языка
базируется на исторической грамматике и исторической
лексикологии русского языка, но не включает их в себя.
История русского литературного языка выявляет ти­
пичные особенности употребления языка в литературных
текстах, что позволяет определенным образом сгруппи­
ровать тексты и на этой основе описать соответствую­
щие разновидности литературного языка и — шире — ли­
тературный язык как систему разновидностей (подси­
стем). При этом русский литературный язык и его стили
на каждом историческом этапе рассматриваются не
в статике, а в динамике, т. е. выясняется не только
то, что литературный язык собой представляет, но и то,
что в литературном языке происходит.
-24

Изменения в литературном языке (как и в языке раз­
говорном) связаны с социальными факторами. Это отно­
сится и к характеру противоположения и взаимодействия
литературного и нелитературного языков, и к характеру
дифференциации этих двух главных разновидностей этни­
ческого языка на разновидности более частные. Суще­
ствующее в данную эпоху у данного народа социальное
и функциональное распределение разновидностей языка
обычно связывается в настоящее время с понятием язы­
ковой ситуации.
4. Литературный язык и языковая ситуация

Термин «языковая ситуация» в советском языкозна­
нии (прежде всего в социолингвистике) получил широкое
распространение относительно недавно. В труды по ис­
тории русского литературного языка он вошел лишь
в последние годы [144, 191—292]. Что же принято назы­
вать языковой ситуацией? Какой круг вопросов связан
с ее изучением? В. А. Аврорин писал: «Мы не сможем
достаточно полно представить себе языковую ситуацию,
если не выясним, какие формы существования
(ипостаси) присущи данному языку, и не будем рассма­
тривать функционирование каждой из них по отдельно­
сти и вместе с тем — их взаимодействие; если не устано­
вим среды и сферы действия, использования
языка; если не примем во внимание социальные условия,
в которых действует язык. При многоязычии мы дол­
жны, кроме того, обратить особое внимание на харак­
тер взаимодействия языков» [75, 52].
Как видно, языковая ситуация может быть одноязыч­
ной и многоязычной. «Языковая ситуация у одноязычно­
го народа, — по формулировке В. А. Аврорина, — может
быть определена как выполнение функций всех наличных
форм существования языка (короче — функционирование
языка) во всех средах и сферах общественной деятельно­
сти при определенных социальных условиях жизни дан­
ного народа» [75, 120]. При многоязычной языковой си­
туации во внимание должно быть принято распределение
функций не только между формами существования (по
принятой в нашем учебном пособии терминологии —
подсистемами, разновидностями, стилями) каждого язы­
ка, но и — прежде всего — между употребляемыми
данным народом языками.
Поскольку весьма распространены взгляды, согласно
25

которым на Руси долгое время в качестве литературного
употреблялся нерусский по происхождению (называемый
различно: старославянский, церковнославянский, древне­
болгарский) язык, для истории русского литературного
языка оказывается актуальным понятие не только одно­
язычной, но и многоязычной (в данном случае — двуязы­
чной) языковой ситуации. Категориями многоязычной
языковой ситуации правомерно оперировать и в том слу­
чае, когда история русского литературного языка рассма­
тривает вопрос о русском литературном языке как сред­
стве межнационального общения народов СССР.
Хотя советские историки русского литературного язы­
ка до недавнего времени не пользовались термином
«языковая ситуация», они всегда исходили из того, что
употребление языка осуществляется в определенных со­
циальных условиях, в определенных общественных сре­
дах и сферах. В советское время история русского лите­
ратурного языка развивалась как дисциплина, изучаю­
щая употребление языка в связи с историей народа,
в связи с политическим и экономическим развитием об­
щества, в связи с развитием просвещения, культуры и ли­
тературы. Таким образом, тот круг вопросов, который
в социолингвистике связывается с изучением языковой си­
туации, издавна находился в сфере наблюдений и обоб­
щений истории русского литературного языка.
В языковой ситуации определяющим моментом
является соотношение литературной и нелитературной
разновидностей употребления этнического языка, или,
как принято говорить и писать, литературного и нелите­
ратурного языка. При этом надо иметь в виду, что если
речь идет о двуязычной или многоязычной языковой си­
туации, то под литературным и нелитературным языка­
ми могут подразумеваться действительно разные языки,
а не разновидности одного языка. История литературно­
го языка, разумеется, сосредоточивает внимание именно
на литературном языке и его разновидностях, но (хотя
бы в самом общем плане) рассматривает и соотношение
литературного и нелитературного языка. Это относится
и к тому случаю, когда имеются в виду разновидности
одного языка, и к тому, когда в качестве литературного
и нелитературного выступают разные языки.
Сказанное обусловливает широту проблематики исто­
рии русского литературного языка и разнообразие языко­
вого материала, с которым эта дисциплина имеет дело.
«Всякое изучение литературного языка, — писал В. В. Ви­
26

ноградов, — как бы его ни понимать, приводит одно­
временно в движение и изучение множество таких явле­
ний, как„диалекты“, „жаргоны“, с одной стороны, „раз­
говорный язык“, „письменный язык“ — с другой, языко­
вой, речевой и литературный „стиль“ — с третьей.
Изучение литературного языка теснейшим образом свя­
зано и с изучением литературы — в самом широком по­
нимании этого слова. Изучение литературного языка не­
отделимо и от общей истории языка и литературы
соответствующих народов, так как с литературным язы­
ком— в том или ином понимании этого термина — мы
сталкиваемся прежде всего в истории языка и литера­
туры. Тем самым изучение литературного языка связы­
вается и с культурной историей данного народа, посколь­
ку такие сопряженные с литературным языком явления,
как письменность, литература, наука входят в орбиту
и истории культуры. Вместе с тем литературный язык —
при всей не вполне устраненной даже в настоящее время
неопределенности понимания его существа — является
одним из самых реальных орудий просвещения; а это оз­
начает, что изучение литературного языка соприкасается
и с задачами образования, школы» [50, 100 — 101].
Изучение языковой ситуации вполне соотносимо
с изучением языка на уровне системы подсистем: ведь на
этом уровне рассматриваются социально и функ­
ционально распределенные разновидности (формы
существования, подсистемы) языка в их взаимозависимо­
сти. История русского литературного языка как филоло­
гическая дисциплина хорошо иллюстрирует положение
об условности различий между «внутренней» и «внеш­
ней» лингвистикой. «Когда говорят о внешних и внутрен­
них факторах изменения языка,—писал Ф. П. Филин,—
вольно или невольно упрощают проблему языкового
развития. В языке нет „социального“ и „асоциального“,
поскольку его важнейшими функциями (все остальные
функции, которые разные лингвисты определяют по-раз­
ному, производны) являются коммуникация (общение
между людьми) и отражение знания окружающего мира.
В языке все значимо и все в широком смысле социально»
[144, 296].

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ
О РУССКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ ЯЗЫКЕ
Глава 1. Понятие о русском литературном языке

Когда говорят и пишут «русский литературный
язык», то имеют в виду не какой-то особый язык, а одну
из двух главных разновидностей русского языка (литера­
турная разновидность русского языка — разговорная раз­
новидность русского языка). Термин «разновидность
языка» тоже не вполне точен. Правильнее «разновид­
ность употребления языка». Таким образом, феномен,
именуемый «русский литературный язык» в интересах
точности следовало бы называть «литературная разно­
видность употребления русского языка». Конечно, прак­
тически нецелесообразно отказываться от закрепленного
традицией термина «литературный язык», но иметь в ви­
ду сделанное выше замечание необходимо.
В современной русистике популярно понимание лите­
ратурного языка, восходящее к теории, разработанной
в Пражском лингвистическом кружке. В этой теории зна­
чительное внимание уделялось функциональному аспекту
литературного языка. На первый план было выдвинуто,
понятие нормы и ее кодификации. Как важные признаки
литературного языка были названы также его стилевая
дифференциация и полифункциональность. Хотя эти по­
ложения выработаны на основе пристального внимания
«к характеру и требованиям чешской языковой практи­
ки» [70, 547], они были перенесены и на русский литера­
турный язык. Краеугольный для пражской школы при­
знак нормативности наши ученые дополнили признаком
обработанности — исходя из известного высказывания
М. Горького: «Деление языка на литературный и народ­
ный значит только то, что мы имеем, так сказать, „сырой“
язык и обработанный мастерами» [66, 328]. Литера­
турный язык сейчас обычно определяют как обработан­
ную форму общенародного языка, обладающую пись­
менно закрепленными нормами. При этом остается
неотмеченным то обстоятельство, что обработка языка
и выработка норм в процессе этой обработки происходят
в литературе.
28

Наряду с признаками обработанности и нормативно­
сти специалисты указывают на уже упоминавшиеся при­
знаки полифункциональности (поливалентности, универ­
сальности) и стилевой дифференциации литературного
языка, а также такие его признаки, как. общеобязатель­
ность для всех членов данного национального коллек­
тива и стабильность, традиционность. Как видно, совре­
менный русский литературный язык может быть опреде­
лен и определяется внушительным набором признаков
[144, 175-176].
Однако в такой системе определения имеются^ по
крайней мере, два пункта, которые вызывают сомнения.
Во-первых, ни один из перечисленных признаков не со­
держит прямого указания на литературу. Поэтому стано­
вится непонятным, почему, собственно, разновидность
русского языка, обладающую всеми этими признаками,
называют литературным языком. Во-вторых, на­
званные признаки во всей их совокупности присущи
лишь современному русскому литературному язы­
ку, а на протяжении его донациональной истории (т. е.
до эпохи образования русской нации) они в полном на­
боре не обнаруживаются.
В связи с этим некоторые ученые, вместо того чтобы
учесть историческую ограниченность понимания литера­
турного языка как явления, обладающего перечисленны­
ми признаками, предпочитают ограничить эпохой нацио­
нального развития само понятие литературного языка
и заявляют, что в донациональную эпоху не было рус­
ского литературного языка, а был лишь русский пись­
менный язык. На антиисторизм и несостоятельность та­
кой позиции указал В. В. Виноградов: «Исторические
противоречия в таком ограничительном употреблении
термина „литературный язык“ очевидны, так как полу­
чается, что донациональная литература (например, рус­
ская литература XI—XVII вв., английская литература дошекспировского периода и т. д.) не пользовалась
литературным языком или — вернее — написана на нели­
тературным языке» [47, 27].
Логическим итогом тенденции к отрыву понятия «ли­
тературный язык» от понятия «литература» является от­
каз от определения «литературный» и попытки заменить
его другими определениями: «стандартный», «нормиро­
ванный» и даже «кодифицированный». Термин «стан­
дартный язык» в русистике оказался явно несостоя­
тельным, но «нормированный язык» и «кодифициро­
29

ванный язык» вместо или наряду с «литературный язык»
употребляются очень часто. При этом лингвистов, упо­
требляющих выражение «кодифицированный язык», не
смущает то обстоятельство, что понятие кодификации
применимо к языковой норме, но не к языку. Рассуждая
отвлеченно, можно представить и «стандартный язык»,
и «нормированный язык», но, обратившись к языковой
реальности, мы без труда обнаружим, что оба эти обо­
значения и в малой степени не охватывают того истори­
чески сложившегося содержания, которое заключается
в термине «литературный язык».
Весьма существенным положительным моментом
процесса становления науки о русском литературном
языке явилось то обстоятельство, что в русской филоло­
гии изначально проявился исторический подход
к этому явлению. В трудах Я. К. Грота, И. И. Срезнев­
ского, А. И. Соболевского, А. А. Шахматова, Е.Ф. Буд­
де и других наших ученых второй половины XIX — нача­
ла XX в. русский литературный язык рассматривался
прежде всего именно в его историческом развитии [52,
277 — 336]. Исторический подход поставил проблему опи­
сания русского литературного языка на вполне реальную
почву фактов, поскольку само понятие «литературный»
в применении к языку оказалось связанным с употреб­
лением русского языка в литературных текстах.
Исторический подход к проблеме литературного язы­
ка предполагает самое пристальное внимание к его об­
щественной роли, к сферам его функционирования.
Сферы функционирования литературного языка не
остаются неизменными от эпохи к эпохе, но все же на
всех этапах развития литературного языка главной сфе­
рой его функционирования является литература. В прак­
тике конкретных историко-лингвистических разысканий
большинства русских филологов русский литературный
язык выступает прежде всего как язык русской литера­
туры, особенно применительно к древнерусскому перио­
ду. В высказываниях таких авторитетных ученых, как
Г. О. Винокур, Д. Н. Ушаков, Л. В. Щерба, Л. П. Якубинский подчеркивается связь понятия «литературный язык»
с понятием «литература» [55; 143; 158; 161].
А. И.Ефимов предложил такое определение: «Литера­
турный язык — это язык литературы в широком4 смысле
этого слова (художественной, научной, публицистической
и т. п.); этим объясняются его специфические качества
и само название» [74, 8].
зо

Ф. П. Филин неоднократно указывал на связь литера­
турного языка с литературой, на то, что «литературный
язык (как бы мы его ни понимали) всегда воплощается
в текстах, причем не гипотетически реконструируемых,
а в реально существующих во всей их „плоти и крови“»
[140, 190].
В трудах В. В. Виноградова литературный язык трак­
туется неоднозначно, но для общей концепции ученого
характерно все же понимание литературного языка как
явления, неотделимого от литературы. Эта концепция
отразилась и в работах В. В. Виноградова, вышедших
в последние годы его жизни [50, 37 — 38].
Конечно, понимание литературного языка как языка
литературы, т. е. соотнесение его с главной сферой
функционирования и представление о нем как феномене,
воплощенном в некотором корпусе текстов, еще не есть
определение литературного языка. Но это — важный от­
правной пункт для изучения литературного языка, для
выделения его как реально существующего объекта линг­
вистического исследования. Естественно, что и при таком
принципиально правильном подходе возникают опреде­
ленные трудности. Главная из них — определение круга
памятников, совокупность которых является литерату­
рой.
Проблема определения свойств литературы, отличаю­
щих ее от нелитературы, — давняя и до сих пор оконча­
тельно не решенная. Г. О. Винокур, как известно, пола­
гал, что «специфическим признаком литературного
произведения в кругу прочих явлений письменности сле­
дует считать его предназначенность для чтения, а не
только для той или иной практической надобности — па­
мятной, правовой, богослужебной и т. д.» [55, 49]. Под
чтением здесь разумеется, конечно, не единичное прочтение, а возможность постоянного общения между читате­
лем и произведением в познавательных и эстетических
целях (прочитывается — хотя бы один раз — все, что на­
писано, но читается только литература). Поскольку пред­
назначенность для чтения предполагает идейную напра­
вленность и общественную значимость произведения,
этот признак оказывается отнюдь не формальным.
Ф. П. Филин решительно отверг признак предназна­
ченности для чтения как признак литературы, а также
путь к определению характера языка от определения ха­
рактера памятника: «Вся древнерусская письменность на­
сквозь пронизана разными способами передачи мысли.
31

Делить ее на „практическую“ и „литературу для чтения
и обогащения знания“ и на этом основании что-то оста­
влять, а что-то выбрасывать из литературного языка —
дело явно несерьезное» [144, 244]. Более надежным счи­
тал Ф. П. Филин путь от таких признаков литературного
языка, как грамотность, обработанность, нормированность. Таким путем, в частности, решается вопрос о язы­
ке грамот на бересте: «Малограмотное письмо стоит за
пределами литературного языка. Стало быть, через бере­
стяные грамоты проходила граница литературного и внелитературного» [144, 254].
Конечно, признак литературы, указанный Г. О. Вино­
куром, не универсален и не очень точен. Он допускает
определенный субъективизм в толкованиях и оценках
произведений письменности. Но ведь и ориентация на
признаки грамотности, обработанности и нормированности языка отнюдь не гарантирует от субъективизма. Ни­
кем не указаны объективные критерии, на основании ко­
торых можно было бы однозначно определить язык как
обработанный или необработанный, нормированный или
ненормированный. А это позволяет некоторым ученым
объявлять необработанным и ненормированным, а сле­
довательно, и нелитературным язык «Поучения» Влади­
мира Мономаха, «Хожен'ия за три моря» Афанасия Ни­
китина, всей демократической литературы XVII в. и т. д.
Признаки можно искать и выделять только после того,
как определен объект, признаки которого, исследуются.
Последовательность «признаки литературного языка —
литературный язык — признаки литературного языка»
представляет собой порочный круг. Литературный язык
неразрывно связан с литературой. Для истории русского
литературного языка существенно, что в литературоведе­
нии очевидна тенденция включать в историю русской ли­
тературы все более широкий круг произведений. Узкое
понимание литературы как изящной словесности, белле­
тристики отошло в прошлое. В настоящее время под ли­
тературой обычно понимаются «произведения письмен­
ности, имеющие общественное значение (например,
^художественная литература, научная литература, эписто'лярная литература)» [136, 725].
Поскольку понятие «литература» соотносится с поня­
тием «письменность», существует проблема соотнесенно­
сти литературного языка не только с литературой, но и
с письменностью. Этим словом, как известно, обозна­
чается или-система графических знаков, употребляемых
32

для письма, или совокупность письменных памятников.
В первом из этих значений письменность связывается
с категорией литературного языка в рамках вопроса: мо­
жет ли существовать бесписьменный литературный язык,
может ли литературный язык возникнуть до возникнове­
ния письменности? Очевидно, справедлива точка зрения,
согласно которой в письменности литературный язык не
просто закрепляется, но формируется и закрепляется и,
следовательно, «письменность является хотя и не един­
ственным, но .обязательным и важнейшим признаком ли­
тературного языка» [144, 183]. По крайней мере, по отно­
шению к русскому литературному языку эта точка
зрения в целом справедлива. Но надо иметь в виду, что
в процессе формирования литературный язык мог впи­
тать в себя и определенные традиции устного языкового
употребления, сложившиеся до начала письменности.
Во втором своем значении понятие «письменность»
связывается с категорией литературного языка в рамках
другого вопроса: в каких отношениях находятся пись­
менность и литература и всякий ли представленный
в письменных текстах язык есть литературный, или он
может быть всего лишь письменным?
В концепциях многих ученых письменность выступает
как понятие более широкое, чем литература. Этим поня­
тием охватываются и литература в собственном смысле
слова, и другие типы письменных памятников. В этих
случаях письменность не противопоставляется литерату­
ре, а литературный язык — письменному. Такой концеп­
ции придерживался, в частности, автор первого курса ис­
тории русского литературного языка А. И. Соболевский,
который писал: «Под литературным языком мы будем
разуметь не только тот язык, которым писались и пи­
шутся произведения литературы в обычном употребле­
нии этого слова, но вообще язык письменности. Таким
образом, мы будем говорить не только о языке поуче­
ний, летописей, романов, но и о языке всякого рода до­
кументов вроде купчих, закладных и т. п.» [135, 22].
Широкое толкование литературного языка как языка
письменности было предложено В. В. Виноградовым
в статье «Литературный язык», написанной для «Крат­
кой литературной энциклопедии». Здесь читаем: «Лите­
ратурный язык — общий язык письменности того или
иного народа, а иногда нескольких народов — язык офи­
циально-деловых документов, школьного обучения, пись­
менно-бытового общения, науки, публицистики, художе­
2 Заказ № 1320

33

ственной литературы, всех проявлений культуры, выра­
жающихся в словесной форме, чаще письменной, но
иногда и в устной» [38, 288].
Существует и другой взгляд на соотношение письмен­
ности и литературы. Согласно этому взгляду «письмен­
ность, словесность — это еще не литература» [59, 151],
т. е. письменность противопоставляется литературе как
категория низшего порядка категории высшего порядка.
Соответственно «письменный язык», или «язык письмен­
ности», рассматривается как явление, не заслуживающее
названия литературного языка. При этом какие-либо
критерии разграничения литературы и еще не литера­
туры (письменности) не предлагаются. Более того, сама
невозможность такого разграничения объявляется причи­
ной, по которой следует отказаться от термина «литера­
турный язык» по отношению к русскому языку вплоть до
XVIII в. [59, 151, 153].
Попыткам лишить статуса литературы все письмен­
ное наследие Руси вплоть до XVIII в. противостоит дав­
няя традиция русской филологии, в которой понятие
«древнерусская литература» существует незыблемо.
Сколь бы узко ни трактовалось понятие «литература»,
как бы ни противопоставлялось оно понятию «письмен­
ность», — существование русской литературы с XI в. не­
сомненно, оно подтверждается наличием многих литера­
турных произведений различных жанров (летописи,
«Слово о законе и благодати» Илариона, «Житие Феодо­
сия Печерского», «Повесть об ослеплении князя Василька
Ростиславовича», позже — «Слово о полку Игореве»,
«Моление Даниила Заточника», «Слово о погибели Рус­
ской земли», «Задонщина» и мн. др.). А если была лите­
ратура, то был и литературный язык.
Для прояснения понятия «литературный язык» очень
важно установить, что же является «нелитературным»
языком, с чем литературный язык соотносится как одна
из главных подсистем русского языка. Исходя из раз­
личных признаков литературного языка можно по­
строить много оппозиций: обработанный — необрабо­
танный, нормированный — ненормированный, общий для
всех — не общий для всех и т. д. Но подобные оппозиции
носят частный характер. Какая же разновидность языко­
вого употребления может быть обобщена как «нелитера­
турный» язык? Большое значение этому вопросу прида­
вал Л. В. Щерба. В статье «Современный русский
литературный язык» он писал: «Всякое понятие лучше
34

всего выясняется из противоположений, а всем кажется
очевидным, что литературный язык прежде всего проти­
вополагается диалектам. И в общем это верно; однако
я думаю, что есть противоположение более глубокое, ко­
торое в сущности и обусловливает те, которые кажутся
очевидными. Это противоположение литературного
и разговорного языков» [158, 115].
Л. В. Щерба был прав, считая, что противоположение
литературного и разговорного языков, а точнее — лите­
ратурной и разговорной разновидностей употребления
языка, более глубокое (добавим: и более широкое), чем
противоположение литературного языка и диалектов.
Ведь диалекты существуют, как правило, в разговорном
употреблении. Понимание разговорного языка как вклю­
чающего в свою сферу диалекты и в таком своем объеме
соотнесенного с литературным языком последовательно
выдержано в курсе лекций по истории русского литера­
турного языка Б. А. Ларина. Так, он писал: «Литера­
турный язык и разговорный язык, как общий, так и диа­
лекты (областные или профессиональные), постоянно
взаимодействовали» [95, 230]. Е. Г. Ковалевская четко со­
относит литературную и разговорную разновидности
русского языка: «Любой развитой язык, в том числе
и современный русский язык, имеет две основные функ­
циональные разновидности: литературный язык
и живую разговорную речь» [55, 7]Отметив противоположение литературного и разго­
ворного языков, Л. В. Щерба указал и на структурные
основы этого противоположения: «Если вдуматься глуб­
же в суть вещей, то мы придем к заключению, что в ос­
нове литературного языка лежит монолог, рассказ, про­
тивополагаемый диалогу — разговорной речи. <...> Диа­
лог — это в сущности цепь реплик. Монолог — это уже
организованная система облеченных в словесную форму
мыслей, отнюдь не являющаяся репликой, а преднаме­
ренным воздействием на окружающих. Всякий монолог
есть литературное произведение в зачатке. <...)
Очевидно, что структура реплик (диалога) и структу­
ра монолога (литературного языка) будут совершенно
разные. Репликам абсолютно не свойственны сложные
предложения, которые являются уделом лишь монолога.
Зато в монологе обыкновенно не бывает неполных пред­
ложений, из которых нормально состоят все реплики.
Кроме того,—и это собственно и является самым
важным — репликам свойственны и всевозможные фоне­
2*

35

тические сокращения, и неожиданные формообразования,
и непривычные словообразования, и странное на первый
взгляд словоупотребление, и, наконец, всякие нарушения
синтаксических норм» [158, 115].
Соотнесенность литературного языка с монологом
как разновидностью языкового употребления отмечается
в языкознании довольно часто, однако многим ученым
этот признак литературного языка кажется частным, не­
определяющим [144, 169].
Л. В. Щерба, выдвигая концепцию диалога и моноло­
га, имел в виду, разумеется, две главные разновидности
употребления языка, а не формы их отражения в художе­
ственной литературе. Если мы примем трактовку моно­
лога и диалога, которую предложил этот ученый (а не
принимать ее нет оснований), то, рассуждая непредвзято,
придем к выводу, что многие (если не все) признаки ли­
тературного языка, о которых речь шла выше, возни­
кают как результат монологического употребления язы­
ка. Несомненно, что именно в процессе построения мо­
нолога происходит обработка языка и затем его
нормализация. Обработанность и нормализованность
в свою очередь выступают как предпосылки универсаль­
ности и всеобщности. На почве того, что каждая «орга­
низованная система облеченных в словесную форму мыс­
лей» соотносится с определенной сферой общения
и отражает ее особенности, возникает функционально­
стилевая дифференциация литературного языка. С моно­
логической формой связана и стабильность, традицион­
ность литературного языка, поскольку монолог «проте­
кает более в рамках традиционных форм, воспоминание
о которых при полном контроле сознания является ос­
новным организующим началом нашей монологической
речи» [755, 116].
Подход Л. В. Щербы к признакам литературного язы­
ка представляется очень плодотворным. Этот ученый,
во-первых, указал на самое общее функциональное про­
тивоположение: литературный язык — разговорный язык.
Во-вторых, он указал на самый общий структурный при­
знак каждой из разновидностей : в основе литературного
языка лежит монолог, в основе разговорного языка —
диалог.
Усиленное изучение русского разговорного языка,
развернувшееся в последние десятилетия, привело к по­
явлению описаний и обобщений, которые дают разносто­
роннее и достаточно полное представление о специфике
36

этого явления и которые по своим масштаоам далеко
превосходят беглые замечания Л. В. Щербы. Но все современньіе разыскания в области русского разговорного
языка несмотря на терминологическую пестроту, по су­
ществу, подтверждают концепцию Л. В. Щербы о проти­
воположении литературного и разговорного языков. На­
ши исследователи разговорного языка предпочитают
называть его «разговорной речью». Эта традиция вносит
свою долю в терминологические недоразумения. Особен­
но же весома здесь доля разноречивого и противоречиво­
го употребления терминов «разговорный» — «устный»,
«разновидность языка» — «тип языка» — «стиль язы­
ка» — «форма языка».
Довольно широко распространено мнение, что суще­
ствует литературный разговорный язык. Этот разго­
ворный язык потому, очевидно, объявляется литера­
турным, что он не имеет диалектных признаков. Но ведь,
как уже отмечалось, понятие «разговорный» шире поня­
тия «диалектный», и если употребление языка не диа­
лектное, то это еще не значит, что оно обязательно лите­
ратурное. Очевидно, при непосредственном неофициаль­
ном общении всегда имеет место разговорное употребле­
ние языка, в том числе и тогда, когда общаются
носители литературного языка. В коллективной моногра­
фии «Русская разговорная речь» (под ред. Е. А. Земской)
подчеркивается, что «в книге исследуется особая разго­
ворная языковая система» [129, 6] и что разговорная
речь (РР) не является разновидностью (стилем) литера­
турного языка, или, как предпочитает называть его Е. А.
Земская, кодифицированного литературного языка
(КЛЯ): «Исследования последнего десятилетия показали
очень существенные различия между РР и КЛЯ. Эти раз­
личия столь велики, что объединять их в пределах одной
системы нет оснований. РР не может быть включена
(вернее, втиснута) в систему КЛЯ. Считая, что языковая
система характеризуется специфическим набором язы­
ковых единиц и специфическими законами их функциони­
рования, мы признаем РР особой, отличной от КЛЯ си­
стемой» [129, 17—18].
Конечно, трактовать подчеркнутую выше специфику
разговорного языка (разговорной речи) как особой си­
стемы можно различно. Условимся понимать противопо­
ложение русского разговорного и русского литературно­
го языка, вслед за Л. В. Щербой, как противоположение
разговорного (диалогического) и литературного (моноло­
37

гического) употребления русского языка, имея в виду,
что это противоположение не исключает, а, наоборот,
предполагает взаимосвязь и взаимодействие разговорно­
го и литературного языков.
Аспект языкового употребления является в вопросе
о соотношении литературного и разговорного языков
определяющим. И если владеющий литературным язы­
ком человек, разговаривая, лишь обменивается реплика­
ми с собеседником (собеседниками), то, допустим, носи­
тель диалекта, поставленный перед необходимостью по­
следовательно, в определенной системе изложить свои
мысли, если справится со своей задачей, в итоге создаст
монологически организованный текст. «Можно утвер­
ждать,—пишет Р. А. Будагов,—что любой письменный
текст (в том числе и текст, написанный малограмотным
человеком, который в процессе письма обычно мучи­
тельно „подыскивает“ подходящие слова и выражения)
в этом плане принципиально отличается от нашей спон­
танной разговорной речи — речи, обычно протекающей
без предварительного обдумывания ее формы, ее словес­
ного воплощения» [33, 136].
Итак, полагая, что такие термины, как «разговорный
литературный язык», «разговорная разновидность лите­
ратурного языка», «разговорный тип литературного язы­
ка», «разговорный стиль литературного языка», внутрен­
не противоречивы, потому что литературный язык
и разговорный язык противоположны друг другу как две
главные разновидности употребления языка, мы не бу­
дем пользоваться этими терминами. Но будем исходить
из того, что литературный язык, обычно выступающий
в письменной форме, может выступать и в устной
форме (как разговорный язык, обычно выступающий
в устной форме, в определенных случаях может быть за­
фиксирован в письменной форме) [92]. Устная форма вы­
ражения накладывает определенный отпечаток на лите­
ратурный язык, ведет к появлению некоторых специфиче­
ских особенностей построения монолога, но не разру­
шает монолога. В сущности, речь идет о том, что
в определенных случаях люди говорят как пишут (разно­
го рода публичные, официальные выступления).
Современное состояние вопроса о сущности понятия
«русский литературный язык», как видно из изложенного
выше, не отличается единством взглядов. «Между тем,—
писал В. В. Виноградов, — при всем различии в понима­
нии этого явления — литературный язык общепризнанно
38

считается не подлежащей никакому сомнению языковой
реальностью. Такое представление основывается при
этом не столько на установленном и разъясненном на­
укою факте существования самого явления, обозначаемо­
го термином „литературный язык“, сколько на всеобщей
убежденности в наличии, в непосредственной очевидно­
сти этого факта» [5(7, 100]. Для разъяснения факта реаль­
ности, а точнее, объективной реальности литературного
языка важно не упускать из вида, что объективная реаль­
ность в ее конкретности «отличается не только от всего
кажущегося, вымышленного и фантастического, но и от
всего только логического (мысленного), хотя бы это по­
следнее и было совершенно правильно» [148, 86].
Убеждение, что литературный язык — не подлежащая
никакому сомнению языковая реальность, выросло на
почве понимания литературного языка как языка литера­
туры. Но такое понимание в наши дни оказалось отодви­
нутым на задний ’план, заслоненным определениями ли­
тературного языка как языка обработанного, нормиро­
ванного и т. д. Наметилась тенденция к отвлеченности,
абстрактности в представлениях о русском литературном
языке. Между тем определение признаков литературного
языка не может быть априорным, эти признаки могут
быть установлены только на основе исследования реаль­
но существующего объекта. Следовательно, вопрос о ре­
альности литературного языка — это вопрос, решение ко­
торого определяет не только общее понимание явления,
именуемого литературным языком, но и пути его кон­
кретного исторического изучения.
Реальность литературного языка определяется реаль­
ностью всего корпуса текстов, в которых он воплощает­
ся. Совершенно ясно, что и с количественной, и с каче­
ственной стороны корпус литературных текстов изме­
няется на протяжении своего исторического развития.
Поэтому даже самое тщательное и адекватное описание
свойств литературного языка, воплощенного в литера­
турных текстах какой-либо одной эпохи, не даст полного
представления о сущности этого явления. Проблема ре­
альности литературного языка имеет четко выраженный
исторический аспект. Невозможно раскрыть существо со­
временного русского литературного языка, не изучив его
истории. По сей день остается актуальным настойчивый
призыв В. В. Виноградова усилить внимание к истории
литературного языка.
Ставя своей целью проследить историю русского ли­
39

тературного языка от XI в. до наших дней, вряд ли пра­
вильно вооружиться заранее каким-то набором призна­
ков и, примеряя этот набор к тому или иному тексту,
решать — литературный мы имеем язык или нелитера­
турный. Такой путь ведет к субъективизму, открывает
возможность для произвольных решений. Литературный
язык следует принимать таким, каким он реально пред­
ставлен в литературных произведениях. Суть вопроса не
в том, что некоторое число памятников вызывает споры
в смысле отнесения их к разряду литературных, а в том,
что язык произведения, признанного литературным, не
может быть квалифицирован как нелитературный. Сле­
дует изучать и объяснять то, что есть, а не пытаться
втиснуть в тесные рамки умозрительных схем живое
многообразие литературного языка, отбрасывая все то,
что в эти рамки не вмещается. Поэтому, не забывая обо
всех известных современной науке признаках литератур­
ного языка, целесообразно опираться на понимание рус­
ского литературного языка прежде всего как языка рус­
ской литературы (в широком смысле слова), соотнесен­
ного и взаимодействующего с русским разговорным
языком.
Глава 2. Литературный язык и языковая норма

Одним из главных признаков литературного языка
считается нормированность. Следовательно, существует
проблема соотношения литературного языка и языковой
нормы. Оба эти явления — сложны, исторически измен­
чивы, многосторонне связаны с другими языковыми яв­
лениями. Этим определяется многочисленность и много­
образие трактовок, аспектов научного подхода к литера­
турному языку и языковой норме и к вопросам связей
между ними.
Применительно к русскому языку теория языковой
нормы разрабатывается преимущественно в той области
исследований, которая именуется «культурой речи».
Образовалась весьма обширная литература по этому во­
просу. (Подробный анализ проблематики языковых норм
и критический обзор литературы см. в монографии
Л. И. Скворцова «Теоретические основы культуры речи»
[733].) Мы коснемся лишь тех сторон проблематики язы­
ковых норм, которые имеют непосредственное отноше­
ние к истории русского литературного языка.
В последнее время получила распространение точка
40

зрения Э. Косериу, согласно которой языковая норма
рассматривается как компонент соотношения «система —
норма — речь» и понимается как совокупность обяза­
тельных реализаций системы, как фиксация языка в тра­
диционных формах [91, 174—175]. Между тем в таком
толковании нормы трудно усмотреть какое-либо реаль­
ное содержание, поскольку система (структура) языка вне
ее реализации не существует. Критикуя определения язы­
ковой нормы, опирающиеся на точку зрения Э. Косериу,
Б. Н. Головин пишет: «Получается, что структура язы­
ка — по смыслу определения нормы — берется вне ее
функционирования, берется как некий конструкт, аб­
стракция, созданная мыслью лингвиста. <...> Такие
и подобные соображения можно принять, если структуру
видеть неподвижной, застывшей — вне постоянной дина­
мики ее применения, вне функциональной „реализации“.
Но реально, в живых языках, такой структуры нет» [63,
17].
В учении о языковых нормах господствует предста­
вление о системе как о системе ярусов языка и соответ­
ственно представление о языковых единицах как главном
(и единственном) объекте исследований. Понимание
нормы как реализованной возможности системы обычно
прямо переводится в план системы языковых единиц то­
го или иного яруса.
Свободное от устремлений в лингвистические аб
стракции и содержательное определение языковой нормы
предложено Б. Н. Головиным: «Те правила применения
языка, которые приняты и узаконены литературой, при­
знаются обязательными для всех, наиболее пригодными
для всего общества. Иначе говоря, правила произноше­
ния и ударения, изменения слов и их соединения в пред­
ложении, правила интонации становятся в литературном
языке нормами, т. е. такими правилами, которые
узаконены
литературой,
предпочтены
и признаны обществом в качестве обяза­
тельных и потому поддерживаются и охра­
няются и литературой, и обществом, и го­
сударством» [62, 25].
В этом определении подчеркнуты такие очень важные
для истории русского литературного языка положения,
как неразрывная связь норм и самого их возникновения
с литературой и литературным языком, как обществен­
ная осознанность норм и их обязательности, как выте­
кающее из этого стремление литературы, общества и го­
41

сударства охранять и поддерживать языковые нормы.
Однако правила применения языка отождествляются
в концепции Б. Н. Головина с правилами употребления
языковых единиц.
Научная целесообразность, теоретическая важность
и практическая значимость разработки проблем язы­
ковых норм на уровне языковых единиц совершенно оче­
видны. Однако надо обратить внимание на то, что пони­
мание системы языка как системы функциональных
разновидностей дает возможность рассматривать языко­
вые нормы и в более широком плане.
Очевидно, что языковые нормы охватывают не только
отдельные языковые единицы, но и закономерности
организации этих единиц в пределах текста, а также
закономерности организации разновидностей (стилей)
языка в пределах языка как системы подсистем. Таким
образом, языковые нормы, как и сам язык, могут рас­
сматриваться на трех уровнях: на уровне языковых
единиц, на уровне текста и на уровне языка как системы
подсистем.
В каждую эпоху существует определенная зависи­
мость между разновидностями литературного языка,
с одной стороны, и сферами их употребления и тематиче­
ским содержанием, с другой стороны. Эта зависимость
обусловливает и характер взаимоотношений между раз­
новидностями литературного языка, определяет роль той
или иной разновидности в языке как системе подсистем
(например, ведущая роль языка художественной литера­
туры в литературном языке начала XIX в.). Названные
зависимости представляют собой единство, которое, бу­
дучи общественно осознанным и закрепленным в литера­
туре на определенном этапе исторического развития, ста­
новится нормой на уровне языка как системы подсистем.
Отклонения от этой нормы ощущаются носителями язы­
ка довольно отчетливо. На этом и основан эффект часто
применяемого в художественной литературе нарочитого
сдвига той или иной разновидности языка в не свой­
ственную ей сферу употребления или наполнения ее не
свойственным ей тематическим содержанием. В русской
литературе этот прием с достаточной отчетливостью
прослеживается с XVII в. («Праздник кабацких ярыжек»,
«Калязинская челобитная» и др.), т. е. с начальной эпохи
формирования русской нации и русского национального
языка.
Различные нормативные оценки и рекомендации
42

обретают наибольшую объективность и действенность
в тех случаях, когда опираются не только на констатацию
функционально-стилевой дифференциации тех или иных
норм на уровне языковых единиц, но и на анализ норм
отбора и организации языковых единиц в различных ти­
пах текста и на анализ сложных взаимозависимостей
функциональных разновидностей языка. В последнем
случае особенно важно установить степень влиятельно­
сти той или иной разновидности, определить ее место на
иерархической лестнице не только с точки зрения исто­
рии и современного состояния, но и с точки зрения перс­
пектив развития языка как системы подсистем.
Вопросы сущности языковых норм оказываются, та­
ким образом, тесно связанными с вопросами уровней
и видов их кодификации, т. е. их выявления и описа­
ния в лингвистической литературе, специальных посо­
биях и справочниках. Как языковые нормы охватывают
не только отдельные языковые единйцы, но и закономер­
ности организации этих единиц в пределах текста и зако­
номерности организации языковых разновидностей (под­
систем, стилей) в пределах языка как системы подсистем,
так и кодификация может осуществляться на трех со­
ответствующих уровнях: уровне языковых единиц, уров­
не текста и уровне языка как системы подсистем.
В истории русского литературного языка кодифика­
ция языковых норм была представлена на всех трех на­
званных уровнях. Например, «Российская грамматика»
М. В. Ломоносова кодифицировала нормы на уровне фо­
нетических и грамматических единиц, а его руководства
по риторике и «Предисловие о пользе книг церковных
в российском языке» в рамках современной терминоло­
гии могут быть интерпретированы как труды, кодифици­
ровавшие нормы на уровне текста и языка как си­
стемы подсистем, поскольку в этих трудах описывались
правила построения текста и правила выбора одной из
подсистем языка («высокого», «среднего» и «низкого»
стилей) в зависимости от «пристойности материй» (т. е.
избранной темы) й жанра произведения.
Поскольку в современном языкознании изучение
норм обычно сосредоточивается на уровне языковых еди­
ниц, то и кодификация распространяется прежде всего
именно на этот уровень, т. е. сводится к изложению
(формулировке) совокупности правил произношения,
словоизменения, словообразования, словоупотребления,
построения словосочетаний и предложений. Кодифика­
43

ция норм современного русского литературного языка на
уровне языковых единиц развивается очень успешно, она
представлена в нормативных грамматиках и многочис­
ленных словарях и справочниках.
Сложнее обстоит дело с кодификацией языковых
норм на уровне текста и тем более на уровне языка как
системы подсистем. Языковые нормы на этих уровнях не
проявляются с такой же определенностью, как на уровне
языковых единиц, они более сложны, более многоас­
пектны, поэтому не могут быть описаны и тем более ко­
дифицированы столь же однозначно, как нормы на уров­
не языковых единиц. Но это не означает, что кодифика­
ция языковых норм на уровнях текста и языка как
системы подсистем не актуальна. Представляется, что
современные исследования и учебные пособия по стили­
стике, описывающие социальное и функциональное рас­
пределение разновидностей языка и характерные лингви­
стические особенности каждой разновидности, так же
являют собой пример определенного вида кодификации
норм на уровне языка как системы подсистем и на уров­
не текста, как нормативные грамматики и словари
являют собой пример традиционного, классического ви­
да кодификации норм на уровне языковых единиц. Раз­
ница в том, что материал словарей и грамматик интер­
претируется преимущественно в оценочно-рекоменда­
тельном плане, а материал стилистик — преимуществен­
но в плане описательно-исследовательском.
Постановка вопроса о нормах на уровнях текста
и языка как системы подсистем заставляет более широ­
ко, чем это обычно принято, взглянуть на проблему ко­
дификации. Ф. П. Филин, например, полагал, что в ран­
ние периоды истории литературного языка существовала
«скрытая кодификация, т. е. ориентация на нормы, пред­
ставленные в тех или иных литературных документах»
{147, 19].
Соотнесение понятия кодификации с понятием образ­
цового литературного произведения, понимание образ­
ца языкового выражения как выполняющего в опреде­
ленной ситуации функции кодификации актуально при
рассмотрении вопроса на уровне текста не только в исто­
рическом плане. Конечно, в наше время нет нужды обра­
щаться к текстам писателей-классиков, чтобы справить­
ся, как надо употреблять такое-то слово или как надо
построить такое-то предложение. Для этого есть словари
и грамматики, где кодифицированы нормы на уровне
44

языковых единиц. Но построение текста — дело другое.
Здесь очень важное значение приобретают образцовые
тексты, образцы того или иного типа текстов.
Особенно остро ощущалась роль образцовых текстов
в период становления общенациональных норм русского
литературного языка. Сущность пушкинской языковой
реформы состоит, как известно, не в научном описании
норм русского литературного языка, а в создании образ­
цовых литературных текстов различных типов — всех
жанров художественных, а также критико-публицистиче ­
ских и научно-исторических. Утверждение и распростра­
нение на основе образцов, созданных А. С. Пушкиным,
новой структуры и новой типологии литературных тек­
стов способствовали перестройке русского литературного
языка как системы подсистем, способствовали становле­
нию системы функциональных и индивидуально-автор­
ских стилей.
В истории русского языка, в становлении, закрепле­
нии и распространении его современных литературных
норм создание образцовых текстов и социально-функцио­
нальное распределение языковых подсистем в процессе
литературно-языковой практики играли более существен­
ную роль, чем создание словарей, грамматик, учебников
красноречия и стилистических теорий.
Для построения истории русского литературного язы­
ка очень важно постоянно иметь в виду, что языковая
норма — категория историческая. Между тем в последние
годы наблюдается тенденция оперировать понятием
«норма» вне временных и пространственных ограниче­
ний. О языковых нормах говорят и применительно к со­
временному русскому языку, и применительно к языку
Древней Руси, и применительно к языку литературному,
и применительно к разговорной речи, и применительно
к диалектам. В этой связи полезно вспомнить, что с по­
нятием языковой нормы соотнесены не только понятия
системы и кодификации, но и понятие узуса, т. е. сло­
жившегося обычая языкового употребления. В. Барнет
представляет соотношения четырех названных категорий
в следующей крестовидной схеме:
система

норма *——* кодификация

узус
45

В этой схеме показано, что узус непосредственно со­
отнесен с языковой системой, находится с ней на одной
оси, норма же находится на другой оси и непосредствен­
но соотнесена с кодификацией. «Соотношение системы,
нормы, кодификации и узуса, представленное крестовид­
ной схемой, — пишет В. Барнет, — может в ситуации кон­
кретного литературного языка приобретать различный
вид. Для славянских литературных языков важным
является именно то, какое место занимает горизонталь­
ная ось „норма — кодификация“ по отношению к полю­
сам вертикальной оси, к системе или к узусу» [22, 49]. По
мнению В. Барнета, «состояние нормы литературной
определяется напряжением между системой — нормой —
кодификацией — узусом, тогда как состояние нормы язы­
ковых разновидностей нелитературных определяется
только их отношением к системе и узусу» [22, 48].
Следовательно, ситуация в нелитературных разновид­
ностях этнического языка вообще не может быть пред­
ставлена в виде крестовидной схемы, поскольку здесь от­
сутствует ось «норма — кодификация». В виде оси «систе­
ма — узус» может быть изображена ситуация в любом
языке и в любой разновидности языка, что же касается
оси «норма — кодификация», то она отражает ситуацию
только литературного языка и к тому же, надо думать,
не на всех этапах его развития. В донациональную эпоху
языковая норма как система правил употребления языка,
узаконенных литературой, предпочтенных и признанных
обществом в качестве обязательных и поэтому поддер­
живаемых и охраняемых и литературой, и обществом,
и государством (см. приведенное выше определение
Б. Н. Головина), вряд ли существовала. Определенный
узус литературного употребления, конечно, был, но узус,
обычай — это еще не норма в изложенном понимании.
Многие языковеды столь часто и свободно оперируют
понятием нормы, что оно начинает как бы замещать по­
нятие языка. Это ведет к многозначности и расплывчато­
сти термина «норма» и к отрыву понятия языковой
нормы от языковой реальности.
Так, чрезмерное внимание именно к литературным
нормам, а не к самому литературному языку может при­
вести к потере представления о литературном языке как
объективной действительности, к потере представления
о реальности объекта исследования теории и истории ли­
тературного языка. Такая опасность возникает, в частно­
сти, в тех случаях, когда делаются попытки представить
46

литературный язык той или иной поры лишь как систему
норм (лексических, грамматических, иногда и произноси­
тельных), целиком подчинить литературный язык норме.
Особо следует отметить, что когда говорят о системе
норм, то нередко имеют в виду, по существу, не систему,
а просто сумму норм лексических, грамматических, ор­
фоэпических. Тем более иллюзорно представление, будто
бы описание этих норм адекватно описанию самого ли­
тературного языка той или иной эпохи. В процессе науч­
ного исследования и описания не литературный язык
должен выводиться из литературной нормы, а наоборот,
литературная норма — из литературного языка. «Было
бы ошибочным представлять себе норму литературного
языка,—писал Б. Гавранек,—вне действительно суще­
ствующего литературного языка данной эпохи» [60, 340].
Глава 3. Разновидности (стили) литературного языка

Вопрос о разновидностях (стилях), литературного язы­
ка, как, впрочем, и другие вопросы теории и истории ли­
тературного языка, труден и в смысле терминологиче­
ской неупорядоченности, и в смысле сложности самого
предмета. Из всех многочисленных аспектов этого во­
проса остановимся только на тех, которые непосред­
ственно связаны с проблематикой и конкретным изложе­
нием истории русского литературного языка.
Г. О. Винокур писал, что стили «представляют собой
не что иное, как разные манеры пользоваться языком»
[55, 221].
Определение Г. О. Винокура точно и глубоко характе­
ризует сущность явления, называемого стилем (разно­
видностью) языка. Прежде всего оно четко квалифици­
рует стиль как категорию употребления языка.
Далее, оно подчеркивает, что различные стили не отго­
рожены друг от друга. Наконец — и это' наиболее важ­
но — из него вытекает, что стиль — такая же реальность,
как и язык.
Для многих лингвистов препятствием к признанию
стиля реальностью служит, очевидно, то, что в каждом
конкретном тексте много такого, что не укладывается
в некую идеальную схему стиля. Но при этом забывают,
что адекватно отражающая языковую действительность
схема стиля возникает на основе обобщения реально су­
ществующих свойств реально существующих текстов,
а: не существует изначально. Не случайно в многочис­
47

ленных и очень различных перечнях стилей современного
русского литературного языка неизменно фигурируют
стили публицистический, научный, официально-деловой
и художественный (последнему некоторые ученые от­
казывают в статусе стиля и квалифицируют как особую
разновидность языка, но это не меняет существа дела).
Очевидно, что именно тексты публицистические, на­
учные, официально-деловые и художественные обладают
наиболее определенно выраженными специфическими
языковыми свойствами, которые не только выделяются
и описываются (правда, пока еще очень несовершенно
и неполно) учеными, но и живо ощущаются всеми носи­
телями языка.
Понятие о той или иной разновидности языка со­
здается на основе типологии текстов, т. е. на основе на­
учного обобщения лингвистических свойств текстов опре­
деленного типа. Но в реальности каждая разновидность
языка существует как некоторая масса, некоторый корпус
текстов данного типа. В этом смысле можно сказать:
стиль есть только там, где есть текст. На тесную связь
категорий «стиль» и «текст» настойчиво указывал
Б. В. Горнунг: «Существенным отличием излагаемых ни­
же соображений от некоторых формулировок В. В. Вино­
градова является отрицание пишущим эти строки того,
что соссюровская антитеза „языка“ и „речи“ может быть
сколько-нибудь серьезно обоснована, несмотря на раз­
нообразнейшие (по характеру интерпретации этой анти­
тезы) попытки такого обоснования за последние 40 — 45
лет. Тем самым снимается для нас и противопоставление
„стилистики языка“ и „стилистики речи“. Принимая для
всех других сфер языкового выражения (иначе уровней)
возможность противопоставлять рассмотрение каждого
значимого факта языка в системе и в тексте, мы связы­
ваем явления стиля только со вторым планом —тек­
стом. Система же языка как видовое понятие, подводи­
мое под род „структура“, никакого „стиля“ (под этот
род не подводимого) иметь не может...» [64, 88]. Как
видно, это высказывание Б. В. Горнунга вполне соотно­
симо с цитированными выше суждениями Г. О. Винокура
о предмете стилистики и его определением стиля.
В истории русского литературного языка выделение
и описание его разновидностей на том или ином истори­
ческом этапе развития — дело очень сложное. Решающее
значение приобретает четкое различение литературного
языка как «не подлежащей никакому сомнению языковой
48

реальности» и тех или иных научных интерпретаций это­
го феномена.
Стилевая дифференциация литературного языка соот­
носится с его нормами. Это обстоятельство было пра­
вильно отмечено В. В. Виноградовым: «Функциональное
ѵ многообразие применения литературного языка ведет
к функционально ограниченным или стилистически обо­
снованным — возможным или допустимым — вариациям
литературно-языковой нормы. Таким образом, проблема
развития и нормализации литературного яыка неразрыв­
но связывается с вопросом о его „стилях“ или функцио­
нально-речевых разновидностях, закрепленных за теми
или иными общественными сферами его употребления»
[41, 306]. В этой формулировке подчеркнуто, что изуче­
ние развития литературного языка невозможно без изу­
чения развития его разновидностей (стилей) и присущих
им норм. Однако неразличение, а тем более отождест­
вление категорий стиля и стилевой нормы, как и ото­
ждествление литературного языка и литературно-языко­
вой нормы, может привести к односторонним и даже
ошибочным оценкам и выводам.
Так, стало общим местом всех специальных работ по­
ложение, что «средний стиль» середины XVIII в. лег в ос­
нову дальнейшего развития русского литературного язы­
ка. Но «средний стиль» филологами XVIII в. выделялся
не столько на основе языковой реальности, сколько на
основе общего теоретического принципа трихотомиче­
ского деления понятия. В современных исследованиях он
также чаще всего выступает не как реально существовав­
ший корпус текстов, а как некая идеальная средняя нор­
ма. Именно на почве подмены языковой реальности
отвлеченным представлением об этой средней норме
и выросло традиционное убеждение в определяющем
значении среднего стиля [144, 129]. Между тем, чтобы го­
ворить об одной из разновидностей литературного языка
того или иного периода как основе его дальнейшего раз­
вития, надо выявить эту разновидность в ее языковой ре­
альности, в достаточно весомой совокупности обще­
ственно авторитетных литературных текстов. Умозри­
тельных построений для этого недостаточно.
Наряду с тенденцией к неразличению и отождествле­
нию языкового стиля и стилевой нормы существует
и тенденция противоположная — к отграничению языка
(который отождествляется с составом языковых норм) от
стиля. При этом высказывается и подчеркивается мысль,
49

что применительно к писателям и целым литературным
направлениям следует не только строго различать, но
и по-разному оценивать язык и стиль [56, 185, 187]. Со­
гласно этой точке зрения у Карамзина, например, стиль
можно признать неважным, зато язык следует оценить
как очень хороший. Конечно, в принципе в любом тексте
или корпусе текстов можно выделить совокупность язы­
ковых единиц (язык) и способы их использования, орга-низации (стиль). Но, во-первых, то, что в таком случае
будет названо языком, по существу, не может быть под­
ведено под категории языка писателя, языка литератур­
ного направления, наконец, литературного языка. Это
будет лишь набор языковых единиц из соответственно
ограниченного языкового материала. Во-вторых, отгра­
ничение языка от стиля, допустимое для дисциплин,
изучающих строй языка, не может быть оправдано для
дисциплин, изучающих употребление языка.
В связи с вопросом о языке и стиле писателей и ху­
дожественных произведений следует сказать о языке ху­
дожественной литературы в его отношениях к литератур­
ному языку и разновидностям (стилям) литературного
языка. Споры о том, можно ли считать язык художе­
ственной литературы одним из функциональных стилей
литературного языка или следует квалифицировать его
как некую особую разновидность литературного языка,
в последние годы как-то утратили свою остроту и ак­
туальность. Действительно, суть не в том, как назвать
язык художественной литературы — стилем или как-то
иначе, а в том, входит ли язык художественной литера­
туры в систему разновидностей литературного языка или
находится за ее пределами.
«...Дело в том,—пишет Р. А. Будагов,—что любой
стиль общенародного языка в системе языка современ­
ной художественной литературы выполняет иную функ­
цию сравнительно с функцией того же стиля за предела­
ми художественной литературы» [32, 279].
Действительно, любой нехудожественный стиль, отра­
женный в художественном тексте, выполняет не свои,
а художественные функции. К тому же в этих случаях
в художественных текстах выступают, собственно говоря,
не различные стили, а лишь свойственные этим стилям
словесные ряды.
Все, что сказано здесь об отражении в языке художе­
ственной литературы различных стилей, относится и
к использованию в языке художественной литературы
50

различных нелитературных разновидностей языка (диа­
лектов, жаргонов, просторечия и т. п.). Правда, здесь
особенно очевидно, что речь идет не о разновидностях
языка в собственном смысле слова, а лишь об их элемен­
тах. Но суть одна: в художественных текстах они, подоб­
но словесным рядам различных стилей, утрачивают свою
собственную функциональную специфику й выступают
в качестве компонентов единого словесного художествен­
ного целого. Следовательно, представление о языке ху­
дожественной литературы как о категории более ши­
рокой, чем литературный язык, иллюзорно. «Спор
о том,— писал Ф. П. Филин, — что шире: общеупотреби­
тельный литературный язык или язык художественной
литературы, может быть решен только однозначно —
язык художественной-литературы является частью обще­
литературного языка. Главная специфическая особен­
ность языка художественной литературы состоит не
в том, что в нем имеются некодифицированные эле­
менты (они, конечно, в разной степени представлены
у разных поэтов и писателей: диалектизмы, жаргонизмы,
архаизмы, иноязычные слова и выражения, стилистиче­
ски нейтрализованные и разговорные просторечные
пласты), а в индивидуальном образном преломлении об­
щелитературных средств» [144, 313].
Употребление в художественных текстах разного рода
некодифицированных элементов создает. впечатление
о ненормативности языка художественной литературы.
Однако это впечатление основано на представлении
о норме как категории, существующей только на уровне
языковых единиц. На самом же деле нормы охватывают
также закономерности организации языковых единиц
в пределах текста (в том числе и художественного) и за­
кономерности организации разновидностей (стилей) язы­
ка в пределах языка как системы подсистем. В этом
плане объединение, соположение нормативных и ненор­
мативных языковых единиц находится в преде­
лах нормы организации художественного
текста.
Принципиальная допустимость употребления в худо­
жественных текстах нелитературных, ненормативных
языковых единиц обусловливает возникновение про­
блемы границы, допустимого предела в использований
такого рода единиц. Широко известная дискуссия 30-х го­
дов XX в. преградила путь бездумному использованию
в языке художественной литературы потока диалектиз51

мс в и жаргонизмов. Но она не сняла вопроса, как же
и чем же все-таки определяется мера употребления в ху­
дожественных текстах разного рода ненормативных эле­
ментов. Очевидно, что прямолинейный количественный
подход к этому вопросу неправомерен. Художественный
текст (как, впрочем, и тексты других типов) нельзя оце­
нивать только с позиций нормативных словарей и грам­
матик. Но, с другой стороны, ошибочно думать, что ху­
дожник слова пишет, не будучи ограничен какими-либо
норма?ии организации художественного текста. Каждая
эпоха, каждое литературное направление имеют такие
нормы. Применительно к современности, учитывая до­
стижения филологии в области изучения языка художе­
ственной литературы и развитие самой художественной
литературы по пути реализма, можно в самом общем ви­
де определить эти нормы как соответствие отбора и ор­
ганизации языковых единиц образу автора.
Во многих современных лингвистических трудах про­
водится мысль, что сложность состава языка художе­
ственной литературы, во-первых, не разрушает его един­
ства, а во-вторых, не мешает ему быть главнейшей
сферой формирования, шлифовки и совершенствования
литературного языка. «В сущности, — писал В. В. Вино­
градов,— „язык“ художественной литературы, развиваясь
в историческом контексте литературного языка народа
и в тесной связи с ним, в то же время как бы является
его концентрированным выражением» [39, 60]. Эта мысль
развивается в академической «Русской грамматике»: «В
языке художественной литературы и близких к ней жан­
ров письменности (очерки, фельетоны, мемуары, литера­
турно обработанные дневниковые записи и др.) сложно
взаимодействуют письменная и разговорная речь, спе­
циальная речь, просторечие. Все они в той или иной
степени находят в художественной литературе свое отра­
жение и сливаются в сложное эстетически значимое един­
ство, несущее на себе, к тому же, яркую печать индиви­
дуального писательского мастерства и вкуса. В то же
время крупные национальные писатели — это те носители
литературного языка, которые знают и чувствуют его
лучше других. Именно под их пером прежде всего осу­
ществляется отбор языковых средств из общенациональ­
ного языка в язык литературный, проверка этих средств
на жизненность, точность и выразительность. Поэтому
язык художественной литературы, ее классиков, лучших
национальных прозаиков и поэтов должен быть признан
52

важнейшим источником для изучения литературного
языка» [127, 13].
Сказанное справедливо не только по отношению к со­
временности, но и по отношению к истории русского ли­
тературного языка и языка художественной литературы.
Как «язык художественной литературы в своем историче­
ском движении не может изучаться независимо от исто­
рии общенародного разговорного языка и его ответвле­
ний и от истории литературного языка» [46, 97], так
и история русского литературного языка не может быть
построена без учета языка художественной литературы,
поскольку «история языка художественной литературы
представляет собой специфическое, соответствующее ху­
дожественно-эстетической функции преломление разви­
тия общелитературного языка, во многом обогащающее
и даже на определенных этапах формирующее. (Пушкин)
общий язык» [144, 320].
История русского литературного языка, не только
включая в себя историю языка художественной литера­
туры, но и на определенных этапах опираясь преимуще­
ственно на нее, не может игнорировать характерных для
языка художественной литературы проблем, особенно та­
ких важных, как проблема образа автора или образа рас­
сказчика. Через эти категории прослеживаются все ас­
пекты отбора и организации языковых единиц в художе­
ственных текстах, а специфика художественных текстов
на некоторых исторических отрезках оказывает решаю­
щее воздействие на всю систему литературного языка.
Какой бы статус ни придавался языку художественной
литературы — функционального стиля или разновидности
языка иного порядка, — какие бы особенности в нем ни
отмечались, язык художественной литературы включает­
ся в систему литературного языка как одна из его подси­
стем. Отличия исследований в области истории русского
литературного языка и исследований в области языка
русской художественной литературы заключаются не
столько в языковом материале и уровнях исследования,
сколько в направлении и целях исследования.
Как известно, В. В. Виноградов наметил два пути
анализа литературно-художественного произведения.
«С одной стороны, выступает задача уяснения и раскры­
тия системы речевых средств, избранных и отобранных
писателем из общенародной языковой сокровищницы. <...)
Можно сказать, что такой анализ осуществляется на ос­
нове соотношения и сопоставления состава литературно­
53

художественного произведения с формами и элементами
общенационального языка и его стилей, а также с внелитературными средствами речевого общения» [46, 226].
Совершенно очевидно, что такого рода анализ пол­
ностью может быть направлен в русло истории литера­
турного языка и что в этом же направлении может быть
проанализировано не только художественное, но и всякое
вообще литературное произведение.
«Но есть и иной путь лингвистического исследования
стиля литературного произведения как целостного сло­
весно-художественного единства, как особого типа эсте­
тической, стилевой словесной структуры. Этот путь — от
сложного единства к его расчленению» [46, 227]. На этом
пути «элементы или члены литературного произведения
рассматриваются и осмысляются в их соотношениях
в контексте целого» [46, 228]. Такого рода анализ может
строиться и без выхода в историю литературного языка.
Ясно, что и этот способ анализа может быть применен
не только к художественному, но и ко всякому вообще
литературному произведению. Ясно и то, что разделение
указанных двух путей анализа условно. Таким образом,
есть моменты, которые включают анализ языка художе­
ственных произведений в аспект истории литературного
языка, но есть и такие моменты, которые анализ языка
нехудожественных (например, публицистических, на­
учных) произведений выключают из этого аспекта.
Как исследования в области истории литературного
языка, так и исследования в области языка художествен­
ной литературы есть исследования на уровнях текста
и языка как системы подсистем. Это их сближает. От
конкретных целей и задач исследования зависит, как ин­
терпретировать факты, наблюденные в языке литератур­
но-художественного произведения — в плане языка худо­
жественной литературы или в плане истории литератур­
ного языка, в плане функционально-имманентном или
ретроспективно-проекционном [44, 65].
Глава 4. Периодизация истории русского литературного
языка

В основу периодизации истории языка вообще и лите­
ратурного языка в частности могут быть положены раз­
личные принципы. Иногда упор делается на внутренние
языковые изменения, иногда — на внешние факторы,
определяющие характер развития языка. Порой возни­
54

кают споры, какие из этих факторов важнее. Однако не­
льзя не заметить, что исследователи, полемизирующие
по вопросам периодизации истории русского литератур­
ного языка, приходят в итоге к весьма сходным выво­
дам. Иными словами, какой бы теоретический принцип
периодизации ни выдвигался на первый план — принцип
изменения структуры литературного языка, принцип из­
менения его общественных функций, принцип изменения
его стилевой дифференциации, принцип изменения отно­
шений между литературным и разговорным языком,
принцип соотнесенности истории литературного языка
с историей литературы и культуры, принцип соответ­
ствия этапов истории литературного языка этапам исто­
рии народа — практически выводы получаются очень
сходные. Это свидетельствует о том, что все стороны
функционирования и развития литературного языка свя­
заны между собой и — что особенно важно — связаны
с историей народа. На уровнях- текста и языка как си­
стемы подсистем значительно более наглядно и очевид­
но, чем на уровне языковых единиц (кроме яруса лекси­
ки), отражаются преобразования в жизни человеческого
общества. Поэтому определяющим фактором для перио­
дизации истории русского литературного языка является
связь истории языка с историей народа, находящая свое
выражение в социально обусловленных изменениях язы­
ковой ситуации.
Выделяются две главные эпохи в развитии русского
литературного языка: донациональная, которая заканчи­
вается в XVII в., и национальная, которая с XVII в. на­
чинается. В современных учебных курсах, хотя и с неко­
торыми вариантами во внутренних хронологических
подразделениях эпох, предлагается периодизация, осно­
ванная прежде всего на разделении и сопоставлении осо­
бенностей и закономерностей донационального и нацио­
нального развития русского литературного языка [65,
20-21; 85, 35-37].
Особенно настойчиво подчеркивает целесообразность
подразделения всей тысячелетней истории нашего ли­
тературного языка «всего на два основных периода»
Н. А. Мещерский [112, 17]. Слишком дробное подразде­
ление периодов развития русского литературного языка,
против которого возражает Н. А. Мещерский, конечно,
в принципе нежелательно. Но ведь совершенно очевидно,
что нельзя ограничиться выделением только двух
главных эпох — донациональной и национальной — в ис­
55

тории русского литературного языка. Сам характер исто­
рического исследования языка ведет к периодизации бо­
лее детальной. Г. О. Винокур писал: «...если история
языка хочет быть адекватной своему предмету и изучать
реальность, а не абстракции, то она должна формулиро­
вать свою задачу следующим образом. В том историче­
ском процессе, который представляет собой существова­
ние данного языка, должны быть выделены известные
стадии, на каждой цз которых изучаемый язык предста­
вляет собой систему, отличную от предыдущей и после­
дующей. Каждая такая система должна быть изучена как
реальное средство общения соответствующего времени
и соответствующей среды, т. е. в исчерпывающей полно­
те тех внутренних связей и отношений, которые в этой
системе заключены. Но так как каждая подобная система
есть лишь видоизменение предшествующей и предвари­
тельная стадия последующей, то сама по себе она не мо­
жет быть вскрыта, пока не уяснены закономерные отно­
шения, связывающие ее с хронологически смежными
системами» [55, 215].
Суть истории языка как науки в том, что она рассма­
тривает язык в движении, развитии, постоянном измене­
нии. История языка изучает не только то, что язык собой
представляет на том или ином этапе своего развития
(это еще не история, даже если анализируются этапы да­
лекого прошлого), но и то, что в языке происходит, как
он развивается, как он соотнесен со своим предыдущим
и последующим состоянием. История русского литера­
турного языка не была бы историей, если бы представи­
ла наш литературный язык в виде описания только двух
его состояний — донационального (XI —XVII вв.) и на­
ционального (XVII в.—наши дни). Но и описывать раз­
витие языка год за годом или десятилетие за десятиле­
тием, разумеется, невозможно.
В нашей науке практически выработалась единообраз­
ная схема периодизации истории русского литературного
языка. У разных авторов здесь, правда, имеются расхо­
ждения в степени детализации периодов (например, рас­
сматривать развитие литературного языка во время
Киевского государства и последующее время феодальной
раздробленности как один период или как два периода).
Но такого рода расхождения представляются непринци­
пиальными, поскольку при выделении более продолжи­
тельных периодов в процессе их описания все равно вы­
деляются подпериоды.
56

Деление истории русского, литературного языка на
эпохи, периоды и подпериоды не означает, что между ни­
ми существуют разрывы традиции. Все смежные этапы
истории языка связаны и соотнесены друг с другом. На­
пример, пушкинский этап в равной мере завершает пе­
риод формирования национального русского литератур­
ного языка и открывает период его современного разви­
тия.
Итак, периодизация истории русского литературного
языка может быть представлена в следующем виде.
I. Эпоха донационального развития русского литера­
турного языка (образование и развитие древнерусского
литературного языка).
1. Литературный язык древнерусской народности
(XI — начало ХГѴ в.).
2. Литературный язык великорусской (русской) на­
родности (ХГѴ — XVII вв.).
II. Эпоха национального развития русского литера­
турного языка.
1. Формирование национального русского литератур­
ного языка (от середины — второй половины XVII в. до
Пушкина).
2. Развитие русского литературного языка в период
от, Пушкина до начала XX в.
3. Развитие русского литературного языка в совет­
скую эпоху.
В этой схеме представлены наиболее крупные пе­
риоды двух главных эпох в истории русского литератур­
ного языка. Эти периоды могут быть в большей или
меньшей степени хронологически детализированы — в за­
висимости от целей и задач конкретного исторического
описания.
Глава

5.

О

происхождении русского
языка

литературного

Литературный язык формируется на определенном
этапе общественного развития народа. Важнейшее значе­
ние при этом имеет возникновение письма и литературы.
Как известно, широкое распространение и развитие пись­
ма и литературы на Руси начинается после принятия хри­
стианства, т. е. с самого конца X и главным образом
с XI в., с которого и начинается реальная (т. е. зафикси­
рованная в литературных текстах) история русского ли­
тературного языка. В связи с принятием христианства на
57

Руси распространились различные богослужебные и ре­
лигиозно-учительные тексты на старославянском (по
происхождению своему древнеболгарском) языке — древ­
нейшем славянском литературном языке. Будучи очень
схожим с древнерусским языком, старославянский язык
в процессе функционирования на Руси подвергся его
определенному воздействию и несколько изменил свой
первоначальный облик. Этот вариант старославянского
языка обычно называют церковнославянским языком
русского извода или просто церковнославянским языком
(в тех случаях, когда ясна его русская приуроченность).
В то же время язык древнерусских литературных памят­
ников не мог в большей или меньшей степени не испы­
тать влияния старославянского (церковнославянского)
языка. Эта специфика языковой ситуации в Древней Руси
позволяет выявлять соотнесенность и взаимодействия
древнейшего русского литературного языка как со ста­
рославянским (церковнославянским), так и с древнерус­
ским разговорным языком.
Происхождение русского литературного языка можно
установить и описать, конечно, только в процессе анали­
за достаточного количества литературных текстов. Но,
к сожалению, по этому вопросу гораздо больше высказа­
но общих соображений, чем выполнено конкретных линг­
вистических разысканий. Поэтому вопрос о происхожде­
нии русского литературного языка пока относится
больше к сфере теории, чем к сфере исследовательской
практики.
Острые дискуссии о русской или церковнославянской
(древнеболгарской) основе русского литературного языка
начались с 30-х годов нашего века. С. П. Обнорский пи­
сал: «До недавнего времени в науке русского языка, соб­
ственно, не было этого вопроса как научной проблемы,
требующей разрешения. Еще сто лет назад по этому во­
просу высказался И. И. Срезневский, никак специально
не аргументируя своего взгляда, и этот взгляд Срезнев­
ского, однако, как-то сразу вошел в научный обиход,
продержавшись в нем до нашего времени. По этому
взгляду считается, что наш русский литературный язык
в своем зарождении был не русским языком, а церков­
нославянским (древнеболгарским) языком, пришедшим
к нам в связи с принятием христианства в богатой
церковно-богослужебной и иной церковно-религиозной
книжности, представлявшей собой перевод с греческого
языка на болгарский язык. Считается, что этот пришлый,
58

книжного типа язык сразу оказался у нас с правами и
в роли нашего литературного языка. (...) Этот общий
взгляд на происхождение русского литературного языка
стал на последующие десятки лет стереотипным взгля­
дом. Он, между прочим, был повторен и крупнейшим со­
временным представителем науки русского языка акад.
А. А. Шахматовым. Должно, однако, заметить, что
А. А. Шахматов специально проблемами истории русско­
го литературного языка не интересовался, не занимался.
Но в лекционном своем курсе современного русского ли­
тературного языка, читанном в 1911 г. в Петербургском
университете, он в качестве введения к курсу должен был
коснуться вопроса об образовании русского литературно­
го языка и изложил его в согласии с обычными предста­
влениями своего времени» [116, 4—5].
Надо заметить, что концепция И. И. Срезневского из­
ложена С. П. Обнорским односторонне. Главная идея
И. И. Срезневского заключалась отнюдь не в том, что
в качестве литературного языка в Древней Руси исполь­
зовался пришлый, чужой, нерусский язык, а в том, что
«до тех пор, пока в языке народном сохранялись еще
древние формы, язык книжный поддерживался с ним
в равновесии, составлял с ним одно целое; Друг другу
они служили взаимным дополнением. Народная чистота
одного и ученое богатство другого были в противопо­
ложности, но не более как язык людей простых и людей
образованных» [735, 66]. По мнению И. И. Срезневского,
русский книжный литературный язык стал отделяться от
разговорного лишь- в XIII — XIV вв., когда «народный
русский язык подвергся решительному превращению
древнего своего строя» [735, 67]. Концепция И. И. Срез­
невского проникнута идеей единства литературного
и разговорного русского языка XI — XII вв. Не случайно
еще в 1889 г. И. В. Ягич критиковал его за отрицание
языкового дуализма Древней Руси, с иронией замечая,
что в «Мыслях об истории русского языка» по этому по­
воду «взамен положительных данных являются яркие
краски рассказа» [160, 2]. Так что нет достаточных осно­
ваний теорию нерусского (старославянского, церковно­
славянского, древнеболгарского) происхождения рус­
ского литературного языка возводить к высказываниям
И. И. Срезневского.
Что касается А. А. Шахматова, то он действительно
однозначно сформулировал положение о нерусской осно­
ве русского литературного языка: «...По своему происхо­
59

ждению русский литературный язык — это перенесенный
на русскую почву церковнославянский (по происхожде­
нию своему древнеболгарский) язык, в течение веков
сближавшийся с живым народным языком и постепенно
утративший и утрачивающий свое иноземное обличие»
[755, 60]. Положение о нерусской основе русского литера­
турного языка означало признание двуязычия Древней
Руси: считалось, что в качестве литературного функцио­
нировал «иноземный» церковнославянский язык, а внелитературные сферы общения обслуживал живой народный
русский язык.
С. П. Обнорский вполне справедливо подчеркнул, что
такой взгляд был стереотипным взглядом, общим ме­
стом лингвистических работ, хотя никто специально не
изучал этот вопрос. Прав С. П. Обнорский и в том, что
А. А. Шахматов также «специально проблемами истории
русского литературного языка не интересовался, не зани­
мался» и вопрос об образовании русского литературного
языка изложил «в согласии с обычными представления­
ми своего времени». Тем не менее именно высказывание
Шахматова стало знаменем всех последующих сторонни­
ков и пропагандистов теории нерусского происхождения
русского литературного языка. И хотя эта теория ни при
своем возникновении, ни позже не была обоснована спе­
циальными лингвистическими разысканиями, она живет
до сих пор.
Одним из современных вариантов теории двуязычия
Древней Руси является концепция так называемой ди­
глоссии. Б. А. Успенский пишет: «Языковая ситуация
Древней Руси в специальных лингвистических терминах
должна быть определена не как ситуация церковносла­
вянско-русского двуязычия в строгом терминологиче­
ском смысле этого слова, а как ситуация церковносла­
вянско-русской диглоссии. Диглоссия представляет
собой такой способ сосуществования двух языковых си­
стем в рамках одного языкового коллектива, когда функ­
ции этих двух систем находятся в дополнительном рас­
пределении, соответствуя функциям одного языка
в обычной (недиглоссийной) ситуации. При этом речь
идет о существовании книжной языковой системы,
связанной с письменной традицией (и вообще непосред­
ственно ассоциирующейся с областью специальной книж­
ной культуры) и некнижной системы, связанной
с обыденной жизнью» [142, 4 — 5]. Б. А. Успенский счи­
тает, что при диглоссий «члену языкового коллектива
60

свойственно воспринимать сосуществующие языковые
системы как один язык, тогда как для внешнего на­
блюдателя (включая сюда и исследователя-лингвиста)
естественно в этой ситуации видеть два разных я з ы к а. Таким образом, если считать вообще известным, что
такое разные языки, диглоссию можно определить как
такую языковую ситуацию, когда два разных языка во­
спринимаются (в языковом коллективе) и функциони­
руют как один язык» [142, 6].
Нетрудно увидеть, что положение о восприятии «со­
существующих языковых систем» как одного языка соот­
носимо с процитированными выше высказываниями
И. И. Срезневского. Остается, правда, неясным, ставится
ли знак равенства между восприятием в языковом кол­
лективе (одна сторона вопроса) и реальным функциони­
рованием (другая сторона вопроса) двух разных языков
как одного языка. Возникает также вопрос, почему для
лингвистов и «внешних наблюдателей» естественно ви­
деть языковую ситуацию не такой, какой ее восприни­
мают члены языкового коллектива. Что касается основ­
ного итога истолкования древнерусской языковой ситуа­
ции с позиций диглоссии: в Древней Руси литературным
был язык церковнославянский, а нелитературным — древ­
нерусский, — то он по сути своей не отличается от кон­
цепции двуязычия.
Первым, кто для решения проблемы происхождения
русского литературного языка обратился к лингвисти­
ческому исследованию древнерусских письменных памят­
ников, был С. П. Обнорский. Объектом его разысканий
была «Русская правда», затем к ней были прибавлены со­
чинения Владимира Мономаха, «Моление Даниила За­
точника», «Слово о полку Игореве». В 1946 г. вышла
книга С. П. Обнорского «Очерки по истории русского ли­
тературного языка старшего периода», в которой были
представлены результаты изучения четырех названных
памятников специально с целью решения вопроса об ос­
нове русского литературного языка. Казалось бы, после
предъявления научной общественности столь богатого
фактического материала всем спорам должен прийти ко­
нец и «положение о русской основе нашего литературно­
го языка, а соответственно — о позднейшем столкнове­
нии с ним церковнославянского языка и вторичности
процесса проникновения в него церковнославянских эле­
ментов, т. е. положение, вскрывающее ложность суще­
ствовавшей до этого общей концепции по вопросу проис­
61

хождения русского литературного языка» [116, 6], долж­
но утвердиться окончательно. Однако этого не произош­
ло. Споры продолжаются до сих пор.
Чем же объяснить такое положение? Прежде всего,
очевидно, надо сделать попытку разобраться в том, ка­
кова сама постановка важнейшего для истории русского
литературного языка вопроса об его основе, или проис­
хождении.
Высказывание А. А. Шахматова относится к тому
времени, когда языкознание занималось преимуществен­
но изучением диалектов, и в первую очередь их фонети­
ки. Понятия о литературном языке были довольно
смутными и связывались все с теми же диалектами,
с одной стороны, и с разного рода искусственными влия­
ниями и установлениями — с другой. Г. Л. Попов пред­
лагал такое определение: «Литературный язык, узаконе­
ние академической грамматики, — искусственный язык,
соединяющий в себе особенности нескольких наречий
и находящийся под влиянием письменности, школы, ино­
странных литературных языков» [125, 71 — 72]. Предпола­
галось, что для развития русского языка как совокупно­
сти диалектов, на которых говорит русский народ,
история литературного языка вообще мало показательна
из-за его искусственности.
В те времена в центре внимания языковедов были от­
дельные лингвистические факты, явления — главным
образом фонетические. Они заслоняли собой язык как
функционирующую систему, как реальное средство чело­
веческого общения. Некоторый набор языковых единиц,
некоторая сумма элементов, выявленных и описанных
в лингвистическом исследовании, сплошь и рядом
воспринимались и квалифицировались как язык. Точнее,
внимание сосредоточивалось даже не на самих языковых
единицах, а на их признаках, например, не на словах
с неполногласием, а именно на неполногласии. А о том,
что мы имеем дело не только с реально существующи­
ми словами, но и — что принципиально гораздо важ­
нее — с реально существующими текстами, обладающи­
ми своими собственными лингвистическими качества­
ми, вообще при постановке вопроса об основе русского
литературного языка не было и речи.
Идею старославянского (церковнославянского, древ­
неболгарского) происхождения русского литературного
языка до сих пор питает всего лишь присутствие в древ­
нерусских текстах языковых единиц,
по
фор­
62

мальным признакам совпадающих со старославянскими.
Эти-то единицы и идентифицируются со старославян­
ским языком. До сих пор не проводится четкая грань да­
же между такими очевидно нетождественными явления­
ми, как роль старославянского языка в развитии
русского литературного языка и употребление старо­
славянизмов (церковнославянизмов) в русском языке
[140, 6].
Манипулируя языковыми единицами, вряд ли можно
доказать церковнославянскую или русскую основу рус­
ского литературного языка. Тем более, что при суще­
ствующей постановке вопроса понятие, которое, каза­
лось бы, должно быть уточнено и конкретизировано
в первую очередь — понятие языковой основы — остается
совершенно непроясненным. А понятие языка отрывает­
ся от его реального бытия, от его употребления. К тому
же в спорах об основе русского литературного языка вся
проблема обычно сводится к подсчету церковнославяниз­
мов — много их было и есть в русском языке или мало.
Разница в подсчетах получается разительная. По
А. А. Шахматову, церковнославянизмов в современном
русском литературном языке больше половины [755, 69,
90]. Ф. П. Филин считал, что «слов, усвоенных совре­
менным литературным языком из церковнославянского
источника, немного. Вероятно, их не более трех-четырех
процентов» [144, 60]. Но если исследователи приходят
к столь различным результатам — позволительно усом­
ниться в эффективности применяемой методики. К тому
же вся реальная история русского литературного языка
в спорах об основе, на которой он возник, оказывается
или вообще как бы ни при чем, или догматически сво­
дится к обрусению церковнославянского (А. А. Шахма­
тов и его последователи) либо к «оцерковнославяниванию» русского языка (С. П. Обнорский и его последова­
тели).
Две принципиально противоположные точки зрения
на основу русского литературного языка в современной
русистике существуют во множестве вариантов, рассмат­
ривать которые нет возможности и необходимости.
Остановимся на некоторых других концепциях, которые,
впрочем, могут быть так или иначе спроецированы на
«теорию Шахматова» или «теорию Обнорского».
1. Наряду с соображениями об образовании русского
литературного языка на той или иной основе и о его по­
следующем непрерывном развитии от XI в. до наших
бз

дней высказывались и высказываются также соображе­
ния о перерыве традиции в развитии русского ли­
тературного языка. Согласно этой точке зрения в XVII в.
«старый» русский литературный язык на старославянской
основе уступил место «новому» литературному языку на
русской основе [19, 138; 20, 19; 142, 109—111].
Сам по себе тот факт, что русский литературный язык
и русская литература в XVII в. переживают глубокие
преобразования, не подлежит сомнению. Историки рус­
ской литературы с полным основанием называют XVII в.
«переходным веком». Однако при изучении языковых
процессов того времени надо различать две группы во­
просов. С одной стороны, это вопросы историко-генети­
ческого статуса русского литературного языка. С другой
стороны, это вопросы его преобразования, обусловлен­
ного комплексом факторов, связанных с формированием
русской нации. Преобразование языка донационального
в язык национальный осуществляется прежде всего на
уровнях текста и языка как системы подсистем. Измене­
ние генетической «основы» литературного языка при
этом совершенно не обязательно.
2. Теория церковнославянского происхождения рус­
ского литературного языка означала признание двуязы­
чия в Древней Руси: разговорный язык — древнерусский,
литературный язык — церковнославянский. Но есть еще
концепция иного двуязычия, а именно концепция лите­
ратурного двуязычия, согласно которой в Древ­
ней Руси и позже — до XVII и даже XVIII в. существова­
ло два литературных языка — церковнославянский
и русский. Иными словами, русский язык существовал
в двух главных разновидностях — разговорной и литера­
турной, а кроме того, был «чужой», «пришлый» литера­
турный язык — церковнославянский.
Концепции литературного двуязычия придерживается
Д. С. Лихачев [101, 303]. На этой концепции основывался
и Ф. П. Филин в своей трактовке истоков и судеб русско­
го литературного языка. Как исходную он предложил
следующую «схему литературного двуязычия в Древней
Руси: 1) церковнославянский литературный язык с двумя
типами: а) собственно церковнославянский язык — язык
богослужебной и примыкающей к ней литературы, пере­
веденной или созданной в Болгарии и других славянских
странах, которая читалась и переписывалась на Руси;
в этом языке... имелись восточнославянские напластова­
ния, особенно в фонетике и морфологии; б) славяно-рус­
64

ский язык — язык оригинальных произведений, напи­
санных русскими, в которых преобладала церковносла­
вянская стихия, но в той или иной степени присутствовал
восточнославянский субстрат; 2) древнерусский литера­
турный язык также с двумя типами: а) язык деловой
письменности и частной переписки с отдельными церков­
нославянскими вкраплениями; б) язык „повествователь­
ной литературы“ (произведений разных жанров), восточ­
нославянский в своей основе, но с широким использова­
нием церковнославянских средств» [144, 259].
В концепции литературного двуязычия очень важен
вопрос о том, какой круг памятников рассматривается
как церковнославянский по языку: включаются ли в этот
круг только богослужебные памятники, созданные в Бол­
гарии и переписывавшиеся и читавшиеся на Руси, или
также и памятники, созданные и переведенные на Руси
русскими авторами и переводчиками, как в схеме
Ф. П. Филина. В последнем случае (везде далее, говоря
о концепции литературного двуязычия, будем иметь
в виду именно этот случай) концепция литературного
двуязычия оказывается очень близкой к концепции нерус­
ской основы русского литературного языка. Согласно
концепции нерусской основы литературный язык Древней
Руси во всем объеме своих реализаций считается нерус­
ским, а согласно концепции литературного двуязычия —
хотя и не во всем объеме, но в большей части реализа­
ций [144, 259]. Сближает обе концепции и расплывчатое,
не опирающееся на реальность употребления представле­
ние о языке. В концепции литературного двуязычия раз­
граничение церковнославянского и древнерусского лите­
ратурного языка проводится по тем же формальным
дифференциальным признакам, по которым в «теории
Шахматова» литературный язык Древней Руси объяв­
ляется нерусским, а в «теории Обнорского», наоборот,
русским. Вопрос о принципах разграничения церковно­
славянского и древнерусского литературного языка
остается неясным. Чем качественно отличаются в реаль­
ности своего употребления «славяно-русский язык», ко­
торый рассматривается в качестве разновидности церков­
нославянского языка, и «язык повествовательной литера­
туры», который рассматривается в качестве разновидно­
сти древнерусского литературного языка? О первом
говорится, что в нем «преобладала церковнославянская
стихия, но в той или иной степени присутствовал восточ­
нославянский субстрат», о втором — что он «восточно­
3 Заказ № 1320

65

славянский в своей основе, но с широким использованием
церковнославянских средств». Где здесь количество пере­
ходит в качество? Каковы критерии значительности или
незначительности расхождений, которые дали бы воз­
можность говорить о двух разных языках или о двух ти­
пах одного языка, о двух диалектах одного языка? Ведь
даже существующие в наши дни и полностью доступные
для всесторонних исследований языковые формации не
могут быть в некоторых случаях однозначно определены
как самостоятельный язык или как диалект некоего
языка.
Большая структурная близость тех языковых реализа­
ций, которые в концепции литературного двуязычия име­
нуются церковнославянским и древнерусским литера­
турным языком, не подлежит сомнению. Не было
и абсолютно строгого и последовательного разграниче­
ния сфер употребления между ними. Более того, они
очень часто соседствуют и переплетаются в пределах
одного произведения древнерусской литературы. Конеч­
но, на самом деле мы имеем в этих случаях отнюдь не
разные языки, а лишь различные словесные ряды одного
языка — древнерусского литературного. Но сторонники
теории литературного двуязычия убеждены, что в одном
произведении древнерусский автор мог свободно пользо­
ваться двумя разными языками. «Литературный эти­
кет,—пишет Д. С. Лихачев, — требовал иногда быстрых
переходов от одного языка к другому. Эти переходы со­
вершались порой на самых коротких дистанциях: в пре­
делах лексики одного предложения» [101, 306].
Вслед за Д. С. Лихачевым, который в свою очередь
ссылается на Л. П. Якубинского [1'61, 301], постоянно го­
ворил об употреблении двух разных языков в одном
древнерусском тексте Ф. П. Филин. Чаще всего это отно­
силось к «Повести временных лет», которая будто бы пи­
сана то на чисто русском, то на типично церковнославян­
ском языке [144, 265], а кроме того, в ней представлен
и «средний стиль» [144, 263]. В последнем случае остается
неясным, почему в результате смешения двух разных
языков появляется средний стиль и стилем какого
языка он является — древнерусского или церковнославян­
ского. Или предполагается, что стиль может существо­
вать, так сказать, сам по себе, вне пределов реально су­
ществующего языка?
В отличие от Д. С. Лихачева и Ф. П. Филина, спе­
циально изучавший язык «Повести временных лет»
66

А. С. Львов пришел к выводу о единстве древнерус­
ского литературного языка летописи. Имеющиеся в этом
памятнике языковые различия ученый справедливо ква­
лифицировал как два типа, или способа, повествования,
подчеркнув при этом, что они «связаны друг с другом
и представляют элементы одного древнерусского литера­
турного языка» [107, 348].
В противоположность Д. С. Лихачеву и Ф. П. Фили­
ну, Н. А. Мещерский утверждает: «То, что в XVI в. мы
имеем дело именно с двумя разошедшимися стилистиче­
скими разновидностями одного и того же литературного
языка, а не с двумя различными языками, как это имело
место, например, в средневековых Чехии или Польше
при господстве официальной латыни, доказывается, по
нашему мнению, тем фактом, что одни и те же авторы
в пределах одного и того же произведения имели воз­
можность свободно переходить от одной формы литера­
турного изложения к другой в зависимости от микрокон­
текста, от содержания, темы и целевого назначения не
всего произведения, а именно данного его отрезка» [112,
113]. Следует полностью согласиться с тем, что возмож­
ность свободно переходить от одной формы литератур­
ного изложения к другой в пределах одного произведе­
ния убедительно свидетельствует об использовании лишь
различных разновидностей одного и того же литератур­
ного языка, но не двух разных языков.
Утверждение, будто древнерусские авторы в пределах
одного текста и даже одного предложения пользовались
двумя разными языками, является весьма уязвимым мо­
ментом в концепции литературного двуязычия. В этом
утверждении особенно наглядно выступает неразличение
понятий «церковнославянский язык» и «церковнославян­
ские элементы», «русский язык» и «русские элементы».
Теория литературного двуязычия вступает в противо­
речие с концепцией национальной самобытности русско­
го литературного языка, с концепцией его исконно
русского происхождения. Ведь из объема понятия «рус­
ский литературный язык» в его истоках изымается очень
значительная, весомая часть и включается в объем поня­
тия «церковнославянский язык». И при этом подчерки­
вается, что церковнославянский язык «исторически был
обречен на вымирание» [144, 274]. Правомерно ли сужать
исходную базу русского литературного языка до неболь­
шого круга древнерусских памятников, язык которых по
формальным показателям может быть признан чисто
з*

67

русским, т. е. до круга памятников юридических, де­
ловых? Имея в виду концепцию С. П. Обнорского, а точ­
нее — систему подтверждающих ее аргументов, построен­
ную в первую очередь и главным образом на данных
языка «Русской правды», Б. А. Ларин писал: «...такая
концепция сводит весь состав русского литературного
языка к скудному языку деловой, юридической литера­
туры» [98, 21].
3. Кроме тенденции к включению в число памятников
церковнославянского языка широкого круга литера­
турных произведений, созданных и переведенных на Руси
русскими авторами и переводчиками, существует и про­
тивоположная тенденция. Так, Л. П. Жуковская настой­
чиво проводит близкую к идеям И. И. Срезневского
мысль, что богослужебные книги, в частности евангелия,
первоначально переведенные вне Руси, но затем пере­
писывавшиеся и читавшиеся на Руси, не следует исклю­
чать из круга памятников древнерусского литературного
языка, по крайней мере, до конца XIV — начала XV в.,
поскольку «о появлении церковнославянской разновидно­
сти средневекового русского литературного языка можно
говорить лишь с этого времени» [75, 67]. К этой концеп­
ции сочувственно относится Н. А. Мещерский, который
считает, что «памятники традиционной книжности» «мо­
гут быть признаны не только памятниками русского
письма, но и древнерусского литературного языка» [112,
11]. В процессе переписки, конечно, происходило не толь­
ко усвоение, но и преобразование языка «традиционной
книжности», и нет оснований сомневаться в том, что
«для древнеруссов это был их собственный литературный
язык» [75, 75].
И все же, следуя наиболее распространенной точке
зрения и проявляя необходимую научную и педагогиче­
скую осторожность, целесообразно воздержаться от
включения богослужебных текстов в круг источников ис­
тории русского литературного языка. Традиция квалифи­
цирует язык церковно-канонических книг, обращавшихся
в Древней Руси, как церковнославянский язык. Во всех
современных курсах истории русского литературного
языка эти тексты не рассматриваются. Современные
историки литературы также не включают богослужебные
книги в состав древнерусской литературы, хотя граница
между нелитературой и литературой в этой сфере про­
черчивается не очень четко [78, 24 — 29]. Инструкция по
составлению «Словаря древнерусского языка XI—XIV
68

вв.», создаваемого в Институте русского языка АН
СССР, предусматривает, что «церковно-каноническая ли­
тература (евангелие, апостол, псалтырь, книги Ветхого
завета) остается за пределами круга источников данного
словаря» [134, 16].
4. В 1958 г. вышла известная работа В. В. Виногра­
дова «Основные проблемы изучения образования и раз­
вития древнерусского литературного языка». В ней была
предложена концепция двух типов древнерусского ли­
тературного языка: книжно-славянского и народно-лите­
ратурного. Анализируя языковую ситуацию Киевской
Руси, В. В. Виноградов писал: «Прежде всего, возникает
вопрос: можно ли говорить применительно к письменно­
сти эпохи древнерусской народности о двух литератур­
ных языках — церковнославянском языке русской редак­
ции и литературно обработанном народном восточносла­
вянском языке, о двух языках — хотя и близко род­
ственных, но все же различных и в грамматическом, и
в лексическом, и в структурно-семантическом отноше­
ниях? Или же, принимая во внимание их близкое род­
ство, наличие общих грамматических и лексико-семанти­
ческих черт, их -тесное взаимодействие, целесообразнее
рассматривать их лишь как два типа древнерусского
литературного языка?» [47, 36 — 37]. Ученый пришел к вы­
воду, что «проникновение на Русь старославянского язы­
ка и формирование на его основе книжно-славянского ти­
па древнерусского литературного языка не могло ни
стеснить, ни тем более подавить передачу на письме
и дальнейшую литературную обработку восточнославян­
ской народно-поэтической и историко-мемуарной рече­
вой традиции (ср. язык Начальной летописи, „Слова
о полку Игореве“, „Моления“ Даниила Заточника
и т. д.). Литературно-обработанный народный тип лите­
ратурного языка не отграничивается и не обособляется
от книжно-славянского типа как особый язык. Вместе
с тем это — не разные стили одного и того же литератур­
ного языка, так как они не умещаются в рамках одной
языковой структуры и применяются в разных сферах
культуры и с разными функциями. Тут дают себя знать
специфические закономерности функционирования и раз­
вития литературных языков в эпохи до образования на­
ций и национальных языков» [47, 37 — 38].
Отметим некоторые существенные черты этой концеп­
ции. Прежде всего очевидна ее связь с концепцией лите­
ратурного двуязычия. Сравнительно с этой последней
69

В. В. Виноградов сделал принципиально важный шаг
в направлении признания единства древнерусского лите­
ратурного языка. Однако, говоря о двух типах одного
языка, ученый в то же время считал их «с генетической
точки зрения двумя разными „языками“» [47, 60], т. е.
признавал книжно-славянский тип языка по происхожде­
нию старославянским. Это привело к тому, что и у само­
го В. В. Виноградова, и у многих сторонников его кон­
цепции книжно-славянский тип древнерусского литера­
турного языка оказался тождественным церковнославян­
скому языку. Признанию единства древнерусского лите­
ратурного языка противоречила также предложенная
В. В. Виноградовым раздельная периодизация двух
типов древнерусского литературного языка, причем
история книжно-славянского типа прослеживалась
«до Радищева и Карамзина», а история народно-ли­
тературного типа — до начала XVIII в. [47, 136].
Тем не менее признание книжно-славянского типа
разновидностью древнерусского литературного
языка означало фактическое признание русской основы,
русских истоков русского литературного языка, но не
в чисто генетическом аспекте, как это было у С. П. Об­
норского, а в более приближенном к языковой реально­
сти функциональном аспекте.
Интересные соображения были высказаны В. В. Вино­
градовым в названной работе по поводу статуса «дело­
вого языка». Как известно, в специальной литературе
много внимания уделялось и уделяется вопросу о языке
«Русской правды», грамот, судебников и подобных па­
мятников. В историю русской литературы деловая пись­
менность, как правило, не включается. Эта позиция в ли­
тературоведении довольно устойчива. Что касается линг­
вистов, то их мнения в этом вопросе расходятся.
В концепциях одних деловой язык решительно не при­
знается литературным (А. А. Шахматов, Б. О. Унбегаун).
В концепциях других язык' деловых памятников не менее
решительно
квалифицируется
как
литературный
(Ф. П. Филин, Н. А. Мещерский).
Особенно остро стоит вопрос о языке «Русской
правды». Как известно, С. П. Обнорский прежде всего.на
основе данных языка этого памятника опровергал шахматосскую концепцию древнеболгарского происхожде­
ния русского литературного языка и доказывал положе­
ние о русских истоках нашего литературного языка [717].
А. М. Селищев в свою очередь опровергал точку зрения
70

С. П. Обнорского, утверждая, что «„Русская правда“ не
представляет указания на существование особого типа
древнерусского литературного языка, предшествовавше­
го литературному языку, сформировавшемуся на основе
старославянского» [132, 59]. Современным противникам
шахматовской концепции кажется, что именно непризна­
ние языка «Русской правды» и других деловых докумен­
тов литературным делает возможным декларации о «не­
русской основе» русского литературного языка. А стоит
признать язык деловых документов литературным, как
для таких деклараций не останется оснований [144, 72].
Конечно, проблема формирования русского литературно­
го языка древнейшего типа не может быть решена на ос­
нове данных одного текста, но споры вокруг «Русской
правды» отражают актуальность вопроса о статусе дело­
вого языка.
В концепции В. В. Виноградова деловой язык до
XVII в. не отождествляется с языком литературным, но
и не отгораживается, не изолируется от него [47, 78 — 98,
125]. В. В. Виноградов считал, что «литературный язык
в собственном смысле этого слова даже по отношению
к древнерусской эпохе нельзя смешивать и отождест­
влять с „письменным языком“ или „письменно-деловым
языком“, т. е. с письменно-деловою речью, как это часто
делается. (Ср. ссылки на „литературный язык“ „Русской
правды“, новгородских берестяных грамот и т. п.)» [47,
78]. В то же время он решительно возражал против за­
числения в разряд «деловой письменности» таких про­
изведений, как летопись (в том числе и новгородская),
«Поучение» Владимира Мономаха. «Хожение за три
моря» Афанасия Никитина, считая их язык литера­
турным [47, 84].
Популярности работы В. В. Виноградова очень спо­
собствовало то обстоятельство, что в ней был предложен
очерк истории русского литературного языка всего донационального периода до XVII в. включительно, в кото­
ром прослеживались основные этапы развития и взаимо­
действия двух типов литературного языка и делового
языка, взаимосвязи этих трех образований с разго­
ворным языком.
Предложенная В. В. Виноградовым концепция двух
типов древнерусского литературного языка получила ши­
рокое распространение в научной и учебной литературе,
но в то же время (судьба почти всякого компромиссного
решения) показалась неприемлемой как ортодоксальным
71

сторонникам точки зрения Шахматова [140, 6 — 8], так и
ее столь же ортодоксальным противникам [144, 247].
5. Наряду с полярными гипотезами о церковносла­
вянской или русской основах выдвигалась и идея «скрещенной», «амальгамной» природы древнерусского лите­
ратурного языка. По мнению Г. О. Винокура, в русский
литературный язык искони «в определенной пропорции
входили два начала: старославянское книжное и восточ­
нославянское живое» [55, 30]. После Г. О. Винокура эту
идею проводил на рубеже 40 —50-х годов в лекциях по
истории русского литературного языка Б. А. Ларин.
Критически оценив как точку зрения А. А. Шахматова,
так и точку зрения С. П. Обнорского [98, 9 — 23],
Б. А. Ларин говорил о «смешанном характере языка»
Древней Руси, о древнерусском литературном языке
«сложного состава», имея в виду смешение церков­
нославянских и русских «элементов» [98, 23]. Ученый
пришел к выводу, что, с одной стороны, «никогда и не
существовало у нас делового языка чисто русского, абсо­
лютно не содержащего никакой примеси старославянско­
го» [95, 89], а с другой стороны — многие деятели правос­
лавной церкви писали «на таком смешанном языке,
в котором за старославянским обличьем сквозила рус­
ская основа» [95, 109]. Последнее суждение представляет­
ся особенно важным, поскольку оно свидетельствует не
только о признании единства древнерусского литератур­
ного языка, но и о признании его русской основы.
Близко к Б. А. Ларину в своем понимании единства
древнерусского литературного языка как результата ор­
ганического слияния восточнославянской народной речи
и письменного древнеславянского языка стоит Н. А. Ме­
щерский [112, 40]. Несколько иначе подходил к этому во­
просу А. И. Ефимов, который прежде всего подчеркивал
народную основу литературного языка Древней Руси [74,
29 — 33] и уже исходя из этого положения писал, что
«древнерусский литературный язык представлял собой
единую и целостную систему речевых средств, весьма бо­
гатую и разнообразную как по своему происхождению,
так и по сферам и нормам словоупотребления» [74, 39].
Показателен вывод, к которому пришел на основе
исследований лексики «Повести временных лет»
А. С. Львов: «...Древнерусский литературный язык по
своей природе восточнославянский, но окниженный
в разной степени в зависимости от темы и целей сообще­
ний» [107, 351].
72

Таким образом, в последние десятилетия многие ав­
торитетные исследователи, которые обращались непо­
средственно к языку древнерусских памятников, пришли
к выводу, что по сути дела справедлива концепция
С. П. Обнорского: русский литературный язык по
природе своей русский, церковнославянские элементы в
нем вторичны. Однако доказательства, которые предло­
жил С. П. Обнорский, не удовлетворяют сейчас даже тех,
кто разделяет его точку зрения. Церковнославянские и рус­
ские элементы в различных древнерусских текстах
представлены в столь различных пропорциях и взаимо­
связях (последние, впрочем, почти не изучались), что одни
ученые, наблюдая эти элементы, с полной убежден­
ностью говорят о церковнославянской основе русского
литературного языка, а другие, наблюдая то же самое,
с не меньшей убежденностью говорят об исконно рус­
ской основе русского литературного языка.
Между тем нельзя забывать, что декларация
А. А. Шахматова о церковнославянской (древнеболгар­
ской) основе русского литературного языка, критика ко­
торой и породила в русистике проблему происхождения
нашего литературного языка, произросла на почве опре­
деленных господствовавших в то время в языковедении
взглядов. Решающую роль сыграло убеждение, что лите­
ратурный язык — искусственное образование. А если так,
то почему бы ему не быть «иноземным»? Далее, подлин­
ная специфика литературного языка в системе разно­
видностей этнического языка не была раскрыта и изуча­
ли в нем то же, что и в «естественных» диалектах, т. е.
главным образом звуковые явления. Очевидно, следует
искать иные пути разрешения проблемы. При этом
литературный язык должен выступать не как некий
абстрактный набор генетически маркированных единиц,
элементов, а как реальность употребления русского
языка в литературных текстах. Нельзя не согласиться
с Д. С. Лихачевым, что создать новую концепцию
происхождения русского литературного языка «можно
будет только тогда, когда языковедами будет принята
во внимание сама литература, ее особенности, ее
поэтика», и что для этого «необходимы совместные
усилия языковедов и литературоведов» [101, 307].

73

ИСТОРИЯ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО
ЯЗЫКА
ЭПОХА ДОНАЦИОНАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ
РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ДРЕВНЕРУССКОЙ НАРОДНОСТИ
(XI - НАЧАЛО XIV В.)

Глава 1. Образование древнерусского литературного
языка

Вопрос об основе русского литературного языка и,
следовательно, о характере древнейшего русского лите­
ратурного языка (или языков) остается открытым. Для
его решения требуется выполнить большой объем иссле­
дований, специально изучить если не всю, то основную
массу древнерусских и бытовавших на Руси старославян­
ских (церковнославянских) текстов. А пока такая работа
не проделана, приходится оперировать главным образом
теми или иными общими соображениями, соглашаться
или не соглашаться с различными точками зрения. По­
этому то, что ниже будет изложено об образовании древ­
нерусского литературного языка и его разновидностях,
следует рассматривать не более как рабочие гипотезы.
Решение вопроса об истоках русского литературного
языка усложняется тем обстоятельством, что мы крайне
мало знаем о древнерусском разговорном языке. В своей
реальности он как целостная система (или подсистема)
этнического языка не зафиксирован. С веками данные
о нем становятся богаче, но все же они представляют со­
бой лишь «элементы», извлекаемые из письменных па­
мятников. Даже такие источники, как берестяные гра­
моты, не могут рассматриваться в качестве адекватно
отражающих разговорный язык своего времени. Более
того — ряд исследователей считает частные письма на бе­
ресте памятниками литературного языка [74, 51 — 52; 112,
59 — 69]. Наши представления о разговорном языке Древ­
ней Руси как функционировавшей разновидности языко­
74-

вого употребления носят характер предположений. Тем
не менее исторический и филологический анализ сохра­
нившихся письменных свидетельств позволяет с опреде­
ленной степенью достоверности судить об интересующем
нас предмете.
Разговорный язык Древней Руси — это совокупность
диалектов, по происхождению своему племенных, но уже
начавших изменяться в территориальные. Образование
централизованного феодального государства способство­
вало объединению племен и образованию древневосточ­
нославянской (древнерусской) народности. Развитие госу­
дарственности и объединение племен обусловили сближе­
ние диалектов, но не могли привести к утрате диа­
лектных различий. Диалекты продолжали существовать,
но в административном, политическом, экономическом
и культурном центре, в Киеве, объединявшем все восточ­
нославянские племена и их земли, сложилось так назы­
ваемое койне (общий язык).
Киевское койне употреблялось, конечно, не только
как средство индивидуального бытового общения, но вы­
полняло и определенные общественные функции. Можно
указать по крайней мере три сферы общественно значимо­
го применения киевского койне: государственная практи­
ка (сообщения, доклады, нижестоящих должностных лиц
вышестоящим; распоряжения, указы князя; договоры
между князьями и международные и т. д.), юридическая
практика (формулы так называемого обычного права;
формулы, принятые при судебных разбирательствах
и т. д.), практика публичных выступлений (речи князей
и воевод к воинам, «посольские речи», выступления на
вече, на княжеских съездах и т. д.) [104, 42—45; 100, 64;
103]. В этих сферах вырабатывались приемы моноло­
гического употребления киевского койне, т. е. проис­
ходила его литературная обработка. Хотя процесс
формирования литературного языка связан с возникнове­
нием и распространением письма, ростки этого процесса
могли появиться и в дописьменную эпоху. По мнению
Л. В. Щербы, «всякий монолог есть литературное про­
изведение в зачатке», а монолог мог возникнуть и в уст­
ной форме.
В Киеве создавались или перерабатывались многие
произведения устной народной словесности, и киевское
койне находило свое применение и в устном народном
творчестве. Здесь вырабатывались свои особые правила
и обычаи словесного выражения, складывались раз­
75

нообразные художественно-изобразительные приемы
[16, 121].
При наличии разговорного языка, развитого и усовер­
шенствованного в процессе функционирования в раз­
личных сферах общественной жизни и в различных видах
устного народного поэтического творчества, появление
на Руси старославянских текстов послужило тем внеш­
ним толчком, который дал начало мощному внутренне­
му развитию древнерусской литературы и древнерусско­
го литературного языка.
Старославянский (по происхождению древнеболгар­
ский) язык, возникший во второй половине IX в. в про­
цессе переводов с греческого языка богослужебных хри­
стианских текстов, быстро распространился в славянских
странах как язык литературы, преимущественно рели­
гиозной. Он был воспринят и освоен славянскими наро­
дами как общий, единый для всех «грамотный»,
книжный язык. О живом ощущении единства языка сла­
вян во второй половине IX в. свидетельствует запись
в «Повести временных лет» под 898 г.: Бе един язык словенеск: словени, иже седяху по Дунаеви, их же прияша
угри, и морава, и чеси, и ляхове, и поляне, яже ныне зовомая Русь. Сим бо первое преложены книги, мораве, яже
прозвася грамота словенъская, яже грамота есть в Руси
и в болгарех дунайских. (...) А словеньскый язык и рускый
одно есть.
Старославянский (а затем и церковнославянский)
язык и много позже не воспринимался на Руси как чужой
язык. В «Повести о Петре, царевиче ордынском» есть
любопытное указание, что в конце XIII в. в Ростове
в церкви святыя богородица левый клирос греческы пояху,
а правый русскы. Пели в церкви, разумеется, на том язы­
ке, который мы теперь квалифицируем как церковносла­
вянский,'но современники воспринимали его как русский.
На Руси некоторые старославянские тексты могли по­
явиться и до официального принятия христианства, но.
широкое распространение старославянской письменности
началось только после этого события. В «Повести вре­
менных лет» под 988 г. сообщается, что князь Владимир
нача поймати у нарочитые чади дети, и даяти нача на
ученье книжное. Матере же чад сих плакахуся по них,
еще бо не бяху ся утвердили верою, но акы по мертвеци
плакахся. (...> Си бо не беша преди слышали словесе
книжного. Знаменательно, что речь идет именно о «слове
книжном», а не о слове чужом, нерусском.
76

Большая близость старославянского языка к другим
славянским языкам обусловила не только его быстрое
распространение, но и его быстрое исчезновение. Воспри­
нимаемый в славянском мире не как чужой, а как язык,
хотя и отличный от разговорного, книжный, но свой,
старославянский, оказав значительное влияние на раз­
личные славянские литературные языки, в свою очередь
сам подвергся активному воздействию со стороны разго­
ворных языков славянских народов. В результате этого
воздействия старославянский язык постепенно, но до­
вольно быстро утратил свою первоначальную специфику
и в итоге перестал функционировать в своем исконном
качестве. К числу памятников старославянского языка,
в строгом смысле этого термина, относятся тексты, на­
писанные не позже XI в.
На Руси старославянский язык распространялся
в процессе переписки книг (главным образом церковно­
канонических, предназначенных для богослужения), при­
шедших из Болгарии. Под пером русских переписчиков
он утратил чисто старославянский облик и приобрел во­
сточнославянские черты. Этот вариант старославянского
языка принято называть церковнославянским языком
русского извода. Сфера его применения и главная обще­
ственная функция были специфичны. Церковнославян­
ский язык на Рури выступал в качестве языка религии,
богослужения. О церковнославянском языке нельзя ска­
зать, что он в полном смысле слова функционировал на
Руси, поскольку церковнославянские тексты не создава­
лись, а только воспроизводились русскими переписчика­
ми. Его история — продолжение истории старославянско­
го языка в русском регионе. Памятники церковнославян­
ского языка не могут считаться источниками истории
русского литературного языка. Однако церковнославян­
ский язык был известен на Руси и употреблялся в тек­
стах, читавшихся’не только в церквах и монастырях, но
и в семьях грамотных людей. Поэтому он не может не
приниматься во внимание в языковой ситуации Киевской
Руси. В этом ограниченном смысле можно говорить
о церковнославянско-русском двуязычии. Но утверждать,
что созданные или переведенные на Руси русскими авто­
рами или переводчиками произведения религиозного ха­
рактера также являются по языку церковнославянскими,
нет достаточных оснований.
В постановке вопроса о происхождении русского ли­
тературного языка генетические формальные различия
77

между русским и старославянским языком совершенно
заслонили собой функциональные и вытекающие из них
структурные различия между древнерусским разго­
ворным и древнерусским литературным языком. Сопо­
ставлялись (и до сих пор сопоставляются) разнопоряд­
ковые явления: старославянский (церковнославянский)
литературный язык и древнерусский разго­
ворный язык. Литературный язык возникает в процес­
се функционально обусловленного преобразования разго­
ворного языка. В самом общем виде это преобразование
может быть определено как переход от спонтанно-диало­
гической к преднамеренно-монологической организации
текста. В процессе создания первых славянских перево­
дов этот переход был осуществлен. В славянском мире
появились образцы литературного употребления язы­
ка, на которые можно было ориентироваться. Древнерус­
ские книжники воспользовались этой возможностью
в полной мере. Но ориентация на образец языкового
употребления не есть заимствование языка.
Современные исследователи, обратившиеся от общих
рассуждений к изучению конкретных языковых явлений,
приходят к выводу, что даже в процессе переписки ста­
рославянских книг, причем книг богослужебных, русские
переписчики с ними обращались «довольно свободно, за­
меняя в них небольшой процент малоупотребительных
или неупотребительных в их живой речи слов более упо­
требительными, или слова, имеющие несколько иное зна­
чение, заменяли своими словами, значение которых, по
мнению древнерусских писцов, более подходило к тому
или иному контексту» [75, 75]. Фонетические и морфоло­
гические особенности старославянских текстов также не
воспроизводились механически русскими переписчиками.
И здесь имели место определенные изменения, которые
носили закономерный характер [777, 85 —90].
Что же касается оригинальных сочинений древнерус­
ских авторов или переводов с греческого, выполненных
на Руси, то в этом случае тем более неправдоподобно
(по выражению С. П. Обнорского) обращение к «инозем­
ному» языку. Авторы проповедей и житий писали, конеч­
но, на русском языке, ориентируясь, однако, в приемах
его литературной организации на тексты, пришедшие из
Болгарии. Поскольку старославянские памятники во­
спринимались не как написанные на языке чужом, а как
написанные на языке своем, но не разговорном, а лите­
ратурном, из них свободно черпались лексико-фразеоло­
78

гические ресурсы, связанные с новой для Руси религиоз­
ной христианской тематикой, отчасти и с другой те­
матикой. Как принадлежность литературного языка
понимались и использовались и такие старославянские
формы, как град, нощъ и т. п. Играло ли существен­
ную роль в лингвистической организации текста
употребление форм град или город, нощъ или ночь —
остается проблематичным, несмотря на многочис­
ленные попытки показать определенные закономерности
в употреблении таких форм. Но, несомненно, именно
большое количество старославянских элементов в ряде
древнерусских текстов привело многих филологов к убе­
ждению, что древнерусские авторы и переводчики поль­
зовались старославянским языком, который, слегка обру­
сев под их перьями, преобразовался в язык церковносла­
вянский.
Роль старославянского языка в сложении древнерус­
ского литературного языка была большой и положитель­
ной. Но заключалась она, конечно, не в том, что старо­
славянский (позже церковнославянский) язык функциони­
ровал на Руси в качестве литературного языка, а в том,
что старославянский язык оказал значительное влияние
на формирование приемов и способов литературного
употребления русского языка.
Все переведенное и написанное в Древней Руси рус­
скими книжниками было написано на русском языке,
родном языке авторов и переводчиков. В этом смысле
древнерусский литературный язык мог иметь и действи­
тельно имел только русскую основу.

Глава 2. Разновидности древнерусского литературного
языка

Вопрос о разновидностях древнерусского литератур­
ного языка столь же не прост, как и вопрос о его основе.
Сложность заключается в необходимости провести типо­
логическую группировку текстов, а для такой группиров­
ки пока не накоплены соответствующие лингвистиче­
ские данные. Тем не менее в течение многих лет
предлагаются очень схожие решения. Издавна в нашей
филологии завоевало авторитет учение о трех группах
памятников древнерусской письменности (памятники
церковной письменности, памятники юридической и де­
ловой письменности, собственно литературные памятни­
ки) и соответственно о трех стилях древнерусского лите­
79

ратурного языка (церковно-книжном, деловом и соб­
ственно литературном) [55, 31, 44].
В. В. Виноградов видоизменил это учение: церковно­
книжный и собственно литературный стили квалифици­
ровал как типы — разновидности более обособленные
и замкнутые, чем стили, а деловой стиль («деловой
язык») вывел за рамки литературного языка. Что касает­
ся делового языка, то суть вопроса, конечно, не в том,
рассматривать ли его как одну из разновидностей лите­
ратурного языка или как разновидность особую, само­
стоятельную, а в том, какова структурная и функцио­
нальная специфика этой разновидности. Многие автори­
тетные ученые, в том числе авторы большинства учебных
пособий, включают деловой язык в систему литературно­
го языка. Примем и мы эту точку зрения.
А. И. Ефимов предложил в свое время выделять в ли­
тературном языке Древней Руси две группы стилей: свет­
ские и церковно-богослужебные. В составе первой
группы выделялись письменно-деловой стиль, стиль ли­
тературно-художественного повествования, летописно­
хроникальный стиль, эпистолярные стили, а в составе
второй группы — литургические стили, житийный стиль,
проповеднический стиль [74, 38 — 39]. Эта точка зрения не
получила признания. Справедливо указывалось и указы­
вается, что летописи по стилю не едины, что «литургиче­
ские стили» принадлежат не русским, а церковнославян­
ским текстам, что А. И. Ефимовым не учтена переводная
литература [112, 42]. Очевидны также прямолинейность
и механистичность выделения стиля в соответствии
с жанром. Однако нельзя не видеть того, что и тради­
ционное учение о трех группах памятников и трех со­
ответствующих стилях, и концепция В. В. Виноградова
основаны, по существу, на соотнесении стилей (типов)
литературного языка с жанрово-функциональными раз­
личиями литературных памятников.
Стремление опереться на собственно языковые крите­
рии в оценке стилевой дифференциации древнерусского
литературного языка сводится пока к учету лишь про­
порций использования церковнославянских и восточно­
славянских элементов и приводит все к той же тради­
ционной трехчастной схеме.
Конечно, имеется достаточно оснований выделить
в древнерусской письменности три группы памятников
и соответственно три разновидности литературного язы­
ка, отличающиеся друг от друга соотношением старосла­
80

вянских и русских элементов. Трихотомическое деление
объема понятия универсально. И поэтому всякая систе­
матизация, основанная на этом делении, в определенной
мере и в определенном аспекте соответствует действи­
тельности. Так и выделение церковно-книжного, делово­
го и собственно литературного стилей по принципу фик­
сации в них большего или меньшего количества старо­
славянизмов или русизмов на уровне языковых единиц
отражает языковую реальность Киевской Руси, но лишь
в определенной мере и в определенном аспекте.
Понимая стили как разные манеры пользоваться язы­
ком, нельзя, очевидно, ограничиться в их характеристике
единственным критерием — пропорцией старославянских
и русских элементов. Состав языковых единиц имеет, ко­
нечно, немаловажное значение, но способы организации
языковых единиц в тексте не менее важны для истории
русского литературного языка, поскольку в этой науке
обобщенное описание языка того или иного периода
строится не от ярусов языкового строя, а от текстов раз­
ных типов. Поэтому, когда речь идет о лингвистиче­
ском анализе древнерусских текстов, нельзя, разумеется,
не уделить должного внимания использованию в них ста­
рославянских и русских вариантов в кругу соотноси­
тельных слов и форм, но желательно иметь в виду и дру­
гие лингвистические параметры.
Состав языковых единиц в пределах исследуемого
текста важен не только с точки зрения их генетической
природы, но и точки зрения их семантики, экспрессивной
окраски. Первостепенное значение имеет соотнесенность
лексики с определенными сферами действительности,
удельный вес слов с конкретным и абстрактным значе­
нием. Особенно показателен характер словоупотребле­
ния, например использование слов в их прямом, соб­
ственном значении или в переносном, метафорическом
и символическом значении. Не менее важны наблюдения
над спецификой синонимических и антонимических отно­
шений слов в пределах данного текста. Очень существен­
но также установить, в какой степени употребление того
или иного слова определяется его соотнесенностью с со­
ответствующим явлением действительности, а в какой
степени — словесным окружением, т. е. включением сло­
ва в некоторый словесный стереотип. Здесь вопросы лек­
сического состава текста уже переходят в вопросы орга­
низации словесных рядов, в вопросы лингвистической
композиции текста.
81

Далее в понятие лингвистической характеристики
древнерусского текста могло бы войти наличие или от­
сутствие художественно-изобразительных средств и при­
емов, а в случае наличия — степень интенсивности их ис­
пользования и главное — их характер: книжный, восходя­
щий к традициям византийской и болгарской религиоз­
ной литературы, или фольклорный, связанный с тради­
циями русского устного народного поэтического творче­
ства, основанный на образах русской природы.
Синтаксический строй естественнее всего связан
с лингвистической организацией текста. Здесь на пер­
вое место, очевидно, может быть поставлен вопрос чле­
нения текста на отрезки, которые могут быть квалифици­
рованы как отдельные предложения. В силу особенностей
древнерусского синтаксиса и древнерусской пунктуации
вопрос этот довольно сложен. Большая или меньшая яс­
ность и определенность членения на отдельные предло­
жения является существенным параметром древнерусско­
го текста. Далее выступают вопросы протяженности
предложений, паратаксиса и гипотаксиса, ассортимента
союзов и степени их семантико-синтаксической специали­
зации, системы видо-временных форм.
Приведенный перечень языковых явлений, анализ ко­
торых мог бы помочь раскрытию особенностей лингви­
стической организации древнерусских литературных
текстов и их последующей типологической группировке,
очень приблизителен и неполон. Но главное — соответ­
ствующие исследования почти не проводились. Для линг­
вистов основным критерием в определении разновидно­
стей древнерусского литературного языка остаются
пропорции церковнославянизмов и русизмов. А посколь­
ку по этому критерию всегда возможен ряд промежу­
точных звеньев классификации и, следовательно, памят­
ники можно разделить не только на три, но и на любое
большее количество групп, наиболее твердой опорой
трехчастного деления системы древнерусского литератур­
ного языка фактически выступает соотнесенная со сфера­
ми функционирования тематическая и жанровая группи­
ровка литературных памятников.
Несомненно, что во всех вопросах изучения литера­
турного языка должна быть принята во внимание сама
литература. Поэтому необходимо сказать несколько слов
о литературе Киевской Руси. Здесь уже в XI в. вполне
осознавалась исключительно большая общественная
роль литературы и принимались меры к ее развитию,
82

к собиранию, переводу и написанию книг. В «Повести
временных лет» под 1037 г. находим такое примечатель­
ное сообщение о развитии книжного дела при Ярославе
Мудром и похвалу «ученью книжному»:
И собра писце многы и прекладше от грек на словенъское письмо.
И списаша книгы многы, ими же поучашеся вернии людье наслажшатся ученья божественнаго. С--) Велика бо бываетъ полза от ученья
книжного; книгами бо кажеми и учими есмы пути покаянью, мудрость
бо обретаем и въздержанъе от словес книжных. Се бо суть рекы, напаяюще вселеную, се суть исходищя мудрости; книгам бо есть неищетная глубина; сими бо в печали утешаеми есмы; си суть узда
въздержанъю. (...) Ярослав же сей, якоже рекохом, любим бе книгам,
и многы написав положи в святей Софьи церкви.

Таким образом, при Ярославе Мудром не только
переписывали старославянские тексты, пришедшие из
Болгарии, но и переводили с греческого на русский язык
(вспомните запись под 898 г.: А словенъскый язык и рускый
одно есть) и — главное — писали оригинальные сочинения
{списати по-древнерусски значило не только «перепи­
сать», «списать», но и «написать»; ср. употребление гла­
голов списати и написати в приведенном отрывке как си­
нонимов). Похвала книгам, включенная в летопись, не
была единичным явлением: аналогичную похвалу, но
еще более развернутую, находим и в «Изборнике 1076 г.»,
а отдельные замечания и высказывания о пользе и значе­
нии книг рассеяны по многим произведениям древнерус­
ской литературы.
Разумеется, в то время значение книг, литературы
осознавалось прежде всего и главным образом в рели­
гиозно-этическом плане, поскольку, как писал Энгельс,
«верховное господство богословия во всех областях ум­
ственной деятельности было в то же время необходимым
следствием того положения, которое занимала церковь
в качестве наиболее общего синтеза и наиболее общей
санкции существующего
феодального строя» [2,
360-361].
Основную массу литературных произведений, быто­
вавших в Киевской Руси, составляли произведения рели­
гиозного характера. Оставляя в стороне канонические
тексты, предназначавшиеся для церковного бого­
служения, обратимся к сочинениям, созданным на
Руси русскими авторами. Они были многочисленны
и многообразны. Здесь выделяется так называемая про­
поведническая литература («слова» и «поучения» митро­
полита Илариона, Кирилла Туровского, Луки Новгород­
ского, Климента 'Смолятича), житийная литература
83

(«Житие Феодосия Печерского» Нестора, «Чтение о Бо­
рисе и Глебе», «Сказание о Борисе и Глебе»), паломниче­
ская литература («Хождение» игумена Даниила). Сюда
же следует отнести сборники сочинений религиозно-учи­
тельного характера, из числа которых дошел до наших
дней «Изборник 1076 г.».
В составе древнерусской литературы значительное ме­
сто принадлежало литературе переводной. И эта литера­
тура была в первую очередь религиозной: к ней относи­
лись многочисленные апокрифические сказания (из ко­
торых в Древней Руси было особенно популярно
«Хождение богородицы по мукам»), так называемая па­
тристическая литература (сочинения «отцов церкви» —
Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, Василия Великого,
Григория Богослова и др.) и житийная литература, пред­
ставленная многочисленными сборниками — «Пролога­
ми», «Минеями» и «Патериками». Однако и светские раз­
новидности переводной литературы имели немалый вес.
Среди них выделяются сочинения исторические («Хрони­
ка Георгия Амартола»), «естественнонаучные»^ («Шестоднев», рассказывающий историю шести дней творения,
«Физиолог», повествующий о животных, растениях и ми­
нералах) и наиболее многочисленные повествовательные
(«История иудейской воины» Иосифа Флавия, «Алексан­
дрия», «Девгениево деяние» и др.).
В переводной литературе были представлены «разные
типьі сюжетов, стилей, манер повествования.(...> Это
был богатый материал для читательского и писательско­
го опыта, прекрасная школа литературного языка; она
помогла древнерусским книжникам наглядно предста­
вить возможные варианты стилей, изощрить слух и речь
на колоссальном лексическом богатстве византийской
и старославянской литератур.
Но было бы ошибочно полагать, что переводная ли­
тература являлась единственной и основной школой
древнерусских книжников. Помимо переводной литера­
туры они использовали богатые традиции устного народ­
ного творчества, и прежде всего — традиции славянского
эпоса. Это не догадка и не реконструкция современных
исследователей... <...> народные эпические предания за­
фиксированы в раннем летописании и представляют со­
бой совершенно исключительное художественное явле­
ние, не имеющее аналогии в известных нам памятниках
переводной литературы. Славянские эпические предания
отличаются особой манерой построения сюжета, свое­
84

образной трактовкой характера героев, своим стилем, от­
личающимся от стиля монументального историзма, ко­
торый .формировался по преимуществу под влиянием
памятников переводной литературы» [78, 36 — 37].
Уникальны по своим литературным и языковым каче­
ствам не только записи народных русских эпических
преданий. В древнерусской литературе возникали и дру­
гие «жанры, не имеющие аналогии в „литературах-образ­
цах“: русская летопись не похожа на византийскую хро­
нику, а сами хроники используются как материал для
самостоятельных и оригинальных хронографических
компиляций; совершенно самобытны „Слово о полку
Игореве“ и „Поучение“ Владимира Мономаха, „Моле­
ние Даниила Заточника“ и „Повесть о разорении Ряза­
ни“» [78, 36].
В. В. Виноградов подчеркнул, что «самобытность пу­
тей движения древнерусской литературы не могла не от­
разиться и на процессах развития древнерусского литера­
турного языка», она обусловила широту «включения
живой восточнославянской речи в строй древнерусского
литературного языка — даже на начальных этапах его
становления и развития» [47, 16].
Говоря о литературе и литературном языке Древней
Руси, нельзя обойти стороной деловые, юридические па­
мятники. Как бы мы ни оценивали их с точки зрения ли­
тературности, несомненна огромная общественная роль
этих документов и их значение как источников, в ко­
торых письменно зафиксирована одна из разновидностей
древнерусского языка.
Итак, о каких же разновидностях древнерусского ли­
тературного языка мы будем говорить в дальнейшем
и какими терминами их обозначим? Пока не получены
новые результаты исследований, будем опираться на су­
ществующую традицию. Воспользуемся терминами В. В.
Виноградова «книжно-славянский тип языка» и «народ­
но-литературный тип языка». Но при этом не будем ото­
ждествлять книжно-славянский тип с церковнославян­
ским языком, не будем и возводить этот тип языка
к церковнославянской основе. В нашем дальнейшем из­
ложении книжно-славянский и народно-литературный
типы — это типы древнерусского литературного
языка. Будем также иметь в виду, что эти типы литера­
турного языка с достаточной ясностью и определен­
ностью выступают только «в своих контрастных, наибо­
лее „чистых“ концентрациях», а вообще для них харак­
.85

терно «сложное и разнообразное взаимоотношение
и взаимодействие в кругу разных жанров древнерусской
литературы» [47, 60]. Кроме этих двух типов литератур­
ного языка будем также говорить о «деловом языке»,
представленном в юридических документах.
Церковнославянский (не древнерусский литературный)
язык мы видим только в церковно-канонических текстах,
которые не рассматриваются как источники истории рус­
ского литературного языка, но принимаются во внима­
ние при оценке языковой ситуации изучаемого периода.
В соответствии со всем сказанным выше языковую
ситуацию Киевской Руси можно представить в виде сле­
дующей схемы:
I. Древнерусский язык
1. Разговорная разновидность употребления древнерусского язы­
ка. Сфера функционирования — непосредственное устное общение.
2. Литературная разновидность употребления древнерусского
языка:
1) народно-литературный тип; сфера функционирования — свет­
ская оригинальная и переводная литература: летописание, сочинения
повествовательные, исторические, светские поучения, частная перепи­
ска и др.;
2) книжно-славянский тип; сфера функционирования — религиоз­
ная оригинальная и переводная литература: жития, поучения, «слова»,
«хожения», религиозно-учительные сочинения и др.;
3) деловой язык; сфера функционирования — юридические доку­
менты.
II. Церковнославянский язык
Сфера функционирования — канонические богослужебные тексты:
евангелие, апостол, псалтырь, книги ветхого завета.

Глава

3. Народно-литературный тип древнерусского
литературного языка

Типичные образцы народно-литературного типа язы­
ка представлены в «Повести временных лет», называе­
мой также Начальной летописью и Летописью Нестора.
Составленная в начале XII в. в Киеве монахом Нестором
«Повесть» представляет собой древнейший из дошедших
до нас летописных сводов. Но подлинник ее не сохра­
нился, а самый старший из известных списков (в составе
так называемой Лаврентьевской летописи) относится
лишь к 1377 г. Начальная летопись — литературный
памятник, сложный по составу и по содержанию.
Наиболее чистые концентрации народно-литератур­
ного типа языка представлены в записях истори­
ческих преданий и легенд, как, например, сказания
об основании Киева, о смерти Олега, об Игоре
86

и Ольге, о Святославе, о женитьбе Владимира на
Рогнеде, о поединке Матвея Кожемяки с печенегом,
о Белгородском киселе и др., а также в описаниях собы­
тий, близких по времени и современных созданию «По­
вести», как, например, сказание о киевском городском
восстании 1068 г., повесть об ослеплении князя Василька
Ростиславича под 1097 г., три рассказа Нестора о собы­
тиях, очевидцем и участником которых он был: об от­
крытии мощей Феодосия под 1091 г., о набеге половцев
на Печерский монастырь под 1096 г., об удачном походе
Святополка на половцев под 1107 г.
Обратимся сначала к записям исторических преданий
и легенд, в языке которых сказалась древнерусская уст­
ная повествовательная традиция. В записи старинной ле­
генды о посещении Руси святым Андреем (кстати, совер­
шенно свободной от религиозной окраски) читаем:
И приде в словени, идеже ныне Новгород, и виде ту люди сущая, како есть обычай им, и како ся мыють и хвощются, и удивися им. И иде
в варяги, и приде в Рим, и исповеда, елико научи и елико виде, и рече им:
«Дивно видех Словеньскую землю идучи ми семо. Видех бани древены,
и пережгутъ ё рамяно, и совлокуться, и будутъ нази,
и облеются квасом уснияным, и возмутъ на ся прутъе младое, и бьютъ
ся сами, и того ся добьютъ, едва слезутъ ле живи, и облеются водою
студеною, и тако ожиутъ. И то творятъ по вся дни, не мучими никим оке, но сами ся мучатъ, и то творятъ мовенье собе, а не мученье».
Ты слышаще дивляхуся.

Бросается в глаза конкретный характер лексики этого
отрывка: существительные в подавляющем большинстве
обозначают конкретные предметы, глаголы — кон­
кретные действия, связанные с бытом древних восточных
славян. Характерен и синтаксис приведенного отрывка:
структура предложений предельно проста, сочини­
тельные (точнее — присоединительные) связи, безусловно,
преобладают над подчинительными. Г. О. Винокур спра­
ведливо писал, что «со стороны синтаксиса наблюдаем
в древнерусском литературном языке своеобразное со­
вмещение двух разноприродных способов построения ре­
чи — устного, с характерной для него слабой связью ме­
жду отдельными звеньями речевого потока, и книжного,
в котором речевой поток более или менее успешно
укладывается в обдуманную синтаксическую схему. Для
древнерусского литературного языка типичен именно та­
кой синтаксис, в котором под литературно обработанной
внешностью легко различаются обороты живой народ­
ной речи с их непосредственностью и своеобразной „не­
складицей“, хаотичностью словорасположения, предпоч­
87

тением конструкций, состоящих из равноправных незави­
симых величин, конструкциям подчинительным» [55, 56].
Тот способ построения предложений и цепей предложе­
ний, который здесь назван «устным», характерен для на­
родно-литературного типа языка и широко представлен
в «Повести временных лет».
Рассмотрим еще один отрывок — из сказания о смер­
ти князя Игоря и мести Ольги:
В лето 6453. В се же лето рекоша дружила Игореви: «Отроци
Свенължи изоделися суть оружьем и порты, а мы нази. Поиди, княже,
с нами в дань, да и ты добудеши и мы». И послуша их Игорь, иде в Дере­
ва в дань, и примышляше к первой дани, и насиляше им и мужи его.
Возъемав данъ, поиде в град свой. Идущу же ему вспять, размыслив рече дружине своей: «Идете с данью домови, а я возвращюся, похожею
и еще». Пусти дружину свою домови, с малом же дружины возвратися, желая болъша именья. Слышавше же деревляне, яко опятъ идетъ,
сдумавше со князем своим Малом: «Аще ся вводитъ волк в овце, то вы­
носитъ все стадо, аще не убьютъ его; тако и се, аще не убьем его, то
вся ны погубитъ». И послаша к нему, глаголюще: «Почто идеши
опятъ? Поймал еси всю данъ». И не послуша их Игорь, и вышеоши из
града Изкоръстеня деревлене убиша Игоря и дружину его; бе бо их
мало. И погребен бысть Игорь, и есть могила его у Искоръстеня града
в Деревех и до сего дне.
Волъга же бяше в Киеве с сыном своим с детъеком Святославом,
и кормилец его Асмуд, и воевода бе Свенелд, — то же отецъ МистишинД...')
В лето 6454. Ольга с сыном своим Святославом собра вой многы
и храбры, и иде на Деревъску землю. И изидоша деревляне противу.
И сънемъшемася обема полкома на скупъ, суну копьем Святослав на деревляны, и копье лете сквозе уши коневи, и удари в ноги коневи, бе бо
детеск. И рече Свенелд и Асмолд: «Князь уже почал; потягнете,
дружина, по князе». И победита деревляны.

И в этом отрывке прежде всего обращают на себя
внимание характерные по семантике и тематической при­
уроченности лексика и фразеология. Но если в легенде
о святом Андрее (как и во многих других записях лето­
писи) выделяется русская бытовая лексика, то в рассказе
о смерти Игоря и мести Ольги примечательна лексика
и фразеология, связанная с древнерусскими феодальными
отношениями-' и воинскими трудами: дружина, отроки,
мужи, поиди в данъ, собра вой многы и храбры, и сънемшемася обема полкома на скупъ, суну копьем.
Типично
и обращение воевод к дружине: Князь уже почал; потяг­
нете, дружина, по князе. Подобные краткие речи перед
боем обычно произносят в летописи все князья и во­
еводы, в том числе и сам Святослав, когда становится
взрослым. Под 971 г. читаем:
И рече Святослав: «Уже нам некамо ся дети, волею и неволею
стати противу; да не посрамим земле Руские, но ляжем костьми,
мертвый бо срама не имам».
88 •

Синтаксис отрывка о смерти Игоря имеет те же ти­
пичные черты, что и синтаксис рассмотренного выше от­
рывка о посещении Руси святым Андреем. Показательно
построение фраз, при котором к основному высказыва­
нию присоединяются (обычно с помощью союзов и, то,
бо и др.) различные дополнительные замечания и сооб­
щения: И погребен быстъ Игорь, и есть могила его... и до
сего дне, Вольга же бяше в Киеве с сыном своим с детъском Святославом, и кормилец его Асмуд, и воевода бе
Свенелд, то же отецъ Мистишин. В то же время в рас­
смотренном отрывке употребляются дательный самостоя­
тельный (вообще весьма нередкий в Летописи Нестора),
сложноподчиненные предложения с придаточными, при­
соединяемыми союзами яко, аще. Если обратимся к «По­
вести временных лет» в целом, то увидим, что в ее языке
встречаются самые разнообразные типы простых предло­
жений и самые разнообразные типы связей предложений
в составе сложного, в частности различные типы подчи­
нительных связей и всевозможные виды придаточных
предложений [116, 66 — 69]. Правда, употребляются слож­
ноподчиненные предложения в «Повести» реже, чем
в произведениях, характеризующихся наиболее ярко вы­
раженным книжно-славянским типом языка, но сам факт
их употребления свидетельствует о богатстве синтаксиче­
ских ресурсов народно-литературного типа языка.
Преобладание сочинительных и присоединительных
связей обусловлено в значительной степени повество­
вательным характером изложения, ' связанным по
преимуществу с народно-литературным типом языка,
тогда как книжно-славянский тип языка чаще связан
с рассуждением. Присоединительные и сочини­
тельные связи предложений удобны для повествования,
в то время как рассуждение требует значительного коли­
чества подчинительных конструкций. Так что дело не
только в том, что синтаксис одного типа языка по пре­
имуществу устный, а другого — по преимуществу
книжный, но и в том, что синтаксические средства рас­
пределяются в соответствии с содержанием текста.
В отрывке о смерти Игоря древляне, сравнивают по­
ступки этого князя с повадками волка: Аще ся вводитъ
волк в овце, то выноситъ все стадо, аще не убьютъ его; та­
ко и се, аще не убьем его, то вся ны погубитъ. Это срав­
нение основано на непосредственных наблюдениях, по­
черпнуто из окружающей действительности. Вообще
язык «Повести временных лет» не богат тропами.
89

В сравнениях обычно человек сравнивается с животным:
Святослав легко ходя, аки пардус, и ехахом сквозе полкы
половечъскые... и облизахутся на нас акы волци стояще
(из «Поучения» Мономаха); а сноху мою послати ко
мне... и сядетъ акы горлица на сусе древе желеючи (из
письма Мономаха к Олегу Святославичу). Любопытна
также образная формула заключения мира: Толи не бу­
детъ межю нами мира, оли камень начнетъ плавати,
а хмель начнетъ тонути. Характер образных средств На­
чальной летописи, несомненно, свидетельствует об их
устном происхождении.
Те же черты языка, что и в записях преданий и ле­
генд, обнаруживаются в записях отдельных включенных
в «Повесть временных лет» произведений, отражающих
современные летописцу события. Однако здесь заметен
некоторый церковно-книжный налет, сказывающийся
главным образом в лексике и фразеологии. Объясняется
это, очевидно, следующим образом. Предания и легенды
летописец записывал тем языком, который был им свой­
ствен издавна; литературная обработка сводилась к тому
главным образом, что русские варианты слов заменялись
старославянскими (вместо город — град, вместо ночь —
нощь и т. п.), притом не всегда последовательно. Что ка­
сается произведений конца XI — начала XII в., то их ав­
торы, опираясь на устную, а также на сложившуюся
к тому времени письменную народно-литературную тра­
дицию, в то же время не могли и не старались избежать
влияния книжно-славянских образцов, особенно — упо­
требления некоторых типичных для них словесных рядов,
что и вело к «окниженности» языка. Это можно наблю­
дать, например, в рассказе Нестора о половецком набеге
на Киев и Печерский монастырь в 1096 г.:
И в 20 того же месяца, в пяток, 1 час дне, приде второе Боняк без­
божный, шелудивый, отай, хыщник, к Кыеву внезапу, и мало в град не
въехаша половцы, и зажгоша болонье около града, и възвратишася на
монастырь, и въжгоша Стефанов монастырь, и деревне, и Геръманы.
И придоша на монастырь Печерьскый, нам сущим по кельям почиваю­
щим по заутрени, и кликнута около монастыря, и поставиша стяга два
пред враты манастыръскыми, нам же бежащим задом монастыря,
а другим възбегшим на полати. Безбожные же сынове Измаилеви высекоша врата монастырю, и поидоша по кельям, высекающе двери, и изношаху аще что обретаху в кельи; посемь въжгоша дом святыя владычи­
це нашея Богородице, и придана к церкви, и зажгоша двери, яже к уду
устроены, и вторыя же к северу, и влезше в притвор у гроба Феодосьева, емлюще иконы, зажигаху двери и укаряху бога и закон нашъ.

Характерный образец народно-литературного типа
языка конца XI — начала XII в. представляет собой язык
90

включенного в «Повесть временных лет» «Поучения»
Владимира Мономаха и его же письма к князю Олегу
Святославичу. Язык Мономаха близок к разговорному,
но он обнаруживает и основательную начитанность авто­
ра в церковной литературе. В зависимости от содержа­
ния той или иной части своего произведения Мономах
пишет или совсем просто, или использует книжные сло­
весные ряды.
«Поучение» начинается обширными цитатами из
псалтыри и других церковных книг, затем Мономах
переходит к изложению собственных наставлений. Снача­
ла они носят религиозный характер и в их языке устный
синтаксис и разговорная лексика сочетаются с церковно­
книжными выражениями и образами:
Аще вы бог умякчитъ сердце, и слезы своя испустите о гресех
своих, рекуще: яко же блудницю и разбойника и мытаря помиловал еси,
тако и нас грешных помилуй! И в церкви то дейте и ложася. Не греши­
те не одину же ночь, аще можете, поклонитися до земли; а ли вы ся
начнетъ не мочи, а трижды. А того не забывайте, не ленитеся, темъ
бо ночным поклоном и пеньем человек побежаетъ дьявола, и что в день
согрешить, а темь человек избываетъ. Аще и на кони ездяче не будетъ
ни с кымь орудья, аще инех молитв не умеете молвити, а «господи по­
милуй» зовете беспрестани, втайне: та бо есть молитва всех лепши,
нежели мыслити безлепицю, ездя.

Но вот Мономах переходит к наставлениям мирским,
житейским, и церковно-книжный налет в языке почти
полностью исчезает:
' Старыя чти яко отца, а молодыя яко братью. В дому своемъ не
ленитеся, но все видите; не зрите на тивуна, ни на отрока, да не по­
смеются приходящий к вам ни дому вашему, ни обеду вашему. На войну
вышед не ленитеся, не зрите на воеводы; ни питью, ни еденью не лагодите, ни спанью; и стороже сами наряжиеайте, и ночь, отвсюду нарядивше около вой тоже лязите, а рано встанете; а оружья не снимайте
с себе вборзе, не розглядавше ленощами, внезапу бо человек погыбаеть.
Лже блюдися и пьянства и блуда, в том бо душа погыбаеть и тело.

После собственно «Поучения» следует так называемая
автобиография Мономаха, в которой он описывает свои
военные походы и выезды на охоту («пути» и «ловы»).
Эта часть по языку наиболее близка обычному летопис­
ному повествованию. Например:
Первое к Ростову идох, сквозе вятиче, посла мя отецъ, а сам иде
Курьску; и пакы 2-е к Смолиньску со Ставкомъ с Гордятичем, той
пакы и отыде к Берестию со Изяславомъ, а мене посла Смолиньску, то
и-Смолиньска идох Володимерю.

. Аналогичную картину видим и в письме Мономаха
к Олегу Святославичу. В начале письма, где автор рассу­
ждает на темы христианской морали, обильно предста­
91

влена церковно-религиозная лексика и фразеология, но
в дальнейшем, когда Мономах приступает к обсуждению
конкретных событий и дел, такого рода лексика и фра­
зеология исчезает.
Под 1097 г. в Начальной летописи помещена так на­
зываемая Повесть об ослеплении князя Василька Ростис­
лавича. Об авторе ее известно только, что его звали Ва­
силием и что он был из круга людей, близких к Васильку
и другим русским князьям. Язык большей части повести
близок к языку летописного повествования, насыщен уже
знакомыми нам устойчивыми летописными выражения­
ми. Но в некоторых местах автор достигает совершенно
исключительной выразительной силы, ощутимой нагляд­
ности, жизненной правдивости и психологической глу­
бины. В этом отношении особенно примечательны сцены
пленения и ослепления князя.
В сцене пленения Василька язык вполне обычен для ле­
тописного повествования по своему составу — исполь­
зуются привычная лексика и фразеология, привычные
синтаксические конструкции. Не эмоциональны, не кра­
сочны, не образны, а наоборот, совершенно обыденны
реплики действующих лиц. Но эта обыденность оборачи­
вается выразительнейшим художественным при­
емом: ведь двое князей скрывают свои намерения,
а третий о них не подозревает. Тонко подмеченные пси­
хологические детали, описанные в подчеркнуто простых,
привычных выражениях, довершают напряженный дра­
матизм ситуации:
И приеха (Василек. — А. Г.) в мале дружине на княжь двор, и вылезе противу его Святополк, и идоша в-ыстобку, и приде Давыд, и седоша.
И нача глаголати Святополк: «Останися на святок». И рече Василко:
«Не могу остати, брате; уже есм повелел товаром поити переди».
Давыд же седяше акы нем. Ирече Святополк: «Да заутрокай, брате!»
И обещася Василко заутрокати. И рече Святополк: «Поседита вы еде,
а яз лезу, наряжю». И лезе вон, а Давыд с Василком седоста. И нача
Василко глаголати к Давыдови, и не бе в Давыде гласа, ни послушанья:
бе бо ужаслься, и лесть имея в сердци. И поседев Давыд мало, рече:
«Кде есть брат?». Они же реша ему: «Стоить на сенех». И встав
Давыд, рече: «Аз иду по нь; а ты, брате, поседи». И, встав, иде вон.
И яко выступи Давыд, и запроша Василка, в 5-й ноямъбря; и оковаша и
в двои оковы, и приставиша к нему стороже на ночь.

Иные языковые особенности характерны для сцены
ослепления Василька:
И на ту ночь ведоша й (Василька,— А. Г.) Белугороду, иже град
мал у Киева яко 10 верст в дале, и привезоша и на колех, окована суша,
ссадиша й с кол, и ведоша й в-ыстобку малу. И седящю ему, узре Васил­
ко торчина остряща ножъ, и разуме, яко хотят й слепити, възпи к бо­
гу плачем великим и стенаньем. И се влезоша послании Святополком
92

и Давыдомъ, Сновид Изечевичъ, конюх Святополчъ, и Дъмитр, конюх
Давыдов, и почаста простирати ковер, и простерта яста Василка,
и хотяща й поврещи; и боряшется с нима крепко, и не'можаста его поврещи. И се взлезше друзии повергоша й, и связаша й, и снемше доску
с печи, и възложиша на перси его. И седоста обаполы Сновид Изече­
вичъ и Дмитр, и не можаста удержати. И приступиста ина два, и сняста другую дску с печи, и седоста, и удавиша й рамяно, яко переем троскотати. И приступи торчин, именем Беренди, овчюх Святополчъ,
держа ножъ и хотя ударити в око, и грешися ока и перереза ему лице,
и есть рана та на Василке и ныне. И посем удари й в око, и изя зеницю,
и посем в другое око, и изя другую зеницю. И том часе быстъ яко
и мертв.

В этой сцене особую художественно-изобразительную
роль играют вещные детали: «истобка мала», нож в ру­
ках «торчина», расстилаемый ковер, снятые с печи одна
за другой две доски. С помощью этих деталей достигает­
ся особая зрительная яркость и достоверность описания,
которая оказывает на читателя сильное эмоциональное
воздействие. Этой же цели служат и детали ослепления
Василька: князя придавили досками так сильно, что
грудь его затрещала, «торчин» с первого удара промах­
нулся и порезал Васильку лицо. В то же время образ кня­
зя частично деконкретизируется и начинает напоминать
святого-мученика житийной литературы, что находит вы­
ражение в традиционной формуле «възпи к богу плачем
великим и стенаньем».
Язык Повести об ослеплении Василька свидетель­
ствует о богатых художественно-изобразительных воз­
можностях народно-литературного типа древнерусского
литературного языка. Еще более наглядно раскрываются
эти возможности в языке замечательного произведения
русской и мировой литературы — «Слова о полку Игоре­
ве». Этот памятник был создан в конце XII в., но ори­
гинал рукописи не сохранился. Имеющиеся сейчас в на­
шем распоряжении тексты «Слова» представляют собой
копии со списка XV — начала XVI в., найденного в 1795
г. в Ярославле и сгоревшего во время пожара Москвы
в 1812 г. Это обстоятельство весьма затрудняет анализ
языка «Слова», заставляет исследователей делать попыт­
ки вскрыть древнейший его пласт и отделить от поздней­
ших наслоений, что, естественно, не может гарантиро­
вать точных результатов. Однако общие характерные
черты лингвистической организации текста этого выдаю­
щегося памятника вырисовываются достаточно отчетли­
во. Как было отмечено исследователями, богатая и раз­
нообразная лексика «Слова» носит ярко выраженный
предметный и действенный характер, т? е. отображает
93

главным образом конкретные предметы и явления при­
роды и конкретные действия [116, 181]. Особенно замет­
но обилие лексики, отображающей природу: небо, земля,
солные, месяц, заря, свет, тьма, облако, роса, буря, вихрь,
ветер, гроза, молния, дождь, туча, море, озеро, ручей, ре­
ка, поток, болото, гора, холм, трава, цветы и т. д. Раз­
нообразны в «Слове» глаголы, обозначающие движение:
идти, ехать, бежать, лететь, скочить, рыскать, по­
мчать, отступить и т. д.
Поскольку «Слово» рассказывает о военном походе,
в нем богато представлена военная лексика: рать, полк,
боронъ (и брань), вой, дружина, копье, лук, меч, сабля,
стрела, шелом, щит, биться, одолеть, полечь, ранить, по­
лонитъ, оконитъся (сесть на коня), потяти (убить, уда­
рить) и т. п. Типичны и воинские формулы, в большин­
стве своем имеющие прямые параллели в летописи:
Братие и дружино / луце ж бы потяту быти, неже полонену быти,
а всядем, братие, на свои бръзыя комони да позрим синего Дону! <...)
Хоіцу бо, рече, копие приломити конецъ поля половецкаго, с вами, русици, хоіцу главу свою приложити, а любо испити шеломомъ Дону (слова
Игоря.—Л. Г.)

Конкретная лексика, безусловно, преобладает в «Сло­
ве», но вместе с тем мы находим здесь и характерную
для книжно-славянского типа языка отвлеченно-метафо­
рическую лексику и фразеологию: ...Игоря, иже истягну
ум крепостию своею и поостри сердца своего мужеством,
наполнився ратного духа; Един же изрони жемчюжну ду­
шу из храбра тела; храбрая мысль носит ваю ум на дело.
Но такие примеры немногочисленны.
Богатство и особенности организации лексики «Слова
о полку Игореве» могут быть проиллюстрированы мно­
гими примерами. Так, очень разнообразно и тонко диф­
ференцированы глаголы и существительные, передающие
звучание: струны... князем славу рокотаху; комони
ржутъ за Сулою,, звенитъ слава в Киеве; Див кличет.;
влъци грозу въсрожат по яругам, орли клектом на кости
звери зовут, лисици брешут на чръленыя щиты; ту ся са­
блям потручяти; гремлеши о шеломы мечи харалужны­
ми; гримлют сабли о шеломы, трещат копиа хара­
лужныя; стукну земля, въшуме трава; тогда врани не
граахутъ... сорокы не троскоташа... дятлове тектом
путъ к реце кажут и др. Многочисленны существи­
тельные и прилагательные, обозначающие зрительное
восприятие. Особенно показательна их организация
в тексте: часто они подбираются по контрасту или, на­
оборот, по соответствию, по красоте сочетания. Напри­
94

мер: Чрълен стяг, бела хорюговъ, чрьлена чолка, сребрено
стружие — храброму Святьславличю!; Кровавыя зори
свет поведают, чръныя тучя с моря идут; На реце на
Каяле тьма свет покрыла; Изрони жемчюжну душу из
храбра тела чрес злато ожерелие и др. Автор «Слова»
легко выстраивает ряд разнообразных глаголов, характе­
ризующих помощь реки Донца князю Игорю: О Донче!
Не мало ти величия, лелеявшу князя на влънах, стлаешу
ему зелену траву на своих сребреных брезех, одевавшу его
теплыми мьглами под сению зелену древу. Стрежаше
е гоголем на воде...
С. П. Обнорским были отмечены в «Слове» ряды суще­
ствительных синонимического типа: ратный дух —
буесть — буйство — мужество,
слава — хвала — честь,
печаль — тоска — туга, зло — нелюбие — котора — усоби­
ца — крамола и др. [116, 184].
Для синтаксиса «Слова о полку Игореве» характерны
преобладание сочинительных конструкций над подчини­
тельными и очень частые случаи бессоюзной связи пред­
ложений. Нередко наблюдаются цепи предложений, ко­
торые можно рассматривать и как несколько самостоя­
тельных синтаксических единиц, и как одну сложную.
Например: Длъго ночь мркнет. Заря свет запала, мъгла
поля покрыла, щекот славии yene, говор галичъ убуди;
Прысну море полунощи; идут сморци мъглами. Игореви
князю бог путь кажет из земли половецкой. Очевидно,
что здесь проявляются особенности синтаксиса русского
языка древнейшего периода, сказывается связь с источ­
никами народнопоэтического творчества [116, 175 — 176].
Вместе с тем мы наблюдаем в «Слове» и весьма раз­
витые подчинительные связи, различные типы прида­
точных предложений. Например: условные — Боян бо ве­
щий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется
мыслию по древу; Аже сокол к гнезду летит, соколича ростреляеве своими злачеными стрелами; определитель­
ные — ...храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред
пълкы касожьскыми; времени — ...коли сокол в мытех
бывает, высоко птиц възбивает; места — ...камо тур поскочяше, своим златым шеломом посвечивая, тамо ле­
жат поганыя головы половецкыя. Таким образом, язык
«Слова» подтверждает тот факт, что в народно-литера­
турном типе древнерусского языка, несмотря на преобла­
дание присоединительных и сочинительных связей, могли
иметь место и весьма разнообразные и достаточно четко
выраженные подчинительные конструкции.
95

Наиболее интересны и показательны наблюдения над
художественно-изобразительными языковыми средства­
ми «Слова о полку Игореве». Эти наблюдения прежде
всего свидетельствуют об огромном организующем
влиянии устной народной словесности на народно-лите­
ратурный тип языка. В «Слове» мы находим многочис­
ленные прямые параллели с устным народным поэтиче­
ским творчеством.
Здесь можно указать на часто встречающиеся по­
стоянные эпитеты: серым волком, красною девицею, сине­
му морю, студеную росу, зелену траву, стрелы каленые,
борзые комони, по чистому полю, черный ворон. Харак­
терны для фольклора и так называемые плеоназмы, т. е.
сочетания однокоренных слов: трубы трубят, свет
светлый, мосты мостити, ни мыслию смыслити, ни ду­
мою сдумати. Столь же показательны и сравнения, в ко­
торых действия людей уподобляются повадкам жи­
вотных и птиц: Гзак бежит серым влъком; А Игорь
князь поскочи горностаем к тростию и белым гоголем на
воду, вьвръжеся на бръз комонъ и скочи с него босым
влъком, и потече к лугу Донца, и полете соколом под
мъглами (...) Коли Игорь соколом полете, тогда Влур
влъком потече. Непосредственно связаны с фольклором
и отрицательные сравнения: Боян же, братие, не 10 соко­
ловъ на стадо лебедей пущаше, нъ своя вещиа пръсты на
живая струны въскладаше; Не буря соколы занесе чрес
поля широкая — галици стады бежать к Дону великому;
А не сорокы втроскоташа — на следу Игореве ездит Гзак
с Кончаком.
В отличие от скупого на образные средства языка
«Повести временных лет», язык «Слова» замечателен яр­
ко выраженной и все пронизывающей образностью. Эта
образность проявляется как в отборе наиболее точных
и красочных слов (примеры чего были приведены выше),
так и в характерном метафорическом строе повествования.
Текст «Слова» насыщен разного рода метафорами и ме­
тафорическими сравнениями: Солнце ему тьмою путъ заступагие, нощь стонущи ему грозою птичъ убуди; Крычат телегы полунощы, рци, лебеди роспущени ; Въстала
обида в силах Дажъбожа внука, вступила девою на землю
Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синем море;
Тоска разлился по Руской земли, печаль жирна тече средъ
земли Рускыи; Ваю храбрая сердца в жестоцем харалузе
скована, а в буести закалена и мн. др.
Необходимо подчеркнуть, что метафоры «Слова» ос96

кованы в подавляющем большинстве на образах русской
природы или каких-либо хорошо всем известных явле­
ниях русской жизни. В этом отношении особенно замеча­
тельно описание битвы на реке Немиге, в котором битва
Метафорически сравнивается с молотьбой: На Немизе
снопы стелют головами, молотят чепы харалужными, на
тоце живот кладут, веют душу от тела. Немизе кровавы
брезе не бологом бяхутъ посеяни, посеяни костьми руских
сынов.
Художественно-изобразительные языковые средства
«Слова» не ограничиваются, однако, только фоль­
клорными источниками. Мы находим здесь немало ино­
сказаний и устойчивых выражений, имеющих параллели
в книжных источниках: в «Истории» Иосифа Флавия,
в «Девгениевом деянии», в «Хронике Георгия Амартола». Кроме уже приведенных выше выражений {истягну
ум крепостию, поостри сердца мужеством, наполнився
ратного духа), здесь можно указать еще на сравнение
битвы с пиром и пролитой крови с вином: Ту кроваваго
вина не доста, ту пир докончаша храбрии русичи — сваты
попоиша, а сами гіолегоша за землю Рускую. Известны
в переводной литературе и предшествующие повествова­
нию рассуждения автора о том, какую избрать манеру
изложения, и обращение автора к певцу былых времен.
Но образные средства книжного характера используют­
ся автором «Слова» не механически, они перера­
батываются и органически сливаются со всей системой
художественно-изобразительных средств этого замеча­
тельного произведения, народных в своей основе. Так,
традиционная воинская формула стрелы летаху акы
дождь включается в контекст, в котором на основе ис­
пользования фольклорных образов последовательно вы­
держивается метафорическое сравнение предстоящей
битвы с надвигающейся грозой, в результате чего это
выражение становится как . бы новым, его стертая частым
употреблением образность оживляется, чему способ­
ствует и преобразование традиционной грамматической
формы названной формулы: Другаго дни велми рано кро­
вавыя зори свет поведают, чръныя тучя с моря идут...
а в них трепещутъ ситіи млыіии. Быти грому великому,
итти дождю стрелами с Дону великаго! Ту ся копием приламати, ту ся саблям потручяти о шеломы половеі’кыя.
Хотя народно-литературный тип языка представлен
еще в ряде произведений XI — XII вв., «Повесть вре­
менных лет» и «Слово о полку Игореве» дают достаточ­
4 Заказ № 1320

97

ное представление об этой разновидности русского лите­
ратурного языка периода Киевской Руси.
Обобщая наши наблюдения, можно сделать вывод, что
народно-литературный тип древнерусского литературно­
го языка характеризуют'следующие черты: 1) свободное
использование как старославянских, так и русских ва­
риантов в кругу соотносительных слов и форм (глава —
голова, пещь — печь, един — один и т. п.); 2) наличие зна.чительного лексико-фразеологического слоя, связанного
по своей семантике с русской действительностью в ее
самых разнообразных проявлениях; 3) преимущественно
прямое, непереносное употребление слов с конкретным
значением; 4) использование художественно-изобрази­
тельных средств, связанных с традициями русского уст­
ного народного творчества, основанных на образах рус­
ской природы; 5) «устный» характер синтаксиса, пре­
обладание бессоюзных, сочини тельных и присоедини­
тельных связей в сложных предложениях, в то же время
наличие разнообразных типов сложноподчиненных пред­
ложений.
Не все характерные черты в равной мере проявляются
во всех конкретных случаях употребления народно-лите­
ратурного типа языка. Особенно это относится к исполь­
зованию художественно-изобразительных средств и
к связанным с этим особенностям словоупотребления
и синтаксиса. В этом отношении в памятниках народно­
литературного типа языка можно разграничить две ма­
неры изложения: летописно-повествовательную и образ­
но-повествовательную. Конечно, это разграничение весь­
ма условно, но все же две названные манеры изложения
довольно определенно обнаруживаются в «Повести вре­
менных лет», с одной стороны, и в «Слове о полку Иго­
реве», с другой стороны. Особенно заметно различие ме­
жду летописно-повествовательной и образно-повествова­
тельной манерой при сопоставлении рассказа о походе
Игоря в Ипатьевской летописи (рукопись 1425 г.) и «Сло­
ва о полку Игореве». Вот как описано бегство Игоря из
плена в летописи:
Не бяшетъ бо ему лзе бежати в день и в нощь, имъже сторожеве
стрежахутъ его, но токмо и веремя таково обрете в заход солнца.
И посла Игорь к Лаврова конюшого своего, река ему. «Перееди на ону
сторону тора с конемъ поводным». Бяшетъ бо свечал с Лавром бежати
в Русь. В то же время половци напили ся бяхуть кумыза, а и бы при ве­
чере притед конюший повода князю своему Игореви, яко ждетъ его Лавор. Се же встав ужасен и трепетен и поклонися образу божию и кре­
сту честному... и подоима стену и лезе вон. Сторожем же его

98

играющим и веселящимся, а князя творяхуть спяща. Сии же пришед ко
реце и перебред и вседе на конъ, и тако поидоста сквозе вежа.

А вот описание бегства Игоря в «Слове»:
Прысну море полунощи; идут сморци мьглами. Игореви князю бог
путь кажет из земли Половецкой на землю Рускую, к отню злату сто­
лу. По гасоша вечеру зари. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслию поля
мерит от великаго Дону до малаго Донца. Комонь в полуночи Овлур
свисну за рекою, велитъ князю разумети: князю Игорю не быть! Клик­
ну, стукну земля, въшуме трава, • вежи ся половецкий подвизашася.
А Игорь князь поскочи горностаем к тростию и белым гоголем на воду,
въвръжеся на бръз комонь и скочи с него босым влъком, и потече к лугу
Донца...

Летописное повествование лаконично, но в нем приве­
дены все подробности, необходимые для разъяснения об­
стоятельств побега Игоря. Именно эти подробности
и составляют ядро рассказа. Образные, живописующие
детали отсутствуют вовсе, а эмоциональные детали ми­
нимальны {встав ужасен и трепетен). Повествование
«Слова» совершенно иного характера: образное и эмо­
циональное начала выдвинуты в нем на первый план. Но
очень примечательно, что и фактическая сторона побега
Игоря при этом не забыта и не искажена. Как и в лето­
писи, в «Слове» говорится, что побег произошел вечером
{Погасоша вечеру зари), что Овлур (Лавр) ждал князя
с конем на другом берегу реки, что Игорь бежал из ша­
тра, приподняв его стену (в «Слове» эта деталь раскрыта
не только образно и эмоционально, но и более подроб­
но, чем в летописи: подчеркнуто, что Игорь воспользо­
вался порывом ветра, когда все шатры заколебались —
Кликну, стукну земля, въшуме трава, вежи ся половецкий
подвизашася. А Игорь князь поскочи горностаем...).
Чтобы сделать описываемые события более наглядными,
представить их как бы происходящими на глазах у чита­
теля, автор «Слова» в одном ряду с глагольными форма­
ми аориста {прысну, погасоша, свисну, кликну, стукну,
въшуме, подвизашася, поскочи, въвръжеся, скочи, потече)
употребляет в приведенном отрывке и формы настояще­
го времени {идут, кажет, спит, бдит, мерит, велитъ).
Летописному повествованию такое употребление форм
настоящего времени не свойственно, в «Слове» же оно
представлено очень широко, например: Се ветри, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами на храбрыя плъкы
Игоревы. Земля тутнет, рекы мутно текутъ, пороси по­
ля прикрывают, стязи глаголют: половци идутъ от Дона
и от моря и др.
4*

99

Летотісно-повествовательная манера представлена не
только в собственно летописном повествовании и во
включенных в состав летописи произведениях, но и в ря­
де переводных памятников, таких, например, как «Девтени ево деяние» и «История» Иосифа Флавия. В этих по,-’
следних летописно-повествовательная манера нередко
сближается с образно-повествовательной, но при этом
еще имеет ощутимый книжный оттенок. Например,
в «Девгениевом деянии» читаем:
А Девгений ударив во врата копием, и врата распадошась, и въехав
на двор, и начат велегласно кликати, Стратига вон зовы и сильныя его
сыны, дабы видели сестры своя исхищение. Слуги же Стратига зовяху
и поведя ему, какову Девгений дерзость показа, на дворе стоя без бояз­
ни, Стратига вон зовы. И слышав Стратиг Девгения, и не ят веры,
глаголя аще: «Зде в мой двор птице не смеет влететь, низке человеку
впити». И поиде вон из храма. (...> И повеле Девгений девице преклонитися к себе, и яко орел исхити прекрасную Стратиговну...

Говоря о различных манерах изложения в памятниках
народно-литературного типа языка, нельзя пройти мимо
того обстоятельства, что порой мы встречаем изложение,
имеющее юмористический оттенок. Конечно, усматривая
юмор, например, в «Повести временных лет», мы сильно
рискуем впасть в модернизацию и приписать древнему
летописцу понятия о юморе, свойственные нам самим.
Но все же кажется, что и при всей возможной отрешен­
ности от наших субъективных представлений мы не мо­
жем не заметить в некоторых записях Нестора юмори­
стического оттенка, который ощущается, например,
в приведенном выше отрывке о посещении Руси святым
Андреем. Здесь явно просматривается и прием, с по­
мощью которого достигается юмористический эффект:
мытье в русских банях изображается «с точки видения»
Андрея, что ведет к остраннению изображаемого. Очень
заметен юмор и в записи об испытании вер под 986 г.:
Ирече Володимер: «Како есть вера ваша?» Они же реша: «Веруем
богу, а Бохмит ны учить, глаголя: обрезати уды тайныя, и свинины не
ясти, вина не пити, а по смерти же, рече, со женами похоть творити
блудную. Дастъ Бохмит комуждо по семидесят жен красных, исберетъ едину красну, и всех красоту възложитъ на едину, та будетъ ему
жена. <...) И ина многа лесть, ея же не льзе псати срама ради. Воло­
димер же слушаше их, бе бо.сам любя жены и блуженье многое, послушаіие сладко. Но се ему бе нелюбо, обрезанье удов и о неяденьи мяс
свиных, а о питьи отнудъ, рька: «Руси есть веселье питье, не можем
бес того быти».

Этому отрывку юмористический оттенок придает
разъяснение летописца, что и почему именно Владимир
«послушаніе сладко», а что «ему бе нелюбо».
100

Глава 4. Книжно-славянский тип древнерусского
литературного языка

Для характеристики русского литературного языка
древнейшего периода наиболее существенны и весомы
показания языка старейших сохранившихся литера­
турных памятников. В этом отношении исключительное
положение занимает «Изборник 1076 г.», потому что это
единственный значительный по содержанию и объему па­
мятник русского литературного языка XI в., сохранив­
шийся в подлиннике. В этой книге собран ряд статей ре­
лигиозно-учительного содержания, в большинстве своем
приписанных «отцам церкви» (Иоанну Златоусту, Свято­
му Василию, Исухию Иерусалимскому и др.), а частично
безымянных. Язык «этого бесспорно , древнерусского
в дошедшем до нас облике памятника» [113, 35] — образец
книжно-славянского типа древнерусского литературного
языка.
Наблюдения над соотношением в языке «Изборника
1076 г.» старославянских и русских вариантов в фонети­
ческом облике слов и в морфологических формах свиде­
тельствуют о значительном преобладании первых. В фо­
нетическом облике слов русские варианты преобладают
только в сочетаниях редуцированных с плавными: напи­
саний типа дълг, дързати примерно вдвое больше, чем
написаний типа длъг, дръзати. Слов со старославянским
жд и соответствующих слов с русским ж примерно рав­
ное количество (это обращает на себя внимание, так как
вообще древнерусские книжники избегают слов с жд
и даже в книжно-славянском типе языка предпочитают
слова с русским ж, например осужати, преже, а не осуждати, прежде). Слов со старославянским щ (гит) зна­
чительно больше, чем соответствующих слов с русским
ч, например 6 раз употребляется вариант нощь и только
один раз — ночь. Слов с неполногласием в «Изборнике»
примерно в 8 раз больше, чем слов с полногласием. От­
сутствуют слова с начальными сочетаниями ро, ло,
в том числе и слова с приставкой роз- (рос-). Личное ме­
стоимение 1-го лица единственного числа употребляется
только в старославянской форме — аз. Но соотношение
союзов акы и яко — с подавляющим- преобладанием по­
следнего: 344 случая употребления против 49. Старосла­
вянский вариант числительного — един — употребляется
65 раз, и только 3 раза — русский вариант один.
Как видно, старославянские варианты господствуют
101

в тех случаях, когда фонетические различия в облике сло­
ва особенно ощутимы и, следовательно, легко запо­
минаемы для русского автора {глава — голова, аз — яз,
един — один). А в том случае, например, когда реальная
разница в звучании сочетаний редуцированных с плавны­
ми старославянского и русского типа {длъг — дълг) была
неизвестна русскому автору (напомним, что в русском
языке не было слоговых плавных, как л в старославян­
ском слове длъг), преобладают русские формы, вернее —
русские написания. Это лишний раз говорит о том, что
никакое преобладание старославянских вариантов в тех
или иных категориях не может свидетельствовать о ста­
рославянской основе одного из типов древнерусского ли­
тературного языка. Речь может идти только о более или
менее последовательной ориентации на старославянские
образцы. В области вариантов морфологических форм
такая ориентация в «Изборнике» весьма постоянна (па­
дежные формы прилагательных типа небесъныя силы, добрууму и т. п., причастия с суффиксами -ущ-, -ющ-, при­
частия типа веды, идыи, нестяженный имперфект и др.).
Как уже отмечалось выше, формальные особенности
состава языковых единиц не являются основным
и единственным признаком того или другого типа языка.
В «Изборнике» рельефно выступает такое качество тек­
ста книжно-славянского типа, как его продуманная спе­
циальная организация с помощью определенных прие­
мов, нарочитая риторическая украшенность. В частности,
это обнаруживается в тонкой дифференциации синони­
мов и умелом использовании антонимов. Например: кыимъ путъм идоша и коею стъзею текоша, темъ же в ,малемъ животе взишти вечныя жизни. Здесь с несом­
ненным писательским мастерством и хорошим чувством
языка употребляются синонимы путъмъ стъзею, идо­
ша — текоша, животе — жизни. Во втором примере,
кроме того, антонимически противопоставлены выраже­
ния в малемъ животе — -вечныя жизни. Авторы статей
«Изборника» вообще прибегают к использованию анто­
нимов довольно часто, нередко целые тирады строятся
на антонимических контрастах, например: Буди понижен
главою, высок же умъмь; очи имея в земли, умънеи же
в небеси; уста стиштена, а сърдъчная въину к богу
въпиюшта; нозе тихо ступаюшти, а умънеи скоро текушти к вратом небесъныим; уши уклоняя от зла слышания,
умънымъ же въину прилетая к шюмению святыих словес,
яже в святыих книгах писана суть; руце съгъбене имеи на
102

събърание злааго имения света сего, простърте же на
приятие убогыих.
Нередко встречаются в статьях «Изборника» ряды
близких по значению слов и выражений, предназна­
ченных для характеристики какого-либо явления, напри­
мер: Скорби о гресех, въздыхай о съблазнех, печалуи о па­
дении своемъ; Въстени акы мытарь, прибегни акы
блудьныи, умилися акы Ахаав, плачися акы Петр, зови
акы ханааныни, предстои яко вдовіща, молися акы Иезекия, смерися акы манаси. Эти ряды призваны усилить
эмоциональное воздействие текста; их построение свиде­
тельствует о богатстве лексических ресурсов, находящих­
ся в распоряжении автора или переводчика, и об умелом
использовании этих ресурсов.
В текстах книжно-славянского типа заметную семан­
тическую и экспрессивную роль играют сложные слова.
Они — признак книжности, их назначение — украшать
текст, придавать ему торжественность. Немало сложных
слов и в «Изборнике». В большинстве это существи­
тельные (братолюбие, любодеица, страныюприимъник
и др.) и прилагательные (всемилостивый, многосластъныи, правоверъныи и др.), но есть среди них и гла­
голы (животворити, лицемеръствовати и др.). Всего
в «Изборнике» 108 разнообразных по семантике и спосо­
бам образования сложных слов.
Риторическая украшенность, литературная изощрен­
ность языка «Изборника» наиболее ярко проявляется
в использовании различных образных средств и приемов.
Самое распространенное из них — сравнение. Наиболее
часто встречаются простые сравнения: Не съставитъ бо
ся корабль без гвоздии, ни праведъник бес почитания
книжънааго; Красота воину оружие и кораблю ветрила,
тако и правъднику почитание книжъное; Греха бежи, яко
ратъника, губящаго душу твою; Имение бо света сего реце подобъно есть и т. п. В составе сравнения нередко на­
блюдается и метафорическое употребление слов: Коль
сладка словеса твоя, паче меда устом моим.; и закон уст
твоих паче тысяштя злата и сребра; Храни свештю от
ветра и молитву же от лености украси яко невесту.
В развернутых сравнениях метафоричность усиливается,
на основе сравнения вырастают метафора и аллегория:
Бештъстье люби акы чашю пелына и приими е, аште
и притрано ти есть, нъ на прогнание грехъвънуму недугу,
иже бо грех сладостью вниде, горестию да проженеться.
Постоянное тяготение к иносказательности, симво­
103

личности выражения сказывается в очень частом употре­
блении словосочетаний, в которых имена существи­
тельные со значением конкретного лица, предмета или
явления выступают с метафорически-отвлеченным, аб­
страктным значением: путъ жития; простьри сердечъныи
съсуд, да накаляютъ ти словеса слажъша меду; дом
свои телесный и душевный; в влънах житиисках; ключъ
царъствия небесънааго; плод добрыих дел; гневный мрак
и т. п.
Но наряду с религиозно-дидактическими рассуждения­
ми и наставлениями (безусловно, преобладающими) в не­
которых статьях «Изборника» встречаются детали и опи­
сания конкретного, бытового плана с соответствующим
подбором лексики и без риторической изукрашеннссти.
В этом отношении очень любопытна статья «Основания
добрых дел». Здесь сформулированные в общем виде ре­
лигиозно-учительные наставления как бы конкретизи­
руются затем в нескольких бытовых зарисовках: Насыштяяся многосластънааго пития, помяни пиюштааго
теплу воду от сльнъца въстопевъшу и ту же пороха нападъшу от места незаветрыіа; Възлег на многомякъце по­
стели и пространо протягаяся, помяни наго лежаштааго
под единем рубъмъ и не дръзнуштя ногу своею прострети
зимы деля; Сидяшту ти в зиму в тепле храмине и без
боязни изнаживъшуся, въздъхни, помыслив о убогых, како
клячятъ над мальмъ огны/ъмъ, съкърчивыиеся, болъшу же
беду очима отъ дыма имуште, руце же тъкмо съгревающе, плешти же и въсе тело морозъмъ измързыие.
Как риторически украшенная, искусственно-изощрен­
ная разновидность литературного языка книжно-славян­
ский тип с наибольшей отчетливостью проявляется
в проповеднической литературе Древней Руси. Это обна­
руживается уже в древнейшей из дошедших до нас про­
поведей — «Слове о законе и благодати» митрополита
Илариона, созданном в середине XI в., но сохранившем­
ся в списках не старше XV в. Во вступлении к «Слову»
Иларион замечает, что не будет «поминати в писании
сем и пророческа проповедания о Христе и апостольскаа учениа о будущем веце... иже бо в инех книгах писа­
но и вам гведомо», потому что «не к неведущим бо пи­
шет, но преизлиха насыщщемся сладости книжныя».
Предназначенность для искушенных слушателей и чита­
телей проявляется и в построении, и в манере изложения
«Слова».
В основной части этого произведения — рассуждении
104

о законе и благодати — широко представлены различные
символические сравнения и параллели, олицетворения,
метафоры, многие из которых почерпнуты из библии.
Например: Лепо бо бе благодати и истине на новыя люди
въсияти: не вливают бо, по словеси господню, вина новаго,
убіенна благодатна, в мехы ветхы, обетшавшаа в июдеистве; аще ли, то просядутся меси и вино пролиется. Иларион с большим искусством строит длинные синтаксиче­
ские периоды. Обычно они представляют собой цепь
однотипных сложных предложений, построенных чаще
всего по принципу антитезы, например:
И уже не ид о л ослужителе зовемся, но христиани, не и еще безнадежници, но уповающе в жизнь вечную, и уже не капищъ съграждаем,
но христовы церкви зиждем; уже не закалаем бесом друг друга, но
Христос за ны закалаем бывает и дробим в жрътву богу и отцу; и уже
иежерътвеныа крове вкушающе погыбаем, но христовы пречистыа крове
вкушающе спасаемся.

Вторая часть «Слова», содержащая похвалу князю
Владимиру, также написана с использованием различных
риторических приемов: восклицаний, противопоставле­
ний, повторов, пышных эпитетов, например:
Похвалим же и мы, но силе нашей малыми похвалами — ееликаа
и дивнаа сътворившаго нашего учителя и наставника, великаго Кагана
нашей земля Владимера, внука стараго Игоря, сына оке славнаго Свя­
тослава... Не в худе бо и не в неведомы земли владычьешвовашя, но
в Русской, ямсе ведома и слышима есть всеми концы земля. Сий славный
от славных рождъея, благородный от благородных-, каган нашъ Владимер...

Замечательные образцы книжно-славянского типа
языка находим в «Словах» Кирилла, епископа Туровско­
го, творившего во второй половине XII в. (древнейшие
списки его произведений относятся к XIV в.). Харак­
терные для «Слова» Илариона символика и аллегоризм,
насыщенность различными тропами в сочинениях Кирил­
ла Туровского проявляются в еще большей степени. Но
в то же время им свойствен некоторый лиризм. Хотя ос­
новной материал для своих символов, аллегорий, сравне­
ний, метафор Кирилл черпает из библии и сочинений
«отцов церкви», он прибегает иногда и к образам родной
природы, правда, используя их опять-таки в аллегориях
и метафорах. В качестве примера можно привести такой
отрывок из «Слова на антипасху»:
Ныне зима греховная покаяниемь престала есть, и лед неверия бла­
горазумьемъ растаяся зима убо кумирослужения апостолъскымь учениемъ и христовою верою престала есть, лед же Фомина неверья показаниемъ Христовых ребр растаяся. Днесь весна красуется, оживляющи

105

земное естество, и горнии встри, тихо повевающе, плоды гобъзуютъ,
и земля, семена питающи, зеленую траву ражаетъ: весна убо есть
красная вера Христова, яже крещениемь поражаетъ человечьское пакыестъство; бурнии же ветри — грехотворений помысли, иже покаяниемъ
претворитася на добродетел душеполезныя плоды гобъзуютъ.

В этом отрывке живо нарисована картина весеннего
обновления природы, в то же время эта картина несет в се­
бе аллегорический смысл, последовательно выдержанный
как в общем плане (окончание зимы и наступление
весны — искоренение язычества и распространение хри­
стианства), так и в отдельных образах (зима — языче­
ство, весна — христианская вера, бурные ветры —
грешные помыслы). В силу этого такие слова, как зима,
весна, лед, ветры, плоды, получают отвлеченно-метафори­
ческое, символическое значение, особенно наглядно про­
являющееся в таких характерных словосочетаниях: зима
кумирослуженил, лед неверия, душеполезные плоды. Как
уже отмечалось в связи с обзором языка «Изборника
1076 г.», такое употребление существительных с кон­
кретным значением свойственно книжно-славянскому ти­
пу древнерусского литературного языка.
В заключение отметим еще одну особенность языка
сочинений Кирилла Туровского, тоже знакомую нам по
«Изборнику 1076 г.». Как отмечает И. П. Еремин, «...са­
мая примечательная особенность заключительной части
речей Кирилла — редкое даже у него нагромождение
близких по значению слов и словосочетаний. В речи „На
вознесение“, например, читается в „похвале“ Христу
длинный перечень его щедрот; Кириллу понадобилось
восемнадцать глаголов, чтобы эти щедроты охарактери­
зовать: „отверзаетъ праведникам рай“; „посылаетъ
страстотерпцем чюдес благодать“; „отпущаеть грешни­
кам прегрешения“; „милуеть вся творящая волю его“;
„укрепляеть на терпение мнихы“, „благословляетъ вся
крестьянъ!“ и т. д.» [72, 141].
Характерные особенности языка житийной литера­
туры киевского периода такие же, как в языке «Изборни­
ка 1076 г.» и произведений Илариона и Кирилла. Наибо­
лее примечательной чертой и здесь является риториче­
ская украшенность, хотя выраженная и не в такой
сильной степени, как в произведениях проповеднической
литературы. Из произведений житийной литературы
старшего периода нам известны «Житие Феодосия Пе­
черского» и «Чтение о Борисе и Глебе», созданные в кон­
це XI в. Нестором, и «Сказание о Борисе и Глебе», со­
106

зданное неизвестным автором, по всей вероятности,
в начале XII в. «Житие Феодосия» и «Сказание» дошли
до нас в списке конца XII — начала XIII в., а «Чте­
ние» — в списке XVI в.
Специфика книжно-славянского типа языка легко об­
наруживается при сопоставлении текста «Сказания о Бо­
рисе и Глебе» с летописной повестью об убийстве брать­
ев. В «Повести временных лет» под 1015 г. читаем:
Святополк же, исполнився безаконъя, Каинов смысл приим, посылая
к Борису, глаголаше, яко: «С тобою хочу любовь имети, и к отню при­
дамъ mu»; а льстя под ним, како бы и погубити. Святополк же приде
ночью Вышегороду, отай призва Путшю и вышегородскые боярьце, и ре­
че им: «Прилете ли ми всем сердцемъ?» Рече же Путьша с вышегородъци: «Можем главы своя сложити за тя». Он же рече им: «Не поведуче никому же, шедше убийте брата моего Бориса». Они оке вскоре
обещашася ему се створити.

В «Сказании о Борисе и Глебе» соответствующее ме­
сто читается следующим образом:
Святопълк же седя Кыеве по отци. Призвав кыяны, многы дары им
дав, отпусти. Посла же к Борису, глаголя: «Брате, хочю с тобою
юбъвъ имети и к отъню ти придамъ». Лъстъно, а не истину глаголя.
Пришед Вышегороду ночь отай, призва Путъшю и вышегородьскые му­
же и рече им: «Поведите ми по истине, приязнъство имеете ли къ
мне?» Путьша рече: «Вьси мы можем главы своя положити за тя».
Видев же диявол и искони ненавидяи добра человека, яко вьсю надежю
свою на господа положил есть святый Борис, начат подвижьнеи быва­
ти и обрет, яко же преэхе Каина на братоубийство горяща, тако же
и Святопълк по истине вторааго Каина улови мысль его, яко да избиеть вся наследъникы отца своего, а сам приимьть един вьсю власть.
Тъгда призва к себе оканьныи трьклятыи Святопълк съветъникы всему
злу и началникы всей неправьде, и отъвьрз прескверная уста, рече, испу­
сти злый глас: «Путьшине чади! Аще убо главы своя обещастеся поло­
жити за мя, шедше убо, братия моя, отай, къде обрящете брата мое­
го Бориса, съмотръше время, убиите и». И обещашася ему тако
створити.

Как видно, описание самих событий в том и другом
отрывках очень схоже, но в «Сказании» к этому описа­
нию добавлено еще риторическое рассуждение о кознях
дьявола и сопоставление Святополка с Каином, а дей­
ствующим лицам и их поступкам даны выраженные
в традиционных формулах характеристики. Если в лето­
писи сказано: «Он же рече им», то в «Сказании» в со­
ответствующей фразе «он» — это «оканьныи трьклятыи
Святопълк», «они» — это «съветьникы всему злу и начал­
никы всей неправьде», а Святополк не просто «рече», но
«отъвьрз пресквьрная уста, рече, испусти злый глас».
Создавая жития святых, древнерусские книжники
обращались к византийской житийной (агиографической)
107

литературе, выработавшей определенные каноны как
композиции жития, так и словесных средств обрисовки
образа святого. Разумеется, эти средства были условны,
как был условен сам изображаемый образ. Но русские
писатели, рассказывая о жизни русских людей, объя­
вленных святыми, не могли и не старались избежать дет
талей, характерных для русского быта и так хорошо им
знакомых. Отсюда в житиях, особенно в «Житии Феодо­
сия Печерского», наряду с риторическими традиционны­
ми формулами и целыми тирадами встречаются и описа­
ния, включающие некоторые бытовые детали и сво­
бодные от риторики. Приведем следующий отрывок из
«Жития Феодосия Печерского». Феодосий был по делу
у князя Изяслава, задержался до позднего вечера,
и князь велел отвезти его в монастырь на повозке.
Возяи его, видевы и в такой одежи сущааго и мънев, .яко един от
убогых есть, глаголя ему: «Чьрноризъче, се бо ты но вься дни пороздън
ecu, аз же трудьн сын, се не могу на кони ехати, нъ сице сътвориве: да
аз ти лягу на возе, ты же могыи на кони ехати». Тоже блаженыи
с вьсякыимь смерениемъ встав, cede на кони, а оному же легшю на
возе... Уже зорям въеходящем и вельможам едущем к князю, и издале­
ча познаете блаженааго и съседше с конь, покланяахуся убо блаженууму отцю нашему Феодосию. Тъгда же глагола отроку: «Се уоке чадо
свет есть, всяди на конь свои»... Таче дошъдыию ему монастыря, и се
ишедше вься братия поклонишася ему до земля. Тоже отрок болъми
ужасеся, помышляя в себе: кто съ есть, еже тако въеи покланяютъся
ему. И емы и за руку, въведе и в трапезьницю, таче повеле ему дати
ести и пити елико хощет, еще же и кунами тому дав, отпусти и.

Обобщая наблюдения над языком рассмотренных па­
мятников религиозной литературы, можно сделать вы­
вод, что книжно-славянский тип древнерусского литера­
турного языка характеризуют следующие черты: 1)
последовательное преобладание старославянских вариан­
тов над русскими.в кругу соотносительных слов и форм;
2) наличие значительного лексико-фразеологического
слоя, связанного по своей семантике, а отчасти и по эмо­
циональной окраске, с религиозной сферой; 3) связанное
со спецификой содержания религиозно-учительных тек­
стов тяготение к переносному, отвлеченно-метафориче­
скому и символическому употреблению слов с кон­
кретным значением; 4) широкое использование художе­
ственно-изобразительных средств и риторических при­
емов, связанных с традициями византийской и болгар­
ской религиозной литературы; 5) разнообразие типов
предложений, особенно сложных, логическая стройность
в конструкции периодов, развитость подчинительных,
связей.
108

Конечно, не все эти характерные черты в равной мере
проявляются в языке религиозных памятников. С на­
ибольшей полнотой они представлены в «Словах» Илариона и Кирилла Туровского. Здесь книжно-славянский
тип языка выступает в самых специфичных своих про­
явлениях, как тщательно организованная и риторически
украшенная разновидность употребления литературного
языка. Эти же свойства характерны и для большинства
статей «Изборника 1076 г.», но в «Житии Феодосия Пе­
черского» риторическая украшенность заметно ослабле­
на.
Внутри книжно-славянского типа языка различная ма­
нера выражения проявляется главным образом в боль­
шей или меньшей степени тяготения автора к словесной
изощренности, к риторической украшенности изложения.
Именно такого рода различие обнаруживается при сопо­
ставлении «Чтения» и «Сказания» о Борисе и Глебе.
Язык первого в основном свободен от нарочитых рито­
рических украшений, в то время как язык второго отли­
чается словесным изобилием и изощренностью. Это
можно увидеть, сопоставив отрывки, в которых рас­
сказывается, как вел себя Борис, узнав о смерти отца.
В «Чтении» реакция Бориса описана лаконично: Идуиро
же ему, поведаша ему отца умерша, брата старейшаго
Святополка седша на столе отци. Блаженый же, яко
слыша отца умерша, възрев на небо, помолися сице...
В «Сказании» поведение Бориса изображается много­
словно и напыщенно:
Възвративъшю ся въспятъ ему, и се приде вестъник к нему, поведая
ему отчю съмрътъ, како преставися отецъ его Василии (в се бо имя бяше наречен в святемъ крещении) и како Святопъ.ѵСпотаи съмъртъ отца
своего... И яко услыша святый Борис, начат телъмь утьрпывати, и ли­
це его въсе слъз испълнися, и слъзами разливался и не могыи глаголати,
в сердци си начат сицевая вещати...

Еще более заметную разницу в манере изложения можно наблюдать при сопоставлении проповедей Кла­
риона и Кирилла Туровского с «Поучением» Новгород­
ского епископа Луки, относящимся предположительно
к 1034 г. (год вступления Луки на епископскую кафедру),
но сохранившимся в списках не старше XIV в.
В «Поучении» Луки нет ни аллегорий, ни символов,
к риторическим украшениям он тоже не прибегает. Его
проповедь вполне конкретна, она состоит из ряда просто
сформулированных наставлений пастве. Например:
109

Любовь имейте с всякымь человекомь, а боле с братнею. Не буди
ино на сърдци, а ино в устех. И под братом ямы не рый, да тебе бог
в горшая не вържет. Буди правдив и братив, тако акы не каяся, правды
деля и закона божия. И гробу прилежа, да съчетаетъ тя бог съ святы­
ми своими. Претърпите брат брату и всякому человеку, а не въздати
зла за зло, а друг друга похвали, да и бог вы похвалитъ. Не мози свадити (т. е. возбуждать раздоры.— Л. Г.), да не наречешися сын дияволу,
но смирися, да наречешися сын божий.

Собственно говоря, проповедь Луки отличается от
проповедей Илариона и Кирилла Туровского не только
манерой изложения, но и содержанием: в одном случае
мы имеем простое изложение христианских религиозно­
этических правил, в другом — богословское рассуждение,
толкование и развитие тех или иных общих положений
христианской религии, разъяснение смысла христианских
праздников и т. п. Здесь вполне можно говорить о двух
разновидностях церковных «слов», проповедей. Но не­
сомненно, что и изложение христианских правил поведе­
ния может быть простым по языку или риторически
украшенным. В этом смысле замечательная своей про­
стотой манера изложения Луки Новгородского предста­
вляет собой явление, убедительно показывающее, что
книжно-славянский тип языка не был замкнут и отгоро­
жен от народно-литературного типа, что в определенных
своих разновидностях эти два типа древнерусского лите­
ратурного языка тесно смыкались.
Глава 5. Деловой язык Древней Руси

Деловая письменность Киевской Руси представлена
несколькими сохранившимися от тех времен грамотами,
дошедшими до нас в составе «Повести временных лет»,
договорами русских князей с греками и древнейшим сво­
дом русских законов«Русской правдой». Предпола­
гается, что зафиксированные в «Русской правде» законы
сложились первоначально в устной форме, а записаны
были в XI — XII вв. в Новгороде. Но оригинал этого па­
мятника до нас не дошел, древнейший из сохранившихся
списков относится к 1282 г.
Особенности языка деловой письменности определя­
лись особенностями ее содержания. А. М. Селищев, воз­
ражая С. П. Обнорскому, который объяснял специфику
языка «Русской правды» временем ее создания (до
начала старославянского влияния), писал: «Близость
к живой народной речи обусловлена была не тем, что то
110

был начальный момент его письменного применения,
а содержанием речи, сферой применения ее. Не
только в XI в., но и позднее, не только у русских, но и
у сербов, у которых язык старославянской письменности
имел то же применение, что и у восточных славян, про­
изведения делового содержания писались не „высоким“
языком церковных книг и торжественных слов-пропове­
дей, а простым деловым языком. Когда говорили о во­
ровстве, о драке, о вырванной бороде, о разбитом
в кровь лице, применялась и соответствующая речь —
речь обыденной жизни... Не только стиль, но. и точ­
ность содержания деловой речи, документальная
точность требовала применения соответствующих
слов — слов русских определенного значения» [732, 59].
Близость делового языка Киевской Руси к разговор­
ному русскому языку того времени несомненна. Однако
несомненно и то, что деловой язык по своей организации
серьезно отличался от разговорного . языка. Деловой
текст не представлял собой цепи спонтанных реплик. Но
он не представлял собой и монолога в том смысле этого
слова, который придавал ему Л. В. Щерба. Если гово­
рить о «Русской правде», то ее текст состоит в основном
из цепи формулировок, каждая из которых в синтаксиче­
ском плане представляет собой чаще всего условную
конструкцию. Например:
А же кто ударитъ мечемъ, не вынез его, или рукоятью, то 12 грив­
не продаже за обиду. Оже ли вынез мечъ, а не утнетъ, то гривну кун.
Аже кто кого ударитъ батогомъ, любо чашею, любо рогомъ, любо тылеснию, то 12 гривне. Не терпя ли противу тому ударить мечемъ, то
вины ему в томъ нетутъ. Аще ли утнетъ руку, и отпадетъ рука или
усохнет, или нога, или око, или не утьнетъ, то пол виры — 20 гривен,
а тому за век 10 гривен. Аже перст утьнетъ кый любо, то 3 гривны
продаже, а самому гривна кун.

Обработанность делового текста очевидна, но она
имеет специфический характер. Из всех типов синтакси­
ческих связей выдвигаются на первый план и занимают
господствующее положение связи условные. Лексика
и фразеология делового языка относятся главным обра­
зом к сфере государственно-юридической и общественнополитической жизни. В этой сфере она обнаруживает бо­
гатство и разнообразие, а также ту документальную
точность, которая «требовала применения соответствую­
щих слов — слов русских определенного значения». При­
ведем некоторые примеры юридических и общественнополитических терминов из «Русской правды»: правда —
111

свод правил, законов; суд — разбор дела; клепати — об­
винять ; послух — свидетель, который что-либо слышал;
видок — свидетель, который что-либо видел; послуше­
ство — выступление свидетеля; голова — убитый человек;
головник — убийца; головничество — убийство; тать —
вор; татьба — воровство; продажа — штраф; розграбеж — конфискация имущества; поток — изгнание, ссыл­
ка; рок іа — присяга; обида — правонарушение, нанесение
ущерба кому-либо; добыток — имущество; задница, статок — наследство; урок — оброк, подать; отрок — млад­
ший дружинник; муж — свободный человек в противопо­
ложность рабам, челяди; огнищанин — владелец дома,
хозяин и мн. др.
В период Киевской Руси деловой язык был слабо свя­
зан с языком собственно литературным. Обусловлено
это было прежде всего разграниченностью сфер функцио­
нирования этих разновидностей древнерусского языка.
Собственно литературный язык функционировал в лите­
ратурных произведениях, предназначенных для чтения,
а деловой язык функционировал в документах, назначе­
ние которых было практическим. Содержание литера­
турных произведений охватывало сферы от религиозно­
философских рассуждений до бытовых сцен и от
исторических преданий до современных событий. Содер­
жание деловых документов относилось к сфере юридиче­
ских и имущественных отношений (международные дого­
воры также относились преимущественно к этой сфере).
Те стороны действительности, которые отражались в ли­
тературе, очень мало отражались в деловой письменно­
сти, а то, что составляло содержание деловых докумен­
тов, . почти отсутствовало в литературе.
Собственно литературный и деловой язык имели
каждый свои характерные выражения и обороты, свои
способы организации текста. В народно-литературном
типе языка встречались устойчивые обороты, свой­
ственные деловому языку (например, в «Повести вре­
менных лет»: ...лучшие мужи, иже деръжаху Деревъску землю, ср. в Мстиславовой грамоте ИЗО г.: Се аз
Мъстислав Володимиръ сын, държа Русъску землю в свое
княжение...), но это не результат влияния делового языка
на народно-литературный тип языка, а результат исполь­
зования в том и другом случаях выражения, ранее сло­
жившегося в устной традиции.
Можно считать, что в период Киевской Руси специ­
фичный по своему содержанию и назначению деловой
112

язык не обнаруживал активных живых связей ни с книж­
но-славянским, ни с народно-литературным типами древ­
нерусского литературного языка.

Глава 6. Литературный язык в период феодальной
раздробленности

Литературный язык в этот период не претерпевает су­
щественных изменений. Достигнув высокой степени со­
вершенства в литературе Киевской Руси, он продолжает
с успехом обслуживать и литературу последующего пе­
риода, которая, в свою очередь, также развивается в ос­
новном на базе традиций Киева. В. М. Истрин так харак­
теризовал язык литературных произведений северо-во­
сточной Руси XIII — XIV вв.: «Литературный язык
продолжает свою историю здесь в новой обстановке, но
сохраняя свой старый облик. Язык таких произведений
северо-востока XIII века, как „Моление Даниила Заточ­
ника“, „Послание Симона к- Поликарпу“ (вошедшее за­
тем в состав Киево-Печерского патерика), „Поучения“
Серапиона Владимирского, „Житие Авраамия Смолен­
ского“, ничем не отличается от языка таких памятников,
как „Поучения” Феодосия, „Поучение“ Мономаха. „Сло­
ва“ Кирилла Туровского и т. п.; точно так же, например,
самостоятельная часть „Летописца Переяславля Суз­
дальского“ (начала XIII века) по языку ничем не отли­
чается от „Повести временных лет“ как в ее древнейшей
части, так и в позднейших» [79, 82 — 83]. Эта характери­
стика вполне применима к языку литературы не только
северо-восточной, но и любой другой территории Руси
периода феодальной раздробленности.
В этот период продолжали функционировать и разви­
ваться книжно'-славянский и народно-литературный типы
языка. Киевские традиции продолжались в том и в дру­
гом, но надо иметь в виду, что сам характер этих тради­
ций для книжно-славянского типа, с одной стороны,
и для народно-литературного типа, с другой стороны, не
был одинаков. Первый строго следовал определенным
книжным образцам, что обусловливало устойчивую ста­
бильность, незначительную изменяемость этой разновид­
ности литературного языка. Второй был близок к разго­
ворному языку и языку устного народного творчества;
произведения, в которых функционировал народно-лите­
ратурный тип языка, были живо связаны с реальной дей­
ствительностью в самых разнообразных ее проявлениях.
113

Эти обстоятельства обусловливали потенциальную из­
менчивость, динамичность народно-литературного типа
языка. Поэтому в XIII — XIV вв. в нем исподволь уже
намечались некоторые тенденции последующих измене­
ний.
Устойчивая стабильность книжно-славянского типа
языка отчетливо проявилась в языке проповедей Серапиона Владимирского, очень близких по манере выраже­
ния к «Словам» Кирилла Туровского. Приведем неболь­
шой отрывок:
Не быстъ казни, кая бы преминула нас; и ныне беспрестани каз­
нимы есмы; не обратихомся к господу; не покаяхомся о безаконий на­
ших, не отступихомь злых обычай наших, не оцестихомся калу греховнаго, забыхом казни страшныя на всю землю нашу; мали оставит,
велице творимся. Тем же не престаютъ злая мучаше ны: завесть умножилася, злоба преможе ны, величанье възнесе ум наш, ненависть на
другы вселися в сердца наша, несытовьство именья поработи ны, не
дастъ миловати ны сирот, не дастъ знати человечьскаго естества; но,
акы зверье жадають. насытитися плоти, тако и мы жадаем и не. пре.станем, абы всех погубити, а горкое то именье и кровавое к собе погра­
бити; зверье едши насыщаються, мы же насытитися не можем, того
добывше, другаго желаем.

В этом отрывке представлены специфическая церков­
но-религиозная лексика и фразеология, есть сравнения,
есть случаи отвлеченно-метафорического употребления
слов {калу греховного, несытовьство имения), много слов
с абстрактным значением, предложения организованы
в стройные периоды с характерным использованием ан­
титезы {мали оставит, велице творимся; зверье едши на­
сыщаютъся, мы же насытитися не можем). Таким обра­
зом, характерные черты книжно-славянского типа языка,
представленного в проповеднической литературе Киев­
ской Руси, обнаруживаются и в проповедях Серапиона
Владимирского.
Весьма показательный для XIII — XIV вв. образец на­
родно-литературного типа языка представлен в «Повести
о разорении Рязани Батыем». Манеру изложения этого
памятника можно квалифицировать в целом как летопис­
но-повествовательную, но отличающуюся гораздо боль­
шей образностью, чем классическая летописно-повество­
вательная манера «Повести временных лет». Начинается
«Повесть о разорении Рязани» подобно летописной
записи:
В лето 6745. В фторое на десят лето по принесении чюдотворнаго
образа ис Корсуня прииде безбожный царь Батый на Русскую землю со
множество вой татарскыми, и ста на реце на Воронеже близ Резанскиа земли... .

114

Но затем в лаконичную и суховатую ткань летопис­
ного повествования начинают все более и более интен­
сивно включаться эмоционально окрашенные языковые
средства и образные выражения. Например:
И поидоша против нечестиваго царя Батыя, и стретоша его близ
придел резанских. И нападоша на нь, и начата битися крепко и муже­
ственно, и быстъ сеча зла и ужасна. Мнози бо сиянии полки падоша
Батыеви. Царь Батый, и видяше, что господство резаньское крепко
и мужественно бьяшеся, и возбояся. Да противу гневу божию хто по­
стоит! А Батыеве бо и силе велице и тяжце, един бьяшеся с тысящей,
а два со тмою. Видя князь великий убиение брата своего князя Давида
Ингоревича, и воскричаша: «О братие моя милая! князь Давид, брат
наш, наперед нас чашу испил, а мы ли сея чаши не пьем!»
Видя князь Ингваръ Ингоревич великую конечную погибель грех ради
наших, и жалостно возкричаша, яко труба рати глас подавающе, яко
сладкий орган веіцающи. (...> Кто бо не возплачстца толикиа погибели,
или хто не возрыдает о селице народе людей православных, или хто не
пожалит толико побито великих государей, или хто не постонет тако­
ваго пленения.

Как видно, автор «Повести о разорении Рязани»
пользуется изобразительными и выразительными сред­
ствами главным образом книжного характера. Но неко­
торые выражения и обороты, встречающиеся в этом па­
мятнике, могут восходить и к устному народному
творчеству, например удалцы и резвецы резанския, или от­
вет дружинников Евпатия Коловрата Батыю:
Веры християнскыя есве, раби великаго князя Юрья Ингоревича Резанскаго, а от полку Еупатиева Коловрата, Посланы от князя Ингваря
Ингоревича Резанскаго тебя силна царя почтити и честна проводити,
и честь тобе воздати. Да не подиви, царю, не успевати наливати чаш
на великую силу — рать татарьскую.

Очень своеобразен язык знаменитого «Моления Да­
ниила Заточника». Все произведение состоит из цепи из­
речений, афоризмов, построенных на основе метафор,
сравнений и противопоставлений. Язык «Моления» отли­
чается ярко выраженной образностью, причем образы,
используемые Даниилом, довольно четко делятся на две
группы: образы книжные, почерпнутые главным образом
из церковно-религиозной литературы, и образы ре­
альные, основанные на наблюдениях за окружающей
действительностью, частично почерпнутые из народных
присловий. Книжная образность преобладает, особенно
в начале произведения. Приведем некоторые примеры:
И аз вопию ти: помяни мя, сыне великого князя Всеволода, да не
восплачюся аз, лишен милости твоея, аки Адам рая. Обрати тучю ми­
лости твоея на землю худости моея: да взвеселюся о царе своем, яко
обретая корысть многу злата, воспою, яко напое вина, возвеселюся, яко
115

исполин тещи путь; Но обаче послушай гласа моего и постави сосуд
сердечный под потоком языка моего, да ти накаплет сладости ело-,
весныя паче вод араматских. Давид рече: «Словеса твоя паче меда,
у стом моим...»

Библейская фразеология окружает реальные образы,
но эти последние очень выразительны и несут гораздо,
большую идейно-смысловую нагрузку, чем образы
книжные. Несколько примеров:
Лучше бы ми нога своя видети в лыченицы в дому твоем, нежели
в черлене сапозе в боярстем дворе; <...} Лучше бы ми вода пити в дому
твоем, нежели мед пити в боярстем дворе; лучше бы ми во­
робей испечен приимати от руки твоея, нежели боранъе плечо от го­
сударей злых. (...) Добру господину служа, дослужится свободы, а злу
господину служа, дослужится болшие работы. Княже мой, господине!
Кому Переславль, а мне гореславль; кому Боголюбова, а мне горе лю­
тое; кому Белоозеро, а мне чернее смолы; кому Лаче озеро, а мне
много плача исполнено, зане часть моя не прорасте в нем; Ни камень
по воде плавает. Тако же ни псом, ни свиниям не надобно злато, ни бе­
зумным мудрыя словеса. Ни мертвеца роземешити. ни блуднаго нака­
зати. Коли поженет синица орла, тогда безумный ума научитца.
Яко же бо во утлу кадь дути, тако безумнаго наказати; Не едал бо есми от песка масла, а от козла млека, ни безумнаго, мудрости глаголюща. Како ти возглаголю то, имея лубян ум, а полстян язык, .мысли,
яко отрепи изгребены? (т. е. паклевые отребья. — А. Г.)

В «Молении Даниила Заточника» церковно-книжные
языковые средства используются для выражения отнюдь
не религиозного содержания. Примечательна и такая
языковая черта этого памятника, как соседство и чередо­
вание книжных и разговорных языковых единиц и сло­
весных рядов (Како ти возглаголю то, имея лубян ум,
а полстян язык; Всяк видит у друга сучец во очию, а у се­
бе ни бревна не видит. Всяк человек хитрит и мудрит
о чюжей беде, а о своей и смыслити не может).
Выше мы говорили, что в народно-литературном ти­
пе языка различаются две главные манеры изложения:
летописно-повествовательная и образно-повествователь­
ная. Но манера летописного повествования не была аб­
солютно единообразна во всех летописях, создававшихся
в различных русских княжествах. Каждая летопись имела
некоторые языковые особенности, которые, естественно,
в период феодальной раздробленности стали проступать
особенно заметно. Еще известный русский историк С. М.
Соловьев обратил внимание на то, что по языковым осо­
бенностям различаются летописи северные (Новгород­
ская и Суздальская) и южные (Киевская и Галицко-Волын­
ская).
Действительно, манера изложения в северных летопи­
сях лаконична, фактографична, образные средства обыч­
116

но не используются. Манера изложения в южных летопи-.
сях (особенно Галицко-Волынской) отличается тяготе­
нием к красочным подробностям и нередким использова­
нием образных средств, в том числе и книжных. Для
иллюстрации приведем небольшие отрывки из Новго­
родской летописи (часть описания битвы при Калке) и из
Галицко-Волынской летописи (часть описания взятия Ки­
ева Батыем).
Новгородская летопись:
Тъгда же Ярун съступися с ними хотя битися, и побегоша не успевше ничто же половци назад и потъпташа бежаще станы русъскых
князь; не успеша бо исполчитися противу им. И смятоша ся вся,
и бысть сеця зла и люта. Мъстислав же Кыевъскый князь, видя се зло,
не движеся с места никамо же: стал бо бе на горе над рекою над Кая­
комъ, бе бо место то камянисто, и ту угоши город около себе в колех
и бися с ними из города того по 3 дни.

Галипко-Волынская летопись:
Приде Батый Кыеву в силе тяжы/е, многомъ множьствомъ силы
своей, и окружи град и остолпи сила татаръская, и быстъ град во обьдержаньи велице. И бе Батый у города, и отроци его обьседяху град,
и не бе слышати от гласа скрипания телег его, множества ревения
вельблуд его и рьжания от гласа стад конь его... Постави же Баты порокы городу, подле врат Лядьскых, ту бо беаху пришли дебри; пороком
же беспрестани бьющим день и нощь, выбиша стены, и-возиидоша горо­
жанъ! на избыть стены, и ту беаше видити лом копейный и щет скепание; стрелы омрачиша свет пдбеженым; и Дмитрова ранену бывшу,
взиидоша татаре на стены и седоша того дне и нощи.

Деловой язык в XIII — XIV вв. сохранился в том
своем качестве, какое он имел в период предыдущий.
Феодальная раздробленность не привела к созданию
особых разновидностей делового языка в каждом удель­
ном княжестве — киевские традиции прочно объединяли
деловую письменность всех русских земель. Конечно,
в деловом языке XIII — XIV вв. нашли отражение диа­
лектные особенности (главным образом фонетические)
тех или иных территорий, но они не могли изменить об­
щий облик этой разновидности русского языка. Отрывок
из Смоленской грамоты 1229 г. показывает, что ее текст
лингвистически организован так же, как и текст «Русской
правды»:
Кто биеть друга деревъмъ, а будетъ синь, любо кровав, полуторы
гривны серебра платити ему. По уху ударите — 3 четверти серебра.
Послу и попу что учинять, за двое того узяти два платежа. Аже кого
уранятъ — полуторы гривны серебра, аже будете без века. Тако плати­
ти у Смоленеске, и у Ризе, и на Бочком беръзе.

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ВЕЛИКОРУССКОЙ (РУССКОЙ)
НАРОДНОСТИ (XIV-XVII ВВ.)

Глава 1. Пути развития разговорного и литературного
языка

В XIV —XV вв. из единой древнерусской (древнево­
сточнославянской) народности складываются три само­
стоятельные народности — великорусская (русская), укра­
инская и белорусская — и соответственно три самостоя­
тельных языка из единого прежде для всех восточных
славян древнерусского языка. Процесс образования рус­
ской, украинской и белорусской народностей был тесней­
шим образом связан с образованием новых государ­
ственных объединений из разрозненных русских кня­
жеств.
Формирование великорусской (русской) народности
началось на территорий Владимиро-Суздальской и Нов­
городской земель. С XIV в. ведущая роль переходит
к Московскому княжеству, вокруг которого объединяют­
ся Северо-Восточная Русь и Новгородско-Псковская зем­
ля, а также часть земель Смоленского и Черниговского
княжеств. Москва становится столицей Русского государ­
ства, в пределах которого развиваются великорусская
(русская) народность и ее язык. Важную роль в росте на­
ционального самосознания великорусской народности
сыграла освободительная борьба против монголо-татар­
ских и других захватчиков.
Из сказанного вытекает, что с образованием трех во­
сточнославянских народностей изменяется содержание
понятия «русский язык». Применительно к периоду Древ­
ней Руси «русский язык» — это язык всех восточных сла­
вян, язык единой восточнославянской (древнерусской) на­
родности, а применительно к последующим периодам
«русский язык» — это язык только одной из трех восточ­
нославянских народностей (а- позднее — наций), суще­
ствующий наряду с языками украинским и белорусским.
Следовательно, этнический русский язык примерно до
XIV в. имеет общую историю с языками украинским
и белорусским, а позже — самостоятельную, соотноси­
мую с историей языков украинского и белорусского.
Что касается русского литературного языка, то
он в период формирования и развития русской народно­
сти сохраняет традиции, возникшие в Древней Руси.
118

Н. А. Мещерский подчеркивает, что «литературный язык
Московского периода неразрывно связан с литературным
развитием всей предшествующей поры. Ведь мы знаем
о единстве литературы, отражаемой этим языком, т. е.
той древнерусской литературы XI — XVII вв., в которой
наблюдаются одни и те же литературные процессы, бы­
тование и переписывание одних и тех же текстов, возник­
ших еще в XI или XII вв. в древнем Киеве, а переписы­
вавшихся и бытовавших в Московской Руси... <...> Таким
образом, единство древнерусской литературы на всем про­
тяжении развития с XI по XVII в. обеспечивало и един­
ство традиции древнерусского литературно-письменного
языка вплоть до середины XVII в.» [112, 18 — 19].
Однако было бы неправильно игнорировать те осо­
бенности, которые отличают развитие русского литера­
турного языка в московский период от его развития в пе­
риод киевский. Прежде всего это относится к взаимо­
отношениям литературного и разговорного языка.
В результате тех изменений, которые произошли в грам­
матическом и звуковом строе разговорного языка,
к ХГѴ в. значительно увеличилось число языковых явле­
ний, которыми различались и противопоставлялись рус­
ский разговорный и русский литературный язык на уров­
не языковых единиц. Эти изменения подробно рассма­
триваются в курсе исторической грамматики, но главней­
шие из них мы все-таки напомним: 1) утрата двойствен­
ного числа; 2) утрата звательной формы; 3) утрата
склонения кратких прилагательных; 4) изменения в груп­
пировке существительных по типам склонения и унифи­
кация падежных окончаний; 5) так называемое выравни­
вание основ на задненебные г, к, х в склонении
и спряжении (т. е. утрата форм типа руще, бези и замена
их формами типа руке, беги); 6) многочисленные измене­
ния в системе спряжения, в частности утрата аориста,
имперфекта и плюсквамперфекта и сохранение в качестве
единственной формы прошедшего времени перфекта, но
с утраченной связкой; 7) распространение новых союзов
и союзных слов: что (вм. яко), чтобы (вм. да, дабы), ко­
торый (вм. иже), если (вм. аще, оже) и др.
Таким образом, к отличиям в организации текста до­
бавились новые, очень заметные, легко и четко восприни­
маемые отличия в составе языковых единиц. Так, ти­
пичными приметами литературного языка становятся
многие грамматические явления, которые во времена
Киевской Руси были общими для литературного и разго119

зорного языка: формы двойственного числа, звательные
формы, формы аориста и имперфекта, формы склонения
и спряжения со смягчением задненебных согласных (типа
нога — нозе, отрок — отроци, грех — во гресех, могу —
мози и т. п.), сложноподчиненные предложения с союза­
ми и союзными словами яко, аще, оже, егда, иже и др.
Наиболее резко отграничивается от разговорного
языка, конечно, книжно-славянский тип языка. Что ка­
сается народно-литературного типа, то его отношения
с разговорным языком в московский период оказывают­
ся довольно сложными. С одной стороны, народно-лите­
ратурный тип языка по самой своей природе, по самой
своей сущности связан с разговорным языком. Но, с дру­
гой стороны, в народно-литературном типе, как и во вся­
кой вообще разновидности литературного языка, сильно
сказывается тенденция к сохранению преемственности,
к стабильности. Когда-то народно-литературные тексты
были насыщены фактами разговорного языка (или, по
крайней мере, фактами, общими разговорному и литера­
турному языку), но теперь многие из этих фактов превра­
тились-в факты старинного книжного языка. В этом пла­
не для писателя, а тем более для читателя XIV — XV вв.
не очень различались книжно-славянский и народно-лите­
ратурный типы языка предшествовавшего периода.
В развитии народно-литературного типа языка Москов­
ской Руси возникло противоречие, так и не преодоленное
до конца в этот период, — противоречие между книжной
традицией и ориентацией на разговорный язык.
В отношении морфологических форм на первых порах
победа оставалась обычно за книжной традицией. До се­
редины XVI в. можно назвать лишь единичные литера­
турные произведения, в которых разговорные формы
преобладали бы над книжными. Формы аориста (не­
сколько реже — имперфекта), формы двойственного чис­
ла, звательные формы, старинные падежные флексии (в
частности, формы со смягчением задненебных со­
гласных) очень долго употреблялись — хотя нередко и
с ошибками — во всех разновидностях литературного
языка. Факты разговорного языка проникали в литера­
турный язык главным образом на ярусах лексики и фра­
зеологии, а также синтаксиса. Это обстоятельство очень
существенно, поскольку лексико-фразеологические и син­
таксические единицы особенно важны как компоненты
лингвистической организации текста.
Далее, сравнительно с предыдущим периодом разви­

то

тие русского литературного языка в московский период
становится более динамичным. От XIV до XVII в. про­
слеживаются заметные изменения как на уровне текста,
так и на уровне литературного языка как системы под­
систем. Хотя литературные жанры в основном насле­
дуются от Киевской Руси, они не выступают в москов­
ский период как совершенно застывшие, в них протекают
определенные внутренние изменения, связанные с обще­
ственно обусловленными процессами в литературе —
проявлением личностного начала, отражением историче­
ского сознания, позже, к концу периода, — открытием
характера, открытием частного человека и т. п. Особенно
это заметно в повествовательных жанрах, где происхо­
дит расширение не только социального круга авторов, но
и социального круга персонажей. В ряде случаев сти­
раются грани между житием и повестью («Повесть о
Петре и Февронии», «Повесть об Ульянии Осоргиной»).
Интенсивно развивается собственно повесть, а из «всех
жанров древнерусской литературы повесть, несомненно,
была сильнее всего связана с литературой последующего
времени» [78, 214], именно в повести заключались истоки
русской беллетристики. Развиваются произведения, ко­
торые в современном литературоведении квалифици­
руются как публицистика (сочинения Иосифа Волоцкого,
Максима Грека, Ивана Пересветова, Ивана Грозного
и др.). На протяжении XIV — XVII вв. значительно пре­
ображается деловой язык: усложняются структуры тек­
стов и увеличивается количество их типов, а также рас­
ширяются общественные- функции и усиливаются связи
с собственно литературным языком. Таким образом,
происходит не только заметное изменение самих жанров
древнерусской литературы, но и изменение их системы,
что находит прямое отражение в интенсивном развитии
литературного языка.
Глава 2.

Эволюция книжно-славянского типа языка
в ХГѴ -начале XVI в.

Быстрое экономическое и политическое укрепление
и возвышение Московского государства, рост авторитета
великокняжеской власти и московской церкви породили
идею преемственности Москвы по отношению к Визан­
тии. Эта идея нашла выражение в известной формуле
«Москва есть третий Рим». Правящие круги стремитель­
но возвышавшегося молодого государства притязали не
121

только на византийское церковно-политическое влияние,
но и на византийскую пышность и великолепие. Это на­
шло отражение в литературе и в литературном языке.
Начиная с конца ХГѴ в. в Москве осуществляется ре­
дактирование церковных книг с целью привести их в пер­
воначальный, наиболее соответствующий греческим ори­
гиналам вид. В этом предприятии участвовали южносла­
вянские и греческие богословы и писатели, покинувшие
родину и переехавшие в Москву в связи с турецкой агрес­
сией на Балканском полуострове. В ходе работы по ре­
дактированию церковных книг претерпели изменения,
в частности, русские графика и орфография, которые бы­
ли архаизированы и сближены с южнославянскими. Так,
была вновь введена уже утраченная к тому времени бук­
ва юс большой для обозначения звука у, было устранено
написание йота после гласных перед а (т. е. вместо до­
брая, братия, всея Руси и т. п. стали писать добраа, братиа, всеа Руси и т. п.), было введено старославянское на­
писание редуцированных после плавных в тех словах, где
в русском языке редуцированные предшествовали
плавным (т. е. вместо пълк, вълк, върх и т. п. стали писать
плък, влък, връх и т. п.), было введено, по сербскому
образцу, написание в конце всех оканчивающихся на со­
гласный слов буквы ь (например, умъ, соколовъ вместо
умъ, соколовъ и т. п.). Изменилось и внешнее оформление
рукописей, в частности древнерусский устав (тип почерка
с четким написанием каждой буквы) был заменен южно­
славянским полууставом (типом почерка, возникшим как
упрощение устава и обеспечивавшим большую скорость
начертания).
Все эти новшества культивировались первоначально
в канонических богослужебных текстах, т. е. в сфере цер­
ковнославянского языка, но получили распространение
и в русском литературном языке, прежде всего в его
книжно-славянском типе. В конце XIX в. А. И. Соболев­
ский квалифицировал этот процесс как второе южносла­
вянское влияние (подразумевалось, что первое южносла­
вянское влияние имело место во время так называемого
крещения Руси). Термин «второе южнославянское влия­
ние» получил широкое распространение, хотя, по сути,
он весьма неточен. Современные филологи и историки
обращают внимание на то, что в основе комплекса явле­
ний общественно-политического, культурного, эстетиче­
ского и литературно-языкового плана, которому было
дано название второго южнославянского влияния, на
122

самом деле лежали причины прежде всего внутреннего
порядка.
В аспекте истории русского литературного языка од­
ним из первых указал на ограниченность распростране­
ния второго южнославянского влияния и обратил внима­
ние на роль внутренних факторов в возникновении
комплекса рассматриваемых явлений Б. А. Ларин. Он
писал: «„Второе южнославянское влияние“ XIV—XV вв.
выразилось в изменении внешнего вида памятников
нашей письменности, прежде всего их орфографии и в
известной мере графики. <...) Со второй половины XV в.
начинается другой процесс, который никем отчетливо не
выделялся в истории литературного языка, но который
надо обособить от „второго южнославянского влияния“.
Этот процесс можно назвать реставрацией старокнижных
традиций в литературном языке. В основном это реставра­
ция старославянского языка, но в известной мере и древ­
нейшего русского литературного языка домонгольской по­
ры. Процесс реставрации был гораздо глубже, значитель­
нее, имел более существенное значение в истории
литературного языка, чем „второе южнославянское влия­
ние“. Никому не придет в голову объяснять этот процесс
какими-то внешними причинами, зарубежными влияния­
ми. Он, несомненно, местный и связан с теоретическим
обоснованием московского самодержавия» [95, 238,
241-242].
Реставрация старокнижных традиций проявилась
в тенденции к преимущественному использованию ста­
рославянских вариантов слов и грамматических форм,
в частности слов с неполногласием, с сочетаниями жд,
шт (щ) на месте русских ж, ч; старославянских па­
дежных окончаний (например, плодородныя земля вместо
русск. плодородной земли и т. п.). Эта тенденция не была
ограничена сферой книжно-славянского типа языка, она
нашла отражение и в народно-литературном типе.
Но гораздо важнее этих изменений на уровне язы­
ковых единиц были изменения на уровне текста. Широко
распространилась пышная, риторическая манера выра­
жения, которую современные исследователи называют
«украшенным слогом», а книжники того времени называ­
ли «извитием словес» или «плетением словес». Эта мане­
ра выражения в своих наиболее ярких проявлениях пре­
восходила словесной изощренностью соответствующие
образцы периода Киевской Руси, хотя и подражала им.
«Плетение словес» культивировалось в книжно-славян­
123

ском типе языка, в народно-литературный тип оно про­
никало лишь эпизодически и не оказало заметного воз­
действия на развитие этой разновидности русского
литературного языка. Именно наличие или отсутствие
«плетения словес» было в рассматриваемый период на-иболее характерным признаком, на основе которого раз­
личались книжно-славянский и народно-литературный
типы языка.
Для всемерного повышения авторитета московской
великокняжеской и церковной власти понадобилось соз­
дать жизнеописания, жития московских князей и «своих»,
московских «святых». Чтобы ' выполнить свою задачу,
жития эти должны были поражать своей торжествен­
ностью, пышностью, великолепием языка. Именно в жи­
тиях поэтому получило свое первоначальное развитие
«плетение словес». Типично в этом отношении написан­
ное в конце XIV в. «Слово о житии и о преставлении ве­
ликого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго».
О жизни, великого князя в этом памятнике рассказывает­
ся очень мало. Весьма пространное «Слово» предста­
вляет собой почти сплошной панегирик Дмитрию Ивано­
вичу, причем панегирик условно-риторический, отвлечен­
но-метафорический, не содержащий даже намека на
какие-либо реальные черты внешности и характера этого
выдающегося государственного деятеля и полководца.
Дмитрий Иванович характеризуется в «Слове» сле­
дующим образом: ...корени святаго, и богом сажденнаго
саду отрасль благоплодна и цвет прекрасный; ...во всем
мире славен бысть, яко кедр в Ливане умножися и яко фи­
ник в древесех процвете; ...и в чисте совести, крепости
разума предержа земное царство и к небесному присягая,
плотиугодия не творяху, и акы кормьчий крепок противу
ветром волны минуя, направляем вышняго промыслом,
яко пророк на страже божия смотрения, тако смотряше
своего царствия; ...и страхом господьства своего огради
всю землю Русьскую, от въстока и до запада хвално
бысть имя его, от моря и до моря, от рек и до конець
вселенныя превознесеся честь его.
Но наиболее показательна такая тирада:
Обычай же имеяше великый князь Дмитрей Ивановичъ, якоже Давыд
богоотець и пророк Сауловы дети миловаше, и си великый князь непо­
винныя любляше, а повинныя прощаше: по великому Иеву, яко отецъ
есть миру и око слепым, нога хромым, столп и стражъ и мерило, из­
вестно к свету правя подвластныя, от вышняго промысла правление
приим роду человечю, всяко смятение мирское исправляше, высокопаривый орел, огнь попаляя нечестие, баня мыющимся от скверны, гумно :

124

чистоте, ветр плевелы развевая, одр трудившимся по бозе, труба спя­
щим, воевода мирный, венець победе, плавающим пристанище, корабль
богатъству, оружие на врагы, мечъ ярости, стена нерушима, зломыс­
лящим сетъ, степень непоколебима, зерцало житию, с богом все творя
и по бозе побарая, высбкый ум, смиреный смысл, ветром тишина, пу­
чина разуму...

Сообщив о кончине Дмитрия Ивановича, автор «Сло­
ва» восклицает:
О страшно чюдо, братие, и дива исполнено! О трепетное видение
и ужас обдержаше! Слыши небо и внуши земле! Како въспишу или како
възглаголю о преставлении сего великаго князя? От горести душа язык
связается, уста загражаются, гортань премолкаеть, смысл изме­
няется, зрак опусневаеть, крепость изнемогаетъ; аще ли премолчю, ну­
дить мя язык яснее рещи.

И далее опять следует риторический панегирик кня­

зю.
Цветистый язык находим мы и в «Житии Стефана
Пермского», написанном в начале XV в. Епифанием Пре­
мудрым. Епифаний сам определяет свою манеру выраже­
ния как «плетение словес»: Аще бо и многажды въсхотел
бых изъоставити беседу, но обаче любы его влечетъ мя на
похваление и на плетение словес. Однако, сравнительно со
«Словом о житии и о преставлении Дмитрия Иванови­
ча», «Житие Стефана Пермского» отличается гораздо
большей словесной культурой. Во-первых, Епифаний не­
сколько умереннее в употреблении пышных эпитетов,
сравнений и метафор, во-вторых, что гораздо важнее, он
не нагромождает их, подобно автору «Слова», в хаотиче­
ском беспорядке, но стремится к их логической и синтак­
сической организации. Например:
...облечеся в мнишеский чин, и добре потружався во иноческом жи­
тии, и много подвизався на добродетель, постом и молитвою, чисто­
тою и смирением, въздержанием и трезвением, терпением и безлобием,
послушанием же и любовию, паче же всех вниманием божественных пи­
саний, иже много и часто почитав святыя книгы и оттуду всяку до­
бродетель приобретай и плоды спасеныя приплодив.

Вместе с тем Епифаний, тонкий знаток и мастер язы­
ка, прибегает к словесным ухищрениям, которые автору
«Слова» были недоступны. Например, стремясь подчерк­
нуть, что Стефан один, без чьей-либо помощи составил
пермскую азбуку, Епифаний нарочито часто употребляет
слово един и производные от него. То же он делает со
словом много применительно к греческим ученым, ко­
торые составили греческую азбуку коллективно. Таким
образом, создается антитеза, в которой опорные слова
повторяются многократно и в разных формах:
125

Коль много лет мнози философы еллинстии събирали и составливали грамоту греческую и едва уставили мноземи труды и многыми времены едва сложили; пермьскую же грамоту един чрьнець сложил, един
составил, един счинил, един калогер, един мних, един инок, Стефан гла­
голю, приснопомнимый епископ, един в едино время, а не по многа вре­
мена и лета, якоже и они, но един инок, един въединеный и уединяася,
един уединеный, един у единого бога помощи прося, един единого бога на
помощь призываа, един единому богу моляся...

Книжно-славянский тип языка с характерным для не­
го «плетением словес» в рассматриваемый период выхо­
дит за рамки чисто религиозной литературы и частично
распространяется в литературе повествовательной,
а именно в той ее части, которая имела ярко выра­
женные политические тенденции и была направлена пре­
жде всего на прославление и возвеличение молодого Мо­
сковского государства и его светских или религиозных
руководителей, а также рассказывала о каких-либо
важных в политическом отношении событиях за предела­
ми Руси. Распространение книжно-славянского типа язы­
ка за пределами религиозной литературы означало опре­
деленное изменение в литературном языке как системе
подсистем: расширение функций и сферы употребления
одной подсистемы (книжно-славянского типа языка)
и соответственно некоторое сужение функций и сферы
употребления другой подсистемы (народно-литературно­
го типа языка).
Торжественным, подчеркнуто отличным от повседнев­
ного разговорного языком написано, например, «Сказа­
ние о Мамаевом побоище» (начало XV в.). Конечно,
язык «Сказания» отличается от того языка, который мы
наблюдали в житийной литературе: поскольку в «Сказа­
нии» рассказывается о конкретном историческом собы­
тии, и рассказывается подробно, в деталях, язык этого
произведения, естественно, должен был отличаться более
предметной и «действенной» лексикой и более приспо­
собленными для повествования, а не для риторических
восклицаний и вопросов синтаксическими конструкция­
ми. Но в целом язык «Сказания» книжный, славянизиро­
ванный, украшенный. Например:
От мечнаго сверкания яко солнце противу зари блисаяся, и от ко­
пейнаго ломления стук велик аки гром, и от великия тесноты задыхахуся... На том же поли сильны полци ступишася, яко не мочно зрети
таковаго побоища: во един бо час, о, колико тысящ погибло на поле Ку­
ликове! Выступили езера кровавый, и струи кровавыя течаху; Волынец
же возопи гласом великим: «Государь, князь Владимер Андреевич, и ны­
не приспе время наше!» <„.> И поскочиша из дубравы зеленыя, аки
ясныя соколы от златых колодииц на жаравлиное стадо, тако сии ви126

¡плзи, направлены на бой з добрым воеводою, приидоша аки на овчие ста­
до и начата поганых сещи, аки трава от косы постилаются.

Еще более книжный и славянизированный язык пред­
ставлен в «Повести о взятии Царьграда» Нестора-Искан­
дера (XV в.). Значительную часть этого произведения за­
нимают описания сражений на стенах Царьграда. Эти
описания насыщены различными образными выражения­
ми, обычно почерпнутыми из арсенала выразительных
средств воинских повестей. Вот некоторые примеры:
И якоже преди писахом: кый язык может исповедати или изрещи
то я беды и страсти: падаху бо трупия обоих стран, яко снопы, с за­
брал, и кровъ их течаше, яко рекы.лго стенам; от вопля же и крычания
люцкаго обоих, и от плача и рыдания граді/каго, и от зуку клаколънаго,
и от стуку оружия и блистания мняшеся всему граду от основания
превратитися.

Наряду с описаниями сражений в «Повести» содер­
жатся и высказывания, суждения автора по поводу
описываемых событий; эти суждения, представляющие
собой как бы комментарий к изложению фактов, по­
строены по всем правилам церковно-книжной риторики.
Например:
Зане согрешением осуждение судом божиим временем бывают, зло­
деяние бо, рече, и безаконие превратит престолы силъныих. О, велика
сила греховного жала, о, колико зла творит преступление! О, горе те­
бе, седмохолмий, яко 'погании тобою обладают, ибо колико благодатей
божиих на тебе возсияша, овогда прославляя и величая паче иных гра­
дов,'овогда многообразие и многократне наказая и наставляя благыми
делы...

Для «Повести о взятии Царьграда» особенно показа­
тельно то обстоятельство, что не только эмоционально
приподнятые и образные описания сражений и риториче­
ские рассуждения автора, но и все повествование ведется
подчеркнуто книжным языком. Таким же книжным язы­
ком заставляет автор говорить и действующих лиц пове­
сти. Например:
Патриарх же паки начат крепко увещевати цесаря, да изыдет из
града, такоже и боляре все глаголюще ему: «Тебе, цесарю, изшедшю из
града с елицыми восхощеши, паки, богу помогающу, мочно есть и граду
помоіци и ины грады и вся земля надежу имеюще, тако вскоре не пре­
дадутся безверным». Он же не уклонися на то, отвещавше им: «Аще
господъ бог наш изволи тако, како избегнем гнева его».
Заступе я
же паки, пришедше со инеми боляры, много уеещеваху цесаря со слеза­
ми и рыданием, да изыдет из града, и не послуша их.

Язык «Повести о взятии Царьграда» наиболее на­
глядно иллюстрирует распространение книжно-славян­
ского типа языка за пределами чисто религиозной лите127

ратуры. Но этот процесс отразился, разумеется, и во
многих других произведениях, например в таких, как
«Повесть о Темир-Аксаке», «Сказание о Вавилоне
граде»,
«Послание»
Спиридона-Саввы,
«Сказание
о князьях Владимирских», «Повесть о Меркурии Смолен­
ском», «Повесть о царице Динаре».
Глава 3. Развитие народно-литературного типа языка
в ХІѴ-начале XVI в.

В народно-литературном типе языка реставрация ста­
рокнижных традиций отразилась лишь частично
и главным образом в формальной стороне: в правописа­
нии, в тенденции к использованию старославянских ва­
риантов слов и гра?иматических форм. Что касается риторики, «плетения словес», то народно-литературный тип
языка остается вне сферы их воздействия. Однако это не
значит, что во всех случаях народно-литературный тип
языка оказывается близким к разговорному языку. Чаще
он следует образцам киевского периода и, следователь­
но, сохраняет такие уже утраченные в разговорном языке
черты, как аорист, имперфект, иногда перфект со связ­
кой, старые формы склонения, двойственное число. Эти
черты в какой-то мере сближают народно-литературный
тип языка с книжно-славянским, но в то же время народ­
но-литературный тип резко отличается от книжно-сла­
вянского отсутствием риторической украшенности, про­
стотой синтаксического строя (которая часто сочетается
с использованием новых союзов и союзных слов), «кон­
кретно-предметным» и «конкретно-действенным» харак­
тером лексики.
Народно-литературный тип языка, как и в киевский
период, продолжает функционировать главным образом
в повествовательной литературе. И чем менее связано то
или иное произведение с религиозной сферой, тем более
близок его язык к разговорному языку. Очень харак­
терным в этом отношении является язык знаменитого
«Хожения за три моря» Афанасия Никитина. В языке
этих путевых заметок встречаются некоторые немного­
численные архаически-книжные формы (например, ста­
рославянские варианты слов — град, нощь и т. п.; формы
аориста — приидох, бых, сказах и др.; архаические формы
склонения — в доспесех, руце, в дорозе и др.), но они
являются лишь чисто внешним отражением особенностей
книжного языка. В целом же язык «Хожения» отличается
128

чертами, резко отграничивающими его от книжно-сла­
вянского типа языка и сближающими с разговорным
языком: безыскусственностью изложения, отсутствием
высокопарных метафор и сравнений, безусловным пре­
обладанием разговорных русских форм над соответ­
ствующими старославянскими, наличием специфически
русской бытовой лексики и фразеологии. Лингвистиче­
ская организация текста «Хожения» предельно проста,
это как бы первая ступень преобразования разговорного
диалога в литературный монолог. Эти особенности мож­
но проиллюстрировать хотя бы следующими небольши­
ми отрывками:
1) А мы поехали к Ширеанше во Контул и били есмя ему челом,
чтобы нас пожаловал чем доити до Руси; и он нам не дал ничего, ано
нас много, и мы заплакав да разоіилися кои куды; у кого что есть на
Руси, и тот пошел на Русь, а кой должен, а тот пошел куды его очи
понесли, а иные остались в Шамахее, а иные пошли работать к Баке;
2) Индеяне же не ядят никоторого мяса, пи яловичины, ни боранины,
ни курятины, ни рыбы, ни свинины, а свиней же у них велми много,
а едят же днем дважды, а ночи не ядятъ, а вина не пиють, ни сыты;
а с бесермены не пиють, ни ядять; 3) А жити в Гундустаие ино вся со­
бина исхарчити, заньже у них все дорого: один есми человек, ино по полутретия алтына на день харчю идет.

В «Хожении» Афанасия Никитина народно-литера­
турный тип языка представлен в его наиболее прибли­
женном к разговорному языку варианте. Надо сказать,
что такой вариант в рассматриваемый период не был
широко распространенным. Собственно говоря, «Хожение» является единственным значительным литера­
турным памятником, в котором он представлен с доста­
точной полнотой и последовательностью.
Обычно же народно-литературный тип языка в это
время выступает как сохраняющий многие черты народ­
но-литературного типа языка Киевской Руси, т. е. срав­
нительно с разговорным языком XV в. как имеющий не­
мало архаически-книжных языковых единиц. Типичен
в этом отношении язык «Повести о Петре и Февронии
Муромских» (XV в.). Хотя этой повести, особенно в кон­
це, придана определенная религиозная окраска и в ру­
кописях она часто называется «Житием» или «Повестью
о житии Петра и Февронии Муромских», в существе
своем она является произведением вполне светским,
близко связанным с фольклором по сюжету и некоторым
бытовым деталям. Лингвистический строй текста пове­
сти в целом прост, близок к разговорному, свободен от
книжных риторических украшений; лексика повести пред­

5 Заказ № 1320

129

метна и действенна, имеет в своем составе немало бы­
товых русских разговорных слов. Но в выборе граммати­
ческих форм автор повести придерживается книжной
традиции: он постоянно употребляет аорист и импер­
фект, перфект со связкой, старые падежные формы,
старые книжные союзы и союзные слова аще, яко, иже
и т. п.
Вот характерный отрывок:
Девицу же хотя во ответех искусити, аще мудра есть, яко же
слыша о глаголех ея от юноши своего. Посла к ней со единым от слуг
своих едино повесмо лну, рек: «Аще сия девица хощет ми супруга быти
мудрости ради и аще мудра есть, да в сием лну учинит мне срачицу
и порты и убрусецъ в годину, в ню же аз в бани пребуду». Слуга же
принесе к ней повесмо лну и дав ей и княже слово сказа. Она же рече
слузе: «Взыди на пещь нашу и спем з гряд поленьце, снеси семо». Он же
послушав ея cuece поленьце. Она же отмерив пядию, рече: «Отсеки сие
от поленьца сего». Он же отсече. Она же глагола: «Возми сий упгинок
от поленьца сего и шед даждъ князю своему от мене и рци ему: в кий
час се повесмо очешу, а князь твой да приготовит ми в сем утинце
стан и все строение, ким сотчетца полотно его». Слуга же принесе ко
князю утинок поленца и речь девичю сказа.

Аналогичный язык находим мы и в ряде других пове­
стей XV — начала XVI в., например в «Повести о мунтьянском воеводе Дракуле», в «Повести о купце Дмитрии
Басарге». При этом надо иметь в виду, что общая отли­
чительная черта народно-литературного типа языка того
времени — тенденция к употреблению книжно-архаиче­
ских грамматических форм и старославянских вариантов
слов при отсутствии риторических украшений, простоте
синтаксических конструкций и характерном русском лек­
сико-фразеологическом составе — в каждом конкретном
случае проявлялась несколько различно, в зависимости
от того, насколько последовательно и строго выдержива­
лась автором книжная традиция.
В «Повести о Дракуле» книжно-архаические грамма­
тические формы и старославянские варианты слов упо­
требляются очень последовательно, но характер текста
определяется простотой синтаксического строя и общей
безыскусственностью изложения. Например:
Некогда ж прииде купецъ гостъ некы от Угорскыя земли в его град.
И по его заповеди остави воз свой на улици града пред полатою и товар
свой на возе, а сам спаше в палате. И пришед некто, украде с воза 160
дукат злата. Дракула же глагола ему: «Поиди, в сию нощь обрящеши
злато». И повеле по всему граду искати татя, глаголя: «Аще не обрящется тать, то весь град погублю». И повеле свое злато, нес, положи­
ти на возе в нощи и приложи един златой. Купец же въстав, и обрете
злато, и прочет единою и дващи, обреташесъ един лѵлиний златой,
и шед к Дракуле, глагола: «Государь, обретох злато, и се есть един

130

златой не мой, лишний». Тогда же приведоша и татя оного и с златом.
И глагола купцю: «Иди с миром; аще бы ми еси не поведал злато, го­
тов бых и тебе с сим татем на кол посадити».

Очень интересен язык . «Повести о купце Дмитрии Басарге». Связь его с разговорной стихией сильнее, чем
в двух рассмотренных выше повестях. Приведем неко­
торые примеры:
1) И прииде на корабль свой, ажно на корабле стоят царевы стра­
жи. Таков закас от царя: каков приидет корабль, а царь повелит стра­
жам своим стрещи, дабы прочь не отшел; 2) И приде купец на корабль
свой, плача, съмертаного часа чая. А сын ево играет на корабле на де­
ревце, рукою держит, а другою погоняет, творягце на коне.. И, виде от­
ца своего печална, остави игру свою, притек ко отцу своему и рече:
«Что тя вижу, отче, печална и кое зло прилучися тебе от царя?»
Ирече отец сыну своему: «Чадо мое милое! Играет ты по-децки, а от­
цовы кручины не ведает: и что отвечать царю, того ты не знаеіи...»;
3) И прииде и поклонитися вси равно до земли. Царь же рече купцу:
«Купче! Сей день пришел, его же ты у меня просил: отгадай загатки».
Отрок же рече: «Дай ми пить меду, я твои загатки отгадаю». Царь
же рече детищу: «Где тебе мои загатки отгадать, а я загадываю сему
купцу, а не тебе!»

Рассматривая лингвистическую организацию текста
«Повести о Басарге», можно говорить уже не об от­
дельных разговорных языковых единицах, но о разговор­
ном словесном ряде, последовательно проходящем через
весь текст (так, в приведенных отрывках выстраивается
следующий ряд: ажно — чая — прилучися — кручины — где
тебе мои загатки отгадать).
Глава 4. Идеологическая борьба в церковно­
религиозной литературе второй половины
ХѴ-начала XVI в. и ее отражение в развитии
русского литературного языка

Рассматриваемый период отличается разнообразными
и оригинальными направлениями в развитии русского
Литературного языка. Заслуживает внимания идеологиче­
ская борьба в церковно-религиозной литературе, развер­
нувшаяся во второй половине XV — начале XVI в. между
«заволжскими старцами» (или «нестяжателями») и «иоси­
флянами». Первые выступали против церковного и мо­
настырского землевладения, декларировали монашеский
аскетизм и подвижничество, отрешенность от всего зем­
ного, в том числе и от политики. Вторые выступали за
право монастырей и церквей владеть землей и экономи­
чески обогащаться, отстаивали политическое влияние
5*

131

церкви. В ходе этой борьбы заволжскими старцами и ио­
сифлянами была создана обширная литература, тради­
ции которой нашли отражение и в литературном языке.
Заволжские старцы с их мистико-созерцательным ми­
ровоззрением в своих писаниях уделяли главное внима­
ние религиозно-нравственным вопросам и почти не
затрагивали конкретных деталей русского быта. Пропо­
ведуемое ими критическое отношение к «священному пи­
санию», стремление проникнуть в его сокровенный
смысл определило их бережное отношение к слову как
орудию выражения мысли. Как следствие этого у за­
волжских старцев, и прежде всего у их главы Нила Сорского, выработалась характерная манера выражения, от­
личавшаяся строгим соблюдением старинных правил
и традиций книжно-славянского типа языка, но в то же
время отсутствием риторически-украшательских изли­
шеств.
Язык посланий Нила Сорского безупречен. Конструк­
ция фразы логически стройна, часто симметрична. Нил
Сорский использует и риторические вопросы, и мета­
форы, и сравнения, и антитезы, всегда соблюдая чувство
меры. Часто прибегая в построении фразы к одно­
родным членам или к повторению одинаковых по струк­
туре и связанных по значению словосочетаний, он никог­
да не нагромождает их, но ограничивается обычно тремя
или четырьмя, зато очень продуманно подобранными.
«Чувство соразмерности и сообразности», которое Пуш­
кин считал признаком истинного вкуса, было присуще
Нилу Сорскому в полной мере. Язык его сочинений мож­
но считать образцовым книжно-славянским языком кон­
ца XV — начала XVI в. Приведем для иллюстрации не­
большой отрывок из послания к князю Вассиану Патри­
кееву :
И се сам от искуса разумевши, колики скорби и развращения имаУп
мир сей мимоходящий, и колика злолютства сотворяет любящим его,
и како посмевается отходя от работавших ему — сладок являлся им,
егда ласкает вещъми, горек бывая последи. <...> Мнящаяся бо его бла­
гая — по-видимому суть блага, внутрь же исполнена многа зла. <...> По
изшествии же от жития сего, что бывает? Положи мысль тверде во
глаголемое. Чим полъзова мир держащихся его ? Аще кои славы и чести
и богатство имеша, не вся ли сия ни во что же быта и яко сенъ мимоидоша, и яко дым исчезоша? И мнози от сих сообращающеся в вещех
мира сего и любяще пошествие его, во время юности благоденства свое­
го смертию пожати быша, яко цветцы сельнии процветше отпадоша,
и не хотяще отведени быша отсюда. А егда пребываху в мире сем, не
поразумеша злосмрадия его, но тщахуся во украшение и покой те­
лесный.
132

Иосифляне, и особенно их глава Иосиф Волоцкий,
в своих сочинениях были ближе к реальной действитель­
ности. Они не только трактовали отвлеченные богослов­
ские проблемы, но и немало внимания уделяли кон­
кретным событиям, касались деталей русского быта.
Отношение их к языку не было таким пуристическим, как
у заволжских старцев. В писаниях иосифлян есть и при­
меты разговорного русского языка, и самая пышная
книжная риторика. Правда, книжно-славянские и разго­
ворные русские словесные ряды почти никогда не пере­
плетаются между собой, обычно они разобщены и нахо­
дят применение в различных контекстах.
Типичен в этом отношении язык многочисленных по­
сланий Иосифа Волоцкого. По словам И. П. Еремина,
«он в совершенстве владел всеми выработанными в его
время формами речи, от „высокого“ книжного „плетения
словес“ до живого разговорного просторечия — в то вре­
мя еще удела „деловой“ прозы. Он с завидной легкостью
переходил от одной манеры изложения к другой. <...>
Умение всегда найти в зависимости от задач, от обстоя­
тельств и даже от адресата нужные слова, нужные обо­
роты речи, нужный тон... — едва- ли не самая характерная
черта Иосифа Волоцкого как писателя» [71, 4].
В своих антиеретических посланиях Иосиф Волоцкий
прибегает к пышной риторике, изобильно, не соблюдая
чувства - меры, использует различные словесные украше­
ния, особенно метафоры, семантическим центром ко­
торых являются словосочетания типа буря печали, копие
искушения и т. п. Вот несколько характерных фраз из по­
слания к брату Вассиану Санину:
1) ...и не пребыстъ сердце мое на месте, но аки море вълнуемо бурею
печали. Но тогда убо твоим пришествием мало утешение приобретах,
ныне же, увы мне, всеконечно тебе от мене разлучиша, и выше есте­
ства убо воспаляясь пламен печали поядаетъ мене, и острейши ныне
в .моем сердци вънзеся копие нашедшаго на тя искушениа и на всех нас.
Олядиневшу убе винограду Рускиа земля, и вместо благих дел плода
приносяще терние и волчецъ скверных дел...; 2)...и порежет серпом гне­
ва своего, и свяжет тьмою погибели, и ввержет в геоньскую пещь,
и мечем уст. своих отсечет главу сатанина и дивия вепря, пришедшаго
от луга и озобавшаго виноград его...

Но у Иосифа Волоцкого есть послания и иного рода,
написанные в бытовом плане и отличающиеся совсем
другим языком. Например, в «Послании о расстрижен­
ном чернеце» читаем:
Приехал, господине, к нам сее зимы Неровного сын, да бил челом
мне да и братье, чтобы мы его постригли в черньци. А бил челом со
133

многим смирением и слезами. И мы его постригли, занеж господине
написано в божественных правилах, что сына от отца постричи. И он,
господине,.пожив у нас немного, да побежал; а ныне живет у Неровно­
го во дворе в бельцех <...) И приехал к нам в монастырь сам Неровной,
и яз его не велел ни в церковь, ни в трапезу пущати, занеж дела ерети­
ческие творит, одного сына ростриг, а другово мучит, чтобы в церковь
не ходил, занеж нам не велено с такими пити, ни ести. И будет, госпо­
дине, вам кому схож Неровной, и вы ему полаели злодею еретику,
чтобы ся о том покаялся да от того престал. А не покается, ино ему
бог не попустит, ни его сыну, пропадут с еретики.

В этом послании не только отсутствуют какие-либо
риторические украшения, но и традиционные книжные
формы, обычные в народно-литературном типе языка.
Зато явственно проступают черты разговорного, а отча­
сти и делового языка: обилие присоединительных связей,
использование союзов что, чтобы, соотносительного
слова шю, а также глагольной формы будет в функции
условного союза; значительное преобладание форм пер­
фекта над аористом; употребление таких выражений, как
битъ челом, живет у Неровного во дворе в бельцех, и вы
ему полаели и др.
Сравнивая процитированные послания, мы видим,
что языковые различия между ними далеко выходят за
рамки различий в манере изложения и дают все основа­
ния говорить об использовании разных типов литератур­
ного языка — книжно-славянского (в первом послании)
и народно-литературного (во втором послании). Причем
народно-литературный тип языка в «Послании о рас­
стриженном чернеце» характеризуется отказом от тради­
ционных книжных форм и обращением к соответствую­
щим формам разговорного языка.
Как известно, в итоге борьбы заволжских старцев
и иосифлян победа оказалась на стороне последних. Это
определило их значительное влияние в идеологической
и литературной жизни XVI в. Сказалось это обстоятель­
ство и в развитии русского литературного языка, по­
скольку господство иосифлянского направления способ­
ствовало сближению книжно-славянского и народно-ли­
тературного типов языка.

Глава 5. Пути и формы сближения книжно­
славянского типа языка с народно-литературным
в XVI — первой половине XVII в.
На протяжении всего XVI и даже XVII в. создавались
литературные произведения, в которых книжно-славян­
ский тип языка был представлен в своем образцовом ва­
134

рианте. Наиболее крупным писателем, продолжавшим
в первой половине XVI в. традиции языка писаний за­
волжских старцев, был Максим Грек. Последовательным
учеником заволжских старцев стал и князь Андрей Курб­
ский, послания которого Ивану Грозному написаны до­
статочно строгим, правильным книжно-славянским язы­
ком. Продолжало процветать в XVI в. и пышное
«плетение словес», находившее применение в различных
видах литературы, в том числе и в литературе повество­
вательной (примером может служить «Повесть об осаде
Пскова Стефаном Баторием»).
Поскольку литература, в которой культивировался
книжно-славянский тип языка, была в той или иной сте­
пени связана с реальной жизнью, она вынуждена была
обращаться к новым для нее средствам словесного выра­
жения (прежде всего лексико-фразеологическим), отра­
жающим различные стороны русской действительности
того времени и нашедшим применение в народно-литера­
турном типе языка. Конечно, проникновение отдельных
лексико-фразеологических единиц, как и проникновение
некоторых новых грамматических явлений русского язы­
ка еще не означало сближения книжно-славянского типа
языка с народно-литературным, но создавало благо­
приятную почву для такого сближения.
О сближении книжно-славянского и народно-литера­
турного-типов языка можно говорить в тех случаях, ког­
да в пределах одного произведения мы наблюдаем чере­
дование контекстов, характерных для того и другого
типа. Появление такого рода произведений обусловлено
было прежде всего ростом общественного значения свет­
ской литературы. Эта литература постепенно начинала
становиться вровень с литературой церковно-религиоз­
ной, а вместе с тем поднимался и авторитет народно-ли­
тературного типа языка. К тому же этот тип языка был
лучше, чем книжно-славянский, приспособлен для отра­
жения и выражения многих не только бытовых, но и об­
щественно важных явлений русской жизни того времени.
Способствовало сближению книжно-славянского и на­
родно-литературного типов языка распространение
и укрепление иосифлянских литературных традиций. Ио­
сифляне, как мы знаем, не отличались чрезмерно стро­
гим соблюдением правил и обычаев книжно-славянского
типа языка. Обращаясь к бытовой тематике, они нередко
прибегали к народно-литературному типу языка. Правда,
у Иосифа Волоцкого эти два типа обычно не смеши­
135

ваются в пределах одного произведения, но в дальней­
шем такое смешение в писаниях иосифлян становится
обычным. Чередование книжно-славянских и народно-ли­
тературных контекстов можно наблюдать в посланиях
Ивана Грозного.
Андрей Курбский, отвечая на первое послание царя,
упрекал его за неумение писать искусно, за «варварскую»
манеру выражения:
Широковещательное и многошумящее твое писание приях... (.••>
так ото многих священных словес хватано... <.••> зело паче меры преизлишно и звягливо, целыми книгами, и паремьями, целыми посланъми! Туто же о постелях, о телогреях, и иные бещисленные, воистинну,
яко бы неистовых баб басни; так верварско, яко не токмо ученым
и искусным мужем, но и простым и детем со удивлением и смехом,
наипаче же в чюжую землю, иде оке некоторые человецы обретаются,
не токмо в грамматических и риторских, но и в диалектических и фи­
лософских ученые.

Однако упреки Курбского были несправедливы: Иван
Грозный был искусным и образованным литератором.
Но писал он не в той манере, что выученик заволжских
старцев Курбский, а в манере иосифлян, которая откры­
вала возможности для взаимодействия книжно-славян­
ского и народно-литературного типов языка. Приведем
несколько примеров из первого послания Ивана Грозно­
го Курбскому. С одной стороны, находим здесь кон­
тексты такого рода:
1) И аще праведен еси и благочестив, почто не изволил еси от мене,
строптиваго владыки, страдати и венец жизни наследити? Но ради
привременные славы, и сребролюбия, и сладости мира сего, а се свое бла­
гочестие душевное со христианскою верою и законом попрал еси, уподо­
бился еси к семени, падающему на камени и возрастшему, и воссиявшу
солнцу со зноем, абие усъхнувшу; словесе ради ложнаго соблазнился еси,
и отпал еси, и плода не сотворил еси; 2) Писание же твое приято
быстъ и разумлено внятелъно. И понеже убо положил еси яд аспиден
под устами своими, наполнено меда и сота, по твоему разуму, горчаише же пелыни обретающеся, по пророку, глаголющему: «Умякнуша
словеса их паче елея, и та суть стрелы». Таки ли убо навыкл еси, хри­
стианин будучи, хрисиянскому государю подобно служити? И тако ли
убо честь подобная воздаяти от бога данному владыце, яко же бесов­
ским обычаем яд отрыгавши?

В этих отрывках налицо книжно-славянская риторика,
библейские образы, а также лексико-фразеологические
и синтаксические приметы книжно-славянского типа
языка. Но с другой стороны, в послании читаются отрыв­
ки, имеющие соответствующие приметы народно-лите­
ратурного типа языка. Например:
1) И тако князь Василей и князь Иван Шуйские самовольством
у меня в береженье учинилися, и тако воцаришася; а тех всех, которые

136

отцу нашему и матери нашей главные изменники, ис поимания повыпу­
скали и к себе их примирили, (...) Нам бо во юности детства играюще,
а князь Иван Васильевичъ Шуйской седит па лавке локтем оперится,
о отца нашего о постелю ногу положив; 2) ...будто детем боярским жа­
лованье, а все себе у них поимаша во мздоимание, а их не по делу жалуючи, верстая не по достоинству; а казну деда и отца нашего бесчис­
ленную себе поимаша; и тако в той нашей казне исковавши себе
сосуды злати и сребряни и имена на них родителей своих подписаній,
будто их родительское стяжание ; а всем людям ведомо: при матери
нашей и у князя Ивана Шуйского шуба была мухояр зелен на куницах,
да и те ветхи; и коли бы то их была старина, и чем было суды ковати,
ино лутчи бы шуба переменить:.

В посланиях Ивана Грозного преобладает книжно­
славянский тип языка. Однако Иван уже понимал или
просто интуитивно чувствовал несообразность, неумест­
ность «высокого» книжного языка при обращении к бы­
товым деталям, при разговоре о делах повседневных.
В этих случаях у него появляются более или менее замк­
нутые контексты народно-литературного типа. Впрочем,
значение чередований книжно-славянских и народно-ли­
тературных контекстов в посланиях Грозного ни с точки
зрения их регулярности, ни с точки зрения их зависимо­
сти от содержания не следует преувеличивать. Это важ­
ное для истории русского литературного языка явление
находится пока в зачаточном состоянии.
Зато в посланиях Ивана Грозного много случаев, ког­
да в книжно-славянское окружение врываются разго­
ворные и даже просторечные выражения без всякой логи­
ческой мотивировки, по причинам чисто эмоцио­
нальным. Вот несколько примеров из первого послания
к Курбскому:
1)А в ынех землях сам узришь, елико содевается злым злая: там
не по здешнему!; 2)...а еже о изменах и чародействе воспомянул еси,—
ино таких собак везде казнят; 3) Кто безумен или яр отаков может
явитися, еже бы гневаяся на своя рабы, да погубит стяжания своя,
могл бы их погубити, а своя сохранити? Посему во всем ваша разу­
меется собачья измена.

Иного порядка, чем в посланиях Грозного, чередова­
ние книжно-славянских- и народно-литературных контек­
стов представлено в одном из интересных и значи­
тельных произведений начала XVII в. — «Новой повести
о преславном Российском царстве», памятнике агита­
ционно-обличительной литературы поры «смуты», содер­
жащем резкий протест против насилий интервентов. Как
пишет Н. И. Тотубалин, «идейное содержание „Новой
повести“ определило ее литературную форму. Автор,
проникнувшись чувством прежде всего своей личной от­
137

ветственности за судьбу родины... (...) не мог писать
с беспристрастностью историка или холодной риторич­
ностью книжника. Отбросив всяческие стилистические
прототипы, он стремится найти такие литературные при­
емы письма, которые довели бы до читателя любого
класса его внутреннее волнение и страстную убежден­
ность в общенародной значимости его призыва.
Поэтому, не чуждаясь традиционной книжной рито­
рики, библейских сравнений и приемов ораторской про­
зы, автор смело вводит в повесть сильную реалистиче­
скую струю, простонародные обороты речи и преднаме­
ренную, выразительную игру словами, пользуясь ясным
и метким народным языком» [141, 336].
Хотя автор «Новой повести», сознавая важность со­
держания своего , сочинения, стремится выражаться
главным образом торжественно и украшенно, чувствуется,
что стихия разговорного языка ему ближе, чем книжно­
го. Поэтому разговорные слова и выражения нередко
вплетаются в ткань книжного повествования, например:
И ныне дышит и сипит, аки скорпия; И тако те наши
благороднии зглупали; Что стали? Что оплошали?; Нашъ
же брат, православный християнин ; „.мало-мало кто
жалостив сердцем.
Как отметил Н. И. Тотубалин, в повести одно и то
же событие часто изображается в двух планах: книжнориторическом и реалистическом. Это ведет и к чередова­
нию контекстов книжно-славянских и народно-литера­
турных. Например, о цели так называемого великого
посольства сообщается сначала в метафорическикнижных выражениях. Посольство должно было просить
на русский престол Владислава, „чтобы от того гнилаго
и нетвердаго, горкаго и криваго корени и древа и в застени стоящего... (...) токмо за величества рода хотящую
нама ветвь от него отвратити, и водою и духом совер­
шенно освятитися, и на высоком и преславном месте по­
садити, иже всех мест превыше и славнее своим изрядством во всей поднебесней вышняго волением. И рост
бы той ветви и цвести во свете благоверия, и своея бы ей
горести отбыти и претворитися бы в сладость, и всем
дюдем подовати плод сладок“. Но затем автор рас­
сказывает о том же самом более простым языком, на­
чиная словом „сиречь“ — „то есть“ — и как бы подчерки­
вая этим, что сейчас последует разъяснение, «перевод»
книжной тирады: „Сиречь: рожденнаго бы от него у не­
го испросити и к нам с ним приити и нам бы его по на138

тему закону аки- новородити и от тмы неведения извести
и, аки слепу, свет дати, и на великий престол возвести
и посадити, и скипетр Российскаго царства вручити.
И ему бы у нас вся добрая творити, и закона бы нашего
и устава ничем не разоряти...“. О короле Сигизмунде го­
ворится, что он „зело зель возрадовася во злокозненном
сердцы своем и воскипе всеми уды своими“, а затем это
же сообщается в ином языковом плане: „чаяти, яко и на
месте мало сидит, или такоже мало и спит от великия
тоя своея радости“ [141, 336-337].
Показательны с точки зрения перехода от одной си­
стемы выражения к другой и такие примеры:
1) И те прежереченныя его доброхоты, а наши злодеи, о именех
же их несть зде слова, растлилися умы своими и восхотеша прелести
мира сего работати и в велицей славе быти, и инии не сый человецы не
по своему достоинъству саны честны достигнути, и сего ради от бога
отпали и от православныя веры отстали, и к нему, сопостату нашему
королю, вседушно пристали, и окаянными своими душами пали и пропа­
ли; 2) Которые его были сынове и богомолцы, той же сан на себе
имеют, и те славою мира сего прелестнаго прелстилися, просто рещи,
подавшійся, и к тем врагом приклонилися и творят их волю.

Употребление в пределах одного произведения книж­
но-славянских и народно-литературных контекстов сим­
волизировало их равноправие, равную общественную
значимость. Кроме того, совершенно очевидно, что
именно чередуясь, соседствуя друг с другом книжно-славянский и народно-литературный типы языка могли в на­
ибольшей степени воздействовать друг на друга. Правда,
этот процесс во второй половине XVI — начале XVII в.
был больше потенциальным, чем реально осуществляв­
шимся, но само зарождение этого процесса уже предве­
щало начало тех значительных изменений и превраще­
ний, которые пережил русский литературный язык
в последующую эпоху своего развития.
Глава 6. Расширение функций и развитие структуры
делового языка

В период своего формирования и первоначального
развития'щеловой язык Москвы мало чем отличался от
делового языка Киевской Руси: он так же был близок
к разговорному языку (разумеется, теперь уже к разго­
ворному языку Москвы, а не Киева), так же почти не
имел в своем составе старославянских форм, так же от­
личался простотой синтаксических конструкций, так же
избегал метафоричности и образности.
139

Характерные особенности делового языка Москов­
ской Руси можно видеть в «Судебнике 1497 г.» — первом
общерусском своде законов, составленном в Москве. Вот
несколько показательных отрывков:
Г) А котораго татя поймают с какою татбою ни буди впервые,
опроче церковные татбы и головные, а в ыной татбе в прежней довода
на него не будет, ино его казнити торговою казнию, бити кнутием да
исцево на нем доправя, да су due его продати. А не будет у того татя
статка, чем исцево заплатитъ, ино его бив кнутиемъ, да исцу его вы­
дать въ его гибели головою на продажю, а судье не имати ничего на
нем. А поймают татя въдругые с татбою, ино его казнити смертною
казнию; 2) А который человек умрет без духовные грамоты, а не бу­
дет у него сына, ино статок весь и земли дочери; а не будет у него до­
чери, ино взяти ближнему от его рода.

Как видно из приведенных примеров, условные пред­
ложения Судебника хотя и сходны с условными предло­
жениями «Русской правды» по общей конструкции, но
отличаются от них новыми союзами и соотносительны­
ми словами. В Судебнике крайне редко употребляется
столь типичный для «Русской правды» союз оже и соот­
носительное слово’ то, вместо них мы находим союз а
и соотносительное слово ино, что явно отражает влияние
разговорного языка Москвы. В Судебнике представлены
и такие новые явления, как довольно широкое употребле­
ние союза что (А на кого взмолвят... что он тать; и те
люди добрые скажут по праву, что пред ними купили
в торгу) и союзного слова который (а подъячему, кото­
рой грамоту напишет...; и бояръским тиуном, за которы­
ми кормление с судом з бояръским). Слово который часто
выступает также в роли неопределенного местоимения,
например: А которой ищея или ответчик к сроку не по­
едет...; А в которой город или в волость в которую при­
едет неделыцик... Несмотря на эти отличия на уровне
языковых единиц, по типу текста «Русская правда»
и «Судебник 1497 г.» очень сходны.
В начальный период образования Московского госу­
дарства деловой язык, как и в киевский период, слабо
взаимодействовал с собственно литературным языком.
Но постепенно положение изменялось. Функции делово­
го языка все более и более расширялись, так как расши­
рялся сам круг вопросов, охватываемых деловой перепи­
ской. В деловых документах отражалось все многообра­
зие общественно-политической, экономической и куль­
турной жизни России, а также частной жизни различных
слоев тогдашнего общества. Некогда весьма четкие гра­
ни между церковно-религиозной литературой, повество­
140

вательной светской литературой и деловой письмен­
ностью в отношении их содержания начинают понемногу
разрушаться, стираться.
Характеризуя этот процесс, Д. С. Лихачев пишет:
«...трудно решить что претворяется во что: в деловую ли
письменность проникают элементы художественности
или в художественной литературе используются привыч­
ные формы деловой письменности.
Иван Пересветов пишет челобитные, но эти чело­
битные — отнюдь не произведения деловой письменно­
сти, и очень сомнительно, чтобы они предназначались
только для приказного делопроизводства. Это литера­
турно-публицистические произведения в самом подлин­
ном смысле этого выражения. Замечателен также „Сто­
глав“. В „деяния“ Стоглавого собора внесена сильная
художественная струя. „Стоглав“ — факт литературы
в той же мере, как и факт деловой письменности» [102,
320-321].
Движение от литературы к деловой письменности
и от деловой письменности к литературе было, конечно,
взаимным. Но активизация этого движения была обусло­
влена в первую очередь значительно возросшим много­
образием содержания, расширившейся сферой функцио­
нирования деловой письменности.
«Стоглав» представляет собой факт литературы
в той мере, в какой он выходит за рамки служебного
пользования и становится материалом для чтения, ко­
торым он мог быть потому, что освещал широкий
и важный круг вопросов: просвещение, культура, быт,
нравы, идеология русского общества того времени на­
шли в нем отражение.
. Очень примечательно то обстоятельство, что, хотя во
многих разделах «Стоглава» трактуются религиозные во­
просы, язык его в основе своей все же является де­
ловым и в этих разделах. Однако здесь обнаруживаются
и некоторые единицы книжно-славянского типа языка,
главным образом архаически-книжные союзы и от­
дельные специфические слова и выражения. Например:
А аще которому ученику открыет бог такое рукоделие
иконного письма, и жити учнет по правильному запреще­
нию, а мастер учнет хулити его по зависти, дабы не при­
ял чести, яко же и он прият, святитель же обыскав по­
лагает таковаго мастера под запрещением правильным,
ученику же подает вящшую честь. Но тут же рядом на­
ходим контексты, совершенно лишенные книжно-славян­

141

ских черт: А которые по сие время писали иконы, не учася, самовольством и самоловкою (т. е. в меру собствен­
ной ловкости.—Л. Г.), и не по образу, и те иконы
променяли дешево простым людем, поселяном-невеждам,
ино тем запрещение положити, чтобы училися у добрых
мастеров.
В ряде царских вопросов к Собору вырисовываются
колоритные черты русского быта и нравов того времени,
что связано, естественно, с использованием соответ­
ствующей бытовой лексики, например: Да дети бояр­
ские, и люди боярские, и всякие бражники зернью играют
(т. е. играют в кости. — А. Г.) и пропиваются, ни
службы служат, ни промышляют, и от них всякое зло
чинится': крадут и разбивают, души губят; Да по пого­
стом и по селом, и по волостем ходят лживые пророки,
мужики, и жонки, и девки, и старыя бабы наги и босы,
и волосы отрастив и распустя, трясутся и убиваются
и т. п.
Очень наглядно расширение тематики деловой пись­
менности и обусловленное этим развитие делового языка
представлено в так называемых статейных списках (т. е.
отчетах, которые писались по пунктам, по статьям) рус­
ских послов. Постепенно в статейных списках послы на­
чинают не только пересказывать «речи», которыми они
обменивались с представителями стран, куда были по­
сланы, но и рассказывать о церемониях встреч, описы­
вать города, природу, нравы и обычаи населения, сооб­
щать о политических событиях и придворных интригах
и т. п. В результате в пределах делового языка разви­
ваются новые для него формы описания и повествова­
ния, близкие по лингвистической организации к текстам
повествовательной прозы. Приведем описательный отры­
вок из «Статейного списка Г. И. Микулина» (Англия,
1600 г.):
/ как Григорей и Ивашко вышли из судов на берег, и встретил Гѵигоръя и Ивашка королевнин дворовый воевода, лорд Хартберт Пенброк,
а с ними князи, и дворяне, и дети боярские, й алдраманы, и гости на
жеребцех и на конех, в наряде и в золотых чепях, человек с триста;
и пешие многие люди, да королевниных дворовых людей дробантов чело­
век со сто, с рогатинами з золоченными и с корды, в скорлатном червчатом платье; а на платье у дробантов шиты королевнины печати золо­
том. <...} А город Лунда (т. е. Лондон.— Л. Г.) Вышегород камен, не
велик, стоит на высоком месте, и около его воды обводные. А большой
город, стена камена ж, стоит на ровном месте около его версты
с четыре и больши; а через реку Темзь меж посадов мост камен, а на
мосту устроены домы каменные и лавки, и торг великой устроен со
всякими товары.
142

Как образец повествовательного контекста можно
привести отрывок из «Статейного списка Федота Елчина» (Грузия, 1639 — 1640 гг.):
У Левонтъя царя отец был Монуйла, тешился за оленем да с коня
упал да ушибся; а привезли де ево дамой жива. А брат де у лево был
меншой Юръя, и он де ево к себе призвал да привел ево ко кресту,
штобы ему самому царьством не завладеть, а посадитъ ево сына на
царьства Левонтъя; а царь Левонтей остался молот, а приказал ему
владеть, дакуды Левонтей царь взмужает. И он на правде устоял: как
Левонтей царь взмужал, ин ево и посадил на царьства. И он, будучи ца­
рем, да отнел у дяди у роднова у Юръя жену, а попел ее себе женою;
и он де с кручины так и скончался и умер.

Нетрудно заметить, что манера изложения в приве­
денных отрывках из статейных списков Микулина и Елчина весьма напоминает манеру изложения «Хожения»
Афанасия Никитина.
Статейные списки, как и большая часть других видов деловой письменности, носили чисто служебный харак­
тер, но содержание их представляло несомненный инте­
рес не только для чинов посольского приказа, потен­
циально они могли служить таким же материалом для
чтения, как и литература в строгом смысле слова. Это
обстоятельство определяло возможность выхода делово­
го языка за пределы официальной документации и слу­
жебной переписки и применения его в некоторых видах
литературы «прикладного» характера — разного рода хо­
зяйственных наставлениях, «лечебниках» и т. д.
Наиболее значительным памятником такого рода ли­
тературы во второй половине XVI в. был «Домострой».
Часть глав этой книги посвящена религиозно-дидактиче­
ским вопросам, другая часть глав — «домовому строе­
нию». В главах религиозного содержания хотя и встре­
чаются довольно многочисленные разговорные единицы,
но в целом язык книжно-славянского типа, обнаружи­
вающий прямые связи с языком религиозной литера­
туры. Совершенно иного характера язык представлен
в главах, посвященных «домовому строению». Исследо­
вателями неоднократно отмечался разговорный характер
языка этих глав. В принципе это справедливо, но вряд ли
можно рассматривать язык «хозяйственных» глав «До­
мостроя» как непосредственное отражение
разговорного языка. Точнее было бы видеть здесь дело­
вой язык (всегда отличавшийся близостью к языку разго­
ворному, но в то же время обладавший длительной пись­
менной традицией), слегка видоизмененный и приспособ­
ленный для выражения хозяйственных наставлений.
143

Язык «хозяйственных» глав «Домостроя» отличается
чрезвычайным -изобилием лексики и фразеологии, отра­
жающей самые различные стороны русского быта и до­
машнего хозяйства. Причем каждый вид работы, каждая
вещь, каждое кушанье, каждый напиток, каждое руко­
делье называется не общим словом, а четко дифференци­
рованно, во всем многообразии всех известных разновид­
ностей. Например:
...Женам и девкам депо указати дневное всякому рукоделию, и что
работы: дневная ества варити, и которой хлебы печи — ситные и ре­
шетные; и сама бы знала, как мука святи, как квашня притворити
и замесити, и хлебы валяти и печи, и квасны и бухоны (...} а колачи
и пироги тако же, и колко муки возмут, и колко испекут. И колко чево
родится ис четверти, или из осьмины, или из решота, и колко высев­
ков, и колко испекут — мера знати во всем. А еству мясную и рыбную,
и всякие пироги, и всякие блины, и всякие каши, и кисели, и всякие
приспехи печи и варити, все бы сама государыня Умела: ино умеет
и слуг научити, и все сама знает.

Хотя литература, подобная «Домострою», и не стоя­
ла в одном ряду с церковно-религиозной и светской по­
вествовательной литературой (например, Н. К. Гудзий
оценивает «Домострой» как «внелитературное предприя­
тие» [69, 341]; Н. И. Толстой считает, что «этот памят­
ник, видимо, вовсе не надо рассматривать в сфере исто­
рии литературного языка» [139, 57]), она тем не менее
создавалась как материал для чтения и распространялась
весьма широко. Ее язык постепенно усваивался читателя­
ми и осваивался писателями как язык книжный, литера­
турный.
Для сближения собственно литературного языка с де­
ловым языком было важно не только расширение функ­
ций и дальнейшее развитие и обогащение структуры по­
следнего, но и довольно широкое вовлечение словесных
рядов делового языка в некоторые виды литературы,
в сфере которых функционировал не только народно-ли­
тературный, но и книжно-славянский тип языка. Прежде
всего этот процесс наметился в произведениях, которые
можно квалифицировать как образцы зарождавшейся
публицистики. Контаминация обоих типов собственно
литературного языка и делового языка была наиболее
естественной в произведениях именно этого рода: книж­
но-славянские языковые черты должны были подчерк­
нуть важность, значительность сочинения, народно-лите­
ратурный тип языка был традиционно связан со светской
тематикой, деловой язык был хорошо приспособлен для
144

изложения вопросов государственно-административного,
политического, экономического характера.
Так, в «Сказании о Магмете салтане» Ивана Пересветова чередуются контексты не только книжно-славян­
ского и народно-литературного типов (что мы наблю­
дали, например, в посланиях Ивана Грозного), но
и делового языка. Книжно-славянские контексты обычно
находятся в высказываниях самого Магмета салтана:
1) Видите ли, яко они, богаты и лживы, осетили царя вражбами
и уловылы его великим лукавством своим и кознъми, дъяволскою прелестию, и мудрость его и счастие укротили, и меч его царъский обнизили
своими прелестными вражбами, а меч его был высок над всеми недруги
его, и они ухитрили ересию своею; 2)...яко ж небесное по земному,
а земное по небесному, ангелы божии, небесныя силы, ни на един час пламянного оружия из рук не испущают, хранят и стрегут род человече­
ский от Адама и по всяк час, да и те небесные силы службою не
стужают.

Народно-литературные контексты в «Сказании о Маг­
мете салтане» чаще всего встречаются при передаче со­
держания, близкого к содержанию воинских повестей,
например:
При цари Констянтине у велмож его лутчие люди порабощены бы­
ли в неволю и против недруга крепко не стояли... и с бою утекали
и ужас полком царевым иным давали, они же прелщалися. И то царь
уразумев, да дал им волю и взял их к себе в полк, и они стали у царя
храбры, лутчие люди, которые у велмож царевых в неволи были. И как
учали быти в воли в Цареве имени, всякий стал против недруга стояти
и полки недругов розрывати, смертною игрою играти и чести себе
добывати.

Что касается контекстов, отражающих влияние дело­
вого языка, то они наиболее типичны для «Сказания» и
в значительной степени определяют всю специфику язы­
ка этого произведения. Вот характерный образец такого
контекста:
В лето 6961 царь же велел со всего царства все доходы в казну
имати, а никому ни в котором граде наместничества не дал велможам
своим для того, чтобы не прельщалися неправдою судити, и оброчил (т. е.
установил жалованье.—Л. Г.) велмож своих из казны своей, кто чего
достоин, и дал суд во все царство, и велел присуд имати к себе в казну
для того, чтобы судьи не искушалися и неправды бы не судили.
Да
по мале времени обыскал царь судей своих, как они судят, и на них дове­
ли пред царем злоемство, что они по посулом судят. И царь им вины
в том не учинил, только их велел живых одрати да рек так: «Есть ли
оне обрастут телом опять, ино им вина отдается».

Постепенно деловой язык проникает и в другие виды
литературы и все теснее взаимодействует с собственно
литературным языком, главным образом с его народно­
145

литературным типом. Протекает и обратный процесс:
собственно литературный язык проникает в некоторые
виды деловой письменности. Кроме уже известных нам
статейных списков послов, широкие возможности для ис­
пользования собственно литературного языка давали
различные отписки о тех или иных знаменательных со­
бытиях, и в первую очередь — о событиях военного ха­
рактера. Здесь открывалась прямая возможность прибег­
нуть к манере изложения воинских повестей.
Так, на основе подлинной казачьей отписки об осаде
Азова турками в 1641 г. была создана год спустя так на­
зываемая «Поэтическая повесть об азовском осадном си­
дении». Повесть сохраняет форму официального доку­
мента. Начинается она традиционной формулой:
Лета 7150-го году октября в 28 день приехали к Москве к государю
царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Русии самодержьцу
з Дону из Азова города донския казаки, атаман Наум Васильев да ясаул
Федор Иванов, а с ним казаков приехало 24 человека, которыя сидели
в Азове городе от турок в осаде, и своему осадному сиденью привезли
роспись, и тое роспись подали на Москве в Посолском приказе печатни­
ку и думному дьяку Федору Федоровичу Лихачеву, а в росписи их
пишет.

В дальнейшем в повести, по образцу отписок, подробно
описываются силы турок, пришедшие осаждать Азов, из­
лагаются речи, которыми обменивались турки и казаки,
описываются штурмы и вылазки и т. д. Но при всем
этом язык повести весьма далек от делового языка.
Язык повести эмоционален, богат образными выра­
жениями, часто традиционными для воинских повестей,
например:
И после того в полкех их почала быти стрелба пушечная и му­
шкетная великая: как есть стала гроза великая над нами страшная,
бутто гром велик и молния страшная от облака бывает с небеси. От
стрелбы их стал огнь и дым до неба. И все наши градные крепости потряслися от стрелбы их той огненной. И солнце померкло во дни том
и светлое в кровъ претворися. Как есть наступила тма темная.

Исследователями неоднократно отмечалась непосред­
ственная близость некоторых образных выражений пове­
сти к соответствующим выражениям «Сказания о Ма­
маевом побоище» и «Слова о полку Игореве», например:
И давно у нас в полях наших лещаючи клекчут орлы сизые и грают
вороны черные подле Дону тихаго; всегда воют звери дивии, волцы
серые, по горам у нас брешут лисицы бурыя, а все то скликаючи, вашего
бусурманскаго трупа ожидаючи.

Неоднократно отмечалась также и очевидная связь
языка повести с устным народным поэтическим творче­
146

ством, проявляющаяся, например, в такого рода выраже­
ниях: Прости нас, государь наш тихий Дон Иванович!
Уже нам по тебе и атаману нашему с грозным войском
не ездить, дикаго зверя в чистом поле не стреливать,
в тихом Дону Ивановиче рыбы не лавливать.
В «Поэтической повести об азовском осадном сиде­
нии» использована форма делового документа для созда­
ния литературного произведения. И хотя в самой
повести от делового языка осталось немного, в дальней­
шем этот прием, который получит широкое распростра­
нение во второй половине XVII в., сыграет немалую
роль в процессе решительного сближения и взаимопро­
никновения собственно лйтературного и делового языка.
Этот процесс, наряду с процессом сближения литератур­
ного языка с языком разговорным, явится одной из
важных отличительных черт развития русского языка
в новую, национальную эпоху.
ЭПОХА НАЦИОНАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ
РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ

ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XVII - СЕРЕДИНА XVIII В. - НАЧАЛО
НОВОЙ ЭПОХИ В РАЗВИТИИ ЯЗЫКА

Глава 1. Начало формирования русской нации
и национального языка

Характеризуя развитие наций и национальных язы­
ков, В. И. Ленин в труде «О праве наций на самоопреде­
ление» писал:
«Во всем мире эпоха окончательной победы капита­
лизма над феодализмом была связана с национальными
движениями. Экономическая основа этих движений со­
стоит в том, что для полной победы товарного про­
изводства необходимо завоевание внутреннего рынка
буржуазией, необходимо государственное сплочение тер­
риторий с населением, говорящим на одном языке, при
устранении всяких препятствий развитию этого языка
и закреплению его в литературе. Язык есть важнейшее
средство человеческого общения; единство языка и бес­
препятственное развитие есть одно из важнейших усло­
вий действительно свободного и широкого, соответ­
ствующего современному капитализму, торгового оборо­
147

та, свободной и широкой группировки населения по всем
отдельным классам, наконец — условие тесной связи
рынка со всяким и каждым хозяином или хозяйчиком,
продавцом и покупателем» [7, 258 — 259].
Государственное сплочение территорий с населением,
говорящим на русском языке, было закончено в ХѴГв.,
а экономическое их слияние, вызванное усиливающимся
обменом между областями, концентрированием неболь­
ших местных рынков в один всероссийский рынок, про­
изошло в XVII в. Таким образом, в XVII в. создаются
необходимые предпосылки для образования русской на­
ции и русского национального языка. Однако процесс
образования нации и национального языка — процесс
длительный и сложный. Согласно наиболее распростра­
ненной точке зрения XVII в. является только началом
складывания, развития и совершенствования националь­
ного русского языка, а окончательное его становление
и закрепление в литературе относится к первой половине
XIX в. Прежде чем приступить к конкретному рассмо­
трению этого процесса, коротко остановимся на неко­
торых общих вопросах развития русского литературного
языка эпохи формирования и развития русской нации.
Высказывалось мнение, что «необходимо рассматри­
вать основной процесс сложения национального языка не
как историю письменного литературного языка, а как ис­
торию народных говоров и общего разговорного языка»
[98, 230]. Нам представляется, что, говоря о становлении
русского национального языка, можно иметь в виду
только язык как систему подсистем, т. е. этнический язык
во всей совокупности его разновидностей. Было бы не­
правильно связывать изучение образования национально­
го языка только с развитием языка разговорного или,
наоборот, только с развитием языка литературного. Од­
нако особая важность последнего несомненна. Ф. П. Фи­
лин справедливо указывал, что «в русский национальный
язык входят как в единую систему систем все разновид­
ности русской речи, включая и местные говоры. <...) Ве­
дущей, единственно перспективной разновидностью рус­
ского национального языка является литературный язык,
исконно русский в своей основе» [144, 167—168].
Было бы неправильно понимать закрепление языка
в литературе как процесс односторонний. В период обра­
зования нации литература является главнейшей и важ­
нейшей сферой общественного функционирования языка, в
которой он развивается, совершенствуется и стабилизи­
148

руется. В результате стабилизации роль литературного
языка как влиятельной подсистемы языка этнического
возрастает, его организующее влияние усиливается. Ко­
нечно, организующее влияние литературного языка на
нелитературный в разные периоды не одинаково сильно:
в начальный период формирования национального языка
оно проявляется незначительно, затем постепенно усили­
вается и стремительно возрастает после Великой Ок­
тябрьской социалистической революции.
Что касается развития самого литературного языка,
то в нем со всей силой начинает проявляться тенденция
к свойственному национальному языку внутреннему
единству. В итоге эта тенденция приводит к складыва­
нию и закреплению единых общенациональных норм
литературного языка на всех трех уровнях — языковых
единиц, текста и языка как системы подсистем. Наличие
норм является одним из существенных признаков на­
ционального литературного языка. В. В. Виноградов пи­
сал: «Основными признаками национального литератур­
ного языка являются его тенденция к всенародности или
общенародности и нормативность. Понятие нормы —
центральное в определении национального литературно­
го языка...» [35, 295].
В выработке и становлении общенациональных язы­
ковых норм исключительно -велика роль литературы.
«Нормы вырабатываются в литературе, — пишет Б. Н.
Головин, — связанной с письменной формой литератур­
ного языка. Литература отбирает из всего запаса язы­
ковых единиц и категорий наиболее отвечающие нуждам
всего общества, обрабатывает языковые „правила“, сни­
мая с них налет местной или социальной замкнутости,
делая их строго едиными для всего народа фактами об­
щенационального языка» [61, 159].
Характерным признаком существования норм в лите­
ратурном языке — в отличие от узуса, обычая, тради­
ции — является возможность сознательного отступления
от этих норм для достижения определенных художе­
ственно выразительных целей. Древнерусская литература
избегает отступления от сложившихся традиций словес­
ного выражения, только литература национальной эпохи
сначала робко и полустихийно, а затем все смелее и со­
знательнее пользуется этим приемом.
Тенденция к внутреннему единству приводит не толь­
ко к становлению норм литературного языка, но и к его
перестройке как системы подсистем. Хотя вопрос о си­
149

стеме разновидностей русского литературного языка донациональной эпохи не имеет однозначного общеприня­
того решения, одна важнейшая черта этой системы
выступает совершенно ясно: существовали разновидно­
сти литературного языка, отличавшиеся друг от друга
столь сильно, что это давало и дает основание ряду
лингвистов говорить не только о полярности этих разно­
видностей, но даже о литературном двуязычии Киевской
и Московской Руси. Период формирования национально­
го русского литературного языка проходил под знаком
ликвидации полярности его разновидностей на основе
вытеснения и разрушений той из них, которую мы вслед
за В. В. Виноградовым называем книжно-славянским ти­
пом языка. В итоге сложился русский литературный
язык, представляющий собой систему подсистем функ­
ционального плана, называемых обычно функциональны­
ми стилями.
Любопытно, что, по наблюдениям В. П. Вомперского, термин «стиль» появляется в трудах украинских
и русских ученых во второй половине XVII в. и в Пе­
тровскую эпоху уже распространяется весьма широко
[56, 58 — 59]. Как замечает В. П. Вомперский, появление
термина «стиль» и его быстрое распространение именно
во второй половине XVII — начале XVIII в. не было слу­
чайным, оно отражало назревшую «необходимость
в терминологическом закреплении этого важного поня­
тия эстетики и стилистики» [56, 60].
Возникновение новой системы разновидностей русско­
го литературного языка, как и возникновение его норм,
теснейшим образом было связано с дальнейшим разви­
тием и преобразованием русской литературы. Уже на.
самых ранних этапах складывания русской нации, с сере­
дины XVII в., в русской литературе происходит ряд су­
щественных изменений. Главнейшими из них являются
социальное расслоение, в результате которого
наряду с литературой господствующих классов воз­
никла литература демократическая, и родовая диф­
ференциация, в результате которой сначала выдели­
лась из общей массы предназначенной для чтения
письменности художественная литература, а затем посте­
пенно оформились ее основные роды (эпос, драма, лири­
ка) и виды (роман, повесть, трагедия, комедия, лириче­
ское стихотворение и др.). В связи с выделением
литературы художественной протекало и формирование
таких разновидностей литературы, как публицистическая
150

(в современном понимании), философская, историческая,
научная и т. д. С формированием художественной лите­
ратуры возникает проблема соотнесенности и взаимодей­
ствия языка художественной литературы и литературно­
го языка. В художественной литературе зарождаются и
в дальнейшем (с конца XVIII в.) получают все более
определенные контуры индивидуальные, авторские осо­
бенности языка, оформляющиеся постепенно как индиви­
дуальные стили литературного языка.
Социальное расслоение и родовая дифференциация
были теснейшим образом связаны с «обмирщением» ли­
тературы, с ее решительным поворотом к светской тема­
тике. Если в древнерусский период подавляющая масса
литературных произведений представляла собой «душе­
полезное чтение», то начиная примерно с середины
XVII в. религиозные сочинения все более и более актив­
но оттесняются на второй план историческими и бы­
товыми повестями, демократической сатирой, перевод­
ными рыцарскими романами, сборниками шуточных
рассказов и анекдотов и т. д.
Важнейший факт в развитии русской литературы на­
чального периода образования русской нации — развитие
книжного стихотворства и драматургии. Специфика упо­
требления русского языка в этих родах литературы не за­
мыкается в рамках проблематики науки о языке художе­
ственной литературы, но требует внимания и со стороны
истории русского литературного языка.
Говоря о единстве языка эпохи образования и разви­
тия русской нации, необходимо иметь в виду и такое
имевшее очень большое значение явление, как дальней­
шее сближение и постепенное слияние делового языка
с собственно литературным языком. Ко времени оконча­
тельного становления и закрепления общенациональных
литературно-языковых норм деловой язык включается
в единую систему литературного языка с его функцио­
нальными разновидностями.
Сравнительно с донациональной эпохой развитие ли­
тературного языка в эпоху национальную становится бо­
лее интенсивным и многоаспектным, особенно в период
формирования и становления национального литератур­
ного языка. Одна из важных проблем этого периода —
проблема демократизации русского литературного язы­
ка. Употребляя термин «демократизация» применитель­
но к развитию литературного языка, надо, однако,
отметить, что термин этот нуждается в уточнении. Иног­
151

да демократизацию литературного языка понимают
упрощенно — как проникновение в его состав просторе­
чия, диалектизмов и пр. Очевидно, процесс демократиза­
ции гораздо сложнее и глубже, он связан с проблемами
организации литературного текста, с отражением в се­
мантической системе образующих текст словесных рядов
того восприятия и оценки действительности, которые
свойственны демократическим слоям нации. Проблема
демократизации литературного языка смыкается с про­
блемой национального духа, национального стиля лите­
ратурного языка [133, 204 — 217].
Г л а в а 2. Преобразования в русском литературном языке
второй половины XVII в.

Развитие русского литературного языка во второй по­
ловине XVII в. не было однолинейным. Наряду с процес­
сом демократизации заявлял о себе и процесс противо­
положного порядка — процесс архаизации и «славяниза­
ции» русского литературного языка. Проявление этого
процесса в сфере религиозной литературы уже не могло
иметь решающего значения из-за упадка престижа «ду­
шеполезного чтения». Но язык, ориентированный на
книжно-славянские образцы, культивировался и в части
светской литературы, прежде всего в литературе «русско­
го (или московского) барокко»; Язык барочной литера­
туры, представленный в торжественной эпистолярной
и ораторской прозе, виршах (силлабических стихотворе­
ниях), драматургии, «становится предметом заботливой
опеки со стороны некоторых писателей: его настойчиво
пытаются оградить от всего того, что так или иначе мо­
гло бы уронить его достоинство, и прежде всего от втор­
жения просторечия. Сугубо книжный, рассчитанный на
узкий круг знатоков и ценителей, он подчас наглухо за­
мыкается в своей собственной искусственно, теплично
взращенной системе» [73, 20].
Культивировавшийся в барочной литературе язык
нельзя полностью отождествить с книжно-славянским
типом языка древнерусского периода. Сохраняя многие
архаические черты в лексике и грамматике, а также в ри­
торической организации текста, язык барочной литера­
туры имеет в то же время много новшеств в словарном
составе. Как указывает И. П. Еремин, в нем появляются
«слова латинские (в начале XVIII в. количество их возра­
152

стает): деспект, сакрамент, сукцессия, интеррегиум и пр.
Состав его обильно пополняется и за счет книжной
„мовы“ тогдашних украинских и белорусских литерато­
ров: згода, умова, оздоба, сфера, оборонца, дедич и пр.,
причем некоторые из этих слов надолго оседают в нем,
видимо, по той же причине, что и слова греческие и ла­
тинские, в силу их чужеродности, экзотичности.
„Орел Российский“ Симеона Полоцкого свидетель­
ствует, что уже в XVII в., не позже 1667 г., в тот вариант
этого языка, который специально обслуживал стихотвор­
ство, стали проникать, не вытесняя традиционных библеизмов, в качестве условно-поэтических и слова антич­
но-мифологические (наследие Ренессанса в поэзии „ба­
рокко“)' имена богов, героев, легендарных певцов и по­
этов — Дий, Нептун, „мусоначальник“ Аполлон, Фоеб,
или Фаефон, Еоль, Афина, Беллона, Диана, Геркул, Амфион, Арион; названия муз, камен — Ерато, Калопия,
Клио, Полиимния, Терпсихора и пр., а также некоторые
другие слова того же ряда — Парнас, Геликон, Пегас»
[73, 20].
Конечно, использование лексики подобного характера
вело за собой создание новых словесных рядов, разруша­
ло традиционную систему семантических связей слов
в тексте.
Как известно, барочная литература культивировалась
во второй половине XVII — начале XVIII в. прибывшими
в Москву из юго-западной Руси церковными деятелями
(«киевскими старцами»), выучениками Киево-Могилянской коллегии (Симеон Полоцкий, Епифаний Славинецкий, Димитрий Ростовский, Стефан Яворский, Феофан
Прокопович) и их московскими последователями (Силь­
вестр Медведев, Карион Истомин). Это дало основание
говорить о юго-западном влиянии в русской литературе
и русском литературном языке. Так или иначе, деятель­
ность названных выше писателей оставила заметный
след в истории русской литературы и русского литера­
турного языка.
Обратимся к некоторым примерам, иллюстрирую­
щим применение книжно-славянского типа языка в лите­
ратуре «барокко». Активно развивающееся силлабиче­
ское стихотворство поначалу использует тот же самый
язык, что и торжественная, «высокая» проза. В виршах
Симеона Полоцкого, как и других поэтов того времени,
бросается в глаза архаически-книжная лексика и грамма­
тика:
153

Дева
Срам честный лице девы велми украшает,
Егда та ничесоже не лепо дерзает.
Знамя же срама того знается оттуду,
Аще очес не мещет сюду и онуду,
Но смиренно я держит низу низпущенны.
Постоянно, аки бы к земли пристроенны.
Паки аще язык си держит за зубами,
А не разширяет ся тщетными словами.
Мало бо подобает девам глаголати.
Много же к чистым словом уши приклонити.

Характерным образцом торжественной, «парадной»
поэзии того времени может служить стихотворное при­
ветствие царевне Софье Алексеевне Кариона Истомина.
В приветствии используется распространенный в «бароч­
ной» литературе прием раскрытия значения того или
иного слова, в данном случае слова Софья — «муд­
рость» :
Благородная София царевна,
Госпожа княжна Алексиевна!
Пречестна дева и добросиянна,
В небесную жизнь богом произбранна!
Мирно и здраво от господа света
Буди хранима в премнога лета...
Убо мудрость есть росски толкована,
Еллински от век Софиею звана.
Любители той философы звались
И добронравством тоя украшались...

Книжно-славянский тип языка нашел применение и
в первых пьесах, поставленных в основанном в 1672 г.
придворном театре. Действующие лица этих пьес гово­
рят языком архаичным, тяжелым и выспренним. Исклю­
чение представляют только шутовские персонажи, в ре­
плики которых проникают элементы разговорного
и делового языка. Приведем небольшой отрывок из «Ко­
медии о Юдифи», иллюстрирующий общий книжно-сла­
вянский характер язьіка пьесы:
Иосия. Что глаголеши, Хабри? Тако ли Июдиф украшается лепо
и хощет ко Олоферну в станы его изыти?
Хабри. Ей, бо ныне от нея приидох и видех сам ее облечену во
одеяние благостыни своей, истинно сообразну некоему ангелу. Повеле
же и отроковице своей, да лагвицу (т. е. чашу, сосуд,— А. ГА вина и со­
суд елея, и круп, и смокви, и хлеб, и сыр с собою в путь возмет. Мене
же моляше, яко да вас господ под врата созову, и сама восхоте не мед­
ля семо пришли.
Хар ми. Зрите же, се тамо уже грядет.
Иосия. О боже! Каков сей есть ангелский образ! Не видех ю ни­
когда же в сицевой красоте, и мнится ми, яко господъ бог сам оной сие
благозрачие во очеса вложил есть.

154

Язык комических персонажей «Комедии о Юдифи»
(служанки Юдифи Абры, пленного ассирийского воина
Сусакима) отличается сочетанием книжно-славянских
словесных рядов с разговорными. Особенно интересно
бытовыми деталями и соответствующей лексикой «про­
щание со светом» Сусакима:
,.:Прости, моя старая сестра, яже в Ниневе бо льшой торг имевши
серными трески Ст. е. спичками. — А. Г.) веревками, сапожными ко­
лодками и вшапою отравою! Ял есмъутебг часто блины пряженые,
а здешние же кишки сотворили то, что все в забвении учинилос; Ты же
по смерти моей товары и блины свои да употреблявши! Простите вы,
благородные сродники мои из пятерых чинов: ярыжки, чуры (т. е. во­
ры, плуты. — А. Г.), трубочистники, брения (т. е. нечистот, — А. Г.) возники и благородные чины духовные, иже при церкви просящею милосты­
нею питаютца! Аще ли же бы и аз учихся такова же художества,
и на пути сицевые горькие смерти не наступил бы!

Вряд ли столкновение книжно-славянских и разго­
ворных словесных рядов в репликах шутовских персона­
жей было рассчитано на специальный комический эф­
фект. Скорее всего употребление повседневных выраже­
ний просто должно было «снизить» их язык.
Литература «московского барокко» имела социально
ограниченный характер. Это была литература при­
дворных и высших церковных кругов. Ограничен был
и круг разрабатываемых в «барочной» литературе жан­
ров. В частности, она не культивировала повествователь­
ной прозы, которая была особенно популярна в широких
читательских кругах. «Барочная» литература, несмотря
на свое несомненное значение, не представляла всей рус­
ской литературы и не заключала в себе всего русского
литературного языка. Вторую половину XVII в. в целом
можно оценить как этап интенсивного развития демо­
кратической литературы, в частности повество­
вательной и сатирической прозы. Основные преобразова­
ния русского литературного языка протекали именно
здесь и заключались в решительном отходе от старых
книжно-славянских традиций, в ориентации не на архаи­
ческие образцы «душеполезного чтения», а на современное
употребление языка в повседневном общении и его но­
вую литературную обработку.
Смело используя обиходно-разговорные (и даже про­
сторечные) слова и выражения, прибегая обычно к про­
стым синтаксическим конструкциям с бессоюзными
и присоединительными связями, авторы некоторых про­
изведений демократической прозы в то же время употреб­
ляли традиционно-книжные . грамматические формы
155

и старославянские варианты слов, что вело к созданию
текста лингвистически противоречивого в смысле состава
и организации языковых единиц. Это положение можно
проиллюстрировать хотя бы таким небольшим отрыв­
ком из «Повести о Шемякином суде»:
В некоторых местех живяше два брата земледелца: един богат,
други убог ; богаты же, ссужая много лет убогова и не може исполни­
ти скудости его. По неколику времени прииде убоги к богатому проси­
ти лошеди, на чем ему себе дров привести. Брат же ему не хотяше да­
ти ему лошеди глагола ему: «Много ти, брате, ссужал а наполнити не
мог». И егда даде ему лошад, он же, вземъ, нача у него хомута проси­
ти, и оскорбися на него брат, нача поносити убожество его, глаголя:
«И того у тебя нет, что своего хомута», и не даде ему хомута.
Поиде убогой от богатого, взя свои дровни, привяза за хвост лоша­
ди, поеде в лес и привезе ко двору своему, и забы выставить подворотню
и ударив лошад кнутом; лошед же изо всей мочи бросися чрез подво­
ротню с возом и оторви у себя хвост.

Но чаще в демократической литературе наблюдается
сознательное противопоставление книжно-славянских,
связанных с религиозной сферой, и «простых россий­
ских», связанных с реальной жизнью, словесных рядов.
В результате вытеснения славянизмов из тех вариантов
народно-литературного типа языка, которые были осо­
бенно близки к языку разговорному, возникла возмож­
ность достижения сатирического эффекта-, путем нарочи­
того соположения в одном контексте церковно-книжных
словесных рядов и просторечия. На этом приеме основа­
на лингвистическая композиция «Праздника кабацких
ярыжек»:
Пьяницы на кабаке живут и попечение имущ о приезжих людех, како бы их облупити и на кабаке пропити, и того ради приимут раны
и болезни и скорби много. Сего ради приношение Христа ради приимут
от рук их денешку и две денешки и, взявши питья, попотчуют его, и ег­
да хмель приезжаго человека преможет, и, разопьется, и ведром пива
голянских напоят, и приимет... щит наготы, поострит кулаки на дра­
ку, вооружит лице на бой, пойдут стрелы ис полинниц, яко от пружна лу­
ка, и каменьем бывает бьем пьяница. Вознегодует и на них целовальник
и ярыжные напрасливы з батоги приводит. (...) Ныне отпущаеши с пе­
чи мене, раба своего, еще на кабак по вино и по мед и по пиво, по
глаголу вашему с миром, яко видеста очи мои тамо много пьющих
и пьяных. Спасайте их и не опивайте их, светло тамо открыти окна
и двери приходящим людям.

«Праздник кабацких ярыжек» не был единственным
произведением, в котором церковно-книжные словесные
ряды использовались пародийно, для достижения коми­
ческого эффекта. В этом плане интересно «Сказание
о крестьянском сыне», в котором последовательно вы­
держивается параллелизм церковно-книжных и обиход­
156

но-разговорных выражений, а обворованный крестьянин
принимает вора за ангела на том основании, что «гово­
рит он все божественные словеса». Приведем пример:
И пошли ночью к некоему крестьянину. И пришли ко вратам, удари­
ли во врата, — ино у него ворота заперты. А сам он тать, крестьян­
ской сын, рече: «Отверзитеся, хляби небесныя, а нам врата
крестьянская». И взошел крестьянской сын с товарищи, а сам рече:
«Взыде Иисус на гору Фаворскую со ученики своими, а я на двор кресть­
янскую с товарищи своими». И пришел ко клети и почал приниматся
у крестьянские клети за угол, а сам рече: «Прикоснулся Фома за ребро
Христово, а я у крестьянские клети за угол».
Кресьянская жена
послышала и мужа своего розбудила, а сама рече мужу своему:
«Встань, муж, тать у нас ходит в клети». И муж рече жене своей: «Не
тать ходит, но ангел господень, а говорит он все божественные
словеса».

Наряду с текстами, в которых лексико-фразеологиче­
ские, фонетические, морфологические и синтаксические
славянизмы резко обособлялись на фоне широкого ис­
пользования разговорных словесных рядов, во второй
половине XVII в. были созданы и такие тексты, в ко­
торых церковно-книжные словесные ряды ассимилирова­
лись с разговорными. Очень показателен в этом отноше­
нии язык замечательного произведения русской литера­
туры «Жития протопопа Аввакума, им самим написан­
ного» и других сочинений этого выдающегося автора.
В. В. Виноградов писал: «Анализ стиля сочинений
протопопа Аввакума открывает сложные формы семан­
тического сплетения и слияния церковно-книжной фра­
зеологии и мифологии с устно-поэтической речью, с на­
родно-мифологическими образами и выражениями,
с приемами бытового разговора и сказового повествова­
ния» [40, 379].
От первых до последних страниц Аввакумова «Жи­
тия» в нем встречаются контексты такого рода:
Плыл Волгою рекою архиепископ Симеон Сибирской и в полудне
тьма быеть перед Петровым днем недели за две; часа с три плачючи
у берега стояли; солнце померче, от запада луна подтекал, по Диони­
сию, являя бог гнев свой к людям: в то время Никон отступник веру
казил и законы церковныя, и сего ради бог излиял фиал гнева ярости
своея на русскую землю; зело мор велик был, неколи еще забыть, вси по­
мним. Потом, минув годов с четырнатцетъ, вдругорядъ солнцу затме­
ние было; в Петров пост, в пяток, в час шестый, тьма бысть; солнце
померче, луна подтекала от запада же, гнев божий являя, и протопопа
Аввакума, беднова горемыку, в то время с прочими остригли в соборной
церкви власти и на Угреше в темницу, проклинав, бросили. Верный разу­
меет, что делается в земли нашей за нестроение церковное. Говоритъ
о том полно; в день века познано будет всеми; потерпим до тех мест.
Той же Дионисий пишет о знамении солнца, како бысть при Исусе Наввине во Израили. Егда Исус секий иноплеменники, и бысть солнце проти-

157

во Гаваона, еже есть на полднях, ста Исус крестообразно, сиренъ распростре руце свои, и ста солнечное течение, дондеже враги погуби.
Возвратилося солнце к востоку, сиречъ назад отбежало, и паки потече.

Однако едва ли можно говорить о каких-либо осоз­
нанных приемах и тем более принципах сочетания цер­
ковно-книжных и разговорных словесных рядов в языке
сочинений Аввакума. Церковно-книжные образы и фра­
зеологические штампы являются здесь привычной
и вполне естественной как для самого Аввакума, так
и для его читателей принадлежностью всякого религиоз­
ного писания, к числу которых относится, несмотря на
всю свою оригинальность и необычность, и автобиогра­
фия «огнепального протопопа».
В предисловии к «Житию» Аввакум писал:
По благословению отца моего старца Епифания писано моею рукою
грешною протопопа Аввакума, и аще что реченно просто, и вы, господа
ради, чтущии и слышащий, не позазрите просторечию нашему, понеже
люблю свой русской природной язык, виршами филосовскими не обык ре­
чи красить, понеже не словес красных бог слушает, но дел наших хощет.
Вот что много рассуждать: не латинским языком, ни грече­
ским, ни еврейским, ниже -иным коим ищет от нас говоры господъ, но
любви с прочими добродетелъми хощет; того ради я и не брегу
о красноречии и не уничижаю своего языка русскаго.

Это высказывание толкуется обычно как свидетель­
ство сознательной ориентации на разговорный язык, на
«живое употребление». В принципе это правильно, но
надо иметь в виду и другую сторону позиции Аввакума.
«Видимо, — пишет Н. А. Мещерский, — „природный“ рус­
ский язык в толковании Аввакума объединял в себе рус­
ское просторечие и московский извод церковнославянско­
го языка» [112, 136]. Характер текста сочинений Авваку­
ма подтверждает это мнение с той поправкой, что речь
может идти не только о церковнославянском языке (язы­
ке канонических богослужебных книг), но и о книжно­
славянском типе русского литературного языка (язьпса
традиционной русской религиозной литературы). Следо­
вательно, когда Аввакум говорит о «просторечии», он
имеет в виду не разговорное просторечие, а то,- «что ре­
ченно просто», простую манеру изложения и противопо­
ставляет ее «красноречию», «словесам красным», «вир­
шам философским», т. е. риторической, изощренной
манере изложения, насаждавшейся писателями «москов­
ского барокко».
И все же главное, очевидно, было в том, что в свое­
образной манере изложения аввакумовского «Жития» ве­
158

дущая роль принадлежит стихии разговорного языка.
Эта стихия господствует не только в лексике и фразеоло­
гии, но и в синтаксисе, в морфологических формах,
в правописании. Приведем два типичных отрывка:
1) Но помогала нам по Христе боляроня, воеводская сноха, Евдокся
Кириловна, да жена ево, Афанасьева Фекла Симеоновна: оне нам от
смерти голодной тайно давали отраду, без ведома ево, — иногда при­
шлют кусок мясца, иногда колобок, иногда мучки и овсеца, колько сой­
дется, четверть пуда и гривенку — другую, а иногда и полпудика нако­
пит и передаст, а иногда у коров корму из корыта нагребет. Дочь моя,
бедная горемыка Огрофена, бродила втай к ней под окно. И горе,
и смех! — иногда робенка погонят от окна без ведома бояронина,
а иногда и многонько притащит. Тогда невелика была; а ныне уж ей 21
годов, — девицею, бедная моя, на Мезени, с меньшими сестрами перебиваяся кое-как, плачючи живут;
"
2)Курочка у нас черненько была; по два яичка на день приносила робяти на пищу, божиим повелением нужде нашей помогая; бог так
строил. На нарте везучи, в то время удавили по грехом. И нынеча мне
жаль курочки той, как на разум прийдет. Ни курочка, ни што чюдо бы­
ла: во весь год по два яичка на день давала; сто рублев при ней плюново
де. іо, железо!

Признавая отмечаемую многими исследователями
языковую неповторимость сочинений Аввакума, в то же
время нельзя не видеть того, что язык «огнепального
протопопа» отразил главные тенденции в развитии рус­
ского литературного языка того времени и особенно
главнейшую из них — сближение литературного языка
с разговорным (т. е., говоря точнее, тенденцию к ликви­
дации разрыва между архаическим книжным и новым
разговорным составом языковых единиц как компонентов
текста, а также разрыва между архаическими, тради­
ционными и новыми, отвечающими требованиям вре­
мени приемами организации языковых единиц в тексте).
Эта тенденция в той или иной степени и в той или иной
форме нашла отражение в большинстве наиболее значи­
тельных литературных произведений второй половины
XVII в. (кроме рассмотренных выше, это «Повесть
о Савве Грудцыне», «Повесть о Карпе Сутулове», «По­
весть о купце», «Повесть о Ерше Ершовиче», «Калязин­
ская челобитная», «Повесть о Фроле Скобееве» и др.).
Например, язык «Повести о Фроле Скобееве» почти
полностью лишен архаически-книжных черт как в лекси­
ко-грамматическом составе, так и в организации текста:
И проведал Фрол Скобеев о той столничей дочери, взял себе намере­
ние возыметь любовь с тою Аннушкой. И не видит ее, однако ок умыс­
лил спознатся той вотчины с прикащиком, и всегда ездил в дом того
прикащика. И по некотором времени случилос быть Фролу Скобееву
у того прикащика в доме. И в то время пришла к тому прикащику

159

мамка дочери столника Нардина Нащокина. И усмотрел Фрол Скобеев,
что та мамка живет всегда при Аннушки. И как пошла та мамка от
того прикащика к госпоже своей Аннушке, Фрол Скобеев вышел за нею
и подарил тое мамку двумя рублями.

«Калязинская челобитная» отличается не только оби­
лием просторечной лексики и фразеологии, но и посло­
вично-поговорочным складом; она написана своеобраз­
ной рифмованной прозой. Например:
В прошлом, государь, году весна была красна, пенка росла толста,
а мы, богомольцы твои, меж себя совет учинили, чтоб ис тое пенки веревки свивать, долги да толсты, чем бы ис погреба бочки с пивом воло­
чить да по крылоским кельям возитъ, чем бы у сеней было двери иззавалить, и будильщика бы в келью не пустить, что не мешал бы нам пива
испить, и во всю ночь забавяся без штанов просидеть; А у нево, архи­
мандрита, на то и разуму не стало, один живет да хлеб сухой жует,
мет перекис, а он воду пьет. И мы, богомольцы твои, тому дивимся:
мыши з хлеба опухли, а мы з голоду мрем.

Процесс сближения литературного языка с разго­
ворным протекал в тесной связи с процессом включения
делового языка в единую систему разновидностей лите­
ратурного языка. Различные формы сближения делового
и собственно литературного языка были отмечены уже
в XVI — начале XVII в. «Однако до середины XVII в. де­
ловая речь московских приказов в сущности еще не игра­
ла особенно значительной роли ни в структуре стилей ху­
дожественной, ни тем более философской и научной
литературы в собственном смысле. Только с середины
XVII в. эволюция русского литературного языка реши­
тельно вступает на путь сближения с московской приказ­
но-деловой и живой разговорной речью образованных
слоев русского общества, ломая систему славяно-русско­
го типа языка» [47, 125].
Характерным образцом делового языка, подвергнуто­
го литературной обработке, приближенного к языку пу­
блицистической и повествовательной литературы, явился
язык сочинения Григория Котошихина «О России, в цар­
ствование Алексея Михайловича». Наряду со специфиче­
скими «приказными» выражениями и оборотами в каче­
стве компонентов текста у Котошихина выступает
обиходная бытовая лексика и фразеология; синтаксиче­
ские конструкции по сравнению с официальными деловы­
ми документами более разнообразны, они хорошо выра­
жают не только логические сопоставления и связи, но
и последовательность событий в повествовании. Приве­
дем короткий отрывок, дающий представление о языке
Котошихина:
160

А в то время царь был в церкве, у обедни, празновали день рождения
дочери его царской; и увидел царь из церкви, идут к нему в село и на
двор многие люди, без ружья, с криком и с шумом; и видя царь тех лю­
дей злой умысел, которых они бояр у него спрашивали, велел им сохра­
нитися у царицы и у царевен, а сам почал дослушивать обедни; а цари­
ца, в то время, и царевичи и царевны, запершися сидели в- хоромех
в великом страху и в боязни. И как те люди пришли, и били челом царю
о сыску изменников, и просили у него тех бояр на убиение и царь их уго­
варивал тихим обычаем, чтоб они возвратилися и шли назад к Москве,
а он, царь, кой час отслушает обедни, будет в Москве, и в том деле
учинит сыск и указ; и те люди говорили царю и держали его за платье
за пуговицы: «Чему де верить?» и царь обещался им богом и дал им на
своем слове руку.

Следует заметить, что сам по себе деловой язык
в своей специфической служебной функции не имел до­
статочных внутренних ресурсов для своего дальнейшего
развития и обогащения и только сближение с собствен­
но литературным языком, с одной стороны, и с разго­
ворным языком — с другой, обеспечивало его заметную
роль и влияние в различных разновидностях литературы,
в том числе и в литературе художественной. Не случайно
ряд значительных произведений художественной литера­
туры второй половины XVII в. либо построен в форме
тех или иных деловых документов, либо по своему со­
держанию связан с «приказными делами» («Повесть
о Шемякином суде», «Повесть о Ерше Ершовиче», «Ка­
лязинская челобитная», «Повесть о Фроле Скобееве»
и др.).
Показательно, что словесные ряды «приказного язы­
ка» не выделяются как специфические ряды в текстах
этих произведений, но естественно включаются в языко­
вую ткань повествования. Например, в «Повести о Ше­
мякином суде»:
Брат же убоги, видя что брат ево пошел на него бити челом, поиде и
он за братом своим, ведая то, что будет на него из города посылка, а не
итти, ино будет езда приставом (т. е. пошлину за проезд приста­
вов. — А. Г.) платит; Принес же брат его челобитную на него исковую
в лошеди и нача на него бити челомъ судии Шемяке.

Аналогичная картина наблюдается и в «Повести о Ер­
ше Ершовиче»:
И судьи исцом стали говорить: «Чем вы ерша уличаете?». И они
ерша почели уличать и говорить: «Господа наши судьи, уличим мы его
всею правдою, шлемся из виноватых на свидетелей». (...) И ерш в отве­
те сказал: «Господа судьи, на рыбу белугу и силяву, селть не шлюсь
для того, что они им в племени и пьют, ядят вместе, и по мне затем
не скажут. И людии онии прожиточные, а я человек небогатой, а езды
платить мне нечим, а путь дальней». И судьи послали мимо исцов
и ответчиков рыбу окуня, а езд возметца на виноватом. А взяли в по­
нятые с сабою мня рыбу.

6 Заказ № 1320

161

Не столь велик удельный вес «приказных» словесных
рядов в «Повести о Фроле Скобееве», но и здесь они вы­
ступают как органический компонент текста:
И по окончани стола столник Нардин Нащокин спрашивал: «Ну,
плут, чем станешь жить?» — «Изволишь ты ведать обо мне, — более
нечим, что ходить по приказным делам». — «Перестань плут ходить за
ябедою! Имения имеется, вотчина моя в Синбирском уезде, которая по
переписи состоит в 300-х дворех. Справь плут за собою и живи по­
стоянно». И Фрол Скобеев отдал поклон и з женою своею Аннуш­
кой. <„.> И со временем справил тое вотчину за себя и, пожив столник
Нардин Нащокин немного время, и учинил при жизни своей Фрола
Скобеева наследником во всем своем движимом и недвижимом
имении.

Глава 3. Русский литературный язык
в петровское время

В петровское время (или, как часто пишут, в Петров­
скую эпоху) русский литературный язык переживает ин­
тенсивные и многообразные процессы, находящиеся
в прямой зависимости от преобразований во всех сферах
жизни русского общества, особенно в сферах науки, куль­
туры и литературы. В начале XVIII в. было создано
много учебных заведений как общеобразовательного, так
и профессионального характера; была учреждена Акаде­
мия наук. В 1703 г. стала выходить первая русская газета
«Ведомости» (полное ее название было таково: «Ведомо­
сти о военных и иных делах, достойных знания и памяти,
случившихся в. Московском государстве и в иных
окрестных странах»). Значительно увеличилось число пе­
чатных книг нерелигиозного содержания, главным обра­
зом книг по различным отраслям науки и техники. Всего
за время царствования Петра I было издано более 600
различных названий книг.
В петровское время был осуществлен на первый
взгляд формальный, но на самом деле полный глубокого
значения акт — реформа русской азбуки. Она состояла
в-изменении графики печатного шрифта и рукописного
письма и в некотором изменении буквенного состава аз­
буки — были устранены омега, пси, кси, юс большой, юс
малый, ук, ижица, фита (две последние буквы, правда,
вскоре вновь попали в алфавит и просуществовали в нем
вплоть до реформы 1917 г.), впервые была введена в ал­
фавит буква э. Новая азбука стала применяться при печа­
тании книг с 1708 г., а в 1710 г. была окончательно
утверждена специальным указом Петра I. После этого
162

все светские книги, а также газету «Ведомости» стали пе­
чатать новой азбукой, которая получила название «гра­
жданской» (т. е. светской) в отличие от старой кириллов­
ской азбуки, которая продолжала применяться в цер­
ковных книгах. «Введение русской гражданской азбуки, —
писал В. В. Виноградов, — обозначало упадок церковно­
книжной культуры средневековья, утрату церковносла­
вянским языком господствующего положения в структу­
ре русского литературного языка и вместе с тем
намечало пути дальнейшей борьбы за создание на народ­
ной основе национально-русского литературного языка»
[48, 90].
В начале XVIII в. продолжается постепенное, но ре­
шительное вытеснение из литературной практики старого
книжно-славянского типа языка. Основная сфера его при­
менения — религиозная литература — быстро сдает свои
позиции литературе светской. А в светской литературе,
в которой в XV — XVI вв. книжно-славянский тип языка
получил довольно широкое распространение, он все
больше утрачивает свое первоначальное обличие, пре­
образуясь и разрушаясь в тех направлениях, которые на­
метились во второй половине XVII в. Сказанное, однако,
не означает, что уже в начале XVIII в. книжно-славян­
ский тип языка полностью разрушается и исчезает. Он
еще некоторое время удерживается не только в религиоз­
ной, но и в светской литературе, в том числе — в учебной
и научной.
Так, Ф. Поликарпов в предисловии к «Лексикону
треязычному» прибегает к книжно-славянскому типу язы­
ка в его риторически украшенном варианте:
«Узрев сию книгу (любезный читателю) мним, яко помыслиши:
что се ныне видим невиденое, новое, ненужное и неполезное; что поль­
зуют нам языцы иностраннии; не доволен ли един наш славенский ко
глаголанию. Сия и сим подобная непщуем (т. е. полагаем. — А. Г.) тя
размышляти имуща. Но молю тя, умолкни мало и развесили такова не­
годования облак; И того ради от разных стран приходащии, своестран­
ная речения в разговоры и в книги привнесоша, на приклад, сербская,
польская, малоросская. И тако реснота (т. е. правильность.—Л. Г.)
и чистота славенская засыпася чужестранных языков в пепел.

Однако в сфере научной (особенно естественнонауч­
ной и научно-технической) литературы книжно-славян­
ский тип языка, из-за своей труднодоступности для ши­
рокого круга читателей и неприспособленности для
выражения множества новых научных понятий и техниче­
ских терминов, не имел перспектив развития и быстро
вытеснялся «простым русским языком».
6*

163

Зыбким было положение книжно-славянского типа
языка и в художественной литературе. Наиболее прочные
позиции он занимал (но уже в том измененном виде, ко-.
торый он получил в литературе «барокко») в панегириче­
ской поэзии, которая оставалась тесно связанной с тра­
дициями XVII в. Вот начало одного из стихотворных
панегириков петровского времени:
Кто идет с войском, лаврами венчанный,
С знаменами побед гостъ к нам чрезвычайный?
Светлым оружием предивно украшен:
Однак не страшен.
Марсово лице, но весьма не ратно,
Все осклабленно, всем благоприятно,
Яко Феб, егда по дожде сияет,
Любим бывает...

Продолжал функционировать книжно-славянский тип
языка и в торжественной ораторской прозе, но в целом
сфера его распространения была очень невелика и про­
должала уменьшаться. Книжно-славянский тип языка
в его, если можно так выразиться, классическом древне­
русском виде довольно быстро терял свое былое значе­
ние в системе литературного языка. Показательно, что
и Петр, и его соратники выступали за светскость литера­
турного языка, против использования в языке научной
и художественной литературы церковно-книжной ритори­
ки. Один из приближенных Петра, Мусин-Пушкин, пред­
лагал уже упоминавшемуся Ф. Поликарпову, отличавше­
муся склонностью к «высокой» церковно-книжной мане­
ре выражения, исправить выполненный им перевод
«Географии генеральной» (1718) «не высокими словами,
но простым русским языком». И далее Мусин-Пушкин
писал: «Со всем усердием трудися и высоких слов славенских класть не надобеть, но посольского приказу упо­
треби слова» [48, 82 — 83]. Это указание означало ориен­
тацию на сближение языка научной литературы с той
разновидностью делового языка, которая выработалась
в XVII в. в дипломатических документах типа статейных
списков и которая характеризовалась большой бли­
зостью к разговорному языку.
Различные новые виды светской литературы, возник­
шие и получившие развитие в петровское время, как пра­
вило, чуждаются книжно-славянского типа языка. Газета
«Ведомости» уже с первых номеров в большинстве своих
материалов решительно обратилась к «простому русско­
му языку». В номере от 2 января 1703 г. читаем:
164

Из Олонца пишут. Города Олонца, поп Иван Окулов, собрав
охотников пеших с тысячю человек, ходил за рубеж в Свейскую границу
и разбил свейские Ругозенскую, и Гиппонскую, и Сумерскую, и Керисурскую заставы. А на тех заставах шведов побил многое число и взял рей­
тарское знамя, барабаны и шпаг, фузей и лошадей довольно, а что взял
запасов и пожитков он поп, и тем удоволствовал солдат своих. <...> А
из попова войска только ранено солдат два человека.

Здесь сказались, конечно, традиции делового языка,
точнее, тех его вариантов, которые в XVII в. сближались
с языком повествовательной литературы. И хотя в неко­
торых статьях «Ведомостей» (особенно в описаниях офи­
циальных торжеств) ощущается довольно сильное книж­
но-славянское влияние, в целом язык первой русской
газеты отличается несомненным демократизмом, бли­
зостью к разговорному языку.
Не обращаются к книжно-славянскому типу языка
и первые русские мемуаристы (П. А. Толстой, Б. И. Ку­
ракин). Во вступлении к своему жизнеописанию (которое
называется «Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина
им самим описанная») Б. И. Куракин отдает некоторую
дань книжно-славянской традиции, но в дальнейшем пи­
шет языком, близким к разговорному, ориентируясь,
очевидно, на те образцы, которые создавались в дипло­
матических документах, особенно в статейных списках
(«посольского приказу слова»). Иллюстрацией к этому
положению может служить такой небольшой отрывок:
И на выручку того посланы были полки от генерала Гордона стре­
лецкие, в том же числе и нашего Семеновскаго половину полка, в ко­
торых ротах и я с знаменем белым был, от первой роты своего регимента, на которой вылазке в бою, аж до самого вечера, то у меня
в руках знамя пробили с города два раза из пушки, и мне кафтан под ле­
вую пазуху простреліШи и рубашку, только что мало тела не захвати­
ли. И на той вылазке Семеновской полк первое слово зажил, что добрые
солдаты.

В петровское время получила развитие интимная, лю­
бовная лирика. Она быстро стала соперничать в попу­
лярности с официальной панегирической поэзией. Заме­
чательны принадлежащие перу П. А. Квашнина стихипесни, ориентированные по языку и образному строю на
устное народное поэтическое творчество.
Вот одно из стихотворений Квашнина:
Не сон меня, молодца, клонит,
Не дрема меня изнимает,
Изнимает меня кручина великая,
На житье свое горькое смотрячи,
На бесчастье свое глядя!
С той ли то моей кручины
165

Болит моя буйная головушка,
Исчеплялисъ мои кудри.
Никто молодца не любит,
Всяк его ненавидит, бедного,
А и бог-то их судит.
За что меня не любят, молодца,
За что оглашают.
Никому я не грубитель,
Кроме слова ласкова
Да поклона низкого.
Пойду ли я во чистое поле гуляти.
На красные на цветочки осмотреть,
Размычу свою злую кручину
По чистому полю.

Хотя созданные в самом конце XVII в. стихотворения
Квашнина являются лучшими в художественном отноше­
нии образцами лирики петровского времени, с точки зре­
ния истории русского литературного языка более инте­
ресны не столь ценные в поэтическом отношении, но
наиболее типичные для своего времени многочисленные
(и чаще всего безымянные) любовные стихотворения.
В них в различных пропорциях объединялись и скрещи­
вались старинная книжная, фольклорная и новая «евро­
пейская» языковые и образные стихии. Среди записей,
обнаруженных в записной книжке Виллима Монса, одно­
го из приближенных Петра, есть, например, такая:
Купидо вор проклятый вельми радуится,
Пробил стрелою серца, лежу без памяти,
Не магу я ачнутца, и очимы плакати:
Таска великая, серца кровавая,
Рудою запеклоса и всо пробитая...

Неграмотные записи Монса, надо думать, искажают
оригинал, который он где-то слышал или видел, но впол­
не могут дать о нем общее представление. До нас дошли
и более совершенные образцы лирики подобного рода,
среди которых наиболее типично, пожалуй, стихотворе­
ние «Ах, свет мой горький моей молодости...». Приведем
из него два отрывка:
...Хоть пойду в сады или в вертограды,
Не маю в серце ни малой отрады:
Друг мой сердечный прочь отъезжает,
Меня, будную, в горе оставляет.
Иже обязан союзом нелестным,
В любви сопряжен афектом телесным,
Который во всем хотел быти верным,
Мне же до смерти никак не изменным.
Ныне от очей моих он сокрыхся.
Ах, горе, горе! зело удалихся.
166

За ревность мою легко мне умрети,
Вечный слух будет, ах! об моей смерти.
Пробью на мече свои белые перси.
От чего умру, — ты сам, друг мой, веси.

Обычно при описании русского литературного языка
петровского времени большое внимание уделяется изме­
нениям в его лексико-фразеологическом составе, особен­
но широкому проникновению в него просторечия,
с одной стороны, и заимствованных слов — с другой. От­
мечается также дальнейшее сужение функций книжно­
славянского типа языка (по терминологии ряда ученых —
«церковнославянского языка») при сохранении в
текстах различного характера
многих лексических
и грамматических славянизмов. Все это обобщается в по­
нятиях «демократизации» и «пестроты», «неупорядочен­
ности» русского литературного языка петровского време­
ни. Такие оценки в основном соответствуют действи­
тельности. Пестрота, разнородность лексико-фразеологи­
ческих и грамматических компонентов текста явственно
обнаруживается хотя бы в процитированных отрывках из
любовных стихотворений. Но больше всего эти качества
присущи языку повествовательной литературы. Доволь­
но яркое представление об этом может дать следующий
отрывок из «Гистории о Ярополе цесаревиче»:
И взя царевичъ арфу, и стал играть и воспевать концерты велми
удивително, и поидоша тонцовать прекрасныя девицы и так тонцовали,
что и сорочки их хотя выжми от поту их, и все смотрят на Моафа
царевича, что таких танец и концертов не слыхано и не видали... Тогда
глаголя король: «Вселюбезнииши приятели мои, прошу вас не оставте,
прикажи повеселитца твоему племяннику, дабы он походил, а какую де­
вицу поднять с собою в танец пожелает, ту и берет!». Слыша Агарь
глаголя: «Поиди, господине мой, и потеш их величество, аз стану
играть!». Царевичъ же глаголя тихо: «Что ты на смех мне глаголеши? Когда я сему тонцованию учился? То на посрамление главы моея!».
Оной же глаголя: «Твори, аз тебе велю, толко поими с собою до танцу
драгой цвет, которой всех краше, и лутче, и свыше всех!». Тогда царе­
вич скочил на свои резвыя ноги и дал по обычаю всем комплемент,
и пришед до королевны, и взя ея за руку, и пошел тонцовать изрядно
и удивително.

Здесь смешиваются и новые заимствованные слова
{арфа, концерт, танец, танцевать, комплимент), и цер­
ковнославянизмы (аз, посрамление главы моея), и бытовое
просторечие (сорочки их хотя выжми от поту), и фоль­
клорные выражения (скочил на свои резвыя ноги, не слы­
хано и не видано), и новые формы любезного обращения
(вселюбезнейшие приятели мои, прошу вас, не оставьте...),
и новые галантные метафоры (драгой цвет, который всех
167

краше и лучше). Особенно показательно сочетание разно­
родных компонентов в таких выражениях, как что ты на
смех мне глаголеши? и скочил на, свои резвыя ноги и дал
по обычаю всем комплемент. Повести начала XVIII в.
буквально кишат такого рода контекстами. Это свиде­
тельствует о том, что в петровское время не просто из­
менялся состав литературного языка, а разрушались
старые системные связи языковых единиц в пределах тек­
ста, создавались новые словесные ряды, которые пока
еще не получали четкого композиционного оформления
в сложном единстве целого. Оставалась, таким образом,
открытой проблема лингвистической организации тек­
стов различных типов. А поэтому и тексты не объединя­
лись в достаточно определенные типологические ряды,
следовательно, неясно вырисовывалась система подси­
стем литературного языка. Однако потенциальные воз­
можности русского литературного языка петровского
времени были огромны. В повествовательной литерату­
ре, при всей пестроте ее языка, намечались зачатки прин­
ципиально новой лингвистической организации текста.
Например, в «Гистории о храбром российском ковалере Александре и о любительницах ево Тире и Елеоноре» просматриваются (хотя, конечно, и очень слабо) при­
знаки словесного выражения образа автора, довольно
отчетливо выступает в ряде глав сказовая манера, свя­
занная с образом рассказчика — Владимира, заметно рас­
пределение языковых средств по сферам образов — ге­
роев «Гистории» и т. д. В авторском повествовании,
в котором обрисовывается идеализированный образ
Александра, заметно тяготение к старинному книжному
языку, черты разговорного языка здесь относительно
незначительны:
В которое время пребывающи в цветущей славе и из знатнейших
Российского государства дворенин некто был, именем Дмитрей. Нема­
лое разорение претерпел и лишился дому своего и пожитков, он при­
нужден был тако, что потом насилу в небольшое состояние пришел,
а болше же утратив, принужден был паки по прошествии оных злых
дней следовании и в свою фамилию возвратился на старое свое пребыва­
ние. И всемогущий бог даровал ему сына лепообразна, лицем зело
и умом остра суща, которой остроте ево равное и имя дадеся, — Алек­
сандр. И еще Александру юну в возрасте сущу, дивитис было достойно,
понеже от природы разум в нем так изострился, что философии и протчих наук достиг и во учении превзыде, а склонность же ево была болея
в забавах, нежели во уединении быть.

Совершенно иные черты имеет повествование, веду­
щееся от лица друга Александра — Владимира и предста­
168

вляющее собой небезуспешную попытку создания образа
посредством языковой характеоистики. Повествование
Владимира колоритно отражает и новшества в составе
языка петровского времени, и пестроту лексико-фразео­
логических и грамматических единиц, но главное — оно
полностью свободно от груза старинных книжно-славян­
ских традиций в организации текста, подчинено задаче
изображения реальной бытовой обстановки того времени
в восприятии рассказчика. Преобразование разговорного
живого употребления языка в монологически организо­
ванное литературное употребление в рассказе Владимира
осуществляется без применения сложных синтаксических
конструкций, главным образом за счет последовательно­
го линейного расположения глагольных форм, передаю­
щих очередность событий.
Приведем два характерных отрывка из повествования
Владимира:
1) И оттуду поехал я в нижнюю Германию и, приехав в графство
Ческое, пришел в оперу и узрил тамо трех дам средняго характера, за
которыми прилежно примечал и через некоторыя мины каждой давал
о себе желание знати мое. И ни от одной привета не получил. Того ра­
ди и прочь от них пошел. А как из оперы пошли вон, тогда я, пришед
к тем, политически позволения прошал, дабы их до кореты проводить
было мне невозбранно. Тогда мне они каждая свой термин (т. е.
срок. — А. Г.) назначила, когда мне к ним приходить; 2) Ия отобедал,
и ужина дождался, и по ужине ночевать остался. Но в самую полночь
услышали у дверей стук и глас: «Отвори!». Я тот час с постели скочил, бросился и спросил: «Не муж ли твой пришел?». Она сказала, что
муж, и велела быть мне осторожну, и как он в спальню войде, чтоб
я тем же отвором ретировался вон. И мне тогда страх осторожно­
сти не дал. Пошел я с великим поспешением к тем двсрем и запнулся за
столик. <...> И от того стуку зело оторопел.

Наряду с интенсивным развитием литературного язы­
ка в петровское время происходит дальнейшее расшире­
ние функций делового языка, связанное с ростом значе­
ния и увеличением разновидностей деловых документов
и деловой переписки. Сферы распространения собственно
литературного языка и делового языка все более и более
соприкасаются, взаимопроникают, накладываются одна
на другую. Деловой язык все более и более вовлекается
в систему литературного языка как одна из его функцио­
нальных разновидностей. При этом некоторые типичные
для старого делового языка слова и обороты (бить че­
лом, учинить; сложные предложения с союзами понеже,
якобы, поелику, а буде и др.), которые еще во второй по­
ловине XVII в. свободно употреблялись в литературном
языке, теперь, в результате широкого распространения
169

новых форм выражения, постепенно начинают обосо­
бляться как архаические «приказные», канцелярские эле­
менты.
Происходит знаменательный процесс: в донациональную эпоху деловой язык был близок к языку разговорно­
му (по крайней мере, так принято считать на том основа­
нии, что деловой язык заметно отличался от языка
собственно литературного), был понятным, доступным,
а в начале национальной эпохи он начинает стабилизиро­
ваться в своих устаревших формах, и уже в середине
XVIII в. Сумароков темпераментно выступает против
«подьяческого слога» как книжной, архаической разно­
видности русского языка.
Еще один важный аспект истории русского литератур­
ного языка отчетливо выявился в петровское время: роль
личности в развитии литературного языка. Правда, осоз­
нана и выражена эта проблема была несколько позже.
Специально ей посвящено, в частности, «Письмо о преобразителях российского языка» Ф. Г. Карина (1778). Но
первым «преобразителем» российского языка Ф. Г. Ка­
рин назвал деятеля петровского времени — Феофана
Прокоповича. В донациональную эпоху даже самые за­
мечательные из известных нам авторов (от Илариона до
Аввакума) были главным образом «отобразителями», но
не «преобразителями» литературного языка своего вре­
мени. Во всяком случае, вклад отдельных писателей донациональной эпохи в преобразования литературного язы­
ка проблематичен и нуждается в дальнейшем изучении.
Но в новую, национальную эпоху роль выдающихся пи­
сателей и деятелей культуры в развитии русского литера­
турного языка становится достаточно заметной. В исто­
рии русского литературного языка плеяду этих деятелей
принято начинать с А. Д. Кантемира и В. К. Тредиаковского. Однако Ф. Г. Карин считал, что новый русский
литературный язык начинается с Феофана Прокоповича,
потому что «Феофан был первый, который отошел от
первообразности славянского языка» и обратился к «про­
стому российскому языку» как одному из источников
языка литературного [83, 6].
Поскольку Феофан Прокопович в своих сочинениях,
в частности в торжественных речах, «словах», живо от­
кликался на события современности, в их язык активно
вторгались многие новые слова и обороты (как заим­
ствованные, так и созданные из русского материала), без
которых просто невозможно было обойтись. Уже этим
170

разрушалась «первообразность славянского языка». При­
мером может служить «Слово похвальное о баталии
Полтавской, проповеданное в Санкт-Петербурге июня
’в 27 день 1717 года», из которого приведем небольшой
отрывок:
...Что все аще и бывает инде с неповреждением дружбы, однакож
где зависть, там все тое есть оной укрепительная материя.
Что еще недоставало к сим? еще нечто было, чего не завидели наиш соседи, и было нечто, о чем боялися, дабы не было. Не была еще регула воинская, не были искуства инженерския, не были обоего чина ар­
хитекторы, не был флот, не была сила на море. (..-У Густав великий
Король Свейский
заповеда своим под смертию, дабы кто воин­
скаго учения и оружнаго художества не преносил в Россию. В лето
1563 был сейм в Любеке городе поморском, где установлено також,
дабы от них не дерзал кто преходити к нам с искуством воинским
и дела корабельнаго.

Показательно, что Феофан Прокопович в своих тор­
жественных речах нередко употребляет и разговорные
слова и выражения. Так, в «Слове о баталии Полтав­
ской» читаем: ...человек, о славе отечества своево нерадящий, всегда у мужей мудрых в недорогой цене ходит; Са­
муил Пуффендорф судит королевство Шведское безпе­
чальное быти от Руси, за крепостьми Нарвою, Ноттенбургом, Выборгом и иными: не чаял знать, что будет;
...и се не так, не туды; ...неприятель наш начаялся одним
своим замахом все дело совершити и т. д. Иногда в раз­
говорной манере построены довольно обширные кон­
тексты. Например, в «Слове похвальном о флоте россий­
ском» :
Не сыщем ни единой в свете деревни, которая над рекою или езером
положена, и не имела бы лодок: а толь славной и сильной монархии, по­
луденная и полунощная моря обдержащей, не имети бы кораблей, хотя
бы ни единой к тому не было нужды, однакоже было бы то безчестно
и укорительно. Стоим над водою и смотрим, как гости к нам приходят
и отходят, а сами того не умеем. Слово в слово так, как в стихотворских фабулах некий Тантал стоит в воде, да жаждет. И по тому
и наше море не наше.

Конечно, в восприятии читателя наших дней язык
Феофана Прокоповича весьма архаичен. Но в его время
и позже, во второй половине XVIII в., он воспринимался
иначе. «Отход от первообразности славянского языка»,
обращение к «простому российскому языку» были для
читателей того времени более заметны у Феофана Про­
коповича, чем следование старым книжно-славянским
традициям.
171

Глава 4. Начало упорядочения русского литературного
языка на новой основе

Формирование национального русского литературно­
го языка заключалось в сложных преобразованиях струк­
туры литературных текстов и в перестройке литературно­
го языка как системы подсистем, в разрушении старого
противопоставления двух типов литературного языка и
в становлении системы его функциональных разновидно­
стей. Завершение этого процесса связано с деятель­
ностью Пушкина, с развитием реализма в литературе, но
непосредственные его истоки относятся к концу петров­
ского времени и началу следующего этапа в истории рус­
ской литературы и русского, литературного языка — к пе­
риоду классицизма, который с полным основанием
можно назвать также ломоносовским периодом. Первые
практические шаги в упорядочении русского литератур­
ного языка на основе теоретических установок классициз­
ма, предусматривающих соответствие жанра и стиля ли­
тературного произведения, сделал А. Д. Кантемир
в своих стихотворных сатирах.
Кантемир рассматривал сатиру как жанр, требующий
«низкого» стиля. О языке своих сочинений он отзывался
так: «Обыкши я подло и низким штилем писать, не
умею составлять панегирики, где высокий штиль употреб­
лять надобно». В соответствии с этой установкой Кан­
темир довольно смело вводит в текст своих сатир про­
сторечие, иногда и грубое. Так, в сатире II «Филарет
и Евгений» читаем:
...Грозно соплешъ, пока дня пробегут две доли,
Зевнул, растворил глаза, выспался до воли, .
Тянешься уж час-другой, нежишься, ожидая
Пойло, что шлет Индия иль везут с Китая,
Из постели к зеркалу одним прыгнешь скоком...

Здесь же находим такие слова и выражения, как докука,
заторопев, похлебство, пожитки, гнусна бабья рожа,
плюет на то, потрись на оселку, в рот куски управляет,
как свинье узда и др.
Однако Кантемир соблюдает меру в употреблении
просторечия. Средства разговорного языка подвергаются
в сатирах Кантемира определенному отбору и упорядо­
чению. Столь же осторожен он и в употреблении церков­
нославянизмов; которых в его сатирах весьма немного.
Особенно показательно то обстоятельство, что Кантемир
избегает столкновения в одном контексте церковнославя­
172

низмов и просторечия, столкновения, столь характерного
для языка многих литературных произведений петров­
ского времени. В результате создается язык довольно
ровный, свободный как от высокопарной «славянщизны», так и от нарочитой просторечной грубости.
Приведем типичный отрывок из той же сатиры «Филарет
и Евгений»:
Как тебе вверить корабль? ты лодкой не правил,
И хотя в пруду твоем, лишь берег оставил,
Тотчас к берегу спешишь: гладких испугался
Ты вод. Кто пространному морю первый вдался.
Медное сердце имел; смерть там обступает
С низу, с верху и с боков; одна отделяет
От нее доска, толста пальца лишь в четыре:
Твоя душа требует грань с нею пошире;
И писана смерть тебя дрожать заставляет;
Один холоп лишь твою храбрость искушает,
Что один он отвечать тебе не посмеет.

Кантемира нередко оценивают как писателя, который
завершает древнюю и начинает новую русскую литерату­
ру. Эта имеющая серьезные основания оценка справед­
лива и по отношению к языку его произведений. Несмо­
тря на огромную силу объективно протекавшего процес­
са демократизации литературного языка, большинство
писателей вплоть до петровского времени все же считало
литературным языком язык книжно-славянского типа.
Поэтому, даже не владея этим типом языка как целост­
ной подсистемой, они стремились иногда кстати, а чаще
некстати употреблять книжно-славянские грамматические
формы, слова и обороты. Кантемир был первым
крупным русским писателем, который сознательно отка­
зался от книжно-славянского типа языка и обратился
к разговорному языку как основному источнику языка
своих произведений.
В рамках поэтики классицизма сатира как литера­
турный жанр открывала возможности свободного обра­
щения к повседневному живому употреблению для по­
строения языка литературного произведения. Однако
было бы в корне неверно отождествлять язык «низких»
жанров классицизма с бытовым просторечием. Кантемир
квалифицирует стиль своих сатир как «низкий» лишь
в противоположность «высокому», книжно-славянскому
стилю панегирической поэзии. «Низкий» стиль не озна­
чал сниженного, вульгарного, грубого стиля; «низким»
он был лишь в противоположность «высокому». Почерп­
нутый из античных и средневековых риторик термин
173

«низкий стиль» вообще не был удачен для русского язы­
ка в силу дополнительных смысловых ассоциаций, ко­
торые он вызывал, поэтому наряду с этим термином
употреблялся и другой, более соответствующий сущно­
сти обозначаемого явления — «простой стиль».
Заметная веха в теоретическом осмыслении процес­
сов развития русского литературного языка — труды
В. К. Тредиаковского. В 1730 г. Тредиаковский опублико­
вал перевод романа французского писателя Поля Тальмана «Езда в остров любви». В обращении «К читате­
лю» переводчик писал:
На меня, прошу вас покорно, не изволте прогневаться (буде вы еще
глубокословныя держитесь славенщизны), что я оную не словенским
языком перевел, но почти самым простым русским словом, то есть ка­
ковым мы меж собой говорим. Сие я учинил следующих ради причин.
Первая: язык словенской у нас есть язык церковной, а сия книга мир­
ская. Другая: язык словенской в нынешнем веке у нас очюнь темен,
и многие его наши читая не разумеют, а сия книга есть сладкия любви,
того ради всем должна быть вразумительна. Третия: которая вам по­
кажется может быть самая легкая, но которая у меня идет за са­
мую важную, то есть, что язык словенской ныне жесток моим ушам
слышится, хотя прежде сего не толко я им писывал, но и разговаривал
со всеми: но за то у всех я прошу прощения, при которых я с глупословием моим славенским особым речеточцем хотел себя показывать.

В этом высказывании выдвигаются два важнейших
теоретических положения: 1) отказ от «славенского» язы­
ка как языка литературы и признание за ним роли толь­
ко языка церкви, 2) ориентация на разговорный язык как
основу литературного языка. Существенны и указания на
то, что в первой половине XVIII в. «язык славенской»
был уже для большинства читателей «очень темен»,
малопонятен, а для некоторых был и эстетически непри­
емлем («язык славенской ныне жесток моим ушам слы­
шится»).
Здесь необходимо вернуться к уже затрагивавшемуся
вопросу о сущности явления, называемого сближением
литературного языка с разговорным, а также коротко
рассмотреть вопрос о том, что подразумевали писатели
и филологи XVIII в. под «славенским языком».
Литературный язык формируется на основе преобра­
зования разговорного диалога в литературный монолог.
Конечно, при этом происходит определенный отбор
языковых единиц, но различия между литературным
и разговорным языком обнаруживаются не столько в со­
ставе, сколько в способах организации языковых
единиц. Однако отношения между литературным и раз­
174

говорным языком в процессе исторического развития не
остаются неизменными. Литературный язык отличается
тенденцией к устойчивости, стабильности. Разговорный
язык более подвижен, динамичен в своем развитии. Фо­
нетические, грамматические и лексические изменения
происходят в нем гораздо быстрее, чем в языке литера­
турном. Поэтому разговорное употребление и называют
часто живым употреблением (а разговорный язык со­
ответственно живым языком). Такое наименование не­
удачно в том отношении, что предполагает, будто лите­
ратурный язык — мертвый, а он на самом деле тоже
живет, развивается. Но трактовка разговорного употре­
бления как живого правильна в том смысле, что под
живым употреблением подразумевается обычно разго­
ворная практика именно того времени, о котором идет
речь (в данном случае — середины XVIII в.), тогда как
литературный язык отражает, как правило, литературное
употребление не только данного времени, но и прошлых
времен. В результате того, что разговорный язык под­
вижнее литературного, между ними в течение веков нака­
пливаются различия на уровне языковых единиц. Кроме
того, существует связь между разговорным диалогиче­
ским и литературным монологическим употреблением
(вопрос этот, правда, не изучен, но существование его не­
сомненно), и диалогическое употребление изменяется бы­
стрее монологического. Следовательно, постепенно уве­
личиваются расхождения между разговорным языком
и литературным не только в составе, но и в организации
языковых единиц. Потенциально эти расхождения могут
достичь такой степени, когда понимать литературный
язык без специальной подготовки будет трудно.
В период формирования нации, для которого харак­
терно «единство языка и беспрепятственное развитие» [7,
258], преодолевается тенденция к расхождению между
литературным и разговорным языком, главенствующей
становится тенденция к сближению литературного языка
с разговорным. Это сближение состоит в устранении из
литературного языка архаически-книжных языковых еди­
ниц й замене их единицами разговорного употребления,
а также в устранении приемов организации языковых
единиц в литературном тексте, с наибольшей очевид­
ностью вступающих в противоречие с общепринятой ор­
ганизацией языковых единиц в разговорной практике.
Для писателей и филологов XVIII в. была, разумеет­
ся, очевидна существенная разница между тогдашним
175

разговорным «живым употреблением» и старинным ли­
тературным языком, за которым закрепилось наименова­
ние «славенского». И е,сли в современной науке вопрос
о литературном языке Древней Руси в его разновидно­
стях не окончательно прояснен, то в XVIII в. он тем бо­
лее вырисовывался весьма смутно. «Славенским языком»
обобщенно называли язык старинных книг, преимуще­
ственно религиозных («язык славенской у нас есть язык
церковной»), не выявляя и не подчеркивая различий ни
между церковнославянским и древнерусским литера­
турным языком, ни между типами древнерусского лите­
ратурного языка. «Славенский язык» соотносился с рус­
ским языком как язык прошлого («язык славенской
в нынешнем веке у нас очюнь темен») с языком совре­
менным. В. В. Колесов пишет: «В отличие от предыду­
щей эпохи, в XVIII в. актуальным было не противопо­
ставление церковнославянское — русское, а противопоста­
вление живое русское - (-общерусское) — архаическое (в
том числе славянизмы разного рода» [90, 347]. Это вы­
сказывание правильно отражает представления литерато­
ров того времени. В 1769 г. Д. И. Фонвизин писал: «Все
наши книги писаны или славенским, или нынешним язы­
ком» [149, 443]. Хронологическая, а не генетическая про­
тивопоставленность «славенского» и «нынешнего» языка
сформулирована здесь совершенно четко.
В XVIII в. было распространено также выражение
«славянороссийский (или славянорусский) язык». Этим
наименованием подчеркивалось единство старинного
«славенского» (славянского) и современного русского
языка и преемственность второго по отношению к перво­
му. Достаточно строгого разграничения понятий «сла­
венский» и «славянороссийский» не было, но если «сла­
венским» обычно называли язык старинный, то «славяно­
российским» — не только старинный язык, но и те
разновидности современного литературного языка, ко­
торые подчеркнуто были ориентированы на сохранение
книжно-славянских традиций, представляли собой попыт­
ку объединения старого и нового в литературном языке
с опорой преимущественно на старое.
Высказанные Тредиаковским положения имели боль­
шое теоретическое значение для своего времени. Особен­
но это относится к принципу опоры на разговорный
язык, на живое употребление. Следует, однако, иметь
в виду, что Тредиаковский предлагал ориентироваться не
на разговорный язык вообще, а лишь на разговорный
176

язык «благородного сословия». В «Речи о чистоте рос­
сийского языка» он говорил: «Украсит его (т. е. русский
язык.— Л. Г.) в нас двор ея величества в слове учти­
вейший и великолепнейший богатством и сиянием. На­
учат нас искусно им говорить и писать благоразумней­
ший ея министры и премудрый священноначальники, из
которых многии, вам и мне известный, у нас таковы, что
нам за господствующее правило можно б их взять было
в грамматику и за краснейший пример в реторику. На­
учит нас и знатнейшее и искуснейшее благородных со­
словие. Утвердят оный нам и собственное о нем рассу­
ждение и восприятое употребление от всех разумных: не
может общее, краснос и пишемое обыкновение не на ра­
зуме быть основано, хотя коль ни твердится употребле­
ние, без точныя идеи об употреблении». Конечно, «двор
ея величества», «благоразумнейший ея министры и пре­
мудрый священноначальники» упоминаются здесь
главным образом для соблюдения этикета, но «благо­
родных сословие» и «употребление от всех разумных»,
т. е. образованных, имеющих «идею об употреблении», —
это уже вполне реальные факторы, которые имеет в виду
Тредиаковский. Таким образом, он ориентирует литера­
турный язык на «живое употребление» образованного
дворянства. Несмотря на социальную ограниченность,
для того времени это был прогрессивный принцип, по­
скольку он отвергал архаический «славенский» язык
и утверждал современный разговорный язык (хотя и
в сословно ограниченном объеме) в качестве основы ли­
тературного языка.
Но прогрессивные теоретические установки Тредиаковского почти не получили практического воплощения
в его собственных ранних литературных трудах. Так,
язык «Езды в остров любви» тяжеловесен, имеет в своем
составе довольно многочисленные канцеляризмы, не сво­
боден и от церковнославянизмов, изобилует громоздки­
ми синтаксическими конструкциями и в целом далек от
«живого употребления». Вот как выглядит начало рома­
на в переводе Тредиаковского:
Я за справедливое нахожу, любезный мой Лицида, чтоб вам изве­
стие учинить о мне, и по отсутствовании такожде чрез целый год,
дабы наконец вас освободить от нетерпеливаго безпокойства, в которое
вас привело безысвестие о моем состоянии. Я во многих перебывал чюжестранных краях от того времяни, как я с вами разлучился. Но не
можно мне вас уверитыв состоянии, в котором я ныне нахожусь, что
буду ль я довольно иметь силы к описанию вам моего пути. Сие еще ум­
ножит настоящее мое нещастие, ежели мне надобно будет возновить

ѴП

в памяти моей то, которое уже прошло, и так же сие не имеет как
возраститъ мою болезнь, ежели мне надлежит мыслитъ о оных роскошах, от которых мне не осталось как горкое токмо воспоминовение.

В более поздний период своей деятельности, относя­
щийся уже к ломоносовскому времени, Тредиаковский
стал склоняться к «славенскому» языку как основе рус­
ского литературного языка. По мнению В. В. Виногра­
дова, это явилось результатом влияния общественных
настроений 40—50 годов XVIII в., когда все громче ста­
ли раздаваться протесты против увлечения западноевро­
пейскими языками. В «Предъизъяснении об ироической
пииме» Тредиаковский писал: «На чтож нам претерпе­
вать добровольно скудость и тесноту французскую,
имеющим всякородное богатство и пространство славя­
нороссийское?» [48, 100].
При всей противоречивости литературного творчества
Тредиаковского, в нем были несомненные удачи. Извест­
но, например, что Пушкин высоко ценил некоторые ме­
ста «Тилемахиды», особенно стих, который и Дельвиг
считал примером прекрасного гекзаметра:
...Корабль Одисеев,
Бегом волны деля, из очей ушел и сокрылся.

Глава 5. Стилистическая теория М. В. Ломоносова
Развитие русского литературного языка в середине
XVIII в. теснейшим образом связано с теоретической фи­
лологической работой и практической писательской дея­
тельностью М. В. Ломоносова. Выступив в русской фи­
лологической науке и в литературе в годы расцвета
классицизма, Ломоносов в научном и литературном
творчестве теоретически обобщил основные художе­
ственные принципы этого направления и создал произве­
дения, являющиеся практическим воплощением этих
принципов. Но деятельность Ломоносова как филолога
и писателя не замыкается полностью в рамках класси­
цизма, она шире и многограннее. В частности, за пре­
делы теории классицизма выходят идеи Ломоносова, ка­
сающиеся установления связей между особенностями
исторического развития русского литературного языка
и спецификой его стилевой системы, сложившейся к сере­
дине XVIII в.
О взглядах Ломоносова на стилевую дифференциа­
цию русского литературного языка принято судить по
178

последней из его филологических работ — «Предисловию
о пользе книг церковных в российском языке» (1758).
В этой работе Ломоносов использовал известную с ан­
тичных времен схему деления литературного языка на
три стиля — «высокий», «средний» и «низкий». Поэтому
стилистическую теорию Ломоносова часто отождест­
вляют с «теорией трех стилей». На самом же деле она,
как показал В. П. Вомперский, была гораздо шире
и глубже [55]. «Что должно лежать в основе нового лите­
ратурного языка, какое место в нем должна занимать на­
родно-разговорная речь, в какой мере следует сохранить
связь со старыми книжно-письменными традициями, ка­
ково должно быть соотношение „новизны“ и „старины“
в литературном языке, какие из заимствований должны
войти в него — вот самые главные вопросы, которые
предстояло разрешить Ломоносову и на которые он дал
исчерпывающие и точные ответы» [55, 134].
Известная в России с начала XVII в. [27] теория деле­
ния языка на три стиля опирается на общий логический
принцип так называемого трихотомического деления по­
нятия, т. е. такого деления, при котором любое родовое
понятие делится на два противоположных видовых, ме­
жду которыми помещается еще и третье, промежуточное.
Совершенно очевидно, что этот принцип можно приме­
нить к любому языку (что и делалось неоднократно
в филологической науке) и выделить в нем три разновид­
ности, опираясь на любые избранные признаки. Первые
русские риторики, в которых излагалась теория трех сти­
лей, лишь весьма приблизительно связывали эту теорию
со своеобразием исторического развития и современного
им состояния русского литературного языка.
Несомненное преимущество стилистической теории
Ломоносова перед всеми предыдущими попытками
в этом направлении состоит в том, что схема трех стилей
послужила для него не. исходным теоретическим положе­
нием, а лишь формой, в которую оказалось удобно за­
ключить результаты наблюдений и обобщений в области
стилевой организации русского литературного языка.
До Ломоносова русские писатели и ученые в боль­
шинстве случаев не различали древнерусский и старосла­
вянский (церковнославянский) языки. Называя язык ста­
ринных русских книг (главным образом церковных)
«славенским», они не имели ясного понятия о том, что
это, собственно, за язык. Ломоносов был первым, кто
разграничил старославянский («древний моравский», «сла175!

венский») и древнерусский языки и определил огромную
историко-культурную роль старославянского языка
в формировании и развитии русского литературного
языка.
В отзыве о плане работ А. Л. Шлецера (1764) Ломо­
носов писал, что Шлецер «поистине не знает, сколько ре­
чи, в российских летописях находящиеся, разнятся от
древнего моравского языка, на который переведено пре­
жде священное писание, ибо тогда российский диалект
был другой, как видно из древних речений в Несторе, ка­
ковы находятся в договорах первых российских князей
с царями греческими. Тому же подобны законы Яросла­
вовы, „Правда русская“ называемые, также прочие исто­
рические книги, в которых употребительные речения,
в Библии и в других книгах церковных коих премного,
по большой части не находятся». Здесь наиболее подроб­
но, с перечислением соответствующих памятников, сфор­
мулирована мысль Ломоносова о различии между ста­
рославянским и русским языками.
Но эта мысль достаточно четко, хотя и очень кратко
и попутно с другой мыслью, была сформулирована уже
в «Предисловии о пользе книг церковных в российском
языке», где Ломоносов писал: «Таким старательным
и осторожным употреблением сродного нам коренного
славенского языка купно с российским отвратятся дикие
и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих
языков, заимствующих себе красоту из греческого, и то
еще чрез латинский». В этом высказывании совершенно
определенно говорится о двух языках: «российском»
и «сродном нам славенском». В этой же работе определе­
но и значение старославянского языка в истории русско­
го литературного языка: «Ясно сие видеть можно вник­
нувшим в книги церковные на славенском языке, коль
много мы от переводу ветхого и нового завета, поучений
отеческих, духовных песней Дамаскиновых и других
творцов канонов видим в славенском языке греческого
изобилия и оттуду умножаем довольство российского сло­
ва, которое и собственным своим достатком велико и
к приятию греческих красот посредством славенского
сродно».
К сожалению, идеи Ломоносова о взаимоотношениях
старославянского и русского языков не были системати­
зированы им и изложены в специальной работе. Поэтому
в свое время они не вошли в широкий научный обиход
и в вопросе о взаимоотношении русского и старославян­
180

ского языков вплоть до начала XIX в. царила путаница.
Но сам Ломоносов трактовал стилевую систему русского
литературного языка именно на основе правильного по­
нимания исторического взаимодействия русского и ста­
рославянского языков. В «Предисловии о пользе книг
церковных в российском языке» стилистическая теория
Ломоносова излагается следующим образом:
Как материи, которые словом человеческим изображаются, разли­
чествуют по мере разной своей важности, так и российский язык чрез
употребление книг церковных по приличности имеет разные степени:
высокий,, посредственный и низкий. Сие происходит от трех родов ре­
чений российского языка.
К первому причитаются, которые у древних славян и ныне у рос­
сиян общеупотребительны, например: бог, слава, рука, ныпе, почитаю.
Ко второму принадлежат, кои хотя обще употребляются мало,
а особливо в разговорах, однако всем грамотным людям вразуми­
тельны, например: отверзаю, господень, насажденный, взываю. Неупо­
требительные и весьма обетшалые отсюда выключаются, как: обаваю, рясны, овогда, свене и сим подобные.
К третьему роду относятся, которых нет в остатках славенского
языка, то есть в церковных книгах, например: говорю, ручей, который,
пока, лишь. Выключаются отсюда презренные слова, которых ни в ка­
ком штиле употребить непристойно, как только в подлых комедиях.
От рассудительного употребления и разбору сих трех родов рече­
ний рождаются три штиля: высокий, посредственный и низкий.
Первый составляется из речений славянороссийских, то есть упо­
требительных в обоих наречиях, и из славенских, россиянам вразуми­
тельных и не весьма обетшалых. Сим штилем составляться должны
героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных материях, ко­
торым они от обыкновенной простоты к важному великолепию возвы­
шаются. Сим штилем преимуществует российский язык перед многи­
ми нынешними европейскими, пользуясь языком славенским из книг
церковных.
Средний штиль состоять должен из речений, больше в российском
языке употребительных, куда можно принять некоторые речения славенские, в высоком штиле употребительные, однако с великою осторожностию, чтобы слог не казался надутым. Равным образом употре­
бить в нем можно низкие слова, однако остерегаться, чтобы не
опуститься в подлость. И, словом, в сем штиле должно наблюдать
всевозможную равность, которая особливо тем теряется, когда рече­
ния славенское положено будет подле российского простонародного.
Сим штилем писать все театральные сочинения, в которых требуется
обыкновенное человеческое слово к живому представлению действия.
Однако может и первого рода штиль иметь в них место, где потребно
изобразить геройство и высокие мысли; в нежностях должно от того
удаляться. Стихотворные дружеские письма, сатиры, эклоги и элегии
сего штиля больше должны держаться. В прозе предлагать им при­
стойно описания дел достопамятных и учений благородных.
Низкий штиль принимает речения третьего рода, то есть которых
нет в славенском диалекте, смешивая со средними, а от славенских об­
ще не употребительных вовсе удаляться по пристойности материй, ка­
ковы суть комедии, увеселительные эпиграммы, песни, в прозе друже­
ские письма, описание обыкновенных дел. Простонародные низкие
слова могут иметь в них место по рассмотрению.
181

Как видно, характеристика высокого, среднего (по­
средственного) и низкого стилей дается здесь лишь с точ­
ки зрения их лексического состава, другие ярусы языка
в этой работе не рассматриваются, как не рассматри­
ваются и принципы организации языковых единиц в рам­
ках каждого стиля.
В стилистической теории Ломоносова, в том ее виде,
в каком она изложена в «Предисловии о пользе книг цер­
ковных в российском языке», устанавливается зависи­
мость между «материей», т. е. темой, предметом изложе­
ния, жанром и стилем. «Высокая материя» требует
«высокого» жанра и соответственно — высокого стиля,
«низкая материя» требует «низкого» жанра и соответ­
ственно — низкого стиля. Особенно строгая связь — в со­
ответствии с поэтикой классицизма — устанавливается
между жанром и стилем. Для каждого жанра предусма­
тривается один из трех стилей, никакие отклонения не
допускаются. Эта регламентация для того времени име­
ла определенное положительное значение, поскольку спо­
собствовала упорядочению употребления языковых ре­
сурсов.
Но теоретическое и практическое значение стилисти­
ческой теории Ломоносова этим не исчерпывается. Она
была важна для середины XVIII в. и другими своими по­
ложениями, главные из которых следующие.
1. Стилистическая теория Ломоносова была теорией
стилевой дифференциации русского литературного
языка. «Славенский язык» рассматривался лишь как ис­
точник стилистических ресурсов «российского языка».
2. Ограничивалось употребление церковнославяниз­
мов в литературном языке. Архаические, «невразуми­
тельные» изгонялись вовсе, остальным открывался сво­
бодный доступ только в высокий стиль; в средний стиль
они допускались в очень ограниченном количестве, а
в низком не предусматривались вообще.
3. Теоретически обосновывалось употребление в лите­
ратурном языке просторечия. В то же время ограничи­
вался стихийный процесс проникновения просторечия
в литературный язык, устанавливались строгие рамки его
употребления: оно допускалось только в низкий стиль
и лишь с большими ограничениями — в средний.
4. Свою стилистическую теорию Ломоносов рассма­
тривал как средство борьбы со злоупотреблением ино­
странными словами: «старательным и осторожным упо­
треблением сродного нам коренного славенского языка
182

купно с российским отвратятся дикие и странные слова
нелепости, входящие к нам из чужих языков».
Применив традиционную схему трех стилей, Ломоно­
сов, как мы видели, гениально сумел отразить в ее рам­
ках специфику исторического развития и современного
ему состояния русского литературного языка. Прежде
всего следует обратить внимание на то обстоятельство,
что для Ломоносова вопрос о количестве стилей являет­
ся второстепенным, главный же вопрос — о том, как
и «из чего» эти стили «рождаются». Тезис, что стили рус­
ского литературного языка возникают «от рассудитель­
ного употребления и разбору» различных по происхожде­
нию и эмоционально-экспрессивной окраске «родов
речений», является главным тезисом стилистической тео­
рии Ломоносова. Что касается количества и соотноше­
ния стилей, очерченных в «Предисловии», то они явно
имеют не одинаково четко обозначенные границы. Высо­
кий стиль резко отграничен и удален на большое рас­
стояние от среднего и низкого стилей, которые стоят
друг к другу очень близко и имеют между собой доволь­
но зыбкую границу.
Вырисовывается прежде всего противопоставление
высокого и «невысокого», а затем уже в пределах «невы­
сокого» выделяются стили средний и низкий. В учении
о трех стилях в трактовке Ломоносова наиболее суще­
ственной частью оказывается идея противопоставления
высокого и низкого (или простого) стилей, так как она
опирается не только и не столько на логическое противо­
поставление понятий, сколько на исторически сложив­
шееся в русском литературном языке противопоставле­
ние и соотношение двух главных разновидностей — книж­
но-славянской и народно-литературной. Идея же средне­
го стиля, наоборот, в гораздо большей степени — дань
трихотомическому принципу, чем результат наблюдений
над реальной картиной исторического развития и совре­
менного Ломоносову состояния русского литературного
языка. Средний стиль, который согласно логической схе­
ме должен был занять место строго промежуточное,
«равноудаленное» от высокого и низкого стилей, в тео­
рии Ломоносова и в процессе реального развития русско­
го литературного языка оказался гораздо ближе к низко­
му стилю, чем к высокому.
В заключение необходимо обратить внимание на та­
кое важное обстоятельство. В «Предисловии о пользе
книг церковных в российском языке» Ломоносов предло­
183

жил деление русского литературного языка, на стили, ос­
нованное на соответствии стилей «пристойности мате­
рий». При этом главная цель была раскрыть соотноше­
ние старославянского и русского языков в их истории,
утвердить статус литературного языка как языка россий­
ского, показать связь литературного языка с «живым
употреблением», установить строгие пределы использо­
ванию в русском литературном языке средств языка
«славенского». Для этих целей разграничение стилей «по
пристойности материй» с установлением лексического со­
става каждого из стилей было вполне рациональным. Но
Ломоносов вовсе не мыслил его как единственное,
всеобъемлющее и универсальное. Ведь он писал не
столько собственно о стилях, сколько о соотношении
русского и «славенского» языков. Черновые заметки Ло­
моносова свидетельствуют о том, что великий ученый
предполагал и совершенно иной подход к дифференциа­
ции стилей, чем тот, который был представлен в «Пре­
дисловии». В этих заметках читаем такие записи:
«Штиль разделить на риторической, на пиитической, гисторической, дидаскалической, простой»; «В геометрии
должно сказать: этот угол прямой, а не прям»; «О при­
казном штиле»; «О старинных штилях из разных архи­
вов». Как видно, здесь намечается функциональный под­
ход к стилям языка.

Глава 6. О языке произведений М. В. Ломоносова

Еще в конце прошлого века Е. Ф. Будде писал о Ло­
моносове: «Изучив тонко московский выговор интелли­
генции того времени, он изобразил нам его в своих про­
изведениях. Источником его языка является, таким
образом, более «живой» говор, чем его какие бы то ни
было «теоретические» положения» [34, 176]. К сожале­
нию, язык произведений Ломоносова до сих пор не изу­
чен достаточно глубоко и всесторонне. Однако и то, что
уже сделано в этой области, дает все основания считать:
наиболее интересные и значительные достижения велико­
го ученого в преобразовании русского литературного
языка не укладываются в рамки его собственной теории,
тем более — в рамки учения о трех стилях.
В. В. Виноградов подчеркнул: «Ломоносов знал, что
все богатство, все выразительные средства русского язы­
ка не вмещаются в границы теории трех стилей. Литера­
184

турная практика Ломоносова шире и богаче его теории.
В писательской практике Ломоносова, кроме разграниче­
ний жанровых, выступают и тематические, а также экс­
прессивные разграничения даже внутри одного и того же
произведения. Эти разграничения отражаются и в изме­
нениях структурно-стилистических свойств произведений.
Таким образом, Ломоносов указал пути и к преодоле­
нию теории трех стилей, к образованию той новой сти­
листической системы русского литературного языка,
утверждение которой связывается с именем Пушкина»
[53, 229-230].
Действительно, даже в языке од, которыми Ломоно­
сов наиболее прославился среди современников, он не
выдерживает канонов классицизма. Не говоря уже о том,
что отбор и употребление лексики и грамматических
форм, а также произносительных вариантов слов далеко
не всегда соответствует в одах Ломоносова правилам
высокого стиля. Здесь нередко проявляются и тематиче­
ские и экспрессивные изменения манеры выражения, сме­
на и чередование различных словесных рядов.
Торжественность, пышность, абстрактно-красочная
метафоричность (с широким использованием образов ан­
тичной мифологии) одического языка Ломоносова были
замечены еще его современниками и до сих пор являют­
ся предметом наблюдений и толкований. Между тем ин­
тересно то, что Ломоносов, как правило, оставляет высо­
копарную изукрашенность, когда от традиционных,
обязательных, так сказать, положенных по этикету восх­
валений царей и цариц переходит к предметам, которые
считает действительно важными. В подтверждение приве­
дем две строфы из «Оды на день восшествия на престол
Елизаветы Петровны, 1747 г.»:
Какая светлость окружает
В толикой горести Парнасе?
О коль согласно там бряцает
Приятных струн сладчайший глас!
Все холмы покрывают лики;
В долинах раздаются клики:
Великая Петрова дщерь
Щедроты отчи превышает,
Довольство Муз усугубляет
И к счастью отверзает дверь.

Если седьмая и восьмая строки здесь вполне понятны,
а смысл девятой и десятой вполне можно угадать, то
первые шесть строк главным образом создают общее
впечатление торжественности, а смысл их весьма смутен.
185

Но в этой же оде содержится и знаменитая похвала
наукам:
Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В счастливой жизни украшают,
В несчастный случай берегут;
В домашних трудностях утеха
И в дальних странствах не помеха,
Науки пользуют везде:
Среди народов и в пустыне,
В градском шуму и наедине,
В покое сладки и в труде.

Простота, ясность, лаконизм, смысловая насыщен­
ность вот характерные черты этой строфы.
Или обратимся к языку «Вечернего размышления
о божием величестве при случае великого северного сия­
ния». По выбору языковых средств, по общей величаво­
торжественной окраске это стихотворение относится, не­
сомненно, к числу произведений, написанных высоким
стилем. Однако характер образности совершенно иной,
чем в «хвалебных» одах. Метафоры и сравнения здесь
логически точны, рассчитаны не только на эмоциональ­
ное воздействие, но и главным образом на углубленную
характеристику предметов и явлений. Поэтическая кра­
сочность помогает научной достоверности описаний
и рассуждений:
1
Лице свое скрывает день;
Поля покрыла мрачна ночь,
Взошла на горы чорна тень;
Лучи от нас склонились прочь:
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
2
Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкой прах,
В свирепом как перо огне,
Так я в сей бездне углублен
Теряюсь, мысльми утомлен!

Поэтическая деятельность Ломоносова была разнообраз­
на, он явился автором стихотворных произведений не
только высокого стиля. Его перу принадлежат несколько
притч, сатирические «Гимн бороде» и «Посвящение Зубницкому». Любопытно отметить, что в «Предисловии
о пользе книг церковных в российском языке» притчи
Ломоносов вообще не упомянул (как не упомянул
186

и столь популярный в то время драматический жанр, как
трагедия), а стихотворную сатиру отнес к средним жан­
рам. В этом, очевидно, сказалась зыбкость границ между
средними и низкими жанрами и средним и низким сти­
лем. Практически в середине XVIII в. стихотворная сати­
ра, как и притчи, разрабатывалась как жанр низкий,
в том числе и в творчестве самого Ломоносова.
Надо отметить, что сравнительно с аналогичными
произведениями других авторов (в частности, Сумаро­
кова) притчи и стихотворные сатиры Ломоносова отли­
чаются весьма осмотрительным и разборчивым употре­
блением просторечия. Здесь Ломоносов строго следует
предписаниям своей теории, которая и в низком стиле
разрешала употребление просторечия лишь «по усмотре­
нию» и «с осторожностию». Например, в притче «Лишь
только дневной шум замолк...» выбор лексики достаточ­
но осторожен:
Лишь только дневной шум замолк,
Надел пастушье платье волк
И взял пастушей посох в лапу.
Привесил к поясу рожок,
На уши вздел широку шляпу
И крался тихо сквозь лесок
На ужин для добычи к стаду.
Увидел там, что Жучко спит!
Обняв пастушку, Фире храпит...

В осторожном отборе языковых средств произведений
низкого стиля, несомненно, сказался большой такт Ло­
моносова как писателя и ученого-филолога. Это обстоя­
тельство подтверждает и высказанное выше соображе­
ние, что как для Ломоносова-ученого, так и для
Ломоносова-писателя средний и низкий стили не разли­
чались резко и объединялись общим понятием «невысо­
кого», простого стиля.
Написанные простым стилем стихотворения Ломо­
носова не столь многочисленны, как его «высокие» стихи
и поэмы. Они не обратили на себя пристального внима­
ния не только современников, но и последующих иссле­
дователей. Пушкин ценил Ломоносова главным образом
как автора торжественных, «высоких» поэтических про­
изведений. В статье «О предисловии г-на Лемонте к пере­
воду басен И. А. Крылова» он писал, что Ломоносов
«...открывает нам истинные источники нашего поэтическо­
го языка. <...> Слог его, ровный, цветущий и живописный,
заемлет главное достоинство от глубокого знания книж­
ного славянского языка и от счастливого слияния оного
187

с языком простонародным. Вот почему преложения псал­
мов и другие сильные и близкие подражания высокой по­
эзии священных книг суть его лучшие произведения. Они
останутся вечным памятником русской словесности; по
ним долго еще должны мы будем изучаться стихотвор­
ному языку нашему».
Между тем «невысокие», сатирические, шутливые
и лирические стихи Ломоносова весьма совершенны по
своей поэтической форме (и не только для того времени).
Их отличает широта диапазона языковых средств, но
в то же время эти средства отбираются с большим худо­
жественным вкусом, в результате чего соблюдается «все­
возможная равность», «которая особливо тем теряется,
когда речение славенское положено будет подле россий­
ского простонародного». В качестве примера приведем
Стих и,
сочиненные на дороге в Петергоф, куда сочинитель в
1761 году ехал проситъ о подписании привилегии для
Академии, быв много раз прежде за тем же
Кузнечик дорогой, коль много ты блажен,
Колъ больше пред людьми ты счастьем одарен!
Препровождаешь жизнь меж мягкою травою
И наслаждаешься медвяною росою.
Хотя у многих ты в глазах презренна тварь.
Но в самой истине ты перед нами царь.
Ты ангел во плоти, иль лутче, ты бесплотен!
Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен,
Что видишь, все твое; везде в своем дому,
Не просишь ни о чем, не должен никому.

. Прозаические сочинения Ломоносова относятся
к области научной литературы. С языком его филологи­
ческих работ мы уже имели возможность ознакомиться
по тем выпискам из «Предисловия о пользе книг цер­
ковных в российском языке», которые приводились вы­
ше. Приведем еще маленький отрывок из «Слова о поль­
зе химии»:
Натуральные вещи рассматривая, двоякого рода свойства в них на­
ходим. Одни ясно и подробно понимаем, другие хотя ясно в уме пред­
ставляем, однако подробно изобразить не можем. Первого рода суть
величина, вид, движение и положение целой вещи; второго цвет, вкус,
запах, лекарственные силы и прочее. Первые чрез геометрию точно раз­
мерить и чрез механику определить можно; при других такой подроб­
ности просто употребитъ нельзя, для того что первые в телах ви­
димых и осязаемых, другие в тончайших и от чувств наших удаленных
частицах свое основание имеют.

Ломоносовым был сделан огромный шаг вперед
в усовершенствовании языка научной литературы. Им
188

был решительно отброшен «славенский» язык как язык
науки и взяты за основу «речения» и грамматические
формы «российские»; была проделана колоссальная ра­
бота по отбору и усовершенствованию синтаксических
конструкций, в результате чего были созданы разно­
образные модели предложений и периодов, прекрасно
приспособленные для выражения самых различных логи­
ческих единиц и «идей трудных».
Говоря о языке научных работ Ломоносова, нельзя не
отметить того обстоятельства, что у великого ученого
«описание учений благородных» нередко переходило
в «прозаичные речи о важных материях». Это и есте­
ственно: для Ломоносова наука была важнейшей из важ­
нейших «материй». Поэтому не удивительно, что, напри­
мер, в «Слове о пользе химии» он явно склоняется
к «важному великолепию» языка: прибегает к олицетво­
рениям, сравнениям и метафорам, использует «высокую»
лексику и фразеологию. Например: Но все сии, подобно
некоторым пантомимам, или молчащим мыслей изображателям, на пространном естества театре...; Кроме се­
го увядает красота наша, бледнеет лице земное и во
вретище сетования вселенная облекается. Без огня пита­
тельная роса и благорастворенный дождь не может снис­
ходить на нивы; без него заключатся источники, прекра­
тится рек течение.
В то же время научная проза Ломоносова в отноше­
нии языка «отличается чаще всего полнейшей неприну­
жденностью, книжное витийственное начало легко и сво­
бодно сочетается в ней с началом разговорным, высокая
патетика с иронией и насмешкой» [118, 79]. Отсюда про­
истекает «поразительное богатство, необычайная широта
его лексического диапазона» [118, 86]. В языке научной
прозы Ломоносова, таким образом, как и в языке по­
эзии, нарушаются стилистические предписания «Предис­
ловия о пользе книг церковных в российском языке». Бо­
лее того, именно отклонение от этих предписаний
справедливо расценивается некоторыми учеными как наи­
более характерная черта научного языка Ломоносова.
«Простой российский язык» решительно врывается
в научную прозу ученого и занимает здесь место рядом
со словесными рядами «языка славенского». По наблю­
дениям А.'Д. Оришина, «просторечная лексика нередко
попадается даже в исторических трудах Ломоносова,
в которых он, кажется, проявлял большую заботу в от­
ношении выдержанности стиля, чем в других научных
189

трудах» [118, 88] (не одаливал с ребячества, ожидать похлебства, царевича своего Ивана зашиб в крутом гневе
и др.).
Что касается некоторых других научно-публицистиче­
ских сочинений Ломоносова, то в их языке можно на­
блюдать «такую свободу от всяких искусственных лите­
ратурно-стилистических условностей, такое разрушение
всяких граней между письменной и живой устной речью,
какое можно встретить разве только в сочинениях Ивана
Грозного и протопопа Аввакума. Наиболее ярким при­
мером в этом отношении может служить... письмо „О
сохранении и размножении российского народа“» [118, 89].
Действительно, в этом сочинении буквально на каждой
странице встречаются колоритнейшие контексты, пора­
жающие широтой лексического диапазона и эмоциональ­
но разнообразной, то непринужденно-разговорной, то
ораторски-приподнятой синтаксической организацией.
Приведем для иллюстрации два отрывка:
1) Правда, что ежели кто на масленице приготовляется к посту
житием умеренным, в пост не изнуряет себя излишно и говеет больше
духом, нежели брюхом, на св. неделе радуется о препровождении вели­
кого поста в истинных добродетелях, в трудах обществу полезных
и богу любезных, а не о том, что дожил до разрешения на вся, тот,
конечно, меньше почувствует припадков от нездорового времени, а осо­
бливо когда трудами кровь приводит в движение и, словом, содержит
себя хотя то постными, то скоромными пищами, однако равно уме­
ренными, без крутых скачков и пригорков.
2) Я к вам обращаюсь, великие учители и расположители постов
и праздников, и со всяким благоговением вопрошаю вашу святость: что
вы в то время о нас думали, когда св. великий пост поставили в сие вре­
мя? Мне кажется, что вы, по своей святости, кротости, терпению
и праводушию милостивый ответ дадите и не так, как андреевский про­
топоп Яков делал, в церкви матерно не избраните или еще, как он
с морским капитаном Яньковым в светлое воскресенье у креста за непоцелование руки поступил, в грудь кулаком не ударите.

Многогранная и плодотворная деятельность Ломо­
носова способствовала упорядочению и развитию рус­
ского литературного языка. Великий ученый и писатель,
он предложил ценнейшие для своего времени теоретиче­
ские обобщения и создал совершенные образцы употре­
бления русского языка в различных жанрах литературы.
Ломоносов хорошо понимал значение своей деятельно­
сти в области русского литературного языка* В письме
«на высочайшее имя», поданном в 1762 г., он писал: «На
природном языке разного рода моими сочинениями
грамматическими, риторическими, стихотворческими,
так же и до высоких наук надлежащими физическими,
190

химическими и механическими, стиль российский в ми­
нувшие двадцать лет несравненно вычистился перед пре­
жним и много способнее стал к выражению идей
трудных, в чем свидетельствует общая апробация моих
сочинений и во всяких письмах употребляемые из них сло­
ва и выражения, что к просвещению народа много слу­
жит» [48, 123].
Глава 7. Значение деятельности А. П. Сумарокова
в истории русского литературного языка

А. П. Сумароков был талантливейшим представите­
лем русского классицизма, плодовитым писателем, авто­
ром многих поэтических и драматических произведений,
а также ряда статей по вопросам литературы и русского
языка. Литературно-языковая практика и теоретические
воззрения Сумарокова на русский литературный язык
в основном остаются в пределах проблем, хронологиче­
ски ограниченных серединой XVIII в. Но в одном из
главных своих принципов он сумел опередить свою эпо­
ху и предугадать будущее (правда, ближайшее будущее)
движение русского литературного языка: Сумароков хо­
рошо понимал бесперспективность развития основанного
на устаревшей «славянщизне» высокого стиля и последо­
вательно, активно выступал против его «пухлости, пу­
щенной к небесам», «высокопарности», «многоглагола­
ния, тяжких речений». В «Ответе на оду Василью
Ивановичу Майкову» Сумароков писал:
Витийство лишнее — природе злейший ераг;
Брегися, сколько можно
Ты, Майков, оного; витийствуй осторожно. {...У
Коль нет во чьих стихах приличной простоты,
Ни ясности, ни чистоты,
Так те стихи лишенны красоты
И полны пустоты.

Сумароков сам написал немало торжественных од,
в которых пытался следовать своим принципам, но успех
сопутствовал ему далеко не всегда. Это вполне законо­
мерно : практически невозможно было в рамках специфи­
чески «высокого» жанра создать какой-то иной высокий
стиль, кроме того, который сложился исторически и на­
шел в середине XVIII в. наиболее яркое и типичное во­
площение в творчестве Ломоносова. Но можно было, не
выходя в целом за пределы стилистической теории клас­
сицизма с ее непременным подразделением жанров на
высокие, средние и низкие и с закреплением за каждым
191

жанром строго определенного стиля, сосредоточить
главное внимание на «невысоких» жанрах и «невысоком»
стиле литературного языка. Это и характерно для твор­
чества Сумарокова. Осуждение и отстранение на второй
план высокого стиля выражалось не столько в его непос­
редственной критике, сколько в том, что весь пафос ли­
тературно-критических идей и творческих усилий Сума­
рокова был направлен на разработку и совершенствова­
ние «невысоких» разновидностей литературы и «невысо­
кого» стиля литературного языка.
В «Эпистоле II», исходя из зависимости стиля от жан­
ра («Знай в стихотворстве ты различие родов / И, что на­
чнешь, ищи к тому приличных слов»), Сумароков в то же
время подчеркивает свое личное отношение к разным
стихотворным жанрам и стилям, которое суммируется
в одной строчке: «Мне стихотворная приятна простота».
Знаменательно, что в «Эпистоле II», Сумароков выходит
за рамки характеристики стилей только по степени их
«высокости» или «низкости» и пытается учитывать дру­
гие факторы: эстетические, социальные, семантические.
Например:
Любовну ль пишешь речь или пастуший спор.
Чтоб не был ни учтив, ни груб их разговор,
Чтоб не был твой пастух крестьянину примером
И не был бы, опять, придворным кавалером.
Вспевай в идиллии мне ясны небеса,
Зеленые луга, кустарники, леса,
Биющие ключи, источники и рощи,
Весну, приятный день и тихость темной нощи,
Дай чувствовати мне пастушью простоту
И позабыть, стихи читая, суету.

Очень содержательно высказывание
о переводах, сделанное в «Эпистоле I»:

Сумарокова

Посем скажу, какой похвален перевод:
Имеет в слоге всяк различие народ.
Что очень хорошо на языке французском,
То может в точности быть скаредно на русском.
Не мни, переводя, что склад в творце готов;
Творец дарует мысль, но не дарует слов.
В спряжение речей его ты не вдавайся
И свойственно себе словами украшайся.

В этом высказывании отразилось пристальное внимание Сумарокова к национальной самобытности русского
языка, его резко отрицательное отношение к галлома­
нии, к засорению и порче русского языка в результате
неудачного, непродуманного употребления французских
слов и оборотов.
192

Борясь за чистоту литературного языка, Сумароков
выступал не только против архаичных и «высокопарных»
церковнославянизмов и ненужных галлицизмов, но
и против «подьяческого слога», как он выражался, имея
в виду те устаревшие выражения и конструкции делового
языка, которые не ассимилировались литературным язы­
ком. В посвящении своих эклог он писал: «Что почтеняе,
эклоги ли составлять, наполненные любовным жаром
и пишемые хорошим складом, или тяжебные ябедников
письма, наполненные плутовством и складом писанные
скаредным?» В статье «К типографским наборщикам»
читаем: «Подьячие... высокомерятся любимыми своими
словами: понеже, точию, якобы, имеет бытъ, не имеется
и прочими такими».
Активно и последовательно выступая против злоупо­
требления церковнославянизмами, варваризмами и кан­
целяризмами, Сумароков в поисках критериев правиль­
ности и чистоты литературного языка стремился опе­
реться «на обыденный устный и письменный язык
столичной образованной среды, на московское интелли­
гентское употребление» [48, 143]. Ф. Г. Карин из трех
«преобразителей российского языка» — Феофана Проко­
повича, Ломоносова и Сумарокова — отдавал явное
предпочтение последнему, считал его заслуги наиболь­
шими, потому что он смелее и энергичнее других сбли­
жал литературный язык с «простой речью». По характе­
ристике Ф. Г. Карина, Сумароков, «чувствуя, коль
старый наш язык противен трагедии, странен комедии,
суров для елегии, высок для еклоги, нескладен для
оперы, тяжел для притчей, и коль сатиры Кантемировы
оказывают его для себя неприемность, преодолел все сии
препятствия, проник до самого источника красоты стихо­
творства и простой речи, и тем преобразил его и дал ему
новую силу.
Сей великий писатель превосходен еще тем, что в нем
ничего не видно такого, что бы не свойственно было мо­
сковскому наречию. И так имея пред глазами во всех ро­
дах письма толь прекрасные примеры в живом нашем
языке, какая нам нужда запутываться ныне в умершем
славенском» [53, 7]. И далее: «Дать же им (мыслям.—
А. Г.) свою красу, успеть совершенно в их начертании, не
иметь в изображениях ни излишности, ни недостатку,
всегда быть одинаковым, согласным всегда, чтобы лег­
кость была их основанием, вкус достоинством, есте­
ственные выражения их силою и открыть способности ко

7 Заказ № 1320

193

всем родам сочинений доказывает довольно живость,
дарованную нашему языку сим искусным мужем» [55, 8].
Это последнее высказывание особенно примечательно
тем, что в нем сформулированы принципы, которые ис­
ториками русского литературного языка нередко связы­
ваются лишь с деятельностью Карамзина и его школы.
Оценка Ф. Г. Кариным роли Сумарокова в истории рус­
ского литературного языка не утратила своего значения до
сих пор, но она, разумеется, носит односторонний харак­
тер: все внимание сосредоточено здесь лишь на положи­
тельных сторонах литературно-языковой деятельности
писателя.
Хотя Сумароков старательно стремился избегать как
высокопарной «славянщизны», так и вульгарного просто­
речия, его поэзия оказалась несвободной ни от того, ни
от другого. Например, в идиллии «Клариса», с одной
стороны, находим такие «славенские» слова, формы
и обороты, как низливался, брега, вещала, напояет, па­
ства, колико, свет от них забыт, с другой стороны,
здесь немало просторечных и «простонародных» слов
и выражений: впрямь, намнясъ, прискучуся, пересмехаешь; Какую слышит тьму приятных разговоров; лю­
бовь с ума нейдет. Можно встретить в этой идиллии
и столь ненавистные ее автору канцеляризмы: И учинил
меня невольницей любви; А паче от него измены я боюся.
Но наиболее разительны здесь примеры соседства «славенских» и просторечных слов и форм, против которого
предостерегал Ломоносов, поскольку оно особенно нару­
шает равность слога: Когда я, сидючи в приятной сей
долине, Взирала на места лежащи в сей пустыне; При­
скорбным голосом, вздыхаючи, вещала...
Если в торжественных одах Сумарокову до некоторой
степени все же удавалось избежать крайностей высокого
стиля, свойственных Ломоносову, то в произведениях
низких жанров он, наоборот, обнаруживал гораздо мень­
ше такта и художественного вкуса, чем Ломоносов.
В притчах Сумарокова отбор народно-разговорных слов
и выражений «был особенно неэстетичен и вульгарен
в самом худшем смысле слова, например, сертят, встюрила, врютился, хозяища, осетриха, куромша, извадка,
шильем густ (т. е. с обильными шипами), ко мне не припехнулся, волк несклонной молодец» [119, 67]. Приведем
еще некоторые примеры:
По всякий день у них была тревога всяка:
Вздор, пьянство, шум и драка.

194

И, словом, так:
Из паства сделали они себе кабак —
Во глотку,
И в брюхо, и в бока,
На место молока,
Цедили водку.
(«Сатир и гнусные люди»)
Увидела Лиса во рту у ней кусок,
И думает она: «Я дам Вороне сок!»
(«Ворона и Лиса»)

Важно отметить, что употребление просторечия
в притчах (как и в других низких жанрах) у Сумарокова
остается целиком в рамках стилистики классицизма, т. е.
является только характерным признаком жанра и не не­
сет каких-либо иных специальных стилистических функ­
ций.
Всецело в духе традиций классицизма построен
и язык драматических сочинений Сумарокова. В траге­
диях язык персонажей патетически-возвышенный, в коме­
диях он четко разделяется на два пласта: язык отрица­
тельных персонажей наполнен просторечием, язык поло­
жительных персонажей свободен от просторечия и либо
обнаруживает некоторое тяготение к «высокости», либо
остается стилистически «нейтральным». Например, в ре­
пликах Чужехвата из комедии «Опекун» постоянно встре­
чаются такие выражения, как: Пускай бы крали: кто без
греха и кто бабе не внук; Честь да честь! какая честь,
коли нечего есть ? До чести ли тогда, когда брюхо пусто ?
Пуста мошна, пусто и брюхо; Щей горшок, да сам боль­
шой ; а горшок-ат равно варит, хотя купленый, хотя кра­
деной; ... так бы ты эдакой наглости не имела и эдакого
бы вздору не молола; ... не видать его ей мужем, как
уіией своих.
Положительные же персонажи говорят таким обра­
зом:
Соетрата. Да, сударь, и не только духовные, и государи те пре­
зренны, которые этого титла недостойны. Одни заключают нам пути
ко временному благополучию, а другие к вечному. Одни за малейшие сла­
бости людей казнят, а другие проклинают и, разными образами отъемля свободу, отягощают естество человеческое. А это мое толкование
ни правосудным государям, ни добронравным духовным не может быть
противно.

Таким образом, уже в комедиях Сумарокова — ти­
пичных комедиях классицизма — создается в отношении
языка парадоксальное положение, дожившее вплоть до
7*

195

комедий Фонвизина: положительные герои оказываются
носителями риторичного, стилистически невыразительно­
го, далекого от живого употребления, в значительной
степени искусственного языка, в то время как отрица­
тельные персонажи, языковые характеристики которых
строятся на основе самого широкого использования на­
родно-разговорных словесных рядов, оказываются носи­
телями колоритного, выразительного языка. Язык поло­
жительных персонажей русских комедий середины
и второй половины XVIII в. оказался в итоге мало перс­
пективным и был постепенно вытеснен языком, более
близким к естественному разговорному. Иное дело —
язык отрицательных персонажей. Хотя в комедиях сере­
дины века он выступает как подчеркнуто нелитературный
(распространенная в современных исследованиях оценка
языка отрицательных персонажей как «низкого стиля»
литературного языка основана на недоразумении),
в последующем талантливые писатели обрабатывают
и совершенствуют его, показывая широкие возможности
использования в литературе разговорного языка не толь­
ко «образованного общества», но и самых широких де­
мократических слоев населения. Язык отрицательных
и комических персонажей в лучших своих образцах ока­
зал заметное влияние на язык стилизованных писем, пе­
чатавшихся в сатирических журналах второй половины
XVIII в., и на язык демократической прозы, сыгравшей
немалую роль в развитии русского литературного языка.
Но все эти проблемы выходят за рамки языковой дея­
тельности Сумарокова и даже за рамки процессов разви­
тия русского литературного языка середины XVIII в.
и относятся уже к периоду последующему.
РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ

ПРЕДПУШКИНСКИЙ ПЕРИОД
В ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Глава 1. Теории стилей и пути развития русского
литературного языка во второй половине
ХѴПІ-начале XIX в.

Наряду с представлением о стилистической теории
Ломоносова как о «теории трех стилей», а об этой по­
следней — как о теории, адекватно отражающей действи­
тельное состояние русского литературного языка сере­
дины XVIII в., весьма распространено также представле­
196

ние о «среднем стиле» как стиле «ведущем», «легшем
в основу дальнейшего развития русского литературного
языка» [144, 129]. Такое представление основано, вопервых, на неразличении значений терминов «средний
стиль», «низкий стиль» в теории трех стилей, с одной
стороны, и в последующих филологических интерпрета­
циях, с другой стороны, а во-вторых, на неправомерном
отождествлении стиля как языковой реальности
и идеальной стилевой нормы (в данном случае — идеаль­
ной «нормы среднего стиля»).
В языковой ситуации второй половины XVIII в. пред­
усмотренное теорией трех стилей понятие среднего стиля
вырисовывалось смутно. В. В. Виноградов подчеркивала
«Труднее всего было определить структурные свойства
прозаического среднего стиля. В этой области почти до
самого конца XVIII в. царило пестрое смешение церков­
но-книжных или приказных, канцелярских конструкций
с формами «нейтрального», общего светско-литературно­
го и разговорно-бытового языка» [48, 133].
В строгом соответствии с трихотомическим принци­
пом деления понятия, положенным в основу учения
о трех стилях, средний стиль русского литературного
языка не может получить достаточно определенной ин­
терпретации. Выше уже отмечалось, что в трактовке Ло­
моносова средний стиль оказался ближе к низкому, чем
к высокому. В реальной языковой ситуации середины
и второй половины XVIII в. противопоставленность «вы­
сокой» и «невысокой» манеры выражения обозначилась
еще более явственно. Писатели и ученые того времени не
концентрировали своего внимания на среднем стиле. Их
больше занимала дихотомия «славенский язык» — «ны­
нешний наш язык», чем трихотомия «высокий
стиль» — «средний стиль» — «низкий стиль».
Ф. Г. Карин писал: «Хотя всякого сочинения первое
достоинство ясность, однако многие пленяются пухлым,
перепутанным и совсем отменным от вольной речи сло­
гом, для того только, что он непонятен, а за то и назы­
вают его высоким или громким, а ясную речь, потому
что им она внятна, почитают низкою» [53, 4].
Ф. Г. Карин решительно выступал против «славенского языка» как языка литературы и ратовал за «нынешний
наш язык», за «ясную речь», призывал «изъясняться...
с тою вольностию, которая одна оживляет красноречие
и которая приобретается не иным чем, как ежедневным
разговором» [53, 5]. Отстаивая право писателя опираться
197

на живое употребление во всех разновидностях литера­
туры, Карин отвергал принцип выбора стиля «по при­
стойности материй». Он писал: «Для высокой мысли не
всегда потребен высокий слог. Мысль может из пышных
слов состоять малая, и под самыми простыми выраже­
ниями заключаться великая, а иногда и тем и другим
образом начертаться» [55, 5].
Вполне определенно выразил Карин и мысль об исто­
рическом развитии языка в сфере живого употребления,
подчеркнул, что старинный книжный язык не может ме­
ханически использоваться в новой литературе, что язык
последней должен ориентироваться на употребление раз­
говорное: «Правила каждого языка производятся из его
свойства, а перемены его из употребления разговорного;
и потому книжные речения пребывают в непременном
своем положении, а разговорные выходят за границы его
свойств и делают такие в нем перемены, что наконец ста­
новится он не сходен сам с собою. Естьли же быть
столько легкомысленну, чтобы полагать в том красоту
нынешнего нашего языка, дабы только подделываться
к славянскому, то будем мы изъясняться не своею, но чу­
жою речью» [55, 5 — 6]. Как видно, и в этом высказыва­
нии (за 25 лет до начала дискуссии «о старом и новом
слоге российского языка») содержатся положения, ко­
торые ставятся в особую заслугу карамзинистам.
Широко распространенная тенденция вписывать все
процессы развития русского литературного языка второй
половины XVIII в. в рамки учения о трех стилях не спо­
собствует раскрытию своеобразия и многообразия ре­
альных фактов употребления русского языка в литера­
турных текстах того времени. Эта тенденция к тому же
находится в противоречии с научными представлениями
второй половины XVIII в.
Риторики того времени убедительно свидетельствуют,
что возможность не одного («по пристойности мате­
рий»), а различных подходов к делению языка на стили
(слоги) была очевидна для их авторов и представлялась
делом вполне естественным.
Не единственно в трихотомическом делении описы­
ваются стили в «Опыте риторики» И. С. Рижского [126,
322 — 379], «Сокращенном курсе российского слога» В. С.
Подшивалова [124, 87 — 96] и др. Конечно, нельзя ска­
зать, что предлагаемые в названных трудах группировки
и описания стилей вполне соответствуют действительной
стилевой дифференциации русского литературного языка
198

того времени. Но одно несомненно: трихотомический
принцип деления языка на стили вовсе не рассматривался
в то время как единственный или хотя бы как главный,
а «российский стиль» не мыслился разделенным един­
ственно по соответствию изображаемым «материям».
Весьма отлично от сложившихся позже стереотипов
и содержащееся в риториках второй половины XVIII в.
толкование сущности самих стилей, в частности низкого
стиля. В этом стиле отмечались такие качества, какие ис­
следователи позднейшего времени стали приписывать
стилю «среднему».
Особенно интересно понимание сущности и объема
«низкого слога» в «Опыте риторики» Рижского: «Низкой
или простой слог есть такое красноречие, которое по-вйдимому весьма мало различно от повседневного разгово­
ра. Естественная простота, тонкая замысловатость, не­
редко нежность составляют главное его совершенство»
[126, 323]. Рижский считал, что «низкий слог» имеет «раз­
ные роды», в числе которых называются: разговорный,
письменный (т. е. эпистолярный), исторический, поучи­
тельный, а также сухой и грубый или нечистый. В сред­
нем стиле (по терминологии Рижского, «слог посред­
ственный или ораторический») выделяются всего два
рода: красивый и философский [126, 327 — 348]. Но наибо­
лее показательно в риторике Рижского то, что как при­
мер «низкого слога» приводится отрывок из «Писем рус­
ского путешественника» Карамзина: В Иль-де-Франсе
зреют уже плоды на деревах, — в Пикардии все еще цве­
тет и благоухает... и т. д. [126, 324—326].
Квалифицируя язык «Писем русского путешественни­
ка» как «низкий слог», Рижский исходил из концепции
Ломоносова, в которой низкий стиль вполне четко опре­
деляется как одна из разновидностей литературно­
го языка. Но в начале XIX в. произошло смещение по­
нятий. Низкий стиль классицизма стали считать «сред­
ним», а наименование «низкого стиля» закрепилось за
просторечием, за «простонародным языком», т. е. за те­
ми разновидностями языкового употребления, которые
по теории классицизма находились за пределами литера­
турного языка. Возникла противоречивость в понимании
сущности «низкого» стиля и соответственно в характере
соотнесенности высокого стиля с низким как с одной из
разновидностей литературного языка или как с разго­
ворным языком. Эта противоречивость отражала слож­
ность реальной языковой ситуации. На противопоставле­
199

ние «высокий стиль — низкий стиль» стало накладывать­
ся противопоставление «книжный язык — разговорный
язык».
В 1803 г. П. И. Макаров, критикуя А. С. Шишкова,
писал: «Кажется, что он полагает необходимым особли­
вой язык книжной, которому надобно учиться как чуже­
странному, и различает его только от низкого, простона­
родного. Но есть язык средний, тот, которой стараются
образовать нынешние писатели равно для книг и для об­
щества, чтобы писать как говорят, и говорить как пи­
шут» [108, 179—180].
Так какой же, собственно, «средний стиль» имеют
в виду современные исследователи, которые утверждают,
что именно этот стиль «лег в основу дальнейшего разви­
тия русского литературного языка»? Если имеется в виду
теория трех стилей, то говорить надо не о среднем, а
о низком стиле. Если же речь идет о представлениях на­
чала XIX в., то нельзя забывать о том, что «средним»
стали называть стиль, который первоначально квалифи­
цировался как «низкий». И главное: средний стиль, так
же как стили высокий и низкий, — категория теории клас­
сицизма. Во второй половине XVIII — начале XIX в.
классицизм преодолевался в новых литературных напра­
влениях. Утрачивалась и актуальность членения литера­
турных произведений и их языка по признаку «высоко­
сти» — «низкости». Поэтому возникает вопрос: сколь
важны для истории русского литературного языка рассу­
ждения о том, какой из стилей классицизма был «осно­
вой дальнейшего развития русского литературного язы­
ка»? И правомерна ли вообще такая постановка вопроса,
если классицизм и его стили уступили место другим ли­
тературным направлениям и другим способам литера­
турного выражения? Конечно, соотнесение стиля литера­
турных произведений второй половины XVIII — начала
XIX в. с теорией трех стилей возможно, но оно не может
заменить изучения русского литературного языка предпушкинского периода в его собственных, специфических
особенностях.
Принято считать, что вторая полов ина XVIII в. про­
шла под знаком вытеснения классицизма и системы трех
стилей новым литературным течением — сентиментализ­
мом и созданным в этом течении «новым слогом». Со­
ответственно считается, что вслед за ломоносовским пе­
риодом в истории русской литературы и русского
литературного языка наступил период карамзинский. Но
200

на самом деле пути развития русского литературного
языка были сложнее. В. В. Виноградов писал: «Для того
чтобы правильно восстановить истинную роль Карамзи­
на в истории русской литературы и русского литератур­
ного языка, необходимо предварительно развеять очень
рано создавшуюся легенду о коренном преобразовании
всей русской литературной стилистики под пером Ка­
рамзина; необходимо исследовать во всей полноте, ши­
роте и во всех внутренних противоречиях развитие рус­
ской литературы, ее направлений и ее стилей, в связи
с напряженной социальной борьбой в русском обществе
последней четверти XVIII века и первой четверти XIX ве­
ка» [49, 223]. Действительно, творчество таких крупней­
ших русских писателей, как Новиков, Фонвизин, Держа­
вин, Радищев, Крылов, не укладывается полностью ни
в рамки классицизма, ни в рамки сентиментализма, что
и привело к возникновению самых разнообразных проти­
воречивых толкований и интерпретаций.
Реалистическое направление явилось важным фактом
и фактором истории русской литературы и русского лите­
ратурного языка второй половины XVIII — начала XIX в.
«Русский просветительский реализм, — пишет Г. П. Макогоненко, — это внутренне цельная, богатая и само­
бытная художественная система. О ее творческой силе
свидетельствует тот факт, что она проявила себя одно­
временно в драматургии, лирике, прозе, преобразив
и вдохнув новую жизнь в те старые и традиционные
жанры — комедию, оду, элегию, басню, повесть, путеше­
ствие, — в которых явилась читателю. Просветительский
реализм побеждал классицизм, обновлял литературу
и завоевывал признание, потому что выступил как нова­
торское искусство, потому что открывал новые возмож­
ности изображения человека и общества» [109, 19].
Рассматривая русский литературный язык второй по­
ловины XVIII — начала XIX в., можно (и, наверное, дол­
жно) обратиться к вопросу «реализм и развитие русского
литературного языка». В трактовке В. В. Виноградова
стержнем этого вопроса является тезис о формировании
реализма в зависимости от формирования национально­
го литературного языка: «... Реализм как словесно-худо­
жественная система в литературе того или иного народа
не может сложиться до образования соответствующего
национального литературного языка, он возникает и раз­
вивается или в связи с созданием нормы национального ли­
тературного языка и осознанием многообразия социаль­
201

но-речевых стилей народно-разговорной речи, или
в зависимости от специфических социально-исторических
условий течения этих процессов в той или иной нацио­
нальной культуре — после того, как сформировался на­
циональный литературный язык» [46, 466].
Метод реализма В. В. Виноградов трактует «как ме­
тод литературного изображения исторической действи­
тельности в соответствии со свойственными ей со­
циальными различиями быта, культуры и речевых
навыков» [46, 41Т\, как метод, связанный «с глубоким по­
ниманием национальных характеров, с тонким использо­
ванием социально-речевых вариаций общенародного язы­
ка, с художественным воспроизведением национально-ха­
рактеристических свойств разных типов в их словесном
выражении» [46, 463]. Говоря о языковой базе реализма,
В. В. Виноградов указывает, что реалистическая литера­
тура «развивается не только на базе стилей народной
словесности и не только на основе народно-разговорной
речи во всем многообразии ее профессиональных со­
циально-групповых и территориальных разветвлений,
а также жаргонных отслоений, но она захватывает в сфе­
ру своего развития все богатство разновидностей литера­
турно-книжной и письменно-деловой речи» [46, 437].
Исходя из перечисленных признаков и свойств, В. В.
Виноградов рассматривает реализм русской литературы
как явление, полностью оформившееся лишь в 30 —40-е
годы XIX в. В то же время В. В. Виноградов признает,
что «русская художественная литература и в XVII и
в XVIII веках оказывала огромное влияние на процесс
становления национального литературного языка и на
развитие социально-речевых стилей разговорной речи»
[46, 469], что «художественная литература конца XVIII
века, содействуя образованию единой системы русского
национального литературного языка и кодификации его
норм (иногда в узком, классовом, социально ограничен­
ном их понимании), в то же время отражала и социаль­
но-групповые различия между разными разговорными
стилями русского общества и тем самым способствовала
осознанию стилистического многообразия языка при
внутреннем единстве его структуры» [46, 472].
Таким образом, в истории русской литературы и рус­
ского литературного языка взаимосвязь становления ре­
ализма и общенациональных норм литературно-языково­
го выражения не была односторонней. Не только
формирование русского национального литературного
202

языка способствовало формированию русского реализма,
но и формирование реализма как метода вело за собой
формирование соответствующего стиля (точнее, системы
стилей) и тем способствовало интенсивному развитию
русского литературного языка и образованию его обще­
национальных норм на уровнях текста и языка как си­
стемы подсистем.
Действительно, приведенное выше положение В. В.
Виноградова, что для правильного истолкования процес­
сов развития русского литературного языка последней
четверти XVIII в. и первой четверти XIX в. «необходимо
исследовать во всей полноте, широте и во всех внутрен­
них противоречиях развитие русской литературы, ее на­
правлений и ее стилей», трудно применить на практике,
если не принимать во внимание реалистическое напра­
вление в развитии русской литературы. В. В. Виноградов
писал: «Фонвизин, Державин, Новиков, Радищев с раз­
ных сторон и в разных направлениях открывают литера­
туре новые средства выражения и новые сокровища жи­
вого слова. Они производят сложную перегруппировку
языковых элементов. Их творчество не умещается в рам­
ки теории трех стилей» [57, 545]. Эти писатели проклады­
вали новые пути прежде всего в направлении использова­
ния всего разнообразия разновидностей русского язы­
ка — как литературного, так и разговорного, — стремясь
при этом к точному соответствию слова обозначаемому
явлению действительности, к максимальной конкретно­
сти высказывания, к правдивости языковых характери­
стик образов. Это направление естественно связывается
с формированием языковой базы реализма.
Г лава 2. Разрушение высокого стиля классицизма в одах
Г. Р. Державина

Поэзия Державина, по словам Белинского, «была
первым шагом к переходу вообще русской поэзии от реторики к жизни...» [26, 91]. Этот переход у Державина
можно наблюдать даже в таком типично высоком жанре
классицизма, как ода. Правда, не все державинские оды
отражают это явление. Оды отвлеченно-философского,
этического содержания, такие, как «На смерть князя Ме­
щерского», «Бог», — последовательно выдержаны в тра­
дициях высокого стиля. Однако оды политически острые,
такие, как «Фелица», «Видение Мурзы», «На счастие»,
уже не вмещаются в строгие рамки, очерченные теорией
203

трех стилей. В языке этих од находят широкое употре­
бление различные элементы, которые стилистической
теорией классицизма допускались только в низкий стиль,
да и то «по усмотрению». Вот некоторые наиболее выра­
зительные примеры из оды «На счастие»: Катаешь куба­
рем весь мир; Стамбулу бороду ерошишь,IНа Тавре
едешь чехардой,IЗадать Стокгольму перцу хочешь; Их
денег куры не клюют; Весь мир стал полосатый шут;
И так и сяк, нахмуря рожи, I Тузят иного иногда; Бегу,
нос вздернув, к кабинету ¡Ив грош не ставлю никого;
Амур без перьев нетопырь, / Едва вспорхнет — и нос пове­
сит ; Бояра понадули пузы, / И я у всех стал виноват и т. д.
Сравните в этой же оде фольклорные элементы: Нель­
зя ни в сказках рассказать, IНи написать пером красиво;
И гром за тридевять земелъ; Без лат я горе-богатырь.
Факты употребления просторечия в языке од Держа­
вина очевидны, общеизвестны, и нет нужды приводить
еще другие примеры. Но главное не в том, что в ряде од
Державина используются отдельные — пусть даже
и Многочисленные — элементы просторечия и диалек­
тизмы. Такие элементы встречаются и в одах Ломоно­
сова. Качественный сдвиг в языке од Державина заклю­
чается не в механическом наращивании количества
просторечных элементов, а в их объединении в сло­
весные ряды, несущие определенные смысловые
и стилистические функции в структуре одического текста.
В одах «Фелица», «Видение Мурзы», «На счастие» совер­
шенно явственно представлена смена и чередование раз­
ных «типов речи» — высокого поэтического и обиходно­
бытового. Причем основная идеологическая нагрузка
ложится именно на разговорно-бытовые контексты.
В этом композиционном чередовании словесных рядов
и заключается разрушение высокого стиля классицизма
и намечается движение по пути реализма.
В оде «Видение Мурзы» поэт воспевает Фелиду в тра­
диционных для высокого стиля выражениях:
Она рекла мне: «Я Фелица!»
Рекла — и светлый облак скрыл
От глаз моих ненасыщенных
Божественны ее черты;
Курение мастик бесценных
Мой дом, и место то цветы
Покрыли, где она явилась.
Мой бог! мой ангел во плоти!..
Душа моя за ней стремилась,
Но я за ней не мог идти.

204

Подобно громом оглушенный,
Бесчувствен я, безгласен был.
Но, током слезным орошенный,
Пришел в себя и возгласил:
«Возможно ль, кроткая царевна!
И ты к Мурзе чтоб своему
Была сурова столъ и гневна,
И стрелы к сердцу моему
И ты, и ты чтобы бросала,
И пламени души моей
К себе и ты не одобряла?..»

Но как только Державин переходит к полемике с вельмо­
жами, обвинявшими его в лести, он использует в оде со­
вершенно иные словесные ряды:
Довольно нажил я врагов!
Один отнес себе к бесчестью,
Что не дерут его усов;
Иному показалось больно,
Что он наседкой не сидит.;
Ирому — очень своевольно
С тобой Мурза твой говорит;
Иной вменял мне в преступленье,
Что я посланницей с небес
Тебя быть мыслил в восхищенье
И лил в восторге токи слез.
И словом: тот хотел арбуза,
А тот соленых огурцов,—
Но пустъ им здесь докажет муза,
Что я не из числа льстецов;
Что сердца моего товаров
За деньги я не продаю
И что не из чужих анбаров
Тебе наряды я крою.

Ода «На смерть графини Румянцевой» этического содер­
жания, в целом вполне отвечает всем требованиям выского стиля классицизма. Например:
Утешься — ив объятьи нежном
Облобызай своих ты чад;
В семействе мирном, безмятежном,
Фессалъский насаждая сад.
Живи и распложай науки;
Живи и обессмертъ себя,
Да громогласной лиры звуки
И музы воспоют тебя.

Но следующее сразу же после приведенной строфы упоми­
нание о столкновениях Е. Р. Дашковой, к которой обра­
щена ода, с сенатом дает нам образец свободного пере­
хода от одной манеры выражения к другой, перехода,
который принципиально противоречит теории трех сти­
лей:
205

Седый собор Ареопага,
На истину смотря в очки,
На счет общественного блага
Нередко ей давал щелчки.

Зависимость стиля державинских од от их содер­
жания (а не только от самого жанра, как предусматри­
валось стилистической теорией классицизма) проявляется
и в системе изобразительных средств. В этом отношении
показательно сопоставление хотя бы образов в двух при­
веденных выше отрывках из оды «Видение Мурзы».
В описании Фелицы находим абстрактно-книжные, тра­
диционные сравнения и метафоры:
И
И
И
К

стрелы к сердцу моему
ты, и ты чтобы бросала,
пламени души моей
себе и ты не одобряла?

В полемике с вельможами образные выражения осно­
ваны на явлениях реальной действительности, они жиз­
ненно-конкретны, оригинальны:
Что сердца моего товаров
За деньги я не продаю
И что не из чужих анбаров
Тебе наряды я крою.

«Переход от риторики к жизни» всегда связан у Дер­
жавина с переходом от высоких поэтических к обиходно­
разговорным словесным рядам. Разрушение в творчестве
Державина стилистических канонов одного из типичней­
ших высоких жанров, оды, отражало утрату привилегий
высокого стиля на право выражения «важных материй».
Рост реалистических тенденций в русской литературе,
связанный, естественно, с коренным изменением самого
понятия важности, общественной значительности отра­
жаемых в литературе явлений жизни, необходимо приво­
дил к увеличению удельного веса^жанров, которые в сти­
листической системе классицизма занимали периферий­
ное положение или не предусматривались вовсе. Это
касалось прежде всего жанров прозаических.
Глава 3. О языке прозы М. Д. Чулкова

Чулков — «наиболее значительный представитель на­
шей повествовательной прозы до Радищева и Карам­
зина» [28, 381] — был писателем ярко выраженного демо­
кратического направления, что отразилось как в содер­
жании, так и в языке его прозаических произведений.
206

«Пересмешник, или Славенские сказки» (ч. 1 — 5,
1766—1789) и «Пригожая повариха, или Похождение раз­
вратной женщины» (1770) со всей очевидностью ориенти­
рованы по языку на «живое употребление», на «обыкно­
венные разговоры».
Повествовательные прозаические жанры, по существу,
не были предусмотрены теорией трех стилей. Правда,
Ломоносов, как мы знаем, наряду с прозаическими дру­
жескими письмами упоминает в числе низких жанров
и «описание обыкновенных дел». Но в литературе русско­
го классицизма этот жанр (если вообще «описание обык­
новенных дел» можно соотнести с определенным жан­
ром) не разрабатывался. Таким образом, уже сам
избранный Чулковым жанр повести не вмещался в рамки
поэтики классицизма.
В специальной литературе часто можно встретить не­
лестные мнения о языке «докарамзинской» прозы. Такие
мнения высказываются нередко не столько на основе
фактов, сколько на основе рассуждений от противного:
констатируя те или иные свойства языка Карамзина,
утверждают, что до Карамзина все обстояло как раз на­
оборот. В качестве исходного провозглашается тезис, что
«в конце XVIII в. синтаксис русского литературного язы­
ка характеризовался наличием длительных периодов с ис­
кусственным расчленением грамматически связанных
слов, с латино-немецкой конструкцией предложения
с глаголом в конце» [122, 373]. В связи с этим уместно
будет коротко остановиться на вопросах порядка слов
и протяженности предложений, поскольку эти вопросы
существенны не только для характеристики языка прозы
Чулкова, но и для оценки языка других писателей.
В. В. Виноградов писал: «Порядок слов — это был
больной вопрос синтаксиса русской литературной речи
XVIII в. С ним соединялся вопрос о составе и протяже­
нии предложения, о длине периода. Когда в начале XIX в.
представители новой литературы говорили о „Старом
слоге“, то они прежде всего обвиняли его в запутанной
расстановке слов и в затрудненном движении мысли по
тягучим периодам» [48, 125]. Конечно, состояние русско­
го литературного языка вообще и его синтаксической си­
стемы в частности в «докарамзинский» период отнюдь
не было столь плачевным, как стремились это изобра­
зить «представители новой литературы» (т. е. Карамзин
и его сторонники), но все же вопросы порядка слов
и размеров предложений, особенно сложных, действи­
207

тельно были актуальными вопросами упорядочения
и усовершенствования синтаксического строя литератур­
ного текста. Не следует только думать, что филологи
второй половины XVIII в. не постигли естественного
словорасположения и естественного строения русской
фразы, а писатели не справлялись с порядком слов и по­
строением периодов.
Проблема заключалась в том, что в литературном
языке, особенно в его высоком стиле, употреблялись кон­
струкции, в которых сознательно нарушался есте­
ственный порядок слов, поскольку считалось, что «воль­
ность человеческих мыслей оной порядок пременяет и не­
редко с сильнейшим смысла выражением» [114, 25]. К на­
чалу XIX в. удельный вес в литературных текстах таких
конструкций — среди которых наиболее типичными были
расположение управляемого слова перед управляющим
и разного рода конструкции, обобщаемые как словорасположение с глаголом в конце предложения [48, 124 ; 86,
ПО] — значительно снизился. Но во второй половине
XVIII в. отступающие от естественного порядка слов
схемы словорасположения (которые в дальнейшем мы
будем условно называть «книжными») были еще очень
употребительны, причем часто уже не связывались
с «сильнейшим смысла выражением», т. е. не выполняли
никаких специальных стилистических заданий, а употреб­
лялись больше по традиции. В этой ситуации писатели,
хорошо понимавшие и живо ощущавшие общую тенден­
цию к сближению литературного языка с разговорным,
отказывались от использования книжных конструкций
словорасположения и ориентировались на естественный,
живой порядок слов.
Что касается пресловутых сложных и запутанных пе­
риодов, то о Них можно заметить следующее. Те или
иные синтаксические несообразности, которые выходили
из-под пера плохих писателей, неправомерно обобщать
как типичную черту литературного языка. Периоды, да­
же самые протяженные и сложные по структуре, если они
правильно построены, вполне закономерны как один из
компонентов синтаксической организации литературного
текста.
К. С. Аксаков считал, что период, «органическая (за­
мкнутая) фраза» является неотъемлемым признаком ли­
тературного языка, что «слог письменности отдельно
взятого языка имеет самобытно в себе характер общего,
встречаемый во всяком языке, именно эту органическую
208

фразу, эту замкнутую твердую конструкцию, это проник­
нутое мыслию строение слова, видоизменяемое только
собственными особенностями» [77, 365]. Однако «органи­
ческая фраза», во-первых, не в равной мере подходила
для всех типов сообщения. Она была естественной в рас­
суждении, но значительно менее приемлемой в описании
и совсем мало подходящей в' повествовании. Во-вторых,
сильно действующая общая тенденция к сближению ли­
тературного языка с разговорным не могла не сказаться
и в сфере синтаксиса. В литературном языке все сильнее
заявляла о себе «неорганическая (незамкнутая) фраза»,
которую К. С. Аксаков описал как фразу разговорную:
«Язык в первом своем моменте, язык, являющийся как
разговор, (...) образует в себе жизни и случайности по­
корную, от нее зависящую фразу. (...) Сфера языка
образует ее согласно с собою, представляет ее свободно
бегущею; фраза, при отсутствии твердой, постоянной
мысли, вполне ею владеющей, является всегда легкою,
незамкнутою, открытою; по мере того, как понятия в те­
чение самой речи восстают одно за другим, присоеди­
няются к ней слова. Всегда можно их к ней прибавить
и отбросить» [12, 362 — 363].
Представление о полном господстве в «докарамзинской» прозе «длительных периодов с искусственным рас­
членением грамматически связанных слов, с латино-не­
мецкой конструкцией предложения с глаголом в конце»
иллюзорно. В прозе Чулкова господствуют «неорганиче­
ская фраза» и естественный порядок слов. Случаи «книж­
ного» словорасположения (типа «имея несчетные у себя
сокровища»), конечно, встречаются, но они редки.
Все характерные черты языка повествовательной про­
зы Чулкова особенно полно и ярко проявляются в луч­
шем произведении писателя — романе «Пригожая пова­
риха». Рассмотрим эти черты.
В романе повествование ведется от лица рассказчика,
вернее — рассказчицы, сержантской вдовы Мартоны,
главной героини произведения. Языковая структура по­
вествования не только вполне соответствует образу рас­
сказчицы, но и в определенной мере формирует этот
образ. Конечно, преувеличивать заслуги Чулкова в этой
области нет оснований, однако неправильно было бы
и вообще пройти мимо этого знаменательного факта.
Мартона — женщина простая, но грамотная и знако­
мая с тогдашней любовно-авантюрной литературой,
а через нее — и с античной мифологией. В основе пове­
209

ствования Пригожей поварихи лежит, разумеется, разго­
ворный язык с его богатой и выразительной лексикой
и фразеологией, с пословицами и поговорками, со сво­
бодно разливающейся фразой. В эту основную ткань
вплетаются иногда слова и обороты, почерпнутые Мартоной из прочитанных книг. Не подлежит сомнению, что
Чулков прекрасно справился с построением языка пове­
сти, соответствующего образу рассказчицы и являющего­
ся одним из средств раскрытия этого образа. Приведем
для иллюстрации два коротких отрывка:
1) В таких случаях и я была не промах, и к счастию моему, что
я не была еще тогда раздета, таким образом появилася к новому мое­
му Адониду с торжественным лицом и благородною пошибкою, и правду
сказать, что принята им была хотя не за Венеру, однако за посред­
ственную богиню, по приговорке: «По платью встречают, а по уму
провожают»;
2) С полчаса времени спустя пришел ко мне новый любовник, к пу­
щему моему несчастию; что мне должно было делать? Я была тогда
вся в беспорядке, погибель ко мне приближалася, и еще новый человек
должен быть свидетелем несчастия моего и ругательства. Увидев ме­
ня в слезах, привязался он ко мне и начал меня спрашивать; я ему ниче­
го не отвечала и бросилась в постелю. В самое то время вошел камер­
динер во двор и, идучи в горницу, кричал: «Я с тобой переделаюсь!» Но,
увидев стоящего у кровати моей человека, схватил с головы своей шля­
пу и очень струсил, так что не мог говорить больше ни слова. Новый
мой любовник спраіиивал его, с кем он поссорился и зачем зашел в такое
место. Трусость его не дозволяла ему хорошенько изъясниться, и так
солгал он раза два или три без правил, а как господин закричал ему,
чтобы он пошел домой, то тем дело и кончилось.

Разговорные и просторечные выражения {была не про­
мах; благородною пошибкою; к пущему моему несча­
стию; привязался он ко мне; я с тобой переделаюсь; тем
дело и кончилось) сочетаются здесь с книжно-литера­
турными {погибель ко мне приближалася; и еще новый че­
ловек должен бытъ свидетелем несчастия моего и руга­
тельства), а пословица По платью встречают, а по уму
провожают соседствует с галантными перифразами, ос­
нованными на использовании образов античной мифоло­
гии: к новому моему Адониду ; принята им была хотя не
за Венеру, однако за посредственную богиню. Так создает­
ся очень своеобразный лексико-фразеологический фон
повествования, вполне соответствующий образу рассказ­
чицы.
Хотя предложения в «Пригожей поварихе» в боль­
шинстве своем довольно пространны, язык романа заме­
чателен удивительной для того времени легкостью. Это
объясняется, во-первых, тем, что роман отличает очень
естественный, соответствующий «живому употреблению»
210

порядок слов в предложении. Книжные конструкции словорасположения единичны (с таким почтением встреча;
священникову приказу повиноваться; любви достойною
женою; свое к нему омерзение и немногие другие). Вовторых, сложные предложения характеризуются преиму­
щественно последовательным присоединением частей,
относительно немногочисленные союзы не тормозят
свободного развития фразы, нередко части сложного це­
лого соединяются вообще без союзов (как, например, во
втором из приведенных выше отрывков). К этому надо
добавить, что частое использование разговорных
фразеологизмов, пословиц и поговорок облегчает автору
построение, а читателю — восприятие фразы.
В романе господствует повествовательная стихия,
описаниям и рассуждениям отведено очень мало места.
Собственно говоря, описаний в строгом смысле слова, т. е.
развернутых описаний, скажем, природы или внешно­
сти людей, в «Пригожей поварихе» нет. Но есть описа­
ния нравов, быта. Они близки к повествованию, напри­
мер:
Секретарь был человек набожный: он никогда не вставал и не ло­
жился спать, не помоляся богу, перед обедом и перед ужином читал
обыкновенные молитвы вслух и умывал завсегда руки, не пропускал ни
одного воскресенья и бывал всегда у обедни, а в дванадесятые праздники
ездил развозитъ поклоны или принимал оные сам от челобитчиков. Вся­
кое утро стоял он по два часа на молитве, а жена его в то время в пере­
дней горнице упражнялася во взятках и принимала всячиною. Когда же
садилися они пить чай, то маленький их сын подавал ему реестр по­
имянно всех людей, бывших у него в то утро, и кто что и сколько при­
нес, таким образом, смотря по величине приноса, решил он и дела
в приказе.

На фоне будущих достижений реалистической литера­
туры проза Чулкова выглядит весьма скромно. Измене­
ние «точек видения», несобственно-прямая речь, соотно­
шения между авторским языком и языком персонажей
ит. д. — все это едва-едва намечено у Чулкова. Словесные
ряды сохраняются однотипными на протяжении всего
произведения. Арсенал изобразительных и вырази­
тельных языковых средств также еще небогат.
В то же время язык повествовательной прозы Чул­
кова имеет ряд важных и неоспоримых достоинств. В его
лексико-фразеологическом составе очень мало славяниз­
мов, главная роль принадлежит словам и выражениям
«общего употребления». Довольно широко используются
народно-разговорные и просторечные элементы, причем
автор обнаруживает разборчивость, отвергая наиболее
211

незстетичные, грубые, вульгарные. Применительно к по­
вествовательной прозе Чулкова, особенно «Пригожей по­
варихе», можно говорить о существенных успехах в отбо­
ре и упорядочении лексики и фразеологии русского
литературного языка на широкой демократической осно­
ве. Синтаксису прозы Чулкова решительно чужды
книжные конструкции словорасположения, а также и за­
путанные периоды. Чулков создал образцы непринужден­
ного, естественного повествования. Его фраза проста,
свободна, незамкнута. Повествовательный текст Чулкова
в синтаксическом плане организован строгим соответ­
ствием развития фраз и фразовых рядов реальной после­
довательности событий.
Повествовательная проза Чулкова была популярна
в демократической среде русского общества, но дворян­
ские круги ею пренебрегали. Во времена господства в ли­
тературе стихотворных жанров проза Чулкова казалась
слишком «низкой». «В своей „Эпистоле о стихотворстве“
Сумароков предусматривал создание только поэтических
жанров. Прозаический жанр, и прежде всего роман, по­
лучивший на Западе широкое распространение, не только
игнорировался, но и преследовался. Исторически склады­
валось так, что проза обращалась к другому, демократи­
ческому читателю. Оттого она стала развиваться в про­
тивоположном и враждебном дворянству лагере литера­
туры» [109, 133]. Позже «изящная проза» Карамзина
приобрела большую популярность среди дворянства
в значительной степени именно благодаря своей бли­
зости к поэзии. Но линия демократической прозы, ярким
представителем которой был Чулков, не прервалась. Она
была продолжена в творчестве Новикова, Фонвизина,
Крылова, Радищева.
Глава 4. О языке сатирических журналов
Н. И. Новикова

В развитии русской литературы и русского литератур­
ного языка немалую роль сыграли сатирические жур­
налы 1769 — 1774 гг. П. Н. Берков писал: «Необходимо
отметить и исключительную гибкость, легкость и чисто­
ту языка сатирических журналов. На эту сторону вопроса
в дореволюционном литературоведении обратил внима­
ние едва ли не один Добролюбов. Между тем, как этап
в создании русского литературного языка, лучшие
образцы художественной продукции этих журналов бли­
212

же стоят к языку XIX в., чем проза и, тем более, стихи
последней четверти XVIII в.» [27, 306]. Лучшие образцы
художественной продукции сатирических журналов пред­
ставлены прежде всего в «Трутне» и «Живописце» Но­
викова.
«Новиков по характеру своего дарования про­
заик,—пишет Г. П. Макогоненко. — Но он никогда не
писал повестей и романов. Жанры, в которых он рабо­
тал, их своеобразие, их эстетические особенности, прин­
ципы изображения жизни и людей — определялись жур­
налом, точнее, теми главными задачами, которые писа­
тель-просветитель ставил перед своими журналами.
Таких главных задач было, по меньшей мере, три. Сати­
рически изображать действительность, пропагандировать
важнейшие просветительские истины, и прежде всего
идею равенства людей(„крестьяне подобны во всем дво­
рянам“) и, наконец, заниматься нравственным воспита­
нием читателей» [109, 290].
В журналах Новикова сатира представлена различны­
ми оригинальными прозаическими жанрами (ведомости,
рецепты, картины и портреты, «Опыт модного словаря
щегольского наречия» и др.). Но главной литературной
формой сатирических журналов было, несомненно, пись­
мо. В этом жанре достигнута наибольшая глубина содер­
жания и совершенство словесного выражения. Органи­
зующую идейную и композиционную роль в каждом
номере сатирических журналов играли письма, адресо­
ванные издателю от лица различных вымышленных
авторов.
Эти письма можно разделить на две основные катего­
рии: 1) письма, в которых непосредственно излагались
«важнейшие просветительские истины» (например, пись­
ма Правдулюбова и Чистосердова в «Трутне»), и 2) пись­
ма, в которых создавались сатирические образы их «ав­
торов» (знаменитые «Письма к Фалалею», «Письма дяди
к племяннику» и др.). При этом письма первого рода бы­
ли все же именно письмами, а не статьями. Язык их, хо­
тя и предельно приближен к авторскому языку, все же не
может с ним отождествляться. В соответствии с требова­
ниями жанра он несколько стилизован. Что же касается
писем второго рода, то это были опыты создания язы­
ковыми средствами «образа повествователя» в пределах
тех монологически организованных контекстов, которые
вмещались в жанр письма.
Этот жанр с его специфическими языковыми особен­
213

ностями был очень удобен для сатирических журналов не.
только с точки зрения литературных возможностей, ко­
торые он открывал для сатирического изображения дей­
ствительности, но и с точки зрения доступности для ши­
роких демократических читательских кругов. Форма
письма предусматривала простоту, непринужденность
выражения мысли, не допускала сухости, педантичности,
излишней учености. Новиков отлично справлялся с эти­
ми задачами. Например, в письме за. подписью Правдулюбова он так рассуждает о слабостях и пороках:
Еще не понравилось мне первое,правило упомянутой госпожи, то
есть чтоб отнюдъ не называть слабости пороком, будто Иоан и Иван
не все одно. <...> Да и я не знаю, что по мнению сей госпожи значит
слабость. <...) Пьянствовать также слабость, или еще привычка; одна­
ко пьяному можно жену и детей прибитъ до полусмерти и подраться
с верным своим другом. Словом сказать, я как в слабости, так и в пороке не вижу ни добра, ни различия. Слабость и порок, по-моему, все
одно; а беззаконие дело иное.

Новиков стремился выражать свои идеи преимуще­
ственно в конкретно-образной форме, пример чего мож­
но видеть в письме за подписью Чистосердова:
... в вашем «Трутне» печатаемые сочинения многими разумными
и знающими людьми похваляются. Это хорошо: да то беда, что мно­
гие испорченные нравы и злые сердца имеющие люди принимают на себя
осмеиваемые вами лица и критикуемые вами пороки берут на свой счет.
Это бы и не худо: ибо зеркало для того и делается, чтобы смотрящие­
ся в него видели свои недостатки и оные исправляли. И то зеркало почи­
тается лучшим, которое вернее показывает лицо смотрящегося. Но
дело-то в том состоит, что в вашем зеркале, названном «Трутень»,
видят себя и многие знатные бояре. И хотя вы в предисловии своем
и дали знать, что будете сообщатъ не свои, но присылаемые к вам со­
чинения; однакож злостию напоившие свои сердца люди ставят это на
ваш счет. Вот что худо-то!

Обращает на себя внимание совершенный синтаксис
приведенных отрывков. Как дань традиции выступают
некоторые книжные конструкции словорасположения, но
они относительно немногочисленны (душа... покривиться
может; испорченные нравы и злые сердца имеющие люди;!
злостию напоившие свои сердца'). Зато широко исполь­
зуются выразительные и емкие в смысловом отношении
обороты разговорного языка (будто Иоан и Иван не все
одно; по уши влюбиться; прибитъ до полусмерти; словом
сказать; дело иное; вот что худо-то), которые облег­
чают построение недлинных, просто организованных,
легко воспринимаемых предложений. Это обстоятель­
ство следует подчеркнуть особо. Синтаксическое усовер­
шенствование литературного языка в прозе сатирических
214

журналов Новикова (как и в повествовательной прозе
Чулкова и Фонвизина) было теснейшим образом связано
с широким использованием народно-разговорной лекси­
ки, и главным образом фразеологии. Устойчивые слово­
сочетания, отшлифованные в смысловом и синтаксиче­
ском отношении длительным общим употреблением,
служили прекрасным строительным материалом для
компактных, семантически насыщенных и эмоционально
выразительных фраз.
Различные группы народно-разговорной лексики
и фразеологии находят широкое применение во всех жан­
рах новиковской сатиры, в том числе и письмах, в част­
ности тех, язык которых приближен к авторскому языку
(что можно было видеть из приведенных выше приме­
ров). Но гораздо шире представлена народно-разговор­
ная лексика и фразеология (причем нередко резко экс­
прессивно окрашенная) в стилизованных языковых струк­
турах, служащих одним из средств построения образа, от
лица которого ведется изложение. Типичны в этом отно­
шении «Письма к Фалалею». Язык их «авторов» — отца,
матери и дяди Фалалея — стилизован в первую очередь
за счет грубого просторечия. Здесь есть, конечно, опреде­
ленная связь с традициями комедий классицизма: отри­
цательные персонажи наделяются нарочито грубым,
вульгарным языком. Однако в «Письмах к Фалалею»
грубое просторечие несет более сложные функции. Оно
не только отражает необразованность провинциальных
дворян, родных Фалалея, но — что важнее — служит сред­
ством семантической организации текста, образует тот
устойчивый словесный ряд, который несет основную
смысловую нагрузку.
Отец Фалалея в таких выражениях сожалеет о былых
временах:
Да что уж и говоритъ, житье-то наше дворянское нынече стало
очень худенько. Сказывают, что дворянам дана вольность: да чорт ли
это слыхал, прости господи, какая вольность? Дали вольность, а ничего
не можно своею волею сделать; нельзя у соседа и земли отнять: в старііну-то побольше было нам вольности. Бывало, отхватишь у соседа зе­
мли целое поле; так ходи же он да проси, так еще десять полей поте­
ряет. (...) А из службы тогда хотъ и не вольно было выйти, так были
на это леКари: отнесешь ему барашка в бумажке да судье другого, так
и отставят за болезнями. Да уж, бывало, как приедешь в деревню-та,
так это наверстаешь: был бы только ум да знал бы приказные дела,
так соседи и не куркай. То-то было житье!

В организации текста «Писем к Фалалею» существен­
ная роль принадлежит пословицам и поговоркам, подоб­
215

ранным и расположенным таким образом, чтобы полнее
раскрывать нравы и привычки родственников Фалалея.
Так, дядя Ермолай многие пословицы и поговорки при­
спосабливает для оправдания лихоимства и взяточниче­
ства:
Я бы-ста и сам не побрезгивал пойти в эдакие управители: перепало
бы кое-что и мне в карман: кресты да перстни, те же деньги, только
умей концы хоронить. Я и поныне еще все стареньким живу. Кто перед
богом не грешен? кто перед царем не виноват? не нами свет начался, не
нами и окончается. Что в людях ведется, то и нас не минется. Лишь
только поделись, Фалалеюшко, так и концы в воду. Неужто всех ста­
нут вешать? в чем кто попадется, тот тем и спасется. Грех да беда
на кого не живет? я и сам попался было одиножды под суд; однако дело-то пошло иною дорогою, и я очистился, как будто ни в чем не бывал.

Все «Письма к Фалалею» в принципе построены
однотипно. Языковые различия между ними очень неве­
лики, но все же ощутимы. В письме матери Фалалея про­
слеживается некоторое изменение словесных рядов в за­
висимости от того, о ком она пишет — о муже или
о сыне. Когда речь идет о муже — усиливается роль гру­
бого просторечия, когда мать обращается к сыну — воз­
растает ролъ фольклорных элементов, традиционных
обращений, причитаний:
Батька ты мой, Фалалей Трифонович, дитя мое умное, дитя раз­
умное, дитя любезное: свет мой, умник, худо мне приходит: как мне
с тобою расставаться будет? на кого я тебя покину? Погубит он, су­
постат, мою головушку; этот старый хрыч когда-нибудь тебя изуро­
дует. Береги, мой свет, себя, как можно береги: плетью обуха не пере­
бьешь; что ты с эдаким чортом, прости господи, сделаешь?

У дяди Ермолая несколько полнее, чем у отца Фала­
лея, Трифона Панкратьевича, представлены элементы
«подьяческого языка», особенно в его письме к издателю
«Живописца»:
А ты, забыв законы духовные, воинские и гражданские, осмелился
назвать меня якобы вором. Чем ты это докажешь ? Я хотя и отрешен
от дел, однакож не за воровство, а за взятки; а взятки не что иное,
как. акциденция. <„.> Как перед богом не согрешить ? как царя не обма­
нуть? как у него не украсть?.. Глупый человек! да это и указами за во­
ровство не почитается, а называется похищением казенного интереса.

Языковой строй «Писем к Фалалею» отличается
единством, целостностью. Это обусловлено соответ­
ствием особенностей лексико-фразеологического состава
особенностям синтаксиса. В «Письмах к Фалалею» прак­
тически нет книжных конструкций словорасположения.
Исключения из этого правила единичны (например,
в письме Ермолая к издателю «Живописца»: Ты похож
216

на постельную -жены моей собачку). Фразы несколько
пространнее, чем в письмах Правдулюбова и Чистосердова, в их организации велика роль бессоюзных, сочини­
тельных и присоединительных связей.
Очень искусно, с большим художественным тактом
стилизован текст знаменитых «Копий с крестьянских
отписок». Как со стороны содержания «Отписки» пора­
жают разительными картинами бесправия и нищеты, так
и со стороны языка изумляют они точным соответ­
ствием слова изображаемому и отсутствием чисто внеш­
них атрибутов «крестьянского языка», широко использо­
вавшихся в комедиях классицизма при изображении
персонажей из народа. В «Отписках» не применяется ни
грубое просторечие, ни имитация диалектного произно­
шения. Внимание сосредоточено на том, чтобы избежать
всего специфически книжного, не соответствующего изо­
бражаемой социальной среде, и в то же время так орга­
низовать синтаксис и лексико-фразеологический мате­
риал, чтобы он как можно полнее, точнее и правдивее
отображал конкретную социальную ситуацию:
Да бог посетил нас скотским падежом, скотина почти вся повали­
лась; а которая и осталась, так и ту кормить нечем, сена были худые,
да и соломы мало, и крестьяне твои, государь, многие пошли по миру.
Неплательщиков по указу твоему господскому на сходе сек нещадно,
только они оброку не заплатили, говорят, что негде взять. С Филаткою, государь, как поволишь ? денег не платит, говорит, что взять не­
где: он сам все лето прохворал, а сын большой помер, остались малень­
кие робятишки; и он нынешним летом хлеба не сеял, некому было
землю пахать, во всем дворе одна была сноха, а старуха его и с печи не
сходцт.

В тексте «Отписок» существенную семантическую
роль играют слова и выражения, связанные с крестьян­
ским трудом и бытом, а также отражающие экономиче­
ские отношения крестьян с помещиком: скотина повали­
лась, лошади пали, сена, сход, мир, оброк, недоимка,
подушные деньги и др. Ср. также в письме Филатки:
Нынешним летом хлеба не сеял, да и на будущий земли не пахал;
нечем подняться. Ребята мои большие и лошади померли, и мне хлеба
достать не на чем и не с кем: пришло пойти по миру, буде ты, госу­
дарь, не сжалишься над моим сиротством. Прикажи, государь, в не­
доимке меня проститъ и датъ вашу господскую лошадь: хотя бы мне
мало-помалу исправиться и бытъ опятъ твоей милости тяглым
крестьянином.

Диапазон представленных в сатирических журналах
Новикова стилизованных текстов очень широк. Диаме­
трально противоположны «Копиям с крестьянских отпи­
217

сок» стилизации, изображающие «щегольское наречие».
Последовательные и острые выступления Новикова про­
тив жаргона щеголей были частью его энергичной
борьбы против галломании дворянской верхушки, за на­
циональную русскую культуру, за национальные русские
основы литературного языка. Пародируя рассуждения
«молодого автора», Новиков писал в «Живописце» :
О времена! блаженные времена, в которые не учась грамоте стано­
вимся попами! Некоторые ненавистники письмен нового вкуса утвер­
ждают, что ко всякому сочинению потребен разум, учение, критика,
рассуждение, знание российского языка и правил грамматических,—
Устыдитесь, государи мои, строгие судьи, устыдитесь своего мнения.
<...> Пропади знание российского языка, ежели и без него можно житъ
в большом свете: а этот большой свет составляют почтенные и лю­
безные наши щеголи и щеголихи.

А щеголиха, героиня знаменитого письма к издателю
«Живописца», изъясняется таким невероятным языком:
Mon coeur, живописец! Ты, радость беспримерный Автор. — По че­
сти говорю, ужесть как ты славен! читая твои листы, я бесподобно
утешаюсь; как все у тебя славно: слог расстеган, мысли прыгаю щи.-По
чести скажу, что твои листы вечно меня прельщают: клянусь, что
я всегда фельетирую их без всякой дистракции.

Слова, набранные полужирным шрифтом, выделены
Новиковым. Этим он подчеркивает характерные черты
«щегольского наречия».
Создание в сатирических журналах Новикова разно­
образных стилизованных языковых структур, служащих
средством построения образа, от лица которого ведется
изложение, было заметным явлением в истории русского
литературного языка. Опыты Новикова в этом направле­
нии не были случайными, они вытекали из его литера­
турно-эстетических принципов. Новиков отвергал утвер­
ждаемую классицизмом сатиру на общий порок
и выступал за сатиру «на лицо», т. е. за сатиру на кон­
кретных носителей социальных зол и .на конкретные от­
рицательные явления тогдашней русской действительно­
сти. В этой сатире намечались пути и вырабатывались
приемы реалистического отражения жизни. В аспекте по­
следующего развития русской литературы и русского ли­
тературного языка проза сатирических журналов Нови­
кова сыграла большую роль, чем современная ей
драматургия. В комедиях язык персонажей в тех случаях,
когда он был максимально приближен к языку разговор­
ному, не мыслился авторами и не воспринимался зрите­
лями как язык литературный. Иное дело проза: хотя бы
218

и стилизованная, она оставалась литературой. И все сло­
весные ряды, которые включались в ее язык, даже и с ха­
рактерологической целью, приобщались к литературному
языку, а могли и полностью им ассимилироваться. Вот
почему процессы освоения народно-разговорной лексики
и фразеологии и процессы создания языковых структур,
являющихся средством раскрытия образа повествовате­
ля, получившие развитие в языке прозы сатирических
журналов Новикова, были принципиально важнее и зна­
чительнее для истории русского литературного языка,
чем аналогичные процессы, отразившиеся в драматургии.

'

Глава 5. О языке прозы Д. И. Фонвизина

В наши дни Фонвизина больше знают и ценят как
драматурга, автора замечательных комедий «Бригадир»
и «Недоросль», чем как писателя-прозаика. Между тем
проза Фонвизина была одним из замечательнейших явле­
ний русской литературы и русского литературного языка
второй половины XVIII в. Ее значение было осознано
русскими общественными деятелями и филологами уже
в начале XIX в. В «Кратком руководстве к российской
словесности» И. М. Борн отвел Фонвизину специальную
главу, где писал: «Прозу сего писателя... почесть можно
составляющею новую в русской словесности эпоху» [57,
154]. В 1817 г. К. Н. Батюшков в записной книжке «Чу­
жое — мое сокровище» набросал план труда по истории
русской литературы, в котором были такие пункты:
«...7) Ломоносов. 8) Сумароков. 9) Современные им писа­
тели. 10) Фонвизин. Образование прозы» [25, 337]. В этом
наброске примечательно, во-первых, то, что К. Н. Ба­
тюшков, как и И. М. Борн, именно с творчеством Фон­
визина, а не какого-либо другого писателя связывает
образование русской прозы, во-вторых, то, что Фонвизин
решительно отделяется от ломоносовского периода.
В языке фонвизинской прозы осуществлялось актив­
ное вовлечение в литературный язык народно-разговор­
ной лексики и фразеологии; широко использовались
в качестве строительного материала предложений раз­
личные несвободные и полусвободные словосочетания
и устойчивые обороты и выражения, свойственные «язы­
ку обыкновенных разговоров»; происходило столь важ­
ное для последующего развития русского литературного
языка объединение «простых российских» и «славенских»
словесных рядов“; опровергалось декларированное тео­
219

рией классицизма разделение литературного языка на
три стиля; разрабатывались языковые приемы объектив­
ного отражения действительности в ее самых разно­
образных проявлениях; намечались принципы построе­
ния языковых структур, характеризующих образ рассказ­
чика. Таким образом, в прозаическом языке Фонвизина,
как и в языке Новикова, Крылова, Радищева, наметились
и получили первоначальное развитие многие важные
свойства и тенденции, которые, минуя карамзинский
«новый слог», нашли свое дальнейшее развитие и полу­
чили полное завершение в пушкинской реформе русского
литературного языка.
Прозаические сочинения Фонвизин переводил и писал
на протяжении тридцати лет. Важный этап в развитии
языка фонвизинской прозы — письма из заграничного пу­
тешествия 1777—1778 гг. («Письма из Франции»). Здесь
выработался непринужденный, свободный, явно ориенти­
рованный на живое употребление, но не оторванный от
книжных традиций язык. Представление о языке «Писем
из Франции» может дать следующий небольшой отры­
вок:
Сравнивая вас, друзей наших, и всех знакомых наших, находим, что
здесь месяца два-три прожить очень хорошо, а там дома — лучше.
Я думал сперва, что Франция, по рассказам, земной рай, но ошибся же­
стоко. Все люди, и славны бубны за горами! Удивиться должно, друг
мой сестрица, какие здесь невежды. Дворянство, особливо, ни уха ни
рыла не знает. Многие в первый раз слышат, что есть на свете Россия
и что мы говорим в России языком особенным, нежели они. Человече­
ское воображение постигнутъ не может, как при таком множестве
способов к просвещению здешняя земля полнехонька невеждами.

Наиболее значительные прозаические произведения
были созданы Фонвизиным в 80-е годы: «Повествование
мнимого глухого и немого», материалы для журнала
«Друг честных людей, или Стародум», «Рассуждение
о непременных государственных законах» и др. В самый
последний период жизни была написана автобиографиче­
ская повесть «Чистосердечное признание в делах моих
и помышлениях». Эта повесть как памятник истории рус­
ского литературного языка замечательна прежде всего
разнообразием стилей языка, используемых в пределах
одного произведения. Эта черта убедительно свидетель­
ствует о преодолении старых жанрово-стилевых разгра­
ничений, предписывавшихся учением о трех стилях.
В начале «Вступления» к своей повести, отдавая дань
традиции составления духовных завещаний, Фонвизин
220

в церковно-книжной манере пишет о причинах, побудив­
ших его откровенно рассказать о своей жизни:
Но я, приближаясь к пятидесяти летам жизни моей, прешед, след­
ственно, половину жизненного поприща и одержим будучи трудною болезнию, нахожу, что едва ли остается мне время на покаяние, и для
того да не будет в признаниях моих никакого другого подвига, кроме
раскаяния христианского: чистосердечно открою тайны сердца моего
и беззакония моя аз возвещу.

Однако такого рода контексты занимают в «Чисто­
сердечном признании» не более двух страниц. Фонвизин
не мог замкнуться в анализе своего внутреннего мира;
его стихией было изображение среды, русской действи­
тельности второй половины XVIII в. в ее разнообразных
проявлениях. Собственно говоря, уже во «Вступлении»,
рассказывая о родителях, он переходит от субъективно­
аналитического к объективно-повествовательному изло­
жению. «Чистосердечное признание» — это живой рассказ
о событиях, которым Фонвизин был свидетелем, и о лю­
дях, с которыми сталкивала его жизнь. Естественно, что
объективно-повествовательная манера изложения требо­
вала и соответствующего стиля языка. Поэтому церков­
но-книжные элементы только на первых порах образуют
композиционно весомые словесные ряды. В дальнейшем
же эти элементы лишь изредка вкрапливаются в ткань
повествования.
В целом язык первой и особенно второй книг «При­
знания» коренным образом отличается от языка первых
страниц «Вступления». Церковно-книжные словесные
ряды уступают место разговорным словесным рядам.
Однако повествовательный язык Фонвизина не замыкает­
ся в разговорной сфере, по своим выразительным ресур­
сам и приемам он гораздо шире, богаче. Безусловно
ориентируясь на разговорный язык, на «живое употреб­
ление» как основу повествования, Фонвизин свободно ис­
пользует и традиционно книжные языковые ресурсы,
и западноевропейские заимствования, и философско­
научную лексику и фразеологию. Богатство исполь­
зуемых языковых средств и разнообразие приемов их ор­
ганизации позволяют Фонвизину создавать на общей
разговорной основе различные варианты повествования.
Например, в рассказе о знакомстве «с сыном одного
знатного господина» на первый план выступает именно
разговорная, «сказовая» манера. Весь рассказ заключен
в одно пространное предложение, которое разворачи­
вается, как будто в устном изложении, свободно, непри­
221

нужденно, отражая последовательность описываемых со­
бытий. В кульминационной части рассказа используется
экспрессивно окрашенное просторечие, которое подчер­
кивает остроту ситуации:
Стоя в партерах, свел я знакомство с сыном одного знатного гос­
подина, которому физиономия моя понравилась; но как скоро спросил он
меня, знаю ли я по-французски, и услышал от меня, что не знаю, то он
вдруг переменился и ко мне похолодел: он счел меня невеждою и худо
воспитанным, начал надо мною шпынять; а я, приметя из оборота ре­
чей его, что он, кроме французского, коим говорил также плохо, не
смыслит более ничего, стал отъедаться и моими эпиграммами загонял
его так, что он унялся от насмешки и стал звать меня в гости; я от­
вечал учтиво, и мы разошлись приятельски.

(Впоследствии Фонвизин изучил французский язык
и знал его в совершенстве).
Совсем в ином стилистическом ключе построен рас­
сказ о любви Фонвизина и объяснении с любимой жен­
щиной. Здесь нет ни «высокой», ни «низкой» экспрессив­
но окрашенной лексики и фразеологии. В описании
остродраматической ситуации выступает лишь «общее
языка употребление». Фонвизин был первым из русских
писателей, который понял, что, описав сложные взаи­
моотношения и сильные чувства людей просто, но точно,
можно достичь большего эффекта, чем описав их с по­
мощью тех или иных словесных ухищрений. Рассказав
о своем знакомстве «с одним полковником, человеком
честным, но легкомысленным, имеющим жену препоч­
тенную», Фонвизин далее пишет:
Однажды я, проводя у них вечер, нашел тут сестру ее родную,
женщину пленяющего разума, которая достоинствами своими тронула
сердце мое и вселила в него совершенное к себе почтение. Я познакомил­
ся с нею и скоро узнал, что почтение мое превратилось в нелицеприят­
ную к ней привязанность. Я не смел ей открыться, ибо она была заму­
жем. <„•> Накануне моего отъезда увидясъ с нею наедине, открылся
я ей в страсти моей искренно. «Ты едешь, — отвечала она мне, — и, бог
знает, увидимся ли мы еще; я на тебя самого ссылаюсь, как я тебя
убегала и как старалась скрытъ от тебя истинное состояние сердца
моего; но разлучение с тобою и неизвестность свидания, а паче всего
сильная страсть моя к тебе не позволяет мне долее притворяться:
я люблю тебя и вечно любить буду». Я так почитал сию женщину, что
признанием ее не смел и помыслить воспользоваться; но, условясь
с нею о нашей переписке, простился, оставя ее в прегорьких слезах.

Конечно, разлучение и паче здесь явно неудачны, даже
со скидкой на эпоху их нельзя признать естественными
в любовном объяснении. Современнее выглядело бы по­
вествование и без книжных конструкций словорасположения совершенное к себе почтение, нелицеприятную к ней
222

привязанность. Но несмотря на эти погрешности приве­
денный отрывок поражает небывалой для того времени
простотой языка и силой чувства.
Интересные языковые контексты содержатся в тре­
тьей книге «Чистосердечного признания», в которой
Фонвизин описывает свои попытки «определить систе­
му... в рассуждении веры». Здесь можно было бы ожи­
дать возвращения к манере выражения, представленной
в начале «Вступления». Но ничего подобного не происхо­
дит. Проблема переводится в этический план, и писатель
прибегает к специальным языковым средствам «научно­
го» языка, лишь изредка используя отдельные церковно­
книжные выражения. Своеобразие рассуждений Фонви­
зина также и в том, что они даны в форме диалогов
между Д. И. Фонвизиным и Г. Н. Тепловым. Диалогиче­
ская форма рассуждений ориентирована при этом не
столько на диалог как литературный жанр, сколько на
естественный, живой разговор. Это обусловливает про­
никновение в текст и некоторых разговорных и даже про­
сторечных выражений. В результате создается очень
оригинальный сплав разнообразных языковых средств.
Диалоги между Фонвизиным и Тепловым иногда ведутся
даже и не в этическом, а в житейском, бытовом плане.
Тогда рассуждение переходит в живое изображение, рас­
сказ. Вот как, например, строится одна из реплик
Теплова:
На сих днях случилось мне быть у одного приятеля, где видел
я двух гвардии унтер-офицеров. Они имели между собою большое пре­
ние: один утверждал, другой отрицал бытие божие. Отрицающий кри­
чал: «Нечего пустяки молоть; а бога нет!» Я вступился и спросил его:
«Да кто тебе сказывал, что бога нет ?» — «Петр Петрович Чебышев
вчера на Гостином дворе», — отвечал он. «Нашел и место!» — сказал я.

В «Чистосердечном признании» Фонвизин передал
высказывания некоторых известных деятелей того вре­
мени. Очень выразительны отличающиеся большой про­
стотой и разговорной непринужденностью реплики
Н. И. Панина:
Паче всего внимание графа Никиты Ивановича возбудила Бригадир­
ша. «Я вижу, — сказал он мне, — что вы очень хорошо нравы наши знае­
те, ибо Бригадирша ваша всем родня; никто сказать не может, что
такую же Акулину Тимофеевну не имеет или бабушку, или тетушку,
или какую-нибудь свойственницу»; «И я у тебя обедаю, — сказал граф
брату своему, —я не хочу пропуститъ случая слушать его чтение. Ред­
кий талант! У него, братец, в комедии есть одна Акулина Тимофеевна:
когда он ролъ ее читает, тогда я самое ее вижу и слышу».
223

Таким образом, «Чистосердечное признание» по те­
матике оказалось гораздо шире, по идейному содержа­
нию глубже, а по языку разнообразнее и интереснее, чем
намечалось во «Вступлении». Это явилось следствием
идейно-художественной позиции и писательского мастер­
ства Фонвизина, раскрывшихся с наибольшей полнотой
в прозе 80-х годов.
Пушкин очень ценил Фонвизина. «„Русский из перерусских“, Фонвизин, „сатиры смелый властелин“, бьіл
для Пушкина образцом национально-реалистического
стиля, ярким воплощением русского духа. Историко-бы­
товая характерность его языка, острота сатирических от­
ражений жизни и свобода слога представлялись Пушкину
наиболее широким выражением народного начала в рус­
ской литературе до Крылова» [54, 618].
Глава 6. О языке прозы И. А. Крылова
Традиции Новикова и Фонвизина в области языка
журнальной и повествовательной прозы были продол­
жены Крыловым, одним из самых передовых и ради­
кально настроенных писателей конца XVIII в. Развивая
тенденции, свойственные всей русской демократической
прозе того времени, Крылов опирается на «живое упо­
требление», но при этом весьма умеренно применяет рез­
ко экспрессивно окрашенные языковые средства и ярко
выраженные по своей социально-профессиональной при­
уроченности словесные ряды.
В журнале Крылова «Почта духов» (1789) описывает­
ся прихожая знатного вельможи и выводится персонаж,
рассказывающий свою историю, по сюжетно-событийной
стороне очень сходную с историей гоголевского капитана
Копейкина:
Имея отважный дух, всячески старался я оказывать себя во всех
сражениях, покуда пушечное ядро не наказало моего безумного бешен­
ства: оно унесло мою ногу, а с нею вместе и покровительство моего
начальника, которому нужны были любимцы с обеими ногами. Мне, од­
нако ж, сказано, что я могу иметь пропитание от отечества, которо­
му жертвовал собою. Наконец, я уволен со службы, нажив в оной три­
дцать ран и деревянную ногу. С таким-то прекрасным доказатель­
ством моей храбрости явился я к сему вельможе; он очень учтиво
меня принял и обещал мне выходитъ порядочное пропитание; с такою
радостною надеждою таскаюсь я к нему уже четыре года на моей де­
ревяшке; но он иногда изволит меня увещевать, чтоб я пообождал до
случая, выхваляя передо мною самыми отборными словами терпение.
224

Очень показательна для Крылова сдержанность в по­
строении языковой характеристики этого персонажа. Пи­
сатель не прибегает ни к «высоким» лексико-фразеологи­
ческим и синтаксическим средствам, которые с точки
зрения литературно-языковых традиций классицизма бы­
ли бы закономерны для образа положительного военно­
го героя, ни к разного рода характерологическим сло­
весным рядам, которые в таком изобилии и с таким
блеском позже были использованы Гоголем в «Повести
о капитане Копейкине». Это свидетельствует о том, что
Крылов сознательно стремился выработать язык
ровный, единообразный, гармоничный.
Крылову принадлежат большие заслуги в разработке
приемов остроумия в литературном изложении.
Остроумие не есть какое-то абстрактное свойство вы­
сказывания, оно находит вполне конкретные приемы
своего словесного выражения. Ломоносов в «Риторике»
писал: «Витиеватые речи (которые могут еще называться
замысловатыми словами или острыми мыслями) суть
предложения, в которых подлежащее и сказуемое сопря­
гаются некоторым странным, необыкновенным или
чрезъестественным образом и тем составляют нечто важ­
ное или приятное» [705, 204 — 205]. Во второй половине
XVIII в. характерной чертой организации литературного
текста становятся ирония, насмешка, сарказм. Это явле­
ние было связано с развитием обличительной линии рус­
ского просветительского реализма.
Ирония, наряду с другими способами остроумного
построения текста, является одним из типичных свойств
крыловской прозы. Уже в «Почте духов» этот прием ис­
пользуется Крыловым очень широко: Он с великою охо­
тою повиновался моему приказанию и кушал с такой умеренностию, что я опасался, дабы не лопнул у него
желудок; не позабыл я представитъ себя в богатом каф­
тане, в котором, может бытъ, почли бы меня за какогонибудь ученого, если б не был он весь в золоте и мн. др.
Значительный шаг вперед в деле усовершенствования
способов литературно-языкового выражения Крылов де­
лает в своей сатирической и повествовательной прозе
90-х годов. Опираясь на «живое употребление», писатель
не порывает в то же время с литературно-книжными тра­
дициями. Однако все специфическое, все ярко экспрессив­
но окрашенное подвергается строгому отбору. Удельный
вес как просторечия, так и славянизмов, относительно
небольшой уже в «Почте духов», в прозе 90-х годов еще

8 Заказ № 1320

225

уменьшается. Выразительность текста Крылов ищет не
в экспрессивно окрашенной лексике и фразеологии и не
в разного рода риторических украшениях, а в неожи­
данных сопоставлениях, столкновениях слов и понятий.
В качестве примера можно привести хотя бы начало
«Похвальной речи в память моему дедушке»:
В сей день проходит точно год, как собаки всего света лишились
лучшего своего друга, а здешний округ разумнейшего помещика: год то­
му назад, в сей точно день, с неустрашимостию гонясь за зайцем, свер­
нулся он в ров и разделил смертную чашу с гнедою своею лошадью пря­
мо по-братски. Судьба, уважая взаимную их привязанность, не хотела,
чтоб из них один пережил другого, а мир между тем потерял лучшего
дворянина и статнейшую лошадь.

И далее этот прием используется постоянно: Он ни­
когда не намеревался бытъ политиком, но не для того,
чтоб не доставало ему ума; нет, государи мои, он был
слишком умен и нередко даже был за это бит от своих
приятелей за картами, где более всего щеголял он
остроумием. Подобные контексты у Крылова многочис­
ленны.
В повествовательной прозе Крылов достигает особо
гармоничного сочетания разговорной и книжной стихий
русского языка. Первая из них выступает как основная,
ведущая, а вторая дополняет и, если так можно выра­
зиться, расцвечивает ее. В результате создается подлинно
непринужденный, остроумный и иронический текст. При­
ведем для примера отрывок из повести «Каиб»:
Весь свет, взирая на Каиба, почитал его счастливым; типографщи­
ки наживались, издавая претолстые книги о его блаженстве. Когда
стихотворцы тогдашнего времени хотели описать торжества богов
и райские веселия, то не иначе к тому приступали, как доставши через
какого-нибудь евнуха случай втереться между музыкантов, чтобы по­
смотреть придворного великолепия и серальских праздников; однако ж,
и на то несмотря, описания их 'божеских пиров часто пахли гнилою со­
ломою, на которой они сочинены. Весь свет кричал, что Каиб счастлив,
и один только Каиб знал, что это неправда; но он никому этого не го­
ворил, боясь, чтобы не сочли его неблагодарным противу благодеяний
судьбы, чего он всегда остерегался.

Этот отрывок может служить примером синтаксиче­
ских особенностей прозы Крылова. В «Каибе» относи­
тельно мало простых предложений, преобладают
сложные. Но при этом они обычно членятся на относи­
тельно короткие части, соединяемые бессоюзной связью
и отличающиеся большой самостоятельностью. Такое
строение фразы в сочетании с естественным, «не
книжным» порядком слов обеспечивает легкость вос­
226

приятия и не стесняет свородного движения мысли с ха­
рактерными для Крылова неожиданными смещениями
и сопоставлениями.
В «Каибе» множество блестящих примеров остроум­
ного построения текста:
Тысячи попугаев говорили в его клетках скоропостижные вирши;
многие из сих попугаев были красноречивее тогдашних академиков, хо­
тя академия Каибова почиталась первою в свете потому, что ни в ка­
кой академии не было 'такого богатого набора плешивых голов, как у не­
го, и все они бегло читали по толкам, а иногда очень четко писали
к приятелям письма; Каиб верил сказкам более, нежели Алкорану, для
того что они обманывали несравненно приятнее.

Остроумное построение текста часто достигается пу­
тем неожиданных сравнений, которые особенно наглядно
показывают, что Крылов ищет выразительности не
столько в отдельных экспрессивно окрашенных языковых
единицах, сколько в приемах организации текста:
Внутреннее великолепие дворца поражало всякого, кто туда ни входил: простолюдимов ослепляло золото, жемчуг и каменья, коих было
более, нежели орфографических ошибок в наших новых писателях; Ве­
ликолепные его конюшни наполнены были редкими лошадьми, которые
были статнее наших шегольков и послушнее первых его визирей; в Каибов век была такая мода на чудеса, как ныне на аглинские шляпки,
и тот дом, в котором не случалось в неделю по крайней мере два чуда,
был так же смешон, как ныне дом, где не играют в карты; Он был по
колено в грязи и отовсюду окружен лужами, как Англия океаном и др.

Языковые различия выражены в прозе Крылова не
столь ярко, как в прозе Новикова или Фонвизина. Это —
результат сознательного стремления Крылова к унифика­
ции и универсализации литературного языка. На этом
пути Крылов (особенно в повествовательной прозе) до­
стиг больших успехов, чем другие писатели XVIII в.
Крылов своей повествовательной прозой показал, что
литературный язык может быть богатым и вырази­
тельным, легким и изящным, оставаясь на почве нацио­
нально-русских литературно-языковых традиций.

Глава 7. Своеобразие композиции и языка
«Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева
Неразрывная связь с национальными русскими тради­
циями не только литературно-книжного, но и устно-раз­
говорного, а также фольклорного языкового выражения
отличает и язык прозы Радищева. В отличие от языка
прозы Крылова прозаический язык Радищева характери­
8*

227

зуется резкими стилевыми сдвигами, эмоциональными
контрастами, наличием разнообразных стилизованных
языковых структур. Особенности прозаического языка
Радищева нашли наиболее полное и яркое выражение
в языке «Путешествия из Петербурга в Москву».
В буржуазной филологии господствовали ошибочные
взгляды на язык Радищева как язык архаичный, тя­
желый, трудный для восприятия. Но наиболее внима­
тельные и объективные исследователи еще в дореволю­
ционное время выступали против подобных оценок. Так,
П. Е. Щеголев писал: «Заметим, что обычная характери­
стика слога Радищева — тяжелый, надутый — бесконечно
повторяемая, совершенно поверхностна и неприменима
к Радищеву. Мы сказали бы, что слог его имеет даже
своеобразную прелесть: ни в каких других произведениях
XVIII века не чувствуется такого биения слова, такой
жизни, языка, как у Радищева» [757, 10—11].
«Биение слова» и «жизнь языка» обнаруживаются
в «Путешествии» прежде всего в свободном и широком
взаимодействии самых разнообразных пластов и ресур­
сов русского языка — от старинного книжно-славянского
до просторечного и «простонародного» и от специфиче­
ски бытового до общественно-политического. Кроме то­
го, «Радищев в стиле своей прозы дифференцирует разго­
ворный язык персонажей. Купец, семинарист, поэт,
помещик, крестьянин говорят у него разными языками.
Здесь существенное отличие Радищева, например, от Ка­
рамзина» [48, 162].
Современные исследователи обращают внимание на
то, что употребление книжных, церковнославянских, «вы­
соких» словесных рядов в «Путешествии» хотя и связано
с предшествовавшими традициями, но интересно прежде
всего своей принципиально новой стороной. Функции
книжно-славянских языковых средств в прозе Радищева
невозможно целиком вывести из поэтики классицизма.
Как пишет В. В. Виноградов, «Радищев, следуя за Ломо­
носовым и Фонвизиным, широко пользуется церковно­
славянской лексикой и фразеологией — иногда очень ар­
хаической, но придает ей граждански-патетический отте­
нок и новое эмоциональное, общественное содержание»
[48, 159].
Радищев смелее и дальше других писателей XVIII в.
идет по пути семантического и идеологического пере­
осмысления славянизмов, по пути наполнения их новым,
гражданским, революционным содержанием. Это знаме­
228

нательное явление может быть проиллюстрировано мно­
гими примерами:
Может ли государство., где две трети граждан лишены граждан­
ского звания и частию в законе мертвы, назваться блаженным? Мож­
но ли назвать блаженным гражданское положение крестьянства в Рос­
сии? Ненасытец кровей один скажет, что он блажен, ибо не имеет
понятия о лучшем состоянии; О! если бы рабы, тяжкими узами отяг­
ченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их пре­
пятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию
нашею обагрили нивы свои! что бы тем потеряло государство? Скоро
бы из среды их исторгнулися великие мужи для заступления избитого
племени; но были бы они других о себе мыслей и права угнетения ли­
шены и др.

С торжественными, патетическими, «высокими» кон­
текстами в. «Путешествии» соседствуют контексты, где
славянизмы выступают в иронической и сатирической
функции. Характерные в этом отношении примеры мож­
но почерпнуть из главы «Завидово»:
На улице видел я воина в гранодерской шапке, гордо расхаживающе­
го и, держа поднятую плеть, кричащего: «Лошадей скорее; где старо­
ста? его превосходительство будет здесь через минуту. <...> Ла скорее
же}а то я тебя...» — говорил он, подняв плеть над головою дрожащего
старосты. Недоконченная сия речь столь же была выражения исполне­
на, как у Вергилия в «Энеиде» речь Эола к ветрам: «Я вас'...» и, сокра­
щенный видом плети властновелительного гранодера, староста столь
же живо ощущал мощь десницы грозящего воина, как бунтующие
ветры ощущали над собою власть сильной Эоловой остроги; Между
тем я, вышед на улицу, воспретил храброму предтече его превосходи­
тельства исполнитъ его намерение; Блаженны в единовластных пра­
влениях вельможи. Блаженны украшенные чинами и лентами.

Идеологическое переосмысление и изменение функций
славянизмов наносят решающий удар по всей предписы­
ваемой теорией классицизма системе употребления «славенской» лексики и фразеологии. Совершенно справедли­
во пишет Л. Ю. Максимов, что в «Путешествии»
«наряду с семантическим преобразованием церковносла­
вянизмов и библейских символов преобразуется и вся ри­
торическая система. Эти преобразования органически
связаны, взаимообусловлены и имеют одно основание —
разрыв с религиозной идеологией и риторической аб­
страктно-психологической
связью
слов-„терминов“,
слов-„идей“, перенесение слова в иную идеологическую
плоскость, в плоскость общественно-политическую, т. е.
в плоскость реальных жизненных отношений» [ПО, 14].
В литературоведческих работах много раз подчерки­
валась противопоставленность художественной и идеоло­
гической позиции авторов «Писем русского путешествен­
229

ника» и «Путешествия из Петербурга в Москву».
Заканчивая свои «Письма», Карамзин восклицает: «Пере­
читываю теперь некоторые из своих писем: вот зеркало
души моей в течение осьмнадцати месяцев!» Радищев
в посвящении к «Путешествию» пишет: «Я взглянул
окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвленна стала». Радищев преобразует жанр путешествия.
То, о чем он рассказывает, — не «зеркало души», а пре­
жде всего сама действительность. «Радищев понял, — пи­
шет Г. П. Макогоненко, — что именно путешествие в его
реальном смысле и значении открывает перед человеком
возможность вырваться из сферы частных интересов, се­
мейных отношений и выйти на широкую дорогу жизни,
помогает установлению связей с миром всеобщего. Ре­
алистическая структура позволяла Радищеву раскрыть
внутреннее единство между формой „путешествия“ и его
содержанием, которое вытекло из замысла показать во­
спитание человека жизнью» [96, 159]. Очевидно, именно
в свете такого понимания книги Радищева надо подойти
к особенностям ее языка.
В конце XVIII — начале XIX в. «в русской литературе
усваивалась точка зрения на художественное слово как
на полноценное агитационно-пропагандистское оружие,
способное отлично служить конкретным целям идейно­
политической борьбы» [120, 360]. Радищев, описывая, на­
пример, крестьянскую избу в главе «Пешки», обращается
к невиданным до того в литературе реалиям и соответ­
ствующей лексике. Такое описание уже само по себе
обличает социальную несправедливость, вызывает возму­
щение и гнев. Вот это описание:
Четыре стены, до половины покрытые, так, как и весь потолок, са­
жею; пол в щелях, на вершок, по крайней мере, поросший грязью; печь
без трубы, но лучшая защита от холода, и дым, всякое утро зимою
и летом наполняющий избу; окончины, в коих натянутый пузырь смер­
кающийся в полденъ пропускал свет; горшка два или три (счастлива из­
ба, коли в одном из них всякий день есть пустые іити!). Деревянная
чашка и кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленный,
который скоблят скребком по праздникам. Корыто кормитъ свиней или
телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящаясвеча как будто в тумане или за завесою кажется.

Во многих главах книги то или иное явление сначала
показывается с его фактической, бЬітийной, а затем трак­
туется с его политической и философской стороны. От­
сюда возникает представление, будто в «Путешествии»
вся система развертывания словесных рядов сводится
к чередованию «повседневной речи», используемой Ради­
230

щевым, когда он «изображает бытовое, не возбуждаю­
щее ни пафоса, ни негодования», и «церковнославянского
языка», служащего для выражения идей и эмоций автора
[55, 63 — 64]. Но в действительности дело обстоит слож­
нее.
Прежде всего, в «Путешествии» наблюдается, как
правило, не простая смена, но более сложная динамика
словесных рядов. Рассмотрим для примера главу «Люба­
ни». Она начинается с описания встречи путешественника
с крестьянином и изложения разговора между ними:
В нескольких шагах от дороги увидел я пашущего ниву крестьянина.
Время было жаркое. Посмотрел я на часы. Первого сорок минут. Я вы­
ехал в субботу. Сегодня праздник... — Разве тебе во всю неделю нет
времени работать, что ты и воскресенью не спускаешь, да еще и
в самый жар? — В неделе-то, барин, шестъ дней, а мы шестъ раз в не­
делю ходим на барщину; да под вечером возим оставшее в лесу сено на
господский двор, коли погода хороша; а бабы и девки для прогулки хо­
дят по праздникам в лес по грибы да по ягоды.

Далее следует рассуждение. Но разговорный сло­
весный ряд не обрывается внезапно, и внезапно не возни­
кает книжно-славянский, «высокий», «патетический» сло­
весный ряд. Происходит именно развертывание, преобра­
зование словесных рядов. Разговорный словесный ряд
постепенно переходит в ряд публицистический, а затем
уже — в ряд ораторско-патетический:
Разговор Сего земледельца возбудил во мне множество мыслей.
Первое представилось мне неравенство крестьянского состояния. <...>
Член общества становится только тогда известен правительству, его
охраняющему, когда нарушает союз общественный, когда становится
злодей! Сия мысль всю кровъ во мне воспалила.—Страшись, поме­
щик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое
осуждение.

Динамическое развертывание словесных рядов в ком­
позиции «Путешествия», чередование контекстов, раз­
личных по .составу и принципам организации языковых
единиц, обусловлено не только разносторонностью пока­
за и критического анализа явлений реальной действи­
тельности, но и многогранностью образа путешественни­
ка, выступающего в роли рассказчика. Радищевский
путешественник — страстный трибун, обличитель само­
державия, деспотизма, крепостничества, неправосудия.
Но Радищев не боится показать его и с житейской, «бы­
товой» стороны. В этих случаях, естественно, на первый
план выступает народно-разговорная стихия языка. На­
пример :
Вспомнил я, что некогда блаженной памяти нянюшка моя Кле­
ментьевна, по имени Прасковья, нареченная Пятница, охотница была
231

до кофею и говаривала, что помогает он от головной боли. — Как чашек
пять выпью, — говаривала она, — так и свет вижу, а без того умерла бы
в три дни.

Путешественник нередко говорит о себе в ирониче­
ском плане:
Кто езжал на почте, тот знает, что подорожная есть оберега­
тельное письмо, без которого всякому кошельку, — генеральский, мо­
жет быть, исключая, — будет накладно. Вынув ее из кармана, я шел
с нею, как ходят иногда для защиты своей со крестом.

Особенно интересен в «Путешествии» компози­
ционный прием «прерванного рассуждения». В момент,
когда читатель ожидает развития той или иной мысли,
идеи, рассказчик по правилам остроумного построения
текста прибегает к внезапному семантическому сдвигу,
к неожиданному сопоставлению далеких явлений. Напри­
мер: Вопрос: что есть право гражданское? Ответ: кто
едет на почте, тот пустяками не занимается и думает,
как бы лошадей поскорее промыслитъ. «Прерванное рассу­
ждение» выступает в книге Радищева как один из при­
емов идеологического и эмоционального воздействия на
читателя и лишний раз подтверждает, что это воздей­
ствие достигается отнюдь не только с помощью «высо­
кой» книжно-славянской языковой стихии.
Образом путешественника объединяются в единое це­
лое общественно-публицистическое и художественно-изо­
бразительное начала в творчестве Радищева. Наблюда­
тельность путешественника, его способность глубоко
проникать в суть вещей и характеров, наконец, умение
найти блестящее языковое выражение для своих наблю­
дений и обобщений, умение отобрать и организовать
языковые единицы, максимально семантически точно
и экспрессивно достоверно представляющие изобра­
жаемые реалии, — все это можно видеть, например,
в описании купца Карпа Дементьича и его семьи:
Карп Дементьич — седая борода в восемь вершков от нижней губы.
Нос кляпом, глаза ввалились, брови — как смоль, кланяется об руку, бо­
роду гладит, всех величает: благодетель мой.
Аксинья Парфентьевна, любезная его супруга. В шестьдесят лет
бела как снег и красна, как маков цвет, губки всегда сжимает кольцом;
ренского не пьет, перед обедом полчарочки при гостях да в чулане ста­
канчик водки. <...>
Алексей Карпович, сосед мой застольный. Ни уса, ни бороды,
а нос уже багровый, бровями моргает, в кружок острижен,, кланяется
гусем, отряхая голову и поправляя волосы. В Петербурге был сидель­
цем. На аршин когда меряет, то спускает на вершок; за то его отец
любит, как сам себя; на пятнадцатом году матери дал оплеуху.
Парасковья Денисовна, его новобрачная супруга, бела и румяна.
Зубы как уголъ. Брови в нитку, чернее сажи. В компании сидит, потупя

232

глаза, но во весь день от окошка не отходит и пялит глаза на всякого
мужчину. Под вечерок стоит у калитки. Глаз один подбит. Подарок ее
любезного муженька для первого дни; а у кого догадка есть, тот
знает, за что.

«Биение слова» и «жизнь языка» ощущаются в этом
отрывке с большой силой. Но более всего они про­
являются в языковых характеристиках персонажей «Пу­
тешествия». В построении языковых структур, стилизо­
ванных с целью раскрытия образа говорящего или
рассказывающего, Радищев добивается больших успехов.
Дифференциация языка персонажей не ограничивается
социально-групповыми признаками и идет по пути по­
исков признаков индивидуальных. Например, крестьяне
у Радищева говорят далеко не одинаково.
Скромный крестьянин-пахарь из главы «Любани»
наделен языковой характеристикой, подобной той, кото­
рую мы наблюдали в новиковских «Копиях с крестьян­
ских отписок»: здесь нет никаких резких диалектных
черт, просторечие используется умеренно, главное вни­
мание уделено внутренней, смысловой стороне реплик
крестьянина:
— Так ли ты работаешь на господина своего? — Нет, барин, грешно
было бы так же работать. У него на пашне сто рук для одного рта,
а у меня две для семи ртов, сам ты счет знаешь. Да хотя растянись
на барской работе, то спасибо не скажут. Барин подушных не запла­
тит; ни барана, ни холста, ни курицы, ни масла не уступит.

Иная языковая характеристика дается бывалому
кр'естьянину-«повозчику» из главы «Едрово». Его репли­
ки более колоритны, в них больше элементов просторе­
чия, образных присловий и поговорок:
— Видно, барин, — говорил он мне, улыбаясь и поправляя шляпу,—
что ты на Анютку нашу призарился. Да уж и девка! Не одному тебе
она нос утерла... Всем взяла... На нашем яму много смазливых, но
перед ней все плюнь. Какая мастерица плясать! всех за пояс заткнет,
хоть бы кого.
Трое вдруг молодцов стали около Анютки сватать­
ся; но Иван всех отбоярил. Они и тем и сем, но не тут-то. А Ванюха
тотчас и подцепил.
То-то, барин! Всяк пляшет, да не как
скоморох.

С неменьшим мастерством и убедительностью строит
Радищев языковые характеристики и других персонажей.
Социальное положение, профессия, возраст, свойства ума
и души — все находит в них достаточно заметное отраже­
ние. Многие из персонажей книги Радищева выступают,
как и путешественник, в роли рассказчиков, повествова­
телей. Так возникают «рассказы в рассказе», каждый из
233

которых имеет свою жанровую, композиционную и язы­
ковую специфику. Не имея возможности рассмотреть все
представленные в «Путешествии» такого рода стилизо­
ванные языковые структуры, ограничимся отрывками из
рассказа присяжного о государевом наместнике (глава
«Спасская Полесть»):
Итак, жил-был где-то государев наместник. В молодости своей
таскался по чужим землям, выучился есть устерсы и был до них вели­
кий охотник. Пока деньжонок своих мало было, то он от охоты своей
воздерживался, едал по десятку, и то когда бывал в Петербурге. Как
скоро полез в чины, то и число устерсов на столе его начало приба­
вляться. А как попал в наместники и когда много стало у него денег
своих, много и казенных в распоряжении, тогда стал он к устерсам как
брюхатая баба. Спит и видит, чтобы устерсы кушать. <...> В правле­
ние посылает приказ, чтобы наряжен был немедленно курьер, которо­
го он имеет в Петербург отправитъ с важными донесениями.
И ну-ну-ну, ну-ну-ну; по всем по трем, вплоть до Питера, к Корзинкину прямо на двор.
Бочку взвалили в кибитку; поворотя
оглобли, курьер уже опятъ скачет; успел лишь зайти в кабак и выпить
два крючка сивухи.
Тинъ-тинъ... Едва у городских ворот услышали звон почтового ко­
локольчика, караульный офицер бежит уже к наместнику (то ли дело,
как где все в порядке) и рапортует ему, что вдали видна кибитка
и слышен звон колокольчика. Не успел выговоритъ, как шасть курьер
в двери.
«Привез, ваше высокопревосходительство».
«Очень кстати.
За многочисленные его в посылках труды и за
точнейшее оных исправление удостаиваю его к повышению чином».

Богатство использованных в книге Радищева ресурсов
русского литературного и разговорного языка очевидно.
Что же касается мнимой пестроты, неупорядоченности
этих ресурсов (о чем пишут некоторые исследователи),
то представление о ней может возникнуть лишь как ре­
зультат невнимания к особенностям композиции «Путе­
шествия», к специфике движения словесных рядов, к со­
отношению языковых структур, связанных с образом
рассказчика-путешественника и образами других пове­
ствователей. Анализировать язык «Путешествия» без
учета организующей роли образа автора нельзя. «В рус­
ской литературе допушкинского периода, — пишет В. П.
Вомперский, — нельзя найти прозаика, который бы с та­
кой широтой поставил и решил проблему образа автораписателя, как это сделал в своем „Путешествии из Пе­
тербурга в Москву“ Радищев. Он связал вопросы отбора
речевых средств художественного произведения с идейно­
эстетической позицией автора, с природой жанра, с со­
циально-характерологическими задачами создания ре­
чевых портретов героев и добился в этом отношении
значительных успехов» [57, 14].
234

Движение словесных рядов у Радищева еще не полу­
чает, конечно, такого качества, как в пушкинской и послепушкинской прозе, и целостность языковой организа­
ции текста у него еще не столь безусловна, но
внимательный и непредвзятый анализ позволяет увидеть,
как, в «Путешествии из Петербурга в Москву», в соответ­
ствии с литературно-художественными принципами ре­
ализма «динамически развертывающееся изображение
мира раскрывается в смене и чередовании разных форм
и типов речи, разных стилей, синтезируемых в „образе
автора“ и его создающих» [43, 181].
Глава 8. О значении «нового слога» Н. М. Карамзина
и его школы в истории русского литературного
языка

Параллельно с демократической просветительской ли­
тературой, примерно с 70-х годов XVIII в., в России на­
чинает развиваться литература дворянского сентимента­
лизма.
Развитие сентиментализма в России неразрывно свя­
зано с деятельностью его идейного вдохновителя и та­
лантливейшего представителя — Н. М. Карамзина. К по­
явлению «Писем русского путешественника», повестей
«Бедная Лиза», «Наталья, боярская дочь» и других ис­
следователи относят начало «карамзцнского периода»
и «нового слога» русской литературы. В качестве типич­
ного образца карамзинского «нового слога» можно при­
вести отрывок из «Бедной Лизы»:
Часто прихожу на сие место и почти всегда встречаю там весну;
туда же прихожу и в мрачные дни осени горевать вместе с природою.
Страшно воют ветры в стенах опустевшего монастыря, между гро­
бов, заросших высокою травою, и в темных переходах келий. Там, опер­
шись на развалины гробных камней, внимаю глухому стону времен, без­
дною минувшего поглощенных, — стону, от которого сердце мое
содрогается и трепещет. Иногда вхожу в келии и представляю себе
тех, которые в них жили, — печальные картины! <...) Там юный мо­
нах — с бледным лицом, с томным взором — смотрит в поле сквозь
решетку окна, видит веселых птичек, свободно плавающих в море воз­
духа, — видит и проливает горькие слезы из глаз своих. Он томится,
вянет, сохнет, и унылый звон колокола возвещает мне безвременную
смерть его.
Но всего чаще привлекает меня к стенам Симонова монастыря
воспоминание о плачевной судьбе Лизы, бедной Лизы. Ах! Я люблю
те предметы, которые трогают мое сердце и заставляют меня проли­
вать слезы нежной скорби!

Какие же теоретические установки и практические ре­
зультаты характеризовали лингвистическую деятельность
235

Карамзина и его последователей, из чего конкретно
складывалась новизна «нового слога»? В разных ва­
риантах и с разной степенью детализации исследователи
обычно указывают на следующие главные черты «карам­
зинских преобразований».
1. Решительный отрыв от старой книжно-славянской
традиции, ориентация на разговорный язык, стремление
«писать как говорят, и говорить как пишут». 2. Тща­
тельный отбор в области лексико-фразеологических
средств, направленный прежде всего на устранение из ли­
тературного языка того словарного материала, который
не соответствовал критерию «вкуса», имевшему в «новом
слоге» первостепенное значение. 3. Усовершенствование
синтаксиса. 4. Обогащение словарного состава литера­
турного языка новыми заимствованными словами, каль­
ками и неологизмами [35, 67 — 71].
Но современное состояние вопроса о роли «карамзин­
ских преобразований» в истории русского литературного
языка оставляет открытыми, по крайней мере, три
вопроса.
1. Были ли теоретические установки и результаты
практической деятельности Карамзина и его «школы»
настолько принципиально новыми и значительными по
своим последствиям, что привели к созданию нового эта­
па в истории русского литературного языка? 2. Опреде­
лялась ли новизна «нового слога» структурным каче­
ством литературного языка, возникшим в результате
деятельности Карамзина и его последователей, или худо­
жественной манерой сентиментализма, обусловившей
характерные приемы словоупотребления и построения
предложений? 3. Совпадала ли та линия, по которой стре­
мились направить движение русского литературного язы­
ка карамзинисты, с главной, магистральной линией его
развития, ориентированной в конце ХѴШ — начале XIX в.
на концентрацию и стабилизацию всех его исторически
сложившихся ресурсов на широкой национально-демо­
кратической основе?
Три указанных вопроса взаимосвязаны. Решение их
невозможно без сопоставления с языком предшествовав­
шей литературы, но, конечно, не с языком Ломоносова
и Сумарокова, а тем более их эпигонов, а с языком Нови­
кова, Фонвизина, Крылова, Радищева. Наиболее интерес­
но и показательно сравнить «Письма из Франции» Фон­
визина и «Письма русского путешественника» Карамзина,
так как они не только имеют в принципе общий предмет
236

описания, но и заключают в себе несколько мест, ко­
торые можно назвать параллельными: Фонвизин и Ка­
рамзин пишут об одних и тех же явлениях, фактах, собы­
тиях и т. д. Естественно, что именно эти места пока­
зательны для сопоставления, языка «Писем из Франции»
и «Писем русского путешественника». Сравним описание
Лиона у Фонвизина и у Карамзина.
Фонвизин: Лион лежит на реках Роне и Соне. По берегу Роны
построена линия каменных домов прекрасных и сделан каменный берег,
но гораздо похуже петербургского. Сия ситуация делает его очень по­
хожим на Петербург, тем наипаче, что Рона не много уже Невы.
В окружности города превысокие горы, на которых построены велико­
лепные монастыри, загородные дома с садами и виноградниками.
Карамзин: Издали казался Лион не так велик, каков он в самом
деле. Пятъ или шестъ башен подымались из темной громады зданий. —
Когда мы подъехали ближе, открылась нам набережная Ронская линия,
состоящая из великолепных домов в пять и шестъ этажей: вид пыш­
ный! <...> Мы въехали в набережную улицу — и я вспомнил берег Не­
вы. Длинный деревянный мост перегибается через Рону, а на другой
стороне реки рассеяны прекрасные летние домики, окруженные сада­
ми.

Уже в этих небольших отрывках можно увидеть то
главное, что определяет в итоге все основные различия
между стилем языка «Писем» Фонвизина и «Писем» Ка­
рамзина: первый стремится к объективному отражению
действительности, второй описывает свои впечатления
и чувства, возникшие как результат субъективного вос­
приятия действительности. Казалось бы, это различие —
чисто литературное или, в крайней случае, касающееся
стиля (слога), но не языка. Но на самом деле это не так.
Различие принципов отражения действительности ведет
к различиям в отборе и употреблении лексики, к разли­
чиям в структуре предложений, к различиям в использо­
вании тех или иных изобразительных средств — иными
словами, к тем различиям, совокупность которых обра­
зует различие в стилях языка.
Обратим внимание на некоторые выражения, которые
хорошо иллюстрируют объективную манеру изложения
Фонвизина и субъективную манеру Карамзина: По берегу
Роны построена линия каменных домов прекрасных и сде­
лан каменный берег, — Когда мы подъехали ближе, откры­
лась нам набережная Ронская линия, состоящая из вели­
колепных домов в пятъ и шестъ этажей: вид пышный!;
Сия ситуация делает его очень похожим на Петербург
— Мы въехали в набережную улицу — и я вспомнил берег
Невы. Здесь, разумеется, не случайна разница в структуре
предложений. Особенно характерна для Карамзина при­
237

соединительная конструкция — ...вид пышный!^- поскольку
она подчеркивает субъективное восприятие путешествен­
ника.
Показательна в приведенных отрывках и разница
в словоупотреблении. Фонвизин избегает употребления
слов в переносном значении, он выбирает самые простые
и точные обозначения соответствующих понятий. Карам­
зин, наоборот, склонен к красочно-метафорическому,
переносному употреблению слов. Ср. В окружности го­
рода превысокие горы, на которых построены велико­
лепные монастыри, загородные дома с садами и виноград­
никами.— ...На другой стороне реки рассеяны пре­
красные летние домики, окруженные садами. (Ср. также
Длинный деревянный мост перегибается через Рону.)
Аналогичные особенности можно отметить в стиле
языка отрывков, в которых описывается посещение лион­
ского госпиталя:
Фонвизин: L’hôtel Dieu построен в половине шестого века: зда­
ние огромное и заслуживающее примечания сколько искусством древних
архитекторов, столько и наблюдаемым внутри оного порядком в рассу­
ждении великого числа больных. Меня впустили смотреть их в тот час,
когда les soeurs (сестры милосердия, больным женщинам служащие)
обносили им кушанье. Я с душевным возмущением видел страждущих
различными болезнями, но с удивлением и внутренним удоволь­
ствием смотрел, с каким усердием и рачением ходят около сих
несчастных.
Карамзин: Мы пошли в гошпиталъ, огромное здание на берегу
Роны. В первой зале, куда нас ввели, стояло около двухсот постель
в несколько рядов — о! какое зрелище! Сердце мое трепетало... Везде
удивительная чистота, везде свежий воздух. Присмотр за больными
также достоин хвалы всякого друга человечества — и где можно расто­
чать ее с живейшим удовольствием? Милосердие! Сострадание!
Святые добродетели! Так называемые жалостливые сестры служат
в сем доме плача, и чувство доброго дем есть их награда. Иные стоят
на коленях и молятся, другие обхаживают больных, подают им лекар­
ства, пищу. Некоторые из сих добродетельных монахинь весьма мо­
лоды; кротость сияет на их лицах.

На фоне двух отмеченных выше особенностей в при­
веденных отрывках ясно вырисовывается и третья осо­
бенность, отличающая язык Фонвизина от «нового сло­
га» Карамзина: стремление к предельному лаконизму,
точности и краткости выражения мысли (т. е. к интенсив­
ности текста) у Фонвизина и словесное изобилие, насы­
щенность эмоционально окрашенной, но отнюдь не ло­
гически точной лексикой и экспрессивными синтаксиче­
скими конструкциями (т. е. экстенсивность текста)
у Карамзина. Ср. Я с душевным возмущением видел страждующих различными болезнями, но с удивлением и вну­
238

тренним удовольствием смотрел, с каким усердием и ра­
чением ходят около сих несчастных. — В первой зале, куда
нас ввели, стояло около двухсот постель в несколько ря­
дов — о! какое зрелище! Сердце мое трепетало... При­
смотр за больными также достоин хвалы всякого друга
человечества — и где можно расточать ее с живейшим
удовольствием? Милосердие! Сострадание! Святые до­
бродетели!
Литературно-эстетические и языковые принципы рус­
ского сентиментализма нашли наиболее целостное и яр­
кое воплощение в ранних повестях Карамзина. Услов­
ность изображения внутреннего мира персонажей
и окружающей их обстановки вела к искусственности язы­
ка сентиментальной повести. Слово здесь выступает как
некоторая самодовлеющая единица. Автор стремится
воздействовать на читателя именно словами, словесными
украшениями, не заботясь о том, что избранные им «кра­
сивые» слова могут не только туманно изображать ре­
альную действительность, но и вступать с нею в проти­
воречие. Особенно заметно это в «Наталье, боярской
дочери»:
Много цветов в поле, в рощах и на лугах зеленых, но нет подобного
розе; роза всех прекраснее; много было красавиц в Москве белокамен­
ной, ибо царство русское искони почиталось жилищем красоты и при­
ятностей, но никакая красавица не могла сравняться с Натальею —
Наталья была всех прелестнее. Пусть читатель вообразит себе
белизну италиянского мрамора и кавказского снега: он все еще не во­
образит белизны лица ее — и, представя себе цвет зефировой любов­
ницы, все еще не будет иметь совершенного понятия об алости щек
Натальиных.

Красавица из Москвы белокаменной уподобляется
розе, белизна ее лица сравнивается с итальянским мрамо­
ром и кавказским снегом, румянец — с «цветом зефиро­
вой любовницы». Начиная стилизацией под старину {цар­
ство русское искони...), автор заканчивает новомодной
для второй половины XVIII в. перифразой: ...жилищем
красоты и приятностей. Все эти исторические, географи­
ческие и мифологические несообразности и соответствен­
но нелепые с точки зрения реалистических принципов по­
строения текста столкновения слов и выражений
в «новом слоге» были явлением обычным. Вот как, на­
пример, описывается русская весна в «Письмах рус­
ского путешественника»:
Бледные луга, упитанные благотворною влагою, пушатся свежею
травкою и красятся лазоревыми цветами. Березовые рощи зеленеют, за
ними и дремучие леса, при громком гимне веселых птичек, одеваются
листьями, и зефир всюду разносит благоухание ароматной черемухи.
239

В «Наталье, боярской дочери» редкие условно-«народные» выражения и некоторые слова, обозначающие
реалии старинного русского быта, теряются в массе
«красивой» и «чувствительной» лексики и фразеологии,
в изысканных перифразах, иногда организованных
в весьма пространные периоды. Например:
Лишь только первые лучи сего великолепного светила показывались
из-за утреннего облака, изливая на тихую землю жидкое, неосязаемое
золото, красавица наша пробуждалась, открывала черные глаза свои и,
перекрестившись белою атласною, до нежного локтя обнаженною ру­
кою, вставала, надевала на себя тонкое шелковое платье, камчатную
телогрею и с распущенными темно-русыми волосами подходила к кру­
глому окну высокого своего терема, чтобы взглянуть на прекрасную
картину оживляемой натуры,—взглянуть на златоглавую Москву,
с которой лучезарный день снимал туманный покров ночи и которая,
подобно какой-нибудь огромной птице, пробужденной гласом утра, в вея­
нии ветерка стряхивала с себя блестящую росу, — взглянуть на москов­
ские окрестности, на мрачную, густую необозримую Марьину рощу, ко­
торая, как сизый, кудрявый дым, терялась от глаз в. неизмеримом
отдалении и где жили тогда все дикие звери севера, где страшный рев
их заглушал мелодии птиц поющих.

Начало этого периода сразу напоминает известное
высказывание Пушкина о писателях, которые вместо ра­
но поутру пишут едва первые лучи восходящего солнца
озарили восточные края лазурного неба [29, 157]. Так во­
просы отбора и употребления лексики и фразеологии
смыкаются с вопросами синтаксической организации тек­
ста карамзинских повестей. Распространенное предста­
вление о фразе Карамзина как фразе короткой и просто
организованной в известной степени иллюзорно. Наблю­
дения над языком карамзинских повестей подтверждают
это. Здесь много фраз весьма протяженных, подобных про­
цитированной. Длинная фраза естественна для манеры
выражения, тяготеющей к украшенности, «цветам слога».
К. С. Аксаков в 1848 г. писал об этой манере: «Речь
является какой-то бесконечной плетеницей, слова подби­
раются нужные и ненужные к слову ближайшему, и ка­
рамзинский писатель мог бы, кажется, говорить или ве­
сти речь целый век, если бы его не остановили или бы
сам он не думал остановиться» [75, 107].
Конечно, суждение Аксакова нельзя применить к син­
таксическому строю карамзинского текста буквально.
Хотя общая тенденция подбирать слова «нужные и не­
нужные к слову ближайшему» подмечена Аксаковым вер­
но, этой тенденцией не исключается возможность ис­
пользования различных типов предложений, различных
типов связей между ними в тексте и т. д. Как. и в «Пись­
240

мах русского путешественника», в ранних повестях Ка­
рамзина строение текста неоднородно, в определенной
степени зависимо от типа сообщения (повествование,
описание, рассуждение). Г. А. Золотова устанавливает за­
висимость организации «сложного синтаксического цело­
го» в карамзинской повести от принадлежности к одному
из трех выделяемых ею «стилевых пластов»: повествова­
тельному, драматическому или субъективно-лирическому
[77, 90]. «Авторская экспрессия, — пишет Г. А. Золото­
ва, — особенно ярко выступает при всех отклонениях от
объективного, „эпического“ повествования; эти отклоне­
ния и составляют характерную черту карамзинского сти­
ля» [77, 112].
Действительно, как и в «Письмах русского путеше­
ственника», в повестях Карамзина «объективно-повество­
вательная» манера долго не выдерживается, она постоян­
но сменяется манерой «драматической» или «субъектив­
но-лирической». В этом отношении типичен отрывок из
«Бедной Лизы»:
— ...Вот сто рублей — возьми их (он положил ей деньги в кар­
ман) — позволь мне поцеловать тебя в последний раз — и поди домой.
Прежде нежели Лиза могла опомниться, он вывел ее из кабинета *
и сказал слуге:
— Проводи эту девушку со двора.
Сердце мое обливается кровию в сию минуту. Я забываю человека
в Эрасте — готов проклинать его — но язык мой не движется — смо­
трю на небо, и слеза катится по лицу моему. Ах! Для чего пишу не ро­
ман, а печальную былъ? (...)
Лиза очутилась на улице и в таком положении, которого никакое
перо описать не может. «Он, он выгнал меня? Он любит другую? Я по­
гибла!» — вот ее мысли, ее чувства! (...)
«Мне нельзя житъ, — думала Лиза, нельзя!.. О, если бы упало на
меня небо! Если бы земля поглотила бедную!.. Нет! небо не падает;
земля не колеблется! Горе мне!»
Она вышла из города и вдруг увидела себя на берегу глубокого
пруда, под тению древних дубов, которые за несколько недель перед
тем были безмолвными свидетелями ее восторгов. Сие воспоминание
потрясло ее душу; страшнейшее сердечное мучение изобразилось на
лице ее.

В этом тексте параллельно друг другу и отдельно
друг от друга существуют три плана: 1) повествование
о происходящем, 2) авторские рассуждения о происходя­
щем и эмоциональные оценки автором происходящего,
3) изображение чувств и мыслей персонажей (в данном
случае Лизы). Экспрессия авторских оценок и мыслей
Лизы совпадает, тем не менее композиционно они разде­
лены и отделены друг от друга. Рассказчик находится
вне описываемой действительности, происходящие собы­
241

тия служат поводом и фоном для изображения «движе­
ний души» рассказчика. И хотя в «Бедной Лизе» — не­
сомненно, лучшей из повестей Карамзина — объектив­
но-повествовательная линия выражена сильнее, чем
в других повестях, все же в итоге преобладают автор­
ские оценки и переживания персонажей. Первый план
текста выполняет лишь функцию сообщения, а функция
воздействия передана двум другим планам. Объективное
и субъективное начала в повести существуют раздельно,
и каждое требует словесного материала для своего
выражения.
Как показал В. В. Виноградов, язык Карамзина на
протяжении трех десятилетий (с 90-х годов XVIII в. до
второго десятилетия XIX в.) «переживает быструю
и сложную эволюцию», «Карамзин все глубже и тоньше
вникает в лексико-семантическую структуру русского на­
ционального литературного языка». В. В. Виноградов
указал также, что в языке Карамзина постепенно «на­
чинает все острее выступать (правда, в очень ограничен­
ном и условном, относительном понимании) принцип ис­
торизма», что «работа над исправлением текста истори­
ческих повестей... свидетельствует о преодолении шабло­
нов сентиментально-классицистического стиля в поэтике
Карамзина» [42, 357 — 358].
Эволюция языка Карамзина, особенно в связи с рабо­
той над «Историей государства Российского», несомнен­
на. Ограниченность возможностей «нового слога», надо
полагать, была осознана Карамзиным очень рано. Впро­
чем, попытки Карамзина преодолеть им же созданный
«новый слог» до появления первых томов «Истории го­
сударства Российского» вряд ли были замечены совре­
менниками. Для них имя Карамзина было неразрывно
связано с «новым слогом», а «новый слог» — с «Письма­
ми русского путешественника» и повестями начала 1790-х
годов. Язык именно этих произведений оказал наиболь­
шее влияние на последователей и подражателей Карам­
зина.
Одна из главных заслуг карам инистов — провозгла­
шение принципа сближения литературного языка с разго­
ворным. Однако тезис «писать как говорят, и говоритъ
как пишут» в теоретической интерпретации и практиче­
ской направленности самого Карамзина и его «школы»
оказался противоречивым и зыбким. Причина этого
в узости классовой позиции и эстетической ограниченно­
сти русского дворянского сентиментализма. Если Нови­
242

ков стремился к солижению литературного языка с раз­
говорным языком широких демократических слоев тог­
дашнего общества, с языком «обыкновенных разгово­
ров», то Карамзин и его последователи ориентировались
только на разговорный язык «высшего общества», свет­
ского салона и, более того, на язык «милых дам». Но
и здесь они не находили того, что полностью соответ­
ствовало бы их вкусам. Не нравилось им и все то, что
было сделано в области русского литературного языка
предшествовавшими писателями. Поэтому карамзинисты
предпочитали брать за образец французскую литературу
и свойственную ей манеру выражения.
В статье «Отчего в России мало авторских талан­
тов?» (1802) Карамзин писал: «Истинных писателей бы­
ло у нас. еще так мало, что они не успели дать нам
образцов во многих родах; не успели обогатить слов
тонкими идеями; не показали, как надобно выражать
приятно некоторые, даже обыкновенные, мысли. Русский
кандидат авторства, недовольный книгами, должен за­
крыть их и слушать вокруг себя разговоры, чтобы совер­
шеннее узнать язык. Тут новая беда : в лучших домах го­
ворят у нас более по-французски! Милые женщины,
которых надлежало бы только подслушивать, чтобы
украсить роман или комедию любезными, счастливыми
выражениями, пленяют нас нерусскими фразами. Что
ж остается делать автору? Выдумывать, сочинять выра­
жения; угадывать лучший выбор слов; давать старым не­
который новый смысл, предлагать их в новой связи, но
столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть от
них необыкновенность выражения! (...> Одним словом,
французский язык весь в книгах (со всеми красками и те­
нями, как в живописных картинах), а русский только от­
части; французы пишут как говорят, а русские обо мно­
гих предметах должны еще говорить так, как напишет
человек с талантом» [50, 185].
Таким образом, начав с того, что надо писать как го­
ворят, Карамзин заканчивает тем, что надо говорить как
пишут. Причем реальным ориентиром остается только
французский язык, который «весь в книгах». Как видно,
«новый слог» почти полностью отрывается как от рус­
ской книжной традиции, так и от «живого употребления»,
т. е. от двух главнейших источников, без обращения
к которым дальнейшее развитие литературного языка
практически невозможно.
Идея создать язык, единый для разговоров и литера­
243

туры во всех ее разновидностях, заключала в себе проти­
воречие и иного порядка. С одной стороны, борьба
с установками теории классицизма, предусматривавшей
разделение литературного языка на три пласта, и стре­
мление к образованию единого языка соответствовало
объективным закономерностям развития литературного
языка в национальную эпоху, соответствовало тенденции
к выработке единых общенациональных норм литератур­
ного выражения. С другой стороны, теория и практика
«карамзинизма» не учитывала того важнейшего обстоя­
тельства, что единство литературного языка националь­
ной эпохи не исключает, но, наоборот, предполагает на­
личие его разнообразных разновидностей — стилей, функ­
циональных и индивидуально-художественных, предпола­
гает связь, но не тождество разговорного и литературно­
го языков. В итоге в «новом слоге» вырабатывалось, по
существу, не единство, а «одинаковость» языка для раз­
говоров и различных жанров литературы. Эта одинако­
вость языка нашла характерное отражение в языке персо­
нажей произведений Карамзина и его последователей.
Кем бы ни были эти персонажи, они все говорят одина­
ково, говорят тем языком, каким пишет автор. Приведем
пример из «Бедной Лизы»:
Между тем молодой пастух на берегу реки гнал стадо, играя на
свирели. Лиза устремила на него взор свой и думала:
«Если бы тот, кто занимает теперь мысли мои, рожден был про­
стым крестьянином, пастухом, — и если бы он теперь мимо меня гнал
стадо свое: ах! я поклонилась бы ему с улыбкою и сказала бы приветли­
во: ,,Здравствуй, любезный пастушок! Куда гонишь ты стадо свое?
И здесь растет зеленая трава для овец твоих; и здесь алеют цветы, из
которых можно сплести венок для шляпы твоей“. Он взглянул бы на
меня с видом ласковым — взял бы, может бытъ, руку мою... Мечта!»
Пастух, играя на свирели, прошел мимо и с пестрым стадом своим
скрылся за ближним холмом.

Такая «одинаковость» обедняла «новый слог» и огра­
ничивала перспективы его дальнейшего развития. В этом
отношении «новый слог», несомненно, проигрывал языку
демократической просветительской литературы, в кото­
ром, как мы видели, намечались и разрабатывались раз­
личные языковые структуры будущих функциональных
и «сказовых» стилей, характерных для языка реалистиче­
ской литературы.
Обратимся теперь к проблеме отбора лексико-фразео­
логических средств в «новом слоге». Этот процесс пред­
полагает, с одной стороны, вовлечение в литературный
текст слов и выражений, ранее в него не включавшихся,
а также нейтрализацию лексики и фразеологии, наделен­
244

ной ярко выраженной экспрессией, с другой стороны,
устранение из литературного текста лексики и фразеоло­
гии, неприемлемой с точки зрения формирующихся норм
литературного выражения. Наиболее активно осущест­
влялись нейтрализация некоторых групп «славенской»
лексики и фразеологии (например, в рассказе о смерти
Руссо в «Письмах русского путешественника»: ...завидно­
счастливый по своей душевной нежности в объятиях на­
туры, в присутствии невидимого божества, в чувстве его
благости и красот творения!..) и особенно устранение
архаических книжно-славянских элементов. Карамзи­
нисты очень живо ощущали архаику, несовременность
того или иного слова или оборота. В отказе от всего
устарелого Карамзин и его последователи достигли боль­
ших успехов, чем писатели-просветители 70 —80-х годов
(надо, впрочем, учесть, что карамзинисты действовали
позже, так что на них «работало» и время).
Однако из «нового слога» сознательно и последова­
тельно устранялись и народно-разговорные слова и вы­
ражения. Некоторые «народные», фольклорные эле­
менты, нашедшие отражение в «новом слоге», бы­
ли подвергнуты строжайшей фильтрации с позиций дво­
рянской эстетики, с позиций карамзинского «вкуса».
О критериях приемлемости или неприемлемости для «но­
вого слога» того или иного народного слова дает пре­
красное представление письмо Карамзина к И. И. Дми­
триеву от 22 июня 1793 г.:
...Пичужечки не переменяй — ради бога не переменяй!.. Имя Пичу­
жечка для меня отменно приятно потому, что я слыхал его в чистом
поле от добрых поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любезные
идеи: о свободе и сельской простоте...
То, что не сообщает нам дурной идеи, не есть низко. Один мужик
говорит пичужечка и парень: первое приятно, второе отвратительно.
При первом слове воображаю красный летний день, зеленое дерево на
цветущем лугу, птичье гнездо, порхающую малиновку или пеночку и по­
койного селянина, который с тихим удовольствием смотрит на природу
и говорит: вот гнездо/ вот пичужечка/ При втором слове является
моим мыслям дебелый мужик, который чешется неблагопристойным
образом или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: ай парень/ что
за квас/ надобно признаться, что тут нет ничего интересного для ду­
ши нашей! [82, 39/.

Таким образом, работа карамзинистов по отбору лек­
сико-фразеологических средств носила односторонний
характер. Несомненно положительной она была в отно­
шении устранения из литературного языка всякого рода
архаизмов. В остальном же она представляла шаг назад
по сравнению с литературно-языковой практикой писате­
245

лей-просветителей, которые вели работу не только по
устранению из литературного языка архаических элемен­
тов, но и по вовлечению в литературный язык и объеди­
нению в его пределах различных языковых ресурсов — от
специфически книжных до народно-разговорных и про­
сторечных.
Что касается синтаксических преобразований Карам­
зина и его последователей, то их значение в истории рус­
ского литературного языка было достаточно ощутимо,
но не столь велико и радикально, как представляется не­
которым исследователям. Во-первых, мы видели,
многое в области усовершенствования русского синтак­
сиса (в частности, порядка слов и структуры предложе­
ний) было сделано и до Карамзина. Во-вторых, синтак­
сические преобразования Карамзина были теснейшим
образом связаны с сентиментализмом, отражали цветис­
тую, перифрастическую манеру выражения, не опирались
на синтаксические модели й устойчивые обороты разго­
ворного языка. Это делало выработанные в «новом
слоге» типы фраз мало пригодными для литера­
туры реализма. За пределами художественной сферы (на­
пример, в критике, публицистике, научной литературе)
синтаксический строй карамзинского текста также ока­
зался мало перспективным.
Наконец, об обогащении словарного состава русского
литературного языка. Строго говоря, этот вопрос отно­
сится к области исторической лексикологии, а не истории
русского литературного языка, понимаемой как истори­
ческая стилистика. Однако традиционно во всех курсах
истории русского литературного языка отмечается, что
в обогащении словарного состава велика роль лично Ка­
рамзина. С его деятельностью связывается распростране­
ние таких новых слов и новых значений слов, как благо­
творительность, взыскательность, влюбленность, воль­
нодумство, всеобъемлющий, достижимый, достоприме­
чательность, картинный, личность, неистощимость,
необозримость, нечистоплотность, остроумец, ответ­
ственность, отношение, очаровательность, первоклас­
сный, подозрительность, полуголодный, постепенность,
промышленность, рассудительность, семейственный, со­
средоточитъ, таинственность, усовершенствовать [162].
Сочинениям Карамзина обязаны своим распростране­
нием в русском языке и такие заимствованные слова, как
авансцена, адепт, антикварий, аркада, будуар, буффонство,
водевиль, дилижанс, дуэт, кабриолет, карикатура, кокар­
246

да, контролер, кризис, милиция, полиглот, профан, терра­
са, тост, тротуар, фаза, фантом, эгоист [163, 84]..
Подводя итоги всему изложенному, можно высказать
такие сЬображения по поводу трех сформулированных
выше вопросов, касающихся значения «нового слога»
в истории русского литературного языка.
1. Теоретические установки и результаты практиче­
ской деятельности Карамзина и его «школы» не были
настолько значительны, чтобы рассматривать их как но­
вый этап в истории русского литературного языка.
2. Новизна «нового слога» определялась не новым
структурным качеством литературного языка, возник­
шим в результате деятельности Карамзина и его после­
дователей, а художественной манерой сентиментализма,
обусловившей новые приемы словоупотребления и по­
строения предложений, среди которых господствовали
приемы разного рода перифрастических построений.
Н. А. Лавровский более ста лет назад писал о том, что
язык Карамзина не нов по сравнению с языком лучших ав­
торов 70 —80-х годов, в частности Фонвизина и Крылова.
«Если посмотреть на язык Карамзина с внешней сто­
роны, то есть на исключение из него церковнославянской
примеси, на краткость и отрывочность предложний, во­
обще на то сближение его с языком образованного обще­
ства, которое прежде всего ставят ему в заслугу, то нельзя не заметить, что все это сделано еще задолго до него.
Если посмотрим на язык лучших статей наших сати­
рических журналов 70— 80-х годов, на язык Фонвизина
или хоть на язык „Вступления“ к „Почте духов“ Крыло­
ва, писанного в 1789 г., то едва ли в этом отношении
можно заметить большое различие сравнительно с язы­
ком „Писем русского путешественника“, в этом смысле
едва ли будет справедливо повторять старую фразу
о преобразовании Карамзиным литературного языка»
[97, 40].
3. Линия, по которой стремились направить движение
русского литературного языка карамзинисты, не совпада­
ла с главной, магистральной линией его развития, ориен­
тированной в конце XVIII — начале XIX в. на концентра­
цию и стабилизацию всех его исторически сложившихся
ресурсов на широкой национально-демократической ос­
нове. «„Новый слог российского языка“ не был доста­
точно демократичен. Он не включал в себя широкой
и свежей струи простонародного языка и очень ограничи­
вал литературные функции бытового просторечия. Он
247

был несколько жеманен, манерен и излишне элегантен,
так как исходил из норм дворянского салонно-литера­
турного вкуса» [48, 198].
В 1802 г., уже после того как «новый слог» завоевал
немалую популярность, Карамзин писал в «Пантеоне
российских авторов»: «Разделяя слог наш на эпохи, пер­
вую должно начать с Кантемира, вторую — с Ломоно­
сова, третию — с переводов славяно-русских господина
Елагина и его многочисленных подражателей, а четвер­
тую — с нашего времени, в которое образуется прият­
ность слога, называемая французами élégance» [57]. Как
видно, между собою и Ломоносовым Карамзин поме­
щает только «господина Елагина», не упоминая о Нови­
кове, Фонвизине, Крылове, Радищеве. Так было положе­
но начало легенде, согласно которой Карамзин объя­
влялся основоположником новой русской литературы
и нового русского литературного языка. Эта легенда бы­
ла закреплена в работе Я. К. Грота «Карамзин в истории
русского литературного языка». И хотя в этой работе
нет сколько-нибудь полного анализа языка и слога даже
самого Карамзина, не говоря уже о его предшественни­
ках и последователях, Грот тем не менее решительно
утверждает, что именно под пером Карамзина «возникла
в первый раз на русском языке проза ровная, чистая,
блестящая и музыкальная, в выразительности и изяще­
стве не уступающая прозе самых богатых литератур
Европы» и что «Карамзин дал русскому литературному
языку решительное направление, в котором он еще и ны­
не продолжает развиваться» [68, 86].
Такая концепция не может быть принята. В. В. Вино­
градов писал по поводу процитированных высказываний
Грота: «Стилистическая реформа Карамзина, в таком
понимании почти совпадавшая с процессом выработки
норм русского национального литературного языка, от­
рывается от конкретных общественно-исторических усло­
вий развития русской литературы и русского литератур­
ного языка, и все дальнейшее послекарамзинское разви­
тие русской литературно-языковой культуры представ­
ляется в форме единого потока, двигавшегося в русле
карамзинской стилистической системы. Все эти суждения
глубоко антиисторичны. Ими принижается значение лите­
ратурной деятельности Пушкина и последующих великих
представителей национальной русской реалистической
литературы» [49, 227].
248

Глава 9. Дискуссии «о слоге» в начале XIX в.

В 1803 г. А. С. Шишков издал свое знаменитое «Рас­
суждение о старом и новом слоге российского языка»,
в котором подверг критике карамзинский «новый слог».
Сторонники Карамзина выступили с защитой и обосно­
ванием своих теоретических установок и практической
деятельности в области литературного языка и в свою
очередь подвергли критике концепцию Шишкова. Нача­
лась полемика, растянувшаяся на довольно длительное
время, но вращавшаяся вокруг вопросов, выдвинутых
уже на первых ее этапах. Поскольку идеи карамзинистов
нам уже известны, обратимся к взглядам их главного
оппонента.
Шишков довольно зорко подметил типичные черты,
которые делали «новый слог» новым: ориентацию на
французский язык, пренебрежение национальной книжной
традицией, манерную перифрастичность. Он писал : «И так
с одной стороны в язык наш вводятся нелепые новости,
а с другой истребляются и забываются издревле приня­
тые и многими веками утвержденные понятия: таким-то
образом процветает словесность наша и образуется при­
ятность слога, называемая французами élégance!» [156,
471.
Справедливо считая, что для многих карамзинистов
«приятность слога» и пресловутый «элеганс» заключа­
лись прежде всего в претендующих на изящество и лег­
кость, но на самом деле часто маловразумительных пе­
рифразах, Шишков замечал: «Вот нынешний наш слог!
Мы почитаем себя великими изобразителями природы,
когда изъясняемся таким образом, что сами себя не по­
нимаем, как, например: в туманном небосклоне рисуется
печальная свита галок, кои, каркая при водах мутных, со­
общают траур периодический. Или: в чреду свою возвы­
шенный промысл предпослал на сцену дальнего существа
новое двунадесятомесячие. Или: я нежусь в ароматиче­
ских испарениях всевожделенных близнецов. Дышу свобод­
но благами Эдема, лобызаю утехи дальнего рая, благого­
вея чудесам Содетеля, шагаю удоволъственно. Каждое
воззрение превесьма авантажно» [156, 57].
Шишков выступает за простоту и ясность литератур­
ного выражения и осуждает карамзинистов за искус­
ственность, манерность слога: «Нет! мы не жалуем ныне
сей простоты, которую всяк разуметь может. Нет! мы
любим так высоко летать, чтоб око ума читателева ви­
249

деть нас не могло» [156, 56]; «Чем короче какая мысль
может быть выражена, тем лучше: излишность слов, не
прибавляя никакой силы, распространяет и безобразит
слог» [156, 187 —188]; «О! какие сделаем мы успехи в сло­
весности, когда достигнем до того, что вместо подай мне
платок, станем слуге своему говорить: подай мне пред­
мет сморкания моего\» [156, 189].
Иронизируя по поводу заданного в статье Карамзина
«Отчего в России мало авторских талантов» риториче­
ского вопроса «Что ж остаётся делать автору?», Шишков
советует: «Учиться русской, а не французской грамоте»
[156, 157-158].
Принято считать, что Шишков не мог правильно ра­
зобраться в соотношении старославянского и русского
языков, считал, что не было и нет двух разных языков,
а были и есть только два разных «слога» — «славенский»
(«высокий») и «простонародный» («низкий»). Конечно,
большой четкости в этих вопросах у Шишкова не было,
но все же вряд ли правомерно категорически утверждать,
что он не различал старославянского («славенского»)
и русского языков. Шишков писал: «Мнение, что славен­
ский язык различен с российским, и что ныне слог сей не­
употребителен, не может служить к опровержению мои?<
доводов: я не то утверждаю, что должно писать точно
славенским слогом, но говорю, что славенский язык есть
корень и основание российского языка; он сообщает ему
богатство, разум, силу, красоту» [156, 92].
Шишковым был намечен тезис о противопоставлении
и противоборстве двух направлений в русской словесно­
сти — старого и нового. Впоследствии в исследованиях
различных ученых этот тезис являлся в разных видах:
писали о борьбе шишковцев и карамзинистов, славяноруссов и галло-руссов, славянофилов и западников, ар­
хаистов и новаторов. Абсолютизация тезиса о противо­
борстве шишковцев и карамзинистов нередко приводит
к забвению того, что в дискуссиях «о слоге» в начале
XIX в. выступали и иные группировки, существовали
иные оппозиции, а главное — к забвению того, что ди­
скуссии, даже рассмотренные во всей их полноте и слож­
ности, не могут и не должны отождествляться с действи­
тельным состоянием и тенденциями развития литератур­
ного языка. Разумеется, полемика «о слоге» в начале
XIX в. возникла как отражение реального литературно­
языкового развития, но степень полноты и точности это­
го отражения колебалась в значительных пределах. По­
250

этому важно рассмотреть различные выдвигавшиеся
в ходе полемики положения, не сводить все проблемы
развития русского литературного языка в начале XIX в.
к противоборству шишковцев и карамзинистов и не при­
числять всех литераторов того времени к одной из этих
двух групп.
Еще Чернышевский назвал споры приверженцев Ка­
рамзина и Шишкова «бурями в стакане воды» [154, 776].
Почти все, кто обращается к спорам шишковцев и ка­
рамзинистов, отмечают, что «борьба карамзинистов
и шишковистов за пути развития литературного языка
оказалась в итоге мало плодотворной, поскольку и те
и другие не видели основного источника, за счет которо­
го должен был развиваться литературный язык. И те
и другие ни одним словом не обмолвились о необходи­
мости всестороннего, глубокого освоения и творческого
развития богатств общенародной речи, а поэтому не на­
шли и не наметили правильных путей и приемов обога­
щения языка» [74, 164]. Так что видеть главную движу­
щую силу развития русского литературного языка
в полемике защитников «старого слога» со сторонника­
ми «нового слога» нет оснований.
Как известно, в начале XIX в. русские литераторы
объединялись не только вокруг Шишкова и Карамзина.
Существовали и другие кружки и общества, в частности
такая радикальная группировка, как «Вольное общество
любителей словесности, наук и художеств», объединяв­
шее последователей и единомышленников Радищева.
Журналы, близкие к Вольному обществу, хотя и предо­
ставляли свои страницы карамзинистам для критики
«шишковского направления», в то же время — и нередко
весьма резко — выступали против сентиментализма и
«нового слога». В «Северном вестнике», «Журнале рос­
сийской словесности», «Цветнике» довольно заметно
прослеживается линия критики как шишковского, так
и карамзинского направлений при корректном отноше­
нии лично к Шишкову и Карамзину.
Но суть позиции названных журналов заключалась,
конечно, не в характере отношений персонально к Шиш­
кову и Карамзину, а в принципиальной оценке взглядов
этих писателей и их последователей на пути развития
русского литературного языка и — что еще важнее — в
оценке реальных последствий распространения в русской
литературе «нового слога» и попыток противопоставить
ему «старый слог».
251

Писания шишковцев и карамзинистов равно осужда­
лись за искусственность, отсутствие простоты и ясно­
сти, т. е. за отсутствие тех качеств, которые обе «школы»
приписывали себе и не находили у противников.
Н. П. Брусилов в «Журнале российской словесности» пи­
сал: «Высокопарные педанты! Нежные Селадоны! Как
бы счастливы были читатели ваши, если бы не паря под
облаками, не напыщиваясь как Езопова лягушка, не вы­
ходя на кафедру для проповедования площадной морали,
которой вы сами не следуете, не проливая на каждой
строке источников чувствительных слез, которые возбу­
ждают смех в читателях — писали вы просто — но ясно!»
[76, 176-177].
А. П. Бенитцкому, одному из талантливых критиков
начала XIX в., было ясно, что спор о «славянизмах»
и «галлицизмах» — это спор именно о словах, но не
о сущности литературного выражения, которую молодой
литератор видел в «составлении речи», в «оборотах
оной», которые должны быть русскими (а не «славенскими» и не французскими): «Несколько лет назад, наводня­
ли нашу словесность иностранные слова и галлицизмы:
теперь наводняют слова славенские и... галлицизмы же.
Итак, что мы выиграли? — переставили буквы и только.
Не на слова одни преимущественно должен обращать
всякий писатель — переводчик ли, сочинитель ли: все
равно — свое внимание, но на составление речи, на обо­
роты оной; надобно, чтоб речь была русская, а не буквы,
ибо знаки без порядка ничего не значат; надобно идти
по прямой дороге, а не уклоняться то в ту, то в другую
стороны» [151, 268-269].
Подчеркивая замкнутость и обособленность, нетерпи­
мость к противникам как шишковцев, так и карамзини­
стов, «Цветник» именует их «сектами писателей», «ко­
торые вопреки здравому смыслу занимаются одним
только набором французско-российских слов и фраз или
славено-церковных речений, а о достоинствах мыслей во­
все не думают» [152, 111].
Выступая как против языка эпигонов классицизма,
так и против языка подражателей Карамзина, журналы,
близкие к Вольному обществу, не выдвигали при этом
сколько-нибудь ясной положительной программы. По­
этому особого внимания заслуживает статья «Северного
вестника» против опубликованной в журнале «Патриот»
(1804, № 5) рецензии В. В. Измайлова на драму писателя
демократического направления Н. И. Ильина «Рекрут­
252

ский набор». В этой статье обнаруживается определенная
ориентация на язык, народа, на демократизацию литера­
турного языка. Измайлов, выступая с карамзинских по­
зиций, критиковал драму Ильина, в частности, за
«грубый язык», за «всегдашнее подражание простона­
родным выражениям». Автор статьи в «Северном вест­
нике» решительно выступает против такого сословно
ограниченного подхода к языку, выступает за точность,
истинность выражения, признавая возможным использо­
вание ресурсов языка простого народа: «...что пишет из­
датель Патриота, будто в 3-х действиях драмы г. Ильина
находятся одни грубые выражения грубых понятий, это
несправедливо. — Да хотя бы и так было; то для меня
приятнее и полезнее истина, грубым понятием объемлемая и грубыми выражениями изъясненная, нежели вздор,
улыбающимися фразами и неувядаемыми цветами обле­
ченный» [131, 34]. К замечанию Измайлова «Смеем ссы­
латься на самого автора, можно ли было ему, рожденно­
му с добрым сердцем и благородными чувствами, приятно
заниматься подлым языком бурмистров, подьячих...» сле­
дует такой комментарий: «Опять лишняя забота и незна­
ние знаменательности слов!» [131, 34 — 35]. И дальше:
«Выражение подлый язык есть остаток несправедливости
того времени, когда говорили и писали подлый народ; но
ныне благодаря человеколюбию и законам подлого наро­
да и подлого языка нет у нас! а есть, как и у всех наро­
дов, подлые мысли, подлые дела. Какого бы состояния че­
ловек ни выражал сии мысли, это будет подлый язык, как
напр. подлый язык дворянина, купца, подьячего, бурми­
стра и т. далее» [131, 35 — 36].
В выступлении «Северного вестника» сказалась ак­
туальность проблемы народности литературного языка,
проблемы, которая не ставилась ни шишковцами, ни ка­
рамзинистами. Но эта проблема необходимо должна бы­
ла выдвинуться в ходе дискуссий «о слоге» на первый
план. Это произошло, когда Крылов вновь вернулся
к литературной деятельности как писатель-баснописец.
Карамзинисты не приняли подлинно народного языка
басен Крылова. Началась борьба, в которой языку вели­
кого русского баснописца противопоставлялся язык ба­
сен Дмитриева.
В. В. Виноградов, обратившись к вопросам значения
басенного языка Крылова в истории русского литератур­
ного языка, констатировал, что вне рамок споров шишковцев с карамзинистами и параллельно с ними «в
253

первые десятилетия XIX века разгорается яростная, не­
примиримая борьба за пути развития национального
русского литературного языка и стилей национальной ху­
дожественной литературы. Различия стилей басни, при­
крепленные к именам Крылова и Дмитриева, стали ло­
зунгами этой борьбы» [37, 8].
Обращение к проблеме народности литературного
языка как главнейшей проблеме общественной и литера­
турной борьбы, причем борьбы не только в сфере теоре­
тических дискуссий, но и в сфере реального развития рус­
ского литературного языка, заставляет поставить под
сомнение общие концепции литературно-языкового раз­
вития первых десятилетий XIX в., основанные лишь на
обобщениях споров шишковцев с карамзинистами.
В. В. Виноградов писал: «Концепция Ю. Н. Тынянова
об архаистах и новаторах и о роли Пушкина в этой
борьбе в силу своей узости и односторонности, а также
в силу явных несоответствий реальным литературным
фактам оказывается неоправданной. Ее значение очень
невелико. Она на три четверти может быть сдана в ар­
хив. Борьба между направлениями и группами Крыло­
ва — Бестужева и частично Пушкина и Жуковского — Вя­
земского — Дмитриева гораздо ближе к внутренним
основам процесса формирования русского национально­
го стиха и языка русской художественной литературы»
[37, 15].
Итак, дискуссии «о слоге» только тогда приблизились
к реальности литературно-языкового развития, когда
и шишковское, и карамзинское направления стали опро­
вергаться с национально-демократических позиций. Но
здесь проблематика развития русского литературного
языка предпушкинского периода переходит в проблема­
тику периода пушкинского.
РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ

ПУШКИНСКИЙ ПЕРИОД
В ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Глава 1. Несколько общих замечаний
К пушкинскому периоду относится не только деятель­
ность Пушкина, но и деятельность его современников,
а также непосредственных предшественников и последо­
вателей, которые шли теми же путями, что и Пушкин,
и внесли свой определенный вклад в развитие русского
254

литературного языка. Среди них наиболее значительная
роль принадлежит писателям-декабристам, Крылову-бас­
нописцу, Грибоедову, Лермонтову, Гоголю, Белинскому.
Но прежде всего и главным образом пушкинский пе­
риод в истории русского литературного языка связан
с деятельностью самого Пушкина. Именно в творчестве
Пушкина вырабатываются и закрепляются единые обще­
национальные нормы литературного языка в результате
объединения в одно неразрывное целое всех семантико­
стилистических и социально-исторических пластов языка
на широкой народной основе. Именно с Пушкина на­
чинается эпоха современного русского языка. На это не­
однократно указывал В. И. Ленин, который в записках
о необходимости составления толкового словаря русско­
го языка подчеркивал, что это должен быть словарь
«современного (от Пушкина до Горького) русского
языка» [5, 178].
Язык Пушкина — сложнейшее явление. «Используя
гибкость и силу русского языка, — писал В. В. Виногра­
дов, — Пушкин с необыкновенной полнотой, гениальной
самобытностью и идейной глубиной воспроизводил с по­
мощью его средств самые разнообразные индиви­
дуальные стили русской современной и предшествующей
литературы, а также, когда это было нужно, литератур
Запада и Востока. Язык Пушкина вобрал в себя все
ценные стилистические достижения предшествующей на­
ционально-русской культуры художественного слова.
Пушкин писал разными стилями русской народной по­
эзии (сказки, песни, присказки). В духе и стиле сербских
песен написаны его „Песни западных славян“. Он сво­
бодно и поразительно тонко лаконичными намеками
и несколькими штрихами воссоздал стили всех крупней­
ших поэтов XVIII в. и поэтов-современников. Он остро
пародировал стили Булгарина, Полевого, Каченовского
и. других своих журнальных врагов-реакционеров» [45,
30].
Совершенно очевидно, что во всем его многообразии
и сложности пушкинский язык в рамках учебного посо­
бия не может быть описан. Мы должны рассмотреть
лишь самые значительные, принципиально важные свой­
ства языка Пушкина, отразившие закономерности разви­
тия и функционирования литературного языка в эпоху
формирования общенациональных норм и в свою оче­
редь оказавшие решительное влияние на этот процесс.
- С той поры, как художественная литература выдели255

лась из общего потока письменности, она постепенно все
более и более расширяла свои общественно-идеологиче­
ские функции. В соответствии с этим ее язык приобретал
все большее значение в системе литературного языка.
В первой половине XIX в. язык художественной литера­
туры был уже самым важным компонентом в литератур­
ном языке как системе подсистем. Протекавшие в языке
художественной литературы процессы во многом опреде­
ляли пути развития всего литературного языка. Именно
в языке художественной литературы с наибольшей чет­
костью получали свое оформление общенациональные
нормы литературного языка. Рост значения языка худо­
жественной литературы в первой половине XIX в. был
связан с развитием критического реализма как
специфического метода словесно-художественного изо­
бражения. Из этого вытекает, что для развития русско­
го литературного языка наиболее важно творчество
Пушкина в области художественной литературы. В. В.
Виноградов писал: «Творчество Пушкина как высшее во­
площение норм национально-русского литературно-язы­
кового выражения является наиболее ярким доказатель­
ством того, что художественная литература — могучий
двигатель развития языка. Стилистическая система
Пушкина послужила базой дальнейшего развития русско­
го национального литературного языка» [35, 205]. Но не­
льзя игнорировать и творчество Пушкина в области кри­
тико-публицистической и научно-исторической прозы.
Колоссальное значение Пушкина в истории русского ли­
тературного языка определяется, наряду с другими мо­
ментами, и тем, что он создал языковые образцы нацио­
нально-литературного выражения не только во всех
жанрах художественной литературы, но и за ее предела­
ми.
Глава 2. Взгляды Пушкина на русский литературный
язык и пути его дальнейшего развития

Русский язык Пушкин оценивал как неисчерпаемо бо­
гатый, открывающий перед писателем неограниченные
возможности его литературного использования. В статье
«О предисловии г-на Лемонте к переводу басен
И. А. Крылова» (1825) он писал: «Как материал словес­
ности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превос­
ходство пред всеми европейскими: судьба его была
чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий
256

язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу
гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грам­
матики, свои прекрасные обороты, величественное течение
речи. <...> Сам по себе уже звучный и выразительный,
отселе заемлет он гибкость и правильность. Простона­
родное наречие необходимо должно было отделиться от
книжного; но впоследствии они сблизились, и такова
стихия, данная нам для сообщения наших мыслей».
В одной из заметок 1823 г. Пушкин особо подчеркнул
свое патриотическое понимание достоинств русского
языка и его богатых возможностей: «Только револю­
ционная голова... может любить Россию — так, как писа­
тель только может любить ее язык. Все должно творить
в этой России и в этом русском языке».
Главной теоретической проблемой, разрабатываемой
Пушкиным с неослабным вниманием и большой глуби­
ной, является проблема народности литературного
языка. Уже-в ранних своих заметках и набросках Пуш­
кин указывает на народный язык как основной источник
литературного языка: «...Есть у нас свой язык; смелее! —
обычаи, история, песни, сказки — и проч.» (1822). Позд­
нее он снова и снова подчеркивает это основное, исход­
ное положение своих взглядов на развитие литературно­
го языка: «В зрелой словесности приходит время, когда
умы, наскуча однообразными произведениями искусства,
ограниченным кругом языка условленного, избранного,
обращаются к свежим вымыслам народным и к странно­
му просторечию, сначала презренному» (Из чернового
наброска «О поэтическом слоге», 1828 г.).
«Разговорный язык простого народа (не читающего
иностранных книг и, слава богу, не выражающего, как
мы, своих мыслей на французском языке) достоин также
глубочайших исследований. Альфиери изучал итальян­
ский язык на флорентинском базаре: не худо нам иногда
прислушиваться к московским просвирням. Они говорят
удивительно чистым и правильным языком» («Опровер­
жение на критики», 1830).
Надо обратить внимание на то, что в отличие от та­
ких деятелей, как Тредиаковский, Сумароков, Карамзин,
выдвигавших положение о сближении литературного
языка с разговорным языком образованного дворянства,
узкого, ограниченного круга людей, Пушкин выдвигает
и утверждает положение о сближении литературного
языка с разговорным языком простого народа, по­
ложение о народной основе литературного языка.

9 Заказ № 1320

257

Обосновывая теоретически и разрабатывая практиче­
ски это положение, Пушкин в то же время понимал, что
литературный язык не может представлять собой только
простую копию разговорного, что литературный язык не
может и не должен избегать всего того, что было нако­
плено им в процессе многовекового развития, ибо это
обогащает литературный язык, расширяет его стилисти­
ческие возможности, усиливает художественную вырази­
тельность. В «Письме к издателю» (1836) он формули­
рует эту мысль с предельной четкостью и сжатостью:
«Может ли письменный язык быть совершенно подоб­
ным разговорному? Нет, так же, как разговорный язык
никогда не может быть совершенно подобным письмен­
ному. <...> Чем богаче язык выражениями и оборотами,
тем лучше для искусного писателя. Письменный язык
оживляется поминутно выражениями, рождающимися
в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного
им в течение веков. Писать единственно языком разго­
ворным — значит не знать языка».
В статье «Путешествие из Москвы в Петербург» (ва­
риант к главе «Ломоносов») Пушкин теоретически обоб­
щает и четко формулирует свое понимание взаимоотно­
шения русского и старославянского языков: «Давно ли
стали мы писать языком общепонятным? Убедились ли
мы, что славенский язык не есть язык русский и что мы
не можем смешивать их своенравно, что если многие
слова, многие обороты счастливо могут быть заимство­
ваны из церковных книг, то из сего еще не следует,
чтобы мы могли писать да лобжет мя лобзанием вместо
целуй меня». Пушкин разграничивает «славенский» и рус­
ский языки, отрицает «славенский» язык как основу рус­
ского литературного языка и в то же время открывает
возможность для использования славянизмов в опреде­
ленных стилистических целях.
Так принцип народности смыкается и перекрещивает­
ся с другим важнейшим принципом Пушкина в обла­
сти литературного языка — принципом историзма
(П. А. Вяземский говорил об «исторической народности»
творчества Пушкина). Принципы народности и историз­
ма, определявшие общие требования к литературному
языку и направлению его развития, должны были найти
свое конкретное воплощение в литературно-языковой
практике. Это конкретное воплощение общих обществен­
но-исторических принципов подхода к литературному
языку могло осуществляться только на основе соответ­
258

ствующих им принципов лингвистической организации
литературного текста. Эти принципы также были выра­
ботаны Пушкиным.
В 1827 г. в «Отрывках из писем, мыслях и замеча­
ниях» Пушкин определил сущность главного критерия,
с которым писатель должен подходить к созданию лите­
ратурного текста: «Истинный вкус состоит не в безотчет­
ном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но
в чувстве соразмерности и сообразности».
В 1828 г. в одном из черновых вариантов статьи «О
поэтическом слоге» четко формулируется другое, не­
разрывно связанное с первым требование Пушкина к ли­
тературному тексту: «Прелесть нагой простоты так еще
для нас непонятна, что даже в прозе мы гоняемся за об­
ветшалыми украшениями; поэзию же, освобожденную от
условных украшений стихотворства, мы еще не пони­
маем. Мы не только еще не подумали приблизить поэти­
ческий слог к благородной простоте, но и прозе стараем­
ся придать напыщенность».
В 1830 г. в «Опровержении на критики», отвечая на
упреки в «простонародности», Пушкин заявляет: «... ни­
когда не пожертвую искренностию и точностию выраже­
ния провинциальной чопорности и боязни казаться про­
стонародным, славянофилом и т. п.».
Итак, историческая народность, находящая свое кон­
кретное воплощение в литературном тексте на основе
чувства соразмерности и сообразности, благородной
простоты, искренности и точности выражения, — таковы
главнейшие принципы Пушкина, определяющие его
взгляды на пути развития русского литературного языка
и задачи писателя в литературно-языковом творчестве.
Эти принципы полностью соответствовали как объек­
тивным закономерностям развития русского литератур­
ного языка, так и основным положениям развиваемого
Пушкиным нового литературного направления — крити­
ческого реализма.

Глава 3. О народности языка Лушкина
Народность пушкинского языка имела глубокие кор­
ни. Она была глубокой, истинной, основанной на любви
к'своему народу, на вере в его духовные силы, на пони­
мании огромной идеологической и эстетической ценности
его словесно-художественного творчества, на умении ви­
деть мир глазами своего народа. Сущность националь­
9*
259

ной самобытности и народности творчества Пушкина
прекрасно определил Гоголь, который писал, что Пуш­
кин «при самом начале своем уже был национален, пото­
му что истинная национальность состоит не в описании
сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может
быть и тогда национален, когда описывает совершенно
сторонний мир, но глядит на него глазами своей на­
циональной стихии, глазами своего народа, когда чув­
ствует и говорит так, что соотечественникам его кажется,
будто это чувствуют и говорят они сами» («Несколько
слов о Пушкине»).
Народность языка Пушкина, конечно, имеет опреде­
ленные внешние приметы: разговорные, просторечные
и «простонародные» слова и выражения, разговорные
синтаксические конструкции. Но эти элементы подверг­
нуты в языке Пушкина строгому качественному и коли­
чественному отбору в соответствии с принципом сораз­
мерности и сообразности. Язык Пушкина имеет в своем
составе гораздо меньше просторечных и «простона­
родных» средств, чем язык произведений «низких» жан­
ров середины и второй половины XVIII в., особенно ко­
медий и басен.
Отбирая наиболее емкие в смысловом отношении
и наиболее стилистически выразительные средства разго­
ворного языка, Пушкин объединяет их в единое целое
с нейтральными и книжными языковыми средствами,
в результате чего и рождается та искренность и точность
выражения, та подлинная непринужденность повествова­
ния, которая отличает не только прозаический, но и сти­
хотворный язык Пушкина. Приведем несколько приме­
ров из «Евгения Онегина»: Над ней он голову ломал ¡И
чудеса подозревал; Но куклы даже в эти годы ¡Татьяна
в руки не брала; Друзья мои, что ж толку в этом?; Но
я... какое дело мне?IЯ верен буду старине; Но день про­
тек, и нет ответа. I Другой настал: все нет как нет;
Кто все дела, все речи мерит/ Услужливо на наш аршин?;
Да после скучного обеда / Ко мне забредшего соседа, / Пой­
мав нежданно за полу, / Душу трагедией в углу, / Или (но
это кроме шуток) Д Тоской и рифмами томим, ¡Бродя
над озером моим,IПугаю стадо диких уток...; Но конь,
притупленной подковой / Неверный зацепляя лед, / Того
и жди, что упадет; Толпа в гостиную валит; И в залу
высыпали все; Потом на стул ее сажает, / Заводит речь
о том, о сем.
Заслуживает самого пристального внимания тот факт,
260

что народно-разговорные выражения вовлекаются Пуш­
киным в язык не только художественной, но и критико­
публицистической прозы. Например, в статье «Путеше­
ствие из Москвы в Петербург» читаем: «Державин
исподтишка писал сатиры на Сумарокова и приезжал как
ни в чем не бывало наслаждаться его бешенством. Ломо­
носов был иного покроя. С ним шутить было накладно.
Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во
дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по
свидетельству Шлецера, не смели при нем пикнуть».
Народно-разговорные, просторечные и «простона­
родные» слова, формы и обороты относительно нечасто
выступают у Пушкина с той или иной стилистической,
экспрессивной окрашенностью. Это обычно бывает при
стилизациях и в языке персонажей. Например, в репли­
ках Аксиньи из повести «Гробовщик»: — Что ты, ба­
тюшка? не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще
у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый
день пировал у немца, воротился пьян, завалился в посте­
лю, да и спал до сего часа, как уже к обедне отблаговести­
ли.
Наиболее важна и принципиально существенна асси­
миляция просторечных и «простонародных» словесных
рядов в языке пушкинской поэзии и прозы, вовлечение
этих рядов в систему литературного выражения. Это
явление можно наблюдать буквально на каждой страни­
це сочинений Пушкина; представление о нем дают при­
веденные выше примеры из «Евгения Онегина» и статьи
«Путешествие из Москвы в Петербург».

Глава 4. Преобразование языковой структуры
литературного текста в творчестве Пушкина

В. В. Виноградов так писал о пушкинских преобразо­
ваниях в сфере русского литературного языка: «Пушкин
утверждает многообразие стилей в пределах единой обще­
национальной нормы литературного выражения. Этот
процесс был неотделим от реформы литературного син­
таксиса и семантики. Расширяются границы литератур­
ного языка в сторону устной речи и народной поэзии.
(...) Те значения слова, которые прежде были разъеди­
нены употреблением, принадлежали разным стилям язы­
ка художественной литературы, разным диалектам и
жаргонам письменной речи или устно-бытового просто­
речья, сочетаются Пушкиным в новые единства» [48,
261

252]; Пушкин «создает многочисленные образцы и спо­
собы сочетания таких словарных и грамматических кате­
горий. которые в прежнее время противопоставлялись
друг другу как категории поэтического и прозаического,
высокого и низкого и т. п.» [36, 9].
В этих высказываниях затронуты вопросы, которые
могут быть распределены по трем аспектам, трем уров­
ням изучения языковых явлений. Вопросы расширения
границ литературного языка, утверждения многообразия
стилей в пределах единой общенациональной нормы —
это вопросы уровня языка как системы подсистем; во­
просы изменений в синтаксисе и семантике слов (если
рассматривать их абстрагированно) — это вопросы уров­
ня языковых единиц; вопросы сочетания в новые един­
ства прежде разобщенных употреблением категорий —
это вопросы уровня текста. Все эти вопросы, разумеется,
неразрывно связаны, но именно это обстоятельство и по­
буждает уделить пристальное внимание проблематике
текста.
Проблема организации литературного текста бы­
ла одной из очень важных в кругу проблем, связанных
с образованием норм русского национального литератур­
ного языка. Отбор и семантические преобразования лек­
сики, выработка новых грамматических моделей могли
происходить только на основе изменений в языковой
структуре литературного текста. Разрушение старой си­
стемы стилей также было связано с новыми тенденциями
з построении литературного текста. Каждый из трех при­
крепленных к соответствующим жанрам типов текста,
предусмотренных теорией классицизма, характеризовал­
ся своими правилами отбора и организации языковых
единиц. Становление единых новых норм литературного
языка означало, в частности, выработку таких норм язы­
ковой организации литературного текста, которые стали
бы общими не только для всех жанров художественной
литературы, но и для нехудожественных разновидностей
литературного языка. В пределах этих норм получили
возможность свободного и широкого развития и индиви­
дуально-авторские стили. Образование новых, универ­
сальных норм соответствовало не только потребностям
перестройки литературного языка как системы подси­
стем, но и потребностям усовершенствования языковой
структуры литературных текстов.
«Одним из художественных недочетов всей нашей ли­
тературы XVIII в., — пишет Д. Д. Благой, — была экстен­
262

сивность формы — несоответствие поэтической мысли
и огромного количества художественно-словесного мате­
риала, затраченного на ее выражение» [30, 58]. Это вы­
сказывание вполне можно отнести не только к языку ху­
дожественной литературы, но и ко всем типам текста
XVIII в.
Таким образом, становление новых норм языковой
организации литературного текста предполагало дости­
жение универсальности и преодоление экстенсивности ли­
тературного выражения.
В «новом слоге» Карамзина эти задачи не были ре­
шены. Оторванный от живых народных источников, от­
кровенно искусственный «новый слог» был устремлен
прежде всего к изысканности, украшенности выражения.
Он был риторичен, и это сближало его со старым «высо­
ким слогом». За красивыми словами и выражениями не­
ясно проступала мысль. На первое место выдвигались
именно слово, фраза, а не то, что они обозначают. Это
было замечено еще современниками Карамзина., Показа­
тельны в этом отношении замечания, содержащиеся в ре­
цензии на перевод «Тассовых ночей», опубликованной
в журнале «Цветник»: «Если сравнить сии отрывки с со­
чинениями некоторых сентиментальных наших писате­
лей, то право подумаешь, что не Тасс был в сумасше­
ствии. Он, мечтая о своей смерти, не сказал даже ни
слова о матери сырой земле, а вЬзбудил совершенно
в нас сожаление. Модные же наши сочинители проли­
вают надо всякой безделкой горючие, жаркие, бриллиан­
товые слезы и принуждают здравомыслящих читателей
или смеяться, или зевать. Вся их чувствительность за­
ключается в известных словах, которые от частого и не­
уместного употребления сделались почти отвратительны.
Стыдно авторам походить на попугаев и твердить без
мысли одни слова» [151, 145—146]. Позже об этом же пи­
сал Белинский: «Сочинения Карамзина теряют в наше
время много достоинства еще и оттого, что он редко
был в них искренен и естествен. Век фразеологии для нас
проходит; по нашим понятиям, фраза должна приби­
раться для выражения мысли или чувства; прежде мысль
и чувство приискивались для звонкой фразы» [24, 83]. За­
думанные как универсальные не только в письменной, но
и в устной сфере функционирования («писать как гово­
рят, и говорить как пишут») нормы «нового слога» на
деле оказались неприемлемыми за пределами художе­
ственного творчества сентиментализма. Обращение к
263

«Истории государства Российского» заставило Карамзи­
на сделать попытку создать тип текста, отличный от
«нового слога», но полного успеха ему достичь не уда­
лось. По замечанию Белинского, исторический слог Ка­
рамзина «слишком отзывается искусственною поддел­
кою под язык летописей и слишком не лишен реторического оттенка» [25, 162].
Пушкиным были решительно отвергнуты карамзин­
ские принципы построения литературного текста. Еще
в 1822 г. в черновом наброске «О прозе» был сформули­
рован тезис, что главные достоинства прозы — точность
и краткость, что она «требует мыслей и мыслей — без
них блестящие выражения ни к чему не служат».
В процессе перестройки структуры литературного тек­
ста устранение старого и внедрение нового были не­
разрывно связаны, поэтому трудно в строгой последова­
тельности перечислить те качества текста, которые были
преодолены, и те качества, которые были тексту при­
даны, тем более, что последние также не были изолиро­
ваны друг от друга. Однако несомненно, что такие на
первый взгляд отвлеченные и трудно поддающиеся на­
блюдению качества текста, как соразмерность и сообраз­
ность, простота, искренность и точность выражения, по­
лучали достаточно конкретное языковое воплощение.
Исследователи языка Пушкина, и прежде всего В. В. Ви­
ноградов, выявили и описали те новые языковые черты,
новые свойства, которые отличают пушкинский текст от
текстов предшествовавшей поры.
1. Говоря о преобразовании Пушкиным языковой
структуры литературного текста, следует отметить прин­
ципиальные изменения в характере словоупотребления.
В предпушкинской традиции слово выступало как само­
ценный компонент текста, и если слову, по мнению авто­
ра, не хватало собственной выразительности и «красиво­
сти», к нему присоединялись разного рода украшающие
дополнения. В пушкинском тексте слово выбирается по
признаку максимально точного обозначения предмета,
максимально точного выражения мысли. Этот вполне
естественный для нас Принцип словоупотребления далеко
не всегда принимался современниками Пушкина. Так, не­
смотря на строго продуманное отношение писателя к на­
родному языку и осторожное, всегда эстетически и логи­
чески оправданное употребление народных языковых
средств, тогдашняя критика постоянно обвиняла Пуш­
кина в «простонародности», в том, что он употребляет
264

выражения «низкие», «мужицкие», «оурлацкие» и т. д.
В этих обвинениях сказывалось, с одной стороны, влия­
ние эстетики «нового слога» с его крайним пуризмом по
отношению ко всему народно-разговорному и тем более
просторечному, а с другой стороны, влияние старой кон­
цепции классицизма с ее строгой жанровой приурочен­
ностью и ограниченностью в употреблении просто­
речных и «простонародных» элементов. Отбор народных
языковых средств без оглядки на «провинциальную чо­
порность» и употребление их не в соответствии с заранее
заданными жанровыми канонами, а в соответствии с ло­
гикой событий и положений, с правдой характеров и
с требованием искренности и точности выражения разби­
вал представления многих критиков о качествах литера­
турного текста и оказывался для них непостижимым.
В поэме «Полтава» есть такие строки:
Мария
«...Ты безобразен. Он прекрасен:
В его глазах блестит любовь,
В его речах такая нега!
Его усы белее снега,
А на твоих засохла кровь!..»
И с диким смехом завизжала,
И легче серны молодой
Она вспрыгнула, побежала
И скрылась в темноте ночной. <.„>
Проснулся Карл. «Ого! пора!
Вставай, Мазепа. Рассветает».

Один из критиков возмущался тем, что Мария упо­
минает об усах и что она завизжала. А реплика Карла
казалась ему совершенно «бурлацкой» и, следовательно,
никак не совместимой с королевской личностью. Именно
отвечая на эти нападки, Пушкин писал, что, хотя «слова
усы, визжать, вставай, рассветает, ого, пора показались
критикам низкими, бурлацкими», он никогда не пожер­
твует искренностью и точностью выражения провин­
циальной чопорности и боязни казаться простона­
родным, славянофилом и т. п.
В пушкинском тексте «с предмета спадает фор­
мальный наряд украшенного слога. Пушкинское слово
выступает как обобщенное отражение и обозначение
предмета, осмысленного в широкой социально-историче­
ской перспективе. Принцип „нагой простоты“ изображе­
ния, которому следовал Пушкин, опирался на реалисти­
ческую оценку значений слов и предметов, оценку их
265

социально-исторической выразительности и характерно­
сти» [36, 13].
2. Подчеркнутая смысловая точность употребления
каждого слова у Пушкина сочеталась с принципиальным
устранением из текста разного рода формальных сло­
весных ухищрений и украшений, которые были непремен­
ной принадлежностью не только «высокого слога» клас­
сицизма и «нового слога» сентиментализма, но и слога
многих писателей иных литературных направлений, счи­
тались обязательным качеством -литературного текста,
наиболее типичным признаком «литературности» языка
вообще. Например, А. А. Бестужев-Марлинский обильно
украшает перифразами, сравнениями, метафорами и «по­
этическими» словами не только свою художественную
прозу, но и литературно-критические статьи. Вот как на­
чинается статья «Взгляд на старую и новую словесность
в России»: «Гений красноречия и поэзии, гражданин всех
стран, ровесник всех возрастов народов, не был чужд
и предкам нашим. Чувства и страсти свойственны каждо­
му; но страсть к славе в народе воинственном необходи­
мо требует одушевляющих песней, и славяне, на берегах
Дуная, Днепра и Волхова, оглашали дебри гимнами
победными».
О такой манере выражения Пушкин писал: «Но что
сказать об наших писателях, которые, почитая за низость
изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают
оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафо­
рами? Эти люди никогда не скажут дружба — не прибавя: сие священное чувство, коего благородный пламень
и пр. Должно бы сказать рано поутру — а они пишут:
Едва первые лучи восходящего солнца озарили во­
сточные края лазурного неба — ах как это все ново и све­
жо, разве оно лучше потому только, что длиннее» («О
прозе»).
3. В творчестве Пушкина было выработано еще одно
очень важное качество литературного текста нового ти­
па — теснота связей «субтекстов», концентрация несущих
смысловую нагрузку компонентов. Точность словоупо­
требления и отказ от словесных украшений находит
структурное выражение «в синтаксическом сгущении ре­
чи, в ограничении протяжения синтагм и предложений.
Короткие, точно и строго организованные отдельные
предложения выстраиваются в стройную цепь» [48, 276].
Примеры можно найти на каждой странице сочинений
Пушкина: Мы уселись. «В Белогорскую крепость!» — ска­
266

зал Пугачев широкоплечему татарину, стоя правящему
тройкою. Сердце мое сильно забилось. Лошади тронулись,
колокольчик загремел, кибитка полетела («Капитанская
дочка»); Тредьяковский был, конечно, почтенный и поря­
дочный человек. Его филологические и грамматические изы­
скания очень замечательны. Он имел о русском стихо­
сложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов
и Сумароков. Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему
честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор
стиха доказывают необыкновенное чувство изящного.
В Тилемахиде находится много хороших стихов и сча­
стливых оборотов. Радищев написал о них целую статью
(«Путешествие из Москвы в Петербург»).
Как справедливо замечает А.' 3. Лежнев, «предел,
к которому стремится прозаическая фраза Пушкина,
это — существительное плюс глагол, нагая фраза без
украшений. Разумеется, это лишь предел; но у Пушкина
это — не только воображаемая граница. Он нередко под­
ходит к ней очень близко, а иногда и вплотную: Ямщик
поскакал; но все поглядывал на восток. Лошади бежали
дружно... Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями.
Ветер завыл; сделалась метелъ; Он услышал стук опу­
скаемой подножки. В доме засуетились. Люди побежали,
раздались голоса, и дом осветился. В спальню вбежали
три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла
и опустилась в вольтеровы кресла; Все бросили карты,
встали изо стола. Всякий, докуривая трубку, стал счи­
тать свой шт чужой выигрыш. Поспорили, согласились
и разъехались. Но „нагая фраза“ означает, что на глагол
падает максимальная нагрузка выразительности. И дей­
ствительно, у Пушкина выразительность достигается
глаголом в большей степени, чем эпитетом» [99, 33].
«Синтаксическое сгущение речи» характерно не толь­
ко для прозаических (художественных, критико-публици­
стических, научно-исторических), но и для стихотворных
текстов Пушкина. Например, в «Полтаве»:
Редела тень. Восток алел.
Огонь казачий пламенел.
Пшеницу казаки варили...

В «Евгении Онегине»:
...вдруг Ольга входит,
За нею Ленский; свет блеснул;
Онегин руку замахнул,
И дико он очами бродит
И незваных гостей бранит;
Татьяна чуть жива лежит.
267

На миг умолкли разговоры;
Уста жуют. Со всех сторон
Гремят тарелки и приборы
Да рюмок раздается звон.

Такой способ синтаксической организации текста, вос­
принимаемый нами как совершенно обычный, есте­
ственный, совсем иначе воспринимался в пушкинское
время. «На фоне господствовавших до Пушкина изощ­
ренно-эмоциональных, симметрически построенных опи­
саний и изображений, богатых качественными оценками
и определениями...» [36, 13], он казался многим критикам, писателям и читателям странным, нарушающим
привычные нормы.
4. С принципом точности словоупотребления был свя­
зан и наиболее значительный с точки зрения истории
русского литературного языка сдвиг в структуре литера­
турного текста — свободное сочетание и взаимопроник­
новение языковых единиц, прежде разобщенных и проти­
вопоставленных в историко-генетическом, экспрессивно­
стилистическом и социально-характерологическом плане.
Классический пример, вошедший во все учебники, —
строчки из «Евгения Онегина»:
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь.

Современную Пушкину критику возмутило соседство
слов дровни и торжествовать. Между тем это соседство
«характеризует основную тенденцию пушкинского языка
к взаимодействию и смешению церковнославянизмов
и русских литературных и разговорно-бытовых выраже­
ний. Церковнославянизмы сталкиваются с русскими сло­
вами, обрастают „светскими“ переносными значениями,
заменяются русскими синонимами, сливаются с ними,
передавая им свои значения» [48, 262].
Случаев употребления славянизмов в новых, необыч­
ных для них контекстах, в новых, переносных значениях
в «Евгении Онегине» весьма много, например:
,

С-д Поэта,
Бытъ может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень.
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времен,
Благословение племен.
268

Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит.
Уж утром рано вновь явилась
Она в оставленную сенъ.

Примеры свободного сочетания прежде разобщенных
по разным сферам употребления языковых единиц широ­
ко представлены в стихах и прозе Пушкина. Например,
в «Барышне-крестьянке» читаем: Настя была в селе Прилучине лицом гораздо более значительным, нежели любая
наперсница во французской трагедии; Напрасно возражала
она самой себе, что беседа их не выходила из границ бла­
гопристойности, что эта шалость не могла иметь ника­
кого последствия, совесть ее роптала громче ее разума;
Он употребил все свое красноречие, дабы отвратить Аку­
лину от ее намерения; Мысль о неразрывных узах доволь­
но часто мелькала в их уме; Дверь отворилась, он повер­
нул голову с таким равнодушием, с такою гордою
небрежностию, что сердце самой закоренелой кокетки не­
пременно должно было бы содрогнуться; К несча­
стию, <...) прекрасное военное движение Алексеево пропа­
ло втуне.
Несколько примеров из критико-публицистической
прозы Пушкина: Быв один из первых апостолов роман­
тизма («Сочинения и переводы в стихах Павла Катени­
на»); В тюрьме и в путешествии всякая книга есть бо­
жий дар; Но грамота не есть естественная способность,
дарованная богом всему человечеству; Всякое правитель­
ство вправе не позволять проповедовать на площадях,
что кому в голову придет («Путешествие из Москвы
в Петербург»).
В соответствии с пушкинскими принципами организа­
ции литературного текста языковые единицы отбирались
не по их происхождению, стилевой принадлежности или
социальной приуроченности, а по их соответствию изо­
бражаемым явлениям действительности. Если этой цели
наиболее удовлетворял славянизм — использовался сла­
вянизм, если «европеизм» — употреблялся «европеизм»,
если точнее было просторечное слово — предпочтение от­
давалось ему. Проблема славянизмов, «европеизмов»
и просторечия приобрела в творчестве Пушкина совер­
шенно иной характер, чем в конце XVIII — начале XIX в.
269

Их использование определялось теперь не заранее задан­
ной установкой, а «сообразностью» предмету изложения,
точностью обозначения явлений действительности.
Принципиально изменился состав и строй словесных ря­
дов, иными стали приемы их развертывания, и, как след­
ствие этого, новые качества приобрела лингвистическая
композиция текста.
Сравним с приведенным выше отрывком из «Бедной
Лизы», в котором рассказывается, как Лиза была отверг­
нута Эрастом, отрывок из «Станционного смотрителя»:
Потом, сунув ему что-то за рукав, он отворил дверь, и смотри­
тель, сам не помня как, очутился на улице.
Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом своего ру­
кава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти и десяти­
рублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его,
слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их наземъ, при­
топтал каблуком и пошел... Отошед несколько шагов, он остановился,
подумал... и воротился... но ассигнаций уже не было. Хорошо одетый
молодой человек, увидя его, подбежал к извозчику, сел поспешно и закри­
чал: «Пошел!..» Смотритель за ним не погнался.

В. В. Виноградов считал, что именно в этом отрывке
«впервые изобретен был Пушкиным» и реализован прин­
цип показа внутренних переживаний через внешние про­
явления [57, 588]. Для практического осуществления это­
го принципа, способствующего смысловому и эмоцио­
нальному насыщению текста, важно то, что «пушкинское
слово отражает действительность через призму сознания
повествователя, мышление и мироощущение которого
составляют органический элемент самой изображаемой
действительности. Реалистический синтез субъективных
и объективных элементов в семантике слова — и есть то
новое, что вносит Пушкин в семантическую систему рус­
ского литературного языка» [57, 591]. У Пушкина, в от­
личие от Карамзина, повествование несет и функцию со­
общения, и функцию воздействия.
Коренное преобразование языковой структуры лите­
ратурного текста было осознано и осмыслено современ­
никами Пушкина не сразу; исходя из старых представле­
ний, они нередко оценивали новаторство великого
писателя как небрежность, как ошибку, как нарушение
литературных канонов. Потребовалось определенное вре­
мя и филологической науке, чтобы от абстрактных на­
блюдений за теми или иными языковыми единицами
в языке Пушкина перейти к изучению принципов, при­
емов и способов организации этих единиц в пушкинских
текстах.
270

Глава 5. Значение Пушкина в истории русского
литературного языка

Пушкин общепризнанно считается реформатором
русского литературного языка, писателем, в творчестве
которого выработались современные нормы литератур­
но-языкового выражения. Как же следует понимать это
общепринятое положение?
Б. Н. Головин, говоря о значении Пушкина в истории
русского литературного языка, подчеркивает, что писа­
тель не создал множества новых слов, не изменил кон­
струкции русских предложений и т. д. Потому что «один
человек, даже с дарованием Пушкина, не может ни со­
здать, ни пересоздать язык своего народа. Но он может
сделать очень много, а именно выявить и показать скры­
тые в языке возможности. (...> Поняв и почувствовав
новые требования общества к языку, опираясь на народ­
ную речь и речь литераторов — своих предшественников
и современников, великий поэт пересмотрел приемы
и способы использования языка в литературных произве­
дениях, и язык заблистал новыми, неожиданными кра­
сками. Речь, Пушкина стала образцовой и благодаря ли­
тературному и общественному авторитету поэта была
признана нормой, примером для подражания. Это об­
стоятельство серьезно сказалось на развитии нашего ли­
тературного языка в XIX и XX вв.» [61, 17].
Языковые нормы могут и должны рассматриваться
не только на уровне языковых единиц, но и на уровнях
текста и языка как системы подсистем. В соответствии
с этим положение, что «речь Пушкина стала образцовой
и... была признана нормой, примером для подражания»,
должно быть отнесено не только к стабилизации словар­
ного состава и закреплению тех или иных морфологиче­
ских и синтаксических моделей, но и, главное, к принци­
пам употребления языковых единиц в литературном
тексте и к характеру выделения и взаимодействия стилей
в пределах литературного языка.
При этом очень важен уровень текста. Отвержение
старого и внедрение нового на этом уровне проходило
по многим линиям, из которых мы отметили четыре тес­
но связанных между собой линии: 1) утверждение сло­
воупотребления, основанного на принципе максимально
точного обозначения явлений действительности, 2) отказ
от формальных словесньіх ухищрений, риторических пе­
271

рифраз, беспредметных метафор и т. д., 3) «синтаксиче­
ское сгущение речи», 4) свободное объединение языковых
единиц, ранее разобщенных по разным стилям и сферам
употребления. Постепенно эти линии были осознаны как
новые нормы лингвистической организации литературно­
го текста. Эти нормы были едины, универсальны в смыс­
ле их применения во всех жанрах художественной лите­
ратуры и за пределами художественной литературы. На
основе реализации этих норм была преодолена экстен­
сивность литературных текстов и обеспечена их смысло­
вая насыщенность, интенсивность.
Со времен Пушкина языковая структура литературно­
го текста претерпела и продолжает претерпевать слож­
ную и многообразную эволюцию. Однако эта эволюция
протекает все же в рамках тех норм, которые были выра­
ботаны в пушкинский период. В этом убеждает их срав­
нение с приемами языковой организации литературного
текста в предшествовавший период. Как справедливо пи­
сал один из исследователей, «в основе языковых систем
позднейших наших классиков остается неизменной, как
их языковая фактура, утвержденная Пушкиным точность
называния предмета, противоположная метафоричности
и условности допушкинской прозы» [150, 454].
Таким образом, суть пушкинской языковой реформы
состояла не в том, что он перестроил русскую граммати­
ку или изменил словарный состав русского языка — такая
«реформа» вообще невозможна — а в том, что он разра­
ботал такие «приемы и способы использования языка
в литературных произведениях», которые остаются
образцовыми по сей день. В сознании миллионов носите­
лей русского литературного языка пушкинский язык су­
ществует не как набор отдельных слов и грамматических
форм, а как единое гармоничное целое.
Преобразование языковой структуры литературного
текста было тесно связано с преобразованием стилевой
системы русского литературного языка. Становление
единых общенациональных норм литературного выраже­
ния означало окончательную ликвидацию пережитков
стилевой системы, основанной на противопоставлении
«высокого» и «низкого», и выдвижение на первый план
функциональных, а также индивидуально-авторских раз­
личий. Единые принципы организации художественных,
публицистических и научных текстов заключали в себе
потенциальные возможности разнообразного стилевого
варьирования. Поэтому язык Пушкина послужил источ­
272

ником последующего развития не только языка художе­
ственной литературы, но и всего литературного языка
как системы подсистем.

Глава 6. Закрепление и развитие пушкинских традиций
в русском литературном языке середины XIX в.

Пушкинские традиции в литературном языке стали
развиваться и совершенствоваться уже в творчестве со­
временников великого писателя и к середине XIX в. были
раскрыты полно и всесторонне. Выдающаяся роль
в этом процессе принадлежит Лермонтову, Гоголю
и Белинскому.
Наиболее последовательным и отчетливо выра­
женным соблюдением пушкинских языковых традиций
отличается творчество Лермонтова. По словам В. В. Ви­
ноградова, «Лермонтов, стремясь воспользоваться на­
иболее ценным из того груза поэтических традиций, ко­
торый остался неиспользованным в творчестве Пушкина,
напрягает русский язык и русский стих, старается при­
дать ему новое обличие, сделать его острым
и страстным» [48, 295 — 296]. Яркие образцы ораторского
поэтического языка представляют собой такие стихотво­
рения Лермонтова, как «Смерть поэта», «Гляжу на бу­
дущность с боязнью...», «Дума», «Поэт» («Отделкой зо­
лотой блистает мой кинжал...»), «Как часто, пестрою
толпою окружен...», «Последнее новоселье» и др.
Наибольшая заслуга Лермонтова в истории русского
литературного языка — дальнейшее усовершенствование
языка повествовательной прозы. У Пушкина борьба за
точность и краткость, за «нагую простоту» языка прозы
была полемически заострена против «нового слога» и по­
тому доведена до своего предела. Лермонтов же, опи­
раясь на достижения Пушкина в этой борьбе, в то же
время больше внимания уделял красочности, образной
выразительности языка. «Лермонтов приводит в равно­
весие лирическую и повествовательно-воспроизводящую
стихии прозаического языка. В соответствии с этим
в языке Лермонтова нет такого стилистического пре­
обладания глагола и глагольных конструкций, как в язы­
ке Пушкина. Роль определений (имен прилагательных
и наречий) гораздо более значительна в прозе Лермон­
това, чем у Пушкина» [48, 324].
Эти свойства языка лермонтовской прозы можно ви­
деть в таком, например, отрывке из «Тамани»:
273

Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая в даль;
передо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, однообразный
шум его, подобный ропоту засыпающего города, напомнил мне старые
годы, перенес мои мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый
воспоминаниями, я забылся... Так прошло около- часу, может бытъ
и более... Вдруг что-то похожее на песню поразило мой слух. Точно,
это была песня, и женский свежий голосок,— но откуда?.. Прислуши­
ваюсь... напев странный, то протяжный и печальный, то быстрый
и живой. Оглядываюсь — никого нет кругом; прислушиваюсь снова —
звуки как будто падают с неба. Я поднял глаза: на крыше хаты моей
стояла девушка в полосатом платье с распущенными косами, настоя­
щая русалка.

Этот отрывок примечателен не только гармоничным
равновесием повествовательной и описательной сторон
рассказа, но и характерным для прозы Лермонтова по­
строением предложений: разнообразным, гибким, близ­
ким к конструкциям разговорного языка.
Если в творчестве Лермонтова было достигнуто об­
щее усовершенствование языка пушкинской художествен­
ной прозы, была выработана полная «соразмерность
и сообразность» повествовательной и описательной сто­
рон в структуре текста, то с творчеством Гоголя связано
главным образом дальнейшее развитие и расшире­
ние применения характерологически-бытописательных
средств языка, широкое использование в художественном
тексте просторечия и элементов разнообразных социаль­
но-профессиональных жаргонов.
В одних только «Мертвых душах» воспроизводится
множество самых разнообразных жаргонов — от жеман­
ного жаргона дам города И, которые не говорили я выс­
моркалась, я вспотела, я плюнула, этот стакан воняет,
но говорили я облегчила Себе нос, я обошлась посред­
ством платка, этот стакан нехорошо ведет себя, до пе­
стрейшего жаргона Ноздрева, пересыпанного коло­
ритным просторечием, «армейскими» словечками, кар­
тежными терминами и охотничьими выражениями (А я,
брат, с ярмарки. Поздравь: продулся в пух!.. Поверишь
ли, что не только убухал четырех рысаков — все спустил;
Не загни я после пароле на проклятой семерке утку, я бы
мог сорвать весь банк; Штаб-ротмистр Поцелуев... такой
славный! усы, братец, такие! Бордо называет просто
бурдашкой... Поручик Кувшинников... Ах, братец, какой
премилый человек! вот уж, можно сказать, во всей фор­
ме кутила; Ну, так купи собак. Я тебе продам такую па­
ру, просто мороз по коже подирает! брудастая с усами,
шерсть стоит вверх, как щетина. Бочковатость ребр уму
274

непостижимая, лапа вся в комке, земли не зацепит и
т. д.).
Но с наибольшей полнотой воспроизводит и с наи­
большим сатирическим блеском использует Гоголь чи­
новничий жаргон как в его официальном, так и в быто­
вом варианте. Прекрасным примером может служить
рассказанная почтмейстером «Повесть о капитане Копей­
кине», небольшой отрывок из которой приводится ниже:
Вот, сударь мой, каких-нибудь через три, четыре дня является Ко­
пейкин мой снова к министру, дождался выходу. «Так и так,— гово­
рит,— пришел,— говорит,— услышать приказ вашего высокопревосходи­
тельства по одержимым болезням и за ранами...» и тому подобное,
понимаете, в должностном слоге. Вельможа, можете вообразить,
тотчас его узнал: «А,— говорит,— хорошо,— говорит,— на этот раз
ничего не могу сказать вам более, как только то, что вам нужно бу­
дет ожидать приезда государя; тогда, без сомнения, будут сделаны.
распоряжения насчет раненых, а без монаршей, так сказать, воли я ни­
чего не могу сделать».
А мой Копейкин, — голод-то, знаете, при­
шпорил его: «Как хотите, ваше высокопревосходительство,—гово­
рит,— не сойду с места до тех пор, пока не дадите резолюцию». Ну...
можете представить: отвечать таким образом вельможе, которому
стоит только слово, так вот уж и полетел вверх тарашки, так что
и черт тебя не отыщет... Генерал, понимаете, больше ничего, как
только взглянул, а взгляд — огнестрельное оружие: души уж нет — уж
она учила в пятки. А мой Копейкин, можете вообразить, ни с места,
стоит, как вкопанный. «Что же вы?» — говорит генерал и принял его,
как говорится, в лопатки.

Широкое использование просторечия и элементов раз­
нообразных жаргонов связано у Гоголя с принципом ре­
алистического изображения действительности, с принци­
пом соответствия языка автора и тем более — языка
персонажей языку изображаемой среды.
Выше уже подчеркивалось, что Пушкин создал совер­
шенные образцы литературных текстов не только в обла­
сти поэзии и художественной прозы, но и в области про­
зы критико-публицистической и научно-исторической.
Пушкиным были заложены основы языка демократи­
ческой публицистической прозы. Огромная работа в со­
вершенствовании этого языка была проделана Белин­
ским. Язык критической прозы Белинского оказал
большое организующее влияние на последующее разви­
тие критико-публицистических стилей русского литера­
турного языка. В специальной литературе нередко под­
черкивается, что стиль языка Белинского имеет свои
истоки в критическом слоге Н. А. Полевого и особенно
Н. И. Надеждина. Но истоки языка Белинского следует
искать прежде всего в языке Пушкина.
Белинский, как и Пушкин, стремился к точности и яс­
275

ности'изложения, избегал ненужных украшений, широко
использовал народно-разговорные языковые средства.
Главное у Белинского — сила аргументации, четкость су­
ждений, полемическая острота, которая нередко ведет
к эмоциональной приподнятости, яркой экспрессивности.
Эти черты особенно сильно проступают в знаменитом
письме к Гоголю. Например:
...Вы, в этом прекрасном далеке, живете совершенно чуждым ему,
в самом себе, внутри себя, или в однообразии кружка, одинаково с Вами
настроенного и бессильного противиться Вашему на него влиянию. По­
этому Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в'мистициз­
ме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвеще­
ния, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!),
не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чув­
ства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи
и неволе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым
смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполне­
ние; По-Вашему, русский народ — самый религиозный в мире: ложь!
Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх божий. А рус­
ский человек произносит имя божие, почесывая себе задницу. Он гово­
рит об образе: годится — молиться, не годится — горшки покрывать.

Постоянное использование Белинским обиходно-раз­
говорной лексики и фразеологии делает язык его
произведений доходчивым, придает ему характер непри­
нужденной беседы, спора. Вот некоторые примеры из
статьи «О критике и литературных мнениях „Московско­
го наблюдателя“»:
«Час от часу не легче!.. Женщина едва ли не образованнее муж­
чины, потому что , .женское образование не так сложно, как муж­
ское“?.. <...> Воля ваша, а здесь нет логики! — Но послушаем еще
критика»; «Но я вижу, что моим „разве“ конца не будет... А! вот
в чем дело! Из нашей литературы хотят устроитъ бальную залу
и уже зазывают в нее дам»; «А! Так вот почему нам с некоторого
времени так часто толкуют о каких-то „светских“ повестях и „свет­
ских“ романах!.. Так вот где скрывалась задушевная идея, которую
с таким жаром развивает „Наблюдатель“. Признаюсь, есть из чего
хлопотать!».

Авторитет Белинского как критика и публициста был
очень велик в прогрессивных кругах русского общества
середины и второй половины XIX в.; его творчество ока­
зало большое влияние на развитие критико-публицисти­
ческого (а отчасти и научного) стиля русского литератур­
ного языка.

РАЗДЕЛ ШЕСТОЙ

РАЗВИТИЕ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ
XIX В.

Глава 1. Особенности развития русского литературного
языка послепушкинского периода

Хотя в пушкинский период складываются наиболее
существенные, принципиально важные качества, которые
свойственны современному русскому литературному язы­
ку как в отношении языковой структуры текста, так и
в отношении системы стилей, развитие литературного
языка, конечно, не прекращается. Но поскольку с этого
периода начинается этап развития современного русского
литературного языка, постольку возникает особая про­
блематика его исторического изучения.
Интересы и усилия лингвистов, обращавшихся к из­
учению русского литературного языка нового времени,
сосредоточивались главным образом на языке и стиле
отдельных писателей или на тех или иных ярусах языко­
вого строя. Исследования такого рода, при всей их зна­
чимости для других отраслей русистики, не вписываются
в историю русского литературного языка. Между тем
специфические для этой дисциплины вопросы изучены не­
достаточно. Обобщения, касающиеся динамики стилевой
системы литературного языка послепушкинского перио­
да, носят пока предположительный характер, опираются
больше на экстралингвистические факторы, чем на линг­
вистические данные. Еще меньшими сведениями мы рас­
полагаем об исторических изменениях в языковой струк­
туре литературных текстов с середины XIX в. до наших
дней. С сожалением приходится признать, что в истории
русского литературного языка послепушкинский период
разработан значительно меньше, чем период допушкин­
ский. Это положение, естественно, отражается в учебных
пособиях по исторйи русского литературного языка. Ес­
ли исключить материал по исторической лексикологии
и исторической грамматике, то проблематика, относя­
щаяся собственно к истории русского литературного язы­
ка нового времени, предлагается в очень сжатом очерке.
Надо, однако, сказать, что недостаточная разработан­
ность материала есть лишь одна из причин такого поло­
жения. Вторая причина носит объективный характер.
Очевидно, что развитие русского литературного языка по
направлению к образованию единых общенациональных
277

норм, охватывающее длительный период времени и ха­
рактеризующееся разнообразными и сложными процес­
сами, требует значительно более объемного описания,
чем развитие русского литературного языка в рамках
сформировавшихся общенациональных норм.
В. В. Виноградов писал: «Во второй половине XIX в.—
в связи с ростом национального самосознания — рас­
ширяется и углубляется процесс национальной демокра­
тизации русского литературного языка. Стили дворян­
ской литературы вытесняются и преобразуются воздей­
ствием речи широких народных масс» [48, 419].
Во второй половине XVIII — первой половине XIX в.
ведущую роль в развитии русского литературного языка
играла художественная литература. Основные противоре­
чия, основные движущие силы в развитии литературного
языка сосредоточивались и проявлялись в то время пре­
жде всего в языке художественной литературы. Языковая
реформа Пушкина была осуществлена прежде всего в си­
стеме художественной литературы. Однако языковая ре­
форма Пушкина — что еще более усиливает ее колоссаль­
ное значение — захватила и систему критико-публицисти­
ческих и научно-исторических разновидностей литера­
туры, и этим были заложены основы развития публици­
стического и научного стилей во второй половине XIX в.
Интенсивное развитие этих стилей и быстрый рост их
значения в системе литературного языка, как и общий
процесс его национальной демократизации, были обус­
ловлены мощным подъемом революционно-освободи­
тельного движения, выходом на широкую общественную
арену разночинной интеллигенции, разгоревшейся острой
идеологической и политической борьбой. В этой обста­
новке резко возросла роль газет и журналов, которые
приобрел^ большое значение в развитии общественной
мысли и литературы. В газетах и журналах получили ин­
тенсивное развитие такие жанры, как статья, очерк, фель­
етон, что привело к развитию и совершенствованию со­
ответствующих стилей изложения. В. В. Виноградов
считал, что «с половины XIX в. понятие „литературно­
сти языка“ отделяется от понятия „художественности
выражения“. Развитие жанров беллетристики, публици­
стики, научно-популярной статьи и трактата выдвинуло
на первый план проблему газетно-публицистического
и научно-популярного языка. <...)
Если в эпоху расцвета дворянской культуры художе­
ственная речь была идеальной нормой, последним пре­
278

делом „литературности“, если тогда под знаком художе­
ственного слова строилось само понятие литературного
языка, то во вторую половину XIX в. система „общей“
литературной речи резко отделяется от поэтических сти­
лей и находит себе стилистическую и идеологическую
опору в языке научной и газетно-публицистической
прозы» [48, 420].
В. В. Виноградовым были определены главные, прин­
ципиально важные процессы в активизации взаимодей­
ствия между литературным и разговорным языком и
в перегруппировке стилей литературного языка, выразив­
шейся в энергичном развитии и росте авторитета стилей
научного и публицистического. Ведущую роль в разви­
тии новых стилей русского литературного языка играла
революционно-демократическая публицистика, представ­
ленная трудами таких выдающихся деятелей, как Герцен,
Чернышевский, Добролюбов.
Общая оценка развития русского литературного язы­
ка во второй половине XIX в., данная В. В. Виногра­
довым, получила всеобщее признание. В курсах истории
русского литературного языка обычно излагается кон­
цепция, согласно которой язык художественной литера­
туры в этот период утрачивает ведущую роль в системе
разновидностей русского литературного языка. Но так
ли бесспорна эта концепция? Она основана главным
образом на учете экстралингвистических факторов. Ей
пока не хватает собственно лингвистических доказа­
тельств, опирающихся на специальное изучение доста­
точного количества литературных текстов разных типов.
Во всяком случае, представляется очевидным, что если
даже понятие «литературности языка» во второй полови­
не XIX в. отделилось от сферы художественной литера­
туры и оказалось прикрепленным к сферам научной и га­
зетно-публицистической прозы, если даже язык художе­
ственной литературы утратил господствующее положе­
ние, — все равно его значение в системе стилей литера­
турного языка продолжало оставаться большим.
Глава 2. Тенденции развития языка реалистической
художественной литературы

Русская классическая литература глубоко и разносто­
ронне отражала действительность в самых разно­
образных ее проявлениях. В ней не только отражались
и концентрировались явления, характерные для развития
279

литературного языка нового времени, но и происходили
процессы, активно влиявшие на развитие литературного
языка. Общественный авторитет художественной лите­
ратуры был очень велик, и поэтому велика была роль ее
языка в распространении и закреплении «в общем лите­
ратурном употреблении» многих фактов языкового раз­
вития.
Хотя словесные ряды, включающие в свой состав
общественно-политическую, торгово-промышленную, фи­
нансовую, научную лексику и фразеологию, развива­
лись первоначально в научном и публицистическом сти­
лях, их широкому и быстрому распространению значи­
тельно способствовала художественная литература. Ху­
дожественная литература и ее язык, таким образом, не
только отражали, но и утверждали в русском литератур­
ном языке второй половины XIX в. этот важный процесс.
Характерно, что разного рода специальная лексика
и фразеология, отражавшая сдвиги в общественной жизни
России того времени, широко использовалась не только
в языке художественной прозы, но и в языке поэзии, ко­
торая вслед за прозой обращалась нередко к предметам,
ранее для нее не свойственным. Можно привести множе­
ство примеров этого явления, но мы ограничимся не­
сколькими маленькими отрывками из второй части «Со­
временников» Некрасова:
Производитель работ
Акционерной компании,
Сдавший недавно отчет
В общем годичном собрании,
В группе директоров Шкурин сидит. <...)
Нет послушанья, порядка и прочего,
Прежде всего: создавай тут «рабочего»
Как же создашь его? Шкурин не спит:
Земли, озера, болота, графит —
Всё откупил у помещика,
«Все — до последнего лещика!»
(Как энергически сам говорит.)
Дрогнула грубая сила «кустарная»,
Как из-под ног ее почва ушла...
Мысль эта, смею сказать, лучезарная,
Наши доходы спасла.
Плод этой меры в графе дивиденда
Акционеры найдут:
На сорок три с половиной процента
Разом понизился труд!.. <...}
Времена наступают тревожные,
Кризис близится: мало дают
Предприятья железнодорожные,
Банки тоже не бойко идут. (...)

280

Двинув раньше вперед, спекуляцию,
Чем прогресс узаконит ее,
Потеряете вы репутацию
И погубите дело свое.

Широкое использование в языке художественной ли­
тературы словесных рядов, характерных для научной
и общественно-публицистической сферы, свидетельствует
о том, что рост значения научного и публицистического
стилей отражает не только развитие именно этих стилей,
их структурное обогащение и расширение общественных
функций, но и усложнение словесных рядов языка худо­
жественной литературы в силу расширения ее тематики
и проблематики.
Например, вступительная часть рассказа Герцена
«Трагедия за стаканом грога» характеризуется компози­
ционной активностью научно-философского словесного
ряда:
Очерки, силуэты, берега беспрерывно возникают и теряются, впле­
таясь своей тенью и своим светом, своей ниткой в общую тканъ дви­
жущейся с нами картины.
Этот мимо идущий мир, это проходящее все идет и все не прохо­
дит,—а остается чем-то всегдашним. Мимо идет, видно, вечное, от­
того оно и не проходит. Оно так и отражается в человеке: в отвле­
ченной мысли — нормы и законы; в жизни — мерцание едва уловимых
частностей и пропадающих форм.
Но в каждой задержанной былинке несущегося вихря те же мо­
тивы, те же силы, как в землетрясениях и переворотах, и буря в ста­
кане воды, над которой столько смеялись, вовсе не так далека от бури
на море, как кажется.

В языковой структуре рассказа Герцена «Скуки ради»
существенная композиционная роль принадлежит газет­
но-публицистическому словесному ряду. Причем этот
ряд переплетается с рядом разговорным, представ­
ленным как лексико-фразеологическими компонентами,
так и синтаксическими моделями:
После каждых выборов победители и побежденные ходят татуиро­
ванные, как ирокезы; у кого синий глаз, у кого ссадина на лбу, у кого нос
отделан под грушу. Столько мышечного усердия и фонарей ни одна
страна не приносит на алтарь отечества — как цивическая весь Каль­
вина.
Нигде в мире не занимаются с такой рьяностью и так часто выбо­
рами, как в Женеве; месяцы прежде — только об них и говорят, месяцы
после — только об них и спорят. Отчасти это происходит от чрезвы­
чайной важности, которую женевцы им придают. Консерваторы и ра­
дикалы, не согласные ни в чем, согласны в огромном значении Женевы
в всемирном хозяйстве и развитии. Для одних это Рим «очищенного
протестантизма», для других — исправляющий должность Парижа во
время его тяжкой умственной болезни и горькой доли. Женевцы уве­
281

рены, что как весь мир, чтоб знать время, смотрит на женевские
часы, так все политические партии смотрят на них самих. Как же им
не заниматься после этого — денно и нощно — выборами; они выбирают
некоторым образом не только за кантон, но и за вселенную.

В языке художественной литературы второй поло­
вины XIX в. активно использовались лексико-фразеоло ­
гические средства территориальных диалектов. Лучшие
наши писатели использовали диалектные языковые сред­
ства осмотрительно, отказываясь от всего узкоместного,
неэстетичного, вульгарного. Например, как неоднократ­
но отмечалось исследователями, Тургенев, употребляя
в авторском языке своих произведений диалектизмы,
подчиняет их использование требованию точности, ясно­
сти, образности выражения. Значение употребленных им
диалектизмов или бывает ясно из контекста, или объяс­
няется в тексте или в подстрочных примечаниях. Напри­
мер: Работник-то я плохой... где мне? Здоровья нет и ру­
ки глупы («Касьян с Красивой мечи»); Ермолай любил
покалякать с хорошим человеком, особенно за чаркой
(«Ермолай и мельничиха»); От него отказались как от
человека, ни на какую работу не годного — лядащего, как
говорится у нас в Орле (Там же); Таких рассказов я, чело­
век неопытный и в деревне не живалый — как у нас в Орле
говорится,—наслушался вдоволь («Хорь и Калиныч»)
[753].
Художественная литература играла главную роль
в процессе вовлечения в систему литературного выраже­
ния лексических средств народных говоров. Приведем
одну, но весьма показательную иллюстрацию. В рассказе
Тургенева «Бежин луг» (1851) слово шуршать выступает
как стилистически подчеркнутый компонент текста
и снабжается соответствующим указанием на его област­
ную приуроченность: Камыши точно, раздвигаясь, «шур­
шали», как говорится у нас. Но в литературе второй по­
ловины XIX в., как указывает Ю. С. Сорокин, это слово
уже достаточно обычно: Оленин шуршал и стучал своими
большими сапогами (Л. Толстой); Кто-то ходил по ком­
нате, шуршал бумагою (В. А. Слепцов); Шуршит соло­
мой рожъ сухая (Я. П. Полонский) [137, 493].
Общей тенденцией развития языка русской классиче­
ской художественной литературы во второй половине
XIX в. была тенденция к максимальному сближению со
всеми разновидностями языка как литературного (в его
«нехудожественных» стилях), так и «нелитературного» (в
таких его проявлениях, как городское просторечие, тер­
282

риториальные диалекты, социально-профессиональные
диалекты и жаргоны).
Другой важной тенденцией развития языка русской
художественной литературы во второй половине XIX в.
было обогащение его стилевой системы, активное фор­
мирование индивидуальных стилей. Критический ре­
ализм открывал для писателей неограниченные возмож­
ности в рамках общего принципа правдивого отражения
действительности искать и находить самые разно­
образные, иногда значительно отличные друг от друга
приемы словесно-художественного выражения. Исследо­
вание индивидуальных стилей писателей — вопрос
особый, относящийся к компетенции науки о языке худо­
жественной литературы. Но общие тенденции развития
стилевой системы языка художественной литературы
и отражение этих тенденций в языке наших крупнейших
писателей остаются в сфере компетенции истории русско­
го литературного языка.
Приведем несколько иллюстраций, показывающих
многообразие способов построения . текста, «разные
манеры пользоваться языком» в художественной лите­
ратуре второй половины XIX в. Особенно четко это
многообразие выявляется при сопоставлении наиболее
отличных, как бы противопоставленных друг другу спосо­
бов выражения. Например, можно начать с гармонич­
ного, продолжающего пушкинские и — в большей степе­
ни — лермонтовские традиции красочного и ровного,
классического стиля Тургенева:
...Я нашел и настрелял довольно много дичи; наполненный ягдташ
немилосердно резал мне плечо; но уже вечерняя заря погасла, и в возду­
хе, еще светлом, хотя не озаренном более лучами закатившегося солн­
ца, начинали густеть и разливаться холодные тени, когда я решился,
наконец, вернуться к себе домой. Быстрыми шагами прошел я длинную
«площадь» кустов, взобрался на холм и, вместо ожиданной знакомой
равнины с дубовым леском направо и низенькой белой церковью в отдале­
нии, увидал совершенно другие, мне не известные места. У ног моих тя­
нулась узкая долина; прямо, напротив, крутой стеной возвышался
частый осинник. Я остановился в недоумении, оглянулся... («Бежин
луг»).

Как стиль, контрастирующий с тургеневским, выгля­
дит остросатирический, отличающийся намеренным
столкновением различных по сферам употребления, эмо­
циональной окраске и семантике языковых средств, экс­
прессивный стиль Салтыкова-Щедрина, продолжающий
гоголевские традиции:
Но по мере того, как работа опустошения приближалась к набе­
режной реки, чело Угрюм-Бурчеева омрачалось. <...)
283

И вот вожделенная минута наступила. В одно прекрасное утро, со­
звавши будочников, он привел их к берегу реки, отмерил шагами про­
странство, указал глазами на течение, и ясным голосом произнес:
— От сих мест — до сих!
Как ни были забиты обыватели, но и они восчувствовали. До сих
пор разрушались только дела рук человеческих, теперь же очередь дохо­
дила до дела извечного, нерукотворного. Многие разинули рты, чтоб
возроптать, но он даже не заметил этого колебания, а только как бы
удивился, зачем люди мешкают.
— Гони! — скомандовал он будочникам, вскидывая глазами на колышащуюся толпу.
Борьба с природой восприяла начало («История одного города»).

Еще один пример контрастирующих стилей.
Известно, что Л. Толстой разработал совершенные
приемы описания сложных явлений жизни, сложных пси­
хических переживаний. При этом для стиля Толстого ха­
рактерно внимание к подробностям, внимание к той по­
следовательности, с которой развивается мысль, внима­
ние к каждому движению, к каждому изменению чувства.
Отсюда — замедленный ход повествования, обилие
сложных синтаксических конструкций:
— Прикажете чемоданы внести? Постель постелитъ, чаю прика­
жете ? — спрашивал камердинер.
Пьер не отвечал, потому что ничего не слыхал и не видел. Он заду­
мался еще на прошлой станции и все продолжал думать о том же — о
столъ важном, что он не обращал никакого внимания на то, что проис­
ходило вокруг него. Его не только не интересовало то, что он позже
или раньше приедет в Петербург, или то, что будет или не будет ему
места отдохнуть на этой станции, но ему все равно было в сравнении
с теми мыслями, которые его занимали теперь, пробудет ли он не­
сколько часов или всю жизнь на этой станции.
Смотритель, смотрительша, камердинер, ‘баба с торжковским
шитьем заходили в комнату, предлагая свои услуги. Пьер, не переменяя
своего положения задранных ног, смотрел на них через очки и не пони­
мал, что им может быть нужно и каким образом все они могли жить,
не разрешив тех вопросов, которые занимали его («Война и мир»).

В иной манере повествует о сложнейших явлениях
действительности и описывает самые сложные пережива­
ния людей Чехов. И сложность человеческих отношений,
и сложность человеческих чувств Чехов стремится пере­
дать не через подробные описания, а через внешние про­
явления, через отдельные детали. В этом он следует
Пушкину. Отсюда — совмещение субъективных и объек­
тивных начал в семантике слов, синтаксическое сгущение
текста. Типичен в этом отношении конец повести «В
овраге»:
Липа и Прасковья немножко отстали, и, когда старик поравнялся
с ними. Липа поклонилась низко и сказала:
284

— Здравствуйте, Григорий Петрович!
И мать тоже поклонилась. Старик остановился и, ничего не гово­
ря, смотрел на обеих; губы у него дрожали и глаза были полны слез.
Липа достала из узелка у матери кусок пирога с кашей и подала ему.
Он взял и стал есть.
Солнце уже совсем зашло; блеск его погас и вверху на дороге. Ста­
новилось темно и прохладно. Липа и Прасковья пошли дальше и долго
потом крестились.

Говоря о развитии различных манер выражения в ху­
дожественной литературе, следует еще сказать и о полу­
чившей широкое распространение «сказовой», стилизо­
ванной форме повествования. Эта форма открывала
большие возможности для видоизменений, трансформа­
ций стиля писателя путем организации языковой струк­
туры текста в соответствии с образом рассказчика. Во
второй половине XIX в., в связи с ярко проявившейся
тенденцией к сближению литературного языка с нелите­
ратурным во всех его разновидностях, под пером неко­
торых писателей «сказовая» форма приобретает резко
выраженную окраску, те или иные приемы стилизации (в
частности, так называемая народная этимология) полу­
чают характер гротеска. Очень показателен в этом смыс­
ле рассказ Лескова «Левша», имеющий характерный под­
заголовок Сказ о тульском косом левше и о стальной
блохе. Вот начало второй главы этого сказа:
На другой день поехали государь с Платовым в кунсткамеры. Боль­
ше государь никого из русских с собою не взял, потому что карету им
подали двухсветную.
Приезжают в пребольшое здание — подъезд неописанный, коридоры
до бесконечности, а комнаты одна в одну, и, наконец, в самом главном
зале разные огромадные бюстры и посредине под валдахином стоит
Аболон полведерский.
Государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен и на что
смотрит; а тот идет глаза опустивши, как будто ничего не видит,—
только из усов кольца вьет.
Англичане сразу стали показывать разные удивления и пояснятъ,
что к чему у них приноровлено для военных обстоятельств: буреметры
морские, мерблюзьи мантоны пеших полков, а для конницы смолевые непромокабли. Государь на все это радуется, все кажется ему очень хо­
рошо, а Платов держит свою ажидацию, что для него все ничего не
значит.

Тенденции развития языка художественной литера­
туры, проявившиеся во второй половине XIX в., были
продолжены в начале XX в. и в последующее время
в прозе и поэзии писателей, стоявших на позициях крити­
ческого реализма и зарождавшейся революционной про­
летарской литературы.
285

Известно, что в конце XIX — начале XX в. в языке ху­
дожественной литературы обозначились и совершенно
иные тенденции, связанные с творчеством (главным
образом поэтическим) писателей-символистов и предста­
вителей различных ответвлений этого течения. ‘ Усилия
символистов были направлены на то, чтобы создать со­
вершенно особый, отличный от обычного, общеупотре­
бительного языка, «культовой» язык поэзии [67]. Поэто­
му если в аспекте истории поэтической стилистики
деятельность символистов оставила заметный след, то
в аспекте истории русского литературного языка язык
литературы символизма не мог сыграть и не сыграл
сколько-нибудь существенной роли.
РАЗДЕЛ СЕДЬМОЙ

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК СОВЕТСКОЙ ЭПОХИ

Глава 1. Значение Великой Октябрьской
социалистической революции для развития русского
литературного языка

Великая Октябрьская социалистическая революция су­
щественнейшим образом повлияла на языковую ситуа­
цию в нашей стране, дала новые импульсы к развитию
русского литературного языка. Изменения коснулись
всех его уровней, хотя коренной ломки, перерыва тради­
ции, конечно, не произошло. В сфере языкового строя
наиболее значительные и сразу бросающиеся в глаза
перемены прослеживаются в лексико-фразеологическом
составе, происходят изменения и на других ярусах лите­
ратурного языка [230].
Особенно значительные изменения происходят в сфе­
ре употребления русского литературного языка, в обще­
ственно-функциональной стороне его развития. Осущест­
вленная в СССР культурная революция, широчайшее
развитие народного образования, распространение книг,
газет и журналов, радио, звукового кино, телевидения,
ликвидация прежней экономической и культурной разоб­
щенности отдельных областей и районов, идеологическое
единство советского общества и формирование новой,
народной интеллигенции — все это привело к тому, что
литературный язык стал достоянием широчайших на­
родных масс и общественные сферы его употребления
чрезвычайно расширились. В советскую эпоху литера­
286

турный язык не только функционирует во всех без ис­
ключения областях коллективного, официального обще­
ния людей, но все более и более широко употребляется
и как средство индивидуального общения людей. В связи
с этим существенным образом изменился и характер
взаимодействия литературного и нелитературного, разго­
ворного языка.
4 Во второй половине XIX в. литературный язык актив­
но вбирал в себя языковые средства территориальных
и социально-профессиональных диалектов. В то же время
влияние литературного языка на диалекты почти вовсе
не имело места, потому что большинство народа было
неграмотно, не имело возможности приобщиться к лите­
ратурному языку. В советскую эпоху в силу указанных
выше причин преобладающим становится влияние лите­
ратурного языка на диалекты. «Носители говоров, — пи­
сал Ф. П. Филин, — в своей основной массе ориентируют­
ся на литературный язык. Конечно, всеми нормами
литературного языка они овладевают не сразу. Возникает
переходное состояние от архаических говоров, типичных
для доколхозной деревни, к литературному языку, кото­
рое можно назвать полудиалектной речью. (...)
Полудиалекты—явление временное. Они исчезнут, как
только их носители овладеют литературным язы­
ком. (...) Однако это еще не значит, что диалектные осо­
бенности вовсе исчезли и перестали так или иначе воз­
действовать на литературный язык. Многие из них
оказываются живучими и в виде отдельных элементов
сохраняются в речи даже высокообразованных людей
(особенно интеллигентов первого поколения)» [144, 140].
Наличие диалектных черт в языковом употреблении
(главным образом устном) некоторых носителей литера­
турного языка дало повод отдельным лингвистам гово­
рить о существовании «территориальных вариантов» рус­
ского литературного языка. Но, как справедливо писал
Ф. П. Филин, «это является недоразумением. Вариант,
как известно, — видоизменение, разновидность чего-либо.
По отношению к литературному языку термин „террито­
риальный вариант“ может означать только равноправное
существование в различных местностях неодинаковых
средств выражения одного и того же, причем на всех
языковых уровнях. Существуют, например, американский
вариант английского языка, канадский вариант француз­
ского языка, различные центрально- и южноамерикан­
ские варианты испанского языка и т. д. Каждый из таких
287

вариантов считается в своей стране образцовым, обще­
принятым. <...) Но есть ли основания говорить о мо­
сковском, воронежском, архангельском, , сибирском и
т. д. территориальных вариантах русского литературного
языка, одинаково образцовых, равноправных? Таких ос­
нований нет. Нельзя ставить в один ряд общепринятые
литературные нормы и диалектные отклонения от них»
[144, 140—141]. Эти суждения Ф. П. Филина вполне спра­
ведливы. Разумеется, не может быть и речи ни о каких
«территориальных вариантах» русского литературного
языка в эпоху ярко выраженного действия тенденции
к единству национального языка.
Говоря о том, что в полудиалектной среде «все же на­
блюдается тенденция именно к литературному говоре­
нию», Н. А. Мещерский отмечает: «Этому во многом
способствуют и такие факторы, как внедрение в быт со­
ветских людей радио, телевидения, звукового кино, по­
всюду пользующихся одним и тем же «стандартным»,
нормированным литературным языком современности»
[112, 269]. Это правильно, но это лишь одна сторона во­
проса. Звуковые средства массовой информации, конеч­
но, в целом способствуют распространению норм рус­
ского литературного языка. Но — и в этом другая
сторона вопроса — нельзя забывать о том, что и по ра­
дио, и по телевидению звучат голоса не только дикторов
и артистов, образцово читающих образцовые литера­
турные тексты, но и очень многих представителей всех
слоев населения, представителей различных профессий,
носителей не только полудиалектов, но иногда и диалек­
тов — территориальных и профессиональных. А то, что
звучит по радио и телевидению, для большинства слуша­
телей авторитетно.
Есть и еще одна сторона вопроса о связях развития
русского литературного языка с развитием звуковых
средств массовой коммуникации. Выше речь шла
главным образом о произношении, об орфоэпических
нормах и отклонениях от них. Но гораздо существеннее
проблема соотношения письменной и устной форм лите­
ратурного языка, смыкающаяся с проблемой соотноше­
ния литературного и разговорного языков. Явная акти­
визация устной формы литературного языка в связи
с ориентацией многих выступлений именно на звучание,
произнесение, а не на печатную публикацию очевидна.
В. Г. Костомаров пишет, что «устная (исходная и изначаль­
ная) форма языка повела наступление на письменную бук­
288

вально во всеоружии техники» [94, 93]. И хотя по радио
и телевидению пока в подавляющем большинстве слу­
чаев «говорят как пишут» (а иногда и просто «по бумаж­
ке») [144, 299], не исключено, что дальнейшее развитие
звуковых средств массовой коммуникации приведет к из­
вестной перестройке лингвистической организации лите­
ратурного текста, поскольку писать его все чаще и чаще
будут в расчете на произнесение и слушание, а не напеча­
тание и чтение. Во всяком случае, проблема, поднимае­
мая В. Г. Костомаровым, представляется вполне реаль­
ной.
Но на данном этапе все же история русского литера­
турного языка пока сосредоточивает свое внимание
в первую очередь на письменных формах литературно­
языкового употребления. Но и в этом аспекте многие
важные вопросы остаются, к сожалению, далеко не до­
статочно разработанными. Историкам русского литера­
турного языка еще предстоит (по возможности не повто­
ряя трудов по стилистике) разобраться в динамике
стилевой системы литературного языка советской эпохи.
Здесь безусловно должны быть учтены тенденции, про­
явившиеся во второй половине XIX в. Система стилей
литературного языка нашего времени и общие тенденции
в развитии русского литературного языка во всех дета­
лях могут быть выявлены только в результате спе­
циальных кропотливых разысканий на обширном мате­
риале литературных текстов разных типов. Пока же на
основе имеющихся наблюдений можно в общем плане
говорить о дальнейшем сближении литературного языка
с разговорным и о сближении и взаимопроникновении
всех разновидностей литературного языка.
Особого разговора заслуживает вопрос о статусе
и роли официально-делового стиля в системе разновид­
ностей современного русского языка. Широко наблю­
дающаяся ориентация на язык именно официально-де­
ловых документов, а не каких-либо'иных типов текстов,
в тех случаях, когда говорящий или пишущий ощущает
необходимость отойти от общего, повседневного, быто­
вого языкового употребления, не случайна. Она объяс­
няется высоким авторитетом официально-делового сти­
ля. Его общественная ролъ очень велика, он перестал
быть достоянием замкнутой группы людей, к нему при­
общились широкие массы трудящихся, которые активно
участвуют в управлении делами предприятий, учрежде­
ний, государства. Поэтому официально-деловой стиль
10 Заказ № 1320

289

заслуживает глубоких и всесторонних исследований. Осу­
ждение неуместного употребления официально-делового
стиля нельзя переносить на сам официально-деловой
стиль. Представляется правильной позиция авторов, ко­
торые критически относятся к распространенной точке
зрения, будто канцелярский язык неэстетичен и является
источником порчи других разновидностей литературного
языка, и справедливо утверждают, что «деловая речь
имеет свои эстетические критерии» и что «не уничтожение,
а улучшение, упрощение делового стиля — первоочеред­
ная задача, выдвигаемая требованием времени» [105, 54,
147].

Глава 2. Отражение богатства русского языка
советской эпохи в художественной литературе

В системе разновидностей литературного языка совет­
ской эпохи очень прочные позиции занимает язык худо­
жественной литературы. Немалое значение в этом имеет
то обстоятельство, что именно язык художественной ли­
тературы — главный носитель традиций литератур­
ного языка. Действительно, русская классическая художе­
ственная литература оказывает воздействие на развитие
и функционирование современного русского литератур­
ного языка не только через современную советскую ху­
дожественную литературу, продолжающую лучшие тра­
диции художественной литературы XIX в., но и непо­
средственно. В самом деле, научную и публицистическую
литературу XIX в. сейчас мало кто читает (ее только из­
учают те, кому это требуется по роду избранной спе­
циальности), тогда как русская классическая художе­
ственная литература продолжает оставаться любимей­
шим и популярнейшим чтением массы читателей. Поэто­
му воздействие ее языка как образцового исключительно
велико. Л. В. Щерба настойчиво подчеркивал, что «в ос­
нове всякого литературного языка лежит богатство всей
еще читаемой литературы» [755, 135]. В аспекте истории
русского литературного языка это очень важный тезис.
Из него вытекает, что, говоря о языке художественной
литературы в системе разновидностей литературного
языка нашего времени, мы должны иметь в виду не
только язык современных художественных произве­
дений, но и язык всех читаемых в наши дни прозаи­
ческих и стихотворных произведений русской литера­
туры.
290

Однако историю русского литературного языка совет­
ской эпохи в первую очередь интересует, конечно, разви­
тие языка послеоктябрьской художественной литературы.
В 20-е годы в нашей литературе распространилось увле­
чение различными нелитературными разновидностями
языка, особенно местными диалектами и социально-про­
фессиональными жаргонами. Многим молодым писате­
лям казалось, что в этом и заключается правдивость,
жизненность языка художественной литературы. В нача­
ле 30-х годов в печати развернулась дискуссия о языке
художественной литературы, в ходе которой большую
роль сыграли выступления М. Горького, подчеркнувшего
неправомерность и недопустимость засорения литератур­
ного языка профессионализмами и провинциализмами.
В «Письмах начинающим литераторам» (1930) Горький
писал: «Если в Дмитровском уезде употребляется слово
„хрындуги“, так ведь необязательно, чтоб население
остальных восьмисот уездов понимало, что значит это
слово.
То же следует сказать и о слове „дефти“ вместо —
девки.
У нас в каждой губернии и даже во многих уездах
есть свои „говора“, свои слова, но литератор должен пи­
сать по-русски, а не по-вятски, не по-балахонски.
Вы пишете для людей огромной, разнообразной
страны, и вы должны твердо усвоить простую истину:
нет книги, которая не учила бы людей чему-нибудь.
Другая истина: для того, чтобы люди быстрее и луч­
ше понимали друг друга, они все должны говорить од­
ним языком».
Возражая писателям, которые пытались оправдывать
свое пренебрежение нормами литературного языка (а
иногда и элементарное незнание этих норм) тем, что они
пишут так, «как говорят», Горький указывал: «Мало ли
что и мало ли как говорят в нашей огромной стране,—
литератор должен уметь отобрать для работы изображе­
ния словом наиболее живучие, четкие, простые и ясные
слова» («По поводу одной полемики», 1932). Эта же
мысль развивается в статье «О прозе» (1933): «Местные
речения, „провинциализмы“ очень редко обогащают ли­
тературный язык, чаще засоряют его, вводя нехарак­
терные, непонятные слова. (...) Мы должны добиваться
от слова наибольшей активности, наибольшей силы вну­
шения, — мы добьемся этого только тогда, когда воспи­
таем в себе уважение к языку как материалу, когда на­
ю*

291

учимся отсевать от него пустую шелуху, перестанем
искажать слова, делать их непонятными и уродливыми».
Дискуссия 30-х годов преградила путь в язык художе­
ственной литературы широкому потоку диалектиз­
мов, «местных речений», жаргонизмов и пр. Но прин­
ципиальная допустимость употребления в художе­
ственных текстах нелитературных, ненормативных язы­
ковых единиц обусловливает существование проблемы
границы, предела в их использовании. Как и чем опреде­
ляется мера допустимости в художественных текстах раз­
ного рода ненормативных элементов? Очевидно, что
прямолинейный количественный подход к этому вопросу
неприменим. Действительно, нелепо считать, что такоето количество, скажем, диалектизмов на страницу упо­
требить можно, а больше — уже нельзя, это будет нару­
шением нормы. Тем не менее мы нередко слышим
и читаем упреки, что у такого-то писателя слишком
много диалектизмов, у другого — жаргонизмов, у третье­
го — иностранных слов, у четвертого — слов, им самим
придуманных, и т. д. Как определить — действительно
слишком много, или, может быть, как раз столько, сколь­
ко допустимо? Художественный текст (как, впрочем,
и тексты других типов) нельзя оценивать только с пози­
ций нормативных словарей и грамматик. Но и ошибочно
думать, что художник слова пишет, не будучи ограничен
какими-либо нормами лингвистической организации ху­
дожественного текста. Каждая эпоха, каждое литератур­
ное направление имеют такие нормы.
Вспомним, что написал Пушкин полтора века назад:
«Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении
такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве сораз­
мерности и сообразности». Применительно к современ­
ности, учитывая достижения филологии в области изуче­
ния языка художественной литературы и развитие самой
художественной литературы по пути реализма, мы мо­
жем так истолковать гениальное определение Пушкина:
соразмерность в тексте языковых единиц всех ярусов
и сообразность отбора и организации этих единиц обра­
зу автора. Именно образом автора определяются и регу­
лируются языковые нормы на уровне художественного
текста. В отношении к образу автора отступлением от
нормы в художественном произведении может оказаться
не только перегрузка текста нелитературными элемента­
ми, но и использование только нейтрально-нормативных
языковых единиц в тех случаях, когда образ автора или
292

образ рассказчика требует использования каких-либо спе­
цифических средств языка. Таким образом, вопросы ко­
личественной меры употребления языковых единиц раз­
личных экспрессивно-стилистических категорий перехо­
дят в вопросы их качественного преобразования
в единоцелостной структуре художественного текста.
В языке лучших произведений советской художествен­
ной литературы (прозаических и стихотворных) отра­
жаются и концентрируются многие элементы и целые
пласты, свойственные самым разнообразным разновид­
ностям литературного и нелитературного языка, строго
подчиняясь при этом выработавшимся и укрепившимся
в литературном языке нормам.
Когда речь идет о творчестве того или иного выдаю­
щегося писателя, всегда подчеркивается, что язык его
произведений богат. При этом имеется в виду разно­
образие лексики и фразеологии, типов словосочетаний
и предложений, умелое использование синонимии и анто­
нимии, сравнений, метафор и т. д. Все это действительно
свидетельствует о языковом богатстве. Но наиболее ярко
свидетельствует о нем отражение в художественном тек­
сте всего многообразия существующих в языке разновид­
ностей, называемых обычно стилями. Следует подчерк­
нуть, что речь идет именно об отражении тех или
иных стилей, а не об их присутствии как таковых. Реаль­
но присутствуют в художественном тексте не сами по се­
бе различные нехудожественные стили, а типичные для
этих стилей словесные ряды.
Разнообразие и сложное переплетение словесных ря­
дов можно наблюдать в любом высокохудожественном
произведении (разумеется, достаточно объемном). В ка­
честве примера рассмотрим главу «На Ангаре» из поэмы
А. Твардовского «За далью — даль». Сюжетное движение
этой главы определяется последовательностью описы­
ваемых событий. Значительность, масштабность проис­
ходящего раскрывается не только в изображаемых фак­
тах, явлениях, деяниях, но и в раздумьях по поводу
происходящего. Глава, как и вся поэма, написана от пер­
вого лица, но значительная роль принадлежит и объекти­
вированному повествованию,. которое часто переходит
в повествование и рассуждение, организуемое точкой зре­
ния коллективного героя — народа, совершающего тру­
довой подвиг. Этот подвиг показан в разных проявле­
ниях, разных гранях и соответственно — с помощью
различных словесных рядов.
293

Глубокие народные, корни имеет осмысление труда на
благо народа как праздника. Первоначально эта тема
раскрывается в бытовом плане:
С утра, с утра
В тот день воскресный,
Во что горазд принаряжен,
И городской народ и местный,
И свой на стройке и безвестный,
Забрав подруг своих и жен
С детьми, — на праздник необычный
Теснился, точно в ГУМ столичный.
Ломился грудью, чтоб места
Занять поближе у моста.

Однако тут же происходит переосмысление темы
праздника как события общественного, гражданского:
И в самый полдень, как ни жарок,
Не убывал людской напор.
И пестр, и ярмарочно ярок,
И вместе строг был этот сбор.
Но в этом сборе
Невольно каждый брал в расчет,
Что тут народ —
Не на футболе,
Что праздник — праздник, да не тот.

В конце главы тема «труд — праздник» обобщается
в авторской оценке высокого патетического звучания:
Тот час рассветный, небывалый,
Тот праздник подлинный труда
Я не забуду никогда...

Ведущая и определяющая весь языковой строй главы
(как и всей поэмы) — народная языковая стихия, в ма­
стерской поэтической обработке не утратившая разговор­
ной непосредственности и живости:
То был порыв души артельной,
Самозабвенный, нераздельный, —
.. В нем все слилось — ни дать, ни взять:
И удалъ русская мирская,
И с ней повадка заводская,
И строя воинского стать,
И глазомер, и счет бесспорный,
И сметка делу наперед.
Сибиряки!
Молва не врет,—
Хоть с бору, с сосенки народ,
Хотъ сборный он, зато отборный,
Орел-народ!
Как в свой черед
Плечом надежным подопрет,—
Не подведет!
294

Характерно, что народно-разговорные словесные
ряды служат не только средством бытописания, но
и средством выражения общественно значимых, подчерк­
нуто великих идей. Это можно наблюдать как в приве­
денном отрывке, так и в следующих далее строках:
Сибиряками
Охотно все они звались,
Хоть различались языками,
Разрезом глаз и складом лиц.
Тут были: дальний украинец
И житель ближних мест — бурят,
Казах, латыш и кабардинец,
И гуще прочих —старший брат.

В подобных случаях народно-разговорные языковые
средства переплетаются и взаимодействуют с выражения­
ми, которые могут быть квалифицированы как публици­
стические :
Но все теперь как будто дивом,
Своею нынешней судьбой,
Одним охвачены порывом,
В семье сравнялись трудовой,
В сыновней службе не лукавой,
Огнем ученые бойцы.

Дальнейшее движение словесного ряда идет от публи­
цистического к возвышенному, патетическому, как в его
книжно-поэтическом, так и в фольклорно-песенном ва­
рианте. Оно связано с выдвижением на первый план «я»
лирического героя:
Гори вовеки негасимо
Тот добрый жар у нас в груди —
И все нам в пору, все по силам,
Все по плечу, что впереди!
Немало жито-пережито,
Что хочешь будь и впредь со мной,—
Ты здесь — венец красы земной,
Моя опора и защита
И песнь моя —
Народ родной!

Праздник подлинный труда в главе «На Ангаре» по­
казан с разных сторон, в разных планах. Один из таких
планов раскрывается в сравнении перекрытия Ангары
с боем, сражением. Это сравнение последовательно вы­
держивается на протяжении всего повествования. Отсю­
да — постоянно возникающий словесный ряд «военного»
характера. Ограничимся одним примером:
295

Слова команды прозвучали,
Один короткий взмах флажка —
И, точно танки РГК,
Двадцатитонные «минчане»,
Качнув бортами, как плечами,
С исходной, с грузом — на врага.
И ни мгновенья передышки —
За самосвалом — самосвал,
Чтоб в точку!
В душу!
Наповал!

Еще один план изображения перекрытия Ангары —
план «производственно-технический», — также предста­
влен специфическими словами и выражениями. Их роль
в тексте столь же значительна, как и военной лексики
и фразеологии. Эти ряды часто переплетаются. Напри­
мер:
Тем часом мост махал флажками,
Не остывая, длился бой.
Вслед, за кубами-сундуками
Пошел в отгрузку дикий камень,
Бетонный- лом, кирпичный бой...

Уже бульдозеры, направив
На перемычку лемеха.
Пошли пахать песок и гравий,
На ней сближая берега.

Движение, динамика, преобразование словесных ря­
дов, их переплетение, взаимопроникновение наглядно
прослеживаются в главе «На Ангаре». Это относится не
только к смысловой стороне текста, но и к его эмоцио­
нальной окраске. Твардовский смело переходит от одно­
го тона к другому, не боится соединять торжественное
и повседневное, возвышенное и простое:
Все выше, словно по ступеням,
Шел торжества отрадный час.
Спецзавтрак был объявлен смене
И краткий праздничный приказ.

-■

Уже народ подался, с моста,
Гадая в простоте сердец.
По полтораста или по сто
На брата выйдет этот «спец»...

Текст главы нередко строится в манере русской клас­
сической повествовательной поэзии, некоторые места на­
поминают строки из «Евгения Онегина»:
296

Тот час уже в окно стучался
Не без торжественных затей:
Съезжались гости и начальство
Различных .рангов и статей.

А такого рода «онегинские» строки непосредственно
сменяются выражениями подчеркнуто современными,
связанными с официально-деловой и производственно­
технической сферами:
Предположенья, слухи, толки,
Сужденья вольных знатоков
О недостатках подготовки,
О риске и перестраховке
И установке
От верхов.
Но и о том, как эти воды,
Подобно волжским и иным,
Уже не дар, а данъ природы —
Войдут в назначенный режим.

Среди обилия и разнообразия словесных рядов, отра­
жающих те или иные нехудожественные разновидности
языка, относительно немного места занимают ряды соб­
ственно художественные, образно-поэтические. Но это
«немного» относится лишь к чисто количественной,
внешней стороне. Что же касается композиционного
строя текста, то их роль в его организации исключитель­
но велика. Они открывают еще одну сторону изображае­
мого события, в прозрачной символике показывают тру­
довой подвиг как основу светлого будущего:
Шутила зрелость, пела юность.
И, чистым пламенем горя,
С востока тихо развернулась
В третъ неба дымная заря.
Над лесом кранов, эстакадой,
Над главной насыпью-горой,
Над юным городом по скату,
Над Ангарой,
Над Ангарой —
Заря,
Заря прошла, сгорая
При свете утренней поры,
И следом солнце красным краем —
Большое — вышло из горы.

Приведенные фрагментарные наблюдения не могут,
конечно, дать полного представления об особенностях
языковой структуры одной из глав поэмы «За далью —
даль». Они иллюстрируют лишь одну особенность, но
особенность очень важную — богатство, разнообразие
297

словесных рядов, образующих текст главы. Эта черта ха­
рактерна для многих современных художественных про­
изведений.
Глава 3. Борьба за чистоту и правильность русского
литературного языка

М. Горький в статье «О языке» писал: «Борьба за чи­
стоту, за смысловую точность, за остроту языка есть
борьба за орудие культуры. Чем острее это орудие, чем
более точно направлено — тем оно победоносней. Имен­
но поэтому одни всегда стремятся притуплять язык, дру­
гие — оттачивать его». В советскую эпоху исключительно
большое значение приобретает борьба за идеологиче­
скую содержательность и чистоту, ясность, простоту
и выразительность русского литературного языка.
В. И. Ленин подчеркивал, что нужно «уметь говорить
просто и ясно, доступным массе языком, отбросив реши­
тельно прочь тяжелую артиллерию мудреных терминов,
иностранных слов, заученных, готовых, но непонятных
еще массе, незнакомых ей лозунгов, определений, заклю­
чений» [9, 92]. В первые годы Советской власти Ленин,
до предела загруженный государственными и партийны­
ми делами, находил время, чтобы заниматься вопросами
развития русского литературного языка. Люди, лично
знавшие Владимира Ильича, рассказывают, как возму­
щала его всякая порча, всякое искажение и засорение ве­
ликого и прекрасного русского языка. Ленин неоднократ­
но высказывался против злоупотребления сложносокра­
щенными словами и против неправильного и неоправ­
данного употребления иностранных слов. В заметке «Об
очистке русского языка» он писал: «Русский язык мы
портим. Иностранные слова употребляем без надобности.
Употребляем их неправильно. К чему говорить «дефекты»,
когда можно сказать недочеты или недостатки или
пробелы?
Конечно, когда человек, недавно научившийся читать
вообще и особенно читать газеты, принимается усердно
читать их, он невольно усваивает газетные обороты речи.
Именно газетный язык у нас, однако, тоже начинает по­
ртиться. Если недавно научившемуся читать проститель­
но употреблять, как новинку, иностранные слова, то ли­
тераторам простить этого нельзя. Не пора ли нам
объявить войну употреблению иностранных слов без
надобности?» [5, 49].
298

Придавая большое значение нормализации русского
литературного словоупотребления, Ленин предложил со­
ветским ученым «создать словарь настоящего русского
языка, скажем, словарь слов, употребляемых теперь
иклассиками, от Пушкина до Горького» [4, 122]. Та­
кой словарь был позднее создан группой советских
ученых под руководством Д. Н. Ушакова (Толковый сло­
варь русского языка. Т. 1—4. М., 1935—1940).
Современный этап борьбы за чистоту и правильность
русского литературного языка характеризуется не только
всеобщим повышением интереса к проблемам функцио­
нирования и развития литературного языка в советском
обществе и активным участием самых широких слоев об­
щественности в обсуждении этих проблем, но и созда­
нием научно-теоретической базы борьбы за чистоту
и правильность языка, формированием новой отрасли
науки, которая получила название «культура речи».
В разработке теоретических основ культуры речи как от­
расли филологии большую роль сыграли труды В. В. Ви­
ноградова, С. И. Ожегова, А. И. Ефимова.
Сейчас в большинстве популярных журналов есть ру­
брики, посвященные вопросам культуры русского языка.
Передачи о русском языке идут по радио и телевидению.
Многие писатели поделились своими соображениями
о проблемах культуры русского слова не только в много­
численных статьях, но и в книгах. Немало выпущено
в последние годы также учебных пособий и научно-попу­
лярных книг по. культуре речи. В учебные планы филоло­
гических факультетов университетов введен курс «Ос­
новы культуры речи». Для этого курса Б. Н. Головиным
создано учебное пособие [63].
Особенно большая теоретическая и практическая ра­
бота в борьбе за чистоту и правильность русского лите­
ратурного языка проводится Институтом русского языка
АН СССР, в составе которого имеется сектор культуры
речи. За период с 1955 по 1967 г. Институтом были выпу­
щены восемь сборников «Вопросы культуры речи»,
с 1967 г. издается научно-популярный журнал «Русская
речь», посвященный «славным традициям прошлого, ве­
ликому настоящему и будущему русского языка, задачам
языковой культуры». В изданиях Института русского
языка были опубликованы многочисленные и разнооб­
разные материалы по культуре русского языка, сре­
ди которых особо отметим монографию Л. И. Сквор­
цова «Теоретические основы культуры речи» (М., 1980).
299

Научные разыскания в области культуры речи имеют
большие перспективы. Еще мало исследованы в аспекте
этой науки проблемы языкового употребления, не­
достаточно предлагается практических рекомендаций по
овладению навыками создания текстов разных ти­
пов и их уместного применения. В связи с этим высказы­
ваются предложения о создании новых риторик, ко­
торые, опираясь на богатые традиции, исходили бы из
современных представлений о языковой структуре тек­
стов (письменных и устных) разного содержания и назна­
чения.
Создание теоретической базы учения о культуре рус­
ского языка позволило ставить вопрос не только об из­
учении норм употребления языковых средств, которые
сложились в процессе исторического развития литератур­
ного языка, но и о сознательном воздействии на
развитие литературного языка. Для этого , в социалисти­
ческом обществе имеются все возможности — широкое
развитие образования, необычайная популярность худо­
жественной литературы, небывалое распространение пе­
риодической печати, радио, телевидения, наконец, нали­
чие специальных научных учреждений и печатных изда­
ний, призванных заниматься проблемами развития
и усовершенствования литературного языка.
Глава 4. Русский литературный язык как средство
межнационального общения народов СССР и один
из мировых языков

Характернейшим показателем расширения обще­
ственных функций русского литературного языка в совет­
скую эпоху является его популярность и широкое рас­
пространение среди народов Советского Союза.
В нашей стране обеспечено свободное развитие язы­
ков всех населяющих ее народов, которых насчитывается
около ста тридцати. Всем гражданам реально обеспечено
право обучаться на родном и других языках народов Со­
ветского Союза. Равноправие языков является великим
достижением ленинской национальной политики, истори­
ческим завоеванием Советской власти. «Никаких при­
вилегий ни одной нации, ни одному языку», — писал
В. И. Ленин [10, 391]. Полемизируя с либералами
и отвергая идею обязательного государственного языка,
Ленин так поставил и решил вопрос о русском языке:
«Русский язык — велик и могуч, говорят нам либералы.
зоо

Так неужели же вы не хотите, чтобы каждый, кто живет
на любой окраине России, знал этот великий и могучий
язык? Неужели вы не видите, что русский язык обогатит
литературу инородцев, даст им возможность приобщить­
ся к великим культурным ценностям и т. д.?
Все это верно, господа либералы, ^ отвечаем мы им.
Мы лучше вас знаем, что язык Тургенева, Толстого, До­
бролюбова, Чернышевского — велик и могуч. Мы боль­
ше вас хотим, чтобы между угнетенными классами всех
без различия наций, населяющих Россию, установилось
возможно более тесное общение и братское единство.
И мы, разумеется, стоим за то, чтобы каждый житель
России имел возможность научиться великому русскому
языку.
Мы не хотим только одного: элемента принудительнос­
ти
Мы думаем, что великий и могучий русский
язык не нуждается в том, чтобы кто бы то ни было дол­
жен был изучать его из-под палки» [6, 294-295]. Далее
Ленин указал: «Те, кто по условиям своей жизни и ра­
боты нуждаются в знании русского языка, научатся ему
и без палки» [6, 295].
Русский язык в нашей стране не является госу­
дарственным языком. Конституция СССР вообще не со­
держит понятия «государственный язык». Другое дело —
добровольно принятый и признанный язык межнацио­
нального общения. В современных условиях, когда
экономика Советского Союза превратилась в единый на­
роднохозяйственный комплекс, свободное владение рус­
ским языком, наряду с родным, становится объективной
необходимостью и потребностью каждого гражданина.
В докладе Ю. В. Андропова «Шестьдесят лет СССР»
подчеркивается: «Народы нашей страны обращают
особые слова признательности к русскому народу. Без
его бескорыстной братской помощи были бы невоз­
можны нынешние достижения ни одной из республик.
Фактором исключительного значения в экономической,
политической и культурной жизни страны, в сближении
всех ее наций и народностей, в их приобщении к богат­
ствам мировой цивилизации служит русский язык, есте­
ственно вошедший в жизнь миллионов людей любой
национальности» [72, 9].
Выдвижение русского языка, равного среди равных,
на роль языка межнационального общения народов
СССР обусловлено общественно-историческими причина­
ми. Русских больше половины населения нашей страны,
301

а вместе с близкородственными нациями — украинцами
и белорусами — они составляют почти три четверти насе­
ления СССР. «На русском языке в XIX—XX вв. создана
одна из самых богатых литератур мира. Русский язык —
язык передового рабочего класса, сыгравшего решаю­
щую роль в Великой Октябрьской социалистической ре­
волюции, в деле построения социализма в нашей стране.
Русский язык — язык великого Ленина. На русском языке
печатается все, что создается творческим трудом совет­
ского народа, все достижения прогрессивного человече­
ства. В настоящее время русский язык стал одним из ши­
роко распространенных международных языков. Высо­
кую оценку богатству и совершенству русского языка
давали Маркс, Энгельс, многие другие виднейшие люди
нашей эпохи» [146, 7 — 8].
По данным Всесоюзной переписи населения 1979 г.,
назвали родным русский язык 153,5 млн. человек (при
переписи 1970 г. — 141,8 млн.), из них — 137,2 млн. рус­
ских и 16,3 млн.—других национальностей. Кроме того,
61,3 млн. человек заявили, что они свободно владеют
русским языком в качестве второго языка (в 1970 г.—
41,9 млн. человек) [775, 26—27].
В постановлении ЦК КПСС «О 60-й годовщине обра­
зования Союза Советских Социалистических Республик»
подчеркнута большая роль русского языка в советском
обществе: «Русский язык, добровольно принятый совет­
скими людьми в качестве языка межнационального об­
щения, стал важным фактором укрепления социально-по­
литического и идейного единства советского народа,
развития и взаимообогащения национальных культур.
Он открыл всем нашим народам широкий доступ к ду­
ховным богатствам мировой цивилизации. Каждый со­
ветский гражданин, говоря ленинскими словами, имеет
возможность научиться великому русскому языку. Ныне
82 процента населения страны свободно владеют им» [77,
14].
Русский язык широко распространен и за пределами
нашей страны, где интерес к нему возник еще в глубокой
древности. Особенно активно стал изучаться русский
язык за рубежом со второй половины XIX в., когда
центр революционного движения переместился в Россию
и весомо заявила о себе русская общественная мысль,
культура, литература. Ф. Энгельс писал: «Знание русско­
го языка, — языка, который всемерно заслуживает изуче­
ния и сам по себе, как один из самых сильных и самых
302

богатых из живых языков, и ради раскрываемой им лите­
ратуры, — теперь уж не такая редкость» [5, 526]. Между­
народный авторитет русского языка еще более возрос
после Великой Октябрьской социалистической револю­
ции. Колоссальные успехи нашей Родины в осуществле­
нии планов социалистического и коммунистического
строительства год от года укрепляют этот авторитет.
Интерес к изучению русского языка за рубежом неуклон­
но возрастает. Русский язык стал одним из общепри­
знанных мировых языков.
Как пишет В. Г. Костомаров, все мировые языки «ха­
рактеризуются в чисто социолингвистическом плане ря­
дом общих признаков, рядом, так сказать, технических
параметров. Можно, в частности, утверждать, что таки­
ми признаками являются сознательное согласие
принять данный язык как мировой, а также специ­
фика его функций» [94, 76—77]. Первый из этих при­
знаков находит свое выражение в том, что мировой язык
должен быть обязательно предметом школьного препо­
давания разных стран; сюда же относится провозглаше­
ние языка рабочим языком различными международны­
ми организациями [94, 77]. Специфика функций мирового
языка заключается в том, что он совсем не обязательно
и далеко не всегда выступает реальным средством устно­
го повседневного общения, но является емким аккумуля­
тором человеческих знаний, особенно в сфере науки; ми­
ровой язык специально изучается для определенных
целей, например для чтения специальной литературы по
профессии [94, 78]. Указывается и третий признак мирово­
го языка — глобальность распространения.
Причем главным является распространение языка за
пределами его исконной территории, использование
в максимальном числе точек на планете, в том числе уда­
ленных друг от друга [94, 82—85].
Русский язык обладает всеми указанными признаками
мирового языка. Организация Объединенных наций при
своем создании объявила русский язык одним из офи­
циальных мировых языков (в настоящее время такими
языками ООН признаны, кроме русского, английский,
французский, испанский, китайский, арабский). Русский
язык признан рабочим языком в СЭВе и многих других
авторитетных международных организациях. По данным
на январь 1983 г. русский язык изучают более 23 млн. че­
ловек за пределами СССР, преподают в школах 60 и
в университетах 80 государств. На русском языке выхо­
303

дят каждые три книги из четырех, издаваемых в мире
[Правда, 1983, 17 янв.],
В 1967 г. была создана Международная ассоциация
преподавателей
русского
языка
и
литературы
(МАПРЯЛ), которая объединяет более 80 тыс. русистов
более чем из 50 стран. В Москве функционирует Инсти­
тут русского языка им. А. С. Пушкина — учебный и науч­
но-методический центр по повышению квалификации за­
рубежных русистов и подготовке учебных пособий для
иностранцев, изучающих русский язык. Создано изда­
тельство «Русский язык», выпускающее литературу для
изучающих русский язык как иностранный; издается
журнал «Русский язык за рубежом».
О русском языке как средстве межнационального об­
щения народов СССР и мировом языке хорошо написал
якутский поэт С. Данилов:
Я ко всем наукам ключ имею,
Я со всей Вселенною знаком —
Это потому, что я владею
Русским всеохватным языком.
Я умею говоритъ по-русски,
Потому беседовать могу
С братом-негром, с докером французским,
С другом на кубинском берегу.
Наш Союз — союз свободных наций,
С алым стягом братства на древке,
Меж собой привыкших изъясняться
На великом русском языке.

Наш язык — язык труда и света,
Он широк, и ясен, и велик.
Слушает с волнением планета
Ленина великого язык.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История русского литературного языка охватывает
период от появления первых известных нам древнерус­
ских литературных памятников (XI в.) до наших дней.
Развитие языка изучается в неразрывной связи с исто­
рией русского народа.
Своеобразие формирования и последующего развития
древнерусского литературного языка было обусловлено
взаимодействием русского и старославянского начал.
Еще до появления на Руси старославянского языка древ­
нерусский разговорный язык подвергался литературной
обработке в устном поэтическом творчестве, в устных
легендах и преданиях, а также в обычном праве. Когда
в Древней Руси стала интенсивно развиваться религиоз­
ная и светская литература, то первая ориентировалась на
старославянские образцы, а вторая, также испытав ста­
рославянское влияние, сохранила большие связи с древ­
нерусским разговорным языком. Так образовались два
типа древнерусского литературного языка — книжно-сла­
вянский и народно-литературный. При этом ориентация
на старославянские образцы не означала, что в Древней
Руси в качестве литературного выступал «чужой» язык.
В XIV—XVI вв. складывается единое Российское го­
сударство, столицей которого становится Москва. Здесь
формируется великорусская (русская) народность. В ее
литературном языке продолжаются традиции Древней
Руси. Поскольку разговорный язык к тому времени пре­
терпевает существенные изменения, а литературный язык
следует старым образцам, между ними образуется до­
вольно значительное расхождение. В то же время интен­
сивное развитие общественно-политической, экономиче­
ской и культурной жизни Русского государства требова­
ло обновления литературного языка, сближения его
с разговорным языком. Это противоречие нашло свое
разрешение только на следующем этапе развития русско­
го литературного языка.
С XVII в. начинается формирование русской нации
и русского национального языка. В эпоху национального
305

развития в литературном языке проявляется тенденция
к внутреннему единству и к сближению его с языком раз­
говорным. Первый этап формирования общенациональ­
ных норм отличается прежде всего ломкой старой си­
стемы литературного языка, столкновением старого
и нового. Первые шаги в упорядочении русского литера­
турного языка на новой основе были сделаны А. Д. Кан­
темиром и В. К. Тредиаковским, но особенно большие
заслуги принадлежат здесь М. В. Ломоносову. Он не
только создал совершенные для того времени образцы
стихотворного и прозаического языка, но и явился авто­
ром выдающихся филологических трудов, способствовав­
ших теоретическому осмыслению процессов развития
русского литературного языка и оказавших заметное воз­
действие на литературно-языковую практику того време­
ни.
Дальнейшее развитие русского литературного языка
шло по линии формирования системы, объединяющей
все исторически сложившиеся средства и способы выра­
жения воедино и дающей возможность их принципиаль­
но новой группировки и принципиально нового исполь­
зования. Значительная роль в этом процессе принадлежа­
ла Г. Р. Державину, Д. И. Фонвизину, Н. И. Новикову,
А. Н. Радищеву, И. А. Крылову. В 90-е годы XVIII в.
в литературе выступил Н. М. Карамзин. Им был сделан
значительный шаг вперед в деле освобождения русского
литературного языка от еще сохранившихся в нем архаи­
ческих элементов и дальнейшего усовершенствования ли­
тературного синтаксиса. Вместе с тем подчеркнуто изы­
сканной прозе Карамзина и его последователей не
хватало той естественности и широты использования
языковых средств (особенно народно-разговорных), кото­
рая отличала язык прозы писателей демократического
направления.
В начале XIX в. центральной стала проблема народ­
ности литературного языка. Принцип исторической на­
родности явился исходным принципом всей литературно­
языковой деятельности Пушкина. Пушкин общепризнан­
но считается реформатором русского литературного
языка, писателем, в творчестве которого выработались
современные нормы литературно-языкового выражения.
Пушкин разработал новые приемы употребления языка
в литературных произведениях. На основе реализации
требований соразмерности и сообразности, благородной
простоты, искренности и точности выражения Пушкин
зоб

утвердил новые нормы лингвистической организации ли­
тературного текста. Эти нормы были едины, универ­
сальны в смысле их применения во всех жанрах художе­
ственной литературы и за пределами художественной
литературы. На основе этих норм была преодолена экс­
тенсивность литературных текстов и обеспечена их смы­
словая насыщенность, интенсивность. Преобразование
языковой структуры литературного текста было тесно
связано с преобразованием стилевой системы русского
литературного языка. Становление единых общенацио­
нальных норм литературного выражения означало окон­
чательную ликвидацию пережитков стилевой системы,
основанной на противопоставлении «высокого» и «низко­
го», и выдвижение на первый план функциональных,
а также индивидуально-авторских различий. Единые
принципы организации художественных, критико-публи­
цистических и научных текстов заключали в себе потен­
циальные возможности разнообразного стилевого варьи­
рования. Поэтому язык Пушкина послужил источником
последующего развития не только языка художественной
литературы, но и всего литературного языка как системы
подсистем.
Вторая половина XIX в. прошла под знаком интен­
сивного развития научного и публицистического стилей
и роста их значения в системе стилей литературного язы­
ка. Этот процесс был обусловлен мощным подъемом ре­
волюционно-освободительного движения и разгоревшей­
ся острой политической и идеологической борьбой.
Процесс развития и роста значения научного и публици­
стического стилей был тесно связан с дальнейшим разви­
тием языка художественной литературы.
Великая Октябрьская социалистическая революция
существеннейшим образом повлияла на языковую ситуа­
цию в нашей стране, дала новые импульсы к развитию
русского литературного языка. Значительные изменения
происходят в сфере употребления русского литературно­
го языка, в общественно-функциональной стороне его
развития. Осуществленная в СССР культурная револю­
ция, широчайшее развитие народного образования, рас­
пространение книг, газет и журналов, радио, звукового
кино, телевидения, ликвидация прежней экономической
и культурной разобщенности отдельных областей и рай­
онов, идеологическое единство советского общества
и формирование новой, народной интеллигенции — все
это привело к тому, что литературный язык стал достоя­
307

нием широчайших народных масс, и общественные сферы
его употребления чрезвычайно расширились.
Колоссально возросла роль русского языка как сред­
ства межнационального общения народов СССР.
С каждым днем возрастает авторитет русского языка как
одного из важнейших мировых языков.
В советскую эпоху создаются все условия для полно­
го и всестороннего развития русского литературного
языка. Один из самых богатых и выразительных язы­
ков — русский язык продолжает развиваться и совершен­
ствоваться. Он служит делу строительства коммунизма,
делу мира и прогресса.

Список использованной литературы
1. Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология, — Соч. 2-е изд., т. 3,
2. Энгельс Ф. Крестьянская война в Германии,— Маркс К.,
Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 7.
3. Энгельс Ф. Эмигрантская литература.— Маркс К., Энгельс Ф.
Соч. 2-е изд., т. 18.
4. Ленин В. И. А. В. Луначарскому. 18.1.1920.—Поли, собр.
соч., т. 51.
5. Ленин В. И. Е. А. Литкенсу. 6.5.1921,— Поли, собр. соч., т. 52.
6. Ленин В. И. Нужен ли обязательный государственный язык? —
Поли. собр. соч., т. 24.
7. Ленин В. И. О праве наций на самоопределение. — Поли,
собр. соч., т. 25.
8. Ленин В. И. Об очистке русского языка.—Поли. собр.
соч., т. 40.
9. Ленин В. И. Социал-демократия и избирательные соглаше­
ния. — Поли. собр. соч., т. 14.
10. Ленин В. И. Тезисы реферата по национальному вопросу.—
Поли. собр. соч., т. 24.
11. 0 60-й годовщине образования Союза Советских Социалисти­
ческих Республик. Постановление ЦК КПСС. М., 1982.
12. Андропов Ю. В. Шестьдесят лет СССР. М., 1982.
13. Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС, 14 —
15 июня 1983 года. М._, 1983.
14. Аванесов Р. И. К вопросам периодизации истории русского
языка.—В кн.: Славянское языкознание. VII Международный съезд
славистов. Доклады советской делегации. М., 1973.
15. Аврорин В. А. Проблемы изучения функциональной стороны
языка. Л., 1975.
16. Адрианова-Перетц В. П. Очерки поэтического стиля Древ­
ней Руси. М. — Л., 1947.
17. Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы
и русского языка. М., 1846.
18^ Аксаков К. С. О Карамзине.—Русская литература, 1977, № 3.
19. Алексеев А. А. Академик А. И. Соболевский — историк рус­
ского литературного языка.—Вопр. языкознания, 1975, № 5.
20. Алексеев А. А. Предисловие к кн.: Соболевский А. И.
История русского литературного языка. Л., 1980.
21. Бабкин Д. С. Русская риторика начала XVII века.—Труды
Отдела древнерусской" литературы. М.—Л.; 1951, т. 8.
22. Барнет В. Языковая норма в социальной коммуникации,—
В кн.: Проблемы нормы в славянских литературных языках в син­
хронном и диахронном аспектах. М., 1976.
23. Батюшков К. Н. Соч. Спб., 1885, т. 2.
24. Белинский В. Г. Литературные мечтания. — Собр. соч. В 9-ти т.
М., 1976, т. 1.
25. Белинский В. Г. Николай Алексеевич Полевой.—Собр. соч.
В 9-ти т. М., 1982, т. 8.
26. Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья
первая,—Собр. соч. В 9-ти т. М., 1981, т. 6.
27. Берков П. Н. История русской журналистики XVIII века.
М.-Л., 1952.
28. Благой Д. Д. История русской литературы XVIII века.
М., 1960.
309

29. Благой Д. Д. Пушкин и русская литература XVIII века,—
В кй.: Пушкин — родоначальник новой русской литературы. М.— Л.,
1941.
30. Благой Д. Д. Пушкин — родоначальник новой русской лите­
ратуры.— В кн.: Пушкин — родоначальник новой русской литературы.
М.-Л., 1941.
31. Борн И. М. Краткое руководство к российской словесности.
Спб., 1808.
32. Будагов Р. А. Филология и культура. М., 1980.
33. Будагов Р. А. Что такое развитие и совершенствование
языка? М., 1977.
34. Будде Е. Ф. Несколько заметок из истории русского языка.—
Журнал Министерства народного просвещения, 1898, № 3.
35. Булаховский Л. А. Курс русского литературного языка.
Киев, 1953, т. 2 (исторический комментарий).
36. Виноградов В. В. А. С. Пушкин — основоположник русского
литературного языка. М., 1949.
37. Виноградов В. В. И. А. Крылов и его значение в истории
русской литературы и русского литературного языка. — Русская речь,
1970, № 4.
38. Виноградов В. В. Избранные труды: История русского лите­
ратурного языка. М., 1978.
39. Виноградов В. В: Итоги обсуждения вопросов стилистики,—
Вопр. языкознания, 1955, № 1.
40. Виноградов В. В. К изучению стиля протопогіа Аввакума,
принципов его словоупотребления. — Труды Отдела древнерусской
литературы. М,—Л., 1958, т. 14.
41. Виноградов В. В. О понятии «стиля языка» (применительно
к истории русского литературного языка).—Изв. АН СССР. ОЛЯ,
1955, вып. 4.
42. Виноградов В. В. О стиле Карамзина и его развитии (ис­
правления текста повестей). — В кн.: Процессы формирования лексики
русского литературного языка (от Кантемира до Карамзина). М.— Л.,
1966.
43. Виноградов В. В. О теории художественной речи. М., 1971.
44. Виноградов В. В. О художественной прозе. М.—Л., 1930.
45. Виноградов В. В. О художественной речи Пушкина. — Рус­
ский язык в школе, 1967, № 3.
46. Виноградов В. В. О языке художественной литературы. М., 1959.
47. Виноградов В. В. Основные проблемы изучения образования
и развития древнерусского литературного языка. М., 1958.
48. Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного
языка XVII—XIX вв. 3-е изд. М., 1982.
49. Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей.
М., 1961.
50. Виноградов В. В. Проблемы литературных языков и законо­
мерностей их образования и развития. М., 1967.
51. Виноградов В. В. Пушкин и русский литературный язык
XIX века. —В кн.: Пушкин — родоначальник новой русской литера­
туры. М,—Л., 1941.
52. Виноградов В. В. Русская наука о русском литературном
языке.—В кн.: Виноградов В. В. История русских лингвистических
учений. М., 1978.
53. Виноградов В. В. Стилистика. Теория поэтической речи.
Поэтика. М., 1963.
54. Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941.
310

55. Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959.
56. Во.мперский В. П. К истории слов стиль и штиль в русском
литературном языке второй половины XVII — начала XVIII вв.—
В кн.: Проблемы современной филологии. М., 1965.
57. Во.мперский В. П. О стиле «Путешествия из Петербурга
в Москву» А. Н. Радищева. — Русский язык в школе, 1972, № 4.
58. Во.мперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова
и теория трех стилей. М., 1970.
59. Вопросы теории и истории языка. Л., 1963.
60. Гавранек Б. Задачи литературного языка и его культуры.—
В кн.: Пражский лингвистический кружок. М., 1967.
61. Головин Б. Н. Введение в языкознание. 4-е изд. М., 1983.
62. Головин Б. Н. Как говорить правильно. Горький, 1979.
63. Головин Б. Н. Основы культуры речи. М., 1980.
64. Горнунг Б. В. Несколько соображений о понятиях стиля и
задачах стилистики. — В кн.: Проблемы современной филологии. М.,
1965.
65. Горшков А. И. История русского литературного языка. М.,
1969.
66. Горький А. М. О литературе. М., 1953.
67. Гофман В. А. Язык символистов.—Литературное наследство,
1937, № 27 — 28.
68. Грот Я. К. Труды. Спб., 1899, т. 2.
69. Гудзий Н. К. История древней русской литературы. 7-е
изд. М., 1966.
70. Едличка А. О пражской теории литературного языка.—
В кн.: Пражский лингвистический кружок. М., 1967.
71- Еремин И. П. Иосиф Волоцкий как писатель.— В кн.:
Послания Иосифа Волоцкого. М.—Л., 1959.
72. Еремин И. П. Литература Древней Руси. М.—Л., 1966.
73. Еремин И. П. Русская литература и ее язык на рубеже
XVII—XVIII веков.—В кн.: Начальный этап формирования русского
национального языка. Л., 1961.
74. Ефимов А. И. История русского литературного языка. М., 1967.
75. Жуковская Л. П. О некоторых проблемах истории русского
литературного' языка древнейшего периода.—Вопр. языкознания,
1972, № 5.
76. Журнал российской словесности, издаваемый Николаем Бруси­
ловым. Спб., 1805, № 12.
77. Золотова Г. А. Структура сложного синтаксического целого
в карамзинской повести. —Тр./Ин-та языкознания АН СССР. М.,
1954, т. 3.
78. История русской литературы. В 4-х т. Л., 1980, т. 1.
79’ . Истрин В. М. Очерк истории древнерусской литературы
до московского периода (XI—XIII вв.). Пг., 1922.
80. Карамзин Н. М. Избр. соч. В 2-х т. М.—Л., 1964, т. 2.
81. Карамзин Н. М. Пантеон российских авторов. Ч. 1, тетрадь 2.—
Князь Кантемир Антиох Дмитриевич. М., 1802.
82. [Карамзин Н. М.] Письма Карамзина к Дмитриеву. Спб.,
1866.
83. ,Карин Ф. Г. Письмо к Николаю Петровичу Николеву
о преобразителях российского языка на случай преставления
Александра Петровича Сумарокова. М., 1778.
84. Ковалевская Е. Г. Иноязычная лексика в произведениях
Н. М. Карамзина,—В кн.: Материалы и исследования по лексике
русского языка XVIII века. М.—Л., 1965.
311

85. Ковалевская Е. Г. История русского литературного языка.
М., 1978.
86. Ковтунова И. И. Порядок слов в русском литературном
языке XVIII — первой трети XIX в. М., 1969.
87. Кожин А. Н., Крылова О. А., Одинцов В. В. Функцио­
нальные типы русской речи. М., 1982.
88. Кожина М. Н. Соотношение стилистики и лингвистики
текста. — Филол. науки, 1979, № 5.
89. Кожина М. Н. Стилистика русского языка. М., 1977.
90. Колесов В. В. К характеристике стилистического варианта
в литературном языке. — В кн.: Поэтика и стилистика русской
литературы. Л., 1971.
91. Косериу Э. Синхрония, диахрония и история: Проблема язы­
кового изменения.— В кн.: Новое в лингвистике. М., 1963, вып. 3.
92. Костомаров В. Г. О разграничении терминов «устный» и «раз­
говорный», «письменный» и «книжный». — В кн.: Проблемы современ­
ной филологии. М., 1965.
93. Костомаров В. Г. Причины и характер прогресса русского
языка в наши дни,—Вестник АН СССР, 1978, № 10.
94. Костомаров В. Г. Русский язык среди других языков мира.
М., 1975.
95. Краткая литературная энциклопедия. М., 1972, т. 7.
96. Купреянова Е. Н., Макогоненко Г. П. Национальное свое­
образие русской литературы. Л., 1976.
97. Лавровский Н. А. Карамзин и его литературная деятель­
ность. Харьков, 1866.
98. Ларин Б. А. Лекции по истории русского литературного
языка. М., 1975.
99. Лежнев А. 3. Проза Пушкина. Опыт стилевого исследования.
М., 1966.
100. Лихачев Д. С. Литература. — В кн.: История культуры
Древней Руси. М.— Л., 1951.
101. Лихачев Д. С. Несколько мыслей о языке литературы и
литературном языке Древней Руси.—В кн.: Историко-филологи­
ческие исследования. М., 1967.
102. Лихачев Д. С. Повести русских послов как памятник ли­
тературы.—В кн.: Путешествия русских послов XVI—XVII вв.
Статейные списки. М. — Л., 1954.
103. Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X—XVII вв.:
Эпохи и стили. Л., 1973.
104. Лихачев Д. С. Русский посольский обычай XI—XII вв.—
Исторические записки, 1946, № 18.
105. Логинова К. А. Деловая речь и ее изменения в советскую
эпоху. М., 1975.
106. Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. М.—Л., 1952, т. 7.
107. Львов А. С. Лексика «Повести временных лет». М.,
1975.
108. Макаров П. И. Критика на книгу под названием: Рассуж­
дение о старом и новом слоге российского языка,—Московский
Меркурий, 1803, декабрь.
109. Макогоненко Г. П. От Фонвизина до Пушкина. М.,
1969.
НО. Максимов Л. Ю. Славянизмы в языке «Путешествия из
Петербурга в Москву» А. Н. Радищева. — Русский язык в школе,
1969, № 6.
111. Малкова О. В. О связи церковнославянского языка древне­
312

русской редакции, со старославянским языком. — Вопр. языкознания,
1981, № 4.
112. Мещерский Н. А. История русского литературного языка.
Л., 1981.
113. Мещерский Н. А. О некоторых источниках «Изборника
1076 года» в связи с вопросом о происхождении их переводов.—
В кн.: Культурное наследие Древней Руси. М., 1976.
114. Моисеи [Гумилевский М.]. Рассуждение о вычищении, удоб­
рении и обогащении российского языка. М., 1786.
115. Население СССР. По данным Всесоюзной переписи населе­
ния 1979 года. М., 1980.
116. Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного
языка старшего периода. М.—Л., 1946.
117. Обнорский С. П. «Русская правда» как памятник русского
литературного языка.-Изв. АН СССР, Сер. VII. ООН, 1934.
118. Оришин А. Д. О стиле научной и публицистической прозы
М. В. Ломоносова. — В кн.: Русская литература XVIII века. Эпоха
классицизма. М.—Л., 1964.
119. Орлов А. С. Язык русских писателей. М.—Л., 1948.
120. Орлов В. Н. Русские просветители 1790—1800-х годов.
М., 1953.
121. Оссовецкий И. А. Об изучении языка русского фольклора.—
Вопр. языкознания, 1952, № 3.
122. Остапенко В. И. Расположение определений-прилагатель­
ных в «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзина.—
Уч. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина, кафедра русского языка,
1959, т. 23, вып. 6.
123. Панфилов В. В. Карл Маркс и основные проблемы
современного языкознания. — Вопр. языкознания, 1983, № 5.
124. Подшивалов В. С. Сокращенный курс российского слога.
М., 1796.
125. Попов Г. Л. Филология языка и литературы. Киев, 1911.
126. Рижский И. С. Опыт риторики. Спб., 1796.
127. Русская грамматика. М., 1980, т. 1.
128. Русская грамматика. М., 1980, т. 2.
129. Русская разговорная речь/Отв. ред.-Е. А. Земская. М., 1973.
130. Русский язык и советское общество: Социолингвистическое
исследование. 1. Лексика современного русского литературного языка;
2. Словообразование современного русского литературного языка;
3. Морфология и синтаксис современного русского литературного
языка; 4. Фонетика современного русского литературного языка.
Народные говоры. М., 1968.
131. Северный вестник, 1804, № 7.
132. Селищев А. М. О языке «Русской правды» в связи с во­
просом о древнейшем типе русского литературного языка. — Вопр.
языкознания, 1957, № 4.
133. Скворцов Л. И. Теоретические основы культуры речи. М.,
1980.
134. Словарь древнерусского языка XI—ХГѴ вв. Введение,
инструкция, список источников, пробные статьи/Под ред. Р. И. Аване­
сова. М., 1966.
135. Соболевский А. И. История русского литературного языка.
Л., 1980.
136. Советский энциклопедический словарь. М., 1979.
137. Сорокин Ю. С. Развитие словарного состава русского
литературного языка. 30 —90-е годы XIX в. М.—Л., 1965.
313

138. Срезневский И. И. Мысли об истории русского языка. М.,
1959.
139. Толстой Н. И. К вопросу о древнеславянском языке как
общем литературном языке южных и восточных славян. — Вопр.
языкознания, 1961, № 1.
140. Толстой Н. И. Труды В. В. Виноградова по истории
русского литературного языка. — В кн.: Виноградов В. В. Избр.
труды: История русского литературного языка. М., 1978.
141. Тотубалин Н. И. Новая повесть о преславном Российском
царстве,—В кн.: Русская повесть XVII века. М., 1954.
142. Успенский Б. А. Языковая ситуация Киевской Руси и ее
значение для истории русского литературного языка. М., 1983.
143. Ушаков Д. Н. Краткое введение в науку о языке. 9-е
изд. М., 1929.
144. Филин Ф. П. Истоки и судьбы русского литературного
языка. М., 1981.
145. Филин Ф. П. Об актуальных задачах советского языко­
знания. — Вопр. языкознания, 1981, № 1.
146. Филин Ф. П. Русский язык в советских национальных
республиках. — В кн.: Русский язык как средство межнационального
общения. М., 1977.
147. Филин Ф. П. Что такое литературный язык.—Вопр. языко­
знания, 1979, № 3.
148. Философский словарь/Под ред. И. Т. Фролова. 4-е изд. М.,
1980.
149. Фонвизин Д. И. Собр. соч. В 2-х т. М. —Л., 1959, т. 1.
150. Фохпг У. Р. Проза Пушкина в развитии русской литературы.—
В кн.: Пушкин — родоначальник новой русской литературы. М. — Л.,
1941.
151. Цветник, издаваемый А. Измайловым и А. Бенитцким,
1809.
152. Цветник, издаваемый А. Измайловым и П. Никольским,1810.
153. Чернышев В. И. Русский язык в произведениях И. С. Турге­
нева,-Изв. АН СССР. ООН, 1936, № 3.
154. Чернышевский Н. Г. Сочинения В. Л. Пушкина и
Д. В. Веневитинова. — Поли. собр. соч. В 15-ти т. М., 1949, т. 2.
155. Шахматов А. А. Очерк современного русского литератур­
ного языка. М., 1941.
156. Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге рос­
сийского языка. Спб., 1803.
157. Щеголев П. Е. Исторические этюды. Спб., 1913.
158. Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М.,
1957.
159. Щерба Л. В. О трояком аспекте языковых явлений и об
эксперименте в языкознании. — В кн.: Щерба Л. В. Языковая система
и речевая деятельность. Л., 1974.
160. Ягич И. В. Критические заметки по истории русского
языка,-Сб. ОРЯС АН. Спб., 1889, т. 46, № 4.
161. Якубинский Л. П. История древнерусского языка. М., 1953.
162. Hüttl-Worth G. Die Bereicherung des russischen Wortschatzes
im XVIII. Jahrhundert. Wien, 1956.
163. Hüttl-Worth G. Foreign words in Russian. А historical sketch,
1550—1800. Berkeley and Los Angeles, 1963.

предметный указатель

«Второе южнославянское влия­
ние» 122—123

Двуязычие 60, 64, 77
Двуязычие литературное 64 — 68,
69, 150
Деловой язык
— статус в системе разновид­
ностей древнерусского лите­
ратурного языка 70 — 71, 86,
Г12—ИЗ
— Древней Руси 110—113,-117— изменения в XIV—XVII вв.
121, 139-147
- сближение с собственно ли­
тературным языком 151,
160-162, 164, 165, 169-170
— и «подьяческий слог» 193
Диглоссия 60 — 61
Древнеболгарский язык 26, 58, 60,
76
Живое употребление 158, 169, 175
История русского литературного
языка
— и историческая грамматика
21-24
— и историческая диалектоло­
гия 20 — 21
— и историческая лексикология
21-24
— объект 23, 24
— периодизация 54 — 57
— принципы построения 23, 24,
56
— как филологическая дисцип­
лина 15, 18-19, 23, 26-27

Книжно-славянский тип древне­
русского литературного языка
— в понимании В. В. Виногра­
дова 69 — 70
— сфера функционирования 86
— характерные черты 108 — 109
— различные манеры выраже­
ния 109—110, 114
— эволюция в XIV — начале
XVI в. 121-128
— в писаниях «заволжских стар­
цев» и «иосифлян» 132—133
— взаимодействие с народно­
литературным типом древне­
315

русского литературного язы­
ка в XVI — пер. пол. XVII в.
134-139
— преобразование и разруше­
ние во втор. пол. XVII —
пер. пол. XVIII в. 150, 152155, 163-164, 167
Кодификация нормы 43 — 44, 202
Кодификация нормы и образец
языкового выражения 44 — 45
Койне 75
Культура речи 13—14,40,299 — 300
Культура речи и ортология 13 — 14
Лингвистика текста 14
Лингвистическая композиция тек­
ста 16—18
Лингвистический анализ текста
15-16

Монолог — диалог 35 — 36, 38, 75,
111, 129, 174, 233
Народно-литературный тип древ­
нерусского литературного языка
— в понимании В. В. Виногра­
дова 69 — 70
— сфера функционирования 86
— характерные черты 98
— различные манеры выраже­
ния 98-100, .116-117
— развитие в XIV — начале
XVI в. 128-131
— преобразование в XVI —
XVII вв. 134-139, 144, 145,
156
Национальный язык 19, 147—149,
151
Национальный русский литера­
турный язык 57, 64, 149—150,
151,. 172, 201-202
«Новый слог»
— новизна 236, 247
х
— отбор лексики и фразеоло­
гии 236, 240, 244-246, 246247
— синтаксические особенности
236, 240, 246
— и развитие русского литера­
турного языка 236, 247 — 248,
263-264, 266
— и сентиментализм 200, 235,
239, 241, 242, 247, 263-264
— и «старый слог» 249 — 250, 251

— и письменный язык 29, 33,
34, 71
— признаки 28, 32, 36, 39, 40
— разновидности (стили) 47 —
49
— сближение с разговорным
языком 159, 174—175, 243,
257, 286-287
— и язык художественной лите­
ратуры 50 — 54
— как языковая реальность 38 —
39
Русский литературный язык как
один из мировых языков 302 —
304
Русский литературный язык как
средство межнационального об­
щения народов СССР 300 — 302

— и тезис «писать как говорят, и
говорить как пишут» 236,
242-244
Норма языковая'
— как историческая категория
40, 45, 46
— и литературный язык 41, 46—
47
— как признак национального
литературного языка 149
— и система 41, 45, 46
— социальная сущность 41—42
— и стиль 49, 197
— и узус 45 — 46, 149
— на уровне системы подсистем
42, 43, 149, 262, 271
— на уровне текста 42, 149, 262,
271
— на уровне языковых единиц
41, 42, 149, 271

«Основа» русского литературного
языка 58-66, 70-74, 102, 148
Письменность и литература 31—34
«Плетение (извитие) словес» 123 —
126, 128, 133, 135
Подсистемы языка 9
Разговорный язык
— в соотнесенности с деловым
языком 111
— в соотнесенности с книжным
языком 199 — 200
— в соотнесенности с литера­
турным языком 35 — 38
Разновидности употребления язы­
ка 8, 9, 16, 24, 34 - 35, 38
Русский литературный язык
— демократизация
151 — 152,
278
— и диалекты 21,27, 35,62,282 —
283, 287-288, 291-292
— и звуковые средства массовой
коммуникации 288 — 289
— как историческая категория
29-30, 39, 40
— и литература 29—32,39, 201 —
203
— народность 28, 253 — 254,
257-258, 259-261
— и нелитературный язык 34 —
38
— письменная и устная форма
38, 288-289
— и письменность 32—34

Система разновидностей (стилей)
русского литературного языка
— разновидности древнерусско­
го литературного языка
79-86
— эволюция разновидностей
древнерусского литературно­
го языка в XVI — пер. пол.
XVII в. 134-139
— преобразование системы раз­
новидностей древнерусского
литературного языка во
втор. пол. XVII — начале
XVIII в. 152-178
— теории стилей и разновид­
ности русского литератур­
ного языка в середине
XVIII — начале XIX в. 196 —
203
— преобразование
стилевой
системы русского литератур­
ного языка в творчестве Пуш­
кина 271—273
— изменения в стилевой системе
русского литературного язы­
ка во втор. пол. XIX в.
278-279
— система стилей русского ли­
тературного языка в совет­
скую эпоху 289 — 290
«Славенский язык» 174, 176, 180,
182, 193, 197, 250, 258
«Славяиороссийский (славянорусский) язык» 64—65, 176,
256
Словесный ряд 17—18

316

Среды и сферы употребления
языка 25
Старославянский язык 26, 58, 76 —
79, 179-181, 184, 250, 258
Стили языка см.' Разновидности
употребления языка
Стилистика 10, 11, 12—13, 44, 48
Стилистика историческая 10, 19 —
20
Стилистическая теория М. В. Ло­
моносова 178-184
Текст

— интенсивность — экстенсив­
ность 238, 263, 272
— лингвистическая организация
7-8
— как объект филологии 4, 6
— типология 8, 48
— как феномен языкового упо­
требления 6, 7
Теория трех стилей
— принципы выделения трех
стилей 179, 181, 182
— высокий стиль 172, 173, 175
181, 183, 187, 191, 197, 203206
— «невысокий стиль» 183, 187,
192
— низкий (простой) стиль 172,
173-174, 179, 181, 183, 185,
187, 197, 199, 200, 204
— низкий стиль и просторечие
196, 199
— средний
(посредственный)
стиль 179, 181, 183, 187, 197,
199, 200
— вопрос о роли среднего стиля
в последующем развитии рус­
ского литературного языка
49, 196-197, 199-200
— и стилистическая теория Ло­
моносова 179

Уровни лингвистических иссле­
дований 7—10, 11 — 12
Филологическое изучение языка
10-11
Филология 4 — 5, 9, 10, 18
Формы существования языка см.
Разновидности
употребления
языка ■
Церковнославянский язык 26, 58,
60, 61, 64, 65, 66, 67, 68, 70,
76, 77, 78, 79, 85, 86, 158,
176, 179

«Щегольское наречие» 218
Этнический язык 25, 26, 46, 73,
74, 118, 148, 149
Язык
— как объективно существую­
щая реальность 7, 9, 11, 62
— как система подсистем 8—9
— социальная природа 4
— строй и употребление 5, 7
Язык и речь 5, 48
Язык и стиль 49 — 50
Язык художественной литературы
— носитель традиций литера­
турного языка 290
— в системе разновидностей
языка 50 — 53, 151, 255 — 256,
278
Языковая ситуация 25 — 27
Языковой материал 6, 21, 26
Языковые единицы
— в отвлечении от текста 7, 9
— в словесных рядах 15, 17, 17 —
18
— в тексте 6, 7, 15
Языкознание 4, 5, 9, 10, 19, 21
Ярусы языкового строя 7, 9

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие . . ..........................................................................
Введение.................................................................................................
4
1. Языкознание и филология.....................................................
4
2. Дисциплины, изучающие строй и употребление языка ...
11
3. История русского литературного языка как филологическая
дисциплина . . .................................. .......
18
4. Литературный язык и языковая ситуация........................
25
Теоретические сведения о русском литературном языке

Глава
Глава
Глава
Глава
Глава

1.
2.
3.
4.
5.

Понятие о русском литературном языке ....
Литературный язык и языковая норма...................
Разновидности (стили) литературного языка ...
Периодизация истории русского литературного языка
О происхождении русского литературного языка . .
История русского литературного языка

Эпоха донационалъного развития русского литературного языка
Раздел первый. Литературный язык древнерусской народности
(XI — начало XIV в.) .".......................
74
Глава 1. Образование древнерусского литературного языка
Глава 2. Разновидности древнерусского литературного языка
Глава 3. Народно-литературный тип древнерусского литера­
турного языка ..........................................
86
Глава 4. Книжно-славянский тип древнерусского литератур­
ного языка.....................................
101
Глава 5. Деловой язык Древней Руси...........................................
Глава 6. Литературный язык в период феодальной раздроблен­
ности .........................................................
113
Раздел второй. Литературный язык великорусской (русской)
народности (XIV—XVII вв.)............................. 118
Глава 1. Пути развития разговорного и литературного языка
Глава 2. Эволюция книжно-славянского типа языка в ХГѴ —
начале XVI в.................................................... 121
Глава 3. Развитие народно-литературного типа языка в ХГѴ —
начале XVI в.....................................................128
Глава 4. Идеологическая борьба в церковно-религиозной лите­
ратуре второй половины XV — начале XVI в. и ее
отражение в развитии русского литературного языка
Глава 5. Пути и формы сближения книжно-славянского типа
языка с народно-литературным в XVI — первой по­
ловине XVII в................................................. 134
Глава 6. Расширение функций и развитие структуры дело­
вого языка..................................................... 139
Эпоха национального развития русского литературного языка
Раздел третий. Вторая половина XVII — середина XVIII в. —
начало новой эпохи в развитии языка ....
Глава 1. Начало формирования русской нации и националь­
ного языка..................................................... 147
Глава 2, Преобразования в русском литературном языке
второй половины XVII в................................ 154
Глава 3. Русский литературный язык в петровское время
Глава 4. Начало упорядочения русского литературного языка
на новой основе................................................. 1/2

318

28

28
40
47
54
57
74
74

74
79

110

118

131

147
147

162

Глава 5. Стилистическая теория М. В. Ломоносова .... 178
Глава 6. О языке произведений М. В. Ломоносова .... 184
Глава 7. Значение деятельности А. П. Сумарокова в истории
русского литературного языка..............
191
Раздел четвертый. Предпушкинский период в истории русского
литературного языка.................................
196
Глава 1. Теории стилей и пути развития русского литератур­
ного языка во второй половине XVIII— начале
XIX в............
196
Глава 2. Разрушение высокого стиля классицизма в одах
Г. Р. Державина............................................ 203
Глава 3. О языке прозы М. Д. Чулкова................................. 206
Глава 4. О языке сатирических журналов Н. И. Новикова
212
Глава 5. О языке прозы Д. И. Фонвизина............................... 219
Глава 6. О языке прозы И. А. Крылова................................. 224
Глава 7. Своеобразие композиции и языка «Путешествия из
Петербурга в Москву» А. Н. Радищева .... 227
Глава 8. О значении «нового слога» Н. М. Карамзина и
его школы в истории русского литературного языка
235
Глава 9. Дискуссии «о слоге» в начале XIX в...................
249
Раздел пятый. Пушкинский период в истории русского ли­
тературного языка............................................ 254
Глава 1. Несколько общих замечаний....................................... 254
Глава 2. Взгляды Пушкина на русский литературный язык
и пути его дальнейшего развития.......... 256
Глава 3. О народности языка Пушкина....................................... 259
Глава 4. Преобразование языковой структуры литературного,
текста в творчестве Пушкина........................................ 261
Глава 5. Значение Пушкина в истории русского литера­
турного языка...........................................
271
Глава 6. Закрепление и развитие пушкинских традиций в
русском литературном языке середины XIX в.
273
Раздел шестой. Развитие русского литературного языка вовторой половине XIX в................................. 277
Глава 1. Особенности развития русского литературного языка
послепушкинского периода......................... 277
Глава 2. Тенденции развития языка реалистической художе­
ственной литературы . . . к......... .
279
Раздел седьмой. Русский литературный язык советской эпохи
286
Глава 1. Значение Великой Октябрьской социалистической
революции для развития русского литературного
языка............................................................... 286
Глава 2. Отражение богатства русского языка советской эпохи
в художественной литературе................... 290
Глава 3. Борьба за чистоту и правильность русского литера­
турного языка............................................ 298
Глава 4. Русский литературный язык как средство меж­
национального общения народов СССР и один из
мировых языков........................................... 300
Заключение............................................................................................ 305
Список использованнойлитературы.................................................... 309
Предметный указатель......................................................................... 315

319

Александр Иванович Горшков

Теория и история
русского литературного языка
Заведующая редакцией Л, П. Чебаевская
Редактор Н. А. Захарова
Младший редактор Т. А. Дорофеева
Художник А. С. Хомяков
Художественный редактор Н. Е. Ильенко
Технический редактор Т. А. Новикова
Корректор Е. К. Штурм

ИБ № 4288
Изд. № РЛ-220. Сдано в набор 21.02.84. Подп. в печать 23.07.84.
А-06098. Формат 84х1081/32. Бум. тип. № 2. Гарнитура тайме.
Печать высокая. Объем 16,8 усл. печ. л. 16,8 усл. кр.-отт. 19,05
уч.-изд. л. Тираж 22000 экз. Заказ № 1320. Цена 95 коп.
Издательство «Высшая школа», 101430, Москва, ГСП-4,
Неглинная ул., д. 29/14
Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного
Знамени Ленинградское производственно-техническое объедине­
ние «Печатный Дв9р» имени А. М. Горького Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам изда­
тельств, полиграфии и книжной торговли. 197136, Ленинград,
П-136, Чкаловский пр., 15.