БИБЛИОТЕКА ЗАРУБЕЖНОГО ПОЭТА
поэты
КВЕБЕКА


БИБЛИОТЕКА ЗАРУБЕЖНОГО ПОЭТА
ГОД ОСНОВАНИЯ СЕРИИ 2005
Редакционная коллегия серии В. Н. Андреев, Б. В. Дубин,
М. Ю. Коренева, Г. М. Кружков,
И. М. Михайлова, М. Д. Яснов {председатель)


ПОЭТЫ КВЕБЕКА
Перевод с французского
Составитель М. Д. ЯСНОВ
Предисловие Франсуа Дюмона
Санкт-Петербург
«НАУКА»
2011


УДК 82-1 ББК 84(4)
П67
Поэты Квебека / Сост. М. Д. Ленов. — СПб.: Наука, 2011. — 732 с.
ISBN 978-5-02-025454-1
«Поэты Квебека» — первая антология квебекской поэзии на русском языке. Книга охватывает значительный период — с начала
XIX столетия, когда во Французской Канаде стала складываться собственная поэтическая традиция, вплоть до сегодняшнего дня, богатого разнообразием поэтического письма и активной издательской деятельностью.
В антологии, представляющей творчество 44 поэтов, классиков и наших современников, выделены три этапа истории квебекской поэзии: первый, сформировавшийся к середине XIX века, в ходе которого шло утверждение национального начала; второй (первая половина
XX века), отмеченный зарождающимся конфликтом между регионализмом и «искусством для искусства»; и третий, совпавший с началом издательского бума, в котором главную роль сыграло появившееся в 1953 году издательство «Гексагон». Отдельный раздел антологии отдан образцам поэтической эссеистикн — одного из самых популярных жанров современной канадской литературы.
Culture,
Communications or
Condition féminine
Québec S S
ИЗДАТЕЛЬСТВО ВЫРАЖАЕТ БЛАГОДАРНОСТЬ МИНИСТЕРСТВУ КУЛЬТУРЫ, КОММУНИКАЦИЙ И ПО ДЕЛАМ ЖЕНЩИН КВЕБЕКА
И ЛИТЕРАТУРНОМУ АГЕНТСТВУ «ПРЕТЕКСТ» (МОНРЕАЛЬ)
ЗА ПОМОЩЬ В ИЗДАНИИ ЭТОЙ КНИГИ.
© Издательство «Наука», серия «Библиотека зарубежного поэта» (разработка, оформление), 2005 (год основания), 2011
© М. Д. Ясное, составление, 2011
© Л. Пружанская, вступительная статья, 2011
© Ф. Дюмон, вступительная статья, справки об авторах, 2011
ISBN 978-5-02-025454-1 © Переводчики, наследники, 2011


«ВСЕ ДЕЛО В РИТМЕ — РИТМЕ И РИФМЕ!»
Настоящее издание — «Поэты Квебека» — является первым российским опытом публикации антологии квебекской поэзии. Ее идея принадлежит поэту и переводчику франкоязычной поэзии Михаилу Яснову, выступившему в качестве составителя книги, а воплощение стало делом совместных усилий квебекской (Министерство культуры и коммуникаций Квебека) и российской (Санкт-Петербургское издательство «Наука» РАН) сторон. Связь между ними осуществило монреальское Литературное агентство «Претекст», свидетельствуя тем самым, что по обе стороны Атлантики существует взаимный интерес, желание лучше узнать и понять друг друга. Поэзия в этом смысле — идеальный медиум. В ней выражено самое сокровенное, что во многом определяет людские судьбы, а порой — и ход общенациональной истории.
Консультантом издания любезно согласился выступить литературовед, профессор Университета Лаваля (г. Квебек) Франсуа Дюмон. Его перу принадлежат предисловие и справки об авторах. Переводы стихов и эссе- истики осуществили переводчики, живущие главным образом в Петербурге и Москве, но также и за пределами России — в Канаде (Монреале и Квебеке), Франции и Швейцарии. Всем им — низкий поклон.
Прежде чем читатель погрузится в чтение «Поэтов Квебека», мне хотелось бы процитировать небольшой отрывок из романа живого классика канадской литера¬
5


туры и основателя Союза писателей Квебека Жака Год- бу «Консьержка Пантеона».! Этот отрывок, на мой взгляд, имеет прямое отношение к данной антологии. В нем, в частности, содержится метафорический ответ па неизбежный вопрос о взаимоотношении французской и франко-канадской культур.
Итак, герой «Консьержки...», заурядный квебекский служащий Жюльен Маккай, снедаемый мечтой о литературной славе, едет в Париж в поисках вдохновения и национальных корней. Примечательно, что в самом начале своей горькой одиссеи (его поиски завершатся фиаско, а величественный Париж не примет его в свои объятья) Жюльену, сидящему на террасе кафе напротив Сорбонны, явится образ самого знаменитого квебекского поэта второй половины XX века Гастона Мирона (он, кстати, единственный реальный персонаж в романе). Эта воображаемая сцена дает ясное представление о месте поэзии в подсознании обычного квебекца:
«Какой-то саксофонист — перед ним стояла тарелочка для денег — играл джазовые мелодии, фонтаны на площади выплевывали пенящуюся воду, разложив на столиках между пустыми чашками из-под кофе свои тетради, о чем-то щебетали студентки. Жюльена вдруг охватило забытое с отроческих лет желание писать стихи. Когда-то его отец частенько беседовал с ним о поэзии и поэтах, работавших, как и он, в книжном магазине издательства „Фидес44.1  2 Чаще всего в его словах звучала насмешка, но порой, особенно если кто-то достигал славы на монреальском Олимпе, и восхищение. Начинающий романист заказал кофе со сливками, бросил в чашку два кусочка сахара и погрузился в свои мысли. В памяти вставали слова Нерваля о „башне разоренной44, рифмы Аполлинера, стихотворение Гастона Мирона, одного из
1 Роман вышел в 2006 году в парижском издательстве «Эдисьон дю Сей», а в 2007 году был удостоен премии Французской Академии. На русском языке был опубликован в специальном квебекском номере журнала «Иностранная литература» (2008. № 11).
2 Издательство «Фидес» — одно из старейших в Монреале.
6


тех, кто когда-то работал с его отцом. „Все дело в ритме, — подумал он, — ритме и рифме!“ Он пожалел, что странички его блокнота слишком узки для александрийского стиха.
Наступил вечер, а саксофонист все продолжал играть в сгустившихся сумерках. В кафе включили свет. Жюль- ен поднял взгляд на Сорбонну, и ему явилось видение: не сам ли великий Гастон Мирон пересекал быстрым шагом площадь? Он не удержался и позвал: „Гастон! Га- стон!“ И ему представилось, что Мирон сразу узнал в нем сына своего товарища по работе. Взрыв его гомерического хохота заставил бы обернуться публику, сидевшую в кафе».
Далее следует воображаемый диалог с Поэтом, перед которым благоговеет оробевший Жюльен Маккай. А благодушно настроенный Мирон дурачится за стаканчиком вина, шутит, отказывается говорить о «главном». Заключив: «Ты сам себе судия, ты пишешь потому, что тебе самому того хочется, и тогда зачем тебе чужое одобрение?» — Поэт исчезнет с той же воландовской загадочностью, с какой и появился на площади Сорбонны.
Эта сцена завершается словами: «Жюльен допил кофе, захлопнул блокнот „Клерфонтени, говоря себе, что, даже если бы Гастон Мирон и вправду шел по площади, никогда бы он не осмелился его окликнуть».
Почему? Наверное, потому, что поэт в Квебеке, как и в России, «больше чем поэт». Подобно советским шестидесятникам, поэты «Тихой революции»,3 среди которых Гастон Мирон был безусловным лидером, взяли на себя общественно значимую миссию. «Поэтическое, — как скажет позже о том времени Годбу,4 стало политическим», а защита национальной культуры (не стоит забы¬
3 «Тихая революция» — серия социально-политических мер, осуществленных в 60-е годы XX века с целью модернизации квебекского общества. Среди них утверждение национального начала и устранение религиозного контроля над личной жизнью граждан.
4 Годбу Ж. Как возникла квебекская литература // Иностранная литература. 2008. №11.
7


вать, что Квебек с его 7.5-миллионным населением и поныне существует в окружении англоязычного мира) была объявлена делом первостепенной важности.
С тех пор много воды утекло. И ныне река квебекской поэзии устремилась по разным руслам, что свидетельствует о ее животворной силе, о готовности к постоянному обновлению. Хочется верить, что «Поэты Квебека» (от XIX века до наших дней) найдут отклик у российских читателей, а само издание станет еще одним этапом большого пути, в начале которого, как известно, «было слово».
Людмила Пружапская, к. ф. н. Литературное агентство «Претекст»,
Монреаль


ПОЭЗИЯ КВЕБЕКА
Квебекская литература отличается богатством поэтического жанра, в котором легко можно проследить определенную традицию, выявить сходства и контрасты, но самое главное — обнаружить немалое число по-настоящему значительных произведений. Данная антология предлагает широкий выбор и дает читателю весьма полное представление о поэзии Квебека. Хронологический принцип позволяет проследить развитие художественного процесса, который я хотел бы изложить в самых общих чертах, подчеркнув при этом, что отобранные стихотворения, конечно же, не стоит сводить лишь к той или иной эпохе или какому-то одному художественному направлению: принадлежа истории, они в то же время и «выпадают» из нее, давая современному читателю возможность нового прочтения. И это — не говоря о том, что при переводе текст претерпевает неизбежную трансформацию, в результате которой поэзия начинает принадлежать как квебекскому, так и русскому пространству.
При рассмотрении пути, проделанного квебекской поэзией от момента ее рождения, можно выделить три этапа в ее развитии. Первый (XIX век), в ходе которого шло утверждение национального начала. Второй (первая половина XX века), отмеченный зарождающимся конфликтом между регионализмом и «искусством для искусства». И наконец, третий, совпавший с началом издательского бума, в котором главную роль сыграло появившееся в 1953 году издательство «Гексагон»
9


(«Les Éditions de PHéxagone»).1 Этот этап также отличало противостояние традиции и авангарда, повлекшее, однако, большое число новых художественных форм.
Еще в эпоху Новой Франции (1564—1760) существовали тексты, обладавшие несомненными поэтическими достоинствами. Однако после оцепенения, в которое было повергнуто общество вслед за английской колонизацией,1  2 понадобилось ждать 30-х годов XIX века. Именно тогда во Французской Канаде начала складываться собственная поэтическая традиция. Первого крупного литератора звали Франсуа-Ксавье Гарно. Уже в юности он опубликовал несколько стихотворений, но главным его делом стала монументальная «История Канады с ее открытия до наших дней». Идя по его стопам, два других поэта прославятся своим «патриотическим письмом». Это будет Октав Кремази, который в стихах, впервые опубликованных на страницах газет, выразит свою неодолимую тоску по Франции. Почитатель таланта Кремази — Луи Фрешетт, страстный приверженец свободы, памфлетист, что называется, от бога, — будет воспевать Французскую Канаду в своих эпических поэмах в духе Виктора Гюго. В творчестве Уильяма Чапмана также зазвучит тема национальной судьбы, что, впрочем, отвечает велению времени и тому, как франко-канадцы понимают задачи поэзии. Другие поэты — Памфиль Лё Мей и Нере Бошмен прославляют традиции, в то время как менее «громкие» — Альфред Гарно и Эвдор Эванпорель погрузятся в описание сугубо личного, интимного, пренебрегая патриотической идеей. Своей более «художественной» манерой письма эти два автора предвосхитят рождение личности, которая станет первым франко-канадским
1 Название означает «шестиугольник»: основатели издательства — шестеро литераторов. — Здесь и далее в книге все примечания принадлежат переводчикам.
2 В 1763 году по Парижскому договору, завершившему Семилетнюю войну между Англией и Францией, территория Канады отошла под британское господство.
10


поэтом в полном смысле слова. Его имя — Эмиль Нел- лиган.
Эмиль Неллиган превратился в живой миф в силу своей трагической судьбы: 19-летним юношей он был помещен в психиатрическую лечебницу, в которой ему пришлось остаться до конца своих дней. Однако именно Неллиган окажется тем поэтом, жизнь которого будет полностью отдана искусству. Неллиган участвовал в деятельности Монреальской литературной школы (созданной в 1895 году), где собирались писатели — выходцы из высшего общества. С одной стороны, все отмечают художественные достоинства его стихов, с другой — критикуют за его равнодушие к регионализму, которое отстаивает католическое духовенство. Первый сборник Неллигана увидел свет лишь в 1904 году. Его составил поэт и один из виднейших критиков своего времени Луи Дантен. Стихи Неллигана чрезвычайно разнообразны: одни сугубо музыкальны, в других звучит предощущение судьбы, в чем проявляется влияние «парнасской школы», символизма и декаданса. Многие поэты затем объявят себя его последователями, а сам Неллиган станет для них примером для подражания. Его резко оборвавшееся творчество многим даст повод увидеть в личной судьбе поэта историческую участь целого народа.
Начало XX века отмечено конфликтом между приверженцами регионализма и теми, кому была дорога «экзотика». Критики-клерикалы всячески подчеркивают, что поэзия — это прежде всего инструмент для выражения «канадской души». Желая выразить несогласие с этой наивно-утилитарной концепцией поэзии, некоторые поэты объединяются вокруг журнала «Нигог» («Le Nigog»),3 на страницах которого отстаивают «искусство для искусства». Поэты-«экзотисты» вроде Поля Морена подчеркивают свою принадлежность к нел-  33 	Nigog— слово из языка американских индейцев: означает крючок для ловли лосося.
11


лигановской традиции, но в первую очередь вдохновляются современной поэзией Франции. Несмотря на конфликтность поэтической среды начала XX века, находятся поэты, которые предпочитают не занимать какой-либо определенной позиции. Таков Альбер Лозо, который поначалу выступает продолжателем поэзии сокровенного, присущей концу XIX века. Большее своеобразие проявляет Жан-Обер Лоранже. Под влиянием французских поэтов-современников, но также и форм восточной эстетики (хайку и ута) он использует верлибр для выражения темы одиночества, которая передана посредством отчетливых и мощных образов. Однако истинное открытие творчества Лоранже начнется лишь в 1970 году, когда будут переизданы его стихи. А в начале века самым знаменитым станет Альфред Дероше — поэт-последователь Неллигана. При обращении к национальной теме ему все же удалось преодолеть противоречия своего времени. В его сборнике «В тени Орфор- да» («À l’ombre de FOrford», 1929) наряду с эпическим «Гимном северному ветру», воспевающим далеких предков, можно найти реалистические сонеты, посвященные жизни простых крестьян и лесорубов. Поборник классического стиха, Дероше навсегда останется чужд новому языку — верлибру, который утвердится в 30-е годы, в результате чего его творчество вскоре будут трактовать как знак «конца эпохи». Другие поэты его поколения, особенно женщины, среди которых выделяется Симон Рутье, проявят больший интерес к верлибру и продолжат тему сокровенного.
Намеренно прозаический верлибр — эта та форма, которую «опробовал» Эктор де Сен-Дени Гарно в своем единственном сборнике под названием «Взгляды и игры в пространстве» («Regards et jeux dans l’espace», 1937). Участие в издании журнала «Смена» («La Relève», 1934) вдохновило Гарно на дальнейшее занятие литературой и живописью. Однако его энтузиазм был недолгим: в своем дневнике (опубликованном в 1954 году), свидетельствующем о том, что он не бросил сочинять стихи и писать картины, поэт признается в глубочайшей неуве¬
12


ренности, которая мешает ему выстроить целостное произведение. Его обширная переписка с друзьями внезапно прервалась, а самого Гарно нашли мертвым неподалеку от семейного поместья, в котором он жил в последнее время. Не будет преувеличением сказать, что со времен Неллигана сборник Гарно, его дневник и эпистолярное наследие составляют одну из самых ярких вех во франко-канадской поэзии. В обоих случаях миф о по- эте-мученике, ставшем жертвой удушающего общества, надолго останется в коллективном подсознании. Однако позднее в стихах Гарно стали замечать особую иронию по отношению к личным неудачам, которыми ранее объясняли его творчество. Учитывая постоянную игру противоположностей (поэзия и проза жизни, дух отрицания и бескорыстный порыв), многие критики стали считать Гарно первым современным поэтом Французской Канады.
Ален Гранбуа был старше Гарно. Он приобрел известность в 1944 году благодаря сборнику «Острова в ночи» («Les lies de la nuit»). Их любят сравнивать и сопоставлять: уединение Гарно контрастирует с космополитизмом Гранбуа, которого манят дальние дали (он, в частности, совершил путешествие в Китай). В своем творчестве Гранбуа заметно красноречивее Гарно, а его космизм, воспринятый как победа над собой, вскоре станет едва ли не знаменем для молодого поколения.
Велик интерес к диптиху Ани Эбер, состоящему из «Гробницы королей» («Le tombeau des rois», 1953) и «Мистерии слова» («Mystère de la parole», 1960). Находясь под сильным влиянием своего кузена Сен-Дени Гарно, Анн Эбер в первом сборнике исследует все внутренние преграды, прежде чем в следующем отразит расцвет женского сознания, который станет означать возрождение мира. Тот же регистр — прославление — будет свойствен и творчеству Рины Ланье. Разнообразная по форме, ее поэзия часто будет обращаться к христианской вере: «Песнь восхождения» («Le chant de la montée», 1947), например, прямо выходит из Библии.
13


В 30—40-е годы многие поэты посвящают немалое место Великому кризису, ставшему социальным потрясением. Таков, например, Жан Нарраш (псевдоним Эмиля Кодерра), говорящий в своих стихах, написанных на народном языке, от лица нуждающихся. В то время как Альфонс Пише обращается к источникам французской поэзии (в частности, к творчеству Вийона), другие, вроде Робера Шокетта, вдохновляются современным искусством. Начиная со Второй мировой войны квебекская поэзия попадает под влияние сюрреализма. Одним из первых на этом пути будет Жиль Эно. В его стихах также произойдет встреча сюрреалистического и национального начал, что окажется крайне ценным для молодых поэтов. Среди них — Ролан Жигер. Будучи не только поэтом, но и живописцем и гравером, он начал сам издавать свои сборники в 1949 году. Его ретроспектива «Возраст слова» («L’âge de la parole», 1965), вызвавшая большой читательский энтузиазм, как бы воссоздает личный путь поэта, но также и заявляет о конце эпохи эксплуатации: «Рука палача в конце концов гноится». В образной поэзии Жигера нежность соседствует с насилием, ведь воспевая лучшую жизнь, поэт напоминает, что до сих пор существует и «сила мрака».
После того как в 1953 году возникло издательство «Гексагон», поэзия выходит на новый этап. Молодые монреальские поэты решают, что лирика должна получить более широкое социальное звучание, а для этого необходимы встречи, но главное — подписка, которая позволит потенциальным читателям включиться в некое коллективное движение. С тех пор набирает силу согласованная поэтика, не только отвергающая единую форму, а, напротив, заявляющая о расцвете самых разных стилей. Это по замыслу и есть знак утверждения «национальной поэзии». Вначале названная «канадской», с 60-х годов она становится «квебекской» и зачастую напрямую связывается с борьбой за отделение Квебека. Национальное чувство, которое обострилось у франко-канадцев еще в XIX веке, усиливается в ходе «Тихой
14


революции» и выражается у многих в мечте о собственной стране, которая будет свободна от английского господства. В этом процессе поэты 60—70-х годов играют особую роль. Впрочем, веры в особую ангажированность поэзии нет. Интерес к национальной проблематике, который потом назовут «национальной поэзией», выльется скорее в вопросы, нежели в утверждение четких позиций. «Новая страна» становится местом неутомимых дебатов вокруг национального начала, как, например, в поэзии вначале близкого к сюрреализму Ива Префонтена или Жеральда Годена, стихи которого благодаря использованию народного языка сближаются со стихами Жана Нарраша. Однако эйфорический образ «новой страны» питает и мифотворчество, как в «Обращении к стране» («Recours au pays», 1961) Жан-Ги Пилона или в «Оде реке Святого Лаврентия» («Ode à Saint-Laurent», 1963) Гасьена Лапуэнта. Несмотря на разнообразие направлений и стилей, тема «новой страны» у поэтов поколения «Гексагона» всегда связана с выработкой общего языка, способного заново обозначить задачи, стоящие перед обществом.
Центральной фигурой этого движения был Гастон Мирон. Именуя себя скорее «массовиком»,4 чем поэтом, свой первый сборник «Сдвоенная кровь» («Deux sangs», 1953) он публикует в соавторстве с поэтом Оливье Мар- шаном. Это первое детище «Гексагона». Затем Мирон публикует свои стихи в газетах и журналах, каждый раз оговариваясь относительно незавершенности своих произведений. Отказываясь опубликовать сборник, издание которого стало бы свидетельством того, что в «колонии» не существует преград для развития поэзии, Мирон в итоге дает добро на публикацию «Заштопанного человека» («L’homme rapaillé», 1970) в издательстве Монреальского университета. Эту книгу он будет много раз перекраивать, однако она гак и останется фрагментарной, незаконченной. В каждом из изданий его путешествия во
4 	Гастон Мирон организовывал разнообразные литературные мероприятия: встречи и дебаты.
15


времени («пробные» стихи наряду с политическими очерками) уложены в серию поэтических циклов. Любовь, страна и социальная ангажированность являются главными темами в его поэзии, обращенной к множеству адресатов, призванных объединиться, дабы изменить мир. Этот призыв подкреплен личным признанием человека, который каждый раз падает, но поднимается вновь.
После переиздания стихов Алена Гранбуа и Ролана Жигера издательство «Гексагон» распахивает двери перед молодыми поэтами. Это то, чем не могли в свое время похвастаться их предшественники. Так, Поль-Ма- ри Лапуэнт переиздает свой первый сборник «Сгоревший девственник» («Le vierge incendié», 1947), оставшийся незамеченным в момент появления, но под названием «Абсолютная реальность» («Le réel absolu», 1971) ставший первым этапом новаторского творчества поэта. После сюрреалистического праздника, зазвучавшего в полную силу в его первом сборнике, Лапуэнт переходит к увлечению джазовыми импровизациями, в которых, как и у Мирона, переплетаются любовное и политическое. В дальнейшем он будет сочинять описательные стихи и формалистические опыты, а все творчество Ла- пуэнта станет иллюстрацией свободы, провозглашенной в качестве «основного требования».
Представитель того же поколения Фернан Уалетт работает в разных жанрах. Увлекаясь как публицистикой, так и большой прозой, Уалетт заявляет о своей приверженности европейской традиции (Новалис, Жув) и связывает воедино опыт и трансцендентность, касается ли он темы сексуальности в книге «Во мраке» («Dans le sombre», 1967) или в сборнике, который многие считают вершиной его творчества, посвященном агонии его отца («Часы» — «Les heures, 1987). Жак Бро, чуть помоложе Лапуэнта и Уалетта, также оказался крайне плодовит, именно поэзия стала его главным делом. Его первая книга «Память» («Mémoire», 1965) вписывается в движение «за национальную литературу». Затем Бро отдалится от всеобъемлющего письма своего первого сборника.
16


«Скрытое очарование» («L’en dessous l’admirable», 1975) открывает второй этап его творчества, в котором отныне мгновение становится единственно доступной мерой времени, как подтверждают это «Хрупкие мгновения» («Moments fragiles», 1984). Самосознание все больше превращается в парадоксальную иллюзию, обнаруживая при этом саму суть сокровенного.
Поль Шамберлан, имя которого связано с социалистическим журналом «Выбор сделан» («Parti pris»), выступающим за отделение Квебека, публикует в 1964 году «Страну Квебек», одну из подборок, ставшую своеобразным маяком «национальной литературы». Не стесняясь, в отличие от своих старших товарищей, литературной ангажированности, он вершит суд над поэзией от имени долгожданной Революции. Несколькими годами спустя он увлекается контркультурой и начинает по-новому утверждать концепцию революции. Многие поэты начиная с конца 60-х годов вслед за ним также вливаются в контркультуру. Это Клод Босолей и Иоланда Виль- мер. Некоторые поэты в поисках идеала человеческого братства смешивают отдельные постулаты контркультуры с национальными требованиями. Таков пример плодовитого Жильбера Ланжевена, который объединяет комическое и трагическое в поэзию, использующую язык улицы.
Помимо приверженности к знакам контркультуры в поэзии 70-х годов можно проследить две другие тенденции: формализм и феминизм. Они ощутимы в стихах Николь Броссар, возглавившей авангардистское движение, которое с особой силой выражено в журнале «Граница дня» («Barre du jour»), созданном в 1965 году. Броссар ставит под вопрос литературный идеализм, выдвигая на первый план текстовую «механику». Затем она отдает дань «женской теме» и акцентирует внимание на «вымышленном» характере своего письма. Другой авангардистский журнал — «Раскаленные травы» («Les Herbes rouges»), который в 1968 году превратится в издательство, открывает читателям имена Андре Руа и Жан-Марка Дежана. С середины 70-х годов феминизм
17


также начинают ассоциировать с авангардом. Как и творчество Броссар, поэзия Мадлен Ганьон утверждает увлечение «новым письмом», включающим требования современного феминизма.
В 80-х годах Мишель Больё описывает — в первую очередь в «Калейдоскопе» («Kaléidoscope») и в «Случайностях главного» («Les aléas du corps grave», 1984) — развитие личных переживаний и все это — за рамками авангарда, который постепенно начинает себя исчерпывать. Больё с начала 60-х, совпавших с его молодостью, когда он испробовал разнообразные формы, приходит к поэзии, сближающейся с доверительным признанием. При этом он ведет утонченную игру с разрывами и двусмысленностями, заложенными в ритмике его стиха. Мари Юге, рано умершая от рака, также сосредоточена на описании сугубо личного. Многие тогдашние молодые поэты, как, например, Элен Дорион, найдут вдохновение именно в этой тональности, связав внутренние переживания с духовными поисками.
Начиная с 80-х годов квебекская поэзия делается все более плюралистичной: издательства вроде «Ле Норуа» («Le Noroît») и «Лез Экри де Форж» («Les Écrits des Forges») публикуют разнообразные тексты, которые все меньше отличаются от того, что выходит в «Гексагоне». Проблема коллективного самосознания в Квебеке начинает постепенно стираться, однако она набирает силу у франкоязычных поэтов Канады, живущих за пределами Квебека, в частности у акадийцев и франко-онтарийцев. Многие из них говорят в своих стихах о положении своего народа, с которым они неразделимы, однако на сей раз проблему утраты национальных корней они не увязывают с политическим дискурсом. Творчество Сержа Патриса Тибодо отмечено темой странствий, в нем осознание себя проходит на фоне погружения в восточную культуру.
Несмотря на серьезное присутствие национальной темы в квебекской поэзии еще в начале XIX века, размышление о географическом месте всегда оставалось вторичным по отношению к размышлению об истори¬
18


ческой судьбе. Некоторые современные поэты, как, например, Пьер Неве, стремятся к соединению того, что долго отвергала традиция: это соединение исторического смысла и местоположения. В квебекской поэзии последних лет обращение к последнему оказывается важным ориентиром, так же как и новое обращение к старым текстам. Нужно подчеркнуть и интерес к поэтическому переводу, в частности с английского языка (но не только). Выбор направлений и стилей не ограничен. Читая литературную критику, можно заметить, что квебекская поэзия в своей совокупности начинает отступать перед своеобразием отдельных произведений. Это, безусловно, связано, с одной стороны, с попыткой пересмотра поэтического института как такового, слишком «зацикленного» на себе самом, с другой — обусловлено постепенным отказом социального дискурса от общих целей. Несмотря на это ослабление позиций, касающееся не только поэзии, но и литературы в целом, квебекская словесность остается живым организмом, который продолжает постоянно обновляться благодаря появлению новых поэтических произведений. Что касается новейших тенденций в квебекской поэзии, составитель данной антологии проявил определенную осмотрительность, в чем, пожалуй, трудно с ним не согласиться, так как известно, что «большое видится на расстоянии». Среди самых ярких современных тенденций можно выделить, с начала 80-х годов, существенный вклад в поэзию носителей иных культур, а также укрепление связей между франкоязычными и англоязычными поэтами. Эволюция поэзии и развитие квебекского национального самосознания, конечно же, остаются неразрывными: они находятся во взаимовлиянии, а их общий портрет, включая поэзию прошлого, переживает постоянную трансформацию.
У российских читателей теперь есть возможность открыть для себя множество стихов, которые, как мне кажется, свидетельствуют о разнообразии поэтического письма в Квебеке и присутствии многочисленных традиций и влияний. Я надеюсь, что вам доставит удо¬
19


вольствие это путешествие среди текстов, каждый из которых имеет собственное неповторимое звучание. Выражаю искреннюю признательность переводчикам за их работу (до чего же трудную, когда идет речь о стихах!), благодаря которым квебекская поэзия теперь звучит по-русски.
Франсуа Дюмон, профессор Университета Лаваля (г. Квебек)


ПОЭТЫ XIX ВЕКА


ФРАНСУА-КСАВЬЕ ГАРНО (1809—1866)
К РОДИНЕ — КАНАДЕ
I
Твой вечный небосвод сверкает синевой;
А горы высоко взметнулись над землей;
Твои леса, холмы, долины и озера
Бог сотворил для тех, кого не сломишь скоро.
Могучею рукой, неистов и велик,
Господь запечатлел природы здешней лик; Владело им в тот час, бесспорно, вдохновенье; И, чтобы завершить прекрасное творенье,
Здесь поселил народ, что крепок, как сосна. Благословенна им была сия страна.
Увы! Прошли века — и рок неумолимый Страданий череду принес земле родимой;
Рок злобно гонит нас, как ветер пыль с полей. Вздыхают старики о славе прежних дней, — Теперь она уже покоится в могиле.
Для всех нас времена худые наступили. Ничтожных наших дел не воспоют в стихах, Борей развеет вмиг наш безымянный прах. Забудут имена, не создадут поэмы,
И в бездну навсегда бесславно канем все мы.  IIII
Так пела мне муза со стоном, с тоскою, Подобно ветрам над вечерней рекою.
23


Но не было отклика ей никакого —
Ни звука, ни слова.
Народ, что недавно был крепок и смел И песни о подвигах пел,
Сегодня не слышит набатного зова.
Увы! Он живет
В дремотной истоме, бездумно, беспечно, Как Божия птичка, не зная забот,
Без цели конечной,
Подобно волне, что взлетает Над зеркалом вод И через миг умирает.
Канада, где твои сказанья и мечты?
Твои Руссо, Дидро, Гельвеции герои?
Кем из своих сынов гордиться можешь ты?
Иль все гордятся тем, что могут жить в покое? Кто ныне воспоет, Канада, твой народ И, песню написав, бессмертье обретет?
Науке мировой дать гения сумеем,
Достоин кто-нибудь считаться корифеем? Забыли свой язык, души остужен жар, Растратили талант — бесценный Божий дар, Угас он, как свеча или звезда в ненастье, Подстерегают нас во тьме одни напасти.
На берег наш ступить спешит делец-чужак,
Он заберет себе остатки наших благ,
А мы, почти слепцы, смиренно наблюдаем,
Как завладеть хотят чужие нашим краем. Народ, во тьме ночной бредешь ты наугад, Оракула слова сейчас тебя страшат;
Вещает он: срубить сухое древо надо,
Коль юному ростку оно уже преградой;
Пора похоронить народ, что по земле Бессмысленно блуждает,
Угас его огонь, и пусть никто не знает,
Где склеп его сокрыт во мгле.
24


III
Как человек в оковах, ты бредешь По веку, чуждому тебе бесспорно,
Его победы ты не признаешь И мглы времен не замечаешь черной.
Ты видишь на пути своем Народы в славе и страданье,
Поля, объятые огнем Войны. Несчастные селяне!
Но в глубине веков горит Огонь свободы неизменно,
И то, что Купер говорит,
Уже Европа слышит несомненно.
Мы преклоняем перед ним колена;
Дитя Америки младой,
Увенчан он венком лавровым.
И пусть Индеец, доблестный герой,
Для всех героем станет новым.
Народ, ты истинно велик в деянии своем,
Нетленный памятник сумел создать твой гений, И для грядущих поколений Он, величавый, да послужит образцом.
Когда ты видишь средь травы зеленой Расцветший раннею весной цветок,
Укрой его, чтоб аквилон студеный Сгубить его не смог.
Так должно и талант лелеять:
Он может мглу развеять,
Которой путь твой окружен.
Одарит светом тот, кто Богом одарен.  IVIV
Благословенье вам, счастливые народы, Где гений созидать свободно мог всегда,
25


В веках сверкайте вы, как в небесах звезда; Над тем, что создал дух, уже не властны годы. Божественная суть пред нами предстает В прекраснейших трудах, что гений создает.
И Греция и Рим вознесены над миром,
Дух горний подарил бессмертье их кумирам;
И был бы род людской донельзя обделен, Когда б не родились ни Плиний, ни Платон. Но человек обрел духовное прозренье. Достойно быть должно Творца его творенье.
Да, впрочем, что я говорю об этом?
Слова лишь воздух могут сотрясать;
Душе во вред лишь наслажденья знать;
Мир не наполнить светом.
Звезда, сверкнув, угасла в темноте ночной;
Нам нет надежды — даже самой малой. Грядущего я слышу голос ледяной:
Народ сей был, его не стало.
Судьбы исполнен будет приговор.
Притихла муза, лик ее печален;
Не поле злаков видит ее взор,
А поле смерти посреди развалин.
О мой народ, ты — безымянный прах;
Забудут скоро о твоих свершеньях,
О славных временах,
О высших вдохновеньях.
Дела и сыновья моей родной страны,
Увы, не будут от забвенья спасены.
Всё, чем гордиться мы имеем право,
Что было, несомненно, нашей славой,
В земле под сорною травой лежит.
Безмолвие на кладбище царит.


ОКТАВ КРЕМАЗИ (1827—1879)
КАНАДА
Под солнцем есть земля, в веках благословенна, Немало небом ей ниспослано даров,
Природа, в щедрости великой несравненна, Смешала синь озер с бескрайностью лесов.
О Франция, о мать! У рубежа морского Ты нам оставила бессмертной славы след,
И до сих пор поток Лаврентия Святого Твоим лишь именем звенит с тех гордых лет.
Счастлив, кто здесь бывал! Но истинно счастливы Те, кто не покидал для чуждых берегов Брега родной реки, родных морей заливы,
Кто жил и опочил в краю своих отцов.
27


КАНАДСКИЙ ВЕТЕРАН
Вы вспоминаете ль, сограждане седые,
Как наши праотцы от козней тирании Спасали доблестно грядущее страны?
Под игом чуждого народа изнывали,
Но гордою душой его не признавали,
Родимой Франции незыблемо верны.
В лихие дни, когда и капля упованья Не облегчала их безмерного страданья,
Жил старый ветеран, но римлянин душой — Из тех простых солдат, что не щадили жизни, Чтоб наши берега отвоевать отчизне Мечом и топором и крепкою рукой.
Изранен, стар и слаб, влачил он дней оковы В молчанье тягостном, по-прежнему готовый До капли кровь свою за Францию отдать, Когда-то, движимый отвагой и любовью,
Он за бессмертие расплачивался кровью, Привычный на себя удары принимать.
В те дни Наполеон, сей бог войны и славы, Блистательным мечом опустошал державы И в поле бранное Европу обращал;
Так рвался он вперед, победу подгоняя,
Что старый мир, пред ним колени преклоняя, Казалось, грозного героя не вмещал.
Когда из Франции к нам долетали вести О подвигах его на поле бранной чести,
* Это и последующее стихотворения написаны в честь прихода в Квебек в 1855 году французского корвета «Капрп-зиина» («La capricieuse»), посланного императором Наполеоном III для установления торговых связей с Канадой.
28


Надеждой оживлен, как счастлив был солдат! Уставясь на клинок своей старинной шпаги,
Он думал: близок день геройства, день отваги! Великие дела канадцам предстоят!
Едва задует ветр, для паруса желанный,
И к берегу корабль пристанет чужестранный, Приводит сын отца к твердыне крепостной; Здесь с малых лет старик над водами залива Французский видел флаг, что реял горделиво;
О 	тех прекрасных днях он вспоминал с тоской.
И с крепостной стены весь берег озирая,
Где славно бился он за честь родного края,
Он сравнивал сей день со счастием былым,
И душу захлестнул поток воспоминаний О жизни, полной битв и тяжких испытаний, Подобных тем волнам, что бились перед ним.
Он волны вопрошал в наивном умиленье:
Не Франция ли нам прислала подкрепленье?
Он столько долгих дней надеялся и ждал,
Что вновь французское взойдет над нами знамя И, словно в юности, почуяв в сердце пламя, Надежду верную он в песне передал.
29


ПЕСНЯ КАНАДСКОГО ВЕТЕРАНА
«Простой солдат, геройскою дорогой, Французы, с вами шел я на врагов;
Но и сегодня, в старости убогой,
Всё жду я вас у этих берегов.
Ужели славы час придет не скоро? Увижу ли счастливейшие дни,
Иль не дождусь, когда взойдет аврора? Скажи, сынок, вернулись ли они?
Кто нам вернет минувшей славы были? Мы, молодой Америки бойцы,
Под знаменем Монкальма* возродили Дела, о коих пели нам отцы.
Крестьяне, бросив очаги родные,
На жизнь и смерть сражались в эти дни. Но кто подхватит стяги боевые?
Скажи, сынок, вернулись ли они?
Ужель Наполеон, пресытясь славой, Забыл о мае в пучине наших бед?
Или над новым миром, величавый, Взойдет он солнцем в зареве побед? Ужели не настанет та минута,
И счастья не увидим мы одни?
О, Боже! Что я слышу? Гром салюта! Скажи, сынок, вернулись ли они?
Как! Ты сказал — английские знамена Вновь привели английские суда?
Не я ли этот флаг у Карильона
* Мои кал ьм Луи-Жозеф de ( 1712—1759) — французский генерал, командовавший канадскими волонтерами во время войны с англичанами в Северной Америке и павший в битве при взятии Квебека.
30


Сам изрубил в те славные года?
Уж лучше бы я пал на поле боя,
Достойно кончив горестные дни,
Чем вражье знамя видеть над собою!
Скажи, сынок, вернутся ли они?
Мой белый флаг, прославленный в те годы,
Был королевской кровью обагрен;
Уж не страшат далекие народы Ни ужасы террора, ни закон;
Но ты, трехцветный флаг, в победном раже Канадский берег славой осени —
Под новым флагом Франция всё та же.
Скажи, сынок, вернутся ли они?
Пусть в старости лишен я прежней силы,
О прежних временах тоскую я!
Пою я песню на краю могилы Тебе, надежда верная моя!
Не вижу кораблей в туманной сини...
О, Господи! Глаза мои верни,
Дай мне желанный флаг увидеть ныне!
Скажи, сынок, вернулись ли они?»
Но вот однажды буря прогремела —
Мы больше не встречали старика...
Увы! Одна лишь смерть сразить сумела Не дрогнувшего в битвах смельчака!
Но перед смертью сыну в утешенье Он повторял: «Надежду сохрани!
Увидишь дней великих возрожденье;
Я ж не увижу, как придут они...»
Как ты был прав, старик! К нам Франция вернулась, То знамя гордое — смотрите — всколыхнулось Над нашей крепостью, достав до облаков! Великий день настал: французы, наши братья,
В Канаду прибыли, раскрыли нам объятья, — Какой счастливый день для наших земляков!
31


Но что это за тень у крепости темнеет, Трепещет и дрожит и вместе с ветром веет?
Он снова на посту, наш доблестный бедняк!
Он, верный знамени, покорный высшей силе, Французских пушек гром услышал и в могиле, Немым приветствием почтил трехцветный флаг!
И верит ветеран в грядущие походы — Свершилось! Франция вернулась через годы И в подкрепление войска прислала нам И вновь на берегах Канады торжествует!
И призрак в радости трепещет и ликует И руки набожно подъемлет к небесам.
И каждый из бойцов, кого война скосила, Оставил вслед за ним безмолвную могилу,
Дабы свою мечту увидеть наяву,
И долго вечером звучал над берегами Их благодарный хор, приветствующий знамя,
И, слитый с плеском волн, струился в синеву.
32


ЭПИТАФИЯ КАНАДСКИМ ВЕТЕРАНАМ
Орленком угнездясь на круче величавой,
Омыв граниты стоп огромною рекой,
Глядит Квебек на свой бессмертный символ славы - На знамя, что над ним сияет белизной.
Здесь молодой собор за крепостью старинной Высокой звонницей пронзает небосклон,
И шквалы далеко разносят над долиной Вечерний благовест, певучий перезвон.
Качаясь в челноке, томимый смутной думой, Безмолвный ирокез, индеец наших мест, Подъемлет тяжкий взор, горящий и угрюмый,
На знамя Франции и правой веры крест.
2 Зак. № 3585
33


ЖАВОРОНОК
«...это были жаворонка клики, Глашатая зари».
Шекспир. Ромео и Джульетта*
Жаворонок,
Мил и звонок,
Ты спросонок
На весь мир так радостно поешь, Чудо-птица,
Что денница Усомнится,
Ты с полей иль с неба трели льешь.
В чаще леса дремучей Твой собрат, соловей, Ликованьем созвучий Вторит песне твоей.
И над отмелью влажной,
И на горной гряде Голосок твой отважный Нас утешит в беде.
Для тебя в час денницы Ночь бежит наутек,
Для тебя золотится Каждый плод и цветок,
Для тебя раскрывает Роза пламенный взор,
Для тебя овевает Ароматом простор,
Ибо гимн твой рассветный, Солнцу первый привет,
* Перевод Б. Пастернака.
34


Повторил неприметный Луговой первоцвет,
В такт гармонии гордой,
В лад с природой родной Зазвучали аккорды,
Что доносит прибой.
Только ночь подступает —
Вместе с первой звездой Ненадолго смолкает Гимн ликующий твой.
Что судьба ни готовит —
Ты звенишь вновь и вновь,
Только смерть остановит Песню, жизнь и любовь.
На жизненной заре, когда судьба подчас Мечтою радужной приманивает нас,
В душе растим мы сами Восторженную песнь во славу жизни сей,
И светится в очах неопытных людей Души невинной пламя.
Но жаворонка песнь звучит в преддверьи тьмы Крушением надежд; так, постарев, и мы, Усталые, теряем радость.
Где песни юных дней? Увы, их не найти! Утрачены среди тернистого пути И добродетели, чарующие младость.
35


ТЫСЯЧИ ОСТРОВОВ
Когда бы ласточкою милой Я пел под небом голубым,
Я улетел бы, легкокрылый,
От наших беспощадных зим,
Вдали от берегов студеных,
Где вихри снежные кружат,
На побережьях полуденных Под солнцем петь я был бы рад.
Испанским краем пролетая,
Где цвет миндальный вдоль дорог, Сорву я, горести не зная,
Граната пурпурный цветок.
Увижу с высоты собора Непревзойденный Алькасар,
То королевство, радость взора,
Где властвовал калиф Омар.
Увижу Кордову в Кастилье,
В Леоне — медные врата И башню дивную в Севилье: Рубин, сияние, мечта!
Эскориал увижу мрачный,
Как угрызенье в сердце злом; Альгамбру, что в тени прозрачной Победным светится челом.
И я в восторгах говорливых Упьюсь, упьюсь живой водой На этих берегах счастливых — Цветами, солнцем, синевой!
36


Меня в Венеции спесивой Увидят, как с ее дворцов Лечу я на седые гривы Святого Марка древних львов;
Внимая звукам серенады,
Журчанию любовных слов,
Я замешаюсь в маскарады Под хохот масок и шутов.
Я навещу тот берег звучный,
Где Тасс великий угасал И, сердцем с милой неразлучный, Слабея, гимны ей писал;
Я вопрошу Сорренто волны О нем и в отклике зыбей Услышу, состраданья полный,
Всю летопись его скорбей.
Милан! Собор твой поражает,
Весь устремленный в вышину;
Как в озере, он отражает Непреходящую весну.
Ты, Генуя, краса и чудо,
Дворцов порфирных гордый взлет; Читает человек повсюду:
Здесь жил божественный народ.
Флоренция, отчизна злая!
Великий Данте — твой изгой;
Но, над Италией блистая,
Ты светишь утренней звездой.
Рим! Ты над миром цезарь дважды, Он преклонился пред тобой, Источник животворной жажды, Поборник веры пресвятой;
37


Неаполь, томный и смешливый,
Ты дремлешь, слушая дуэт:
Тебе поет волна залива,
Везувий вторит ей вослед.
Всех вас, Италии кумиры,
Я разгляжу со всех сторон, Гармонией Авзонской лиры Пленен, обласкан, опьянен!
А после я, забыв про отдых,
В мир, где царит Аллах один, Слетаю, отражаясь в водах,
Что плещутся вокруг Афин.
Я опущусь под сень платана В оазисе, вблизи ручья,
Там горделивых жен султана С очами гурий встречу я;
Когда же скроет тьма густая Палящий тюркский небосвод,
Я в сокровенный дол слетаю,
Где пери водят хоровод.
На древний Ганг отправлюсь дале, В Калькутту, Дели и Мадрас,
Туда, где слышится бенгали,
В мир, заповеданный для нас.
Взлетев в восторженном порыве, Найду я в джунглях тайный храм, Там, где приносят жертвы Шиве И в небо льется фимиам.
А после в Бенарес священный, Куда стремится пилигрим,
И я отправлюсь, дерзновенный, Пред очи Вишну вместе с ним.
38


Над древним Сфинксом пролетая,
Я точный сделаю расчет,
Тьмы островов пересчитаю,
Где белый ибис гнезда вьет.
В тот допотопный мир я вниду,
Что Фараон оставил нам,
Где море вынесло Исиду На раковине к берегам.
Но лишь взойдет с приливом света
Благоуханная весна
И, в изумрудный плащ одета,
Его земле отдаст она —
Тогда, с весенней песней нежной,
В сиянье солнечных лучей Вернусь я, как цветок подснежный, Под небо родины моей.
Когда с плодом запретным Ева Сорвала смерть и грозный рок — Земля, где ни цветка, ни древа, Явила ей живой упрек.
Адаму грех его зачтется.
С тех пор на всем пути земном Он пил из горького колодца, Откуда мы поныне пьем.
Архангелы, верша возмездье,
К небесным сферам от Земли,
Туда, где вечные созвездья,
Эдем на крыльях вознесли;
Но, сквозь пространство пролетая, Они роняли с высоты,
Свой путь в эфире означая,
Эдема дивные цветы.
39


Цветы в поток огромный пали,
Как будто радужный каскад,
И тысячеостровьем стали — Святой Лаврентий! Райский сад!
Вновь под канадским небосклоном Увижу родину свою,
В лесу, на острове зеленом Гнездо воздушное совью.
Отчизны голос повстречает Меня в убежищах лесных И душу песней укачает Под шелест елей вековых,
Я вновь услышу хор могучий,
Во все звучащий времена, —
О чем цветок лепечет туче,
О чем цветку звенит волна,
О чем тихонько шепчет роза, Когда рассветный бриз ей вновь Душистые приносит грезы И напевает про любовь.
О, Тысячеостровье наше!
Тут изумруд, а там сапфир! Античность не сочла бы краше Всё золото земли Офир.
О, драгоценная корона,
Что носит на челе с тех пор Святой Лаврентий, видя с трона Разлив божественных озер!
Как величав он, раздвигая Слепящей радуги портал,
Где, с громом воды низвергая, Мчит Ниагара с острых скал!
40


О, россыпь островов! Ты — чудо, Оазис в лоне сонных вод,
Ты — редкостных сокровищ груда, Что любящий в руках несет,
В твоих пристанищах прекрасных Я долю обрету свою,
В досугах безмятежно ясных Тебя всем сердцем воспою;
Ни гордая Андалусия,
Ни Кадис, моря господин,
Ни королевская Мурсия, Сверкающая, как рубин;
Ни этот берег поэтичный,
Где возвышается Милан,
Ни Рим с его красой античной,
Ни ты, Неаполя вулкан,
Ни зачарованное море,
Где Истамбул над бухтой спит,
Ни мрачные долины горя,
Где в край гяуров путь лежит,
Ни Инд с природой первозданной, Где вечный Брахма воссиял,
Ни буйных джунглей океаны,
Что Калидаса восславлял,
Ни величайшая могила,
Что Фараон себе воздвиг,
Ни отраженный в водах Нила Осириса прекрасный лик,
Все чудеса большого мира Не говоря'!' моей душе Того, что напоет мне лира,
В родном подслушав камыше.
41


Отчизна! Берег мой желанный!
Строй полнозвучных голосов! Приносит шквал ваш гомон странный Из самой глубины лесов.
О, младости воспоминанья!
Вы не увяли и сейчас:
Река — свидетель упованья,
Что в двадцать лет пленяло нас.
О, эти дебри-исполины,
Где проливалась кровь отцов!
Озера! Запахи долины,
Восставшие до облаков!
Земля, где отчие могилы Хранят преданья славных дней!
Вы — голоса, что сердцу милы, Святыня ваших сыновей.


АЛЬФРЕД ГАРНО (1836—1904)
ПЕРЕД КЛАДБИЩЕНСКОЙ РЕШЕТКОЙ
Сегодня вечер не томит тоской.
Отрадны краски позднего заката,
И от цветов, укрытых полутьмой,
Доносит ветер негу аромата.
Земли, нам предназначенной, покой...
Здесь всё вокруг безмолвием объято. Темнеет купол церкви над густой Листвой деревьев в дымке розоватой.
На небесах закат еще горит...
С лопатой на плече, в истертой робе,
Идет старик-могильщик и глядит
Привычным взглядом на кресты надгробий. Всё в сумраке готовится ко сну...
Лишь птичья трель тревожит тишину.
43


НАБРОСОК
Найти хотел я редкостный цветок,
Дитя лесов, непроходимой чащи,
Дитя ручьев таинственных; всё чаще Воды журчащей слышу голосок.
Бубенчик звонкий! Вспененный поток Утес подточит, из воды торчащий,
И на заре рассыплет смех звенящий Средь тростника, что на ветру продрог.
Я раздвигаю стебли осторожно, Прислушиваясь к музыке несложной Прибрежных вод; звенит струя струной.
И вдруг с ветвей склонившейся ракиты, Доселе от меня листвой сокрытый, Слетает соловей к воде речной.
44


ПОЭТ-БЕЗУМЕЦ
Воздвиглись в небе горы черных туч. Тень на равнину пала.
Подернут ряской старый пруд — зерцало, В котором тонет солнца робкий луч.
Как быстро тьма настала!
Расправил крылья ветер — сколь могуч! Сверкнула молния. Из низких туч Вода потоком захлестала.
Но до стихии нет поэту дела —
Вновь погрузился в грезы он всецело,
И ни потоков дождевых,
Ни грома с молнией не замечает.
Он новую поэму сочиняет,
Оттачивая стих.
45


к гк к
Один, как ныне я в лесу густом,
Идет мечтатель средь толпы в печали. Какие перед ним открыты дали?
Какой мечтой он снова в путь влеком?
Прельстился дивным, редкостным цветком, Который сможет отыскать едва ли? Наивный, грезит он об идеале?
Но, к сожаленью, идеал — фантом...
Учитель, сей мечтатель — это вы.
Пред роком не склоняете главы;
Песнь создаете — смертным в назиданье.
А что же ты, поэт, приятель мой?
Ты, словно птица, в темноте ночной Уснувшая в гнезде, хранишь молчанье.
46


к rk rk
Как мальчуган лукавый со стрелой И луком, согнутым весьма искусно, Смеешься ты. Но лоб нахмурен твой.
И тихий голос прозвучал столь грустно!
Вздохнула. Ни единою слезой Не выдали глаза твоей печали.
Как мальчуган с колчаном и стрелой, Смеешься ты. Лишь руки задрожали.
47


СИРЕНЬ, ИЛИ МЕСЯЦ МАЙ
Мадемуазель Александрине Пульот
О город, мрачный и спесивый,
В тенетах мелочных забот, — Сегодня ты такой красивый!.. Сирень цветет.
Как будто озорница-фея По улицам твоим идет,
Смеясь, румянясь, молодея...
Сирень цветет.
На вольный воздух! Настежь двери! Пусть, даже кто седобород,
Весне поверит в полной мере... Сирень цветет.
Ног не жалейте, больше прыти, Ведь ветер водит хоровод.
Как лгал ты, Фауст, Маргарите!.. Сирень цветет.
«Нет ничего отрадней мая!» — Который век поет народ Эпиталаму Менелая.
Сирень цветет.
Моя соседка у окошка Сидит. Кого, вздыхая, ждет?
Она сошла с ума немножко.
Сирень цветет.
Она прекрасна в черной шали. Влюбляться время настает.
Не надо пребывать в печали.
Сирень цветет.
48


Она наивна и невинна.
Вот веером прикрыла рот,
А веер — словно хвост павлина... Сирень цветет.
Луна, смеешься ты сквозь ветки, Уйди. Пусть меркнет небосвод, Чтобы не видеть слез соседки... Сирень цветет.
49


ЛУИ ФРЕШЕТТУ
«Царицей муза над поэтом, —
Об этом
Один немецкий бард поет, —
Она скупою не бывала,
Немало
Берем мы от ее щедрот».
Луи, займись не пустяками — Стихами,
Дай крылья вдохновенья им.
Паренье в синеве небесной Над бездной
Ты предпочти делам земным.
Глядеть не может черепаха Без страха,
Как в небесах парит орел.
Возможно ли постигнуть куще Цветущей,
Зачем спешат к ней сотни пчел?
Хвала орлу! Над горной кручей, Могучий,
Летит он, распластав крыла.
Хвала пчеле — трудолюбива На диво!
Поэту слава и хвала!
Пусть критикан неблагодарный, Бездарный
Строчит премерзостный памфлет, —
Мы преклоняем неизменно Колена
Пред гением твоим, поэт.
50


Ждем новых песен вдохновенных. Надменных
Завистников повергни в прах.
Пой, пой, Луи, не умолкая!
Какая
Гармония в твоих стихах!


ПАМФИЛЬ ЛЁ МЕЙ (1837—1918)
СТАРОМУ ДУБУ
Чуть брезжит память о минувших днях.
Ты был —- не правда ль? — гордым великаном, И не склонял главы под ураганом,
И птиц качал в своих густых ветвях.
Кто распознает в полусгнивших пнях
Тот, прежний, лес деревьев, стройных станом?
Все полегли, как будто в поле бранном,
И ты, мой старый друг, совсем зачах.
Дрожа под посеревшею корою,
Ты оживешь ли вешнею порою?
В ветвях шершавых запоет ли дрозд?
Я тоже дуб, забытый средь равнины,
И, чтоб избавиться от злой кручины,
Всё вспоминаю теплый трепет гнезд.
52


ULTIMA VERBA
Моя мечта окончила паренье.
Как горлица, попавшая в силок.
Я видел много дней, но близок срок: Последнее «прости» скажу творенью.
Я жил легко, умру без сожаленья.
Уж так ли трудно перейти порог?
Не ведал злобы, пел, покуда мог;
Страдал, простил — и ждет меня прощенье.
Зима с листвою вместе унесет И слезы, и стихи. Найду оплот В боренье духа, в чистоте сердечной.
Творил ли я добро, покуда жил?
Не знаю. Богу своему служил С Его сливаясь добротою вечной.
* Последнее слово (лат.).
53


СПЕЛЫЕ ПЛОДЫ
Зной августа. В природе всё поспело: Налился соком дикий виноград,
На солнце вишни алые горят,
Лесная ежевика почернела.
Созрела рожь — серпы взялись за дело.
Как распаляет кровь девичий взгляд!
От пестрых мотыльков искрится сад,
И птицы в гнездах свищут, чуть стемнело.
Когда листва в полдневный час сверкает, Поспевший плод так нежно прижимает К себе незрелый плод, как мать — дитя.
Забытый вкус в них чувствую — в манящих Плодах, столь щедро нам себя дарящих, — И молодую жажду бытия.
54


ВСЕЛЕННАЯ — СТИХ...
Не изречен начала жизни миг,
А плоть жива, пока покорна Богу.
Душа находит горнюю дорогу И ввысь стремится от земных вериг.
Повсюду — жизнь. Мир — книга среди книг, И мы ее читаем понемногу:
Познав смиренье, одолев тревогу,
Кто жар и холод сердца не постиг?
Всё в мире — прах. Так люди захотели В тот день, когда они не утерпели И с дерева сорвали терпкий плод.
Поэт же, глядя на небесный свод,
Твердит, коленопреклонен и тих:
«Мир — Господом для нас сложенный стих».
55


КОЛИЗЕЙ
Пленяет нас под дивным небом Рима Свет арок и ступеней темных ряд,
Камней точеных мощный водопад, Застывший, как зимой неумолимой.
Тут колесницы встарь неудержимо Неслись и крались звери из засад;
Тут грозный Цезарь насыщал свой взгляд Бесчеловечных толп игрой любимой.
Амфитеатр пуст. Лишь о любви Вздыхает ветер там, где львы рычали,
Где мученики в славе дни кончали.
Сочлись, империя, века твои,
И сонм богов перед крестом трепещет — Но гений Рима, как и прежде, блещет.
56


ЯБЛОНЕ
Порой приду к тебе я на поклон:
Была дичком — глядь, в поднебесье крона! Что ж странного, помыслю отрешенно:
И я старик, годами изнурен.
Твой ствол родною почвою взращен.
Чужих краев неправые законы К чему тебе? Щегол неугомонный В листве поет, и Бога славит он.
Ведь ты усталых тенью осеняла?
Дождь белых лепестков на них роняла? Дарила страждущему аромат,
Голодному — румяные плоды?
Но в сломанную ветвь уперся взгляд:
И здесь неблагодарности следы!
57


ГРОЗА
Поблекла синева. Тяжелый зной.
Ни ветерка — затихло всё кругом.
Но вот за желтой вспышкой грянул гром Над потрясенной до основ землей.
Взметнулась туча темною волной И разразилась проливным дождем.
Звенят колосья в поле золотом,
Бурлит и пенится ручей лесной.
Потом гроза к другим пределам мчится, И солнышко выходит не спеша,
И гомонят забывчивые птицы.
Грозу, бывает, призовет душа,
Коль скучной мороси не видно края, — И замолчит, потерь не забывая.
58


ВОДОПАД МОНМОРАНСИ
С утеса резво прыгает к стремнине И пенит волны, гневом обуян:
Лазурь ли, туча, дождь или туман —
Всё в грозной отражается лавине.
Мятежный дух от века и доныне Той красотою вечно юной пьян!
Наверно, тут какой-нибудь Титан Свой кубок выплеснул в слепой гордыне.
И воды, что текли в тени, лесами,
И отражали свет под небесами,
Ныряют в бездну, злобы не тая,
Под хриплые и яростные звуки.
Вот так и наши радости и муки Уносит водопад небытия.
59


ОЗЕРО БОПОР
К тебе утесов темные ступени Спускаются; лесная манит мгла,
Но ни касанье легкого крыла Тишь не смутит, ни лодочника пенье.
Твое монисто — галька в белой пене;
Но если буря песню завела,
Ты льнешь к моим ногам, бежишь от зла Ведь внятны мне страдания и пени.
Мой зоркий взор из сельского приюта Тебя объем лет, и ни на минуту Я не поверю, будто ты таишь
Коварный ток в сверкающей волне Иль острый камень на песчаном дне: Твоих глубин неколебима тишь.
60


ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОЛЯ
С себя стряхнув прах скучных городов, Живу в полях душистых,
В кантоне мирном, посреди садов И речек серебристых.
В твоих стенах томился я тоской,
О гордый град Шамплена!
Меня ты не удержишь, я — не твой,
Я не рожден для плена.
Я — сын полей, где пахнет ветерок Цветущею рябиной.
Мне любо видеть, как ревет поток За крепкою плотиной.
Цветы прекрасные моих долин,
Не в вас ли я влюблен?
Не в вас ли, скалы голые вершин Над половодьем крон?
Не ваши ли, о пташки, на рассвете Люблю я голоса,
Иль в час, когда стихает звонкий ветер И падает роса?
Могу ли я меж тесных стен ютиться.
Где ни травинки нет?
Где чахнут розы — только пыль клубится, Стирая всякий след?
Я насмотрелся там, как слабого сметает С дороги, кто сильней;
Как глупость острому уму предпочитают В тумане серых дней.
61


Без свежести полей моя умолкла лира, Гармония ушла.
Без вдохновения, без Бога, без кумира Жизнь тусклая текла.
Мне нужно поле без конца и края,
Где ярко светит май,
Где пахарь, семя в борозду бросая, Предвидит урожай;
И запах сена на лесной опушке,
И костерка огонь;
И стебли клевера, что из кормушки
Ест до отвала конь.
Мне нужно днем следить пути ветрил, Бегущих водною дорогой;
Мне ночью нужно видеть сонм светил, Горящих под стопами Бога;
Еще услышать, как дубравы нежно Баюкают птенцов,
И колокольный звон несется, безмятежный, Над нивами отцов.
62


ЛЕДОХОД НА РЕКЕ СВЯТОГО ЛАВРЕНТИЯ ВЕСНОЙ 1865 ГОДА
(фрагменты)
Поток, наскучив пленом, колыхался И, как ретивый конь, из русла рвался — На волю из сверкающих цепей, Нагромождая льдины вдоль полей.
Он грохотал, над льдом творя расправу, Как встарь Везувий, извергая лаву,
И глыбы вдаль бросал, рассвирепев:
Так в дикой чаще благородный лев Срывает с лап постыдные оковы,
Что укротитель наложил суровый.
VI
Святой Лаврентий, гордый, полноводный! Стал тесен ли тебе, поток свободный. Всевышним установленный предел? Зачем, могучий, бурный, ты посмел Одеть брега родные в саван белый?
Иль и тобой желанье овладело Именье округлить за счет чужой беды?
С чего ты взял, что пышные сады, Зеленые луга, веселья полны,
Должны залить неправедные волны? Зачем твой голос душу леденит И отчего твой стал так грозен вид?
VII
Глубокий мир и счастье без предела, Сиявшие на лицах загорелых
63


Крестьян, что всей гурьбой пришли к воде, Исчезли вмиг при мысли о беде,
Какой грозит полям поток бурливый,
И разошлись, угрюмы, молчаливы,
Спеша скорей покинуть берег низкий — Уже стихия подступала близко.
X
Картина страшная! Сумятица, волненье — Всяк мечется, везде столпотворенье! Крестьяне видят: поднялась вода,
И, горько сетуя, стремятся кто куда.
Кто оставляет ветхое жилище,
Хватает всё: одежду, утварь, пищу,
Перед стихией грозной трепеща И на холмах спасения ища.
Кто посмелей, тот и в последний час Скотину, птицу, кров свой и запас Не оставляет — лезет на чердак,
Откуда вниз уж не сойти никак;
Весь скарб наверх втянули втихомолку, Послушную на сеновал втащили телку, Барана глупого, и ярку, и ягнят И сверху озабоченно глядят,
Как бьет копытом конь, пуглив и зол,
Как упирается, мыча, ленивый вол.
Петух закукарекал, квохчут куры,
Понюхав воздух, воет пес понурый; Девчонка глянула в окно — и ну рыдать: Ручонками дитя вцепилось в мать.
Увы, вдали со скрежетом заторы Возносятся, как блещущие горы. Преградой этой вспять обращена,
На берега прихлынула волна.
Поля в потоке пенном исчезают,
Деревья ветви голые вздымают —
64


Они над этой сумрачной стремниной, Как мачты флота, взятого пучиной.
И, как обломки кораблекрушенья, Остатки смытого водой селенья Качаются среди равнин безбрежных По воле ветра и валов мятежных;
А солнце чертит, к ночи путь клоня, По скорбной ниве борозду огня.
3 Зак. № 3585
65


БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ СРЕДИ ЗВЕРЕЙ
Лесные звери как-то собрались У брода через реку —
И по примеру человека Политикою занялись.
Расселись под утесом,
Куда один орел взлетал И где своих птенцов питал,
И задались вопросом:
То ли пожизненно избрать,
То ль на какой-то срок —
Нет, не царя, избави бог, —
Вдруг попадется деспот, тать;
А просто — президента:
Он прав не станет предъявлять,
Его поставить ли, прогнать —
Зависит от момента.
К консенсусу тотчас пришли, на счастье:
«Пока не обижает нас,
Пускай стоит у власти».
Прочли указ —
Кто лапу поднял, кто крыло, кто ногу.
— Кого в вожди? — ревет Медведь, покинувший берлогу: Надежда в нем кипит.
— Того, кто победит В соревнованье,
И я без колебанья, —
промолвил Лис, — на вас бы, сир, поставил, сй-же-ей.
— Но что придумать нам? Какое испытанье?
Кто всех искусней и хитрей
Или сильней в ристанье? —
Наморщил лоб Енот.
— А может, тот,
Кто первым доплывет До дальнего бугра? —
Раздался робкий глас Бобра.
66


— Ишь размечтался, земноводный; Сморозил, черт негодный:
Ведь этак победишь ты непременно, — Пролаяла Гиена.
— Уж больно ты строга:
Когда бы всякий показал себя, как мог,
Мы людям преподали бы урок Терпимости, — и Лось нагнул рога.
Тут всякий зверь скумекал,
В чем выгода его прямая, —
И началась баталия такая,
Куда там человеку!
Уже не помнили, из-за чего сыр-бор.
И жаркий спор
Так затянулся, что не видно края.
Орел тут, царственная птица,
Изволил взор на них склонить —
И ну крылами бить,
И клекотать, и над собранием глумиться.
— Над нами издевается, нахал, — Воскликнул юный Лев, встряхнувши гривой, Покажем курице спесивой!
А ну-ка, все наверх, велик и мал:
Кто первым доберется,
Тому пусть достается И власть, и золотой венец.
Пред общею напастыо Все примирились наконец И за верховной властью Полезли дружно в гору,
Толпою, без разбору.
Но что за тщетные усилья!
У пташек ослабели крылья,
У Лося на крутой горе скользят копыта,
У Льва о скалы лапы в кровь разбиты.
Увы, героям не достичь вершины —
Того гляди, переломают спины!
Тем временем Змея, невидима, тиха,
Ползет среди густого мха.
67


В расщелинах скрываясь,
Среди деревьев редких,
За выступы цепляясь,
За корни и за ветки.
Вот наверху она средь скал седых. Чуть только доползла,
Столкнула вниз гнездо Орла На новых подданных своих.
Таков и у людей исход:
Кто трудится неутомимо,
А кто к вершине проползет, Неслышно и незримо.


ЛУИ ФРЕШЕТТ (1839—1908)
ОБНОВЛЕНИЕ
I
Морозило. Я брел низиною уныло,
О прежних ясных днях, мечтатель, я грустил; Дорожку инеем сверкающим покрыло,
И ветер деревца безлистые крутил.
И вдруг заметил я поодаль от тропинки Обрывок гнездышка, что на сучке повис Среди нагих ветвей, и белые пушинки Трепал и уносил суровый зимний бриз.
Я вспомнил: в том гнезде я видел коноплянку, Чудесной песенкой она ласкала слух,
Когда в июньский день забрел я на полянку,
И веял в воздухе весенний свежий дух.
Всё было радостью в тот день; под ярким светом Низина искрилась лучистой пеленой;
Под каждым деревцем, младой листвой одетым, Стогласный гул звенел мелодией одной.
И ветерок ласкал, и солнце пригревало,
И тяжелела ветвь от листьев и цветов,
И конопляночка прелестно распевала Над колыбелькою из перышек и мхов.
И вспомнил я те дни с их золотом п синыо,
Что ныне сметены ненастным ноябрем,
69


И сердце — да, порой я поддаюсь унынью, — И сердце дрогнуло над брошенным гнездом.
О светлой юности тоска меня томила,
О хрупких тех цветах, загубленных грозой,
О тех иллюзиях, что жизнь не пощадила,
О брошенном гнезде моей любви былой!
Какая в мире сем душа не расцветала? Весенним солнышком кто не бывал согрет?
О сердце, ты себя в цветении познало! Неопытной любви мистический расцвет...
О юность, ты бежишь рассветным сновиденьем! Но что осталось нам, когда оно прошло? Немного перышек, сметенных дуновеньем,
Где сердце некогда свое гнездо свило.
II
В тот вечер я домой вернулся удрученным. Когда же наконец я отошел ко сну,
То в вихре золотом, сиреневом, зеленом Увидел новую, румяную весну.
Низину видел я, но всё в ней было живо, Стогранной призмою цвела она в лучах,
В деревьях ветерки кружили говорливо,
И ливень солнечный дробился на цветах.
Природа нежилась в своей воскресной шали. На том кусте я двух синичек увидал:
Они в свое гнездо те перышки вплетали,
Что на моих глазах злой ветер разметал.
О Время! Роковой поток, слепой крушитель Иллюзий юности, что не вернутся вновь! Благословенно будь, великий утешитель:
Ты в силах воскресить умершую любовь!
70


К го твой искус прошел, не сломлен, как ни странно:
I ы после зимних бурь даешь взойти росткам; i 'коими стрелками ты наносило раны,
II ты же льешь на них целительный бальзам.
11с будем раскрывать разуверенью двери! i туденый зимний день сменится майским днем;
N i рухнувших надежд, еще себе не веря,
('кивает сердце вновь благоуханный дом.
71


ОТКРЫТИЕ МИССИСИПИ
Великая река спала среди саванны.
По мглистым берегам катились караваны Бизонов и лосей, насколько видит взор.
Накинув на себя рассвета покрывало,
Пустыня дикая величьем поражала,
И беспределен был простор.
Июнь сверкал. Он пел в ручьях и в буйных травах, В теснинах сумрачных, на взгорьях величавых, Он воспевал любовь растений и зверей.
От полдня к полночи, с заката до восхода В безмерности своей уберегла природа Всю силу первозданных дней.
Непостижимый труд! Лобастых круч отроги, Пампасы, дебри, топь, пещеры, бездны, логи Творил могучий вихрь, земной меняя лик;
Глушь первобытная ждала и трепетала,
И вот — настал тот день, что дал всему начало: Новорожденный мир возник.
Здесь правил некий царь во всей могучей лени —
В роскошных отблесках, в пятнистой светотени Старик Месхацебей* разлегся меж излук, Огромным ящером тянулся по долине,
Свободой никому не жертвуя доныне,
Неспешно двигаясь на Юг.
Он глобус оплетал, как перевязь Титана;
Стихии водной царь стремился неустанно От льдов Медведицы на знойный Орион,
То степи, то сады плодовые минуя,
В единую чету причудливо связуя Экватор и Септентрион.
* Месхсщебеи древнее индейское название Миссисипи.
72


Гордясь свободою и мощью полноводной,
Он освежал леса прохладою природной,
Насилия не знал сей царственный поток,
И где бы ни легла властителя дорога,
Никто с его волны не смел взимать налога — Лишь солнце да единый Бог.
О, что за вид, Жолье,* перед тобой открылся, Когда твой парусник, как в сказке, очутился На золотых волнах неведомой реки!
Какою гордостью твое лицо сияло,
Какое торжество твой дух воспламеняло,
Как мысли были высоки!
Вы видите ль его — вожатого, пророка?
Какою дерзостью его пылает око!
На Запад он готов соратников вести,
Чтоб земли захватить и править ими строго,
Во имя Франции, и короля, и Бога Цивилизацию нести!
Он, убаюканный волнами и мечтами И зачарованный певучими песками,
Вдыхая терпкий дух нетронутых лесов,
Минуя острова, опаловые мели,
Петляя и кружа, плыл к неизвестной цели По воле кочевых валов!
Там, где он проплывал сквозь водные растенья, Встречали странника шум крыльев, птичье пенье, И тучи водных птиц, взлетев из камышей,
Пирогу легкую его опережали,
Их тени на волнах дробились и дрожали И путь указывали ей.
Он плыл вдоль берегов, течению покорный; Деревья древние аркадою узорной,
* Жолье Луи (1645—1700) — франко-канадским первопроходец; в 1672 году исследовал течение Миссисипи.
73


Героя чествуя, склонялись над рекой,
Свидетели его великого похода,
Затем, чтобы дела французского народа Остались в памяти людской.
О, царь Месхацебей! Я, странник молчаливый, При бледном свете звезд, под плеск волны ленивой, Бывало, приходил на спящий берег твой! Сокрытый вязами отшельник нелюдимый,
Я видел в мареве, мечтами одержимый, Изменчивых видений рой.
Я видел, как, прорвав зеленые ворота,
Несется конница жестокого Де Сото,*
Готовая разить врага лицом к лицу;
Его сменял Маркетт,** что, не жалея жизни, Стремился новый мир завоевать отчизне И души новые — Творцу.
Порой мои глаза, казалось, различали Сверкание клинка в деснице де Ла Салля;*** Порой, отчаянья не в силах утаить,
Шли побежденные, бойцов свирепых племя,
К смиренному кресту — о, доблестное время! — Пред ним колени преклонить.
Порою, увлечен фантазией поэтов,
Я видел веянье неясных силуэтов,
Летящих в темноте ко мне со всех сторон:
Атала, Габриэль, Шактас, Эванжелина,
* Де Сото Эрнандо (1498 1542) — испанский конкиста¬
дор; погиб на берегах Миссисипи.
** Маркетт Жак (1637—1675) французский иезуит,
первопроходец и исследователь Северной Америки.
*** Ла Салль Кавелье de ( 1643-1687) — французский путешественник, исследовал течение Миссисипи и территорию нынешней Луизианы.
74


Рене* в изломе скал, — и слушала долина Его печальный, вечный стон.
Так исцелял я боль своих воспоминаний...
Но среди розовых поэзии созданий Затмил все образы, взор восхищая мой, Отважный пионер отчизны нашей юной —
Он гордой славою сиял в ночи безлунной,
Наш исторический герой.
Жолье! Жолье! Прошло два триумфальных века Над поселенцами Канады и Квебека,
С тех пор как начертал ты собственной рукой На карте новый мир, тобой, Жолье, открытый, Богатый недрами земными, плодовитый —
Он станет житницей людской.
Два века протекло, как, гением венчанный,
Ты проложил нам путь к земле обетованной,
Что Божьей волею и щедростью судеб В своем плаще хранит два драгоценных дара Для обездоленных всего земного шара — Свободу и насущный хлеб.
Два века протекло! От девственной пустыни Что остается нам? Былого нет в помине:
Прогресс накрыл волной безлюдные места —
Где простиралась глушь, там разрослась столица; Порабощенная людьми река влачится,
Взвалив на плечи груз моста.
* А тала у Шактас, Рене — персонажи романов Шатобрнана «Атала» и «Рене»; Эванжелинау Габриэль - герои поэмы Лонгфелло «Эванжслнна». В поэме повествуется о том, как после окончания Ссмнлетнсп воины англичане изгоняли потомков первых французских колонистов с берегов Миссисипи, те частично обосновались в Луизиане, где п поныне издается на французском языке газета «Эванжслнна», что свидетельствует о влиянии этой поэмы на умы канадских французов.
75


Где был дремучий лес, там поезд пробегает; Да, новых дней звезда Канадой управляет: Природы сын приял Христовой веры свет, Лемех крестьянина саванну сделал нивой, Избыток золотой моей земли счастливой Отныне кормит Старый Свет.
Чистейшей верности отборнейшее семя! Могли ли о таком помыслить в ваше время И ты, Жолье, и вы — апостолы, вожди, Господни воины без страха и гордыни?
Вы в этот дикий край несли свои святыни И пламя истины в груди.
Всем вам, небесному велению покорным, Что были вехами на том пути неторном И человечеству прокладывали путь, —
За ваши подвиги всем вам хвала и слава,
Вы на бессмертие завоевали право,
Через века смогли шагнуть!
И ты, отечество посланцев правой веры, Канадская земля, любимая без меры!
Когда великих дел я вижу торжество И явное к тебе небес благоволенье —
Я верю в высшее твое предназначенье И в силу духа твоего.
76


СВЯТОЙ ЛАВРЕНТИЙ
Был труден этот путь и гибелью чреват.
Суда в бескрайности скитались наугад Два долгих месяца тревоги и лишенья И наконец пришли, не претерпев крушенья,
К безвестным берегам, и с мачты корабля Внезапно юнги крик им возвестил: «Земля!»
То были берега таинственной Канады:
Дремучие леса, скалистые громады Из океанских недр воздвигшейся страны Предстали, ужасов неведомых полны;
Какие странные создания природы
Обжили, может быть, бескрайних дебрей своды
И эти трещины меж вздыбленных хребтов?
Какой недобрый дух иль Цербер страшных снов, Воспряв из этих вод, прозрачных и бездонных, Перекрывал пути для сих непосвященных? Беспечных путников, быть может, поджидал Под солнцем яростным свирепый каннибал, Таящийся, как тигр, за первою скалою,
Надменный и нагой дикарь с усмешкой злою?
Кто им укажет путь? Коварен волн разлив:
Там повстречаешь мель, а там — подводный риф...
К первопроходцам мир чужой недружелюбен,
И берег черных скал суров и неприступен.
Пойдут ли моряки, не дрогнув, до конца?
«Вперед!» — сказал Картье,* откинув прядь с лица И топнув яростно, отважный и упорный;
Он, кормчий опытный, обвел трубой подзорной Скалистый окоем таинственной земли;
И вот — на страх и риск пустились корабли:
И «Горностай Большой», а вслед за ним — и «Малый»,
* Картье Жак (1491 1557) — французский мореплава¬
тель, в 1534 году открыл устье реки Святого Лаврентия.
77


И «Сокол» не отстал, товарищ их бывалый; Бретонец-капитан всех силой превзойдет,
И Жалобер не слаб, искусный мореход, Заметный издали осанкой гордой стана;
Суда, последовав приказу капитана,
Вошли в жерло большой, неведомой реки... Унылый вид! Леса, мрачны и высоки, Тянулись по ее брегам необозримо.
Здесь тишина была, казалось, нерушима — Она, ревнивому подобна божеству,
Всей тяжестью легла на темную листву.
Налево — горные заоблачные пики,
Направо — глыбы скал, бесформенны и дики, Как допотопные обломки катастроф;
А впереди — поток, огромен и суров,
Снопами пенными вскипает под бушпритом; Нет счета островам, крылами бурь избитым;
За мысом — новый мыс, зигзаги берегов;
И скалы под водой, проклятье моряков; Протоки темные, откуда нет исхода;
Какая грозная, могучая природа,
Боль одиночества в величии Земли!
И всё же держат курс на Запад корабли,
И дали мглистые по мере приближенья Приобрели теперь иное выраженье,
Теперь подробности иные видит взор: Казалось, сузился пугающий простор, Огромная река приветливее стала,
И бережней волна флотилию качала,
Угрюмых берегов понизился обрыв,
И, гордое свое величье сохранив,
Край, орошаемый могучим исполином,
Где древний лес дремал в безмолвии пустынном, Впервые дал в свои глубины заглянуть И чудеса свои изволил развернуть:
Раскрылись там и тут роскошные картины,
И наконец река из сказочной долины
78


На стрежне делает внезапный поворот —
И очарованному взору предстает Невиданная ширь, где мудрость Провиденья Явила странникам всю красоту творенья.
Великолепный цирк естественных террас Венчали темная сосна и пышный вяз,
Высокий мыс царил над мощными пластами, Вздымая острый пик, а там, под небесами,
Сквозь дымку синевы из-за гранитных гряд Стремглав срывается гремящий водопад И в пропасть рушатся грохочущие воды;
Куда ни поглядишь — везде триумф природы, Арабских небылиц оживший идеал!
Картье восторженной улыбкой просиял,
Бретонцы радостно на палубах толпились, Свисали через борт, за ванты уцепились,
И ликованья крик над водами звучал,
И сам Стадаконе* им эхом отвечал!
И моряки в слезах упали на колени
Для благодарственных Всевышнему молений,
И все эти холмы, долины и леса,
Где только дикие звучали голоса —
Рычанье хищников или мычанье стада Да неумолчный гул и грохот водопада, —
Теперь откликнулись — великий день и час! — На гимн Создателю, связующему нас.
И там, где в наши дни царит Квебек единый, Наутро белый флаг вознесся над вершиной, Лилейиоцветный флаг французских королей, Изорван пулями и ветрами морей;
А рядом с флагом — крест, как символ упованья, Над Новой Францией — грядущего сиянье.
* Стадаконе — древнее индейское название местности, где ныне расположен Квебек.
79


Тот день уже далек, и всё ж хвала тебе, Герой Картье, и вам, собратья по судьбе, Бретонцы храбрые, отливка бронзы вечной! Вы были первыми в той цепи бесконечной, Вы, открыватели неведомой земли!
Вы знамя Франции любовно сберегли —
Не вы ли сделали просторнее и шире Для будущих веков границы в новом мире?
80


НИАГАРА
Разлился вширь поток, медлительный и сонный; Но вдруг, разбередив обманчивый покой,
Он эхо оглушил волною громовой И рухнул, разъярясь, в провал земли бездонный.
Триумф падения! Залетный птичий рой Метнулся в сторону и скрылся, устрашенный Гремучей бездною, роскошно осененной Вуалью радуги над пылью водяной.
Всё содрогается под грозною лавиной,
Массивы пенных гор вскипают в миг единый — Бесчинство хаоса, и рев, и гром, и вой!
И всё же, Господи, те воды роковые,
Дробящие гранит и дубы вековые,
Щадят соломинку, что увлекли с собой.
81


ОКТЯБРЬ
Шумящие рощи желты и багровы,
Всё больше листвы под ногами шуршит, И ты понимаешь: зима к нам спешит,
А зимы в канадских широтах суровы.
И северный ветер живое мертвит,
И лишь на ольхе зеленеют покровы; Белеют конических елей обновы — Сверкание инея их молодит.
И нет ни цветов, ни напевов веселых! Тележные оси на пажитях голых Под гнетом тяжелого хлеба скрипят.
Затянуты сонным туманом саванны,
Над ними — кочующих птиц караваны; Тоскливые клики в зените звенят.
82


ОДИНОКАЯ МОГИЛА
В окрестностях Варенн, спокойного предела, Среди больших стволов перед моим окном, Заросшая травой и бархатистым мхом, Могильная плита сквозь полумрак белела.
Покинутый мертвец! Мне до тебя нет дела,
С тобою не был я ни близок, ни знаком,
Но дума о тебе непрошенным комком Перехватила дух и сердцем овладела.
Что если наша смерть — не сон и не покой, Но боль отчаянья под крышкой гробовой,
И мертвецов томит отверженности мука?
Ах, сердце бедное, — да, так и есть, друг мой! — Любовью ты живешь, и даже за чертой Тебе страшней всего последняя разлука.
83


СМЕРТЬ
Зачем ее всегда мы с ужасом встречаем,
Будь пробуждением иль вечным сном она?
Зачем лучи зари или забвенье сна Мы жутким призраком себе воображаем?
Но тень зловещая при солнце не страшна; Приветим же ее, как гостя привечаем!
Она бледна? Так что ж — за стол ее сажаем И в честь нее нальем пурпурного вина!
Доверясь небесам, приму без страха смерть я:
О, Господи! Твой суд зовется: милосердье,
За гробом встречу я лишь доброту одну.
Когда придет мой час — Ты надо мной пребуди, И, приклонясь к Тебе, блаженно я усну,
Как малое дитя у материнской груди.


УИЛЬЯМ ЧАПМАН (1850—1917)
СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ
Ночь, восхищая мир красою несказанной, Прозрачное крыло простерла над саванной. Морозным воздухом взбодренная луна,
Как на причастии, высоких дум полна. Посеребрить кусты спешит звезда любая,
В безлиственную глушь свободно проникая. Снег ветви придавил у елей ледяных,
И в привидения он превращает их.
Умолкли ветерки, прервались песни птичьи. Саванну сон сковал во всем ее величье.
В святом волнении, дарованном с небес, Гигантские стволы к ним воздымает лес. Средь этой тишины и мраморного лоска Надрывный стон нет-нет да источит березка, Которую мороз пронзает до корней И насладиться сном не позволяет ей,
Тем сном, что дарит он под толщей снега травам И елям, грезящим в молчанье величавом.
Вдруг розоватый свет ночную даль пронзил, Как будто с севера сто тысяч птичьих крыл Задели горизонт и по клавиатуре Небес ударили в поблекнувшей лазури.
И вот проснувшийся воздушный океан Уже брильянтами повсюду осиян.
Клавиатура же, где с чернотой агата Смешалось золото, исчезла. И тогда-то
85


Спустился занавес, тончайших складок полн.
Их колыхание быстрей сребристых волн.
Что это за покров, точнее, что за чудо?
Не бесконечное ль рождается отсюда Слияние небес и моря? Ветра взлет Волшебно в крепкие объятья их зовет.
Борьба меж тенями и светом рвет широкий Сребристый занавес, и сквозь него потоки Жемчужин, ониксов, опалов предстают,
А волны их в огне причудливых волют.
Вот, проложив себе дорогу в тверди черной, Всё ж удается им достичь вершины горной Туч, где они, пока от грозных сеч вдали, Бросают якоря, как в бухте корабли,
Но вскоре горизонт взрывается, как адов Котел, сто розовых извергнув водопадов. Небесный занавес стал извиваться, как Змея, и развернул трепещущий свой стяг.
О, шабаш! Взрыв петард гремит быстрее втрое, Чем пиротехников изделие любое.
Десятки солнц взошли, туман озолотив И танцем выразив свой солнечный порыв,
Они как будто здесь остаться захотели, Казалось, гурии, что были на пределе Своих желаний, все в неведомую высь За поясом любви безумно понеслись.
Иль словно Прометей набрал полотен много, Чтоб с неба звезды снять, не получив ожога. Иль словно ангелы, чей благороден труд,
В безмерном фартуке мильоны роз несут.
Лес, этой сценою взволнован, очарован,
Глядит во все глаза и не находит слов он. Лосенок на краю саванны в свой черед Мордашку юркую уставил в небосвод,
О материнские сосцы опер копытца И продолжает вновь дивиться и дивиться:
Какое в небесах природы торжество!
И выкатились две слезы из глаз его.
86


ЭДМОНУ БЮРОНУ,
АВТОРУ «ПУТЕШЕСТВИЯ КАНАДЦА ВО ФРАНЦИЮ»
Осуществив мечту, ты в край отцов попал. Гостеприимные к тебе тянули длани Прованса жители, Нормандии, Шампани —
Все, с кем объединил нас общий предок галл.
От башен Нотр-Дам до Уэссанских скал Теперь ты знаешь всё о вереске в Бретани,
Как в деревнях живут, чем дышат горожане, Смешные стороны в них тоже подмечал.
Ты ото всей души поведал об обилье В стране, чью красоту, чью славу, чье всесилье И чьи традиции нельзя не обожать.
Как непосредственно, как искренне и тонко Ты в книге передал взволнованность ребенка, Нашедшего свою утерянную мать!
87


НА МОГИЛЕ ЛУИ ФРЕШЕТТА
Взволнованно иду вдоль кипарисов. Надо Мне встретиться с тобой, однако я смущен, Не потревожу ли под камнем крепкий сон Поэта старого, по ком скорбит Канада?
Что если даже часть уколов и обид,
Которые тебе при жизни наносили,
Не уничтожил тлен, лютующий в могиле,
И сердце доброе твое еще хранит?
Вдруг слышу из глубин: «Во имя Идеала,
О брат мой, и с тобой мы ссорились не раз. Так дай же руку мне. Бил примиренья час, Все заблуждения забыть пора настала».
Спасибо за твое прощение, о мэтр!
Пав пред тобой, смотри, открыт сегодня весь я: Твой голос, кажется, летит из поднебесья,
А эхо из земных его доносит недр.
И если мы сейчас условились не трогать Былые промахи, давай же помянем Те дни, когда одним и тем же мы путем, Взирая в небеса, шагали локоть в локоть.
Кто, как не ты, мне дал поэзии урок,
Кто, как не ты, твердил, что жить без музы худо, Кто, как не ты, толкал меня в моря, откуда Такое множество жемчужин ты извлек.
Ты прославлял солдат, которые в запале Взялись за целину. В те славные года Звучания твоих аккордов иногда До сердца Франции дремавшей долетали.
88


Как целомудренно, достойный лишь похвал,
Ты пел о девственной красе родного края!
Твой ученик, тебе я вторил, воспевая Всё то, что ты, поэт левисский, воспевал.
Когда же я рискнул сложить стихотворенье О наших витязях, о нашей старине,
В ответ издалека ты «браво» крикнул мне.
Так лавров ждавшему в своем уединенье.
А между тем позволь напомнить, старина,
О наших трениях никчемных. Всё, что было,
То было. И судьба, увы, разъединила Два дружно плывшие по озеру челна.
Однажды им в грозу, знать, не хватило прочных Ветрил, иль якоря, иль, может быть, руля.
Твой парусник исчез из глаз моих, и я Теперь блуждал один под крики сов полночных.
Как в холода снегирь иль в черный день все те, Кому не хочется казаться горемыкой,
Ты гордо вновь запел о Франции великой,
О Родине святой, о чистой красоте.
А песни до меня порою доносились У ветра на крыле. Я жадно им внимал,
В них наши чаянья, наш общий идеал Понять и донести до всех канадцев силясь.
Когда же смерть твое широкое чело Лишила новых дум, никто тех дум утрату Так не оплакивал, как я, и по собрату Навряд ли кто-нибудь скорбел так тяжело.
Ты видишь и сейчас, как я в слезах горюю. Однако горестей достоин ли наш свет?
Ведь ты ушел туда, где нет ни зол, ни бед, Которые всегда тягчат юдоль земную.
89


В краю Блаженных ты, и ты на лире там Бряцаешь, где легка, вольготна жизнь поэтов, Лишенных зависти, враждебности, наветов,
И где одна цена даруемым венкам.
Хотел бы я, как ты, на небо устремиться. Крылатая душа, когда ж, отринув страх,
С себя ты наконец стряхнешь свой бренный прах И плотская моя рассыплется темница?
Когда ж к вершинам тем я свой направлю путь, Путь, что огнем любви пылает, не тускнея?
Я стар и головой седой клонюсь к земле я,
Куда нисходит всё в ней навсегда уснуть.
И я, как ты, усну в том мире, где так много Суровых лет судьба томила нас с тобой.
Скажи мне, милый брат, за крайнею метой Ты встретишь ли меня у Божьего порога?
Мы соберем друзей и вдоль широких рек Пойдем гулять, забыв о прошлых расхожденьях,
И будем истине верны в своих сужденьях,
Под небом шелковым счастливые навек.
Лесами райскими нас пропитает воздух,
И солнцами июнь преобразит насквозь,
И песни нам пошлет, которые, небось,
Напомнят тремоло в кленовых наших гнездах.
Там, где простор и свет для душ блаженных дан, Там, где не может быть зоилов (брат, не так ли?), Неповторимые увидим мы спектакли,
Забавней ниагар, эффектней аллеган.
Блюдя традиции отцов и полн задора,
Стихами огласишь ты голубой простор И стансы вознесешь превыше наших гор,
А музыкой затмишь Великие озера.
90


I I окружит тебя внушительный отряд Твоих учителей, соперников, предтечей.
Мой прежний пред тобой восторг, еще скворечий, Затмит их похвала, звучанье их рулад.
В раю всех слава ждет. Провижу без провидца: Готье иль Ламартин, гуляющий окрест,
Как «Снежных птиц» твоих прочтет в один присест, Так и канадскою «Легендой» насладится.
Нам руку подадут Гарно и Кремази.
И живо пригласят подняться в эмпиреи.
Как размечтался я! О Господи, скорее Мои фантазии, молю, притормози.
Я замки потому воздушные здесь строю,
Что у меня сейчас на сердце тяжело.
Так милосердия простертое крыло Навеки сохрани над этою плитою!
91


ПОСЛЕДНЯЯ КНИГА
Писатель Теннисон, пред кем британцы так Благоговеют все за яркость песнопенья,
Слуге с улыбкою пред смертью подал знак С ближайшей полки снять Шекспировы творенья.
Взяв книгу, он листал страницы наугад.
Однако, прежде чем с учителем расстаться,
Он вдруг на «Цезаре» сосредоточил взгляд. Сознательный ли был то выбор? Может статься.
Он строки поглощал божественных стихов,
Дух гения навек в печатном слове спасших,
Он на учителя молиться был готов,
И искры сыпались из глаз полуугасших.
Затем расцеловав предмет любви своей И словно так писать постигнувший науку, Захлопнул книгу он, но не убрал: на ней Он крепкую еще лежать оставил руку
И выпустил, когда тот мир, что сам Шекспир Живописал и был произведен в кумиры,
Тот мир, что так любил и он, когда тот мир Последним прозвучал ему аккордом лиры.
А я, простой поэт, хотя Шекспира чту,
Когда к последнему приближусь жизни мигу, Надеюсь, захочу взять в руки книгу ту,
Что завещала мать, — молитвенную книгу.
Надеюсь, на глазах возлюбленных моих К ее страницам я прильну, как ангел в храме,
И поцелуями покрою щедро их,
Омытых моего хранителя слезами.
92


Гак с драгоценною реликвией в руках С миренно, благостно, достойно встречу смерть Надеюсь, на одре меня не будет страх Пред вечностью терзать под оком Милосердья.
Вог, слыша, как к нему моя взывает мать,
Мне кажется, ее молебствия уважит,
И милостиво Он, когда умру, прикажет Из книги дней моих все заблужденья снять.


НЕРЕ БОШМЕН (1850—1931)
ОСЕННИЕ РОЗЫ
На ветвях, окольцованных инеем белым,
Розы алые, словно под солнцем весны, Раскрываются в старом саду опустелом, Поздней осенью очарованья полны.
Еще в августе розы, увянув, опали:
На траве лепестки полинявшим ковром;
Но теперь — ожидалось такое едва ли — Каждый куст полыхает пурпурным огнем.
Лес под небом ненастным глядит, изумленный: Несмотря на дожди, холода и ветра,
Поутру на кустах набухают бутоны —
Вновь для них наступила цветенья пора.
В этих розах цветущих жива, без сомненья, Дней давнишних, весенних душа, и она Из цветов появляется смутною тенью,
Как улыбка любви и печаль полусна.
Проходя по вечернему саду неспешно И вдыхая осенних цветов аромат,
Вы вздохнете о счастье — с печалью, конечно, — Что пригрезилось вам много весен назад.
94


МОРЕ
Далеко от прибрежных утесов, от шума прибоя Морс дремлет, бормочет, волной шелестит в полусне, Распростершись во всю свою ширь, — и, взыскуя покоя, вп ихают соленые стоны в ночной тишине.
Море девственно, море объято томлением смутным; Перламутровым ложем сверкает пустынное дно.
Море спит в тишине, разметавшись
в пространстве безлюдном, II глядит на него только звездное небо одно.
Море любит небесную высь и не хочет, бесспорно, Чтобы небо узнало, как тяжко ему по ночам;
1>ыло б лучше, закрывшись от мира завесою черной, Чамереть в глубине, предаваясь янтарным слезам.
11олный штиль; море спит. Только слышит порою округа Слабый горестный вздох над водой — он возник и исчез; И трепещет душа океанская, словно супруга,
Под ленивою лаской всегда равнодушных небес.
95


КУРОПАТКА
Самец самозабвенно К себе подругу манит.
Он важным делом занят: Любовной кантиленой.
И самка, вскинув крылья, Навстречу менестрелю, Поющему под елью, Взлетает без усилья.
У петуха на шее Воротничок из злата, Головушка хохлата,
А хвост-то всё пышнее.
Но выстрел вдруг раздался В густом бору зеленом,
И долгим эхом-стоном Лес тотчас отозвался.
Беда пришла нежданно,
И самка с пулей в теле, Ломая ветки ели,
Упала бездыханной.
96


ТОЙ, КОТОРУЮ ЛЮБЛЮ
Всегда в душе своей живой,
Как в Божьем величавом храме Хранят бесценный дар святой, Храни любовь, что нам с тобой Дана бесспорно небесами.
Храни любовь — она дана Нам, как мечта и сновиденье, Храни надежду — ведь она От смерти нас беречь должна, Храни и веру — во спасенье.
Надежда — свет во тьме ночей, Любовь — вино, гроздь золотая, И вера — нам отрадно с ней. Три клада, всех других ценней, Сокрой их в сердце, дорогая.
4 Зак. № 3585
97


ФРАНЦИЯ
Мне родиною Франция всегда;
Язык, друзья, традиции, преданья,
Душа и кровь, и тело, и дыханье;
Для нас для всех привычная среда.
Да, Франция есть Франция всегда.
Сейчас, как и столетия назад,
Мы разве на французов не похожи? Нормандцев кровь и в наших жилах тоже, Любой из нас родству такому рад.
Француз, ты — наш великий старший брат.
Старинный, крепкий, мужественный род, Мы — ветвь твоя с листвою молодою,
И корни общие у нас с тобою,
И общий, нас хранящий, небосвод, Старинный, крепкий, мужественный род.
Вот зимних праздников пришла пора;
В заснеженном, морозном Монреале Нет места ни унынью, ни печали;
Хоть северные злобствуют ветра,
Зима всегда на радости щедра.
Дворец, назло суровым холодам Огнем горящий в ледяном тумане,
Ты жар хранишь насмешницы-Бретани, Трехцветный стяг принесшей к берегам Америки, что жизнь дарует нам.
Когда, взлетев над городским холмом, Взрывается шутиха в выси темной И сыплет искры на собор огромный,
То в шумном ликовании людском Мы Франции веселость узнаем.
98


Но ежели до слуха долетит,
Хоть и далекий, зов трубы военной,
Мы на него откликнемся мгновенно,
И кровь в отважном сердце закипит,
Коль клич войны до слуха долетит.
Гремите, трубы славные, сильней! Вперед, бойцы, — колонна за колонной! И разверните Родины знамена В сражениях у дальних рубежей! Гремите, трубы славные, сильней!
Безумцы всей земле грозят войной.
Не с вами мы, германские солдаты;
Мы ненавистью, злобой не объяты,
Но сможем защитить свой край родной. О муки, причиненные войной!
О Франция, святая наша мать,
Мы верим: ты гордиться будешь нами, Квебекскими своими сыновьями, — Умеем мы достойно умирать,
О Франция, святая наша мать.
Повсюду ныне горе входит в дом, Слышны моленья, стоны и рыданья, Поблекшие глаза полны страданья,
Но кровь кипит — мы только часа ждем. Повсюду ныне горе входит в дом.
Когда же канет в Лету время зла?
Когда под небом Франции прекрасной Провозгласят орудья громогласно И вторить будут им колокола:
Победа нам свободу принесла?
99


КВЕБЕК
Застыв, как страж у крепостной заставы, Среди фортов над берегами рек,
Уже далекий отзвук прежней славы Еще способен уловить Квебек.
Но томность пасторальной жизни ныне Объяла нас, дух бодрый усыпив;
Уже ни горным склонам, ни равнине Не слышен боевой трубы призыв.
На башне, в дни войны не побежденной,
В траншее, знавшей рукопашный бой, Апрельский мох зеленые знамена Развесил вместе с молодой травой.
В порт не заходят больше каравеллы,
Но что с того? Ты жди их всё равно;
А там и письмоносец — голубь белый —
К тебе однажды постучит в окно.
Живешь, о прошлом грустно вспоминая, — В морях ты не один проплавал год;
Теперь в дому, где правит молодая Хозяйка, ждешь того, кто не придет.
И часто по ночам, как в дни былые,
Ты слышишь барабана дробный стук;
А в пригородах всадники лихие Целуют на прощание подруг.
И видишь ты во мраке заокоином,
Как павшие идут, чеканя шаг;
И острых сабель звоном, а не стоном, Вновь полнится старинный особняк.
100


Квебек, открыто прошлое, как сцена:
Она во злате славы. И на ней,
Нас возвышая снова, неизменно Ты — победитель! Ты врага сильней!
Кто Кремази читал в младые годы, Пленяясь красотой его стихов И грезя идеалами свободы,
Тот сердцем восприять наш гимн готов.
Язык французский с полным основаньем Своим считаем, он нам дан навек,
А очи наши полнятся сияньем.
Которое дарует нам Квебек.
Царит зима в горах и на равнине,
До теплых дней отложены дела,
Но бережем мы старые святыни,
Что Франция хранить нам отдала.
А по весне мы снова оживаем,
И солнца луч рассеивает мрак.
Кто в нашем сердце жив? Мы отвечаем С достоинством: Лаваль и Фронтенак.*
Имеется в виду университет и замок в г. Квебек. 101


МИРАЖИ
Неподалеку от причала,
На глади неподвижных вод,
Что отражают небосвод,
Рыбачья лодка спит устало.
Порою над водой залива, Который тоже сладко спит, Покой тревожа, пролетит Лишь легкий ветерок игриво.
И волны чередою длинной, Однообразной чередой Бегут, белея бахромой,
На берег жаркий и пустынный
И сонно, сонно, сонно, сонно,
В белесой ряби завитков
Качают лодку рыбаков
Под блеклой синью небосклона.
Но, впрочем, кажется порою, Что волны лодку унесут В морские дали, ибо тут Всё тусклой заткано тоскою.
А там — бескрайность океана, Там, у зеленых островов, Услышать можно страстный зов Сирены, нежной и желанной.
И вижу я, глаза смежая,
Как в бухту островной земли Неспешно входят корабли И глубь сверкает голубая.
102


Избороздить я даль морскую Давно хочу в своих мечтах. Уплыть — душе неведом страх, Хоть жизнью я своей рискую.
Кричат мне: «Ты в своем уме ли? Там ветер воет штормовой...» Уплыть — вслед за своей мечтой, Ни рифы не страшны, ни мели.
Уплыть туда, где в дальней дали Сомкнулись с морем небеса,
Где различимы голоса Существ, каких мы не видали.
Хоть и дорогою опасной —
Туда, где ключ кастальский бьет, Туда, где круглый год цветет Поэзии цветок прекрасный.
Звездой, античной Красотою, Ведом я в странствии земном,
И честно заплачу стихом За всё, что я зову мечтою.
103


СФИНКС
Волной рассвета вознесенный, Еще не ведомый нам Год Летит, увенчанный короной Звезд, озарявших небосвод.
Летит, и под его крылами Леса, поля и горы спят,
А свод сферический над нами Огнем трепещущим объят.
Надежды гимн соединяя С небесной музыкой харит, Планета наша голубая,
Как арфа дивная, звучит.
И погруженный в сновиденье, Которое дарует Бог,
Ждет человек уже в смиренье, Что уготовил ему рок.
Небес посланец ты иль ада, Ответь, новорожденный Год? Улыбкою мне встретить надо Или слезами твой приход?
Ты — возвращение былого? Иль ты высоко воспаришь И жизнь, которая не нова,
Ты новым солнцем озаришь?
Увы! Хоть золотой зарею Окрасил ты вершины скал, Увидеть можно над тобою Костлявой спутницы оскал.
104


Кто эта гостья, тень-уродка, Покрывшая земную твердь?
Шипит разинутая глотка.
О горе смертным! Это — Смерть.
И ты, восточная царица,
Заря сверкающая, ты Являешься, чтоб удалиться,
Роняя мертвые цветы.
Скажи, угрюмый Сфинкс, ничтоже Сумняшесь, нашей жизни дням Дано погибнуть вскоре тоже, Подобно утренним цветам?
Скажи. Но нет, молчи, проклятый. Позволь нам все-таки воспеть Рассветы, сумерки, закаты И дней пылающую медь.
105


МОЯ МАЛАЯ РОДИНА
Одно желанье у меня: с тобой Не разлучаться и на краткий срок;
И верить, завершая путь земной:
Я всё исполнил, что велел мне Бог.
Храню надежду, что достойно жил, Не посрамил родительский я дом И на закате жизни заслужил Клочок лазури над родным гнездом.
В мечтаньях возвращаюсь я всегда В родимые края, под отчий кров, Там детские мои прошли года И мир земной был радостен и нов.
И Бога всей душой я полюбил,
И для меня всегда цветы цвели. Такого быть не может, чтоб забыл Я милый лик своей родной земли.
Хотел бы я навеки быть с тобой, Отечество мое, мой дивный край,
И, даже завершая путь земной,
Я не хочу сказать тебе «прощай».
106


одинокий дом
В одиночестве Богом забытого края,
В неизбывной и смутной тоске вечеров Он стоит, старый дом, обезлюдевший кров,
О жильцах стародавних ночами вздыхая.
Заколочена дверь, ставни плотно закрыты, Почерневший, почти незаметный впотьмах,
Он стоит, вызывая смятенье и страх:
Катафалк, посредине кладбища забытый.
Закопченная крыша уже покосилась,
Крепом выцветшим мох на щербатой стене, Нависавший над ней водосток по весне Победителю-времени сдался на милость.
Род крестьянский здесь жил в благочестии строгом, Род крестьянский, единый с землею своей,
Он исчез, никого не оставив на ней,
И предстал, путь земной завершив, перед Богом.
Всё мертво... Но внезапно меж утренних елей Светом вспыхнуло и распахнулось окно,
И в дому, где жильцов не бывало давно,
Голоса озорные детей зазвенели.
Старый дом обретает второе рожденье.
Гвалт и гомон, и радостный визг ребягни.
Эти милые детские крики — они Заглушат на дворе петушиное пенье.
Старый дом, столько раз провожал он в унынье В путь последний хозяев почивших своих, Столько лет простоял он печален п тих,
Но весельем и смехом наполнился ныне.
107


Ждут согбенного старца теперь перемены. Пусть немытые окна в грязи и пыли — Молодая заря, что сверкает вдали,
Золотит потолки, полки с утварью, стены.
Дом крестьянский с отрадой забытой взирает На деревья под ветром, на солнца восход,
На цветы, облака, голубой небосвод, —
Всё в природе ему славный день обещает.
108


СМЕРТЬ РОЗ
В июньский зной,
Как будто снег, с полуживых кустов Слетает рой
Атласно-нежных белых лепестков.
Рассвет сверкал,
И ветерок ласкал ладонь листа И целовал
Бутонов расцветающих уста.
А жарким днем
От солнечных лучей, что с высоты Грозят огнем,
Затрепетали листья и цветы.
Но солнца свет
Воспламеняет каждый лепесток,
И юный цвет
Лобзаньем страстным он на смерть обрек. Остатки роз
Лежат ковром печальным на земле,
И капли слез
Заря роняет в синей полумгле.


ЭВДОР ЭВАНТЮРЕЛЬ (1852—1919)
ПЕРОМ И КАРАНДАШОМ
I
И вот — одни! Открыта дверь. Они вдвоем забились в угол Зеленой комнаты. Теперь Пора поговорить друг с другом.
Все домочадцы далеко,
И так легко прервать молчанье, Взгляд пылкий бросить так легко И прошептать слова признанья.
Вдруг долетает бой часов, Настороженный слух волнуя,
И откликом на хриплый зов Звук раздается поцелуя.
Все ангелы уж на посту И их оборонить успели.
Но тот, кому невмоготу,
Глядит сквозь ставенные щели!
II
На полках с книгами, где у меня почили В покое сладостном Овидий и Вергилий, Есть томик: в нем стихи и автора портрет.
ПО


Его мне друг привез, тому уж много лет, — Подарок дорогой из Франции далекой.
Бывало, насладясь прогулкой одинокой И сев под деревом, листал я этот том:
Альфред Мюссе, худой, с болезненным лицом, Бескровный, как Ролла, и, как Ролла, печальный. Из рамки сумрачно выглядывал овальной. Прекрасен тот портрет, стихи прекрасны те.
Как часто, помнится, отдавши дань мечте, Паэзом грезил я, Мардошем и Намуной,
И все они во снах являлись ночью лунной.
III
Гостиная в богатом доме. Ковры, громадный абажур — Знакомо всё. Еще знакомей — Набор из кресел «Помпадур».
Цветы белеют в вазе старой, Печально головы склонив. Безмолвны скрипка и гитара. Рояль раскрытый молчалив.
И только слабое дыханье Средь хрусталя и серебра — Ребенок, спящий на диване.
Одиннадцатый час утра.  IVIV
Задумчив я хожу; мне зачастую мнится,
Что было б хорошо скончаться мирно в Ницце, Но, честно говоря, я больше был бы рад Во Франции иметь обширный маркизат
III


Иль, скажем, обладать твердынею суровой, Обломком мрачным старины средневековой. Безудержно влечет меня галантный век:
Я потонул бы весь среди роскошных нег. Зимою при дворе, в своем поместье — летом, Служил бы королю и шпагой и советом. Картину ясную вообразить могу:
В Версальском парке пруд, и я на берегу, Устроившись у ног возлюбленной-маркизы,
Читаю ей Руссо — из «Новой Элоизы».
V
Альбом фамильный неизменный В гостиной на столе открыт. Присмотримся: старик почтенный С улыбкою на нас глядит.
Игрок, гуляка бесшабашный,
Он много в жизни повидал:
Бандит, потом — солдат отважный, Потом — взыскательный капрал.
Так зримо видится при этом:
Три выстрела. Предсмертный крик. И с неостывшим пистолетом Стоит наш будущий старик.
VI
День всех святых настал. Печальная картина: Деревня, снег... Сосед вернулся. Не один он — Священник вместе с ним, полуболыюй старик: Сутана старая, потертый воротник...
Зашелся в кашле, — все вокруг него хлопочут,


Мать напоить его своим отваром хочет,
Но следует отказ. Зовет детей отец.
Их удается в круг построить наконец,
Потом к камину все сдвигаются невольно.
От сельской церкви звон несется колокольный Прошенье скорбное о мертвых вспоминать. Тогда кюре велит всем на колени встать И, к Богу обратясь с молитвою простою,
Благословляет их, кропя святой водою.
VII
Беден он, и нет порой Денег даже на обед.
Но с беспечностью лихой Все ж женился мой сосед.
Шум, веселье, хоровод, — Как же счастливы они! Разъезжается народ: Новобрачные одни.
Думал я про них двоих: Нищета и тяжкий труд. День настанет — дети их Просто с голоду умрут.
VIII
Отец, от бедности страдая, Семью оставил навсегда.
Он там, где ива молодая Растет у тинного пруда.
Скончалась мать, тихонько тая, Когда настали холода.
113


Задорных нот вспорхнула стая И разлетелась без следа.
Не знала та другой отрады, — Лишь шубертовской серенады Был утешеньем ей мотив.
Отец в могиле, мать в могиле. Забыты, точно и не жили.
И сын уехал, дом закрыв.
114


ПУТЕШЕСТВИЕ
Уедем — я мечтал об этом так давно!
В тропических лесах иль прериях без края Отыщем уголок неведомого рая.
Куда? Земля кругла, мне, право, всё равно.
Вперед, пока еще мы не расстались с летом! Пока еще тепло и зелена листва И осень не спешит вступить в свои права.
Пусть наш отъезд для всех останется секретом.
Пускай гадают, что приютом служит нам: Нехитрый сельский дом, тенистые аллеи?
Мне ближе Франция, а что тебе милее? Испания? Ну что ж — к испанским берегам!
Давай же верить в то, что для четы влюбленных Найдется свежий луг, не топтанный никем, — Наш скромный парадиз, наш маленький эдем...
Мечты, одни мечты и лёт часов бессонных!
115


ПЕЧАЛЬ
Вчера не выходил из дома никуда я.
Я долго жил совсем спокойно, не страдая От приступов тоски — мой вековечный сплин! Сегодня же решил оставить свой камин И кресло мягкое, чтоб выглянуть наружу, Прогулку совершить, — но стало только хуже, Как будто ест меня мучительный недуг.
Когда вернулся я, то захотелось вдруг Себя слегка развлечь веселыми стихами,
Но стих не шел. Пришлось, как водится, шагами Мне мерить комнату, все мысли об одном:
Три дня, как ты меня не радуешь письмом!
116


ПОХОРОНЫ
Серей оберточной бумаги Сегодня небо, дождик льет. Приспущены повсюду флаги:
То сердце умерло мое.
Кого найти тебя греховней, —
Ведь это ты убийца, ты!
Вся в черном — погляди — часовня, У гроба белые цветы.
О, нудность службы бесконечной! Органа вздох, органа стон.
Ты улыбаешься беспечно,
Так, словно нету похорон!
Толпа скорбящих, гроб с глазетом Как будто радуют твой глаз...
Но я клянусь, что ты при этом Тайком всплакнула, и не раз!
117


МОЕЙ МУЗЕ
Готово! Запираем двери,
Закроем ставни наконец!
Всё в чемоданах: ручки, перья, Шкатулки, полные колец.
Забудь про праздничные платья, Долой следы былых услад! Прощальные раскрой объятья, Надев монашеский наряд.
Простимся с комнатой уютной, — Тот памятный до боли вид, — Стол оглядим с тоскою смутной: Зима замолкнуть нам велит.
Зачем страдать, о королева,
По угасающей любви?
Тебе — направо, мне — налево, Не забывай и не зови.
118


ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ
Твой саван — как его невинна белизна!
Ты словно не мертва, но лишь во власти сна: От утомления — и бледность и бессилье.
А завтра — горний свет, архангельские крылья! Ты станешь, милая, избранницей небес.
Но в этом мире нам не стоит ждать чудес:
Уже разверзлась пасть твоей сырой могилы, Постелью для тебя послужит гроб унылый: Смотри, не пробудись случайно под землей!
А если всё же вдруг?.. От мысли от одной Испарина на лбу, сгибаются колени...
Пусть звуки скорбные церковных песнопений Сплетутся с песенкой излюбленной твоей — Сколь часто слышалась она в кругу друзей!
Как не назвать тут смерть несправедливой карой? Но Господу видней. Тебя священник старый Благословит во имя Сына и Отца.
Опустят гроб — и тут сожмутся все сердца.


МОЕМУ ДРУГУ УИЛЬЯМУ ЧАПМАНУ
Увы! конец прекрасным дням!
Теофиль Готье
Настали холода. Поэт, с листвой зеленой Прощайся, — к нам пришла тоскливая пора. Настали холода, и травяное лоно Не манит больше нас, как было лишь вчера.
Прощайся с птицами, — построившись колонной, Летят они на юг, а нас берет хандра.
Крылатые друзья, где говор ваш влюбленный,
Где щебетание до самого утра?
Ни голосов в листве, ни сладких песнопений! Пусты провалы гнезд: всех выгнал бриз осенний. Вдали глухой стеной стоит угрюмый бор.
Вокруг всё тягостней, печальней, бесприютней... Развей тоску, поэт, развей своею лютней:
Пускай ее напев заменит птичий хор.


ПУТЬ к новой поэзии


АЛЬБЕР ЛОЗО (1878—1924)
ЗАРЯ
Заря. Ее приход провозглашают птицы,
И первый проблеск дня уже спешит родиться. Белеет горизонт, едва-едва, впотьмах,
Но в городе еще покой и сон в домах. Полотнище небес всё тоньше — поглядите: Краснеют что ни миг чуть розовые нити,
Вот-вот и облака багрянцем расцветут.
А королевское светило тут как тут —
Родился новый день. И ласточка взлетает,
И шум за окнами внезапно нарастает,
И колокольный звон, проснувшись вместе с ним, Касается души дыханьем ледяным.
123


МАРТ
День нежен, воздух синь. Но дни еще грустны, Хотя куда теплей, и в пробужденном мире Свободней дышится, и горизонт всё шире,
И тянет сквозняком проснувшейся весны.
Весь мир — как книжный том. И проблеск новизны Лежит закладкою на Данте и Шекспире,
На Гёте и Гюго. Мечтателю-транжире Уже фантазии минувшего тесны.
Прошедшею зимой трудились мы немало,
И в нашей комнате, где греза обитала,
Сложили столько строк, уединясь в тиши!
Но завтра голос свой возвысим прямо к небу И песнь своей любви исторгнем из души, Наперекор зиме, и савану, и снегу.
124


ЧАСЫ
Печален бой часов настенных,
Не устающих никогда.
Ни старость не берет, ни тлен их — Считают сутки и года.
Пусть дремлют люди и жилища — Холодный маятник снует И превращает в пепелище Минувший миг, минувший год.
А девушка, поодаль сидя,
Невольно слышит этот бой И сокрушается при виде Часов, стающих ей судьбой.
Бессмертны стрелки и жестоки И разговоры их просты О том, как быстро минут сроки Недолговечной красоты.
125


ЗЕРКАЛО
Бледною луною Всё освещено — Зеркало ночное,
Для кого оно?
Кто в него глядится В этот поздний час? Что в нем отразится — Профиль или фас?
Всё одно и то же — Светит что ни миг Стертый и расхожий Безымянный лик.
126


голос
0 радость, что поет мелодию в миноре,
О сладость без конца!
Гак золото звенит, янтарь трепещет в море,
И вторят им сердца.
1 le так ли запахи пленительным аккордом
Звенели в тех садах,
Где трепетал фонтан и голосом нетвердым Им подпевал впотьмах?
А звук плывет, плывет — чем выше, тем нежнее, Всем и всему открыт.
Прилечь бы на траву и засыпать, пьянея,
Под колыбельную, звучащую навзрыд...
127


ЗАПАХ
Ну вот, цветок завял, но вы еще найдете Благоухание на мертвых лепестках —
То солнце, испаряясь из этой зыбкой плоти, Оставило на ней свой невесомый прах.
А если вдруг и вы умрете, дорогая,
И, вечностью объят, застынет этот взгляд, Останется навек, мне сердце покрывая,
Ваш безраздельный, ваш смертельный аромат.
128


КОНЕЦ ГОДА
Лютует ветер, нарастая,
А снег метет со всех сторон,
И укрывает церковь он Пушистым мехом горностая.
Грустит моя душа пустая:
Год умер, снегом занесен, Настало время похорон —
Иду, былые дни листая.
Дни без надежды и любви, Прощайте! Как вас ни зови — Исчезли, словно струйка дыма.
Вы принесли мне столько бед! Так почему же вам вослед Твержу о том, как вы любимы?
5 Зак. № 3585
129


ИЗ ОКНА
Я узник сладких грез, смягчающих тюрьму.
Я вижу из окна цветы, деревья, дали:
Вот первые лучи рассвета запылали,
И стекла разожгли, и разогнали тьму;
Вот черный горизонт — наперекор ему Созвездья поднялись, светлы в своей печали;
Потом пришли дожди, потом снега упали —
Их тихие шаги слышны мне одному.
Я вижу бренный мир — в нем столько сил напрасных
Расходуется зря! Бессмысленный конец
Ждет в этом мире всех: уродливых, прекрасных,
И мучаются все — и старец, и юнец,
И столько в нем больных, бессильных и несчастных —
И столько гордых в нем и доблестных сердец!


ЭМИЛЬ НЕЛЛИГАН (1879—1941)
КТО-ТО ПЛАЧЕТ В ЭТОМ ДОМЕ...
Кто-то плачет в этом доме —
Ночь апрельская темна; Кто-то плачет в полудреме — Одиноким не до сна;
Кто-то плачет — это значит,
От печали сердце плачет!
131


МАТЕРИ
Порой она меня брала в свои объятья Руками, белыми, как кружева на платье,
И целовала в лоб, и, говоря со мной, Вливала в сердце мне отраду и покой.
Цвет глаз ее родных был цветом фимиама: Поэзия, мечта, весь мой восторг — о, мама!
Я к алтарю ее коленей припадал...
Я был уже большим, но для нее — так мал!
132


КОЛЫБЕЛЬ МУЗЫ
Когда ребенком я под вечер шел в кровать, Мне было в тишине так сладко представлять, Что в колыбельке спит со мною рядом Муза.
Сестренка, я тебя расцеловать бы мог!
Но нет!.. Уже внизу стучит карга Обуза И обивает башмаки о наш порог!
133


БЕГСТВО ИЗ ДЕТСТВА
Садами давними по мирным травам рая,
Два грустных призрака, опять идем, блуждая,
К порогу чистоты, к Приюту прежних бед.
Привет вам, берега поблекшего Былого!
Здесь радость умерла. Но видишь этот свет?
В одеждах призрачных она воскресла снова.
Как скованы сердца бессильем и тоской!
Под обнаженными деревьями постой Их торсы черные сродни твоим печалям.
К тем тихим вечерам, которых больше нет,
Мы снова уплывем из детства к дальним далям На быстром корабле с названьем «Двадцать лет».
134


В ДУХЕ ВЕРГИЛИЯ
Октябрьские спустились вечера, Туманом горы опоясав.
Отчаявшись перекричать ветра, Хрипят свирели козопасов.
Но самый старый среди них умолк, Он шум шагов моих услышал:
В полночных бденьях понимая толк, Он поболтать со мною вышел.
Я старца разговорчивого чту,
Обычая мы не нарушим:
Он буколическую простоту
Заблудшим возвращает душам.
Его советы выслушать не прочь
Рожок луны в тумане мглистом,
И древней серенадой дышит ночь Над одиноким остролистом.
135


СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ МОТИВ
Я был пленен твоей улыбкой В мерцании Звезды пастушьей. Сходила ты тропой воздушной В тумане зябком, в дымке зыбкой.
Как будто бриллианты, очи Явили взор твой из тумана,
И лик твой мрамором Тосканы Запечатлен во мне с той ночи, —
И этот голос твой воздушный Звучит во мне певучей скрипкой, Ведь я пленен твоей улыбкой В мерцании Звезды пастушьей.
136


КАПРИЗ В БЕЛОМ
Куртину белую январской розы редкой Зима задумала на стекла навести.
Мороз кусается и держит взаперти Миледи, шимпанзе и канарейку с клеткой.
Но маленькая мисс из глубины саней Оглядывает мир, укутанная мехом,
Сугробы, гололед встречает дробным смехом, И взоры пылкие несутся вслед за ней.
Сидит торжественно на козлах кучер-кокни,
В попонах лошади танцуют на бегу,
Следы копыт круглы в накатанном снегу, — О вечер, в сумерках молочных не поблёкни!
Глазами синими едва скользнув по мне, Промчалась, но легко дорисовать картину:
К ней в сани, в белый мех, я это сердце кину — Букет незримых роз в безгрешной белизне.
137


ПЛЕНЕННЫЕ МЕЧТЫ
Пускай печалью нас встречают Во мраке комнаты пустые;
Пусть розы, как дары святые, Благоуханье расточают;
Пусть эти волосы густые Твой золоченый стан венчают — Так свет и амбру излучают На фресках девы молодые.
Твой звонкий смех, как блеск эмали На том ларце, куда убрали Докуку жизни — с глаз подальше.
Но сердце зимнее застыло —
Жду, чтоб надеждой растопила Ты этот лед тоски и фальши!
138


СТАРЫЙ РОЯЛЬ
Расцветший бальзамин ты больше не поставишь На крышку черную, на скорбную плиту: Старинный клавесин оплакивает ту,
Чьи пальцы некогда касались этих клавиш.
Катюль Мендес
Погасли клавиши, отпели навсегда,
Не зазвенит струна под крышкою закрытой:
В обиде на людей молчит рояль забытый, Гремевший в прежние, счастливые года.
Играла мама нам, беспечна, молода,
И комната плыла воздушною сюитой:
Мечтал о чем-то Лист, и буйствовал сердитый Бетховен, требуя Последнего Суда.
Рояль, отраден мне твой профиль крыловидный, Мы родственны с тобой судьбою незавидной: Ты музыканта ждешь, мне дорог Идеал!
Эбеновый мой друг, таинственный и хмурый, Кто мог бы завладеть твоей клавиатурой?
Кто б для меня концерт торжественный сыграл!
139


ВЕЧЕРНИЙ ЧАЙ
И снова Лист звучит печально за стеною!
На стеклах начертал причудливый узор Мороз — ему легко соперничать с Челлини: Безумные цветы, изломы дивных линий, Которыми пурга пугает робкий взор.
И снова Гайдн звучит печально за стеною!
Не уходи! Зачем заигрывать с пургой И мерзнуть в городе, как в ледяной пустыне? Дай руку — во сто крат ценней колец Челлини Вот эти пальчики с их хрупкой красотой!
И Моцарт зазвучал печально за стеною!
Вечерний чай остыл и перешел в минор.
И слезы жемчугом повисли на ресницах.
— Ну что с тобой, скажи? — Мне пруд застывший снится, Надежда ласточек погибла, смолк их хор.
соль, фа, ми, ре, до...
— Налей нам, Гретхен, чай — возьми фарфор из Эдо!
140


РАЗБИТАЯ СКРИПКА
Смычок вздохнул на середине — Разбилась скрипка от печали, Когда той ночью вы играли Каприччиозо Паганини.
О, как я был влюблен, маркиза!
И беспощадно было престо Ночного струнного каприза Благословенного маэстро.
Умолкла скрипка — спит отныне Она в футляре запыленном,
И в сердце замерло влюбленном Каприччиозо Паганини.
Душа безмолвствует в печали. Любовь? Ее нет и в помине С тех пор, когда вы так сыграли Каприччиозо Паганини.
141


РАЗРУШЕННАЯ ЧАСОВНЯ
К утру холодные осенние дожди Обезобразили простор, еще зеленый, — Иззябнув, тороплюсь к часовне отдаленной, Сквозь ветки вижу крест высокий впереди.
В полузаглохший парк мечтателя веди,
Аллея верная, туда, где гнутся клены,
Где слышен крик совы, надрывный, исступленный, А сердце — сердце пусть колотится в груди!
Колокола веков минувших отзвонили Среди забвения, и сырости, и гнили,
Но золотистая мечта парит, дрожа.
И, словно на земле я каждого виновней,
Колени преклонив, рыдаю о часовне,
Где ожил в сумраке обломок витража.
142


БУФЕТ
Усни, почтенный страж фамильного фарфора, — Тарелок, что очей незрячих холодней, —
Ты был свидетелем давно прошедших дней И трапез праздничных, и ветреного вздора
Восторженных невест, — бока твои не скоро Забудут хрупкий блеск браслетов и перстней,
Ты дышишь свежестью крахмальных простыней И помнишь завитки карминного узора
На чашках, где в тиши улыбчивой реки С глазурной Гебою болтают пастушки, — Прабабушкин буфет с фантазиями дружен...
Вчера за дверцами с причудливой резьбой Сквозь щелку узкую я видел, как на ужин Слуга повел гостей, придуманных тобой.
143


УМЕРШАЯ КРАСАВИЦА
Последним сном почила красота.
Ей ангел отворил в Эдем врата.
Средь ландышей лежит цветок небесный, Как в маленькой часовне в день воскресный.
А волосы ее золы тускней,
А черная земля всё ближе к ней.
И станет взор, который не забыли, Зеленым светом звезд в ее могиле.
144


НА БЕЗЛЮДЬЕ
Деревья с тощими стволами полутрупов Торопятся вконец закоченеть к утру И гнутся под бичом, сдирающим кору,
Цепляясь за края заснеженных уступов.
Вслед за Зимою Смерть пришла, тропу нащупав. К стоянке лагерной, к приютному костру Спешат охотники, продрогнув на ветру,
И белый пар идет от лошадиных крупов.
Давно спустилась ночь на мертвенную стынь, Как вдруг в безмолвии арктических пустынь Возникла вдалеке волков голодных стая.
Навстречу всадникам запрыгали они,
И жутким призраком над снегом вырастая, Повисли желтых глаз жестокие огни.
145


поэт
Вас об одном молю: не причиняйте зла Душе, блуждающей в обители нездешней, —
Она на землю к нам рассвет приносит вешний, Как синева небес, открыта и светла.
В ней вихрем золотым из глубины лучистой Встает поэзия, разлив повсюду грусть,
Пусть невозможную, признательную пусть Одной-единственной звезде в лазури чистой.
Он любит, не любя, — не всё ли вам равно?
Не всё ли вам равно, он весел или мрачен? Посмейтесь: мол, судьбой он просто одурачен, — Он не посетует — он вас простил давно.
Но если, умерев, столкнетесь вы с Поэтом,
За гробом тягостный настигнет вас упрек:
Какую простоту и строгость он сберег
Под гордым этим лбом, в печальном сердце этом!
146


У огня
Задиры, сорванцы, в ту пору, помню, мы Ходили в платьицах и до вечерней дремы Листали толстые шершавые альбомы,
Пылая жаром щек, румяных от зимы.
И старших бойкими вопросами засыпав, Считая, что весь мир служить нам присягнул, Смотрели, как в седле берут на караул Драгуны дедовских смешных дагерротипов.
Давно ли мы кружком сидели у огня! —
Увы, ничто теперь не радует меня:
Один смотрю в очаг, как с братьями когда-то.
К решетке прислоню озябшие ступни,
И молодость мою рисуют головни,
Разбитую, как шлем наемного солдата.
147


КРЫЛАТЫЙ ГЕНИЙ МОЙ ВНУТРИ МЕНЯ ЖИВЕТ...
Крылатый гений мой внутри меня живет,
Но клетка так мала, так ненадежна дверца, Что, разрывая мозг, он рвется ввысь — и вот Свою агонию выхаркивает сердце.
148


ЗОЛОТОЙ ФРЕГАТ
Сверкая золотом, прозрачный плыл фрегат,
И к чуждым небесам подняв стрелу бушприта, Смеялась впереди нагая Афродита,
И берег вдалеке был счастлив и богат.
Но шквал предательский, под пение сирены, Срывая паруса, разбил его о риф,
И к черным пропастям дорогу проторив, Покинул синеву обломок жизни бренный.
Мой золотой фрегат, сокровища твои Разделят в гибельном подводном забытьи Тоска и ненависть — пираты горькой бездны.
О сердце, шлюпкою на палубе пустой Ты мечешься — любви обломок бесполезный, В воронку черную затянутый Мечтой!


ПОЛЬ МОРЕН (1889—1963)
ОТЪЕЗД
Расставаться пора. Я взошел на откос Насладиться твоей красотой неизменной. Новый день запах ясеня с липой принес И латинскую нежность рассвета над Сеной.
Изначально мы связаны общей судьбой:
Я потомок познавших беду и кручину Сыновей твоих, встарь позабытых тобой, — Но простили они, как и следует сыну.
Признаюсь откровенно, душой я француз, — И не властна душа, это свыше веленье. Между нами теперь неразрывный союз; Только крепче он станет в моем отдаленье.
Так простимся же, Франция! В сердце моем Будут живы твое благородное имя И любовь и надежда — ты новый мой дом. Скоро вновь повидаюсь с полями родными...
150


ЧАС
Небо в сумеречный час Синевато.
Властно обступает нас Всё, что грезилось когда-то.
Стонет каждая душа И готова,
Лихорадочно спеша,
Тут же воплотиться в слово.
О былых всплакнем мечтах, Сердце, вместе:
Ложь — повсюду, ложь в речах И в мельчайшем жесте.
О, тревога без границ!
В этой сини
Чертят когти хищных птиц Завитки неясных линий.
Сколько слез уйдет во мглу И рыданий...
Вспомни, вспомни поцелуй Тот, заветный, недоданный.
Час-загадка, час-певун,
Знаю, знаю...
От изгибов тайных рун,
От напевов сладких струн Погибаю...
151


СТАНСЫ
Воспоминания о юности незрелой:
Мой трепетный рассвет...
«Вселенная, ты мне принадлежишь всецело», — Я думал в двадцать лет.
Я мнил себя царем, героем, паладином,
Лучом в кромешной тьме.
Как противостоять волнующим картинам, Рисуемым в уме?
Поэта званье всем предпочитал наградам,
Ждал страсти неземной.
Витал я в облаках, — а жизнь, подкравшись, рядом Смеялась надо мной.
152


НЕБОЛЬШАЯ ПЛОЩАДЬ
На площади унылой, небольшой Сажусь я после университета,
Хоть здесь непросто отдохнуть душой... Зажженная дымится сигарета.
Невыразительный приют на час,
Дурной оплот томления и скуки!
На синюю скамью присев, не раз Протягивал я жаждущие руки
В бессильном вожделении своем...
Вот дерево, торчащее победно, — Единственное. Лампочки на нем Горят вовсю: загашены бесследно
И светлячок, и полная луна.
Вокруг цветы — никчемная отрада — Без запаха. Кирпичная стена Не даст пробиться ароматам сада.
Развешаны таблички там и сям, — Запреты и налево и направо.
А псевдоэллинский убогий храм!
Но что мне менее всего по нраву,
Так это буржуазнейший декор: Однообразно-серые жилища,
Кафе и лысых клерков разговор За долгим перевариваньем пищи.
Я вспоминаю солнечный Стамбул,
Его садов ухоженных просторы,
Звук флейты, голосов нестройный гул И плеск волны со стороны Босфора...
153


Я вспоминаю Люксембургский сад, Те вечера, когда Она просила Сесть у пруда — и, глядя на закат, Читала мне по памяти Расина.
Саутгемптон, 1916
154


МЕЛЬНИЦЫ
Очертания мельниц всегда я любил, Несравненную легкость размашистых крыл, —
Те голландские мельницы Делфта и Бреды,
Что с каналом неспешные водят беседы.
Пахнет утренней свежестью. Мельник седой, Вынув трубку, сидит над стоячей водой.
Крылья дремлют спокойно в обрывках тумана, — Безмятежный пейзаж в безмятежной стране... Только знаю, что скоро конец тишине:
Их закрутит порыв, налетевший нежданно!
155


ТОКИО (ВОСТОЧНЫЕ ГОРОДА. III)
Вот он — из золота и лака, Усталой гейшею прилег Средь дышащего полумрака.
Й горечь опийного мака,
И свежесть лотоса — у ног Величественной Фудзиямы.
О чайный домик Хиротамы,
Дай мне ступить на твой порог: Ты изо всех уютный самый...


ЖАН НАРРАШ (1893—1970)
ДВЕ СИРОТКИ
Я «Двух сироток» не без интереса вчера в театре Сен-Дени смотрел.
Зал плакал весь: «Божественная пьеса!» и мокрыми платочками пестрел.
Одну из важных дам в богатой ложе, рыдавшую, мой заприметил взгляд.
Она была всех безутешней, Боже, и слезы, как из лейки, — сущий град.
И я подумал: «Нежное созданье: горит, трепещет, словно на ветру.
Ей сердце разрывает состраданье, хотя лишь сцену видит, лишь игру.
Она, должно быть, очень милосердна и чувствует чужую боль всегда, и помогает беднякам усердно, голодным всем, кого гнетет нужда!»
Спектакль закончился, но почему-то я всё об этом думать продолжал, и у дверей остался на минуту, чтоб видеть, как она покинет зал.
Снаружи, в платьях не теплей бумаги, две девочки, от холода трясясь,
157


встречали зрителей. При каждом шаге их туфли хлюпали, глотая грязь.
Две славных девочки с печатью муки, о милости просили нас они и посиневшие тянули руки...
Вот подлинная бедность в наши дни!
И каждый клал по нескольку монеток в ладошки тех, кого едва ли ждет подарков множество, как прочих деток, на Рождество или на Новый год.
Но что это? Нежданная картина!
Та дама важная, рыдавшая сейчас над пьесой, как Мария Магдалина, не хочет слышать этот детский глас,
любое сердце тронувший, наверно:
«Мадам, хоть крошку с вашего стола!»
Но отповедь она высокомерно — не милостыню девочкам дала:
«Прочь, маленькие мерзкие воровки, прочь, попрошайки, нет у вас стыда, спасайтесь бегством, а не то, плутовки, полицию я позову сюда».
Таков наш мир. Да, нищета задела в театре за живое сразу всех.
Но в жизни встреча с ней — другое дело... Нескладна жизнь, подправить бы не грех.
158


ГЛЯДЯ НА ЛУНУ
Под вечер подступает грусть бесшумно, и в чувствах некий странный поворот: любви я жажду, нежности безумной, наверное, как всякий стихоплет.
Смотрю: луна над крышами восходит, сверкая, как монетка, новизной, и от нее такая грусть исходит, что всем слезам моим она виной.
Следя за ней, я думаю: быть может, там, наверху, есть тоже люди, кто и голодает, если бедность гложет, и замерзает, если нет пальто.
И что ж? Как на земле, там неспокойно?
И горе есть, и слезы льют из глаз?
Есть богачи, и нищие, и войны, и короли, и воры, как у нас?
И там пирожник у плиты потеет, не зная, что назавтра будет есть, в то время как другие богатеют, в чьих трестах денег и еды не счесть?
И дети умирают так же часто: нет средств, чтоб их растить и поднимать? И так же убивается, несчастна, пустую колыбель качая, мать?
И нищие там так же счастья жаждут, которого не будет никогда, чтоб, не имея ничего, однажды любимых бросив, сгинуть без следа?
159


Пока я так, при лунном свете мучась, несу свой полубред, глядишь, вдали другой свою оплакивает участь при зыбком свете маленькой земли.
160


Я ГОВОРЮ, ЧТОБЫ СКАЗАТЬ
Я говорю, чтобы сказать... Да, не иначе.
А что терзаю слух ваш — ерунда,
Ведь жизнь не станет лучше никогда У тех, кто примирился: жизнь собачья.
Я говорю, чтобы сказать. Не для забавы —
Для большинства, кто в нищете живет,
Чей землю щедро поливает пот...
За них бороться я имею право.
Я говорю, чтобы сказать... Как нищий, может, Но всё ж в надежде, что мои слова Сплотят их после, ужаснув сперва.
Страдающий спасается как может.
Я говорю, чтобы сказать... Вам безразлично?
И нации отцы глядят, кривясь,
На оборванцев: мусор или грязь?
Лишь при деньгах ты — «человек приличный».
Я говорю, чтобы сказать... Всегда открыто.
Не так, как эти — ради болтовни,
Кто думает про выборы одни.
А скажут правду — сразу будут биты.
Я говорю, чтобы сказать... И громко, ибо Вслух говорю, что в мыслях у других.
И только так я защищаю их,
Я говорю за тех, кто нем, как рыба.
Я говорю, чтобы сказать. В конце вот это: Тюрьмой грозят мне, пасквилей полно.
Тем лучше — новостей здесь не было давно. Страну, быть может, возродят поэты.
6 Зак. № 3585
161


РУЧНЫЕ ЧАСЫ
Я жгучий ощутил испуг!
Поверите ль? — Заговорили со мной часы ручные вдруг, что чуть побольше ногтя были:
«Пружинка в корпусе моем хлопочет, отмеряя споро награды, кары день за днем для всех живущих без разбора.
Глотает тихое „тик-так44 за крошкой крошку жизнь, как пищу, жизнь королей, крестьян, вояк и на тебя похожих нищих.
Ты заклинаешь: „Радость, стой!
Уйди, несчастье, сгинь мгновенно!44
Но ход не изменился мой:
плачь, смейся, пой — он неизменный.
Страх навсегда в тебя проник.
Ты знаешь: эти стрелки строго любой твой вычитают миг, и умираешь понемногу.
Что, старина? Дрожишь сейчас?
Опять в испарине, в испуге представив свой последний час, отмеченный на этом круге?
Да, жизнь — лишь стрелок оборот. Спроси, а сколько остается до той минуты, что убьет и сбросит в пустоту колодца?»
162


НА БЕРЕГУ, ГДЕ НЕ РАСТЕТ ТРАВА
На берегу, где не растет трава, Песок зыбуч, один на белом свете Пишу, мечту переводя в слова, Слова, которые подхватит ветер.
163


ДОРОГА ЖИЗНИ
Дорога жизни — путь, тернистый изначально, Где каждый новый шаг — удар и боль одна,
Он к цели нас ведет, но цель нам не видна,
И топит в будущем, которое печально.
Но если мы должны идти всегда, весь день, Хотя в крови душа, изнемогает тело,
Достойны будем всё ж, сильны, отринув смело Власть удовольствий и надежды вечной тень.
Мечтателями пусть мы будем, одиноки,
Над кем смеются все, кого толпа клянет, Оставим подлый мир, его уродлив гнет.
Утратив идеал, он смотрит лишь под ноги.
И ежели закон — страдание и боль,
То счастье — в нас, в душе, где мы его искали, Путь выбрав тех, кому в конце рукоплескали. Да, как поэт, бедны, горды, как сам король!
164


ШАРМАНКА
Шарманщик уличный, седой старик печальный, Рукой дрожащею он ручку покрутив,
С трудом пытается перемолоть мотив Из старой оперы, запетый и прощальный.
На проходящих он с надеждой и мольбой Глядит, но как один все прочь отводят взоры. Органчик силится: «Прощай, о Леонора!» —
И он уходит, взяв всю музыку с собой.
Но два шага пройдя, встает вблизи ограды.
Вновь «Трубадур» звучит, отбросив время вспять, И нищий музыкант с надеждой ждет опять,
Как воздух нужной, — о, хоть в пару су — награды.
«Прощай, о Леонор...» От боли на весу Иссохшая рука, одервенев, застыла.
Шарманка плачет вновь: «Близка моя могила!»
Но ни один ему не бросил даже су.
Пока толпа текла вдоль нот и зданий местных, Гнушаясь стариком и «ящиком смешным»,
Я сравнивал всех нас (ну не безумье ль?) с ним — Нас, пишущих стихи, всю братию безвестных.
Мы тоже нищие, блуждаем, месим грязь,
И песни мы в толпу бросаем вновь и снова.
Но, выслушав, толпа нас осмеять готова И поскорей уйти, над музыкой глумясь.
...Не пойте о любви! Любой повтор осудят.
За тыщу лет дуэт стал скучен и смешон,
И мы последние, кому так нужен он,
И мы уже смешны. А что же завтра будет?
165


Да, Беатриче, ваш с Лаурой век иссяк.
Петрарка, Данте — всем вы кажетесь смешными. А не смеются здесь над песнями иными:
Над песней золота и наслаждений, благ.
К чему подшучивать? Мой смех звучит фальшиво. И если деньги — бог, как признано уже,
О братья, мы споем то, что звучит в душе.
Пусть презираемы, пусть нищи, но не лживы.


ЖАН-ОБЕР ЛОРАНЖЕ (1896—1942)
ОЩУЩЕНИЯ
Внезапно появилось что-то еще.
Жюль Ромеи
I
ПАРОМЩИК
Пролог
Река.
На низком левом берегу — деревня. Единственная улица, подобно всем прихожим, впускает внутрь жизнь; похожи на друзей за праздничным столом дома, рассаженные друг напротив друга. В конце дороги, на главной площади, церковь руководит застольем маленьких домиков.
На правом берегу крутом — равнина, необъятные пространства; дрожат колосья на ветру, и заграждает лес полоску горизонта; там начинается проселочная дорога, она ведет к хижине паромщика.
По обеим сторонам дороги возвышаются телеграфные столбы, они напоминают грабли с палкой, ввинченной в землю.
И наконец, паром для переправы как часть дубравы, продолжение дороги, послушно ждет хозяина, скучая на пороге — воды.
167


Паромщик
Когда этого человека одолело желание узнать свой возраст и перед ним предстал отчет о прожитой жизни, череда дней, вплоть до восьмидесятого юбилея, он не столько испугался скорой смерти, сколько неожиданно подкравшейся старости.
Он не подозревал, что продвинулся так далеко. Он шел по жизни, не глядя вперед, как гребец, точно зная начало пути и конец, и потому, не поднимая головы, а только наблюдая за волнением воды под веслами. И лишь по* чувствовав всем телом дыханье смерти, озноб, досрочное предупреждение о гибели, он резко повернулся к тому, что мог еще прожить, но лбом уперся в старость.
У 	этого человека никогда не было иной работы, кроме переправы людей со своего берега на другой, в деревню; и жил он всегда в маленькой хибарке, прямо у воды.
То была жизнь, устроенная по всем порядкам, — паром на первом месте, шлюпка на втором, и вместе они давали смысл бытию: дороге, что на суше обрывалась, река могла открыть свои пути. Этот мужчина был чем-то вроде водного извозчика. Людей сажал он в беленькую шлюпку, которой управлял при помощи весла; паром был красным и курсировал благодаря канату, не напрасно натянутому поперек реки: он мог вместить тяжелый груз и не одну телегу.
Этот мужчина был как рыба нем и мало говорил, а потому со временем друзья и собеседники перевелись.
В работе был нетороплив, зато прилежен и пытлив. Услышав дребезжание колес повозки на проселочной дороге, с порога он вставал вальяжно, не спеша сиесту завершать, и через два шага уже оказывался на борту парома, склонялся над канатом и тянул. А переправив груз на противоположный берег, он принимал оплату и тут же принимался вновь тянуть, ни говоря ни слова. Невозмутимо плыл паром назад, к причалу, и еле слышно он шуршал, как смятый лист тетради, по смятой глади скомканной воды. Затем паромщик продолжал свою безмолвную сиесту.
168


Поэтому, взглянув назад и вспомнив обо всем, что было, паромщик ощутил не познанный доныне страх и странную тревогу, он видел впереди не свой паром — свой прах. Он испугался не на шутку, но не смерти, как это водится, а состоянью до нее, того, чтб станет с его телом и руками, с рукой, тянувшей за канат над вьющейся рекой. И, несмотря на то, что сильная рука всё продолжала жизнь качать из глубины колодца, паромщику казалось, что колодец мелеет на глазах, а жизнь уходит из-под пальцев.
Паромщик стал работать усерднее, чем раньше, он испугался, что может превратиться в старика, который руки бережет для схватки — со смертью.
И в свой восьмидесятый день рожденья, помимо сильных рук, паромщик обнаружил у себя — идею, мысль, которая сидела в голове и, словно бы нарочно, мешала жить. С того момента началось знакомство с самим собой, ну надо же! — в придачу к ладоням, пальцам и плечам еще и голова! — отныне каждая сиеста протекала в ее компании, прохожие не раз видали, как, за голову взявшись, старик не отпускал ее часами.
Поясница
Однажды утром паромщик проснулся и сделал удивительное открытие. Внезапно он понял, что помимо спины, из которой руки черпают энергию, он обладает еще и поясницей.
Это стало ясно, когда, перетрудившись накануне, паромщик утром следующего дня поднимался с постели. Он почувствовал в спине необыкновенную тяжесть, словно к ней был привязан камень. Ему показалось, что за одну ночь к нему вернулась усталость, оставленная на попечении всех предыдущих ночей.
Потом пришел человек с громким голосом и сказал паромщику, чтобы тот разделся. Человек оставил две бутылки и слова, которые старик повторил несколько раз, прежде чем уловил их смысл.
169


— Вы перетрудили поясницу, она у вас уже слабая.
Это было откровение. В течение двух дней паромщик проговаривал его снова и снова:
— У меня есть поясница, и она уже слабая.
Сперва он просто не хотел этому верить.
Привыкнув трудиться, он думал всегда, что все части
тела полезны в работе, что всё — инструмент, оказалось — напротив, его пояснице уже не работать.
Руки служили ему, чтобы орудовать веслами, которые в воде становились неподъемными; кстати, от повозок, переправляемых с одного берега на другой, паром погружался в воду на целый фут. Ноги служили ему, чтобы давать фору деньгам или ждать оплаты, не запинаясь от усталости. И конечно, паромщик знал цену спине, которая служила ему постелью, когда он ложился отдохнуть. Но поясница! Она не служила ни для чего, разве что для боли, которой напоминала о своем существовании.
Однако пришло время покинуть дом и приняться за работу, а поскольку боль не отпускала паромщика ни на пароме, ни в шлюпке, он был вынужден сдаться и признать, что спина не заканчивается ногами. Там скрывалось что-то еще, и так как оно не было привинчено ни к плечам, ни к бедрам, старик предположил существование поясницы. Впрочем, подобное предположение выбивалось из его картины мира.
Вот так, заявив о себе через боль, поясница вошла в сознание паромщика. Она стала самой мучительной частью его жизни, страданием, которое приходило во сне и наяву, вдвое усиливаясь после отдыха.
Благодаря боли паромщик нашел себе новую работу — преодолевать боль. С того момента для него наступили сложные дни, и если порой во время переправы, взмахнув веслом, старик замирал на месте, словно оратор, поднявший руку, но потерявший нужное слово, он прощал в себе не лодочника, но трудягу, чья поясница была тяжелее любого груза.
170


Ветер
В тот день паромщик потрудился на славу. Стоял июль, и женщины целыми компаниями переезжали с одного берега на другой, чтобы собрать ягод и нарвать цветов.
Утро было тихим, а река спокойной, даже послушной, и шлюпка как по гладким рельсам курсировала между двумя берегами, ни на минуту не останавливаясь и распахивая весла, словно объятия, навстречу тяжелой работе. Временами паром с показавшимися на поверхности веслами напоминал распятие.
Середина дня выдалась восхитительной, чересчур восхитительной, чтобы так могло продолжаться долго. Искоре и впрямь начались изменения. Воздух легонько 1певельнул листья на деревьях, отчего ветки задрожали, толкнул крылья мельницы, и вдалеке было видно, как они стали медленно поворачиваться; добравшись до реки, воздух потерся о ее гладь, и она, словно запотевшее зеркало, внезапно перестала отражать берега. Так в одну минуту всё изменилось, подул ветер и небо потемнело.
Во второй половине дня ветер продолжал дуть, нагнетая тучи.
Когда старик подплыл к берегу, где его ждала последняя из опоздавших женщин, река бурлила, брызги летели во все стороны, и шлюпка подпрыгивала на волнах — вода, словно непокорная лошадь, хотела сбросить се со своей спины. Паромщик причалил, забрал женщину и снова уплыл.
Шлюпка двигалась вперед маленькими толчками, весла то и дело выскальзывали из рук, поднимая в воздух брызги белой пены; волны бились о шлюпку, не снижая напора; надо было держать равновесие, поэтому паромщик всем телом налегал на весла, которые шумно погружались под воду, а затем — словно ради глотка воздуха — с трудом выныривали на поверхность; ветер свистел в ушах, а поясница ныла и мучила старика приступообразной болыо, которая постоянно возвращалась,
171


чтобы лишить сгорбленное тело и уже ослабевшие вытянутые руки последних сил.
Изнуренный паромщик чувствовал, как ветер дует ему в лицо, как всей своей мощью упирается ему в лоб и шелестит, словно развевающийся над головой полотняный чепец.
Когда шлюпка ударилась о берег и замерла, старик в изнеможении опустился на землю, руки его не слушались.
Гигантские ветряные воронки появлялись то тут, то там, и каждое деревце льнуло к земле, словно под тяжестью неимоверного груза; это были гигантские ветряные воронки, целая тонна ветра.
Голова
Когда шлюпка коснулась прибрежного песка и встала, старик опустил руки, и они безжизненно повисли вдоль туловища, словно весла по бокам пришвартованной лодки. Паромщик вздрогнул, будто его окатили холодной водой, и теперь эта вода втекала в его полые вены. Он почувствовал, как боль в пояснице отозвалась в каждом члене, ему показалось, что боль нашла отверстие, через которое вышла на свободу и готовилась к завоеванию всего тела. Сев на свою скамейку, он перегнулся пополам и замер.
С паромщиком случилась чрезвычайная беда — его парализовало. Паралич подбирался медленно — снизу вверх: сперва отнял ноги, потом руки; дойдя до головы, он остановился.
Старик больше не чувствовал своего тела; это напоминало отдых у самой кромки воды, когда волны, набегая, покрывают туловище целиком и на поверхности остается одна голова.
Паромщик, мысливший себя как ноги, руки, спину и поясницу, оказался всего-навсего головой, которая мыслила себя как ноги, руки, спина и поясница.
На следующий день явился человек с громким голосом, которого паромщик уже видел, но на сей раз чело¬
172


век ушел, не сказав ни слова. А через какое-то время на его месте возник другой человек, и паромщик понял, что перед ним новый паромщик, которого позвали на замену старому. Но его это уже не беспокоило.
Старые весла
Когда стало ясно, что руки так и останутся неподвижными и бесполезными, как старая пара весел, которая не выдерживает напора воды или напора энергии, необходимой, чтобы добраться до другого берега, который был жизнью и существованьем, — паромщику нашли самый удобный стул для отдыха, предписанного старостью.
Человек сидел в тени, отбрасываемой крышей его дома, и смотрел на песок, где стирались очертания дороги, словно дорога уставала, пройдя такой длинный путь; он смотрел на непрерывное течение реки; смотрел на работу нового паромщика, который медленно удалялся по воде, становился совсем маленьким, едва различимым, потом возвращался, делаясь всё больше и больше, и наконец представал во всей красе, позвякивая заработанными деньгами.
Старику казалось, что он весь превратился в сплошную больную спину, чей парализованный мускул не дает рукам двигаться, работать, делать жизнь; ему казалось, что он весь сплошная трещина, что он весь ожидание смерти перед всем, что есть жизнь, что есть переутомление в попытках добраться до стула, стоящего в тени, на границе тени и солнца.
Болезнь лишила плечи возможности управлять руками; старые уключины заржавели.
Старые весла (часть вторая)
Перестав быть паромщиком, человек перевоплотился. У него появилась новая жизнь, жизнь старика на пен¬
173


сии в ожидании смерти, которая не замедлит забрать бездельника с собой. Последняя страница его жизни оказалась перевернута, и чтение последней главы было в самом разгаре.
Однажды паромщик это понял и опечалился.
Тогда он по-настоящему оценил жизнь, оставшуюся в прошлом.
Сидя у двери своего дома, в тени, он разглядел присутствие жизни во всем, к чему больше не имел отношения: в солнце, в воде, которая текла, поглаживая песок на берегу; в усердии нового паромщика, когда он тянет канат; в крике, доносящемся с другого берега, в маленькой фигурке человека, который складывает ладони трубочкой, чтобы его голос не затерялся в шуме воды. Потом он увидел оживление на том конце, в деревне, издалека походившей на праздничный стол, где крохотные домишки разной формы напоминали посуду, а заводская труба — горлышко кувшина.
Продолжение
Новый паромщик опекал старого, ведь тот был не в состоянии позаботиться о себе сам, он даже пошевелиться не мог.
Больной не сетовал, весну, лето и осень он провел в раздумьях о своем жалком, бесполезном теле.
Зимой реку сковал лед, и человек заперся в своем жилище.
Весной, когда солнце отогрело землю, старик возобновил прогулки от кровати до своего удобного стула в тени.
За зиму он отдохнул, окреп и больше не нуждался в постороннем уходе. Его парализованные члены постепенно наполнялись жизнью, и даже в плохую погоду паромщик чувствовал себя почти здоровым.
Еще чуть-чуть и старик пренебрег бы запретами врача и снова принялся бы за работу, но перед ним было другое более серьезное препятствие. Новый паромщик
174


не хотел уступать свое место старому, он искренне считал себя квалифицированным и умелым работником.
Поэтому старый паромщик, вновь обретя былые силы, решил предать прошлую жизнь забвению. Он больше не чувствовал прежней тяги к работе, зато чувствовал в своих руках достаточно мощи, чтобы оттолкнуть смерть.
Тоска
Осознав непригодность своих рук, паромщик осознал бессмысленность своей жизни, и тогда случилось неизбежное — человек перестал идти вперед.
Старик уже был знаком с чувством тоски по многочисленным зимам, когда река застывала и трудяге приходилось бездействовать. Поэтому на сей раз, заметив первые симптомы тоски, паромщик понял, что ему с ней не совладать, — он был лишен работы, а значит, избавление от тоски крылось для него только в смерти. С тех пор старик стал с нетерпением ждать своего последнего часа.
Паромщик думал, что ему пришел конец. Его силы таяли перед тяжелым наступлением тоски, как свет от лампы рассеивается перед наступлением солнечного дня.
Он с грустью вспоминал о долгих зимних месяцах, и постепенно все его ощущения стирались, их словно заволакивало белым туманом или заносило снегом, мысли тонули в мягкой белой вате, белизна съедала человека.
Он стал равнодушным и молчаливым. Жизнь сделалась для него досадным недоразумением, тяжелым грузом, он больше не думал о ней, он мог бы без нее обойтись.
Теперь в его жизни существовало лишь время. Время, необходимое, чтобы день перешел в ночь, а ночь сменилась утром.
Когда паромщик ложился спать, время казалось ему фиолетовым с красными полосками и желтым пятном солнца, опускающимся на купол церкви, как золотая мо¬
175


нета в кружку для подаяния; когда он просыпался, время казалось ему бледными световыми стрелами, проглядывающими сквозь узенькие отверстия жалюзи у его кровати; ну а в полдень время оборачивалось серебряными созвездиями брызг на пляшущей реке.
Головокружение
Как-то утром паромщик был на берегу; впервые за год ему снова захотелось посидеть в шлюпке. Он задумался.
Стояло чудесное утро, и река отражала голубое небо. На горизонте сбились в стаю маленькие белые облака, похожие на мыльных барашков. Вдалеке звонил деревенский колокол.
Вдруг паромный канат задрожал. Это новый паромщик плыл с другого берега.
Старик окинул взглядом весла и ему захотелось снова подержать их в руках. Ощутив кожей деревянную поверхность, он крепко сжал весла в своих ладонях. Мышцы рук напряглись, затем напряжение перешло в плечи, и, сам того не желая, сам о том не задумываясь, паромщик почувствовал, как у него напряглась поясница.
Шлюпка отошла от берега и, достигнув русла реки, стала медленно спускаться по течению между двумя берегами.
Весла словно взбивали воду, и за шлюпкой тянулся длинный след в виде буквы V.
Через несколько секунд река снова разгладилась, и края буквы V совпали с береговыми линиями.
Старик второй раз в жизни ощутил в своих будто бы полых венах журчание ледяной воды.
Наверху, вдалеке мельница вращала крыльями, а лодочник смотрел на ее движение, не отрываясь, и внезапно к его горлу подступила тошнота.
Шлюпка пересекала русло реки. Блики солнечных лучей плавали на воде, словно кубики льда, и переливались тысячью крохотных огоньков.
176


Шлюпка медленно накренилась, потом вдруг снова уравновесилась. Раздался глухой шлепок, из реки вырвался фонтанчик, и белые брызги, словно букет невесты, полетели вверх. По воде пошли круги.
Бурный поток подхватил шлюпку и унес вдалы По краям у нее болтались весла — они напоминали опущенные руки; руки, которые перестали делать жизнь.
II
ЗАКЛАДКИ
Я СМОТРЮ В ОКНО НА МИР СНАРУЖИ. Упираюсь лбом и руками в стекло.
Это я прикасаюсь к пейзажу,
Прикасаюсь к тому, что вижу,
Примеряюсь к тому, что вижу, —
Это я опираюсь на вид из окна.
Под тяжестью тела огромного По-прежнему ровно пространство стоит;
Рука закрывает три дома,
Огромные пальцы,
Огромный...
Чудовищный, слоноподобный,
Я стою, всем своим существом упираясь в пространство.
ПРОХОДЯЩИЕ ЛЮДИ УНОСЯТ ПРОЙДЕННЫЕ ИМИ УЛИЦЫ.
Каждый мыслит по-разному каждую новую улицу, это так же легко, как пойти, куда тянет пойти.
И толпа, повинуясь маршруту, как водится праздному, рисует на теле улицы темные пятна.
С каждым новым движением каждого нового встречного рассыпается улица, распускается улица, рассеянно смотрит по сторонам.
177


* * *
Внезапно на улице появляется рота солдат, и барабан затягивает свой однообразный бой, под который строй марширует также однообразно.
Этот звук разрастается, становится громче и выше, наверху и внизу его слышно, и даже на крыше, словно мышь постепенно сгрызает засохшую булку, барабан постепенно глотает шумы переулка.
Тротуар и дома сплошной барабанный бой, проходящие люди слышат его ногами, отбивая синкопу стопой.
Собирается улица, снова приходит в себя, барабанный шаг следит за биением сердца, наконец-то улица чувствует бодрость духа.
Все солдаты шествуют в ногу, и эта нога, касаясь своим носком и пяткой тротуара, на нем выводит свои мысли об улице, по которой ходит.
Улица вся сплошной барабанный бой.
УЛИЦА СУЩЕСТВУЕТ.
ЛЮДИ СИДЯТ НА СКАМЬЕ ПО ПРИВЫЧКЕ И ЖДУТ ПРИБЫТИЯ ПОЕЗДА.
С тех пор как вокзал затих и замкнулся в себе, они здесь, хотя совсем не знакомы друг с другом, лишь скамья собрала их дружеским тесным кругом — одного ожидания.
Они сидят молча, потому что думают об одном и том же. Их общий взгляд, словно мысль, переходит от вокзальных часов к чемодану в ногах или к чемодану на коленях.
Непреодолимое желание что-нибудь сказать, толкающее людей на знакомство, не заставляет их даже повернуться друг к другу. Они слишком похожи.
Их глаза следят за внутренней жизнью вокзала, и движенье зрачков пробуждает усталость, которая гнездится где-то глубоко внутри, взгляд — потерянный. В тусклом свете они ощущают присутствие ночи; зевают по очереди, отражают атаку внезапных приступов сна.
Они касаются друг друга плечами и бедрами, и уже целую вечность ждут одного и того же.
ЛЮДИ СИДЯТ НА СКАМЬЕ и ждут прибытия поезда.
178


НОЧЬ, И Я ИДУ ПО УЛИЦЕ, как будто прохожу по коридору вдоль закрытых дверей и фасадов домов.
В сердце пусто, как в пустом коридоре с множеством дверей, с множеством дверей, и все они закрыты.
ЗИМОЙ ЧАСТЕНЬКО погибают кораблики в порту, как жабы и лягушки в ледяном пруду; последний теплоход, оставив позади сгустившуюся воду, которая вот-вот и превратится в лед, спешит скорее выйти в море.
Декабрь наступил и снова невпопад, теперь ничто уже не говорит: живи!
Декабрь наступил и снова я не рад, что не оставил этот северный клочок земли.
Гудок! Последние прощанья теплохода — отчалил кто-то.
Жалко, что не я.
Кильватер за кормой, струятся шлейфом волны. Зима сказала кораблям: все вон, в моря!
БОЛЬШИЕ ПОРТОВЫЕ ТРУБЫ колышутся в воде, которая их отражает, большие гуттаперчевые трубы в муаре волн, как в зеркале воды.
А наверху — большие-пребольшие клубы дыма, как будто головы повешенных на портовой трубе.
И порт скучает по своим судам, навек уплывшим.
И порт скорбит о кораблях, что не пришли назад.  IIIIII
СКАЗКА
И чем дальше он уходил, тем глубже становилась рана.
Шарль В илы)рак
Бродяга
Выйдя на дорогу, этот человек не обернулся и не удостоил деревню своего последнего взгляда — он презирал место, развеявшее его иллюзии.
179


В надежде получить милостыню он получил отказ в помощи, которая была необходима для продолжения пути. Напрасно он столько унижался, его мольбе никто не внял.
Покидая деревню, он думал лишь об одном: скорее уйти, убежать подальше, пока в голове не проклюнулась смутная идея мести.
Чем дальше он уходил, тем сильнее уставал, и тем яснее было намерение дороги — высосать из человека энергию, без которой невозможно воплотить ни один сложный план.
Пыль, как снег, сохраняла следы человека. На дороге отпечатывалось принятое решение — решение уйти подальше.
А ведь в эту деревню он и попал-то не нарочно, она вовсе не была пунктом назначения. Просто в нее упиралась дорога, и пришлось пройти насквозь, чтобы не сбиться с пути.
Он не собирался извлекать выгоду из этой случайности, хотя и сделал всё возможное, чтобы завоевать людское доверие. Он только попросил поесть — сил добраться до следующей деревни уже не было.
В общем, он думал, что, учитывая склонность бродяг к воровству, милостыня в подобной ситуации была бы наградой за честность.
Шагая по дороге, он поносил свою наивность: надо иметь мозги, чтобы понимать — сельский житель не способен оценить благородные намерения.
Разочарование оправдывало новую цель — совершить ограбление в следующей деревне, куда он направлялся.
Его руки болтались взад-вперед, подхватывая ритм шага, и по всему было видно, что человек намерен прийти в деревню с наступлением ночи.
Он шел по дороге.
По обе стороны от него пейзажи, словно насаженные на одну бобину, медленно прокручивали свою бесконечную ленту; а вдали кустики и деревца то и дело шагали вперед, подходя всё ближе и ближе.
180


Дорога была нашпигована телеграфными столбами, указывающими путь, издалека они напоминали перила, двигались в ногу с бродягой, не давали ему отдохнуть, имитируя разгоняющийся поезд, усиливали злость и усталость.
Через несколько часов непрерывного движенья пешеход смекнул, что бденья впору завершать, — день клонился к ночи, и впереди уже мелькали домики; начиналась деревня, куда бродяга держал свой путь.
Дорога пошла вверх, и, поднявшись по ней, путник увидел деревню во всей красе.
Но входить туда было еще рано, бродяга ждал, пока стемнеет; и хотя он стоял довольно далеко, ему казалось, что за ним уже наблюдают. Соломенные крыши домиков, на каждой из которых виднелось по две маленькие грубы, напоминали встревоженные мордочки собак с поднятыми ушками.
Когда наконец стемнело и прыгающие огоньки многочисленных окошек утонули во мраке, бродяга осторожно направился к домику, который стоял как бы в стороне от остальных и который он успел себе присмотреть.
Фонарь еще не погасили, поэтому путник без труда проник в большой прямоугольный двор.
Он был выложен плиткой, а в глубине виднелся первый этаж дома. Дверь и окно отбрасывали тень, и на белых плитках вырисовались контуры широких рам.
Бродяга притаился в углу и стал выжидать.
Обитатели дома, как видно, бодрствовали, потому что их тени то и дело проплывали туда-сюда за занавесками. Время от времени из комнаты доносился звук голосов.
В тот момент на бродягу накатила тоска, ощущение, не связанное с вероятным провалом замысла, но знакомое тем, для кого дурные поступки оборачивались переживаниями. Чувство мести, удвоенное усталостью, толкало его на убийство, и он боялся, что не сможет довести дело до конца, не применив силу. Он бы предпочел жестокую схватку на кулаках, способную утолить его чрез¬
181


мерный пыл, тихому ограблению, которое даже не разбудит хозяина. В общем, в тот момент бедняга покушался скорее на жизнь человека, чем на его кошелек.
Но убийства нельзя было допустить. Мысль о том, чтобы перерезать кому-то горло, заставила бродягу вздрогнуть. Он ощутил, как страх постепенно объял его плоть.
Сквозь небольшое отверстие в стене он смотрел на танец крохотных огоньков где-то далеко в листве деревьев. Потом они погасли один за другим; стало темно и тихо, только время от времени раздавался сухой стук закрывающихся на ночь дверей.
На первом этаже бурлила жизнь.
Бродяга слышал, как сердце стучит в висках, и у него появлялось предчувствие чего-то ужасного.
Ночь стояла не такая уж непроглядная, зато в душе у путника с каждой минутой краски сгущались. Впервые в жизни он не понимал своих чувств.
Он не был готов к длительному ожиданию, и оно мучило его.
Бродяга не отрываясь смотрел на свет первого этажа в надежде, что он погаснет, как вдруг ощутил приступ необъяснимой для самого себя паники; паника разрасталась, постепенно обретая форму, — это был панический страх увидеть темноту, осознать, что вся семья погрузилась в сон. Человек боялся смешаться с темнотой.
Внезапно мимо освещенного окна пробежал сгорбленный и явно незваный гость; его тело отбросило на белые плитки двора гигантскую тень.
Бродяга задержал свое и без того прерывистое дыхание.
Тень прошмыгнула прямо перед его носом, и, взглянув на нее, путник отринул всякие сомнения — эти повадки были ему хорошо знакомы.
Теперь их стало двое; два вора в одном дворе.
Непозволительная ситуация, ведь второй вор может отнять у него право на отмщение!
Почувствовав в темноте тепло чужого тела, бродяга недолго думая на него бросился.
182


От неожиданного удара человек упал, и только хотел подняться, как его обхватили за талию.
Бродяга словно перенес в кулаки энергию всего тела, он сжимал горло противника и в его движениях чувствовалась хватка победителя.
Сцепившиеся воры катались по белым плиткам, кряхтя и стоная.
Услышав шум, семья выбежала во двор.
Бойцов оттащили друг от друга, потом заставили объясниться при свете принесенного из дома фонаря.
И пока второго вора связывали по рукам и ногам, бродяга мечтал о славе, которая разнесется о нем на следующий день, и о милостыне, пожертвованной в награду за добродетель.
183


ЭСКИЗ ОКОНЧАТЕЛЬНОГО ОТЪЕЗДА
Марселю Дюга
Еще одна весна,
И снова ледоход...
Из рек в моря Бесформенные глыбы Поплыли, как больной, — Поправившись и встав Со смятых простыней,
С перины декабря.
И глядя, как бежит Вода вдоль берегов,
Журча, что будущее —
Это приключенье,
Я вновь представил Бегство как спасенье.
Но сердце караулит и не дает уйти, Как порт в одеждах траурного смога.
Я мог бы быть другим,
Не вставшим на пути,
Как путешественник,
Не знающий дороги,
И сбившийся со счета упований.
Я не останусь здесь,
Как статуя — навек В оцепеневшей мгле,
В незыблемом пространстве,
В закованной цепями пустоте.
Канаты всё еще натянуты и вдеты В железные круги, как в кандалы.
184


О, дай мне повторить: не зная, где ты, Я брошу всё И буду там до темноты.
И на реке останется полоска,
След моего решения — уплыть,
Упасть в объятия двух берегов залива, Которые помашут мне тоскливо, Отринут, скажут вслед «счастливо», Чтобы открыть ворота в море наконец.
185


ТУМАН
I
Тяжелые белые своды Возникли в воздухе,
Перекрыв горизонт.
Расстояние сократилось, Перестало расти,
Вместо него — озон.
Взор затуманен, далей нет, Бортовой люк — сторона медали, Бездумно моргает одним глазом.
II
Я знаю, что другие теплоходы,
В тумане растворившись, выйдут к морю, Залив оставят позади.
Из глубины пространства звуки Гудка доносятся подобно крику Чаек и поднимаются в густые облака.
И над клубящимся туманом,
В сырой и пасмурной тиши,
На заднике размытого второго плана
Я слышу жалобный призыв Сирены семафора, возвещающий О скором старте парохода. И о разлуке.
186


* * *
Ослепительный шарм прелюдии В самовлюбленности этого утра,
В том, как сердце не умно, не мудро,
Верит в чувства с первых лучей.
В то, что завтрашний день на подарки Щедр и лучшее всё впереди,
Как рассвет спозаранку Не видит туч у себя на груди.
Я шагал по дорогам надежды, не зная Или, может, совсем не желая узнать Ничего, кроме с детства родного края,
Сплошь усеянного мечтами.
Я шел и следы моих старых ботинок В пыли прописывали ответ,
Решение было неотвратимо, как «да» и «нет», Никто б не сказал, что я жизни не знал.
Никто б не сказал, что идущий столь твердо, Вперед без оглядки, как славный боец, Поднялся на холм, взошел на Голгофу,
Где непознанной жизни придет конец.
На обратном пути, раскаявшись в прошлом, Пойдет пилигрим по другим городам,
По новым дорогам бродягой бездомным,
По ветру бесследному, как он сам.
187


ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВОЗВРАТИТЬСЯ
Возвращайся в страну без любви,
Поплачешь над старой любовью.
Возвращайся в страну без тепла,
Посмеешься над старой болью.
Всё, что отправил ты на покой,
Вновь замелькает перед тобой,
Как бы ты ни был стар, в каждом твоем шаге Всё отзовется, как эхо в овраге, сколько бы ты ни прошел.
Сколько бы ты ни искал,
Ждет тебя соли пуд,
Стрелки часов Не параллельно идут.
Возвращайся в страну без любви,
Готовься к жестокой жизни,
Захвати пустую котомку И трезвый разум.
188


РАССВЕТ
Тук, тук, тук,
Стучат сабо по мостовой.
Страдать от неизбежности рассвета... Тук, тук, ночник потух.
И сердце, в котором Всё познано было,
Стучится настырно В приют моих снов.
Тук, тук, тук.
189


ПЕЙЗАЖ
Бессонница висит на удочке у звезд, Сад — на крючке у соловьиных песен, И всем процесс мучений интересен.
Они сродни моей печали,
Что прячется средь тополей,
Похожих в поле на огромных Поднявших ногу журавлей.
Они сродни окну и ставням,
Как ухо, обращенным вглубь Моих воспоминаний.


АЛЕН ГРАНБУА (1900—1975)
О ТЕРЗАНЬЕ...
О терзанье всех горше терзаний не быть но казаться Страх утратить творенья скользящую тень Униженье бесплодной мольбы
В посиневшие ваши затылки напрасно вас бури толкают Твердость вечная скал неприступных дарована вам II напрасно молчанья мечи совершенные вызов бросали
незримости ваших костров
О терзанья глухие к мольбам часовые Ваши трюмы полны до отвала желаньями звезд Руки ваши вчерашние ухватив дня пришедшего руки Понапрасну трудились свершая все должные жесты Ваши руки среди вееров хрустальных Очи ваши опущены долу
Ваши вялые пальцы нам тронув незрячую грудь Одиночество наше одели железом своим
Мне известно и так нет нужды повторять Вы утратили ясности лик неприступный Вы забыли прохладу волос наступившего утра И поскольку день всякий не воспевает теперь свой приход Вы решили что время застыло и боль притупилась Вы поверили что перед вами открылась дорога иная
О зачем эту гибели яму вы роете здесь И зачем вы рыдая уткнулись в плечо многозвездного неба
191


И зачем эти крики и ночь бесшабашная ваша И зачем ваши руки убийц неумелых и слабых Скоро веки сговорчивой тени над нами сомкнутся Все мы под благодатью садов
точно камни надгробные станем
Q нет мне известно всё бывшее с вами Мне знаком тот порыв что стремится опять
обрести небо мачты Узнаю это тело ничем не прикрытое эти все слезы из сна Узнаю этот мрамор что хрупок как глина и бронзовый прах Знаю ваших улыбок мираж в зеркалах И ослабшие эти колени, которые мрак точит мерно Эту дрожь неуемную жил
И зачем эти стены из камня ответьте же мне И зачем этот дружбы незыблемой пакт
что печатью скреплен И зачем оно, это лобзание алого рта И зачем эта желчь, и зачем этот яд
Времени вехи клеймом своим метят
глубже чем ваши измены
О корабли чьи борта высоки а струя за кормой как белила Паруса ваши реют вздувается ненависть ваша Для чего прорезаете зыбь на волнах как траншею из крови Для чего эти люди над морем склонились как будто утолить свою жажду спешат у ручья Если все кто скончались вчера воскресать не желают
192


СРЕДИ ЧАСОВ
Средь умерших часов и часов уцелевших Среди дня завершенного так же как завтрашний день Средь корней что к грядущему свету растут Средь истлевших корней где могучие соки бегут
будто в хлебе горячем
Среди дня когда солнце сияет копной золотою волос Или в дождь всё завесивший вдовьей косынкой
или в день что в пустыне был встречен или же в городском многолюдье или с глазу на глаз в незнакомом краю с головою упавшей на руки
Среди новых печалей средь радостей с детства знакомых с собою один на один иль в толпе
это впрочем неважно
Среди желания зубы оскалившего по-волчьи Среди насыщенья глухого раскинувшегося тела
Средь всего что мгновенье сулит но что никогда
не случится
Поскольку наши глаза не смотрели ни вправо ни влево Поскольку и руки наши недвижимыми оставались Поскольку наши шаги не стремились куда было должно Поскольку наши сердца бились слабей чем нужно
Средь взмаха руки — что один послан умершим
прошлым —
Указующим нам путь который ведет в никуда Средь тысячи пальцев привычки, впустую прядущей
незримые путы
Средь женщин чьи ногти печальны И тех чьи улыбки красны
7 Зак. № 3585
193


И тех чьи сердца реют словно знамена И тех что поглаживают
растущие животы
Средь всех этих женщин скопивших слезы для всех поворотов пути
Среди равнодушных веселых мужчин
чьи темны, безымянны ночи И тех кто ходят к обедне каждой И тех в чьих снах расцветает надежда
хранимая в трюмах судов затонувших
Средь тех что подобно медали на груди гордо
носят убийство
И тех что ведут всему счет как орава прожорливых крыс Средь немых
с пламенеющими языками И слепцов которые роют
всякой ночью своей лабиринт
в одиночку себе
Средь глухих что как шелесту листьев
в одиночку музыке внемлют всякий своей Средь безумцев кого растревожила погребальная красота И среди мудрых — пьющих
любящих и жующих меченных метой одной
Средь людей что хранят тайный жест для всех поворотов пути Среди них среди этих всех
В этот час непреклонно пришедший
В день сегодняшний схожий с грядущим
Все мы одинокие иль в многолюдье
Все мы приятели или враги
Все мы томимые жаждой изголодавшиеся все
Купающиеся в роскоши смехотворной по горло
Все мы с сердцами нагими подобными залам пустым
В одном устремлении братском
194


Среди дня журчащего светлым столпом
меж твердынями ночи
Над головами мы все
вознесем высоко свои руки
Грудь мы наполним свою могучим и яростным криком И обратим мы грудь и крики свои и руки направо налево всюду
И среди тех и других или совсем в одиночку Вознесем мы руки в призыве
вечном как звезды
Безуспешно пытаясь найти на кончиках пальцев
застывших
Мгновение смертное вечности которая ускользает
195


К ВАМ ВЗЫВАЮ...
К вам взываю ко всем вам О Лица прекрасные прожитых лет К вам ко всем и к любому из вас Знаю голос услышите мой он пройдет сквозь камень глухой Знаю завесы свинца тяжелей содрогнутся заслышав мой зов Знаю явятся ваши черты из мрака исчезнувших судеб Знаю стряхнете вы прах с истлевших своих волос Знаю взор ваш испепелит последние ночи мои
Взываю к вам из глубины изгнанья Предавший вас во имя свежей раны Предавший вас лишь раз Предавший вас из-за заросших шрамов Отрекшись кровоточил пуще вас Я прыжка смертельного ненасытную жажду Утолил из ладоней бесчисленных ужаса моего
О Лица чудные с улыбкою печали Меж стен постылых комнат погребли вас Вас всех что выплакали очи в исступленье Вас всех чья музыка заворожила мрак Вас что как звезды ото дня отлучены Вы спутники пути, потерянного в прошлом Всей болью ран открытых к вам взываю Но даже если вы не отзоветесь Молчанье ваше ночь мою наполнит
раздавшись вдруг как властный оклик
196


ПРИНЯТЫЙ МОРЕМ
Принятый морем им защищен и им осужден я
Зыбью влеком игрушкою ставший волнам
В плечи мои столпы небосвода уперлись
И архангела голубизны не увидеть закрытым очам
Бездны морской подо мной содрогается тяжесть
Я сир и гол
Я сир и соль
Плыву куда уносит море
Богов утонувших дыхание гулкое слышу
Молчанье последнее слышу
За горизонтом погибшим
197


дни
Дни ускользают нежно Плывут в облаках, на воде Узлами забвенья вяжут Ткут тунику бывшего втуне
Песни что пели они Вновь обретая детство И утраченные рассветы Истаяли в забытьи Пораженного молнией края Где вырастает молчанье
Дни притворщики с ангельским ликом В звуках музыки неизбывной Терпеливо и смертоносно Вливаете яд незримый В самое верное сердце Что пробудится убитым Пред сокровищем вновь обретенным
198


ГЛАДИОЛУСЫ
Гладиолусы ранили голубизну Память садов окружала
оставшееся непрощенным И люди склоняли плечи
На острове том вдалеке Шаги теней и павлинов
С шелестом легким она приходила Приходила в молчанье забвенья
То было мгновенье миров неоживших Хранящих звезд тишину
И солнце было сокрыто
199


БЕЛЫМ КРЫЛОМ ТВОЕ ПЛАТЬЕ..
Белым крылом твое платье на серой скале Капли дождя в ладони твоей свежею раной А сама ты смеешься как умеют лишь дети Голову запрокинув
Ноги босые твои так слабы пред мощью скалы Руки беспечны твои как зарницы вольные в небе И округлость коленей твоей словно остров из детства
Твою юную грудь поднимает тщеславно ликуя
беззвучная песня
К своей хрупкой тайне стремится твое тело
изгибами всеми
И ее для грядущих ночей стережет ревнивая кровь
О ты подобная сну который уже позабыт О ты подобная суженой которая умерла О ты смертный миг бесконечной реки
Лишь позволь мне сомкнуть глаза
Лишь позволь мне ладонями веки накрыть
Лишь позволь сделать так чтоб тебя не видел я больше
Чтоб и того не увидеть как там где сгущается тень Приоткрываются медленно и тяжело Затем — всё шире и шире врата забвенья
200


ЭТИ ЗАБОТЛИВЫЕ СТЕНЫ
Эти стены заботливые
и потолок побратим
эти дыры из тени и эта огромная тень
и этот пол из железа
И я под прикрытьем одних лишь моих волос
Когда рассвет лицемерный и щедрый уже за окном когда гибельный в небе раздор и эта святая надежда и созидание которое ослепляет
И я это я и мои мертвецы у меня за спиной и руки их тяжки
и это число роковое
их стоны в молчанье моем
их наводящее ужас молчанье в моей пустоте
Я просвета ищу как жаждущий ищет воды Ищу и ищу в слезных прядях ищу мой собственный день кричу и крик застывает в пустоши нечеловечьей и обретаю в криках лишь ночь что уже скончалась И оглушительный смех неодолимого камня
201


ЧУЛАН С ЧУДЕСАМИ
Чулан с чудесами замкнем на засов
Забав миновала пора
И руки мои не вольны
Не годны чтоб целить в сердце
Ведь мир сотворенный мною
Сиял своим собственным светом
Но солнце его золотое
Меня ослепило навеки
Вселенная эта со мной канет вместе
В пещерный я мрак погружусь
Поселится ночь у меня и расставит засады печали
И больше не донесутся ко мне голоса тех кто рядом
Я стану глухой словно камень
Оледенеет весь мир
И даже сомненье мое
Знаю, что слишком поздно Что день за холмом исчезает Вот-вот станет рядом мой призрак Но сумерки эти сиянием светлым склонились
над нежной сиренью
мерцанье их вижу
И вижу завесы волшебные ночи пронзенные
звездным огнем
И девственных берегов очертанья А взор неотступно зовущий любви я любил
слишком сильно
чтоб мне о любви не скорбеть О скольких возлюбленных я увенчал ореолом
чрезмерным
О сколько чудесных садов насадил я чрезмерно
Но суждено мне однажды было узреть Пред жилищем белеющем в роще Три кипариса заветных
202


Увидел я их и замолк С тех пор мое горе безмерно
Ведь всё это всё опоздало
Чулан где хранится отрава замкнем
И лампы погасим — впустую горят они словно умершие феи
Ничто не воспрянет из тени
Не смогут грядущие ночи заутренний звон донести Не благословят мой порог непорочные руки Но ты — ты пребудешь я видел ты шла по волнам в твоих волосах блики света Ты шла всё вперед а лицо твое поднято было Как купол тебя окружал горизонт Ты шла раздвигая неспешно границу грозящую волн Руками своими что как из ковчега голубки Ты нас на свидание с ангелом Божьим несла Была ты чиста и печальна прекрасна с улыбкой
что ранила сердце
Покрыли пророки великим молчаньем ревнивые воды Остался лишь братский покой всех морей семерых Как будто гробницы смертельная смертная сень
203


ЛИШЬ ЗАВТРА
Долгий твой шепот нежданный о дождь О одиночество О слабость пальцев В смятенье дрожащих Пути бесконечно долги Изменчивы быстрые воды Жизнь моя от меня ускользает Жизнь моя что вскормить умеет Вокруг меня Тысячи жизней...
Красота вечеров золотых
Завтра уже настанет вечная ночь моя Суровая и единственная нагота моих костей Моя глухота и слепые мои глаза Архипелаги моих островов Погрузятся скоро на дно
Необозримый рассвет Объемлет меня как море Объемлет того кто в пучину нырнул Надежность и зла и опасна...
Я подобен лежащему на материнском лоне В волшебном и сладком тепле Перед рождением дня
Смерть до завтра я отодвигаю Отодвигаю ее отрицаю не признаю... Взываю воплю во всё горло От жестов моих нет толку —
Мир мой рушится без оглядки
Ведь я не успел израсходовать вдоволь Часов несравнимое чудо И я не успел проникнуть
204


В сумрак грозный багряного сердца Средоточье запретных закатов —
И сколько неведомых звуков От меня как прежде сокрыто
Я расслышать пока не сумел Каждый дрожащий слух Городов где снега сны и тени Я пока не увидел воочью Все измененья лиц Ускользающих лиц Или же всех кто в смятенье Или тех кто ступают неслышно Словно мимо пустующих комнат На пути к перекресткам земли
Я ничего не видел Я ничего не отведал Я не выстрадал ничего А годы вдруг черным барсом бросились на меня
Но разыщу я завтра Жемчужины которые держит она в нежной ложбинке Влажной своей ладони Я разыщу алмаз Скрытой ее улыбки Малиновую звезду ее груди отыщу ; И ночь — которая длилась В рвущей мне сердце тени Волос ее тьмою повитых
А завтра я в путь пущусь На кораблях пропавших без вести Под багряными парусами В опрометчивые моря Охватив ее плечи правой рукой от загара медной
205


Охватив как ларец который грозных сокровищ полон
Завтра мне дано победить Ночь и дожди Ибо смерть —
Лишь ничтожная штука из льда, Не имеющая никакого значенья Завтра я ей протяну Завтра но только Завтра
Руки мои что полны Нежности несказанной
206


ОБРЕТЕННОЕ ДЕТСТВО
Терзала меня надежда Глаза мои были полны Волшебным багрянцем чудес И медленной тайною звезд
И чудился мне порой Когда я смежал свои веки Сверкающий марш триумфальный Архангелов нежного снега
Вот и теперь иногда У кромки скользящей тени Расслышу скрипки напев Не узнанный больше никем
207


НЕБОЛЬШАЯ ПОЭМА НА ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ
Солнце бесшумно тонет В туманах растущей ночи И вдруг — нелепое счастье Рождается точно звезда
И звезда эта новое чудо В тишине заблудясь нависшей Колени склонив бросает Сиянья в небо светил
И недвижности нежной рук Совершенных пора наступает Отвергнув дерзость мирскую Звезда льет свет несравненный
Нас любимая ослепляя...
А планет обезумевших бег их скачки их сальто-мортале Их пути в бесконечных пространствах —
Мы с тобой наблюдаем отсюда созрев для нашей судьбы
Нет приговора такого что был бы властен над нами Распахнуты ставни настежь Вольному ветру моря вольному ветру леса — Заклятье сняла звезда
Порядок вещей согласован На все что грядут столетья На всю времен непрерывность На всю нашу вечность любимая
Всю вечность наших сердец
Любимая больше не будет ни этих скал оголенных Ни этих пустынь безлюдных Ни живых мертвецов ставших камнем Настойчиво тянущих руки
208


Ступая решительным шагом К неизбежности небытия.
О самая юная и
чудеснейшая из звезд Взяв в объятья ты нас укрываешь Пламенем нежным своим Нас притягиваешь к себе —
И скоро уже пелена нам глаза застилать начинает
Замирает дыханье в груди
И коченеют пальцы
Словно всё для смерти готово Что ж пускай но в лученье твоем Обрести наконец сумеем Избавленье светлое Дня
209


ВСЁ ЧТО ОСТАЛОСЬ
Всё что от ночи осталось Уже разорило звезды Восстановив неспешно Изгибы лугов и опушку леса И контур рек и морей И с вахты заботливо сняло Лунатиков безмятежных Бродивших по крышам высоким
Конец стиха у поэта Конец тишины блаженной Конец последних страданий Смерть праведных грешных смерть И всё что осталось от тени
сумрачной и глубокой Готовит свет и веселье Танец трепещущий солнца Дороги зари небесной Отыщутся не без труда Ночь тяжести неодолимой Человека судьбой затопляет И то что он возжелал И то что обжаловал он За горло его возьмет
его же собственным страхом
210


восход
Размерены формы пространства Гири часов непреклонны Совершенная длится жизнь О цветы умершие тени Среди мятущихся звезд
Этот мир что слишком открыт Слишком замкнут для наших зрачков Звезды тихо скользят В темное лоно ночей В самую плоть движенья
Сыны человечьи дерзко Обожженные тянут руки А там корабли на просторе Играют у горизонта Звезда сверкает под солнцем
Мечтаются все стоянки Во всех портах во всех странах Стоит лишь веки сомкнуть Алмазный вспыхнет костер Под музыку звездную ночи
Взаймы нам даровано время
Расцвета полета стрижей
Пловца что скользит на волне
Заветное время, то время
Которое там за смертью сумеет догнать зарю
211


ВРЕМЯ ИССЯКЛО
Время иссякло
Рухнули стены крепости нас окружавшей Словно в театре упала завеса окончен спектакль Наша жизнь уцепилась за нашу же смерть В лихорадке заходится сердце Но ведь были ведь правда же были на свете когда-то Велики и волшебны запретные города Полные красок где радость царила без меры Милые спутники бывшего прежде со мною И вы девы юности нашей Что с вами сталось ответьте По ту сторону бытия
212


СТИХОТВОРЕНИЕ
И всё же завтра Я ставни затворю —
Железных стен моих
Не одолеть воспоминаниям ненужным
Ни дерзкой молнии
Ни хрусталя признаньям
Гордыни настояния суровой И горький запах выжженной земли И разума размеренные речи И те надежды что не уцелели Пустились в пляс в зияниях вулканов —
Поток багряный царственный поток
А в небе вихри всадников несутся Что тень разят И гонят привиденья И обращают в бегство свору ведьм На обагренных солнцем берегах Высокий ангел чистый непорочный В молчанья сокровенной глубине Мгновение пленительное счастья Кратчайшая и главная секунда Отпущенная сердцу чтобы рваться В последний раз в последнее биенье
Мой страх иссяк под бег песка белесых пляжей И я ее любил за нежность рук За свежесть губ что целовали утром И вдруг водоворот и исступленье Запретный мир
Еще — Земля и Пламя по ним мы шли И Бог и может быть пропавшая любовь Я грудь себе руками раздирал
213


Всё что сбылось И всё что не случилось Прекрасный светлый Ангел разрушенья Пусть наконец смогу я удалиться Туда где ночь моя
В каких затаенных гротах нашли вы себе приют


СИМОН РУТЬЕ (1900—1987)
СУШЬ
Господи, сердце мое — как свинец, душа пуста
в начале нового дня. И всё ж я дарю этот день Тебе, как Ты
пробужденьями жаркими одарил когда-то меня.
В памяти моей ныне — лишь убытие,
лишь грандиозный отъезд, Черная лишь дыра, сожаленье, испытанное
где-то не здесь, вдали от этих мест.
Глаза слепнут от пустоты, от беззвучия уши сохнут —
вокруг одна тишина,
Комната полнится тоской, ее излучает каждая стена.
Фонтаны энергии бьют вокруг тела,
лишенного осязанья и речи, Словно в комнате молчаливой зажгли унылые
похоронные свечи.
Но нет, мое ложе так горячо, я жива!
Пора пробуждаться от сна. Там, снаружи, робкие светловолосые клерки,
там, снаружи, весна.
Господи, этой долгой зимой Ты мое сердце так нежно накрыл Устремленными вдаль рассветами,
словно парой лазурных крыл.
215


Я возвращала с радостью их Тебе, те рассветы,
что были так изобильны, Так прими же теперь эти, другие —
они сухи и бессильны.
Ты счастлив был принять от меня дар любви и добра, Но не отвергай моей грусти, что я приношу Тебе
сегодня с утра.
216


ОСЕННИЙ ТУМАН
Неслышно пробравшись ночью, подбив всё ватой и бархатом, укутав всё, своим посещением нас туман одарил.
Всё смазал, натер, отлакировал, всех со всем примирил.
И теперь мы осторожно бредем поодиночке, как призраки, не зная, что впереди.
Пусть за углом ловушка, пусть земли от неба не отличить, — ты всё равно иди.
Шаг, еще один шаг, продвигаешься медленно, словно ты пьян.
Ветки вчера мы жгли, поднимался дым от земли и терялся вдали, — белый, но не такой, как туман.
Что же это такое — молочного цвета безмолвие? Где всё, что было вокруг? Уйдет туман — что останется нам от него?
Но пока что деревья (если они еще есть) неподвижны, шепотом все говорят, не видно людей и не слышно, и это мне нравится больше всего.
217


СНЕГ И ТОСКА ПО РОДНОЙ ЗЕМЛЕ
Жану Кассу
Снег, ты падаешь, падаешь, падаешь на удивленную
и смиренную землю,
На смиренную землю родных краев, настойчиво
и задорно,
Родных краев, оставленных мной однажды весной,
Я даже не обернулась, чтоб взглянуть на них
в последний раз:
На месте ль она, моя земля, выносливая, жестокая,
неистовая, девственная, Ты падаешь, снег, то закручиваясь, то отвесно, —
снег моих краев,
Падаешь вновь и вновь на себя, неутомимо,
Вихрем, что ослепляет, опустошает, сбивает с толку, Падаешь вихрем ты, безразличным, безжалостным, Падаешь на землю родную,
Падаешь, — а я по родной земле тоскую.
218


УСТАЛОСТЬ
Усталость, моя усталость от жизни!
Усталей прочих усталостей.
Усталей плоти, уставшей изнуряться и любить, плоти, погребенной под мерзостным весом, плоти, что борется, но в бессилье сдается, Усталей кошмара и головы отсеченной
на недобро-горячей подушке, Усталей дождя теплым днем, мельчайшего
и бесконечного,
Усталей быка, что сделал двойную работу
и рухнул без сил,
Усталей еле живых тротуаров раскаленным
июльским днем,
Усталей бродяги, что валится пьяным в траву, Усталость, моя усталость от жизни!
Усталей самой усталости.
219


УХОЖУ НЫНЧЕ Я.
Теперь я знаю, знаю, знаю: Остаток жизни провести, Увы, придется мне в пути, И я тебя не повидаю.
XXX
Ухожу нынче я,
Уезжаю в родные края,
О любовь, золотая любовь моя!
Ухожу я туда,
Куда путеводная хочет звезда,
В иные, нездешние города.
Еще чуть-чуть, и Атлантики ширина Будет меж нами, и горя не смоет волна. Свою чашу я выпью до дна.
Там никто твоего не знает лица,
Там, где унынье снедало меня без конца.
Кто ждет меня там? Нет ни матери, ни отца.
Даже если вдруг найдутся друзья,
От кого мне услышать, любовь моя,
Имя твое — журчанье ручья?
Там, куда не проникнет твой взгляд,
Там, где тоска обратится в ад,
Там, где не будет тебя. Мне туда, на закат.
Никогда тебя не увидеть мне,
Даже контур твой, даже тень на стене. Замерзает любовь в той стране.
Ухожу нынче я,
Уезжаю в родные края,
Далеко, далеко от тебя, о любовь моя.


АЛЬФРЕД ДЕРОШЕ (1901—1978)
ВСТУПЛЕНИЕ
Потомок немощный из рода великанов,
В наследство от отцов я получил страну,
Где яростно сердца кипели в старину,
Где чахну я, когда, в туман осенний канув,
Природа ждет зимы в полярной тишине,
И прадеды мои, народ простой и грубый, — Добытчики мехов, торговцы, лесорубы —
На север двинуться повелевают мне.
На лыжах, на санях скользить по белым льдинам В пустыне, где ветра людскую волю гнут,
Где ураган сечет, а не господский кнут,
Где каждый сам себя считает господином.
Там пролагал пути далекий предок мой И проклинал снега арктического ада,
И проклинал волков, зарезавших полстада,
Но не проклятьями согрет он был зимой! —
О доме, о жене затосковав жестоко,
Затерянный в своем безлюдье снеговом,
Он вытирал слезу шершавым рукавом И песню начинал: «У светлого потока...»
С разноголосицей слилась она лесной,
Немного грустная, простая песня эта
221


О трелях соловья, о чувстве без ответа — Неприхотливая, она всегда со мной.
И стоит в темную полуночную пору Мне ощутить прилив предательской тоски, Подобно деду, я сжимаю кулаки,
Готовый к самому суровому отпору.
Природу покорить, стихию взять во власть — За это умер он, отчаянья не зная.
Растет по вечерам в груди моей больная, Неутоленная к бродяжничеству страсть.
И пусть подобен я рассохшемуся буку —
Без соков, без коры, — пусть по речному льду К зимовьям, к полюсу я так и не уйду, Взрастив на дне души уныние и скуку,
Из памяти моей заветные слова
Ни город каменный, ни время не изгладит:
Как в давние года, когда был жив мой прадед, Я говорю: ручей, я говорю: листва, —
С мечтой о севере душа никак не сладит!
222


НА ЛЕСНОЙ ДЕЛЯНКЕ
Шли долго, много миль; и вот уже закат Умерил жар лучей, их знойные потоки; Кровавый горизонт всё ÿжe на востоке,
И по ложбинам тень блуждает наугад.
Светлеют ясени на просеке, стоят Поодаль ели, высоки и одиноки.
На красных лицах пот и пыльные потеки,
И ноги тяжкие ступают невпопад.
Ну наконец привал! И домик на поляне,
И тоненький дымок вздымается по грани Темнеющих небес и утомленных крон.
Всё ближе этот рай, знакомые картины, — Так долго каждый был родимых стен лишен, Что все воспрянули и выпрямили спины.
223


ЛЕДОХОД
Вскипает в полыньях, бросается с разбега К промытым желобам весенняя вода,
На берег, грохоча, вползают глыбы льда, Освобожденные от зимнего ночлега.
Земля разнежена, пробились из-под снега Побеги первые под пение дрозда,
Вдали озимая вздыхает борозда,
Луга очистились и подсыхают пего.
Готовы сплавщики к низовьям гнать плоты: Вонзают в штабеля крюкастые шесты И бревна волочат по просекам ледовым.
Решительным рывком свергают в быстрину И смотрят, как река вращает с диким ревом Многометровую смолистую сосну.
224


НОЧЕВКА
Под вечер сплавщики разбили бивуак И сушатся вокруг огня; и тени щедро Простерлись по земле до ели и до кедра,
И далее — во тьму, в кустарник и в овраг.
Над озером давно плывет вечерний мрак В потоках воздуха и в колебаньях ветра;
О шлюпку бьет вода, пока лесные недра Мерцаньем звезд переполняет Зодиак.
Два-три словца — и всё; так за день все устали, Что разговор сейчас развеселит едва ли; Одни уже легли — лицом на свет берез.
Но тянет ветерком и пламени не спится,
И между берегов, как дальний отсвет гроз, Вдруг отражается застывшая зарница.
. № 3585
225


ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЛЕСОВ
Сплав леса завершен, И сплавщики бредут, Пересекая лес, цепочкою, к закату,
В конторе получив жетоны на оплату За непосильный свой, за беспросветный труд.
Уже вдали дома мелькают там и тут;
Теплеют взгляды их — но тянет к аромату Хмельному из пивной: здесь каждому, как брату, По кружке до краев еще не раз нальют.
Но, получив свое, они мрачнеют снова,
Когда приносят счет; плывут пары хмельного И обращают в прах ничтожные гроши.
И плачет лесоруб, о доме вспоминая,
О ферме нищенской, где мерзнут малыши И надрывается жена его больная.
226


ПОСЛЕДНИЕ СТИХИ
Итак, читатель мой, ты видишь, я таков, —
Вот дерзкая рука создателя сонета.
Пусть я и нарушал просодию, но это,
Сердечный друг, поверь, — ничтожный из грехов.
Я время проводил среди моих стихов,
Суровые, они прошли со мной полсвета; Пропахшие смолой создания поэта —
Всем лесорубам я их посвятить готов,
Всем, с кем я зимовал, и нынче воскрешаю Те тропы, что вели вдоль по родному краю,
Те песни, головы кружившие, как хмель:
Так давний спутник мой был в молодости пылок, Но, старый волк морской, он сел в лесах на мель И строил корабли ночами — из бутылок.
227


ПОД ПАХОТУ
За вереницею таких же хмурых дней Пришел еще один и, по слепой причуде Недужливой весны, клоками сел на груде С корнями вырванных, оцепенелых пней.
Сосновый лес вдали смыкается тесней,
Вконец измаялись, с утра не ели люди,
Но тем озлобленней железный лязг орудий: Поля спешат они очистить от камней.
Впряжен тяжеловоз, в оглоблях дышит хрипло, К подошвам пахаря сырая грязь прилипла,
В телегу глыбы он бросает из борозд,
Оттаявшей землей ворочает упрямо И выпрямляется во весь огромный рост Пружинистой дугой готического храма.
228


ВЕЧЕРНЯЯ ДОЙКА
Надрывный лай собак летит под облака; Насытившись травой, от зноя пожелтелой,
По сельской улице, вечерней, опустелой, Коровы дойные идут издалека.
Раздув ленивые, округлые бока,
Мыча, к работнице подходят крепкотелой:
Из розовых сосцов по жести запотелой Течет на дно ведра молочная река.
Прохлада сумерек витает над долиной,
На краткий миг в листве помедлит тополиной И разливается по скотному двору.
И кажется порой, что в тишине мы слышим Не пенье белых струй по гулкому ведру,
А шорох ветерка по черепичным крышам.
229


СЕНОКОС
Над сеном скошенным витает пряный дух, Неслышно тает ночь, бездонная, пустая, Взметнулась в синеву грачей крикливых стая, И, вспрыгнув на забор, заголосил петух.
Туман спадает с гор, пожар зари потух,
Сквозь паутинный блеск дрожит листва густая, На горизонте, в шар багровый вырастая,
Встает светило дня, и воздух прерий сух.
Бубенчики коров бряцают богомольней Гуденья медного высокой колокольни,
Деревня ожила для будничных забот.
Ладони крепкие заря разгорячила,
И, предворяя шум полуденных работ,
По лезвию косы зазвякало точило.
230


СБОРЩИКИ КАРТОФЕЛЯ
Вечерним холодком повеяло над долом,
И в тонком воздухе, цепляясь за кусты, Подолов золотых взметнулись лоскуты — Пустилась Осень в пляс на празднике веселом.
Задавлены трудом безвыходным, тяжелым, Копают фермеры с утра до темноты И, силясь разогнуть затекшие хребты, Лопаты подобрав, расходятся по селам.
На грубом полотне застиранных рубах Пятном темнеет пот, и на суровых лбах Лежат глубокие насупленные складки.
Так мимо пристани идущие суда Зеленой рябью плёс перерезают гладкий,
И стелется ботвой картофельной вода.
231


БОЙНЯ
Как будто угадав, что без особых сборов Его, беконного, потащат на убой,
Рванулся прочь, земли не чуя под собой,
По хлеву заюлил йоркширский жирный боров.
Но жгучая петля смирила глупый норов, Обмяк, от месива навозного рябой,
Захрюкал, засопел со страхом и мольбой,
И уши дрогнули понятней скорбных взоров.
Легко ли, вялому от сала, устоять,
Когда холодный нож вошел по рукоять В слоистый жир, и всё ж, приподнимаясь грузно,
Так жалко взвизгнул хряк, что пес сторожевой, Из грязных лопухов выпрастывая гузно,
Над сельской улицей утробный поднял вой.


РОБЕР ШОКЕТТ (1905—1991)
ПРОЛОГ
О ветры Севера! В ладони вас приму,
И к морю погоню для штормов, и покину Холмы, уснувшие в долине, и саму Печальным клевером покрытую долину, Чей травяной ковер походит на залив: Одна — в кольце дорог, другой —
заложник пляжей. Вдали от суеты я путь начну бродяжий,
Я в горы поднимусь, как вечер, молчалив, Забуду о деньгах и о людском бедламе, Крылатою душой соединюсь с ветрами.
233


КРОВАВЫЙ ЗАКАТ
Густеют сумерки. Блестит издалека Бегущая меж гор, в огне зари, река.
Она, как острый меч, пронзает сердце солнца.
Иду среди цветов кровавых. Красный луг Замкнул, как алый снег, деревьев полукруг, Где гордо высятся два клена-знаменосца.
О сердце, ты в плену с рассвета, и сейчас, Пока на пике луч последний не угас,
Пока страстями ты объято в час вечерний.
И бог любви тебя совсем околдовал,
Амуру кровь свою в бездонный лей бокал Не зная устали, как юный виночерпий.
234


ОДА СЕВЕРНЫМ ВЕТРАМ
О ветры Севера, что из его нутра Изверглись горы туч. Всё это в вашей воле. Сиянье звезд, красу небесного шатра,
Вы скрыли мстительно от штурмана. Нет боле Препятствий вашему, кентавры, табуну! Вставая на дыбы, раскачивая море,
Матросам на судах приносите вы горе,
И воем в трепет вы приводите луну.
О ветры Севера, ваш бунт настолько бешен И столько мощи в вас, что сучья у берез Переплетаются, подобно пальцам женщин,
И падает в ручей недавний дуб-колосс.
Теперь он только мост. По осени всё жестче,
О ветры, ваш напор, вам любо слышать, как, Не в силах пережить безудержных атак, Разбитые грозой деревья стонут в роще.
Я восхищен, как вы бесстрашно рветесь в бой, Как независимо вы держитесь и гордо.
Так побратайтесь же, мятежники, со мной, Черноволосые безумцы, дети Норда!
На ваших крыльях я взлечу за рубежи,
Где, как змея, шипит и вьется грех липучий, Бесстрашно я сольюсь со мстительною тучей Над этим миром зла, над этим миром лжи.
О ветры, что опять на славу разыгрались,
Так высоко меня взнесите, братья, чтоб Мне овцы на лугах цветами показались И мог на нивах я увидеть каждый сноп Разметанным; прошу, с собою увлеките В тот отдаленный край, безумного, меня,
Где ярче горизонт, где чище зеленя. Воспрянуть духом мне скорее помогите!
235


Пусть космос на меня так яростно дохнет, Что человеческой лишусь я оболочки,
При трепете знамен я совершу полет В те сферы, где одни кружатся ангелочки. О ветры Севера, завиден ваш размах, Обеты прежние я ради вас нарушу. Возьмите жизнь мою, мою возьмите душу Их в пепел обратив на ваших волосах.


ЖИЗНЬ ВОСХОДИТ ИЗ СМЕРТИ
Зачем ты, человек, оплакиваешь часто Садовых смерть цветов и даже полевых?
А не склоняешься ты к мысли, что как раз-то В недолговечности очарованье их?
Да, смерть у тела всё в час поздний или ранний — Цвет, форму, аромат -— спешит забрать скорей. Всё, но не жизнь. И ты, вместилище желаний,
О сердце, сохранишь надежду средь скорбей.
То, чем безносая набить утробу тщится,
Не сгинет: птичий прах удобрит дол и лес,
А червь, которого в долине схватит птица, Достигнет наконец возлюбленных небес.
Из стога для скота прокорм добудут вилы,
Снег тинистым прудам дарует чистый вид,
На кладбище цветы пробьются из могилы, Седобородая зима весну родит.
Вот сердце горестей полно, кровь леденеет,
Но новая любовь даст сердцу жаркий ток.
Звезд потускневший сонм о ночи сожалеет,
Но солнце одарит улыбкою восток.
Останкам и живой, и неживой природы Преображаться так ее Творцом дано,
Что появляются уже иные всходы:
Цветы, плоды, трава, деревья и зерно.
Смерть, малое беря, большую жизнь рождает: Старик лежит в гробу, смерч старый дуб поверг, Но чадо — старика, а желудь дуб сменяет: Всегда над смертью жизнь одерживает верх.
237


ЛЮБИТЬ
Что такое любить? Как цветок из бутона Появиться на свет; это солнцем сиять;
Это часто грустить и терзаться бессонно;
Это боли других ощущать и смягчать;
Это мир охватить и наполнить собою;
Это с горькой душой на колени вставать Пред страданьем любым и пред раной любою; Это сердце открыть и открытым держать;
Это петь, как поет на сверкающем пляже Неуемный прибой; это с правдой дружить;
Это в небо кричать о любви; это даже Научиться измену простить и забыть;
Это преобразить в красоту некрасивость,
Петь осанну тому, что хотят оскорбить;
Это фальшь отвергать и бесстыдную лживость; Это в роще бродить дотемна; это быть Лунной ночью под тысячью звезд; это в горы До рассвета пойти и брести без дорог —
Или птицей взлететь в голубые просторы, Чтобы солнца испить животворный глоток.
238


РОНДЕЛЬ МЛАДЕНЦА ИСУСА
Младенец Исус в рубашонке льняной Под звездами и при сиянии молний Подарками, ибо он всех сердобольней, Чулки для детей наполняет с лихвой.
Крадется он в маленький дом и в большой, Но втайне смеясь над причудами в дольней, Младенец Исус в рубашонке льняной Под звездами и при сиянии молний.
Он ножками не поспевает порой За каждым деяньем, за каждой мечтой. Душой же он моря щедрей и привольней, Младенец Исус в рубашонке льняной, Вещающий полночь с большой колокольни.
239


ПОД БОЛЬШОЙ СОСНОЙ
Лазурь, я на тебя не обращал вниманье,
По молодости лет стремился в мир земной. Сегодня душу я, всю в белом одеянье,
Без пятен и морщин, наполнил тишиной.
Здесь, глядя на тебя, лазурь, сквозь эти ветви, Я понял, что с огнем безумная игра,
Конечно, не могла остаться без последствии. Теперь о новых днях подумать мне пора.
Нет сладостней мечты, что мною овладела Средь сосен вековых под небом голубым,
Когда вне суеты, в пространстве без предела Бог собеседником становится моим.
Для счастья путь один — послушайтесь совета: Всю жизнь любить цветы, быть у цветов в чести, Быть самому таким цветком, и означает это — Уметь благоухать, а главное, цвести.
240


ПРОБУЖДЕНИЕ
Противоборствуя друг с другом, тьма и свет Столкнулись за грядой холмов — сова и кречет. Но солнце выплыло, лучи победно мечет И, сонный горизонт окрася в красный цвет,
Свой продолжает путь, уже холмы минует...
Всё просыпается, смеется, торжествует.
Как запоздалая звезда, мелькнул вьюрок,
А там, где он сидел, еще дрожит сучок.
Своим творениям природа всеблагая Торопится создать уют, благоухая.
Как полон этот мир щедрот и красоты!
Печаль, откуда же в нем появилась ты?
241


ЙОРИК
Он сказал мне: «Предательством время чревато. Над тобою кружит оно, как черный гриф,
И в тебя, и в нее взор голодный вперив.
Это ваша проходит любовь без возврата.
Посмотри — всё хиреет вокруг.
Вот уже и цветок отцветает, и птица,
Крыльям больше не веря, рискует разбиться, Оголяется лес в ожидании вьюг.
Где Ронсар и Елена? Они молодыми Были тоже, а ныне костями своими Удобряют погост. Думал ты или нет,
Что частицу тебя каждый час похищает,
Кровь, послушная смерти, свой ток замедляет. Завтра? — спросишь у эха. В ответ Словом „завтра" откликнется эхо.
Под землей ни печаль, ни утеха Не коснутся ее и тебя с этих пор.
Вас во прахе желанья навеки оставят,
Губы ни поцелуя, ни вздоха не явят,
Счастья слез не доставит угаснувший взор».
242


ослик
Под пальмой — полутень, и ослик не прикрыт От солнца и дождя. А туча дождевая,
Как ремешками, сечь его не уставая,
Над бедным поторчать побольше норовит.
Он щелочками глаз не далее копыт Уставился, весь день смиренным пребывая; Подчас он лижется, но слиплась шерсть сырая, Теряя плюшевый благопристойный вид.
Стоявшие торчком, повисли его уши.
Вот кажется, он стал от ветерка чуть суше,
Но снова хлынул дождь. Не верится глазам.
О чем он думает? О солнце ли, что шанса Обсохнуть не дает, иль об ослах Прованса, Которых в рай ведет добрейший Франсис Жамм?
243


УЖЕ
Юность, юность моя, молча ты убежала. Знал бы я, что дана ты была лишь на миг. На столетья иным ты дана изначала.
Утра миг мой так мал, у иных — так велик! О коварная милая сердцу беглянка,
При тебе ощущал я побед торжество,
А теперь мне досталась одна лишь полянка, Я же думал, весь мир — для меня одного. Думал, не проиграю ни с кем поединка; Думал, бог я, бессмертен я, всех я сильней. Знал бы я в те года, что я только снежинка Или только слеза на ладони моей.
244


СОНЕТ ИЗ ПОЭМЫ «МОРСКАЯ СЮИТА»
Я ждал тебя, любовь, кипучая дикарка!
Ты постучалась в грудь мою в начале дня, Меня объятьями приветствовала жарко И до самих богов возвысила меня.
Я ждал тебя, любовь. Как в море вал девятый, Огромна и сильна, всё, всё перебороть, Надеюсь, можешь ты, и петь зажгла меня ты, До помраченья петь про душу и про плоть.
А значит, нам теперь идти одной тропою.
Вот лик твой, вот твоя ладонь. Так уготовь Мне осознать тебя во мне, моя любовь.
Я слезы ощутил, дрожу перед тобою,
И дотянуться я лишь в силах в час такой До сердца робкого робеющей рукой.


РИНА ЛАНЬЕ (1910—1997)
БЕССОННИЦА
Ни день, ни ночь, а странная заря, отодвигающая
день в сторонку,
и в лунном свете хлопья островов снижаются
медлительно и стройно, и этот плавный строй искрится в полумраке
сквозь жалюзи безмолвия; снег, тайного крушения обломки, загадка
под покровом белизны,
снег, эта нескончаемая пытка на медленном огне
углей белесых, —
крик на снегу не оставляет пятен и не цепляется
за сетку хлопьев.
То ночь бессонная раскрытых снежных глаз, которым ветер ничего не даст увидеть, лишь параллельные светящиеся нити паденья долгого да вырванные с корнем кусты галлюцинаций.
О, как сейчас далек магнитный полюс смерти и солнце, чьи округлые границы играют красками, горящими порой в голодной лисьей морде.
Так из волокон звезд плетутся кружева под легкое покачиванье чуда, освобожденного
из-под печати дня;
в такую ночь стираются и тают все очертания
и образы любви,
как будто память наконец открыла свои флаконы
белого бальзама...
246


РЯБИНА
Апельсины северного лета,
Гроздья сочных солнц, нависших над землей, Бусинки из крови нищенского света, Праздник птиц, присвоенный зимой.
Поцелуи, плоть кровавых ягод,
Первый горький страх наедине,
Под огнями апельсинов самозваных Обжигайте удивленьем снег!
247


НЕ ПОХОРОНИШЬ В ЗЕМЛЕ.
Не похоронишь в земле кровь, пораженную рабством, ни побежденную кровь бесполезной любви и не вытащишь крик изо рта, как из двери — ключи, не залечишь булыжник, расколотый надвое жаждой. Негашеная известь недремлющей крови разъедает могильные плиты, и можно услышать, как выходит наружу она сквозь задушенный снег, возвращаясь упорно на круги зимы своей долгой.
Не похоронишь в земле запыленные кончики молний, ни робкую ярость растоптанного плода; кровь, возвращаясь под землю к всеобщему корню, вооружается там урожаем мечей...
248


БОЛЬ ВО ВЗГЛЯДЕ
Никогда не узнать мне, что значила рана на дне
твоих глаз:
то ли боль их была цветом жизни в твоей роговице, то ли издали в них отражался свет чужой одинокой любви; никогда не узнать мне, вмещало ли время нашу любовь, как железная лампа шумящее пламя, — время, более сильное, чем идолы и божества.
Высока твоя боль, словно снег в его сути,
не явленной взору, снег, не властный стереть эту кровь,
проступившую в пепле;
а разлука со мной — это роза, которая жжет тебе руки. Никогда не узнать мне, взаправду ли снег —
это просто разметанный свет, и быть может, что рана на дне твоих глаз —
лишь былого бессмертия след...
249


ПЕСЕНКА
Ты сказал: «Не могу без тебя».
Но родник — это ты, я лишь камешек в русле ручья; ты могучее дерево, я твоя тень; ты тропа, я лесная трава.
Я была голодна, я страдала от жажды, в потемках блуждала, ты утешил меня, обогрел и укрыл меня в сердце своем. Разве сильный нуждается в слабом?
Не умеет источник без камешков петь, тополь без тени не может прохладу нести, и не может тропа без примятой травы заблудившихся к дому вести.
250


У воды
В платье цвета воды наклонюсь я к реке, Знаю, ты не заметишь, что бьет меня дрожь, Что сковал мою душу твой образ в реке... Как добычу ты мой поцелуй унесешь.
251


УЛИЦЫ
Узкие, коварные улицы Иерусалима,
светлые пятна, внезапные тени,
сердца, беспечно подаренные, торопливо отнятые.
Улицы с кривыми поворотами, неминуемыми засадами, лукавые сердца, фальшивые сердца.
Улицы с глухими дверями, надменными балконами, черствые сердца, спесивые сердца.
Улицы, не знающие покоя зеленых вершин,
напоенных солнцем;
где же чистые сердца?
Узкие, коварные улицы Иерусалима.
Таковы лабиринты наших сердец,
по которым еще не прошел Бог и не озарил их
своим светом.
252


ВМЕСТЕ
В жажде видеть без конца друг друга Ты и я как близнецы похожи;
Нас один огонь с тобою гложет:
У тебя и у меня сердца из трута.
Всею сутью душ, чужих друг другу, Меж собою ты и я несхожи;
Мы сойтись и разойтись не можем, Как заря вечерняя и утро.
253


дождь
Как в ключах и родниках студеных Водяным марионеткам распрямиться,
Если оборвутся нити струй сплетенных?
И откуда смех воды на гальку брызнет, Если жилка ручейка не будет биться?
Чем заполнить русла между ив зеленых, Если обнажится дно морей соленых?
Если вдруг иссякнет боль воды на окнах, Если помешать дождю так горько плакать, Если осушить все слезы мира,
Где же скрыться обездоленному лику?
254


ЕСЛИ ЗНАЕШЬ...
Если знаешь путь мой, задержи меня, Выжжена дорога позади меня,
Вытоптана юность, словно луг зеленый,
И, чтоб в камень хлеб не обратить,
Мчусь я, голод унося неутоленный.
Если на пути из голого металла Бегства моего следы найдешь в ночи И родник увидишь — затопчи:
Всюду, где нога моя ступала,
Бьют ключи, смывая звезды с неба.
Если ты не видишь, что, раскинув руки,
Ты, как тень креста, простерся над судьбой И что два дыхания в разлуке —
Это поцелуй, несущий смерть с собой,
То останови меня на пепелище.
255


ПРИЗРАК
Носится призрак в могучих ветрах,
Лжет его крыльев невидимый взмах,
Носится призрак в кружении снега —
Смерч из неверных снежинок белых.
Призрак порой проникает в твой голос — Призрак души, не познавшей еще принужденья, — С нею вдвоем мы поем в один голос,
Далеко, в самом сердце моей печали...
256


сходство
Как ты очнешься от меня в венце своем В тот день, когда ты станешь королем Своих архипелагов и столицы,
Откуда изгнаны моих призывов птицы,
Чтоб море впредь не обращали в сушу И к зыбким островам не увлекали душу?
Как ты очнешься от того, что мы не вместе,
В тот день, когда сниму я с пальца перстень,
С которым я сжилась, как нить с веретеном, Когда броженье поцелуев под слезами Окончится и кровь казаться перестанет Нд панике души настоянным вином?
День остановки дней настанет вскоре И ночь, которая все ночи уничтожит,
То будут времена, когда душа не сможет Настичь любовь, как мачту в дымке моря;
Как ты найдешь меня при всем своем господстве, Ты, заблудившийся в другом счастливом сходстве?
9 Зак. № 3585
257


СТЕНА
Мне не страшна была бы та стена,
Ни высота ее, ни прочность кладки,
Сгубившей столько птиц, летевших без оглядки, Но ты пришел сюда, на каменный рубеж,
И у подножья лег, чтоб в камне черпать силу, Тебе в гортань и в рот земля набилась —
Тобой последняя закрылась брешь!
258


ложь
Твоих ли дело рук, что всякая любовь — Любовь сердец и дерева лесного - То угасает, то пылает снова?
Вели б меньше признаний туманило сущность любви, Вели б листья не прятали дерево в куполе светлом — Ибо дерево кажется больше от тени листвы,
А любовь выживает, надежно укрывшись
под пеплом, —
Вели б в спутанной гриве листвы, чей так короток век, Выло меньше ветвей, простирающих гибкие кисти, — Посмотри, как сплетают они свои руки в ковчег,
Чтоб хранить в нем огонь, желтизной
опаляющий листья, —
Вели б меньше дождей оказалось в запасе у лета,
Чтоб по зелени свежей шуметь фарандолою струй, Вели б меньше признаний вплеталось в один поцелуй И слова не служили бы людям расхожей монетой,
Если б лист над землей не кружился со звуком сухим, Если б низко висящий огонь не сулил соучастия вскоре, То раздетые ветви в каком бы предстали уборе После снега и мягкого траура зим?
259


ЗАКАПАЛ ДОЖДЬ
Закапал дождь, пастушка, Гони домой ягнят...
{Народная песенка)
Закапал дождь и в путь пустился средь ветвей, Иди ко мне под плащ, вдвоем под ним теплей, И я стеклом слезы тебя от ветра скрою,
Как прячет розу куст под зеленью сырою.
Как вода течет из туч к милой в руки, Так любовь моя течет к горькой муке.
Ягнята — это сны, земных фантазий хлопья, Они, как талый снег, поникли от воды,
Их высушит огонь, прозрачный и бесплотный: На острие дождя горит звезда воды.
Как ягненок на огонь, без опаски, Потянулась моя боль к твоей ласке.
260


ЗАНЗОНТЛЬ*
(Юкатанская песня)
То там, то здесь раздается зов,
Летят четыреста голосов:
Пиччи-кулин, пиччи-кулин,** ночь по голосу ищет птицу: Птица черная и во тьме прятаться мастерица.
Плачь на восток, щелкай на юг,
Шепчи на запад, где брошен друг,
Пой на север, где я укрылась,
Запутай меня, чтобы я забылась...
Сердце восходит оттуда, где солнце встает,
Ось поэмы становится осью земли,
Ветер гонит и треплет в пути перелетное слово, Птицелову расставила сеть вездесущность любви.
* Занзонтль — птица, у которой четыреста голосов. — Прим, автора.
** Пиччи-кулин — крик черной юкатанской птицы. Прим. автора.
261


УНТОГИ.*
ЗЕЛЕНЫЙ БАРАБАН И ТАНЕЦ
{Из гаитянских стихов)
Барабан Унтоги по траве рассыпается танцем, наши ноги ступают на землю священных обрядов; в хороводе нестройном кружась вокруг сердца грозы, наши пятки взлетают, сверкнув полумесяцем белым, передав опьянение танцем прожилкам травы.
Рассыпается крупными зернами град барабана, обливаются потом тела и купаются в черных лучах, исступленные жесты рождают в крови ощущенье дурмана; нам лодыжки зажал Унтоги в тисках беспощадного ритма и стегает хлыстами прыжков;
мы танцуем сейчас на распластанном теле неподвижных божеств, что подняться еще не успели; наши руки застряли в зеленом сплетении звезд и качают листвой растопыренных пальцев, ибо нам неизвестно, как явятся нам божества: через копья ли ног или вдруг через щит разукрашенных рук.
* Барабан Унтогй - - один из трех традиционных барабанов на гаитянских праздничных церемониях. Прим, автора.
262


БАРАБАННЫЙ БОЙ
{Из гаитянских стихов)
Пока в крови, без копий и щита, шумит запал
воинственный и страсть, пока дробится барабанный бой и ритм над кровью
сохраняет власть,
пока трещат костры и ноги пляшут всласть, пока есть в голосах прозренье грусти, пока пустые животы трех гулких барабанов в покорность мечут дождь раздробленных камней во имя некогда растоптанного бунта, во имя мятежа, прорвавшегося смутно; пока недоуменье есть в расширенных глазах и есть презрительный смешок на выпуклых губах, пока бессмысленная тень Царя витает
над зелеными холмами,
марионетки будут представлять под ритм лихого
праздничного счастья смешной спектакль о легковерной Власти,
263


МАЛЬЧИК-ПОЭТ
Есть где-то стол и детский взгляд серьезный, К молчанью прислоненный подбородок,
Глаза раскрытые и синие, как звезды, Сжигающие всё сквозь толщу загородок.
Всегда есть где-то тишина и ночь,
И вечно будут лить страданье звезды,
И будет синева, сжигающая ночь,
Пересыпать песок дремоты часом поздним.
И вечно детство будет жить в смятенье И выбирать огонь от нетерпенья,
Голубизну воды от удивленья,
Обрывки взрослых слов от неуменья.
264


ПУГАЛО
Грязные лохмотья ветер треплет, Урожаем вашим я сыта,
Я лечу на новые места,
Слышишь ты, беззубое отрепье.
Смех ворон унесся к камышу...
Я богата воздухом и небом,
Я смеюсь над вашим жалким хлебом, Я смеюсь и крыльями машу.
265


ТВОИ СЛЕПЫЕ ГЛАЗА
Вот слепая гора нашей давней с тобою разлуки,
Эхо общего детства по склонам рассыпало звуки. Вверх шагают твои отягченные мудростью дни,
Вниз несутся мои, натыкаясь на острые пни.
Какой узкой и скользкой тропой меня память ведет! Твои взгляды лепили фигуры из мякоти далей, Назначали момент, когда розы весной расцветали,
Не предвидя шипов, что потом остаются на год.
У тебя есть страна, она скрыта под черным бельмом Твоих взрослых зрачков, убегающих с памятью вместе, Это краешек обетованной земли, и на нем Сохранился твой взгляд первозданный,
такой же как в детстве.
Я тебя подожду на краю неподвижного зренья,
Мы познали расплату за свет, мы наказаны светом, Мы как двое слепцов, прикоснувшихся пальцами к векам, К нашей ране и тьме, от которой нам нет исцеленья.
266


ИГРА В СТРАДАНИЕ
Чтобы сделать ставку, нам пустяк годится: слюдяные взгляды, раздраженье в лицах и едва пожатых рук исчезновенье, мимолетной страсти спады и сомненья.
Если проиграешь, слез оплывший воск есть всегда в запасе для ночных терзаний; можно бросить кости полых фраз и слов и на кон поставить прибыль от страданий.
Чтобы сделать ставку, людям всё годится, ибо с козырями смерть играть садится, на последнем ходе банк она сорвет, наш горячий пепел, как крупье, сгребет.
Смерть игру закончит, лишь блеснет рассвет, и любую ставку нашу уравняет — мы в конечном счете проиграли смерть, истрепав колоду боли и страданий.
267


СОЛОМЕННАЯ БАШНЯ
Страшась ветров, гуляющих по пашне,
И неба, раскаленного как печь,
Солома себе выстроила башню,
Чтоб стебли полые от ветра уберечь.
Смеялся ветер, грабил по-пустому,
Трофеи побросал и был таков,
Не взял себе ни бревен, ни соломы,
В воздушной башне стол его и кров.
Пожух и сжался стог зимой суровой. Чесотка — поцелуй его медовый,
Не стал он пищей сладостной огня,
Для ветра он не стал землею новой,
Вся высота его — подстилка для коровы...
268


РУЧЕЙ
Ручей висит над пропастью в горах,
И нужен шум ему, чтоб заглушить свой страх, И песня как противоядье боли.
Лавина грохота несется обессилев,
Вливаясь против ветра, против воли В багровый маскарад опавших листьев.
269


ВОРОНЫ
Мы когда-то были воронами С настоятельницами сонными В монастырских стенах под кленами;
Как нанизанные на нитку,
Ровным строем через калитку На прогулку шли как на пытку;
Мы шушукались тут и там,
И хихикали по углам,
И давали волю слезам,
От волос до туфель черны,
И от нас, как от черной чумы, Солнце пряталось в день весны.
Днем и ночью черны, как черти,
Мы мечтали о сладком десерте,
О внезапной любви и смерти.
Чтоб не помнить о тех годах, Превратились мы впопыхах В белых клуш при своих мужьях.
270


ЛЯГУШКИ
Если хочешь воочью увидеть весну во хмелю,
В самый миг исполненья ее ритуальных прелюдий,
Не ищи ее в птичьих восторгах, как думают люди,
Ни в цветке, еще зябком, клонящем головку к стеблю.
Не ищи ее в новом наряде деревьев лесных,
Ни в сверкающем дне, что играет березовым шарфом, Подожди, пока выпустит ночь музыкантов своих И заброшенный пруд зазвучит, как стеклянная арфа.
Раздувая зеленое горло, как будто волынку, Выступают лягушки и хором поют в микрофон, Заливается тенор-солист, навалясь на тростинку,
У травы и камней вызывая восторженный стон.
Голубая холодная кровь со звездой их роднит,
Но само исступленье любви в каждой ноте звенит. Знает только луна о последних своих трубадурах,
О наивных поэтах в зеленых лягушечьих шкурах.
271


ЖАБЫ
Народец мелочный, болотной тьмы сатрапы, Трясины пузыри, имеющие лапы;
Улыбкой Гуинплена сплющен рот Пупырчатых политиков болот.
Не рыбы, не ужи, не зайцы и не птицы,
Но в сухожилиях — потуги на полет,
Ни камня, ни земли — под лапами водица,
Но в каждом их прыжке — внезапность и расчет.
Они меняют кожу, словно платье,
Как депутаты-флюгеры в палате;
Ораторским болтливым языком Поймают простака — и жертве поделом!
И эти-то друзья тумана и теней
Так громко квакали, хваля свои заслуги,
Что, верно, ахнули лягушки и сочли,
Что жабы в ведьмино правительство вошли.
272


АВТОМОБИЛИ
Единственные животные, которых знают дети.
Свора псов, подстрекаемых мощыо моторов, Чемпионы опасных путей безрассудства, Скакуны под седлом сумасбродных шоферов, Стадо мамонтов, мчащихся с ревом по трупам.
Вы пейзажи листаете, словно страницы,
Как в кристалле магическом видите лица, Укрыватели краденой сладкой любви, Скромный ящик Пандоры для каждой семьи.
Колымаги в обозе воинственной пыли,
Легкой жизни любители в нынешнем стиле,
Вы куда-то везете покорных людей,
Штабелями сгружая воскресных друзей.
Вы — ночные факиры безлюдных обочин, Заклинатели черных асфальтовых змей, Огоньки, что блуждают под пологом ночи,
Или просто искатели юрких теней.
Инвалиды стальные на круглых культях,
Вам неведомы взлеты и радость прыжка,
Вы развозите свеклу, барашков и свинок, Словно Ноев ковчег, с огорода — на рынок.
273


НЕЖНОСТЬ
Тому, кто слушает, не покидая берег, как приближается твоих раздумий вал, точь-в-точь как бухта слышит всей дугой удар волны, а после — шум отлива, Тому, кто море не прогонит ветром, даст затопить себя чужим приливам и будет ждать тебя настойчиво и нежно, тому удастся удержать тебя, как морю — опрокинутое солнце...
274


ВОРОНА ЗИМОЙ
Прозорливая птица, она не стремится на юг и чернеет в снегах головешкой июльского зноя, ей смешон маскарад пустотелого пугала в поле и скучна белизна безмятежных, как мир, голубей; а когда в январе она каркает с мертвой сосны, то она говорит нам, что солнце ошиблось зенитом, как нечаянно вечностью древняя вера ошиблась; и она же, в лесу возвестив приближенье весны, тащит в клюве февральское солнце, как сыр желтоватый, возвращающий жизни соленый утраченный вкус.
275


ПРОСТОТА
Сердце, простое, как шип у цветка, в бедах своих никогда не винящее звезды, сердце, простое, как хищник, чья дикая поступь легка, как шкатулка, отдавшая клад под охрану ключей, и как снег, что пожертвовал буйной потехой обвалов, чтобы стать во дворе беззащитной игрушкой детей.
Сердце, дикое, словно живая мишень, что стрелу
без боязни встречает,
словно эта стрела, над которою ветер не властен, словно птица, хранящая тайну безмолвной зимы, словно женщина с медленным взором в потоке волос, словно снег, возводящий прозрачное здание грезы из бесформенных слов онемевшей под небом воды.
И любовь так проста и привычна, как весной
воркование голубя — им до края заполнен апрель с его звоном
в смеющемся желобе, а зима убегает, как изгнанный с праздника призрак...
276


СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ПЕСЕНКА
Не пробила бы птица барьер между жизнью и смертью Если б песня весны не отвергла ее как чужую
Не всплыла бы у заводи рыба из пляшущих вод Если б складки песка перед ней не захлопнули двери
Не ушла бы под землю вода устремясь к западне Если б не было в речке коварной воронки на дне
Сердце розы ветров не стучало бы так в пустоте Если б с ним в унисон не стучало мое от любви отлученное сердце
277


ЗНАКИ
Крупинка инея, вместилище зимы, стекло копирует гравюры звездных циклов.
Так много солнцем сожжено слепых тысячелетий! Затмение времен нам явлено в снегу...
Любое вещество под пыткой формул дает материи толчок к горенью; стрела ордалии, минующая жертву, приводит за собой зеленые дожди.
В тебе от музыки, настоянной на прахе, пылает вечности кочующая нота; мелькнет в движенье профиль красоты — и человека нет, а есть созвездье знаков...
278


ДИКИЙ ГУСЬ
Когда туман сгущает оболочку осенних дней и красное косое око солнца затягивает свой уход с песка, когда утопленницей выглядит страна,
припорошенная полярным снегом, летит из тундры птица-храбрость, рожденная
под свист арктических ветров; пройдя сквозь жар любви, она одолевает
холодные преграды берегов — казарка с грузным плодовитым телом, как судно новое, спешащее впитать ширь моря и небес, скользит бок о бок со своим самцом,
пластая крылья в сдвоенном полете.
Белоснежные странники, устремленные
к дальним просторам,
вы белей белизны, увлекающей вас к облакам, острова несмолкающих звуков над басами
Америки рифов,
вы привязаны к месту рожденья природой,
потомством, нутром, и ветрам не поймать в свои сети ваших ног оснеженных. Семейная птица, дитя лабрадорских холмов, еще долго ль таить нам любовь под покровом молчания, как сутулые плечи лесов под покровами снега? Навсегда ли язык наш подрезан холодным огнем? Птица-храбрость, пусть след перепончатых лап
оживит в наших душах призыв этой льдистой, с полюсов соскользнувшей страны, пусть она сохранит первозданность наших будущих далей и глоток освежающих слов на землях изгнания.
279


ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ ПТИЦ
Тысячелетие птиц — во имя взгляда, во имя драгоценности зрачка, во имя ока — солнца-вожака, определяющего след звезды в полете.
Не мрак, где контур птиц вплетен в кудель деревьев, не море, вырвавшись из гаваней земных, не ветер, под крылом подобный слову, их выпустили на простор, но зрение...
Тысячелетие отделки гибких век, чтоб в окаем вписать пространство глаза, чтоб был острей стрелы, сильнее, чем набат; тысячелетие слез — для высшей из наград.
Тысячелетие птиц — для высшей из иллюзий,
И вот слепорожденный славит взгляд...


ЭКТОР де СЕН-ДЕНИ ГАРНО (1912—1943)
ИГРА
Не беспокойте меня я нынче безмерно занят
Возводит селенье дитя Вот город а это поместье А там может статься Наступит черед Вселенной.
Он играет
Меняет местами дома — деревянные кубики
кубики-замки —
А эта дощечка символ склоненной крыши и радует взор И знанье немалое — ведать куда повернет дорога из карт Коль скоро ее направленье возможно изменит теченье реки Поскольку здесь строится мост как мираж
отраженный стремниной ковра Высокое дерево просто поставить вот здесь Под ним можно гору воздвигнуть и будет оно еще выше.
О радость игры! рай свободы!
Но главное в детскую носа не суйте Откуда вам знать что таится вот в этом углу Что вы не растопчете самый заветный цветок
из тех что невидимы взору
281


А вот и мой ящик с игрушками
Он наполнен словами я могу их волшебно сплетать
Сочетать разводить породнить
То сойдутся они ненадолго как в танце
То вдруг ни с того ни с сего смех раздастся
Который казалось умолк навсегда
Легчайший щелчок И звезда
Безмятежно качавшаяся
На кончике нити из света натянутой туго
Вдруг падает в воду на ней оставляя круги.
Здесь никто усомниться не сможет ни в нежности
ни в любви
Но нет ни на грош уваженья к порядку А также к приличным манерам и к столь важной
для всех дисциплине
Небрежность и простота в обращении взрослым
на ярость
Он вам сочиняет слова словно песню поет простодушно А во взгляде его разглядишь озорное веселье Потому что меняя слова он и вещи меняет местами Всё двигая Горы и те
Подвластны его приказу словно он властелин их
взаправду
В его комнате всё кувырком заблудиться легко там Он оставить вас с носом за честь он почтет без сомненья.
Глаз его правый смеется а в левом
Вся значительность мира иного зацепилась за листик
на ветке
Будто в жизни важней ничего не бывает И на чаше весов его груз этот весит Не меньше чем все эфиопские войны На весах у британской короны.
282


РЕКА МОИХ ГЛАЗ
Словно реки огромны глаза мои в утренний час
Воды их отразят для меня без труда всё вокруг
И таят мои веки прохладу
Освежающую волшебно
Взором пойманные отраженья
Так освежают остров ручьи
Так омывают плавные волны
Ту что плещется в солнечном свете.
283


СОСНЫ ПРОТИВ СВЕТА
Словно водная гладь ослепленная солнцем листва Это светлой воды острова В темени сосен что стоят против света
Как струятся они
Быстрым шелестом вздохом ветвей Остров светлой воды на краю каждой ветки
Отражает их хвоя живое теченье воды И струятся иголки ее как стремительный ключ И текут
Неизвестно куда
Так струятся они словно ивы Которые видел я этой весной Словно волны в серебряном блеске Поток отражений Ставший зримым от ветра И влажным
В каком-то волшебном окне.
284


ПТИЧЬЯ КЛЕТКА
Я клетка для птицы Клетка из кости С коростелем
Коростель в моей клетке из костей Это смерть себе свившая гнездо
Когда всё идет своим чередом Слышно только как крылья шуршат
Но попробуй захохотать А потом замри невзначай И услышишь как он гурлит Внутри
Как погремушка
В неволе живущий коростель Смерть в моей клетке из костей
А коль он решит упорхнуть Вы ль ему преградите путь Или же я Неужель
Он на волю не улетит Пока не склюет до конца Сердце мое Крови родник Где затаилась жизнь
Быть в его клюве моей душе
285


СОПРОВОЖДЕНИЕ
Я с радостью рядом шагаю рукою подать С той радостью что не моя С той что моя да не могу дотянуться Я рядом с собою шагаю с веселым собой Шагов своих слышу радостный гул Но я на другой стороне мостовой След в след не попасть и не в ногу иду Чтобы взять и сказать это я.
Компанию эту терплю до поры Но затеваю втихую обмен С помощью хирургий и алхимий игры Посредством переливания крови из вен Переселения атомов и
обретения равновесья
Чтобы однажды переместившись
И я пританцовывать начал радостным шагом
А гул уходящих шагов моих рядом
Стихал бы с шагами моими которые потерялись
от меня удаляясь налево
Под ногами чужого,
свернувшего в переулок.
286


вязы
В полях затихших Зонтами стройными В безмятежности элегантной Вязы стоят — иногда одиноко порою с семейством. Вязы отбрасывающие тень На коров и на лошадей Их окружающих в полдень.
Они не болтливы
Никогда я не слышал их пенья.
Они без затей
Благодушно творят
Легкую тень
Для зверья.
287


НОЧНАЯ ВАХТА
Затеяли устроить ночь
Из-за одной сомнительной звезды
Однако вправе ли мы ночь устроить —
Ночь в мире и ночь в нашем сердце —
Ради какой-то искры Что сверкнет
В огромном и пустынном небе?
Затеяли устроить ночь Из-за звезды
Ночь выпустить на землю
Хоть всем известно
Что она за зверь
И как она всё на своем пути
Для наших глаз в пустыню превращает.
Затеяли рочь выпустить на землю Хоть всем известно кто она такая На вахте поручили ей стоять И всё из-за одной звезды которая возможно В заезду блуждающую превратится А может станет ложной вспышкой заблужденья Во мраке той пещеры которую в нас роют Зрачки изголодавшиеся наши.
288


РЕСНИЦЫ ДЕРЕВЬЕВ
Ресницы деревьев на берегу огромного ока ночи Деревья-ресницы на берегу огромного ока ночного Песчаные горы вокруг огромного тихого озера
ночь небеса
Дороги в ложбинах покой обрели в этот час И передышка дарована нашим полям
коль колыханье травы под дыханием ветра чуть слышно Раскинулись наши поля безмятежно во всю глубину
этой свежей и теплой и бурой земли А наши леса распустили длинные косы
по склонам...
10 Зак. №3585
289


ПРИЯТИЕ
Я только для того чтоб вас любить Чтоб видеть вас И чтоб любить вас видеть
Не для того чтоб с вами говорить Не чтобы нам словами обменяться — Те вручены задержаны другие —
И от даров осталось лишь названье
Мне лишь бы знать то что вы есть Чтобы любить то что есть вы
Я только для того чтоб вас любить Вас принимать
В долинах светлых моего благоговенья Где вы шагаете одна и без меня Свободная совсем
Бог ведает вы будете беспечны В своем расцвете И от солнца не скрываясь Притворства вовсе нет У вас в игре
Вы будете светлы и одиноки Словно цветок под небом Не таясь
И чудную стыдливость не оставив
Как вы я тоже одинок —
Вокруг долины
Стою внимательной горой;
Вокруг долины
Где милость ваша ланью промелькнет В листве доверья
290


И одинок как вы познаю радость Перед собой
Движений ваших совершенства И радость всех поступков совершенных Что ваше одиночество вершит
Бог ведает уйдете Как пришли
И больше не сумею распознать вас
Мне одиночества и так не занимать Но опустеет вся моя долина И кто ж о вас со мной заговорит?
291


* * *
На стуле устроился я кое-как Однако нет хуже удобного кресла Я в нем неизбежно засну и умру.
Но дайте мне мчаться над горной рекой По скользким камням пробегая вприпрыжку И я обрету застывая в полете Устойчивость и передышку.
292


ЗАКРЫТЫЙ ДОМ
Мне мнится безутешная зима Дни длятся одиночеством полны В умершем доме —
Ведь умирает дом, когда он заперт —
В замерзшем доме осажденном
Дремучими и темными лесами Пронизанными ветром
В том доме где всё съежилось от стужи В протяжной безутешности зимы
Совсем один чтоб охранять очаг Поддерживать тускнеющее пламя Питать сухими ветками его Пусть тлеет еле-еле Лишь бы
Не умер навсегда огонь
Один я на один с моею скукой Которую с собою в доме запер Она распространяется по дому
Как дым от плохо выложенной печки Что не идет в трубу а оседает Когда напустится на крышу ветер И дым обратно в комнату загонит Чтоб задохнулись все в закрытом доме
Остался в одиночестве со скукой Ей нипочем пустые наши страхи Которые за горло нас хватают Когда мороз ломает гвозди в досках А рамы ходят ходуном от ветра
293


Ночь напролет противиться морозу А утром свет встречать Что ночи холодней.
И месяцами напролет желать Чтобы зима суровая скончалась.
Мне мнится безутешная зима И одиночество В закрытом доме.
294


ивы
Ивы на кромке волны Головы наклонили
Чтобы им ветер расчесывал длинные косы
Качает он их над водою
Покуда они мечтают
Самозабвенно любуясь
Игрою солнца в холодной листве
Или ночным журчаньем спутанных прядей ручья.
295


ивы
Распелись высокие ивы С небом соединившись Словно светлый ручей их листва Журчащая в небе
Ветер Ее серебро Перелистывает На свету Что за сверканье Мерцающее И плавное Словно волна.
Мнится что ивы струятся По ветру Иль это ветер Течет в них
Водовороты лазури Вокруг стволов и ветвей Опрокинуты листья ветром А свет распрыгался рядом кругами Волшебство С тысячью отражений Подобных трелям колибри Будто всеми своими алмазами Всеми своими улыбками Пляшет луч на журчащей воде.
296


АКВАРЕЛЬ
Что лучше может быть дабы воспеть вас
поля
Или тебя прозрачный лес Листву твою
Не утаив при этом ни тени ни лучей Чем акварель
Что светлой дымкой дышит на бумаге.
297


ЖАР
Под пеплом Задышал огонь
Будь начеку Кто знает что В костре угасшем
Будь начеку
Ведь как не знать
В костер угасший
Лишь дунешь — и огонь проснет
Среди ветвей Огонь восстал Исподтишка Он всё сильней
Будь начеку Огонь восстал Сжигает ветер на лету
Огонь восстал И где пройти Сухие ветки Цепляют крепко И жмутся друг к дружке Истлевшие стружки
Жар жжет Ветер пылает Жар поднимается Застит небо
Мутным светом Жаром всё глуше Жжет меня душит
298


Жар жжет
Без вспышек пламени Жар ввысь Без знамен победных Застит небо Сжигает ветер
Деревья дрожат при его пути
Всё вокруг
О пощаде просит
Звери в смятении
Птицы с путей своих
Сбились в небе мутном от гари
Рвется, не может пробиться ветер К соснам которые задыхаются И ветви свои раскинув ловят Воздух — хотя бы один глоток
Всё вокруг о пощаде просит А жар палящий и душный несносен Огня восставшего Из костра угасшего —
Жара сплошного где щели нету Ни для пламени Ни для ветра.
299


ВЕЧНОЕ НАЧАЛО
Человек определенного возраста Скорее молодой и скорее старый Носящий озабоченные глаза И очки в простой оправе Сидит у подножья стены У подножья стены и стены напротив
Говорит что досчитает до ста А на сто всё будет кончено Хоть один раз — и раз навсегда Начинаю раз два и так далее
Однако на семидесяти трех он теряет счет Так бывает когда в полночь считаешь удары А выходит одиннадцать Темно не узнаешь
И вот пытаешься воссоздать с интервалами ритм Но когда ж это всё началось
Вот и приходится ждать еще час
Он говорит довольно пора кончать Начнем еще раз с самого начала Раз навсегда Считаю до ста Раз...
300


ОСТАВИТЕ ЛЬ ВЫ ВСЕ МЕНЯ
Оставите ль вы все меня — вы голоса Утрачу ль и вас до единого всех потеряю Симфонию эту и каждое слово
Л сердце мое неужели пребудет таким словно не было вас Останется лишь пустота без участья И только беспамятство к миру живому
301


О ЖИЗНЬ ТОГО НЕ стоит
О жизнь того не стоит чтобы жить Когда в ней умирать так хорошо Не стоит жить Чтоб видеть всюду смерть Смерть солнца звезд
О жизнь того не стоит чтоб мы жили Чтоб пережить цветы Чтоб пережить — огонь и прах Смерть лучше
С расцветшим этим пламенным цветком Цветком огня Который сердце жжет.
302


СЛОВО УЖЕ НА УСТАХ
Слово уже на устах верши свой полет — больше ты не мое Прочь улетай ты во вражеском стане отныне Там где наглухо заперты двери.
Лишь на свет ты явилось и вмиг Над тобою утратил я власть Натолкнись я теперь на тебя —
Ты останешься вещью чужой Братской дрожи в тебе не почую Дрожи плоти родной сопричастной Мне меняющей впору обличья.
Ты уже в неизбежности той что меня окружает Ты — одна из решеток тюрьмы за которыми я задыхаюсь.
303


БУДУЩЕЕ НАМ ПРОМЕДЛЕНЬЕМ ГРОЗИТ
Будущее нам промедленьем грозит Завтра от нас ускользает словно вчера Жизнь непрошедшая — вроде ядра прикованного к ступне Ветер толкает нас в спину и мы лоб разбиваем о воздух
Мы теряемся шаг за шагом
Мы шаг за шагом теряем
Мы в шагах своих потерялись
Недаром ведь их называют потерянными шагами
У нас под ногами лежит земля Плоская словно огромный стол Не видно только где ей конец (Поскольку с глазами у нас плоховато)
Изнанки ее нам тоже не видно Как правило
Это конечно прискорбно Ведь основное решается там Относительно наших ступней и шагов
Лишь там созываются тайные
геометрические консилиумы Где нас трактуют как центр и как место Лишь там становится линией последовательность точек Шнурком привязанным к нам Там ведется игра устрашающе чисто С последовательностью жесткой в движенье своем к концу которое круг завершает которое эти узы.
304


Маршируют ваши ступни по некой поверхности твердой По некой поверхности что
несет на себе вас по-царски Но шаги ваши невпопад падают в пустоту потерянные шаги
Они образуют круг
он образует точку
Размещают их так и сяк где-то в сторонке там где невпопад
двадцать улиц и перекрестков И стук их по тротуару тук-тук неизменно слышен В месте одном и том же Как раз под ступнями вашими
Потерянные шаги падают в пустоту которая там под ними и мы полагаем что никогда их больше не встретим Думаем что посеяли потерянный шаг навсегда что он раз навсегда потерян Но они хоть куда эти семечки Они со своим уставом Они становятся в круг
чтоб разглядывать вас с ухмылкой Узника тех шагов которые потерялись.
305


МЫ КОНЕЧНОСТИ НАШИ ОТКРУТИМ
Мы конечности наши открутим и в ряд их разложим
Составим мы их инвентарь
Чтоб проверить каких не хватает
И найти неисправные сочлененья
Поскольку нельзя ведь сидеть сложа руки и смерть
дожидаться
растущую как на дрожжах.
306


КАЧАЮТСЯ В ГАВАНИ КОРАБЛИ
Качаются в гавани корабли
Нежно укачивают воспоминанья о дальних морях
Л где-то скитаются одиноко заблудившиеся воспоминанья что вернувшись не обнаружили гавани Воспоминанья без порта приписки Находят себе безлюдную гавань большую пустынную гавань без кораблей.


АНН ЭБЕР (1916—2000)
ВЕЧЕР
Вечер первого лета,
Теплый воздух, которым дышат Истово,
Трудолюбиво.
Чудо этой лампады Среди листвы;
Легкая и сквозная Светящаяся листва,
Синева
Сквозь лиственные кружева, Облако из листвы.
Проходишь снаружи — Оказываешься внутри,
Как в лесу Мелизанды.
Свод,
Зеленая свежесть,
Прозрачность
Света.
Легко заблудиться В большом лесу;
И я
Заблудилась
308


В листве
Одного из деревьев На моей улице.
Листва,
Какой не бывало, Светящаяся листва, Лес,
В котором живу.
309


ВЕТЕР
Это день ветра,
Вам хорошо знаком День великого ветра.
Не буря!
О нет!
Это ветер,
Сильный, горячий,
При ярком свете.
Вам хорошо знаком Этот загадочный ветер, Который поет.
И каждый шум, ветром гоним, Поет с ним.
Водопад,
Электричка,
Певчая птичка —
Всё вошло в его песню,
Поет с ним вместе.
Сухая трава волнуется,
Словно кудель Из обезумевшей шерсти.
Все листья У кленов
Вывернуты наизнанку.
Я вижу, как ветер Трудится спозаранку,
Вздымая серебряные султаны.
Ветрено всюду.
Ветер со всей земли Собирается здесь.
310


Он наполняет мне уши И заполняет голову, Переполняет сердце;
Я не могу отделаться От этого сильного ветра, Который ко мне привязался, Который меня преследует.
Сердце мое — это дом, Всеми забытый:
Окна разбиты,
Двери открыты,
И ветер пространный, Медленный, странный. Пересекает его Из угла в угол.
311


ОТРАЖЕНИЕ
Отраженье глядит на меня.
Я хотела бы знать Какая она — эта женщина На которую я смотрю.
Я хотела б узнать отраженье На которое я смотрю Как на что-то родное И не знакомое мне.
Та моя часть что умеет мыслить Смотрит на эту другую И понемногу мрачнеет Глядя на отраженье.
Грусть мою можно прочесть На ее помрачневшем лице На лице отраженья На которое я смотрю.
Моя бессмертная сущность Смотрит на эту другую Которая лишь отраженье И видит:
Мы обе печальны Как будто один человек.
312


ПОД ВАЛЬС РАВЕЛЯ
Усопшие решили Устроить карнавал.
В саду заледеневшем,
Где все цветы застыли, Сегодня ровно в полночь Назначен пышный бал.
Усопшие решили Устроить карнавал.
Здесь украшений древних И выцветших не счесть, Обрывки чьей-то славы, Былая чья-то честь. Полуулыбка слабо Играет на губах,
И чей-то нежный профиль Виднеется впотьмах.
Но бойтесь задержаться За роковой чертой:
Она богата только Бездонной пустотой.
Усопшие решили Устроить карнавал.
Теплы, округлы руки,
Но сковывает страх,
Когда внезапно видишь: Они сгорели в прах,
Пока в своих руках Ты их сжимал влюбленно. Осталась только боль Ладоней обожженных.
313


Усопшие решили Устроить карнавал.
В саду заледеневшем,
Где все цветы застыли, Сегодня ровно в полночь Назначен пышный бал.
Как влажны испаренья,
Как эта ночь длинна.
Все запахи она Смешала воедино:
Сырой земли, и глины,
И смерти, и листвы.
Усопшие решили Устроить карнавал.
Всю ночь они танцуют.
Их ножки бестелесны, Болтаются в нетесных Старинных башмаках.
Их музыка нелепа —
Один зимой и летом Единственный мотив,
Одна и та же тема,
Которой нет конца.
Но с криком петуха Окончен странный праздник, И вся земля тиха.
Однако, убегая,
Они спешат вернуться.
Их ножки бестелесны, Болтаются в нетесных Старинных башмаках.
И музыка играет,
Она всегда нелепа —
314


Один зимой и летом Единственный мотив, Одна и та же тема, Которой нет конца.
И если, на беду,
В том ледяном саду Красавица, которой Давно на свете нет,
Вдруг потеряет туфлю,
Ты не беги ей вслед.
И туфельку не трогай, Ступай своей дорогой,
О Золушке забудь:
Ее уж не вернуть.
Истлела эта ножка,
Как туфелька, немножко.
А главное, не надо В укромном месте сада Злосчастный башмачок Своей любимой мерить.
Иначе, знай, дружок: Бесплотной ножка станет, И музыка затянет Одну и ту же тему, Которой нет конца.
Усопшие решили Устроить карнавал.
315


ДВЕ РУКИ
Эти руки, что нам даны: Правая сжата Или открыта;
Левая открыта,
А может быть, сжата.
И обе зачастую Не замечают Одна другую.
Эги руки непримиримы,
Эти руки непримиряемы;
Одна дающая,
Другая берущая.
Эта известна,
А та незнакома.
Эта рука подростка,
Эта — женщины взрослой,
А эта рука — труженица, Простая, как у мужчины.
Стало быть, их уже трое!
И я открываю вдруг,
Что у меня
Бесконечное множество рук, Тянущихся ко мне,
Как чужестранцы,
Внушая страх.
Ах, кто же мне их вернет — Мои примиренные руки?
И берег, до которого можно
316


Двумя руками Дотронуться осторожно В этом большом путешествии,
Во время которого
Отброшено столько ненужных рук.
317


БОЛЬШИЕ ОЗЕРА
В дремучий лес мы не пойдем Где дремлет каждый Водоем.
Не будем мы будить больших озер Фальшивый сон им склеил солью веки И сновидения не распускают здесь Своих подводных редкостных соцветий.
И дни стоящие вокруг И стройные поющие деревья Здесь своего не видят отраженья.
Вода лесов дремучих так чиста Так мелодична так текуча Что в ней я голос моря узнаю Откуда я брала свое начало.
О море слез живущее во мне О впадины сурового пространства В которых я опору нахожу Для своего бескрайнего терпенья Затем чтоб сохранять и впредь Всё это одиночество без меры Всё это одиночество воды.
318


ЗАКРЫТАЯ КОМНАТА
Скажите кто привел меня сюда?
Ведь был же кто-то
Кто мне дорогу отыскать помог?
Когда я очутилась здесь?
При соучастии какого друга?
С согласия какой глубокой ночи?
Кто комнату нарисовал?
В какое тихое мгновенье Изображен здесь низкий потолок И этот зеленый столик с крохотным ножом И черная из дерева кровать И роза очага в багровых юбках Вздымаемых с боков С отзывчивым и сумасбродным сердцем Которое трепещет в гуще оранжевых
и синих языков?
Кому по силам эта соразмерность
Дрожащего креста моих простертых рук? Восток и Запад Север Юг Берут начало вот от этих пальцев Когда я повернусь вокруг себя Четыре раза
Столько ж будет длиться Воспоминание о ночи и о дне.
Здесь на столе свое я вижу сердце Но кто заботливо на стол прибор поставил Нимало не смутясь Неторопливо?
О как моя страдает плоть Без своего хозяина Он вырван из окруженья ребер
319


Кровь течет И заливает впадину И руки
Прижавшиеся крепко к пустоте Она чарует их и леденит.
О тело нежное ты спишь сейчас
И эта деревянная кровать
Тебя лелеять и хранить готова
Не двигайся не открывай подольше глаз
Не говори ни слова
Когда увидишь вдруг
Накрытый стол сверкающий прибор
Дай расцвести огню Дай комнату ему согреть И плоть твою и сердце —
Двух разлученных любящих супругов.
320


ЛЕСНАЯ КОМНАТА
Времени мед По стенам течет Золотой потолок
Расписан цветами своенравных сердец узловатого леса. Закрытая комната
Светлый сундук где свернулось калачиком
всё мое детство
Оно как рассыпанный жемчуг
На листьях давно прирученных я сплю Запах сосен совсем как слепая служанка Песня воды стучит мне в висок Вот и лопнула тонкая синяя жилка Чтобы памяти мощный поток пропустить.
Я медлительно роюсь
В заветном шкафу
Вот и снег Может горсть наберется
Рядом с шариком этим стеклянным
Белый снег как фата на невесте
Вот и два наказания легких
Потянулись
Убрав коготки.
Я могла бы зашить свое платье этой ниткой
истлевшей наверно
У меня голубые туфли И глаза озорного ребенка Которых нет у меня
Я хотела бы здесь остаться В очарованном этом пространстве Мне достанет припасов на целую ночь Не наскучила б только
11 Зак. № 3585
321


Монотонная песня воды Да дрожащие руки служанки Не разбили бы полное блюдо Старых запахов Вдруг Безвозвратно.
Ни замка ни ключа Старый лес окружает меня Как хорош мой зеленый хозяин
Полдень сверкает в серебряных стеклах Словно кузница мир раскален Я совсем почернела, совсем беззащитна под деревом черным стою.
322


ИЗНАНКА МИРА
Наши сердца усталость изгрызла до боли,
Мы голубые дочери лета,
Длинные стебли запаха с самого лучшего поля.
У нас не хватает сил Поднимать из потока камни,
Которые солнце сжигает И жалят улыбки с утра.
Мы съели вчера
Самые нежные листья самого крепкого сна.
Сны усыпили нас На вершине дерева ночи.
Но наша усталость совсем не смыкает глаз:
Она старается выдумать маски из шелка — Дырявые шляпы или перчатки тоски Для утренней нашей прогулки.
После жизни сверкают наши шаги Терпения и привычки.
В руках, изъеденных солью (В линиях судеб застыл ослепительный иней), Мы держим тяжелые головы наших любимых, Которые больше не с нами.
Они умирают и давят на наши невинные пальцы.
Голос невидимой птицы,
Чье сердце и крылья где-то летают одни,
В двери памяти вечно стучится,
Чтобы дыхание времени вновь ощутить.
Одна из нас принимает решенье И ухо к земле прижимает,
Как к закрытому улью, в котором гудят тысячи
пленных пчел.
323


Она говорит: «Переполнена гулом долина.
Корни деревьев речи не могут беззвучно расти В сердце ночи — черной и длинной.
Там изнанка этого мира.
Но кто же прогнал нас оттуда?»
Она хотела б найти за спиной
Аромат или легкий след своих невесомых лет,
Но находит лишь эту ложбину с корочкой ледяной
на зеркало очень похожей.
324


ПЕЙЗАЖ
Завернувшись в свою тоску Как в тяжелую шубу Я сплю под мостом
Изъеденным окисью меди и нежной сиренью.
Чахнут страдания О прекрасные мертвые травы Любовь превращенная в соль Никогда этих рук не коснусь я.
На всех берегах детство дымится мое Трясина и топи пошлой памяти Которую вечно преследуют хриплые крики Несуществующих птиц ветром жестоким гонимых.
325


ШУРШАНИЕ ШЕЛКА
Шуршание шелка похоже на ветер пустыни. Празднество света на хрупкой поверхности вод.
Полдень, взрываясь, стирает твой облик живой.
Ты дрожишь и сверкаешь, как в зеркале, передо мной И хочешь, чтобы я выпила солнце И твое лицо, которого нет и в помине.
Мне видеть мешает избыток света и зной;
два белых факела рядом — один и другой; бездонная пропасть полудня.
Надо идти к себе через огонь и воду.
До двух сократились картины мира тебе в угоду:
Ни зверей, ни травинки, ни облака над головой.
Под ресницами зной поет во весь голос.
Наши простертые руки на два шага быстрее нас. Наивные, алчные слуги В этом густом лесу бесконечного зноя.
Медленный переход.
Ослепшая, я спешу нащупать рукою
Сердце твое, как колонна вставшее передо мной.
И придумать его теплоту, чтобы заснуть поскорее.
Я представляю ее так достоверно, что таю.
День отодвинут, как будто ненужная штора,
Тень одинокого дерева рисует глубокую ночь
около наших ног
И открывает
Между твоими пальцами из песка И моими ладонями, полными грез,
Пространство,
Которое нельзя пересечь.
326


ТАИНСТВО СЛОВА
( покойная страна дала нам склонность к миру, обнаженный меч недвижно лежит на наших ладонях
I кипе сердце не знало дня, когда языки огня ободряли нас и его свет углублял тени от наших стрел
II в этом была наша слабость; ибо милосердие, обгоняя осторожность и страх, оставалось одиноким
Оно открывало вселенную в простой справедливости, и мы участвовали в этом беспримерной живучестью пашей любви
Жизнь и смерть — обе нашли в нас надежное убежище, они смотрели друг на друга слепыми глазами и осязали друг друга чуткими пальцами
С трелы запаха поражали нас, как обиды на пышных свадебных пирах, и связывали нас с землей
О времена года, реки, дубравы, ольха и папоротник, цветы, листва, голубые травы — всё наше богатство истекает запахами, благоухающий зверь скрыт в нашей утробе
Краски и звуки обрушивались на нас толпой и ошеломляли своими сочетаниями, а мечта удваивала наш восторг, как несчастье увеличивает невинные глаза, обводя их синевой
Радость рождала крик. У молодой роженицы запах птицы, плавающей в камышах. Весна, принимавшая роды, была гак прекрасна, что мы легко покорились ей
Гри удара сотворения мира звенели в наших ушах всё сильней, эхом отдаваясь в биении нашей крови
327


Ослепление было мгновенным. Оно молнией прошло через наше сердце, и мы получили заряд огня и сильный ожог
Это похоже на шок. Тишина, нельзя ни двигаться, ни говорить: рождается слово, оно из глубин нашего сердца подняться готово. И мы не в силах отделиться от его восхода, как кожура от мякоти своего плода
Вся земля оживает. В правой руке мы держим лес, а в левой, в самом центре глагола, — дремучий город. Мы приближаемся к вершине мира
Высокие лбы, где в мускусных волосах застаивается тишина, все ужимки, гримасы, старые головы и детские щеки, любови и морщины, радости и горести, все создания и творения, языки пламени в солнцестоянии земли
О мои самые черные братья, все праздники, запечатленные в тайне; человеческие грудные клетки и музыкальные тыквенные бутылки, где оживают пленные голоса
Слово — это ваше второе сердце, и пусть оно не знает покоя, пока есть оправдание живым и мертвым хотя бы в одной песне, вплетенной в лучи рассвета и стебли травы.
328


Я ЗЕМЛЯ И ВОДА
Я земля и вода, ты не сможешь перейти меня вброд, ах, мой друг, мой друг
Я колодец и жажда, ты не сможешь однажды невзначай позабыть обо мне, ах, мой друг, мой друг
Полдень созрел, чтобы лопнуть над морем, солнце в зените замерло словно; плавится слово; ты был так светел, ах, мой друг, мой друг
Ты меня не покинешь, как ветреный ветер, тень стирая с лица, ах, мой друг, мой друг
Надежда и горе живут в моем доме, связаны крепко единой цепью, вспомни эти старинные, странные узы, ах, мой друг, мой друг
Тебе не по нраву цепи, союзы, тиски сложенья, и руки твои, ничего не сжимая, лежат без движенья, ах, мой друг, мой друг
Ты говоришь громко и внятно, но мне непонятно, какое глухое эхо стоит за тобой, прими ж этот черный дар поэтический мой, который ночью тревожит слух, ах, мой друг, мой друг
У меня ни имени нет, ни достоверных черт, место встречи, комната тени, след мечты, с которой все началось, ах, мой друг, мой друг
Какое же время года мне пережить пришлось, какие рыжие листья послал мне Господь, чтоб вписать в них тебя, ах, мой друг, мой друг
329


Большая черная лошадь бежит по дороге, я слышу ее шаги под землей. Она высекает копытами в хрупком суставе смерти родник моей крови
Ах, какая прекрасная осень! Кто же ты, завладевшая мной, одурманенной запахом влажного леса, на пути к подземным цветам, ах, мой друг, мой друг
Посреди запутанных лет, смертей и рождений, посреди памяти и мягких красок, возьми же темное сердце земли, вся ночь в твоих руках, она отдана тебе, ах, мой друг, мой
друг
И одного утра бы хватило, чтоб лицо мое расцвело, окунувшись в эту великую тайну, в эту великую тьму, которую ты держишь в своих светлых руках, моя любовь.
330


ВЕСНА В ГОРОДЕ
Время уносит снега — грязные, осевшие, заплесневевшие и раздавленные
Вскрываются вены льда, и сердце земли освобождается среди новорожденных рек и речушек
Зима не держится на ногах и лопается, как вытертая кожа; мир обнажен, весь в горьких лишайниках
Старое время года, старые бумаги, старые окурки, старые несчастья вместе с потоками грязи стекают в ручьи.
Свет без труда проникает в тысячи открытых городов, каждая улица — река, каждая постель — родник
Сон утратил свои приметы, нежная пена, нежная незатянувшаяся рана, омываемая течением вод
Химера грубо вырвана из груди мечтателя вместе с его сердцем, лишенным корней
Человек за бортом. Крик в бутылке поэмы будет носиться вечность
Странные убежища огня: темные влажные закоулки, священные вазы, ритмы мира
Тот, кто не сумел родиться, возвращается в сон, и поток гащит его за волосы, превращая в водоросль.
На морских камнях курится дыхание жертв. Кровь мертвых мешается с солью, расцвечивая море, как охапки тюльпанов
331


Вот что сделал сезон воды: город похож на песчаную отмель; зализывай свои раны с привкусом йода
Весна пылает на серых фасадах, и язвы камней блестят на солнце, как плешивые головы победоносных богов.


АЛЬФОНС ПИШЕ (1917—1998)
СТАРУХИ
{Баллада)
В час пробуждения синиц И шелудивых псов дворовых, Когда часовни вспыхнет шпиц, Уже сидят в своих альковах, Глаза таращат, точно совы, Старухи с книгою в руке, Шуршат листами часослова И с Господом накоротке.
Круженье медленное спиц,
И запах чая травяного,
И шелест выцветших страниц... Не видят ничего смешного В изображении святого С котомкой пестрой в кулаке, На мир глядят они сурово,
А с Господом накоротке.
Но с живостью отроковиц Надев поблекшие обновы, Стянув концы платка цветного, Не потревожив половиц,
Они стряхнут печаль земного И юркнут к Богу налегке,
А мы украдкой ловим слово Старух, что с Ним накоротке.
333


Посылка
И можем жить мы бестолково, Беспечно спать на холодке — Они за нас замолвят слово, Коль с Господом накоротке.
334


ВОЙНА
{Баллада)
Бранясь, горланя, мы пошли, Войны разменная монета,
По телу раненой земли,
Месили мы, катясь по свету,
Как фарш месили на котлеты, Прах тех, кто мир вкусил сполна, Кого разбили наши деды С людьми, которым грош цена.
Ударил взвод, команда «пли!»,
В болото падали, в кюветы,
И под картечью мы ползли, Бомбежкой были мы согреты, Забыты теплые клозеты,
Невест забыты имена,
Мы вшей кормили, сбиты, спеты С людьми, которым грош цена.
Бранясь, горланя, мы пришли, Намаявшись по лазаретам,
Домой вернулись, как могли, Вернулись к жизни как-то, где-то, Всё так же голодны, раздеты,
И шапка на двоих одна, Тряхнем-ка, братцы, кабинеты С людьми, которым грош цена.
Посылка
Эй, солдатня хромая, где ты? Вставай! Не кончена война,
Пока набиты кабинеты Людьми, которым грош цена.
335


ПАМЯТЬ
Ржавчина забвения Родная обшарпанность перрона давних отбытий
Напоенные временем острые углы тяжкие своды пристанищ первой любви
Одинокий
натруженный остов судна завалившийся набок
Нежная зелень деревьев затопленных небом
Роскошь зари и снова
воспоминание плоти
336


ДЕТСТВО
Ночь мою протыкает Паровозный гудок
Буйный кильватер детства выплескивается наружу всё вокруг затопляет
О зелень ростков о золотые побеги беззаботность цветенья неспешные весны незакатные летние солнца все иисусы все пречистые девы склоненные надо мной и безмятежные воды
Мама
в конце ежедневной залитой светом дорожки
337


плоть
В моих крепких руках ваша зыбкая плоть о женщины которых я любил яростной невеселой любовью
Приросший к вам под будничным платьем тяжкий наплечник старости О эта рана
открытая для неизбывного служения жизни любви
Ваша вечность
338


ДЕРЕВНЯ
Неспешная
степенная деревня
на песчаном косогоре детства
Долгая дорога
Древняя литургия хижин
Всё те же молитвы под каждой крышей
Время замерло
Милая деревушка
благородные корни твоих вековых кленов уходят в земную ночь
Зеленое забвение погоста А у церкви
к земле склонившись память прислушивается в тишайшей тишине к тихому шествию мертвых
339


•к к *
Мягкое зимнее солнце и Шуберта тихое скерцо покусывают сердце
340


ANGINA1
Она пришла
такая внимательная
Она неотлучно при мне
не отводит заботливых глаз
я за двери
а следом она
не отстает ни на шаг
вот играя прильнула к груди
обняла
я возвращаюсь домой не один
она всю ночь не смыкая глаз скромно стоит у стены пристально смотрит легкий бросок вперед уцепилась за раму кровати примерилась шмыгнула под одеяло прохладной щекой приникла к сердцу
слушает боль мою нежные пальцы тянутся
к сонной артерии
последнее
задушевное
объятие
и
Anginct (точнее: angina pectoris, лат.) — стенокардия. 341


СУМЕРКИ
Едва заметное
шевеленье внизу пологого склона Мельканье пестрых картинок на скулах
сутулых снов
Тихий знакомый отзвук
каменной закраины колодца
кровоточит в сердце
изнемогает от своей долготы
Время сумерек каждой кости и всего костяка
Где-то у мыса Горн
на полном бакштаге чье-то крушенье
Ветер с моря миры на марше
Зияние гигантских гулких пакгаузов
Заключенное в рамки пространство
Лебедки и краны гобои и трубы
расставлены в должном порядке
блужданье застыло
береговые ориентиры направлены в прошлое
Солнцестояние старости На задворках одышливый садик чахлые веточки бедные розы
Аритмия с недвижным белее мела лицом внезапная набожность с золотым обрезом в минуты страха
342


КОНЕЦ
Последний вокзал ни огня ни билетной кассы Рельсов обрыв
Два в лишаях ржавых обрубка Отрезок истекшего в хосписе времени Служащие регистратуры Тиски стен
Последней ночи рассвет
Складки пергаментной кожи гримаса протезы
Приглушенный запах фекалий
Укол минута агонии
Бывалые пальцы смерти
Подобающий статусу гроб
Угол таблички у желтой скулы в кисее
Горстка людей
Литургия оркестр
Черная лента ползущая к кладбищу Железо открытой калитки Асимметрия направленных в небо стел Лопата
Рана могилы складка вечности Горстка людей
343


УТРО
Осторожное раннее утро не привыкшее долго валяться в постели ковыляет в стоптанных башмаках растворяя ночные страхи птичьим гвалтом трещоткой радиорепортажей шелестом газет
Жесткая щетина на подбородке Первый глоток виски в пересохшем горле
Еще один
милосердно дарованный день отфыркивается стряхивает ошметки теней и дрожит над обретенным светом Он благодушен к фривольностям солнца что шныряет в светлых одеждах женщин и выхватывает лакомые куски
утащенные с прилавка улицы


жиль эно
(1920—1996)
СТРАННИК
Ьежит он, бежит, и не видно конца.
11 поезд ушел, и корабль утонул, а от самолета осталась лишь тень —
Крестик в пшеничном поле.
Идет он, идет, понедельник, и вторник, и среду, и дальше.
Где ты, гостиница? Хоп — улетела.
11о есть часы, что всегда неподвижно следят за временем механическим оком.
Ьежит он, бежит — к светлому кругу часов на вокзале.
11о есть эта улица, что идиотски уткнулась в небо и кончилась, разомкнулось пространство, глаз мечется, читает без остановки: внимание, поезд отправляется... поезд отправляется, внимание, поезд...
Хватит! Хватит! Сезоны сменяются, годы проходят, и реки текут, земля слишком маленькая, день и ночь ходят по общему кругу, и непонятно, с чего это так. Но вдруг неожиданно видишь, как в этом кошмаре зажигается свет.
И одна лампочка освещает весь здешний простор, пока день и ночь от полюса к полюсу делят планету.
345


Бежит он, бежит, и не видно конца.
Земля вертится наоборот. Он как белка в колесе, на глазах у толпы зевак. Он как клоун на шаре на ярмарке, а вокруг город мечется в суматохе.
Да нет, всё не так уж страшно, он просто идет. Показалось, что быстро бежал, потому что он старый и запыхался.
Измочален, нет, даже не так — его раздавило в лепешку каблуком архангела, вот как всё было.
И когда наконец начинается день и болота дымятся, взбудораженные южным ветром, он останавливается и следит, еле сдерживая тошноту, за полетом прожорливых грифов: в равновесии, на краю света, окуная палец ноги, как купальщик, в дерьмо.
Он добрался, только неясно, куда. О, конечно, тут кладбище слонов, а солнце первый раз встало с запада.
И нет слов, чтобы всё это описать, — вот черт, брякает он, черт, кто же знал, что солнце у нас левша.
346


ВОСПЕВАЮ БЛАГОДАТЬ ТВОЮ
1
Краснокожие братья,
исчезнувшие племена
унесенные огненной водой и туберкулезом
Вас спугнула бледность смерти и бледнолицых
вы ушли, унося с собой легенды о Маниту,
их разогнал грохот выстрелов
а нам вы оставили образы с ваших тотемов.
Но небо у нас по-прежнему такого же цвета как дым вашей трубки мира.
2
Мы не знаем меры Изобилие — наша мать.
Страна в поясе стали,
С огромными глазами озер,
С шумной смолистой бородой
Воспеваю тебя, тихий смех твоих водопадов.
Страна в шлеме полярных льдов,
В ореоле северных зорь.
Ты сияешь будущим поколеньям Ослепительным светом своих урановых копей.
А тем, кто тебя опустошает и губит,
Кто вредит твоему огромному телу в покровах
палых листьев и снега Мы шлем целый шквал проклятий Из страшных истоков, где рождаются бури.
3
И кто-то поет, я уже разбираю слова этой песни Воспеваю благодать твою, жизнь
347


сеятель с тобою,
благословенна ты между женами, и ребенок, от радости сам не свой, сжимает тебя в ладошке,
как камешек реальности, разноцветную гальку.
Счастливая жизнь, богоматерь взоров, одетая дождями и солнцем, да придет царство твое, на эти поля и дороги Счастливая жизнь,
Да здравствуют любовь и весна.
348


СЕМАФОР
(фрагменты)
< ’ш малы идут в тишину
< шпалы уходят в песок грез и там пропадают
< шпалы пробираются в опрокинутое небо зрачка
( 'шпалы потрескивают, излучают смертоносные стрелы, химию кинетических форм, филигрань северных зорь, lice сплетается из листьев воспоминаний,
из пальмовых взмахов, изрывающих воздух всеобщих увеселений.
( нгналы — это корни, растянутые стебельки,
соцветья сигналов
на ветру, и ветер листает свой кондуит.
I Уступает зима, природа облачается в неказистое платье,
и завихрениях перышек, листьев —
колдовское прощай последним всполохам пламени лета.
Под сводчатым небом
Закрутилась соляная метель
Сигнал тишины, исполненной мечтами и скукой,
Тишина запускает лезвие в загривок пейзажу
исходящему озверевшими вздохами, поднимается буря,
воды пенятся, как в легенде, тускнеют ночные перстни.
Человек в середине земного срока уже не знает,
с какого берега к нему приближается жизнь.  **
Немые знаки, аббревиатуры
Кто расшифрует код раздетой тундры?
Пеликий алфавит снегов, исхоженных волками, они читают текст с листа — протяжный лунный вой и голод холод словечки ветра — невесомей, чем шарик
проса
вся радость жизни просеяна сквозь решето лесов
349


Любовь свивается в ладонях светящегося дома
влюбленные хотят взглянуть за планку дня,
в грядущие сады,
и вот — последней веточки надежная порука
350


ПЕСЕНКА ОБ ОКУРКАХ
I
Она ушла, оставив мне окурки.
Что ж, правильно, огонь сотрет следы. А курят всё равно по всей планете. Простите, эльфы наших чудных дней, Они закончились: теперь твоя душа Нуждается в разрядке путешествий.
II
Она ушла, оставив мне окурки.
Прозрачный легкий парусник скользит Туда, за горизонт воспоминаний Весло стирает незаметно грезы, волны.
Она ушла, а золотые рыбки с вишневой
сердцевинкой мне остались
И солнечные дни
И шумный плащ, отделанный гудками поездов и в красной шапочке ушедшие закаты и плюшевый медведь, забытый второпях.
III
Она ушла так — от конца к началу:
раздерганная юность
оставив рыбку, словно южный фрукт.
Раскаты смеха хуже острых лезвий Лицо обиженное — светлый циферблат Так в первый день она открыла кладезь
своих волос
Что ж, вспоминай теперь
351


Второй был день безоблачной любви
на летних островах,
А дальше — дни-караваны.
Восток бледнел в соседстве с созвездьем
нашим двухголовым
Потом она ушла
а мне окурки
и непонятные проказы
и волосок в замке
и отпечатки пальцев на потолке
и вспышки гнева — сквозняк из следующих лет.
352


ПИСЬМО ГИЙОМУ
Аполлинер Гийом Аполлинер Никогда не прощу тебе что ты написал война — красива*
Ты болтал о снарядах как пьяный артиллерист Ты читал газету тут грохнул взрыв пробил тебе череп и всё ты стал жертвой
дурацкой рифмы Гийом война не красива даже если блики от взрывов бегут по газете которую ты читаешь при свете
вражеских выстрелов.
Стихи с войны Мадлене и Л у** пропитаны адом и если
поэт влюблен а вокруг
стеной встает смерть
* «Война красива» («la guerre est jolie») - строчка из военного стихотворения Аполлинера «Прощание всадника» («L'adieu du cavalier»).
** «Стихи Мадлене и Лу» — циклы стихотворений, написанные Аполлинером на фронте и посвященные двум возлюбленным поэта.
12 Зак. № 3585
353


и убивает друзей их никогда не заменят никакие «Груди Тиресия».*
* «Груди Тиресия» (1917) — сюрреалистическая пьеса Аполлинера.


«ГЕКСАГОН»
И НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЭЗИЯ КВЕБЕКА


ГАСТОН МИРОН (1928—1996)
ТЕЛО УЗЛИСТОЕ
Тело узлистое взгляд рассеянный вид растерянный грива огнистая
слова едва
всё ты, ты и ты и боль каждый шаг превращает в юдоль
357


МАЛЕНЬКАЯ ПРОЩАЛЬНАЯ СЮИТА
Когда-то в детстве
мой дерзкий кулак взмыл к радуге просвистел в ушах
утром нашелся метеорит
смотрю на какой-то дороге лежит
короткая неделя с длинными клыками семь столбов один за другим семь карт с кем бы сыграть короткая неделя а в кармане вечность остановка сердца реакция на быстротечность
короткая жизнь моя жизнь
короткая жизнь череда минут
что идут гуськом
одна за другой
словно гусеницы тропой
словно вереница бедняков на паперти
короткая жизнь моя жизнь запертая в большом городе заключенная в круг шагов всё спешит она и спешит
от серости в горле першит сегодня вертикальный завтра горизонтальный я наверно умру от постоянства сровняюсь с землей не буду отбрасывать тени о смерть
страна для переселенья 358
V-'


указательным пальцем
и начертал направленья
прямые косые изгибистые (никаких кругов)
на песке и на глине
на небе на всем живом
что видите вы и что я прогулки по длинным паркам названья знакомых бульваров мсст-королевств
на сердце тяжесть ночных кошмаров предчувствие стен предчувствие неба
предчувствие взгляда из недр тысячи глаз
врачебный осмотр времени остановка на главном
не забыть наклониться на самой вершине пространства опереться виском о скользкую стену пространства и от страха что всё исчезнет нарушить молчанье
луна как палый листок в полом пространстве
но на краю озабоченной ночи и на краю дня что там
что там еще маячит
359


Я ПИШУ ТЕБЕ
I
Я пишу эти строки сегодня тебе с любовью чтоб сказать мое сердце сердце мое в пути под последним снегом вышло оно из дому под пристальным взглядом прохожих оно проплыло под нервным простуженным небом вперед без оглядки чтобы вечером возвратиться как раненый зверь
Как твои дела изменилось ли что-то за время у меня в голове зияет черный провал я пропал
золотая коллекция скуки
мне играет свой лучший экспромт холодеют руки где приливы тепла твоего незабытого тела где дыханье твое как поляна после дождя мне становится больно жить — без тебя
Часы кровоточат
ну когда же ты мне всё расскажешь
я пишу эти строки с любовью
всё закончится в гавани рук твоих
жду тебя как и прежде наш сезон в разгаре
мое сердце блуждает по кругу подстреленной птицей
без тебя оно перестанет биться  IIII
Когда мы уляжемся рядом в густой траве в тени в глубокой расщелине плотного времени мы ночь напролет будем прошлое ворошить наблюдая рассвет набирающий силу дня во взглядах диких зверей проклюнувшихся в тумане пока станет весна вьюнковать городами
360


На это наше свиданье с концом вселенной мне прийти захотелось с тобой к порогу почивших сегодня и давеча мёртвых вдыхающих память забытых наших миров
361


КАЖДОМУ
Каждому жизнь по шагам
каждому слезы по волнам сердца
каждому грош по мольбе
каждому мачта и флаг по мечте
каждому брызги в лицо по ветру
каждому боль по вискам
каждому кость по зубам
каждому страсть и паденье по мосту
каждому, каждому
каждому гроб по росту
362


СТАКАН ВОДЫ ИЛИ НЕДОПУСТИМОСТЬ
Прорастают травой и требуют влаги поры но в стакане не просто вода в нем тихие воды вернее проводы дней быстротечных мельтешение праздных мыслей о том что приплюснутый профиль дня сдавленный сжатый и выдавленный на меня капля по капле стекает вниз на пол а жажда сухим комом сковала горло как паника трепет тревога нет проку от влаги когда ни равнины ни горы не тронуты ни внутри ни снаружи и что еще хуже ни один сантиметр мира не изменился но я смирился и несу земной шар в животе горячий огненный шар не дает шелохнуться будто в нем тормоза останавливающие ход планеты еще раз я открою глаза по привычке и выпью водички
363


ПРЕКРАСНЕЙ, ЧЕМ СЛЕЗЫ
Девочка прекраснее чем слезы что обрушились апрельским ливнем с неба голубые волны-переливы — острый взгляд у птички-зимородка
в нем курсировал корабль моих желаний память, о голубка в клетке сердца мои пальцы на замке воспоминаний я по мачтам ее бедер истомился по дрожащим волоскам на гладком теле в дни моих падений и триумфов о тебе красавица пою я и к тебе взываю — аллилуйя
364


ЗИМНИЙ ВЕК
Разнузданно пасмурно мокро и глухо хрустят под ногами скелеты зимы затоплен березами лес и соснами елями буками и остальными затаились утесы вражда повсюду
что за голый простор облысевший край ты свирепствуешь тысячи душ теребя в беззащитной деревне сокрушенной убитой в городах что объели тебе пол-лица из приюта любви унесли всю мебель и теперь пустуют наши сердца перед страхом смерти за собственной дверью
не пытайся ни с чем совладать
365


БОЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ
На взлете пространства в околоплодных водах омывающих ностальгию как полуостров тоскливых песен где время то высиживает землю то бросает улетая прочь я сосредоточенно вглядываюсь в жизнь вселенной пытаясь отыскать тебя любовь моя в каждой
комнате квартиры
пока одиночество белой трелью стирает лето лес ориентиры ты нужна мне не меньше самой жизни мои жесты
изломаны как у больного глаза неподвижны в рукаве
соболезнующие фразы
раз за разом я раскапываю свою судьбу вширь и вкось дерзко упрямо терпеливо медленно ставя одни и те же вопросы то вместе то врозь человек любви одним словом клоун
а какие глаза у тебя смотрящей сквозь листву? как облака в иллюминаторе? голубые серые сияющие? как у сойки? как у свиристеля в кедровом лесу? как у серны запыхавшейся от бега изнуряющего?
если этот маяк вдалеке твоя голова то и я сын скалы и во мне течет кровь орифламмы мой обветренный рот произносит немые слова мои силы как прах развеяны по земле скитаньями вот и мир повернул свое туловище на колесах вот и дверь приоткрылась заглотив наживку ключа
я услышал твой смех потускневший как старое золото наполняющий ложе любви ароматом весны
мы с тобою теперь собьемся в общую стаю как усталые псы
366


УГЛИ И ПЕРЕГНОЙ
В моей судьбе ничто не изменилось ни работа ни семья мне грустно и печали словно мухи слетаются на свет
из моего окна
испачкан я любовью как навозом скитаньями как кровью а за стеной еще одна стена воздвигнутая мною
ушедшие года на вкус не слаще голубиного дерьма и тошнота уже подкатывает к горлу а я сопротивляюсь
в гневе
я в хлеве собственных несчастий я страдаю из ребер рвется в бой крик сердца словно бык
да это я мои глаза слепы как угли да мое сердце как снаряд на поле для стрельбы да мой язык отполирован алкоголем да пульс от бега быстрого частит
и я умру как я всегда боялся
один что тихий океан вдали от всех
с пожаром в голове и со стихами в сердце
на кар-кар-кар вороньем языке
умру в свободное от рифмы время
367


РЕЧЬ ОБ ИССТУПЛЕННОМ ОТЧУЖДЕНИИ
Когда я не знаю куда и зачем плыть
я плыву по волнам этих слов тихо-тихо
говорю сам с собою лихо дробя предложенья
чтобы жизнь их могла проглотить почти целиком
чтобы лучше слышать себя я беру микрофон
проломить эту стену ночных кошмаров не просто
я хожу по кругу словно птенец переросток
не в силах взлететь, слезы как сорняки
лезут из глаз подавляя глас разума
но я слышу вдали как шуршит в ветвях прошлое
или будущее облачившееся в сирень
день застал врасплох я стою неподвижный как пень
скоро ветер поест древесину — тогда я сгину
когда я не знаю как и зачем плыть мне хочется пасть вместе со всеми на землю растянуть свое бренное тело на свалке тел и ждать в полудреме теней лучшей судьбы она может прийти во сне
и с нею мой жалкий удел может кануть в Лету я хотел бы нырнуть в пещеру северной ночи в металлическом блеске ее раствориться исчезнуть ко всеобщему удивлению, без наблюдения со стороны моей дорогой прикроватной лампы свидетельницы бесконечного млечного бдения
когда я стою посреди помпезного города на Сент-Кэтрин-стрит освещенной неоновым светом и бегущей вперед как лошадка под седоком ни слова об этом — я заперт в собственном черепе лишен своего языка и своих корней изгнан из собственной жизни каким-то поэтом он рыщет в моей голове копается в плоти находит меня душевнобольным, не уходит продолжает в тумане искать следы бытия и услышав мой крик признает — еще жив я
368


когда я спускаюсь в бедные наши кварталы мимоходом вдыхая гнильцу проходных дворов н плыву по теченью, по швам распоротых улиц вот она моя жизнь — как этот убогий сарай пережиток Истории мусор цивилизации я отказываюсь от депортации, мне не нужна помощь я не ропщу на обстоятельства, я несу свой крест клянусь дыханием нации, спертым воздухом я хочу чтобы все знали каков мой ответ
холодная ярость в молчании полого черепа гут и там мои первые ласточки весенние цветы белого безумия, помутненного чем-то разума красные огни подсолнухов торчат из темноты мое сердце сломало ногу и теперь хромает
рассвет о своем наступлении листьям шепнул зашуршали они, потянулись в туманном воздухе я об этом не знал, был занят своим боярышником лепестком эпифании и бивуаком — стихами разлилась по всему телу нежная свежесть мой голос звучит на дорогах, где я потерян и где я найден, несет мои ноги дальше перекрывая источник жажды и открывая надежды дыханьем железом могучей волей рыданий
да здравствует народ и каждый незнакомец в мире несмотря на вас несмотря на нас я хочу жить да здравствует жизнь в океане нашей Вселенной
от белой агонии сына отца поколенья но зову плоти моей и моей души я связан навеки с жизнью и в обломках и в пепле в сопротивлении
и в разложении тела и в тлении наций и в гибели изнуренных народов
когда смерть одного человека уже не будет считаться
369


ГОЛОВА, ПОЛНАЯ МЫСЛЕЙ
Идея муки прорастает в земле идея полей вызревает в колосьях и дерево листьям шуршит о судьбе авось хватит зелени рощам и даже, и даже
идея пропажи жизненно важных идей зарождается в человеке питается острой болью его залихватской дурью
ничто невозможно из памяти вынуть
идея закинула удочку
безумная, право, идея —
чего только нет в головах у свободных людей!
370


* * *
Говори говори о себе говори о нас унесу тебя прочь на плечах унесу на руках всякий раз на свиданиях с жизнью меня стерегли страх горбатой разлуки и крах колченогого сердца чьи-то к небу воздетые руки от скуки от муки говорю говорю обо мне о нас о друзьях унеси в упоенье собой унеси меня
на обочине выкинь меня на краю вещей на отшибе оставь на полях на кончиках пальцев в неслышных шагах на склоне длинного дня когда я срываюсь с цепи и ору почем зря и мой клич словно плач но как бич твоя тишина когда закрываются веки в предчувствии рая и даже когда мы готовы расстаться навеки мы пара вдали от тебя вдали от меня
и снова вблизи вперемешку в объятьях друг друга неразлучная пара которой мы остаемся непрерывно надрывно прощаясь и тут же встречаясь
371


* * *
О чем напевает море далеко-далеко отсюда о лоне твоем в цвету, о моем абсолютном желании быть в тебе и с тобой повсюду мои руки сжимают воздух
плавают в пустоте как сами с собой на свидании
все что бросит земля в королевской своей мастерской что оставит она а потом превратит в мирозданье сознанье мое ощущает как часть испытанья выживания вида и разветвления вида того что роднит нас с тобой и со всеми другими
и если б я умер, не видя тебя и не зная то линия жизни разорванная пополам потеряла бы память мою и следы скитаний уверенность в том что Там — после смерти — я не знал бы глубин времен я не знал бы нежности ласк
того, как медленно твои жесты пересекают смерть
по дороге в рай
потому я прислушиваюсь к мирам плывущим вдоль твоего бедра...
372


ОДИНОКИМ И ОДИНОКАЯ
Пока любовь живет я ночь я снег
как ненастно как опасно если женщина уйдет сгинет прочь я мрак я лед
как напрасно как затаскано
373


ПАРИЖ
Давным-давно когда я узнавал того кого сейчас я знаю я скован был в плечах как домики в Европе дрожали руки вязли предложения во рту я нес в себе наследство бедности и буйных нравов
я был в поэзии как тягловая лошадь в поле тащил огромный груз не зная для чего и слух был навострен чтоб слышать лишь себя туманным утром в заспанном миру
374


ПОЭТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО
Часы пробили тридцать лет, ни к черту удила и пастбище любви пустует уже на кладбище пора а человек буксует мне душу время леденит и нагоняет страх
но я не столь несчастен матушка сколь ты ты на кон всё поставила ради одной надежды между потерями, меж завтра и вчера склонилась, кашлем заглушив свое рыданье
отец мой прахом стал с землей сровнялся теперь я чувствую как прорастает он во мне отец и мать, лишь вы одни на свете знали как всё назвать — отца, и свет, и мать
я слышу — ваша тишина баюкает как снег...
375


КВЕБЕКАНТРОП
Вот такой была его жизнь — с одной стороны. Конечная станция.
А на другом вокзале был он беден-беден и обездолен-долен.
Забудьте о Квебекантропе.
Этот парень совсем не похож на обычных людей.
376


ОДНИМ СЛОВОМ, НО ОЧЕНЬ длинно
Сегодня я прошу прощенья у поэтов,
е которых я списал красивые слова,
поэты всех эпох, поэты разных стран,
я не нашел другого способа сказать,
другого почерка, чтоб написать, друзья мои,
мы строили всем миром общую дорогу
из слов одних и тех же, и по ней
пойдут народы безо всякой карты, ибо
их поведет один печатный символ, один знакомый слог,
спасибо.


РОЛАН ЖИГЕР (1929—2003)
СТОЛЬ ДОЛГОЖДАННЫЕ
Явлен был снег в наши влажные руки
явлен проблеск для обреченных
явлено таянье рек
явлен ветер метущий сухие листья
явлена пряность воздуха вольного
влетевшего в город волною рьяною
явлена шага неверного цель безымянная
и явлены дни наконец столь долгожданные
когда мы жили всем жили ничем совсем без проблем
в самую трудную пору
378


РУКА ПАЛАЧА В КОНЦЕ КОНЦОВ ГНОИТСЯ
Огромная длань которая давит на нас огромная длань которая нас к земле прижимает и плющит огромная длань которая нам раздробляет крылья огромная длань из свинца раскаленного огромная длань из железа багряного
огромные когти которые крошат наши кости огромные когти которые нам разнимают веки как устриц створки
огромные когги которые губы нам наглухо сшили огромные когти из ржавого олова огромные когти из жженой эмали
по вот нагрянут под ногти нарывы
нарывы
нарывы
огромная длань которая нас пригвоздила к земле в конце концов загноится
хрустнут суставы и лопнут как бокалы хрустальные и выпадут когти
и длань огромная сгниет
избудем гнет и встанем и уйдем куда глаза глядят
379


МОИМИ РУКАМИ
Им неведомо что творю
то о чем я не говорю
я внутри тебя вижу всю
всю тебя твои очи-свечи
груди робкие теплые плечи
пальцы бархатные так их люблю
дрожь сердечную длю
голоса шелк шорох души крылатой
такую тебя когда ты
вступаешь в тот мнимый мир
где всё лишь подобья и знаки
от травяных волоконец и мраморных жилок
до плавкого золота солнца
380


ЛИШЕННЫЕ ВСЕГО
Приходить издалёка совсем издалёка
вал безымянный рождается ближе августа звезды падучие падают ближе приходить оттуда где всё позабыто приходить с пустыми руками с продырявленной грудью с угасшим сознаньем
и снова потом уходить с помраченным сознаньем с пустыми руками с продырявленной грудью
381


ПРЕДЕЛ МОЛЧАНЬЯ
Вот на носилках бьется в агонии белизна ко мне и к смерти одни и те же слова обращает да будет явлено преображенье последней воли явлен новый уход к нулю в край где ни трав ни птиц где народец живет безъязыкий
382


СУМАСШЕДШИЙ ОГОНЬ
Пустынный ОГОНЬ
огонь ночей лишенных даже прозрачной влаги проступающей на глазном белке огонь соломы просохшей огонь стерильный огонь гнилой
мы бы смогли тебя уничтожить до самой последней искры взять за горло тебя и задушить истребить
или вдруг раскидать по кострам по очагам
а потом затоптать ногами
но мы нуждались в твоей жаркости
в яркости в ясности
чтобы выжить в тени ледяной
чернильная пыль в наших жилах подточила силы надо всем тяготела давила на нас эта мрачность в которой нам надлежало наше нутро перестроить его на ветрах четырех непрозрачности четвертовали
а ты
безмозглый огонь
ты всё сжигал не глядя и не разбирая грехи и ошибки отчаянье и светлые чаянья ты сжег нам веки ты сжег нам грудь
наши замки мишурные развалины мерзкие безмозглый огонь сумасшедший огонь ты нами играл
но в тени мы уже укрывали твою золу
383


БЕЗУМЬЕ ШЕСТВУЕТ МИМО
Сердце пробито ветер несет его прочь прочь от нутра в пруды лихорадки
а мы-то всё ждем где караваны груженные солью где праздник цветов на затерянной льдине
молчание город покинуло нас погрузив в глухоту глухи мы к крикам кровавым на стенах проведших черту
паника сладкая паника спит не гомоня в уголке у огня
но больше ведь нету огня
есть только красная темень безумья
вот она медленно так линяет бледнеет яичным желтком
башни напрасно сирен своих освобождали не нам наши разрушить сады не нам молнию вдруг принять за лилею (за полетом спиралей следим всё смелее)
наши пути идут по шипам но чураются грязи
384


ВОЗРАСТ СЛОВА
Древний ветер наши крушит подмостки вот возрождаются зубры в долине ажурной вновь освященная жизнь в железных узорах белы как снег рукава златом расшиты готовы к сраженью за честь
в скалах кремень терпелив нет у нас слов чтоб назвать кровавые солнца карминные
голову завтра сожрут змеиную
жало и яд прилежно съев
кто пропоет чарующий душу напев?
13 Зак. № 3585
385


ПЕРЕД НЕИЗБЕЖНЫМ
Перед обломками колес от путешествия мнимого я говорил тебе: море нам зримо
перед лезвием усыпанного звездами клинка
я говорил тебе: живу в сердцевине цветка
перед овальным зеркалом красоты твоей
я говорил тебе: смешаем искры горящих углей
перед днем который между твоих проплывал уст я говорил тебе: час без тебя пуст
перед ужасом на галерке вопящим
я говорил тебе: успех наш был настоящим
перед бедствиями гниющими у нас под дверью перед рыжим варваром мерзкой тварью перед тяжкими жестами друзей и подруг перед ломаными линиями наших рук
я говорил тебе всегда самые приятные вещи
386


ПАМЯТЬ СУМРАКА
Сумрак и иллюзорная память горечь дней без огня в пустынной стране в лесу немом
под неусыпными взглядами сытых орлов
сумрак и память комнат высокие о радостях помнят просторные о любви у самых дверей страданья
сумрак и память предсумрачных дней
когда заря поспевала всюду
устремляясь на встречу с прозрачным грядущим
когда башня и киль изумруд и чайка
были все из стекла
сумрак и память желанья голос без слов в оболочке злобы эхо морей в дворцовых покоях камней драгоценная кровь свободная от всяких уз золото розоватое и свободное
сумрак и память очищенная в сновиденьях нагая Алина в хрустальной постели сумрак и память далекого местность-сказание Черный Пруд где когда-то твой лик высвечивал заросли папоротников помраченных сумрак и память полярная в годину когда на губах наших иней чтоб запечатать сплошную внутри немоту у всех на виду подвести черту
387


СЛОВА-ВАЛЫ
Слова-валы набегают и бьются о белый берег где пишу что вода совсем не вода если пьющие губы исчезли
слова-валы что венчают самый пустой островок постель в которой лежу и вижу плывущей тебя и веко тебя одевающее как простыня на обрывистом скате утра
когда всё набегает в осколки дробясь на стекле
слова-валы от которых всегда у ручьев
этот голос как будто из ваты их по нему узнают
голос глухой хрипловатый
вижу как я тебя вижу я чье зренье меж тем пресеклось
на самом ломком из твоих волос
я который что бы ни видел всегда пресекает зренье
чтоб в равновесье увидеть всё
на точечном острие сердца
острие алмазном площадке для взлета к мыслям
моим неотвязным
говори чтоб меня ослепить чтоб меня утопить в этих льющихся лентах слов-валов которые ты размотаешь вечерней порою
во впадине между грудей словно бы целой рекой к твоим ногам они припадут словно бы листья не станет баюкать ветер иной кроме ветра что льется с твоих ресниц
из млечного шелка
слова-валы катятся вечно слова-валы на песке нагая невеста тоскливо ждет огромной соленой руки прилива и сдвиг мельчайшей песчинки обнажает
вдруг без заминки
горную жизни гряду
388


с вершинами снежными острыми гребнями с поредевшими купами непокоренных пиков
сдвиг мельчайшей песчинки и вот без заминки
явлены тысячи дюн
дали пустынь без миражей
эбеновый сфинкс ребристый
и триста людских пирамид что от жажды мертвы
сдвиг песчинки и вот невеста утратила волю
и власть над собой потеряла
матерью стала и вот возлежит с улыбкой блаженной
стакан опрокинувшись воду теряет налитую
и слова-валы набегают гурьбою на стол
на дом на долину
стакан умножает себя разбиваясь
беда обретает прозрачность
совсем как заря что вступает в права
заметна едва в уголках зеркал
чья амальгамы лишенная гладь ночью мертва
3X9


ЗНОЙНОЕ ЛЕТО
Жуткое лето пожухлые листья
жуткое лето раны жарой прижигало
жуткое лето зноем ползло под одеяла
мерещились нам ледники и влага холодных колодцев
иглу бесхитростные жизнь на юру
в это самое лето...
жаркий выдох беды
шар жуткий ужаса жар по окоему плыл наугад как хамелеон одетый в солнца багряный закат
в это самое лето...
ожидали всего
ожидали и тех и других
но ничто не пришло и никто не пришел
кроме чреды авгуров злоречных
слова стали редки как зрелые в меру плоды
многие годы надежд внезапно иссушены стали тверды
чтобы забыть ибо скорей надлежало забыть ринулись люди в сухие леса чтобы время избыть ринулись к высохшим рекам
каждый шаг отдавался кошмаром все прыскали прочь чтоб убедиться что разум устал и отстал я видел тех что жизнь ежедневно теряют как хлеб плесневелый из них кое-кто ухитрился найти ее снова в сетях рыбака удившего в мутной воде припрятанных в теньке под стеной уцелевшей чудом или на балдахине на который случайно забыли
нашить облака.
390


ВАН ГОГ
То как мы голыми шли под солнцем белесым то как мы отяжелели свинцом налились и сдались и на полях кривые колосья желтели в снопах огневых
и глазной белок всё льнул к красноте красноте орущей среди глухой желтизны полей
наивное с визгами пса
наше былое стояло во фрунт на костре
тени распались расплющился гнет заблуждений
жизнь вернулась к источникам сладким медовым
новою кровью и соком наполнилась новым
и око дрожало с надрывом
и открылось увидело чистый пейзаж
промытый огнем
Ван Гогом чьи волосы рыжие мы узнаем чье ухо отрезано око неистово жжет
и вот подсолнухов жизнь началась
391


РОЗЫ И ТЕРНИИ
Денизе
Розетка царит над порталом розетка вот розы катится сердце по скатам отвесных скал жизни самую прочную стенку крушит сумятица сыплются с высоты минаретов ясные резкие крики погорельцев увечных
до алости самой алой до сплошной черноты фейерверк закрываются самые ясные очи вселенной
розетки переплетения вот розы вот розы и тернии мириады шипов мириады в руке где на жемчуге блики играют вечерние
венец терновый в нем птица укрыться рада крылья сложить над памятью об уютном гнезде
сладость полета за ней оставляет единственный след длинную ленту из бархата рваную
розетка портала розетка вот розы
дни когда пламя под пеплом ползло
чтоб вспыхнуть вдруг у ножек кровати
последней звездой запаляя светильник любви
время пришло объятия сжать
тепло последнее прочь давно утекло
под нашим бездейственным взглядом
ночь натянута туго до самой зари
розетки переплетения вот розы вот розы и тернии хлопает сердце как дверь которую больше ничто не удержит на петлях можно теперь свободно пройти всем бедам
392


знакомым и незнакомым которые глупым казались бредом беды забытые снова пришли тучками мелких летучих стрел
короткое столь мгновение плутавшего долго счастья крошки хлеба пищи крупицы погибшие от голода птицы тончайший снег чтобы руку греть теплее мягкой
такой рукавицы
вот и вихрь пьяный дюжий вихрь с визгом метет всё метет оставляя одну грязную лужу которая неистребима и смотрит на нас в упор
это руина руина наше подобие наш укор
а на что мы похожи теперь а ни на что верно кроме гальки толченой кривых и крученых корней вдребезги раздробленных армией бурунов прущих с белыми гребнями с пеною на губах
розетка портала вот тернии тернии
розетки переплетения вот розы вот розы и тернии красные розы и черные розы тростники и отростки и тернии отростки и розы и тростники
под платками под молотками под прутками решетки воды синева вода мертва реет заря кровь
льется из глотки
розетка портала вот розы вот розы и тернии и мириады шипов!
катится сердце клубком по рудному праху праху от олова меди стали асбеста слюды твои из слюды глаза предстали ты вся из каленой стали до самых костей
глаза из слюды кристаллами стали во влаге соленой
где мертвая зыбь и слезная глубь
чтоб бросить на всё единственный взгляд
человека достойный
393


розетки переплетения вот розы вот розы и тернии сколько на этой земле было хрупкого ломкого сколько такого чего не надо б ломать нужного чтобы безверье убить и чтобы пить источник чище прозрачнее чем сама вода источник черный теперь ибо вода ушла навсегда
розетки переплетения тернии
эта весна вены льдом холодит
эта весна чудит не одна
и какого цвета будет круглая рожица лета?


ПОЛЬ-МАРИ ЛАПУЭНТ (род. 1929)
КАКАЯ ЛЮБОВЬ?
НИЧТО
ни музыка ни зверь ни река
ничто меня не спасет от этой беды от крови пролитой людьми от грусти детей от бессилия матерей
ни солнце ни смерть ни цветок
город у нас вокруг
поддается искушению смерти
смерти с деньгами в руках
смерти на коленях перед дурацкой бумажкой
смерти души
какое дерево какие цветы какая любовь, о, какая любовь нас вылечит от этого горя?
какой младенец а завтра уже подрастет какая надежда бесстрашие одиночеств научит нас как надо жить и всё поменяет разом?
395


чтобы птица забилась в сердце и музыка в городах чтобы звери стали людьми горы зверями
и сквозь смерть проглянуло солнце
люди я вам обещаю
цветы будут снова возможны
деревья бессчетных ладошек открытых для ласки
птицы в глазах девушек будут порхать
и песни
и всё поменяется как мы сами хотели в одиночестве нашей любви
396


КОРОТКИЕ СОЛОМИНКИ
дыханье любви
заполняет ночное пространство
так крохотное море
набегало бы на песок
островов больших или малых
по размеру нашей тоски и наших тревог
*
лети надо мной астероид
губы что я люблю тебе посылают привет из истоков где папоротник соревнуется в постоянстве любви на всю жизнь как один букет даже ласковей словно во власти слез и моря
*
море-кристалл (когда я над ним пролетаю) прозрачность где шевелится жар и текучие руки ветра
он летит с другого края мира но приносит с тех континентов и островов только свет
и людей увлажненных любовью
*
дождь маленьких людей приветствую тебя
как новое время года
397


*
утка-нырок тянет солнечный крик сачок куда ловится лето вольер где резвится море
а девушки подставляют солнцу соленые ноги
*
как камешек кварцевые вкрапленья
а девушка свое отраженье
так тоска шлифует свои владенья
398


ЯНВАРЬ — В ПОИСКАХ ТЕПЛА
1
тепло вот наши молитвы в этих снегах
в этом теле где каждая пора па ходу стынет от тишины и мороза в этом мозгу каждый день
как из мельницы молитвы и весь ход жизни до самой смерти
тепло
ради тебя самого
2
слежавшийся
холодный
разбросанный
теплый как густой снегопад когда его видишь в окно и огонь подпирает
в спину и все эти лапы медленно раскачиваются от теплого воздуха идущего изнутри как будто я пишу о снеге
потому что снег это сразу и тепло снегопада, пелены между пространством и кровью, — и ледяное напряжение ожидания между телами
потому что снег похож на хмель твоих звериных лап, которые по тебе пробегают, но их запахи не пробились ни сквозь хрупкую твердь стекла, ни сквозь царственное безволие одиночества
399


потому что снег идет от земли как источник и яблоня, потому что вода идет от меня как дерево я нагромождаю их в тайну нарушенную твоими руками
потому что мы и есть обиталище снега
400


* -к le
У меня есть в бесконечности сестры у меня есть в бесконечности братья и я сам себе мать и отец
У меня есть деревья и рыбы цветы и птицы
Самый грубый секс и смущенное прикосновенье убийца без лезвия пронзает себя лучом
Но ржавчине никогда не достать моего железного царства даже руки настолько иссохли что с них опадают листья
Фаянс лопнет со смеху на мраморные разводы ледяное небо
выводок солнц которым больше уже не взойти Братья и сестры тысячи упрямых планет
401


•к к *
за окнами росли деревья но если думать о себе и всех подобных то разве смотришь на деревья за окном ты просто помнишь что они там были а может вовсе ничего не помнишь поэтому плевать нам на деревья плевать нам на деревья
но было время мы говорили только о деревьях а вдруг оно вернется вдруг будем снова говорить о них о нет
пожалуй нет
и всё же мы снова говорим лишь о деревьях что делать ведь они у нас в глазах что делать ведь они у нас в ушах что делать ведь у нас в мозгу деревья деревья самое прекрасное на свете когда уже не веришь людям и жизнь сама уже не верит людям
402


ТЕНИ
шкатилось роскошное красное солнце ушел в пучину вулкан и бредут по багрянцу разные звери мрачные облака фигурки из дыма
куцый костистый куренок колдунья на кочерге
мохнатая гусеница катафалк коняга-тяжеловес волочет за уздечку тщедушного
человечка
замерший гриб лохматая тень-собачонка
и ее соседи обугленный падший ангел и гриф у которого растворяются перья
неспешный хоровод над хребтом Сьерра-Мадре
неспешная океанская землистая туманная стенка
взлетевшая над водой
над бриллиантовыми холмами где блещет
чуть ниже
старый город
сто тысяч небесных тел
в кобальтовых небесах
повисают юные звезды
из светящихся лет
среди нескольких здешних планет
и вращенья лучей маяков
а тем временем
проглоченный Темью стартует
неподвижный призрак межзвездный корабль
в забвении где теряются
люди и вещи
обитатели планеты Земля


ФЕРНАН УАЛЕТТ (род. 1930)
ВДВОЕМ
Пока я вдали от тебя, единственная моя, я как брейгелевский слепец с другими слепыми.
Не могу разобрать даже тех чистых нот, что сплетаются в воздухе вокруг моей тени.
Но когда мы слиты в одно, наши взоры сливаются тоже
в первородном,
где любая мысль постижима
во всей полноте,
и понятна любая форма с незапамятных далей, и весь мир можно вырастить, как бутон на стебле цветка.
А потом от тебя оторвусь и вмиг в пустоте погасну, возвращусь на круги своя, где меня нет.
И ни Бог, ни море, ни вся моя жизнь
не починят развала, который меня настигнет,
когда отстранюсь от тебя,
когда мы уже больше не будем одно.
404


ЖАВОРОНОК
Иагроможденье гранита поймано ветром врасплох, и ы плеснулось из моря
и гекатомбы птиц выставляют себя напоказ, нот что нам выбросили изумрудные волны.
Что ж, мы, пожалуй, покачаемся иа нити морских устремлений, замрем с головокруженьем иод напором сини и пены.
А там, в вышине, жаворонок трепетал, бурлящее горлышко, отзвуки трубадуров.
\1го кристальная песня взрывала пространство,
словно роза ветров
решилась сломать солнечный ритм.
И вот он на нас, как подстреленный, с высоты рухнул со всеми миллиардами трелей, и с клочками неба, застрявшими в клюве.
(Так сражает нас бесконечность, нарушая свой строй).
405


ЧАСЫ
(фрагменты)
Он беззвучно опрокинулся в ночь времен.
Всё кажется ясно: получается, дух сорвался с единственного надмирного свода.
Одним своим словом
смерть
оторвала его
от всего, что внутри,
от страданий
копившихся
бесконечно.
Время наконец-то вернулось на круги своя.
Только воздух
почему-то не стал багряным. И не видно мерцания на его пути.
Лишь молчание в комнате пружинило и светилось.
Мы бродили вокруг
туда-сюда,
как чужие,
не узнавая друг друга.  **
Он шагнул в безвременье.
Всё же
мы касались его лица.
406


Оно еще сохранило его приглушенный образ
но без тех завихрений, что бурлили в нем раньше.
Он молчал как молчит дерево, когда потеряет живые шелестящие листья, и уже не купается в голубизне времен.
Это был не конец.
Всего лишь пустота, полная знаков.
*
И еще неясно, сколько наши души будет бить дрожь.
На плечи навалилась ледяная усталость — и останется долго-долго.
Главное —
продержаться
теперь до лучших времен.
Постараться не врать,
и, конечно, никаких
лицемерных обетов
от наших теней.
Мы застыли как дети,
которых мучает страх.
Но мы еще встретим наших мертвых.
Мы их узнаем по сияющим голосам.
407


Пылая,
они спрячут нас, когда мир
покатится в пропасть.
408


ЗАДАЧА
Я учусь потихоньку прощупывать дно Полудня, когда всё еще предстоит. Мимолетное дело единственного языка, Который себя уже примерил к пространству.
Вот я взвешиваю слова,
Сначала от них видны Только серые тени,
Сгущенья тумана.
Как будто я потерял радость глаза.
Похоже, я нахожу тупики,
Даже в пейзаже.
Но при этом слежу за движеньями,
Что видны Из-за реки,
Через черные воды,
Где скользит почти неподвижно Лодка Харона,
Перевозчик угрюмый спешит,
Его гонит тревога Орфея,
А того бередят далекие Образы Эвридики.
Полдень, безмерный полдень,
Неожиданный переход К мимолетным глубинам.
Золотая полоска вдали Ее ровная гладь Оставляет на сердце след Близости к свету.
Полдень, сияющий полдень,
Когда даже птицы на небе Сходят с ума,
409


Кто ж рискнет беззащитным Шагнуть в этот высший свет?
Если только он готов к тому, что откроет долина, К тем свершениям, что ждут за перевалом.
А пока безвременье подступает,
Всплывает древняя память,
О том единственном месте, где смерти нет,
Где она еще не известна.
410


ЯЗЫК КРЫЛА
Посвящается Марку Шагалу
Ангел! Ангел, ты грезишься в ураганном порыве
воздушном против смерти,
Размахом — как континенты, по которым, светел, пробирается ветер до медового дома;
Потому что небо приготовилось спикировать нам
прямо на губы,
А тут, на земном шаре, под рокот гитары,
небоскребы вырастают из наших артерий,
И наш алфавит созревает на заоблачных крышах.
Осторожно, раскаты сердца, осторожно,
песни вгрызаются в сердечную полночь,
Глаз, рука и тысяча заговоров языка заклинают кровь.
Осторожно, на проспектах распевы умирающих звезд.
Берегитесь, гладиолусы встали дыбом
в бетонном пожаре,
Потому что все наши члены смолкают под жалобы,
ноющие светом.
411


СЛОВА
Бывает, слова примеряют свой цвет На черный фон амальгамы.
Они редко выходят на открытое место,
если только решат отправиться в дальний путь,
когда захотят воплотить в себе наших мертвых.
Такие высокие луковки-купола, может, это беженцы из синеватых сфер, рождений, великих основ эпохи, за которой вращает вслед сердцевинку подсолнух?
Собираю слова свои, как лепестки, слова об этом несчастье.
Их с той ночи всё тянет к розе.
Той женщине уже лучше, и солнечное число проявилось.
412


РЕКА-ДЕРЕВО
Жилю Трамбле
Когда она очистится синевой
от прошлогодних утопленников, от мертвого льда,
солнце радостно в ней запляшет, разыграется,
прочертит бороздки,
и в добродушных волнах
звякнут ударные,
смягченные пухом
сотен бессловесных голубок.
Слишком юный еще, слишком чистый свет для нее — как концлагерь, взгляд еще не может вынести оглушительный блеск.
Вот тут-то река и бежит, ошалев от весны, прозрачная до невозможности, как дерево в согласии с ветром.
413


«КАМЕННЫЙ СТОЛ» БРАНКУЗИ
Жан-Полю Жерому
Всё небо подтянулось в тишину и так застыло.
И медленно стекаются к столу невидимые тени.
Иногда внутри аукаются каменные нити. Беззвучная, как солнечный восход, твоя рука возникла и очертила круг, где обжигающий горит твой взгляд.


ЖАН-ГИ ПИЛОН (род. 1930)
СТРОИТЕЛИ
Скорченные корни, чтоб одолеть огонь
Плюнуть в лицо звездам
Плодородие земли
Терпкой, черной
Без продыха, без прощения
А сверху
Громоздится сталь В скрещеньи балок Человек -картинка Волосы по ветру:
Символ надежды
Здесь дышат, здесь растут Строители
415


НЕБОЛЬШАЯ КАРТА МИРА
Скученные границы Рассасываются при посадке В новой ночи:
Перекройка мира
Страна моя носит скорбное имя моей любви Мой город — тот, что наводнен Контрастными запахами Девушками из одного семейства
Красные огни зеленые огни Здесь везде и там и там Лики лжеобещаний Иногда — тело ликования Распростертое
Как утопленник, спускающийся всё глубже Камень столб веха Лишний ориентир на пути
Где это было — Монреаль Париж Амстердам Копенгаген или Флоренция
Сколько лжи позади нас —
Нераздельные кровяные тельца Рассвет самка весна
Пусть омочит дождь мое упование Чтобы протянутые над волной руки Соединились
В молчании, что следует за словом
416


ПОСЛЕ ОДНОГО УТРА
Примчались слова — самые невесомые, самые трепетные. Новая сущность расчесала спутанные волосы и в пронзительном свете луны выпустила светлую, самую светлую птицу нашего безмолвия.
И пусть туда, где кончаются вода и земля, летит песнь метаморфоз, привязанная к крохотной надежде, летит над невыносимой пустыней и жестокой тундрой. Пусть ширится она еженощно, — неугасимый огонь в горной пещере.
Кривые зеркала зла спустятся с вершин и станут чистыми источниками жизни, а мы на краю пространства кинем в лицо солнца нашу победу и наш вызов.
14 Зак. №3585
417


ЗЕМНАЯ СВЯЗЬ
Многие грани одного сна, что повторяется зимой, весной, летом, осенью. Не заносчивое, пустое желание перечислить вас снедает меня, — а неискоренимая, мучительная потребность о вас рассказать и встречать вас во время дневных переходов, как и в начале моей слабости.
Встречать вас там, над хрупкой стеклянной поверхностью, отполированной саботажниками надежды, и приветствовать как земную связь, усиленную всеми, кому предстоит родиться.
Многие грани одной страсти, чье дыхание рождается в неистовости соков и в обновленном сиянии светил: я подношу к вашей груди и к городу тяжелые стержни сломанной молнии.
418


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Каждым утром — полянка От которой я жду откровения А ты наверное —
Цветок затаившийся под деревом Каждое утро каждый взгляд В веренице миров Вокруг нас И где-то есть тень Каждое утро съедает тревогу В тепле ульев И в изгибе твоих плеч
419


ДЕРЕВО
Терпение имя ему Никакая осень не развеет Благоухания его гордых корней
Дерево бережет непрестанно Тени и женщин
Защищаемых им И великодушием осени
420


ОБРАЩЕНИЕ К СТРАНЕ
(фрагменты)
I
Говорить так, будто бескрайние покровы утра никогда не исчезнут. Ни света, уничтожающего горизонт, ни дождя, ни ночи ничего.
Говорить, чтобы жить, чтобы открыть глаза и любить. Чтобы вновь обрести селение своего детства, занесенное где-то беспамятным снегом.
Говорить, чтобы не ждать ни завтрашнего дня, ни будущих месяцев, — потому, что этот день должен свестись к радости простых слов, единственного взгляда, полновесного и решающего часа.
III
Снег развертывается до бесконечности — как ненависть на пороге каждого дома, как унижение, через которое надо переступить.
Родные места под снегом — как женщина в обмороке, как тонущий корабль, как брат мой, враг мой.
Есть холодно-белые вечера, и в них крик заблудившейся птицы — как надежда на неважную весну.
421


VIII
Называй вещи. Всё время называй растения, камни, предметы,
Не забудь, какое имя дано каждому лицу, каждому телу, каждому объятию. Расскажи, кто ты такой, что строишь, во что веришь, что любишь. И что ненавидишь — но только без презрения. Открой, как называется твой дом и город, как зовут товарищей. Называй по имени живых существ и предметы, чтобы знать, кто ты такой.
Нельзя быть чужим в своем собственном теле, нельзя быть чужим родным местам.
IX
Меня губит не то, что я живу с тобой, а то, что я не слышу твоего голоса, не нахожу бессонной ночи твоих глаз.
Ты здесь — но словно гнев умершего или ожидание урожая. Никогда я не видел ни взмахов твоей руки, ни успокоения на твоем лице. Ты вся — тень и отсутствие, ты — земля, которую предстоит сотворить.
Вечером — не мягкая постель, но обнаженные клинки.
XIII
Что такое родные места? Дикая земля, которой конца не видно, — или жарчайшие объятия девушек во всех городах мира?
Тучи ласточек, осенние леса — помогут ли они позабыть о единственной ночи забвения?
Настает день, когда каждый обретает свои родные места и говорит им «да» на веки вечные.
422


ПОДВЕСНЫЕ МОСТЫ
Где покоятся Те подвесные мосты Что от ран повседневных К надежде остаться в живых Перекинуты были когда-то
Я же помню я помню мосты А мосты означали что берег Где-то есть и не может вода Затопить одиночеством остров Были легкими запахи Всюду новые игры искал Детский взгляд ненасытный и острый
Не твердите мне снова я знаю Что вернутся дождливые дни С тихой матовой радостью И все тяготы сложатся вдруг В небывалое равновесие
В глубине моего существа Обитают печальные лица И подобия странных картин То ли призрак невзгоды над ними То ли власть мандрагоры кровавой
Исчезают ночные виденья
Где ж рассвет
Знаю завтрашний день
Скоро встанет над нашими масками
423


И СГОРЯТ КОРАБЛИ
Когда обессиленное лето
Устанет петь над нашим сонным царством
Мы забудем дорогу из дома на улицу
Забудем ответить на рукопожатие
Взглянуть на зябкие плечи женщин
Спасти утопающего
Укрыть невиновного
От так называемого правосудия
Страдая от голода
Не захотим наклониться
К горячей земле
Где созрели колосья пшеницы
Мы застыли на мертвой точке Отступились от жизни Мы ждем от кого-то спасенья А двери закрыты мы даже не смазали петли
Но однажды под окнами дерево Закричит о своей чистоте Оно сбросит покровы
И мы устыдимся если способны еще стыдиться
424


ОТ ЗИМЫ К ЗИМЕ
Снега
Это цепи у нас на ногах Зима как тюремная ночь
Голову в плечи втянув Мы ждем
Безучастно и молча Что придет избавление Само собой
Снега или зеркало
Льды оковали душу этой земли
425


ПОЖАР
Я выловил из быстрых вод Кусочек дерева Обломок драгоценный Забытых континентов
Я отыскал в заброшенном саду Среди колючек орошенных кровью Невиданный цветок с пыльцою легкой
И выдолбил я потайную лунку На глади зеркала
Там я смешал духи и каплю женского грудного молока
Я так богат был Что поджег свой дом И даже не взглянул на пламя
А завтра на остывшем пепелище Мы с обновленным взором Станем строить


ГАСЬЕН ЛАПУЭНТ (1931—1983)
ОСЕННИЕ КРАСКИ
Сердце мое потерялось В синеве акварели осенней
В думах — дымка на кровлях Ветра поток Комкает отсвет луны Запах телесный лета...
Нам море на завтра готовит Званый бал на подмостках небесных Возведенных искусно,
Лотосы смотрят как в сон клонит волны
И грезы дремлют
На картинах живых из песка
Добавило солнце в клавир своих рек
Мелодию нашей надежды
И разбиваются звезды
Под танец причудливый слов
В синеве акварели осенней Сердце мое потерялось
427


РУНО ИЗ СВЕТА
Свет на озябшее жниво снежным руном ложится И вторит тихое утро эхом прозрачным ветру А в зеркалах осенних горькие грозди ягод —
Но готово вино молодое
В лад с нашею песней, в лад с надеждою нашей Где-то вдали танцуют
Призраки запахов летних там где кончается небо
И музыка позабыта в изморози тех слов
Что в сновиденьях своих нарисуют на стенах дети
Скоро придет зима, запорошит твой взгляд,
Молча возьмет за горло,
Внимай теплоте рассвета, струящейся тихо в венах, Цвету страстного ветра...
Несется над миром безумный угар балаганных веселий Но крепче руки твои
Чем все ночные ограды, чем любые затворы смерти... Истоки берет пустыня в песках у обрыва крутого Нашей страсти неутолимой
Это свет до бела раскаленный которым множится солнце Ослепляя снега забвенья
428


ВЕЧНОЦВЕТУЩИЕ ЛОТОСЫ
Как памяти походка тяжела!
В глухих лощинах бродишь ты моей тревоги Свернулись маковые лепестки
пред утренним высокомерьем леса
Заката корабли
Затмили ясный свет прибрежный Тяжелые заката корабли кренятся, тонут Любви нагие сны
Слышишь ли ты, как бежит по уснувшим осенним цветам Смех этих птиц горемычных?
Песня, что в сердце, внутри, — пусть разрушит преграды, Небу сдавившие горло!
Наши терзанья, триумфы упрямые моря
Ночь обновленная нас укрывает с заботой Тешит тела шелковистой своею накидкой И от руин одиночества в моря пустынях Вечноцветущие лотосы — тут и повсюду
Я ощущаю в душе своей рук твоих нежных движенье Снегу подобно, что ровно, неспешно ложится
429


РАЗВЕЛ КОСТЕР Я
Развел костер я в необъятном сердце леса Костер из прошлого руин костер который Пылает от свершений завтрашнего дня
Костер чьим пламенем горит чело У нынешнего дня — чтоб разгадать И разгласить любому обещанье
что лозы виноградные нам дали
Костер чей отсвет в каждом нашем слове,
Он греет их —
И точно так рассвет домов умерших согревает крыши
Костер безмолвен в задремавшей чаще Но разум человечий не постигнет Всех выдумок шальных его молчанья
И почему меня ведешь сюда ты,
На бездорожье, и без фонаря В рискованном пути, чье имя вечность?
Но ты всегда со мной Ты мной любима Во всяком пробуждении огня
Перекликаясь наши голоса
единство возвращают мирозданью
430


ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ
Одинокое сердце, без постоянной прописки Уголь горящий в зажатой ладони.
Поступь слова неудержима!
Я ничего не узнал
Не постиг ничего — только дерево это Что за землю цепляясь корнями
Всею кроной своей восклицает НЕТ
43!


ОДА РЕКЕ СВЯТОГО ЛАВРЕНТИЯ
(фрагмент)
Безмерна природа эта Беспамятен этот облик
Пишу на земле имя всякого дня Всякое слово я
на теле своем пишу
Фраза стелется, умирая у берегов ребристых
Я повторил деянье, то, что сулит спасти, —
И всё вновь и вновь, всякий раз, только молнии
свет угаснет,
Ты в единственности своей родишься, край одинокий
(...)
Смогу ли назвать всякий лик Смогу ли единое слово найти
Я на гребне высокой волны сумел обрести разбег Я на земле претворяю в плоть надежду заговорить
Я со временем в ногу шагаю Я изведать хочу всякий путь И я провожаю ночь дорогой за горизонт
Я простор бытия
открываю для человека
432


ХОРЕОГРАФИЯ СТРАНЫ
Смотри: это, прежде всего, лик треугольника — пульсируют его виски в ритме штурмующих приливов и отступающих отливов, а подбородок его опирается прямо на скалу материка. В апреле — град росой, белизна подмешивает свои отблески к сиреневому и к бурому, а юлото дрожит от дыхания ветра в глубине зеленого. Алебастр, дрозды, флоксы — июль пылает. А потом начинает терять густоту своей крови — зыблются вспышки октябрьской листвы, жестокие эти созвучья. После, и на протяжении почти двух времен года, лишь суровая снежная глыба лица, на котором внизу, в грохоте волн, бьющих о берега речного потока, — жаждущий, морю разверстый рот.
Крепко сжатое в наших руках, какое слово родится в одиночестве этих краев?
Пучками рассеянные по побережью села — по музыке их названий, по ней одной, можно ли нас распознать?
Северный пруд, Золотая долина, Зеленый ручей, Ку- ропаткина речка, Волчья река, а еще Квебек, Сорель, Монреаль, и Озеро восьми водопадов, и Озеро шестнадцати островов, и Озеро тридцати одной мили, а затем Кошачий мыс,
Сквозной утес, а дальше Оскеланео, Ивугивик, На- хвак, Прыжок плашмя, Маниуаки, Шикутими, а еще дальше — Три пистоля, Коса где дуб, Голова кита, Входной остров...
Это чаща слогов на наших устах, это пляска, что нашим чувствам готовит непрестанные перемены, это, в новом и юном пространстве, верная своей лишь правде хореография целой страны — изначальная и непокорная.


ЖАК БРО (род. 1933)
ТЕРПЕНИЕ
мы не исчезнем
эта неврастеническая льдина приносит надежду мертвым каковые не родились
земле обещано быть прекрасной в других мирах но не здесь
мы замерзнем на месте как наши отцы и матери мы растрескаемся от холода безумия мы не исчезнем
пусть тащатся века недели одиообразье
тундры прирученные планеты
мы не исчезнем
последние среди последних более бедные чем самые бедные
дикари галактических музеев обитатели пещерных криков мы не исчезнем
надолго получившие ссуду улетающие от выдуманных
химер отраженные от самой необитаемой земли окруженные бессмысленной
бессонницей
434


детьми скверно живущими во плоти и нашей ограниченной плотью
и словарями без чего-либо конкретного возможно
человеческого
мы не исчезнем мы не исчезнем
наше терпение не ждет времени любви ему надо вооружаться быть жестким и внезапно
слукавить сосчитать будто век златой над веком
железным
наше терпение покрывает нашу грудь оно идет
впереди
марширует балансирует падает и поднимается
а ударяясь утрачивает сознанье
его бессилье спасает нас и придает нам силу
и в го время что сверкает там где слепнут солнца оно умеет тихонько смеяться
мудрые лягушки милые игрушки тайные ловушки статные старушки
и вся мудрость жалкая подневольная подвешена высоко нищета терпения
но утро вполне созрело
утро людей открывших
что глупость и доброта анонимны
утро затрепетавшей свободы
одинокого знамени
конфетти распахнутых глаз
свадьбы в соленом поту
435


утро вполне созрело для убийства
история способна славно катиться вниз
вращая
города без людей леса без зверей пески без морей дома без дверей
мы не исчезнем
в стране работающей только из-за того что холодно
огонь проживает тайком
безмолвие равнины заставляет молчать вершины-любови
берегам хорошо знаком шантаж льдин
ночь клацает зубами ничего не значат
ни боль в глубине нашей нежности
ни обещанье того что
слова оттают от жара дружбы
ничто никто ни ты ни я ни кто-либо другой
мы все подчас поддаемся соблазну исчезнуть
в горней стране
нет
мы не исчезнем
ухватившись за лоскутки бесполезной вечности мы отрицаем конец конца
мы не исчезнем
мы плачем рыдаем
видя необжитую землю
и мы засмеемся о да
когда словно на севере солнце
счастливый случай проснется
начнется
всеобщее возвращение
436


МЕЖДУ МАРСОМ И ВЕНЕРОЙ
Дыхание будущего над раскрытой ладонью словно
праздник Девы Пречистой Сомнение тела что доверилось времени смятение дерева
в вагонном окне
Все знают свою плоть заслышав манок завидев приманку Все знают также что зверек затаился стараясь не дышать Все прячутся в раковину своих «нет»
Час когда минерал ищет дыхание а камень шевелится
под собственной шкурой Крик того кто вырван из агонии Каждый беден голосом над которым поизмывалось время
Время размазывает свое месиво по трещинам Время возвращает ночь в лоно дня И мертвые воскресают на ладонях воспоминаний
Земля вращается над людьми каковые являются ею
земля на которой
я проверяю ногами место свое
Старая колыбель где спят тысячелетия
Земля где сплетаются наши корни где обнимаются
братски враги
Земля с улыбкою примирившихся мертвых
Руки твои над гнездом ожидают того
кто родится для смерти Для того чтобы упасть и возвратиться
в уже ожидаемое небытие
Земля которую время обольщает наивная земля
никогда не опаздывающая на рандеву Земля старая баба старая пустомеля выдергивающая
из себя время
Земля старая станция старая смесь радости и беды
437


Старая кожа ломкая словно струя воды
Старая рука оберегающая завтра
Старая певица на городском углу
Старая подметальщица угрюмая поутру
Столь одинокая среди звезд мелькающих в наших глазах
Единственная планета возлюбленная человеком
438


★ * 4с
(вослед Э. Э. Каммингсу)
Дикие звери говорят человеческим языком камни поют с птицами в унисон безмолвие звезд по слогам читает имя планеты по тропам дождя или града тащится небытие
унеси мою душу тело возьми и с е н 3
о
и в
439


ie "к is
дорога дорога черная
дорога тяжелая и прямая
словно сосулька на водосточной трубе
дорога потерянная найденная снова потерянная
и та что в стороне от неба
дорога безмолвия и праха
ощущается под снежной коркой
мертвых глаза раскрыты
подобно устам при церковном пении
одинокая под темными взглядами под моими ногами дорога в трещинах старой земли одинокая с боязнью срезанных крыльев
я думаю о тебе на этой дороге дышащей тяжко я знаю больше нет королевства среди этих убогих стен я слышу шум закрывающихся времен дорога рушится под ногами
над головой ветер ночной я ощущаю
в мои ладони пустотою льется
дорога черная черней черноты дорога
дорога бесконечная очерченная черным застыли слезы на моих щеках
дорога на которой я замерз старый
чрезмерно старый
внезапно
440


ШЕПОТЫ НОЯБРЯ
(фрагменты)
Явился ноябрь голый словно шорох
снега и всё умолкло всё потирает ладони мягкие от неги
*
По белизне улиц тащится обоз ноября нет никого нет ничего удары капель тумана о стены
441


ПОСМЕРТНЫЕ ПОСЛАНИЯ
(фрагменты)
Я поднялся на холм и сижу один под пустым небосводом у ног моих дремлет словно собака печаль
*
Если здесь спросят обо мне скажите что я ушел далеко и соль снега смешал с солью слез
и скажите также что спутник у меня мороз
442


БУКОЛИЧЕСКОЕ
Я здесь небытие ты меня ждало еще до моего рожденья я знал твой полый облик
друг другу мы не говорим ни слова голый ветер
летит пред нами по дороге сельской
мы не уходим далеко и ветер
стихает падает в забвенье
безмолвие насилия не знает
не терпит шума завтра
не существует смерть умывает руки
вороны над холмами
вековые вязы и поля
вся нежность окоема под защитой
белиберды настало время
раствориться в сумерках вечерних
небытие прошу закрой мои глаза
оставь меня на страже
здесь где ни человек ни время не проходят
нет больше страха в этом мире
лишь ноги ощущаю я свои
и папоротнику не хватает тени
моей жить почему бы нет


ИВ ПРЕФОНТЕН (род. 1937)
НЕОБИТАЕМЫЙ НАРОД
Живу в пространстве, где холод царит над травой, где серость нависла тяжко над призраками деревьев.
Живу неприметно в народе, дремлющем зябко под инеем собственных слов. Живу в народе, чьи хрупкие, быстрые речи давно истощились и ссохлись.
Живу, всё вокруг взывает ко мне —
камень без трав —
крутая скала —
острым лезвием в сердце моем — зима.
Снег усталости нежно душит страну, в которой живу.
И я продолжаюсь в дыме.
И я борюсь за слова.
И рана моя без ответа.
Хлеб народа — его слова.
Даже испеченные из гнилой пшеницы.
Живу в народе, что не живет в себе больше.
И поля, полные радости, увядают от этой сухости, от того, что так много ненужных снопов.
Живу в этом крике, что не может больше биться, рваться сквозь стены плевков и масок.
Живу не в народе, а в призраке, отвергаемом всеми.
444


И шаги мои чертят круги по пустыне. И дождь белых лиц меня накрывает.
Страна, где живу я, мрамор во льду.
Эта страна без людей, сотворенных из света, в вены мои проникает, как женщина, та, что люблю.
Но — сквозь зубы — словами, простыми словами, мерцающими, исчезающими словами я борюсь, чтобы сказать: живу!
445


СТРАНА БЕЗ СЛОВ
В тени осенней кровоточит скорбь едва увянут спелые плоды
Здесь женщина когда заговорит то это будут угли очага, в то время как мужчина вбирает в себя
все глубины холода
все раны на лике земли на которой он сеет усердно
Здесь женщина когда заговорит то это будут
лишь отдельные слова в то время как мужчина ссыхается стоя раскинув руки с открытой грудью закрывая всем телом огромную трещину бессловесной страны
446


РЕКА
Зрачки повернуты к окаменевшему детству
на дне
в густоте соли
вспыхивают маяки
камни с изумрудными глазами
с отрывистой речью
зажигаются
иссякают
Река — в словах
и льется тишина
447


СОЛНЦА БОЛЬШЕ НЕ ХВАТАЕТ
Одного лишь солнца не хватит для такой ночи. Плотность утраченного времени настигает меня.
Столько садов разорил я, мечтая окрепнуть!
Столько зеркал разбил я в мечтах о других отраженьях, но в них бесконечно кривлялся мой собственный образ; и теперь обломки меня устилают мне жизнь наподобие древних развалин.
Не сумел я найти пути к теплоте ближнего.
Потерял я солнце,
а за мной по-прежнему всё уплотняется время.
С каждым днем я всё дальше иду от себя самого. Покидаю свой путь друга женщину дом и бросаю созревшее слово.
Ухожу умирать туда, где ничто не напомнит мне, кто я, где, наконец, ничто ни на что не похоже.
448


ЧТОБЫ НЕ ДАТЬ МНЕ УЙТИ I
В этой скале, в плотности этой скалы, в последней смерти корней, в отсутствии края, и даже в окаменевшей волне -—
я плыву.
В огне,
в устье этого пламени, рядом со зрением, на грани этого тела, что ближе ко мне, чем скала, на краю моих глаз
я плыву, недвижим,
на дне черных камней.
II
Весь из странностей, охваченный параллелями тени, под мертвым солнцестоянием, я уже не могу
кричать.
И нет со мной ничего
из того, что должно случиться,
чтобы
не дать
мне уйти.
15 Зак. № 3585
449


Я НЕ ВИЖУ ТОГО, ЧТО ВИЖУ
Я не вижу того, что вижу, ничего из того, что есть, не нахожу того, что ищу.
Я не слышу того, что слышу, ничего из того, что пою, не нахожу того, что жду.
Я не чувствую того, что чувствую,
Не вижу того, что похоже хотя бы чуть-чуть на нимб.
Я не чувствую того, что нужно бы, ничего из того, что было бы избранным следом бога или руинами новой войны.
Но я пробую. О как еще!
Этот вкус пепла,
замещающий бьющую кровь в моих венах.
Ничего не вижу ничего не слышу ничего не чувствую. Ничего не вижу ничего не слышу ничего не чувствую.
Только пробую этот смертельный пепел.
Увы, в нем отсутствует сладость, которую я так лелеял
для всеобщей смерти.
450


ТИШИНА СТИРАЕТ ЗНАКИ
I
Он похож на тропинку к внутреннему светилу, пока мы блуждаем в терниях.
Этот свет вдруг излечит рану, которую все считали смертельной.
Смертельной взаправду.
Только свет, которого не достичь, дает нам силы идти против смерти.
II
Я ничего не знаю.
Я ничего не узнал,
вопреки слезам и слепящей работе.
Но я медленно узнаю вкус земли и масштаб того, что остается.
III
Острые камни...
Кто жив?
Здесь ничего не возможно,
разве что истина невероятного или мираж.
Я слышу, как бьется кровь моя в этой холодной скале.
451


IV
Роскошь прозрачных остатков полузимующей земли.
Север, Север трещит в замерзающем дереве.
Север клокочет в кровавом клекоте света,
выклевывающем мои глазницы.
V
Я вижу ослепший я вижу теперь
сущность прозрачности, приближенной к божеству. Я вижу, как между двумя светилами вращаются линии и слова.
Безымянная роскошь.
Весь этот свет растворяется в теле моем, а ладони раскрытые дрожат от такого подарка.
Ничего я не вижу и вижу всё,
слепой, ослепленный тишиной этих музык,
что ищут себя непрестанно
и находят в себе
одну безымянную, бессловесную роскошь света, который живет во мне, не живя, потому что меня здесь больше нет.
VI
Свет,
родина внутренних сил.
Я ищу его в сердце моем и в сердце камней, во всем похожем и во всем мертвом.
452


Свет,
матерь слов, извергаемых миром и взглядом, пришедшим с другой стороны времен.
Свет.
Я ищу его с беспокойным упорством, с упорством камня,
с любовью пыльцы, без него ничтожной.
Я ищу его и больше не нахожу под этим льдом.
Зима в душе.
Зима в душе.
А солнце опять забылось последним сном.
VII
То, что я знаю, бьется в клетке людского шума.
И всё же то, что я знаю, стремится слиться
с теми, кто видит,
как тишина стирает знаки.
453


СЛОВА, ГОВОРИМЫЕ ВСЕМИ ВСЕГДА
Слова,
слова, говоримые всеми всегда...
Вот и я среди призраков я кричал их,
ни слова не зная,
кричал всякой женщине, чей образ тяжелый
давил мне на плечи.
Вот и я призрак себя самого я вытачивал
формы,
я выхаркивал хриплые песни,
изнурял себя в войнах былых, в забытых обрядах. Слова,
слова бесконечно выкрикивал я.
Полз через тернии, через разбитые страны, через безлюдье, полз в тени той тени, что готова зарезать, полз под ветрами, что черней черноты небытия, — и дополз до мерцающих вод, схожих с тобою.
О, эти слова!
Слова Я люблю тебя И я не хочу умереть вдали от рук твоих,
ибо так я умру дважды
454


ПОСЛЕ
Было.
Есть.
Будет.
Возможно, —
Поскольку нет ничего призрачней срока жизни вещей в то мгновение мира,
когда я веду эту речь, — травинка прорвется сквозь камни и сорняки, и настанет тот миг, когда ничего не будет, только травинка с маленькой мыслью в зеленой головке.


ЖИЛЬБЕР ЛАНЖЕВЕН (1938—1995)
МИРОН
ураган скорбных слов и сразу взрыв смеха паек безнадеги съедается серый снег в беспросветной могиле женщины и знамена Мирон напрягает руку швыряет голос-утес в слезливую лужу стихов город исходит плачем а полночь рычаньем собачьим в сотый раз продает сердце свое Мирон от дома к дому идет где будет принят он
456


СМЕРТЬ-СЛОВЕСНОСТЬ
чтобы узнать себя посреди стада мне надо
вонзить в распятье глаза
и рыдания льются над скотобойней и часы сердца в кровавой клетке грызут солнечные удила
змея утробы
обнаруживает в дисгармонии
новую поэтичность без отца без матери
запрет на пир одеянье для мертвых
для завтра или вчера для праздника скорого
придумать шедевриальную голову
но впрочем
время приходит отменить опоздание предать наконец-то пресные грезы казни линчевать совесть наша боязнь боязни
победа победа
кто-то крикнул победа
отнюдь не просто швырнуть неудачу за борт
когда в груди умирают звезды
вплоть до шелестящего ростка проникает запас терпенья
страдающего в траве жаворонок жаворонок ликования глас в созревшей сердцевине крылья под жерлом глаз уцелеют
но раны создают фон сновидения маскируют песню высокого напряжения ах говорить на языке тех кто о счастье помнит хлоп о тайне закрытых комнат
457


зверь черной масти
мой голос разгрызает орех молчанья
разбивает витрину дряхлого неба
о моя голова... под колесами Слова
458


* * *
В траншее каждого дня кто-нибудь да придумывает козни либо стихи где-нибудь
да посмеивается кошелек либо душа человечья
459


îfc * *
Внизу под лестницей я притаился а там наверху родные мои
меня окликают я не явился соединить их в семейном раю
его ищу я во время скитаний его теряю не отыскав
моим потомкам моих стараний не хватит чтобы понять я прав
свободы не жди от пергамента терний и песня слышна в ритме крови моей
проклятие времени мне не хватает на ветре последнюю волю пишу
460


* * -к
Я производное вашего поражения страница сгорает от близости с вами
я с небытием в крови грядущее утонуло в прошлом
нередко приходится кричать чтобы отыскать свой ключ лишь бы только забыть что я отзвук скверно прошедшего рандеву
461


БЛЮЗ
голуби белых моих листов обагренные кровью чернил мухи в искрах зеленых это для вас экскременты света
голуби белых моих листов несмотря на раны красных чернил я прошу вас немые музы не спасет вас ветвей зеленый покров
голуби белых моих листов ваши снежные крылья рождают безмолвие блюзов что меня восхищают
462


* * *
Идет мелкий дождь он мог бы стать проливным но на монстра он не похож он нежный неспешный
этот дождь играет листвой словно ласковый зверь ручной
а тучи привязаны к сердцу-небу
дождь идет в сердцевине эго
463


* * *
Обеспокоенный рождением и существованием ищущий черный жемчуг в самых простых наслаждениях
влюбленный плачет на плече ветра плачет над горем и над горою не понимая как жить по-иному
изголодавшееся беспокойство клыки его вонзаются в душу
464


* ie *
Для тебя.
Любовь в красной мантии
Любовь в отростках земли
На уровне солнца
Любовь во всем
Для тебя ради нас
Любовь удивительна словно золото
Или ветер исчезнувших городов
Любовь в распятье
В крике в проклятье
Я обнажен
В бесцветном рассвете Ветер его роковой Уносит меня с тобой К лазурному чреву Наших желаний Жил я судьбою храним В тиши
Счастливый рожденьем своим Еще до того как поверил В сердце в котором всецело Твое прекрасное гело Спасает душу мою
465


* * *
Мгновенье сверкает вечностью
зёрна ангины проросли обратной стороной вечера а ночь растягивает свою огненную хребтину
отблеск обручем лег а цветок
оседлал безмолвие на поляне крови
466


* * *
Я появлюсь среди вас голый как нищета
легко вам узнать меня хоть я и незрим
легко узнать по крылу либо по крови из моего крыла на вашем пути


ЖЕРАЛЬД ГОДЕН (1938—1994)
ПЕСНЮКА ЛЮБОВНАЯ
Без багажа без оружия поплыву на грудастом пароходе эмигрант или странник и останутся женам соскобы сердца от раза к разу юнеющего
я вернусь вечерком нежданно-негаданно встану в дверях как в доспехах задеру тебе юбки руки наложу ты расплачешься как никогда не плакала сердце затикает на столе
мы подтаем как айсберги в тутовом и ежевичном вине и умрем и нас навсегда запакуют в вакуум сердце и печень с кетчупом
когда смерть придет между двумя трепыханьями сердца
в контрольный час
передернется карта
тебе выпадет дама пик
ты мне влепишь ее будто в шею засос
и возвестит кружась орлан
что я отправлюсь к праотцам
навеки веков
ловить мотыльков
когда я перекинусь
осенним вечером а может еще когда-то
468


оставлю тебе позорный ошейник
полный набор типографских засосов белых барашков а сам свернусь как несвежее молоко слева от дровяной печи
в час когда в церкви служат мессу а в доме пусто взад-вперед в колыбельке из дикой вишни лишь для тебя моя чернушка вновь возопит колыбельная песня и сердце
когда я уже уйду к праотцам навеки веков ловить мотыльков
набор типографских засосов завертится вокруг шеи гаммой
каждый вечер после ужина в тот час когда я обычно торчал у вас ревнуя
шнель шнель шнель забормочет смерть
я твою жизнь увижу в последний раз
птице в клетке не уследить за лебедиными шеями
в жерле печи
странник спешащий окончить свой путь
я тебя соберу отовсюду
полными горстями
и возвестит кружась орлан что я отправлюсь слишком рано подох слишком поздно явился но был счастлив как синева моей блузы ясными вечерами
между страниц путевого журнала
ты меня снова увидишь засушенным черным цветком
и мы снова вместе поужинаем
выпьем черничного и ежевичного вина
поставим друг другу набор типографских засосов
тонких как твоя шаль и станем как встарь наславу сумерничать
469


ПЕСНЮКА ЛЖИВАЯ
Людовик Шиш воскресный
салонная гильотина
подвешенные уик-эндом
мученики в кафе на углу
революпропойцы
моллюсновидцы
братья мои мне подобные
наводящие тень на плетень в один ясный день
кто-то возьмет на обед
то что мы наложим в штаны
стоя на баррикадах
забрасывая англичан помидорами
тухлыми яйцами Лениных
пока не вопьется в горло
свинцовый залп сержанта Тру до
от Вандюжей колонны
на углу улиц Пиль и Сент-Кэт
это песня грустных признаний
фальшивая лживая женская
и слезливая а все ж таки искренняя в глубине
я в ней исповедаюсь перед Господом всемогущим
краем моим моим Квебеком
в песне нет правды
но есть гнев
во имя родной земли
и грудей Пелажи
470


ПЕСНЮКА ОТВРАТНАЯ
I
Моя фифочка хохотушка моя дуделка ворчливая
безглазая безголосая протянутая ссученная выдубленная снятая с барабана много раз зафрахтованная
имеющая в достатке
пинков по корме бед на буксире
бессердечный ловец богатых невест вот он я моя дельта моя протока жаркая противоположность моя всё для тебя и река и прибой моя муркиска моя любовь
V
моя менопамять моя подлюбовь
моя марлечка моя монашка в цвету
время изгваздалось время завшивело
оно прольется как из ведра
мотками жемчужных Эйфелевых гирлянд
а я вы все увидите словно пьяный
стану шататься повсюду
бедра дергаются отяжелела душа
раз за разом я задаю вопросы
никто ничто не может ответить
разве что время склеившее страницы
одиноко стареющее всё еще в поисках
мягкотелого архитектора воздвигшего столько руин
стану шататься без конца горло в крови
по одиночным камерам среди дрока
под коврами салонов
шататься шататься в поисках
471


собственными руками натягивать на кишки ту малость жизни какая еще осталась между закатом первого дня и закатом последнего мягкий комочек и серый сверток
472


СЕРДЦЕ ПТИЦЫ
Горацию Коклесу
Бывают
такие жуткие штепсели у них сердце птицы они плачут в своих гробах о безымянных девчонках малышках с перышком редких красотках о фейерверке вечерком в честь парней хулиганистых кровожадных распоясавшихся
они только и ждут чтоб расковырять жуткие штепсели с сердцем птицы от парней останется 200 фунтов праха что высыплется через дверцу после полуночи ясное дело каждый вечер случайное воспоминание о ней к несчастью их вышибает
473


ПЕРЕНОСКА
Я опять пришел перенести тебя моя вязальщица стройная нервная
у меня поэма через плечо лодочка из коры натерла спину я не знаю усталости рядом с тобой
и когда ветер с яблонь стряхивает белизну я тебя катаю в траве прошлогоднего лета целиком одетую в кожу ты уходишь на время из моей жизни на шее метка зубов
474


ТАНГО В МОНРЕАЛЕ
В половине восьмого утра метро в Монреале
полно иммигрантов
они встают ни свет ни заря
эти люди
может быть это они еще заставляют биться старое сердце города
старое изношенное сердце с его спазмами эмболиями шумами
всеми пороками
и множеством причин чтобы наконец
остановиться
уняться
475


ПОТОМУ что
Потому что каждый атом каждой вещи
заклялся всё делать назло
рукав пальто рукав пиджака
каждая молекула каждой пуговицы на рубашке
каждая молекула узла на каждом галстуке
каждая молекула шнурка на каждом ботинке
потому что любая причина
любого движения обыденной жизни
взорвалась в его планетарии
потому что он бьется
о каждый дверной проем
левым плечом
потому что бастуют нейроны регулировщики слов
и копятся пробки
слова порой движутся плотно
бампер к бамперу как в пять часов пополудни
когда ему хочется говорить
потому что левый угол рта
не удерживает еду
потому что он целыми днями
ищет вещи
которых и не терял
476


САМА ЛЮБОВЬ
Если бы дрогнул палец на спусковом крючке
они не из тех
кто с миром на ты и за руку
они не из тех
чьи имена дают городам
или хотя бы улицам
они бегут как всегда как везде будто у них нету рук Треблинка Освенцим Лозон Коатикук тот же самый жалобный голос
не про них хрустальные звоны отражения в зеркалах тайна взора
несколько выдумок вот и всё
ни индейца ни облачка ни Кордильер усмехаюсь среди своих они все как один улыбаются палачу хоть и дрожат от страха
не спасаются не храбрятся и не кричат молчат большей частью иногда натыкаются на любовь но и сама любовь их не признает
477


ПОРТРЕТ МОИХ ДРУЗЕЙ
То было поколение в высшей степени огнеопасное люди как трут люди как щепы вязанки хвороста они хотели только гореть
они теперь забыты в конце недели слышно как потрескивают сердца на столиках у Гарри они сгорали в любви в бесконечных пожарах у них не осталось слез у них не осталось злобы остались одни только взрывы года разнесенные в клочья
вместо сердца возможно остались одни угольки а вместо памяти пепел
но они всегда готовы начать сначала со следующей щепотки
478


ЗАРАБОТКИ
Пока патруль делает перекличку баклан ныряет и достает сувенир календарь билет на хоккей
река и летом холодна с севера с тундры течет она рычит и мчит между стен и терний
на закате
в Макре позади гумна играют в волейбол молодежь против стариков а кто приехал на заработки ждет в сторонке
свои шесть монет по тридцать су на цветную капусту или табак и уезжает миллионером на автобусе Каррье-Фрер
479


ИКАР
Он любил отрываться
время от времени
подпаливал крылышки
вроде Икара
земля скрежетала
под колесами спортивной модели
сто миль в час
ветер против сердца
его соскребали чайной ложкой
с обочины автострады
он был похож на ковер
какие зимой
кладут у порога
велькам добро пожаловать
что ж вас давно не видно
как бы мне хотелось до вас доползти Нефертари Нефертари Нефертари
монашка хмурая я буду всего лишь артефактом обломком истории обрывком ткани кирпичиком в родной дорожной пыли но вас не забуду но к вам потащусь так подстреленная косуля мчится вскачь в пустоту бешено бьется сердце жаркая льется кровь


МАДЛЕН ГАНЬОН (род. 1938)
к к к
Складки и клады обнажение сомкнутых губ
сонное лоно стенки глухие
Белая ночь луна освещает то что спит
То
внутри женщины
Странное то предметы движутся материя шумит
Лишь после на рассвете издалека взлетев зальется птица которой всё известно
16 Зак. № 3585
481


* * *
Но дрожит в пространстве белом это пение
это сказанье по памяти
всё падение и всё-таки бдение
странный рай иль нежданный свадебный пир
песнь Квебека
здесь и вдали
482


★ * *
В лес приходя
остановись не углубляясь в дебри
оставь на опушке
книжку
возьмешь возвращаясь
Или с вершины горы под названьем Луна
отправляйся в полет
вспомни свое восхождение
каждый камень
скалу за скалой
по надгробиям прозы
Возьми булыжник закопай молву похорони покинутые дали отдай это время земле откуда ты родом
483


* * *
Окаменелости: листочки лепестки людские прихоти
Языки
женского чрева
Ружья
мечи
вопль языков
Либретто утесов партитуры далеких орд сыновей убиенных
484


* * *
Что касается после, мы уже из него насыпаем
целую гору чудес.
Начинаются оползни.
Тысячи найденных сразу новых путей.
Видеть и выжить.
Валуны, утесы и скалы, галька и черные угли,
пески и ветра.
Цвета и их тени, и люди в них бродят без цели.
И каждый, и каждая проплывает со своим отражением.
Время нас гравирует, время снимает оттиск.
А мы крадем у вечности толику времени.
Но вот его теченье замирает, близится подтвержденье,
и к груди прижимаешь его обещания.
На бумаге появится взвесь воскрешения, до тех пор пока по крошкам, по пылиночкам не осядет далекий тот день, когда нас не станет.
А потом, разлетевшись, пристанет и он
к огромному сгустку спекшегося бытия.
485


* * *
Камни писать
такими как ты их прочел
На чудном языке в школах ему не учат
Его записывают лишь на доске небес
На перелетных партах
И только мимоходом.
486


* * *
Мысли
вразлет
образ
один и еще и еще ничто не проходит всё приходит гулкое эхо невнятного смысла музыка и голоса то пропадают то вдруг разрастаются и хаос обретает порядок и шепоты выходят из забвения
487


* * *
Свинцовая луна 3 января, в животе рой пчел, обочина дороги, что-то катится шаром, не видишь больше, не слышишь ничего вокруг, я об этом ничего не знала, я не знала еще, что ты не могла больше не быть мертвой, я не видела, что ты больше не двигалась, это был банальный день, отпуск заканчивался, начало сезона, после полудня, я сходила по магазинам, потом банк, потом еще какие-то мелочи, чтобы красивым был дом, когда я буду писать всю эту зиму, мне вспоминается один замысел, смутный замысел книги, несколько рассказов, где всё происходит в детстве, в одном и том же месте, в воображении роман легко читается, наконец-то гладкий, наконец- то связный, в тени себя самой я посвящала этот роман тебе, потому что я должна была бы стать крестной твоего первенца, ты помнишь, ты говорила о нем в мужском роде, потому что ты произвела бы на свет бога. А потом твоя смерть закрыла эту библию новых времен, и прекрасный роман снова не будет написан.
488


к к к
Дочь краснокожих дочь легенд
дитя дикарей непокорных
там где жмутся друг к другу вигвамы
где рассеяны праотцами
невежественные письмена
Закопаться зарыться в строки
так наверное ищут маму
алый крик ее над снегами
Ищу инфанту
пустотелых грез
Я собрала
звучащие заветы
предков
и вот теперь живу и без земли и без отечества
489


к к к
Шестое чувство
то самое что будит остальные
их при малейшем шуме раскрывает
поэзия
мне нравится быть в этом веке
здесь женщины вступили в разговор
но то что им приходится сказать не причиняет
боли стоит только дать себе возможность
услышать плоть
слов меняющих порядок
вещей бегущих от ветров
открытых трепетанью
490


* * Je
Поле пшеницы. В самой чаще густого леса — поле пшеницы. На нем, будто в полудреме, растянувшись во несь рост, лежит женщина, у нее под головой — черная грифельная доска, испещренная какой-то вязью. Не иены женщине ни смысл начертанных знаков, ни их расположение. Указательным пальцем она стирает пыльцу пшеницы со строк. Дует на грифельную доску. Проявляются слова, заключающие в себе смысл, слова, которым нигде никогда не учили. Каждодневные слова бытия.
491


* * &
В этом дереве идет дождь, а я иду своей дорогой, всю весну в этом дереве дождливо, зажатое в ящике, оно больше не дышит, но выпускает цветы, его корни крошат камень, а внизу всё течет река, красная от отблесков солнца на склонах, лысых именно в этом месте. Поезду, на безумной скорости, уготовано столкновение с бетонной стеной, где-то там, пока неизвестно где, не будет известно до самого конца, знают только — будет крушение, тогда некоторые, отчаявшись, выпрыгивают из окон, другие остаются, оставляют в этой живой могиле что-то рожденное в любви, близкой к концу, и на сломанных перегородках — какие-то строки, следы своей жизни.
492


* * *
Чутко прислушавшись в тишине к вибрациям света, ты ощутил ту ослепительную ткань, что и я, единую, безупречную, без полутонов, правда? Отсюда возникают скрытые формы, привносящие в музыку мироздания наши ноты. Сложно устоять. Сложно не пытаться устоять. Позади нас столько стертых следов, столько растоптанных, погасших искр. Книга никогда не делается в одиночку, обними меня, мы входим в нашу книгу, дверь была очень узкой, а еще была плоть детей, оставленных мимоходом, детей, так и не смевших прокричать своих имен.
493


* * *
Сегодня огненно извне ничто не говорит тень слова
становится куда видней чем крик смятенный
Сквозь очень долгое просвечивает завтра
494


Je Je Je
И выспись всласть под тихий говор-город внизу он где-то там внизу
Нанизывай
все сновиденья и смотри сны создавались для песчаных слов
И темная вода
залижет твои уши
до тиши так теряешь слух
Где я
и где моя страна бесплодная земля покинута пером
495


* * 'к
С наступлением темноты я земле предаю деревянный корявый язык и кричу на луну:
«на полуденном солнце бушевали дожди огневые»  УУ небесных светил разговоры свои.


ПОЛЬ ШАМБЕРЛАН (род. 1939)
МЕЖДУ НАМИ ЗЕМЛЯ (I)
мне дороже весенних распутиц мне дороже осенней листвы
и шквала морского злодея моих лихорадок
твои губы неяркий закат твоих губ
и твоя дароносица нежная открытая новой заре
восстаю от щедрой поры твоих рук
и сражаюсь немыми ночами строптивого детства
маленький воин пусть колени мои в крови
но я иду напролом непролазными тропами буреломом проданных рощ я наотмашь хлещу свои давние страхи
и свободные папоротники обнимают меня супружески нежно
ты никогда никогда не узнаешь что потрясло целый мир в это утро когда я родился для того чтобы мир на ресницах твоих трепетал
и впивал твою тайну и восторженно-гневную тайну мою
и певучая кровь твоих губ о певучая кровь твоих губ всё светлей напевает о ласке ножей прорубающих просеку в теле твоем обреченном на страшные жатвы войны
497


и я слышу как стонет твоя кареглазая ночь
это жалоба-мать в густолистых гнездах росы это стон просветленной родами самки
о глубины разверстой земли это я из нее прорастаю сквозь частые травы сквозь оружие воинов дня
нет не стану навзрыд умолять о свободе взрыв последних усилий и вот я иду
по влюбленным хлебам
и мир покоренный моей неожиданной нежностью кротко блеет и слюни пускает
на рыцарский панцирь
я швыряю свой день рожденья
прямо небу в лицо заклейменное гневом и побежденное небо рушится в мышцы мои
/
498


МЕЖДУ НАМИ ЗЕМЛЯ (II)
Ведь и сам я в опасности из-за тебя И мы оба в опасности из-за других.
Гистой Мирон
эго правда те вёсны были нежны горьковатые вёсны моей земли но мало-помалу тревога не правда ли ты это помнишь пролегла между наших тел
я любил я страдал наши солнца томились в тюрьме ты ведь помнишь эта тревога отравила зарю наших губ
но к твоим губам я тянулся всегда как тянутся к роднику
и всегда на немой тропе умирала от раны тень
тень единственного пейзажа нашей любви
о да мы с тобой берега
навсегда разделенные вечным трауром доков
и криком затерянной птицы
тонущей в луже зари
499


•к * *
не мешай глубинной воде на поверхность подняться и она утолит твою жажду
500


Я ВАША ПЕРВОПРИЧИНА
я ваша первопричина лицом я черна как смерть
даже синица зимой не знает кто ее кормит
там где ручей иссякает мое сердце без устали бьется
матрица солнц я питаюсь опавшей листвой
501


БУДЬ ПРОЗРАЧЕН
будь как ручей прозрачен лейся по склону куда бы путь ни привел сама смерть переправа а честная гибель поет о себе забывая
честная гибель никогда не сольется со спазмом тени но она расцветает захвачена солнцем врасплох
502


ПРАЗДНОСТЬ
Иву Буаверу
порою она застигает когда ты подходишь к концу
и твой важный умственный труд
покажется вдруг лишь пустой подтасовкой фактов
и некто сидящий внутри хочет с этим покончить
он понял уже отчего и зачем
солнце и ветер входят в открытую дверь
и только ребяческое нетерпенье
подстрекает его рискнуть
в той последней игре
где «факт есть факт» исключает любые мольбы о доказательствах правоты или фальши как будто мысль подойдя вплотную к итогу не нашла ничего лучшего как бездумно покручивать пальцами
503


Je Je *
Завирушка под ветками прошивает тоненькой строчкой молчание озера.
На другом берегу глухо бухает молот Стрекоза на москитной сетке умерла или дремлет?
504


* * *
Твоя ладонь твое дыханье коснулись моего виска.
Трепещет ветка одиноко в рассветной синеве.
Ты свежими руками оплетаешь меня и расплавляешь
меня в горниле сердца, где растет Земля иная — непостижимая никем...
Предчувствую, вверяясь пытке, взмах слишком хрупкого крыла.
505


дитя
через твои глаза где приютился мир
пряду я пряжу собственного взгляда
в твоих непроницаемых глубинах беру я пищу
для честности сияющей моей
мой яркий свет тебя порабощает
но ты его присвоить не спешишь
ты так боишься согрешить святая в избытке непорочности своей что избранная хищным божеством колеблешься на подступах к поступку непостижимому хотя навряд ли хищник привычным вожделеньем одержимый рискнет своей добычей овладеть без благовидного предлога но я его найду и святотатно тем самым приобщусь к земной материи
твоя доверчивость еще не смеет отбросить все сомненья без оглядки и ринуться в любовную игру
506


* * *
дружище космонавт лик ангела над облаками
твоей улыбки ширь и царств твоих бескрайность срубили голову прекрасную твою
о брат мой сгинувший в пути
за то чтобы земля в пространстве воспарила
и мы сроднились словно близнецы
507


* * *
люди из близкой дали мы ростки уцелевшие в засуху мы храним родники внутри нас
я захватил с собой мои пустыни они во мне, в моей глубинной сути во времени моем
пылающий песок взметенный жаждой и сущий пустячок, сверхнапряженный ток с его жестоким солнцем или грозной ночью и этот вечный ледяной огонь что сам себя снедает и естества магнитное влеченье к великой неминуемой судьбе
моя далекая земля любви
в моей крови твое живое семя
оно несет святое обещанье
что будет жизнь возрождена в пустыне
иду туда где не бывал никто вооруженный только силой воли я выращу на голом месте сад
его не сгубит никакое солнце и я тогда всем существом впитаю токи царственных флюидов
508


* * *
Мать, я похож на тебя я твой сын
как ты израненный развратный скорбный
ты мне передала упорное терпенье
и силу плодовитости своей
ведь мы с тобою оба знаем —
касаюсь я твоей неотторжимой глубины —
что наше детище — неведомое солнце
Земля, я на тебя похож и в самой смерти меня вбираешь ты и разлагаешь в фекалиях своих гниенье растворенье усвоенье
и черное сердце твое
твой вулкан в моем существе
твой взрывной плацентарный прибой в моем теле
обрекают меня органической гибели
с ближайшим приливом алчбы
с последним прорывом освободительных вод


МИШЕЛЬ БОЛЬЁ (1941—1985)
'к * *
Спускаемся по коридорам в город и еле-еле различаем стены те кто вокруг бормочут шепчут что-то потоки беспрерывных литаний спускаемся под этот говор дальше секундные слышны порою вскрики порой летят резиновые пули они пропали б в стоках если б не умелая нога что отсылает их в сторону щебечущих ребят
510


* * *
не требуй же от молчания
открытия тайны слов
возвратись же в себя
к камням что держали твои
чуткие руки не требуй ничего
кроме толики свежих листьев
вот уже в доме плетут
из соломы что-то а позже
воздух наполнится сосновым духом
ты преклонишь слух к звуку шелушенья
51!


* * *
подумать только всё плод воображенья
ты и я существуем лишь в полумраке слова слепая вера и всё же вот ты с хваткой зубов что заставляет тебя вернуться в тренированное тело
слово просто слово уничтожающее тебя ты снова рождаешься из воображения вертишь его веретена пускаешь его фейерверки на столах увидим остатки пира завтра придет до чего же рано
завтра я пролью дождь на твою прокушенную губу
512


ОРАТОРИЯ ДЛЯ НЕКОЕГО ПРОРОКА
Гастону Мирону
сколь это тело бестелесно день завтрашний ему претит остыли простыни повсюду в комнатах
оно не спит ночь тяжела хрипит сквозь легкие едва
глаз различает только тени обломки прошлых неудач час настает никто не видит в клепсидре кончилась вода никто за вычетом себя
(быть лишь травой среди которой кузнечики стрекочут
осмеянная слава всепризнаиная слава и правда в ней и ложь)
такт отбивают метрономы крошатся быстро наковальни всё названное исчезает в непрочной вечности сейчас же
17 Зак. № 3585
513


ДУРНОЙ ДЕНЬ
всё что из времени сочится
зубастый шторм прожорливое чрево
над нежностью отвергнутой склоненный лоб
всё что ломается в голосе
набежавшие слова
злопамятство легких
когда усталость притупляет чувства
всё что спутывает нас
кости воткнутые под мышками
уход в себя по каждому случаю
всё что проходит сквозь стены
майская охота на мух
отсылка к памяти
послевкусие миндаля
среди цианистых яиц
всё что ускользает от понимания
днем когда он встраивается
с пластиковыми панелями
в наши приборы для искусственного дыхания
ночью когда она успокаивает нас
всё что стремится к забвению
чашка кофе объедки сахар
зубные пломбы
время потраченное на злоязычие
усталость волнение
звуки в комнатах
кипятильники кошки
разрежающие безмолвие пробуждения
всё это всё это самосознание
плохо подготовленный день
увязший в собственных запахах
всё что истощается внутри тела
молитва вытатуированная в закоулках души
дрожание телеграмм
514


лоб где-то на другом конце мира подпираемый одной другой рукой когда ты сбираешь дань с телефонов передавая безоружные послания всё это всё это всё это всё это
515


ОДИН ИЗ МНОГИХ ГОРОДОВ
(фрагменты)
10
город чьи птицы-хранители с хрустом крылья ломают о лобовое стекло проходящих автобусов бросив обжитые дворы очертанья которых похожи как две капли воды на дворы остальных городов-дортуаров Америки десять лет ты здесь не был и оказавшись проездом
вдруг проникаешь в его пропыленное сердце в исполинской тени столицы озаренной сиянием луны  14 * * *14
город куда приезжаешь
твердо считая себя
одним из людей доброй воли
ты начинаешь свой день
чашечкой черного кофе
тебе подает его женщина
чей взор устремлен сквозь тебя
на сверкающую листву
меж двух деревянных балок навеса
ты уходя оставляешь на стойке
мелочь и вдруг на тебя
у порога бросаются
продавцы безделушек
516


цену которых ты так и не смог разобрать
ты вспотел и одежда
уже начинает тереть в каждом сгибе
ты устремляешься в это скопление рук
которые тянут тебя за рубашку
впрочем не слишком настойчиво
ты от них ускользаешь в такси
оно тебя катит к отелю
по улицам где вода
журчит по сточным канавкам
ты просишь шофера ехать помедленней
но он набирает скорость
в столпотворенье машин
и взгляд его явно смеется
ты отвернулся
и смотришь на белые здания
его забавляет ужасно твоя борода
это так очевидно
что не понять ты не можешь
случайно поймав его взгляд
в зеркале заднего вида
но что тут смешного
тебя мучает этот вопрос
а задать его вслух
ты почему-то не можешь
и делаешь вид будто тоже смеешься
хотя на душе у тебя
вовсе не так уж весело  1818
город где вслушавшись в выговор сознаешь сколь внушительна цифра километров покрытых с рассвета город шахт где от пристальных взглядов пробегают мурашки по коже и ни от кого невозможно добиться ответа
517


на вопрос как проехать полицейский тебя изучает сквозь зеркальные стекла очков и не двигая челюстью трижды тебе как глухому цедит невнятные указанья
ты обращаешься к негру сосущему палец поодаль
но вместо ответа он просто показывает кулак
после этого у тебя пропадает охота
выяснять у гуляющей в одиночестве женщины
хорошо ли она ориентируется
в этих улицах
накаленных
светом неоновых ламп
31
город куда после всех путешествий после долгих и кратких отлучек напрягая глаза чтоб в наплыве и смене картин не упустить ничего ты возвращаешься неизменно весь во власти сил притяжения
*
за несколько кварталов до конечной где тянется развилка буквой «У»1 (или «уай» как сказано во всех английских а точней американских путеводителях) на улице Воклй ты обитаешь в необъятном многоквартирном здании с крыши которого наверняка ты бы сам себе показался крохотной точкой на тротуаре
1 Буква «Y» по-французски читается как «И».
518


ты слышишь как за спиной
постукивает по рельсам
номер 3 «А» и ты ждешь чтобы он повернул
и только потом переходишь
глядя сначала налево
потом направо
эту улицу на окраине
где так мало машин
где домам возвращен их нормальный размер в три этажа
и где гладким асфальтом
покрыты поля
твоего далекого детства
ты окликаешь бегущую мимо собаку
она весело машет хвостом
но к тебе не подходит
как видно не зная
погладят ее
или окатят водой  **
ты не знаешь как звали ту девочку хотя есть фотография в альбоме она на трехколесном велосипеде великолепном как тогда казалось и кажется теперь таком красивом что ты тайно завидовал не только крыльям вишнево-красным но и карим ее глазам ее молчанью ее уменью появляться так неожиданно запретный переулок с крутым до головокруженья спуском недавно ты его увидел вновь и вспоминал как двадцать лет назад въезжал на самый верх па собственном трамвае
5)9


а девочка смотрела она жила тогда неподалеку за спуском в невысоком доме без лифта
*
неповторимый торжественный день мать впервые ведет тебя в школу и подталкивает к воротам где тебя уже поджидает улыбчивая монашка в тяжелом крахмальном платье ты рванулся назад в этот первый торжественный день несуразный звереныш не обученный ритуалам тебя ждал приветственный поцелуй но ты от него увернулся и вырвал ладонь не позволив монашке вести тебя за руку ты и вправду как дикий звереныш незаметно хотел прошмыгнуть
520


ГЛУХОТА
пока еще ты воли не даешь
словам имеющим безжалостную власть
ее сразить ведь столько лет прошло
и ты отлично научился
отделываться фразами не слишком
чреватыми тяжелым объясненьем
ты видишь в ваших отношениях давно
не прорывается тот чудный шквал который
швырял вас некогда в объятия друг к другу
едва за вами закрывалась дверь
и ты прекрасно знаешь что придется
сказать ей это рано или поздно
и уж конечно лучше не тянуть
сказать что больше ты не можешь быть в ответе
за выдуманный ею образ твой
что жизнь твоя течет совсем не здесь
в ее руками созданном уюте
твоим секундам и часам и дням
хозяин ты один и ты не хочешь
считаться с обязательствами впрочем
обузой ставшими и для нее самой
и с тем желаньем как-то всё исправить
что столько раз высказывалось ею
а ты встречал непобедимой глухотой


НИКОЛЬ БРОССАР (род. 1943)
ЭХО БЕЖИТ БОДРО
лучи на север, юг, дигитальные ответвления к востоку, западу, вывожу горизонтальную версию краснозема, натуральный дизайн. Лопасти вертятся, ветер горит: откуда там взялась мягкая черная грива — она развевается, ее окликают, ее понимают самые далекие горизонты, поймы, ножом изрезанные, измеренные паводком; так и сердце в кругу площадки ненароком поверит в свиданье; рельсы, железные, в пятнах, ничем не связаны: нет путеводной нити к мифической круглой площадке. Оно могло бы еще пригодиться в миг покушения, пунцового, по живому, бедро всё в бороздах наползающей тени. Еще могло бы
ночью опять надеть каску фабричной стали на исполинском эскизе
фосфоресцирующем
стать подлинно звонким, смешаться с дизайном вовне где сменяют дрУИфуга зеркала и витрины и там увидать
лицо почти похожее на лицо л—
522


* * *
в среднем роде всё сказанное в среднем роде заимствованное тем более у меня ничего кроме
предмета перелицованного наудачу испробованного
заимствование по преимуществу ложное
ничего не подтверждается
только
разрушение
разрушение и чары
вот почему
плохо прошло вылупливание оставим надежду
однажды нам будет явлено божественное вылупливание пустоты
523


АКТ ГЛАЗА В СИРЕНЕВОМ ЦВЕТЕ
Любящие увидали, как их глаза Стали глазами далеких любимых.
Моника Витт иг, Санд Зейг
Приступить к головокружению — глянцевая версия плеч, друг к другу любовно приникших; там оказаться, рискуя вживую трезвостью взгляда: тела сплетенные, знатные, близкие, как мелодия. Этим вечером воссоздаю в уме пену и губы, пусть то и другое вместе питает чувства, а мы опять обретем, сильнее ветра, гуденье пчелиного роя, нас зовущего в сад. Глаз не спеша обегает картину, сыворотка, питающая обе жизни. Мы ошарашены сплетением обстоятельств в этом замкнутом круге, пределы которого важно переступить, только если речь идет о расщеплении атома или стеклянной флейты. Свободное падение на луга.
524


ИСКУШЕНИЕ
(фрагменты)
я поддалась отголоску, возврату,
повторению: у первого
позвонка начиналось время;
главная реплика всякого мига,
радости обладания тобою, время
прожитых знаков, достигнутое
потворством потоков,
чтением вслух, горячкою чувств;
проворные бедра за разом раз
меня уловляют в пространстве, ибо они —
начало начал, приманка для всех
времен произрастания,
жизненная сила циклов: наши образы
*
я поддалась осторожно, нащупав момент, когда узнаешь, что при каждом искушении следует сохранять хоть крупицу смысла: сосредоточиться
и подвести черту, озарить ментальное пространство словами-молниями, начать сначала — грудей невиданное сплетение: уста, наука реальности, путевые заметки касаний (нагая кожа) мягко скользнуть, причалить к материку женщин
♦
я поддалась: меня влечет и к реальности, и к самозабвению, к травам вокруг (они касаются наших самых чувствительных тканей)
525


— затмения солнца —
искушение превыше слов,
замысел зодческий,
а после — крутой вираж к лихорадке,
искусное описание
меня перемещает ближе к другой
единодушно,
мало того — естественно *
я поддалась до того, что уверилась в замысле первоначальной легенды, которая роется в прошлом в урочный час и подзуживает допытываться о расстоянии {далее так) между огней небылиц — поддаться также значит перейти переход обретает форму, избирает согласие на любовь
526


ЕСЛИ НАЗЛО
если лаять, вопить ли, утопить ли голос
в образах и словах
немного боязно,
дает приют избранный лик
потерпевшей крушение жизни
широкой створке раковины
если кусочек шелка остался на губах и слишком волнует, дыши, как ни в чем не бывало, даже если завтра мелькнет едва в тайнах тела найди другие слова
если от пустой болтовни напряжение в движениях не пропадает, подпусти другой лексикон, если надо, к самому горизонту, к окоему зубов
если тембр голоса изменяется в хаотичность, если слышится в нем меланхолия, разнообразь ответы, играй речами, как в театре
если всё начинается снова, и становится жарко, слишком жарко, и ломит суставы, напирай на обыденность — есть же великие захолустья, необъяснимые прибежища: бухты, кораллы, раковины
но тебя, понимаешь ли, дрожь охватила; само собой, осталось белое; правда-правда, но, само собой, тебя дрожь охватила
527


США
слишком много прозы в городе,
грубой материи, метящей прямо в затылок мыслителю;
а чело холодеет.
наш век чуть менее склонен к насилию, чем любой другой, тоже мужского рода: зачем это всё — разговор на заре, бледный свет в ложбинах постели, пистолет на ночном столике, коробка хлопьев целиком на ковре, половина мозга в другом веке
528


СОВРЕМЕННИЦА
место, где в жизни больше всего болит,
когда нажимаешь,
это не смерть,
а переменчивость света,
нам дарованная для усугубления красоты
529


СТРАНА
в Квебеке воображать — это литература, а также плакать, ошибаться, начинать всё с начала; в Квебеке быть женщиной, плакать, ошибаться, начинать всё с начала, умирать — легко, и очень часто мы видим женщину, насмерть раненную вровень со счастьем
530


эхо
твоя маета — это литература, поскольку наличное переживание похоже на вычитанное страдание, жизнь странствует без указки по книгам или телам, лучше молчать, так проще; изливать душу, как ни крути, — не женское дело
531


НРАВЫ
мы принимаем здравые меры, чтобы смерть обогнуть по кривой, не пренебрегая
фиалковой чужедальностью глаз, вступаем в разговор, поворачиваем голову в положенном ракурсе, синтез пройденных путей, существование, привычка тела
532


* * *
Сегодня мне интересны песни, от которых кошмары мерещатся в темноте; нейлоновые чулки, протянувшиеся по кровати; любой национализм, любой окровавленный клык, репортажи с театра военных действий. Как многим до меня, мне интересна плоть, долгая история синяков, шрамов, резаных ран. Нужно помнить, однако, что мы — не животные, мы можем одним лишь взглядом, только взглядом выставить напоказ желание, сжигающий нас огонь. Мы можем одним лишь взглядом, издалека, назначить час мужчине ли, женщине — до ухода в мечту. Но следует договориться о цвете гранат, чтобы не путать их с чистой красотою моря и неба.
533


* * *
неистовая кочевница: жизнь
ее редкие имена в кладовках воображения —
разноцветные бруски мыла: у каждого свой аромат
и тонкое наслаждение,
пробьют ли часы, пробьется ли яркий луч,
сдвинутся мысли,
в орехе пока еще первая «о»
между мной и тобой, и тем предвкушением перевода, которое аркой выгибает язык, неотвязным напоминанием о холме живота — вот и замечена опечатка, испорчен лист,
звуки прощания или движения уст, горение
534


В АВТОБУСЕ
К Бейруту, май 2002
у солдата усы
и ружье, он мученик или дитя; по обе стороны маковые поля, вдали кедры или снега, черные дыры в остовах зданий, по обе стороны дыры как червоточины в яблоках, пули и детские пальчики
535


ТОРОНТО
14 июля 2000
мусор оставил следы, черные, маслянистые;
жевательная резинка, до ужаса черный сок, обрисовавший черепа, кружевные подвязки, огромные очи, специально, чтобы созерцать непревзойденное одиночество и real life на той и другой стороне улицы Ионг


АНДРЕ РУА (род. 1944)
УХАЖИВАНИЕ, ОХОТА
глажу по шерстке (волос за волосом) загораюсь звери мои глаза не уверены в собственных чарах зато аппетит — сколько хочешь, и сквозняки в центре города придают мне хрупкость уязвимость, которая возникает с пустотой, от простого факта, что я одинок, и готов к обвалу, дай только повод, со всех сторон глаза; вспоминаю кое-какие еще не надоевшие штуки: брожу на бархатных лапках (рискуя влюбиться), хмельной как волк, а ты выдернешь по одному все мои взгляды, теперь я должен перейти к действию,
до полного пораженья
от твоих лап: сцена охоты
537


ПАУЧЬЯ ПЕЧАЛЬ
Тебя уже подстерегали несчастья
тяжелая тишь на заре
утро нас обрекало на встречу
с тем немногим реальным, что оставалось,
его копи упрямо тянулись к постели
тяжелая кровь, дикость плоти под простынями
так без устали длим свою боль
безотчетно
538


ОБРАЗЫ
1
Снег, забытый на крышах, это старинный образ, мы видим толщу лазури, и время ощущаешь, взяв его в руку: сама материя (тяжелое дело примерять себя к вечности).
2
Солнце, холод забыт, и зимний перевод Бога
в лазурь-невидимку в этом мире уже не в моде: лучи хлынули вовремя, свежая травка и вот кругом разноцветье ворует наши глаза.
3
Снег дыбом, театр птиц и странная страсть ко времени еще могут стать страданием, древней болью нашего тела. Немое кино:
Господь забыл Свой образ на крышах.
539


УСКОРИТЕЛЬ НАПРЯЖЕННОСТИ
Опять суббота
Я здесь в каком-то месте на Земле и говорю с тобой живым; в минуты слез текут и мысли.
Скажи, ведь воздух где-то есть?
В момент, когда всё уходит: музыка, небо, вещи.
Я представляю себе, что болен,
горю от любви в прямейшем реальном смысле.
Суббота, в это же время
Из далекого далека на тебя смотрю и чего-то не хватает на сердце ты не знаешь ни слова «война», ни даже «мир»
у меня в голове сплошные русские фразы и танцуют татуировки короче, хаос.
Ты считаешь, можно рассказать о любви если в горле комок?
Воскресенье, утро
Небо может скрываться везде, где угодно, даже в голубизне твоего тела тайный знахарь, загонщик мыслей.
Где-то там, ты, неведомый край мира, как кино в самый темный час предвечерний.
Воскресенье, полдень, да!
Вот один цвет неба, потом — другой, а потом и третий, едва различимый;
540


ни о чем оно не забудет,
ни о силе пространства, ни об основах Земли.
Что же мне тебе предложить,
Чтобы эта бесконечность продлилась?
Понедельник (то же, что в воскресенье)
Я с тобой, повсюду, пока не умру, это правда, как те портреты, на которые глядя плачешь.
«Куда улетают сказанные слова?» Прикоснусь к тебе и удивляюсь всей своей прежде прожитой жизни.
Понедельник, еще немного себя
Нам так хотелось жить,
чтобы нас было видно, как земные разломы,
Но сердце, ускоритель всего, почему-то бродит вдали вопреки тому, что видно на фото.
Вторник, не слишком рано, не слишком поздно
В точности как любовник, который уже не глядит на себя в точности как синева когда соревнуется в яркости тона, подстерегая образы,
которые сами вылетают из моей головы.
Вот эта комната долгого утомленья,
вот эти материи, из которых свиваются сны
или война.
Вторник, теперь слишком поздно
Мы все хотели выдумать Бога а сам Он этого совсем не хотел, от нас, одинокий, как та синева в отпуске, ночью,
541


держит наш сон на кончиках пальцев.
Из скольких предметов состоит бесконечность?
Среда, и всё еще не закончилось
Эти образы заставляют наши мозги стареть Искры мудрости вспыхивают словно фосфены но порой их сдувает как пыль с души, когда поднимается ветер, говорят, что души ночью нам ни к чему.
«В синеве есть целостность», — пишет Октавио Пас, и пустынная область возникает в моей черепной коробке.
Четверг, очень поздно ночью и так больше невозможно
Красив насколько только хватит кислорода слова твои отточены, прекрасны как будто ты не должен умереть и эти ясные картины,
знай, я при всей любви хочу с тобой сразиться.
Пятница, все прочие вечера
Твои глаза повинны в том, что эти образы стареют. Я знал всегда, что рано или поздно умру но Бог, запутавшись в расчетах, ошибся с датой; а ведь я и так тебе наврал и про себя и про другие пять миров на грани исчезновенья.
542


* * *
Настоящие образы — те, над которыми я заплачу когда ты умрешь.
Мы не скажем слов, пусть падают с губ сами.
Где-то там, я знаю, Земля вертится наоборот. Мальчик, читай стихи, это память метафор, победивших однажды силу тяжести.
Я перестану удивляться прожитой жизни, когда прикоснусь к тебе.
543


<к *к 'к
В ночи, которая длится, не видя нас, ничего, только море крови подростков, убитых на разных войнах, я плачу не о себе, а о тех словах что уходят, а я без них обречен.
Знаю, это банальность, она на каждом углу, где угодно, в пыли по комнатушкам. Мальчик, усвой тихонечко эти мысли, слушай музыку пчел, танцуй нездешние танцы.
544


ОПЫТЫ С ГЕОГРАФИЕЙ
Впереди что-то вроде города продвигаясь по коже в тени домов в нашей любви-географии, ждать пока эта книга знаний и прикосновений победит метания мозга
сигареты в нужный момент, безутешные чары пока этот новый город не вовлечет мое тело чреватое бунтом душ в какую-то летнюю гладкость потому что гудки и грохот разрушают мне самую суть.
Назовем это опыты или город.
18 Зак. № 3585
545


НЕИЗВЕСТНО, НАПИСАНО ЭТО ДО ИЛИ ПОСЛЕ БОЛЬШИХ ПОТРЯСЕНИЙ
Манера любить
По тому, как ты смотришь в небо, я мог бы сказать, как ты любишь, как ты раздеваешься; позади твоей мысли я следую за тобой, впереди нее бросаюсь к тебе навстречу. Нежный, загадочный и безумно быстрый, ты принимал форму сна, движения сна. Я-то всегда считал, что у моей души естественный вкус, что ей нужны нормальные небеса, которые розовеют и опускаются на закате, но то, что мне приходит на ум, совсем не спокойно и не просто. Итак, я готов к дорогой жизни.
Мысль о боли
Ночь, смелее, звезды поют и я пишу это в последний раз, перед тем, как броситься в музыку. Наступает время грехов и страхов; мы все рождены и все умрем (что ж, труднее будет попасть на небо). Я у твоих ног, я готов жить так долго, каким будет долго; вслушиваясь, вдумываясь в тебя до боли, опасаясь опасности каждый год (этот год всех ощущений). Моя плоть, твоя плоть, наша плоть: множественное женского рода.
Книга длинных часов
Вот уже так давно, с изначальных времен, помните, мир на спинах животных, всё соскользнуло, намокло, настал час Большого Совета. Жизнь — дело непростое, дело наживное. Потому что и как писатель, и как верный слуга своему телу, я сравниваю и сохраняю то, что знаю лучше всего (легких животных, музыку, Северный полюс и Южный полюс). Ветер бьется твоей душой в моей голове. Снова листать Большую Книгу чувств, опять и опять эти чувства, у меня это будет другое по-другому.


ПЬЕР НЕВЁ (род. 1946)
МАЛЕР И ДРУГИЕ МАТЕРИИ
(фрагменты)
*
Каждым летом мне открывались всё новые страны, перечеркивая мои прошлые решения, отнимая шанс на спасенье. Я двигался по траве, по ее обжигающей зелени. Я знал точно, что больше не властен над собой и что в мире изменились законы, по которым нас уничтожат. Какая тут музыка: мне оставалось петь, как ветер на пустыре, ветер без деревьев. Я возвращался в свой город, которого вовсе не знал, я орал во всю глотку у себя в комнате. И понимал, что на этот раз еще не пропал.
*
Сложнее всего потом продолжать, как ни в чем не бывало. Когда один раз притронешься к смыслу бессмыслицы, дальше ехать некуда. Остальное кажется пресным. Может, надо было играть вообще в открытую? А что если вот так обнажишься, да и станешь невидимкой?
*
Не нашлось последней симфонии, чтоб передать мой страх. Моя раненая, разоренная музыка, моя ярмарка и мое святое причастие, словом, всё вместе, обрекает меня на вечность.
547


*
Я нашел себе музыку, это сентябрьский полдень, июньское утро. Это был не один-единственный день, а несколько сразу. Голуби ходили по крыше напротив. Смехотворная мелочь. Но моя музыка завязана на мелочах, тут и цвет неба, и расквашенная земля в лесу после дождя, и дрожанье моста над рекой. Эта музыка — как у меня всё ухает вниз от сотни разных чувств. Но это меня не рушит: чем чаще обвалы, тем более настоящим я становлюсь.
548


КАТАСТРОФА
Здесь будущее кренится всем весом и разбивается на бреющем полете по центру трехкилометровой полосы лишь крысы прыснут в стороны от страха и призраки блуждающих огней, здесь больше нету отправлений и прибытий но вот однажды утром самолет на вынужденную завернет посадку пропашет полосу хвостом вперед и в ров с размаху кувырнется, как зверь на перебитых лапах, и даже черный ящик не расскажет, как время на глазах сжималось в точку и странно наклонился горизонт над этой свежевырытой могилой.
549


СФИНКС
Мы ищем след
чего-то, что беспамятно и немо мы сами всё забыли. Ресторанчик, где больше ничего не подают, загадочность воздушных странных мест постройки из металла и стекла, пустые полосы для взлетов и посадок и силуэты елей вдалеке, как будто север нас подстерегает — вот-вот дождется часа нападенья сглотнет оголодавшей пустотой наивных человечков — если Бог
еще умел бы к людям обращаться он посмеялся бы, как взрослый над детьми: настроят странных домиков и рады а домики-то все на честном слове.
550


ОДИНОЧЕСТВО
Нечаянно услышал женский плач за дверью с белым матовым стеклом, и заграничное неведомое горе мне так естественно впиталось в душу, как входят в дом хорошие друзья, безликое невидимое горе в дурацком мире ложных объяснений среди разрывов следствий и причин.
551


ИКАР
Смотрю себе под ноги, в зал прибытий за металлические поручни держась
и думаю: наверное хоть раз
какой-то человек шагнул отсюда хороший способ послать свои проблемы полетать.
552


ПРИЛИВ
Я гашу этот текст, как лампу,
которая слепит глаза. Книга уже не видна на столе (но страницы дымятся там, где счастье вынуждает тело выдать свои истоки), вечнозеленый друг. Встану по холоду, теперь меня гонит забота и переполняет пустота.
Открываю дверь и слышу в Монреале шум моря
553


ПОСЛЕДНИЙ ВИЗИТ
Теперь я иду как по минному полю
воздух отнял всё, что было, начинаю с нуля
здесь, где каждый камень может взорваться
у меня под ногами, а цветы грозят полыхнуть
за спиной в мгновение ока,
правда, мне пока не встречались в жизни
ни пламя драконов, ни ужас войны,
небо в этих краях всегда было ясным
над фермами и старым зданием школы,
а учительница из Кот-дез-Анж
давно сложила свои чемоданы
там под смятыми юбками и стопками блузок
дремлют тетради, полные звезд,
почему же вдруг появились
эти обломки в кронах
след пожара по краю леса,
за которым ограда под током
отмечает край земель для распашки,
а вспугнутые дрофы разместились
на опустевшей взлетной полосе
554


СЛЕДЫ
Самолетные линии в небе не читаются, нам ближе земля, где душа объясняется с телом, но земля тоже бывает коварной спутницей: наступил и увяз, и вдруг всё откроет порыв свежего ветра в окно — призрак этого мира дунет на стол, огромный, как плоскогорье, последние жители покинули эти места, и отмытое небо открыто для наших следов, покуда еще нечетких, свободных от любой задней мысли, и хочешь — давай, взлетай — если б только это дерево нас не прикрывало ветвями, если б улица не сжимала объятья, и злые собаки не лаяли до хрипоты.
555


КАМНИ НА СТОЛЕ
(фрагменты)
Я набрал в коробку камней
их срок — звездные годы для наших коротких дней Я держу их на расстоянии протянутой жизни повернувшись спиной к мировым катаклизмам, этим старым подносчикам душ-снарядов, но камни говорят лишь о горной реке которая по ним пробегала они произносят беззвучно слово «всегда» это самое бесчеловечное слово и жестокое самое и самое чужое из всех.
*
Я долго считал, что камни несут в себе смерть или просто в них мир сжимается в точку, потому что от них веет только холодом и тишиной они не бросаются к нам, как послушные псы,
которым плохо, когда мы о них забудем.
Как-то ночью я мечтал, что гранит или сланец откроют мне свои тайны, подземные песни, споют аллилуйю расселин и застывших песков.
Но утром на камни упали лучи низкого солнца блики безразличия, вещь в себе.
И я бросил думать, что с ними было до или после, и о циклах, которым подвластны наши стремленья, и о планетах, на фоне которых каждая жизнь — эфемерный поющий волчок.
556


*
Наши руки на столе расцепились когда-то она дула в волшебную флейту, в дни любви и младенческого пушка но теперь лицо ее заиндевело а глаза читают во мне чужака который швырнул карты на стол собрал свой скарб и уйдет к какой-то земной комнатушке где будет нелегкий труд разгадывать рельеф на ладонях привыкать к немудрящей кровати но боится выйти под свинцовое небо грозящее стеклам и непокорным птицам. Ее позвал какой-то новый роман и она умчалась так быстро что наша былая любовь вдруг уменьшилась на глазах как заброшенный город на карте как страна, превращенная в область, под лучами огромного мира.
Она встала, как было сто раз, но когда выходила в дверь между утренним кофе и снегом сам ее затылок говорил мне прощай, и спина была как запертое окно и из всех моих фраз повыпадали глаголы февраль для них стал месяцем листопада.  **
На столе между нами лежат камни, они прижимают неоплаченные счета за прошедший месяц и письма
557


заграничных друзей, обещающих нас посетить. Так кончается год работы, начинается год урожая и прощаний,
которым не будет конца,
можно сказать, целый век траура,
хотя и не ясно, что мы потеряли,
уже вывернули все ящики на пол,
лихорадочно роемся в мозгах — непонятно.
Я протягиваю руку к камням, беру один, прижимаю к щеке, ищу в нем хоть какой-нибудь грусти, тайной слабинки.
*
Внезапно стол опустел от когтей остались глубокие царапины в дремлющей древесине, которая ничего не знает о нас, зато всё — о звере, который здесь побывал.
*
Ни языка, ни памяти. С этими камнями только время терять.
Я просиживал целые ночи, прислушивался, хотел различить шорох, похрустывание огня скрытого под слоями сланцев, я думал увидеть циркуляцию атомов, как поток лавы сбегает с горы, обледенение наступает, словно войска, которые катят танки по склонам и наводят пушки на юг, я представлял себе гибель звезды в туманном небе, где книга вселенной
558


смешала в единое целое зверей и планеты безымянные, но взамен обнаружил лишь сжатый кулак гранита безмятежность, над которой не властно даже время, камни мирно дремали себе на столе, неизменные, открытые только взгляду да жадной руке, которая отдалялась от тела и тянулась из облака моего дыханья, чтоб повторить их форму.


КЛОД БОСОЛЕИ (род. 1948)
* * *
я улетаю
так как слова соединяясь с идеями
пронизывают пространство
текст разворачиваясь
возвращается в себя со скрипом
людьми и зеркалами
зачарована улица
и взгляд из-под ресниц
из-под любовной страсти времени
подчас безмолвие
замкнувшее всех нас
и часто и внезапно
вихрь безумья
но неизменно этот голос
и неизменно эта речь
и неизменно эти знаки
и то что называется предмет желанья
560


ИЗНАЧАЛЬНОЕ
Нам надлежит достойно признать свое пораженье уйти дорогами мира
оставляя следы по которым мы не вернемся в обожженной тьме
несмотря на ту белизну что нас окружает
уйти в даль искромсанных слов
хриплых звуков микстур небытия
нам надлежит всё предвидеть и всё назвать
всё выбрать из памяти где рушатся наши души
возрождаясь легчайшей пылью
между чувствами и городами
разъединить вершины связанные непрочным тросом
во имя непререкаемой красоты старения
когда чистый свет отшвыривает горизонт
предлагая с надеждой песню
напряженное тихое пение
пробуждающее воображение
нам надлежит всё потерять
бездну раскрыть
грезить но без иллюзий и не молчать уйти далеко уходить сочинять жить и любить в бесконечном желании лика времени
561


БОГИ ОБРЕТШИЕ ПЛОТЬ
персонаж в естественной панораме
Спящий ниспослан обретшими плоть богами
суть их покоится на сомнительном льду
а он на краю слов
вблизи от святого безмолвия
очарование каждого дня
словно бы мир только-только возник
он сомневается он улыбается
и сам с собой говорит
говорит что возможно
весь мир на его ладони
562


ЭЛЬ ГРЕКО
В музее при кафедральном соборе Куэнки* в безмолвии мрамора и потолков это небольшое полотно Эль Греко Моление о плодах
так низко висит что я вынужден наклониться я в музее один-единственный посетитель
я случайно забрел сюда и священник когда я переходил из зала в зал зажигал и гасил в них свет а когда я пошел назад он повел меня к белой лестнице для продолженья осмотра и вот я иду мимо распятий деревянных раскрашенных фигур светлолицых Пречистых Дев дароносиц и затем эта небольшая картина свидетельство двойственности мира жажда чистого света небес и печальная чернота теней
ангел похожий на старинного испанского короля
Христос желтый от освещения
а внизу другие
те что испытывают мученья
среди колючих кустов и тяжелых отблесков
каждая часть картины отделена от другой
словно жизнь неизвестно каких ожиданий
скалистое небо раскрывает бездны
а меня ожидает отвесное солнце
словно полотно Эль Греко протянуто
от мироздания к ощущению
и доныне я храню репродукцию
священник мне продал ее не проронив ни слова
* Куэнка — главный город одноименной провинции в центральной части Испании.
563


ПАЛЕНКЕ*
Небо Паленке щедро орошает слезами тропинки и храмы
Стихотворение далеко
так далеко от дождя
оно то появляется то исчезает
под зеленью линий
согнутых ливнем
в этом тропическом изобилии
безмолвие ветра
протянуто беспредельно
прийти издалёка к сердцевине дождя
и упасть
в грязь
где среди горних складок я вновь появляюсь на свет
Паленке на обратном пути густой туман зеленые пальмы
сгорбились под тяжелым потоком дождя
и в памяти
останется только
что поиски под ливнем
каменистой дороги
ничто кроме дождя
который дождь и ничто
* Паленке — священный город индейцев майя (в современном мексиканском штате Чьяпас).
564


НОКТЮРН дождя
С антрацитного неба льется вода
Мехико взбунтовался
и я не оказываю сопротивления
черным силам дневным
пора учинить разгром
собственным ощущениям
то что я слышу не улица
это весь город грохочущий
мостовыми в осаде дождя
город и далеко и столь близко
от сердцевины шума
в ссылке пространства
взбирается по стенам
отеля они сдаются на милость
бесстрастной трясине
и город уже на пределе сил
позволяет воде плясать
на уличных перекрестках
под ветром печали
буря бушует
и улицы словно суда
плывут к горизонту
и дождь над дорогами
из земли прорастает
дождь-посланье
утраченный символ
окружает неспешно город
бредом ритма
смерчем воды и души
что отыскивает в созвучиях
утонувшее время
565


ВЕЧНАЯ МЕТЕЛЬ
было когда забыл побеленный зимою взгляд погребенный под снегом город разгулявшаяся метель я ничего не помню только некую слабость огонь отбирающий жизнь в обмен на белые слезы от снежного хоровода который хоронит город под огромным сугробом сверкающих грез детство мое предлагает один неизменный образ глаза наполнены цветом притихшей метели


ИОЛАНДА ВИЛЬМЕР (род, 1949)
ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ
В День Независимости мы Распахиваем двери сердца Чтобы впустить единорога Пусть он бежит куда захочет В огромном синем ветре Аллилуйи
И расцветут огни салюта Над мостом Жак-Картье В вестмаунтском уютном вашем доме И золотой послушный лев Закрыв глаза на ваш покой душевный Усядется у ваших ног В асане лотоса
Свой аромат прольет мистическая роза В глубины наших душ, сестра моя В глубины наших душ
567


БОМБЕЙ
Чудо идет ребенок По бидонвилю Бомбея Годовалой девочки чудо Это ее первый шаг По грязи и нечистотам Худышка идет в первый раз Своими смуглыми ножками Два старших брата ведут Крепко держа за ручки Годовалую девочку В застиранном ситцевом платьице И она излучает радость
Что с ней станется в десять лет С этой девочкой?
Она делает первый шаг Между стен из картона и толя Между дохлых собак и помоев Что станется с ней?
Она в первый раз шагает По зловонным останкам и смотрит вперед С доверчивым смехом
Неужели даже ее ласкает раннее солнце? Неужели оно и вправду светит для всех? Трое детишек
На какой-то счастливый миг Отрешились от нищеты Девочка в первый раз Идет бидонвилем Бомбея Для нее это крошечный шаг Но огромный для человечества Ведь оно шагает вперед Вместе с каждым ребенком Вместе с его первым шагом По всем бидонвилям Земли
568


Девочка из Бомбея Едва начинает ходить
Человеческое дитя в бесчеловечных условиях
В нашем мире таких миллионы
Но быть может настанет день
И она поведет за собою людей
По дороге к освобождению
Эта девочка из Бомбея
Что сегодня пошла в первый раз
Аватара сошедший на Землю
Но возможно она не выживет
Эта девочка
Что сегодня пошла в первый раз
По бидонвилю Бомбея
Скажите что нам мешает За нее помолиться?
Помолимся же, читатель,
Вы и я, помолимся вместе Пусть выживет эта девочка Что сегодня пошла в первый раз По бидонвилю Бомбея Помолимся же, читатель,
Вы и я, помолимся вместе Пусть у нее будет пища Пара туфелек И на зиму теплый свитер Помолимся чтобы она Научилась читать и писать Помолимся вместе
569


КРАСНАЯ ДЕВОЧКА
Беру слова из незнакомых уст С тех пор как я малышка Беру слова я отовсюду Ведь я всего лишь маленькое «я»
Затем и родилось чтоб говорить У красной девочки нет никого на этом свете Она запаяна в стеклянном пузырьке Мне имя Ариадна
Стремлюсь я к транссибирской магистрали
Пусть унесет она меня как можно дальше
От внутренней моей Сибири
Где умираю я от стужи
В арктической сверхпамяти моей
Я драгоценная глубинная земная
Хочу я только лучшей жизни
Себе и всем моим земным друзьям
Для женщины большой и красной я принцесса
В ней средоточье мирозданья
Она мне яблоко дает
Его кусаю я и это гибель мира
Я воскрешаю рай
Моих восьми с немногим лет
Всех красных девочек я снова обретаю
Моих сестер по крови
Венерианок красной расы
На всех наречиях Рроз Селяви*
Беседует со мной И я ее прекрасно понимаю Она ведь учит
Всем языкам людского сердца По сути лишь один язык и есть В пучине звуков
* Рроз Селяви — вымышленная героиня стихов французского поэта Робера Десноса.
570


КРАСНАЯ ЖЕНЩИНА
я его не могла не встретить
в один из солнечных дней
когда с головой непокрытой
проходила по парку
красными были в тот день мои волосы
издали он меня не узнал
я стояла у самой воды
наблюдая игру теней
я ему улыбнулась
он подошел не говоря ни слова
но после мы разговорились и смеялись
вокруг порхали стайки желтых мотыльков
и так приятно веял ветерок
под жарким лучезарным небом
where were you then?
сап talmac yinco hobike ugh om ulak lock
я фантазерка
мы с ним одни во мраке
я дочь огня
я возвещаю людям
пришла пора
пишу я книгу-робот
чтобы раскрыть сегодня нашу явь
571


Q
В сладкой глазури иллюзий. Мечась от экрана к экрану. Ничего кроме грязи гризайля, ошметков крема, розовых цуциков. Разрывается между всеми разновидностями говорливых особей. Банда замужних женщин. Восхождение в муках. Тератогенные сдвиги у беременных и Монреале около 1960-го. Полный мрак при горьком воспоминании о кривых ухмылках во время нелепых праздников. И эта, с позволения сказать, музыка, не поддающаяся никакой расшифровке, эти патриоты невесть какой несуществующей нации. Уборка, разборка, кормежка, скоблежка, мандраж, макияж. Самое время учиться, да только когда ж? Эти шаткие варианты докапываются до такой подноготной, о какой и говорить-то не принято. Лишнее болтать — рабство умножать. Это я о тех эротоманках, которые принимают за основу жизни наши древние младенческие шашни. Мурашки по коже, капелька чувственности. Или же — напротив: пусть даже бурные страсти. Из-за всего этого сходишь с ума и очертя голову рвешься напролом. Эти волны, захлестывающие душу, — постепенное саморазрушение. Уже не знаешь, куда ступаешь. А — в гуано. Иного не дано. Смешная бессильная ярость. Попытка шантажа. Конец конца. Договор, продиктованный страхом. Кидаешься туда-сюда и ничего не находишь, а впрочем, даже не ищешь. Идешь ко дну, подчиняясь течению своей крови, заклейменной знаком табу. Всё для отвода глаз. Мы — скотницы в наших свинарниках и в наших клетях. Не так уж мы храбры — но только до поры.
572


ЧЕРНАЯ
Речь пойдет о лазутчице в доме ночи. Вечер. Она видит огонь в исчерна-черных ваших глазах. И всё вокруг также черным-черно. Это ночь времен. Ночь.
Она движется, словно тень, сквозь черный туннель времен. Она видит огонь в исчерна-черных ваших глазах. Никогда не отринет она своей власти, нет, никогда.
Чернота — цвет огня. Огня, тлеющего в черноте ваших глаз, в черноте, отливающей черным, карим, синим, зеленым тоном. Да, так и есть — зеленые ваши глаза.
Светлячки, мерцающие в доме ночи, зеленые ваши глаза, да, так и есть. Синие ваши глаза. Звезды цвета индиго из созвездия Лебедя синие ваши глаза, да, так и есть!
Карие ваши глаза. Сумрачно-карие в плотных сумерках дома ночи. Карие ваши глаза. Черные ваши глаза, черные, серые, сине-зеленые, темно-лиловые ваши глаза. Жгучий огонь во мраке космической памяти этой лазутчицы в доме ночи. Она движется, словно тень, сквозь черный туннель времен. Никогда не отринет она своей власти, нет, никогда. Лишь теперь она поняла, что у ночи есть мрак, затененные зоны, участки молчания, черные дыры. Она движется, словно тень, сквозь черный туннель времен. Черная почва в ночи времен. И она понимает, что ночи ей не понять.
Она понимает, что ночи ей не понять, и ночи она отдает свою долю. Признаёт полновластие мрака. Всю себя отдает черной ночи. И всё ж никогда не отринет она своей власти, нет, никогда.
Вот и всё о лазутчице в доме ночи. Она — каратистка с черным поясом дан третьего разряда. Она заплетает
573


вязь из семидесяти двух позиций двадцать шестого ката и свистит по-змеиному в доме ночи.
Я вижу, как она пляшет в ваших глазах, о черные женщины черного континента — богини, вещуньи, царицы, фараоны, весталки, жрицы, самки гномов, ундины, сильфиды, саламандры, исходящие искрами в черном огне. Я вижу, как она пляшет в ваших глазах, черные женщины черного континента. Она заплетает вязь из семидесяти двух позиций двадцать шестого ката. Так она учится драться с мнимым противником. Вот и всё о лазутчице в доме ночи. И занимается день — белый парус на судне по имени Ночь, черном судне в ночи времен.
574


ПОЖАРЫ
Распахивает дьявол плащ кровавый, его кортеж — грифоны и химеры.
Он в огненном венце над пламенем парит и в серном вихре улетает.
Опустошенье. Багровеет небо.
На сотни километров — скелеты елей.
Ни звука. Пепел.
575


В ЛИЛОВОМ ОГНЕ СИРЕНИ
В лиловом огне сирени мне слышится голос твой, волною гласные звуки из высоких встают глубин, смутный шепот, дуновенье души, ловлю его в миг благодати, когда готова раскрыться тайна тайн.
В лиловом огне сирени вешний день, перейдя за полдень, расточает каскады света.
Я сплю в своем теле, и в слитности наших дыханий проносятся беглые образы, снов отголоски, архивы детства, апокалипсиса виденья.
В этом печальном склепе — затонувшие континенты: желанья, желанья, желанья.
В распахнутое окошко врывается запах ливня, лиловый огонь сирени мечется под дождем, слова, родясь, умирают — это язык истомы, твое затяжное молчанье, затяжная отлучка моя.
И если от наших объятий не народится ангелов, если наше потомство так и останется в лимбах,
576


если мы оба витаем в пропасти снов, и всею тяжестью предки давят на наши плечи, всё равно мы с тобой напишем строки, полные света, и внесем наши судьбы в реестры Великой Книги.
В лиловом огне сирени, что в ночи догорает, запах кожи твоей впиваю, достаю своими корнями до начала начал,
мне раскрылись глубины истины. Ты бросил якорь, и я терплю пораженье и в бессильном гневе кричу, и ты меня понимаешь, твоя плоть меня прожигает, и в яростном отклике эха иду я ко дну.
19 Зак. № 3585


ЖАН-МАРК ДЕЖАН (род. 1951)
ДВАДЦАТЫЕ СТОЛЕТИЯ
(фрагменты)
*
Люблю эту женщину и всех, кто ее населяет: эти орды костылей, гарнизоны калек, армии отребья, этих гуляк, девчонок, растоптавших мое сердце, чтобы в нем покрасоваться, беглых солдат. Несметные их полчища населяют эту женщину.
А вот и солнышко — с платочками, пряжечками, сердечками (всё — запаковано, всё — в подарок, и я тут как тут, словно слетевший с губ тени), я — под присмотром, я сошел с неба (всякий раз, когда я там оказывался, я находил дорогу назад), моя одежда пропахла беседой, которую она ведет со мной. Теплая улица, широкий свет, толпа, я плоть этой плоти, я внутри нее или в душе этой бойкой речи.
*
Вот существо: сидит и что-то ждет, а вот человек, вроде меня, — опорожненный пакет на столе, всё немного вверх дном; я словно покрыт развеянным пеплом, улыбаюсь, а весь — черная дыра. Когда меня замечают, то это надолго. Я еще могу позволить себе объявиться.
Я разглядываю небесное создание. У нее повадки, от которых невозможно оторваться. Я становлюсь густой тенью ее губ, тронутых не гневом, но ненавистью, она
578


ожог, просто ожог, без огня, без причины. Ее еще не коснулась непристойность знания.
У меня — простодушные реплики, набор накачанных мускулов, естественность подростков, этих уличных увальней.
II вдруг мое собственное уродство погребает меня под обломками. Мой воинственный задор отправляют в отставку, мои поцелуи больше не скрепляются слюной, я недостаточно совершенен. Так что есть запретные для меня места, одни поцелуи даются, другие отвергаются. Нужно уметь увидеть: птицу, человека, цветок, признак пола и то, как голубой дымок вырисовывает в воздухе желание прикоснуться к этой лодыжке, — всё вместе, по нарастающей, по кругу. Она, это существо, — жертва войны, то есть самая подлинная вещь на свете.
*
Моя лошадь при падении поранила колено, окровавленная, она смела всё вокруг и разбилась о грудную клетку мира; а вот мои дети, это вопли, падения, воронки (младшие такие прозрачные, что они благоухают), и их приносят в жертву оружию, чтобы они отдали свою кровь в узкие бутыли с делениями. Тысячи за тысячами, убийства за убийствами, девчушки, обрывки ткани (саваны, гробы, открытые, закрытые, грубые гробы, губы и гробы), тысячи тысяч, мальчуганы с папье-маше, чтобы делать из него головы. Вот они — маленькие испуганные реальности, зубы, выбитые буферами автобусов, эти маленькие реальности, лежащие на улицах Медельина, что в Колумбии, с архангелами апокалипсиса. Это по armas, эти черные конверты с пустотой внутри.
*
Чуть позже я обнаружил груду трупов, я сказал об этом главному. Груды трупов — они теперь почти повсюду, всё же понятно, сначала роют, протыкают землю, и вот уже тело, нога в синем чулке, прямой локоть, просто
579


чудо что так и остался торчать, потом головы с объеденными губами, всё как и положено. Я вглядываюсь в некоторые лица, ворошу в карманах.
Вот она, эпоха, Великое Творение, прах, возвращение в прах... что найдешь в этом нищем тряпье, что было... смотри, что было... всмотрись. Свет освещал деревушку, вот тебе и отменная декорация на летней сцене. Ветер пролетал сквозь лежащих юношей. Одежда шевелилась.
*
Нужны кучи, хранилища саванов, поля и равнины саванов, горы гор саванов, у меня кружилась голова, я подумал о солнце, там, в его небесной дыре, на его ложе между двух пучин.
Каждый — прежде всего бездна. Отсюда виднее.
*
Какое чудное изобретение — этот мост из полированного дерева, с прекрасными золочеными гвоздями, платиновыми болтами и такой крепкой крышкой! Человеческий род медленно двигался по нему, постигая теологию пустоты. До чего же любопытно всё то, что обсуждали в груде трупов: у малышки с пухлой попкой еще остались башмачки, а ведь она уже совсем никто, следовало подумать о технике, кому интересна кровь несчастных? — нужны лопаты, руки, а главное, маски. Вся эта груда говорила, спорила, обсуждала старые ружья, старые лопаты с остатками земли, — там, в земле.
*
Я был духом разрушения, я был красотой останков — скрученных и спутанных. Там глаз, тут, слева, голова, а между плеч — слова любви: увы, то были останки, эти молодые люди, эти платья, всё самое главное, что сгорело, увы, в негашеной извести. Известь летней ночи, пре¬
580


красная звезда, прекрасная звезда и прекрасная звезда, и негашеная известь, — это мгновенная мысль, она поглощается, это маленькое чудо.
*
велые поля, бледные слова, белые, бледные, жалкие саваны — мое будущее: глина и грязь в полях, молодые солдаты спят, покрытые старыми простынями. Они вооружены. Они бежали, они желали, они перетаскивали носилки, дождь продирал насквозь, они скользили, они падали на землю, они думали о своих жалких признаках пола. Эти признаки пола опасны. Они носили одежду, которая говорит «да», они носили каски, которые привлекают выстрел, их награждали как патриотов: животное сало — вот он, источник удовольствия.
*
Потом я подобрал обручальные кольца, цепочки от личных жетонов, браслеты с амулетами — люблю эту красоту металла! — я сложил куртки, защитную одежду, грязные штаны, почистил ботинки без шнурков. А еще я сменил простыни и застелил койки, я вдыхал запахи, я вымыл полы, обильно полив их водой. Мне нравилась работа добровольца, мне стали пеленками их оружие, их руки капитанов и капралов, я родился младенцем.
*
Дует ветер, сердце мое неспокойно. Я был само усердие, я был фанатиком постели с ее нелегкой гимнастикой, с ее безумием, в которое впадают руки и ноги.
А теперь я болен, что мне эти настойчивые посещения провинциальных врачей, я сказан, я отдан, я плохо замышлен, я опровергнутая вещь. Я играю в теннис, хожу на лыжах, стреляю из карабина; звук отзывается эхом, я шум в гигантском лесу. Мой труд нелегок, я брожу лабиринтом, кругами, спиралями, я мечтаю катить по рель¬
581


сам, мое оружие и мой багаж истончили мою анатомию, я территория без территории, скалистая земля и земля нс выкорчеванных пней, но иные края уже ничего не стоят; это создает язык, на котором я не говорю, это создает культ живого: это опасность быть чересчур, мыслить чересчур и иметь чересчур Святое лицо.
*
Я придумывал мрачные пещеры (мы, философы, приверженцы закрытых пространств и настороженных существ): свет проникает внутрь, свет головокружения; а еще я придумывал школы с запахом дерева, полированного воском. И вспоминал о пальцах в чернилах и о чулках, съехавших на лодыжки. Малыши и малышки, мальчуганы, которые станут бряцать оружием, девчушки, которые умрут от этого, — вот они сидят, опустив голову на парты, и следят, как за большими оконными стеклами прямо с неба падает дождь, или прямо из смерти появляется солнце, прямо из пасти ночи, сидят со своими мечтами и мачтами, поднятыми парусами, отплытиями, со всеми этими кораблями, воображаемыми или приплывшими из бреда Рембо, родившегося в Шарлевилле в 1854-м году и умершего в Марселе в 1891-м, и большое тело его было расплющенным, как будто он выбросился из окна.
*
Я чувствую себя огнем, созидателем, Землей обетованной, пространством юга, требующим сильные ноги, пространством юга с его светом, — это сама доброта, это милый денек-сообщник: я царь зверей, она спортсменка с велосипедом, мы повелители народов, мы правим миром.
Конец света так далек, что солнце никогда не зайдет.


МАРИ ЮГЕ (1955—1981)
* ie ’к
устроились мы на просторной террасе к нам вечер доносит обрывки неузнанных слов всё больше и больше сливаются небо с землей а зеркало ловит скольженье падучих звезд
белеет стена вдалеке
и окна чернеют подобно закрытым бутонам
ты о чем-то задумался твой лоб к моему прикоснулся дверь хлопает эхо доносит шаги а струйки песка по асфальту бегут как почти пересохший родник
так поздно
внизу огоньки точно угли в камине
ты фраз не кончаешь заставляя понять на глазок что задумал глагол одинокий ты присел на кровать и порою зарницы
освещают то контуры крыш то тебя
583


•к rk *
стол на террасе и букет цветов кристальный звон бокалов раздается где это всё да было ли всё это та комната блаженства и беды
что день из света выкроил искусно где столько слов и снов переплелось и золото воды и то как ветер занавеску поднимает вот этот дом он летом много ближе здесь комнаты одна другой светлей и душу распахнув мы шли по кромке волн касался воздух нас устами
584


* * *
музыки этой могучий поток мне не забыть никогда он исходил от гармонии форм теперь она
износилась вконец осталась кирпичная рама стен а в ней фиолетовый вечер и нельзя разобрать разговоров тех
кто проходят внизу
речи их словно последний ручей мне его
не забыть никогда
осталась кирпичная рама стен а в ней горизонт
замурован
585


* * *
Два желтых стула мы уселись
на них и погрузились в темноту
спустившуюся с озера
здесь кофе и плоды
на стол наброшенная скатерть
как шлейф колышет бахрому
а ножки стульев в лунном свете
как ножки танцовщиц шуршит песок
и не смолкает ни на миг
журчанье тихое источников незримых
586


* * *
Ведь есть как-никак на свете и яблоки и апельсины
Сезанн удержал на ладони
изобилье земли
созревшую силу плодов
Их названий могу я не вспомнить
и неведомо мне как они согревают
участливо белую скатерть
Но снова и снова больницы и снова и снова заводы и очереди на морозе тоже снова и снова а еще снова и снова болота что пляжами были
Знала я тех кто страдали так что схватывало дыханье а потом они умирали умирали снова и снова слушая голос скрипки слушая крик вороний слушая клены в апреле
Снова и снова они приходили к рекам которые в них самих несут прозрачные глыбы света когда ломается лед несут обрывки дней и ночей
сколько снов у них сколько мечтаний
Но снова и снова заборы и комнаты ожиданья И снова и снова пытки и опухоли и муки люди что бьются в забоях соль земли и начало рода и те в которых стреляют в упор
от ярости содрогаясь снова и снова
апельсиновый цвет им снится
Женщины снова и снова латают своих мужчин а те опять наливают и снова пьют
587


И всё же пускай изрыт
морщинами лик земли пусть приходят изгнанья одно за другим и гноятся новые раны в самом ослепленье камней шум волны я могу угадать тишину апельсиновых рощ
Сезанн пишет нежною кистью о муках земли о ее созиданье И всё это быстрое лето приходит меня разбудить Приходит ко мне невзначай несется неудержимо С собой прихватив плоды что были завещаны мне.
588


* * *
Стул водружен как часовой на карауле как изгородь как пьедестал
как на линолеуме отраженье утра Стул раскладной чтоб нам не позабыть картины дачные тот летний день отведанный тобой сок апельсина он в цвете благоденствовал своем а ты — ты просто взял его и выпил Стул отнесло течением как остров как поплавок на речке и вода
кружит его как щепку и глотает
589


•к Je *
Окно словно экран
на нем мелькают жизни
под замыслом снегов
в мерцании затишья
Как дождь изнанку снега
окно копирует изнанку твоего лица
Окно натянуто как холст картины
оно рисунок или кадр из фильма
Проекция равнин погод и непогод
Сад
И витрина
Весь мир с изнанки взгляда Зрачок в окне сквозь вспышки осколки преодолел стекло и мы вошли
в животрепещущую ткань сюжета в то что случилось что случится...
И явлены нам стали наконец и лица и предметы
590


* * *
Созвучья ускользают явь мечты Надменное лицо столь безразлично Я вижу вас вы на краю земли
вас нежное молчанье окружает И тают улицы что разделяли нас
от моего стремленья быть к вам ближе Придет рассвет он обратит всё в пыль и прах Внимать мне будете без трепета неспешно
591


•к -к *
Поймать улыбки тень через стекло Весна звенит как жаворонок в полдень Надела блузку белую любовь Сдается улица под натиском лазури Нам всё впервой и день как никогда сияет
592


* * *
Апрельский вечер нас не замечает леса таят от нас в чащобе мудрость а берега морей — усладу смерть не ведать а камень — пониманье силы света Знать не желают нас ни города, ни веси Ты больше не один чтобы стареть глаза недвижные с тебя не спустят взгляда
593


* * ie
Ни y кого и в мыслях нет отцу перечить в этом доме а за окном колышут тихо тополя
росой сверкающие кроны я думаю о тайном языке жужжащих пчел об излияньях страстных облаков о том что жизнь не знает как наш голод утолить и всюду по пятам озноб за нами ходит


ЭЛЕН ДОРИОН (род, 1958)
ПРОДЛЕННЫЙ ПРОСВЕТ
(фрагменты)
тень удлиняется овраги уходят в себя и вдруг
взгляд наполняется мглой *
на стекле окна ты слегка обозначила день шум снаружи рассеявший воздух перекрыл твой вскрик
*
и этот огонь нашедший во влаге солому
размножил пейзажи на фоне которых живешь но к которым не вхожа
*
на горизонте заря и земля
проявляет
595


это свеченье хватает зябкости чтобы его увидеть я смогла пересечь протяженность пустынь кожа моя
истертая кожа моя в замешательстве от огня
596


ЗА КАДРОМ
(фрагменты)
Чтоб заглушить желанье
мы говорили о том
что делает нас такими хрупкими
об этих ногтях впившихся
в кровоточащую плоть
и готовых снова нащупать прежние раны
*
Ты взываешь к этой любви к этому разрыву
к этому отчаянию на наших лицах к этим ранам яви
всё это нужно стереть эту линию на ладони которая делает жизнь такой осязаемой
Не
Все эти дороги могут меня привести лишь к себе самой зарытой в саму себя я вслушиваюсь в сомненье оно проникает в поры и вновь созидает падшую плоть из падшей плоти
597


*
Я тебе говорю о том
как должно размещаться тело
чтобы создать поэзию
из забвенья
я окунаюсь в желанье
лицо мое это море
море само по себе
*
Пусть будет лишь наступающий день возможность смотреть как светает на горизонте когда предчувствуешь этот рассвет по этому свету
598


ПРИСТУПИТЬ К ЗАБВЕНЬЮ
(фрагменты)
Я смотрю на тебя и пытаюсь выбросить за борт образы этой любви с которой неясно что делать поскольку в тебе столько спасательных шлюпок не верящих в кораблекрушенье
*
Четыре стены стулья
пара столов большая кровать
ты сдвигаешь и возвращаешь на место
день за днем этот видимый мир
но декорации никогда не похожи
на жизнь
*
Пытаюсь остаться
взгляд которым ты меня одариваешь готов стереть все прежние
*
Нескольких шагов до тебя никогда не будет хватать для того чтобы я согласилась оставаться поодаль
*
Воздух врывается в тело мое полное твоей тишиной
*
Утро синие чернила на желтой бумаге я получаю
599


любовные письма они возникают по мановению твоей руки которая запинается и всё множит и множит скобки
*
Буду жить не живя уйду за тобой туда в то пространство где можно еще с тобой говорить
*
Говоришь нас ничто не должно разделять но в тебе ничто не движется мне навстречу
*
Пора приступить к забвенью никогда меня не касайся
*
Поговорим о жизни которую я разрушаю между нами разрыв который порой мне ближе чем наша близость
*
Десять вечера больше не жду призыва плоти которая онемела
*
И вдали горизонт прекратит походить на тебя.
600


ВЕТЕР, ХАОС, НИЧТО
(фрагменты)
По следам полустертых чернил можно еще прочитать: ничто не должно быть забыто.
*
Утренний ветер, пыль поднимается в воздух, качаются ветви. Нет, этого недостаточно, чтобы здесь задержаться. Рука сжимается от мороза, собирая в пучок дороги; наши судьбы отданы на разор.
*
Остается лишь эта любовь
она меня поджидает
на дороге памяти
которую я оживляю
чтоб облегчить в наших жизнях
вес пробелов
ничто уже не явит подлинные небеса небеса которые ветром очищены от разрухи
*
Как поздно я научилась глядеть в зенит и за грань и вылущивать каплю мглы, чтобы день был не слишком ярок!
*
Обрывки звуков и тишины на поверхности гулкого дня
601


я ищу что меня без конца разделяет с тобой
*
Искать. Постоянно искать. И спасться во взгляде того, кто может себе позволить пренебречь вечностью.
602


БЕЗБРЕЖНО, БЕЗ КОНЦА
(фрагменты)
Этот мотив начинается с тенью, брошенной на обочину.
Мы идем в одиночестве, мы хотим избежать горизонта,
но он всегда впереди.
Земля привечает печали,
как дороги распутывает пустоту.
И я вспоминаю, куда идти, куда возвращаться, с чего начинать каждый шаг.
*
Не оборачивайся,
не воскрешай эти лица,
не говори, что мы отреклись
от любви, — всякий раз
возвращайся на этот путь, какой бы тупик
нас не ждал впереди.
Стихотворение задумывается, приподнимается на цыпочки, подставляет лицо свое ветру и всей пыли мира.
*
Нет ничему начала.
Любовь, тишина, свет были везде и всегда.
Если и есть начало ■— то в нас самих.
603


После стольких дверей должна быть последняя дверь. Только твое лицо, только твоя душа, готовая исцелить от всего, что было разбито и навсегда утеряно.
Возвращаюсь к началу, к разлуке, к пустоте, поглотившей плоть, — к первым биеньям сердец.


СЕРЖ ПАТРИС ТИБОДО (род. 1959)
ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ЛЬДОВ
(фрагменты)
*
сны
стекают один за другим перед моими глазами, оживают, моей наготой
заполняют будущие страницы, так со стоном, без лишних слов я являюсь на свет.
*
облака — заслонять колокольни, растворяться в пространстве, камень — его кроить, под веками ничего, кроме забвения, — с грустью его исторгать.
*
наброски сумерек, оцепеневшее море чернил, твои запотевшие губы, разбросанные вещи;
605


высохшие морские звезды, свешиваясь с потолка, с жадностью пьют спертый комнатный воздух.
*
на столе — забытые книжки стихов, на дымчатом стекле моих стаканов — капли чернил, что за ерунда: на улице — сиплый крик,
а у меня на лице — изнанка голубого: кровоподтек.
*
лестницы с окнами лицом к лицу, на улицах палые листья, серые, подобные калекам, пусто; даже тень твоя исчезла, порой возникает твой профиль, мимолетный, как дождь, и все зеркала пытаются выговорить твое имя.
*
ожидание нас истощает.
я рассматриваю твое лицо, тревожное, незавершенное, как рисунок.
и ладонь твоя на моих губках подобна эху зимы.
соль и камень слезы твои.
606


*
мы знаем:
теперь снегопад не кончится никогда, он падает, этот снег, он шуршит у меня в ушах, втихомолку бьется в моем сердце — глухие шаги хромого.
*
даже днем темно, на лестнице ни души, тишина, по-волчьи подкралась зима, незаметно, крадучись, на снегу оставляя следы, я продрог до мозга костей, и покуда небу грожу кулаком, тени, дрожащие, ропщущие, заслоняют луну.
*
чрезмерность отсутствия, пустыня привычек: вот оно, преимущество быть жертвой, одним повелительным взглядом всё, подступившее к горлу, смиряется.
до следующего приступа самопожертвования.
*
вычерненная пеной, сверху глядит луна: высвеченный склон городских окон, насыпь, откос — всё исписано чернью и кровью.
607


*
ночные слова, потерпевшие кораблекрушение, на пороге дома
я выламывался исключительно ради тебя, мои бедра тяжелели от твоих взглядов, и чтобы в этих игрищах бросить тебе спасительный лучик радости, ночь скрывала обманы и мою пустую постель.
*
запах улицы, влага,
неизбежность, необычность, яркий, вздрагивающий огонь — это я пишу тебе.
о мои окна, мои средневековые любови, вы превращаете зиму в судорогу признаний.
*
о слово,
оно делает твое присутствие таким достоверным, что я исчезаю.


ПОЭТЫ КВЕБЕКА О ПОЭЗИИ КВЕБЕКА


Октав Кремази
ИЗ ПЕРЕПИСКИ С АББАТОМ АНРИ-РЕЙМОНОМ КАСГРЕНОМ
[10 апреля] 1866
Глубокоуважаемый господин аббат,
Несколько дней назад я получил номер «Канадского очага» с вашей поучительной статьей о развитии литературы в Канаде.
В своем исследовании вы изволили упомянуть и обо мне — в чересчур лестных для моих скромных заслуг выражениях. Это вашей дружеской благосклонности я обязан столь высокой оценкой моего скудного поэтического багажа, а вовсе не своим талантам литератора.
Небо, омраченное для меня печалями и горестями изгнания, вы осветили великолепной молнией, отсветы которой принесли моей душе — наряду с милыми сердцу воспоминаниями об утраченной отчизне — утешение в дне сегодняшнем и упование на день грядущий.
Тысячу раз от всего сердца благодарю вас за те цветы, что вы посеяли в моем ныне столь бесплодном существовании.
Как все избранные натуры, вы горячо верите в будущее канадской словесности. В отмеченных вами произведениях вы приветствуете зарю национальной литературы. Если бы только вашей мечте суждено было сбыться в ближайшее время! В почти всегда безразличном, а порой и враждебном окружении, в котором находятся в Канаде те, кто осмелился посвятить себя умственному труду, столь чаемая вами эпоха, боюсь, наступит еще очень не скоро.
611


Не отрицаю, господа Гарно и Ферлан заложили незыблемую основу нашего литературного здания; однако, подобно тому как не делает погоды одна ласточка, так две книги не образуют литературы.* Все, что выходит из-под пера наших писателей, за исключением двух этих великих произведений, обречено на скорое забвение. Кто станет читать «Шарля Герена»** через пятьдесят лет? Дерзну привести в пример и свои бедные стихи: кто вспомнит о них лет через двадцать?
Итак, в действительности у нас есть только два выдающихся произведения, памятника, воздвигнутых господами Гарно и Ферланом. В поэзии, в романе мы имеем лишь второстепенные вещи. Трагедии, драме и иже с ними еще суждено родиться. Причина этой неполноцеп ности не в нехватке талантливых людей, а в катастрофических условиях, создаваемых писателю безразличием населения, у которого еще не развился вкус к изящной словесности, по крайней мере к той, что творится выходцами с родной земли.
Во всех цивилизованных странах не подвергается сомнению тот факт, что священник живет приходом, а писатель — своим пером. У народов Европы словесность не подавала признаков жизни, пока не появились правители, взявшие литераторов под свое покровительство. До эпохи Возрождения монополией на интеллектуальные занятия владели монастыри, поскольку миряне, даже если и обнаруживали склонность и способности к сочинительству, не могли посвятить себя труду, не дававшему хлеб насущный им и их семьям.
Монахи же, которым не нужно было бороться за материальное существование, могли, в меру своих объективных способностей, предаваться литературным занятиям и научным спекуляциям, проводя всю жизнь в
* Речь идет об «Истории Канады» Франсуа-Ксавье Гарно и о «Курсе истории Канады» аббата Жан-Батиста Антуана Фср- лана.
** Речь идет о романе П.-Ж.-О. Шово «Шарль Герен. Роман о канадских правах» (1853).
612


осуществлении двух самых благородных миссий, о которых может мечтать человеческий дух: учение и молитва.
Писатели Канады поставлены в такие же условия, в каких находились их средневековые собратья. Их перо, если только они не занимаются политикой (а Господь свидетель, что за литературу являют собой речи политиков), не способно удовлетворить самые скромные потребности. Пределом желаний молодого человека, окончившего колледж, — напечатать свою прозу или стихи в какой-нибудь газете. С того дня, когда он впервые видит свое имя, пламенеющее под продуктом собственного изготовления, он верит в уготованное ему высокое предназначение — мнит себя равным Ламартину, если исповедует поэзию, или Бальзаку, если попробовал себя в жанре романа, — и, проходя через ворота Сен-Жан, вынужден сгибаться в три погибели из страха стукнуться головой. Все эти безумные проявления юношеского тщеславия вскоре растворяются в заботах повседневной жизни. В течение одного, возможно, двух лет он еще работает; затем его прекрасный голос смолкает. Потребность в хлебе насущном навязывает ему жестокую необходимость зарабатывать, подчинив свою жизнь какому-нибудь бесплодному занятию, которое задушит в нем благоуханные цветы воображения и оборвет нежные, глубокие струны поэтической чувствительности. Сколько юных талантов дарили нам цветы, обещавшие великолепные плоды! Но с ними случилось то же, что в иные годы случается с дарами земли. Грянули заморозки и навсегда охладили их горячие головы. Этот ледяной ветер, задувающий пламя самых ярких умов, и есть те самые res angusta domi, о которых говорит Гораций,* или повседневный хлеб.
В подобных обстоятельствах обладать искрой божественного огня, дарованного свыше, — сущее несчастье.
* Дела стесненные (лат.). Цитата из Ювенала: «Тот, кому доблесть мрачат дела стесненные, трудно / Снова всплывать наверх». Сатиры. Кн. I, сатира 3 (пер. Д. С. Недовича).
613


Поскольку зарабатывать на жизнь идеями, кипящими и мозгу, невозможно, приходится искать работу, которая практически всегда противоречит природным склонностям. Чаще всего человек становится плохим работником и еще худшим писателем. Позвольте привести себя в качестве примера. Если бы от рождения у меня не было, не скажу, таланта — хотя бы склонности к поэзии, я бы не забивал себе голову мечтами, заставившими меня избрать коммерцию лишь в качестве средства к существованию, а не серьезной жизненной цели. Я бы целиком и полностью предался делам и имел бы сейчас надежное будущее. А вместо этого что получилось? Я стал плохим торговцем и средним поэтом.
Вы основали журнал, который раздаете почти даром.* Для читателей это прекрасно. Но не кажется ли вам, что если бы мы чуть больше заботились о тех, кто производит, и чуть меньше о тех, кто потребляет, канадская литература от этого бы только выиграла? Если некое общество организовано таким образом, что хлеб продают по су за фунт, но при этом не платят пекарям, захотят ли, на ваш взгляд, эти последние усердствовать, предлагая свои услуги вышеупомянутому обществу?
Поскольку всякая работа заслуживает вознаграждения, писатель должен получать взамен продукта своих ночных бдений если и не состояние, то, по крайней мере, кусок хлеба, способный его прокормить. Иначе у нас будут лишь литераторы-любители.
Вам известно, чего стоят концерты любителей: это иногда мило, но никогда красиво. Барышня, поющая «Robert, toi que j’aime»,** бесконечно далека от Джудит- ты Паста или Марии Малибран.*** Игра лучшего скрипача из филармонического общества покажется всего лишь пиликаньем по сравнению с игрой Вьетана или Си-
* Речь идет о «Канадском очаге».
** Ария из оперы «Роберт-дьявол» Джакомо Мейербера.
*** Паста Джудитта (1797—1865) — итальянская певица; Малибран Мария (1808 1836) — испанская певица, легенда
мирового оперного искусства.
614


вори.* Любительская литература стоит не больше любительской музыки. Чтобы стать великим артистом, нужно посвятить всего себя, все свое время серьезной учебе, трудной и непрерывной. Чтобы овладеть писательским мастерством, учебу также нужно превратить из развлечения в работу и цель всей жизни. Почитайте о жизни титанов литературы и вы увидите, что в их успехе труд сыграл такую же — если не большую — роль, как и гений, ниспосланный им свыше. Все великие имена современной литературы — это имена тружеников, которые добились богатства и славы благодаря своему усердию и непрерывной работе.
Для того чтобы писатель мог предаться усердному груду, ему нужно быть уверенным по крайней мере в том, что он не умрет от голода. Чтобы обеспечить заработок молодому человеку, желающему посвятить себя сочинительству и имеющему к этому способности, в Канаде надлежит основать журнал, который платил бы за строчку по пять, десять и даже пятнадцать су, если речь идет о действительно выдающемся произведении. Можно не сомневаться, что молодой автор, получив шестьдесят-восемьдесят долларов за месяц, в течение которого он написал, выправил и отшлифовал до блеска четыреста-пятьсот строк, и поняв, что этих денег хватит на два месяца вперед, продолжит — если у него действительно есть mens divinior** — заниматься ремеслом, которое, обеспечивая всем необходимым, в придачу приносит еще и славу.
Но как достичь такого результата? Путем коммандитного товарищества.*** Именно так были основаны
* Вьстан Анри (1820—1881) — бельгийский музыкант и композитор, один из крупнейших художников-скрипачсй романтического направления; Сивори Эрнесто Камилло (1815— 1894) — итальянский скрипач.
** Искра божья (лат,).
*** Коммерческое, кредитное или промышленное товарищество, одни члены которого руководят предприятием и отвечают за него всем своим имуществом, а другие отвечают за предприятие лишь в размере определенных взносов.
615


все крупнейшие европейские журналы. Первые годы предприятие несет убытки, но наступает момент, когда вкус публики утончается благодаря чтению прекрасных, первоклассных произведений, и тогда у журнала, вызвавшего эти счастливые перемены, число подписчиков с каждым месяцем увеличивается. Таким образом, дело, которое вначале казалось не чем иным, как жертвой на алтарь отечества, оборачивается в итоге превосходной коммерческой операцией. Так происходило во всех странах. Почему в Канаде должно быть иначе?
Каждый год мы помещаем капиталы в предприятия, представляющие гораздо больше риска для акционеров, не имея при этом достоинств журнала, который вносит вклад в дело сохранения родного языка, второго оплота нашей государственности, ибо первый — это религия.
Я часто грезил об этом в долгие часы изгнания. У меня созрел целый план. Но границы письма не позволяют мне изложить его вам сейчас в деталях. К тому же я по-прежнему страдаю головой и очень устаю, когда приходится долго писать. Я закончу завтра это чересчур длинное послание...
Нам не хватает литературной критики. Не знаю, произошли ли положительные сдвиги в этой важной части литературного процесса с тех пор, как я покинул страну, но в мое время критика находилась в плачевном состоянии. Все газеты печатали одну и ту же формулировку, сводившуюся к дюжине рекламных строчек.
Если требовалось сказать о стихах, говорили так: «Наш поэт родом из ... и т. д.». Расхвалить шляпную лавку, хозяин которого преподнес редактору шапокляк? — «Наш умнейший и предприимчивейший господин N только что изобрел головной убор и т. д. и т. п.». Реклама поэзии, шляп, мод — все сваливалось в одну кучу.
В своей статье о литературном движении вы указали критике ее истинный путь. Поскольку вашей целью было показать мощь канадской литературы, вам, естественно, пришлось демонстрировать лишь лицевую сторону медали. Осмелюсь обратиться к вам с нижайшей
616


просьбой — прибегайте в вашей работе к конкретным примерам, к деталям, восхваляйте прекрасное и бичуйте дурное. Это единственный способ привить вкус авторам и читателям.
Нет никого более подходящего и одаренного, чем вы, для создания в Канаде литературной критики.
Из долгих разглагольствований, которым я предавался до сих пор, делаю следующий вывод. До тех пор пока наши писатели будут находиться в таких условиях, в какие они поставлены сейчас, в Канаде могут время от времени случаться литературные удачи, как они уже случались в прошлом, но никогда не возникнет национальной литературы.
Мои братья прислали мне «Поэтические опыты» Лё Мея.* Признаюсь, я не большой поклонник его перевода «Эванжелины» Лонгфелло. Это самое большое собрание втычек, которое мне известно. В коротких стихотворениях есть удачи. Талант Лё Мея представляется мне подобным лунному свету. Этот свет мягок и нежен, но в нем нет тепла. Для меня истинный поэт — Фрешетт. Он совершает порой грандиозные прорывы. Я бы предпочел быть автором одной его «Аллилуйи»,** нежели всего томика Лё Мея.
В своем письме от 1 июня 1864 года, на которое я не смог ответить из-за почти непрерывных физических и моральных страданий, вы просили меня прислать окончание моей поэмы «Три смерти». Это незавершенное произведение, к тому же из его семисот или восьмисот стихов ни один не записан. В моем теперешнем положении мне приходится прежде всего заботиться о хлебе насущном и лишь потом размышлять о литературе. Голова моя, ослабевшая от тяжелых испытаний, не позволяет мне работать по много часов в день. Вы обращаетесь ко мне с тою же просьбой, с какой неоднократно об¬
* Речь идет о первом сборнике стихов Памфиля Лё Мея, вышедшем в 1865 году.
** Поэма Луи Фрешетта, напечатанная в «Журналь де Квебек» 10 апреля 1860 года.
617


ращались прочие друзья, утверждавшие, что я должен это своей стране. Эти фразы ласкают мне слух, но они столь же пусты, сколь звучны. Я прекрасно знаю, что мое отечество не нуждается в моих слабых попытках и что оно никогда не даст мне ни су, чтобы я не подох с голода на чужбине. Поэтому совершенно естественно, что я трачу последние оставшиеся силы на зарабатывание денег на жизнь. В углах и закоулках моего мозга томятся по меньшей мере две тысячи слов. Зачем их оттуда извлекать? Для литературной жизни я умер. Оставим же эти бедные слова благополучно гнить в могиле, которую я вырыл им в глубинах своей памяти. Сказать, что я больше не сочиняю, значит солгать. Мое воображение еще работает. Я начинаю, но не завершаю и, по своему давнему обычаю, ничего не записываю. Я пою для себя одного. В образовавшемся вокруг меня безлюдии поэзия уже не просто развлечение — это убежище. Прочесывая леса Нового Света, зверолов, чтобы скрасить себе долгий одинокий путь, напевает наивные куплеты своего детства — не заботясь, прислушиваются ли к звукам его песни птица на ветке или бобр на опушке. Он поет, чтобы придать себе мужества, а не заставить восхищаться своим голосом. Так и я.
Вчера мне принесли газеты, из которых я узнал о смерти Гарно.* С некоторого времени Канаде выпадают суровые испытания. Это невозместимая утрата. Гарно обладал большим талантом и, что еще важнее, большой душой. Если голова мне позволит, я отдам дань этому человеку — великому и прекрасному. Я пришлю вам свой опус. Распорядитесь им по своему усмотрению.
Всецело преданный вам
О. Кремази.
P.S. Не будете ли вы так любезны напомнить обо мне господину кюре** и передать ему мои поклоны. Прости¬
* Франсуа-Ксавье Гарно умер 2 февраля 1866 года.
** Речь идет об аббате Жозефе Оклере (1813—1887), настоятеле храма Нотр-Дам де Квебек.
618


те за каракули, которые вам придется разбирать, — переписывать я не в силах.
О. К.
10 августа 1866
Глубокоуважаемый господин аббат,
Не могу выразить счастья, которое я испытал, читая ваше письмо от 29 июня. Ваши милые, утешительные слова принесли умиротворение моей душе, угнетаемой горестями прошлого, печалями настоящего и зыбкой неопределенностью будущего. Я читал и перечитывал ваше письмо и буду перечитывать его впредь, ибо это чтение прогоняет черные мысли, слишком часто меня охватывающие, перенося в те счастливые времена, когда я имел возможность беседовать с вами о канадской литературе, которую искренне любил, даже если и не был ей верным слугой.
Одновременно с письмом почтальон принес ваш биографический очерк, посвященный Гарно. Эта брошюра доставила мне величайшее наслаждение. Слог, как и приличествует случаю, сдержанный и изящный, а каждая страница дышит самым искренним патриотизмом. Все думающие люди согласятся с вашим мнением относительно национального историка Канады. Невозможно представить себе более высокой или лучше аргументированной оценки, нежели та, которую вы дали самому прекрасному произведению в молодой канадской литературе.
Он умер на боевом посту, наш дорогой великий историк. Ему не довелось познать ни великолепия богатства, ни упоения властью. Он жил скромно, почти бедно, вдали от мирских радостей, тщательно скрывая от всех блеск своего высокого ума, целиком и полностью посвященного творению, которое, поглотив жизнь своего автора, даровало ему бессмертие. Гарно был факелом, пролившим свет на нашу короткую, но героическую историю, — сгорев сам, он осветил своих соотечественников. Под¬
619


считает ли кто-нибудь когда-нибудь, сколькими разочарованиями и бедствиями вымощена дорога к славе?
Одному Богу известно, говорите вы, сколь бесконечно невежество, которое таит в себе наша страна. Из вашего письма я должен сделать вывод, что интерес к литературе отнюдь не развивается, а, наоборот, сокращается. Если я правильно помню, «Канадский очаг» имел в начале своего существования две тысячи подписчиков, а сейчас вы пишите, что их осталось всего несколько сотен. Чем это вызвано?
К сожалению, это вызвано тем, что наше общество есть общество бакалейщиков. Бакалейщиком я зову любого человека, обладающего только теми знаниями, которые необходимы ему для зарабатывания на жизнь, ибо наука для него — всего лишь средство, не более.
Адвокат, который изучает только пандекты и своды законов с поправками, доходя до того, что выигрывает неправые дела и проигрывает правые; врач, ищущий в трактатах по анатомии, хирургии и терапии лишь способ заработать на жизнь и губящий своих пациентов; нотариус, у которого нет других знаний кроме тех, что он почерпнул у Феррьера и Массе, двух источников, из которых ручьями текут поэтические произведения, которые мы называем протестными векселями и договорами купли-продажи, — все эти люди — бакалейщики. Подобно продавцу патоки и корицы, они не знают, не желают знать ничего, кроме того, что приносит им прибыль. У этих скованных рутиной натур мысль не имеет полета. Для них не существует французской литературы, появившейся после восемнадцатого века. Эти господа что-то отдаленно слышали о Шатобриане и Ламартине, а самые умные из них, возможно, читали «Мучеников» и несколько стихов из «Раздумий». Но имена Альфреда де Мюссе, Готье, Никола,* Озанама,** Мериме, Равинья-
* Никола Жан-Жак Огюст (1807- 1888) — французский судейский чиновник и католический писатель; его главный труд — «Философские этюды о христианстве» (1843).
** Озанам Антуан Фредерик (1813 —1853) — французский писатель католического направления.
620


на,* Лакордера,** Нодье, Сен-Бёва, Кузена,*** Жер- бе**** и т. д. и т. д. и, наконец, всей этой плеяды великих писателей, составивших славу и мощь Франции девятнадцатого столетия, им практически неизвестны. А если вам вздумается заговорить с ними о классиках мировой литературы — Данте, Альфьери, Гольдони, Метастазио, Лопе де Веге, Кальдероне, Гёте, Шиллере, Шлегеле, Лермонтове и т. д., — они просто не поймут, о чем вы толкуете. Если эти люди не дают себе труда прочитать шедевры, созданные человеческим разумом, стоит ли ожидать, что они заинтересуются первыми опусами нашей младенческой литературы? Бакалейщики охотно подписываются на новинки из желания покрасоваться и выставить себя покровителями всякого рода начинаний, но поскольку эти вложения — какими бы мизерными они ни были — не приносят им ни удовольствия (marga- ritas ante porcos*****), ни выгоды, они прилагают все старания, чтобы не возобновлять подписки.
Казалось бы, раз у них нет вкуса к чтению, вдохновлять их на поддержание всего того, что направлено на сохранение языка предков, должны патриотические чувства. Увы! Вы знаете не хуже меня, что наши богатые и образованные господа вспоминают о любви к отчизне лишь тогда, когда речь идет об акциях железных дорог и золотых приисков, дающих хорошие дивиденды, или когда она сулит им политические почести, заработные платы и, главное, возможность новых рабочих мест.
Из таких людей выйдут хорошие отцы семейств, обладающие всеми достоинствами эпитафии, городские советники, церковные старосты, члены парламента, даже министры, но с ними никогда не создать общества ар¬
* Равиньян Ксавье de ( 1795—1858) французский пи¬
сатель и проповедник.
** Лакордер Жан-Батист Анри (1802—1861) — французский католический писатель и проповедник.
*** Кузен Виктор (1792—1867) — французский философ-идеалист.
**** Жербе Филипп-Олимп (1798—1864) — французский писатель и религиозный деятель.
***** Бисер перед свиньями (лат.)-
621


тистического, литературного, общества патриотического в высоком и прекрасном смысле этого слова.
Признавая бакалейщиков, мы, к сожалению, теряем право удивляться, что «Канадский очаг», имевший в первое время две тысячи подписчиков, теперь насчитывает от силы нескольких сотен. На протяжении более пятнадцати лет я занимался книготорговлей и знаю, чтб представляет из себя тот, кого мы в Канаде называем образованным человеком. Кто покупает у нас произведения, обладающие подлинной ценностью? Студенты, молодые священники, тратящие на шедевры современной литературы скромные средства, которые им удалось сэкономить. Бедные дают чаще богатых; творения человеческого духа находят больше потребителей среди людей с небольшим достатком, нежели среди толстосумов. К чему это приводит, догадаться нетрудно. Небогатый интеллектуал заменяет роскошью мысли материальные блага, которых ему недостает, а богач, скорее всего, побаивается, что знание научит его презирать богатство, которого ему достаточно если и не для счастья, то хотя бы для удовлетворения тщеславия. Перед лицом прискорбного результата, в который вылились четыре года труда и разнообразные жертвы со стороны редакторов «Канадского очага», я вынужден признать, что вы правы, сто раз правы, считая невозможной реализацию моей мечты. Нам остается лишь дожидаться лучших дней. Ждать и надеяться — не таков ли девиз всех утраченных иллюзий и разбитых сердец?
Почему не пишет Фрешетт? Неужели res angusta do- mi задули вдохновенный огонь, которым пылал еще один прекрасный гений? Не получаем ли мы тем самым право считать мачехой нашу канадскую отчизну, которая позволяет зачахнуть этому полному жизненных сил растению, уже успевшему нас порадовать восхитительными цветами под названием «Мои досуги»?* Альфред де Мюссе сказал в «Ролла»:
* Первый сборник стихов Луи Фрешетта, появившийся в 1863 голу.
622


Я пришел слишком поздно в слишком дряхлый край.
Фрешетт мог бы сказать:
Я пришел слишком рано в слишком юный край.
(...) Вы снова просите прислать вам окончание моих «Трех смертей» и даже предлагаете мне денежное вознаграждение. От всего сердца благодарю вас за то, что вы придаете столь большое значение моим бедным стихам, но не знаю, смогу ли я когда-нибудь уступить вашему желанию. У меня действительно хранятся в памяти семьсот-восемьсот готовых строк; вторая часть поэмы, однако, едва намечена, тогда как третья, напротив, гораздо более проработана. Следует, таким образом, заполнить лакуны и придать цельность всему ансамблю. Кроме того, вот уже четыре года, как эти несчастные стихи томятся в закоулках моего мозга. Выглядят они, должно быть, неважно и порядком нуждаются в чистке — занятие, к которому у меня в настоящий момент не хватает мужества приступить. Поскольку «Канадский очаг» насчитывает всего несколько сотен подписчиков, вы собираетесь выплачивать мне предложенный гонорар явно не из издательской кассы, а извлечете его из собственного кошелька. К чему обрекать вас на подобную жертву? Канадская публика превосходно обойдется без моей поэмы, а я сам отнюдь не стремлюсь ее опубликовать. Какой мне прок в ее публикации?
Когда у меня будут время и силы — ибо я очень сильно болел в этот месяц после получения вашего письма, — я немного приведу в порядок все, что роится у меня в голове, и пошлю свои последние опусы вам — в знак признательности за ту симпатию, которую вы проявляете ко мне в беде. Я не прошу вас печатать эти стихи — просто храните их как память.
Да, вы поняли меня совершенно — я действительно не имел ни малейшей амбиции, разве что потолковать с друзьями о поэзии и почитать им на досуге свежие стихи. Мечтать, слушая, как поет в моей душе синяя птица поэзии, пытаться от случая к случаю перевести на стихо-
623


творный язык созвучия, убаюкивающие мои грезы, — это было моим счастьем. К сожалению, превратности судьбы не позволили мне реализовать свои задушевные стремления. Сейчас мне тридцать девять лет — возраст, когда человек, оправившись от заблуждений юности и не страшась пока старческой немощи, вступает в подлинное и полновластное владение всеми своими способностями. Думается, у меня еще будет, что сказать.
Если бы у меня был гарантированный доход, я бы удалился в деревню, поселился бы у какого-нибудь славного приходского священника и посвятил бы всего себя работе. Быть может, это иллюзия, но мне верится, что я еще в силах произвести на свет несколько недурных страниц. У меня в голове немало стихотворных замыслов, которые, если их как следует обработать, возымеют, возможно, некоторую ценность. Хотелось бы также попробовать себя в прозе — этом «орудии мужчин», по выражению Вейо.* Получится ли? Не знаю. Но все это невозможно. Мне остается лишь мысленно баюкать свои новорожденные стихи и, прислушиваясь к их едва различимому лепету, предаваться сладостным грезам, коим предается любая мать у колыбельки своего младенца.
Всецело преданный вам
Октав Кремази.
P.S. Вскоре я напишу вам снова, на сей раз о господине Тибо и «Канадском очаге»; это письмо и так уже достаточно длинное. Мое почтение господину кюре и сердечный поклон Э. Ганьону.**
* Вейо Луч (1813- 1883) французский поэт, журналист, ярый католик и резкий критик романтиков. Любопытно, что он воспел прозу... в стихах: «О, prose, male outil et bon aux fortes mains».
** Ганьон Эрнест (1834—1915) — канадский историк, эссеист и музыкант.


Памфиль Лё Мей
МИССИЯ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ*
(...) У всякого народа, которому суждено выбраться из сумерек мракобесия и невежества, чтобы пойти затем по светлому пути цивилизации, неизбежно сохраняется национальный характер и присущие ему отличительные черты: у него особые пристрастия, собственный взгляд, он по-своему думает и судит о других нациях и народностях. Его язык отличается свежестью форм, поэзия черпает вдохновение из чистого родника, риторика богата и разнообразна. Такой народ всегда привлекает к себе внимание, а его литература вызывает интерес исследователя. И в этой благотворной обстановке она растет, развивается, набирает силы под солнцем, согревающим вскормившую ее землю.
Но когда подобно оторванной от ствола ветви, которую хотят пересадить на чужую почву, одна нация рождается из другой, ей вначале трудно удивить мир чем-то особенным. Поначалу она не может предложить ничего нового. Ведь ее язык уходит в толщу многовековой истории, а наука, промышленность, изобразительное искусство и литература есть не что иное, как отражение знаний, которые уже принадлежат большому народу.
Нация колонистов-переселенцев (а именно она имеется в виду, когда речь идет об «оторванной ветви»), не¬
* Речь, произнесенная на праздновании Дня Святого Иоан- на-Крсститсля в 1880 году.
625


смотря на принадлежащие ей скромные шедевры, обычно не потрясает воображения и, как правило, не выходит за пределы повседневности.
Людское предубеждение отказывает малому народу в шансе на успех. И действительно: по какому праву нация в пятьсот тысяч душ может быть столь же талантлива или даже гениальна, как тридцатимиллионный народ? Рассказы о ее славе вызывают снисходительную улыбку, призывы к справедливости раздражают, а при виде статуй ее выдающихся граждан люди лишь недоуменно пожимают плечами. Вот оно, право сильного в его инфернальном блеске! Подрастай, малый народ, а когда ты наберешься сил и сможешь помериться с другими высотой алтаря или дальнобойностью пушек и твои солдаты начнут сеять ужас и священный трепет, то и твои писатели, художники, ученые наконец заслужат восхищение и почет!
Мы — народ колонистов. А само это обстоятельство уже не способствует развитию национальной литературы. Язык, на котором мы говорим, прекрасен, но им уже давно пользуются миллионы наших собратьев. Мы пишем книги, но мир уже наводнен книгами, использующими ту же идеоматику. К тому же мы живем в окружении чужестранцев, ненавидящих большой народ, с которым у нас так много общего.
При этом среди нас есть люди, которые, несомненно, могли бы удивить мир. А сколько блестящих умов, которые должны быть вознесены до небес, увядают у нас к бесчувственном и бессмысленном бытии! Наш удел — тень, и пока наши прекрасные дали не будут заселены умными и образованными людьми, пока мы не станем большим народом, нам придется и дальше ходить со смиренно опущенной головой.
Но даже если о нас не знают заграницей, не должно нам недооценивать свои заслуги и забывать тех, кто дал нам образование, кто очаровал нас своими рассказами, кто вселил в наши души поэтическую страсть. (...)
Литературу можно сравнить с оружием, которое доверено отборным воинам, а воины призваны сражаться, Литература — это факел, а факелу должно светить. Но
626


как часто на месте оружия мы видим кнут, а факел лишь дымит и затемняет зарю.
Литература может и обязана стать самым ярким выражением цивилизации и прогресса, так как она — производное человеческого ума. Однако, подобно испарениям, поднимающимся от согретой солнцем почвы по закону круговорота воды в природе, литература либо оплодотворяет умы, либо вносит в них смятение.
Литература — это зеркало общественных добродетелей и пороков, она происходит из тех же страстей, которыми сама и руководит.
Для выполнения этой уникальной миссии мы должны использовать все имеющиеся средства, учитывая место, которое отвел нам Провидец, и способности, которыми он нас наделил. Впрочем, эта миссия означает прогресс, иными словами: движение человечества к Богу.
Таким образом, миссия нашей франко-канадской литературы не нова, однако она всеми и всюду забыта, а это все, что очищает сердце, освещает разум, возвышает мысль, усовершенствует человека и приближает его к его Создателю. Но человек, ослепленный светом, может сомкнуть очи, он может в своем стремлении к свободе и независимости бросить в лицо своему господину поп serviam* падшего ангела.
Этот возглас протеста может быть и пронзительным. Ибо многие наши писатели забыли о своей миссии. Но не они ли потакали дурным страстям, когда те заслуживали осуждения? Не они ли если уж не воспевали порок, то проявляли к нему снисхождение? Не они ли если и не высмеивали добродетель, то по крайней мере ею пренебрегали?
Своими книгами мы должны прививать любовь к труду, уважение к закону, воспевать искусство. Народ, который трудится, — целомудрен и могуч, а целомудренный и могучий народ способен дать отпор преследователям, он быстро мужает и готов к долгой благополучной жизни. Народ, уважающий законы, не может стать
* Не буду служить (лат.).
627


жертвой социальных потрясений и всегда будет наслаждаться мирной жизнью, являющейся наивысшим благом.
Народ, который любит и поддерживает изобразительное искусство, станет рано или поздно властелином дум человечества, и ему не растерять в возможных катастрофах ни своих знаний, ни таланта. Даже его победители всегда будут преклоняться перед ним, желая проникнуть в тайну этого чуда.
Мы всего лишь горстка французов, заброшенная на необъятные американские просторы, а наш язык давно утратил утонченность и красоту, присущую языку наших собратьев. Долг наших писателей — свободно владеть этим великолепным языком, а не пренебрегать его чистотой, чтобы обеспечить ясное и целостное его выражение.
Обстоятельства, время и место, без сомнения, внесут в него должные изменения, но размышления и пристрастия наших писателей сделают их приятными слуху и обогатят человеческую мысль.
Неверным литература прояснит смысл естественного устройства общества и людскую добродетель, а христианам даст божественный закон и осознание превосходства духовной жизни.
Литература обязана не допускать общественной деградации. Ее цель — способствовать расцвету малых народов. Литература зачастую идет по следам тех, кому должна была бы предшествовать, угождая прихотям своего времени. Хорошо бы, чтобы наша словесность не испытывала гнета, а вместо этого взяла верх и не отреклась бы от своей верховной силы вместо униженного услужения. Дай бог, чтобы забота о популярности нс ввела писателя в искушение и он предпочел бы признание просвещенных людей аплодисментам невежественной толпы. Таким образом наша литература укрепит правдивую картину наших нравов и нашей собственной истории. И тогда люди поверят в ее учение. Они примут ценности, которые провозглашают книги, и усвоят их в качестве сути добра.
Господь Бог призывает к себе всех, но прежде всего избранных. Он обращается также ко всем народам, взи¬
628


рая с особой надеждой на некоторых. И именно их он награждает своей благодатью. Такова была судьба еврейского народа. Такова в наши времена судьба французской нации. Таковым станет в будущем — залогом чему являются его священные корни и пролитая кровь мучеников — франко-канадский народ.
Господа писатели, которые в данный момент меня слышат! Я призываю вас осознать вашу миссию и смело взяться за выполнение общественного долга. Будущее вашей страны — в ваших руках. Вам не нужно выводить народ из тьмы, вам нужно лишь повести его по пути под знаменем веры. И эта миссия не будет для вас чересчур трудной, ибо вы причастились к истине. Ваши слова — это чудотворные семена, которые рассеяны везде и всюду. Вы обладаете одновременно разрушительной и созидательной силой. Говорите о Боге уважительно — и народ, который читает ваши произведения, будет его уважать, не стесняйтесь утверждать вашу веру — и толпа безоглядно пойдет за вами, учите чистоте сердца — и страницы ваших книг наполнятся добродетелью.
Мы все испытываем влияние своей среды и времени, особенно если нас окружают книги. Книги — вот истинные друзья, неотделимые спутники каждого с детства до старости. Если они хороши — считайте, что общество спасено, если плохи — оно потеряно для Господа Бога. Но почему же тогда свербит в моем сердце? Я мечтаю, чтобы восхитительное вдохновение всегда исходило от страниц ваших книг, чтобы яд зависти не отравлял ваши помыслы, чистота всегда побеждала, а ваши произведения были полны тонкого целомудрия. И как же после этого читающая вас публика и та, что будет воспитана на ваших увлекательных повестях, не станет в конце концов народом, вызывающим восхищение? И разве тогда этот народ придет к собственному расколу, забудет о своих правах или допустит унижение и позорный гнет? Как такой народ может не любить родную землю, учебные заведения, где он получает образование, храм, в котором он молится, и святую религию, открывающую ему врата в бессмертие?


Луи Дантен
НЕЛЛИГАН И ЕГО ТВОРЧЕСТВО*
(фрагмент)
Умер Эмиль Неллиган. И хотя взор нашего дорогого друга еще не угас, а кровь пульсирует в венах, его притягательная и загадочная душа, его мозг, в котором сама собой вызревала флора редкой и бурной поэзии, его чистое и доброе сердце, пусть и пряталось оно в одежды сноба, — все, чем был для нас Неллиган, все, что мы так в нем любили, более не существует. Невроз — чудовищное божество, которое дарит талант, но и влечет смерть, — унес жизнь бедного поэта. Щедро одаренный с детства, Неллиган пал его жертвой, как в свое время случилось с Эжезиппом Моро, Мопассаном, Бодлером, да и многими другими творцами, на которых он так мечтал походить. Невроз убил Неллигана и в конце концов убьет всех мечтателей, скорбно склонившихся сегодня у его священного алтаря.
Однако пусть успокоятся господа поэты: я вовсе не хочу сказать, что всех их ждет столь же трагический конец. Известно, что для многих поэзия — не более чем изысканная безделица; им просто хочется потешить свою жизнь незатейливым трепетом, не проникающим, однако, в глубь души, побаловаться неким сиюминутным афродизиаком, не доводящим при этом до полного
* Настоящий текст является первой частью предисловия Луи Дантена (наст, имя — Эжен Сирс, 1865— 1945), теолога, друга Неллигана, к собранию сочинений поэта (1902).
630


опьянения. Такая поверхностная поэзия безопасна: она благополучно существует в среде розовощеких и пузатеньких господ, пожизненно обеспеченных долгой и благополучной карьерой. Но для иных (и они-то, скорее всего, и являются поэтами в полном смысле слова!) муза — это не рядовая подружка, но ненасытная и ревнивая любовница, требующая отдать ей все помыслы, силы, кровь души. Она забирает поэта без остатка, сжимая его в своих страстных объятьях. Что до нас, простых смертных, то такая дама — слишком «не от мира сего»: от ее поцелуев нас начинает лихорадить. Речь здесь идет не о поэзии-безделице, а о поэзии, одновременно являющейся началом жизни, ее смыслом, но также и ее концом.
Эмиль Неллиган заплатил высокую цену этой коварной обольстительнице. Мотылек сгорел в пламени своей мечты. Пройдя сквозь желанный просвет, разум провалился в сумерки. В поисках ulîima Thule* корабль Идеала попал в шторм. Не предчувствовал ли Неллиган кораблекрушения, когда писал:
Мой золотой фрегат, сокровища твои Разделят в гибельном подводном забытьи Тоска и ненависть — пираты горькой бездны.
О сердце, шлюпкою на палубе пустой Ты мечешься — любви обломок бесполезный,
В воронку черную затянутый Мечтой!**
Конечно, в нем жило это предчувствие, и неоднократно, когда, страдая от необъяснимого утомления, он оказывался в плену некоего повторяющегося сна или навязчивого состояния, он прямо говорил нам: «Я умру в безумии». «Как Бодлер», — добавлял он, расправив плечи. И он жил этим загадочным ожиданием, как бы заранее согласный на ослепительные вспышки невроза. В этом чувствовались и его кокетство, и гордость. Ему
* Край света (лат.).
** Перевод Р. Дубровкина.
631


казалось, что иначе в его поэтическом ореоле не будет хватать луча света. И кто знает, так ли уж он ошибался?
Я хочу воздать почести покойному, но не просто из дружеских чувств. Я вижу в этом свой патриотический долг. Канада не так богата литературными свершениями, чтобы мы пренебрегли малейшими крохами гениального, падающими с нашего стола. (...)
Я хотел бы оказать Неллигану эту бескорыстную и скромную услугу, обращенную к усопшему и заявленную сегодня с явным опозданием. Ведь именно его имя заслуживает возрождения. Литературное призвание Нел- лигана, неожиданный расцвет его таланта, значение творчества при всей его незавершенности с моей точки зрения являются подлинным чудом. Осмелюсь заявить, что мы долго и безуспешно искали на Парнасе столь поэтически одаренную душу, какой оказалась душа этого девятнадцатилетнего юноши. Правда и то, его цветы его священного дара лишь едва раскрылись, но они были богаты красками и напоены молодым сладким нектаром. Если допустить, что человек и его творение есть не что иное, как эскиз или набросок, необходимо сказать, что этот набросок принадлежал гению.
Я хотел бы проанализировать различные элементы, из которых сложился импульсивный и неровный талант Неллигана, найти источники его вдохновения, разобрать его стихи с точки зрения своеобразия творческого процесса и тех, кому он подражал, охарактеризовать язык, размер и ритм его зачастую неожиданной поэзии.
Однако прежде мне вспоминается прекрасный лик самого поэта — ни на кого не похожего, столь притягательного Эмиля Неллигана.
Казалось бы, он эстет во всем. У него мечтательный и страдающий взгляд Аполлона, бледность лица которого подчеркивает чистые черты, словно они выточены из мрамора. Черные глаза полны ума, в них светится интерес к жизни, а ореол его волос... о, до чего же они прекрасны в могучей и капризной шевелюре цвета черного дерева! (...)
632


Характер Неллигана удивительно соответствовал его очаровательной и необычной внешности. Ирландец по отцовской линии и франко-канадец по материнской, он сам ощущал в себе смешение двух кипящих кровей. Он обладал живым умом и дьявольским темпераментом галла, который при этом легко приходил в отчаяние, происходящее из мечтательного мистицизма и мрачной меланхолии кельтского барда. Представьте себе, какая пламенная и взрывная душа родилась из этого смешения! Как ослепительны в ней порыв, внутреннее усилие, борьба, иллюзия и мука! А после всего этого вообразите эту душу, обреченную на одиночество, как бы замурованную саму в себя. Да это же вулкан, которому не вырваться наружу! А значит, не предрешен ли был взрыв, приведший в итоге к безумию? С психологической точки зрения Неллиган рано начал вызывать растущее беспокойство. Я видел, как он все больше уходил в себя, при этом возбуждая и парализуя свои живые силы. Это было воцарение темных грез, в которые все глубже и глубже погружалась его душа, и я могу сказать, что мне не приходилось видеть более тяжкого зрелища. В последнее время Неллиган проводил целые дни не выходя из комнаты, один на один со своей больной душой. За отсутствием внешних раздражителей он занимался самоедством. Или посвящал окружающим его людям, стенам, мебели, безделушкам печальную песнь своих воспоминаний. По ночам его посещали то счастливые, то страшные видения: юные девы, бывшие одновременно серафинами, музами и любовницами, или пугавшие его бешеные призраки, мистические коты и мрачные демоны. И каждый этот «гость» наутро обретал плоть в строчках, записанных карандашом, который сжимали дрожащие пальцы, в результате чего сквозь проблески воображения проступал уродливый лик Безумия.
То тени, мерзкие ог крови и от пота, То диких лошадей галоп,
И крики голытьбы, и детская икота, И стон сходящих в гроб.
633


Откуда этот вихрь, проклятое виденье,
Визг флейт и гром литавр?
Как будто по земле грохочет в исступленье Чудовищный кадавр!*
Но прежде чем впасть в это состояние, необходимо отметить, что на протяжении всей свой жизни Эмиль отличался повышенной чувствительностью. Он словно был соткан из впечатлений и прихотей, неся в себе очаровательную наивность, а порой обескураживая своими словесными выпадами. Огромный запас нежности соединялся в его душе с некоторой холодностью, которая порой мешала ему полностью открыться, даже с самыми близкими. Два-три сонета, посвященных матери, указывают на непреходящность сыновнего чувства — он пронес его сквозь всю жизнь. Нужно сказать, что Эмили Аманда Гудон полностью заслуживала такого отношения, поскольку, на радость сына, помимо неизменного прощения его детских шалостей она обладала тонким и выверенным литературным вкусом, совпадавшим с его собственным. Нередко он воспевал в стихах и своих юных сестер, посвящая им очаровательные любовные строфы. К своим собратьям по перу, своим друзьям, с которыми его объединяли общие поиски в Искусстве, ом испытывал искреннюю привязанность, навещая их часто и подолгу. Именно в их кругу он читал свои только что написанные стихи. И нужно было видеть, с какой страстью защищался он от критических нападок, которые непременно вызывало каждое из его творений! Однако никогда он не досадовал на строгость мнений и часто потихоньку от всех исправлял слово, которое на людях защищал из последних сил. Он отыгрывался в момент, когда мог посвятить им, под звучными названиями, различные части той самой книги, которая была его мечтой. Увы, не более чем мечтой...
Он был великолепен в своем бескорыстии, в глубоком пренебрежении ко всему материальному и практическому, в своей исключительной любви к искусству, к
* Перевод М. Яснова.
634


чистой идее. И, конечно, он был абсолютно не способен к ежедневному труду. Преподаватели из Монреальского колледжа, а затем и учителя-иезуиты считали его несносным и ленивым учеником. В конце концов Неллига- ну пришлось бросить учебу, поскольку его интерес к творчеству Мюссе и Ламартина заметно превосходил обязанность изучать Gradus ad Parnassum.*
С тех пор мысли о заработке не обременяли его. Нелли ган был убежден, что художник заслуживает право на жизнь, а простые смертные должны гордиться тем, что ему его обеспечивают. Поэтому любое предпринимательство, любой корыстный поступок, пусть даже совсем не заметный другим, вызывали протест его гордой натуры. И если был он снедаем неким желанием, то лишь стремлением опубликовать свои стихи. При этом нашлось бы немало покровителей, которые помогли бы ему своим влиянием и деньгами. Достаточно было лишь обратиться к ним с просьбой, но никогда бы он не решился на это. «Они думают, что я буду у пах валяться в ногах, нет! Нет, моя книга сама проторит себе дорогу...»
Да и не первому попавшемуся издателю он отдал бы свои рукописи! Когда я рекомендовал ему одного из тех, кто занимался изданием книг в Монреале, он спросил: «А что, он и вправду умеет публиковать стихи? Нет, я отправлю свои тетрадки в Париж...»
Видно, с какой наивностью Неллиган верил в абсолютное превосходство искусства над всем, что материально. Жизнь в его понимании должна была быть чередой грез, выражением непрестанного восторга, сознательно культивируемой меланхолии, которая лишь на время может быть прервана богемными забавами.
Богема! В этом слове был заключен его идеал. И при этом, как мне представляется, Неллиган не был богемным человеком в полном смысле слова. Конечно, ему хотелось казаться варваром, его даже коробило от суждений иных посторонних о его «хорошем воспитании».
* Здесь: ступени образования (лсип.).
635


Но его варварство была слишком продуманным, с самим собой согласованным и складывалось в основном из подражаний и впечатлений от прочитанного. Всклокоченная шевелюра, незастегнутый сюртук и пальцы в чернилах — вот и весь портрет нашего горе-богемщика.
В остальном в нем слишком чувствовалось воспитание, данное семьей. В его отношении было слишком много уважения и любовного трепета (а порой и некоторой робости в сочетании с врожденной сдержанностью), чтобы презирать все условности и цинично высмеивать их, как положено истинному представителю богемы. Предвижу, что меня обвинят в восхвалении некой слабости, так как богема, сколь бы привлекательной она ни казалась, отнюдь не безупречна. Она губит эстетическое начало в душе порожденных ею Шонаров.* Созидательная сила в ней невелика. Кружка пива и Мими Пинсон дарят небогатую пищу для ума. Однако до чего интересно было проследить очарование отваги, приключенчества, всего того, что неожиданно и даже невозможно, всего того, что и выразилось в одинокой по рождению и загадочной душе Неллигана!
* Имеется в виду один из персонажен повести А. Мюрже «Сцены из жизни богемы» и оперы Пуччини «Богема».


Жан Нарраш
В ТЕНИ ОРФОРДА*
Новый сборник стихов Альфреда Дероше раскрывает своего автора совершенно в ином свете и с иных точек зрения, нежели он предстал нам, читателям, в прошлом году, в книге «Приношение безумным девам». Тем не менее, несмотря на то что Дероше по-прежнему черпает вдохновение в местном колорите, его самобытность во втором сборнике проступает столь же ярко, как и в первом. Человек действия прежде всего, не склонный к бесплодным мечтаниям, к показной вычурности, он понял, что в нашей стране помимо поэтов «как таковых» или поэтов-«почвенников» есть еще множество «литературных кондитеров», пичкающих нас выпечкой и сладостями, в то время как любовь к родной земле умирает от истощения, не получая более существенной пищи. Подобно Дезиле** и Дамасу Потвену*** Дероше прислушивался к далекому голосу предков, рвавшемуся у него
* Опубликовано в газете «La Tribune» 30 ноября 1929 года. Эссе посвящено книге стихотворений Альфреда Дероше «В тени Орфорда». Орфорд — гора в Восточном Кантоне в Квебеке.
** Дезиле Альфонс (1880—1956) — агроном по профессии и поэт, в творчестве которого важное место занимала крестьянская тема.
*** Потаен Дамас ( 1879— 1964) — квебекский писатель и журналист, лауреат нескольких престижных литературных премий. В своем творчестве исследовал в основном «почвеннические» темы.
637


из груди. Однако, следуя путем, указанным предшественниками, Дероше пожелал действовать по-новому, оставить собственный след в литературе. Продолжая петь и прославлять благородство и спокойное величие крестьянского труда, он не захотел скрывать от читателя его суровость, его тяготы и горести. Прочитав Дероше, вы никогда уже не спутаете жизнь крестьянина с жизнью пастухов и пастушек, воспеваемой некоторыми нашими поэтами, для которых память о Ронсаре или Флориане дороже истины. Как написал автор предисловия к сборнику, «он шагает по своей стране, растроганный величием свершений». Дероше рассказывает нам о том, что видел, что пережил, а ведь он умеет управляться с топором и багром и землю знает. Сколько поэтов, городских душой и воспитанием, пытались воспевать сельскую жизнь и делали это «непрофессионально», нанося тем самым лишь вред предмету своего мнимого поклонения! Они напоминают людей, которые «занимаются колонизацией», уютно устроившись в вагоне-ресторане с сигарой в зубах.
Дероше сохранил трогательные воспоминания о своей прошлой жизни, и эти воспоминания смешиваются в его душе с ностальгией, доставшейся ему от предков, — ностальгией по борьбе с холодом, с непроходимыми лесами, со всей этой дикой природой. Еще в начале пути он сказал:
Потомок немощный из рода великанов,
В наследство от отцов я получил страну,
Где яростно сердца кипели в старину,
Где чахну я, когда, в туман осенний канув,
Природа ждет зимы в полярной тишине,
И прадеды мои, народ простой и грубый, — Добытчики мехов, торговцы, лесорубы —
На север двинуться повелевают мне.
Он так благоговейно и пристально всматривается в прошлое, в «прадедов», что постепенно сам заражается их радостями, их надеждами, их чувствами. В каких безукоризненно точных выражениях передает он тоску по
638


дому, заставляющую бывалого искателя приключений украдкой смахивать невольные слезы, заглушая песней тоску!
О доме, о жене затосковав жестоко,
Затерянный в своем безлюдье снеговом,
Он вытирал слезу шершавым рукавом И песню начинал: «У чистого потока...»*
В этом волшебном четверостишии — драма всей жизни!
Если не считать Чапмана,** который «валил лес», сидя в кожаном канцелярском кресле в Оттаве, не многие поэты обращались к образу лесорубов. Дероше в «Рождении песни» рассказывает нам их одиссею в четырнадцати сонетах. На первый взгляд «работяги» наших дней могут показаться менее живописными, нежели те, которых успела приукрасить и возвеличить легенда. Но насколько они реальнее, живее! В достоверном и точном описании Дероше лесорубы предстают не лучше и не хуже, чем они есть на самом деле. Они, безусловно, внушат ужас постоянным читателям и читательницам рубрик типа «Письма моей тетушки», заполняющих целые страницы наших журналов своей бессмысленной болтовней. Согласен. Однако, рискуя вызвать скандал, я все же берусь утверждать, что эти бравые мужланы с колоритной речью, с чересчур иногда ярко выраженным пристрастием к разного рода напиткам в большей степени соответствуют званию строителей страны, нежели «дилетанты» и романтики, которых они могут шокировать. Где прошли их предшественники, там сегодня цветут города; там, где пройдут они сами, завтра под сенью церкви появятся деревни. Жест лесоруба, жест труженика куда важнее для жизни и будущего страны, чем все изящество, с которым мы опираемся на трость или макаем в чернильницу перо! А какое благо¬
* Перевод Р. Дубровкина.
** Имеется в виду Уильям Чапман — канадский поэт, журналист, переводчик, один из авторов настоящей антологии.
639


родное сердце бьется под их грубой оболочкой, какая глубокая вера!..
Дероше не приукрашивает своих «мужчин», не превозносит их, не отливает их в форму столь же героическую, сколь неправдоподобную. Возьмем, к примеру, стихотворение «На лесной делянке». Это живо, зримо, пережито:
Шли долго, много миль; и вот уже закат Умерил жар лучей, их знойные потоки;
Кровавый горизонт все уже на востоке,
И по ложбинам тень блуждает наугад.
Светлеют ясени на просеке, стоят Поодаль ели, высоки и одиноки.
На красных лицах пот и пыльные потеки,
И ноги тяжкие ступают невпопад.
Ну наконец привал! И домик на поляне,
И тоненький дымок вздымается по грани Темнеющих небес и утомленных крон.
Всё ближе этот рай, знакомые картины, —
Так долго каждый был родимых стен лишен,
Что все воспрянули и выпрямили спины.*
А поэт, который вплоть до мельчайших подробностей постиг великую поэзию суровой жизни наедине с природой? Последний сонет выдает его ностальгию по ней:
Я время проводил среди моих стихов,
Суровые, они прошли со мной полсвета;
Пропахшие смолой создания поэта —
Всем лесорубам я их посвятить готов,
Всем, с кем я зимовал, и нынче воскрешаю Те тропы, что вели вдоль но родному краю,
Те песни, головы кружившие, как хмель:
Так давний спутник мой был в молодости пылок,
Но, старый волк морской, он сел в лесах на мель И строил корабли ночами — из бутылок.**
* Перевод М. Яснова.
** Перевод М. Яснова.
640


Расставшись с лесом, Дероше увлекает нас на ферму, к жизни на земле. Каждый из его сонетов — это настоящая маленькая картина, изображающая какую-нибудь реальную сцену с художественной честностью и точностью рисунка, достойного кисти Анри-Жюльена.* Одержимый правдоподобием, поэт не позволяет воображению и собственным чувствам взять над собой верх; он не наделяет своих героев идеями, мыслями, романтическими эмоциями, которых на самом деле у них нет. Дероше помнит, что непрерывное созерцание прекраснейшего из зрелищ способно — помимо нашей воли — вызвать пресыщение и в конечном итоге препятствует нашей способности воспринимать красоту. Мы не замечаем поэзии в привычных улицах родного города, а какая-нибудь грязная улочка в незнакомом городе вдруг покажется нам живописной. Так, начитавшись путеводителей, наши канадские поэты начинают восторгаться красотами Голландии или Италии, но не находят ничего в своем воображении, что побуждает их воспевать наши края! В отличие от них Дероше обладает тайным даром доносить до читателя переполняющие его эмоции, которые он облекает в простые слова и лишенные выспренности описания, заставляя и нас полюбить то, что он описывает и воспевает.
Адресует ли он «Гимн северному ветру» или «Молитву Господу Богу от неграмотных сограждан», мы всегда слышим, как поет в этих стихах душа нашей страны, душа крестьянина. Автор отходит на второй план, растворяется, позволяя нам расслышать любовь и веру тех, чьим проводником он служит.
Можно по-разному и с разных сторон оценить книгу Дероше; можно упрекнуть ее в недостатках, которые он сам признает и о которых сожалеет со всей искренностью, присущей честному труженику. Однако не подлежит сомнению, что творчество Дероше прекрасно и значимо не только с литературной, но и с государственной  * 21* Имеется в виду французский живописец-примитивист Анри Жюльсн Феликс Руссо ( 1844--1910), известный как Таможенник Руссо.
21 Зак. № 3585
641


точки зрения. Какой нам прок в том, что наши правители будут повышать «статус» страны в глазах других наций, если в наших сердцах не пробудится любовь к своему, родному? О, пусть все, кто подобно Дероше воспевает нашу страну, нашу землю, наши традиции, поднимутся и послужат нашему запоздалому прозрению! Нам нужно еще больше Дероше, Дезиле, Потвенов, Шарлей Марша- нов,* чтобы научить нас любить и почитать свое родное! Когда едешь по провинции и слышишь, как в самых отдаленных деревнях, самых глухих углах превозносят все американское и хулят наше, когда ощущаешь влияние, которое оказывает реклама радио и кинематографа, внутри что-то обрывается, возмущается, восстает!
Совсем недавно я наслаждался чудесным осенним закатом, стоя на возвышенности мыса Сайте. За Рекой,** в гуще зеленых елей и огненных кленов, погружались в сон деревни с нашими старыми названиями: Лотбиньер, Сент-Круа, Сен-Жан-Дешайон... И вдруг я услышал, как в соседнем домишке радиоприемник завопил «Рамону».*** Я ринулся к дороге и там услышал, как мать, укачивая ребенка, поет ему — о ужас! — эту ахинею, «The prisoner’s song»,**** да еще подпольно переведенную на французский!
Вот до чего мы дошли!
* Маршап Шарль (1890—1930) — певец, фольклорист, собиратель и популяризатор франко-канадских песен.
** Имеется в виду пролив Святого Лаврентия, который квебекцы называют просто le fleuve (река, пролив).
*** Песня на стихи В. Гилберта и музыку М. Вейна к одноименному кинофильму (1928). В том же году ее записала Долорес дсль Рио. Побив вес рекорды популярности, запись разошлась миллионным тиражом.
**** «Песня пленника» (1924), чрезвычайно популярная в середине 1920-х годов песня на музыку Ги Масси и стихи Роберта Ф. Тэйлора, написанные им в тюрьме на стене камеры.


Рина Ланье
ВРЕМЯ СТИХОВ*
Во Французской Канаде давно наступило время стихов. Во-первых, в ее истории уже был славный период поэтического расцвета, который ныне достойно продолжают наши барды. Но самое главное, что после затяжной облачности наконец пробил час долгожданного и благотворного ливня, и этот момент сколь исключителен, столь и опасен для полноценного расцвета поэтического искусства.
Кое-кто уже стал выражать беспокойство в связи с обилием стихов: дескать, нам в первую очередь нужны мастера большой прозы, а не поэты. Но это как заранее расставить в нашей культуре точки над «i», полагая, что все интеллектуальные жанры должны заявить о себе одновременно, это как затушить светильник поэзии в тот момент, когда он только засиял. А ведь культура и поэзия не существуют друг без друга!
Из разговоров с молодыми поэтами у меня возникло впечатление, что им явно не везет с наставниками: те отговаривают их от сочинения стихов. Среди этих «гуру» прежде всего часто встречаются ограниченные школьные учителя, не способные увидеть разницу между поэтом и бардом, между классическим стихом и элементарным набором слов. Затем существуют и весьма недале-
* Опубликовано в журнале «L’action nationale». 1962. Vol. LI. N 7.
643


кие издатели, которые как будто советуют начинающим ОСТАВИТЬ поэзию и ЗАНЯТЬСЯ написанием романов или повестей. И наконец, существуют псевдоинтеллектуалы, похваляющиеся тем, что поэзия их больше не интересует. Блуа* писал в свое время: «Непереносим вид толпы, дружно хохочущей глядя в страдальческое лицо поэзии». Впрочем, в данном случае гогочет не масса, а люди, принадлежащие к так называемому образованному классу, для которых главная забава состоит в презрительном или снисходительном осмеянии всего и вся. Значительно чаще, чем в интеллектуальной среде, я встречала любителей поэзии среди библиотекарей, учителей начальных школ, балерин и фермеров. С другой стороны, на своем веку я редко встречала поэтов, которые бы не увлекались философией, историей, не зачитывались бы романами или книгами по искусству. Может быть, чтобы утолить жажду, поэтам требуется больше?
Если наша поэзия и вышла из тени песенного жанра, подобно тому как сказ лег в основу современного романа, то все же поэзия была первой, кто заявил о себе во весь голос. Что, впрочем, вполне естественно. Ведь большому писателю необходимо понять и живописать не только свою душу, но и душу других. А поэту достаточно постичь себя самого, чтобы затем облечь пережитое в стихи.
Если древнейшая в мире поэзия, родившаяся в Месопотамии, началась с эпической формы, с повествования, отмеченного четким ритмом, то для человека естественно выразить тайну жизни и смерти, победы и поражения в песне. Ее истоки — в гортанных приветствиях африканских охотников, которые, чтобы не затеряться в лесах, то и дело перекликаются друг с другом. Подобно их привольным возгласам рождается и поэзия. Песня вылетает из сердца еще до того, как созревает разум, а святой Августин учит нас, что мы усваиваем ее по мере того,
* Имеется в виду французский писатель Леон Блуа (1846— 1917).
644


как поэт начинает понимать, что «в нас есть некто слушающий».
И если поэт является первым, кто отвечает на глубоко личный порыв ГОЛОСА, это потому, что поэзия беспрестанно колеблется между двух полюсов: памятью и вожделением. Нам, познавшим сомнения и тревоги, остается лишь сожалеть, что наши стихи отбрасывают больше тени, вместо того чтобы образовать ровное пламя. (...) Поэты не хотят томиться в гордом одиночестве и не желают играть смехотворную роль полубогов, поскольку образ вечного бунтаря смешон сам по себе. Поэты не нуждаются в обмолвках умиления, доносящихся из-за рубежа, не нужны им пустые обещания и невнятные похвалы. Все это горький хлеб! Зато им нужно больше серьезного внимания со стороны читателей, педагогов и всех тех, кто считает себя причастным к животрепещущей проблеме квебекской культуры.
Мы можем задаться вопросом, а не является ли потеря интереса к поэзии результатом болезни века, выражающейся в отсутствии бескорыстия и стремительной материализации культуры? Будучи менее спекулятивной, чем философия, менее точной, чем наука, поэзия благодаря суверенитету своего языка обязана выйти к священным началам. Именно в этом смысле высказывался современный французский поэт Рене Менар. «Долгое время я думал, что Поэзия может идти впереди общества, излечить его от невежества, но я стал сомневаться в этом с тех пор, как Поэзия стала выражать лишь тревогу и протест. Никогда еще поэты так не нуждались в Боге и его милости, поскольку природный ход вещей им уже не благоволит».
Если французские поэты, совершив большой путь в своем развитии, возвращаются к Святости, франко-канадская поэзия, в час своего расцвета, не имеет права отвернуться от Божества.


Эктор de Сен-Дени Гарно МОНОЛОГИЧЕСКАЯ ФАНТАЗИЯ О СЛОВЕ
Я очнулся лицом к лицу с миром слов. Я услышал их зов, ощутил чудовищную требовательность слов, жаждущих воплотиться. Мне нужно было насытить их, напитать их своею плотью. Я был словно ребенок, что сидит и слушает сказки; и сказки эти совершенны. Они не просто звучат в ушах, вторя нашим сновидениям; совершенна природа тех, кто в них обитает, и феи их, столь добрыми кажущиеся в чудесности своей, яростно, ненасытно требовательны — подобно их сестрам, феям, живущим в нас самих. Увы! Как много диалогов гибнет преждевременно — а голос меж тем продолжает бубнить в сгущающемся отсутствии собеседника...
Словесный небосвод открывается, как волшебный мир сказок — детям.
И слово оказывается не пустою какой-нибудь вещью, которую используют, наполняя ее по мерке; по собственной своей мерке. Край слов — вселенная, находящаяся выше, чем та, что мнится покорной рассудку. В слове таится целая культура, размышлением чревато оно. И слово есть не знание как таковое, но знак этого знания. Отсюда — чудовищная его требовательность. Не обычным средством выражения являет себя нам слово, не овеществленностью обозначения, но божеством, коему ведомо то, что сокрыто от нас. И потому мы говорим «Я нашел слово» с первозданным восторгом ребенка, который разыскал себе в сестры фею. Ведь это вовсе
646


не означает, что мы сумели разыскать название какой-то сложной материи или какой-либо интеллектуальной связи, — нет, это значит, что слово явилось нам внезапно, в существенный, жизненно важный миг, явилось со всеми возможными связями своими в мире, во всей гибкости, всей полноте, чреватое смыслом: и стало с тех пор для нас живым обитателем этого мира, одним из тех, чья душа нам теперь знакома, из тех, чей голос, прежде неясный, сделался нашему духу близким в звучанье своем.
Связь тесна меж культурой и словом. И дурно понимается культура, коли дурно обходятся со словом. Мой друг Буржуа де Каламбурж (человек, замечу, весьма деликатный), которого повстречал я, когда выходил он из какого-то салона, заткнувши пальцами уши, увидев меня, возопил: «О времена человеколюбия и животно- дружия! Почему общества защиты всех и всяких, почему вы, создавшие столько кладбищ для бессловесных тварей, не открыли ни одного для словесных творений? Ах, бедные прекрасные убитые слова, убитые, каюсь, и нами; порожденные живыми понятиями, вы выдохлись, потеряли краски — а виною тому, в огромной мере, интеллектуальные парвеню (образование теперь общедоступно/), которые используют вас вне жизни, там, где, обескровленные, вы существуете, утратив связь с действительностью этих понятий, там, где сами эти понятия теряют связь с действительностью такого существования. Словами пользуются, как собственною машиной, — и получается превосходно! Хватают всё, всё доступно всем. Взору моему представляется великолепная карета, дверь которой отворяется, чтобы впустить шелудивого пса. Ах, пойду-ка я, пожалуй, почитаю!»
Но, вопреки всему, лик слова остается неизменным, словно божествен он. Ему, пребывающему в вышине, не могут причинить вреда неспособные его достичь. Лишь те, чей дух высок, обладают на него неким правом; они совершенствуют форму его, ширят его пределы, возносят на новую высоту. После встречи с ними слово уже иное. Оно хранит совершенство, которым они его наделили.
647


Культура как некое отношение состоит в знании слова, его содержания, творившегося веками, в знании, что предполагает наличие какой-то личной способности, какой-то плодородной почвы, этому содержанию соответствующей. Гуманист — тот, кто знает слово, кто наполнил его содержанием, чья человечность является, в степени большей или меньшей, личной и пережитой, также, в степени большей или меньшей, предрешенной и общепринятой. И гуманист — это в большей или меньшей степени поэт.
Поэт не просто знает слово; он узнаёт его. Своего рода братские узы существуют меж ним и словом, живое общение, связь, что определяет природу владения словом. И живой этот путь, ведущий к слову, зовется вкусом; а обладать вкусом — это ведь прежде всего означает со вкусом, с пристрастием к чему-либо относиться, так что вкус представляет собой глубоко личную способность безошибочно узнавать. Как свое узнаёт слово поэт. Он свободен от слова настолько, что может им играть. Он словом играет во всё и на всём. Слово — инструмент, и на нем он играет затем, чтобы явственной стала игра, которую устраивает он из всего на свете.
Поэт свободен от слова, потому что владеет им, потому что слово — это в какой-то мере он сам. Поэт не искажает слово, но владеет формой его способом, совершенно единственным и неповторимым. И когда он говорит «птица», то ему, быть может, не приходит при этом на память никакая птица, нет у него вообще никакой конкретной модели, — кроме той части его, что и есть в нем самом птица и что на имя свое отзывается, широко раскинув крылья, великолепным полетом в открытом небе.
Поэт владеет словом, потому что только для него есть у слова внутри рукоятка, чтобы взяться за это слово; потому что только он знает, как уцепиться за то, что связывает его со словом, и как раскачать его, им играть.
Для него слово возвышается до достоинства рекомо- го. Ведь само по себе слово не отзовется звуком. Реко- мое же округло и самоценно, и кажется, что никогда ему
648


не исчерпать изящества звучащего своего становления. Оно ведь и сама песнь, и знак песни, оно отдает себя и в становлении пребывает. Не часто дано нам услышать ре- комое, но когда случается это, веришь, что раскрывается мир. Рекомое разбивает одиночество вещей, все их соотнося с единым местом, которое есть призма присутствия.
И в этом тайна стиха. Слово, окутывавшее все, оказывается вознесенным на высоту, где оно все окутано стихотворением, этой сетью незримых нитей, лучей, место которых есть поэт.
ТОЛКОВАНИЕ МОИХ СТИХОВ*
Эти стихотворения — как и стихи, что вошли в мою книгу, — какой-то исключительной ценности с точки зрения формальной собою не представляют. Они вовсе не обладают красотой строения, которой было бы самой по себе достаточно для того, чтобы служить им оправданием. Да и вообще, для такого оправдания недостает им ценности собственно художественной. Ценить эти стихи стоит лишь за прозрачность по отношению к поэтической реальности. Остановимся подробнее на этом утверждении.
Очарование их порождено своего рода струящейся поэтической меланхолией. Они влекут к себе неким чувством непоправимого. Этой непоправимостью звучат в них образы, что существенно близки к ощущению, обладающему осязательною природой, — к физическим ощущениям сердца. Так рождается в этих стихах свойство, которое можно было бы охарактеризовать как чувствительность, личностность. Но чувствительность, ощущение боли, меланхолия самодостаточными не являются. Иначе говоря, существуют они по отношению к
* Фрагмент письма, адресованного Морису Эберу (1888 I960), поэту и литературному критику, отцу Анн Эбер и кузену Сен-Дени Гарно.
649


чему-то иному; предполагает это иное. Предполагает, что не хватает нам чего-то, в чем мы глубоко нуждаемся, что непоправимо нам требуется. Возьмем, к примеру, случай покинутого влюбленного. То, что необходимо ему, — единственно, незаменимо. Можно, впрочем, нуждаться и в неопределенном каком-то счастье, можно, подобно Мелисанде, рыдать о том, что счастья нам не дано. Но ведь это тоже предполагает — по меньшей мере настолько, чтобы это стоило выразить, — некую пригодность для счастья, способность на счастье, предполагает глубину, которая может большое счастье вместить (на большое счастье способна лишь глубина). Все в искусстве имеет прямое отношение к форме: в различной степени к форме, являющейся более или менее внешней. Искусство может быть определено как «потребность в форме» (впрочем, всякая жизнь есть потребность в форме; так что уточним: потребность в форме, обладающей естественным совершенством). Потребность в счастье есть вопль субстанции, что требует формы, предполагает форму. (И в этом искусство представляет собой аналогию всем движениям жизни.) Такое счастье является прекрасным и выразимым лишь в согласии с естественной красотой этой предполагаемой формы, в согласии с ее единственностью, ее определенностью и необходимостью, ее полнотой и силой ее воздействия. Я сказал «естественной», поскольку сверхъестественное находится по ту сторону искусства, относится к иному порядку вещей; оно выходит за пределы художественного порядка естественной красоты — при этом вовсе не обязательно удовлетворяя его требованиям. Ценность же художественной красоты единственно в том, что она естественным образом представляет красоту несотворенную. Ни к намерению, ни к доброй воле она отношения не имеет — лишь к дару, к той индивидуальности, что получена от Бога. А боль представляет собой ценность как художественная материя только в той степени, в какой предполагает она, пусть и отдаленно, необходимость этой естественно прекрасной формы. С такою формой боль сочетается, так сказать, с изнанки;
650


это, впрочем, не мешает тому, что сочетание это строго и точно. А ведь единственно эта форма, естественно прекрасная, оправдывает искусство, предполагает выражение в поэзии.
Но вот вопрос, которым я задаюсь. Что стоит за поэтическими моими жалобами? Что на деле предполагают они? Ими вроде бы предполагается потребность в гармонии, в свободе, в той любви, что гармонична и нежна, в свете, в светлых и ясных формах, в простоте, в прозрачности. Они предполагают все это — но до какой степени реальности, до какой глубины? Это прекрасное счастье — насколько оно мне действительно необходимо? Если бы все внешние условия для меня были созданы, удалось ли бы мне самому соответствовать им? Сумел ли бы я признать это счастье своим, сумел ли бы жить им полнокровно и плодотворно? В общем, настолько ли я глубок и чист, чтобы иметь возможность созерцать красоту (неизменно самым «естественным» образом) и быть этим счастлив, жизненно в этом участвовать? Не думаю. Когда я вспоминаю, каково происхождение этих поэтических жалоб, мне становится ясно, что явились они мне ответом на смутную какую-то нехватку, смутную потребность в исполненном нежности счастье, смутное мечтание о счастье — неукорененном, таком, гармонию которого мне все равно никогда бы в положительную действительность не претворить, таком, что мне все равно никогда бы его и не вынести. Мне даже случалось (и в этом я считаю себя предавшим поэзию) создавать такие жалобы, описывать восторги такого счастья — хотя и понимал я интуитивно, что реальностью для меня эти восторги никогда бы стать не могли, что не для меня они были созданы.
А ведь эти жалобы, представляется мне, полагают форму счастья вроде бы куда более определенную, куда более действительную. Означает ли это, что они лживы? Ведь все началось с какой-то смутной потребности в восторгах счастья, вызванной мимолетными впечатлениями. Вот что называю я несчастьем быть художником впечатлений. Сперва нечто нас очаровывает, влечет, по¬
651


том мы и сами уж не знаем, насколько все это реально, да и продолжать нету сил — а все, что преследуем, к чему стремимся, распадается как-то само по себе. Единственное средство, чтобы от такого уберечься: дух бедности и духовное целомудрие.
Уэстмаунт, 4 мая 1938


Анн Эбер
ПОЭЗИЯ — РАЗДЕЛЕННОЕ ОДИНОЧЕСТВО*
Поэзия — это глубокий и таинственный опыт, который напрасно пытаются объяснить, попутно тщетно пробуя определить ее место, уловить ее источник и внутреннее движение. Она берет начало в жизни поэта и сама становится ее собственной субстанцией, как плоть и кровь. Она ведет в глубины сердца, подобно разрастающейся жизни, заявляя о своем праве на озарение в слове. И неповторимое приключение, начинающееся во тьме, в этой священной точке жизни, которая выжимает силу сердца, именует себя поэзией.
Иногда ее призыв исходит от предметов и людей, которые существуют рядом с поэтом столь мощно, что вся земля, кажется, настойчиво требует неожиданного взрыва, нового приключения. И поэт борется с бессловесной землей, он познает сопротивление своего собственного спокойного и немого сердца, не останавливаясь, прежде чем не обретет точный и прекрасный голос, чтобы воспеть брачный союз человека и земли.
Так Пруст благодаря силе своей памяти освобождает наконец три колокольни Мартинвиля, после того как они долго жили в нем, колокольни, которые с первой встречи с писателем пребывали незавершенными, как лжет эта вторая реальность, которой поэзия способна придать избыточную красоту мира.
* Опубликовано в кн.: Hébert Anne. Poèmes. Paris, I960.
653


Поэзия окрашивает людей, вещи, природу, ощущения неким новым, особенным светом, рожденным вдохновением поэта. Она переносит действительность на другую, живительную почву, которая является сердцем поэта, и становится другой реальностью, такой же подлинной, как и первая. Истина, которая была распылена по миру, обретает ясное и точное лицо, свое единственное воплощение.
Стихотворение, музыка, картина или скульптура — сколько возможностей дать жизнь и зрелость, форму и стремление той части мира, которая живет в нас! И я верю, что лишь очень сильный порыв любви, соединенный с самим источником творческого дара, позволит создать произведение искусства и сделает его весомым и долговечным.
Всякое искусство на некотором уровне становится поэзией. Поэзия не высказывается, она живет. Она существует, и она осуществляется. Она занимает свое место, как живое существо, и обнаруживается только лицом к лицу, в тишине и первобытной бедности. И читатель поэзии должен оставаться таким же внимательным и бескорыстным перед лицом стихотворения, как совсем маленький ребенок, который учит родной язык. Тот, кто ступает на эту незнакомую землю, являющуюся произведением нового поэта, не чувствует ли он себя оказавшимся на чужбине, обезоруженным, подобно путнику, который после долгого похода по выжженным ослепительным солнцем дорогам оказывается вдруг в лесу? Перемена столь резкая, освежающая жизнь под деревьями так мало похожа на грубое солнце, с которым он только что расстался, что человек, захваченный необычным миром, отдается его волшебству, покоренный новым законом, всеобщим и всепобеждающим, экспериментируя со всеми своими изменяющимися чувствами среди необыкновенной свежести леса.
Стихотворение рождается в этой точке предельного напряжения всего творческого существа, переживающего полноту мгновения, радость бытия и созидания. Это сиюминутное мгновение, отягощенное опытом, накоп¬
654


ленным всей предыдущей жизнью, выделено, схвачено, выброшено за пределы времени. Этим невероятным напряжением поэт изо всех своих сил стремится к абсолюту, не останавливаясь ни перед чем, не щадя себя, ничего не оставляя про запас, рискуя даже погибнуть.
Но любое произведение, сколь бы великим оно ни было, не хранит ли оно в своей сердцевине тайную ошибку, мучительный дефект, который является знаком самой природы человека, чье искусство является одним из самых высоких проявлений? Ничто так не волнует меня, как этот знак приземленности, который ранит красоту прямо в лицо, придавая ей подлинность и ощутимое величие.
Художник не является соперником Бога. У него нет соблазна переделать творение. Он чуток к зову своего дара. И вся его жизнь есть лишь долгое любовное внимание к нему и благодарность. Он борется с ночными демонами. Он знает цену дня и света. Он узнает на примере Рене Шара, что «Ясность сознания — это рана, наиболее приближенная к солнцу».
Как паук, который ткет свою паутину, и как растение, которое растит свои цветы и листья, художник «не сочиняет». Он исполняет свою роль и выполняет то, ради чего появился на свет. Он должен остерегаться вмешательства в творчество, из опасения нарушить свою внутреннюю правду. И это отнюдь не легкое дело — оставаться верным своей глубинной правде, какой бы опасной она ни была, дать ей выход и придать форму. Было бы гораздо легче и спокойнее управлять ею извне, чтобы заставить ее говорить только то, что хочется слышать. И это в то время, когда мораль вмешивается в искусство со всей своей суровой требовательностью.
Пока говорят об искусстве и о морали, из чудовищной груды предвзятых мнений с трудом всплывает на поверхность настоящая проблема. По мнению Валери, «когда установлены границы суровости, возможна некая красота». Но те же самые границы, касающиеся честности, порядочности, должны пересматриваться на каждом шагу. И очень высокая нравственность подлинного
655


художника не всегда совпадает с тем, что заложено в произведении ангажированном и нравоучительном.
Не фальсифицируют ли порой бессовестно некоторые писатели поэтическую или романическую правду, за которую они должны быть в ответе, чтобы заставить ее прислуживать, исходя из абсолютно внешних по отношению к самому произведению причин? Как, например, в отдельных католических романах, где речь идет об обращении в веру, которые безнравственны с художественной точки зрения, потому что произвольны и не оправданы внутренней логикой самого произведения.
И наоборот, кто знает, какое свидетельство дает Господу подлинное произведение, такое, как у Пруста, произведение, которое довольствуется собственной полнотой, согласуется со своим собственным внутренним законом и в сознании, и в творческих усилиях, и сохраняет это до предела, ему определенного и дарованного.
Любая легкость — это ловушка. Тот, кто ограничивается тем, что играет по слуху, не слишком продвинется в музыкальных познаниях. И тот, кто пишет стихи, как вышивают на платочках, сильно рискует на платочках же и остаться.
Поэзия — это не отдых седьмого дня. Она волнуется в сердце первых шести дней творения, в хаосе перемешавшихся земли и воды, в усилии жизни, которая ищет свою пищу и свое имя. Она — жажда и голод, хлеб и вино.
Наша страна в возрасте первых дней творения. Жизнь здесь открыта и названа. Это наше мрачное лицо, наше молчаливое сердце, все эти пейзажи, появившиеся раньше человека, которые ждут, чтобы их заселили и хотят обладать нами, и это застенчивое слово, которое приходит ночью, — все это зовется: день и свет.
Однако первые голоса нашей поэзии уже возвышаются среди нас. Они говорят нам прежде всего о горе и об одиночестве. Но не сказал ли Камю: «Настоящее отчаяние — это агония, могила или пропасть, если оно говорит, если оно убеждает, в особенности если оно пишет, то тотчас же брат протягивает руку, дерево, рож¬
656


денное любовью, оправдано. Литература отчаяния — это противоречие в терминах».
И я, я верю в силу поэзии, я верю в спасение, которое исходит от каждого честного слова, прожитого и выраженного. Я верю в одиночество, разделенное, преломленное поэзией, как хлеб.


Гастон Мирон
ЗАПИСКИ МЕСТНОГО ЖИТЕЛЯ*
Раз уж вокруг меня сформировалась легенда, раз уж меня провозгласили главарем «банды», раз уж я не смог избежать недомолвок и двусмысленностей, придется написать эти записки ради творчества или ради шутки. Я до сих пор пребываю в физиологической и ментальной дыре, Мирона не понимают не только ближайшие друзья, но и я сам; видимо, надо по-другому смотреть на реальность. Для чего Мирону заниматься литературой, если он постоянно отворачивается от жизни и от самого себя? Дело в том, что всю свою сознательную жизнь, хоть мне и не хочется в этом признаваться, я пытался прервать игру, в которую играю, чтобы человеческое существо, если оно, конечно, во мне присутствует, перестало быть актером или зрителем, а сделалось местом действия трагедии. Я понял это, когда мне было семь и во время маскарада по случаю «Марди гра» один мой приятель сорвал с меня маску. Сегодня я сам обращаюсь к другим, чтобы они помогли мне прекратить игру. Давайте покончим с поэтом Мироном, который ничего не создал и не собирается. Прошло десять лет с тех пор, как я живу в Монреале и работаю клоуном, но только сейчас я увидел все со стороны. И как только за это время никто умудрился не заметить, что мои смехотвор¬
* Впервые опубликовано в «Cahier pour un paysage à inventer». Montréal, 1959. N 1.
658


ные выпады всего лишь дурная карикатура на самого себя?
Ломать комедию — было единственным способом преодолеть боль, так что театр входил в мои планы, я сознательно выбрал тактику. Увы, она только ухудшила положение дел. Полный провал. И фиаско в смысле поэзии. То есть, выражаясь метафорически, я пришел, увидел, но не победил. Поэзия стала моей совестью, способом убежать и заодно избежать.
Я почти готов признать, что господин Мирон больной человек. (И я буду благодарен тому психотерапевту, который на свой страх, риск и, конечно, на свои расходы захочет мною заняться). Моя исключительная способность говорить лишь о себе в равной степени следствие эгоцентризма и наглого паясничания. Я так и не смог выйти за пределы себя, а потому мои мысли так и не смогли расцвести, сбросив свою костную и ментальную оболочку. Драма, боль, болезнь, не имеющие сил себя переломить, поражают дух. Я сполна насладился самыми невыносимыми проявлениями боли. Даже когда я ни о чем не думал, боль меня не покидала, оставаясь постоянным, эмпирическим сущим. Отражая ее удары, я периодически терял нить мысли, но никогда — память; память продолжала педантично записывать все происходящие события, поэтому враждебности мне не занимать. Когда я, подобно нормальным людям, пытаюсь обратиться к логике, к диалектике жизни, поэзии, общения, мне не хватает на это напряжения (электрического). Такое чувство, что у меня в голове черные дыры (мой разум, наверное, напоминает сито), как-то я разговаривал с Жилем Леклерком,* как всегда, балансируя между своими ментальными пропастями, — так он потом заявил, что у меня солнечный удар. Когда наступает ясность, я сознаю, что за это время произошло много внешних и внутренних изменений и что нынче я уже не в том агрегатном состоянии (в смысле возраста и отношения к
* Леклерк Жиль (1928—1999) — квебекский прозаик, поэт, общественный деятель.
659


миру), как современное поколение. Я хочу сказать, что мое хроническое состояние не дает мне доступа к слову, к синтаксису, к структуре фразы, в которой должна обретать форму ясная мысль, продиктованная трезвым умом и здоровым рассудком.
Теперь, когда я написал эти строки, я истощен и буду восстанавливаться дней десять, но я хочу, чтобы вы знали, перед вами единственный текст, за который мне не стыдно. Каким бы переменчивым человеком я ни был. Невзирая на все мои отрицания и противоречия. Какой бы агонической ни была моя мысль (если бы что-то зависело от меня, я бы все изменил). И вот еще что: я предпочитаю умереть в большой компании, чем жить в узком кругу заумной элиты. Я говорю это для тех, кто вечно боится выглядеть глупым.
МОЯ ИДЕАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА*
Я не буду морочить вам голову необитаемым островом и перечислять названия книг, которые возьму с собой в дорогу и которые составят основную духовную пищу моих последних дней. Необязательно углубляться в такие дебри, потому что жизненно важный вопрос выбора книги встает передо мной каждый день и каждый день я чувствую необходимость что-то прочитать. Достаточно оказаться наедине с собой или провести затворническое лето, подобное этому, купаясь в собственных печалях и думая о несложившихся отношениях с людьми и плачевном исходе всех любовных романов, последствия которых ранят меня до сих пор, как я осознаю, что каждый из нас — маленький островок и мы всю жизнь курсируем от одного к другому, не в силах понять, кто мы есть на самом деле.
Я всегда жил на износ и читал все, что попадалось под руку. Только не думайте, что я особый человек. Фи¬
* Текст был прочитан на «Радио-Канада» 16 сентября 1961 года.
660


нансовая возможность покупать любые необходимые книги появилась у меня сравнительно недавно. И надо сказать, что произведения и авторов, которые на меня сильно повлияли и в каком-то смысле определили мою личность, не всегда можно назвать великими. Иногда это были анонимные тексты, иногда журнальная или газетная статья, интервью или социологический опрос, все что угодно. Как только у меня появлялось время, я принимался запоем читать: поэтические сборники, антологии, несобранные стихотворения, от шедевров до макулатуры. У меня барочный вкус, хотя, пожалуй, многие решат, что у меня вообще нет вкуса.
К чему я веду? Читая книги, одну за другой, я открыл закон литературной относительности. Для меня не существует абсолютного произведения, полезного и любопытного во все времена. Вкусы в литературе, как и вкусы в еде, меняются. Книги существуют в своем свободном пространстве, и каждая из них достойна того, чтобы быть прочитанной. Если бы мне пришлось, не отходя от кассы, схватить несколько книг и убежать, то я бы выбрал те, в которых нуждаюсь на данный момент, те, с которыми я себя идентифицирую, те, что отражают мои сиюминутные ощущения. Я хочу представить вам нескольких авторов, чьи жизни, страдания и надежды, как мне кажется, перекликаются с моими. Потому что они, как и я, писали и читали ради самовыражения, самореализации и — это моя давняя навязчивая идея — ради самоопределения. Является ли мой выбор авторов своего рода извращением? Человек, способный на аналитический и психологический анализ, наверное, усмотрит здесь скрытый мазохизм и склонность к эксгибиционизму. Но как можно не наслаждаться писателями, в полноте раскрывшими свой талант и вдобавок похожими на тебя? Перед ними можно не стыдиться и не смущаться. Потому что они побывали в самых потаенных уголках нашей души и представляют себе нашу хрупкую изменчивую судьбу.
Этим одиноким летом, приходя в себя после очередной несчастной любви, я чувствую на сердце давление
661


пустоты, и лишь Рютбёф, Жоашен Дю Белле, Поль Элюар и Андре Френо, участники моей идеальной библиотеки, в силах мне помочь. Они и больше никто.
Рютбёф* похож на меня своей физической и моральной нищетой. Нас роднят не только его произведения, в которых отражается три четверти моей жизни, но и глубокоуважаемое общество, среда, наш убогий мирок. Драгоценный Рютбёф, жаль, что мы не современники. Нам неизвестны ни дата его рождения, ни дата смерти. Предположительно, он должен был писать где-то между 1245 и 1280 годами. Единственная точная дата в его биографии — 1261 год, когда он вновь женился, по его словам, на пятидесятилетней даме, худой и высохшей, которая вдобавок постоянно упрекала его в бедности. Тем не менее пьесы «Свадьба Рютбёфа», «Жалоба», «Бедность», «Зимняя и летняя сорока» лучше любого биографа рассказывают нам о его жизни. Во всех своих произведениях, независимо от жанра, то с грустью, то с иронией Рютбёф повествует о своих бедах и приключениях. Он постоянно борется с нищетой, голодом, холодом, болезнями и кредиторами. Рождение ребенка умножает его хлопоты. Неудачи преследуют его неотступно: он теряет глаз, тот самый, что видел сносно; его лошадь ломает ногу; хозяин его квартиры требует арендную плату. Ему совестно возвращаться домой с пустыми руками. Он жалуется на то, что за поэзию ничего не платят, он раскаивается в своей страсти к азартным играм, которая отняла те малые деньги, что удалось заработать. Он сокрушается, потеряв доверие близких людей, считающих его неудачником. У него нет ни мебели, ни дров, ни одежды. Лишившись всего, осажденный всеми, Рютбёф удивляется, «куда делись друзья», он понимает, что с ним рядом нет никого, и размышляет о непостоянстве жизни. Песню на стихи, посвященные исчезнувшим друзьям, отлично поет Лео Ферре.** Однако печаль Рютбёфа никогда не влечет за собой злость. Как и все ему подобные,
* Рютбёф французский трувер XIII века, поэт и драматург.
** Ферре Лео (1916 -1993) - французский шансонье.
662


поэт живет надеждой, он представляет себя единственной опорой и позорным столбом бедняков: «Мой праздник — надежда завтрашнего дня». Значительная часть его произведений отражает дух эпохи. Например, в «Песнях бродяг» он выступает за идею Крестовых походов. В других текстах он бичует мещан, опровергает бедственное положение церкви в XIII веке, разоблачает жирующее духовенство, защищает университет от нападок монахов. Кстати, несмотря на ярый антиклерикализм, Рютбёф остается очень набожным человеком, это видно по его пьесам «Сказ о соборе Парижской Богоматери» и «Раскаяние Рютбёфа». Так, перечитывая Рютбё- фа, я нахожу в его биографии моменты, затронувшие и меня: бедность и голод юных лет, когда я только переехал в Монреаль, возмущение политическим режимом и трусливостью церкви, — в общем-то я до сих пор не оправился от этих травм. Рютбёф близок мне и своим поэтическим стилем, своей неповторимой, волнующей интонацией. Он первый поэт французского языка, который стал лирическим героем собственных стихотворений. Его образы невероятны, а в поэзии ритм и образы — главное. Глубина некоторых его стихов непостижима. И мне бы хотелось противопоставить его куртуазным поэтам, в творчестве которых он активно черпал народную речь и у которых он позаимствовал мистический, абстрактный образ женщины, чтобы превратить его в пародию на прекрасную даму.
Несмотря на мое восхищение великим Ронсаром, слабость я всегда питал к его другу Жоашену Дю Белле, чья жизнь укладывается в период между 1522 и 1560 годами. Когда я учился, мы проходили его «Защиту и прославление французского языка», а также несколько знаменитых сонетов, например «Счастлив тот, кто, подобно Улиссу, совершил удачное путешествие». Однако любовь к Дю Белле затеплилась в моем сердце позже, после прочтения его биографии, написанной Франсисом Амб- риером.* В моем нынешнем душевном состоянии осо¬
* Амбриер Франсис (1907-1999) — французский писатель, лауреат Гонкуровской премии (1946).
663


бенно привлекательными мне кажутся сонеты из «Оливы» и книга «Сожаления». Я не проецирую на Дю Белле свою жизнь, я просто ощущаю себя им. Мы отправились на поиски одного и того же счастья. Я, как и он, жалуюсь на физическое недомогание. У меня те же комплексы. Я готов подписаться под каждым его наблюдением, под каждой его надеждой и разочарованием. Я, как и он, идеализирую женщин. Но более всего я восторгаюсь его искренностью в выражении своих чувств и мыслей и тем, как современно его одиночество. Я остался один на один с моим собственным одиночеством, с моим пространством, с моими воспоминаниями, с моей безответной, как и у него, любовью и моей болью. Мне дорого его восприятие дружбы. Более чем в пятидесяти сонетах он пишет о своих друзьях, обращаясь к ним. Этим летом я был одним из них, ведь только благодаря друзьям я выживаю. Я слышу отчаяние Дю Белле, и чувство родства меня успокаивает.
Поля Элюара знают все. Он звезда современной поэзии. Его простота, элементарность, ясность сделали французскую поэзию прозрачной. В ноябре 1946 года Поль Элюар внезапно потерял свою жену Нуш. Он был безутешен. Впоследствии он посвятит этому событию сборник под заголовком «Лишнее время». Этим быстротечным и одновременно топчущимся на месте летом я особенно привязался к стихам из упомянутого сборника. Я отождествляю себя с лирическим героем. Я вновь переживаю свое отчаяние. Я вспоминаю о весне, о любимой девушке и о том, как она ушла от меня. Время остановилось. Мне не хочется жить, — сейчас это моя главная проблема — потому что в современном мире только любовь наполняет жизнь смыслом. Жизнь утратила вкус, моя работа больше ничего не значит, мои друзья бессильны, моя поэзия... я ее ненавижу. Любовь вызывает физическую боль, подобную концу света. В «Лишнем времени» Элюар описывает мои чувства, доведенные до предела. Страдающий человек всегда одинок. Кстати, ведь это Элюар сказал, что поэзия может быть полезной? Читая, я и впрямь извлекаю для себя пользу, чему-то
664


учусь. Я вижу, как автор прошел путь от одинокого отчуждения до нормальной жизни. Следуя его примеру, раз уж я пока жив, я тоже пытаюсь двигаться в правильном направлении. Чтобы найти друзей и братьев.
Андре Френо* в Канаде почти неизвестен, но я считаю, что каждый авангардист должен носить на шее бубенчик, напоминающий о Френо, потому что это один из десяти самых великих поэтов современности, которые еще живы. Он пишет о людях и о реальности, о смысле бытия и о значении мира. В своих поэтических поисках, в своем предчувствии будущего он никогда не отделяет поэзию от убожества существования, от движений сердца, от боли, от обыденности. Его поэзия четко ориентирована и четко направлена, он отражает условия человеческой жизни. Я также хотел бы отметить, насколько его язык нам близок. Впервые я узнал о Френо в 1953 году, прочитав прекрасную книгу «Волхвы», и сразу же почувствовал полное с ним единение. Его заботы, волнения, любовные опыты, бунт, возмущение, вопросы — все вызывало во мне отклик. Он, как и я, человек слова, человек дружбы и борьбы. Как же я рад был в прошлом году в Париже с ним познакомиться! Я перечитал его стихи 1960 года из сборника «Сезоны любви». Из этого чтения я извлек выгоду. Я смог наконец-то примириться с собой и с мыслью о моей любимой женщине. Впервые в жизни я заставил себя согласиться с тем, что иногда смысл любви может сводиться к боли. До того момента я жил с ощущением трагедии, я был близок к саморазрушению. Теперь я знаю, что любовь, уходя, оставляет в нас только самое прекрасное. Если верить Андре Френо, настоящая любовь, как веточка на дереве, живет в нас, питаясь воспоминанием о любимой женщине, чтобы вновь зацвести с наступлением новой весны.
* Френо Андре (1907—1993) — французский поэт, представитель позднего сюрреализма.
665


ПРАВИЛЬНОЕ СЛОВО*
Да, эти слова уже произносили, но я буду их повторять, пока вы не поймете.
Вольтер
Когда между 1947 и 1950 годами я приехал в Монреаль, я был молодым, полным надежд и литературных идей писателем, мой родной язык казался мне всесильным и больше меня ничего не интересовало. Все было точно так, как в местах, откуда я прибыл, а потому звук окружающей меня речи и слова на уличных табличках представлялись мне совершенно естественными: «Проезжайте в зеленый свет», «Пользуйтесь дверью на боку», «Спасайте деньги», «Аптека с укороченными ценами», «Поэтому что» и так далее и так далее, сколько хотите! Само собой, я был уверен в том, что это настоящий французский язык. Я все прекрасно понимал и точно знал, как держаться и как реагировать. Прихожане и кюре, избиратели и депутаты, ученики и учителя, клиенты и бизнесмены — все говорили именно так, и я вместе с ними.
Язык регулировался простым сводом правил «говорите так, а не эдак», которые пытался сформулировать некий аббат Бланшар, — о нем я слыхал еще в школе. Однако потребность в соблюдении правил я чувствовал лишь при соприкосновении с английским языком. Кстати, если мне не изменяет память, в те времена начало свою работу «Общество в поддержку правильной и красивой французской речи», возглавляемое Полем Массе и поощряемое канадской элитой. Деятельности «Общества» я не придавал ни малейшего значения. В прогрессивных кругах, как тогда говорили, подобные организации поднимали на смех, а их зачинателей называли пуристами. Что до меня, то я считал их проекты уделом избранных лингвистов. В то время многие — несомненно, наши учителя — уже начинали говорить о защите  ** Впервые опубликовано в журнале «Possibles». 1987. Vol. И. N3.
666


статуса французского языка, о возможностях билингвизма. Патриотические чувства заставляли меня с симпатией относиться к подобным веяниям, хотя в либеральных кругах они считались проявлением обскурантизма и национализма. Лишь спустя несколько лет я наткнулся на знаменитый «Словарь правильного словоупотребления» аббата Этьена Бланшара и на книгу «Исчезновение моей страны» Виктора Барбо.* Со временем я снисходительно оценил работу первого и очень восхитился трудом второго, где он описывает «французский язык Канады». Я очень рад, что у меня есть эти книги, я часто к ним обращался. Однако проблема подобного рода текстов в том, что они рассказывают о последствиях, не о причинах.
В своей писательской практике я сталкивался с лексическими, синтаксическими, семантическими проблемами, но, как правило, списывал их на собственную серость. Кроме того, обычно мне так или иначе удавалось выходить из ситуации с наименьшими потерями. Моя мать, чье образование закончилось на третьем классе школы, часто спрашивала: «Почему ты так ужасно говоришь и так гладко пишешь?» На самом деле я не писал гладко, я постоянно ощущал неудобство, неповоротливость языка. Мои первые, можно сказать, ученические стихи производили впечатление гладких, оттого что были написаны языком старой французской классики. Когда к 1952 году я почувствовал потребность высказать свои мысли на своем языке, передо мной возник барьер. В будущем, осознав лингвистическую проблему во всей полноте, я порой долгое время не мог выдавить из себя ни строчки. Однако я отдавал себе отчет в том, что проблема неспособности выразить себя с помощью языка, на котором изъяснялись все вокруг, была моей личной проблемой. И я не знал почему.
В ту пору я был этаким господином Журденом, мэтром лингвистического отчуждения. От болезни недораз-  ** Барбо Виктор (1896- 1994) — известный квебекский писатель, академик.
667


витости речи никто не умирал, но заражены были все. Единственным языком, на котором я мог тогда говорить, был язык отчуждения. Я до сих пор неведомым образом продолжаю на нем говорить. Недавно мы с моим другом, иностранцем, но знающим французский, пошли в ресторан и он попросил меня перевести слова официантки: «Вы хотите другого буфета?» Я перевел, не колеблясь ни минуты. У меня в голове просто сработал механизм расшифровки чуждого мне лингвистического кода. Если задуматься, можно увидеть лингвистическое отчуждение изнутри или снаружи, можно от него избавиться! Но я с ним родился (и не только с ним), я прожил с ним все детство и юность, оно глубоко и сильно во мне отпечаталось. Оно по сей день живет во мне как автоматический безусловный рефлекс. Я бы мог сказать об этом роде отчуждения то, что Анжело Ринальди* сказал о бедности: «Она навсегда прокладывает границу между тобой и теми, кто ее не испытывал, каковы бы ни были последствия».
Отчуждение: перевод немецкого Entfremdung,, по Гегелю, — экспроприация. Не принадлежать себе. Быть иностранцем относительно самого себя. Во времена, о которых я говорю, я еще не чувствовал в своем языке инородных элементов, завуалированных или явных: калек, переноса значения, изменений синтагмы. Единственное, на что у меня был зуб, — это английские слова и особенно так называемые англицизмы, из-за которых мне плешь проели. Но, несмотря на предубеждение, я совершенно не замечал, что моя речь и тексты пестрят этими самыми англицизмами. Английские слова либо вытесняли французские, либо прятались за французским написанием, изобретенным еще нашими предками, чтобы хоть как-то отметить разницу между языками. Этим приемом в шестидесятые годы активно пользовался журнал «Выбор сделан», отстаивавший политику независимости Квебека. В эпоху взрыва средств массовой
* Ринальди Анжело (род. 1940) — французский писатель и литературный критик.
668


информации сопротивляться английскому и не впадать в лингвистическое отчуждение стало еще сложнее.
Когда я впервые почувствовал отчуждение? В 1955 году я начал читать весьма популярные в ту пору произведения о деколонизации, однако улавливал в них лишь империалистические настроения. Разумеется, мне было обидно за наш убогий язык, на котором что плохо говори, что хорошо — все одно и то же. Взять хотя бы назывательную функцию, способность изъясняться в полноте, представлять проблему в правильном свете. Мне казалось, что именно с этим связаны общественные неурядицы: бедность, плохое школьное образование, невозможность найти хорошую работу на французском... Впрочем, я чувствовал, что должны быть и другие причины, не внятные мне и вытекающие из общей глобальной проблемы, которую я пока не вполне осознавал. Проблеск в сознании случился во время пробки по дороге в Лорентиды. Мой взгляд рассеянно скользил по рекламным щитам и дорожным знакам. «Вкусная еда без проблем», «Проезжайте на зеленый», «Не обгоняйте во время пробки», «Человек на работе»... Мне внезапно почудилась во всем этом какая-то странность. Я спросил у попутчика, как ему кажется, нет ли в надписях какого-то подвоха. Он ответил, что все в порядке. Я погрузился в молчание, в голове мысли прыгали туда-сюда, я задумался, не съехала ли у меня крыша, и вдруг понял — это был момент истины, просветления: передо мной были английские надписи на французском, этакий переводо- ворот, как я назову сей феномен позже. Вернувшись в Монреаль, я стал замечать его признаки повсюду: «In use / В пользовании», «Попросить памфлет» вместо «Просить брошюру», «Продвинуться назад» вместо «Продвинуться вперед», «Предупредить тяжелые болезни» вместо «Предотвратить тяжелые болезни»... Я слушал, и мои уши скручивались трубочкой. Разумеется, во всем этом был смысл, но и смысловой сдвиг тоже, ведь все это на самом деле обозначало не то, за что мы хотели это выдать. Под пулеметным дулом лингвистического отчуждения оказался огромный пласт официальной, со¬
669


циальной, деловой и бытовой лексики (другое дуло контролировало уровень владения языком, который зависит от принадлежности к тому или иному социокультурному классу и существует в каждом языке). Только язык нашего узкого, частного дружеского круга был вне игры. Меня уверяли, что беспокоиться не о чем. Говорили, чтобы я с этим не связывался. Говорили, главное — что мы понимаем друг друга. В общем-то, в функциональном смысле беспокоиться действительно было не о чем, понимать друг друга мы могли, коммуникативная функция языка пребывала в полном порядке. Но когда речь идет о литературном творчестве, о том, чтобы вписать себя в некую универсальную книгу, язык — это больше, чем инструмент общения.
Осознание лингвистического отчуждения было шоком. Я изъяснялся на своем приблизительном письменном и звуковом языке. Этот факт вызывал у меня истерические приступы смеха: на каком языке вы разговариваете, месье? — Я говорю на приблизительном языке, чуток от одного, чуток от другого. Мое потрясение сопровождалось полным переосмыслением моего отношения к языку, отношения языка к реальности и к моему поэтическому творчеству. Я хотел очистить свой язык от инородных образований, придать словам первоначальный смысл: я превратился в одержимого и остаюсь таким по сей день, я одержим поиском правильного слова, точного значения, происхождения термина. Я хочу отыскать верные слова, чего бы мне это ни стоило. Я не копаюсь в зафиксированных словарями правильных формах, я изучаю живой язык в динамическом процессе его трансформации и относительно его самого и тех заимствований, которые он в себя впустил. Я пишу, проходя через дебри архаизмов, заимствований и неологизмов, с маниакальным и непоколебимым желанием найти правильные слова, из чего бы они ни происходили.
Помимо упомянутого мое потрясение имело еще одно довольно неприятное последствие. С того момента я ко всему потерял доверие. Я стал сомневаться. Я заболел подозритом, который стал побочным эффектом осознан¬
670


ного отчуждения. Сомнение будто въелось в меня, поколебав мои знания о языке. Я чураюсь каждого слова, и, видимо, инфекция подозрита добралась до мозга, потому что писать я стал очень медленно. Полгода назад в Мирабеле, стоя в очереди, я случайно услышал объявление из громкоговорителя: «Пассажиры, прибывающие из Парижа, могут получить свой багаж на карусели номер три или четыре». Сперва я не обратил на это никакого внимания, а потом рассеянно прочитал на кабинке таможенника: «Английский или французский по выбору» и услышал: «Подождите у белой линии, пока инспектор будет освобожден». В течение двух минут мое сознание никак не реагировало, как во времена отчуждения. Затем в голове что-то всколыхнулось. Я понял, что вновь очутился в нелепом и абсурдном пространстве канадского билингвизма, где все было не так. Я пытался вникнуть и отделить правильное от неправильного, ломал себе голову, тратил время. И вдруг нашел. Я приложил много сил, чтобы реконструировать фразу на правильном французском. Это очень утомительно. Интересно, на английском, шведском или испанском это так же тяжело? Каждый день мой разум бьется о стену афиш, лозунгов, рекламных брошюр, брошенных кем-то слов, и это выматывает. Меня притягивают любые сочетания букв. И когда борьбе не видно ни конца ни края, волей-неволей начинаешь злиться. О, закодированные фразы, раскодируйте наш язык! И ты, Правительство, которое только и занимается тем, что утихомиривает бастующих, сделай уже что-нибудь!
Отчуждение? Нынче, во времена комфорта и равнодушия, когда вакуум нашей мысли заполнен средствами массовой информации, а язык постоянно находится в осадном положении: общество и закон от него отрекаются, Верховный суд Канады от него откупается, а культура его вытесняет, — слово отчуждение превратилось в табу для большинства наших писателей-авангардистов и нашей интеллигенции. Точно так же, как слово самоопределение и слово независимость. (В декабре в Вашингтоне, после выхода моей книги «The March to
671


Love», ко мне как-то раз обратился один американский профессор: «Я часто езжу в Канаду, ваша страна меня очень интересует. У вас огромная проблема». — «Какая?» — спрашиваю я. — «Огромная проблема самоопределения. Ваш французский частично является английским, не так ли?» Наверное, я выглядел сбитым с толку, ведь я не знал, как ему объяснить, что все это завязано на истории.) Дела давно минувших дней. Обсуждать это вот так просто — идиотизм. Мы ушли дальше, чем предполагали. Весь мир озабочен нашей проблемой, черт его дери. Что до меня, то я предпочитаю верить, что мы справимся с проблемой, даже если я болтаю вздор, уж лучше так, чем глаголить банальные истины. Я горой стою за брошенный на произвол судьбы язык. Люди, обязанные его защищать, холить и лелеять, пальцем не хотят пошевелить. Защищать свой язык — единственное призвание всех народов, стоит лишь посмотреть на тех, кто добился успеха. Где вы, защитники?
Сейчас я перестану болтать. Мне еще многое надо сказать о литературе. Если через пятьдесят лет наш язык перестанет существовать или станет достоянием фольклора, наша литература превратится в мертвую архивную дребедень. К этому ли мы идем? Судя по тому, как реагируют наши просвещенные умы, да. Но я отбился от стаи.
Я родился в стране, где один язык доминировал над другим, и это было результатом более глобального доминирования; институционный и социальный билингвизм, сводившийся к абсолютной власти одного языка, провоцировал психологические и лингвистические сдвиги; мы жили в ситуации двойной диглоссии, где английский и французский считались престижными диалектами по отношению к нашему обесцененному и вывернутому наизнанку языку. Сейчас для меня все связано: мой контакт с языком и его контакт с моим творчеством. Мы, я имею в виду меня и мой язык, проделали вместе огромный путь и многого добились. Однако я не могу сказать, да простят меня наши космополиты, что произошли коренные изменения, ведь в наших стремлениях мы не добрались до конца. И это вина политики. Точка.


Жак Бро
ПИСЬМО ДАЛЕКИМ ДРУЗЬЯМ*
Вы спрашиваете, что представляет из себя моя страна. Заранее предупреждаю: я не мастак давать стройные ответы. Зато, отвечая со всей субъективностью, знаю, что не покривлю душой.
Начало мая. В Монреале стоит жара, а ведь еще вчера от холода зуб на зуб не попадал. Такова весна, точнее — наша весна: она неожиданна, без переходов. Вообще многое можно объяснить через смену времен года (и таких попыток было немало!). Затяжная зима обязывает к активности: нам нужно действовать и творить, не то как провалишься в спячку, так в ней и застрянешь. Ну а лета нам приходится ждать так долго, что каждый раз мы придумываем его заново, сочиняем о нем сказки и легенды, в которых не отделить правду от вымысла, иди узнай себя в них! Да и, вспоминая прошлое, мы то и дело как бы тянем его в будущее. Так, например, вместо «Я сделаю» мы говорим «Я бы сделал». Словно часть нашей жизни проходит в будущем предшествующем.** Топтаться на месте — это не для нас, холод гонит нас вперед, но при этом мы все время оглядываемся назад. Мы, как лукавые Орфеи, то посмеиваемся над прошлым, то тоскуем о нем, однако при этом соблюдая общественные устои и даже запреты. Мы весьма выносливы и тер¬
* Из книги: Brault J. La Poussière du chemin. Montréal, 1989.
** Грамматическое время «Le passé antérieur».
22 Зак. № 3585
673


пеливы, но неустанно проявляем беспокойство. Мы серьезны и легкомысленны, легко вступаем в разговор с незнакомцем, но как же быстро забываем о том, что еще совсем недавно приводило нас в волнение: Осень! О, наша Осень! Для нас она — пора надежд, пора начал, но также и время бунтовать. Все общественные встряски происходят у нас с середины сентября по конец октября. Мы выходим из себя, мы выходим на улицу, говорим общие фразы... и клянемся себе и другим, что наконец изменим все вокруг. И — переходим к действию. Пожалуйста, без проволочек! Но вот на дворе — ноябрь. А с ним — пронизывающий ветер, зловредный дождь, да и мокрый снег тут как тут. Нас пробирает дрожь. В чем дело? Неужто нам страшно? Нет, мы просто недоуменно пожимаем плечами. И медленно, но верно понимаем неизбежное: пора на зимовку. И что же? Опять у нас не было лета? Или все же оно было? Господи, но до чего же оно скоротечно! Брошенным на произвол судьбы, сколько еще нам ждать легкости бытия? Эта легкость, конечно, вернется. Но только когда закончится зима.
Сменяются времена года. А мы все те же. И наша недолгая история так похожа на семейный альбом! Ведь мы все знакомы друг с другом, от простого работяги до министра. По сути, у нас коллективная душа — одна на всех. В чем ее особенности? Понятия не имеем. Наши романы, повести, песни, фильмы и живописные полотна, то, как мы строим дома, то, что едим, во что играем, то, как страдаем и любим, все наше существо, разбросанное по книгам и разным делам, не находит покоя до тех пор, пока не возникает некий ответ, которого нет в реальности, но который, пока мы его ищем, дает ощущение, что мы существуем.
Но существуем ли мы на самом деле? Наши поэты, от Эмиля Неллигана до Мишеля Больё (а между ними были еще Сен-Дени Гарно и Гастон Мирон), постоянно задаются этим вопросом. То посмеиваясь над собой, то печалясь. У нашей по рождению нежной души никогда не было времени ни расцвести, ни самоутвердиться. Нам все время нужно сопротивляться, протестовать, что-то
674


подсчитывать и что-то отвергать. Почему так получается? Может, дело в нехватке времени: нам постоянно кажется, что оно как бы нам не доверяет. И к тому же совсем не понимает нас! Культура, как мы знаем, вырабатывается со временем (и во времени!), и если наше прошлое несильно довлеет над нами (что дает нам известную свободу), то и наше будущее лишено ясных очертаний. И мы хватаемся за настоящее, живя сегодняшним днем. Вероятно, потому, что между нами, да и в нас самих, лежат огромные пространства. Пространство заменяет нам время. От наших предков нам передалась привычка засиживаться длинными вечерами до наступления ночи. Собраться всем вместе, ощутить тепло друзей и родных, едва ли не растворившись друг в друге — для того, чтобы сократить до предела дистанцию, которая разделяет и ведет к одиночеству, — и это еще ради того, чтобы восславить прожитый момент и превратить время, единственное время, которым мы располагаем, в момент счастья и истины. Иными словами, мы узнаем в друг друге самих себя. Из разговоров и шуток соткано наше общее полотно.
А может, это мои фантазии? Однако я обнаруживаю их в фильмах Жан-Пьера Лефевра* и книгах Режана Дю- шарма.** И дело тут не в оптимизме или пессимизме, нет, это вопрос обычной метафизики: речь идет о том, как нам, людям простодушным, но волевым, использовать с толком ощущение нашей малости и хрупкости. Случайность мира (а также собственного «я») мы ощущаем столь неясно и глубоко, что где уж нам взять уверенности в себе? Роман Габриэль Руа имеет точное название: «Счастье по случаю».*** Опять появляется вре¬
* Лефевр Жан-Пьер (род. 1941) — видный квебекский сценарист и кинорежиссер, создатель кинофильмов «Революционер», «Дикие цветы» и др.
** Дюшар.м Режан (род. 1941) — известный писатель-авангардист, представленный, в частности, к Гонкуровской премии.
*** Руа Габриэль (1909—1983) — крупнейшая писательница Канады; на русском языке был издан ее роман «Счастье по случаю» (М., 1972), а также опубликованы отрывки из мемуаров «Горечь и очарование» (Иностранная литература. 2008. № 11).
675


мя, которое нам нужно обхитрить! А еще — освоить дальние дали! Лесные северные просторы, изображенные на гравюрах Рене Деруэна,* вызывают ощущение тревоги, и при виде этой страдающей земли возникает чувство, что ничто в природе не благоволит человеческому началу. Река Сен-Лоран остается зияющей раной, уносящей к морю память о ледниках. На наших горах лежит отпечаток древности. А мы-то ощущаем себя совсем молодыми и нам так хочется жить полной жизнью! Доставшаяся нам в наследство крестьянская осторожность плохо согласуется с нашим инстинктом охотника. Деревенские жители и путешественники, мы с жадностью открываем окружающим мир, но при этом нам чрезвычайно важно знать, что мы всегда можем вернуться к себе домой. В квебекском песенном искусстве можно обнаружить целые эпопеи, сотканные из чистого вымысла, в то время как наши писатели оказываются скорее рассказчиками, чем мыслителями. Поэтов у нас хватает, а вот философов маловато! Мы пока что не поняли, какая же идеология нам действительно выгодна, мы пока еще живем ощущениями. В действительности мы еще не перешли от чувственного к интеллектуальному, к тому, что относится к сфере абстрактного, когда способность обобщать оборачивается потерей способности взволновать. Вот почему мы оказались столь восприимчивы к таким явлениям, как сюрреализм (последнего образца), экзистенциализм и американская контркультура, в то время как теории, вышедшие из структурализма, представляются иным из нас чертовски сложными. Но это опять же способ наверстать упущенное. И речь идет скорее о потерянном времени, чем о том времени, что прошло прямо перед нами.
Может быть, я и преувеличиваю. Но думается, что я не сгущаю краски, когда говорю о нашем отношении к языку, в котором одновременно проявляется и наша простота, и сложность. Нам долгое время внушали, что мы
* Деруэи Рене (род. 1936) — видный художник-гравср и керамист.
676


плохо изъясняемся, а французский язык мы превратили в некий местный жаргон. Некоторые из наших писателей заявляли о том, что используют слово «жуаль» (стяжение слова cheval), чтобы пронзительнее и ярче высказать отчаяние, в которое нас повергла культурная агрессия.* И все же мы считали, что наш язык отражает наше бытие: он прямой, конкретный, неагрессивный, без излишеств. Именно так говорят герои наших фильмов, романов и пьес. Случается, впрочем, что на радио и телевидении, как говорится, «пережимают» и тем самым разрушают натуральность речи. Но вопрос языка нельзя свести лишь к психосоциологии. Бурно развивающийся феминизм привел нас к подтексту и отклонениям смыслов. Наше существование в языке зависит одновременно от ухода в себя и эксгибизионизма. Не совсем верно, что мы говорим как живем. Наши новые литературные поиски отражают наши поиски языка. Мы только начинаем убеждать себя в том, что наша литература заслуживает особой судьбы. Но это ожидание было столь долгим и мучительным! Ведь каждый год мы готовились к появлению шедевра, книги, которая подвела бы всему итог. Эта травма не прошла бесследно: достаточно тому или иному писателю обнаружить первые признаки таланта, как мы мгновенно окружаем его (рискуя задушить в своих объятиях) почестями, премиями и даже посвящаем ему ученые труды. Нам так важно не упустить момента! Вот оно, счастье по случаю! Великие примеры из классики не вдохновляют нас, они не вызывают в нас благородного трепета. Лишенные наследия и имущества, мы обречены на изобретения. Вроде языковой ответственности, не соразмерной с лингвистической действительностью. Кто бы ни взял у нас слово, он обязательно сейчас же призывает в свидетели все наше бытие. Результатом становится литература, которая то что-то жалко мямлит, то говорит выспренно. Легкость, простота, ясность, юмор — все эти очевидные ценности свободного сознания порой проходят мимо нас. В ситуации внутрен¬
* Имеется в виду британская колонизация.
677


него раскола мы, однако, не способны на крайности. Наши самые безумные произведения и поступки никогда не выходят за рамки отваги или отдельных порывов. Мы предпочитаем ограничиться привычкой смиряться с противоречиями и сосуществовать с ними. Терпимость — это не взаимоприемлемая посредственность, это некое поведение, требующее в большей степени, чем героизм, элементарной отваги. Наш измученный и вместе с тем сочный язык, отмеченный шутками и звонкими ругательствами, такой неуклюжий с точки зрения классических и буржуазных норм, непосредственный и импульсивный, изобилующий разнообразными находками, наш письменный и устный язык выдает наш секрет: наши отношения к себе самим и с окружающим миром не так просты, как кажется. Такова и наша культура.
В своей замечательной книге «Привет, Галарно!»* Жак Годбу облек в художественную форму наши бытие, чувства и мысли. Вот он, молодой парнишка, так похожий на других своих западных сверстников. Он ест и пьет на американский манер, развлекается по-канадски, легко переходит с французского на квебекский. Короче, всеми способами пытается разобраться в себе самом, в своем «я». Дело кончится тем, что он сознательно замурует себя в стену и это — при его величайшей открытости миру. Так что же это, признание краха? Неизлечимый невроз? Последнее слово окажется за спрятавшимся солнцем, которое все же проникнет внутрь стен и обогреет собой и дом, и душу, и тело. Душевные всплески главного героя настолько утонченны, что их порой трудно уловить. Эта книга была написана уже давно,** однако она по-прежнему вызывает желание мечтать и размышлять. И в ней мы узнаем себя с нашим комплексом побежденных, оказавшихся на задворках истории, и неистребимой верой (составляющей нашу суть) в то, что все еще состоится.
* Годбу Ж. Привет, Галарно! М., 2008.
** Godhout J. Salut Galarncau! Paris, 1967.
678


Как можно догадаться, это постоянное противоречие порождает одновременно открытую и замкнутую культуру. Мы упрямо держимся за нашу обыденность. Наши театральные пьесы полны ситуаций, в которых мы узнаем самих себя. Они зачастую полны юмора, а также содержат кучу бытовых подробностей. При этом живопись, начиная от Пеллана,* Бордюа** и Риопеля,*** весьма беспощадна в наш адрес: выбивая нас из нашего привычного комфорта, она повергает нас в полное смятение. И в ней хватает, невзирая на разность стилей и темпераментов, вкуса к риску, желания поразить и произвести впечатление. Когда Фернан Тупен,**** работая густыми и нервными мазками, создавал серии полотен, на которых изображал осень, ночь, белизну, он стремился передать наше подавленное стремление к протесту. Осознавал ли это он сам? Безродные дочери и сыновья, мы не склонны открыто признаваться в том, что, как говорится, «без роду, без племени», но именно это обстоятельство задает ядерную матрицу нашим произведениям. В нас по-прежнему живо ощущение заброшенности, как будто с утра пораньше нас взяли да и выкинули на произвол судьбы. Это состояние отражено в романе Андре Ланжевена «Цепь в парке».***** И парадоксальным образом это сиротство освобождает нас от необходимости религиозного культа, страха или обожания. У нас нет своей истории? Тем хуже, но и тем лучше! Историей нас не проведешь! Художник-гравер Альбер Дюмушель******
* Пеллан Альфред ( 1906— 1988) — художник-авангардист.
** Бордюа Поль-Эмиль (1905—1960) — художник и скульптор, автор эстетического манифеста «Глобальный отказ» (1948).
*** Риопель Жан-Поль (1923 2002) живописец, про¬
пагандист «автоматического» письма, друг Андре Бретона.
**** Тупен Фернан (1930- -2009) — известный художник-пластик.
***** Лан,жевен Андре (1927—2009) — писатель, автор психологических романов; роман «Цепь в парке» опубликован в 1974 году.
****** Дюмушель Альбер (1916—1971) — мастер литографии.
679


создает такие произведения, как будто до него никто никогда не занимался резьбой по металлу. Он как бы заново открыл этот жанр. Конечно, он кое-что позаимствовал у своих предшественников (а кое-что и просто перенял), однако сделал он это с завидной легкостью. И благодаря такому лукавству мы оказались устойчивыми к насилию, которое для нас не представляет реальной угрозы. Когда же мы «перегибаем палку», когда мы впадаем в бахвальство, мы просто забываем о богатствах, содержащихся в нашей бедности (либо пренебрегаем ими).
Скажу больше. В сравнении с мировым величием мы сохранили лицо именно благодаря своей незначительности. Заимствованные идеологии поступают к нам, как бананы: они то слишком зеленые, то уже явно перезрелые. А кроме того, нам нужно много времени, чтобы вникнуть в суть вопроса, и только благодаря живым эмоциям начинает работать наш разум. Подобно индейцам, как это верно отобразил Ив Терио,* мы измеряем все и вся через ненастье (будь оно вовне или в душе). Мы с удовольствием одеваемся по моде, при этом сознавая, что она скоротечна. Доверчивые и упрямые, мы идем по миру с улыбкой на устах, мы шествуем по жизни положа руку на сердце, готовые в то же время в любой момент «дать деру». Коль мало значишь в иерархии важных персон, то и нет надобности разыгрывать в ней какую-то роль. Раз нет у тебя строго отведенного места, то зачем его сохранять? А остальное — как сложится. Таким образом, согласно древней этимологии, наша культура — это некий присущий нам способ жить в мире, как будто мы — обитатели некоего сквата.
И тут мы опять возвращаемся к понятию времени. То, как мы переживаем время, характеризует саму нашу культурную сущность. Если нам во что бы то ни стало хочется обозначить свою территорию, наше жизненное пространство, то это ради времени, которого нам так не
* Терио Ив{ 1915-1983) — прозаик, автор многих романов; на русский язык был переведен его роман «Агагук» (Минск, 2004).
680


хватает. Это для того, чтобы выйти из так называемой психозимы. Ради жизни и смерти, и ради того, чтобы каждый прожитый день и каждая проведенная ночь имела смысл. В наших художественных произведениях сменяются или сочетаются энтузиазм и отчаяние, бравада и тихий голос, многоцветье и серость, многословие и осторожность. Всеми возможными способами наша культура стремится не остаться на уровне элементарной постановки проблем, ей важно подойти к символическому. Приручить время, оставить ему место в нашем закрытом пространстве, то самое, какое ему нравится, а если надо — то и безо всяких ограничений. Ведь, в конце концов, главное, чтобы время приняло нас в свою одновременно тайную и обыденную суть. От этого мы не станем ни счастливее, ни несчастнее. Просто мы окажемся в мире, где у нас будет возможность придумать себе чудесную генеалогию, подобно всем потомкам того, что зовется ходом Времени. И в этом мне видится скрытая цель нашей культуры и тех произведений, которые она ждет с нетерпением. Я вижу эту цель повсюду, как еще недавно мы видели ее в том, что весьма неопределенно называли «Стихами и песнями сопротивления». Этот почти лозунг вызывал, однако, некоторый вопрос. Кому и чему мы сопротивлялись? Идеологи-временщики, конечно же, снисходительно усмехались. Им это казалось пустой брехней. А мы, без сомнения, сопротивлялись благодаря нашим поэтам, нашему отвращению к самим себе, нашему разъедающему душу вопросу «А зачем, собственно?», нашему беспредметному желанию, уставшему от бродяжничества, которое пыталось закрепиться в священном разочаровании всем и вся. Мистифицированное сознание изобретает для себя божественные права, которые, однако, неизбежно будут нарушены. Вина за это целиком и полностью возлагается на Других. Таким образом, нам становится легче и мы оправдываем себя за то, что дурно живем. И значит, нет необходимости возрождать возможное. Культура, как вместилище движущегося времени, превращает судьбу в исторический выбор. Мы не разработали философских
681


систем о себе самих, однако в многоголосье разных народов, среди трагического величия и веселящей глупости нашей «беспородностью» мы оставили за собой шанс (и он не последний!) говорить на своем народном языке. Выразить, прокричать и прошептать с помощью слов, образов, жестов, мелодий, предметов то, что и есть идентичность. Свобода берется из несвободы. Как и время, которое находишь тогда, когда тебе его не хватает. Там — значит здесь. Возможно, наша культура не слишком успешна. Ну и что? Мы продолжим наше дело, мы будем трудиться. И вдруг в какой-то момент на нас снизойдет душевный покой, и, словно заботливый и нежный родитель, он уложит нас в нашу детскую колыбель. И это будет означать, что мы были.
Будущее предшествующее время не оставляет нас ни на шаг. Оно знает, что делает. Ну а я, конечно же, ошибся. Время-то не оставило нас! Я завершаю свое размышление под грохот мировой истории. Она совсем рядом, за соседним углом. Конец декабря. Ну и что же мне удалось совершить за ушедшие шесть месяцев? Люди спешат по домам. Холодно. Зима поглотила осень. А где же наше красное лето? Нет его? Просто я принес его вам в дар.


Пьер Неве
СЛОВА НАЧЕКУ*
Новаторская поэзия последних полутора веков, как уже не раз замечено, до парадоксального перестала быть поэзией в прямом смысле слова. Она балансирует между абсолютной нелогичностью и самым строгим критическим настроем, между полным разрывом связей с реальностью — и огромной властью над этой реальностью, да и само ее положение в литературе то и дело меняется: от центрального до второстепенного или вовсе маргинального. Этот последний факт, кстати, помогает лучше понять природу поэзии и всей современной литературы. Вообще, понятие литературного новаторства невозможно объяснить без упоминания о поэзии. Потому что со времен Бодлера, который ввел в обиход понятие новаторства («модерните»), именно поэзия занимает ведущее место в литературе и среди всех видов творческой деятельности. «Жизнь поэзии — единственная абсолютная истина, единственная реальность», — говорил Новалис.** Это утверждение звучит довольно радикально, тем не менее оно вполне отражает процессы, происходящие в литературе начиная с романтиков и, собственно,
* Впервые опубликовано в издании: Nepveu P. Les mots à l’écoute // Poésie et silence chez Fernand Oucllettc, Gaston Miron et Paul-Marie Lapointe. Montréal, 2002. Все ссылки в статье принадлежат автору.
** Цит. по французскому изданию «Дневника» Анаис Нин: Anaïs Nin «Journal», t. Il (1934—1939), p. 203.
683


суть современного литературного опыта. В языке, в свободе формулирования уже содержится ключ к истине, способность описать жизнь и ее изменить. И конечно, поэзия, которая выводит язык на предел его возможностей, играет главную роль в любом словесном творчестве, вне зависимости от того, каковы его жанры и формы.
Однако по иронии судьбы именно ключевая роль поэзии, претензия на господствующее положение и ведет к ее маргинализации. Это не так уж и странно, ведь то, что новаторские литературные течения придают столь важное значение языку, связано с характерной для них безжалостной критикой «нормального», с неприятием непосредственного воспроизведения реальности. И стихи, в которых звучит такая критика, просто передают ощущение, которое возникло в литературе уже довольно давно: «норма», прямая описательность, внешнее, поверхностное — не интересны, как и все нормальное и обыденное. Настоящая жизнь — не в них, она кроется в необычном, странном, таинственном... Поэзия же доводит свою горделивую маргинальность до предела: она выходит на границы, за которыми уже нет разговора (по крайней мере, нет разговора с нами). Там она освобождается одновременно и от голоса, который произносит стихи, и от слушателя — с этого момента она звучит в пустоте, в некоем «нигде» — ив результате обретает свое особенное звучание и парадоксальным образом абсолютную реальность.
Поэтому было бы неправильно считать положение поэзии маргинальным только по отношению к «обыденному» языку: ее окраинное положение, вообще говоря, универсально. Ведь новаторские поиски в языке часто затрагивают области неназываемого, языковые эксперименты тяготеют именно к этим зонам, где реальность оказывается перечеркнутой или существенно переделанной. Уже стало ясно, что язык — не просто отражение того, что вокруг, он, наоборот, как объяснили лингвисты начиная с Ф. де Соссюра, структурирует нас и весь наш мир, а может быть даже, язык — и есть сам наш мир. Осознав это, современный человек неизбежно на¬
684


чинает воспринимать язык как инструмент подрыва, как знак маргинальное™ (по мнению некоторых социальных групп), наконец, как опровержение того, что мы наивно считаем реальностью. Ну вот, например, роль языка с точки зрения психоаналитической теории: говорить — значит, по мнению психоаналитиков, создавать некую более достоверную историю, чем та история нашей жизни, которую мы себе представляем; при этом переворачиваются все ценности: главное может предстать второстепенным, а маргинальное вдруг окажется основополагающим. Язык их пациентов — это язык на самой грани реальности (как язык сна), но именно этот сдвиг делает его интересным, а главное, информативным. Я ни в коем случае не пытаюсь отождествлять язык поэта и язык сумасшедшего: поэзия имеет отношение к безумию, но их, конечно, нельзя приравнивать друг к другу. Однако то противоречие между ведущей ролью поэзии и ее уходом в маргинальное™, о котором я говорил раньше, проявляется и в ее обращении к некоторым непоэтическим проявлениям современного языка. Например, к таким областям, исследованным Фрейдом, как сны, оговорки, остроты, невротическая речь; сюда же добавляется ощущение, которое мы испытываем весьма часто, — недостаточность и даже бессилие языка, невозможность выразить то, что требуется. Все это опасно, потому что это окраинное положение поэзии может привести к окончательному разрыву с ней, к уходу творчества в другие виды языка (в музыку, язык тела и т. д.). Однако в большинстве случаев такое обесценивание языка, наоборот, приводит к тому, что он вновь обретает прежнюю силу, только в более резких и наполненных формах, получается некий запредельный дискурс, который стремится сломать все референции и нарушить любые нормы.
Язык поэзии по определению маргинален. Прежде всего, в полном соответствии с новаторскими лингвистическими теориями, поэзия доводит до предела способность языка к самодеформации и разрушению сложившихся правил. Кроме того, поэзия — это, собственно, и есть язык на пределе, то есть те крайности, которые
685


стихотворение вызывает к жизни и благодаря которым оно живет. Вспомним хотя бы «широкие поля молчания» у Элюара. В сборнике «Сама жизнь» он говорит, что именно из этих просторных белых полей, окаймляющих стихотворение, поэзия и черпает вдохновение, там и пробуждаются высокие стремленья, собственно «вера в человека», о которой упоминает и Поль-Мари Лапу- энт. Со времен Бодлера с его определением новаторства стремление к новому в поэзии связывают с этой магической властью крайностей. Эта идея повлекла за собой самые разнообразные радикальные эксперименты в литературе. Так, начиная с Малларме выросла традиция герметизма, которая, по сути, не что иное, как теоретическое оправдание маргинального положения поэзии. По этой теории, место поэзии — на дальних рубежах речи, там, где, как писал о стихах Малларме Гуго Фридрих, «поэт остается один на один с языком»,* — эти рубежи сродни оккультным песнопениям: они недостижимы и непостижимы, но все равно влекут к себе.
Крайности — это место, где соединяется вера, магия, бред безумца... Но еще, по словам того же Элюара, крайности — «инструмент познания».** Это опять возвращает нас к радикальному мнению Новалиса: поэзия — не какая-то невинная игра, вроде легкой музыки, которая услаждает наш слух и затрагивает чувствительные струнки души, поэзия — это, ни много ни мало, сама истина, и более того — единственная истина. Понятно, что многие современные поэты не согласятся с таким утверждением, однако если уж не соглашаться, то нужно идти до конца и отрицать поэзию вообще и как жанр со своим местом в истории, и как идеологическую деятельность. Потому что с тех пор, как Новалис пришел к своим выводам, поэзия непрестанно доказывает, что она действительно способ познания, эта ее функция стала одной из основ поэтической практики и теории. Подтверждение этой функции поэзии, в частности, в том, что поэт встает
* Hugo Friedrich «Structures de la poésie moderne», p. 187.
** Paul Eluard «La Vie immédiate», p. 15.
686


на путь одиночества, герметизма: идет индивидуализация языка, система символов теряет общедоступность. Фернан Уалетт, например, пытается выбраться из этого замкнутого круга одиночества — но парадокс в том, что для этого он обращается к «традиции ухода во внутреннее», то есть встает на путь, который автоматически предполагает нарушение норм и маргинализацию языка.
Действительно, если предположить, что истина — едина для всех, если она, тот «абсолют», о котором мы говорили, — универсален и общечеловечен, то как может поэзия быть способом постижения, нести в себе то безапелляционное знание, которое ей приписывают, например, сюрреалисты? Или, если поставить вопрос иначе, что такое знает поэзия и что она говорит нам с этих своих дальних рубежей языка, которые она же сама и расширяет? Что это за информация, скрывающая в себе загадочные силы, — Элюар еще назвал ее «вдохновением без истории»?* Изящный способ ответить на эти вопросы — сказать, что именно личное, индивидуальное (что заранее предполагает маргинальность) несет в себе истину и является единственным ключом к общему знанию. И всем известно, что в сегодняшней культурной жизни Квебека это представление играет немаловажную роль. Хотя можно добавить, что эта идея не сочетается с диалектическим подходом, ведь необходимо учитывать и противоположное мнение — а именно, что личное можно осознать и высказать, только приобщившись к универсальному знанию, которое включает в себя все частности. К мыслям об этих диалектических отношениях частного и всеобщего, замкнутости и безмерности подталкивает нас поэзия Гастона Мирона.
Однако эти проблемы намного серьезнее тех задач, с которыми может справиться поэзия, поэтому мы не станем развивать эту тему дальше. Но обратим внимание еще на один симптом, указывающий на важную роль личного, частного в восприятии мира, свойственном новаторской поэзии. Во французском языке слово «част¬
* «La Vie immédiate», р. 11.
687


ное» («singulier») имеет также значение «странное, невероятное, особенное». Известно, что новаторские течения сильнейшим образом интересуются исследованием крайностей, маргинального, — я уже упоминал, например, о значении снов для сюрреализма и психоанализа. Назовем еще эксперименты с наркотиками: вот, например, Анри Мишо в книгах, посвященных этой теме, балансирует на тонкой грани между бредом и познанием. Еще более наглядным доказательством нашего тезиса служит интерес к двум другим маргинальным зонам: безумию и эротизму. Мы не преувеличим, если назовем эти темы двумя полюсами, вокруг которых сосредоточены все новаторские поиски в литературе, — это предельные точки для любого экспериментаторства, в том числе и языкового, потому что являются, с одной стороны, глубоко личными темами, а с другой — основополагающими для человеческой жизни и для поисков истины.
Мишель Фуко в своей «Истории безумия» показал, как тема безумия пребывала под покровом тайны начиная с классической эпохи — и до того момента, когда в обиход человечества вошел психоанализ. Зато эта за- претность сумасшествия как сюжета для обсуждения, несправедливость раздела между разумом и безумием, дала толчок к новому разговору о потере разума, к новым взглядам на этот предмет, возникшим в творческом мире. Фуко, рассказывая об этом, приводит в качестве примера таких авторов, как Гойя, де Сад, Ницше и Арто. Итак, безумие выступает одновременно и как область сумрачного, разрушительного, и как изначальная истина:
«Безумие стало для человека возможностью отвернуться от людей и от мира — и даже от самих этих образов, в которых мир отталкивается, а человек деформируется. Безумие стало последним прибежищем, уже после ухода в сны, после впадения в скотское состояние; безумие — конец и начало всему... рождение первого человека и его первого порыва к свободе».*
* Michel Foucault «Histoire de la folie à l’age classique», p. 551.
688


Я уже говорил, что не приравниваю поэзию к безумию. И все же присутствие темы безумия в самых разных формах становится начиная с XIX века одной из определяющих черт поэзии. Безумие — экспериментирование с пределами, крайность, которая поднимает множество вопросов о смысле человеческой жизни. Но, с другой стороны, человеку в его «нормальной» жизни тоже стоит задаваться вопросами, связанными с безумием.
Итак, новаторская поэзия примерно одновременно открывает для себя силу молчания и другой свой горизонт — безумие. И неважно, настоящее это сумасшествие или оно понимается метафорически. Для поэзии безумие — одновременно залог ее маргинального положения и основополагающая ценность: «начало всему». Ги Лафлеш в своей статье о сборнике Поль-Мари Лапуэнта «Сгоревший девственник» говорит о «наслаждении и от рассудка, и от его утраты».* Эта формула, кроме всего прочего, предполагает, что для новаторских течений маргинальное положение поэзии означает поворот к вопросам человеческого сознания или к «абсолютной реальности» человека и мира.
Есть еще одна зона, где с максимальным постоянством и глубиной звучит поэтическая речь, причем эта зона даже важнее для новаторской поэзии, чем безумие, — это эротизм. Очевидно, что эрос в современную эпоху тесно связывается с поэзией. В своих статьях о поэзии мне часто бывает нужно упоминать желание, наслаждение — со времен сюрреализма эта ассоциация стала банальностью. Она показывает взаимосвязь поэзии с бессознательным, то есть, среди прочего, и со стремлением к смерти. Ролан Барт писал, что если текст относится к эросу, нужно быть готовым идти до конца: не останавливаясь на той стадии удовольствия, которую еще можно выразить словами, на состоянии сдержанной, окультуренной эйфории. Придется доходить до
* Guy Laflèche «Écart, violence, et révolte chez Paul-Marie Lapointe», p. 417.
689


того пика наслаждения, которого не передает человеческий язык, до состояния, где все общественные рамки разрушаются: «Асоциальный характер наслаждения. Человек в этом состоянии резко теряет способность к общению, но за наслаждением не следует никакого перехода к субъекту (или субъективности), к личному, к одиночеству: исчезает вообще всё, всё вместе».* То, что такое состояние может достигаться посредством языка и в языке, — весьма удивительно. Наслаждение здесь — это состояние, не столь уж далекое от безумия, иная, обостренная форма тишины, которую заставляют услышать новаторские тексты. Такая тишина и есть подобие оргазма для человеческой речи.
Наслаждение же для Барта неотделимо от встречи читателя с «новым абсолютом».** Известно, что радикальное стремление к новизне — одна из наиболее характерных черт поэзии модерна, оно звучит уже у Бодлера, а особенно — в знаменитом «письме ясновидца» Рембо: «А пока попросим у поэтов нового — новых идей и форм».*** На что Фрейд отвечает: «У взрослого человека новизна всегда является одной из составляющих наслаждения».**** Так что эротизм в поэзии модерна оказывается связанным с обязательным для нее требованием новизны, а то, что ново, — маргинально по определению, новое всегда представляет собой отказ от устоявшегося порядка вещей и устоявшегося языка — ради «безмерного и намеренного расшатывания» смысла.
Безумие, эрос — темы-рубежи для всей современной поэзии, своего рода периферийные зоны, где пишущий человек проводит самые неожиданные эксперименты, вводя в игру в том числе и молчание, причем оно может быть эпатирующим или восторженным, напряженным или прохладно безразличным, взрывным или безмятежно спокойным. За этими поисками вырисовывается кон¬
* Roland Barthes «Le Plaisir du texte», p. 63. (Курсив Ролана Барта).
** Ibid, p. 65.
*** Arthur Rimbaud «Œuvres», p. 346.
**** Цит. no: Roland Barthes «Le Plaisir du texte», p. 66.
690


статация одного факта — собственно, он-то порождает и оправдывает эксперименты и новаторство, связываемые с понятием «модерните» как в области творчества, так и в других самых разных областях. Дело в том, что мысль как таковая непоправимо обесценивается — и знаменитое «абсолютное знание» по Гегелю больше не сияет на наших горизонтах. Поэт Анри Мишо резюмировал эту ситуацию в формуле, которую можно считать за кредо для всех новаторских течений, для всей эпохи «модерните»: «у людей получается „открывать себя44 не столько с помощью безупречной „способности думать44, о которой говорят метафизики, сколько через опыты с безумием, отставанием в развитии, бредом, состояниями экстаза и агонии, — словом, при помощи состояний, в которых человек эту „способность думать44 теряет».* Именно об этом, хотя и под разными углами зрения, мы читаем у Мирона, Уалетта и Лапуэнта: поэзия начинается с потери «способности думать» и живет в ней. Как это ни называй: озарением, умопомешательством или бредом; независимо от того, выйдем ли мы в результате на путь разума и универсальной истины, в поэтическом высказывании звучит все то же не-знание, которое не равно невежеству, и безвластие, которое не равно бессилию.
Вернемся к нашему исходному вопросу: что такое знает поэзия, что это за абсолютная истина, о которой поэзия так часто упоминает? Ответ, к которому мы пришли, разочаровывает, но, может, и не стоит расстраиваться по этому поводу. Поэзия может доходить до той абсолютной грани, где знание трещит по всем швам; она только потому так уверенно объявляет себя абсолютной истиной, что ее поэтическое знание — на самом деле не-знание. Потому что нет ничего более абсолютного, чем отрицание, и самая бесконечная вещь на свете — молчание. И не надо думать, что это обман, некий смехотворный логический выверт, чтобы заставить нас увидеть всё — там, где на самом деле нет ничего. Потому что в этом отрицании есть свой смысл, ведь в тот мо¬
* Henry Michaux, «Les Grandes Épreuves de l'esprit», p. 14.
691


мент, когда перечеркивается прошлое, открывается будущее, происходит неуловимый переход от состояния «ну тогда я уж и не знаю» — к «я пока не знаю». Единственная абсолютная истина современной литературы — это будущее, причем я имею в виду не только те утопические образы, которые возникают в текстах Мирона или Лапуэнта. Серж Сотро, определяя поэзию, предполагает: «Текст — это то, что я могу назвать будущим в тот момент, когда оно вместе со мной соскальзывает в немоту».* Это будущее «неопределимо, это нечто невидимое и неописуемое».** Так мы снова приходим к идее «открытого будущего», о котором говорил Мирон. Это будущее не связано никакими проектами. Оно — и есть не-знание со всем его безумием и наслаждением. Причем в них кроется свой секрет — это свобода, которая рождается, когда в стихотворении, как пишет Фернан Уалетт, «слово выходит из языка».*** Вот тут-то и начинается «жизнь поэзии», о которой говорил Новалис, — жизнь, связанная не с тем, что есть, а с тем, что только возможно, со всем вечным набором возможностей.
* «L’Autre page», р. 69.
** Ibid, р. 68
*** «Ici ailleurs, la lumière», p. 73.


ПРИЛОЖЕНИЕ


АВТОРЫ АНТОЛОГИИ
ПОЭТЫ XIX ВЕКА
ФРАНСУА-КСАВЬЕ ГАРНО (1809—1866)
Франсуа-Ксавье Гарно родился в г. Квебек. Получил диплом нотариуса, хотя был вынужден неоднократно прерывать учебу из-за нехватки средств. Его первые романтические стихи появились в начале 30-х годов. В начале 40-х годов, когда уже было опубликовано три десятка его поэтических произведений, Гарно увлекся написанием «Истории Канады с ее открытия до наших дней» («Histoire du Canada depuis sa découverte jusqu’à nos jours»). Это четырехтомное издание, первый том которого вышел в свет в 1845 году, стало наиважнейшим событием во франко-канадской истории XIX века. Современники Гарно считают его национальным историком и первоклассным поэтом. Он был также автором хроники «Путешествия в Англию и Францию в 1831, 1832 и 1833 гг.» («Voyage en Angleterre et en France dans les années 1831, 1832 et 1833»), которая первоначально публиковалась на страницах газет.
ОКТАВ КРЕМАЗИ (1827—1879)
Почитатель таланта Франсуа-Ксавье Гарно и страстный любитель французской романтической поэзии, Кремази до 1862 года держал книжный магазин в своем родном городе Квебеке. Банкротство и необходимость скрыться от кредиторов вынудили его к добровольной ссылке во Францию. Он умер в Париже, так и не поправив своих финансовых дел. Патриотические стихи Кремази, печатавшиеся в газетах, вызывали искреннее восхищение у читателей. Он опубликовал также поэтические фрагменты под названием «Прогулки трех мерт¬
695


вецов» («Promenades de trois morts»), написанные в доселе не присущей ему мрачной тональности. Вопреки непониманию современников сам поэт ценил «Прогулки» выше всего того, что им было написано. Кремази оставил после себя большое эпистолярное наследие. В его парижской переписке можно найти некоторый скепсис по поводу литературных амбиций франко-канадцев. Кремази подчеркивает, что в Канаде уделяют- незаслуженно малое внимание культуре. Он указывает также на трудности формирования национальной словесности. По его мнению, они связаны с тем, что эту словесность приходится создавать на языке уже существующей великой культуры.
АЛЬФРЕД ГАРНО (1836—1904)
Уроженец г. Квебек и адвокат по образованию, Альфред Гарно был назначен главой переводческого отдела в канадском Сенате (г. Оттава). По праву старшего сына Франсуа-Ксавье Гарно он занимался переизданием исторического наследия огца, но одновременно проявил и собственный лирический талант. В качестве знатока французской поэзии Гарно упражнялся в написании сонетов. К его мнению прислушивались современники. Несмотря на природную застенчивость, он оказывал значительное влияние на развитие поэзии. В его творчестве едва ли не впервые начинает звучать субъективное, личностное начало, до этого не свойственное франко-канадской поэзии. Именно поэтому, несмотря на небольшой объем его поэтического наследия (пять десятков стихотворений), оно не перестает привлекать внимание потомков.
ПАМФИЛЬ ЛЁ МЕЙ (1837—1918)
Плодовитый автор стихов, рассказов, романов и театральных пьес, Памфиль Лё Мей занимался еще и художественным переводом: он, в частности, переводил романы анг- ло-канадца Уильяма Кирби и американского поэта Генри Лонгфелло. Лё Мей родился в г. Лобиньер, впоследствии стал адвокатом, а затем получил важный пост в Библиотеке Законодательного собрания Квебека. Его любимым жанром были сонеты, в которых он воспевал традиционные ценности,
696


моральные и семейные. В поэзии Лё Мея больше прославления природы, чем исторических событий, а само творчество связано скорее с регионализмом, нежели с утверждением канадского патриотизма.
ЛУИ ФРЕШЕТТ (1839—1908)
Яркий писатель, большой почитатель таланта Октава Кремази и Виктора Гюго, Луи Фрешетт принимал участие в политической жизни, отстаивая либеральные ценности, которые излагал со свойственным ему темпераментом полемиста. Фрешеттом написано немало рассказов и театральных пьес, но наибольшее признание читающей публики он снискал в качестве поэта. Его первый поэтический сборник «Мои досуги» («Mes loisirs») опубликован в 1863 году. В качестве журналиста Фрешетт провел пять лет в США. Там он написал знаменитый памфлет, в котором подверг осмеянию Конфедерацию, а затем, вернувшись в родную провинцию Квебек, обосновался в Монреале. За сборник «Снежные птицы» («Les oiseaux de neige»), вышедший в 1880 году, он получил премию Французской Академии. Фрешетт стал нс только одним из самых заметных поэтов своего поколения, но и видным политиком. Будучи адвокатом, он в качестве депутата от избирательного округа Леви в течение нескольких лет заседал в федеральном парламенте. В дальнейшем Фрешетт опубликовал ряд других сборников, среди которых современники особенно выделяли «Легенду одного народа» («Légende d*un peupe», 1887).
УИЛЬЯМ ЧАПМАН (1850—1917)
Главный соперник Луи Фрсшетта, против которого были направлены его памфлеты, в частности обвиняющие последнего в плагиате, — яркий полемист Уильям Чапман также заявил о себе как своеобразный поэт. Он родился в г. Сен-Фран- суа-де-Бос, служил чиновником, но одновременно пробовал себя на разных поприщах. Если Фрешетт по убеждению был либералом, то Чапман всю жизнь защищал консервативные ценности. Впрочем, их нередко сближали патриотическая риторика и пафос. Чапман тоже был удостоен премии Француз¬
697


ской Академии, однако он так и не достиг славы автора «Легенды одного народа». Его творчество, в котором одновременно прославлялись природа и национальные традиции, является прекрасной иллюстрацией всего того, что ждали в его время от поэзии и поэта.
ПЕРЕ БОШМЕН (1850—1931)
Нере Бошмен родился в г. Ямашиш в семье врача и в дальнейшем пошел по отцовским стопам. Он безусловно является одним из наиболее типичных представителей регионализма в поэзии — эта тема будет ему дорога до конца дней. Его стихи проникнуты национальной историей и полны патриотических чувств, однако чаще всего, как и Памфиль Лё Мей, он отдает дань созерцательности. Все его творчество, которое было исключительно поэтическим, демонстрирует удивительное постоянство в исследовании того, что он назовет «Родное отечество» («Patrie intime»). Таково и название его сборника (1928), имеющего выразительный подзаголовок — «Гармонии» («Harmonies»).
ЭВДОР ЭВАНТЮРЕЛЬ (1852—1919)
Эвантюрель опубликовал лишь один сборник — «Первые стихи» («Premières poésies», 1878). Десять лет спустя, приняв замечания критиков, упрекавших его во фривольном изображении любви и стилистических вольностях, он переиздает его в новой редакции. Однако позже, особенно начиная с 80-х годов XX века, критические нападки нс просто иссякли, а, напротив, резко переменили вектор: то, за что прежде ругали Эвантюреля, стали ставить ему в заслугу. Именно фантазия начала привлекать литературоведов, усмотревших в его неповторимом творчестве (хотя и не без влияния Альфреда де Мюссе) первое проявление поэтического модерна во Французской Канаде. Уроженец г. Квебек, Эвантюрель провел большую часть жизни в Бостоне, где служил секретарем у историка Фрэнсиса Паркмана. Там же он и скончался, так и не дожив до наступившего позднее литературного признания.
698


ПУТЬ к новой поэзии
АЛЬБЕР ЛОЗО (1878—1924)
В некотором смысле продолжатель манеры Альфреда Гарно, использующего тему глубоко интимного и отличающегося изяществом поэтического почерка, Лозо является одним из наиболее состоявшихся поэтов поколения, сформировавшегося на границе двух столетий, хотя и остается в тени своего прославленного современника Эмиля Неллигана. Он смолоду болен; в двадцать лет его разбил паралич, и отныне он будет прикован к постели до конца жизни. В его поэзии часто отражается «взгляд из окна». Кажется, что Лозо — словно не от мира сего, при этом он страстно хочет проникнуть в суть всего сущего. Он становится известным благодаря сборнику «Одинокая душа» («L’âme solitaire», 1907), в котором демонстрирует виртуозное владение стихом. Меланхоличная тональность его пейзажей сближает Лозо с регионалистами.
ЭМИЛЬ НЕЛЛИГАН (1879—1941)
Эмиль Неллиган — самый известный из квебекских поэтов. Им восторгались поэты-современники, его творчество некоторыми было возведено в культ. В то время как большинство из них считали поэзию второстепенным делом, Неллиган решил полностью посвятить себя искусству. Его творческая жизнь была скоротечной — в 1899 году в связи с душевным расстройством он оказался в психиатрической лечебнице. Благодаря усилиям его друга, литературного критика Луи Дантена, стихи Неллигана были изданы в 1904 году отдельным сборником. Критики подчеркивают удивительное для молодого поэта владение разными эстетическими техниками того времени. В его творчестве заметно влияние Бодлера и Ро- денбаха, однако в нем звучит свой собственный, неповторимый голос, который отличает музыкальность и редкая драматическая сила. Особенно это ощущается в тех произведениях, где поэт повествует о своем «крушении». Неллиган был сыном франко-канадки и ирландца, так и не признавшим в нем поэта, и стал, таким образом, живой легендой, которую многие ассоциируют с самим народом, раздвоенным между французской и английской культурами.
699


ПОЛЬ МОРЕН (1889—1963)
В конфликте, который в начале XX века разделяет регио- налистов и тех, кого называют «экзотистами» или «паризиа- кистами», Морен представляет поэтов, которым дорого «искусство ради искусства». После защиты в Сорбонне докторской диссертации, посвященной творчеству американского поэта Лонгфелло, Морен начинает преподавать литературу в Университете МакГилла в Монреале, а затем и в американских университетах. Позднее он возвращается в родной Монреаль, где занимается редактурой и переводами. Он становится известным благодаря сборнику «Эмалевый павлин» («Le paon d’émail»), опубликованному в 1911 году. В отличие от своих друзей-модернистов, которые увлекаются верлибром и стихотворениями в прозе, Морен хранит верность традиционному стихосложению и рифме, мастерски используя при этом все предъявляемые к ним требования. Высокомерный и ироничный, он постоянно атакует регионалистскую идеологию, которая, по его мнению, порождает упрощенную концепцию литературы, а также противопоставляет лаурентийские дали пейзажам Востока. В межвоенный период он приобретает славу непревзойденного стилиста, но к концу жизни с горечью констатирует, что сам он стал человеком прошлого.
ЖАН НАРРАШ (1893—1970)
Уроженец Монреаля Эмиль Кодсрр, вошедший в историю квебекской поэзии под псевдонимом Жан Нарраш, был фармацевтом; первый поэтический сборник «Следы на песке» («Les signes sur le sable») он опубликовал под своим именем в 1922 году. Но истинную известность ему принесли последующие сборники, изданные уже под именем Жана Нарраша. В них автор дает слово жертвам экономического кризиса. Соблюдая требования, предъявляемые к рифме, он использует регистр, близкий к повседневной речи, сближая поэзию с песней или рассказом. Настоящая популярность приходит к нему в 1930-е годы; это знак того, что множество людей узнают себя в его критических стихах, осуждающих презрение богатых по отношению к беднякам.
700


ЖАН-ОБЕР ЛОРАНЖЕ (1896—1942)
Воспринятое при жизни с некоторым безразличием, творчество Лоранже было заново открыто в 70-х годах XX века, и с тех пор его голос продолжает звучать как один из самых оригинальных поэтических голосов своего времени. Монреалец по рождению, Лоранже был журналистом и издал помимо двух сборников стихов «Ощущения» («Les Atmosphères», 1920) и «Поэмы» («Poèmes», 1922) множество рассказов, главным персонажем которых является, в частности, герой из народа Джо Фолькю. Находясь под впечатлением от современной поэзии, которую он открыл благодаря журналу «Ла Нувель Ревю Франсэз», он увлекается восточными формами, в частности хайку и ута. Его волнует генезис образов в верлибре; его собственные метафоры, как правило, отличаются строгостью и в отдельных случаях напоминают о влиянии его более позднего современника Эктора де Сен-Дени Гарно. В вечной полемике «экзотистов» с регионалистами Лоранже принято отождествлять с первыми, однако сам он такого разделения не принимает. В его творчестве чужестранные образы возникают на фоне его родного пейзажа.
АЛЕН ГРАНБУА (1900—1975)
Ален Гранбуа родился в г. Ссн-Казимир-де-Порнеф. Он известен своими рассказами и путевыми заметками, однако истинную славу приобрел как поэт. Гранбуа обожал путешествовать и свой сборник «Поэмы» («Poèmes») опубликовал в Китае, однако тираж сборника, отправленный в Канаду, затонул в океане. Он вновь публикует эти же стихи, добавив к ним новые. Его сборник «Острова в ночи» («Les lies de la nuit»), выпущенный в Монреале в 1944 году, становится одной из самых крупных удач: поэтический размах, изящный стихотворный ряд, строгая, но в то же время свободная композиция и особенно языковая насыщенность позволяют отнести его к классикам квебекской поэзии. Это издание было с энтузиазмом встречено молодым поколением поэтов, которые стали считать Гранбуа своим духовным отцом. Издательство «Гексагон» опубликует в 1963 году ретроспективу поэтических сборников поэта — «Берега человека» («Rivages de Г homme», 1948) и «Пурпурная звезда» («L’étoile pourpre», 1957), по ко¬
701


торым можно проследить пути его вдохновения. Среди прозаических произведений Гранбуа выделяются «Рожденный в Квебеке» («Né à Québec», 1933), повесть, посвященная странствиям исследователя Луи Жолье, и стоящий в отдельности сборник рассказов «До хаоса» («Avant le chaos», 1945).
СИМОН РУТЬЕ (1900—1987)
С 20-х и в течение 30-х годов XX века в модернизацию квебекской поэзии включаются женщины. Не столь заметная, как тромко заявившие о себе Рина Ланье и Анн Эбер, Симон Рутье пишет стихи, наполненные любовным чувством и изощренной фантазией, которыми раньше не могла похвастаться квебекская поэзия. Симон Рутье родом из г. Квебек; она занимала ряд дипломатических постов в Париже, Оттаве, Брюсселе и Бостоне. За свой первый сборник «Бессмертный подросток» («L’immortel adolescent», 1928) Рутье получила Премию Давида, являвшуюся по тем временам самым высоким знаком литературного признания. Она увлечена верлибром, однако далека от авангардных экспериментов. Творчество Рутье свидетельствует о том, что в квебекской литературе к этому моменту начинается переосмысление старых и поиски новых поэтических форм.
АЛЬФРЕД ДЕРОИ1Е (1901—1978)
Почитатель Эмиля Неллигана и знаток американской поэзии, Дсроше является одним из знаковых поэтов своего времени. Родом из г. Ссн-Эли-д’Орфорд, красоту которого он воспел в своем самом удачном и известном сборнике «В тени Орфорда» («À Г ombre de l’Orlord», 1929), он в каком-то смысле примиряет противоположные школы — регионализм и «экзотизм», уделяя равное внимание как родной земле, так и совершенству формы. В одних стихах он воспевает величие предков, в других описывает крестьянский быт и жизнь лесорубов. Верный традиционной форме, он часто пишет сонеты, которые удаются ему столь же хорошо, как Неллигану. Журналист по профессии, он публикует несколько весьма колоритных рассказов, в которых дает свободу фантазии, и ведет
702


обширную переписку с поэтами-современниками. В его поздних сборниках, особенно в «Элегии для супруги на аллее» («Élégies pour l'épouse en — allée», 1967), звучит все более усугубляющаяся печаль, которая становится доминантой последнего периода его творчества.
РОБЕР ШОКЕТТ (1905—1991)
Робер Шокетт родился в квебекской семье в г. Манчестер. Прежде чем стать дипломатом (он был послом во многих странах Южной Америки), Шокетг работал на радио, опубликовал несколько романов и театральных пьес (зачастую написанных именно для радио), а также ряд поэтических сборников. Среди последних — «Музей Метрополитен» («Metropolitan Muséum», 1931) и «Морская сюита» («Suite marine», 1953), получившие особое признание. Шокстта волнует тема внутренних связей в искусстве и, в частности, взаимодействие поэзии и графики. Его поэзия содержит эпический пафос, напоминая тем самым некоторых поэтов XIX века. Вдохновение Шокстта созвучно его времени, хотя для раскрытия современной тематики он пользуется в основном классической формой.
РИНА ЛАНЬЕ (1910—1997)
Рина Ланье родилась в г. Ссн-Грегуар-д’Ибсрвиль и довольно быстро оказалась в ряду самых заметных квебекских поэтов. В молодости она сменила много профессий, в том числе занималась и журналистикой, а стихи начала публиковать в 1939 году. Ее творчество разносторонне, а наследие велико. Первый крупный сборник Ланье «Песнь восхождения» («Le chant de la montée», 1947) имеет характерную для нее религиозную основу. Темы для стихов Ланье черпает из Библии (например, любовная история Рахили и Иакова); с Библией связаны и многие стилистические и метрические (версет) особенности ее произведений. Она много печаталась на протяжении всей жизни. Ее стихи религиозно-духовны и в то же время чувственны. Поэтический язык Ланье отличает разнообразие образов и культурных референций. Вместе с Аленом Гранбуа, Эктором де Сен-Дени Гарно и Анн Эбер она входит в группу.
703


которую молодые поэты назвали «великими стариками». Масштаб их творчества позволил утверждать, что у Квебека есть своя собственная поэтическая традиция.
ЭКТОР де СЕН-ДЕНИ ГАРНО (1912—1943)
Монреалец по рождению, Эктор де Сен-Дени Гарно был правнуком знаменитого Франсуа-Ксавье Гарно. Сотрудничая с собратьями но перу в журнале «Смена», он опубликовал лишь одну книгу — «Взгляды и игры в пространстве» («Regards et jeux dans l’espace», 1937). Его товарищи займутся посмертным изданием других его стихов (1949), отрывков из дневника (1954), затем выборочной переписки с друзьями (1967). Первое критическое издание его работ появится в 1970 году, а второе до сих пор находится в процессе публикации. Из всех поэтов Квебека Гарно заслужил самый большой интерес исследователей. При этом практически равное внимание уделяют как его литературному наследию, которое по праву считают первым завершенным проявлением квебекского модерна, так и его личной судьбе, которая, как это было и с Неллиганом, едва ли не отождествляется с судьбой самого народа. Гарно предпочитал деревенский образ жизни, где в уединении занимался сочинительством и живописью. В его дневнике порой ощущается эйфория от слияния с природой, но в большей степени сомнения мировоззренческого характера, гнетущие душу и перерастающие в неизлечимую тревогу. Заявленная Гарно тема несвободы была помещена критикой в квебекский национальный контекст. Однако последние исследования выявляют в первую очередь радикализм поэта в его отрицании мира и прежде всего — себя самого.
АНН ЭБЕР (1916—2000)
Известная в первую очередь благодаря написанным ей романам, Анн Эбер была автором новелл, пьес и стихотворений. Двоюродная сестра Сен-Дени Гарно, в юности она испытала его заметное влияние. Ее сборник «Гробница королей» («Le tombeau des rois», 1953) до сих пор считают одной из вершин квебекской литературы. Стихи Эбер демонстрируют глу¬
704


бокое погружение в себя, обнажают суть души и указывают путь к внутреннему раскрепощению, за которым ожидается обновление жизни. В 1960 году этот сборник был переиздан в качестве первой части диптиха, вторая часть которого называется «Мистерия слова» («Mystère de la parole»). В этом новом сборнике стихи словно наполнены воздухом, версет заменил короткие верлибры, а сама ее поэзия стала неким торжеством обновления, обещанным в конце предшествующей книги. В дальнейшем Анн Эбер еще напишет немало стихов, но они будут подчинены большой прозе, занявшей основное место в ее творчестве.
АЛЬФОНС ПИШЕ (1917—1998)
Альфонс Пише, уроженец г. Шикутими, учился в г. Труа-Ривьер и впоследствии там же служил бухгалтером. Его первый сборник «Баллады простолюдина» («Ballades de la petite extrace», 1946) свидетельствует о сильном влиянии средневековой поэзии и, в частности, Франсуа Вийона. Тот же подход заметен и в дальнейших сборниках, вплоть до 1980-х годов, когда Пише станет волновать тема времени и человеческого старения. При этом в них ощущается принципиально новый подход, который опирается на прямое наблюдение, а не на традиционное воспевание прошлого. Не зависимое от каких бы то ни было поэтических направлений своего времени, творчество Пише остается достаточно маргинальным; тем не менее в 1976 году его стихи были изданы в «Гексагоне» и заняли почетное место среди классиков XX столетия.
ЖИЛЬ эно (1920—1996)
Отдав должное карьере журналиста, Жиль Эно становится директором монреальского Музея современного искусства. В 1946 году выходит его первый сборник «Театр на плейере» («Théâtre en plein air»), a сам Эно вскоре будет ассоциироваться с сюрреализмом, в котором, однако, он почерпнет скорее дух, а не букву, так как сам нс идентифицирует себя ни с какой поэтической школой. Напротив, он отличается сугубо личной манерой письма, в его стихах тесно переплетаются трагиче¬
23 Зак. № 3585
705


ское и смешное, а судьба человечества помещена в квебекский контекст. Многие более молодые поэты с охотой возьмут это на вооружение: в частности, Ролан Жигер и Поль-Мари Лапуэнт. Эно был одним из первых, кто пытался по-новому раскрыть тему страны, представив эту тему как некое путешествие во времени и пространстве. С тех пор он воспринимается как инициатор обновления, которое началось в квебекской поэзии в 1950—1960-е годы.
«ГЕКСАГОН» И НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЭЗИЯ КВЕБЕКА
ГАСТОН МИРОН (1928—1996)
Гастон Мирон родился в г. Сент-Агат-де-Мон. В 1947 году он переселился в Монреаль, где был вовлечен в издательскую деятельность. Он участвует в молодежных движениях, а также становится соучредителем и руководителем издательства «Гексагон», где совместно с Оливье Маршаном публикует свой первый сборник «Сдвоенная кровь» («Deux sangs», 1953). Он разрывается между желанием писать и стремлением к политической борьбе и постоянно сомневается в себе как поэте, предпочитая именоваться «литературным массовиком» или «возмутителем спокойствия». Сторонник социализма и независимости Квебека, он уделяет особое внимание статусу французского языка в обществе, которое, как он считает, колонизировано англичанами. Мирон публикует стихи в газетах и журналах, а затем объединяет их в сборник «Заштопанный человек» («L’homme rapaillc», 1970). Эта книга быстро станет классикой квебекской поэзии. Мирон будет неоднократно к ней возвращаться, внося исправления и добавляя новые стихи, среди которых выделяется сборник «Стеганое одеяло» («Courtepointes», 1975), опубликованный издательством Университета Оттавы.
706


РОЛАН ЖИГЕР (1929—2003)
Ролан Жигер родился в Монреале. Он увлекался живописью и гравюрой и сам опубликовал свои первые сборники, в которых соединил графику и поэзию. Ему близок сюрреализм, который он и представлял в Квебеке. Жигер часто бывал во Франции, где сблизился с многими поэтами, в том числе и с Андре Бретоном. В 1965 году он переиздает в «Гексагоне» некоторые из своих сборников под общим названием «Возраст слова» («L’âge de la parole»). Эта книга становится подлинным событием, открывающим голос, который до сей поры звучал весьма камерно. Критика видит в нем движение к обновлению квебекской поэзии, происходящему при этом под знаком национального расцвета. На протяжении всей своей жизни Жигер не оставит ни сочинительство, ни графику, которые во взаимодействии будут служить отражению его богатого внутреннего мира.
ПОЛЬ-МАРИ ЛАПУЭНТ (род. 1929)
Поль-Мари Лапуэнт родился в г. Сент-Фелисьсн. Переселившись в Монреаль, работал журналистом. Будучи автором сюрреалистического сборника «Сгоревший девственник» («Le vierge incendié», 1947), он находится в постоянном поиске. Большая поэма Лапуэнта «Деревья» («Arbres», 1959), появившаяся вначале в журнале «Свобода», стала иллюстрацией к его поэтическому методу 60-х годов, навеянному увлечением джазом. Сборники «Избранные стихи» («Choix des poèmes», 1960) и «Для душ» («Pour les âmes», 1965) позволяют говорить о Лапуэнтс как одном из основных поэтов своего поколения. Его ретроспектива «Абсолютная реальность» («Le réel absolu», 1971) приносит ему множество литературных премий. В дальнейшем он много экспериментирует с формой, неизменно удивляя своей смелостью и игрой ума, которые особенно дают о себе знать начиная со сборника «écRiturEs» (1980).
707


ФЕРНАН УАЛЕТТ (род. 1930)
Фернан Уалетт родом из Монреаля. Соучредитель журнала «Свобода», в котором напечатаны многие его статьи, он публикует все свои поэтические сборники в издательстве «Гексагон». Параллельно работает на радио, где готовит множество передач, в частности посвященных литературе и музыке, становится писателем-биографом и романистом. Работая в разных жанрах, Уалетт, однако, позиционирует себя в основном как поэт и отстаивает в сочинительстве стихов прежде всего духовное начало. Впрочем, эта духовность у него отнюдь не враждует с плотскими измерениями, как свидетельствует его автобиография «Дневник с развязкой» («Journal dénoué», 1974). Его самые значительные сборники — «Во мраке» («Dans le sombre», 1967) и «Часы» («Les heures», 1987). С 2005 года он начинает выпускать поэтическую хронику в трех томах под названием «Незабываемое» («L’inoubliable»).
ЖАН-ГИ ПИЛОН (род. 1930)
Жан-Ги Пилон родился в г. Сен-Поликарп. Изучал право в Монреальском университете, затем работал на радио в качестве режиссера и продюсера. Один из основателей журнала «Свобода», которым руководит на протяжении многих лет. Пилон — автор ряда значительных статей о поэзии и нескольких сборников, наиболее заметные из них выходят в 1950—1960 годах: «Монастыри лета» («Les cloîtres de l’été») с предисловием Рене Шара и главная книга — «Обращение к стране» («Recours au pays», 1961), ставшая наиболее представительным сборником «национальной поэзии», которая утверждается в то время.
ГАСЬЕН ЛАПУЭНТ (1931—1983)
Гасьен-Лапуэнт родился в г. Сснт-Жюстин-дс-Дорчсстср и получил образование в г. Квебеке, Монреале, а затем и в Париже. Он начинает педагогическую деятельность в военном колледже в г. Сен-Жан, а затем преподаст литературное твор¬
708


чество в Университете Квебека в г. Труа-Ривьер. Именно там он создает издательство «Лез Экри де Форж», ставшее в дальнейшем одним из основных издательств, специализирующихся в области поэзии. В начале своего творчества он испытывает сильное влияние Поля Элюара. Успех приходит к Лапуэнту после публикации в 1963 году «Оды реке Святого Лаврентия» («Ode à Saint-Laurent»), одного из самых значительных сборников в истории «поэзии страны». Его отличает строгий и вместе с тем патетический стиль, а центральной темой становятся национальные истоки, «начало начал». В 1967 году у Лапуэнта выходит новый сборник «Первое слово» («Le premier mot»), проникнутый тревожным ожиданием перемен. Затем он умолкает на семь лет. В дальнейшем он возвращается к поэзии и публикует самые разные по манере стихи, не теряя в своих экспериментах «поиск истоков».
ЖАК БРО (род. 1933)
Жак Бро родился в Монреале. Отдав дань изучению философии, он стал преподавать в Институте средневековых наук, а затем на факультете французских исследований в Монреальском университете. Жак Бро выступает в разных жанрах (поэзия, публицистика, театр, проза). Он — автор исследований, посвященных таким поэтам, как Ален Гранбуа, Сен-Дени Гарно и Гастон Мирон, но прежде всего и сам поэт. Его сборник «Память» («Mémoire», 1965) вписывается в «поэзию страны», однако пафос в нем соседствует с критическим взглядом на действительность. В середине 70-х годов он пережил творческий кризис, изменивший его стиль: протяженность поэтического текста уступает место скоротечности мгновения — сборник «Хрупкие мгновения» («Moments fragiles», 1984). Открыв для себя восточную поэзию, он публикует короткие стихи, вдохновленные хайку, в которых минималистскими средствами пытается выразить национальное сознание.
ИВ ПРЕФОНТЕН (рол. 1937)
Монреалец по происхождению, Ив Префонгсн работал на радио и служил государственным чиновником. Публикует-
709


ся с конца 50-х годов. Сотрудничает с журналом «Свобода» и особенно активен на поэтической сцене в 60-е годы. После многолетнего молчания выпускает в издательстве «Лез Экри де Форж» сборник «Теперь пустыня» («Le désert maintenant»), а вслед за ним в «Гексагоне» — «Слово сдержал» («Parole tenue», 1990). Его творческий путь демонстрирует переход от прославления силы к социальному разочарованию, между которыми — воспевание страны, основанной на культе слова.
ЖИЛЬБЕР ЛАНЖЕВЕН (1938—1995)
Поэт-бунтарь, которому дорога тема человеческого братства, Ланжсвен родился в г. Ла-Доре. В 1960 году он переселяется в Монреаль, где ему суждено перепробовать множество профессий. Плодовитый поэт, Ланжевен является также автором многих песен. Он активно включен в литературную жизнь, проводит авторские поэтические вечера, при этом испытывает влияние поэтов старшего поколения (например, Ролана Жигера) и близок к контркультуре. Его стиль лапидарен, а поэтический язык сгущен и полон напряжения. В своем творчестве Ланжевен пользуется многими псевдонимами (самым знаменитым является Зеро Лежель — «Ноль холода»). Соединяя трагическое и смешное, надежду и отчаяние, его поэзия одновременно является обращением к людям и констатацией безысходного одиночества, страстной защитой неимущих и осуждением тех, кому принадлежат власть и деньги.
ЖЕРАЛЬД ГОДЕН (1938—1994)
Жеральд Годен родился в г. Труа-Ривьер. Он отдал долгие годы журналистике, а в 1976 году был избран депутатом Национального собрания Квебека, впоследствии став министром в правительстве Рене Левека. Член редколлегии журнала «Выбор сделан», который в 60-е годы выступал за политический суверенитет Квебека, светское государство и социализм, он, в частности, интересуется вопросами «жуаля» — народного языка, который воспринимается как знак несвободы, но одновременно и как истинное выражение народной души. Для Годена характерно использование народного языка, в какой-то
710


мере его творчество напоминает и стилистикой, и авторскими размышлениями стихи, которые публиковал в 30-е годы Жан Нарраш. Но творчество Годена откровенно политизировано. В нем утверждается, что поэзия — это не подчинение чему-либо, но прежде всего протест. Ретроспектива его основных сборников вышла в «Гексагоне» в 1987 году под названием «Они просили о сожжении» («Ils ne demandaient qu’à brûler»).
МАДЛЕН ГАНЬОН (род. 1938)
Мадлен Ганьон родилась в г. Амки. Получила магистерскую степень по философии в Монреальском университете и докторскую степень в Университете Ниццы (Франция). Ганьон посвятила себя педагогической деятельности — она преподает, в частности, в Университете Квебека в Монреале и Квебекском университете Римуски. Известность как к поэту пришла к ней благодаря сборнику «Для женщин и всех остальных» («Pour les femmes et tous les autres»), написанном в стиле, близком к стилю барокко, в котором сочетаются высокий и низкий регистры. За всем этим стоит идея превращения поэзии в революционный политический опыт. Видная феминистка, она пишет работы в соавторстве с известными представительницами этого направления — Элен Сиксу, Анни Леклер и Дениз Буше. С годами в творчестве Ганьон усиливается автобиографическое начало, подкрепленное национальной тематикой. Она публикует очерки, среди которых выделяются «Женщины и война» («Les femmes et la guerre», 2000).
ПОЛЬ ШАМБЕРЛАН (род. 1939)
В начале своего творческого пути Поль Шамберлан был тесно связан с Жеральдом Годеном (журнал «Выбор сделан»). С конца 60-х годов он позиционирует себя «внутри» контркультуры, а в его поэзии на первый план выходит тема нравственного начала. Уроженец г. Лонгёй, Шамберлан изучает философию в Монреальском университете и меняет много профессий, прежде чем становится преподавателем литературного творчества в Университете Квебека в Монреале. «Страна Квебек» («Terre Québec», 1964) Шамберлана — один из ключевых
711


текстов «поэзии страны», который сразу позволил читателям открыть первоклассного поэта; его известность упрочилась по выходе двух последующих сборников — «Крик расклейщика афиш» («L’afficheur hurle», 1965) и «Сокровенное» («L’inavouable», 1967). Дальнейшие его произведения приняты читателями с большей сдержанностью: в них высказывается сомнение по поводу ценностей западной цивилизации, а сами они находятся на полпути между поэзией и публицистикой.
МИШЕЛЬ БОЛЬЁ (1941—1985)
Плодовитый поэт, Мишель Больё писал также романы и критические тексты; определяющее влияние на эволюцию его стиля оказала англоязычная поэзия. Родом из Монреаля, он работал в издательской сфере и журналистике. Вместе с Жаком Бро в начале 80-х годов Больё оказался властителем дум молодого поколения. Однако для того чтобы обрести свой голос, ему потребовалось время. В 60—70-х годах он много экспериментировал со стилем и наконец обрел собственную поэтическую манеру, в которой причудливым образом сочетались плавность повествования и стилистические разрывы. Часто обращаясь на «ты» к неизвестному, который может быть и другом, и читателем, и самим автором, его поэзия затрагивает глубины души и говорит о них с высокой степенью искренности.
НИКОЛЬ БРОССАР (рол. 1943)
Представительница формализма в квебекской поэзии, Броссар тесно связана с феминизмом и поиском нового письма, позволяющего вывести на сцену образ женщины, свободной от подчинения мужчине. Николь Броссар родилась в Монреале, окончила Монреальский университет и рано примкнула к авангардистам. В течение ряда лет она соруководи г журналом «Граница дня», созданном в 1965 году, который стремится сформулировать новые задачи литературы, вдохновляясь, в частности, примером французского журнала «Тель Кель». Ее творчество разнообразно и глубоко исследовано. Помимо стихов Броссар пишет романы и очерки. В 70—80-е годы она оказывает сильное влияние на молодых писателей.
712


АНДРЕ РУА (род. 1944)
Андре Ру а родился в Монреале. После окончания Шербрукского университета (отделение литературного творчества) он преподает в монреальском колледже Розмон и университете Конкордия, затем уходит в журналистику. Известность приносят ему статьи о кино, затем, в 1973 году, — ряд поэтических подборок в журнале «Раскаленные травы», соредактором которого он является в течение многих лет. Руа сотрудничает также в изданиях, прославляющих контркультуру: «Хо- бо-Квебек», «Спираль» и «Граница дня». Идеи деконструкции и вкус к теориям письма, интерес к раскрытию гомосексуального начала и всего, что связано с телом, отличают его творчество, в котором сильно влияние кинематографа.
ПЬЕР НЕВЕ (род. 1946)
Первоклассный критик, проявивший особый интерес к творчеству поэтов, печатавшихся в «Гексагоне», не менее востребованный поэт и автор романов, Неве родился в Монреале и защитил докторскую диссертацию, посвященную Гастону Мирону, Фернану Уалетту и Поль-Мари Лапуэнту. Прежде чем занять пост профессора в Монреальском университете, он преподавал во многих канадских высших учебных заведениях. Сотрудничает в разных журналах (в частности, в «Эллипсе» и «Спирали», в котором в течение многих лет ведет раздел поэзии). В 1971 году выходит его первый сборник, после чего он много и плодотворно работает на поэтической ниве. Его книга «Малер и другие материи» («Malher et autres matières», 1983) была принята с большим теплом. В 2002 году он получает ряд премий за сборник «Авиалинии» («Lignes aériennes»). В нем идет речь об абсурдном опустошении монреальского пригорода Мирабель ради строительства аэропорта, который, однако, через некоторое время будет закрыт. Наиболее полное собрание произведений Неве опубликовано в 2005 году в издательстве «Гексагон» под названием «Смысл солнца» («Le sens du soleil»).
713


КЛОД БОСОЛЕЙ (род. 1948)
Плодовитый поэт и критик, Босолей родился в Монреале, образ которого нередко возникает в его творчестве. Преподаватель литературы в монреальском колледже Эдуар-Монпети, он сотрудничает во многих авангардных журналах, отстаивающих принципы контркультуры. Начав публиковаться в 1972 году, Босолей в дальнейшем выпускает по несколько сборников в год. В его творчестве выделяются темы города и человеческого тела, а также немалое место уделено образам движения. Хотя его зачастую связывают с авангардом, он нередко обращается в своих стихах к поэтам прошлого, в частности к Луи Фрешетту или Эмилю Неллигану.
ИОЛАНДА ВИЛЬМЕР (род. 1949)
Иоланда Вильмер становится известной благодаря роману «Жизнь в прозе» («La vie en prose», 1980), который критика назвала знаком «нового письма». Впрочем, Иоланда Вильмер наряду с прозой опубликовала немало поэтических сборников и стала не менее признанным поэтом. Она родилась в г. Сент-Огюстен, преподавала литературу в колледже Сен- Жером, а затем в монреальском колледже Розмон. В последние годы она выступает и как театральный критик. Ее поэзия, в которой немалое место занимает фантазия, носит праздничный характер и открыта разнообразным влияниям — от комикса до культа экзотики.
ЖАН-МАРК ДЕЖАН (род. 1951)
Жан-Марк Дежан родился в Монреале. После окончания Университета Квебека в Монреале преподает в колледже Эдуар-Монпети. Он начал печататься в 1974 году, однако литературное признание приходит к нему весьма поздно, в частности после публикации сборника «Двадцатые столетия» («Vingtièmes siècles», 2005) в издательстве «Лез Экри де Форж». В 70—80-х годах он сотрудничает во многих
714


журналах и активно выступает с декламацией своих стихов со сцены. В его поэзии можно различить множество опенков, в том числе и довольно жесткую иронию.
МАРИ ЮГЕ (1955—1981)
Мари Юге родилась и прожила нсдолгую жизнь в Монреале, скончавшись от рака. Впервые она опубликовала свои стихи в 1976 году, но стала известной благодаря сборнику «Помимо жизни» («L’outre-vie», 1979) и посмертно изданной книге «Автопортреты» («Autoportraits», 1982). Именно эти издания позволяют считать ее одним из самых значительных голосов своего поколения. Определяющим в ее поэзии стал культ природного начала и оригинальное раскрытие темы сокровенного. В контексте победившего авангарда и неопределенного отношения к выражению субъективности она своим творчеством обозначила поворот к лирической концепции поэзии. Как и Мишель Болье, Юге оказала значительное влияние на многих поэтов 80—90-х годов. Интерес к ее личности возрос после публикации в 2005 году ее дневника, а затем и издания се собрания сочинений.
ЭЛЕН ДОРИОН (род. 1958)
Элен Дорион родилась в Квебеке. Опубликовала свой первый сборник в 1983 году в издательстве «Эдисьон дю Но- руа», которым она руководила в 90-е годы. Публицист и прозаик, Дорион прежде всего считает себя поэтом, она выпустила два десятка поэтических сборников, некоторые из которых опубликованы во Франции. В определенном смысле близкое к наследию Сен-Дени Гарно, ее творчество вначале развивалось под влиянием Мишеля Больё и Мари Юге, однако оно абсолютно самостоятельно и оригинально с точки зрения исследования онтологии языка. Эта философская ориентация позволяет ей выдвинуть на первый план тему сближений и разрывов, используя при этом языковой минимализм. Репрезентативная выборка ее стихов вышла в издательстве «Гексагон» в 2006 году под названием «Хрупкие миры, изящные вещи» («Mondes fragiles, choses frôles»).
715


СЕРЖ ПАТРИС ТИБОДО (род. 1959)
Серж Патрис Тибодо родился в г. Ривьер-Верт в канадской провинции Нью-Брансвик. Он учился в Монктонском университете, а затем Университете Лаваля и Университете Квебека в Монреале. Тибодо долго жил в Монреале, где работал на радио. В 2005 году он переезжает в г. Монктон (область Акадия), где возглавляет издательство «Перс-Неж». Большой любитель путешествий, он часто обращается к теме странствий, в частности в книге «Квартет странствий», опубликованной в 1995 году в «Гексагоне», в которой он повествует о своих внутренних потрясениях, вызванных его личным открытием Востока. Помимо многих сборников он автор политической публицистики, а также критических работ — в частности, о творчестве Сен-Дени Гарно.
Франсуа Дюмон


СОДЕРЖАНИЕ
Людмила Пружанскап. «Все дело в ритме — ритме и
рифме!» 5
Франсуа Дюмон. Поэзия Квебека. Перевод Л. Пружан-
ской 9
ПОЭТЫ XIX ВЕКА
ФРАНСУА-КСАВЬЕ ГАРНО
Перевод В. Андреева
К родине — Канаде 23
ОКТАВ КРЕМАЗИ
Перевод М. Квятковской
Канада 27
Канадский ветеран 28
Песня канадского ветерана 30
Эпитафия канадским ветеранам 33
Жаворонок 34
Тысячи островов 36
АЛЬФРЕД ГАРНО
Перевод В. Андреева
Перед кладбищенской решеткой 43
Набросок 44
Поэт-безумец 45
717


«Один, как ныне я в лесу густом...» 46
«Как мальчуган лукавый со стрелой...» 47
Сирень, или Месяц май 48
Луи Фрешетту 50
ПАМФИЛЬ ЛЁ МЕЙ
Перевод А. Миролюбовой
Старому дубу . < 52
Ultima verba 53
Спелые плоды 54
Вселенная - стих 55
Колизей 56
Яблоне 57
Гроза 58
Водопад Монморанси 59
Озеро Бопор 60
Возвращение в поля 61
Ледоход на реке Святого Лаврентия весной 1865 года
(фрагменты) 63
Борьба за власть среди зверей 66
ЛУИ ФРЕШЕТТ
Перевод М. Квятковской
Обновление 69
Открытие Миссисипи 72
Святой Лаврентий 77
Ниагара 81
Октябрь 82
Одинокая могила 83
Смерть 84
УИЛЬЯМ ЧАПМАН
Перевод Вл. Васильева
Северное сияние 85
Эдмону Бюрону, автору «Путешествия канадца во
Францию» 87
На могиле Луи Фрешетга 88
Последняя книга .... . . 92
718


НЕРЕ БОШМЕН
Перевод В. Андреева
Осенние розы 94
Море 95
Куропатка 96
Той, которую люблю 97
Франция 98
Квебек 100
Миражи 102
Сфинкс 104
Моя малая родина 106
Одинокий дом 107
Смерть роз 109
ЭВДОР ЭВАНТЮРЕЛЬ
Перевод В. Петрова
Пером и карандашом 110
Путешествие 115
Печаль 116
Похороны 117
Моей музе 118
Последняя ночь 119
Моему другу Уильяму Чапману ... 120
ПУТЬ к новой поэзии
АЛЬБЕР ЛОЗО
Перевод И. Яснова
Заря ... 123
Март 124
Часы 125
Зеркало 126
Голос ... 127
Запах 128
Конец года 129
Из окна 130
ЭМИЛЬ НЕЛЛИГАН
Кто-то плачет в этом доме... Перевод М. Яснова 131
Матери. Перевод М. Яснова ... 132
719


Колыбель Музы. Перевод М. Яснова 133
Бегство из детства. Перевод М. Яснова 134
В духе Вергилия. Перевод Р. Дубровкина 135
Сентиментальный мотив. Перевод Т. Могилевской 136
Каприз в белом. Перевод Р. Дубровкина 137
Плененные мечты. Перевод М. Яснова 138
Старый рояль. Перевод Р. Дубровкина 139
Вечерний чай. Перевод Т. Могилевской 140
Разбитая скрипка. Перевод Т. Могилевской 141
Разрушенная часовня. Перевод Р. Дубровкина ... 142
Буфет. Перевод Р. Дубровкина 143
Умершая красавица. Перевод Т. Могилевской ... 144
На безлюдье. Перевод Р. Дубровкина 145
Поэт. Перевод Р. Дубровкина 146
У огня. Перевод Р. Дубровкина 147
Крылатый гений мой внутри меня живет... Перевод
М. Яснова 148
Золотой фрегат. Перевод Р. Дубровкина 149
ПОЛЬ МОРЕН
Перевод В. Петрова
Отъезд 150
Час 151
Стансы 152
Небольшая площадь 153
Мельницы 155
Токио (Восточные города. III) 156
ЖАН HAPPAШ
Перевод 10. Покровской
Две сиротки 157
Глядя на луну 159
Я говорю, чтобы сказать 161
Ручные часы 162
На берегу, где не растет трава 163
Дорога жизни 164
Шарманка 165
720


ЖАН-ОБЕР ЛОРАНЖЕ
Перевод Л. Петровой
Ощущения 167
I. Паромщик .... 167
II. Закладки 177
1II. 	Сказка 179
Эскиз окончательного отъезда 184
Туман 186
«Ослепительный шарм прелюдии...» 187
Предложение возвратиться 188
Рассвет .... 189
Пейзаж 190
АЛЕН ГРАНБУА
Перевод Т. Могилевской
О терзанье 191
Среди часов 193
К вам взываю 196
Принятый морем 197
Дни 198
Гладиолусы 199
Белым крылом твое платье 200
Эти заботливые стены 201
Чулан с чудесами 202
Лишь завтра 204
Обретенное детство ... 207
Небольшая поэма на завтрашний день 208
Всё что осталось 210
Восход 211
Время иссякло 212
Стихотворение 213
СИМОН РУТЬЕ
Перевод В. Петрова
Сушь 215
Осенний туман 217
Снег и тоска по родной земле 218
Усталость 219
Ухожу нынче я... . 220
721


АЛЬФРЕД ДЕРОШЕ
Вступление. Перевод Р. Дубровкина 221
На лесной делянке. Перевод М. Яснова 223
Ледоход. Перевод Р. Дубровкина 224
Ночевка. Перевод М. Яснова 225
Возвращение из лесов. Перевод М. Яснова 226
Последние стихи. Перевод М. Яснова 227
Под пахоту. Перевод Р. Дубровкина 228
Вечерняя дойка. Перевод Р. Дубровкина 229
Сенокос. Перевод Р. Дубровкина 230
Сборщики картофеля. Перевод Р. Дубровкина ... 231
Бойня. Перевод Р. Дубровкина 232
РОБЕР ШОКЕТТ
Перевод В л. Васильева
Пролог 233
Кровавый закат 234
Ода северным ветрам 235
Жизнь восходит из смерти 237
Любить 238
Рондель младенца Исуса 239
Под большой сосной 240
Пробуждение 241
Йорик 242
Ослик 243
Уже 244
Сонет из поэмы «Морская сюита» 245
РИНА ЛАНЬЕ
Перевод И. Кузнецовой
Бессонница 246
Рябина 247
Не похоронишь в земле 248
Боль во взгляде 249
Песенка 250
У воды 251
Улицы 252
Вместе 253
Дождь 254
Если знаешь 255
Призрак 256
722


Сходство 257
Стена 258
Ложь 259
Закапал дождь 260
Занзонтль 261
У итоги. Зеленый барабан и танец 262
Барабанный бой 263
Мальчик-поэт 264
Пугало 265
Твои слепые глаза 266
Игра в страдание 267
Соломенная башня 268
Ручей 269
Вороны 270
Лягушки 271
Жабы .... 272
Автомобили . . . 273
Нежность 274
Ворона зимой 275
Простота 276
Сентиментальная песенка 277
Знаки 278
Дикий гусь 279
Тысячелетие птиц 280
ЭКТОР де СЕН-ДЕНИ ГАРНО
Перевод Т. Могилевской
Игра 281
Река моих глаз 283
Сосны против света 284
Птичья клетка 285
Сопровождение 286
Вязы 287
Ночная вахта 288
Ресницы деревьев 289
Приятие 290
«На стуле устроился я кое-как...» 292
Закрытый дом 293
Ивы («Ивы на кромке волны.. ») 295
Ивы («Распелись высокие ивы...») 296
Акварель 297
Жар 298
Вечное начало .... 300
723


Оставите ль вы все меня 301
О жизнь того не стоит 302
Слово уже на устах 303
Будущее нам промедленьем грозит 304
Мы конечности наши открутим 306
Качаются в гавани корабли 307
АНН ЭБЕР
Перевод Ю. Покровской
Вечер 308
Ветер 310
Отражение 312
Под вальс Равеля 313
Две руки 316
Большие озера ... 318
Закрытая комната .... 319
Лесная комната 321
Изнанка мира 323
Пейзаж 325
Шуршание шелка 326
Таинство слова 327
Я земля и вода 329
Весна в городе 331
АЛЬФОНС ПИШЕ
Перевод Е. Березиной
Старухи 333
Война 335
Память 336
Детство 337
Плоть 338
Деревня 339
«Мягкое зимнее солнце...» 340
Angina 341
Сумерки 342
Конец 343
Утро 344
724


жиль эно
Перевод А. Поповой
Странник 345
Воспеваю благодать твою 347
Семафор (фрагменты) 349
Песенка об окурках 351
Письмо Гийому 353
«ГЕКСАГОН» И НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЭЗИЯ КВЕБЕКА
ГАСТОН МИРОН
Перевод А. Петровой
Тело узлистое 357
Маленькая прощальная сюита 358
Я пишу тебе 360
Каждому 362
Стакан воды или недопустимость 363
Прекрасней, чем слезы 364
Зимний век 365
Больная любовь 366
Угли и перегной 367
Речь об исступленном отчуждении 368
Голова, полная мыслей 370
«Говори говори о себе говори о нас...» 371
«О чем напевает море далеко-далеко отсюда...» . . 372
Одинокий и одинокая 373
Париж 374
Поэтические искусство 375
Квебекантроп 376
Одним словом, но очень длинно 377
РОЛАН ЖИГЕР
Перевод А. Пар и па
Столь долгожданные 378
Рука палача в конце концов гноится 379
Моими руками .... 380
Лишенные всего ... 381
Предел молчанья 382
Сумасшедший огонь 383
725


Безумье шествует мимо 384
Возраст слова 385
Перед неизбежным 386
Память сумрака 387
Слова-валы 388
Знойное лето 390
Ван Гог 391
Розы и тернии 392
ПОЛЬ-МАРИ ЛАПУЭНТ
Перевод А. Поповой
Какая любовь? 395
Короткие соломинки 397
Январь — в поисках тепла 399
«У меня есть в бесконечности сестры...» . . 401
«за окнами росли деревья...» 402
Тени 403
ФЕРНАН УАЛЕТТ
Перевод А. Поповой
Вдвоем 404
Жаворонок 405
Часы (фрагменты) 406
Задача 409
Язык крыла 411
Слова 412
Река-дерево 413
«Каменный стол» Бранкузи 414
ЖАН-ГИ ПИЛОН
Строители. Перевод В. Петрова 415
Небольшая карта мира. Перевод В. Петрова . . 416
После одного утра. Перевод В. Петрова .... 417
Земная связь. Перевод В. Петрова 418
Продолжение следует. Перевод В. Петрова . 419
Дерево. Перевод В. Петрова 420
Обращение к стране. Перевод В. Петрова 421
Подвесные мосты. Перевод И. Кузнецовой 423
И сгорят корабли. Перевод И. Кузнецовой 424
От зимы к зиме. Перевод И. Кузнецовой 425
Пожар. Перевод И. Кузнецовой 426
726


ГАСЬЕН ЛАПУЭНТ
Перевод Т. Могилевской
Осенние краски 427
Руно из света 42К
Вечноцветущие лотосы 429
Развел костер я 430
Жизнь и смерть 431
Ода реке Святого Лаврентия (фрагмент) . . . 432
Хореография страны 433
ЖАК БРО
Перевод В. Андреева
Терпение 434
Между Марсом и Венерой 437
«Дикие звери говорят человеческим языком...» ... 439
«дорога дорога черная...» 440
Шепоты ноября (фрагменты) 441
Посмертные послания (фрагменты) 442
Буколическое 443
ИВ ПРЕФОНТЕН
Перевод А. Строгановой
Необитаемый народ 444
Страна без слов 446
Река 447
Солнца больше не хватает 448
Чтобы не дать мне уйти 449
Я нс вижу того, что вижу 450
Тишина стирает знаки 451
Слова, говоримые всеми всегда 454
После 455
ЖИЛЬБЕР ЛАНЖЕ ВЕН
Перевод В. Андреева
Мирон 456
Смерть-словесность 457
«В траншее каждого дня...» 459
«Внизу под лестницей я притаился...» 460
«Я производное вашего поражения...» 461
Блюз 462
727


«Идет мелкий дождь...» 463
«Обеспокоенный рождением и существованием...» 464
«Для тебя...» 465
«Мгновенье сверкает вечностью...» 466
«Я появлюсь среди вас...» 467
ЖЕРАЛЬД ГОДЕН
Перевод А. Миролюбовой
Песнюка любовная 468
Песнюка лживая 470
Песнюка отвратная 471
Сердце птицы 473
Переноска ... .... 474
Танго в Монреале 475
Потому что 476
Сама любовь 477
Портрет моих друзей ... ... 478
Заработки 479
Икар 480
МАДЛЕН ГАНЬОН
Перевод Е. Белавиной
«Складки и клады...» 481
«Но дрожит в пространстве белом...» 482
«В лес приходя...» 483
«Окаменелости...» 484
«Что касается после, мы уже из него насыпаем целую
гору чудес...» 485
«Камни писать...» 486
«Мысли...» 487
«Свинцовая луна 3 января...» 488
«Дочь краснокожих дочь легенд...» 489
«Шестое чувство...» 490
«Поле пшеницы...» 491
«В этом дереве идет дождь...» 492
«Чутко прислушавшись в тишине к вибрациям света...» 493
«Сегодня огненно...» 494
«И выспись всласть...» 495
«С наступлением темноты...» 496
728


ПОЛЬ ШАМБЕРЛАН
Перевод М. Квятковскои
Между нами земля (I) 497
Между нами земля (II) 499
«не мешай глубинной воде...» 500
Я ваша первопричина 501
Будь прозрачен 502
Праздность 503
«Завирушка под ветками...» 504
«Твоя ладонь твое дыханье...» 505
Дитя 506
«дружище космонавт...» 507
«люди из близкой дали...» 508
«Мать, я похож на тебя...» . . .... 509
МИШЕЛЬ БОЛЬЁ
«Спускаемся по коридорам в город...» Перевод В. Петрова 510
«не требуй же от молчания...» Перевод В. Петрова . 511
«подумать только всё плод воображенья...» Перевод
В. Петрова 512
Оратория для некоего пророка. Перевод В. Петрова 513
Дурной день. Перевод В. Петрова 514
Один из многих городов (фрагменты). Перевод И. Кузнецовой 516
Глухота. Перевод И. Кузнецовой 521
НИКОЛЬ БРОССАР
Перевод А. Миролюбовой
Эхо бежит бодро 522
«в среднем роде всё сказанное...» . . ... 523
Акт глаза в сиреневом цвете 524
Искушение (фрагменты) 525
Если назло 527
США 528
Современница 529
Страна 530
Эхо 531
Нравы . . 532
«Сегодня мне интересны песни...» . . ... 533
«неистовая кочевница: жизнь...» 534
729


В автобусе 535
Торонто 536
АНДРЕ РУА
Перевод А. Поповой
Ухаживание, охота 537
Паучья печаль 538
Образы 539
Ускоритель напряженности 540
«Настоящие образы — те, над которыми я заплачу...» . 543
«В ночи, которая длится, не видя нас...» 544
Опыты с географией 545
Неизвестно, написано это до или после больших потрясений 546
ПЬЕР НЕВЕ
Перевод А. Поповой
Малер и другие материи (фрагменты) 547
Катастрофа ... 549
Сфинкс 550
Одиночество 551
Икар 552
Прилив 553
Последний визит 554
Следы 555
Камни на столе (фрагменты) 556
КЛОД БОСОЛЕЙ
Перевод В. Андреева
«я улетаю...» 560
Изначальное 561
Боги обретшие плоть 562
Эль Греко 563
Паленке 564
Ноктюрн дождя 565
Вечная метель 566
730


ИОЛАНДА ВИЛЬМЕР
Перевод М. Квятковской
День Независимости 567
Бомбей 568
Красная девочка 570
Красная женщина 571
Q 572
Черная 573
Пожары 575
В лиловом огне сирени 576
ЖАН-МАРК ДЕЖАН
Перевод М. Яснова
Двадцатые столетия (фрагменты) 578
МАРИ ЮГЕ
Перевод Т. Могилевской
«устроились мы на просторной террасе...» . . . 583
«стол на террасе и букет цветов...» 584
«музыки этой могучий поток мне не забыть никогда...» 585
«Два желтых стула...» 586
«Ведь есть как-никак на свете и яблоки и апельсины...» 587 «Стул водружен как часовой на карауле...» .... 589
«Окно словно экран...» 590
«Созвучья ускользают явь мечты...» 591
«Поймать улыбки тень через стекло...» 592
«Апрельский вечер нас нс замечает...» 593
«Ни у кого и в мыслях нет отцу перечить в этом
доме...» 594
ЭЛЕН ДОРИОН
Перевод М. Яснова
Продленный просвет (фрагменты) 595
За кадром (фрагменты) 597
Приступить к забвенью (фрагменты) 599
Ветер, хаос, ничто (фрагменты) 601
Безбрежно, без конца (фрагменты) 603
731


СЕРЖ ПАТРИС ТИБОДО
Перевод М. Яснова
Перемещение льдов (фрагменты) 605
ПОЭТЫ КВЕБЕКА О ПОЭЗИИ КВЕБЕКА
Октав Кремази.
Из переписки с аббатом Анри-Рсймоном Касгре-
ном. Перевод Л. Семеновой 611
Памфилъ Лё Мей.
Миссия нашей литературы. Перевод Л. Пружан-
ской 625
Лун Дантен.
Неллиган и его творчество (фрагмент). Перевод
Л. Пружанской 630
Жан Нарраш.
В тени Орфорда. Перевод Л. Семеновой 637
Рина Ланье.
Время стихов. Перевод Л. Пружанской 643
Эктор де Сен-Дени Гарно.
Монологическая фантазия о слове. Перевод I Могилевской 646
Толкование моих стихов. Перевод А. Садецкого . 649
Анн Эбер.
Поэзия — разделенное одиночество. Перевод
Ю. Покровской 653
Гастон Мирон.
Записки местного жителя. Перевод А. Петровой 658
Моя идеальная библиотека. Перевод А. Петровой 660
Правильное слово. Перевод А. Петровой . . . 666
Жак Бро.
Письмо далеким друзьям. Перевод Л. Пружанской 673
Пьер Иевё.
Слова начеку. Перевод А. Поповой 683
Приложение
Франсуа Дюмон. Авторы антологии. Перевод Л. Пружанской ... 695


ПОЭТЫ КВЕБЕКА
Утверждено к печати
Редколлегией серии «Библиотека зарубежного поэта»
Редактор издательства Т. Л. Ломакина Художник Е. В. Кудина Технический редактор И. М. Кашеварова Корректоры О. В. Гусихина, Ф. Я. Петрова и Е. В. Шестакова
Компьютерная верстка Л. Н. Наполъской
Лицензия ИД № 02980 от 06 октября 2000 г.
Сдано в набор 3.12.2010. Подписано к печати 26.01.11. Формат 84x108 V32. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Уел. псч. л. 38.6. Уч.-изд. л. 22.5. Тираж 1500 экз. Тип. зак. № 3585. С 20
Санкт-Петербургская издательская фирма «Наука» РАН 199034, Санкт-Петербург, Менделеевская линия, 1 E-mail: main@nauka.nw.ru Internet: www.naukaspb.spb.ru
Первая Академическая типография «Наука»
199034, Санкт-Петербург, 9 линия, 12
[SHN97K-5-02-025454-1
\4*7 X 5 О 20 2545-